Машкова Диана Владимировна

Наши дети. Азбука семьи

Диана Машкова

Наши дети

Азбука семьи

Роман

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Машкова Д., 2021

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2021

* * *

Благотворительный фонд Елены и Геннадия Тимченко

Один из крупнейших семейных фондов в России, который был создан в 2010 году для достижения долгосрочных социальных результатов и объединения проектов благотворительности семьи Тимченко. Деятельность фонда направлена на социокультурное развитие российских регионов, решение проблем социального сиротства, развитие непрофессионального детского спорта и поддержку старшего поколения. Эти стратегические направления нацелены на позитивные и устойчивые изменения в социальной сфере. Программы Фонда Тимченко реализуются с фокусом на развитии малых территорий.

Предисловие автора

Благополучие ребенка

Многие годы я искала ответ на вопрос, что именно важно для счастья и благополучия ребенка. Детское несчастье трогало до глубины души. «Виноваты» в этом литература, — образов обездоленных детей в классике превеликое множество — и собственная повышенная чувствительность. В детстве мне хватало посещения детского сада, который я не любила, или молчания мамы-профессора в ответ на шалости (раньше в интеллигентных семьях нередко прибегали к такому способу наказания), чтобы почувствовать себя глубоко несчастным ребенком и в полной мере пережить ощущение: «меня никто не любит, я никому не нужна». Живя в достатке, в хорошей семье, в любви, я время от времени испытывала страшное чувство брошенности. Навязчивая мысль «лучше бы тогда меня не было» приводила в отчаяние.

В такие минуты я думала о том, что происходит с детьми, которых по-настоящему бросили. С теми, кто оказался не нужен своим родителям. И понимала, что не смогла бы пережить такого горя.

Собственный родительский опыт в разные периоды жизни давал мне разные ответы на вопрос о благополучии ребенка. Когда родилась старшая дочь, казалось, что важнее всего для счастья — выбраться из нищеты и обеспечить семью. Когда в семье появилась младшая, я уже кое-что знала о детской психологии и начала сознавать, что важнейшее условие для детского благополучия — это постоянный значимый взрослый. Когда в нашу семью один за другим пришли три подростка после учреждений для сирот с тяжелым детским опытом, ответить на вопрос о благополучии стало еще сложнее. Да, необходимо, чтобы ребенок был «сыт, одет, обут и жил в тепле». Да, каждому обязательно нужен значимый взрослый. А также доступ к качественным медицинским услугам, хорошему образованию, развивающей среде. Только всего этого мало.

Важно, в каком именно состоянии находится близкий ребенку человек. Способен он адекватно откликаться на его чувства и потребности? Может излучать тепло и любовь? Умеет наблюдать за своими детьми? Благополучен ли сам? Осознает собственные чувства, проблемы, трудности? Если значимый взрослый глубоко несчастлив, неблагополучен и при этом не понимает причин своих состояний и неудач, практически невозможно добиться того, чтобы он подарил ребенку счастливое детство.

В целом, на мой взгляд, неразумно рассматривать благополучие маленького существа (речь как минимум о дошкольнике) в отрыве от психологического и физического состояния матери; вне семейной структуры и супружеских отношений. Чтобы мама с огромной нежностью растила своего малыша, в сложные периоды жизни близкие люди должны позаботиться о ней самой. И если отношения между членами семьи деструктивны, в первую очередь усилия нужно вкладывать в то, чтобы «чинить» семью.

Как же ее «чинить»? Мне думается, очень важно развивать мать и отца. Помогать родителям преодолеть собственный негативный детский опыт. Учить их строить свою судьбу и налаживать отношения внутри семьи. Только осознанные родители — те, которые действуют в согласии с разумом, желанием и долгом, — могут дать своим дочерям и сыновьям благополучное детство.

Чаще всего — и это доказано современными исследованиями — мешает развитию и благополучию семьи стресс.

Он выбивает родителей из колеи, если они неспособны регулировать собственные эмоции. Приводит к неадекватным решениям. Порождает неконтролируемую агрессию взрослых — по отношению к себе или к окружающему миру. И он же самым негативным образом сказывается на состоянии и здоровье ребенка: мешает физическому развитию, интеллектуальному росту, эмоциональной зрелости. Все негативное, что получает ребенок в раннем детстве — отсутствие адекватной реакции на свои потребности, психологические травмы, ненадежную привязанность, — сопровождается стрессом и в полной мере проявляется потом в подростковом возрасте. Подростки с опытом раннего неблагополучия часто рискуют жизнью, демонстрируют асоциальное и криминальное поведение, не видят авторитетов.

Но это не значит, что нужно ставить на них крест: многим детям можно помочь, если их родители научатся принимать и любить безусловно. Поддерживать и давать тепло.

Нежное любящее материнство — это всегда надежный буфер между неблагополучной средой и ребенком. Родители, внимательные к эмоциональным состояниям своих детей, полные любви и доверия, способны свести к нулю вредное влияние негативной окружающей среды.

Они могут помочь детям справиться с психологическими травмами, даже если сами — по незнанию или непониманию — когда-то их нанесли. У многих мам зашкаливает чувство вины за допущенные в воспитании ребенка ошибки. Я не исключение. Однако важно не изводить себя — это лишь добавляет стресса — а признать собственную неправоту и постараться все исправить. Не могли уделять ребенку достаточно времени, когда он был маленьким? Давайте делать это сейчас, даже если он уже подросток. Были грубы с ним? Стоит сказать об этом прямо и попросить прощения, даже если сын или дочь уже совершеннолетние. Наказывали ребенка слишком жестоко? Нужно признать, что были неправы, и поговорить об этом, не важно, сколько ребенку лет. Пока люди живы, многое можно изменить к лучшему. Наши дети гораздо великодушнее нас. Признание родителями своих ошибок поможет изменить отношения. Сделает их близкими, доверительными.

Но вина родителя перед ребенком, которая не заглажена и даже не озвучена, наносит вред его душевному, а иногда и физическому здоровью.

История, которую я решилась рассказать в этой книге, не только о наших детях. Она об эволюции матери и отца. От нулевого, точнее даже отрицательного значения, до уровня, который приближается к осознанному родительству: когда желания, умения и обязанности взрослых соединяются в их мире воедино.

Пятеро детей стали в нашей с мужем жизни самым мощным стимулом к личностному развитию: каждый из них многому научил. Некоторые истории, рассказанные здесь, возможно, уже знакомы вам по книгам «Чужие дети», «Меня зовут Гоша», «Если б не было тебя», «Дочки-матери». Но там реальные ситуации из нашей жизни были поданы в художественной форме, вписаны в сюжетные линии литературных героев. Только история «Меня зовут Гоша» в этом смысле стала исключением: она абсолютно документальна. И в книге «Наши дети. Азбука семьи» — тоже только реальность и документальный текст. Здесь много моментов и переживаний, о которых я никогда не рассказывала раньше. Потребовалась немалая смелость для того, чтобы раскрыть семейные тайны и предстать перед читателями в неприглядном виде — незрелого взрослого, плохой матери, неосознанного родителя. Показать весь сложный путь нашего родительства без прикрас.

Дети — и кровные, и приемные — это любовь и счастье, а еще много боли, вины, чувства собственной неполноценности, даже отчаяния. Я не знаю более сложного дела в жизни, чем родить или принять, а потом воспитать ребенка. Почему? Потому что перед ребенком взрослый всегда истинный. Такой, какой он есть. Каким его сформировали генетика, среда, отношение собственных родителей, психологические травмы и личные победы. Всем этим багажом нужно учиться управлять.

Хорошо справляются со своими задачами те родители, которые воспитывают не детей, а себя. Формируют день за днем и год за годом собственную личность, наполняя ее осознанностью и принятием. Становятся по-настоящему зрелыми людьми, берут на себя ответственность за настоящее и за будущее, за семью и детей.

Что же такое осознанность? Для меня — это четкое понимание своих целей, эмоций и управление собственными действиями в конкретный момент. Человек, который анализирует переживания и принимает во внимание чувства других людей, четко формулирует задачи и в любой ситуации контролирует себя, может, на мой взгляд, называться осознанным. Осознанный родитель не идет на поводу у личных травм, паттернов и бесконтрольных чувств. Он работает над собой и делает выбор: «Я хочу любить своего ребенка, я могу любить своего ребенка и мне нужно любить его всю жизнь».

Это одновременно простое и очень сложное решение. Но оно необходимо нашим детям.

Оно необходимо и тем из них, кто уже травмирован потерей семьи. Без родителей, вне близких отношений, у сироты нет шансов на счастливое будущее; нет многих необходимых навыков, привычек и даже просто модели благополучной жизни. Каждому — малышу или подростку — нужна заботливая любящая семья. Принимая ребенка-сироту, нужно обладать особым уровнем родительских осознанности и компетенций. В детских домах живут дети с крайне тяжелыми судьбами и многочисленными психологическими травмами, причем, 80 % из них — это подростки. Адаптация подростка-сироты, его врастание в семью и в общество не будет легким беззаботным делом. И очень многое зависит от нас, приемных родителей.

Пока я писала это предисловие, получила от коллег приглашение на встречу «Россия для детей через 10 лет: изменения глазами детей и взрослых», организованную Общественной палатой России. В качестве «домашнего задания» экспертам, представителям некоммерческих организаций, предложили помечтать о том, что нужно сделать в стране ради счастливого детства каждого ребенка.

Что ж, эти мечты всегда со мной.

Я уверена, что необходимо отказаться от институционального воспитания детей в нашей стране. Детские дома не помогают детям, а вредят им. Кроме того, они дорого обходятся обществу: ежемесячно на содержание одного ребенка-сироты в учреждении государство тратит от 60 000 до 200 000 рублей из наших с вами налогов. По официальным данным Министерства просвещения, это от 1 000 000 до 1 328 000 рублей в год на одного ребенка по данным на 1 декабря 2018 года — с тех пор цифры существенно выросли. Результаты при этом ужасающие — большинство выпускников детдомов не справляются с самостоятельной жизнью, попадают в тюрьмы, страдают от зависимостей, пополняют ряды безработных. Мало того. У каждого ребенка всего через шесть месяцев жизни в учреждении появляется диагноз «задержка психического развития». Исследования, проведенные учеными в разное время, в частности Бухарестский проект по раннему вмешательству BEIL, неоднократно доказывали, что в детских домах половина воспитанников страдают депрессиями, тревожными расстройствами, нарушениями поведения, проблемами с вниманием. Частота нарушений внимания у ребят в учреждениях в пять раз выше, чем у детей, живущих в семьях. Шести месяцев жизни в детдоме достаточно, чтобы у ребенка возникли проблемы в области психического здоровья. Сегодня исследования ученых идут еще дальше. Последние работы выдвинули предположение, что у детей, которые провели первые годы жизни в сиротских учреждениях, меняется эпигенетический профиль. Это значит, что нарушения «отпечатываются» в организме настолько прочно, что будут дальше передаваться по наследству. Депривация — отсутствие родительской заботы — ведет к сбою в физическом, интеллектуальном и эмоциональном развитии ребенка.

И не последнюю роль в этом процессе играет, разумеется, стресс. Его показатели зашкаливают: уровень стресса у ребенка в сиротском учреждении постоянно равен тому, который взрослый испытывает в окопах, на войне.

В качестве альтернативы детским домам нам нужны качественные профессиональные семьи. Вместо учреждений дети, которым сложно найти усыновителей — это подростки старшего возраста, дети с особенностями развития и «паровозики» (бывает, что без родителей остаются сразу трое-четверо, а то и больше братьев-сестер) — должны жить в постоянных семьях, которые прошли отбор и хорошую подготовку. Такие семьи не выбирают детей сами. Напротив, специалисты подбирают из их числа подходящую семью для ребенка. Есть люди, чье призвание — быть мамой и папой. Нужно находить и вовлекать их, давать им знания и поддержку. Только не стоит повторять ошибок, которые сделали многие зарубежные страны — профессиональная семья, как и любая другая, должна быть постоянной, на всю жизнь. Ребенку необходимы надежные отношения. Он не может сменить десять семей и вырасти при этом благополучным человеком: нарушения привязанности и травмы потери отношений этого не позволят.

Нужна альтернатива приютам и детским домам для поддержки детей, которые временно оказываются в тяжелой жизненной ситуации. Эта информация не распространяется, как правило, широко, но факт остается фактом — помимо 42 607 детей, которые живут сегодня в детских домах России постоянно (их можно усыновить или принять под опеку, данные на октябрь 2020 года), есть еще порядка 30 000 детей, которые живут там временно, по заявлению родителей. Что это значит? Родители по разным причинам — бедность, болезни, зависимости, отсутствие осознанности и так далее — не справляются с жизнью, не могут растить детей. И наше государство предлагает им одну-единственную услугу: поместить ребенка на полгода в детдом, чтобы заняться решением своих проблем. Собственная незрелость часто становится для таких мам и пап помехой в том, чтобы самостоятельно наладить дела. Через полгода они пишут еще одно заявление, потом еще. Абсурд и бессмысленность ситуации состоит в том, что с родителями тем временем не ведется никакой работы. Они не проходят обязательного обучения родительству, их не консультируют грамотные психологи и юристы, социальные работники не помогают им найти вектор будущих изменений — справиться с зависимостями и болезнями, преодолеть трудности, получить новую профессию, наладить отношения в семье. А дети все то время, что родители бессмысленно предоставлены сами себе, остаются заложниками «системы», которая тратит на их содержание гигантские деньги. Они лишены нормальных семейных отношений, любви, тепла; оторваны от социальных контактов с близкими людьми и прежними друзьями — другими «домашними» детьми. Нельзя изолировать ребенка от общества и подвергать депривации! Важно на время восстановления кровной семьи предоставлять детям хорошую профессиональную семью, которая будет любить и заботиться. А кровным родителям тем временем помогать. Но не деньгами, о которых в нашей стране почему-то принято думать как о единственном способе помощи, а другими способами. В том числе — поддержкой в решении сложных вопросов, развитии личной осознанности и родительских компетенций.

Необходимо усиливать родительскую осознанность в стране в целом как инструмент благополучия ребенка и профилактики сиротства. На личном опыте и на примере многих других семей, с которыми работала, я убедилась в том, что понимание детства, знания о себе и о детях помогают растить ребенка. Если бы мы с мужем не прошли в свое время Школу приемных родителей, не прочли огромного количества книг по сиротству, мы бы так и не поняли, что происходит с нашей кровной дочерью. Какие именно ошибки в отношениях с ней мы допустили. Именно по этой причине на базе курса Школы приемных родителей в течение семи лет мы вместе с психологами разрабатывали курс для обычных родителей. Он будет доступен мамам и папам в виде книги-тренажера «Азбука счастливой семьи», а также в форме офлайн- и онлайн-занятий.

Если идти в своих мыслях на эту тему еще дальше, то я уверена, что в будущем любые социальные услуги для семей, включая выплаты на детей (лучше бы давать их в виде карт магазинов продуктов и детских товаров), необходимо связывать с повышением родительской осознанности. Есть потребность в поддержке, значит, параллельно необходимо пройти обучение — Школу родителей. Нельзя давать незрелым взрослым людям рыбу вместо удочки. Это ведет к инфантилизации и иждивенчеству в обществе.

А еще для счастливого детства необходимо развивать культуру помощи. В нашем обществе она пока практически отсутствует. В адрес матерей то и дело слышится осуждение: «понарожали», «мозги включать надо было», «сама, дура, виновата», «кому нужна баба с прицепом», «мы терпели, и ты терпи»… Обвинения. Презрение. Взгляд на беременность и роды как на расплату за удовольствие. Низкий уровень медицинских услуг, особенно в части психологической поддержки. Как и куда женщина может обратиться за помощью, если она кругом «сама виновата»? С высоких трибун к матерям — призывы рожать и повышать демографию, а с каждой лавочки и экрана телеканалов — ушат помоев. Но чем больше общество осуждает, угнетает и подвергает стрессу мать ребенка, тем хуже состояние и развитие малыша. Важно учить людей сопереживать женщинам с детьми, попавшим в трудную жизненную ситуацию. Если женщина не подвергает опасности жизнь и здоровье ребенка, ей нужно помогать, а не забирать у нее детей. Период беременности и первые три года жизни рядом с мамой — золотое время для развития человека, залог его будущего здоровья, успехов в учебе, в профессии и благополучия на всю жизнь.

Только через поддержку материнства — и детства, как следствие, — будет создана благоприятная для счастья среда.

Удастся ли добиться этих перемен в нашей стране через семь лет, оставшихся от «10-летия детства»? Я не знаю. Но если благополучное детство станет целью каждого из нас — многое удастся сделать. Когда трудно самим, нужно искать ресурсы и помощь у тех, кто сильнее и готов поддержать. Когда мы твердо стоим на ногах, важно помогать другим людям: семьям с детьми, сиротам и всем, кому намного сложнее, чем нам.

В нашем обществе очень много отзывчивых неравнодушных людей — на разных уровнях социальной лестницы; и в семьях, и в учреждениях. Именно они станут движущей силой для изменений к лучшему. По крайней мере, это мой взгляд, который я отражаю в книге.

Благополучие всегда там, где люди — друг к другу лицом.

Благодарности

Глубокая признательность Благотворительному фонду Елены и Геннадия Тимченко за финансовую поддержку в издании книги «Наши дети. Азбука семьи», которая будет доступна родителям, кандидатам в усыновители, приёмным семьям, а также специалистам-практикам, работающим с детьми разных категорий и статусов.

Кроме того, выражаем благодарность Фонду Тимченко за разработку и внедрение методологии по оценке благополучия детей в нашей стране и развитие инструментов для мониторинга и анализа программ в сфере защиты детства.

Большое спасибо Благотворительному фонду «Измени одну жизнь» за огромный вклад в семейное устройство сирот и поддержку семей. Благодаря многолетней работе фонда более 18 000 детей из детских домов уже нашли свои семьи. Многие родители получают консультации психологов и ценные знания, которые помогают в воспитании приемных детей. Это мощный вклад в просвещение и образование замещающих родителей.

Искренняя благодарность основателю благотворительного фонда, усыновителю, отцу 23 детей Роману Авдееву за сотрудничество, опыт и важный ресурс поддержки приемных семей, в создании которого я принимала непосредственное участие. Годы совместной работы стали для меня лучшей практикой помощи приемным родителям, семейного устройства подростков-сирот и важной вехой в жизни.

Огромная благодарность издателю, генеральному директору «Эксмо» Евгению Капьеву, за понимание проблем современной семьи и искреннее желание изменить ситуацию в стране к лучшему; за распространение среди родителей знаний, которые работают на улучшение отношений с детьми. Большое спасибо Ирине Архаровой, руководителю отдела Редакции № 1 Издательства «Эксмо», за личную вовлеченность и глубокое внимание к теме.

От всего сердца благодарю основателя, директора литературного агентства и школы «Флобериум», своего любимого редактора и лучшего друга Ольгу Аминову за тринадцатилетнее сотрудничество, веру, человеколюбие и непревзойденный профессионализм. Вклад Ольги в создание моих книг бесценен.

Спасибо моему другу и партнеру, основателю экосистемы REALITY, Игорю Дубинникову за поддержку и мощный стимул делиться накопленными знаниями. А также за совместное создание онлайн-курса «Быть родителем», основанного на материалах «Азбуки счастливой семьи».

Низкий поклон всем, кто по долгу службы или по зову сердца поддерживает семьи и помогает детям-сиротам находить в жизни опору. Всем, кто разделяет простую истину — каждому ребенку нужна заботливая любящая семья.

Если вы хотите присоединиться к нашему общему делу, будем вам рады в проекте «Азбука семьи» www.azbukasemi.ru

И, конечно, главная благодарность — моей любимой семье. Моим родителям Наиле Харисовне Тенишевой и Владимиру Дмитриевичу Машкову за великий дар жизни и благополучное детство. Моей свекрови, Ирине Сергеевне Салтеевой за невероятное тепло и принятие. Моему мужу Денису Салтееву за нашу любовь, взаимную поддержку, общие мечты и их реализацию. Нашим детям, Нэлле, Даше Маленькой, Даше Большой, Гоше, Дане, за тот бесценный опыт, невероятно интересную жизнь и вечный стимул к развитию, которые они принесли в нашу с Денисом судьбу.

Диана Машкова, писатель, к. ф.н., основатель АНО «Азбука семьи»

«Ничего страшнее тюрьмы твоей головы

Никогда с тобой не случится».

Вера Полозкова

Часть I

Нэлла

Глава 1

Здравствуй, малыш!

— У вас не будет детей.

Она сказала это просто и обыденно, с легкой тенью сочувствия в голосе.

Мне было семнадцать лет. Я лежала на обследовании в центральной казанской больнице. Старые потрескавшиеся стены, смотровые кабинеты с окнами на Театр юного зрителя и врачи в белых халатах. Дама с высокой прической, глава кафедры в медицинском университете и заведующая отделением гинекологии в клинике, отвела взгляд.

Ее слова навалились свинцовой тяжестью. Резко защипало в носу.

— Почему?!

— Редкая патология, — профессор развела руками, — слишком много мужских гормонов по результатам анализов. Больше, чем у некоторых мужчин.

— И как же быть?

— Никак, жизни не угрожает, — доктор отошла от кресла, освобождая пространство, чтобы я встала, — одевайтесь. Когда выйдете замуж и захотите вместе с мужем ребенка, приходите. Будем подбирать препараты. Попробуем что-то для вас сделать.

Я сползла с кресла и робко спряталась за него, чтобы одеться. Мне было стыдно: за свое неглиже и за то, что доставляю людям столько хлопот. Как будто у них без меня мало работы. Почему со мной всегда все не так? Почему я и в этом оказалась не такая как все?

Поплелась по длинному узкому коридору. В носу уже щипало невыносимо, слезы накатывали на глаза. Начала бормотать себе под нос слова, которые лезли в голову, помимо воли:

«Где я с собой? В ракурсе боли.

Все измеряю светом и тьмой.

Я ухожу, если позволишь,

Если не дашь — стану другой.

Я до конца выпита смутой.

Нервы — струна в грифе обид.

Боль и позор — верные путы:

Разум притих, а дух уже спит».

Подумала, записать это в свою тетрадь со стихами, или лучше не надо? Хороший поэт из меня не выходит, потому что настоящими поэтами считаются мужчины. Но что я после сегодняшнего диагноза? Кто?

В палате стало только хуже, слезы уже текли рекой.

— Чего ревешь?

Это соседка. Она лежала на сохранении с пятым. Обычная деревенская женщина, ей в убогой больнице курорт — отдых от дома и тяжелой работы. Говорила, здесь даже готовить не надо. А то, что несъедобно, и Аллах с ним: не такое люди едят, когда голодные.

— Сказали, детей не будет, — всхлипнула я.

— Радуйся, — бросила она через плечо, — меньше слез прольешь.

Я ей не поверила.

Отвернулась и стала смотреть на подоконник. Там стеклянная банка с одной-единственной красной розой. Денис принес. Только зачем мне цветок? Разве я женщина? Жила, и не знала: «больше, чем у некоторых мужчин». Жила, и любила по-женски, до потери сознания. А теперь?

«Бесплодна. Бесплодна».

Я шептала одно-единственное слово как приговор, уткнувшись носом в грязную стену, и плакала, плакала. Словно прощалась со своим продолжением. «Ни на что не гожусь»…

А потом целых три года целенаправленно сращивалась, сживалась с этой мыслью, чтобы она не причиняла боли, но стала частью меня. «И хорошо, что так. Лучше свобода. Взять Цветаеву. Какие поэту дети? Или Ахматову. Только боль и разлуки. Нельзя соединить детей и творчество, все равно не получится». Я заставила себя поверить в то, что это особый дар — захлебываясь чувствами, творить — писать днем и ночью, и ни за кого не быть при этом в ответе…

Этого не может быть!

Я смотрела на тонкую белую полоску, не в состоянии пошевелиться. Меня словно сковало по рукам и ногам. И только сердце бешено колотилось в горле, мешая дышать. Страх. Он обездвижил тело и одновременно рос во мне, надувался словно гигантский шар. Откуда он взялся?! Я не могла этого понять. Только в ушах стало горячо, и голова закружилась.

Постаралась дышать размеренно — вдох-выдох, вдох-выдох. Немного помогло. Вернулась, по крайней мере, способность мыслить. Сердцебиение стихло. «Это все от неожиданности, — успокаивала я себя, — оттого, что ничего подобного не могло случиться, и все-таки произошло. Просто шок. С ним надо справиться».

Я снова посмотрела на две отчетливые красные полоски на белом фоне. Страх вернулся, сердце опять заколотилось в горле как заполошное. Да что же это такое?! Пришлось возвращаться к прежнему средству: «вдох-выдох», «вдох-выдох», «вдох-выдох». Люди, которым ставят диагноз «бесплодие», счастливы, если чудом удается зачать ребенка. Годами идут к этой цели через страдания. А я? Мне сделали самый щедрый подарок! И при этом я не испытываю радости. Только страх. Чувство вины захлестнуло огромной волной.

Страх и вина. Страх и вина.

Установки и внутренние настройки будущей мамы имеют гигантское значение для ребенка. Очень важно, чтобы женщина морально и психологически была готова к материнству, не отрицала его. Шла к рождению ребенка осознанно.

«Надо бы купить еще один тест, проверить снова», — малодушная мысль промелькнула, но тут же исчезла. Денег на это все равно не было. Их не было ни на что. Только сегодня утром собирали с мужем мелочь по всему дому, шарили по сумкам и карманам, чтобы набрать на полбуханки хлеба.

Конечно, снова ругались.

Дениса раздражало, что я все время читаю, пишу или занимаюсь с учениками. Меня бесило, что он непрерывно играет в компьютер. В стране произошел дефолт: ни работы, ни денег у нас, вчерашних студентов, в итоге не оказалось. Точнее, работа была, а денег за нее не платили. Мне приходилось крутиться между учебой в аспирантуре, преподаванием в вузе, в школе и частными уроками — так хоть что-то удавалось добыть. Муж по знакомству моего отца был принят на работу в одно медленно умирающее НИИ, в котором вот уже целый год сидел без зарплаты. Мы часто ссорились — бурно, с взаимными претензиями — и делали первые неумелые попытки развестись.

Брак наш, не успев за два года окрепнуть, рассыпался на глазах…

Супружеские обязанности были отставлены в сторону из-за взаимных обид. Теперь уже совсем редко, только после особенно бурных вечеринок с друзьями, мы оказывались в одной постели. Наутро ссорились и разбегались каждый в свой угол. Все подходило к финалу, я то и дело нагло требовала «сдать ключи» — квартира была моей, досталась от бабушки с дедушкой в наследство — а Денис вяло упирался только потому, что не хотел возвращаться к родителям, привыкнув к свободе. Других причин продолжать ужасную совместную жизнь у нас тогда просто не было. И тут…

— Денис, я беременна.

— Что?! — он посмотрел на меня так, словно я взорвала его мир.

Давно смирился с моей бесплодностью и, кажется, тоже был ей по-своему рад.

— Ты слышал! Что будем делать?!

Он закрыл лицо своими огромными ладонями.

— Я не знаю.

И снова на меня волной накатил страх. Необъяснимый животный ужас, на который тело отозвалось сердцебиением и дрожью…

Настали мучительные месяцы полной растерянности и хаотичных раздумий. Ночью я просыпалась в холодном поту и думала: «мы не справимся», а потом шла после выматывавших уроков из школы, смотрела на играющих во дворе детей и устало решала: «как-нибудь сможем!». Искать поддержки у Дениса было бессмысленно. Сегодня он говорил: «Нет, конечно, не надо. Я не готов», а завтра: «Ну, хочешь родить — рожай. Это твой выбор».

Тогда еще я не умела связать растерянности мужа с отсутствующей фигурой отца в его жизни. С банальным непониманием, что заключено в этой важной роли: его родитель занимался тем, что тунеядствовал, пил, впадал в невыносимые состояния и издевался над старенькой тещей, женой и детьми. Никто из семьи не мог ему противостоять. Мама Дениса с обреченностью советской женщины исполняла свой долг, точнее, тащила на себе крест — работала за двоих, готовила, содержала в порядке дом, ухаживала за двумя сыновьями. Бабушка помогала ей во всем. Странная такая семья: мама с бабушкой в паре, двое взрослых, а отец — избалованный, неуправляемый и жестокий ребенок: «что хочу, то и ворочу». Хочу — напьюсь и выгоню всех ночью на улицу зимой. Хочу — и стану распускать руки. Хочу — и буду тиранить, унижать…

Я не знала всех диких подробностей детства Дениса. Не улавливала, насколько мужу тяжело принять на себя роль будущего отца. Меня мучил и душил собственный необъяснимый страх. Анализировать чувства супруга мне было не по силам, и мы тонули каждый поодиночке.

Через четыре месяца постоянной тревоги, бессонницы, утренней тошноты и вечернего бессилия напополам с безразличием, стало очевидно, что поделать ничего нельзя. Нужно собираться с духом — Господи, за что мне этот страх, откуда он взялся?! — и идти в женскую консультацию, чтобы встать на учет.

Дать опору юной напуганной матери должны родные и близкие. Поговорка «чтобы вырастить одного ребенка, нужна целая деревня» актуальна сегодня как никогда. Поэтому формировать осознанность необходимо у всех членов семьи, начиная с отца.

Той зимой я уволилась из школы. Совмещать аспирантуру, преподавание в университете, репетиторство и утренний токсикоз с нулевыми уроками в восьмых классах стало невыносимо. К тому же учителям в 1999 году в Казани не платили ничего — за полгода работы я не увидела ни копейки. Все педагоги в стране были примерно в одинаковом положении: задержка зарплаты доходила до года. От голодной смерти спасали ученики, приходившие «на дом». Каждый из них был для меня на вес золота — первоклашка Манечка, заочница Лиля, «платница» Гуля и собственник небольшой компании Сергей. Зачем последнему понадобился английский язык, оставалось загадкой. Ни грамматика, ни стилистика его не вдохновляли — в отличие от моих коленей, которые время от времени выглядывали из-под письменного стола. К счастью, рук он не распускал, а визуальное наслаждение я считала приемлемой компенсацией за бизнес-тариф, который приносил хлеб нашей маленькой и бестолковой семье.

Перинатальными психологами доказано, что еще не рожденный малыш откликается на настрой, состояние и даже мысли матери. Причем, «память» об этих переживаниях нередко сохраняется на всю жизнь и влияет в будущем на основы психики, черты характера и здоровье ребенка.

Чем дальше заходило дело, тем яснее я понимала, что не смогу из-за жуткого страха перешагнуть порога роддома. Для меня это было слишком! Колени подгибались, руки тряслись, не хватало воздуха при одной мысли о предстоящих родах. Помимо самого процесса я боялась очутиться в стенах больницы — в руках врачей, которые так ловко врут. Я им больше не доверяла. Даже именитые заслуженные профессора совершают фатальные ошибки: «У вас не будет детей». Как они обследовали меня, как читали бесчисленные анализы, на чем основывались в своих выводах? И ради чего я терпела унизительные позы, жуткие гинекологические кресла, отвратительное чувство стыда? Чтобы оказаться цинично и жестоко обманутой? Снова увидеть белые халаты, услышать отвратительные запахи лекарств… От одной этой мысли меня выворачивало наизнанку.

Получить поддержку Дениса было невозможно: он ходил сам не свой. Всякая попытка опереться на него оборачивалась падением, словно я пыталась схватиться за воздух. Никаких разговоров о чувствах. Полная закрытость: «я не хочу об этом говорить». Его самого нужно было в то время спасать. Только некому. Наши родители в тот страшный период были заняты собственным выживанием, на фоне которого обострились все мыслимые конфликты: мои мама и папа разводились; в семье Дениса из-за отца продолжался ад. Вряд ли самые близкие люди, погруженные в собственные несчастья, улавливали, что именно происходит с нами — мы старались не добавлять им бед. В присутствии родителей делали вид, что «все хорошо».

За несколько месяцев до родов я поставила мужу ультиматум — или мы идем рожать ребенка вместе, или я вообще никуда не иду. Он сказал «хорошо, пойдем вместе» и посмотрел на меня глазами побитой собаки. Мы отправились на курсы молодых мам и пап, чтобы подготовиться к совместным родам.

Одним из первых в Казани.

— Папочки, сядьте рядом с мамочками. Положите руки им на плечи и мягко погладьте, начните массаж…

Массаж!!! Какой еще массаж?! У меня дыхание перехватывало, когда я понимала, что они надеются массажем решить все наши гребаные проблемы. Мы оба были не готовы к ребенку. Оба умирали от страха. Не знали даже, что можем иметь детей. Кто-нибудь станет принимать это в расчет?!

Я задыхалась от страха и бессилия. Сама мысль о родах, чем дальше, тем больше, вводила меня в неадекватное состояние и заставляла скулить ночами от ужаса.

Тем временем наш удивительный, ниспосланный свыше ребенок рос. Я чувствовала дочку внутри себя, ощущала ее первые движения с удивлением и восторгом. Невероятно! Она умудрилась преодолеть все мыслимые препятствия. Смогла опровергнуть врачебные пророчества. Какой силой нужно обладать, чтобы обмануть медицину, обойти размолвки родителей, преодолеть мамины страхи и заявить о своем праве на жизнь! Маленькое сокровище и нежданное чудо уже было здесь, со мной. Я гладила свой аккуратный, только начавший округляться, живот, на котором время от времени проступали нежные бугорки — ее крошечные ручки и ножки — и умирала от умиления. Мой ребенок. Моя девочка.

— Здравствуй, малыш!

Но минуты радости очень скоро сменялись прежним кошмаром. С каждым днем я боялась все больше. Умирала от ужаса, думая о том, что нам предстоит. Этот страх перед родами по непонятным мне тогда причинам был равен страху смерти.

Готовность к родам — это не курсы о том, как дышать вместе с мужем. Это наследие, которое двое берут (или не берут) в собственной родительской семье. Адекватную готовность к появлению ребенка можно сформировать и иным способом, если не повезло с детским опытом: через осознание и глубокую работу над собой, желательно при помощи специалиста.

Глава 2

Родильный дом

В тот день с восьми утра мы с Денисом ждали своего часа в предродовой палате. Боль, к счастью, оказалась сильнее страха — я смогла пересилить себя и вместе с мужем войти в роддом. Но там тревога вернулась, и процесс начал заходить в тупик: схватки то возобновлялись, то затухали. Даже капельницы не вносили никаких изменений, и врач смотрел на меня с немым укором, сокрушенно покачивая головой. Зато боль с каждым часом нарастала и вместе с тревогой сплавлялась в ад. К полудню осталось только одно желание — чтобы все поскорее закончилось. Появилась злость на Дениса: его «поддержка» сводилась к тому, чтобы во всем соглашаться с врачами и пытаться по их наущению воспитывать меня. В тот конкретный момент я хотела, чтобы он испытал хотя бы половину того ужаса, от которого корчилась я. Может, тогда бы понял, что нужно делать.

И все равно его присутствие, даже неумелые попытки помочь были огромным благом — они притупляли страх, который раздирал меня изнутри.

Нэлла никуда не торопилась — словно чувствовала, что эти двое, которые вот-вот должны стать родителями, ни к чему не готовы. Им бы поучиться, понять кое-что о жизни, разобраться с собственным детством, повзрослеть, а уже потом производить ребенка на свет. Но у природы свои законы: девять месяцев. Не важно, успели мама с папой достигнуть за это время осознанности или нет: расхлебывать все равно ребенку. Так что ее можно было понять.

— Ладно, — мрачно выдохнул врач во время очередного осмотра, — поехали так!

— Сама пойду, — огрызнулась я и, пошатываясь от страха, зашагала в родовой зал.

Денис был рядом, поддерживал меня под локоть и шепотом уговаривал быть вежливее с врачами. Только нравоучений мне в тот момент не хватало!

Персонал тревожно переговаривался. Свет бил в глаза. Боль разрезала тело на части. Денис топтался рядом. Нэлла притаилась.

— Выйдите за дверь! — бросил мужу врач, и тот со скоростью пули вылетел вон.

«Предатель, — стучало в висках, — сбежал, оставил меня одну». Страх тут же накинулся жаром в ушах и сердцебиением. Боль стала невыносимой, добавилась тошнота — такая острая, что терпеть ее оказалось невозможно. Родильный зал кружился вокруг меня, я ничего не видела, никого не узнавала, только мечтала скорее выбраться из всего этого. Пусть даже через собственную смерть.

Новая адская боль пронзила тело насквозь. «Черт, скальпель тупой», — услышала я сквозь морок. Попыталась вырваться, но они схватили и удерживали — стиснули руку, в которой торчала игла капельницы, прижали согнутые в коленях ноги, придавили к столу…

А потом все самое важное, наконец, произошло. И я не умерла, что было странно. Подняла воспаленные веки, увидела в руках акушерки крошечную Нэллу — она кричала и дрыгала ножками. «Нельзя дать жизнь, — подумала я тогда, — можно только отдать» и на пару секунд отключилась в абсолютном блаженстве.

Страх утих. Боль улеглась.

Сейчас, спустя многие годы, я уверена, что роды — это психологический процесс. И готовность к нему начинает формироваться с раннего детства из отношений внутри семьи, из разговоров с мамой о будущих детях, из возможности понянчить младенца.

Не знаю почему, но в моем детстве не было разговоров о будущих детях. Мы не говорили о женщинах нашего рода, их опыте рождения и воспитания потомства. С четырех лет я всем на радость выбрала книги и ничем другим уже не интересовалась. Не играла в «дочки-матери», не нянчила пупсов — все это казалось глупостью и вызывало презрение: «пеленки-распашонки, сисишки-какашки, фу-у-у». Мама гордилась тем, что дочь такая «взрослая». Мы обе не понимали, что в этом нет ничего хорошего — ребенку нужны игры, которые тренируют будущее, нужно детство по возрасту. Единственная кукла, которую я навсегда запомнила, все мое детство пылилась на полке без дела. Я смотрела на нее с уважением и опаской: она была для красоты и для памяти о тете, маминой сестре, которая умерла от тяжелой болезни через несколько лет после моего рождения.

Я всегда слышала от мамы, что с детьми тяжело. Что, родив меня, она болела так, что оказалась между жизнью и смертью. Что младший братик чуть не умер в младенчестве, сразу после рождения. Что смертельная болезнь тети тоже была связана с деторождением. Я боялась беременности и родов настолько, что внушила себе: «и хорошо, что бесплодие — лучше вовсе не иметь детей».

Подойдя к рождению собственного ребенка, я не сознавала, как сильно психологический настрой влияет на развитие малыша в период беременности, на родовую деятельность и сам процесс появления ребенка на свет. Это сакральное знание не передалось мне по наследству от старших женщин в роду. Я должна была справляться сама как умела со страхом и с новой жизнью. Типичная ситуация в современном мире: юные мамы остаются в своем неведении и неготовности совершенно одни. Нуклеарным семьям, в которых только родители и ребенок, нередко бывает тяжело с появлением первенца. У многих молодых мам нет возможности перенимать опыт и черпать у старших родственниц спокойствие. У некоторых не срабатывают гормоны, не включается материнский инстинкт. Но об этом не принято говорить, потому что стыд и позор: «Что это за мать такая?!»

Как будто собственного страха женщины мало для того, чтобы нанести ей и младенцу непоправимый ущерб. Нужно еще осуждение общества.

Одной из самых разрушительных установок для плода во время беременности и родов становятся мысли матери: «Я не хочу рожать». Очень часто дети, которых не ждали с любовью, которым «были не рады», показывают в будущем самое трудное поведение, много и тяжело болеют, словно продолжают бороться за жизнь. Первое звено привязанности оказывается ненадежным с самого начала.

Когда я открыла глаза, то увидела Дениса с Нэллой на руках. Тревога тут же вернулась — теперь я испугалась за жизнь ребенка. Почему мужу дали подержать дочку?! Он же не умеет, уронит! И еще больно кольнула эта несправедливость: не он рожал, не он тут мучился, а ребенка первым доверили ему. Отдайте мне! Наконец, крошечную, почти невесомую девочку положили ко мне на грудь. И только в это мгновение стало тепло и спокойно. Несколько минут блаженного счастья: все мучения закончились, мы обе живы. Вот она, моя удивительная малышка — утонченная, с выразительными карими глазами, с нежными веками в голубых прожилках. Крошечный носик, красиво очерченный рот. Ей было трудно, не лучше, чем мне, но она все равно сумела выдержать! Сильная девочка.

На мгновение гордость за нас обеих затопила меня.

А потом Нэллу забрали. И Денис тоже куда-то пропал. Без объяснений, не говоря ни слова и даже не попрощавшись со мной. Он не сказал: «спасибо за дочь», ничего такого! Просто исчез, как будто его и не было. Я опять осталась с врачами одна. И снова страх затопил меня. Почему никто ничего не объясняет?! Где дочка? Где муж? Я живой человек, мне нужно знать, что происходит! Но у врачей был собственный взгляд на вещи.

Доктор снова занял свое рабочее место и начал шить по живому, улыбаясь и болтая с акушерками. Помимо надреза тупым скальпелем было еще множество внутренних разрывов. Передышка оказалась недолгой: снова все тело жгло будто огнем. Я впивалась ногтями в ладони, оставляя глубокие борозды, чтобы не закричать.

Почему все происходит так страшно? Почему рождение ребенка — это унижение и безразличие? Я не чувствовала себя человеком в родильном зале — я была плотью, производящей другую плоть…

Совместные роды дают женщине чувство безопасности. Снижают тревогу, когда она зашкаливает. Но состояние роженицы зависит от поведения партнера: он может помочь, а может по незнанию причинить боль.

— Все! — доктор с удовольствием распрямился и начал снимать перчатки. — Теперь — грелку со льдом на живот, и поехали.

Каталка мрачно громыхала по длинному полутемному коридору. Моя палата оказалась в самом конце — ни ординаторской поблизости, ни сестринской. Можно вообще сколько угодно орать в пустоту — никто не услышит.

Нянечка ловко застелила железную кровать застиранной до серости простынею с бледно-коричневыми, будто ржавыми, пятнами, кинула на нее зеленую клеенку, поверх — ветхую тряпку, видимо, служившую когда-то пеленкой. И приказала:

— Укладывайся.

Я приподнялась и неловко сползла с огромной каталки на панцирную сетку кровати. Та тут же прогнулась до пола. Боль от неловких движений усиливалась.

— Так. Не садиться — знаешь, — инструктировала она тоном надзирательницы, — никаких трусов не надевать. Найдем — долечиваться дома будешь. Прокладки свои нельзя. Будешь пользоваться этим.

Она достала из кармана своего халата непонятного цвета застиранные тряпки, сложенные стопкой. Хлопнула их на тумбочку и скрылась за дверью. От раздраженных инструкций последние капли самообладания испарились. Слезы ручьями потекли по щекам. Почему она так разговаривает со мной? Что я ей сделала? Я снова чувствовала себя так, словно мне пять лет, а воспитательница в детском саду распоряжается мной — разрешить надеть трусы или нет, дать ложку к обеду или заставить есть руками, шлепнуть по заднице тапкой или помиловать. Снова не человек, а объект.

Помимо боли, обиды и страха я вдруг ощутила резкий голод, который стал выворачивать наизнанку желудок: ничего не ела со вчерашнего дня и не знала, куда подевалась моя сумка с вещами и ужином. Я же все заранее собрала. А Денис ничего не сказал, не объяснил, у кого искать свои вещи. Он даже не попрощался: бросил меня одну.

Ненавижу! Предатель!

Я лежала и плакала. С живота под спину холодными струями стекал растаявший лед из старой резиновой грелки. Надо убрать эту идиотскую штуку или она должна лежать на животе до утра? Никто не объяснил. А я не посмела спросить. Никому больше не было до меня дела. И до Нэллы не было тоже — я это точно знала. Куда они ее дели, зачем от меня унесли?!

До утра я не смогла сомкнуть глаз: лежала в железном капкане кровати и плакала. Мне было жалко себя. Жалко свою маленькую дочку. Я ненавидела весь мир и снова хотела лишь одного — умереть.

Мама, разлученная с ребенком после родов, может получить психологическую травму. На глубоком подсознательном уровне организм роженицы запускает установку: «если ребенок сейчас не здесь, не на моей груди, значит, он умер». Существует гипотеза, что разделение после родов может стать одной из причин послеродовой депрессии.

В семь утра появился дежурный врач. Женщина в белом халате брезгливо взглянула на скрученную в жгут перепачканную простыню, по которой я металась всю ночь, велела расправить постель и лечь на спину. Она стала чувствительно давить на живот, щупать его, рассматривать свежие швы, морщиться и вытягивать в недовольную нитку губы. Что там? Все плохо?! Под ее железными руками я снова расплакалась. Боль, унижение, страх, обида, нечеловеческая усталость.

Она взглянула на меня с презрением.

— Я не смогла уснуть, — пожаловалась, словно оправдываясь.

— Пустырник, — женщина покосилась на меня, — хотя когда кормишь грудью, нельзя.

Следом за врачом явилась вчерашняя нянька с недовольным заспанным лицом. Она швырнула на пол мою сумку с вещами и со злостью спихнула с кровати перепачканное белье. Потом раздраженно, с укором, начала перестилать постель, непрерывно и зло бормоча что-то себе под нос. Перевернула матрас, покрыла его другой застиранной простыней, снова кинула сверху зеленую медицинскую клеенку и поверх — древнюю тряпку. На подушку бросила провонявший хлоркой оранжевый сверток, как выяснилось позже, халат, и удалилась, волоча за собой ворох грязного белья. Наконец я смогла переодеться: достала из сумки чистое белье. Взяла с подушки жуткий больничный халат — свой, как и прокладки, оказалось нельзя. И стала ждать Нэллу, неловко пристроившись на краю кровати. Никто не сказал, когда ее принесут.

Минуты тянулись медленно. Секунды стучали в висках.

Наконец дверь распахнулась, и в палату ввалилась девица в коротеньком белом халате, из-под которого выглядывали внушительных размеров ляжки. На каждом локте она держала по младенцу.

Я сползла с кровати ей навстречу.

— Вот, держи своего!

Остановившись как вкопанная, я в ужасе смотрела на медсестру. Какой из двух убогих свертков, перемотанных ветхими дырявыми тряпками, мой, я понятия не имела.

— Машкова?

— Да-а…

— Вот, — медсестра ловко скинула младенца с правой руки на кровать, — первое, что ли, кормление?

— Да-а-а.

Я с тревогой смотрела на Нэллу, туго замотанную в больничную ветошь. Точно это она? Не перепутали? Заглянула в крошечное личико, рассмотрела веки с прожилками, аккуратный носик, и узнала свою дочь. Она хмурилась во сне и недовольно морщила лобик. Слава Богу, моя!

— А из дома пеленки принести нельзя? — Убогий вид малышки заставил сердце сжаться от жалости.

— Не положено, — медсестра заметила, как осторожно я прикасаюсь к ребенку. — Не бойся, бери смелее! Чай, она не стеклянная.

— Не знаю… И как только вы их сразу по двое носите…

— Да это что, — девица восприняла мои слова как комплимент и радостно ухмыльнулась, — раньше штуки по четыре носили! Только одна дурища не удержала: двоих на глазах у мамаш об пол и грохнула. Померли.

— Господи!

— Не боись, — успокоила она, — дуру ту давно уж уволили…

Что она говорила дальше, я не слышала. Страх за ребенка накатил гигантской волной, сердце застучало в горле. Боже, неужели это чувство теперь со мною навечно?! Сначала я боялась рожать, теперь переживала за дочь. Быть мамой — значит постоянно жить в страхе?

Медсестра вышла наконец из палаты, оставив нас с Нэллой наедине. Я долго смотрела на дочь, склонившись над ней. Она то хмурилась во сне, то морщила лобик, словно была чем-то недовольна. Потом я осторожно легла рядом с ней. Кровать предательски заскрипела и прогнулась, но малышка не проснулась. Набравшись смелости, я прижала ее к себе. Маленькая. Теплая. Моя. Она все еще спала, но, почувствовав меня, стала поворачивать головку из стороны в сторону. Я торопливо встала, взяла ее на руки и расстегнула халат. Буквально за пару секунд обнаружив то, что ей было нужно, дочка замерла с блаженным выражением на лице. Морщинки на лбу разгладились, она перестала хмуриться, а губы растянулись в непроизвольной улыбке.

Я была нужна ей. А она — мне…

Так, склеившись в единое целое, мы провели следующие трое суток. Разъединялись ненадолго, только когда меня вызывали в «перевязочную», чтобы в очередной раз обработать швы и за что-нибудь отчитать — то платок не так повязан, то шов плохой, то матка не сокращается — и потом снова сцеплялись. Когда меня не было рядом, Нэлла плакала. Я не могла сходить в туалет и душ, не могла прилечь и уж тем более о ночном сне речи не шло. На железной сетке, прогибающейся до пола, было страшно уснуть и задавить ребенка: дочка отказывалась меня отпускать. Она молчала только на руках, впившись деснами в грудь, пока я носила ее по палате.

Молока у меня то ли не было вовсе, то ли его катастрофически не хватало, но малышка ни на минуту не отпускала грудь. Иногда, утомившись, засыпала ненадолго на руках, но стоило сделать попытку переложить ее в бокс, который давно прикатили в палату, как поднимался истошный крик.

Базовая потребность новорожденного младенца — оставаться после родов с матерью единым целым, быть под ее защитой. Если она оказывается неудовлетворенной, у ребенка появляется тревожность и страх.

Мне никто не помогал. На вопросы врачи и медсестры не отвечали. Персонал не предлагал хотя бы на пять минут взять ребенка на руки, чтобы я могла принять душ. Объяснений — что делать, если дочку невозможно накормить — не было и подавно. Когда, обессилев от бессонницы и постоянного хождения по палате с ребенком на руках, я набралась наконец храбрости и подошла к педиатру с вопросом о питании, та встретила меня как клиническую идиотку.

— Кто сказал, что младенец недоедает?! — не оглядываясь, спросила женщина в халате.

— Дочка все время сосет грудь, — я опешила от такой формулировки вопроса, — и никак не может наесться.

— А-а-а, — докторша равнодушно продолжала копаться в бумагах. — Так вы не сцеживали молоко, просто так говорите?

— Что?! — Я не поняла.

— Господи, боже мой, — ее раздражение и злость больно хлестнули, — как можно знать, хватает молока — не хватает, если не сцедить и не измерить, сколько это в миллилитрах?

— Я не смогу сцедить, — пролепетала я, — она все время сосет. Мне сцеживать нечего.

— Послушайте, женщина, — докторша, наконец, повернулась ко мне, — по-моему, вы сами не знаете, что вам надо. Завели ребенка, а делать ничего не хотите! Безответственные мамаши пошли.

На этом аудиенция была окончена. Я шла обратно по коридору, кое-как передвигая ноги — тряпичная прокладка между ног выскальзывала, ребенок на руках выгибался, нечеловеческая усталость клонила к земле — и ревела в голос. Они не верили моим словам. Им не было дела до того, как мы с Нэллой себя чувствуем. Им было легче отделаться — внушить мне, что я тупая и не понимаю собственного ребенка. И глубоко плевать на нас обеих.

Преступление против жизни — внушать матери, что она не чувствует и не понимает своего ребенка. Легко доказать обессиленной родами женщине, что она «плохая мать». Трудно потом с такой установкой растить маленького человека и добиваться благополучия ребенка.

Глава 3

Операция

На пятый день обход делал тот же врач, который принимал роды. Высокий, худой он вошел в палату с жизнерадостным «Доброе утро, мамочки!». К тому времени к нам с Нэллой подселили соседей — девушку Юлю с ее новорожденным сыном.

— Ну, как у нас дела? — с улыбкой поинтересовался он. — Шов сняли?

— Вчера.

— Живот не болит?

— Нет.

— Ну, давай, — он присел на край кровати, — ложись.

Я положила Нэллу в бокс, — она тут же зашлась истошным криком, — и вернулась к кровати.

— Смелее, я не кусаюсь, — засмеялся он, — ложись уже. А то я твою сирену больше пяти минут не выдержу.

Возился он долго. Щупал, давил, мял. Лицо его стало серьезным и сосредоточенным.

— Что там? — не выдержала я.

— Матка не сокращается, — задумчиво произнес он, не прерывая своих манипуляций, — чистить придется.

— Как это, чистить?! — Я испуганно заморгала глазами. — Что это еще такое?

— Не бойся! — убежденно начал он. — Страшного ничего нет. Давай собирайся, в процедурный пойдем. Нужно из матки удалить всякие ненужные нам остатки. А то они сокращаться мешают.

Я похолодела от ужаса. Только вчера изо всех сил уговаривала себя потерпеть и не впадать в истерику, пока снимали швы. Успокаивала себя тем, что это — последняя неприятная процедура. Больше никто здесь ко мне и пальцем не прикоснется. А теперь опять все сначала?!

— По-другому нельзя? Не надо чистить, — попросила я дрожащим голосом. — Ну, есть же лекарства какие-нибудь…

— Нет таких. Вставай, пойдем за мной.

Всю дорогу до процедурного кабинета я дрожала. Бил озноб, пока забиралась в кресло. Тряслась как на электрическом стуле, когда врач готовился к операции. К тому моменту, когда он подошел, я сотрясалась всем телом как эпилептик и громко стучала зубами.

Но мое психическое состояние снова и опять никого не волновало. Он деловито взял в руки инструменты и приступил к работе.

— А обезболивающее или анестезию какую-нибудь нельзя? — пискнула я, уже привычно впившись ногтями в ладони.

— Но ты же грудью кормишь, — удивленно заметил он. — Да потерпи. Это быстро.

Длинные железные инструменты, погружаясь в меня целиком, медленно и натужно выскребали изнутри матку. Боль стала дикой. Я искусала губы в кровь, исполосовала ладони ногтями, но не ощущала ничего, кроме раздираемых внутренностей. Наконец все было кончено. Меня снова положили на каталку, опять сунули грелку со льдом на живот и отвезли в палату.

Нэлла все еще истошно орала в своем боксе. Голова у меня готова была взорваться от этих скрежещущих звуков. Я спихнула грелку на пол, встала, пошатываясь, и взяла на руки дочь. Та замолчала, только когда получила грудь.

Я снова мерила шагами палату, то и дело спотыкаясь на ровном месте. Боль ушла, осталась только смертельная усталость. Но прилечь не было никакой надежды: Нэлла не хотела расставаться со мной. Не соглашалась просто полежать рядом в кровати. Соседка по палате давно спала, ее мальчик мирно сопел в боксе. За окном наступили летние сумерки, а я не чувствовала разницы — день, ночь — открыть глаза не было сил. Как заведенная шагала по палате: четыре шага вперед, четыре — обратно, четыре — вперед, четыре — обратно. За пять суток изучила пространство от первого до последнего сантиметра.

А потом вдруг очнулась от оцепенения — ощутила, как по ногам ползет что-то горячее. Не понимая, что это может быть, перехватила ребенка одной рукой, и подняла подол ночной рубашки. Кровь, насквозь пропитав идиотскую тряпку, текла на пол струей по обеим ногам. Словно вода из приоткрытого крана. Некоторое время я тупо смотрела на лужу, в которой уже утонули тапки.

— Юля, проснись!

Соседка очнулась моментально. Сообразила еще быстрее. Посмотрела на меня, на лужу и, не надев халата, выскочила за дверь.

Через пару минут в палату вбежала дежурная медсестра. Заспанная, в кое-как наброшенном на плечи халате.

— Ох ты, б…! — испуганно выдохнула она, выхватила у меня ребенка и обернулась к Юле. — Врача, быстрее! Кровотечение!

Скоро в палату ворвалась громыхающая толпа — дежурный врач, нянька с каталкой, медсестры. С меня стащили халат, уложили на каталку и опять повезли. Я лежала, тупо смотрела в потолок и наслаждалась безразличием, которое внезапно нахлынуло. Страх ушел. Мне было все равно, что случится дальше. Ноги приятно гудели, тело блаженствовало, наконец, растянувшись во всю длину. Все мысли до последней выскочили из головы и куда-то пропали. Меня привезли в процедурную, снова уложили в кресло, опять стали выскабливать по живому. Боль вернулась, но такая тупая и безразличная, что ее вполне можно было терпеть.

Через полчаса все закончилось. Яркий свет перестал бить в зрачки сквозь закрытые веки. Врач ушла, остались только медсестры и нянька.

— Ну, все, дочка, — неожиданно ласково проговорила одна из них, а я-то уже успела отвыкнуть от человеческих голосов. — Давай будем на каталку перелезать.

Я улыбнулась ей в благодарность за нежность и попробовала приподнять голову. Голова, к моему удивлению, не поднималась. Я попробовала еще раз. Безрезультатно. Тогда попыталась пошевелить рукой: хотела схватиться за поручень. Тоже не удалось. Ни один палец не шелохнулся. Я попробовала подвигать мизинцем. Ничего! Словно тело мне больше не принадлежало, а усилия скользили мимо цели.

— Я не могу, — виновато сказала я, глядя на столпившихся вокруг меня женщин. — Не получается.

— Ну, ничего-ничего, — медсестры понимающе и сочувственно смотрели мне в глаза: наконец это были не роботы, а люди. — Мы тогда сами.

Меня подняли и переложили на каталку. Как могла я старалась помочь, но, кажется, усилия мои ничего не меняли. Зато я все теперь поняла! Чтобы в роддоме на меня обратили внимание и отнеслись как к живому человеку, а не куску плоти, нужно было просто начать умирать.

Ничего сложного. Всего лишь по-настоящему оказаться при смерти.

Отношение к роженицам в родильных домах сказывается на здоровье и ресурсах молодых мам. Если врачи и медсестры не способны сочувствовать, поддерживать, брать на себя часть забот и давать ответы на вопросы, последствия могут быть самыми тяжелыми как для женщины, так и для ребенка.

Снова очутившись в лежачем положении, я испытывала теперь блаженство — так хорошо, спокойно и безмятежно мне не было уже давно. С тех пор, как узнала о беременности. Тело по-прежнему не слушалось, зато теперь я ничего не боялась. На все стало наплевать.

В палате меня переложили на кровать, подкатили установку для капельницы и воткнули в руку иглу, закрепив ее пластырем. Снова пристроили на живот дурацкую грелку.

— Мне холодно, — проговорила я едва слышно.

Нянька, невесть каким образом ставшая такой проворной, тут же притащила несколько одеял и укутала меня с головы до ног. И только в этот момент я заметила, что в палате необычайно тихо. Нэлла больше не плакала.

— А где моя дочка? — безразлично спросила я.

— Не переживай, милая, — с готовностью ответила все еще перепуганная старушка, — в детское отделение отвезли, там и присмотрят. Куда тебе сейчас с ней возиться?

— А-а-а-а.

Материнский инстинкт, который и без того не слишком спешил мне на помощь, практически отключился. Я с удовольствием закрыла глаза и в первый раз с момента рождения дочери по-настоящему уснула…

Домой нас с Нэллой выписали на десятый день. Большую часть суток оставшиеся в роддоме дни я спала: вставать все равно не получалось. Приходил заведующий отделением. Навещал какой-то именитый доктор с другого этажа. Все старались приободрить. Ребенка приносили только на кормления и через десять минут забирали. Думать я ни о чем не могла, сны мне тоже не снились. Вокруг царила пустая тьма, в которой даже время сбилось со счета и казалось то ли одной затянувшейся минутой, то ли сжавшимся в комок годом. Где-то между жизнью и смертью.

Лечащий врач хотел оставить меня в больнице еще на несколько дней, но педиатр настояла на выписке: младенец и так провел в роддоме больше времени, чем положено. Это вредно. Я, разумеется, не возражала: кажется, все нормальные люди должны хотеть домой. И я тоже делала вид, что хочу. Но на самом деле мне было все равно. Я стала немного мертвой и не торопилась возвращаться к жизни. Зато теперь мой страх улегся, словно его, наконец, досыта накормили.

В родильных домах женщины нередко сталкиваются с жестоким обращением и карательной медициной. Некоторый персонал воспринимает родовые муки как само собой разумеющееся возмездие за секс. Женщина перестает быть личностью, становится объектом. Такое отношение — вредит материнству.

Глава 4

Наша деревня

Дома все было как всегда после моего долгого отсутствия: неприбранные комнаты, немытая посуда, пыль, собравшаяся в лохматые комки по углам.

Начиналась новая жизнь с младенцем.

Денис стал прятаться от нас с Нэллой на работе — к тому времени, к счастью, перешел из убогого НИИ в интернет-компанию. Причина была уважительной: он начал зарабатывать деньги на жизнь. А я осталась с ребенком в квартире одна. И хотя со стороны могло показаться, что мы с дочкой окружены вниманием и заботой близких, все равно я чувствовала себя одинокой. Приходили бабушки, восторгались Нэллой, приносили подарки. Им нужно было улыбаться. Изображать радость и доказывать счастье. А я чувствовала только истощение и смертельную усталость. Никакой вселенской любви к младенцу, о которой твердят на каждом углу. Никакого всепоглощающего материнского инстинкта, обязанного быть у каждой женщины. Я ненавидела себя за это, проклинала. И утопала в чувстве вины.

Так вот какое бесплодие имели в виду врачи! Вот чем были опасны зашкаливающие мужские гормоны. Забеременеть и выносить я сумела, не прилагая обещанных докторами усилий. Родить кое-как, с горем пополам, тоже смогла. А вот нормальных женских инстинктов мне, похоже, не светило. «Уродина, — бормотала я под нос сама себе. — Дефективная! Остается только жалеть твоего ребенка».

Я хотела быть хорошей мамой. Мечтала об этом. Старалась соответствовать всем ролям, которые на себя взвалила, как истинная отличница. Но я не могла достичь идеала. Не понимала, что именно нужно делать. Мыть в доме, где есть младенец, полы два раза в день? Я мыла. Гладить пеленки с обеих сторон? Гладила. Дожидаться мужа с работы с готовым ужином? Я делала и это. Совмещать уход за младенцем с диссертацией? Я буду стараться, буду! Еще чуть-чуть, и начну. Но бесконечная и, главное, бессмысленная в моем понимании суета доводила до такой степени истощения, что ни думать, ни размышлять, ни даже просто надеяться я уже не могла. Дни тянулись один за другим как однообразная вязкая масса. Каждый час — по расписанию, каждый раз — одно и то же: без отличий, без смены настроений и ситуаций. Я запуталась в этой веренице: было такое чувство, что кто-то постоянно жмет кнопку повтора и я, ставшая механической куклой, вынуждена проделывать одни и те же утомительные движения сотни раз на дню. И еще улыбаться при этом.

От необходимости изображать из себя счастливую молодую мать в присутствии родных и близких я уставала больше всего. Намывала в который раз полы к приходу бабушек-дедушек, пекла шарлотку, наряжала ребенка и растягивала в улыбке губы. Мне хотелось заорать на каждого гостя в голос. Хотелось крикнуть в лицо: «Вы что, не видите?! Я умерла-а-а!» Но я была послушной механической куклой. И хорошо притворялась. Никто подвоха не замечал.

Примерно через шесть лет после рождения Нэллы я впервые попала на прием к психологу. Человек был хорошим знакомым моей мамы.

— Откуда у тебя депрессия? — позвонила она мне едва ли не сразу после приема.

— Давно, — я впервые решила сказать маме правду, — с момента беременности.

— Не может такого быть! — она не поверила. — Я ничего не замечала.

Разговор был исчерпан. Я не стала ничего объяснять: у мамы у самой оказалась нелегкая жизнь. И ни у кого из нас не было шанса вернуться в прошлое, чтобы что-то там изменить: иначе прожить мою беременность, роды и младенчество Нэллы. Так какой смысл все это ворошить?

Только спустя четырнадцать лет после рождения дочки, когда мы с мужем пошли учиться в Школу приемных родителей, я наконец окончательно поняла суть происходившего в те годы. Слишком сильный стресс. Послеродовая депрессия. Отрицание трудностей со стороны близких людей, утопавших в собственных проблемах. И невозможность пополнять ресурс собственными силами.

Главная задача истощенной мамы новорожденного — удовлетворять собственные потребности и психологические нужды. Спать, есть, кормить малыша, отдыхать, набираться сил, играть с младенцем. Все остальное первое время не имеет значения: это задачи родных и близких. Только восстановив силы, мама может стать источником крепкого иммунитета и надежной опоры для ребенка.

Но тогда обратиться за помощью мне было не к кому. Я знала, что близкие не поймут. И чувство вины все нарастало и нарастало как снежный ком. Мне оставалось только завидовать «нормальным» матерям, у которых любовь и счастье. Кому я могла рассказать о своих переживаниях? Никому. Все, что происходило со мной, было за гранью здравого смысла.

Не в силах больше выносить такую себя, я следом за Денисом стала прятаться от реальности. Физически оставалась с ребенком, в квартире, а фактически уплывала в параллельный мир: схватилась за диссертацию как за спасательный круг. Хоть в чем-то я должна была доказать миру свою состоятельность! И муштровала себя. Подъем, умывание, кормление, готовка, уборка, обед, уложить ребенка, сесть за компьютер — два часа не поднимая головы трудиться — полдник, прогулка, ужин, купание, сон. Жить роботом было легче. Если все действия исполнять точно, я выкраивала время для работы, ради которой придумала и осуществляла изо дня в день этот утомительный план. Только вот ночью мне было трудно. Донимали кошмары.

Отчетливо помню два. Первый — я снова в роддоме, на родильном столе и все уже закончилось, но врач вдруг подходит ко мне и говорит: «Ты знаешь, твоя девочка не слишком крепенькой родилась. Сейчас мы должны вернуть ее обратно, подождем пару месяцев, а потом снова придешь рожать». Второй — примерно с тем же сюжетом, только во сне звучал другой монолог врача: «Одного ребенка ты родила, но это еще не все. У тебя там остался второй. Его нужно доносить и через пару месяцев снова придешь рожать».

Я просыпалась в холодном поту от собственных рыданий и горячих слез, разъедавших глаза и кожу на щеках. Свет ламп родильного зала, лязг инструментов, запах лекарств. Я все это чувствовала как наяву. Рожать? Снова рожать?! Подкатывала тошнота, в ушах становилось горячо, сердце заходилось в груди. Я начинала ощупывать свой живот. Нет, все хорошо. Он абсолютно плоский. Потом бросалась к кроватке, проверить, на месте ли Нэлла. А вдруг?!

С удивлением, а заодно неземным облегчением обнаруживала, что та спокойно спит там, где ей и положено, или мирно дрыгает ножками, пытаясь выбраться из мокрых пеленок. Все еще горько рыдая от страха, я брала малышку на руки, целовала в пушистое темечко и нежно прижимала к себе. Все хорошо! Все самое страшное уже позади. Слава Богу! Надо жить дальше.

Я понимала, что просто сойду с ума — не в переносном, а в самом прямом смысле этого слова — если вдруг снова придется рожать. И тогда уже точно все кончено! Даже о моей Нэлле позаботиться будет некому.

А потом кошмары исчезли сами по себе. Так же неожиданно, как и появились — перестали сниться, и все. Я даже знала, по какой причине.

Нэлле было четыре месяца. Однажды утром я встала с постели и начала раскрывать шторы, чтобы солнце могло пробраться в спальню. Детская кроватка стояла недалеко от окна и Нэлла с любопытством наблюдала за тем, как я встаю на цыпочки и раздвигаю занавески, впуская в комнату утро. Что-то показалось ей очень смешным в моих подтягиваниях и непривычных движениях, и вот она в первый раз в своей жизни в голос засмеялась. Заливисто, звонко. Я сначала не поверила своим ушам, потом обернулась к кроватке и увидела собственными глазами, как смеется моя крошечная дочь. Ничего милее ее счастливого личика и приятнее младенческого смеха на свете не было. Волна нежности и счастья затопила меня. Но восторг рассеялся так же быстро, как появился: Нэлла замолчала и потом, как я ни кривлялась перед ней, вставая на цыпочки, теребя занавески, даже подпрыгивая на месте, она так и не удостоила меня повторным смехом.

Но с того дня сознание у меня стало постепенно, шаг за шагом переворачиваться. Я хотела радовать Нэллу, хотела, чтобы она снова заливисто засмеялась. Звук детского смеха был лучшей мелодией из всех, что мне доводилось слышать. Он был моим лекарством. Я жадно ловила каждое мгновение этой музыки и чувствовала, как с каждым днем все больше влюбляюсь в собственного ребенка. Эти чувства ни с чем нельзя было сравнить, они возрождали из пепла, давали силы. Так вот что испытывают обычно матери с первого дня беременности! Вот откуда родом эта неизбывная жажда материнства и потребность дать жизнь!

Любовь к ребенку — мощный источник сил и энергии. Восторженные чувства помогают пережить беременность, роды, бессонные ночи, физическую нагрузку. К сожалению, не к каждой маме любовь к собственному ребенку приходит сразу, с момента зачатия.

А потом я сделала большую ошибку. Когда Нэлле было всего семь месяцев, уехала на неделю в Москву. О важнейшем периоде «донашивания» младенца тогда еще ничего не знала. Зато сроки диссертации поджимали. Научный руководитель торопил. Мне нужно было работать в Библиотеке иностранной литературы — планировала попасть туда еще год назад, но по причине беременности не сложилось. Ни сил, ни денег в тот период не было ни на что. Какая Москва?! В итоге первые полтора года аспирантуры прошли безрезультатно — сначала девять месяцев беременности и попыток хоть что-то заработать, потом тяжелые роды и полгода сложного состояния на грани помешательства. Откладывать работу над диссертацией дальше было нельзя.

Чудом удалось договориться с мамой, которая приезжала посидеть с Нэллой, когда я выбиралась в университет по делам аспирантуры. Она разделяла мое серьезное отношение к защите — сама кандидат наук — но при этом не забывала ворчать: «Детей должны воспитывать родители!». Побыть с внучкой соглашалась в качестве огромного одолжения и всегда с таким недовольным видом, словно это было самым страшным наказанием в жизни. Когда я возвращалась домой из университета, мы часто ссорились — то я не так как надо сказала «спасибо», то не приготовила заранее ребенку обед. Мои визиты на кафедру случались нечасто, примерно раз в месяц, но я все равно потом мучилась болезненным чувством вины. Детей должны воспитывать родители. Мать должна быть счастливой. Взрослые люди должны справляться со своими обязанностями.

Ничего из этого у меня толком не получалось. И самым простым решением казался побег.

В Москве я ожила и встрепенулась. Работала в библиотеке от открытия до закрытия и наслаждалась покоем. Вечерами, прежде чем поехать к друзьям родителей, у которых остановилась, бродила по улицам и рассматривала прохожих, дома, витрины. Здесь все было иначе, словно в другой стране. Красивые чистые улицы. Хорошо одетые люди. Сталинские высотки, взрезающие шпилями облака. Я была словно заключенный, которого выпустили на несколько дней на волю. И взахлеб пила свободу. Депрессия отступила, я начала улыбаться. Москва стала для меня параллельным миром, в котором я снова вдруг человек и личность, а не женская функция. Конечно, скучала по Нэлле, представляла, как буду обнимать и целовать ее по возвращении — мне всюду мерещились ее озорные глаза и улыбка — но домой не спешила. Хотела растянуть каждый день в библиотеке до бесконечности. Мне нужно было снова погрузиться в творчество, которое было в моем понимании квинтэссенцией свободы. Я хотела надышаться этим воздухом впрок, чтобы потом им жить.

Когда вернулась домой — наполненная силами, энергией и подзабытым, но таким родным желанием снова писать, — оказалось, что в мое отсутствие Нэлла научилась самостоятельно садиться и даже вставать в кроватке. Это стало шоком! Все время, что мы с утра до ночи оставались рядом, она таких невероятных результатов не выдавала: развивалась постепенно и шаг за шагом. Теперь к чувству вины оттого, что я плохая мать, добавились новые мучения — я пропустила много важных событий в жизни собственного ребенка, которые никогда больше не повторятся. Вот она, плата за свободу! За мой побег.

Черты лица дочери неуловимо изменились, она резко повзрослела за эти семь дней. Первые мгновения смотрела на меня настороженно, исподлобья, а потом сжалилась над мамой, улыбнулась и протянула ко мне самые нежные в мире ручки…

И, несмотря на угрызения совести, я все равно была рада тому, что поездка состоялась. Привезла целый чемодан исписанных тетрадок, снятых с редких книг копий и даже несколько букинистических изданий — в библиотеке в один из дней была распродажа. Я почти ничего не ела в Москве — там все было слишком дорого — зато смогла сэкономить деньги на эти сокровища. Теперь у меня появился стержень, за который можно было держаться: работа над диссертацией стала опорой. С одной стороны — спасением. А с другой — опасным параллельным миром, в который я уходила, оставляя в реальном мире маленького ребенка. Я все чаще погружалась в свои мысли и теперь нередко в ответ на обращения Нэллы отвечала «угуууум». Тогда еще понятия не имела о том, как опасно для малыша эмоциональное исчезновение мамы.

Конечно, Нэлла чувствовала мою погруженность в работу. Ей становилось страшно оттого, что контакт с мамой утерян, она пыталась своим поведением привлечь внимание, показать: «вот она я!». Возмущенная моим «отсутствием», дочка научилась закатывать самые настоящие истерики — с валянием по полу, криком, слезами. Но стоило мне очнуться от размышлений, подойти и спросить ее: «Что случилось?», как она моментально прекращала скандалить. Улыбалась и тянула меня играть.

Ей нужна была вся мама, целиком — душой, мыслями, телом. Такова потребность ребенка первого года жизни.

Но тогда ее очевидных посланий я просто не понимала. Помню, только ругала себя за то, что плохо воспитываю маленькую Нэллу, и постоянно задавалась вопросами: «Когда только успела ее так избаловать?», «Почему позволяю манипулировать собой?». Хотя маленький ребенок на манипуляции не способен в силу уровня развития мозга. Он просто испытывает естественные потребности и заявляет о них. «Кричу и плачу не потому, что издеваюсь над мамой, а потому, что мне нужно быть рядом с ней». А мне-то казалось, младенец должен спокойно сидеть в кроватке, пока мама занимается хозяйством, пишет диссертацию и пропадает в далеких от дома мыслях. Не кричать. Не плакать. Не пытаться всеми средствами привлечь к себе внимание. Иначе это невоспитанный ребенок и за него стыдно.

Сегодня мне стыдно за те глупые мысли. Я просто не знала, что все в мире устроено иначе. Маленький ребенок будет удерживать маму рядом с собой, чего бы ему это ни стоило. Ему важно любой ценой сохранить эмоциональный контакт. Если вдруг он почувствует, что теряет важную нить, то начнет непростым поведением добиваться «возвращения» мамы. Кричать. Закатывать истерики. Влезать в опасные ситуации. А если и это не помогает — станет болеть. Малыш до года должен неотлучно быть с мамой. Причем, с мамой отзывчивой и теплой. С мамой, которая откликается на его эмоции и потребности. Это его базовое право и источник здоровья, спокойствия, уверенности в себе. Ученые давно доказали, что если ребенок теряет эмоциональный контакт со значимым взрослым, он испытывает сильнейший стресс. Широко известен эксперимент «Каменное лицо» (двухминутное видео «Stone face» можно посмотреть в Сети), в ходе которого матери получали задание сначала как обычно общаться со своими годовалыми детьми, а потом внезапно перестать реагировать на них. Сделать «каменное лицо» и не произносить ни слова. Первые секунды потери эмоционального контакта с мамой дети пытались привлечь их внимание — улыбались, издавали звуки, тянули ручки. А через минуту, не получив реакции, уже безутешно плакали. Отсутствие внимания мамы — непереносимая мука для маленького ребенка.

Я ничего этого не знала, не понимала: боялась «потерять» время и «упустить» жизнь. Не хотела навеки остаться нищей аспиранткой с недописанной диссертацией. Мне казалось, нужно воспитывать Нэллу, учить ее слушаться маму, чтобы самой мыть полы, стирать одежду, готовить еду и, главное, заниматься наукой.

Мама и ребенок на первом году жизни — это единое целое. Не случайно этот период называют «донашиванием». У ребенка есть жизненно важная задача — быть рядом с мамой, которая откликается на его потребности — только так он чувствует себя в безопасности, только так формируется надежная привязанность и основа благополучия.

Глава 5

Больница

Наша жизнь продолжалась. Я все больше уходила в диссертацию. Мир зарубежной литературы — работа на стыке эстетических взаимодействий двух поэтов, Алджернона Суинберна и Шарля Бодлера, — затягивал меня. Я и без того с детства жила только книгами: читать и писать научилась с четырех лет, с тех пор ни разу не прерывалась, за исключением беременности и нескольких месяцев после родов. А теперь творчество стало единственным надежным источником вдохновения и восторга. Возвращение в любимый мир удерживало от того, чтобы провалиться в бездну.

Скоро на кафедре состоялась защита первой главы, а потом — второй. Не знаю, как именно, но я справлялась. «Прекрасный язык», — отмечала заведующая кафедрой. «Крепкая работа», — говорили профессора. Можно было двигаться дальше — к третьей главе и предзащите.

А вот семья наша крепостью, напротив, не отличалась.

Отношения с Денисом оставались вынужденными и больше не приносили радости. Если до беременности мы еще время от времени впадали в чувственные безумства, то теперь между нами не было никакой близости — ни душевной, ни физической. Первые шесть месяцев после родов мне даже подумать было страшно о супружеском долге. Я не ждала от этого действия ничего, кроме адской боли. Ужас был такой силы, что стоило Денису прикоснуться ко мне, как в голове вспыхивали лампы родового зала, лязгали инструменты, возвращались тошнота и жар в ушах. Мы жили практически как соседи: каждый выполнял свои функции в семье и был обижен на другого за то, что тот не замечает усилий. Восторженная юношеская любовь исчезла, казалось, навсегда. А ведь когда-то она была для меня стержнем и основой жизни.

Помню, я тогда горько усмехалась над фразой «дети укрепляют семью». Мне она казалась циничной издевкой.

Денис по-прежнему пропадал на работе, а когда появлялся дома, ругал меня за то, что я плохая мать. Я охотно с ним соглашалась. Да, я плохая мать. Никто не спорит. И доказательств тому — вагон. Я не получаю должной радости от материнства двадцать четыре часа в сутки. Постоянно «сбегаю» в свою диссертацию и мысли о ней. Не люблю заниматься домашним хозяйством. Ну и в качестве вишенки на торте — учу ребенка дурному.

— Таю мать! — сказала Нэлла, случайно смахнув со стола чашку и глядя вопросительно на осколки: плакать заранее или все обойдется.

Мое любимое ругательство звучало из ее уст так забавно и мило, что я едва сдержалась, чтобы не рассмеяться. Пока соображала, можно хохотать или это будет непедагогично, Денис вдруг начал орать на нас обеих.

— Так нельзя говорить! — досталось Нэлле: она сидела теперь, опустив голову и глядя исподлобья, готовилась заплакать. — Это все твои словечки, — переключился муж на меня, — ты вообще не контролируешь свою речь! На днях я лично слышал от Нэллы слово «бять».

Оправдываться было бессмысленно: да, все именно так. Это мои слова. Какая жизнь, такая речь. Бытие определяет сознание. Не было у меня другого способа выразить то, что я чувствовала в своем капкане.

— Чья бы корова мычала, — огрызнулась я, — тебя вообще дома никогда нет!

Конечно, мы поругались. А Нэлла смотрела на нас и плакала. Я потом еле-еле сумела ее утешить. Стоила эта очередная травма — бурные конфликты у нас случались нередко — нескольких матерных слов? Не знаю.

Семья для маленького ребенка — это весь мир. Конфликты между родителями всегда угрожают целостности его мира. Зато добрые отношения между родителями становятся основой уверенности и спокойствия. Безразличие между мамой и папой, взаимное раздражение, агрессия негативно сказываются на общем состоянии и благополучии ребенка.

Дома стало невыносимо. Игра в жену, хозяйку и мать под вечную критику Дениса и мамы разрушала меня изнутри. Я не могла быть собой и говорить все, что думаю — мне казалось, близкие тогда упекут меня в психушку. Если уж от пары невинных слов начинают яриться. Как скажешь им, что мне не нравится быть дома с ребенком одной?! Как произнести, что я не готова была рожать?! Как вслух озвучить, что устала от нищеты?! Нельзя ничего подобного говорить. Все так детей растили, и ничего. Ни у кого денег не было. Никому няньки не помогали. У всех мужья с утра до ночи на работе. Ишь, какая нежная! А раньше в поле рожали. В окопах, во время войны. И ничего, поднимали своих детей. Все вырастали людьми. Замуж выходить они, видишь ли, научились, а детей воспитывать — нет. Эгоисты!

«Подумаешь, нет денег! — вела я внутренний монолог. — У всей страны их сейчас нет. Ты теперь мать, что-нибудь придумай! Опять на три дня до зарплаты в доме остался один гребаный куриный окорочок? Ничего. Отделим мясо от костей, приготовим плов — риса побольше. Из костей сварим бульон: что в доме осталось, туда сгодится. Пусть будет суп. Все так живут. Тебе еще повезло, что Денис новую работу нашел, на которой ему теперь каждый месяц платят». До этого — он в НИИ, я в аспирантуре — сидели совсем без еды, на продуктовых наборах от родителей. Отказывались для виду, а на самом деле только и ждали выходных, чтобы поехать к одной бабушке или к другой. Наесться на неделю вперед и получить гостинцы с собой. Было стыдно. Невыносимо стыдно! Взрослые люди, оба с высшим образованием, а побирались словно нищие.

Бедность — один из серьезных факторов риска для благополучия ребенка. Если родители, оставаясь в стрессе из-за постоянной нехватки денег, не находят в себе сил пересмотреть собственную жизнь и начать решать материальный вопрос, велика угроза развития кризиса семьи. Именно поэтому важнейший вектор приложения усилий государства и общества — это семьи с маленькими детьми.

Были такие периоды, когда на весь месяц у нас оставались лишь продуктовые талоны — их мне выдавали в университете как малоимущей семье. На талоны можно было купить в магазине продукты. Но только в одном, конкретном, и там никогда не продавали ни мяса, ни фруктов. Но крупы, макароны и, самое важное, — детское питание там, к счастью, были. Если приходилось покупать молочные смеси на деньги, то моей аспирантской стипендии — пятьсот рублей — хватало ровно на две банки. Нэлле нужна была особенная, гипоаллергенная, без коровьего молока. Две банки — это всего три дня кормлений. Грудное молоко у меня давно пропало: еще когда Нэлле было четыре месяца. Чего только не делала, чтобы его вернуть! Сейчас думаю, причиной был постоянный стресс, который нарушал многие функции организма. О том, что не все в порядке, говорили и вялые, но настойчивые кровотечения, которые длились по нескольку недель кряду.

Я старалась внушить себе, что ничего ужасного не происходит. У многих нищета, усталость, болезни, да еще и квартиры своей нет в отличие от нас — приходится угол искать. А мне сказочно повезло, спасибо дедушке с бабушкой за наследство! И если уж неплохая жизнь — муж, ребенок, квартира, аспирантура — вызывает у меня депрессию, то это вопрос к моему внутреннему устройству. К его абсолютной неправильности. Нужно было рождаться нормальной женщиной, а не эфемерным существом, которому нужна только литература.

В нашей стране отсутствует культура запроса на помощь. Большинство людей не умеют просить о поддержке: боятся выглядеть глупыми, неумелыми, неполноценными. И это высокая зона риска, особенно для семей с маленькими детьми. Культуру помощи — а не осуждения — и запроса на нее необходимо всеми силами развивать.

Нэлла тем временем подрастала, и с каждым месяцем мне становилось все легче. Жизнь по-прежнему вертелась по заведенному расписанию: подъем, завтрак, уборка, прогулка, обед. Но с дочкой становилось все интереснее, она взрослела на глазах. Едва научившись говорить, болтала без умолку, при этом по-своему переделывая любую услышанную от взрослых фразу. Мои наставления за обедом: «Когда я ем, я глух и нем» наш словоохотливый ребенок тут же превращал в нравоучения Денису или бабушке: «Когда я гухо ем, я не агаваиваю».

Нэлла росла наблюдательной, умной, и без устали комментировала все, что наблюдала вокруг себя.

— Дети во дворе дужат за кофеты, — глубокомысленно изрекала она.

— Да? — мне было интересно услышать ее мнение. — И как ты это поняла?

— Им дашь кофету, — объясняла дочка, — они пока жуют, с тобой игают.

— А-а-а-а, — я улыбалась, — интересное наблюдение!

— Мама, купи сосатейных!

Помню и другой разговор. Однажды Нэлла не хотела возвращаться с прогулки домой и приводила мне в пример бегающего вокруг детской площадки дворового щенка.

— Щенек маенький, а куяет! — возмущалась она.

Домой мы все-таки ушли — по расписанию был обед и сон, а у меня два часа работы над диссертацией — но Нэлла еще долго не могла успокоиться и смириться с тем, что ее, уже большую, увели, а маленький щенок остался играть во дворе. Пока я разогревала суп, она подтащила к окну табурет, взобралась на него и долго смотрела на улицу, восклицая с укором:

— Щенек куяет и куяет! Один куяет. Какой!

Чем старше становилась моя ненаглядная малышка, тем больше она походила на юлу. Ни минуты не могла усидеть на месте. Ей всюду нужно было залезть, все достать. Стоило, например, зазвонить телефону — тогда еще были проводные аппараты с крутящимися дисками — как она, понимая, что я минимум несколько минут буду занята разговором, стремглав неслась в кухню. Там подставляла к обеденному столу табурет, залезала на него, со стола перемещалась на холодильник и так дотягивалась до полочки под самым потолком, на которой стояли маленькие стеклянные игрушки — часть моего наследства. Их собирали еще бабушка с дедушкой. Конечно, брать их было строго запрещено. Разумеется, залазить в полтора годика на холодильник опасно. Понятное дело, все мои разговоры при таком раскладе укладывались в тридцать секунд. А потом я бежала снимать Нэллу с верхотуры. И так было во всем. Дочка умела улучить момент, когда я занята, и сотворить что-нибудь выдающееся: выпотрошить все полки с книгами и кассетами. Вытянуть из кассет пленку. Открыть коробки с дисками и достать все до одного. Хорошенько все это перемешать и изучать в ей одной известном ключе и порядке.

От непонимания, что ребенок именно так познает мир — сначала пробуя на вкус, потом разбирая на части, щупая, перекладывая, доискиваясь до сути — я страшно уставала. Мне казалось, Нэлла делает все это лишь потому, что я плохая мать и не сумела воспитать послушную дочку, которая целый день ходит в чистом платьишке с аккуратными забавными «хвостиками» и ничего не трогает. Мне и в голову не приходило, что ни один ребенок не может сидеть тихо в уголке на радость взрослым.

Нормальное развитие ребенка движется любопытством и тягой к исследованию всего, до чего малыш может дотянуться. Большая ошибка не позволять ему изучать окружающий мир. Лучшая развивающая среда — это доступность значимого взрослого. И манипуляции с предметами вокруг.

Единственным настоящим лекарством, которое помогало мне справиться с семейными трудностями, была диссертация. Чтобы продвигаться в работе, мне нужно было снова ехать в Москву. Для Дениса я делала вид, что для меня эта поездка — тяжелая обязанность, вынужденная работа, что я не хочу отрываться от ребенка. Но на самом деле была снова счастлива на пару дней погрузиться в свободу. Библиотека имени Рудомино стала моим убежищем. Тихой, спокойной гаванью и воплощением мечты. В предыдущую поездку благодаря сыну московских друзей моих родителей я познакомилась с интересной компанией молодых людей — большинство из них тоже учились в аспирантуре — и теперь рвалась не только к работе над диссертацией, но и к новым встречам.

Как и в прошлый раз, Москва меня оживила. Библиотека, книги, литература, вечерами общение с ребятами, у которых те же задачи — кандидатский минимум, предзащита, защита. Мы говорили на одном языке. Это был маленький рай!

А потом — снова домой.

В тот раз Нэлла приехала вместе с Денисом встречать меня на вокзал. Я увидела ее на перроне — тоненькую, напуганную шумом и суетой, в промокшем под дождем плаще. Такого печального, ищущего и серьезного взгляда, я у своего ребенка не видела раньше никогда. Ком застрял в горле, все внутри болезненно сжалось. Я соскочила на платформу и побежала к ней, широко расставив руки. Она увидела меня, засияла счастливой, немного смущенной, улыбкой, и рванула навстречу. У меня чуть сердце не разорвалось. Я с разбегу присела перед ней на корточки, поймала в объятия и долго не отпускала. Мы сидели посреди платформы, обнявшись, и чуть заметно покачивались. Как ласково она обнимала меня! Как сильно я любила ее!

А через несколько месяцев мы с Нэллой попали в больницу.

Обычная простуда. Ничего страшного на первый взгляд. С годика дочка довольно часто болела: то нос забит, то горло красное. Тогда я не понимала взаимосвязи иммунитета ребенка с прочностью и надежностью его привязанности к маме. Зато теперь прекрасно осознаю прямую причинно-следственную связь.

В тот раз все оказалось хуже — у моей малышки началось воспаление легких. Заложенность носа обернулась сухим кашлем, потом он стал влажным. Вот только участковый педиатр никак не мог разглядеть причины. Страх за жизнь ребенка накатил новой волной — в кашле Нэллы я отчетливо слышала опасность. Попросила знакомую девушку-педиатра, с которой до беременности занималась английским языком, приехать и послушать.

Нас тут же госпитализировали.

Уже с порога детской больницы меня стало трясти. Те же крашеные коридоры. Те же люминесцентные лампы, потрескивающие как в роддоме. Те же убогие палаты с одной железной кроватью на двоих — сетка до пола. С каждым днем лечения Нэлле становилось все хуже. Антибиотики действовали на желудок, ее постоянно тошнило, она не могла ничего есть. Я не останавливаясь носила ее на руках — как в первые дни, в роддоме — и чувствовала, что ребенок становится все легче и легче. А врачи только отмахивались от нас. Как и тогда.

— Она третий день ничего не ест! Ее постоянно рвет!

— Может, — глубокомысленно предположила врач, — она у вас земли из горшка с цветком наелась? Вон фикус в коридоре стоит рядом с палатой.

— Вы что говорите?! — от наглости и абсурда у меня потемнело в глазах. — Я три дня ее с рук не спускаю! Полуторагодовалый ребенок голову не может поднять, у нее нет сил. Какая земля?! Она ничего не ест!

— Кормите! — возмутилась врачиха, как будто и не слышала того, что я говорю, — наше дело лечить!

Я снова была во всем виновата. Плохая мать. На кого мне было пенять, кроме самой себя?

Ревела дни напролет, вышагивая с Нэллой на руках от окна до двери палаты. Мне было жалко ее. Я умирала от любви к своему ребенку и страха за ее жизнь. Шептала дочке на ушко все ласковые слова, которые только приходили в голову.

Нас мучили две недели в стационаре: никто не слышал и не хотел понимать, что происходит. Мы обе превратились в полуживых скелетов. У меня снова открылось кровотечение. И только после этого врачи решили отпустить нас долечиваться домой — от греха подальше.

Если бы кто-то подсказал мне тогда, как нужно разговаривать с врачами. Если бы кто-то убедил, что нужно слушать только себя, когда дело касается ребенка. Никто лучше мамы не знает, что нужно малышу. Никто не смеет указывать, что ей делать! Но ничего из этого мне в голову не приходило. Я боялась врачей и обвиняла во всем себя — плохую мать.

Материнству не учат в школе. Далеко не всем мамам оно передается в наследство. Отсутствие осознанности, понимания истинных потребностей и нужд ребенка — источник серьезных проблем. Учиться быть мамой и папой, получать знания о детской и семейной психологии нужно каждому родителю.

Глава 6

Киндидак ку-ку

Шел последний, третий, год аспирантуры. Нэлле к тому времени исполнилось два годика. Мы с ней жили прежней жизнью — вставали, завтракали, готовили, играли, читали, учили первые буквы. Новшеством было то, что у нас появилась няня на несколько часов в день — для прогулок. Нэлла отказывалась спать по два часа подряд, а мне нужно было дописывать последнюю главу диссертации и готовиться к защите.

Дочка на удивление легко пошла на контакт с незнакомым взрослым и быстро привыкла к няне. Потом первую женщину по не зависящим от нас обстоятельствам сменила вторая, чуть позже третья. Нэлле, казалось, было все равно. Она спокойно уходила на прогулку с каждой новой няней и весело щебетала с ней. Тогда мне все это не казалось тревожным знаком. Даже наоборот. Я восхищалась общительностью своей дочки. И хотела для нее самого лучшего: как понимала это сама.

За полгода до защиты я заявила мужу, что наша девочка растет и ей теперь нужна отдельная комната. Сколько можно спать в детской кроватке рядом с родителями?

— Денис, давай поменяем квартиру, — завела я опасный разговор.

— Денег нет.

— Нам уже тесно здесь.

— Тебе надо, ты и меняй! — разозлился он.

И я это сделала. Заняла у своего дяди огромную кучу денег в надежде на то, что сразу после защиты начну зарабатывать и стану отдавать долг. Нашла трехкомнатную квартиру неподалеку от наших с Денисом мам — в итоге мы оказались в соседних домах, еще и детский сад во дворе, все прекрасно — придумала схему размена для хозяев трехкомнатной, отыскала нужные варианты и оформила сделку. Мы переехали в ноябре.

Защита диссертации была назначена на февраль.

Утро того дня выдалось нервным. Нэллу отвели к маме Дениса, а моя мама вместе с мужем, оставив меня наедине с докладом — последний прогон перед защитой, стали упаковывать продукты для банкета. Стол планировалось накрыть на кафедре. Денег на кафе или даже столовую у нас не было. К тому же пришлось оплачивать билеты из Москвы в Казань двум приглашенным профессорам: провести защиту силами профессорско-преподавательского состава родной кафедры считалось несолидным.

Первые минуты на защите я дрожала от страха перед почтенной публикой. Однако вид засыпающих профессоров быстро привел меня в чувство. Голос окреп. Появилась сила. Я осмелела, увлеклась, стала шутить. И разбудила аудиторию. За те десять минут, что длилось выступление, я впервые за долгое время почувствовала уверенность в себе. Все, что способно затронуть человеческую душу, помочь ей переродиться, как мне казалось, было сосредоточено в литературе. Я снова ощущала себя живой, умела передавать аудитории вдохновенный настрой. Профессора встрепенулись, расцвели множеством ярких комментариев и интересных вопросов. Нам с героями диссертации — Бодлером и Суинберном — удалось растревожить, вовлечь. И это было прекрасно!

Мне хлопали в конце защиты, а я стояла за кафедрой и думала о том, что диссертация стала для меня терапией. Как бы ни было трудно, я справилась. Лечилась с помощью искусства от обид, унижения, боли.

Забеременев, боялась, что с литературой будет покончено. Я мечтала стать писателем с шести лет, хотела защитить блестящую диссертацию по зарубежной литературе, а жизнь внесла свои коррективы. Но теперь мне снова казалось, что не все еще потеряно. Даже с ребенком на руках можно чего-то желать и идти вперед.

Почему в моей больной голове долгие годы было иначе?!

Установка «дети обуза» и «жизнь заканчивается с появлением детей» причиняет материнству огромный вред. Откуда она берется? Из отношения нашего общества к детям. Из тех посылов, которые транслируют девочке в период взросления.

Банкет после защиты прошел как нельзя лучше. Возбужденные и раскрасневшиеся профессора говорили охотно и много. С повышением градуса за столом росло число комплиментов. Мне прочили большое научное будущее, утверждали, что такая кандидатская «является серьезным заделом для докторской». И я размечталась, что, может быть, когда-нибудь смогу решить материальные проблемы — стану обеспеченной дамой — и тогда вернусь в науку. Успею посвятить остаток жизни литературе и тем великим чувствам, которые она способна внушить.

Но только не сейчас. Сейчас мне нужно было выбраться из нищеты. Решение к моменту защиты было принято: в университет я не вернусь. На зарплату преподавателя, ассистента кафедры, просто не выжить. А мне предстоит отдавать долги и ставить на ноги ребенка. Я не исключала, что придется делать это одной — на поддержку Дениса, с которым мы расходились во всем, включая вопросы воспитания, в тот период жизни надеяться было бессмысленно…

Вечером мы вернулись домой, и Нэлла тут же забралась ко мне на колени — едва я успела плюхнуться в кресло и вытянуть ноги. Она с любовью заглянула в глаза, хитро прищурилась и спросила.

— Мама, ты теперь киндидак ку-ку?

— Да, — произнесла я, давясь от смеха, — кандидат наук.

— А давай, — она заливисто захохотала, — тогда напишем тебе на лбу «мооозьгиии»!

И мы с ней, счастливые, рассмеялись. Нам теперь было так хорошо вместе! Моя умница, мое сокровище. Неземная любовь. Болезненная и трудная, но самая важная в жизни.

Окрыленная, я начала искать работу в Казани. Составила резюме. Написала текст на русском и на английском. Все, как положено: высшее образование, степень кандидата наук, свободный английский, испанский, французский. Владение компьютером. Навыки коммуникаций. Презентабельная внешность.

И начала обивать пороги крупных компаний Татарстана в надежде найти денежное место.

— А что вы делать-то умеете? — спрашивали меня в отделах кадров с неизменным татарским акцентом.

Я перечисляла.

— Значит, ничего, — задумчиво тянули солидные дамы, — татарский язык хоть знаете в совершенстве?

— Нет, — я боролась с обидой и стыдом одновременно.

Татарский язык, значит, обязателен, а кандидатская степень это ничего.

— Тогда только на должность секретаря.

— Какая зарплата? — каждый раз я падала духом.

— Сто долларов, — отвечали мне и понижали голос до шепота, — только учтите, интим включен.

Чем дольше я ходила по «собеседованиям», тем яснее понимала: будущего у меня в Казани нет. Могу быть преподавателем за двадцать пять долларов в месяц. Могу секретарем с функцией «все включено» за сто. Ради этого нужно было столько лет учиться? Ради такого унижения, несмотря на все препятствия, стоило идти к защите?

Мысль о Москве начала складываться постепенно. Сначала ее подкинул один из новых московских знакомых. Потом другой — как раз сын друзей моих родителей — сказал, что я могу жить у них с женой в квартире первое время. Третий приятель подтвердил, что работа в столице найдется для всех, кто знает, что такое ответственность и дружит с головой. В довершение ко всему я встретила на улице старого друга, всемирно известного сегодня ювелира Ильгиза Фазулзянова, который, едва мы успели поздороваться, радостно сообщил: «Мы с женой скоро переезжаем в Москву!». Они ехали вдвоем, чтобы обосноваться на новом месте, а маленького сына — он был немногим старше моей Нэллы — оставляли ненадолго с бабушкой в Казани. Как только снимут жилье, решат основные вопросы, планировали сразу его забрать.

Я подумала тогда, что это и мой вариант.

После всех разговоров забросила походы по компаниям и агентствам Казани. В них не было смысла. Выгадав спокойный вечер, когда муж пришел с работы пораньше, а Нэлла вовремя легла спать, я решилась на тяжелый разговор.

— Денис, что ты думаешь о Москве?

— Ничего, — муж безразлично пожал плечами, — мне там не нравится.

— Почему?

— По всему, — он поморщился, — шумно, людно, противно.

— А если там найдется хорошая работа? С перспективами роста?

— Мне это зачем? — он с подозрением посмотрел на меня. — Что ты опять придумала?!

— Ничего, — я виновато опустила голову, — мне нужно найти работу. В Казани не получается…

— И что?! — он вытаращил на меня глаза.

— Я хочу поехать в Москву. Попытаться устроиться там. Ты поедешь со мной?

— Ты совсем больная? — он уже не сдерживал чувств. — Мы только что поменяли квартиру!

— Я помню…

— У тебя здесь ребенок, семья, — он говорил так, словно я ничего не понимала, — родители, наконец.

— Я все это знаю, — слезы уже катились из глаз, — но мне надо найти работу! Надо вылезти из долгов и начать нормальную жизнь!

— Тебя никто не просил залезать в долги! Тебе надо, — он зло сверкнул глазами, — ты и езжай!

Денис встал так резко, что стул за его спиной упал, и, в бешенстве долбанув кулаком в стену, скрылся в спальне. А я еще долго сидела в кухне. Потом тихо вошла в комнату Нэллы и села на пол рядом с ее кроваткой. Подтянула колени к подбородку и взяла в свою ладонь ее крошечную теплую ручку. Так мы и встречали рассвет — она, тихо посапывая и морща лобик во сне, а я, сдерживая рвущиеся наружу всхлипы и поливая слезами собственные колени.

Через несколько дней мы с Денисом вернулись к тому разговору. Он по-прежнему не хотел никуда ехать. Я понимала, что мне — такой уж характер — не отступить. Тогда и решили вместе с ним, что это развод. Оформим документы потом, сейчас не до этого. Хотя по факту и так давно уже все с нами ясно. Нет никакой семьи. Никаких общих целей. Мы оба можем быть с этой минуты свободны. Я была благодарна Денису за то, что он услышал меня: не стал стыдить, унижать. Понял, что для меня это важно.

— С жиру бесишься! — высказывала мне мама на следующий день. — Решила оставить ребенка при живой матери сиротой?!

— У тебя тут муж, ребенок, квартира, — пыталась урезонить свекровь, — в Москве, сколько ни получай, все равно не хватит!

Я слушала, кивала и старалась не разреветься при них. Мне было нечем крыть. Да, я ужасная мать. Да, я все равно хочу уехать. Что бы они ни говорили.

Все дни, оставшиеся до отъезда, я проводила с Нэллой. Мы играли, разговаривали, гуляли, и я с трудом сдерживала слезы. Ночами, когда она засыпала, ложилась у ее кроватки на полу и гладила маленькие шелковистые ручки. Смотрела на нежное личико, бархатный лобик, который то морщился, то разглаживался во сне. Слезы текли у меня из глаз бесконечными ручьями. Мне казалось, что утром я увижу в зеркале две глубокие борозды на своих щеках. Но нет. Вода не оставляла следов. Только веки становились припухшими.

Я думала, думала, думала. Бесконечно. И все яснее приближалась к самому смелому и тяжелому решению в своей жизни — оставить собственного ребенка, пусть и на короткое время, чтобы попытаться стать в этой жизни кем-то. «Такой ценой?» — спрашивал внутренний голос. И я заходилась в новом приступе отчаяния и истерических слез. Конечно, собиралась приезжать каждые выходные, конечно, планировала как можно быстрее найти денежную работу, чтобы снять жилье и забрать Нэллу с собой. Но при этом понимала, что это минимум несколько месяцев. Как пережить их в разлуке?!

Дочка чувствовала, что со мной что-то не так. Льнула и ласкалась как никогда раньше. Все время моя нежная красавица двух с половиной лет от роду просилась на ручки, требовала, чтобы я покачала ее перед сном, как младенца, и тихонечко спела колыбельную. Так мы и дожили, снова слепившись в единое целое, до апреля. Я старалась подготовить Нэллу к своему отъезду, пыталась заранее все объяснить. Работала над тем, чтобы у них с няней сложились хорошие отношения — наконец, мне удалось найти чудесную девушку с проживанием, студентку педагогического вуза.

А потом настал решающий день.

Нэлла вышла проводить меня в коридор и прислонилась щекой к дверному косяку. У нее в глазах была печаль, которая пронзала насквозь.

— Мама, не уезжай! — сказала она четко.

— Малыш, — я встала перед ней на колени и прижала к себе, — я скоро вернусь за тобой! Буду приезжать каждые выходные. Я люблю тебя больше жизни! Ты слышишь?

— Да, — она серьезно кивнула и снова попросила: — Мама, не уезжай!

За ночь в поезде я ни на миг не сомкнула глаз. Лежала в вонючем плацкартном вагоне, уткнувшись носом в грязную стену, и обливалась слезами. «Киндидак ку-ку, киндидак ку-ку», — шептала солеными губами в такт стуку колес. И ругала себя, ругала, ругала…

Разлука матери и ребенка до трех лет, пусть даже на короткое время, это несправедливое и страшное наказание для обоих. У решения расстаться масса последствий, которые после будет трудно преодолеть.

Глава 7

Карьера

Я ненавидела себя по приезде в Москву. Депрессия стала невыносимой: уже не различала никого и ничего вокруг. Перед глазами стояла только Нэлла: я видела ее четко, ярко, а все остальное сквозь туман. Мне хотелось вернуться к ней первым же поездом, но я не могла себе такого позволить.

— А мы тебе говорили! — сказала бы мама.

— Вот и хорошо, — успокоила бы свекровь, — с самого начала все было ясно!

Я не пошла на вокзал покупать билет в Казань в день приезда. Хотя только этого мне тогда хотелось. Зато через силу оделась, нарисовала на бледном лице глаза и губы, а потом потащилась на улицу Коровий Вал. В агентство по подбору персонала, которое нашла еще в Казани через Интернет. В неприглядном здании пахло плесенью и сыростью — не ремонтировали его, такое ощущение, с момента постройки. Поднялась в дребезжащем лифте на третий этаж. Нашла нужный кабинет, поздоровалась со спиной одинокой девушки в офисе и застыла в дверях.

— У вас назначено? — сотрудница даже не повернула головы.

— Нет.

— Мы без записи не принимаем, — отрезала она.

— Английский в совершенстве, французский, испанский, высшее образование, степень… — я как робот стала перечислять.

Оставить ребенка, приехать в Москву ради того, чтобы получить от ворот поворот? Я все сломала в своей жизни и разорвала. Хотят или нет, а им придется меня принять.

— Английский?! — она вдруг встрепенулась и посмотрела на меня.

— Да.

Изучила внимательно — с головы до ног — и поднялась с места.

— Идемте со мной!

Через минуту мы сидели в кабинете директора агентства, пили чай, и он объяснял мне, что нужно сделать. Через полчаса я уже беседовала по телефону с журналистами из Великобритании, которые искали переводчика. А следующим утром ехала в импровизированный офис Daily Telegraph в Москве — двухуровневую квартиру, которую международная команда сняла под свой проект в Трехпрудном переулке. Я не была профессиональным переводчиком. Мне просто нужны были деньги. Мне было важно как можно скорее заработать их, чтобы забрать Нэллу из Казани в Москву.

Собеседование прошло успешно. Меня наняли. В тот же день мы поехали брать интервью у министра сельского хозяйства — благо журналисты по телефону заранее предупредили, чтобы я приходила на собеседование в строгом костюме. В скудном гардеробе как раз был один такой: мама заказала для меня у знакомой портнихи на защиту диссертации. Потом мы оказались в приемной еще одного члена правительства. И еще. А на следующий день по плану были владельцы крупного бизнеса… Двадцать пять долларов я получала за каждый день работы. Наличными.

Ровно столько составляла моя месячная зарплата в вузе Казани.

Заработанных за первую неделю денег хватило на жизнь в Москве, на подарок Нэлле — купила ей яркий рюкзачок из лоскутков разноцветной кожи — билеты в Казань в пятницу вечером и еще осталось пятьдесят долларов. Их я повезла домой, чтобы начать отдавать долг.

В будние дни я жила в Москве, работала с журналистами. На выходные уезжала в Казань. Так прошло несколько месяцев, пока проект Daily Telegraph в Москве не подошел к завершению. Теперь мне предстояло найти постоянную работу. Я стала спрашивать о ней владельцев крупного бизнеса после каждого интервью. К счастью, откликнулась женщина, директор авиакомпании: «Да, мне нужен личный помощник!». «Как хорошо, что это не мужчина», — подумала я, и тут же согласилась. Журналисты уехали назад, в Великобританию. А я стала сотрудником авиакомпании. Сняла квартиру в Москве, напополам с такой же, как я, несчастной мамочкой, оставившей своего ребенка на бабушку в родном городе и приехавшей на заработки, и стала пахать.

Выходные — в Казани. Всю неделю с раннего утра и до поздней ночи — на работе. Трудовой день в офисе генерального директора начинался ровно в девять утра и заканчивался за полночь. Я ничего не знала о бизнесе — казанские кадровики были правы — мне пришлось учиться всему с нуля. Читать каждый документ, вникать, наблюдать. И я училась. Причем так, что даже моя начальница не замечала подвоха: дела были в порядке. Через месяц она выгнала моего напарника за разгильдяйство — он практически ничего не делал, только смотрел на рабочем компьютере порнографию — и оставила меня одну. Зарплата выросла вдвое. Из помощника меня официально переименовали в руководителя аппарата.

Была это работа моей мечты? Нет. В ней не было ни творчества, ни литературы. Зато было обещание стабильности и материального достатка. А главное, воссоединения с Нэллой. Каждый день я уставала так, что едва держалась на ногах — сон по пять часов в сутки, бесконечные поезда, мультизадачность. Чтобы забрать ребенка как можно скорее, экономила на всем: и в крупном, и в мелочах. Не тратила денег на одежду. Носила посменно два костюма, которые у меня были. Почти не покупала еду. Помню, как расстраивала меня забывчивость начальницы. Время от времени, не понимая этого, она проделывала огромные дыры в моем скудном бюджете: просила купить ей выпечку в модной кофейне и забывала вернуть деньги.

Отсутствие поддержки близких людей нередко заставляет человека доказывать свою состоятельность безжалостными способами. С одной стороны, это мощный стимул к развитию, а с другой — серьезные проблемы для здоровья и семейных отношений.

— Денис, приезжайте с Нэллой, пожалуйста, хотя бы в отпуск, — умоляла я бывшего мужа, с которым мы так и не удосужились оформить развод, — я без вас не могу!

— Ладно, — нехотя согласился он.

И они приехали. Вместе с Нэллой и моей мамой. Ураааа!

Я старалась изо всех сил, показывая родным Москву. Мы ездили по музеям, гуляли в парках и ходили в Кремль. Я даже взяла Нэллу с собой на работу в субботний день — мне хотелось, чтобы ей понравился шикарный офис на «Павелецкой», чтобы она захотела остаться в Москве. Денис тоже постепенно смягчался и уже не говорил, что ненавидит этот шумный и людный город. Ходил, пристально рассматривал улицы и дома, словно примерял все это на себя.

Через неделю они уехали, а вскоре после этого муж поддался на мои уговоры «приехать на разведку». Каким-то чудом выбрался в командировку и в тот же день нашел работу в столице: в той самой компании, куда привез бумаги от своей конторы. Я была вне себя от радости. И пусть мы больше не испытывали друг к другу сильных чувств, не ощущали любви после всего пережитого, зато у нас появились общие цели и сохранилась ответственность за ребенка. Переезд мужа означал главное: очень скоро мы сможем забрать Нэллу в Москву! Две зарплаты позволят решить вопросы гораздо быстрее.

Так и случилось. Через пару месяцев уже забрали Нэллу к себе!

К приезду ребенка мы сняли трехкомнатную квартиру со свежим ремонтом и детским садиком во дворе: выходишь из подъезда, и ты уже у ворот. Наша соседка тоже смогла наконец забрать ребенка из родного города, и мы переехали вместе: дешевле и веселее. Я парила на крыльях счастья. В то время мне было море по колено. Предлагала начальнице новые проекты, чтобы зарабатывать больше. Задумала оформить кредит под двадцать процентов в валюте и поручительство работодателя, чтобы купить однокомнатную квартиру в Москве. Это выглядело безумием, но других вариантов найти денег на жилье без прописки не было. Я планировала быстро продать нашу трехкомнатную квартиру в Казани и досрочно погасить кредит.

— Денис, нам нужно купить квартиру, — заикнулась я, прежде чем самостоятельно начать процесс, — для детского сада понадобится прописка. Да и вообще.

— Тебе нужно, ты и покупай, — на этот раз добродушно ответил он.

Я восприняла его слова как поддержку.

Квартиры тогда росли в цене на сто процентов в год. Действовать нужно было быстро: зарплаты в отличие от жилья стояли на месте. Я думала, взвешивала, искала варианты. В итоге купила однокомнатную за сорок одну тысячу долларов (трехкомнатная в Казани стоила тогда двадцать пять) и через девять месяцев поменяла ее на трехкомнатную — бывшую коммуналку — с доплатой двадцать три тысячи долларов. Рыночная стоимость трехкомнатной квартиры была к тому моменту уже восемьдесят семь тысяч. А однокомнатная, которую мы меняли, доросла до шестидесяти одной. И цены все продолжали расти.

Мы рискнули, и на тот момент это было правильно.

Денис, к слову, увидел нашу новую собственность, трехкомнатную квартиру, только когда из регистрационной палаты вышли готовые документы. В первой своей квартире в Москве мы не жили, сдавали ее. А в новую перебрались сразу же, хотя состояние бывшей коммуналки было ужасным: грязные стены, сгнившие двери, полчища тараканов. Но это был максимум, который можно было извлечь из наших возможностей. Пришлось снова, как в самом начале семейной жизни, засучить рукава и самим делать ремонт. Хорошо, что у нас уже был такой опыт.

Мы вызвали службу, которая травит тараканов, и после вынесли несколько ведер с их трупами на помойку. Содрали до бетона обои со стен и линолеум с пола. Сняли и выбросили сгнившие двери. Поменяли старые деревянные окна на новые, пластиковые. Отдраили, отчистили, отмыли. Побелили потолки. Поклеили новые обои. И все это по выходным, параллельно с работой.

Зато адский труд снова нас сблизил: Денис брал на себя самые сложные задачи по ремонту. Я чувствовала его поддержку и плечо. Мы оба гордились собой.

Поддержка со стороны партнера — лучшее условие для развития и благополучия семьи. Там, где мама с папой любят и берегут друг друга, гораздо легче добиться поставленных целей. Заниматься любовью, а не войной — вот главный принцип брака.

А потом, когда у нас уже была чистенькая сияющая «трешка» — всего за два года заработали на трехкомнатную квартиру в Москве! — я повезла Нэллу в Италию. Только она и я. Это было зимой — в разгар сезона авиаперевозок отпуск мне не давали, приходилось путешествовать в феврале. Но все равно мы с дочкой от души наслаждались песочными пляжами Римини, каменными улочками Сан-Марино и мутными каналами Венеции. Нэлле было четыре годика, она уставала ходить целыми днями, и я то и дело носила ее, уставшую, на руках. Помню, как мы возвращались ночным поездом из Венеции в Римини, и Нэлла спала у меня на плече, а потом я несла ее всю дорогу от вокзала до отеля. Зато когда мы, наконец, очутились в своем номере, оказалось, что ребенок прекрасно выспался и требует продолжения банкета.

Сохранилась чудесная фотография того дня: Нэлла лежит в джакузи, в мягкой ароматной пене, и улыбается мне самой счастливой улыбкой на свете. Я не знала в жизни большей радости, чем ее глаза в тот момент.

Потом мы еще много путешествовали втроем, как только выдавалась возможность. На работе мне как руководителю были доступны бесплатные билеты бизнес-класса на себя и двух членов семьи. Два раза в год. Конечно, мы с радостью пользовались этой роскошью. Я до сих пор глубоко благодарна авиакомпании за то, что она вытащила мою семью из нищеты. Не устаю мысленно говорить за это спасибо!

Хотя, разумеется, была и другая сторона медали — приходилось слишком много времени проводить в офисе и в аэропорту, в отрыве от семьи.

Но мне казалось важным не оставаться в долгу, отдавать максимум в ответ на благополучие. Постепенно я написала программу обучения сервису. Создала и возглавила директорат, который занимался VIP-клиентами, колл-центром и внедрением CRM. Вместе с коллегами мы разработали программу Первого класса — один билет полмиллиона рублей — и запустили его в работу. Я учила руководителей службы бортпроводников и наземных подразделений, которые обслуживали особо важных пассажиров.

Через несколько лет работы у меня было уже больше ста человек в подчинении. Стабильный высокий доход. Статус руководителя. Социальный пакет от компании. Только тогда я перестала бояться бедности и возвращения в нищету. Мне казалось, теперь все самое страшное позади. Мы с Денисом сумели справиться с жизнью: навсегда соединились с ребенком, сохранили семью и преодолели несчастья.

Я еще не понимала тогда, как сильно ошибаюсь. Не знала, что за тяготы и разлуки прошлого в будущем придется платить.

Целостность семьи — это высшая ценность. Нарушая ее, родители закладывают основу для многих проблем. И самых тяжелых последствий следует ожидать в подростковом возрасте ребенка.

Глава 8

Детский дом

С ощущением материальной стабильности к нам с Денисом пришло огромное желание помогать. Возможно, это был подходящий способ сказать «спасибо» миру за то, что мы выжили и состоялись. Хлебнули достаточно, прошли через разлуки в семье, но все-таки выстояли. Личный опыт давал понять, как больно и тяжело жить, когда никто вокруг не замечает твоих потребностей. Временное разделение с Нэллой обострило материнские чувства, вывело их на максимум.

Мы стали думать о детских домах.

Мысли о сиротах в моей жизни — родом из детства. Я всегда много читала, а эту тему классическая литература не обошла стороной. Козетта. Гаврош. Оливер Твист. Гекльберри Финн… Многие не только зарубежные, но и отечественные авторы создавали образы брошенных детей, иногда безымянных, которые стояли у меня перед глазами.

Была и вторая причина, которую я долго не могла осознать. Моя собственная бабушка была сиротой. Она никогда не была в детском доме, но рано потеряла родную мать и, когда выросла, всю жизнь отдала сиротам — работала в учреждениях для детей, оставшихся без попечения родителей.

Наверное, эти две причины переплелись, добавился собственный опыт, и потребность помочь стала настолько сильной, что мы уже не могли иначе.

Первый раз приехали в детский дом с Денисом и моими сотрудниками, когда Нэлле было шесть лет. Делали генеральную уборку в здании и во дворе — таким был запрос учреждения. Забегая вперед, именно из этого детского дома мы забрали спустя девять лет двоих детей, причем совершенно случайно. Дашу Большую и Гошу. А в тот день мы не видели там никого, кроме взрослых: детей куда-то вывезли.

Мы пообщались с замечательным директором, Виктором Яковлевичем, и он подтвердил наши с Денисом робкие мысли: лучшая помощь сиротам — это семья. Мы еще пытались потом делать неловкие шаги: покупали то, что просил детский дом, привозили гостинцы, подарки. Одному подмосковному учреждению даже пытались купить автобус, но деньги по дороге в пункт назначения «пропали». Только тогда окончательно поняли, что вся эта суета бессмысленна. Детям она ничего не дает.

И мы с мужем стали все чаще говорить об усыновлении.

— Нэлла, — как-то вечером я завела с дочкой важный разговор, — а ты знаешь, что такое детский дом?

— Это как детский сад?

Она как раз ходила в подготовительную группу и уже хорошо знала систему. Причем, в отличие от меня — я с детства не переносила это учреждение, где били тапками по попе и вываливали второе прямо в суп, — ей в детском саду с первого дня понравилось. И, нужно сказать, повезло. Воспитатели были хорошими, не обижали. С детьми она дружила. Была заводилой в своей группе: что-то постоянно выдумывала.

— Не совсем, — я старалась подобрать слова, чтобы понятнее объяснить, — из детского дома родители не забирают детей, понимаешь? Не приходят за ними вечером после работы. Не берут домой даже на выходные. Дети живут там день за днем, год за годом. Без мам и пап.

— Ужас какой, — я увидела, как глаза ребенка наполнились страхом, — давай тогда всех к себе заберем!

В тот момент я невероятно гордилась своим ребенком: далеко не каждый готов делить родителей, внимание и дом с другими детьми. Иногда трудности принятия возникают даже с кровными братьями-сестрами.

— Малыш, всех не получится, — я тяжело вздохнула, — таких детей очень много.

— Сколько?

— Официально пишут — около ста двадцати тысяч. Но говорят, в детдомах живет гораздо больше детей.

Нэлла вытаращила на меня глаза, пытаясь представить эту гигантскую цифру. До ста она считала хорошо, а все, что было дальше, сбивало ребенка с толку.

— Все равно им надо помочь! — строго сказала она.

— Конечно, надо, — я обняла ее крепко и прижала к себе, — ты у меня выросла очень добрая. И хорошая.

Маленький ребенок в своей философии жизни следует за родителями. Если у взрослых есть потребность делиться, помогать, то и для ребенка это становится нормой, естественной потребностью.

Так получилось, что мы все вместе, и Денис, и Нэлла, и я, очень хотели помочь — поделиться тем, что успели создать в своей жизни. И, конечно, хотели еще ребенка. Нэлла лет с четырех постоянно просила у нас сестренку или братика. Мы долго обсуждали с Денисом, как лучше поступить. И пришли к тому, что необязательно рожать — тем более, учитывая наш не слишком веселый опыт, — когда столько детей уже родились и живут без родителей. Им всем нужна семья. Моя собственная, глубинная причина, которую я ни с кем не обсуждала, тоже на тот момент никуда не делась — роды для меня по-прежнему были связаны с невыносимым страхом. После роддома он только разросся, усилился. Распространился в принципе на больницы. Любое приближение к стационару вызывало сердцебиение, тошноту и жар в ушах. В тот период жизни я еще не знала, что такие последствия можно и нужно прорабатывать с помощью хорошего психотерапевта. Не понимала, где искать поддержку и по-прежнему не умела обращаться к близким людям за помощью.

Психологическая травма — это вред, нанесенный психическому здоровью человека; стимул той или иной силы извне, который разрушает внутреннюю целостность личности. Причем эти нарушения не видны невооруженным глазом.

Чтобы не впадать в измененные состояния, я просто старалась не думать о родах. Только и всего. Как и многие женщины, перенесшие подобный опыт, занималась вытеснением.

Тем более, жизнь в те годы и без того была до краев наполнена событиями.

Помимо успехов в работе у меня, наконец, появилась возможность вернуться к литературе. И это было невероятным счастьем! Я никогда не прекращала писать, выкраивала время даже в самом тяжелом графике: по ночам, в редкие выходные, во время отпуска. Мои сказки о самолетике, которые я сочинила для Нэллы, чтобы она знала, где мама пропадает целыми днями и что делает на работе, начали издавать в детском бортовом журнале. Один из ранних рассказов благодаря Юрию Полякову был опубликован в «Литературной газете». А еще — самая большая удача в жизни! — на работе я познакомилась с замечательным поэтом и потрясающим человеком Андреем Дмитриевичем Дементьевым. Он и привел меня в литературу. Первым прочел мои работы — после пяти лет знакомства я решилась их показать — и отнес в «Эксмо», где издавался сам. «У тебя талант, — сказал он мне по телефону так просто, словно это само собой разумелось, — ты видишь в реальности то, что интересно не только тебе, но и многим другим. Это умение дается избранным!»

После его слов я поверила в себя.

Постепенно мы сдружились семьями. Андрей Дмитриевич начал приглашать нас с Денисом на свои концерты и юбилеи. Они всюду были вместе с супругой Анной Пугач, которую он бережно и трепетно любил. Мы с Денисом наблюдали за ними, и я видела, как мой муж начинает открывать что-то важное для себя. Все чаще в его словах проскальзывали фразы Андрея Дементьева и строки его стихов. Все больше в своих отношениях с другими людьми он походил на знаменитого поэта — человека щедрой и доброй души, принимающей каждого. В какой-то момент мне показалось даже, что Денис выбрал себе образ отца, за которым хотел бы следовать. Та фигура, которой ему недоставало в детстве, вдруг воплотилась в реальности. И это было удивительно.

Наша дружба с Дементьевыми была бесценной. Мы бывали друг у друга в гостях, много говорили о людях, событиях в мире, отношениях к непохожим, другим. Один раз даже побывали вместе с Нэллой и моей мамой в гостях у семьи поэта в Израиле. Меня поражало, насколько это открытые и простые люди, несмотря на огромную известность, награды, титулы, положение.

«Против всех напастей есть одна защита: дом и душу настежь… Я живу открыто», — я постоянно повторяла про себя эти строки Андрея Дмитриевича и верила им: они с тех пор стали и моим правилом тоже.

А потом в свет вышла первая книга.

Кривыми дорогами, трудными путями, но жизнь привела меня к тому, о чем я мечтала с детства. Я стала писателем. И только теперь, спустя многие годы, перестала считать себя «никем».

Призвание человека — важная составляющая семейной жизни. Если у кого-то из супругов есть гигантская неудовлетворенная потребность, она будет поглощать энергию и силы всей семьи. Помогать в реализации мечты, а не мешать в этом — лучшее, что могут сделать друг для друга партнеры. Такие отношения между родителями благоприятно сказываются и на детях.

Нэлла тем временем приближалась к школе. В связи с этим событием мы уговорили бабушку, маму Дениса, выйти на пенсию и переехать жить к нам, в Москву. Школа — не детский сад. В полдень занятия у первоклашек уже заканчиваются, и за остаток дня нужно сделать массу всего: отвести в музыкальную школу, на танцы, помочь с уроками. Ирина Сергеевна, моя свекровь и потрясающей доброты человек, к тому времени развелась с отцом Дениса, который все еще беспробудно пил, и согласилась переехать к нам. Я всегда была и буду благодарна ей за любовь и огромную помощь!

И вот первого сентября Нэлла отправилась с мамой, папой и бабушкой в Первый класс. Красавица, умница, мы все ею гордились! Учеба давалась дочке легко, не было ни капли напряжения или страха. Она делала задания быстрее всех в классе и потом скучала, не зная, чем себя занять. Несколько раз я просила учительницу давать ребенку дополнительные задачи, но в условиях обычной общеобразовательной школы это, конечно же, было невозможно.

— Работайте лучше над аккуратностью, — советовал педагог, — Нэлла все делает быстро, но очень грязно.

— Хорошо, — я кивала.

И пыталась добиться того, чтобы ребенок переписывал аккуратно в тетрадь хотя бы домашние задания. Но в случае с Нэллой это было немыслимо. Она сопротивлялась любым правилам всеми фибрами души. Какие четыре клеточки отступить? Какие ровные строчки? Кому это надо?! Все сделано в полном объеме, без ошибок, и точка!

Характер у маленькой школьницы был железным. Никто и никогда не мог ее переубедить. «Да и чему удивляться? — думала я. — Дурная наследственность». Стоило только вспомнить, с каким упрямством и всем наперекор, даже себе, я уезжала в Москву.

Когда Нэлле исполнилось 8 лет — во втором классе, — она нашла чем заняться помимо уроков: организовала в школе свой первый бизнес.

Две приличные милые девочки, Нэлла и ее подруга Марина, научились в тот год плести разноцветные фенечки из мулине. На домашние задания, включая музыкальную школу и танцы, наш стремительный ребенок тратил от силы два часа в день. Все остальное время они плели. Сначала себе. Потом семье. Потом снова себе. Скоро на руках у Нэллы не осталось свободного места — все от запястья и до локтя было украшено разноцветными браслетиками. Одноклассники смотрели-смотрели на это дело и захотели такие же украшения себе. Девочки не растерялись — завели тетрадку, придумали цены и стали принимать заказы.

Бизнес оказался рентабельным. Сырье для дела закупали ничего не подозревающие родители — то есть мы. На создание одной фенечки уходило 15–20 минут. Заказы сыпались как из рога изобилия. За день две юные предпринимательницы зарабатывали по триста рублей. Пополам — получается каждой по сто пятьдесят. Бешеные деньги для второклашек! Однако предприятие просуществовало недолго, всего неделю.

Первыми, как всегда, переполошились родители — дети возвращались из школы голодными, но почему-то без денег. Быстро выяснилось, что они заказывают у Нэллы с Мариной фенечки. Это же так красиво! Конечно, мне тут же позвонила учительница. «Не знаю, как вы на это посмотрите, — сказала она очень строго, — но ваша дочь…». И выдала всю историю. Честно говоря, ее тон напугал меня куда больше, чем сама ситуация. Ну, плетут дети и плетут, если кому-то это вдруг оказалось интересно и нужно, почему нет? В конце концов, за свои траты отвечают те дети, которые на них идут. Девочки своих услуг никому не навязывали, учительница и сама так сказала.

На семейном совете мы с мужем решили, что не станем рубить сплеча. И ругать тоже не будем. Но расскажем о том, как в реальности устроен малый бизнес. Какие, если вести маленькое дело по закону, будут вложения, налоги, ответственность перед обществом и государством. Нэлла долго слушала, а потом кивнула.

— Ладно, я поняла, тогда сворачиваемся, — немного подумала и добавила: — А так все хорошо начиналось!

Мне казалось, мы поступили как разумные люди: не стали подрезать юным предпринимательницам крылья. Четыре года спустя, в двенадцать лет, Нэлла затеяла еще одно предприятие. Сначала училась новому делу, проведению мероприятий, в двух «креативках» — так назывались группы организаторов популярных тогда аниме-пати. Потом сама собрала команду подростков — причем, старшему участнику было аж двадцать четыре года, приходилось мне самой присутствовать на их собраниях безопасности ради — и стала проводить мероприятия. Они вместе придумывали программу, подбирали музыку, распределяли, кто какие конкурсы ведет, снимали помещение и собирали таких же подростков, продавая билеты. Рентабельность там, по-моему, стремилась к нулю, но дети чувствовали себя героями. Пару раз мы были на этих самых аниме-пати, даже радовались активности Нэллы и ее ребят.

Но это я забежала далеко вперед.

Предпринимательство присутствует во всех сферах взрослой жизни. Человек, способный давать идеи и воплощать их в реальность, найдет себе применение всегда. К сожалению, современная школа за редким исключением не поощряет в детях креативных качеств, зато подавляет их. Многие функции развития важно взять на себя родителям.

Глава 9

Новые травмы

Мы с Денисом то приближались к теме усыновления, то отдалялись от нее. Учитывая наш не слишком благополучный опыт семейной жизни, не верили в себя.

Тем более с Нэллой, которая рано начала входить в подростковый возраст, с каждым днем становилось все труднее. Она спорила с нами и с бабушкой. По-прежнему отказывалась качественно делать домашние задания. Возненавидела музыкальную школу. Перестала любить совместные походы в театр, в кино, на прогулки. Ее теперь интересовали лишь сверстники. С одной стороны, типичное поведение подростка, а с другой, я чувствовала в нем скрытую угрозу, только не могла объяснить даже себе, что за этим стоит. А главное, ничего не могла с собственным ребенком поделать: мы с Денисом перестали быть для нее авторитетами. Бабушку она тоже не считала больше истиной в последней инстанции. Трудности в воспитании приводили к тому, что мы с мужем — тогда еще недостаточно устойчивые — снова стали часто ссориться. Теперь уже из-за сложностей с Нэллой.

Конечно, я снова винила во всем себя. Постоянно упрекала из-за карьеры. Из-за того, что слишком много времени проводила на работе, смертельно уставала. На семью и ребенка оставалось мало сил.

— Когда вы уже усыновите кого-нибудь и отстанете от меня со своей заботой?! — хамила дочь.

— Когда усыновим, тебе будет доставаться еще больше внимания, — угрожала я.

Конечно, мы никуда не двигались в плане усыновления из-за проблем в собственной семье. Но и сама ситуация с семейным устройством в стране оптимизма не внушала — знания брать было негде, искать поддержки бессмысленно.

Отчетливо помню наш самый первый визит в опеку.

— Чего вы хотели? — сотрудница посмотрела на нас вопросительно.

— Усыновить ребенка.

— Сами родить не можете?

Меня ее вопрос выбил из колеи: разве можно говорить такие вещи с порога незнакомым людям?

— У нас уже есть кровный ребенок, — Денис сделал шаг вперед, защищая меня, — мы хотим усыновить.

— Даже не думайте, — дама поморщилась, — испортите себе всю жизнь! Идите, рожайте второго.

— Вы не понимаете, — продолжил было он, — дети в детских домах…

— Какие еще дети?! — она замахала на нас руками. — Там такая генетика! Такие болезни!

Долгое время потом у нас в головах не укладывался ее ответ. Как такое может быть? Чтобы все сразу и одинаково больные, одновременно безнадежные? Здраво рассудив, что сотрудники опеки видят детей только по фотографиям и бумагам, мы решили, что директор детского дома, который говорил о важности семьи для детей, гораздо более компетентен в этом вопросе.

Вокруг детей из детских домов множество мифов. Верить можно только той информации, которая исходит от людей, изучавших психологию сиротства и имеющих опыт реального общения с детьми. Остальные просто транслируют усвоенные в обществе тревоги и страхи.

Мы все-таки начали собирать документы, но дело тогда далеко не зашло. Истинной причиной, если отбросить все отговорки и нестыковки, стало то, что нам было страшно из-за неустойчивости собственной семьи. Мы с Денисом не понимали, в какую воду на этот раз войдем, что нас там ждет. И все-таки мыслей о ребенке не оставляли.

Первым реальным шагом к усыновлению стало то, что я решила уволиться из авиакомпании.

Я не знала, удастся ли мне запрыгнуть в последний вагон с Нэллой, но больше всего на свете хотела стать наконец нормальной матерью. Хотя бы сейчас. Сделать так, чтобы дочь поверила: я хочу ей только добра, я всегда на ее стороне. А если в семью придет еще один ребенок, тем более невозможно снова наделать прежних ошибок. Нужно понимать, что малышу нужна мама: спокойная, уверенная в себе. Не загнанная, не в стрессе.

К тому времени мы уже достаточно заработали, чтобы не мучиться больше вопросом жизни и смерти. Мои личные потребности как были минимальными, так ими и остались. Предстоял — если мы все-таки решимся усыновить — только еще один затратный шаг: расширение жилья. Так, чтобы места хватило всем. Для меня вопрос пространства всегда был ключевым: считаю, что у каждого человека в семье должно быть достаточно воздуха. И подготовка к усыновлению в моей личной картине мира включала увеличение жилой площади.

Пока думала и размышляла, внезапные проблемы со здоровьем ускорили процесс увольнения.

Мне было всего тридцать два, когда я почувствовала вдруг страшное недомогание. Неизвестно откуда взялись адские головные боли. Вместе с ними — общее лихорадочное состояние и туман в голове. Тело время от времени ломило так, словно я заболела гриппом и температура уже под сорок. Только ничего подобного на самом деле не было. Все происходило на уровне ощущений.

Измучившись, я добралась до обследований: МРТ головного мозга, рентген сосудов.

— Физиологических изменений у вас, к счастью, нет, — сказала невролог, — зато есть синдром хронической усталости.

— И что с ним делать?

— Ничего, — она улыбнулась, — менять образ жизни.

Когда человек на протяжении многих лет живет не своей жизнью, это начинает сказываться на его здоровье. Организм не прощает бесконечного насилия над собой. Хотя бы по этой причине важно заниматься тем, в чем состоит наше предназначение.

Накануне своего тридцатитрехлетия — возраст казался мне символичным, и увольнение я рассматривала как подарок самой себе — я ушла из авиакомпании. А незадолго до этого события мы с Денисом и с Нэллой (Ирина Сергеевна решила, что настало время возвращаться к своей собственной жизни, в Казань) переехали в новый дом.

К переезду готовились целый год. Купили в кредит таунхаус — я оформила все на себя, поскольку позволяла зарплата, — делали там ремонт и собирались продавать квартиру. Каждые выходные приезжали вместе с Нэллой в поселок, в котором нам предстояло жить — привозили стройматериалы, контролировали рабочих, что-то делали в будущем доме своими руками. Дочка участвовала во всех этих приготовлениях. При ней обсуждали детали ремонта и переезда. Даже отвели ее на детскую площадку в поселке, где она могла познакомиться с ровесниками. «Постарайся с кем-нибудь подружиться, — советовала я, — когда переедем, сможете вместе с ребятами гулять».

И все-таки тот переезд спровоцировал в нашей семье что-то наподобие катастрофы. Одиннадцатилетнего ребенка как подменили. Понятно, что событие совпало с началом пубертата, но слишком резкий характер изменений не оставлял сомнений — переезд тоже «при чем». Только мы не могли понять почему? Он же не был неожиданным или внезапным.

Много лет спустя, когда дочери было уже 20 лет, мы с ней поговорили откровенно о том периоде. Мне все время хотелось понять, почему изменение в поведении Нэллы было таким резким? Что с ней случилось тогда? В ответ на свой вопрос я услышала то, что оказалось для меня шоком: «Вы даже не предупредили, что мы будем переезжать! А я не хотела!». Как не предупредили? Мы все делали вместе, всей семьей готовились к этому событию. И вот…

Важно каждый раз убеждаться в том, что ребенок знает и понимает, что будет происходить в семье. Нужно проговаривать все словами. Делиться своими ощущениями от происходящего. И, главное, давать возможность ребенку высказывать даже сильные негативные чувства. Не обесценивать их.

Чем труднее становилось с Нэллой, тем больше портились наши отношения с Денисом. Вместо того чтобы занять позицию взрослых людей и объединиться в помощи собственному ребенку — любое негативное поведение это сигнал о том, что маленькому человеку плохо, — мы ушли в выяснение отношений.

— Это ты виновата, что она такая выросла! — обвинял Денис. — Надо было заниматься ребенком.

— Сам виноват в том, что я не могла заниматься ребенком, — возвращала я свою боль, — мне надо было зарабатывать деньги!

— А я тут при чем?!

— А кто на все забил?! Взвалил на жену?

— Мне это было не надо! — козырял он непричастностью. — Я тебе тысячу раз говорил!

Мы изводили друг друга. Унижали. Мучили. В нас не осталось тогда и намека на взрослых людей — от давних обид друг на друга, от застарелого чувства предательства скатывались в скандалы. И никто из нас не догадывался, что нужно прекратить войну, что важно поддержать друг друга в непростой ситуации.

В итоге мы решили разъехаться.

Примерно в то же время меня пригласили на работу главным редактором бортовых журналов авиакомпании, в которой я раньше работала. Зарплату предложили огромную — точнее, я сама назвала сумму в надежде, что на этом вопрос и будет закрыт — но не тут-то было. И я согласилась. К тому же мне казалось, там будет творчество. Можно писать. Можно работать с текстами. И я снова, на свою голову, вышла на работу.

Денис тем временем снял себе квартиру поближе к офису компании, в которой тогда трудился. На этот раз все было официально — мы подали заявление на развод. Мы с Нэллой остались в большом новом доме совсем одни. Зачем только он понадобился мне? Куда было теперь девать эти двести метров?

Конечно, я боялась реакции ребенка на расставание мамы и папы. Помнила собственные неприятные ощущения, когда родители развелись — хотя была уже замужем, все равно это оказалось больно. А Нэлла, казалось, была совсем не против нашего расставания.

— Какая мне разница?! — спросила дочь. — Я же буду общаться с вами обоими!

— Конечно! — я была удивлена, — Но тебя это не задевает?

— Нет, — Нэлла пожала плечами. — а должно?

— Не знаю…

— Не парься, все норм!

— Папа будет приезжать по выходным, — пролепетала я.

— Тем более без проблем.

И мы стали делать вид, что и правда все «без проблем». Полгода жили с мужем каждый сам по себе, зато больше не ссорились. Я увлеклась другим мужчиной. Денис заинтересовался другой женщиной. Наше свидетельство о браке уже лежало, приколотое степлером к заявлению о разводе, в суде. До заседания оставались считаные дни.

И тут мне позвонили из школы, в которой училась Нэлла.

— Диана Владимировна?

— Да.

— Только не переживайте, — от этих слов у меня все похолодело внутри, — Нэлла упала на уроке физкультуры. Кажется, перелом руки.

— Как такое могло случиться?! — от страха за жизнь ребенка, который мгновенно вернулся из прошлого, я потеряла контроль над собой и стала кричать.

— Она сама, ее никто не толкал, — затараторила классный руководитель, оправдываясь, — вы будете писать заявление?! Требовать от школы возмещения ущерба?

— Сейчас не об этом! Вы вызвали «Скорую»?!

— Д-а-а-а.

Через десять минут я была уже в школе. А вот «Скорая помощь» — нет. В тот день на дорогах образовались гигантские пробки, мы ждали врачей два часа. Уже сто раз позвонили на пульт, уже устали слушать их «едет, едет…». Я сходила с ума от волнения. Нэлла сидела бледная как полотно, прислонившись спиной к стене такого же мелового цвета. Наконец, машина приехала, и нас повезли в больницу. Сначала в город Видное, хотя я просила сразу в Москву. Там сделали рентген, увидели сложный перелом со смещением, и только оттуда, после тысячи просьб, привезли в Сперанского. В дороге в общей сложности мы провели в тот день шесть часов. Как только Нэлла все это выдержала, непостижимо уму. Пока ездили, я обзванивала знакомых, искала хорошего хирурга и нашла заведующего отделением как раз в девятой больнице — Клинике детской хирургии.

Недели в больнице смешались в одну невнятную кашу — помню только адский страх за жизнь своего ребенка, помню, как тяжело Нэлла отходила после операции от наркоза. Я сидела рядом с ней и старательно прятала слезы. Моя маленькая любимая девочка! Для чего все это происходит с нами?! Какой в этом смысл?!

Из тех страшных дней я на всю жизнь запомнила шестнадцатилетнюю девочку Катю, которая лежала в нашей палате. На Катю наехал в ее собственном дворе пьяный водитель. Ноги ребенку сохранить не удалось, а голову девочки хирурги собрали фактически из осколков. У Кати не было никого, кроме мамы, а у мамы не было никого, кроме нее. И снова я до тошноты, до жара в ушах испугалась. Собственными глазами в который раз увидела невозможную хрупкость жизни и всякого благополучия — несчастье может случиться в любую минуту, с любым человеком. Чем меньше рядом надежных близких людей, тем слабее опора в жизни.

Я позвонила Денису. Из больницы мы забирали Нэллу с ним вдвоем. И вместе остались потом в нашем дом. Теперь уже навсегда.

Только спустя несколько лет, во время учебы в Школе приемных родителей, я поняла, что тот перелом и та операция были последним подсознательным аргументом Нэллы в защиту семьи. Это открытие тогда стало для меня шоком! И глубоким пониманием того, насколько зависим ребенок от отношений родителей, как сильно он связан с каждым из них. Сама не желая того, дочка сломала руку, потеряв всякую осторожность и контроль над собой, чтобы сохранить наш брак. Она взяла на себя задачу навсегда соединить мать и отца. Кажется, эта неосознанная цель стояла перед ней едва ли не со дня зачатия.

Сегодня, когда и наше сознание, и наша жизнь стали другими, я испытываю невыразимую благодарность Нэлле. Если бы не она, не многие цели и открытия, которые родились вместе с ней, мы бы с Денисом не стали единым целым, не выросли как личности и как родители.

Ребенок — главный защитник целостности семьи. Он стремится сохранить союз матери и отца любой ценой. Даже если сам этого не осознает, может принести себя в жертву и тем самым скрепить брак. Тяжелое преступление против детства — это жесткий и воинственный разрыв отношений между матерью и отцом.

Глава 10

Больше никаких детей

Рука постепенно восстанавливалась. Мы делали массажи, ездили на лечение в медицинский центр, а летом — в санаторий.

С нового учебного года Нэлла поменяла школу.

И тут все окончательно пошло под откос. Из нового учебного заведения ее исключили спустя два года по официальной версии за курение, но на самом деле за то, что наш подросток вошел в состояние тотального бунта. Дочь спорила с учителями. Отказывалась носить школьную форму. Красила волосы в красный цвет. Подговаривала свой класс свергать неугодных учителей.

На преподавателя истории — был там один нудный тип, который вел уроки, читая подросткам учебник вслух, — написала петицию, под которой подписался почти весь класс и передала ее директору, а заодно и в РОНО. Наша Нэлла раздражала администрацию школы. Была неугодна учителям. Неугодна директору. Она прогуливала уроки. И не делала домашних заданий. Я пыталась помогать, пыталась контролировать и заставлять — все оказывалось бессмысленно. В тот период, в свои 13–14 лет, Нэлла считала учебу в школе пустой тратой драгоценного времени.

Тогда еще мне не приходило в голову, что проблемы с учебой — это прямое следствие проблем отношений в семье, причем влияет главным образом то, что происходило во время младенчества.

Невозможно заставить ребенка учиться. Можно только постараться найти причину его непослушания и неуспешности в школе. Корни проблемы нередко лежат в раннем детстве — в психологических травмах, в качестве привязанности. В любом случае, улучшение отношений с ребенком помогает постепенно решать проблему.

Помню момент, когда мои нервы окончательно сдали. Я смертельно устала от школьных проблем и стояла перед классным руководителем, с которыми у нас сложились хорошие отношения, обливаясь слезами бессилия. За этим событием наблюдал весь Нэллин класс. А потом меня вызвали к директору.

— Тридцать лет работаю в школе, — отчитывала она меня: злые глаза, менторский тон, прическа-ведро, — а таких ужасных детей еще не видела!

— К ней нужен особый подход, — робко блеяла я, — она хорошая девочка. Но, понимаете, подростковый возраст…

— Нет! — отрезала директор. — Не понимаю! Все дети носят форму. Все дети учатся. И уж точно никто не пытается курить! Ваша одна такая!

— Я вас умоляю, — не сдержалась я, — полкласса пробовали в тот же день, а вы нашли одну козу отпущения.

— Забирайте свои документы! — побагровела она.

Я приехала домой и снова заплакала. Педагог по образованию, бывший преподаватель вуза, кандидат филологических наук — я ничего не могла поделать с собственной дочерью. Какой позор!

«Нужно верить в ребенка, нужно верить в ребенка», — повторяла я про себя, когда Нэллы не было рядом. «Опять ты идешь на улицу, а уроки не сделаны?» — бросала я ей с укором, умирая от страха перед ее будущим.

Страх отравлял мне жизнь. Страх заставлял сходить с ума и лишал возможности держать себя в руках.

Через знакомых я стала искать хорошего подросткового психолога, мы вместе к нему поехали — Денис, Нэлла и я. После нескольких встреч и разговоров о правилах в семье, о четких договоренностях психолог сказал, что если никакие средства в отношениях с подростком уже не работают, остается только одно — его выход в самостоятельную жизнь. Передача полной ответственности за учебу, заработок и в целом за будущее самому ребенку. Да, это больно и страшно. Но без этого нельзя повзрослеть.

По возвращении домой мы с Нэллой серьезно поговорили об этом. Она сказала, что к самостоятельной жизни пока не готова, поэтому будет учиться. Написали договор. Зафиксировали правила: вместе думали, вместе вносили правки. Получился документ, который приняли все члены семьи. Казалось, появились первые признаки понимания.

Ставить границы и вводить правила в подростковом возрасте уже слишком сложно — все это следует делать раньше. Но опускать руки нельзя ни при каких обстоятельствах, ни в каком возрасте. Любовь и границы в воспитании детей должны идти рука об руку.

В тот день после эфира — я тогда уже оставила работу в журналах, которая отнимала слишком много сил, и стала подрабатывать литературным обозревателем на радио — я приехала домой довольно поздно, около девяти часов вечера. Нэллы, конечно, не было. В голове бешеной каруселью завертелись травмы, насилия, взрывы, аварии — все, как всегда. Подростковый возраст дочери обострил мои страхи настолько, что они снова мешали дышать и жить. Я набрала ее номер. Ответа нет. Подождала полчаса. Дочь не перезвонила. Меня накрыло волной бесконтрольной ярости. Я стала жать на кнопку «вызов» не переставая, пока телефон не начал отвечать: «Абонент вне зоны доступа сети».

На улице наступила кромешная тьма.

Издерганная двухчасовым ожиданием, я в сотый раз нервно взглянула на часы, было уже одиннадцать, и набрала номер мужа.

— Нэллы до сих пор нет дома, — голос у меня срывался, — то абонент недоступен, то трубку не берет.

— Достала…

Это сцеженное сквозь зубы слово не предвещало ничего хорошего.

— Может, она телефон опять потеряла?

— И часы во всем городе встали?! — Денис не на шутку злился. — Она в шесть должна быть дома! Жди. Скоро приеду.

Я ходила из угла в угол. Друзей дочери давно обзвонила — и одноклассниц, и соседских ребят, с которыми она обычно гуляла. Никто не знал, куда она могла подеваться. Уже не в первый раз Нэлла забывала о времени и находила абсурдные объяснения своим опозданиям. Но до этого вечера хотя бы трубку брала.

Конечно, я снова ругала себя за все на свете: нужно было лучше воспитывать, бросить работу в авиакомпании раньше, чаще быть рядом. Чувство вины уничтожало последние капли самообладания. У меня не хватало ресурса все это выдержать, с каждым новым проступком Нэллы я превращалась в мегеру — начинала орать, хлопать дверями. Дочь уже никак не реагировала на очередную истерику — продолжала гнуть свою линию: «что хочу, то и делаю».

Ей было невдомек, что мое состояние происходит не от банальной злости на нее, а от чудовищного страха за своего ребенка и от стыдной беспомощности. Я и сама не умела этого осознать.

Приехал Денис. Обошел поселок. Нэллы, естественно, не было нигде. Меня уже трясло. Я непрерывно набирала номер дочери и слушала длинные гудки. Она жива?! В чьих руках сейчас телефон, на который я звоню? Неугомонное воображение продолжало рисовать жуткие картины. После больницы Сперанского, куда детей привозили на вертолетах со всевозможных аварий, я окончательно разучилась держать себя в руках. Страх стал моим вторым существом. Трясущимися пальцами я стала набирать смс. Старалась не сорваться в обвинения — важно было понять только одно: в порядке ли мой ребенок.

«Где ты?! Что с тобой?! В состоянии написать родителям?»

И вдруг получила ответ.

«Все нормально, останусь у подруги, утром буду дома. Я в порядке».

Она жива! На мгновение я почувствовала огромное облегчение, а потом, почти тут же, ярость. Я чуть с ума не сошла, дозваниваясь до нее, а она, оказывается, просто не желает со мной говорить. Да еще и лжет — ее нет ни у одной из подруг.

«Позвони! Срочно!» — написала я.

«Нет», — вот и весь разговор.

«Нэлла, что за подруга? Пришли мне адрес! Иначе с полицией начинаем тебя искать».

«Ты ее не знаешь, — ответила она без объяснений. — Зачем вам полиция? Я останусь здесь, со мной все хорошо. Утром приеду. Спокойной ночи».

И телефон замолчал. На всю ночь.

Обезумев, я писала и писала километровые сообщения. О том, что ни на секунду не смогу уснуть, о том, что не заслужила такого отношения, о том, что каждый человек, который возомнил себя взрослым, обязан думать о чувствах других людей. Дочь не отвечала. Исчерпав словарный запас, я, дрожа всем телом как на ледяном ветру, поднялась в спальню. Денис уже лежал в постели с книгой в руках.

— Вернулась?

— Нет, но ответила на сообщение.

— И что?

— Она… Написала… — было непросто произнести это вслух, — в общем, Нэлла останется ночевать у друзей.

— С какой это стати?! Ей всего четырнадцать лет.

Я и сама понимала, что нельзя с подобным мириться, попустительствовать нельзя. Наш авторитет в глазах дочери давно был разрушен. Жизнь показала, что мы не умеем ставить границы. Не можем добиться от одного-единственного ребенка выполнения простых и четких правил в семье. И ведь написано все на бумаге, Нэлла под своими обязательствами подписалась сама, и вот…

Всю ночь я просидела на кухне, глядя в окно, и каждые десять минут набирая номер дочери. Он по-прежнему был отключен. Мне снова было о чем подумать. Денис тоже не спал. Несколько раз одевался, выходил на улицу, потом возвращался. К утру мы оба были похожи на зомби.

Наш подросток вернулся домой в полдень. Нэлла попыталась сделать вид, что происходящее в порядке вещей: бросила короткое «привет» в глубину дома и вознамерилась проскользнуть мимо меня и Дениса незамеченной. Но не вышло. Я сидела за большим обеденным столом в гостиной и смотрела на чистый лист бумаги. Сейчас или никогда! Только бы не сорваться.

— Нужно поговорить, — произнесла я, как только Нэлла вышла из своего укрытия.

Дочь молча прошлепала босыми ногами по кафельному полу и уселась, с напускной храбростью глядя мне в лицо. Я не отводила взгляда, хотя это было непросто: на меня в тот момент смотрели наглые чужие глаза. Без тени понимания и сочувствия. Еще полгода назад красивое юное личико обрамляли густые длинные волосы потрясающей красоты. Все завидовали этой солнечной шевелюре. Стоило нам с Нэллой появиться на людях, как на нас обрушивалась лавина восхищения. Все как один твердили о карьере модели, а я, польщенная и гордая, улыбалась: «Пусть девочка решает сама». А теперь… Короткие красные пряди едва доставали до подбородка. Волосы выпадали пучками, стали редкими и тонкими. Реактивная краска, которую дочь раздобыла неизвестно где и без моего ведома, уже нанесла урон. Мочка уха тоже была навсегда изуродована: в ней красовался стальной туннель, сквозь который виднелась покрытая светлым пушком ребячья шея. Пирсинг в носу и губе завершал этот образ, от которого у меня кровь стыла в жилах. Как ни уговаривали мы с Денисом не портить красоту, когда впервые услышала от Нэллы о «крутости» татуировок и пирсинга, как ни распинались о вреде проколов и растяжек втроем с психологом, дочь втихаря делала по-своему.

Каждый раз, обнаружив новое «украшение», я банально лишалась разума. Не могла справиться с чувствами и орала, ругала, билась в истерике. Страх перед смертью возвращался за долю секунды и лишал остатков здравого смысла. А когда я узнала, что Нэлла проделывает все это с собой сама — денег на подобные манипуляции у нее точно не было, — то чуть не грохнулась в обморок. Медицинские иглы, перекись водорода, левомеколь, расширители и хирургические перчатки в ее рюкзаке свели меня с ума.

В страшном сне я никогда не могла представить себе, что когда-нибудь красавица-дочь будет выглядеть так. Каждый взгляд на ребенка причинял невыносимую физическую боль. Словно это в меня вонзались толстые иглы, мои мочки растягивались под давлением расширителей. Мое сердце жгли каленым железом. Жалость и ярость раздирали душу на части, я давно обессилела от этой бури внутри.

— Где ты была?

— У подруги.

Я видела, что Нэлла напряжена до предела, но ни за что не сознается в этом. Она продолжала играть любимый спектакль «все норм».

— Какой? Я всех обзвонила.

— Мы в Интернете познакомились.

Я заранее дала себе слово не выходить из себя, не допускать ни крика, ни слез. Но сейчас едва не сорвалась.

— Ты понимаешь, что это опасно? Малознакомых людей нельзя считать своими друзьями.

— Можно, — Нэлла нахохлилась еще больше, — у тебя устаревшие понятия. Все находят друзей ВКонтакте.

Ребенок! Глупая несмышленая девочка, которая не ведает, что творит. Не хватало у меня уже на нее ни жалости, ни злости! Главное, найти в себе силы и выдержать разговор, дойти до самого главного.

— Ты не ночевала дома. Это недопустимо.

— Все ночуют у друзей!

Конечно, неправда. Нэлла снова испытывала меня на прочность — сорвусь, не сорвусь. Если начну орать, значит, все, разговор окончен. И можно спокойно выйти победителем из очередной переделки. Отвоевать очередной кусок вседозволенности, если уж родители не держат границ.

Твердость и спокойствие родителей — главные критерии успеха при установке правил в семье. Неуверенность, излишняя эмоциональность мешают держать границы и дают богатую почву для манипуляций со стороны ребенка.

Меня это не волнует. Есть правила нашей семьи. Никто не имеет права их нарушать. Кроме того, тебе 14 лет, значит, родители отвечают за тебя по закону. Ночью дети обязаны быть дома!

— И что? — очередной наглый взгляд.

— Пора принимать решение. У нас только два варианта.

— Каких?! — она впервые по-настоящему заинтересовалась.

— Ты соблюдаешь правила. Приходишь домой не позже девяти часов вечера, выполняешь обязанности и избавляешься от своих троек. Тогда можешь и дальше жить с нами. А если нет, живи полностью самостоятельно.

Нэлла, оторопев, уставилась на меня. Это она всегда угрожала нам с Денисом тем, что уйдет. Манипулировала. Доводила до отчаяния. Пугала, что возьмет и не вернется домой в один прекрасный день, если «родаки» будут сильно ее доставать. Теперь ситуация приняла неожиданный для нее оборот.

— И где я буду жить? Ты мне снимешь квартиру?

— Снимешь себе все, что захочешь, сама. Мы с папой не собираемся давать тебе денег. И еще — первое время мы не сможем с тобой общаться.

В глазах Нэллы впервые промелькнуло что-то похожее на испуг — я заметила это, прежде чем дочь успела надеть очередную подростковую маску. Она умела быстро взять себя в руки.

— Жестоко, — ребенок наигранно улыбнулся, — а общаться-то почему нельзя?

— Для нас с папой это слишком тяжело, — я сохраняла спокойствие из последних сил, — мы измучились и устали. Жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на вечную войну с собственным ребенком.

— А ты не хочешь узнать, почему я не пришла домой? Что случилось? — сделала она последнюю попытку развернуть ситуацию в свою пользу.

Я не хотела. Смертельно устала за последнее время от наглого вранья и бессмысленных разговоров. От своих долгих, с примерами из жизни, объяснений, почему опасно передвигаться одной по городу поздно вечером. От педагогических бесед на тему «надо учиться». От душеспасительных разговоров о вреде сигарет и алкоголя. Нэлла продолжала гнуть свою линию и задвигать родителей с их нотациями за линию горизонта. Могла явиться домой с запахом табачного дыма в волосах. Могла непростительно опоздать к назначенному времени. Могла даже исчезнуть посреди ночи из дома, несмотря на строжайший запрет: дожидалась, пока мы уснем, и потихоньку выбиралась на улицу по зову соседских мальчишек. Таких же безбашенных подростков, как и она сама. Все это, вкупе с неминуемыми скандалами и ночными разборками, не мешало ребенку с прежней детской радостью делиться со мной историями из своей жизни. Это окончательно выбивало из колеи — я сходила с ума от раздвоения личности Нэллы: несмышленый добрый ребенок то и дело превращался в изощренного злобного переростка, который только и делал, что причинял близким людям сильную боль.

Подросток — это тот, кто еще в пути. Он действительно ощущает себя то ребенком, то взрослым. И сам порой сходит с ума от этого временного раздвоения личности. Не стоит делать скороспелых выводов о том, что воспитательные усилия родителей ни к чему не привели. Пубертат — это не конец, а начало. Большой взрыв. Он поднимает на поверхность трудности прошлого, но при этом ведет к взрослению.

Я сидела молча и ждала от нее ответа. За двадцать минут Нэлла не произнесла ни слова. Смотреть на нее было тошно: грязные красные волосы беспомощно свисали вдоль лица, истрепанная толстовка выглядела вещью с помойки, а вокруг проколов в носу и на губе образовалась подозрительная краснота. Сердце снова дрогнуло и болезненно сжалось: не прошло и полугода с тех пор, как Нэлла попала в больницу с инфекцией в мочке уха. Сама же себе занесла. И это ничему ее не научило!

Сколько еще этому ребенку придется споткнуться, упасть и расшибиться в кровь, прежде чем она поймет, что нужно себя беречь?!

— Ты приняла решение?

Нэлла помолчала, потом выдала, по-детски надув нижнюю губу:

— Я не хочу уходить.

Сердце встрепенулось и учащенно забилось. Я старалась не показать своей радости.

— Значит, придется соблюдать правила.

— Может быть, — она задумчиво поднялась и подошла к лестнице, — но я не всегда смогу удержаться.

То, что ребенок вдруг начал признавать собственные слабости, в нашем случае уже само по себе могло считаться победой.

— Придется, — повторила я жестко, — иначе у нас ничего не выйдет.

Я видела, как Нэлла борется сама с собой и не может победить внутреннего разлада. Кивнув, она медленно поднялась вверх по лестнице и закрылась в своей комнате.

— Больше никаких детей, — услышала я за спиной шипение Дениса, — с меня хватит и этой!

— Согласна, — я опустила голову, — и с меня.

С одной стороны, родители — это безусловное принятие, защита, забота. А с другой — сила, доминирование, власть. Иногда всю жизнь приходится искать верный баланс заботы и власти по той причине, что многие мамы и папы сами не видели в детстве гармоничной модели семьи. Зато в случае успеха благополучие ребенка становится реальностью.

Глава 11

Школа приемных родителей

Новую школу Нэлла выбрала для себя сама. Нашла учебное заведение в центре Москвы, на Кутузовском, которое поддерживало очно-заочную форму обучения, и самостоятельно отнесла туда документы. Я приходила в это учебное заведение всего несколько раз, на родительские собрания, которые случались нечасто, и потом в финале — на последний звонок. На этот раз мы заранее обсудили с ребенком, что отныне учеба это целиком и полностью ее ответственность. Я не буду больше вникать в темы уроков, смотреть тетради и уж тем более беспокоиться о заданиях. Готова нанять репетиторов, если они понадобятся для подготовки к поступлению в вуз, но и только.

Разумеется, сделать это нужно было гораздо раньше: научить дочь учиться и распределять свое время самостоятельно, а после передать задачу учебы ей. Но вечный родительский страх, от которого я никак не могла отделаться, и чувство вины за то, что упустила ребенка, мешали моему собственному развитию.

Часто бывает, что мамы, которые по разным причинам не смогли обеспечить надежный контакт в младенчестве, начинают в подростковом возрасте «запрыгивать в последний вагон» и впадать в гиперопеку.

Мне было непросто осознать эту ошибку и буквально держать себя за руку, чтобы не тянуться к учебникам и тетрадям Нэллы. Но я справилась.

В новой школе учеба постепенно наладилась. По крайней мере, забегая вперед, троек в аттестате дочери нет, а баллы на ЕГЭ она набрала хоть и не блестящие, но приличные. И все-таки главным результатом стало то, что школа перестала, наконец, разрушать наши с ней отношения.

Дочь ждал восьмой класс.

А нас с Денисом — Школа приемных родителей. Спустя многие годы раздумий, размышлений и сомнений, мы наконец созрели. И, кроме того, получили серьезный толчок.

В тот год, это был две тысячи двенадцатый, Госдума приняла закон Димы Яковлева, запрещающий американское усыновление в России.

У той медали оказалось две стороны — о сиротстве в нашей стране начали говорить. В средствах массовой информации появились качественные статьи, стали доступны цифры и факты, а главное — Школу приемных родителей сделали обязательным этапом на пути к усыновлению.

ШПР стала важнейшим вкладом в развитие семейного устройства.

Мы с Денисом смогли наконец обо всем серьезно поговорить. Обсудить, сидя на кухне, наши риски и возможности. Наши ресурсы и недостатки. За все годы брака это был первый большой и глубокий разговор, который касался всей системы нашей семьи. И прошлого — наших родительских семей, и будущего — наших детей. Мы с Денисом все еще тащили многие проблемы из собственного детского опыта, из тех установок, которые получили сами после рождения. Брак моих родителей и родителей Дениса распался. Ни ту, ни другую семью нельзя было назвать гармоничной. Роли матери и отца были нечеткими. В обеих семьях основной груз ответственности лежал на женщинах. Такая искаженная модель повсеместно встречалась в советское время: супруг оказывался еще одним ребенком в семье. А уж о бережных, полных любви и поддержки, супружеских отношениях, к сожалению, даже речи не шло. Нам негде было взять нужный пример. Приходилось строить собственную семью интуитивно, спотыкаясь и падая на каждом новом шагу.

Мы оба смогли признать, что стабильность, которой мы достигли в материальном плане, не означает семейного благополучия в целом. А как следствие, не означает и благополучия ребенка.

Рассматривать благополучие ребенка вне контекста семейной системы, супружеских отношений, физического и психологического состояния обоих родителей бессмысленно. Усилия, направленные на счастье ребенка, должны быть направлены на создание гармонии внутри семьи. Положительные изменения могут прийти через готовность работать над собой и через осознанность взрослых.

— Слушай, мы уже шесть лет ходим вокруг да около, — Денис тоже считал, что дальше тянуть с решением нельзя.

— Понимаю, — холодной головой в той ситуации, как ни странно, оказалась моя, — но нельзя принимать ребенка в семью, если между родителями нет хороших супружеских отношений.

— Ты это о чем? — он посмотрел на меня с подозрением.

— Мы с тобой то разводимся, то недовольны друг другом, — я решила, наконец, сказать все как есть, — у нас много старых обид, с которыми никто из нас ничего не делает. Мы даже на секс смотрим по-разному. Как с этим быть?

— Не знаю, — он расстроился оттого, что я вытащила на свет божий массу покрытых пылью проблем, — но я готов на что угодно! Лишь бы все получилось.

— Отлично, — я улыбнулась ему, — и я тоже.

Пока ждали начала обучения — группы в Школе приемных родителей тогда формировались медленно: записались мы в декабре, а на занятия попали только в апреле — отправились на семейную психотерапию и записались на прием к хорошему сексологу.

Уже тогда, до начала учебы в ШПР, непростой опыт рождения и взросления Нэллы помог нам многое осознать: ребенок, который придет в семью, будет не укреплять ее, а расшатывать. Возникнут проблемы, которых сейчас мы не можем себе даже вообразить. Потребуется много сил, физических и моральных. Если с кровной дочерью нам было так тяжело, то что принесет с собой ребенок приемный?! Мы можем разрушиться. Можем не выдержать.

Нам нужно было построить надежную основу и хорошие партнерские отношения. А без этого и правда — больше никаких детей. Иначе мы будем не помогать, а вредить — только потому, что не справимся со своими задачами.

Открытость в своих запросах на помощь и работа с психологами помогли нам перестроить дисфункциональную семейную систему — через семнадцать лет после вступления в брак! — и прийти к гармонии. Оказалось, и такое возможно. С тех пор мысли о том, что люди способны не только учиться, но и переучиваться ради собственного блага и блага своих детей, всегда со мной.

Очень важно не ставить на людях крест, если они не являются угрозой для жизни и здоровья своего ребенка, а помогать им исправиться.

Я поняла наконец, что мне нужно оставить роль главы семьи и центра принятия решений. Важно передать управление мужчине, выпустив ключевые вопросы из-под личного контроля. Мы должны быть равноправными партнерами, а не «мамой и сыном»: так это не работает. Было тяжело принять новую модель отношений и даже страшно. «Он ничего не захочет делать и обо всем забудет», — постоянно думала я, но гнала от себя эти мысли. Важно было поверить, наконец, в свою женскую сущность и в его — мужскую. Мы с Денисом много раз оступались и путались — эволюция нашего брака, если рассказывать все в деталях, и правда тянет на отдельную книгу — но в итоге смогли создать жизнеспособную модель семьи, от которой выиграли оба. Точнее, выигравших, конечно, намного больше: это, вне сомнения, и наши дети. Очень надеюсь, что и наши внуки тоже.

Я в итоге получила больше свободы от бытовых и финансовых вопросов, смогла погрузиться, наконец, в материнство и в творчество. Денис принял на себя ответственность за нашу семью, а вместе с ней и чувство собственной значимости. Поразительно, каким мотором и стимулом для него это стало! Пройдет совсем немного времени, и результаты нашего упорного труда по выстраиванию здоровой семейной системы начнут сказываться не только на отношениях с детьми, но и на карьере мужа. Конечно, подобных преображений никто из нас не ожидал.

Чтобы успешно решать родительские и жизненные задачи, супруги должны стать единым целым. Когда силы уходят на борьбу, на поиски правых и виноватых, на самоутверждение за счет второй половины, иссякает ресурс. Единственный верный путь для мамы с папой, повторюсь, заниматься любовью, а не войной.

Школа приемных родителей стала для нас обоих лучшим тренингом личностного роста. Пришла, наконец, осознанность в отношениях с Нэллой. Мы с Денисом переосмыслили весь свой опыт жизни с ребенком. Ужасно, что не понимали важности чувств мамы в период беременности: даже не пытались проработать невыносимые страхи, которые меня душили тогда. Горько, что не знали ничего о привязанности: думали, что потребность быть рядом каждую минуту — это капризы ребенка. Жутко, что не видели связи между сбоем в супружеских отношениях и поведением, самочувствием нашей дочери. Буквально на каждом занятии мы делали невероятные открытия и жалели, что нельзя было пройти подобных курсов еще до рождения Нэллы. Они бы помогли нам гораздо больше, чем невнятные встречи при роддоме для мам и пап: «как лежать, как дышать». Тогда еще в этих занятиях не было и толики детской и семейной психологии. А именно такой курс мог бы стать защитой нашей семьи.

Мы, наконец, смогли объяснить себе, почему было так непросто с дочерью — мы с Денисом нередко пренебрегали вещами, которые необходимы маленькому ребенку: радостью игр, общением, пустой болтовней, бесконечным тактильным контактом. Я уже точно знала, что сложности с мотивацией в учебе и непримиримый подростковый бунт Нэллы — родом из раннего детства. Именно там дочке не хватило спокойствия и заботы, там она недобрала маминого времени и тепла. Там не построила надежных отношений с папой, который жил в параллельной реальности, уходя от семейных проблем в работу.

Многие мужчины, к сожалению, делают именно так.

Малышу важно быть на руках матери, ощущать биение ее сердца; чувствовать дыхание и тепло. Чем больше напитается младенец в это время любовью, тем устойчивее будет к жизненным невзгодам, тем успешнее станут складываться его отношения с миром и другими людьми. Я жалела, что не понимала и не знала многих вещей. Раньше, когда люди жили общинами, большими семьями, верные установки передавались от старшего поколения женщин к младшему без особых усилий. В ежедневном контакте. Еще век назад было именно так. А в современном разобщенном мире, далеком от принятия человеческой природы, приходится специально их изучать. И хорошо бы делать это еще до вступления во взрослую жизнь, до рождения самого первого ребенка.

Все два месяца учебы меня не покидала мысль о том, что нужно создавать курс аналогичный Школе приемных родителей для обычных семей. Уже тогда я начала собирать для него основу: бережно складывать в копилку важные книги и статьи; присматриваться к лучшим психологам и тренерам ШПР. Сегодня, спустя семь лет, нам вместе со специалистами удалось переложить истории семей, чувства детей и родителей, а главное, важнейшие знания из области детской и семейной психологии на бумагу. Книга-тренажер «Азбука счастливой семьи» готовится к выходу в свет. Это основа и базис семейных и детско-родительских отношений. Фундамент, на котором можно строить благополучную семью.

Жалею я лишь об одном — что у меня самой не было этого ценного ресурса, когда я забеременела и, несмотря на наличие мужа и собственных родителей, осталась один на один с материнством.

Исправлять ситуацию в своей семье никогда не поздно. Важно лишь понимать, что это — задача родителей. Как бы ужасно ни вел себя ребенок, в его поведении всегда скрыт «крик о помощи». Корни яростного подросткового бунта, опасного поведения, частых травм, отказа от учебы и других трудностей лежат в области семейных проблем.

Школа приемных родителей помогла мне разобраться еще и в себе самой. Я увидела то, чего не могла осознать многие годы. О чем никогда и ни с кем не говорила из-за чувства стыда. Я вдруг поняла, что мой страх перед беременностью и родами был не чем иным, как страхом смерти! Сильным, всепоглощающим, сковывающим тело и заставляющим сердце бешено колотиться в груди. И он прилепился ко мне, преследовал потом в отношениях с Нэллой. Я постоянно боялась за ее жизнь, а ребенок чувствовал мою тревогу и выдавал в ответ трудное поведение как сигнал о неблагополучии. Это был замкнутый круг, в котором мы всей семьей крутились очень много лет. Отсюда депрессия. Чувство материнской несостоятельности. Собственное неадекватное поведение.

Из страха.

И при этом я не обращалась за помощью из-за идиотского чувства собственной неполноценности. Из чувства вины перед Нэллой.

Откуда взялся страх смерти? В собственном раннем детстве глубоко на уровне подсознания у меня отложилось, что рождение означает смерть. Когда мама родила меня, она тяжело заболела. Ей сделали операцию на груди, и несколько месяцев после этого она не могла за мной ухаживать. Помогала ее родная сестра. Мама рассказывала, что состояние у нее было настолько тяжелым, что она даже не могла набраться сил, чтобы дать мне имя. Несколько месяцев я жила безымянной Девочкой. Сестра мамы, моя тетя, умерла вскоре после этого события от рака: говорили, что он развился, как следствие проблем из-за невозможности родить ребенка. Когда на свет появился мой младший брат — мне тогда было четыре годика — он чуть не умер в роддоме от тяжелого приступа. Эта болезнь преследовала его потом на протяжении первого года жизни. Причем, в присутствии врачей, в больницах, ему становилось намного хуже: он задыхался, синел и терял сознание.

И самое страшное в нашей семейной истории заключается в том, что мама моей бабушки по материнской линии умерла. Почему-то с самого детства у меня засела в голове мысль о том, что умерла она именно в родах. Хотя на самом деле это не так и толком никто ничего не знает. Но суть в том, что бабушка осталась в раннем детстве сиротой. Ее отец, мой прадед, женился повторно, а имя первой жены кануло в Лету — в нашей семье его никогда не упоминали. Я не знаю, как зовут прабабушку по материнской линии. И моя мама этого не помнит.

Такое забвение даже хуже смерти.

Обо всем этом я слышала, когда была маленькой. Обо всем этом думала, когда подросла. Только не связывала своего страха перед родами с событиями далекого прошлого. А зря. Когда я впервые по совету хорошего психотерапевта составила генограмму, все встало, наконец, на свои места. Я увидела, насколько слабой была у меня женская линия по материнской части. Она фактически обрывалась на бабушке-сироте! Неудивительно, что гораздо сильнее во мне оказалось мужское начало — на мужчин по линии отца можно было опереться. Там было достаточно сильных успешных личностей, настоящих героев. Я долго думала потом о смерти прабабушки и о том, что ее имя забыли. По совету психотерапевта написала письмо ей и другим своим прародительницам по материнской линии, всем — с именами и без имен.

Поблагодарила их за жизнь и за силы, которые они вложили в меня. Поблагодарила за свою дочь.

После этого страх и тревожность, которые многие годы были моим невыносимым наследством, стали понемногу отступать. Если бы я знала раньше, что нужно не подавлять в себе сильные чувства, а вытаскивать их на поверхность и прорабатывать, счастье в жизни нашей семьи могло бы случиться намного раньше.

Советская привычка заталкивать глубоко в себя сильные чувства и жить так, словно их не существует, приводит к болезням. Родители передают своим детям наследие, в том числе, в виде личного опыта и чувств. Чтобы разомкнуть негативную цепочку, кто-то в семье должен набраться смелости раскрыть и проработать накопленный опыт и травмы.

Конечно, только оттого, что мы с Денисом многое поняли о себе и о нашем ребенке, смогли кое-что проработать, трудности у нас с Нэллой в одночасье не прекратились. Инерция оказалась тяжелой и долгой. Было еще много всего: падение Нэллы с велосипеда и перелом ключицы, травма, полученная на мотоцикле, потом еще повреждение колена на батуте и следом за ним операция. Каждый раз страх за жизнь ребенка накатывал на меня девятым валом. В такие минуты я не сразу могла взять себя в руки. И все-таки раз за разом училась справляться с собой, работать со страхом, который мешал дышать.

Последней волной, которая смыла меня, стала болезнь, внезапно возникшая у дочери после операции на колене. Восемнадцатилетний ребенок вдруг почувствовал неприятные ощущения в пальцах рук. Обратились к врачам, причин они не нашли. А через несколько месяцев дошло до того, что Нэлла не могла по утрам встать с постели. Даже пошевелить рукой ей и то было не по силам. Только тогда врачи сумели поставить диагноз — аутоиммунное заболевание. До того момента как я сумела справиться с волной страха и начать действовать адекватно, снова довелось пройти через ад. Помню, как от ужаса и бессилия грохнула об стол стакан с водой, который был у меня в руке. Пришлось после этого ехать в травмпункт и зашивать рану. Но на этот раз я уже кое-что знала. И умела обращаться за помощью.

Помимо обычного в таких случаях тяжелого лечения, мы с Нэллой обе начали проходить психотерапию. Кроме того, через близких друзей в Израиле нашли прекрасного специалиста по альтернативной медицине и решили отправлять Нэллу к ней два раза в год. Болезнь стала отступать.

Дети, у которых не сложилось надежной привязанности в младенчестве, в подростковом возрасте более склонны к риску и, как следствие, — падениям, травмам, болезням. Перинатальный период, роды и первый год жизни — золотое время для формирования будущего здоровья ребенка!

И примерно в то же время состоялась важная для меня личная консультация с известным психологом Людмилой Петрановской, о которой я не могу не вспомнить. Мы с Денисом тогда уже приняли детей, я ходила на все возможные тренинги, семинары, в том числе к ней. И в какой-то момент поняла, что мне жизненно важно лично поговорить о Нэлле. О своем чувстве вины, которое изматывает и лишает сил.

— Представь, что ты сегодняшняя встретилась с той собой, — сказала психолог, — юной и неопытной девочкой.

— Хорошо, — меня уже не слишком удивило такое начало.

— Что бы ты сказала той девушке, которая только что родила ребенка? Просто начни: «Диана, ты сейчас…»

И я начала говорить. Стала сочувствовать, сопереживать себе той — напуганной, неопытной и брошенной в одиночестве. Забытой в холодной и темной палате роддома. По сути, еще ребенку, если смотреть с высоты сегодняшних лет. Я увидела, наконец, со стороны, как сильно та девочка старалась, чтобы справиться с ролью мамы. Как много вокруг было препятствий. И как мало умения искать для себя ресурсы, обращаться за помощью у нее было тогда. Мне стало жаль и юную себя, и новорожденную Нэллу. Мне больше не хотелось злиться на ту «плохую мать». Я научилась сочувствовать ей и перестала во всем себя обвинять.

— Вы с мужем делали для ребенка все, что могли, — Людмила Владимировна улыбнулась, — в тех обстоятельствах. И сделали свою работу хорошо. Вот увидите!

— Но что же теперь?

— Теперь ваша дочь выросла. Пора ее отпустить.

С того дня чувство вины перестало вычерпывать из меня весь ресурс. Я поняла, что можно тратить силы на самоедство и установку «я плохая мать», «я не справляюсь», а можно не кормить этого монстра, зато сохранять свою энергию для отношений с детьми.

Стабильное ресурсное состояние матери — важнейшее условие счастья и здоровья детей. Что бы мы ни пытались сделать для благополучия ребенка, начинать нужно с помощи матери. Единственное исключение — это угроза жизни и здоровью малыша, исходящая непосредственно от женщины, которая его родила.

Когда Нэлле исполнилось двадцать лет, она познакомила нас со своим молодым человеком. К тому времени дочь уже жила отдельно, в маленькой квартире неподалеку от нашего дома. Буквально через несколько месяцев Андрей пришел просить ее руки. Это было неожиданно, удивительно и очень приятно. Влюбленные взгляды в сторону Нэллы. Уважительное отношение к нам с Денисом. Готовность нести ответственность за семью.

Он понравился мне с первого взгляда — спокойной, умный, надежный. И удивительно похож на Дениса — не того, растерянного, из нашей юности, а сегодняшнего, уже зрелого. Хотя по возрасту Андрей всего на пару лет старше Нэллы. Каким-то чудом у них почти та же разница, что и у нас с Денисом.

Некоторое время спустя ребята поженились.

А год назад прошли обучение в Школе приемных родителей. Надеюсь, спешить с детьми они не станут — ни с кровными, ни с приемными. Совсем еще молодые. Но я уверена в том, что их дочкам и сыновьям повезет с родителями гораздо больше, чем в свое время Нэлле. У них будут осознанные понимающие мама и папа, которые станут беречь друг друга и собственных детей.

Родительство — это самые мощные эмоциональные качели из всех, доступных человеческому существу. Боль и горечь непередаваемой силы сменяются космическим счастьем и радостью. Именно дети убеждают взрослых в величайшей мудрости нашей жизни: в мире нет ничего важнее любви и отношений. Все остальное приложится.

Мою любовь к Нэлле сегодня невозможно выразить словами. Как и благодарность ей. Если бы не кровный ребенок, не те задачи, которые она перед нами с Денисом ставила, мы бы не выросли как родители и как личности. Не осознали бы, что основа счастливой семьи — это непрерывное развитие, осознанность мамы и папы. В семейной жизни, в роли родителей нельзя просто остановиться и пытаться убежать от проблем. Они, конечно же, обязательно будут. Вопрос только в том, как к ним относиться: лучше бы как к задачам разной степени сложности, чтобы соответственно их решать.

Наша потрясающая, принимающая, ласковая, добрая, веселая, озорная дочь — это целая Вселенная. Я ею горжусь. С взрослением Нэллы нам становится все интереснее вместе. Наш невероятный ребенок не считает больше, как в непростом подростковом возрасте, что родители «ничего не знают» и «устарели». Наоборот, я каждую минуту чувствую ее уважение и любовь к нам с Денисом.

Мы долго шли друг к другу, несмотря на то, что встретились сразу, в первые секунды жизни дочки. Но главное — это то, чему мы смогли научиться в пути. И это еще не конец: много чудесных открытий и положительных изменений нам предстоит.

Я твердо знаю — ничего страшного с нами больше не случится. У Нэллы есть поддержка и мощная опора в нашем с Денисом лице. Она выстроила этот фундамент сама, навеки соединив нас с мужем и наполнив нас силами.

Нэлла, я люблю тебя больше жизни, ты слышишь? И глубоко благодарна тебе за то, что ты сделала нас с папой такими, какие мы есть.

Часть II

Даша Маленькая

Глава 1

Встреча с судьбой

Мы с Денисом долго осторожничали. Мало того что целых семь лет размышляли об усыновлении, так еще и на финишной прямой — когда позади была Школа приемных родителей и сбор документов — то и дело возвращались к сомнениям. В истории приемного ребенка, очевидно, будет слишком много душевных ран и потерь. Слишком мало любви и принятия. Если наши с мужем родительские ошибки привели к таким сложностям с Нэллой, как мы сможем помочь ребенку, пережившему куда более серьезные психологические травмы?!

Тренеры Школы приемных родителей утверждали, что приемные дети — «это другое», «более сложное», «менее предсказуемое». Мы снова и снова примеряли более высокий уровень сложности воспитания ребенка на себя и понимали, что банально не выдержим. Сложнее, чем с Нэллой?! Даже идя теперь с мужем рука об руку, став одним организмом и поддерживая друг друга во всем, мы боялись не справиться.

Вот и качались как на волнах: то откладывали окончательное решение, то снова двигались навстречу ему. То прекращали собирать документы, то снова принимались за дело. Но на плаву нас удерживала главная мысль — даже в такой несовершенной семье, как наша, ребенку будет лучше, чем в детском доме. Об этом психологи, с которыми мы общались, говорили в один голос и с абсолютной уверенностью. К тому же мы не собирались останавливаться в своем развитии как родители.

Значит, рассуждали мы, нужно идти дальше. Мы не идеальные мама с папой, и никогда ими не будем. Но очевидно, что после Школы приемных родителей и работы над собой уже отчасти изменили кое-что к лучшему. После огромного количества прочитанных книг по детской психологии знали, как правильно выстроить коммуникации с ребенком.

И верили, что эти новые знания облегчат нам путь.

Летом 2013 года, перед решительным шагом, мы поехали в отпуск в Италию — планировали набраться ресурса, как следует отдохнуть перед тяжелым, как нам тогда казалось, марш-броском — а потом уже приступать к поиску ребенка. На этот раз морально я была готова к тому, что жизнь изменится самым непоправимым образом. Заранее уволилась с работы, как уже говорила, с должности главного редактора журналов, чтобы освободить пространство для семьи и творчества. К счастью, в материальном плане мы уже могли себе позволить мою свободу — не зря столько лет пахали как проклятые. А главное, смирилась с мыслью о том, что минимум год — пока ребенок не подрастет и не адаптируется в семье — я вряд ли смогу писать. Эта готовность далась сложнее всего. Зато воспоминания о совмещении диссертации с младенчеством Нэллы стали лучшим предостережением: я не хотела снова проваливаться в параллельный мир, оставляя малыша без внимания. Не хотела превращаться из-за цейтнота в комок оголенных нервов, который может сорваться из-за усталости на крик и навредить. Малышу, который придет к нам в семью, и без того уже хватило бед, предательств, несчастий. Мы должны были залечивать раны, а не наносить новые.

Самое важное в пополнении семьи любым способом — это готовность и желание обоих родителей принять ребенка. Следом появляется возможность изменить свою жизнь и найти нужные ресурсы — моральные, физические, человеческие, финансовые.

Итак, я была готова. Денис мечтал о малыше. Поиски начались.

Сначала мы пошли самым простым путем: стали обзванивать Федеральную базу данных детей-сирот. Но поскольку, как практически все усыновители в самом начале пути, поставили для себя слишком жесткие рамки — ребенок или два ребенка до пяти лет, без тяжелых особенностей здоровья — поиски успехом не увенчались. Мы слышали «нет детей», «этого забрали», «того оформляют» и не понимали, для чего в таком случае нужны дома ребенка в стране. Если можно сразу устроить младенцев в семьи. Малыши без особых проблем со здоровьем моментально обретают родителей — и слава Богу.

Собственно, тогда уже понимали, что дети до пяти лет в принципе не должны попадать в сиротские дома: иначе самый важные сенситивный период оказывается упущен.

А для малышей с особенностями это и вовсе становится катастрофой. Происходит глубокая инвалидизация. В учреждении ребенка с врожденной патологией, как правило, кладут в кровать, но не развивают, не учат самообслуживанию, не занимаются сенсорной интеграцией. Все это может делать постоянный значимый взрослый, с которым должна формироваться привязанность, а такого человека на каждого ребенка в системе нет. И уход часто сводится к смене памперсов — да и то их дневная норма не позволяет делать это достаточно часто — и кормлению жидкой пищей. В результате такой «реабилитации» маленький человек теряет весь свой потенциал. Несколько лет без движения в кровати, и многие возможности упущены, а на ребенка ставят чудовищное клеймо — «овощ». И даже с таким накопленным опытом не ходящие, не говорящие дети в семье, благодаря усилиям родителей, начинают развиваться и ведут в итоге нормальную жизнь. К счастью, сегодня вокруг нас огромное количество прекрасных семей, поставивших на ноги детей, которых сиротская система считала безнадежными.

Но мы с Денисом — это было больно тогда и непросто до сих пор — понимали, что не осилим принятие детей с тяжелыми заболеваниями. Я знала свою реакцию на больницы и на врачей. Денис понимал, что не сможет восстанавливать одновременно и меня, и ребенка. Мысль о помощи крутилась в голове непрестанно, но нужно было смотреть на вещи реалистично. Брать на себя обязательства по силам и с учетом ресурсов.

Отчаявшись найти ребенка через базы, мы решили лично поехать по опекам. Сначала — московским, по прописке («Да что вы, у нас только дети старше двенадцати лет!», а мы о подростках тогда даже не думали), потом и региональным. Полагали, что чем дальше от столицы, тем меньше у людей возможности принять ребенка: ниже уровень жизни.

Конечно, в первую очередь в голову пришли регионы, в которые мы могли приехать в любой момент и вернуться столько раз, сколько будет нужно. Родной Татарстан, ближайшая к нему Марий Эл и Подмосковье. За несколько недель мы объехали все опеки, до которых смогли добраться. Оставили копии своего заключения о возможности быть усыновителями. И… вернулись в Москву ни с чем.

Честно говоря, тогда я подумала, что, значит, это и есть решение. Недостаточно хорошим родителям не доверяют детей. Опыт воспитания Нэллы показывал, что со многими задачами мы справлялись, мягко говоря, не лучшим образом. Нужно было смириться и не пытаться ломать судьбу, причем не только свою, но и ребенка, который пока даже не знает о нашем существовании.

Я стала жить так, словно никакого усыновления мы больше не планировали. Снова взялась за книгу, которую начала писать еще во время учебы в Школе приемных родителей. Стала просить чуть больше нагрузки на радио — была тогда литобозревателем на КоммерсантЪ FM.

А через месяц, внезапно, позвонили из Центра усыновления в Казани. В тот день я была на радио, записывала свои крошечные программы о книгах. Помню, в подвале, где была студия, телефон ловил очень плохо, и я пулей вылетела наверх, чтобы поймать связь.

— Алло! Алло! Это Диана Владимировна? — нервничал женский голос с татарским акцентом. — Вы меня слышите?

— Да!

— Приезжайте завтра, — потребовала сотрудница Центра, — девочка есть, направление вам дадим.

— Как завтра? — я опешила.

— Вот так! — голос заторопился. — Если не можете, мы следующих по очереди пригласим. Желающих много.

— Нет-нет, — я заволновалась, — мы приедем!

Через час мы уже купили билеты. Ночь снова выдалась бессонной — четырнадцатилетняя Нэлла в своей подростковой манере вместо девяти вечера явилась ближе к полуночи, как я ни объясняла ей важность предстоящей поездки. До ее прихода домой я волновалась, а в четыре утра, так и не сомкнув глаз в мыслях о том, что если мы не можем воспитать кровного ребенка, приемных нам точно не положено, мы втроем погрузились в такси. В семь утра — точно по расписанию — мы вылетели в Казань.

На встречу с судьбой.

Сначала приехали в Центр усыновления, получили направление на знакомство с ребенком и краткий инструктаж. Потом примчались в детскую больницу, перинатальное отделение, и пообщались с врачом.

А потом маленькую Дашу, укутанную в одеяло, принесли к нам знакомиться. Медсестра разворачивала малышку на пеленальном столике, а я смотрела на все происходящее со стороны, как в кино, и не могла поверить своим глазам. Что, так бывает?! За то, что мы всего-навсего прошли Школу приемных родителей и собрали пачку бумах, нас готовы признать достойными родителями?! Да если бы они только знали!

Я боялась разоблачения. Чувствовала себя самозванцем. Мне казалось, нас выдает абсолютно все — красные волосы четырнадцатилетней дочери, ряды фенечек на ее запястьях, несколько сережек в каждой мочке и еще одна — в носу. А главное — мои опухшие после бессонницы глаза и помятое лицо. Они же должны понять, что мы не справляемся пока даже с собственным ребенком! Куда нам еще малыша?!

Но кино продолжалось.

— Хотите подержать Дашу на руках? — спросила медсестра.

Я затравленно кивнула и протянула руки. Маленькая, невесомая малышка с опухшим — почти как у меня в то утро — лицом и гигантскими мешками под глазами, не отрываясь, смотрела на меня. Что она хотела сказать? Что мы подходим ей? Или, наоборот, не нравимся?

— Даше полтора месяца, — рассказывала медсестра, — она у нас умница.

— Да? — беспомощно спросила я.

— Еще какая! — медсестра заулыбалась. — Кушает хорошо. Развивается и вес набирает неплохо, с учетом обстоятельств.

— А что с ее мамой? — спросил Денис.

— Ох, — медсестра вздохнула, — кажется, алкоголь. Даша уже пятый ребенок. И ее мама сама никого не воспитывает.

— Думаете, она не вернется за дочерью?

— В опеке лучше знают, — она снова улыбнулась, — если говорят, что можно удочерить, значит так. Счастливая девочка, раз вы за ней приехали. С золотой ложкой во рту родилась.

Мы с мужем переглянулись. Вот так вот все просто?! Нам готовы Дашу отдать?! В прошлый раз добыть ребенка было намного сложнее — роддом не предполагал такой теплой встречи. Сначала пришлось почти умереть. А тут — нате, пожалуйста. Полтора месяца от роду. Идите в суд и забирайте. Чудеса!

Я чувствовала, что Денис, как и я, не может принять никакого решения. У нас пока еще не было никаких чувств к этому крошечному существу. Не возникло «узнавания» или любви с первого взгляда. Мы хотели помочь, это правда, хотели ребенка, но при этом боялись не справиться. Тревога и волнение оказались такими сильными, что мы словно застыли. Так и стояли, хлопая глазами и не в состоянии произнести ни слова.

— Отличная сестренка! — вдруг подала голос Нэлла. — Чего тут думать? Надо брать и бежать. А можно мне ее покормить? — обернулась она к медсестре.

И та с улыбкой протянула старшей сестре бутылочку с готовой смесью.

Любовь не всегда рождается с первого мгновения встречи с ребенком: приемным и даже кровным. Иногда ей нужно время, чтобы прорасти — в ежедневном контакте, в заботе, в общении. Но невозможно не полюбить того, в кого искренне, день за днем, вкладываешь всего себя.

Глава 2

Суд

Через два часа мы уже подписывали согласие в Центре усыновления. Начальница приветливо улыбалась, рассказывала все, что знала о маме Даши, показывала документы в деле ребенка. А между делом посоветовала нам съездить с ребенком на независимое обследование в детскую больницу.

— Думаете, стоит? — мы с Денисом снова забеспокоились.

— Не помешает, — она говорила уверенно, — все по закону. Зато будете знать, к чему готовиться.

— Ладно, — мы с Денисом переглянулись.

— И еще от вас понадобится несколько характеристик для суда.

— Но у нас все документы собраны, — я удивилась, — мы сверялись со списком. По федеральному законодательству.

— Я знаю, что говорю, — в ее голосе звякнул металл.

— Хорошо-хорошо, — Денис положил ладонь мне на колено, — все сделаем. Какие характеристики?

— С работы и от участкового милиционера по месту жительства.

От удивления я открыла рот — это были странные требования, не прописанные в законе — но решила не возражать. Нам же нетрудно слетать в Москву ради того, чтобы познакомиться с участковым, которого мы в глаза никогда не видели. Тем более, если это поможет забрать ребенка как можно скорее, то и думать тут нечего. Судя по выражению лица Дениса, который с щенячьей преданностью смотрел на начальницу, он готов был за такой теплый прием в Казани и луну с неба достать, не то что пару бумаг.

На следующий день мы снова пришли к Даше. В сопровождении медсестры съездили на обследование в детскую больницу. И вот тогда, по дороге в клинику, все случилось. Я держала Дашу на руках, смотрела на нее неотрывно, а она — точно так же — смотрела на меня. Не спала. Не плакала. Даже не шевелилась. Смотрела так, словно изучала мое лицо и хотела запомнить его на всю жизнь.

— Поедешь с нами в Москву? — тихо, едва шевеля губами, спросила я.

И Даша на секунду прикрыла глаза, словно сказала «Да». Просто моргнула? Или дала согласие? Я не знала, но с того мгновения, наконец, перестала тревожиться. На сомнения у нас было до этого целых семь лет, а теперь на руках лежал ребенок, которому нужны были мама и папа. Решение принято.

Даже слова психоневролога в больнице, с которым мы общались во время обследования, не произвели особого впечатления.

— Вы же понимаете, что алкоголь в период беременности это большой риск?

— Понимаем, — я коротко кивнула, продолжая натягивать на Дашу ползунки: совсем потеряла навык за четырнадцать лет.

— Никто не знает, что обнаружится к трем годам. Пока эти дети как кот в мешке.

— Все дети как кот в мешке, — я улыбалась врачу, а сама думала про Нэллу, — иногда родители сами себе готовят такие сюрпризы…

Мы провели с Дашей первую половину дня, а после обеда — нам снова разрешили покормить ее из бутылочки — должны были попрощаться. Малышку забрали и унесли по длинному гулкому коридору, от одного вида которого мне снова становилось не по себе. А нам нужно было лететь в Москву.

Но между Москвой и расставанием с Дашей — мы уже знали, что это теперь ненадолго — в тот день произошло еще одно важное событие: Денису по почте пришло предложение о работе. Из тех, что бывают только один раз в жизни и от которых не отказываются. Я не знаю, как таким удивительным образом все совпало, но решение принять Дашу и сменить работу пришло в один момент. Одно словно подтвердило верность другого. Сложно уловить, как именно все устроено в мироздании, но в тот день нам еще раз четко дали понять — все в этой жизни взаимосвязано. Не только мы идем, но и нас бережно и неустанно ведут: иногда нужно только довериться. Перестать сопротивляться собственному назначению. А ведь мы сомневались так долго…

Тем же вечером, заскочив домой из аэропорта за машиной, мы поехали искать участкового. Отделение полиции нашлось в соседнем поселке — серый домик посреди котлованов, раскуроченной глины и строительной техники. Было что-то символичное в том, что мы увидели. Через пять-шесть лет здесь должны были вонзиться в небо многоэтажки, а над землей повиснуть легкое метро. Но пока даже вообразить себе это было невозможно.

Участкового не оказалось на месте, он — как нам сообщили — бегал по стройке за таджиками, которые что-то украли у застройщика. Делать было нечего: либо бегать за ним, либо сидеть и ждать.

— Вы тоже ко мне?! — изумился запыхавшийся участковый, толкая перед собой молодого парня со скрученными за спиной руками.

— Да…

— Ага! — он привычным движением впихнул арестованного в камеру и захлопнул за ним железную дверь. — Чем могу?

— Характеристика нужна, — объяснил Денис, — для усыновления.

И наш собеседник сразу заулыбался. Хороший мужик оказался. Молодой отец троих детей. Все понял, все сделал и пожелал удачи.

Через неделю, 17 сентября, мы уже мчались, добрав по дороге нужные документы в опеке, из аэропорта Казани в здание суда. На заседание приехали рано: целый час сидели в коридоре на неудобной деревянной скамейке, не замечая голодного урчания в желудках, и переживали словно перед главным экзаменом в жизни. К тому времени мы с Денисом уже и думать забыли о многом из того, что нас мучило раньше, до ШПР — характер, гены, совместимость, наследственность, скрытые болезни. Перед внутренним взором стояло лицо Даши — оно и сейчас перед глазами — опухшие глазки, мягкие щечки, обрамленные жестким кружевом казенного чепчика. Я чувствовала себя так, словно влюбилась. «Мы справимся? Справимся?» — пульсировало в висках. «У нас нет права подвести ребенка». Мы мечтали лишь об одном: чтобы суд вынес положительное решение. Готовы были идти до конца: даже если снова придется лететь в Москву и опять бегать по стройкам в погоне за сомнительными, ничего не значащими документами. Только вот Даше придется все это время ждать, терять часы, дни и недели своей жизни.

Наконец, явилась судья — привлекательная женщина на высоченных каблуках и с кокетливой прической. Вечерний макияж и розовый шелк, выглядывавший из-под строгой мантии, ясно говорили о том, что на вечер у дамы грандиозные планы. При этом выражение ее лица не допускало и мысли об улыбке: суровый взгляд пронзительных глаз буравил из-под плотно сведенных бровей. А я все не могла избавиться от идиотского ощущения: словно собиралась совершить что-то незаконное, хотела присвоить себе ребенка, который по праву мне не принадлежал. Я его не вынашивала, не рожала, не умирала от страха и боли. Как же так?!

Зал заседаний открыли. Велели входить. Внизу, по левую сторону от возвышения, на котором было место судьи, расположилась секретарша: девушка в причудливом канареечном платье. Сотрудница опеки, разряженная словно на дискотеку, сидела в дальнем углу. Мы с Денисом в своих джинсах и водолазках смотрелись чужаками на этом празднике жизни. Надо было как следует нарядиться? Вдруг наше скудное облачение расценят как неуважение к суду?

Во всем зале одна только женщина-прокурор, занявшая стол возле двери, отличалась форменной строгостью: волосы зализаны и собраны в узел; ни расстегнутых пуговиц, ни украшений.

Закрытое заседание началось. Сначала долго и монотонно зачитывали перечень документов, приложенных к заявлению. Потом — выдержки из характеристик и заключений. Затем дали слово заявителям, то есть нам. Я поняла, что встать и произнести ничего не смогу — ноги подкашивались от волнения. Поэтому просто вздохнула с облегчением, когда Денис, успокаивая, положил большую ладонь на мою руку и сам поднялся со стула. Он четко отвечал на вопросы прокурора, которого интересовали условия и детали жизни нашей семьи. Обращался к судье, дисциплинированно добавляя к каждому высказыванию «ваша честь». Объяснял, что наше решение об усыновлении — это желание поделиться с маленьким человеком благополучием и всем, что имеем. Причины «по медицинским показаниям», как было указано в бланке заявления, нет.

Судья смотрела мимо Дениса, хотя и бросала на него время от времени короткие любопытные взгляды. Прокурор, напротив, не отводила взгляда от говорившего, как будто пыталась понять, нет ли подвоха в его словах. Зато секретарь суда открыто пялилась на нас — словно девушка впервые в жизни увидела людей, которые собираются усыновить ребенка не по «медицинским показаниям».

Денис закончил. Вопросы прокурора тоже иссякли.

— У вас все? — судья подняла на мужа глаза.

— Да, ваша честь!

— Садитесь, пожалуйста.

Через сорок минут мы были свободны и с предварительным решением об удочерении, с новыми детскими вещами — накануне все, что нужно, купили и постирали — мчались за Дашей. Было странное чувство, что нас вот-вот догонят и скажут: «Э-э-э-э, мы тут разобрались. Оказывается, вы не такие уж хорошие родители». А после этого отнимут бумагу. Но никакой погони не было. Мы добрались до больницы и нам позволили забрать Дашу…

Казенная жизнь нашей младшей дочки осталась позади. На память о том периоде сохранилась только круглая советская пустышка с простым розовым ободком. Даша никак не желала признавать принесенную нами новую модную соску, которая якобы была безопасна и не портила прикус. Вот медсестра над нами сжалилась: «Не положено, но ладно. Забирайте пустышку себе».

И Денису отдали Дашу на руки, нам разрешили идти.

— А чего это она на меня так смотрит?

— Как?! — не поняла я.

— Так, словно спрашивает: «Куда ты меня тащишь, бородатый мужик?!»

— Изучает тебя, — говорю, — думаешь, легко ребенку на такое решиться? Довериться первым попавшимся людям?

Около больницы нас ждали бабушка, мама Дениса, и дедушка, мой отец. Сохранилась парадная фотография того дня: мы впятером на крыльце — Даша на руках у Дениса — я с цветами от папы, и мама Дениса с испуганным лицом. Ирину Сергеевну, по правде сказать, трясло, давление у нее судя по пятнам на лице и прерывистому дыханию, зашкаливало: таким странным для нее способом она получала внучку впервые. Хотя и не была новичком в этом почетном деле — бабушкой стала в четвертый раз.

— Мам, возьмешь Дашу на руки? — в тот момент мне показалось, что Денис собрался угробить свою маму. — Мне такси надо вызвать.

Ирина Сергеевна коротко кивнула и послушно протянула трясущиеся руки. Даша перекочевала к бабуле. И тут их взгляды встретились. В одно мгновение лицо свекрови просияло, морщины на лице разгладились. Даже дрожь прекратилась. Реальная Даша, живая настоящая девочка, стала лучшим лекарством от страхов перед воображаемыми ужасами усыновления для человека, который никогда ни с чем подобным в жизни не сталкивался.

То, что произошло с нами неделю назад, случилось теперь и с Ириной Сергеевной.

С той самой минуты Даша Маленькая стала самым родным и ненаглядным Пупсиком в нашей семье. Раз и навсегда. Я упивалась новым чувством спокойствия и любви — впервые в жизни, после стольких лет брака, появилось ощущение единства и завершенности нашей семьи. Стало понятно: мы с мужем много лет хотели одного и того же, шли к общей цели. Больше не было страха перед будущим, перед надуманными проблемами, зато была любовь, благодарность за великий дар и уверенность в себе. Только в таком состоянии — я узнала его благодаря Даше — легко рожать и принимать в семью детей.

Чтобы полюбить ребенка всем сердцем, вовсе не обязательно самим его родить. Зато важно настроиться на появление в семье нового маленького человека, ждать его и желать. Самым волшебным образом желание становится предвестником большой любви.

Глава 3

Тайна усыновления

Мне было хорошо как никогда: ни послеродовой депрессии, ни физических недомоганий, ни душевной боли. Сплошная радость. Неужели так в жизни бывает?! Только первый месяц время от времени казалось, что нас вот-вот разоблачат. Кто-то что-то перепроверит, поймет, насколько мы несовершенны в плане воспитания детей, и к нам в дом явятся люди в форме с погонами и заявлением: «Вы тут никто и звать вас никак!». Я все никак не могла поверить в то, что мы теперь — Дашины родители. А она — наш ребенок.

А еще я все время смотрела на Дашу — мы были вместе двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю — и размышляла, как она будет выглядеть, когда вырастет. Станет похожа на свою кровную маму? Или на кровного папу? Ни того, ни другого мы даже на фотографии не видели. Останется ее крошечный носик такой же пуговкой? Вытянется личико или будет круглым? Станет быстрее расти или будет самой миниатюрной в нашей семье?

В то время я много думала о женщине, которая родила нашу младшую дочку. Думала со смесью тревоги и благодарности. Мы даже пытались найти ее, пока были в Казани. Выяснили адрес прописки, приехали на место и позвонили в дверь. Открыла женщина средних лет, мы не рискнули спросить, родственница она или нет.

— Здравствуйте. Простите, такая-то здесь не живет?

— Нет ее, давным-давно не живет и даже не появлялась, — переносицу женщины разрезали глубокие складки.

«Значит, родственница, — подумалось мне, — может быть, бабушка Даши».

Я не понимала, что именно буду рассказывать дочке, когда она подрастет и начнет спрашивать о кровной матери. Поначалу у меня не было ни одной дельной мысли на этот счет. Я только знала, что нельзя ей врать и сочинять небылицы. Большой ошибкой будет приукрашивать реальность, выдумывать сказки: «твои кровные родители были королем и королевой, вот только однажды…», как и бросаться в другую крайность: «да они тебя бросили, алкаши подзаборные, не смей даже думать о них!». И то, и другое разрушительно для психики ребенка. И то, и другое неправда просто потому, что я не знаю деталей, незнакома с ее кровными родителями лично.

В конце концов, я решила, что буду, видимо, давать те крупицы информации, которые у меня есть. Расскажу дочке, что когда она родилась, маме было двадцать семь лет. Что Даша стала ее пятым ребенком, но мама, к сожалению, не умела сама воспитывать детей — все ее братики и сестрички в приемных семьях. У мамы зависимость. А отец неизвестен — прочерк. Больше я и сама пока ничего не знаю. После восемнадцати, если у дочки будет такая потребность, я помогу ей найти кровных родственников. Если нет, то настаивать не стану. Это будет только ее выбор.

Во время учебы в Школе приемных родителей тайна усыновления долго оставалась вопросом, с которым мы не знали, как обходиться. Даже запросили индивидуальную консультацию именно на эту тему. Уже усвоили массу информации — что традиция сокрытия молодая, связана она с годами репрессий, кроме России ее ни одна цивилизованная страна не поддерживает. Наоборот, детям стараются давать информацию об их происхождении, сохранять идентичность. Теперь нам нужно было знать только одно: как будет лучше для ребенка? Психологи объяснили. В случае тайны вероятна угроза для психики ребенка. Случайное раскрытие в подростковом возрасте нередко оборачивается травмой и следом — бедой. Как минимум на всю жизнь осложняются отношения между родителями и ребенком.

Мы не хотели рисковать Дашей — ее здоровьем, безопасностью и нашими отношениями. Слишком много грубых, непростительных ошибок совершили с Нэллой и видели их последствия. Не нужно никаких лишних травм. Вопрос остался только один: когда и как говорить?

Через месяц нам выдали оригинал решения суда — пришлось снова лететь в Казань, забирать документы — но зато после этого, наконец, наступило спокойствие. Мы с Денисом выдохнули: теперь официально родители, навсегда. Отправились в ЗАГС и получили свидетельство о рождении — я мама, Денис папа.

По иронии судьбы фамилия кровной мамы Даши всего на одну букву отличалась от моей. Нам это показалось самым добрым знаком. Наша.

А через полгода я перестала видеть в Даше девочку, которую не сама родила. Волшебным образом мы стали единым целым. Каждое мгновение рядом с Пупсиком было наполнено светом и удовольствием. У меня, само собой, не было физического и нервного истощения, мы с Денисом заранее решили вопросы с жильем, с деньгами — не то что четырнадцать лет назад, когда на свет появилась Нэлла.

Даша стала родной. И материнство вдруг неожиданно для меня самой превратилось в сплошную и нескончаемую радость. Я боялась целых семь лет, готовилась к худшему, к архисложному, а мне подарили счастье, за которое по сей день не устаю благодарить этот мир.

Целых полгода — впервые в жизни — я ничего не писала, нигде не работала, зато наслаждалась каждой минутой рядом с ребенком.

На фоне этой радости даже тревоги, связанные со здоровьем Даши, отступили. Рекомендации врачей — были проблемы с сердцем, невралгия, тяжелая аллергия — мы выполняли неукоснительно. И только в редкие моменты, на считаные секунды, становилось не по себе. А вдруг не заговорит? Вдруг не начнет садиться, вставать, ходить? Но я быстро брала себя в руки: значит, будем адаптироваться к такой реальности. Будем работать еще усерднее. Будем растить и заботиться, как бы там ни было: снова верный принцип «делай, что должно, и будь, что будет».

О том, что мы удочерили Дашу, а не сами ее родили, напомнило год спустя только недомогание в первый день рождения младшей дочки. Каждый раз третьего августа вместо веселья и радости нас поджидали неприятные сюрпризы. В день, когда ей исполнился годик, у Даши внезапно подскочила температура и началась рвота. Конечно, тогда мы списали все на случайность. Но во второй день рождения картина была ровно той же. На третий и четвертый год стало чуть легче, однако высокая температура и плохое настроение появлялись всегда. Ровно на один день. И только на первый юбилей — пять лет — недомогание было уже не таким тяжелым. На простые совпадения все это не было похоже. К тому времени мы с Денисом уже прочли десятки книг, прошли массу тренингов и прекрасно понимали, что такие проявления — это последствия травмы потери семьи. Обычная психосоматика. Потребность нашей малышки быть рядом с мамой в первые минуты, часы и дни своей жизни не была удовлетворена. Дочка пережила разлуку сразу после родов, и после целых полтора месяца лежала в больнице одна. Я вспоминала нашу историю с Нэллой, разлучение на ночь после родов, потом на несколько дней, и понимала, что полтора месяца для младенца — это гигантский срок. Время страха, горя и боли.

На шестой день рождения у Даши уже не было температуры. Мы на радостях сделали все, о чем она мечтала и что планировали заранее. Развлекались на аттракционах. Праздновали. Играли с гостями — ее друзьями. Дарили подарки. А вечером, перед сном, она мне сказала на ушко:

— Мама, день рождения — это очень грустный праздник.

— Почему, Пупсик? — спросила я.

— Потому что одинокий…

Конечно, мне тоже было очень грустно, я испытывала боль вместе с ней и долго укачивала на руках свою большую маленькую девочку.

Но на следующее утро Даша проснулась веселой, стала играть с новыми игрушками. Об одиночестве больше ни слова: настроение отличное, печали как не бывало.

И только на седьмой день рождения — впервые — не случилось, к счастью, ни болезни, ни грусти. Вся семья была на седьмом небе от счастья, а Даша до вечера веселилась и развлекалась, пока не стала засыпать на ходу от усталости и впечатлений главного дня своей жизни.

Даша ничего не могла знать о том, что кровная мама в день родов не смотрела на нее, не брала на руки, не прикладывала к груди. Что просто написала отказ и ушла, оставив новорожденную в родильном доме одну. Но на деле работало подсознание — острые переживания, горе и боль утраты запечатлелись в душе навсегда. Специальная литература для усыновителей, а также психологи, работающие в этой теме, объясняют подобные симптомы травмой потери семьи. Конечно, важно об этом знать и обычным родителям.

Если по каким-то причинам контакт с матерью невозможен в первые минуты и дни жизни, ребенок получает психологическую травму. Младенцу, оставленному матерью сразу после родов, наносится гигантский ущерб. С годами его можно компенсировать, но это большая и кропотливая работа, иногда с привлечением специалистов. Это огромная любовь близких людей.

В полтора годика Даша начала немного разговаривать и интересоваться сказками — тогда я и поняла, что пора действовать. Нужно выводить историю усыновления в область осознанного. Проговаривать с Дашей все так, как было. Как раз в то время у нас появилась Даша Большая, у нее тоже было две мамы — кровная и приемная — и тема двух мам стала в семье постоянной, неизбежной. Тогда я и придумала для Даши Маленькой сказку.

«Жили-были мама с папой. У них была большая дочка Нэлла, но они еще очень хотели маленькую дочку Дашечку. Только не знали, где ее найти. И вот однажды они решили отправиться в темный лес, чтобы узнать всю правду. Сначала долго ехали на машине. Потом дорога закончилась, и они пробирались по лесным тропинкам пешком. И после того как несколько раз луна сменила на небе солнце, вышли, наконец, на большую поляну. А там стояла избушка на курьих ножках.

Мама тогда испугалась, а папа — нет, потому что он у нас самый сильный и смелый. Подошел поближе к домику и говорит: „Избушка-избушка, повернись ко мне передом, а к лесу задом“. Повернулась со скрипом избушка, распахнулась тяжелая дверь, и вышла на порог Баба-Яга. Нос крючком, уши торчком.

— Заче-е-ем пожа-а-аловали? — проскрипела она.

— Хотим найти нашу маленькую Дашечку, — признались они.

— Так это вам не ко мне, — отмахнулась Баба-Яга.

— А к кому? И что же нам делать?

— Докажите сначала, что вы никакие не больные, — стала загибать пальцы старуха, — что деньги у вас на ребенка есть и хороший дом. Научитесь, как следует воспитывать детей в специальной школе родителей. И справки все соберите. Потом уж поговорим!

Делать нечего, отправились мама с папой на учебу для родителей и за справками. В школе им очень понравилось. Про дом и здоровье все они доказали. Каждое задание Бабы-Яги выполнили! И вернулись к ней ровно через девять месяцев, девять недель и девять дней.

— Во-о-от, — беззубым ртом улыбнулась старуха, — теперь все как надо. Раскрою теперь вам главную тайну!

— Какую?! — мама с папой превратились в слух.

— Ваша маленькая дочка ждет вас в Казани! Летите туда!

И мама с папой, вместе с Нэллой, не теряя времени, полетели. И нашли они свою маленькую Дашу в Казани, и забрали ее домой, и полюбили всем сердцем.

С тех пор стали они все вместе жить-поживать, да добра наживать!»

Я рассказывала Даше эту сказку, наверное, тысячу раз — примерно до трех лет она требовала на ночь только ее. И всегда невероятно радовалась, широко улыбалась и крепко обнимала меня в конце. Сказка с каждым разом обрастала новыми деталями и подробностями. Даша поняла, что ее родила другая мама, только она не умела воспитывать детей. Так бывает. А мы специально для Дашечки многому научились, потому что больше жизни хотели и любили ее.

Из нашей истории и историй многих других семей, с которыми постепенно стали общаться благодаря удочерению, мы усвоили главное. Ребенок должен узнать правду о своем рождении в раннем возрасте, обязательно до начала школы: так легче всего избежать неприятных последствий и недоверия малыша. И еще — самое важное — отношение к своему происхождению ребенок считывает с близких взрослых. Только от нас, мамы и папы, зависит, как он будет относиться к своей истории. А значит, и к самому себе.

Даже самая сложная информация о ребенке, к которой родители относятся спокойно, не вызывает стресса у малыша. Взрослые через собственные негативные мысли передают детям тревогу, отвращение, страх. И точно так же — через собственную уверенность, спокойствие — формируют принятие.

Глава 4

Любовь

Когда-то я и представить себе не могла, что способна с таким умилением думать о детях. Теперь каждый день дарил невероятную радость. После первого года с Дашей — восстановление, реабилитация, поликлиники — мы окончательно выдохнули. Наш любимый Пупсик с небольшой задержкой, но упорно шел по пути развития.

— Какая трудолюбивая девочка, — восхищались массажисты, — старается изо всех сил!

— Да, — я испытывала ни с чем не сравнимую гордость, — Даша у нас такая.

Она охотно откликалась на стимуляцию. Прекрасно ела. В восемь месяцев впервые встала на ножки. К годику сделала первые шаги. А еще раньше, месяцев в десять, произнесла первые слова.

Дело было так. Утром — Даша уже спокойно спала всю ночь и просыпалась только часов в восемь утра — я вошла к ней в комнату. Мы каждый раз искренне радовались друг другу, словно встречались после долгой разлуки — даже за ночь успевали соскучиться.

— С добрым утром, Пупсик, — тараторила я, торопясь навстречу нетерпеливо перебирающим в кроватке ножкам и протянутым ко мне маленьким ладоням, — ты моя самая драгоценная, ненаглядная! Ты мое сокровище, моя радость! Мама так тебя любит!

— А Папа?! — вдруг сказал наш малыш.

Так нежно, с придыханием.

Счастье накрыло меня волной. Даша заговорила! Да еще сразу целым предложением!

— Ты мое солнышко, — на глазах у меня выступили слезы, — и папа! И папа любит тебя больше жизни!

Я взяла ее на руки, прижала к себе и мы понеслись искать Дениса — счастливого обладателя ее первого трепетного и нежного «Папа». Радости было море! Конечно, вечером состоялся семейный праздник. И Дашечка сидела за столом в своем детском кресле гордая, с осознанием великой значимости собственных достижений. А мы втроем — Денис, Нэлла и я — радовались от души.

Я сидела и удивлялась новым доказательствам того, как много значат для ребенка отношения внутри семьи: когда между родителями нет соревнований, ревности, ненависти, а есть, напротив, большая любовь, ребенок растет спокойным и счастливым. Как жаль, что я не понимала этого, когда Нэлла была младенцем. Как хорошо, что проживаю это сейчас.

Моя благодарность за Дашу, за нашу новую жизнь не знает границ!

А после того дня мы несколько недель подряд играли в игру, которая забавляла Дашу и притворно «расстраивала» меня.

— Скажи «мама», — просила я.

— Папа! — отвечала дочка с готовностью.

— Пупсик, нет, — я игриво хмурила брови, — скажи «мама»!

— Папа! — выдавал ребенок с хитрым блеском в глазах.

— Мама будет плакать, — хныкала я, изображая расстройство, — скажи, пожалуйста, «мама».

— Папа!

Даша заливисто хохотала — так умела только она — и я тоже не выдерживала, смеялась с ней вместе.

Примерно через месяц Даша сжалилась, наконец, и надо мной — у меня тоже появилось собственное ласковое имя «мама». Словно дыхание теплого ветерка. Трепет и нежность. И мы с Денисом по очереди — мама и папа — таяли от любви. Чуть позже и у старшей сестры появилось свое имя — «Ена». Говорить «Нэлла» для Даши оказалось слишком тяжело. Зато она быстро придумала и уменьшительно-ласкательную форму, и получилась «Еника».

— Папака, мамака, Еника, Даса, — любила говорить она просто так, между делом, словно ей доставляло удовольствие одна только эта мысль.

Такая у нас теперь и образовалась семья. И это звучало волшебно!

— Даса маму юби.

Ничего лучше я никогда в жизни не слышала.

— И я люблю тебя, Пупсик! Ты наше счастье!

Жить стало намного легче. Появилось больше воздуха и тепла. Даже с красными волосами Нэллы, ее пирсингом и нескончаемыми вызовами стало легче мириться. Я уже не разрушалась как раньше, от каждой ее пробы мира на прочность, сама стала намного устойчивей.

Когда тебя кто-то так сильно любит, невозможно чувствовать себя неудачным, глупым, плохим. Благодаря Даше я перестала быть самой никчемной мамой на свете. И не уставала говорить ей за это спасибо.

Прошло еще немного времени, и наше счастье стало абсолютным. Страха за жизнь Даши больше не было. Сердце ребенка пришло в норму, развитие синхронизировалось с возрастом, все шло как надо. Некоторые вопросы здоровья оставались, конечно, на всю жизнь — по прогнозу врачей — но мы к ним приспособились. Главное, общая динамика была положительной. Даша семимильными шагами шла вперед. И это было великой радостью!

Ребенок, который ощущает веру и поддержку родных людей, лучше развивается и гораздо легче справляется с заболеваниями. Любовь и принятие — базовая терапия для детей, которые пережили психологическую травму. Врачи, психологи, другие специалисты оказывают помощь, но главную роль в процессе реабилитации неизменно играют родители.

Когда мы с Денисом создали Клуб для усыновителей и приемных родителей «Азбука приемной семьи», я стала чуть ли не каждый день сталкиваться с подобными историями. Они казались волшебством, чудом, а на деле были следствием простых законов детской психологии. Ребенок, который обретал настоящую семью и искреннюю заботу родителей, начинал развиваться. Укреплял иммунитет. Среди моих близких друзей есть люди, которые приняли неходящего неговорящего пятилетнего ребенка, и за год добились удивительных результатов — ребенок ходит, говорит, нагнал своих сверстников, учится в школе. Есть семья, которая забрала шестнадцатилетнего подростка с диагнозом глубокой умственной отсталости и перспективами всю свою жизнь провести в ПНИ (Психоневрологический интернат для взрослых) после детского дома инвалидов. А оказалось, что мальчик просто с рождения не слышит и поэтому не мог говорить. Его никогда ничему не обучали и даже не пытались разобраться со слухом. Легче было поставить неадекватный диагноз, который перечеркивал всю его будущую жизнь. Слуховые аппараты, которые купили родители, вкупе с их усилиями, индивидуальной работой и абсолютным принятием сделали великое дело — подросток научился говорить. Теперь он получает образование в колледже и готовится к самостоятельной жизни. Статус «недееспособность» его приемные мама с папой сняли через суды. Таких историй сотни тысяч только в нашей стране. Мы с Денисом никогда не дойдем до столь высокого уровня родительства, но быть рядом с такими мамами и папами — счастье.

А если на минуту задуматься, что было бы, если бы эти дети не оказались брошены? Если бы их кровные родители с самого начала понимали важность сохранения отношений ради жизни и здоровья ребенка? Не считали интернаты и детдома достойной альтернативой семье?

Для развития каждому ребенку нужны понимание, забота, любовь мамы и папы.

По сравнению с чудесами стабилизации особых детей, успехи Даши казались обычным делом. Просто они стали для нас очередным доказательством — в жизни и развитии ребенка самой важной терапией являются хорошие бережные отношения с близкими людьми.

Непростительная ошибка думать, что в сиротских учреждениях лечат, учат, развивают и государство лучше знает, как помочь детям с инвалидностью. Никогда! Никогда государство не станет родителем и не даст того, в чем действительно нуждается ребенок. Без своего заботливого и любящего взрослого маленький человек не растет, не исцеляется от травм, не становится беззаботным и счастливым.

Я теперь увидела собственными глазами, на личном опыте ощутила, как работает связь между младенцем и матерью, даже если ребенок уже был травмирован потерей семьи. Да, рубец остается. Но исцеление возможно! Чем раньше начать, тем лучше. И, что самое удивительное, это процесс взаимный. Маленькая Даша стала моей великой любовью и примирила со многими трудностями материнства. Научила не только вкладывать усилия, но и получать ни с чем не сравнимое удовольствие. Я узнала, какое это неземное счастье — вдыхать младенческий аромат, тискать малышку и целовать ее. Как приятно быть сосредоточенной на ребенке, никогда не расставаться благодаря ресурсу и поддержке, которую дарит муж. Это сказка, чистый восторг!

Я все чаще ловила себя на мысли, что хочу остановить мгновение, хочу успеть насладиться моментом, пока Даша не выросла. Как бы я хотела вернуться в этом ресурсном состоянии и с глубоким пониманием ребенка в прошлое, к Нэлле. Как жаль, что не умела тогда быть для ребенка надежной опорой, потому что утопала в животном страхе и не ощущала никакой поддержки сама.

И снова, и снова мысли возвращали к тому, как много дало обучение в Школе приемных родителей и как важно проходить похожий курс до рождения ребенка или сразу после. Насколько это могло бы изменить будущее нашего общества! Я продолжала шаг за шагом работать над программой курса «Азбука счастливой семьи», а мои мысли постоянно крутились вокруг помощи семьям и знаний, которых так не хватало всем молодым и неопытным родителям. Больше всего на свете я хотела это исправить и благодаря появлению в нашей жизни Даши чувствовала в себе огромные силы, гигантский ресурс.

Мы с Денисом превратились, наконец, в настоящих родителей, любящих и заботливых. Таких, которые умирают от счастья и млеют от восторга рядом со своими детьми, а не раздражаются по каждому пустяку только по той причине, что им кажется — все самое интересное в мире происходит за пределами детской комнаты. Нет. «Судьбы мира вершатся в детских», — писала Астрид Линдгрен, которая вынуждена была жить в разлуке со своим первенцем на протяжении нескольких лет после его рождения.

Все самое важное происходит именно там, где растет и развивается младенец!

Я снова и снова возвращалась мысленно к Нэлле — практически все свое детство она промучилась с двумя подростками в качестве «предков», которые воспитывали ребенка по принципу «смотрите, люди, и учитесь, как не надо делать». Спасибо ей, что сумела во всем этом выстоять!

Любовь и хорошие отношения — источник ресурса, как для детей, так и для взрослых. Семья, живущая в гармонии, наполняет силами каждого члена семьи. Понимание важности детства, неповторимости раннего периода формирует жизненную энергию и благополучие детей.

Глава 5

Трансформация

Прилив сил от того счастья, которое на нас вдруг обрушилось, постепенно стал воплощаться в конкретные дела.

Я продолжила писать книгу, над которой начала работать еще за год до появления Даши в семье. Мне было важно зафиксировать наши сомнения, размышления, а еще — озарения и инсайты, которые принесла Школа приемных родителей. Я боялась все это растерять: понимала, что получила знания, которые нужны каждой семье. Книга «Если б не было тебя» оказалась заряжена той неуемной энергией, которую я испытывала в тот период сама. До сих пор, кстати, ежедневно получаю отклики о ней в социальных сетях. Пишут, что эта история переворачивает сознание. Многие добавляют, что после прочтения тоже решили пройти обучение в Школе приемных родителей. А некоторые даже усыновили впоследствии ребенка.

Для меня это величайшая из всех возможных наград!

После тяжелого раннего периода с Нэллой младенчество Даши казалось мне доброй волшебной сказкой. Материнство теперь не истощало, а наполняло энергией. Не было усталости, зато возникало море идей и гигантское желание воплотить их в жизнь.

Теперь уже понимаю, что этот контраст был дан мне не случайно: нужно было на собственной шкуре пройти через тяготы материнства и познать его великое счастье. Чтобы понять: все в начальном и конечном итоге зависит только от самих родителей — от их готовности, реалистичности ожиданий и умения пополнять ресурсы.

Ребенок это всегда наш выбор, выбор взрослых людей. И делается он мужчиной и женщиной уже в тот момент, когда два взрослых человека вступают в близкие отношения. Все остальное не про осознанность и зрелость.

А вот способы прихода ребенка в семью точно могут быть разными.

Когда ребенок становится для родителей источником энергии и вдохновения, это означает, что готовность мамы с папой, их осознанность и умение пополнять ресурсы в порядке. Состояния родителей в детско-родительских отношениях не зависят от ребенка. В основе лежит собственный настрой взрослых людей.

Мне не терпелось делиться новыми ощущениями. Давать людям, которые находятся на пороге усыновления и полны сомнений, ресурс. Объяснять, что даже если они неидеальны — как мы с Денисом, — не верят в себя, не знают ответов на многие вопросы, испытывают тревогу и страх, они заслуживают поддержки и принятия. И при желании всегда могут перенастроить свою семью: все могут изменить!

Я, наконец, смирилась с той простой истиной, что не бывает идеальных родителей. К этой цели бессмысленно даже стремиться. Все мы совершали ошибки и будем их совершать. Каждая мама в любой момент может оказаться в тяжелом положении — если потеряет опору в жизни, если не найдет поддержки и принятия среди близких людей. Но работа над собой дает удивительный результат: через понимание приходит устойчивость. И еще важен опыт тех, кто уже прошел сложный путь. Если родители будут открыто и честно делиться своим опытом, если окажутся готовыми протянуть руку помощи тем, кто попал в беду, многих непоправимых последствий удастся избежать.

Все чаще и чаще я задумывалась о Клубе приемных родителей. Первая мысль появилась еще в ШПР — было странно и страшно после двух месяцев регулярных встреч остаться вдруг в невесомости. Хотелось непрерывного общения с людьми, которые уже приняли детей, чтобы в любой момент можно было позвонить, задать вопрос, встретить понимание. А после того как мы сами усыновили, еще и помогать другим.

Именно в тот период я остро почувствовала, что мне важно объединять приемных родителей и поддерживать их. Откровенно и честно говорить обо всем, что теперь знаю сама и непременно узнаю в будущем.

Пазл в голове, наконец, сложился: у меня есть талант рассказывать людям правду, выбирая из реальности самые острые и говорящие моменты: «то, что интересно не только тебе, но и многим другим». Я могу передавать широкому кругу читателей то, что им пока неизвестно, хотя очень важно знать. Особенно тем взрослым, которые имеют непосредственное отношение к детям: родителям, педагогам, воспитателям, учителям.

Книги — вот мой инструмент.

Летом 2014 года — мы с Дашей были тогда в Болгарии, Денис снял для нас трехкомнатную квартиру в доме с бассейном: благодаря новой работе он уже легко мог позволить себе такие траты — я заканчивала роман «Если б не было тебя». Слова стремительно бежали по экрану монитора, мне оставалось только успевать их печатать, не терять мысли. Дети, семья и усыновление стали моей стихией, к которой я слишком долго шла. От которой — удивительное дело, как виртуозно мы умеем сопротивляться своей судьбе! — бежала в юности, возомнив, что творчество несовместимо с «kinder, küche, kirche».

Когда книга была готова, я отправила ее своему любимому и бессменному редактору Ольге Аминовой. Именно в ее гениальные руки попала благодаря Андрею Дементьеву моя первая рукопись в 2007 году. И снова я ждала от Ольги ответа как в первый раз: с трепетом и волнением. Понимала, что социальные темы в нашей стране далеки от коммерческих; что ни одно издательство, даже если с ним уже есть отношения длиною в шесть лет, не захочет публиковать роман, который заставит читателей испытывать тяжелые чувства и погружаться в сиротство. Как правило, людям хочется отвлечься от собственных проблем, отдохнуть, переместившись в счастливую историю, а не пробираться сквозь правду жизни, утопая в слезах. Но Ольга рискнула и убедила коллег. Помню, мне она написала, что книга вышла потрясающей: «Такие романы нужно изучать в средней школе, только тогда у нас в стране не будет брошенных детей».

Эта фраза теперь всегда на обложке.

С той же книги произошла — и снова благодаря Ольге Аминовой — еще одна судьбоносная встреча. Мы познакомились с известным фотографом, единственной женщиной в мире, обладателем фотографического Оскара, Еленой Мартынюк. Мы мучительно искали образ для новой книги. Переворачивали вверх дном все фотобанки. Пытались делать рисованные обложки. Но ничего не получалось. Даже если я уже готова была с чем-нибудь от безысходности согласиться, Ольга не позволяла: все это не отражало сути. Тогда моему удивительному редактору пришла в голову мысль снять нашу семью. В книге наши чувства и мысли, наш путь.

Я долго не понимала, каким будет сюжет фотографии. Мы громоздили идеи одну на другую. А потом оказалось, что все очень просто — я увидела в Интернете работу Елены, которая меня пронзила. Широкоплечий мужчина — не актер, не кинозвезда, самый обычный человек — держит на руках крошечного ребенка, который выглядывает из-за его спины. Малыш лицом к камере, мужчина — затылком. И невероятное чувство защиты, безопасности, замешанное на нежности и любви, которые ощущались физически.

— Чье это фото? — спросила я у Елены, как только мы встретились.

— Мой сын с внучкой, — ответила она и мечтательно улыбнулась.

И мне все стало ясно. Только так и нужно снимать. Обычные люди. Обычные чувства. Глубокие как сама жизнь и светлые как мечта.

Через неделю Даша стала фотомоделью, а мы с Денисом — ее надежной поддержкой. Мы крутились перед камерой, Елена снимала то Дениса с Дашей на руках, то меня. Мы искали. Ловили. А потом вдруг Даша посмотрела в объектив так, что одним взглядом рассказала свою историю, в которой было много боли, потерь, но еще больше нежности и любви. Все! Мы наши то, что так долго искали. Снова.

Дашин взгляд с обложки книги до сих пор прожигает меня насквозь. Он напоминает о детях, которые уже лишились своей семьи или вот-вот лишатся ее. Ее глаза на той фотографии заставляют двигаться дальше, не опуская рук.

Дети — это парус, а не якорь. Каждый ребенок дает своему взрослому импульс стать лучше и мчаться вперед. Важно только уловить эту энергию и верно ее расшифровать.

Глава 6

Икона удочерения

С удочерением Даши во мне произошел серьезный внутренний сдвиг, вероятно, похожий со стороны на помешательство, и теперь в каждом состоявшемся человеке я видела потенциального усыновителя. Мне казалось, нужно только правильно объяснить людям суть, рассказать, что дети гибнут без собственного взрослого, отстают в развитии лишь потому, что детский дом — это неестественная среда. Там не с кем сформировать привязанность. Не у кого учиться жить. Не на кого опереться.

Я смотрела на Дашу, плавилась от нежности и думала о том, что многие люди теряют время, напрасно защищаясь беспомощным «чужого не полюблю». Мы уже на собственной шкуре убедились в ложности такой установки. В прекрасном стихотворении Веры Полозковой об этом все сказано: «Ничего страшнее тюрьмы твоей головы никогда с тобой не случится».

Как обезумевший неофит, я теперь пыталась всех обратить в свою веру.

Был у меня один добрый приятель из прошлой жизни, топ-менеджер в гражданской авиации. Дом полная чаша, жена, двое сыновей-подростков, ежемесячный доход, с которым непонятно, что делать, если только не увлечься коллекционированием яхт и самолетов. При этом каждая наша встреча начиналась у нас одинаково.

— Эх, — вздыхал он, — у тебя вот дочка, а у меня два парня. Девочку хочу, не могу.

— В чем проблема? — искренне не понимала я.

— Супруга считает свой долг по воспроизводству потомства выполненным, — докладывал он, — сказала, что на этом все. Категорически.

Примерно через полгода после удочерения Даши мы с ним встретились снова. И опять начали с прежней точки.

— Эх, у тебя теперь две девочки! — выдохнул он.

— Слушай, — я, как обычно, не удержалась, — кровные у вас уже выросли. Тебя с женой еще на двоих хватит как минимум, сам говоришь. Может, тоже удочерите?

— Нет, — улыбка сползла с его лица, — чужого ребенка я не полюблю.

Он как топором отрубил, даже тени сомнения в его голосе не было. А я сидела и не понимала, откуда человеку может быть заранее такое известно? Да, мы тоже долго сомневались в себе, не понимали, что будет. Но ультиматума точно не было. Из уст мужчины, на мой слух, он звучал странно — сильной половине человечества, как правило, приносят готовых детей из роддома. Физиологическая вовлеченность на протяжении девяти месяцев, в отличие от женщин, у них отсутствует. Остается только социальный контекст. Огромное количество отцов в мире воспитывают некровных детей, и все прекрасно.

С женщинами все-таки намного сложнее — девять месяцев носить, быть одним целым, потом в муках родить, кормить грудью. Выводя за скобки весь этот процесс, мы как будто меняем природу вещей. Хотя, уверена, для многих так же как для меня, в этом нет никакой проблемы. Даже наоборот: мозги в Школе приемных родителей поправили, к психологам на консультации походили, умных и интересных книг начитались, и вот вам, пожалуйста, готовый ребенок. Причем, еще и возраст выбрать можно, и пол. Красота!

В общем, в тот момент мне казалось, что люди иногда просто не осознают своего счастья из-за прижившихся в обществе стереотипов. Слепо следуют им, и все.

Тот мужчина, кстати, так и не стал двигаться по пути удочерения. Даже с женой этого вопроса ни разу не обсудил. Он просто переключился на ожидание внучки. И, в конце концов, повезло — через два раза на третий у старшего сына родилась девочка. Упорный оказался парень, довел до ума то, что отец не смог.

Но, на мой взгляд, «тюрьма головы» в нашем обществе пока еще чересчур сильна.

Постепенно из личного опыта, из общения с убежденными «неусыновителями», я вывела для себя несколько аргументов, почему не надо зацикливаться на мотиве «чужого не полюблю».

Они, забегая вперед, позволили нам с Денисом дальше с гораздо меньшими переживаниями принимать в свою семью детей.

Во-первых, многие боятся «не полюбить как родного». Хотя в детском доме или доме ребенка об этом даже речи не идет: там в принципе нет подобных чувств, только уход. Даже если — представим себе на мгновение такой поворот событий — мы вдруг не полюбим приемного ребенка до неба и обратно, наши забота и внимание — это намного больше того, что есть в любом учреждении у сироты.

Во-вторых, кровных детей тоже не всегда любят сразу — иногда любовь запаздывает, нарастает и набирает несметную силу со временем. Так было у нас с Нэллой. И с приемными, не только кровными детьми, может быть так.

В-третьих, любовь — это, по сути, «награда маме», как говорит известный психолог Людмила Петрановская. С яркими эмоциями слаще забота, легче бессонные ночи, меньше раздражения и усталости. С любовью приятнее целовать и обнимать своего малыша или подростка. Можно даже заряжаться от него энергией. А если любви нет? Тогда подпитываться нужно от кого-то другого. От мужа, например. А ребенку просто отдавать и отдавать, пока любовь не придет. Если искренне желать добра и заботиться, невозможно оставаться равнодушным. Так уж устроен человек — любит тех, в кого по-настоящему вкладывается.

В-четвертых, муж тоже когда-то не был родным. Но чужой поначалу человек постепенно становится самым любимым и близким в мире. Об этом сложном процессе — обретения любви в браке после потери влюбленности — я тоже когда-нибудь напишу на нашем с Денисом примере. Как раз можно будет проследить весь извилистый, тернистый, но в конечном счете счастливый путь. Превратить союз мужчины и женщины из деструктивного в конструктивный не так-то просто. Но результат дорогого стоит.

И все же, мой личный опыт это не повод навязывать свои суждения кому-то еще. Сегодня, спустя много лет, я прекрасно понимаю, что у каждого человека свой путь. Если есть запрос на помощь, нужно помочь. Дать исчерпывающую информацию. Если такого запроса нет, вмешиваться нельзя. Взрослый человек всегда делает выбор только сам.

Усыновители могут делиться личным опытом, но не пытаться обратить других людей в свою веру. Любое судьбоносное решение принимается из тех установок и жизненных приоритетов, которые сложились внутри взрослого человека. Нельзя давить и пытаться «взломать» систему — это крайне небезопасно как для семьи, так и для ребенка, который может в нее прийти.

Пока я пребывала в состоянии «миссионерства» — счастье, что оно быстро прошло, — издательство готовило к выходу тираж новой книги. А мы с Денисом думали, что еще можем сделать, чтобы по мере сил поддержать культуру усыновления в нашей стране.

— Слушай, — как-то вечером мы сидели в кухне, когда дети уже спали, — а других современных книг об усыновлении в России нет?

— Пока не слышала.

— Я бы хотел прочесть что-то подобное во время учебы в ШПР, — он заерзал на месте, — чтобы примерить все это заранее на себя. Как считаешь, есть смысл дарить ее в Школах приемных родителей?

— Наверное, — я задумалась, — тебе кажется, стоит попробовать?

— Мне кажется, обязательно!

И мы ушли с головой в работу.

Впервые в жизни создали краудфайндинговый проект — сняли видео, сделали описание, в котором рассказали, как важно детям расти в заботливых любящих семьях, а не в детдомах. Стали распространять эту идею через социальные сети и собирать средства на подарочный тираж для Школ приемных родителей. Далеко не у каждого кандидата в усыновители есть возможность поговорить с теми, кто уже принял детей. А книга дает возможность погрузиться в предельно откровенную историю. Сверить мысли и чувства героев с собственными ощущениями.

Удивительно, но дело, в котором у нас не было ни малейшего опыта, вдруг пошло. Вокруг нас стали собираться люди, которым все это было небезразлично. Неожиданно для себя мы получали поддержку не только от близких друзей, но и от людей совсем незнакомых. У многих из них уже были усыновленные дети или они только планировали принимать ребенка. Впервые в жизни я увидела, как много вокруг людей, которые думают о детях-сиротах, хотят им помочь, но сами пока не решаются усыновить! Мы и сами были такими целых семь лет.

От сознания единства, оттого, что люди откликнулись, у нас с Денисом выросли крылья за спиной.

Презентация книги «Если б не было тебя» состоялась 3 декабря 2014 года в Доме журналиста. Больше двухсот человек пришли на встречу, причем большинство из них лично участвовали в проекте. Специальный тираж в подарок будущим усыновителям и приемным родителям благодаря усилиям этих людей сразу после мероприятия отправился в Школы приемных родителей Москвы — тренеры дарили книги выпускникам.

И там же, на презентации, произошло еще одно важное событие — мы с единомышленниками создали Клуб приемных родителей. Это было нужное дело, не только мы с Денисом считали так: когда дети приходят в семью и начинается реальная жизнь, должна быть поддержка. Родителям нужны новые знания и новые навыки, чтобы не останавливаться, идти вперед. Ведь дети непрерывно меняются, растут, «подбрасывают» нам новые задачи.

Презентация книги стала днем рождения клуба «Азбука приемной семьи». Нас, усыновителей и приемных родителей, объединил единый порыв. С нами были самые обычные люди и известные личности, меценаты.

Роман Авдеев, основатель благотворительного фонда и отец двадцати трех детей, выступил на том вечере и тоже сказал о важности объединения усилий. С Романом Ивановичем мы познакомились двумя годами раньше — я брала у него интервью для книги «Главные правила жизни». И это был первый человек на моем пути, который усыновил детей и готов был открыто делиться опытом. До сих пор благодарна за те ответы и смыслы, которые он дал мне во время нашей первой личной беседы. Они словно недостающие элементы пазла входили в мою картину мира. А вскоре после нашего знакомства он основал фонд, с которым мне предстояло сотрудничать многие годы. И начали мы как раз с того, первого, проекта: книга в подарок будущим усыновителям.

Мы все были заодно. Все мечтали, чтобы дети жили не в детских домах, а в заботливых любящих семьях. Наша с Денисом давняя потребность помогать усилилась в тот вечер стократ.

Домой после презентации вернулись поздно с охапками цветов. Пока расставляли букеты по вазам, пока ужинали и обсуждали мероприятие — никак не могли успокоиться, возбуждение не отпускало, — Даша стала клевать носом.

— Ну что, икона российского усыновления, — Денис взял малышку на руки, чтобы отнести ее в кроватку, — можно тебя перед сном поцеловать?

Даша благосклонно закряхтела, не открывая глаз, и подставила папе щеку. Денис осторожно прикоснулся к ней губами.

— Почему это «икона усыновления»? — прошептала я.

— А кто же еще?! — удивился Денис и зевнул. — Ладно, пойдем тоже спать.

Но уснуть мне той ночью так и не удалось. Я лежала в кровати с открытыми глазами и говорила «спасибо» за самых близких людей, за прекрасную семью, которая у нас теперь была. Благодарила за Дениса, за Нэллу, за Дашу. Любовь к каждому из них была своей, особенной, но такой сильной, что выходила за пределы моего существа. Я мечтала облечь ее во что-то осязаемое и нужное другим семьям и детям. В то, что останется после меня.

Тайная мысль о том, что мы хотели помочь ребенку обрести семью, а помогли в итоге прежде всего сами себе — выросли как родители, научились наконец наслаждаться этой ролью, ощутили семью как высшую ценность — не давала покоя. Мне казалось незаслуженным и даже нечестным получать столько счастья и ничем не делиться с другими людьми в ответ.

Нам в жизни повезло. Даша стала невероятным подарком и стимулом для всей нашей семьи. Оставалось завершить первоначальную задачу и кому-то помочь.

Не устану повторять, что чувство благодарности за семью и детей придает человеку сил. Близкие люди, любовь — это самая важная опора, без которой недостает решимости отправиться навстречу жизненным трудностям. Благополучие без принятия и любви невозможно.

Глава 7

Старшие брат и сестра

Идея помогать с того дня меня уже не отпускала.

Мы с активными родителями созванивались, встречались, обсуждали планы на ближайший год и готовились запускать работу нашего Клуба в библиотеках Москвы. Сразу решили, что «Азбука приемной семьи» будет открыта для всех — не только для родителей, которые уже приняли детей или учатся в ШПР, но и для тех, кто только начал задумываться об усыновлении.

Погружаясь в тему сиротства все глубже и глубже, я стала понимать, что подавляющее большинство детей в детдомах — это подростки. Их почти восемьдесят процентов. Но практически все кандидаты в усыновители, как и мы, ищут малыша: чтобы успеть воспитать, вложиться, реабилитировать, ну и, конечно, из страха перед детьми старшего возраста. По всему выходило, что у подростков практически нет шанса найти семью. И нет возможности после далекой от реальности жизни в стенах сиротского учреждения, адаптироваться к обществу. Судьбы большинства выпускников детдомов не складывались — многие становились жертвами зависимостей, попадали в тюрьмы, рано умирали. Я уже знала, что генетика ни при чем: гораздо худшее влияние оказывает неестественная среда. Травма потери семьи, депривация и нарушения привязанности.

У меня уже стали появляться первые мысли о подростках, но я боялась даже говорить о них с Денисом. После того как мы едва не сошли с ума в подростковом возрасте Нэллы, которая к тому времени еще не вышла из пубертата, это было для нас слишком. Но идея стать наставником, гостевой семьей для сироты — хотя бы показать и рассказать ребенку, как устроен мир, — меня уже не пугала.

Я только переживала за Дашу: она была еще совсем маленькой, всего-то годик. Что будет, если в семью, пусть даже в гости, начнет приходить подросток с тяжелым жизненным опытом? Как сложатся их отношения? Не будет ли подросток негативно влиять на малыша? Не станет ли обижать? Психологи еще во время ШПР не советовали принимать в семью детей старше тех, которые уже есть.

Какими бы благими ни были намерения родителей, основной принцип благополучия семьи — не навреди. Любые планы и возможные изменения должны принимать во внимание ресурсы и безопасность каждого члена семьи.

Но у судьбы, как правило, свои виды на нас. Буквально через несколько месяцев в семье появилась Даша Большая. И Даша Маленькая — теперь это имя официально закрепилось за ней — была ей невероятно рада. Охотно общалась, шла на руки, улыбалась. Мне оставалось только удивляться ее открытости и доброте. Обычно она пряталась от незнакомых людей и подолгу к ним привыкала. Но с Дашей все было не так: младшая дочка доверилась новому члену семьи с первых минут. Словно почувствовала сестру. И хотя Даша Большая, по ее собственному утверждению, «не любила маленьких детей», Пупсик стала счастливым исключением. Она излучала любовь, ей невозможно было не ответить взаимностью.

До сих пор поражаюсь тому, как быстро и точно маленький ребенок улавливает суть. Выделяет из общего круга своих людей и любит бескорыстно. Просто за то, что человек в его жизни есть.

Когда в семью стал приходить в гости Гоша, все повторилось с прежней точностью! Даша Маленькая приняла его сразу и с великой любовью. Пока взрослые сомневались и боялись, ребенок следовал за движением сердца.

В этом Нэлла и Даша Маленькая оказались невыразимо похожи. Они обе открыты для каждого нового члена семьи. Обе встречают по-доброму, принимают с готовностью. Ни у одной из них не было ревности, хотя это часто случается с детьми. Есть ли наша с Денисом заслуга в том, что удавалось хорошо подготовить девочек к принятию? Или просто обе они такие добрые и открытые от природы? А может, все вместе? Не знаю. Но, скажу откровенно, это в нашем случае — повод для гордости. Способность к принятию — это особый талант.

Не помню, чтобы у нас с Дашей Маленькой был отдельный разговор о детских домах, как, например, с Нэллой в ее детстве. Эта тема уже жила в нашей семье, из нее никто не делал тайны. Мы говорили о ней дома, за столом, обсуждали вопросы усыновления и опеки. Да, есть дети, которые живут без родителей. Естественно, нужно помочь ребенку, если он один.

Нормально делиться тем, что у тебя есть: не свысока, не в качестве одолжения или ожидания благодарности, а с позиции уважения к ребенку, к его судьбе и истории.

Помню один забавный случай, о нем мы с Гошей уже рассказывали в книге «Меня зовут Гоша», но все равно повторюсь — он стал семейной легендой.

Однажды вечером — Гоша тогда только пришел к нам в семью — мы все вместе собрались за ужином. Как обычно болтали, обсуждали какие-то дела, а потом неожиданно, когда все устали говорить и, наконец, начали есть, Даша Маленькая нас насмешила.

Она сидела в своем высоком стульчике и самостоятельно справлялась с ужином. Мы с ней незадолго до этого учили фамилию. И вот, улучив подходящий момент, она вдруг выдала, надувшись от гордости и преисполнившись чувством собственной значимости.

— Даса — Маскова!

Запомнила, как надо, и решила теперь поделиться важными знаниями.

— Правильно, — я ей кивнула, — а мама?

— Мамака тозе Маскова, — обрадовалась она, а потом немного подумала, — и папака!

Денис выразительно посмотрел на младшую дочь. Тут уж я была отомщена за первые месяцы ее говорливости, когда оба родителя у ребенка были «Папой»!

— Не-ет, — я засмеялась, — папа у нас Салтеев.

— И я Салтеева! — Нэлла тоже включилась в разговор.

Гоша сидел молча, он еще не чувствовал себя свободно в семье. Это были самые первые дни адаптации. Я видела, что он пытается запомнить ценные данные: фамилии Нэллы и Дениса для него стали новостью.

— А Даса басая?

— А Даша Большая — Долинская!

Про бабушку, мою маму, которая в тот день тоже была с нами, Даша Маленькая ничего не спросила. Иначе ей пришлось бы запоминать еще одну фамилию. Видимо, считала, что надо разобраться хотя бы с теми, кто постоянно живет под одной крышей. Гоша ее, разумеется, тоже очень интересовал. Она помолчала немного, бросая на нового члена семьи любопытные взгляды. А потом ее словно осенило.

— А Госа, — спросила она, хитро прищурившись, — Масков?

— Нет, — я улыбнулась: конечно, мне было приятно, — Гоша у нас Гынжу!

Даша вдруг скривила рот и гневно выкрикнула:

— Низзя так гавалить!

Она расплакалась, как будто я оскорбила Гошу. Словно хотела его обидеть, и стала кричать: «Низзя так! Низзя!». Я успокаивала ее, гладила по спинке, а сама едва сдерживалась, чтобы не покатиться от смеха. Нэлла с Дашей уже не прятались, смеялись в голос.

— Дашечка, у Гоши фамилия такая, Гынжу, — я стала объяснять.

— Аа-а-а-а, низзя так! — она не желала слышать: любимого новенького брата, на ее взгляд, унизили.

— Пупсик, это не плохое слово, — продолжала я объяснять, — Наоборот, оно очень хорошее! Гошу никто не хотел обидеть.

Кое-как ее угомонили в тот вечер.

Но привычка защищать старших детей у Даши Маленькой осталась до сих пор. Стоит мне начать кого-то из них отчитывать, как она тут как тут: «Мама, не ругай Нэллу!» И у меня словно что-то переключается — и правда, в повышенном тоне, что бы ни вытворяли дети, нет никакого смысла.

А потом в нашей семье появился Даня. И он тоже нашел у Пупса поддержку. Хотя как раз с его стороны были вспышки ревности: Даня первое время словно соревновался с Дашей Маленькой за внимание родителей. А она в своем великодушии этого даже не замечала. Продолжала любить без всяких условий, просто за то, что человек есть.

— Даня, пойдем, поиграем!

— Даня, давай книжку читать!

— Даня, я тебе конфетку принесла!

Ее чуткость и безусловное принятие не перестают меня потрясать. Но теперь — не только по учебникам, но и на личном опыте — мне стало ясно: если ребенок в семье принят безусловно, любим, ему ничего не стоит следовать за своими родителями. Любить их и тот мир, в котором они живут.

Если в семье уважение и любовь ко всем, вне зависимости от родства по крови, маленький ребенок вырастает с этой же установкой. Со способностью уважать и любить.

Глава 8

Собственный взрослый

Специально пытаюсь вспомнить ситуации, в которых нам с Дашей было бы трудно — не бывает же так, чтобы с ребенком все гладко — и не могу. Наверное, к моменту ее прихода в семью мы с Денисом уже на многие вещи смотрели гораздо проще, чем в период младенчества Нэллы. Уже понимая, что ребенок учится чему-то только через взаимодействие со своим взрослым, старались просто все делать с ней вместе. Вместе готовить, убираться, чистить зубы, умываться, заправлять постель…

Конечно, у каждого ребенка бывают капризы и возрастные кризисы, но когда о них знаешь и ждешь, разве это трудность? Наоборот. Каждый кризис — в годик, в три, в семь, в пубертат — говорит о том, что ребенок развивается нормально, растет. Что он с каждым годом становится взрослее, самостоятельнее. Это же не огорчение, а большая радость.

— Э-э-э-э-э, — показывала восьмимесячная Даша ручкой в сторону лестницы между этажами, собираясь туда ползти.

Мы не ставили никаких ограждений, лестница была открыта.

— Хорошо, только осторожно, — кивала я.

И Даша осваивала ступени. Сначала училась спускаться задом — попой вперед на четвереньках — потом, постепенно, доросла до прямохождения по ступеням. Первые недели мы, конечно, следили и были на расстоянии вытянутой руки, чтобы в случае чего поймать. А потом успокаивались, наблюдая за тем, как Пупсик принимает решения сама — нащупывает, соизмеряет движения, страхует себя.

— Мама, дай! — требовала полуторагодовалая Даша посуду.

И я отдавала ей тарелки, чтобы она расставила их на столе. Разобьет? Ничего страшного. Лишь бы не поранилась.

— Мама, я сама! — настаивала двухлетняя дочка, когда видела в моих руках овощечистку.

И тянулась к луку, моркови, картофелю, а потом с удовольствием все это чистила. Собственно, она и сейчас мастерски справляется с овощами с помощью все той же овощечистки. Словно заправский коренщик. И я не переживаю, что она поранится — такого ни разу не было.

Даша по природе своей с младенчества осторожна — возможно, чувствует наше бережное отношение к себе и считывает его. Мне не приходилось тысячу раз повторять одно и то же, как когда-то Нэлле: «не лезь», «не делай», «отойди», в принципе эти слова были не нужны. Она четко понимала, что можно, чего нельзя. Просто потому, что запреты были ясными с самого начала и правила не менялись. По сути, все, что не опасно для жизни и здоровья, у нас разрешено. Только нужно спросить. Ну и есть, разумеется, несколько исключений — сладкое только после еды, мультфильм только двадцать минут, готовиться ко сну ровно в девять вечера — в душ, почистить зубы, почитать — и в десять уснуть.

Как у всякого нормального ребенка, у Даши бывают слезы, иногда даже истерики. Но я почти всегда понимаю, что за ними стоит. Слишком устала. На кого-то обиделась. Не получилось так, как она хотела. Взялась за чересчур трудное задание. Во всех этих случаях лучший вариант — сначала посочувствовать ребенку, а потом уже потихонечку, шаг за шагом, искать верные пути решения. Причем, используя «я-сообщения», как учили в Школе приемных родителей.

— Не буду я больше делать задания! — расстраивается она и с грохотом захлопывает книгу для подготовки к школе.

— Я понимаю, что это сложно. Иди ко мне, Пупсик, я тебя обниму.

Даша залезает ко мне на колени, и мы несколько минут так с ней сидим, наслаждаясь тишиной.

— У меня не получается! — жалуется она.

— Это очень обидно.

— Да! — она все еще сердится. — Там слишком трудно!

— Конечно, — говорю, — это уже непростые задания. Хочешь, вместе посмотрим?

Иногда она соглашается, и тогда мы рассуждаем, что особенно трудно и как можно поделить работу на маленькие простые части. Или вместе решаем, что тут и правда слишком сложно, нужно вернуться немного назад и сделать сначала то, что проще. А иногда она не хочет возвращаться к заданию. Тогда мы сидим еще несколько минут, а потом она сама выползает из моих объятий и идет играть. Я возвращаюсь к письменному столу, к своей работе. Проходит полчаса, и Даша приносит мне выполненное задание.

Она отдохнула, отвлеклась, а потом вернулась к книге и смогла сама все доделать. У нее получилось. Это такое счастье!

Мне по-прежнему, как и в дошкольное детство Нэллы, тяжело совмещать творчество с воспитанием маленького ребенка. Приходится довольно часто отвлекаться на какой-то очередной «пожар»: только начинаешь погружаться, только удается поймать нужную мысль, как у ребенка возникает потребность срочно чем-нибудь поделиться или случается огорчение. Но теперь к таким моментам я уже отношусь гораздо спокойнее. Наши отношения с ребенком — неоспоримый приоритет. Когда действительно нужна моя помощь, я отвлекусь и помогу. Когда вопрос может подождать, говорю Даше об этом прямо.

Облегчает ситуацию и то, что я теперь открыто говорю с детьми о своем предназначении. Даже если мое призвание не содержит семью, не приносит существенного дохода, я всей душой люблю то, что делаю. Уважаю свой труд. И понимаю, насколько он важен. В конце концов, не все в этом мире можно измерить чем-то материальным.

Постепенно мы с Дашей стараемся выстраивать общее расписание. Дочка уже начала понимать, что после завтрака и до обеда, если нет какой-то острой необходимости, маму беспокоить не стоит. Лучше поиграть и сделать задания в своей книге. А вот после обеда мы вместе проверим, что она сделала без меня, поболтаем о чем-то, чуть-чуть отдохнем.

С Дашей всегда — с ее первых слов — было интересно поговорить. Она многое подмечает, охотно рассуждает о жизни. И еще растет очень сентиментальной: как я, как Нэлла. Наверное, это все же наследственность.

Ребенок осваивает мир через своего взрослого. Повторюсь — для гармоничного развития важно, чтобы мама была вовлечена первые годы жизни не только формально, физически, но и эмоционально. Адекватные реакции на потребности ребенка ведут к его благополучию.

К слову о капризах. Иногда Даша что-то берет себе в голову и не может расстаться со своей идеей до тех пор, пока ситуация не решится в ее пользу. Что я, что Нэлла, мы обе обладаем точно такими же характерами. Если что-то задумали и для нас это важно, не можем успокоиться до тех пор, пока не осуществим.

Однажды — Даше было четыре годика — у нее внезапно появился свой пунктик. Она стала переживать из-за того, что у нее слишком короткие волосы. Не то чтобы мы специально коротко ее стригли. Просто и правда волосики довольно медленно росли.

— Я бедно живу, — плакала она, — у всех волосы длинные, а у меня нет!

— У кого длинные, Пупсик?

— У Даши Большой, у Нэллы, у тебя, — она на мгновение замирала, а потом начинала реветь с новой силой, — даже у паааапыыыыы!

— Волосы обязательно вырастут, — утешала я, — дай им немного времени.

Но времени, конечно же, не было. Из ленточек, веревок, резинок и прочих подручных материалов, о существовании которых у нас дома я до того момента и не подозревала, она мастерила себе «косички». Готовое изделие Даша привязывала к волосам. Порой эти «украшения» достигали в длину нескольких метров. Бывало, сама Даша уже в кухне, а хвост «косицы» еще волочился по лестнице. Такая мода маленького ребенка оказалась небезопасной: то и дело кто-нибудь спотыкался. Убедить дочь в ненужности этого занятия не представлялось возможным.

В разгар косичного помешательства мы с Денисом улетели на пару дней в Европу — отдохнуть и перезагрузиться. Для нас такие вылазки после увеличения числа детей в семье стали чем-то вроде глотка свежего воздуха. И вот совершенно случайно, в Страсбурге, Денис увидел в магазине косу на заколке. Чудесную. Длинную. Под цвет Дашиных волос. С каменьями-самоцветами.

Наверное, это был лучший подарок из всех, которые когда-либо доставались Даше — она была счастлива, смеялась от радости, сияла как солнышко. И очень гордилась своей косой. Такая реакция на подарок потом случилась только однажды — когда мы подарили ей платье Эльзы из «Холодного сердца», о котором она мечтала целый год.

А волосы, кстати, с возрастом стали расти. Теперь у Даши есть собственная косичка. И чем дальше, тем чаще я слышу о том, как сильно она стала похожа на Дениса, на Нэллу, даже на меня. Это очень приятно. Желание маленького ребенка быть вместе с семьей, быть как семья, к счастью, очень и очень велико. Даже внешне дети умеют меняться.

Ребенок сознательно и бессознательно хочет быть похожим на своих близких. Маленькие дети успешно мимикрируют под родителей. Если наблюдать за усыновленными малышами, то можно заметить, как год за годом меняется их внешность, не говоря уже о мимике, жестах, интонациях. В стремлении быть единым целым с семьей детям нет равных.

Глава 9

Беда

Единственное, что нам все-таки давалось довольно сложно, — Даша часто болела. До годика мы занимались серьезными вопросами, а после то и дело сталкивались с мелкими неприятностями: простудами, ринитами, синуситами, ангинами. По какой причине сбоил иммунитет — травма потери семьи сразу после рождения или снова мы с Денисом делали что-то не так — мне до сих пор сложно сказать. Но «приветы» из прошлого и неконструктивные мысли о том, что дети болеют только у плохих родителей, порой возвращались. К счастью, эти вспышки были теперь совсем короткими. С Дашей мне гораздо легче было оставаться в твердом уме и не поддаваться панике, которая так часто накрывала в первые годы с Нэллой. Спасибо опыту и пониманию того, что причин недомогания может быть масса, они слишком разные — не стоит нагружать себя чувством вины за все подряд. Оно разрушительно. Да и принцип «делай, что должно, и будь, что будет» стал к тому времени главным девизом нашей семьи. Нужно лечить? Лечим. Нужно поменять режим? Меняем. Нет желания идти в детский сад? Не идем. Стоит психологически дозреть до школы, а пока подождать? Мы подождем.

В детский сад, кстати, по причине частых простуд мы с Дашей пошли довольно поздно — только в четыре годика. Да и то при первых признаках недомогания оставались дома. В итоге график посещений выглядел так: неделю ходим, две недели сидим. Никакой потребности в детском коллективе у Даши лет до шести в принципе не было. Гораздо больше, чем дети, ее привлекала воспитательница — нам сказочно повезло, педагог достался волшебный. Ирина Николаевна обладала удивительным балансом: была заботливой, доброй и властной одновременно. Дети ее обожали, в группу шли как на праздник. Не припомню ни одного ребенка, который стоял бы у двери и ревел белугой — я, например, именно так и делала в детстве, не желая оставаться в детском саду, — бежали радостно к своему воспитателю.

Но для Даши идеальным был бы детский сад, в котором есть только Ирина Николаевна и нет никаких детей.

— Мама, я устала, — говорила она вечером, когда мы приезжали домой.

— От чего, Пупсик?

— Мальчики в детском саду слишком громко кричат, — жаловалась она.

— Понимаю.

— Я к себе, — сообщала моя Леди и удалялась.

За день у ребенка происходил перебор общения. Даша закрывалась в своей комнате и до того момента, как нужно было ложиться спать, не выходила. Играла в игрушки, пела песни, сочиняла истории — приключения для своих пластмассовых лошадей, которых до сих пор обожает. Иногда я тихонько стояла под дверью, слушала ее нежный голосок и улыбалась от счастья. Мне было приятно, что мы с Дашей так близки и похожи. В этой потребности уединиться, побыть с собой, Даша была как я.

Зато в те дни, когда не нужно было идти в детский сад, мы много разговаривали, читали книги, Даша с удовольствием играла с большими детьми — зазывала к себе в комнату то одного, то другого. И такая жизнь нравилась ей гораздо больше, чем детский сад.

У каждого ребенка свой характер, свои потребности. Кому-то подходит детский коллектив, а кому-то нужно подольше побыть вместе с мамой. Важно не игнорировать природу маленького человека, наблюдать и быть достаточно гибкими. В каждой конкретной ситуации искать подходящие и родителям, и ребенку решения.

Зато примерно к пяти годам здоровье у Даши поправилось. Она гораздо меньше «цепляла» в саду то, что приносили дети. И уже совсем не болела в периоды, когда не нужно было ходить в группу. Примерно в это же время мы с Денисом реализовали свою давнюю мечту — достроили, наконец, дачу на море, в Крыму. Землю купили давно, а потом начались сложности. Проект оказался долгим, утомительным, невозможно затратным и растянулся на много лет. Финансировал его целиком и полностью один Денис: у меня уже не было доходов. И в процессе чего только нам не довелось пережить — администрация грозилась отнять землю, хотя все документы были в порядке, а участки куплены по рыночной цене и оформлены по закону. Так что мечта — как это обычно и бывает — далась невыразимо тяжело. Зато теперь, когда дом был готов, ребенок мог все лето жить рядом с морем, в можжевеловой роще и набираться здоровья. Даша то с бабушками-дедушками, то с нами, стала проводить на даче по три-четыре месяца в году. О болезнях мы окончательно забыли. Даже страшные аденоиды вдруг утихомирились, перестали провоцировать нескончаемые простуды. Плановый визит к ЛОРу после очередного лета, проведенного на даче, закончился удивленным открытием: «Собственно, тут уже нечего удалять».

И чуть позже у Даши проснулся, наконец, интерес к играм со сверстниками. Теперь, наоборот, она и дня не могла провести без детской компании. К счастью, на даче всегда хватает гостей с малышами, и у нее обычно столько игр, сколько ей хочется. На свежем воздухе — во дворе, в песочнице, среди деревьев, на пляже. В доме, в ее собственной комнате или в столовой.

Мне нравилось незаметно наблюдать, как Даша строит отношения с детьми. Она то старается быть лидером, придумывает игры сама — это отлично у нее получалось, — то слушается других ребят, подчиняется их правилам. Конечно, изредка случаются конфликты или накатывает усталость. Но Даша уже знает, мы с ней обсуждали это не раз, что если вдруг игра больше не радует, если устаешь и расстраиваешься, нужно просто пойти в свою комнату и там отдохнуть. Ей очень помогает побыть немного в одиночестве, восстановиться, а потом — снова играть.

Глядя на нее, я радуюсь тому, как она развивается. Лазает по деревьям — и становится сильнее. Плавает в море — и укрепляет здоровье. Выдумывает новые игры — и развивает фантазию, творческое мышление. Распределяет роли, договаривается о новых правилах игры и учится коммуникации.

Игры дошкольников — самое важное времяпровождение для детей до семи лет. Это лучшая подготовка к школе, формирование социальных навыков и залог здоровья. Если ребенка ограничивают в свободной игре, его ограничивают в развитии.

Но однажды — тоже во время игры, Даше было шесть лет — случилась беда. Взрослые сидели на веранде, разговаривали. Дети играли на улице, среди деревьев. Мы прекрасно их слышали и видели время от времени мелькающие в зелени пестрые платьица и футболки. Не заметили только одного: как один мальчик взял детский лук со стрелами и прицелился. Мгновение, доля секунды, и я услышала Дашин плач.

И вот она уже бежит ко мне, я поднимаю ее на руки. Сначала показалось, что ничего страшного не произошло — ушиблась, наверное. Никаких видимых повреждений: ни ссадин, ни покраснений, ни крови. Но Даша плачет и плачет. Не может остановиться.

— Больно! Больно!

— Малыш, — с каждым звуком я нервничаю все больше, — что у тебя болит?

— Глаааазииииик.

— Можно, я посмотрю?

Она доверчиво поднимает ко мне лицо, моргает от яркого света. Я пытаюсь рассмотреть глаза. На первый взгляд ничего. Все чисто.

— Посмотри вот сюда, солнышко, — веду палец вправо.

— Теперь вот сюда, — перемещаю влево.

И тут вижу в уголке левого глаза капли крови. Земля медленно уходит из-под ног. Сердце колотится в горле. В ушах горячо. Прошу Дашу еще раз посмотреть налево, фотографирую. В голове вспыхивают два слова — Елена Табарчук. Лена моя добрая подруга, тоже усыновитель и один из лучших офтальмологов в Москве. Мы давно знакомы по нашему клубу «Азбука приемной семьи». Думаю, что нужно срочно показать снимок ей, позвонить и спросить совета! Но на даче не работает мобильная связь.

В чем были, не переодеваясь, мы заскочили в машину и поехали в ближайший город — звонить Лене и в поликлинику. К счастью, удалось за доли секунды попасть на прием к офтальмологу. Повезло!

— На первый взгляд ничего страшного, — сказала доктор после внимательного осмотра Даши, — но у нас нет оборудования.

— Что же нам делать?

— Покажитесь на всякий случай в республиканской детской больнице.

Лена тем временем консультировала меня по телефону. Сказала, что, судя по фотографии, повреждение есть. Лучше съездить туда, где нормальное оборудование. И мы поехали дальше, в Симферополь. По дороге Даша успокоилась, перестала плакать. Я даже начала надеяться на лучшее: может, и правда беда минула, ничего страшного нет. Но вышло не так.

Около часа мы просидели в больнице на кожаной кушетке напротив закрытого окошка регистратуры. Потом появился медбрат и из приемного покоя нас пригласили в кабинет. Врач посмотрела на одном аппарате, на другом — Даша сидела у меня на руках, послушно открывала и закрывала глаза, делала, что требуется, — и стала оформлять госпитализацию.

— Все-таки сильное повреждение? — голос у меня срывался, но я старалась держать себя в руках, чтобы не напугать Дашу.

— Рваная рана сетчатки, — объяснила женщина, — нужна операция.

— Господи!

— Не переживайте, — она посмотрела на меня ободряюще, и стало чуть легче, — все не так страшно. Зрачок, к счастью, не задет. Операция несложная.

— А перспективы?

— Будем надеяться. Соблюдайте рекомендации, берегитесь, и зрение восстановится.

— Хорошо.

— И еще, — она строго на меня посмотрела, — выкиньте раз и навсегда лук со стрелами, а заодно и все похожие детские игрушки. Вы тут не первые с такой раной. Никакие резиновые наконечники глаза не спасают! Хуже только пайетки: режут зрачки как скальпель. Какой идиот их придумал!

Она тяжело вздохнула, а я подумала, что все еще недостаточно знаю о детях. Чтобы быть родителем, приходится непрерывно чему-то учиться, иногда очень большой ценой. Про пайетки до того момента вообще никогда в жизни не слышала, даже не видела их, а резиновая стрела казалась мне безопасной.

— Я не хочу тут, — заплакала Даша, как только мы вышли из кабинета и она поняла, что придется остаться, — хочу домо-о-о-ой!

— Очень тебя понимаю, — я снова взяла Дашу на руки, — но нам нужно вылечить глазик. И потом поедем домой.

— Ночевать здесь?! — Даша с ужасом смотрела на крашеные стены коридора, на одинаковые двери, ведущие в кабинеты.

Ох, как я ее понимала. Что-то в ее подсознании восставало против больницы, словно она вспомнила время, когда полтора месяца лежала в похожем месте одна. Поймав ее эмоции, я и сама вновь ощутила страх.

Хотим мы того или нет, но негативный опыт, полученный в младенчестве, остается с ребенком надолго. Наивная надежда на то, что ребенок «вырастет и забудет» произрастает исключительно от невежества.

Пока утешала Дашу, сама тоже немного успокоилась. Решила, что снова позвоню Лене, расскажу детали, и она объяснит подробно, что с нами будет происходить.

— Не переживай, — в тот день Лена стала для меня не только врачом, но и психологом, — такие вещи случаются. Главное, зрачок не задет! Наложат вам пару швов, и отпустят домой.

— Это не опасно?

— Поверь, это несложно. Тут не нужен никакой мега-врач.

— Может, нам лучше прилететь в Москву, — не унималась я, — там прооперируют?

— Нет никакого смысла, — уверенность Лены вливалась в меня бальзамом, а через меня и в Дашу, — если бы нужно было, я бы тебе сказала! Ложитесь спокойно. В Москве с такой травмой после операции выписывают через три дня. На западе отпускают в тот же день. Все будет хорошо!

И я ей верила. «Все будет хорошо!» — шептала себе и Даше. «Зрачок не задет», — повторяла про себя как мантру.

Через несколько часов, после того как были готовы анализы и нас разместили в палате, мы с медсестрами положили беззащитную Дашу в медицинской шапочке на каталку и поехали в операционную.

— Мама, ты со мной? — она вцепилась мне в руку.

— Конечно, с тобой! — я улыбалась ей и старалась не бояться, чтобы не боялась она. — Я тебя провожу до самых дверей. А потом ты немного поспишь. Хорошо?

— Ладно.

— А когда проснешься, я снова буду рядом!

— Дальше вам нельзя, — шепнула мне медсестра перед дверями операционной.

Я аккуратно сжала Дашину ручку в своей ладони и потом осторожно освободила ее. Широко улыбаясь, послала воздушный поцелуй, еще и еще. Даша тоже улыбнулась мне и в ответ прижала ручку к своим губам.

Мы всегда так делаем, даже когда разлучаемся совсем ненадолго — отправляем друг другу воздушные поцелуи. Однажды Даша сказала мне: «Мамочка, давай я много-много раз тебя поцелую, и ты никогда не состаришься. От поцелуев люди живут много лет». Мой мудрый малыш. Ей не нужно было ничего объяснять, она уже знала все самое важное в этой жизни сама.

Пупсик! Мой милый любимый Пупсик!

Сорок минут я сидела на скрипучей железной кровати — Господи, опять то же самое — как на иголках. В палате были другие мамы, другие дети, но я их не видела. Прикрыв глаза, представляла, что все хорошо, операция проходит и завершается успешно. Мысленно видела зал, яркие лампы, хирурга, медсестер. Они были спокойны и сосредоточенны. Вечерняя операция, немного устали, но все штатно.

Грохот каталки услышала, едва она выкатилась из операционной, и вышла встречать. «Как прошло?» — спросила одними губами. «Все хорошо! По плану», — ответили мне. Даша, бледная, с заклеенным левым глазиком, спала. Бережно переложила ее на кровать в палате, укрыла одеялом и села рядом. Я вспоминала нашу самую первую встречу, переворачивала прошлое словно фотографии в альбоме и умирала от нежности. Почти шесть лет неземной любви!

Несколько часов спустя Даша открыла глазик, сразу нашла взглядом меня, посмотрела серьезно и положила маленькую ладошку мне на руку.

— Мамочка, не бойся! Я здесь. С тобой.

И снова уснула.

А я, наконец, беззвучно и бесшумно расплакалась. Впервые за этот ужасный день. Несмотря на собственную боль, Даша чувствовала, как сильно я за нее переживаю, и сама, еще не отойдя толком от наркоза, утешала меня. Солнышко. Сокровище. Лучший в мире малыш. Моя любовь.

Любовь и забота всегда рождают любовь и заботу. Надежная привязанность ведет к бережным отношениям. Даже когда больно и страшно, ребенок думает о близких людях. Он умеет сочувствовать, у него есть эмпатия.

Глава 10

Побег

А следующие дни в больнице обернулись для нас с Дашей адом. На работу заступила новая смена — ничем не похожая на доброжелательных сотрудников предыдущей бригады — и начался геноцид. Все, что было со мной в роддоме, снова навалилось кошмаром, не давало дышать. Больница служила жестоким триггером. Я снова ощущала себя не человеком, а куском мяса, от которого ничего не зависит, и самое ужасное — в то же самое превращали у меня на глазах моего ребенка! Хамство и беспросветная тупость сыпались со всех сторон.

— Так, мама, вышли из кабинета! Ребенок из-за вас тут орет!

— Нет у нас времени на капризы!

— Какая еще привязанность?! Не мешайте работать!

— Ноги подняли, я полы мою!

— Родителям в столовую нельзя! Только дети.

— Есть в палатах запрещено! Быстро убрали продукты!

— Никто вас не выпишет, лежать минимум десять дней!

Десять дней?! В ответ на мое «зачем?» одарили взглядом «идиотка какая» и закатыванием глаз.

Я чувствовала себя так, словно мы с Дашей попали в ловушку. В тюрьму строгого режима. За одну ночь стали бесправными элементами жестокой системы. «Если так в больнице, когда рядом родители, — думала я сквозь туман страха и гнева, — что же творят с сиротами, за которых некому заступиться?! Как относятся к ним?»

— Выпишите нас, — просила я лечащего врача, — в назначениях остались капли и мазь. Мы дома сами все будем делать.

— Пишите отказ от лечения, — бросала она, — и идите, куда хотите! Только после этого вас никто здесь больше не примет.

— Но нам только для контроля нужно будет на аппарате глазик посмотреть, — объясняла я, — в Алуште нужного оборудования нет.

— Нет, — обрубала она, — отказ от лечения значит отказ! Или лежите, или на все четыре стороны.

Я боялась сделать ошибку. Принять неверное решение и лишить ребенка медицинской помощи. А с другой стороны, видела, что Даше с каждым часом в этой больнице становилось хуже. Причем, с глазиком уже был порядок — огромное спасибо хирургам и первой смене врачей, которые сделали операцию и назначения — а вот общее состояние ухудшалось. Дочка слабела, не хотела играть и не могла есть. Никто бы не захотел: еда была отвратительной. А кроме того, с момента госпитализации — все трое суток — у Даши не получалось сходить в туалет: условий для того, чтобы справить естественную нужду, в стационаре не было. Один унитаз без сиденья на 8 палат отделения (в каждой палате три кровати и в каждой по маме с ребенком) — почти на полсотни человек.

— Ничем не можем помочь, — лечащий врач разводила руками, — у нас тут офтальмология. Запоры не лечим.

К вечеру пятницы у Даши началась рвота. Больничный суп, который она умудрилась съесть за обедом, теперь выходил фонтаном в три приема. Медсестра, перепугавшись, обещала вызвать врача, вот только никто не пришел. Я с ужасом вспоминала, как мы лежали в больнице с Нэллой восемнадцать лет назад, и как она точно так же теряла силы у меня на глазах. Ничего за эти годы не изменилось! Симферополь сейчас и Казань тогда были словно одним и тем же местом. Те же ненормальные условия, хамство младшего персонала и грубость врачей.

Оставив Дашу на соседку по палате, я ушла искать в незнакомом городе аптеку. Но и микроклизма результата не принесла: целых два часа каждые пять минут бегали с Дашей на унитаз, и безрезультатно. Спать не могли. Дышать было нечем. В палате +30, кондиционеров нет и в помине, вентиляционные решетки наглухо залеплены полиэтиленом и скотчем, видимо, от тараканов. Маленькие соседи плачут, кто от боли, кто от тоски по дому. Мамы пытаются их утешить, но ничего не выходит.

Три ночи в этом каземате — если не считать Дашиного сна под наркозом — мы не сомкнули глаз.

Я снова окунулась в далекое прошлое, которое хотела забыть. Стены роддома, стены больницы, в которой мы лежали с Нэллой, и стены клиники, где оказались с Дашей теперь, были похожи словно капли воды. Время остановилось.

Операция состоялась семнадцатого июля, а двадцатого я поняла, что нужно спасаться и бежать оттуда любой ценой. Иначе мы здесь обе не выживем.

Я написала расписку — благо в тот день дежурила прекрасный врач, которая все понимала, — и мы с Дашей вышли за ворота больницы.

Изможденные после бессонных ночей, нескончаемой жары, отсутствия нормального питания, мы ощущали себя так, словно избежали смертельной опасности. По дороге домой, в машине, Даша наконец уснула. А я думала лишь об одном: безопасно добраться до дома, вернуться к своим — в нормальный мир человеческих отношений, где есть сопереживание, сочувствие и любовь.

Как любое слишком сильное ожидание, это, разумеется, обернулось очередной психологической травмой. Но об этом чуть позже.

А пока короткий итог.

Жизнь на свободе с выживанием в неволе никогда не сравнить! Я твердо знаю, почему так болезненно откликается во мне судьба каждого ребенка, живущего в детском доме. В любой системе люди — объекты, а не субъекты. И сколько ни делай ремонтов, ни наводи марафета в детских домах, этого факта не изменить.

Некоторые медицинские учреждения, к сожалению, тоже недалеко ушли.

Республиканская детская клиническая больница Симферополя — это единственная клиника на население в 2,5 миллиона человек, где могут экстренно прооперировать ребенка и оказать неотложную помощь. И при этом такое неуважение к специалистам — условия в отделении неадекватные, требование выдерживать койко-дни, брать новые анализы, даже если есть свежие результаты. Неуважение к пациентам. Палаты на 6 человек по 12 квадратных метров. Одна кровать на двоих — на маму и ребенка. Железная сетка прогибается до пола, как гамак, ребенок в центре этого «гнезда» не может даже пошевелиться, а маме и вовсе некуда деться. Пищеблок, в котором кормят только детей, а еда на запах и вкус больше всего напоминает помои. Мамам есть негде и нечего — в палате нельзя, в пищеблоке тоже. Гонят и оттуда, и оттуда. Вентиляции нет. Зато есть стада тараканов. Они привольно гуляют по коридорам, по пищеблоку — он отделен от коридора железной решеткой как в тюрьме — и по палатам. Духота. Жара. И во всем этом люди, маленькие пациенты, которые вынуждены терпеть ради медицинской помощи, потому что никакой альтернативы нет.

Накануне выходных — мы сбежали в субботу — в палату положили маленькую девочку с подозрением на онкологию. Для понимания происходящего с ребенком нужно было сделать МРТ, которое назначили аж на среду. А маме с девочкой не разрешили уехать на выходные домой. Ни процедур, ни лечения, ничего — просто лежать. Бедный ребенок плакал всю ночь. Что дальше — я уже не знаю, мы оттуда удрали. Но другие маленькие пациенты с мамами остались.

Как изменить все это? Я не знаю и не верю в перемены. Так было больше двадцати лет назад, когда я рожала своего первого ребенка. Так оставалось, пока она росла.

И так есть в некоторых медицинских учреждениях сейчас, в двадцатых годах двадцать первого века. Неуважение к врачам и специалистам со стороны администрации.

Именно поэтому для меня больницы и врачи — один из самых страшных триггеров в жизни. Да, мне было стыдно, когда мы с мужем поняли, что не потянем ребенка-инвалида, не сможем его лечить. Но спустя много лет я понимаю, что это было правильное решение. Нельзя брать на себя больше, чем можешь вынести. Моральные, физические, финансовые ресурсы у каждой семьи свои. И для каждой семьи в детском доме найдется именно тот ребенок, с трудностями которого родители смогут справиться.

Приемным родителям важно взвешивать свой ресурс и брать на себя задачи, которые им по силам. Если есть вещи, которые стали триггером, не нужно играть в героев, совершая подвиги. Одноразовые усилия здесь не работают. Любое родительство — это марафон, а не спринт. И рассчитывать силы нужно на дистанцию длиной в жизнь.

Через неделю после побега мы побывали с Дашей на приеме у врача. Глазик заживал, зрение после операции, конечно, упало, но в течение месяца должно было прийти в норму. Еще две недели по рекомендации офтальмолога нам предстояло капать и мазать, не купаться и не играть в активные игры на улице. А в остальном все было в порядке. Даша хорошо ела, нормально спала, проблемы со стулом исчезли. Не зря говорят, что дома помогают и стены.

По возвращении в Москву месяц спустя мы с Дашей сходили на прием к Елене Табарчук, которой я до сих пор невыразимо благодарна за помощь. Она внимательно посмотрела Дашу, сказала, что все заживает отлично и беспокоиться не надо. Никаких отклонений-нарушений вследствие травмы и операции не нашла. Рубец, конечно, еще было видно, но и он еще вроде как должен был рассосаться. Обычный плановый осмотр офтальмолога раз в год. Хирурги молодцы, и правильно, что мы не стали лежать десять дней, никаких показаний к этому не было.

Если бы Лена не консультировала меня постоянно с момента травмы, не выслушивала и не успокаивала, я бы не справилась. Ничего важнее поддержки и ресурсов в этой жизни нет — в который раз убеждаюсь. И считаю одним из величайших своих достижений, в юности у меня даже близко этого не было, свое нынешнее умение обращаться к разным людям за помощью, когда трудно.

Только вот не всех в нашей стране есть такая возможность! Я постоянно думаю о детях в сиротской системе, которых некому защитить.

Ровно через год после нашей с Дашей госпитализации в Крыму на всю страну прогремел скандал с Симферопольским домом ребенка «Елочка». Меня пригласили на съемки программы на Первый канал в связи с этим вопиющим случаем, так я узнала детали.

«Елочка» — это учреждение, подведомственное Минздраву Крыма, в лапы которого мы с Дашей попали после травмы. Из этого места приемная мама забрала двухлетнего Сережу, который при росте семьдесят четыре сантиметра весил всего около шести килограммов. Должного ухода за ребенком в учреждении не было. Кормили его все два года жизни через зонд. Не прооперировали вовремя по поводу врожденного заболевания — расщелины мягкого неба. Врачи, которые проводили осмотр ребенка после его прихода в семью, зафиксировали крестцово-копчиковый свищ, критичную для жизни степень истощения и обезвоживания, и вдобавок рахит. Ребенок не сидел, не ходил, не говорил. От постоянного лежания в кровати у него была деформация черепа головы. И множество других отклонений, которые говорили о том, что ребенка не брали на руки, не кормили как должно, не развивали и не лечили. Он был на грани жизни и смерти в медицинском учреждении большой богатой страны.

Ежегодный бюджет этой самой «Елочки» — больше ста сорока семи миллионов рублей. В пересчете на каждого ребенка это не меньше ста семидесяти тысяч рублей в месяц. Из официального документа Министерства здравоохранения республики Крым следует, что в «Елочке» работает пять врачей, сто пять медицинских сестер, семьдесят семь младших медицинских сестер, тридцать шесть педагогов. Всего получается двести двадцать три сотрудника. И содержится всего семьдесят один ребенок. Кому это все нужно? Зачем?!

Когда при должной поддержке и бережном сопровождении можно устроить детей в подготовленные и качественные семьи. Если вдруг у кого-то есть иллюзия, что подобное происходит только в «Елочке» — нет. Подобных заведений, где дети приобретают болезни, задержки в развитии, педагогическую запущенность, хватает по всей стране.

Глава 11

Семейное счастье

Следующее лето у нас с Дашей снова прошло на даче — мы сбежали туда из Москвы после двух месяцев самоизоляции во время пандемии — и оно, несмотря на не слишком приятные перемены в жизни, стало прекрасным! Первый раз мы провели три месяца вместе с Денисом, и это было невыразимым счастьем. И для Даши, и для меня. Все-таки не умею я жить без мужа. Да и без детей уже не умею тоже. Когда кого-то из них долго нет рядом или на связи, мне становится не по себе.

Важно, чтобы с каждым все было в порядке — тогда ощущение счастья множится стократ.

Были в моей жизни психологи, которые лично мне говорили, что нельзя быть сильно привязанной к кому-то, надо быть самодостаточной. А иначе это уже созависимость — ни в ком нельзя искать опоры, требуется просто жить и надеяться лишь на одну себя.

Но теперь я уверена — это были плохие психологи. Во всяком случае, таким умозаключениям я больше не верю.

Гораздо ближе в этом вопросе мысли американского психотерапевта, ученого с мировым именем Брюса Перри: «В течение ряда лет профессионалы в области душевного здоровья учили людей, что они должны быть психологически здоровы без социальной поддержки, предлагая максиму: „Если вы не любите себя, никто другой вас не полюбит“. Женщинам говорили, что они не нуждаются в мужчинах, и наоборот. Считалось, что люди без родственных и других близких связей чувствуют себя так же хорошо и так же здоровы, как и те, у кого этих связей много. Такие идеи противоречат фундаментальной биологии человеческого вида: мы социальные млекопитающие и никогда не смогли бы выжить без взаимосвязанных и взаимозависимых человеческих контактов».

«Правда состоит в том, что вы не можете полюбить себя, если вас никто не любил и вы сами никого не любили. Способность любить не может быть выстроена в изоляции». Брюс Перри

Каждое утро того прекрасного лета мы будили Дашу, никуда не спеша. Не боясь опоздать в садик или в школу — нежно, с поцелуями, с объятиями и ласковыми словами.

Она просыпалась уже счастливая, с сияющими глазами, всем своим видом говоря: «Как хорошо, когда тебе в этом мире рады!». И старалась делиться своей радостью с нами.

Эти спокойные месяцы уединения в лесу рядом с морем, где нет чужих людей, а свои — несмотря на маленькие разногласия и трудности, без которых не бывает семьи, — каждое утро друг другу рады, стали лучшей терапией для всех нас. Мы еще сильнее сближались. Мы залатали многие душевные раны.

Дни проходили в гармонии, где каждый вроде бы и занят своим делом, но в то же время каждую минуту ощущает других. И улыбается им мысленно, просто потому что они есть. Потому что чувствует благодарность за целостность, здоровье и любовь нашей семьи.

Перед сном мы с Дашей завели ритуал много раз целовать друг друга в ладошки — я показала однажды, и ей так понравилось, что теперь каждый вечер вот так собираем поцелуи на ночь, чтобы их хватило до самого утра, пока будем спать. Почему в ладошку? Потому что там можно поцелуи спрятать, сберечь. Главное, сразу же сжать пальчики, чтобы поцелуи не растерялись.

За семь лет Даша стала как две капли воды похожа на Нэллу в том же возрасте. Впрочем, это произошло намного раньше, я уже писала об этом. Годика в два-три на фотографиях этих двоих стало не отличить. А теперь к тому же всякий любопытный внимательный глаз угадывает в Даше Маленькой и нас с Денисом.

Мы с мужем смотрим в Дашу как в зеркало. Она всегда отражение наших состояний и чувств. И чем сильнее мы любим маленького человека, которого видим перед собой, тем больше нравимся сами себе. Значит, не напрасно, не зря! Удивительно, но только сейчас начали понимать природное стремление всякого человека в ком-то продолжиться. Мы видим в Даше свое продолжение. И видим его в Нэлле. И в других наших детях.

С каждым годом все больше.

А еще с Дашей случается много забавных разговоров — с того самого момента, как она научилась говорить, и до сих пор мы с ней любим пофилософствовать. Не помню, сколько ей было лет, когда между нами состоялся один любопытный диалог. Мы читали книгу — все-таки я неисправима, если есть выбор между чтением и чем-то еще, всегда выберу чтение — и рассуждали о разном. И вдруг Даша видит на странице цифру со множеством нулей — десять тысяч.

— Один, ноль, ноль, ноль, ноль, — восхищенно произносит ребенок.

— Правильно, — говорю я, — это десять тысяч.

— О-о-о! Я бы хотела столько денег, — Даша таращит глаза.

— Это не так уж много. Вырастешь, заработаешь, и у тебя столько обязательно будет.

Тут у ребенка в голове вспыхивает новая мысль, она нежно обнимает меня и деликатно шепчет на ушко:

— А когда вы с папой умрете, ваши деньги достанутся мне?

— Не-е-ет, — отвечаю со смехом, — мы их сами с папой потратим.

— На Небесах?! — удивляется любящая дочь.

— Нет, Пупсик, заранее. На себя. На других. А на Небесах это все уже будет не нужно. А ты сама для себя заработаешь. Хорошо?

— Ладно, — охотно, без тени обиды, соглашается Даша.

После разговора целых полчаса тишина. Видимо, мыслей много, нужно переварить. Потом приходит снова и говорит:

— А мне Фея, когда я родилась, принесла три дара.

— Какие?

— Песни, ум и красоту.

— Вот это прекрасно! Будешь умом зарабатывать. И еще песнями — как раз все получится.

— Точно! Будем сейчас с тобой петь?

— Будем!

— Когда люди улыбааааются, они всем на свете нрааааавятся… — затягиваем мы внезапную самодельную песенку.

Допели, и снова Даша задумалась. Сложная это штука — наследие и наследство. Так сразу не разберешь. Но мы с ней вместе стараемся разные вещи постичь: вопросы жизни и смерти, любви и предназначения, детства и взросления. Даша и чувствует, и мыслит глубоко. У нее на многие вещи в этом мире уже есть свой взгляд.

Буквально недавно мы с ней читали «Тома Сойера».

— Мама, когда детей бьют розгами, они становятся злыми! — говорит она с такой яростью, что ощущаю исходящее от нее электрические разряды.

— Почему ты так думаешь? — стараюсь развить ее мысль.

— Потому что от обиды и боли ребенок захочет сделать больно другим!

И не поспоришь. Мудрый малыш, который знает правду жизни с самого детства.

Даше уже исполнилось семь лет, но в школу мы решили пока не идти. После пятнадцати лет непрерывной учебы со старшими детьми очень хочется передышки. Кроме того, учебный год в этом году на фоне эпидемии непонятный, да и психолог советует подождать. Даша у нас нежная, трепетная, ранимая, пусть еще немного окрепнет психологически. А за эти двенадцать месяцев мир может измениться так, что сама школа станет другой. И многие прежние установки останутся в прошлом.

А пока мы занимаемся дома — благо возможностей для этого сегодня сколько угодно. Помимо книг с занятиями, которые каждый день в нашем расписании, я придумала для Дениса с Дашей игру «Почтальон». Я — почтальон. И ношу письма: сегодня от Папы к Даше, а завтра от Даши к Папе. И так каждый день.

«Папа, добрый день! — пишет Даша, пока еще печатными буквами, но уже почти без ошибок. — Я тебя очень сильно люблю! Я еще люблю мою семью. Гошу, Маму, Нэллу, Дашу, Даню, Рому и всех нас. Я скучаю, когда ты уезжаешь работать. Как у тебя дела? Переверни страницу. Там тебе задание. Проведи линию по точкам».

На обратной стороне, как нетрудно догадаться, хитрое сочетание точек, которые нужно между собой соединить, чтобы получился орнамент. А еще на каждом письме — много-много сердечек, потому что Даша очень сильно любит Папу.

«Даша, привет! — пишет в ответ Денис. — Я очень рад, что ты сама уже умеешь придумывать задания. Я подумал, что ты теперь сможешь читать и вот такие буквы — прописные.

Я работаю и думаю, как здорово будет вечером кидать тебя в теплое море. Вот так.

Ты сегодня отлично занималась и работала как молодец. Мы с тобой продолжим заниматься, а вечером мама-почтальон принесет тебе письмо. Напиши мне, пожалуйста, какую книгу ты еще хочешь почитать, когда „Гекльберри Финн“ закончится? Я поеду в город и ее куплю.

Даша, я тебя очень люблю и рад, что мама придумала такую веселую переписку между нами. Жду от тебя ответного письма. Целую. Папа»

В конце папиного письма дата — 14 августа 2020 — и рисунок. На рисунке он — смешной и бородатый, с толстой косой — кидает девочку, стоящую на его вытянутых руках и немного похожую на обезьянку, в море. Чтобы не было сомнений, где нужно, подписано: «Папа, Даша, Море».

Для меня каждое их письмо друг другу — сплошное счастье. Каждое мгновение рядом с Дашей Маленькой — бесценный подарок.

Пупсик, ты наш самый любимый на свете малыш! Ты наше яркое солнышко, нежная кисонька, ласковый цыпленок. Мы с папой не представляем своей жизни без тебя. Как хорошо, что ты у нас есть!

Иногда, глядя на Дашу, я вспоминаю те давние времена, когда моя ненаглядная любимая и выстраданная Нэлла была маленькой. И мне ту себя, неопытную растерянную девочку с беззащитным младенцем на руках, на мгновение снова становится жаль. В этом чувстве нет снисходительности или взгляда свысока. Зато есть глубокое сопереживание и сочувствие. Есть неизбывная материнская нежность. Если бы я только могла сейчас ту себя встретить, научить материнству, я бы обязательно это сделала. Если бы только могла хотя бы отправить в прошлое книгу «Азбука счастливой семьи», которую мы с психологами вот-вот закончим писать. Я хотела создать ее для себя, той неопытной напуганной мамы, которой была много лет назад. И для многих-многих других мам.

Если бы я знала все, что узнала благодаря удочерению Даши, у Нэллы иначе сложилось бы детство — здоровее, счастливее — и мне не досталось бы в жизни столько невыносимой боли и страхов.

Но это только с одной стороны.

А с другой — все сложилось именно так, как должно. Первый сложный опыт материнства пришел в мою жизнь для того, чтобы я сохранила подвижную душу. Не смотрела свысока на молодых неопытных мам, попавших в беду. Не корила и не судила их. Второй опыт материнства пришел для счастья и понимания — люди небезнадежны. Каждый может многое узнать и осознать. Всякий родитель, если только искренне этого захочет, способен изменить свои мысли, слова и действия так, чтобы не травмировать собственного ребенка, а помогать ему. Чтобы давать всем своим детям устойчивость и надежное будущее.

Если я справилась, значит, и другие мамы обязательно смогут это сделать. Сегодня я хочу им помочь. У меня уже все для этого есть. Я готова стать той самой старшей женщиной, которая «удочерит» юную маму с младенцем на руках или с ребенком постарше и поможет прийти к родительской осознанности — основе благополучия ребенка. Так я возвращаю дань самой себе. Той неопытной девушке с беззащитным младенцем на руках.

У каждого родителя есть возможность в любой момент остановиться и оглянуться. Чтобы переосмыслить прошлое и вступить на новый путь отцовства и материнства — со знаком плюс. Важно только искренне этого захотеть.

Часть III

Даша Большая

Глава 1

Параллельный мир

Знакомство с Дашей Большой было, с одной стороны, неизбежным — я уже постоянно думала о подростках-сиротах, — а с другой, совершенно случайным.

Пойти в опеку и сказать «дайте нам подростка, а можно двух» мы с Денисом, разумеется, не рискнули. Хотя постоянно обсуждали вопрос: как и чем можем помочь? Стать наставниками для ребенка? Быть для него поддержкой? Приглашать время от времени в гости? Когда постоянно о чем-то думаешь, события начинают разворачиваться сами собой. Так вышло и с нами. Мы не искали Дашу Большую по базе данных о детях-сиротах, не обзванивали опеки. Зато из чудесного ролика проекта «Дети, домой!» узнали о ней — видео случайно попалось мне на глаза в социальной сети. Кто-то из новых друзей-усыновителей опубликовал у себя в ленте, кто-то сделал репост, и вот я уже сижу, замерев у монитора. А Даша, двенадцатилетняя темноволосая девушка, смотрит с него на меня печальными глазами.

Она рассказывала в ролике о том, что в ее жизни несколько лет назад наступила темная полоса: слишком много трудностей. «Я думаю, эти испытания мне для чего-то нужны, а в будущем все обязательно будет хорошо». Серьезно?! Ребенок в ее возрасте рассуждает вот так? Я бы решила, что она говорит строго по сценарию, написанному психологами, но Даша легко произносила даже сложные для ее возраста и — уж тем более — положения слова. Они не были ей чужими. Умный, красивый ребенок с вселенской тоской в глазах. Что она делает в детском доме?!

Тогда я впервые задала себе этот вопрос. Еще не знала, что он станет молнией бить в меня практически всякий раз, когда я буду встречать подростков-сирот. И тех, с которыми предстояли только короткие встречи. И тех, кому мне посчастливилось найти в итоге родителей. И тех, кто пришел потом в нашу семью.

Даша говорила, что любит свою маму и ждет ее: «Сейчас мы не можем быть вместе, но пишем друг другу письма, иногда мама звонит». При упоминании мамы улыбка осветила ее лицо. Не нужно было уметь читать мысли, чтобы понять: между Дашей и мамой очень тесная, неразрывная связь. Ребенку было трудно в детском доме — до девяти лет она жила в кровной семье — на нее давили там даже стены. Даша искала способ хотя бы на несколько дней в неделю выбираться из учреждения, хотя бы на выходные. Она искала гостевую семью.

Я просмотрела видео несколько раз. И поняла, что буду думать об этой девочке постоянно, даже если больше никогда в жизни ее не увижу. Что с ее мамой? Почему их разлучили? Есть ли способ помочь семье? Чтобы ответить на эти вопросы, мне нужно было знать гораздо больше. И я отправилась советоваться с Денисом.

— Мы же не планируем ее удочерять? — спросил он.

— Нет, — я интенсивно замотала головой, — она и сама этого не захочет. У Даши есть мама.

— Если только на выходные, почему бы и нет? Думаю, можем попробовать.

Через несколько дней мы уже общались по скайпу с психологом проекта «Дети, домой!» Светланой. Я еще не знала, что некоторое время спустя мы окажемся вместе на обучении в группе будущих тренеров ШПР. Собрались перед компьютером всей семьей — Денис, Нэлла, Даша Маленькая и я. Рассказали каждый о себе. Даша показала свою любимую игрушку. Потом детей отпустили играть, а Светлана дала нам всю информацию, которая у нее была. Мама Даши находилась в местах лишения свободы, попала туда за распространение наркотиков. Для девятилетней Даши день разлуки с мамой стал гигантской травмой, от которой она так и не оправилась. А вот ее раннее детство, несмотря на зависимость мамы, было вполне счастливым: они с мамой проводили много времени вместе, девочку никто не обижал — мама ее не била, не наказывала. Единственное, не умела как следует заботиться о дочке и время от времени пропадала из дома. В такие периоды было сложно, но ребенок справлялся. Даша даже училась на «отлично» в школе, пока не попала в детский дом.

Внешнее неблагополучие семьи — бедность, зависимость или болезнь родителя — не всегда сигнализирует об абсолютном несчастье ребенка. Важнейшим фактором для маленького человека являются отношения внутри семьи; любовь и защита со стороны своего взрослого.

Светлана нас в итоге одобрила, только сказала мне, что я очень тревожная, много переживаю по поводу предполагаемых ситуаций, которые, возможно, никогда не произойдут. Это не было для меня секретом. Пришлось сделать вывод о том, что мне еще многое предстоит проработать.

Хотя излишнюю уверенность родителей в вопросе принятия детей я тоже считаю вредной: «да что там такого, мы двоих уже вырастили!». Так-то так, но не совсем. Каждый ребенок приносит с собой уникальный опыт, огромный багаж из прошлого. Хватит у нас мудрости и сил вместе с ним все это разобрать? Не испугаться, не пойти на попятный, не объявить ребенка «плохим»? Это большой вопрос. Я прекрасно понимала, что есть опасность навредить, а не помочь. А кроме этого, разрушить собственную семью: пока еще такую хрупкую. Конечно, Даша придет к нам в гости со своим уставом. Конечно, Нэлла будет подавать ей пример непослушания. Разумеется, рано или поздно мама Даши выйдет из тюрьмы, и мы столкнемся с вопросом «что делать?». Скажу откровенно: мне было сложно сделать выбор между безопасностью собственной семьи — мы только выстроили гармоничные отношения с мужем, только начали двигаться в этом направлении с Нэллой — и помощью чужому ребенку.

Но Даше уже успели сказать о том, что есть семья, которая ею интересуется. Мы не могли обмануть ожиданий ребенка. Взрослые в мире Даши и без того были ненадежны. Нам предстояло показать ей обратную сторону, стать людьми, которые не подводят и не нарушают своих обещаний.

Мы решили ехать знакомиться.

До Нового года оставалось еще две недели, и мы надеялись успеть оформить бумаги, чтобы забрать Дашу Большую на новогодние каникулы домой. Документы у нас были свежие, заключение на «гостевой режим» (временная опека) нам обещали выдать быстро. Однако… Попасть в детский дом к Даше Большой в канун Нового года оказалось физически невозможно. Каждый день, каждая минута у ребенка оказались расписаны. Даша выступала в составе танцевального детдомовского ансамбля: спонсоры с подарками шли нескончаемой чередой. И «воткнуть» нас оказалось некуда. Идею встретить вместе Новый год пришлось оставить: уже было ясно, что до тридцать первого декабря мы даже не познакомимся. А потом, как выяснилось, по плану был зимний лагерь, куда уже никак нельзя было не ехать — путевки оплачены. И дату встречи нам назначили только на девятое января.

День знакомства стоит у меня перед глазами до сих пор. Диваны в холле детдома, снующие мимо подростки, с любопытством поглядывающие на нас с Денисом, и мы с Дашей под присмотром воспитательницы. Некоторое время стоим, неловко улыбаемся и смотрим друг на друга. Даша красивая и взрослая не по годам. Густые длинные волосы аккуратно расчесаны. Ресницы накрашены и достают до изящно очерченных бровей. На руках маникюр, я никогда раньше не видела таких длинных ногтей. Взрослая и при этом совсем маленькая, смотрит на нас снизу вверх. Старательно демонстрирует радость, хотя гораздо яснее в ее глазах читается страх. Наконец я догадываюсь протянуть пакетик со скромным подарком — несколько лаков для ногтей и наклейки для них же. Психолог сказала, что Даше это понравится. Она и правда с интересом перебирает содержимое. Мы, наконец, отмораживаемся, и решаем присесть на диван.

Разговаривать сложно, но стараемся, рассказываем каждый о себе. Причем, Даша выступает на равных — как взрослая. Она и выглядит примерно на шестнадцать, не меньше. Наверное, и чувствует себя так же.

— У меня еще старший брат, — она ничего не скрывает, выкладывает все как есть, — он тоже в местах лишения свободы. И дядя. Он уже десять лет сидит. Ну а про маму вы сами знаете.

— Да, — я киваю и от страха меняю тему: — А как у тебя со школой, есть там друзья?

— Есть, — Даша задумчиво кивает, — я же в соседнем доме жила, в ту же школу ходила, когда мы жили с мамой.

— Ясно.

— Только, — спохватывается она, — учиться я не люблю. Чтобы вы не думали. Я вообще с двойки на тройку.

— Это дело поправимое. Ты же раньше отлично училась.

— Нет! — Тут в свою очередь пугается она. — Даже пытаться не буду. Пусть на второй год оставляют, если хотят!

Понятно, что разбирать вопросы школы было пока бессмысленно — какая учеба, если у ребенка ни с кем нет надежных близких отношений — и мы переключились на другие темы. Оказалось, что у Даши много родственников, причем большинство — надо же! — на свободе. Нормальные успешные люди. Отец жив и прекрасно знает о ее существовании, хотя и не вписан в свидетельство о рождении. Но у него другая семья.

Почему никто из родственников не забрал Дашу к себе, когда мама попала в тюрьму, для меня до сих пор самая большая загадка. Поступили бы они иначе, зная, как сильно разрушает личность ребенка жизнь в детском доме? Как безнадежно меняется внутренний мир маленького человека, который не может никому доверять? Даже сейчас, спустя много лет, я все еще ищу и не нахожу ответа на этот вопрос. Очевидно одно: за четыре года в детском доме многое в развитии Даши было упущено. Она даже в росте остановилась, попав в учреждение, — верный показатель неблагополучия. Я уже не говорю об установках, которые дети «цепляют» в детских домах всего за пару месяцев и вживаются в роли иждивенца, неудачника, жертвы и в то же время агрессора. Ничего удивительного: это то, что общество своими действиями и отношением навязывает сиротам. Удастся ли когда-нибудь вывести ребенка из этих ролей? Получится ли хотя бы отчасти восполнить упущенное?

После часового разговора мы договорились, что я приеду за Дашей в следующую пятницу и заберу ее на выходные домой. А там уже будет видно. Если ей понравится у нас, будем забирать на субботы-воскресенья постоянно. Если нет, будем помогать как-то иначе по мере возможностей — приезжать в детский дом, общаться, приглашать на прогулки.

Потом уже, задним числом, мы с Денисом узнали, что пока сами переваривали информацию о брате, дяде и прочих родственниках, Даша прокручивала в голове, сколько раз в день ей придется молиться и как часто нужно ходить в церковь — ей показалось, что Денис похож на батюшку. Сейчас все это превратилось в семейную шутку, а тогда и нам, и ей было не до смеха. Честное слово.

— Что ты думаешь? — спросила я Дениса по дороге домой.

— Нормальный ребенок, — Денис пожал плечами.

— А что мы будем делать, когда ее близкие выйдут из тюрем? И придут к нам?

— Мы им зачем? — он искренне удивился. — Я слабо верю в такой вариант развития событий.

Хорошо, хоть он сохранял здравый смысл. После появления в семье Даши Маленькой у меня было устойчивое чувство, что мы все за Денисом как за каменной стеной. В любой ситуации он нас защитит.

— А я вот боюсь, — призналась мужу.

— Мы придумаем, как тебя успокоить, — игриво пообещал супруг.

— Это меняет дело, — я улыбнулась.

И все равно было сложно не тревожиться и не думать о будущем. Меня беспокоила безопасность собственной семьи. Но это, как ни странно, было единственным большим опасением. После личного знакомства с Дашей Большой мне казалось, у нас все довольно просто получится. Она была симпатична мне с первого взгляда, еще со знакомства по видеоролику. Ребенок сохранный, привязанность к маме есть, как и большой опыт жизни в семье. Я не сомневалась, что с таким ребенком будет гораздо легче, чем, к примеру, с подростком-отказником. Полюблю ее быстро и трепетно. Тем более, речь только о гостях, это не так сложно.

А потом выйдет мама Даши, заберет ее домой, и мы будем только помогать. С образованием, с решением важных проблем, с другими вещами.

Эх! Наивная чукотская девочка.

Любые ожидания наносят вред отношениям. Лишние страхи, прорастающие из стереотипов, мешают доверию. Чрезмерные надежды на взаимные чувства усиливают напряжение. Желательно не погружаться в ожидания — как хорошие, так и плохие. Приемным родителям стоит наращивать гибкость и ресурс, чтобы адекватно действовать в любой сложной ситуации. Очевидно, их будет множество.

Глава 2

Даша, домой!

Через неделю после первой встречи я ехала в детский дом за Дашей, чтобы привезти ее к нам домой на выходные. Решила в тот день, что не стану брать машину. Во-первых, пробки из-за снегопада могли растянуться часа на четыре в один конец, а во-вторых, честно говоря, не хотелось, чтобы с первого дня Даша подумала, будто наша семья привыкла жить в роскоши. Это никогда не имело ничего общего с реальностью: ни когда я зарабатывала серьезные деньги, ни сейчас, когда Денис полностью содержит семью. Я большой противник бездумного потребления — мы спокойно ездим на метро, скромно одеваемся, готовим дома — но машина и таунхаус вполне могли натолкнуть ребенка, который жил в совершенно другой реальности, на подобные мысли. И дальше — восприятие нашей семьи как источника материальных благ, а не опоры в жизни.

С подростками, долгое время прожившими в детском доме, тем более столичном, это всегда проблема. Близкого человека, которому можно довериться, у них нет. Зато есть вереница чужих людей, приходящих с подарками. В том числе довольно дорогими телефонами и гаджетами. Накопленное за праздники добро дети потом продают за копейки и покупают сигареты, спиртное. По крайней мере, и Даша, и Гоша делали так.

В 2020 году Министерство просвещения выдало наконец рекомендацию не дарить бездумно детям-сиротам подарки, только потому, что есть потребность сделать «доброе дело», а участвовать в их жизни осознанно — хотя бы через наставничество, через поддержку фондов, которые находят и готовят для сирот ресурсные приемные семьи. Поддерживаю такой подход. Можно даже еще проще — если хочется помочь, а личной и материальной возможности нет, нужно заняться просвещением людей в этой теме — делиться книгами, реальными историями сирот, передавать знания о влиянии травмы потери семьи и депривации на развитие и жизнь ребенка. Собственно, я и сама так делаю много лет подряд.

В 2015 году, когда мы только начинали общаться с Дашей Большой, у меня уже была глубокая убежденность в том, что бездумные подарки укрепляют иждивенческую позицию ребенка. А она и так моментально формируется в детском доме — жизнь на всем готовом, отсутствие возможности обслуживать себя в быту и через это учиться самостоятельности.

Поэтому мое решение было очень простым: в первую голову — отношения.

Путь до детского дома от нас был неблизким, уходило минимум два часа в один конец — сначала автобус, потом метро, дальше троллейбус. Последний отрезок я решила пройти пешком: приехала чуть раньше и не была уверена, что Даша уже вернулась из школы.

Пока шла, разгулялась метель. Мелкие снежинки кольцами завивались на тонком льду. Ноги приходилось переставлять осторожно, было страшно поскользнуться, упасть и что-нибудь себе поломать. Природная тревожность — так быстро от нее было не избавиться — мгновенно нарисовала в голове картину: меня увозят на «Скорой», а Даша сидит в детском доме и напрасно ждет. При этом злится и чувствует, что ее обманули — обещали, но не пришли. Я и в обычных-то обстоятельствах переживаю, если не могу сдержать обещание, но в случае с Дашей это превратилось в пунктик — нельзя подвести, невольно солгать, проявить ненадежность. Я не хотела становиться еще одним взрослым в ее жизни, который не справился или предал. Их и без того было слишком много. Поэтому все замедляла и замедляла шаг — чтобы гарантированно дойти в целости и сохранности.

Любые контакты с ребенком-сиротой требуют максимальной надежности. Недоверие к миру как следствие нарушения привязанности — вечный спутник сирот. Если взрослый решается на личную поддержку, будь то сопровождение, наставничество, гостевой режим, принятие в семью, это должны быть устойчивые отношения на протяжении многих и многих лет.

Чем ближе я подходила к детскому дому, тем сильнее колотилось сердце. Уже видела перед собой кованый черный забор, уже чувствовала, как от волнения перехватывает дыхание, и с каждой секундой двигалась все медленнее. Было страшно взять на себя ответственность большую, чем нашей семье по силам. Встреча с Дашей была исключительно моей инициативой. Это я ее увидела, я подвела к мысли о помощи девочке-подростку мужа и старшую дочь. И поэтому мне отвечать за любые последствия, какими бы они ни были.

Не было уверенности, что я к этому готова. Я не знала, чего именно нужно ждать. Не понимала, правильно поступаю или жестоко ошибаюсь.

Ясно было только одно — важно принять девочку вместе со всем ее прошлым. Невозможно оторвать корни ребенка и выбросить вон, заставить забыть. В случае с Дашей принимать нужно было и кровную маму, и многих других людей в ее жизни. Любое неосторожное слово, особенно осуждение, и случится беда. Да и не было у меня мысли никого судить. В конце концов, много лет назад я и сама с трудом выбралась из неблагополучия, из нищеты.

Неприветливо скрипнули черные кованые ворота, впуская меня в калитку, и я пошла к крыльцу знакомого здания. Стоило переступить порог учреждения, и накатила необъяснимая тоска.

До сих пор ненавижу находиться в детских домах, всякий раз физически ощущаю невыносимую боль, которой они наполнены. Потери, травмы, обиды, горе. Потерянное детство. Мне всегда было странно, что большинство людей не чувствуют этого ужаса, насквозь пропахшего запахами казенного быта. Они могут спокойно приходить сюда на работу, делать свои дела и не замечать кричащего взгляда детей: «я никому не нужен!» Боюсь, сотрудники — за редким исключением тех, кто живет чувствами детей, но тогда быстро выгорает, — не ощущают состояния своих подопечных, просто из подсознательного инстинкта самосохранения. Закрываются от сильных чувств во внутренней раковине как моллюски. Они кормят, следят, обеспечивают безопасность, но не разделяют боль. Дети в одиночку несут каждый свой груз. Многие сотрудники неосознанно берегут себя, иначе не выжить, и их можно понять. Те из них, кто готов максимально помочь, забирают детей домой.

Но как добровольно, а не под дулом пистолета, можно выбрать такую работу? У меня до сих пор не укладывается в голове. Объяснение может быть только одно — подавляющее большинство людей, которые работают в детских домах, не погружены глубоко в психологию сиротства, у них нет специального обучения хотя бы в объеме Школы приемных родителей. Когда мне довелось узнать в ШПР про нарушения привязанности, депривацию, травмы, решение стало окончательным — лучше забрать в семью одного или двух, стать для них мамой, чем делать вид, что получается помогать сразу сотне. Невозможно построить доверительные отношения с десятками и десятками детей, невозможно передать им знания о мире и навыки самостоятельной жизни в условиях учреждения. Даже если вылезти вон из кожи.

Я поздоровалась с женщиной-охранницей и спросила, как пройти в социальный отдел. Мне любезно объяснили и даже проводили до половины пути. Я преодолела оставшуюся часть и застыла перед дверью, которую не было сил открыть. Почему я решила, что могу изменить что-то к лучшему в жизни Даши? Возможно, отношения наши сложатся, может быть, я со временем полюблю ее, но точно ли это помощь? Действительно ли у меня есть право вмешиваться в жизнь другой семьи? И как помочь остальным ребятам? В детском доме их больше сотни. Почти все подростки. У многих, в отличие от Даши, нет связи с родителями.

— Простите, вы Диана Владимировна?

От неожиданности я вздрогнула. Невысокая, скромно одетая женщина, с бледным лицом, подошла неслышно как тень. И выглядела она примерно так же — черные круги под глазами, во всем облике нечеловеческая усталость и покорность судьбе.

— Я воспитатель Даши, — почти шепотом призналась она, — мне нужно с вами поговорить.

— Да, пожалуйста.

— Давайте пройдем сюда.

Она завела меня за угол в коридоре и с места в карьер начала рассказывать историю своей жизни. Тоже полушепотом, словно у нее не было сил включить голос громче. У женщины подрастали трое кровных детей, хороших и послушных ребят. А в прошлом году она пришла работать в детский дом и сразу поняла, что должна кому-то помочь. В итоге забрала домой одну девочку. И «этот ребенок» поломал ее жизнь, разрушил семью, рассорил с детьми.

— Поначалу старшая моя дочка помогала, и было терпимо, — делилась воспитательница, — а потом все переменилось.

— Ясно. — Только этих откровений мне и не хватало в тот момент вдобавок к собственным сомнениям.

— Вы не думайте, что ваши дети обязаны дружить с приемным ребенком! Это не так.

— Я ничего такого не думаю. — Я уже прекрасно понимала, к чему весь этот разговор.

— Приемная девочка всем в доме подает ужасный пример. Курит, матом ругается. Мои дети ее ненавидят.

— Понимаю, — я пыталась завершить разговор, физически выйти из-под влияния воспитательницы, — но все дети разные. И двух одинаковых семей тоже не бывает.

Мысли о том, что моя Нэлла сама, кого хочешь, научит курить и ругаться матом, я решила оставить при себе. К счастью, у дочери были другие достоинства: в моей картине мира гораздо более значимые, чем кристально чистая речь. Но откровения воспитательницы вернули к мыслям о том, что я не самая хорошая мать — это мягко говоря. Кровного ребенка не могу воспитать, как следует, а лезу в сферу, о которой пока еще знаю слишком мало. И умею еще меньше того.

— Я читала вашу книгу «Если б не было тебя», вы очень душевный человек, — воспитательница не обращала внимания на мой невербальный протест, — приемный подросток сломает вам жизнь! Мне вас жаль, я просто хочу уберечь.

— У всех жизнь складывается по-разному. — Я из последних сил продолжала защищаться.

Уже и без давления со стороны была на грани отказа от своей наивной идеи помочь подростку-сироте. Если бы только не обещание, данное ребенку.

— Какое там! Я же знаю Дашу, — воспитательница сокрушенно покачала головой, — хамка, каких поискать. Вежливо разговаривать вообще не умеет. Постоянно в агрессии. Своевольная. Гордыня зашкаливает.

— Но ведь это детский дом, а не курорт, — я почувствовала, как из глубины души поднимаются возмущение и потребность защитить Дашу, — дети в этих стенах испытывают огромный стресс. Вот и выживают, как могут. Мне это как раз очень легко понять.

— Если бы только хамство! — Воспитательницу с благими намерениями было не остановить. — Там давно уже и спиртное, и сигареты. Это в двенадцать-то лет! Нетрудно догадаться, что будет дальше.

Гнев во мне начал закипать. Кому это «нетрудно догадаться»? Так и про Нэллу тоже можно сказать. И про многих других подростков. Лично я не была ни Кассандрой, ни Вангой и не предсказывала судьбы людей. Вряд ли и эта воспитательница обладала сверхъестественными способностями. А в этом случае кто дал ей право ставить штамп ребенку на лоб? Человек работает в системе, принял в семью сироту — обязан понимать, что дети страдают без родителей, что дурные привычки — это проявление боли, отсутствие надежных отношений с близким человеком. Проявления нарушений привязанности наконец.

— Этого никто не может знать, — я заводилась все больше, вступаясь уже сразу и за Нэллу, и за Дашу одновременно, — многое зависит от среды, от круга общения. В конечном счете, бытие определяет сознание.

— И неблагодарная она, — она словно не слышала, продолжала гнуть свою линию, — сколько ей ни делай добра, никогда «спасибо» не скажет!

— Я не жду никакой благодарности, — я пыталась отделаться от доброжелательницы, — задача у нас другая. Помочь. Говорят, надо делать добро и бросать его в воду.

— Вот зря вы так, — воспитательница обиделась, — я ведь за вас переживаю. Не хочу, чтобы ваши дети страдали, чтобы вы из-за роковой ошибки потеряли мужа. Самое время одуматься!

— Спасибо за предупреждение, — я была в ярости и сдерживалась из последних сил, — я вас услышала. Теперь мне пора.

Резко развернулась к кабинету, в который должна была войти еще тридцать минут назад, и открыла дверь.

Большинство людей, не получивших специальных знаний, видят в поведении сирот негативные врожденные качества и влияние «дурной генетики». Немногим приходит в голову, что поведение ребенка в учреждении — это прямой сигнал о глубоком внутреннем неблагополучии. Крик о своей боли и ненужности.

Конечно, я понимала, что у Даши есть внутренние причины на то, чтобы так себя вести в детском доме. Она выбрала такой способ самозащиты. И все равно воспитательница всколыхнула во мне рой неприятных мыслей. У меня не было цели навредить своим детям, испортить жизнь мужу и самой себе. Тем более, все только наладилось. Но у меня и не было уверенности, что ласковая трепетная Даша Маленькая не получит травмы от общений с жесткой, хлебнувшей агрессии детского дома, Дашей Большой. Я не знала, как сложатся отношения между юной гостьей и Нэллой — станут они ссориться, выяснять отношения или «споются», начнут втайне от родителей курить, вместе сбегать по ночам на прогулки с соседскими парнями. И то, и другое в равной степени пугало меня. Но я уже не могла отступиться. Предостережения воспитательницы только добавили нервозности и убедили в том, что в детском доме ребенок не находит ни принятия, ни понимания. Он здесь априори плохой…

Два часа спустя мы с Дашей шли по скрипучему ледяному насту, с которого метелью сдуло весь снег. До троллейбусной остановки было недалеко, но яростные порывы ветра бросали в лицо горсти колючих снежинок и тормозили движение. Даша семенила по льду в спортивных кроссовках, теперь я боялась уже только за нее — вдруг упадет?! Взяла ее руку и продела в свой согнутый локоть для устойчивости.

— Почему ты не надела зимнюю обувь? — От одного взгляда на голые лодыжки ребенка начинало знобить.

— У меня ее нет. — Даша с вызовом взглянула на меня.

Я решила не реагировать так, как она ожидала: жалостью к «бедной сиротке». Не хотелось с первого дня стать объектом примитивных манипуляций. Понятно, что обувь в московском детском доме выдают по сезону. Финансирование гигантское. Другое дело, что зимние ботинки могли не нравиться Даше, и поэтому она отказывалась их носить.

— Так можно застудиться.

— Я никогда не болею, — я заметила, что Даша расстроилась, что первая попытка развести меня на обновку не удалась, — обо мне не беспокойся.

Мы еще немного помолчали, все с большим трудом пробираясь сквозь нарастающую бурю.

— А почему мы не на машине? — Даша капризно поджала губы. — Погода ужасная.

— Мне больше нравится на метро, — я старалась не реагировать на то, что реплика была брошена как претензия, — к тому же в такую метель стоять в пробке будем вечность.

— Зато в тепле! — парировала она.

— Если одеваться, как следует, холодно не будет.

— Ну да, — Даша презрительно сощурилась, — это когда есть, что надеть. А сиротская одежда — полный отстой!

— Куртка у тебя совсем не похожа на сиротскую, — от наивных попыток давить на жалость стало досадно: принимает пока еще за очередного спонсора, с которого нужно как можно больше «стрясти», — и вообще, я не заметила, чтобы ребята в детском доме были плохо одеты. Все такие разные, модные.

— Куртку мне папа подарил, — огрызнулась Даша.

— А-а, вот оно что, — участие отца в жизни дочери стало для меня открытием: не думала, что он общается с ребенком, которого отказался забрать в свою семью, — и давно вы в последний раз виделись?

— Не помню, — Даша сразу закрылась и опустила глаза, — он редко приходит. Может, раз в пару месяцев.

— О чем вы с ним говорите обычно?

— Ни о чем, — девочка отмахнулась, — спрашивает об учебе. Ругает за плохие оценки. Задолбал уже своими нотациями!

Даша, наконец, вышла из роли «бедной сиротки» и на мгновение стала самой собой. Не пыталась разжалобить меня, не манипулировала, просто с нескрываемой болью рассказывала о встречах с отцом. И именно этот ее рассказ вызывал самое глубокое сочувствие. Мне хотелось защитить ее от жестокости, от глухоты и слепоты взрослых, от душевной боли. Я не понимала, как мог человек, который собственными руками отдал ребенка в детдомовский ад, требовать от дочери успехов и достижений. Неужели он не понимал, что Даша попала в беду, потеряла в один момент все, что имела? Что ее боль, обида и тоска по матери мешали не только учиться, но и просто нормально жить. Господи! Как же мало взрослые знают о детях. Как мало хотят о них понимать!

— Ты ему говорила, что в детском доме трудно? Это не заботливая любящая семья, в которой можно быть спокойной и уверенной в завтрашнем дне. А значит, заниматься развитием и учебой.

— Он не слушает меня! — Даша злилась. — Думает, здесь лучший в мире санаторий. И детям просто зашибись — с утра до ночи концерты, развлечения, праздники. Он только и знает, что меня ругать.

— За что еще? — Я не верила своим ушам.

— За то, что я растолстела. За то, что плохо выгляжу. За то, что редко пишу письма матери. За то, что не жалею его — опять он остался без работы и ему не на что содержать семью. А я все что-то выпрашиваю: то куртку, то мобильный телефон…

Обида и злость Даши перекочевали ко мне. Я разозлилась на этого великовозрастного подростка, ее отца, который, вместо того, чтобы поддерживать дочь, помогать ей, перекладывает на ребенка свои проблемы.

— И он покупает? — Я изо всех сил старалась не выдать своих чувств.

— Нет, конечно, — Даша раздраженно мотнула головой, — только на день рождения и на Новый год делает подарки. А я заранее начинаю просить, чтобы не притащил какой-нибудь ерунды. Типа мячика или куклы.

— А ты, — я уже чувствовала ком в горле: помнила, как тяжело, когда самые близкие люди отказываются понимать твою боль, — ты хотела бы жить с ним, в его семье?

— Меня никто не спрашивал, — Даша зло сверкнула глазами, — какая разница, чего я там хочу? Он никогда не позовет.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что жизнь — боль!

Даша подняла на меня усталый взгляд — и детские губы растянулись в мертвой улыбке… Я еще ничего не сделала для Даши, не успела принять и защитить. А уже что-то требовала от нее: чтобы не манипулировала, не раскручивала на подарки. Хотя это был единственный способ, которым она умела общаться с близкими людьми, получать знаки внимания. Я должна была разделить с ребенком его судьбу. Принять часть ее на себя и помочь вынести ту страшную боль, которая раздирала изнутри эту маленькую большую девочку.

Не имеет значения, сколько у тебя родственников, если ты одинок. Сложно сказать, связано ли пренебрежение со стороны родни с непониманием глубины травмы, которую предательство наносит ребенку, но вывод напрашивается один — необходимо учить кровных родственников социальных сирот базовым вещам в области детской привязанности, депривации и травмы. В том же обязательном порядке, в каком учат усыновителей и приемных родителей.

Глава 3

Зимние ботинки

Мы с Денисом заранее решили, что не станем устраивать из приезда к нам в гости Даши праздник. Конечно, был семейный ужин, возбужденные и радостные разговоры за столом, но никаких особых развлечений мы на выходные не запланировали. Как обычно: уроки, уборка, общение, прогулки.

Даша с Нэллой сошлись моментально, с первых объятий старшая дочь пропела «сестра-а-а» и стиснула среднюю в своих объятиях. После нашей первой встречи в детском доме я дала Нэлле ссылку на профиль Даши ВКонтакте, и девочки уже целую неделю переписывались, успев почувствовать близость. Одно из моих опасений сбывалось — эти двое объединились. Даша даже отказалась жить в отдельной комнате, которую мы приготовила для нее, приняв приглашение Нэллы поселиться в ее спальне.

— Нэлла, я против! — шипела я на старшую дочь, пока Даша не слышала.

— Не, а че такова?!

— Пусть у каждого будет свое пространство, — я никак не могла выразить словами своих опасений.

— Нам вместе норм, — отмахнулась Нэлла, не понимая, что именно это меня и пугает, — я ей все покажу, расскажу.

— Попробуй только научить ее не слушаться нас с папой! — Я бешено вращала глазами.

— А че, — делала Нэлла ангельское лицо, — я и так вас слушаюсь.

Стало понятно, что проблем не миновать. Даша с Нэллой обязательно найдут способ нарушить все мыслимые правила и границы. А мы с Денисом будем вынуждены отстраивать их с нуля. Ох! Тяжелая это работа.

— Дома быть в десять, — перечисляла я тем же вечером правила, собрав всю семью за столом, — уважать каждого в семье: не оскорблять, не обижать. Нести ответственность за свою учебу и помогать по дому. И самое важное — родители в доме главные.

— Че это, родители главные? — подала голос Даша: быстро она адаптировалась.

— Потому что мы создали эту семью, построили этот дом, родили и приняли своих детей. Мы с папой несем ответственность за каждого из вас.

— Аа-а-а, — было видно, что аргументы не действуют.

Даша мне не верила. В ее картине мира взрослые были теми, кому ни при каких обстоятельствах нельзя довериться. Нужно держать ухо востро и ждать подвоха.

Одной из основных трудностей в помощи детям-сиротам становится невозможность добиться открытости и доверия. Мир взрослых вызывает у них отторжение. Они отрицают его. Имеет смысл настроиться на то, что работа по созданию доверительных отношений с подростком с большим опытом жизни в учреждении займет многие годы.

Первые выходные, тем не менее, мы пережили без особых приключений. Правда, к вечеру воскресенья я устала так, словно на мне пахали. Оказалось, очень сложно расслабиться, когда в доме пока еще незнакомый ребенок, за которого чувствуешь большую ответственность, а он тем временем «прощупывает» границы. «Суп я не ем», «воду не пью», «рыбу ненавижу», «учебники в баторе забыла»… То и дело Даша утыкалась со скучающим видом в телефон, и нужно было находить занятия, чтобы ее оттуда извлечь. Я втягивала их с Нэллой во все, чем занималась сама — уборка, готовка, поход за продуктами в магазин. Обе при этом тяжело вздыхали и нехотя плелись за мной — Нэлла с ворчанием, Даша пока еще молча. Открытого протеста против домашних дел тогда со стороны Даши еще не было, но всем своим видом она показывала, что нет в жизни большей тоски, чем проводить время с нашей семьей.

Перед тем как ехать в воскресенье назад, в детский дом, речь снова зашла об обуви.

— У меня кроссы рвутся, — печально сообщила Даша, — нужны новые.

— Хорошо, — я осмотрела ярко-оранжевые стоптанные кроссовки, — только купить нужно зимние ботинки. В кроссовках сейчас слишком холодно.

— Но мне нужны кроссы! — кипятилась Даша.

— Ближе к лету, — я стояла на своем.

— Блин! А сейчас-то в чем ходить?!

— В зимних ботинках.

— Нет!

— Тогда как хочешь. Не будем заезжать в магазин.

— Ла-а-адно-о-о-о, — Даша надула губы.

И по дороге в детский дом мы поехали в торговый центр. Однако все магазины, куда я заводила Дашу, она с презрением отвергла.

— Это отстой, — говорила она, не глядя, наморщив нос.

— Смотри тогда сама.

И Даша стремительной походкой направилась по бутикам. Я решила не мешать ей, понаблюдать, что будет. В итоге выбирала она исключительно варианты в форме кроссовок, по цене от двадцати тысяч рублей и выше. Мне оставалось только удивляться привычкам ребенка из детского дома. У большинства людей в стране зарплата меньше, чем стоила подходящая ей пара обуви. На мне самой были зимние сапоги вчетверо дешевле, хотя я спокойно могла позволить себе и более дорогой вариант. Просто не считала нужным бросать деньги на ветер.

— Бюджет у нас с тобой четыре тысячи рублей, — скорректировала я наконец ее бессмысленные блуждания.

— Таких тут нет!

— Есть, я тебе предлагала.

После этого мы еще полтора часа перемещались из бутика в бутик — Даша впереди, я за ней следом — пока обе не устали.

— Пойдем отсюда, — наконец сжалилась она.

— Примеришь там, где я в самом начале предлагала? Были несколько хороших.

— Нет!

По дороге в детский дом я размышляла о том, что делает с ребенком неестественная среда.

Еда, одежда, обувь появляются в детском доме из воздуха. Основную часть материальных благ дает щедрое государство, остальное при умении «сыграть в бедную сиротку» можно получить от спонсоров и родственников, которые не хотят забрать, но могут время от времени что-то «подкинуть». И теряется грань между реальным миром и воображаемым. В реальном нужно трудиться. В воображаемом достаточно просто поныть. Если кто-то готов платить, почему не запрашивать больше и больше? Если взрослые не дают любви, почему не брать от них все остальное? Пусть хотя бы платят.

Эта печальная ситуация напомнила мне некоторых богатых родителей, занятых работами и карьерами, но откупающихся от детей дорогими подарками. Государство действует по похожей схеме. Денег предостаточно, а знаний об истинных потребностях ребенка попросту нет. Любовь, безусловное принятие, поддержка? Нет, не слышали. Зато по официальным данным Министерства просвещения больше миллиона рублей в год на каждого ребенка-сироту из бюджета стабильно выделяется. Итог этому один — иждивенчество.

Не скажу, что отношение Даши к деньгам и ее потребности стали для меня шоком — желание ухватить по максимуму не было ее виной, только последствием жизни в системе — но неприятное удивление было. Я поняла, что путь навстречу друг другу не будет легким. Во многих жизненных вопросах мы с ней были как два разных полюса. Получится ли когда-нибудь сблизиться, посмотреть на мир под одним углом? Этого я не знала.

В нашей семье, несмотря на возможности последних лет, тратить бездумно не принято. Даже в те тяжелые времена, когда мы с Денисом оба много работали и мало виделись с Нэллой, в голову не приходило компенсировать наше отсутствие дорогими подарками. Я старалась искать способ побыть с дочкой в выходной, куда-то поехать вместе, о чем-то поговорить. Постепенно и у нее, несмотря на подростковые запросы, сложилось довольно спокойное отношение к материальным благам. То же можно сказать и о Даше Маленькой.

Нас совершенно не трогает реклама. Скорее, наоборот, вызывает обратный эффект — отталкивает. Мы всегда держим в уме, что любая необдуманная покупка оборачивается хламом в доме. Потом придется тратить драгоценное время на то, чтобы разгребать завалы, что-то выкидывать, загрязняя при этом окружающую среду. Мода тоже не наш с Денисом конек. Нам не понятно, почему повседневная вещь должна стоить десятки тысяч рублей при себестоимости максимум в несколько сотен. Главное, чтобы вещь подходила человеку, была удобна и хорошо сидела. Мне не стыдно покупать на распродажах одежду, потому что сверхстоимость — это затраты на бренд, рекламу, пиар и тому подобные вещи из сферы маркетинга. Какой значок стоит на гаджете — откусанное яблоко или что-то еще — нас не волнует. Работает? Отлично. Звук, камера, прочие функции должны быть в порядке. Смартфон дороже двадцати-тридцати тысяч рублей в нашей картине мира — это разврат (простите, никого не хочу обидеть, пишу исключительно о принципах нашей семьи). Техника быстро устаревает, выходит из строя, нет смысла вкладывать в нее ценный ресурс.

Но зато есть вещи, конечно, на которые мы тратим много и без всяких сомнений.

Первое — это здоровье. Учитывая мое отношение к больницам, я готова делать все, что угодно, лишь бы туда не попадать. А значит, полноценное и разнообразное питание, своевременные обследования, спортзалы, отдых у моря. Если кто-то из близких вдруг — не дай Бог — заболевает, вопрос денег в семье никогда не стоит. Все лучшее, что может и должно быть сделано, будет сделано. Второй приоритет — недвижимость. Каждому члену семьи должно быть комфортно в доме. Было непросто решить эту задачу, двигаясь от крошечной квартирки в Казани через жуткие кредиты и многие обмены к таунхаусу в Москве. Но у каждого должно быть свое личное пространство. Возможность уединиться — базовая потребность. Третий пункт — средство передвижения. Престиж не беспокоит, только безопасность и комфорт. В 2009-м мы с Денисом долго и тщательно выбирали автомобиль. Менеджер салона тогда устал от нас: «Да что вы так заморачиваетесь, через год все равно за новым придете!» Конечно, нет. Машине сегодня двенадцать лет и она в полном порядке. Японец. Не вижу смысла менять. Четвертый — образование, развитие и впечатления. На учебу, курсы, тренинги, книги, путешествия, театры, концерты денег не жалко никогда. К тому же это самые желанные подарки из всех, которые мы порой преподносим друг другу.

Многое в нашей семье идет вразрез с современной философией потребления, мы кажемся ископаемыми некоторым друзьям, соседям, даже собственным детям. Особенно в самом начале отношений. Но, забегая вперед, постепенно, с взрослением, они понимают и принимают эту логику.

Материальными благами ребенок, которому не хватает заботы и любви, пытается компенсировать травму заброшенности. Возможно, на несколько минут роскошная вещь и становится утешением, но она точно не отвечает истинным потребностям ребенка. Дорогая одежда, гаджеты, предметы роскоши — это всего лишь ложный способ получить внимание взрослого.

Глава 4

Адаптация мамы

— Ты в следующую пятницу во сколько за мной приедешь?

— Я сначала позвоню, — мне казалось, Даша уже и не спросит: после фиаско с ботинками.

— Ладно, — она открыла дверцу машины и взяла свой пакет, — пока!

— Подожди, — я потянулась к ней, — можно я тебя обниму?

Она позволила, но никак не ответила на мое движение навстречу. Как бы мне хотелось узнать, о чем она думает в тот момент! Но Даша не позволяла. Она снова надела на себя маску, которую носила в детдоме — как тогда, во время первой встречи, — искусственная веселость.

— Ну, я пошла?

— Иди.

— Пока!

— До пятницы.

Все время по дороге домой — ехать пришлось три часа — я думала о том, что с Дашей нам сложно, хотя мы еще даже не жили толком под одной крышей. Мне и самой довольно трудно открыто проявлять свои чувства — советское воспитание «прилично — не прилично» наложило свой отпечаток — но Даша оказалась еще более замкнутой. Точнее, не так. Она демонстрировала открытость и возбуждение, улыбалась и громко смеялась, но за этими проявлениями не было настоящих чувств. Они служили забралом. Что в это время происходило в душе ребенка? Тайна за семью печатями. Об этом, зная историю Даши, можно было только догадываться.

За те первые выходные я смертельно устала сама и видела, как утомились дети и муж. Ничего такого особенного Даша не делала, но присутствие нового человека в доме напрягало всех. Разве что Нэлла в силу своего темперамента была исключением — не парилась. А главное, самой Даше было очень непросто. Каждое действие совершалось через усилие.

— Похоже, мы не справимся, — сказала я Денису на следующий вечер.

— Угм. — Он, кажется, не очень понял, о чем речь.

— Я с трудом пережила эти выходные, — я нервно сглотнула, — дальше, наверное, не смогу. Переоценила свои возможности, не получается из меня опоры для подростка-сироты…

— Тебе не кажется, — он, наконец, услышал и посмотрел на меня с сочувствием, — что ты себя накручиваешь? Даша только вчера уехала. Остынь, отдохни. Она нормальная девочка.

— Да?! — Я подскочила как ужаленная. — Она просто к тебе подлизывалась! Хотела понравиться. За это ты ей смартфон подарил? Мы же договаривались, первое время никаких подарков.

— Это старый телефон, — он многозначительно посмотрел на меня, — он лежал без дела. Я спрашивал, нет ли возражений. Ты забыла?

Такого холодного взгляда я не видела давно, с тех пор, как мы решили разводиться и целых шесть месяцев жили врозь, пока Нэлла не соединила нас самым ужасным способом. Теперь проблемы, похоже, возвращались.

— Прости! Я не думала, что все так получится. Не понимаю, что со мной происходит.

— Мне кажется, ты ревнуешь, — Денис смягчился, — скорее всего, Даша задевает какие-то твои внутренние струны. Пытается с тобой конкурировать, что ли.

— Наверное, так. — Я кивнула и задумалась.

Даша действительно была главной в своей кровной семье. Она с малых лет заботилась о маме. Их отношения были очень похожи на перевернутую привязанность — ребенок взял на себя роль родителя по отношению к собственной матери.

— Но ребенок-то не виноват, правильно? Это же только твоя реакция.

— Мы Даше не поможем, — я опустила голову, — зачем ей какая-то новая мама? У нее есть своя собственная, родная. Даша любит и ждет только ее. А нас хочет использовать.

— Ну и что? — Денис удивился. — Что в этом плохого? Если это поможет ей справиться с жизнью и встать на ноги, пусть. Мы же сами этого хотели?

Я долго думала над его вопросом. Над тем, сможем ли мы помогать, ничего не ожидая взамен. Только не на словах, а на деле.

Если речь идет о том, чтобы помочь ребенку-сироте, большой ошибкой будет ждать взаимных нежных чувств и — того хуже — благодарности. Настрой на них будет мешать построению отношений.

Даша, это было очевидно, еще не сделала свой внутренний выбор, она не знала, на какую дорогу свернуть. У нее были все необходимые предпосылки для того, чтобы добиться в жизни успеха — умная, талантливая, красивая — и точно так же был шанс пустить собственную судьбу под откос. Достаточно опустить руки, проявить слабость и плыть по течению. Примеров перед ее глазами множество.

Чем больше я думала об этом, тем яснее понимала, что в ситуации с Дашей нам с Денисом не стоит ставить перед собой высоких целей и планировать великих побед. Даже если между нами не случится вселенской любви. Даже если наше участие в жизни ребенка приведет только к тому, что Даша выберет любой социально приемлемый путь вместо тюрьмы, которая не миновала самых близких ее людей, этого уже будет достаточно. Это будет значить, что мы не зря оказались рядом.

— А вдруг все-таки ее родственники освободятся и придут к нам? Что тогда будет?

Я никак не могла оставить этот вопрос, снова к нему вернулась.

— Понятия не имею. — Он пожал плечами.

— Просто представь, что родственники Даши будут вымогать у нас деньги, когда выйдут из тюрьмы.

— Серьезно? — Он усмехнулся. — Это уголовное дело.

— То есть тебя эта ситуация не пугает?

— Нет.

— Почему?

— Да откуда я знаю? — Денис начал раздражаться. — Я понятия не имею, что там случилось с этой женщиной. Какая она. Что у нее за история. Зачем мне сидеть и гадать?

— Потому что от этого зависит будущее нашей семьи.

— Хороший принцип — «делай, что должно, и будь, что будет». Давай остановимся на нем.

— А кто защитит нас в случае чего?

— Вот это уже разумный вопрос.

Мы еще долго сидели и говорили. Поняли, что в случае воплощения в жизнь самых мрачных сценариев, которые лезли мне в голову, найдем к кому обратиться: среди родственников Дениса есть генерал МВД. Попросим о помощи, в конце концов. Мы не одни в этом мире.

Тот разговор с мужем успокоил мои тревоги.

Помогающий человек не может и не должен судить. Если хирург станет раздумывать над тем, праведнику он делает операцию или преступнику, да еще возьмет на себя роль судьи, обязательно случится беда. Его дело — спасти жизнь, хорошо выполнить работу, не отвлекаясь на сомнения и посторонние мысли. Та же роль, на мой взгляд, уготована и приемным родителям. Нужно помогать ребенку, невзирая на то, каким было его окружение и опыт в прошлом. А если задача станет сверхсложной, значит, нужно будет искать ресурс.

Прошло всего два дня с того момента, как я отвезла Дашу в детский дом, и уже во вторник поймала себя на том, что скучаю по ней. Едва дождалась окончания уроков, чтобы позвонить.

— Даша, привет!

— Привет, — сказала она удивленно, — кто это?

— Это Диана, — было неприятно, что она не узнала меня, — я тебя забирала в гости на прошлые выходные.

— Аа-а-а-а, — она вспомнила, и голос потеплел, — привет! Как дела?

— Все в порядке, — я улыбнулась, — как у тебя?

— Норм. Ты приедешь в пятницу?

— Да, конечно. Будь готова к шести.

Больше говорить нам пока еще было не о чем. Но теперь я была полна решимости это исправить.

С тех пор я старательно привозила Дашу в гости на каждые выходные. Это была только моя обязанность — три часа по пробкам туда, три обратно, долгие разговоры в машине или два часа бок о бок в метро — и чувствовала, что постепенно привязываюсь к ней все больше. Если в первый раз я ощущала огромную усталость и даже раздражение от ее присутствия, то теперь уже в понедельник утром начинала скучать. Не могла дождаться, когда Даша вернется в детский дом из школы и можно будет, наконец, спокойно поговорить по телефону. В этих ежевечерних разговорах не было никакого особого смысла — банальные вопросы «как дела?», «как себя чувствуешь?», «что там в школе?», «а он что сказал, а что она?» и такие же ничего не значащие ответы. Но мне вдруг стало это нужно как воздух. Я прикипала к Даше душой и удивлялась, что и с большими детьми это работает: чем больше заботишься о ребенке, чем больше вкладываешь в него, тем сильнее привязываешься.

Даша Маленькая, как и я, скучала по Даше Большой, с нетерпением ждала выходных. Нэлла, такое ощущение, вообще ни на мгновение не прерывала общения с ней — они переписывались ВКонтакте в будние дни, а в выходные не расставались ни на минуту. Старшая дочь все объясняла и рассказывала Даше. Познакомила ее со своими лучшими друзьями — соседскими мальчишками. Денис тоже быстро принял Дашу Большую.

Спустя примерно месяц гостевого режима мы поговорили с мужем и решили, что если Даша захочет, мы оформим над ней опеку. Да, вопросов в отношении будущего было больше, чем ответов, но мы оба уже ощущали Дашу «своей». Не чужой девочкой, которая случайно попала к нам в гости, а родным человеком, за которого мы оба несем ответственность.

Кровной маме Даши оставалось сидеть в тюрьме всего полтора года — большая часть срока уже прошла. Она не была лишена родительских прав, не была ограничена в них. Каждый раз, когда детский дом пытался подать в суд заявление, Даша останавливала процесс — давала длинные и подробные показания, писала, что любит свою маму, общается с ней по телефону и собирается вернуться в родную семью, как только мама освободится. Заявления принимали во внимание. Иски детского дома отклоняли. Мне очень нравилась в Даше эта преданность. Я уважала ее за то упорство, с которым она отстаивала мамины права. И сама, конечно, знала, что правильно только так — если нет угрозы жизни и здоровью ребенка в кровной семье, он должен жить с родной мамой.

Но если в данный момент это физически невозможно? Если между кровной матерью и ребенком непреодолимая преграда в виде тюремной стены? Мысли мои путались, желание сделать как лучше для ребенка перемешивалось с опасением навредить.

Измучившись от сомнений, я записалась на прием к директору детского дома. Тому самому Виктору Яковлевичу, который много лет назад объяснял нам с Денисом и другим волонтерам, моим коллегам по авиакомпании, что именно нужно детям, человеку огромного опыта и великой души. Удивительными дорогами нас водит судьба — в который раз убеждаюсь.

Я приехала в назначенный час. Скромный кабинет. Простая обстановка. Интеллигентный мужчина с седой шевелюрой и прежними добрыми глазами. Он принял меня радушно, хотя с той первой встречи много лет назад мы виделись всего несколько раз, да и то мельком.

— Здравствуйте!

— Добрый день! Спасибо, что приняли.

— Какие могут быть разговоры!

— Мне очень нужен совет, — я чувствовала себя нерадивой школьницей, — мы с мужем не знаем, как поступить. Нам кажется, Даше будет лучше в семье, чем в детском доме.

— Полностью разделяю, — директор кивнул.

В его голосе звучало уважение и глубокое понимание того, что мне сейчас непросто. Благодаря такому отношению напряжение постепенно ушло. Не зря даже Даша, которая не баловала взрослых своей похвалой и многих сотрудников — за редким исключением — называла «двуличными тварями, которые при взрослых — одно, а при детях — другое», говорила, что директор прекрасный человек.

— У нас с Дашей, как мне кажется, наладился контакт, — я попыталась объяснить суть своих опасений, — она привыкла к дому, хорошо общается с нашими детьми. Но мы не знаем, что будет, когда ее мама выйдет из тюрьмы.

— Конечно, я не пророк и тоже не могу сказать, как сложится жизнь, — он виновато улыбнулся, — но вот уже тридцать лет на своем посту наблюдаю одну и ту же картину.

— Какую? — Я вся превратилась в слух.

— Родители, мать или отец, освобождаются из мест лишения свободы, приходят ко мне, — Виктор Яковлевич тяжело вздохнул, — и говорят: «Я сейчас не могу, нет работы, квартира без ремонта, можно ребенок еще полгодика у вас поживет?»

— И вы соглашаетесь?

— А как я могу отказать?! Они пишут официальное заявление, и всё. Родители имеют право так поступить. Есть у нас в государстве такая социальная услуга, к сожалению, — временно поместить ребенка в детский дом.

— Это ужасно…

— Ну вот, — директор коротко кивнул, — насильно любить детей не заставишь. Если ребенок семье не нужен, с ним там может случиться беда.

— Я понимаю.

— У меня как у директора детского дома нет ресурсов, чтобы помогать кровным родителям, которые выходят из тюрьмы. Никто другой ими тоже не занимается. А сами они люди с низкими социальными навыками. Если даже хотят забрать ребенка домой, что нечасто бывает, не могут собрать элементарных бумаг.

— И что же в итоге?

— В итоге приходят к нам еще через полгода, — директор устало вздохнул, — потом еще. Пишут каждый раз новые заявления. Ситуация в их жизни не меняется, мешают зависимости. И ребенок остается жить в детском доме до восемнадцати лет. Со всеми вытекающими из этого последствиями.

— Я вас поняла.

— Мама Даши давно принимает наркотики, — директор понизил голос, — нам всем хотелось бы верить, что она справится, что сможет побороть зависимость. Но кто может знать…

— А если она все-таки заберет Дашу после выхода из тюрьмы, — мне с трудом дались эти слова, — девочке все равно будет лучше пожить полтора года у нас, а не в детском доме? Как вы считаете?

— За полтора года может многое измениться.

Директор ободряюще улыбнулся и поднялся со своего места. Я торопливо встала следом за ним.

— Простите, отняла у вас много времени.

— Ну что вы! Обращайтесь, всегда буду рад помочь.

После этого разговора мне стало намного легче — словно все детали сложного пазла нашли наконец-то свои места.

В последний день марта я, как обычно после выходных, привезла Дашу в детский дом. Автомобиль уткнулся носом в черную железную ограду и замер. Мы обе сидели, не двигаясь. Какими-то трудными вдруг стали слова прощания — на этот раз они ни за что не желали срываться с губ.

— Я больше не хочу сюда возвращаться, — сказала вдруг Даша, не глядя на меня.

В глазах у меня моментально защипало. Я тут же все поняла. Испугалась и обрадовалась одновременно. Пусть Даша не сказала, что хочет жить в нашей семье, но в ее голосе звучало нежелание расставаться. То самое, которое испытывала я сама.

— Значит, я привезла тебя сегодня сюда в последний раз.

На глаза навернулись слезы, в горле застрял комок. Больше ничего не было сказано. Мы молча вышли из машины и не произнесли ни слова, пока шли до железных ворот. Но я то и дело поглядывала на Дашу и видела, что она улыбается — едва заметно, одними глазами. Впервые так счастливо и по-настоящему. Без маски.

— Даша, — позвала я.

— Что?

— Когда мама будет в следующий раз звонить, спроси, пожалуйста, у нее согласия пойти в нашу семью.

— Хорошо, — Даша подняла на меня глаза, — но она не против. Я уже спрашивала. Она сказала: делай так, как будет лучше тебе.

Ребенок любит кровную маму безусловно, по факту рождения. Родителям не нужно быть идеальными — дети принимают нас такими, какие мы есть: со всеми ошибками, заблуждениями, недостатками. Но приемной маме, если речь идет не об усыновлении младенца, любовь и доверие уже не достанутся просто так. Их нужно будет заслужить.

Глава 5

Мамулечка

Через неделю счастливая Даша визжала от радости и скакала вокруг меня в холле детского дома со своим полиэтиленовым пакетом «выходного дня», так и не сообразив, что надо возвращаться в свою комнату, чтобы собирать чемодан. Потом, наконец, убежала к себе и пропала на целую вечность. Она никак не могла собраться. Все ходила, прощалась то с девчонками, то с мальчишками, то с единственной любимой воспитательницей, то с директором, к которому относилась с трепетом и уважением. Потом снова вспоминала о ком-то, кого еще не видела, и снова убегала наверх. Я устала ее ждать, уже валилась с ног, но терпела. Четыре года жизни просто так не перечеркнешь, это огромный отрезок судьбы — для Даши целая треть.

Этим утром Даша вновь обрела надежду.

А накануне все было иначе. Она позвонила мне. Увидев ее номер, я обрадовалась, подумала, что ребенок соскучился и ждет не дождется, когда я ее заберу. Но Даша, захлебываясь слезами, едва прошептала: «Прости меня, прости!» — и тут же бросила трубку. Я пыталась перезвонить, но телефон уже был недоступен. Потом догадалась набрать номер старшего воспитателя, только и она тоже не отвечала. Вот тогда мне стало по-настоящему страшно. Что Даша натворила?! Что означает ее «прости»? Картины в голове возникали одна страшнее другой. Как подростки не поделили очередных спонсорских подачек и зверски подрались. Как придумали глупую шутку, но не рассчитали — довели до беды. Как залезли всей компанией на заброшенную стройку неподалеку от детского дома, и кто-то из них сорвался. Все эти ужасы почему-то мерещились с летальным исходом. Кто-то по глупости не рассчитал, не туда ударил, слишком сильно толкнул… Я, как могла, отогнала жуткие мысли. Тогда на смену им пришли другие — подозрения, что Даша передумала, что она не пойдет в нашу семью. Решила вот так попрощаться, потому что не смогла сказать правду в глаза. В полной безвестности я металась по комнате, уже собралась ехать на ночь глядя в детский дом, но воспитательница, к счастью, перезвонила.

Оказалось, что дети банально напились. Точнее, не так уж банально, потому что именинница, главная виновница алкогольной вечеринки, попала в итоге в реанимацию. Но я все равно вздохнула с громадным облегчением. Главное, живы! И Даша не передумала — она станет нашим ребенком. Сама от себя не ожидала такой безудержной радости. Она уже стала моим ребенком и будет им, что бы ни натворила. Человек — это одно, а его поступки другое. Даже хорошие люди совершают порой ошибки. Мне ли не знать.

Воспитательница честно рассказала все, как было. Ребята тайком отправились в соседний двор праздновать день рождения одной из воспитанниц, и там в рекордные сроки выпили все, что умудрились добыть. Имениннице в итоге стало плохо, она потеряла сознание — дело было в препаратах, которые она принимала от аллергии: их нельзя было совмещать со спиртным. Кто-то из подростков испугался и сразу сбежал, а Даша с двумя подругами осталась возле подруги. Обливаясь слезами от страха и понимая, что сейчас все раскроется, а значит, их ждет грандиозный скандал, пьяные девочки где волоком, где на руках потащили пострадавшую в детский дом. «Не бросили товарища в беде, — успокаивала я себя, — Даша преданный человек, это прекрасное качество».

В общем, в ту ночь я так и не смогла уснуть. Иногда подростки в этом плане ничем не лучше грудных младенцев. А утром схватила документы, которые уже успела собрать, и, предупредив Дениса о том, что еду за Дашей, села в машину. Заключения для постоянной опеки у меня на руках еще не было, сделать его наши специалисты не успели. Но по-прежнему было заключение для гостевого режима и все обновленные справки.

В детдоме в тот день проводили очередной День Аиста. По случаю мероприятия и директор, и администрация, и даже сотрудники органов опеки были на месте. Как нельзя кстати — можно было решить все вопросы, связанные с бумагами. Но не успела я перешагнуть порог, как Даша с рыданиями бросилась ко мне на шею.

— Они сказали, что теперь не пустят меня в семью-ю-ю-ю-ю, — ребенок тихонько подвывал, выпятив нижнюю губу, — сказали, это будет наказа-а-ние-е-е-е…

— Ну не плачь, что ты, — я прижала ее к себе и замерла от счастья: она первый раз сама меня обняла. — Кто тебе такое сказал?

— Воспитательница…

Оказывается, та самая, которая рассказывала мне, какая Даша «неблагодарная хамка». Но какой запрет на семью может наложить рядовой воспитатель?

— Не переживай, мы все решим, — я стала укачивать ее как младенца, — конечно, я заберу тебя. Как обещала. Как только опека и детский дом подготовят все документы.

— Не-е-е-т, — Даша снова ни во что хорошее не верила, по привычке ждала беды, — они теперь не отпустя-я-я-ят. И ты тоже…

— Что я? — я отстранилась и внимательно посмотрела Даше в лицо. — Что — я «тоже»?

— Ты меня теперь не возьмешь! Я плоха-а-а-ая!

— Ты не плохая, — я снова обняла ее, — ты моя хорошая девочка. Но поступок твой и правда плохой. Ты же прекрасно знаешь, что пить нельзя. Что любая зависимость — это страшно.

— Прости, — Даша доверчиво положила голову мне на плечо, — я больше не буду.

— Надеюсь, — я гладила Дашу по голове и ощущала, что в это мгновение стала для маленького человека защитой, — а теперь иди, собирай свои вещи. Я пока найду директора и поговорю с ним.

Даша напоследок шмыгнула носом и поскакала как маленькая вприпрыжку по коридору, нелепо виляя попой. Пьют они. Курят. Считают себя взрослыми. Неразумные дети, не знающие, куда себя приложить и как унять душевную боль.

Пока Даша бегала вверх-вниз по этажам, я успела поговорить с начальницей опеки и директором. Решили выпустить приказ по детскому дому о временной передаче ребенка в семью и ждать заключения, чтобы оформить постоянную опеку. До сих пор глубоко благодарна им за это решение! По-человечески очень правильно не заставлять ребенка сидеть в детском доме только из-за бумаг, если он уже хорошо знаком с семьей и не раз был в гостях. Хотя такое искусственное затягивание сплошь и рядом встречается.

Наконец она явилась с видавшим виды чемоданом и сообщила, что теперь готова ехать домой. А после этого еще минут двадцать обнималась со всеми подряд, купаясь в завистливых взглядах вчерашних товарищей по несчастью. Она уезжала в новую жизнь. А они оставались. Гоша, кстати, тоже был среди провожающих. В тот момент я мысленно пообещала себе, что постараюсь каждому из этих подростков найти хорошую семью. Тем более, все к этому шло — как раз месяц назад я начала работать в благотворительном фонде, и помимо развития Клуба «Азбука приемной семьи», который стал теперь одной из программ некоммерческой организации, планировала вместе с коллегами вплотную заняться семейным устройством подростков-сирот. Мне казалось важным обратить внимание будущих приемных родителей именно на больших детей, у которых меньше всего шансов найти семью.

Подросткам-сиротам семьи нужны не меньше, чем малышам. По сути, в теле каждого великовозрастного ребенка из детского дома живет неокрепший малыш. Чтобы созреть, стать со временем самостоятельным, ему необходимы надежные отношения со значимым взрослым.

Адаптация навалилась на нас с Дашей с того самого дня.

Я видела, что дочке трудно. Особенно со мной. Что ее разрывают на части внутренние сомнения, только она не понимает, какие именно. Она сама хотела уйти из детского дома, сама выбрала нас, как и мы выбрали ее. Но при этом между нами все равно стояла стена, через которую было непросто перебраться. Мне хотелось стать ближе. Хотелось открытости и взаимного доверия. И в то же время я боялась давить. Чувство неловкости, которое мы обе чувствовали в присутствии друг друга, не отступало. И нарастали конфликты.

Сначала Даша отказалась ходить в школу. Я понимала, что она боится нового детского коллектива, учителей, опасается, что ее уровень знаний не будет соответствовать требованиям. Хорошо, что переезд к нам — 28 марта 2015 года — совпал с началом каникул. Появилась фора в целую неделю, за которую мы смогли до конца оформить бумаги и завершить процесс передачи Даши под опеку. Но и после каникул Даша продолжала с вытаращенными от ужаса глазами доказывать мне, что в новую школу она ни за что не пойдет. Что она никого там не знает. Что ее не примут. Что нужно ездить в старую школу — два-три часа в один конец — иначе ничего не получится.

После этого я еще неделю уговаривала Дашу перейти в новую школу.

— Не думай пока ни о чем, — убеждала я, — ни о знаниях, ни о контрольных. У тебя будет только одна задача: привыкнуть к новому коллективу, подружиться с кем-то из ребят.

— А уроки?!

— Постепенно, не все сразу.

— Я английский совсем не знаю!

— Предупредим, я объясню ситуацию. За лето подтянем. Ты же знаешь, английский — моя специальность.

— Я не хочу и не буду его учить!

И все начиналось сначала. Страх был сильнее ее. Она говорила, что «дура, тупая и все равно ничего не получится». Я прекрасно понимала, как влияет на человека страх, как лишает воли и разума. Поэтому старалась минимизировать задачу и не давить.

Наконец, дело сдвинулось с мертвой точки. Первую цель в школе мы определили как «наладить отношения с двумя-тремя одноклассниками». Только уверенность в том, что дома никто не будет ругать ее за уроки и за оценки, заставила ее наконец выйти из дома. А через несколько дней приключилась неприятная история — кто-то из детей рассказал родителям, что в их классе появилась девочка «из детского дома», и возмущенные мамы-папы стали названивать директору школы. Я поняла, что нужно готовиться к переговорам.

На встречу с классным руководителем явилась с книгой Людмилы Петрановской «К нам в класс пришел приемный ребенок» и своим романом «Если б не было тебя». Повезло, что Ирина Анатольевна преподавала детям русский язык и литературу: как коллеги-филологи мы с ней быстро нашли общий язык.

— Я не понимаю, — делилась она, — Даша вроде умная девочка. Но она надо мной издевается!

— Почему вы так подумали? — испугалась я.

— Она легко отвечает по сложным темам, которые мы проходили. Но не может ответить на элементарные вопросы! Программа пятого-шестого класса.

— Понимаете, — я выдохнула с облегчением: значит, ничего страшного ребенок не натворил, — это то время, когда мама Даши попала в тюрьму, а она сама оказалась в детском доме. Весь ее мир рухнул в девять лет. Ребенку стало не до учебы.

— Ну да, ну да, — она задумалась, — а что у нее с ответственностью? Мне показалось, Даша легкомысленная.

— Нет, наоборот. Она умеет нести ответственность, — я объясняла дальше, — с детства отвечала за маму. Ей нужно просто доверить какие-то важные дела. Показать, что вы лично верите в нее. Есть возможность давать ей какие-то задания от себя лично? Принести журнал. Подготовить доску. Что-то еще. Я буду очень признательна!

— Да, конечно…

С того дня мы с Ириной Анатольевной стали лучшими союзниками в деле образования Даши. Мне даже не пришлось объяснять родителям в классе «что это за детдомовский ребенок», хотя я была готова выступить на родительском собрании и рассказать им о правильной помощи детям. Но она сказала, что все возьмет на себя. Ее авторитет в классе среди детей и родителей был непререкаем. А мне оставалось только радоваться тому, что нам повезло с педагогом.

С тех пор никогда и никаких проблем со стороны школы в отношении Даши не возникало. Класс ее принял.

А вот с учебой, конечно, трудностей хватало. Хотя до пятого класса, пока жила с кровной мамой, Даша была отличницей, в детском доме все изменилось. И в семье учеба не спешила выравниваться. Даша застряла в низкой самооценке «я дура, я тупая», и нам с Ириной Анатольевной стоило великого труда изо дня в день ее оттуда вытаскивать. С русским языком и с литературой дела постепенно наладились. А вот со многими другими предметами была в основном печаль. Я предлагала свою помощь. Помощь репетиторов. Но особого движения не было.

Если, несмотря на внешнее благополучие, внутренние проблемы ребенка не решены, он не может учиться в полную силу. Для учебной мотивации важна определенность в жизни, стабильность. А стресс и адаптация — плохие напарники.

Даша словно сидела между двух стульев — кровной семьей и приемной — не понимая, стоит приживаться на новом месте или нет. Всего через полтора года предстояло возвращаться к кровной маме.

Помню, буквально в первые недели нашей совместной жизни я пригласила Дашу в спа-центр. Мы обе любим воду, готовы сидеть в ней часами. Конечно, мне хотелось найти подходящее пространство, в котором мы могли бы расслабиться и побыть вдвоем. Поболтать, не отвлекаясь на домашние вопросы. Тем более конфликты возникали на любой почве: еды, одежды, уборки, посуды. Я все еще пыталась закрепить элементарные правила, которые мы установили в семье. А Даша была занята расшатыванием границ: «а че я?», «не хочу», «не буду», «у меня не получится». И Нэлла активно ей в этом деле помогала, с первого дня встав на защиту новой сестры.

Сначала в бассейне все шло отлично, Даше понравился центр. После нескольких часов в воде мы решили перед уходом перекусить.

— Только я не буду суп! — тут же включила она сопротивление.

Я поворчала немного, но согласилась. Вроде как не время заниматься внушениями и изменением пищевых привычек: после стольких лет за пару недель их не исправить. Заказали. Сидим. Даша уже снова без настроения.

И тут вдруг телефон ее ожил, а на лице расцвела неземная улыбка. Я первый раз видела такого счастливого ребенка с сияющими глазами.

— Мамууулечка, привет! — пропела она в трубку.

Ее слова прозвучали как музыка, как дыхание ангела. Даша выпорхнула из-за стола и вылетела в холл поговорить с мамой.

А я осталась за столиком одна…

Никто и никогда в жизни не называл меня настолько ласковым именем. Ни Нэлла, ни Даша Маленькая не изобрели этого нежного слова.

Была это ревность? Да. Несмотря на серьезную подготовку к приемному родительству, меня в то мгновение словно вышибло из колеи. Я чувствовала себя неполноценной из-за того, что не могу добиться близких и теплых отношений с ребенком. Если бы только с одним! С Нэллой тоже время от времени все еще возникали нешуточные конфликты и бушевали настоящие ураганы. Значит, дело во мне. Значит, нужно и дальше работать над собой. Разбираться с внутренними настройками.

И учиться принимать ситуацию с Дашей такой, какая она есть.

Усыновленный или приемный ребенок это всегда дитя двух семей. Он приходит в дом вместе со всеми родственниками — они, так или иначе, живут в его сердце и голове. Можно воспринимать их по-разному, но относиться придется ровно, без осуждения и агрессии. Ребенок, чьих родственников новые родители даже мысленно не могут принять, чувствует подвох в отношениях, не может довериться новой семье.

Даже неозвученные проекции «ты такая же, как твоя мать», «дурные гены» и тревожные ожидания, что ребенок повторит судьбу кровных родственников, нередко разрушают отношения и приводят к возвратам. Хотя если быть справедливыми и внимательно изучить историю собственной семьи хотя бы в четырех-пяти поколениях, обнаружится, что и у нас, приемных родителей, не все так гладко с наследственностью. И лично нам с Денисом за примерами далеко не нужно ходить.

Не было смысла кого-то корить или осуждать — любая беда в жизни ребенка туго завязана на ненужность и неустроенность взрослых. Сироты появляются там, где не находится сильного человека, а есть только слабые и травмированные люди. Эти качества неудачливых матерей, в свою очередь, тоже произрастают из детства. Мама Даши, как я теперь уже знала, была жертвой алкоголизма собственной матери, ее бабушки. Та пила, дети страдали — бродяжничали, жили временами в детдоме, а потом попадали в тюрьмы. Ничто не возникает из воздуха и не уходит в никуда. Важно было это понять.

Протесты Даши нарастали с каждым днем. Я, похоже, одним своим видом затрагивала какие-то тайные струны ее души, вызывала отторжение. Только через некоторое время я поняла, что Даша испытывает огромную боль от того, что согласилась пойти в нашу семью. Несмотря на полученное от мамы согласие, она все равно ощущала себя предателем. И это чувство мешало жить, адаптироваться к новой реальности, строить планы и отношения. Мы с ней стали говорить об этом.

Я объясняла, что дети не несут ответственности за решения взрослых, что ее вины в расставании с мамой нет. Но поскольку я была основным двигателем знакомства с Дашей, принятия ее в семью, думаю, она подсознательно винила в своем «предательстве» и меня.

Потеря мамы или папы — сильнейшая травма для любого ребенка. За поступки и решения, которые влияют на семью, должны отвечать взрослые. Но на деле ребенок всегда винит в расставании с родителями себя. Он чувствует ответственность за разлуку, и порой эта ноша тяжелее того, что он может вынести.

Глава 6

Новая семья

Я смотрела в потолок и боялась подняться с постели, хотя давно пора было вставать. Прошел всего месяц с того момента, как Даша переехала к нам в семью, а мы уже снова дошли до ручки. Все в доме начало рассыпаться. Нэлла, которую я просила хотя бы на несколько месяцев принять сторону родителей, поддержать нас с Денисом, демонстративно и нарочно сопротивлялась мне, пререкалась по каждому поводу, подавала новой сестре идеальный пример того, как нужно подмять под себя «родаков». Новая дочь, разумеется, успешно извлекала уроки и следом за Нэллой разносила меня в пух и прах.

— Даша, помой, пожалуйста, посуду, — просила я после ужина.

— А че я? — Дочь моментально лезла в бутылку.

— Потому что Нэлла мыла вчера.

— Сама тогда мой!

— Я покупала продукты и готовила, если ты не заметила, — я старалась, чтобы дело не дошло до скандала: и так уже несколько раз срывалась на позорный крик, — у всех в доме есть свои обязанности. И у тебя.

— Мне на ваши правила пофиг!

Она с грохотом захлопывала за собой дверь и пряталась в комнате. Выпустивший иглы дикобраз, к которому невозможно приблизиться. Даша оборонялась заранее и задолго до того, как кому-то приходило в голову в чем-то ее упрекнуть. Посуда так и лежала в раковине до ночи, а я уговаривала себя не вестись на очередную провокацию, не устраивать истерик, но и не мыть самой. Даша сидела в своей спальне, как будто так и надо. Смотрела в телефон.

От Нэллы она перебралась в отдельную комнату через две недели совместной жизни. Словно напиталась, получила нужную информацию и теперь могла выйти в самостоятельное плавание. Причем, как ни странно, излюбленной ее мишенью стала теперь сама Нэлла — Даша безошибочно обнаружила мое слабое место. Она постоянно вытаскивала на поверхность проступки старшей сестры, жаловалась на нее и получала удовольствие от неприятных последствий. Ей удавалось сделать мне больно. Конечно, я знала, что травмированные дети большие мастера бить взрослых по слабым местам, но на практике это порой оказывалось слишком.

У Даши появилась задача, которой она следовала неукоснительно, хотя вряд ли ее осознавала — перестроить семью под себя. Она не желала допускать даже мысли о том, что мы с Денисом — главные в этом доме. Не понимала, что именно на родителях держится семья, лежит ответственность за детей. Все это было пустым звуком, хуже того, мощным раздражителем — стоило заговорить о правилах и обязанностях, как возникал скандал. Дашу могла устроить только одна стратегия взрослого — полное подчинение ей. Я в ее картине мира предназначалась лишь для того, чтобы налаживать быт и исполнять желания. Даша планировала руководить мною, потому что весь опыт ее прежней жизни говорил о том, что нельзя делать взрослого главным, нельзя признавать его силу и первенство, потому что рано или поздно он не справится с ответственностью и исчезнет. Стратегия выживания, которая въелась в подкорку, твердила ей: «Контролируй и управляй, иначе не выживешь». С четырех лет Даша сама ухаживала за мамой и братом, заботилась о них и кормила, потому что часто мама под воздействием препаратов забывала поесть. Когда в доме заканчивались продукты, маленькая Даша шла в лес, собирала грибы и щавель. С пяти лет она готовила для себя, для мамы с братом и как умела прибирала их комнату в коммуналке. В кровной семье она была главной, все держалось на ней. Само собой, там Даша обладала неограниченной властью и за все в доме несла ответственность. Как я ни пыталась ее переубедить, ничего не помогало. Даша считала себя виноватой даже в том, что мама попала в тюрьму: не уследила за мамой, не сумела вовремя перехватить траву на контрольной закупке. Второй раз подобной ошибки допустить было нельзя. Взрослые слабые. Она сильная. Так что важно не ослаблять контроль.

Даша боролась за власть и влияние в новой семье так, словно это был вопрос жизни и смерти — по-другому она просто не могла. Умом я понимала, что эта стратегия выживания — классическое нарушение, которое принято называть «перевернутой привязанностью».

Если ребенок и взрослый меняются ролями, то первый привыкает нести ответственность, руководить. Он боится ослабить контроль, потому что по опыту знает — стоит ему отвернуться, и все рухнет. Многие годы ответственности, напряжения, и ребенок приходит к мысли о том, что взрослый — это ненадежное существо. Положиться можно только на самого себя. Нужно самому стать родителем своей маме-ребенку. А чтобы принять на себя бразды правления, нужна верховная власть.

В теории мне все это было ясно. Но в моменты конфликта, когда Даша добивалась своего через хамство и обесценивание меня как матери — это оказывалось проще простого, учитывая мой непростой опыт материнства, — я не могла сохранить холодную голову и трезвый расчет. К сожалению, срывы случались. Все реже мне удавалось реагировать на провокации так, как это должен делать подготовленный ресурсный родитель.

— Ты сначала воспитай свою дочь, — бросала мне Даша, — она у тебя делает, что хочет.

— Я сама разберусь, кого и как мне воспитывать, — бросала я в ответ.

В семье на всех фронтах шла война. Я пыталась защитить хоть какой-то порядок в доме, Даша боролась за власть. Нет ничего хуже соперничества между матерью и ребенком, ничего страшнее войны между родителями и детьми. Любой способ хорош, чтобы остановить ее и наладить, пусть и худой, но все-таки мир. Я понимала это умом, но мне уже не хватало ресурса и уверенности в себе, чтобы затушить пожары, которые тлели повсюду.

Каждый член семьи начал по мере сил подливать масла в огонь. Вся адекватная семейная система, которую мы с Денисом едва успели отстроить, уже снова шаталась и разваливалась на глазах. А поскольку разноплановые сражения изнуряли всех, а заодно лишали надежды на нормальные отношения, оставалось мучиться и ждать развязки — выхода кровной мамы Даши из тюрьмы.

Тогда я ни секунды не сомневалась, что Даша вернется к ней.

Не отпускало ощущение, что ребенок с момента переезда в нашу семью сидит на чемоданах. Даша как будто не собиралась обживаться, не позволяла себе пускать корни. Наш дом оказался для нее временным пристанищем и возможностью отсидеться, набраться сил: наесться за всю прошлую голодную жизнь, накопить впрок вещей, собрать ресурс перед новым рывком. Я пыталась помочь Даше с учебой, хотела увлечь ее новыми занятиями — отвела на танцы, которые девочка любила, устроила в школу радиоведущих. Но ничего не получалось. Даша была не в силах переключиться с выживания на развитие.

Понятно, что она не виновата в том, что разучилась доверять миру и всем взрослым людям. Понятно, что прошло слишком мало времени. Но три месяца гостевого общения и первые тридцать дней семейной жизни не позволили ей даже чуть-чуть привязаться к новой семье. Мы с Денисом уже оба не могли абстрагироваться от постоянного навязчивого ощущения, что нас цинично используют. И на практике оно ранило гораздо больнее, чем на словах.

Приемные дети приносят в новую семью весь свой предыдущий негативный опыт, все ложные установки. Справятся родители или нет, во многом зависит от качества их подготовки и способности вовремя пополнять ресурсы.

Денис погрузился в работу и вдобавок пропадал в больницах — занимался реабилитацией после операции на колене. Еще зимой, когда Даша Большая только приезжала к нам в гости, он неудачно упал и получил разрыв связок. Даша Маленькая сделалась капризной, словно раньше времени у нее начался кризис трехлетнего возраста. Нэлла после переезда Даши честно выполнила свой долг — объяснила и рассказала Даше все, что могла — а потом следом за Денисом практически пропала из дома. Она не реагировала на нападки Даши, никак не отвечала на ее наговоры и жалобы, просто уходила рано утром и возвращалась поздно вечером. Находила предлоги, причины, компании, занятия — только бы не приходить домой. Я сходила с ума, звонила ей по десять раз, слышала в ответ: «Мама, я уже еду!» — и после этого ждала еще несколько часов. Все это в то время выглядело так, словно я променяла одну дочь на другую, а не приобрела еще одну. Мне снова было страшно. Вернулись стыд и чувство вины: если не можешь справиться с кровным подростком, если для собственной дочери не авторитет, зачем приводить в дом еще одного подростка?

Мир рушился на глазах; невыносимые мысли о том, что я теряю Нэллу, убивали меня. Я старалась не думать в таком ключе, но навязчивые аналогии лезли в голову сами собой: кукушонок попадает в чужое гнездо и начинает выбрасывать из него других птенцов. Чтобы только его одного кормили, чтобы только он был центром Вселенной.

Я дошла до такого состояния, что боялась лишний раз столкнуться в доме с новообретенным ребенком. Никакого «медового месяца» — первых спокойных и радостных недель совместной жизни — у нас не было даже в помине. Все это осталось далеко позади, когда Даша гостила у нас по выходным. Адаптация навалилась сразу и тяжело. Всего тридцать дней, а я уже смертельно устала играть с Дашей в абсурдного «Царя горы».

Я старалась, сдерживалась, но внутри копилась боль. И еще — ревность, которой я сама от себя не ожидала. Казалось, давно поняла простую вещь: как мать может любить одновременно двух, трех, сколько угодно детей, так и ребенок имеет полное право любить сразу двоих — и кровную, и приемную мать. Я с самого начала не собиралась занимать в жизни Даши чужого места, отвела себе совершенно другую роль — направить, помочь, поддержать. Но как можно помочь тому, кто этого не хочет принять? Как поддержать ребенка, который сопротивляется всеми фибрами души?

В то утро я все еще лежала в постели и перебирала как бусины события последнего месяца. Уродливое ожерелье из боли и страхов снова сдавило горло, было трудно дышать. Шуршание в ванной комнате, наконец, стихло, и я подумала, что Даша ушла в школу. Теперь можно было спокойно начать свой день. Не с очередного конфликта, не с пререканий, а с чашки кофе и веселой возни с Дашей Маленькой. Но я просчиталась.

— Доброе утро, — столкнувшись в коридоре, я искусственно бодро поприветствовала ребенка, — ты уже позавтракала?

— Тебе-то какая разница?

— Даша!

— Я не завтракаю. Тысячу раз тебе говорила, пора запомнить.

— Ты грубо со мной разговариваешь.

Я с опозданием вспомнила про «я-высказывания», но эмоции мешали следовать рекомендациям мудрых психологов.

— И что?

— Выбери другой тон.

— Зачем?

— Чтобы люди не шарахались от тебя. Как минимум.

— А-а-а.

— И здоровье нужно беречь. Впереди длинная жизнь, — я пока еще сдерживалась, но уже с большим трудом, — важно, чтобы на нее хватило здоровья и сил.

— Вот на хрена?! Все равно будущего нет!

— Господи, Даша, — я помимо воли повысила голос, — ты просто не знаешь, о чем говоришь. И цель, и будущее появятся, просто прекрати им мешать.

— Ой, все! — Даша окинула меня презрительным взглядом. — У тебя самой-то какая цель?

Она уставилась на меня бешеными глазами, но я выдержала ее взгляд.

— Помогать. Рассказывать людям правду.

— О чем?!

— О том, что детский дом не годится для жизни. Что каждый ребенок имеет право на заботливую любящую семью.

— Ха! И что ты для этого делаешь?

— Приняла тебя. Пишу книги. Работаю в фонде. — Я чувствовала, что мои слова звучат жалко, как оправдания. Но все равно не могла остановиться.

— Ха! Меня приняла. Ты бы сначала собственную дочь научилась воспитывать. И книги твои тоже — говно! — Даша брызнула слюной. — Я посмотрела, это полный бред. Ни один идиот такое читать не будет!

Я задохнулась. Бессильная ярость окатила с головы до пят. Даша била точно в цель и заставляла испытывать жуткую боль.

— Немедленно прекрати хамить, — я чувствовала, что вот-вот сорвусь, в голосе опасно звенел металл, — поведение Нэллы не твоего ума дело. А что до книг… Вокруг достаточно людей, которым они нужны.

Еще слово. Еще. Умом я понимала, что взрослые адекватные люди во время адаптации ребенка делят его слова на десять. Но сил на это уже не хватало.

— Зачем только вы меня забрали? — уже кричала Даша. — Здесь еще хуже, чем в тюрьме! Верни меня обратно, я хочу назад, в детский дом!

— И не мечтай!

— Я сказала, верни-и-и-и-и-и-и! — Слезы брызнули из глаз Даши.

— Хват-и-и-и-и-ит! — Я уже тоже кричала изо всех сил, забыв, что Даша Маленькая еще спит. — Уясни себе раз и навсегда: я никогда тебя не верну в детский дом! Я никуда не денусь из твоей жизни! Никогда от тебя не отстану! Ты сама сделала этот выбор!

Даша выскочила за дверь, грохнув ею так, что затряслись стены. Из детской раздался резкий плач Даши Маленькой. Она перепугалась и теперь плакала так, словно наступил конец света. Так, конечно, и было. Снова. В очередной раз.

Со слезами на глазах я бросилась в детскую утешать несчастную маленькую Дашу.

Дети, которым не досталось в младенчестве надежной заботы и любви, в подростковом возрасте выдают самое сложное поведение. Пока не «закроется дыра», в которой без следа исчезают забота, внимание и все прочие усилия взрослых людей, они ничего и никому не смогут дать. Даже самим себе.

Глава 7

Брось, а то уронишь

«Брось, а то уронишь», «брось, а то уронишь». Я повторяла про себя эту фразу как мантру. Понимала, что Даша все время проверяет нас с Денисом на прочность. Старается показать свои худшие стороны до того, как начнет привыкать к новой семье: если решат вернуть, пусть делают это сразу, а не через год или два, когда придется резать уже по живому. Я проговаривала все это про себя бесконечно. Понимание и сами слова успокаивали. Листала в голове события из жизни Даши — с каждым днем узнавала все больше — как книгу, и они объясняли мне поведение приемной дочери. Объясняли, но не могли изменить. Я понимала, что на это уйдет не один год.

Даша по-прежнему была всем недовольна. Кругом «дерьмо», «говно», всюду плохо. Я не могла отделаться от странного чувства: словно забрала Дашу не из детского дома, причем по ее собственному горячему желанию, а украла самым коварным образом из царского дворца. Все было не так и не то — еда, обновки, развлечения. Даже Нэлла, с ее любовью к протестам, порой косилась на сестру в недоумении. Суп Даша принципиально не ела. Воду ни в коем случае не пила. Никакой рыбы, никакой печени и тем более овощей. Какая еще каша?! Не хочу и не буду! Смертельно устав уговаривать и слушать в ответ отповеди про «дерьмо», я договорилась с самой собой по принципу: есть захочет, поест. Самое сложное было перестать беспокоиться о том, что у Даши будет болеть желудок, разовьется язва, пошатнется здоровье на почве неправильного питания.

Если дома было только то, что Даша считала «несъедобным», она запросто ходила голодной и день, и два. Пила молоко, и на этом все. Я знала, что в детстве она переживала периоды, когда еды не было по нескольку дней подряд, и это странным образом не испортило ее желудок, зато приучило к долгому голоданию. Но если в доме появлялось то, что Даша любила, блюдо съедалось с бесконечными добавками и без остатка. Не важно, что семья в итоге этого приступа обжорства останется голодной. До этих мыслей — о других людях — было еще минимум несколько лет. С кровной мамой она так и жила: «то густо, то пусто». Когда отец приносил матери с завода, где работал, колбасу и сосиски, еда была. Даша наедалась впрок. А если холодильник оставался пустым, да еще и мама пропадала бесследно на несколько дней, нужно было продержаться без пищи. Даша это умела.

И в этом поведении не было ее вины, так оказалась устроена ее прежняя жизнь.

Я заметила, что следом за ней и Нэлла, и даже маленькая Даша, начали жадно поглощать то, что у них считалось вкусным. Потому что если сразу не съесть, то через час уже ничего не будет — Даша придет и доест. Она ела до тех пор, пока сковорода не пустела и не оставалась, грязная, стоять на плите. Помыть за собой посуду в голову ребенку по-прежнему не приходило. Первые месяцы я и объясняла, и просила питаться нормально, но все это было бесполезно. «Еда не предаст, — постоянно повторяла она и добавляла: — В отличие от людей». И невозможно было ничего с этим сделать — привычку многих лет жизни не перестроишь за несколько месяцев. Я поняла, что единственный способ выжить самой и не разрушиться — перестать нервничать из-за пищевых нарушений ребенка. От голода Даша не умрет, это уже проверено, а все остальное должно настроиться постепенно, нужно беречь силы и ждать. А иначе, если упорствовать, можно сойти с ума.

Главной моей задачей стало сохранение самой себя в трезвом уме и твердой памяти. Но даже это давалось с большим трудом, отнимало много сил.

Пищевые нарушения — один из самых распространенных признаков неблагополучия ребенка. «Отучить» и «переучить» силой не получится: в питании зашит вопрос жизни и смерти. Можно только терпеливо ждать, когда ребенок сможет перестроиться и поверить: еда, даже самая любимая, не закончится и никуда не пропадет.

Именно с силами у меня снова в период адаптации Даши Большой начались серьезные проблемы — их неоткуда стало брать. Я разрывалась между новой работой в фонде и домом, в котором все теперь было вверх дном. Раньше ежевечерние разговоры с Денисом давали энергию, а благополучные супружеские отношения возвращали к жизни после тяжелого дня. С приходом Даши пропало все — и беседы, и совместные выходы в свет, и даже секс. Мы больше не находили времени друг для друга. Снова, как и много лет назад, начали жить, словно соседи по квартире. Это добивало. Я не хотела возвращаться в те темные времена, мне нужен был муж!

Конечно, во всем происходящем я снова винила только себя. А моя мама, неосознанно пользуясь случаем, подливала масла в огонь.

Впервые серьезно они «схлестнулись» с Дашей первого сентября. Для мамы День знаний — великий профессиональный праздник. В том году она как раз в конце августа приехала к нам погостить на пару дней. По традиции, приготовила праздничный ужин, испекла пирог. И когда Даша вернулась из школы, хорошо поставленным преподавательским голосом изрекла:

— Даша, поздравляю тебя с Днем знаний!

Дальше случилось страшное. Даша метнула в бабушку злой, острый как нож, взгляд, швырнула в угол рюкзак, скинула кроссовки и метнулась в свою комнату.

— Да пошли вы все!!!

Проорала она, прежде чем захлопнуть за собой дверь. В ее голосе я слышала рыдания. Мама от горькой обиды расплакалась следом. Я не знала, кого из них начать утешать.

— За что она так? — всхлипывала мама. — Я старалась. Пирог испекла.

— Прости, пожалуйста, — я пыталась все объяснить, — у Даши мама первого сентября попала в тюрьму. Для нее это день траура, а не праздника. Мне нужно было догадаться, что может быть такая реакция. И тебя предупредить.

— Но я же не виновата! — не унималась мама. — Не я жрала наркотики, не я ее бросила!

— Мама, это вообще не про тебя! Не надо так говорить!

— Тогда пусть ведет себя как положено! — требовала мама. — Она вам села на шею!

С того момента война между названой бабушкой и внучкой разгоралась с каждым днем. Мама стала все чаще проводить со мной душеспасительные беседы.

— Я тебя предупреждала!

— О чем конкретно? — Я вскидывалась мгновенно: нервы и без того были накручены до предела.

— Плохая девка, — с видом эксперта выдала мама, — испорченная.

— Мама, ну что ты такое говоришь?!

— Вижу ее насквозь, — мама не унималась, — сколько волка ни корми…

— Да при чем тут какой-то волк?! Ребенок только пришел в семью, адаптация в самом разгаре!

— Ты что, слепая? — Мама тыкала указательным пальцем в сторону Дашиной комнаты: — У нее злые глаза!

— Тебе это кажется, — шипела я, — не говори так, Даша может услышать!

— И что? — Она повышала голос до демонстративного тона, чтобы Даша услышала наверняка. — Ей-то все равно. Она никого не любит, кроме родной матери, которая сидит в тюрьме!

— Гос-с-споди! — Я хотела только одного: провалиться сквозь землю. — Eй больно, ты понимаешь?

— Я понимаю только то, что ты испортила жизнь себе и своей семье.

Вот с этим утверждением невозможно было поспорить.

Я потом долго сидела, закрывшись в спальне, и прокручивала в голове каждое ее слово. Мама, как и многие другие люди ее поколения, не понимала, как сильно разрушает ребенка жизнь в детском доме. Как важен стабильный контакт с родителями. Я-то многое испытала на собственной шкуре с Нэллой и потом получила объяснения всем нашим трудностям во время учебы в ШПР. А мама никаких специальных курсов не проходила. Того, что успевала пересказывать я, видимо, было мало.

Даша прекрасно чувствовала отношение моей мамы и отвечала ей взаимностью. Неприязнь окружающих Даша сканировала четко и тут же отражала ее как зеркало, усиливая эффект в несколько раз. В моменты, когда я отчаивалась и переставала верить в счастливый исход нашей семейной жизни, Даша с утроенной силой набрасывалась на меня. Словно пыталась проверить, жива я еще или нет, чувствую что-то или уже окаменела. Странно было, что она так легко считывала в людях негативные эмоции, но не могла угадать других, лучших чувств. Или просто боялась в них поверить? Иначе давно бы уже разглядела мое отношение к ней.

Несмотря на весь ужас совместной жизни, постоянные обиды и душевные раны, я желала Даше только добра. Прошло совсем немного времени, и я уже любила дочь какой-то необъяснимой любовью — пока еще юной и болезненной. Той, которая оберегала и защищала, но не позволяла присвоить себе. Это было очень сложное чувство. С множеством ограничений и нюансов. Временами на меня накатывало отчаяние. Казалось, я никогда не сумею пробраться сквозь эту броню, физически не доживу до ответных чувств…

Дети безошибочно улавливают и отражают чувства взрослых людей. Им даже не нужны слова, чтобы понять, кто и как к ним относится. Но опыт предательства и ненужности очень часто мешает сиротам поверить в то, что их могут любить. Они ставят против любви защиту.

В тот день Даша закрылась у себя в спальне. Я долго ходила под ее дверью, прислушивалась к всхлипам и стонам, прежде чем решилась войти. Постучала. Никто не ответил. Тогда приоткрыла дверь и заглянула. Даша лежала на постели вниз лицом, ее плечи вздрагивали от рыданий, а сама она казалась, несмотря на почти взрослую оформившуюся фигуру, крошечной и беззащитной девочкой.

— Даша, кто тебя обидел? — я осторожно присела на краешек кровати и положила руку дочке на плечо.

В первую очередь в голову пришла мысль о новых проблемах в школе.

— Никто не обидел. — Из-за всхлипов слова едва можно было разобрать.

— Но ведь что-то случилось? — Я не переставала гладить напряженное до состояния камня плечо.

— Моя бабушка, — Даша подняла заплаканное лицо, — моя бабушка умерла!

— Господи! Даша, иди ко мне!

Она послушно села и прижалась лицом к моей груди. Продолжала всхлипывать и стонать, а я укачивала ее.

Всего две недели назад бабушка Даши звонила мне — телефон ей дали в опеке. Она хотела поговорить с внучкой, но та отказывалась наотрез, заявив, что бабка, скорее всего, опять напилась и разговаривать с ней бессмысленно. Отчасти она была права — за сорок минут беседы, которую никакими силами невозможно было остановить, бабушка рассказала мне обо всех своих бедах: лежит парализованная одна, «ходит» за ней только соседка. Потом она стала задавать вопросы. Я описала по просьбе старушки, как сейчас выглядит Даша, какого цвета у нее теперь волосы, какой длины. Рассказала, какой у нее рост и вес, заодно получила нагоняй за лишние килограммы девочки: «Не давайте ей много кушать, полнота — это очень плохо». Долго отвечала на вопросы об учебе и чувствовала себя виноватой перед бабушкой за внучкины двойки и тройки. «А в первом классе-то Даша была отличницей, в начальной школе прекрасно училась», — сокрушалась старушка. Я пыталась мягко объяснить пожилому больному человеку, что детский дом никогда не идет на пользу ребенку, но понимания снова не нашла. «Это ж санаторного типа, там детям хорошо, — с глубокой уверенностью вещала она, — там кормят и поят, да еще лечат».

А потом разговор превратился в сплошной кошмар. Монолог одинокого старого человека без конца и начала. В ход шли рассказы о неведомых дальних родственниках, о старушечьих обидах на родню. Время от времени я отводила руку с телефоном от уха, чтобы Даше было лучше слышно. Она так и не согласилась поговорить с бабушкой, но в то же время сидела рядом как пристегнутая, никуда не уходила. Наконец мне удалось «прикрыться» Маленькой Дашей, которая начала громко требовать маминого внимания, и распрощаться.

— Хочешь, съездим к ней, навестим? — спросила я Дашу после того, как с облегчением повесила трубку.

— Нет.

— Почему? Больной человек, лежит целыми днями одна. Ей не хватает внимания.

— Даже и не подумаю, — Даша резко встала со стула, — когда я была там в последний раз, она на меня наехала за то, что я толстая.

— Ну, прости ее, когда это было! Она пожилой человек.

— Не собираюсь я никого прощать! — Даша снова завелась с пол-оборота, — они все от меня чего-то хотят! Чтобы училась на пятерки, чтобы была худой, чтобы зубы здоровые, а волосы длинные и блестящие. Достали!

И вот прошло всего две недели…

Я понимала, что теперь Даша переживает не только смерть родного человека, но и мучается от жуткого чувства вины за то, что не захотела увидеться с бабушкой, не захотела поговорить.

Я продолжала укачивать плачущего ребенка и приговаривать едва слышно:

— Даша, маленькая моя, ты не виновата ни в чем. Так получилось, что вы не успели попрощаться, но это не страшно. Бабушка была уже старенькой, долго болела, не вставала с постели. Как говорят, отмучилась. Мы с тобой поедем на похороны, ты ее увидишь. Скажешь все, что хотела. Попрощаешься.

— Правда? — Даша подняла на меня заплаканные глаза, не веря своим ушам. — А можно?

— Нужно, — я вздохнула и сильнее прижала Дашу к себе, — поедем вместе. Кто тебе сообщил?

— Бабушкина сестра.

— Хорошо. Узнай у нее, куда и во сколько нам приезжать. Мы будем.

Мы приехали на кремацию. Увидели родственников Даши. Познакомились с двоюродными тетями — дочерями той самой сестры бабушки, которая сообщила Даше о предстоящих похоронах. Побывали на поминках у них дома. Из поминальных речей выходило, что в молодости бабушка Даши вела веселую жизнь, была душой компании, легко влюблялась. Я мысленно переводила информацию на язык реальности — пила, меняла мужей, детьми не занималась. Даша была на похоронах единственной внучкой усопшей, остальные самые близкие ей люди — сын, дочь и старший внук — находились в тюрьме.

За время поминок я успела стать экспертом по семейной истории и родственным связям Даши. Обширная сеть дальней родни покрывала Подмосковье и Москву. Было непонятно, как при таком обилии близких по крови, успешных в социальном плане людей, ребенок оказался в детском доме. До сих пор не знаю ответа на этот вопрос, только чувствую Дашину боль. Или свою? Мне уже очень сложно отделить одно от другого.

— Достали! — по дороге домой Даша сидела в машине, крепко сжав кулаки. — Манечка то, Ванечка сё… Там все номинанты на Нобелевку. И я тут рядом с ними сижу, полное говно!

— Даша, это не так.

— Так, еще как!

— У тебя был трудный период в жизни, — мне снова хотелось прижать ее к себе и утешить, — скоро он закончится.

— Ты так думаешь? — Она с надеждой посмотрела на меня.

— Конечно, ты сама так говорила. Все у тебя получится, а я помогу.

Тогда, в первый раз за все время, я увидела, что Даша мне поверила. Она не стала выдавать привычное в таких случаях: «Ничего не получится, я скоро сдохну». Просто промолчала. И для меня это было знаком надежды.

Все первое время нашей с Дашей жизни — адаптация длилась около трех лет — я искала ресурсы. Находила их в проработке своего опыта через текст, а еще — в создании помощи для таких же семей как мы. Было очень важно поддерживать всех, кто понял — детский дом калечит ребенка. И помогать всем, кто рискнул забрать сироту домой, а потом попал в филиал ада. Если бы не Клуб приемных семей, который мы создали, не программы повышения квалификации родителей — благодаря фонду удавалось приглашать для работы с родителями лучших психологов — я бы и сама не выдержала. Несколько лет подряд ходила на все занятия для приемных родителей, которые организовывала. Училась везде, куда только могла попасть: не только в том фонде, в котором работала. Фиксировала новые для себя знания. Описывала ситуации, с которыми сталкивалась на практике. Читала новые книги по семейной и детской психологии.

Тренинг? Отлично. Лекция? Замечательно. Ресурсная группа? Бежим скорее. На всех этих мероприятиях знакомилась с удивительными мамами и папами, принявшими на себя ответственность за «чужих детей», разделившими с ними их боль.

Всем людям, которые занимаются реабилитацией детей через собственную семью, необходима поддержка.

Отношения между ребенком и взрослым это всегда ответственность взрослого. Как бы ни было тяжело, родителям нужно искать ресурсы и любой ценой наполнять себя знаниями, навыками, энергией. Всем людям, которые берут на себя сверхсложную задачу помощи детям-сиротам, жизненно необходима поддержка и принятие общества.

Глава 8

Возвращение

А летом мы впервые поехали в Крым всей семьей, и это был ужас. Нэлла с Дашей словно сговорились. Им не нравилось все — долгая дорога, то, что мы заехали проведать Гошу, отели, в которых останавливались, квартира, которую сняли.

— Говно!

— Дерьмо!

— Здесь фигово!

— Это отстой!

— Скучно!

— Делать нечего!

Малодушное желание спрятаться от этих двоих куда подальше возникало и у меня, и у Дениса едва ли не каждый день. Но это был наш выбор. Мы взяли на себя ответственность за детей и теперь должны были заново отстроить свою семью. Прежней «ячейки общества» больше не было. Система, какой бы она ни была раньше, до Даши, окончательно развалилась, а новую структуру мы пока еще не могли собрать. Понимали только две главные вещи — нужно любой ценой держать базовые границы, те правила, которые мы пытались привить с самого начала, и быть заодно.

Последнее, пожалуй, было важнее всего. У мамы и папы на все вопросы единые ответы, одинаковые цели и одно на двоих видение будущего семьи. Благодаря трудностям, связанным с адаптацией Даши, мы с Денисом стали разговаривать намного больше, чем прежде: понимали, что по отдельности в новых условиях нам просто не выжить и сверяли стратегию развития семьи. Нам очень помогал интересный прием, который стали все чаще применять: условное «приподняться над ситуацией». Как только мы заходили в очередной тупик в построении отношений с детьми, начинали размышлять о происходящем в широком контексте.

Что привело к тому, что наши девочки поступают и ведут себя именно так? Что беспокоит Нэллу, каковы ее потребности? Что происходит с Дашей, какие она испытывает чувства? Насколько эти проблемы общие для подростков с подобными нарушениями? Чем ситуации отличаются? Ответы всегда лежали в области истории и состояния наших детей. Нарушения привязанности, к сожалению, у обеих. Недостаточно надежные отношения с родителями в раннем детстве. Конечно же, подростковый возраст со всеми его перепадами настроений, стремлением к сепарации, риску, экспериментам.

Мы искали выход для себя и думали, чем в похожих ситуациях можно помочь другим семьям с подростками в адаптации. Каких ресурсов стоит добавить, чтобы люди могли все это пережить.

Поскольку тренинги, которые были моим кислородом, летом не проводились, я все внимание переключила на книги. Читала, читала, читала. Искала и находила ответы. Писала, писала, писала. Занималась анализом своего опыта. Список книг, моих «спасителей», довольно широк. Мы с коллегами, приемными родителями и психологами, за эти годы собрали библиотеку самых важных книг для родителей и написали саммари лучших из них — можно посмотреть и прочесть в открытом доступе на сайте «Азбука семьи».

Не знаю, подходит ли этот метод всем — из личных трудностей и проблем искать выход не только для себя, но и по возможности для других, но он работает, на мой взгляд, аналогично широко известному принципу: если хочешь выучить какой-то предмет, начни его преподавать. Результат гарантирован. Стратегия learning by doing (учись, делая) приносила свои плоды.

Не могу сказать, чтобы существенные изменения в отношениях с Нэллой или Дашей наметились именно тем летом: мы по-прежнему буксовали на самых простых вещах. Но постепенно мы с Денисом меняли свое отношение к происходящему. Учились видеть трудности и проблемы исключительно как задачи. Приобретали в этом умении все больше и больше мастерства.

Изменения в отношениях с детьми неизбежно наступают с изменением сознания родителей. Важно только запастись временем и любопытством, наблюдая порой за ситуацией в семье, словно со стороны.

— Даша, давай я помогу тебе с английским.

— Ни за что!

— Почему?

— Я его ненавижу!

— Ты просто боишься, — объясняла я, — нужно принять решение и спокойно учить. У тебя в распоряжении несколько лет и целый вузовский преподаватель.

— У меня ничего не получится. Я тупая!

— Ты умная.

— Неееет! Я не буду его учить. Зачем только я согласилась уйти из детского дома?! Чтобы ты меня мучила?!

— Ты же знаешь, у меня не было такой цели.

— Это не семья, — плакала Даша, — это тюрьма!

Логика ее суждений ставила меня в тупик. Но главное было в другом — я уже перестала остро реагировать на подобные выпады. Меня больше не задевали попытки обвинить, обесценить, задеть. За всем этим я видела, словно огромный огненный шар, Дашину боль. Я откуда-то уже знала: как только боль уляжется, Даша оставит свои попытки ранить других.

Этого знания мне теперь было более чем достаточно, чтобы сохранять спокойствие.

А через год из тюрьмы вышла Дашина мама.

Шесть лет разлуки. Две тысячи сто девяносто дней, которые сломали ребенку жизнь.

Мы познакомились с мамой Даши примерно через неделю после ее возвращения в Москву. Я набрала ее номер и договорилась о времени. Сердце колотилось в груди как бешеное, слова путались и мешались. К счастью, уговаривать никого не пришлось — Ирина согласилась встретиться и поговорить со мной.

Я ждала ее на углу, где Садовое кольцо соединяется с Большим Харитоньевским переулком, по дороге к фонду. Решила, что это лучший вариант нейтральной территории. Всматривалась в лица прохожих и пыталась узнать маму своей дочери. Конечно, Даша показывала мне фотографии — они и сейчас стоят в ее комнате на комоде — но я все равно боялась, что шесть лет тюрьмы могут изменить человека до неузнаваемости. Но нет — глаза моментально выхватили из толпы Дашины щеки, скулы и губы. Сумасшедшее чувство. Словно давно человека знаешь, будто вы родственники, а на самом деле впервые в жизни видишь его.

— Добрый день. — Я играла непринужденность, хотя поджилки тряслись.

— Здравствуйте. — Ирина отвела взгляд.

Мы молча дошли до фонда, не понимая, о чем говорить, и я открыла аудиторию — специально выбрала день, когда не было ни тренингов, ни других занятий.

— Проходите, пожалуйста.

— Спасибо.

— Чаю?

— Лучше кофе.

И все. Говорить о том, что действительно имело значение, не поворачивался язык. Я хотела задать только один вопрос, самый главный: планирует ли Ирина забирать Дашу домой. Но не могла. Как спросить такое у родной матери?

— Я тут это, пока ни в чем не разберусь, — пожаловалась она, — за шесть лет все так изменилось. Люди кругом смотрят в телефоны. Улицы другие. Дома.

— Конечно, жизнь меняется очень быстро.

Мы посидели немного, глядя в пол. Сердце у меня стучало неприлично громко, я все время боялась, что его слышно. И никак не решалась спросить, что нам теперь делать. Но Ирина заговорила сама.

Ее вдруг словно прорвало — она почему-то стала рассказывать о своей жизни. Как ребенком тоже жила несколько лет в детском доме — мать пила и не могла заботиться о них с братом. Но ничего, потом все наладилось, потихоньку выросли. Потом она вышла замуж и переехала от матери к мужу в две комнаты в коммуналке, родила мальчика. Муж был хороший, детский тренер. Зарабатывал, детей любил. Они счастливы были вместе. Родили еще одного мальчишку. Но в один чудовищный день вся их жизнь перевернулась. Летом они пошли с друзьями в поход, встали на берегу подмосковной реки с палатками. И там она умудрилась сильно повредить себе ногу. Пришлось вызывать «Скорую помощь». В больнице все, что нужно, зашили и отпустили ее через три дня. Она вернулась в лагерь и там узнала, что ее старший сын пропал. Якобы в тот же вечер, когда ее увезли, убежал за машиной и не вернулся. Искали повсюду. Думали, заблудился. Но он как в воду канул. Поехали в милицию, написали заявление, а там только одна версия — сами убили ребенка и спрятали труп. Мужа посадили в КПЗ, жестоко избили, но добровольного признания не получили, и доказательств тоже не было никаких. Поэтому выпустили. Но с того момента он запил. Не просыхал ни дня, зло стал срывать на жене и младшем сыне — бил их до полусмерти. Через пару лет она развелась, комнаты в коммуналке поделили: каждому по одной. И дальше жили рядом — уже не муж и жена, соседи — как кошка с собакой. Денег не стало, подрабатывала она только курьером да мытьем окон. Куда еще без образования возьмут? Душа за пропавшего сына болела невыносимо, но пить, как бывший муж, она не могла. На мать в детстве насмотрелась. Примерно в тот же период повсюду в кооперативных киосках появились курительные смеси, спайсы. Она один раз попробовала, второй, и показалось — это то, что надо. Дает отдых мозгу и чувствам, никакого, как она думала тогда, вреда. Постепенно начались эксперименты с синтетикой, научилась сама из порошков и таблеток кое-что творить. Потом родилась Даша, уже от другого человека, они не были женаты, и денег понадобилось еще больше.

Неблагополучие ребенка это всегда следствие неблагополучия взрослого, и оно берет начало в раннем детстве. Не могу не повторять снова и снова: чтобы сделать вклад в будущее ребенка, важно изменить к лучшему настоящее его семьи.

Время от времени Ира выпадала из своего монолога — вдруг останавливалась и забывала, о чем говорила секунду назад. Мучительно морщила лоб, и тогда я пересказывала ей последние пять минут разговора. Она включалась и продолжала рассказ.

— Я тут это, — Она закончила и сидела, опустив глаза, — наверное, не смогу Дашу забрать. Денег нет, работы тоже. Долг по коммуналке полмиллиона.

— С этим нужно к юристу. У вас там не жил никто много лет, можно серьезно снизить задолженность. Помочь со специалистом?

— Буду очень благодарна, — она оживилась, — но все равно.

— Не сможете? — Я все это время разрывалась между жалостью к Ирине и страхом за Дашу.

— Нет, — она подняла виноватые глаза, — хотя меня все родственники уговаривают. Стыдят. Но как?

— Они не помогут?

— Нет, — Ирина отмахнулась, — они только нервы могут трепать.

— Понятно…

— Только это, — она впервые посмотрела мне прямо в глаза, — мы же встречаться с Дашей сможем? Хотя бы пару раз в месяц.

— Конечно, — я торопливо кивнула, — Даше это нужно.

— Хорошо, спасибо, — Ира поднялась, — я тут… в общем, спасибо за дочку.

— И вам спасибо за Дашу, — я встала следом за ней, — она потрясающая девочка. Красивая, умная и талантливая.

В потухших глазах Ирины сверкнули искорки счастья — она улыбнулась в ответ, пролепетала «до свидания» и торопливо вышла за дверь.

Даша позвонила мне моментально, как только мама переступила через порог. Словно почувствовала.

— Ну, как все прошло?

— Хорошо, — я перевела дух, — мы обо всем договорились.

— И что, все нормально?

— Да, — я усмехнулась, — а ты думала, мы подеремся?

— Ну, мало ли, — было слышно, что ребенок выдохнул с облегчением, — вдруг бы она тебе не понравилась или какую-нибудь глупость сказала.

— Так это и я могла, — сама не знаю почему, я развеселилась: как будто груз сняли с души, — не понравиться или глупость сказать.

— Не-е-е, — пробасила Даша, — ты не можешь. Ты умеешь общаться с людьми.

— Ну, спасибо, — я засмеялась, на душе от похвалы ребенка сделалось хорошо, — мы всё обсудили. Ты остаешься с нами и будешь видеться с мамой.

— Да ладно?! — Ребенок не мог поверить своему счастью.

— Я же всегда тебе говорила, что две мамы лучше, чем ни одной.

— Ура-а-а-а! Ур-р-р-р-ра!

Даша кричала в трубку и, кажется, даже прыгала от счастья — во всяком случае, я слышала похожие звуки. А у меня на глаза наворачивались слезы. В тот самый момент я многое поняла: Даша нервничала и показывала дурной характер не потому, что не хотела приживаться в нашей семье. Наоборот. Она боялась, что кровная мама вернется и, не спросив ее желания, заберет назад. Спустя полтора года она уже боялась возвращения в прежнюю жизнь, но ничего не могла изменить. Если б мама позвала, она бы пошла. Как преданная и верная дочь.

Однако возвращение мамы Даши из тюрьмы обернулось в нашей семье не только радостью.

Оказывается, почти два месяца Даша прогуливала школу, умудряясь скрывать это от нас с Денисом и от классного руководителя — ходила только на ее уроки. Потом, когда ситуация вскрылась, убедила Ирину Анатольевну ничего мне не говорить. Сказала, что боится больше всего на свете меня разочаровать. Хотя к тому времени мы прошли уже через такое количество непростых ситуаций, что дочь минимум раз сто могла убедиться — я не разочаруюсь и не откажусь, что бы там ни было.

Казалось, уже появилось доверие. Казалось, Даша убедилась, что я всегда на ее стороне и не предам. Но на деле выходило, что она все еще видит в нас с Денисом враждебную внешнюю силу, а не близких людей.

Только несколько лет спустя мне удалось найти объяснение и той ситуации со школой.

При всем том, что Даша боялась вернуться в прежнюю жизнь, она испытала жуткую боль оттого, что мама не стала прикладывать усилий, чтобы ее забрать. Даже не попыталась этого сделать. Чувство новой отверженности привело к тому, что старая рана снова не давала покоя. Переживания мешали развитию, серьезно тормозили и учебу, и адаптацию в семье.

У всякого сложного поведения ребенка есть свои причины. Слишком сильные чувства. Неудовлетворенные потребности. Небезопасность и стресс. Прежде чем приступить к выбору будущего жизненного пути, важно внести ясность здесь и сейчас. Найти ответы на базовые вопросы: «чей я ребенок?», «кто меня любит?», «кому я могу доверять?».

Глава 9

Другой ребенок

Состоялся суд по лишению мамы Даши родительских прав. Поначалу я отбивалась от этого процесса как могла: последнее, чего мне хотелось, это инициировать подобное дело. С любой точки зрения плохо, когда приемный родитель идет против родителя кровного, пусть даже исключительно в формальном юридическом ключе. Даша могла воспринять это как агрессию по отношению к кровной маме с нашей стороны. Но другого выхода не было. Без лишения прав ребенка не могли оставить с нами. Опека оказалась категорична — сами они по судам не пойдут, хотя, строго говоря, это их обязанность, и если мы не будем сами инициировать дело, мама Даши должна будет забрать ребенка к себе. Нет оснований для опеки при живой и здоровой матери на свободе, которая даже не ограничена в правах.

Мы обо всем этом говорили с Дашей, я объясняла, что происходит, и много раз спрашивала мнения Ирины. Она подтверждала, что так Даше будет лучше, и повторяла: «Я не могу, у меня ни работы, ни денег».

Полгода мы с Дашей и Денисом ездили в Измайловский суд как на работу. То судья заболел, то не хватает нужного документа, то не явился специалист из опеки. Каждый раз уйма времени — два часа дороги в одну сторону, три-четыре часа в зале ожидания, потом дорога домой — и всегда впустую. Шесть месяцев спустя, наконец, все совпали в суде: участники, специалисты, даже документы. Подняли Дашу, попросили дать показания. Она рассказала, как с четырех лет гуляла одна по улицам, как оставалась дома с братом без взрослых. Как однажды мама потеряла ее в метро и долго не могла найти — об этом случае я не знала. Я слушала дочь и беспокоилась о том, что эти слова снова всколыхнут в ней комплекс «предателя» по отношению к маме.

Скажу откровенно: у меня не было уверенности, что мы все поступаем правильно. Да, я хотела, чтобы Даша осталась с нами, несмотря на все наши трудности, мечтала об этом! Уже не представляла жизни без нее. За полтора года срослась с ней, считала своим ребенком, любила всем сердцем. Но в то же время разрыв юридической связи с кровной матерью не казался мне верным решением. Он шел против природы, против здравого смысла. Даша продолжала любить свою маму больше всех на свете. И мама тоже любила ее. Да, она не предпринимала усилий, чтобы забрать Дашу, и выбрала жизнь, в которой нужно было отвечать только за саму себя. Пошла по пути наименьшего сопротивления. Но, возможно, ей нужен был стимул. Вероятно, сработала бы программа реабилитации после выхода из тюрьмы и обязательный курс осознанного родительства, который помог бы понять глубинные потребности ребенка.

Мне очень жаль, что ни программ, ни курсов для таких мам и пап у нас в государстве пока еще нет. Сегодня я вижу в этом важную задачу, одну из составляющих частей деинституализации в стране: курс осознанного родительства по образу и подобию Школы приемных родителей.

Знания должны стать обязательной частью реабилитации и восстановления кровных семей, попавших в трудную жизненную ситуацию.

Со своей стороны буду делать все возможное, чтобы это произошло.

Пока шли суды, мне позвонила сестра Дашиной бабушки. К сложной ситуации она добавила еще и своих переживаний.

— Ирина хорошая мать, — убеждала она меня, — виноваты только наркотики!

— Я знаю, Даша с мамой любят друг друга, — мне было тяжело настаивать на нашем общем выборе, но я не видела другого пути, — только Ирина сейчас не может ни о ком заботиться. Она не готова.

— Нельзя разлучать мать и дочь!

— Поймите, мы никого не разлучаем, — было обидно до слез, — Даша четыре года жила в детском доме. Она была одна, без родных. Это время оставило в ней тяжелый след. Мы забрали ее из учреждения, а не от мамы.

— Теперь все позади! Все хорошо. Ирина вышла из тюрьмы, они с Дашей должны быть вместе.

— Я не тот человек, который препятствует этому, — меня убивало, что она не понимает: отказ семьи от ребенка калечит его, помощь родных нужна была в самом начале, чтобы не дать Даше попасть в детдом.

— Тогда я с Дашей поговорю.

— Ребенку и так тяжело. Вы не представляете, сколько противоположных чувств борется в ней. Как сложно ей принять все, что произошло и продолжает происходить. Ирина сейчас просто-напросто не может ее забрать. Как можно насильно всучить ребенка?

— Так надо их обеих уговорить! Зачем вы держите Дашу у себя при живой-то матери?

Это была беседа глухого со слепым. Я устала объяснять все, что происходило на самом деле. И чтобы свернуть разговор, в итоге просто перешла на доступный человеку язык.

— Ирина не сможет дать Даше образование. А мы с мужем поможем, если Даша сама этого захочет. Кроме того, после 18 лет у нее будет социальное жилье.

Только эти аргументы — как раз второстепенные — в глазах подавляющего большинства людей выглядят единственно значимыми. Мучительный разговор благодаря им был, наконец, закончен.

Большинство людей до сих пор не понимают, что детские дома не помогают детям, а вредят им. Кровные родственники готовы оставлять детей в учреждениях ради социальных услуг: лечения, обучения, содержания. Нет понимания, что институциональное воспитание разрушает ребенка. Лишает его веры в людей.

Конечно, мы обсудили тот звонок с Дашей. Ей было почти шестнадцать лет, я не видела смысла — ни в самом начале, ни теперь — что-то от дочери скрывать.

— Даша, твои родные считают, что вы с мамой должны жить вместе.

— Да?! — Я видела, как страшно она разозлилась. — А где все они были, пока я сидела в детдоме? Меня кто-то к себе забрал? Кто-то ко мне приходил?

— Нет…

— Вот пусть и не лезут теперь со своими советами! Это вообще не их дело!

Вопрос был решен, и уже ничего нельзя было изменить. Смешанные чувства остались у каждого из нас, но нужно было жить дальше…

Время шло. Даше исполнилось шестнадцать лет. Мы праздновали это событие в кругу семьи, прилетела любимая Дашина бабуля — мама Дениса, моя замечательная свекровь. У Ирины Сергеевны редкий дар принимать всех детей и радоваться каждому. В ответ наши дочки и сыночки обожают ее, видели бы вы их лица, когда бабуля приезжает к нам в гости! Мне кажется, Нэлла унаследовала от нее этот талант.

К шестнадцати годам, через три года жизни в нашей семье, Даша поверила, наконец, что мы ее любим. Что никогда не оставим и не предадим, что бы ни случилось.

С того благословенного дня ребенка как подменили. Дочь перестала бороться с нами. Она превратилась в помощницу, в ответственную разумную девушку, которая знает, чего хочет в будущем. Это были словно два разных ребенка — Даша в период адаптации и Даша теперь. Но я-то знала, что она та же самая, просто доверилась, наконец, расслабилась, стала собой.

И наша жизнь, без преувеличений, превратилась в рай.

Семья, наконец, обрела новые границы, заключив в свои объятия Дашу Большую и Гошу. Нэлла повзрослела, достигла совершеннолетия и начала жить отдельно, но при этом сохраняла с нами всеми тесную связь. Мама с папой стали — я уже не верила, что это когда-то произойдет — авторитетами для всех четверых детей. А нехитрые семейные правила оказались логичной частью жизни. Уроки — ответственность детей, но родители всегда готовы помочь. Домой приходить не позже 22:00, чтобы никто не волновался. Уборка по воскресеньям. Даже с питанием дело более-менее наладилось: у Даши пропала потребность переедать. Она больше не съедала все, что ей нравилось, до конца, до последнего кусочка. Порции стали обычными, фигура от этого серьезно выиграла, что радовало саму Дашу. Она больше не называла себя «толстой» и «страшной». Хотя то, что было в списке ее «табу» — суп, печень, рыба, вода, — так и осталось в нем.

Наше общение все меньше крутилось вокруг бытовых вопросов и все больше времени, а главное сил, оставалось для разговоров на действительно важные темы. Мы по очереди закрывались то с Гошей, то с Дашей на кухне по вечерам, пили чай и болтали обо всем на свете.

— Даша, скажи, а какой ты видишь свою жизнь через десять лет?

— Нууу, — она больше не кричала, что «все равно сдохнет» и нет смысла рассуждать о подобной чепухе, — я получу образование, буду работать и, наверное, уже выйду к этому времени замуж.

— А кем ты хотела бы работать?

— Я тут подумала, — она улыбнулась, — что мне было бы интересно писать статьи на социальные темы.

— Писать?! — я чуть не подпрыгнула до потолка от счастья.

Надо же! Неужели и с большими детьми наследственность может сработать вот так — передаться воздушно-капельным путем?

— А почему нет? — рассуждала она. — Первое, что я бы сделала, это взяла бы интервью у человека на пожизненном заключении. Не представляю, как себя чувствуют такие люди. О чем он думает и чем живет.

— Это непростая работа.

— Да, — она кивнула, — но очень интересная.

— Здорово! А дети? У тебя будут дети?

— Нет, — обрубила она, и мне послышались отзвуки ее прежней боли, — если только намного позже. Я пока не хочу детей.

— Пока точно не нужно! А если через двадцать лет?

— Мам, я не знаю. Посмотрим.

И дальше мы вместе мечтали, где Даша хочет жить, какие шаги нужны, чтобы со временем поменять маленькую квартирку на загородный дом. Иногда Даша говорила, что, может быть, переедет в Испанию — понятно, что там трудно с работой и вообще не так-то просто встроиться в жизнь чужой страны — но, если будет огромное желание, можно приложить усилия и попробовать.

Это были прекрасные минуты. Одни из лучших в моей жизни. Я их ценила особо — и с Нэллой, и с Гошей. Но с ними мы разговаривали гораздо чаще, больше времени проводили с каждым наедине. А Даша все еще оставалась немного закрытой. Правда, я уже не думала о том, что она до сих пор мне не доверяет. Просто приняла эту особенность ее характера. В конце концов, я тоже не самый открытый в части демонстрации своих чувств и эмоций человек. Поэтому мне было довольно легко в этом ее понять.

— Денис, какие у нас с тобой прекрасные дети! Лучшие в мире!

Перед сном после таких разговоров с детьми я не могла удержаться от восторгов и как попугай повторяла одно и то же.

— Да, — муж охотно соглашался.

— Даша как будто другой ребенок!

— Так и есть.

— Но на самом деле, — продолжала я рассуждать, — это все ее собственные лучшие качества. Ответственность. Рассудительность. Спокойствие. Глубокий ум. Просто теперь она стала проявлять именно их. Перестала сражаться с нами и с собой. Представляешь?!

— Кто бы мог представить такое три года назад. А помнишь…

И мы начинали перебирать ситуации с детьми, от которых в свое время седели и лишались сна на многие ночи. Теперь мы смеялись над безумными выходками детей и своими реакциями.

Все это перестало быть угрозой для нашего здорового рассудка. Зато стало нашим бесценным опытом.

Если раньше я время от времени не могла отделаться от мысли, что испортила жизнь своей семье, то теперь, наоборот, все чаще появлялось ощущение, что благодаря каждому ребенку мы смогли выйти на новый уровень. Мы тонули, но выплыли. Не просто выжили, но стали намного богаче — заполучили прекрасных детей, умножили наши знания, укрепили собственные отношения, научились смотреть в одну сторону и бесконечно поддерживать друг друга. Наши цели и задачи вышли далеко за пределы собственной семьи. Если бы не наши дети, знания о мире, о людях никогда не стали бы настолько глубокими.

Далеко не каждой семье выпадает шанс пройти такой удивительный и интересный путь. Это счастье!

Даже тяжелый опыт в жизни — это всегда опыт. Дети и родители влияют друг на друга, взаимно обогащают и развивают. Как изменение среды влияет на сознание ребенка, так и новый состав семьи заставляет родителей учиться и выходить на новый уровень осознанности. Важно быть благодарными за те открытия, умения и знания которые приходят в нашу жизнь вместе с детьми.

Глава 10

Новые обстоятельства

В январе 2020 года в нашу семью пришел Даня — о нем расскажу в заключительной части книги. И Даша сопротивлялась приходу нового брата почти так же яростно, как и в свое время принятию Гоши: в следующей части, посвященной ему, будет и эта история.

Похоже, ей было тяжело делить семью с новыми детьми.

— С вами мы стали одной семьей, — сказала она, — а Даня уже никогда не будет мне братом. Я с ним общаться не собираюсь.

Прежний кукушонок на мгновение вновь выглянул на свет.

Я прекрасно помнила о том, как Даша бунтовала после прихода Гоши, и наивно решила, что со временем это пройдет. Через несколько месяцев, максимум полгода, ребята подружатся. Именно так было с Гошей — сначала враги, а потом лучшие друзья. Но, как обычно, я оказалась слишком наивной. История стала развиваться в совершенно другом ключе.

Даша, как и обещала, старательно избегала встреч и разговоров с Даней. Рано утром она уезжала в школу, потом шла к подруге делать уроки и возвращалась домой только к 22 часам. Раньше такие дни тоже случались, но все же не целую неделю подряд. «Я готовлюсь к ЕГЭ, — парировала дочь в ответ на мою просьбу приходить домой пораньше, чтобы мы могли хотя бы пообщаться, — вместе с подругой нам удобнее». В воскресенье Даня и Даша делили между собой обязанности по уборке. Формально правила были соблюдены. А фактически в целостности семьи — как обычно с приходом нового ребенка — начали разрастаться трещины. Старая система в очередной раз меняла свои очертания и границы через разрушение.

А в марте в стране началась пандемия COVID-19.

С 16 марта 2020 года мы всей семьей ушли на самоизоляцию. Денис стал работать из дома. У Даши начались дистанционные уроки. Даню я тоже не отпускала в колледж, хотя там официально дистанционного режима пока не ввели. Даша Маленькая перестала ходить в детский сад. Нэлла с мужем Андреем и Гоша изолировались в своих квартирах.

Моя работа в фонде ежедневного присутствия в офисе не требовала, я и так работала удаленно, приезжая в офис лишь несколько раз в неделю. Но с начала марта там шел важный процесс — стратегическая сессия, которую нельзя было прерывать. Двадцатого марта нужно было приехать на встречу руководителей — она должна была определить, как фонд будет работать дальше. Последние месяцы, откровенно говоря, все мысли вне семьи были заняты только этим. Уже семь лет, с момента учебы в Школе приемных родителей, я мечтала об изменениях системы защиты детства в стране. И надеялась после многих подготовительных работ перейти, наконец, к главному — деинституализации. Мне казалось, через объединение усилий многих организаций, это уже возможно. Описать процесс и апробировать его на одном конкретном районе. А после этого, когда будут учтены и отработаны ошибки, пытаться продвигать изменения в закон. На мой взгляд, продуктивным может быть только такой подход — сначала практика, глубокий анализ ее результатов и следом — законотворчество.

Во всем, что касается семейного устройства детей-сирот и поддержки замещающих семей, у фонда и многих других дружественных организаций уже была достойная практика. То, чего не было в фонде и что волновало теперь меня больше всего — работы с кровной семьей, профилактики сиротства и раннего вмешательства, — можно было решать за счет партнерства с другими профильными НКО.

Одним словом, стратегическая сессия была в моей картине мира судьбоносным моментом.

Со всеми предосторожностями — личный транспорт, маска, перчатки — я поехала в фонд. Руководителям представили новую структуру, в которой уже не было моего подразделения, зато образовалась новая внутренняя вакансия, позволявшая, на мой взгляд, воплотить в жизнь проект постепенного перехода от детских домов к семьям и их поддержке. Нам было предложено изучить новую структуру и в течение нескольких дней дать свои предложения. Так мы и сделали.

А потом вдруг все пошло кувырком.

Даша и Даня то синхронно, то попеременно жаловались на свое состояние — дома им было плохо и скучно. Им нужен был свежий воздух, общение и друзья. Изоляция с подростками, один из которых находился в острой адаптации, а другой протестовал против нового члена семьи, оказалась отнюдь не сахаром. Приходилось по многу раз объяснять, что это не шутки, что коронавирус набирает обороты с каждым днем. Очень скоро настанет момент, когда больницы будут переполнены и на всех пациентов не хватит врачей. Здесь уже стоит вопрос безопасности каждого члена семьи.

— А мои одноклассники ходят по магазинам!

— А у нас колледж даже не отменил занятия!

— Хочу к друзьям!

— Мне дома плохо!

Все пошло по новому кругу. Так уже было не раз. Мы проходили через эти сложности «Не хочу» и «Не буду» как под копирку. Адаптация накинулась на каждого в семье. Мы бы, конечно, справились с ней — уже было достаточно опыта и спокойствия — но вдруг одна за другой посыпались новые проблемы.

Любое изменение состава семьи это всегда серьезный стресс для семейной системы в целом. Знание о том, что адаптация это временное явление, и она обязательно пройдет, обычно помогает выстоять и добавляет родителям ресурса.

Двадцать второго марта Денис поехал по острой боли в больницу и был госпитализирован с подозрением на тромбоз. Мы не понимали, будет экстренная операция или нет, есть угроза жизни или все обойдется. Находились в предельном напряжении и нервозности, пока не были сделаны все исследования и анализы.

А двадцать шестого марта председатель правления фонда поблагодарила за мое предложение и доверие, но сообщила, что не видит меня в новой структуре. Наш общий путь в рамках одной организации подошел к концу. Клуб приемных семей. Поддержка родителей. Устройство подростков в семьи. Просвещение общества. Годы работы. Шесть месяцев тщательной подготовки. Эта новость стала полной неожиданностью — из меня в тот миг словно выпустили весь воздух. Надежды рухнули в один миг.

Сказать, что это был удар, ничего не сказать.

На фоне внезапной болезни Дениса и острой адаптации в семье, новость об уходе из фонда стала для меня последней каплей. Не помню, как доехала за рулем до дома.

Выдержки хватило только на то, чтобы попросить старших детей присмотреть за младшей и закрыться в кабинете. По плану в тот вечер было участие в вебинаре — хорошо, что не в качестве спикера — я смотрела в монитор и беззвучно лила слезы. Не хотела, чтобы это видели дети. Не могла в тот момент ничего им объяснить: боялась скатиться в истерику.

А через некоторое время до меня начали доноситься всхлипы — уже громкие, из комнаты по соседству. Из спальни Даши Большой.

— Я не могу больше так, — мой восемнадцатилетний ребенок плакала навзрыд.

Я отперла свою дверь и подошла к ней. Села рядом.

— Даша, что случилось?

— Мое мнение в этом доме никого не интересует?!

— Даша, это не так, — я тяжело вздохнула.

— Тогда отпусти меня с ночевкой к Нэлле! Почему никуда нельзя?

— Даша, у всех карантин. Мы это обсуждали.

— Никого не волнуют мои чувства! — Дашу накрыла истерика. — Машковых интересует только то, что чувствуют они! Даша Маленькая важна, ты, мама, важна. А я нет!

— Даша, ну откуда такие мысли?

— Папа мне сказал, что тебе плохо! Чтобы мы тебя сегодня не трогали! А мне не плохо?! Мне хуже всех!

Ее слова больно резанули по сердцу: Денис, которому я позвонила по дороге домой и все рассказала, выбрал странный способ меня поддержать.

— Понятно…

— Я хочу уе-е-е-е-ехать, — плакала она, — меня все здесь бесит! Я не хотела вашего Даню.

Через пару часов приехала моя старшая дочь: девочки успели связаться с Денисом по телефону, и он разрешил им вместе поехать к Нэлле домой. Даша стала собираться на ночевку к сестре.

В тот вечер у меня было острое чувство, что это не Дашино, а мое мнение в доме больше никого не интересует. Впрочем, не интересует нигде. Я снова повсюду пустое место. Нэлла с Дашей, как в старые добрые времена, вместе манипулируют Денисом. Он из-за своей болезни, из желания отделаться от проблем, им это позволяет.

Конечно, я не встала на пороге со словами: «Не пущу, Даша останется дома!!!» В этом не было никакого смысла. Хотя это было единственным, чего мне на самом деле хотелось — так сильно, что сводило зубы.

Вместо этого я просто сказала Нэлле и Даше Большой, что у меня неприятности на работе. Папа именно это имел в виду, когда просил «меня не трогать». Пожелала им хорошего вечера, обняла на прощание и закрыла за ними дверь. Потом уложила детей — на мое счастье, и Даша Маленькая, и Даня быстро угомонились, — а сама закрылась в кухне.

В тот вечер я снова стала никем. Мои чувства были обесценены до самого дна.

Мне нужна была поддержка, за которой я обратилась к мужу. Он мог бы найти слова утешения, сказать что-то приятное, ободрить — только ему я могла выплакать свою боль. Но он сам был не в ресурсе, под угрозой тяжелого заболевания.

Худшие моменты в жизни родителя — это ситуации, в которых утеряны все источники ресурса сразу. Только умение обращаться за помощью и поддержкой становится способом вытащить себя из отчаяния.

Мне было горько оттого, что трудности приходилось переживать одной. Никто в тот вечер не мог сказать мне слов утешения. Что будет с жизнью, здоровьем и целостностью нашей семьи? Как мне идти дальше без опоры, вне единства и общих целей с близкими по духу людьми? Этого я не знала. Просто сидела и плакала, пока время не перевалило за полночь.

Хорошо, что за многие годы я уже научилась быть устойчивой. Счастье, что вспомнила о человеке, который поддерживал миллион лет назад, когда я только перебралась в Москву и утопала в депрессии. Чудо, что друг из прошлой жизни той ночью не спал.

— Что-то я не справляюсь с жизнью, — напечатала сообщение и отправила.

На мой отчаянный крик о помощи очень скоро пришел ответ.

— Что случилось?

— Ничего конкретного, — у меня пока не было ни сил, ни желания вдаваться в детали.

— Навалилось все в целом?

— Да.

— Послушай, пожалуйста, меня, — сообщения приходили одно за другим. — Ты умная! Ты и так уже сделала кучу важных и нужных вещей. А сделаешь еще больше. Я лично не сомневаюсь.

— Теперь мне нужно начинать все сначала, — жаловалась я. — Не уверена, что хватит сил. Я никому не нужна.

— У тебя точно хватит! Ты нужна очень многим. Я верю в то, что у тебя все получится! Это просто время такое. Не отчаивайся…

Жаль, что эти слова написал мне в тот день не Денис. Счастье, что я все-таки получила их ночью. Они стали моей опорой.

Через несколько часов, на рассвете, слезы, наконец, высохли. Я еще долго сидела в кухне и думала о будущем. Постепенно в голове, пока словно негатив, начинала проявляться другая, новая картина жизни. Я поняла, что есть пути к прежней цели, о которых я давно думала, но не могла осуществить в старых рамках.

Боль не ушла. Зато я смирилась. «Ничего не поделаешь, — убеждала сама себя, — лишь бы все близкие были здоровы! А с остальным обязательно справимся»…

На следующий день из больницы, к счастью, выписали Дениса. Угрозы его жизни больше не было, операция не понадобилась. Врачи выбрали консервативный метод лечения.

Вот это была настоящая радость!

Проблемы взрослых людей, как бы им ни было больно, не могут и не должны решаться за счет детей. За утешением можно обращаться лишь к тем, кто сильнее нас. Если родители не справляются с жизнью и им требуется помощь, важно искать поддержку у других взрослых. У тех, кто в этот момент стабилен и готов прийти на выручку. И бывает достаточно малого: принятия наших чувств и нескольких добрых слов.

Глава 11

Сепарация

В конце марта детские дома в России закрыли на карантин. Перестали пускать к детям кандидатов в усыновители и приемных родителей с готовыми документами. Угроза, что сироты заболеют в ситуации вынужденной скученности в учреждениях, стала очевидной. Мне показалось, настало время в который раз объяснить людям — ребенку для безопасности, особенно сейчас, когда инфекция распространяется со страшной скоростью, нужна заботливая любящая семья, а не казенные стены… Я стала писать статьи для СМИ и посты в социальных сетях. Начала освещать случаи, в которых специалистам удалось на постоянной основе устроить в семьи детей. И ситуации, когда руководители учреждений, напротив, наглухо заблокировали доступ потенциальных родителей.

Было уже ясно, что COVID-19 пополнит детдома, — смерть родителей, отсутствие доходов, обострение сложных ситуаций, рост случаев жестокого обращения — категорически не хотелось этого допустить. Фонды единым фронтом выступили за сохранение возможности семейного устройства детей-сирот в этот трудный для всей страны период. Не во всех регионах, но призывы общественников услышали, в некоторых городах и областях изменения начались.

— Диана Владимировна, — одним прекрасным утром мне позвонила директор детского дома, из которого мы три месяца назад забрали Даню, — хочу обсудить с вами один вопрос.

— С удовольствием.

— Ищем на время карантина семью для двух ребят, мальчик и девочка, 17 лет. Вы могли бы помочь?

— Даже не знаю…

В голове тут же промелькнуло, что двух свободных комнат у нас в доме сейчас нет, а дети разнополые.

— Подумайте, пожалуйста! Может, получится?

— Я поговорю со своей семьей. А как их зовут?

Конечно, первым о звонке директора детского дома узнал Денис. Потом состоялся разговор с Даней: наверняка он был знаком с ребятами из собственного детского дома, а мне было важно понять, о ком идет речь. Сможем ли мы действительно быть полезными? Если созреет решение принять, это точно не будет историей «на пару месяцев». А иначе нет смысла и начинать. Но сможем ли справиться? Это большой вопрос. Предстояли беседы со всеми членами семьи.

— Даша, — мне важно было узнать ее мнение одним из первых, — звонила директор детского дома, просила принять на время карантина двух ребят семнадцати лет. Что ты об этом думаешь?

— А зачем ты меня спрашиваешь?! — Даша мгновенно вспыхнула как спичка. — Ты уже все и за всех решила!

— Ты ошибаешься, — было досадно это слышать. — Я совсем не уверена, что мы справимся. Адаптация с Даней в самом разгаре. Но и просто пройти мимо я не могу. Поэтому важно знать твое мнение.

— Если бы! Ты даже с Даней уже все обсудила! А он младше меня и позже пришел в семью.

— Даня знаком с ними, мне важно было узнать, о ком идет речь, — я попыталась объяснить свою логику, но это оказалось напрасной тратой времени и слов.

— Если ты заберешь этих новых детей, я уйду из семьи!

— Даша, нельзя так ставить вопрос! Это шантаж.

— А как по-другому?

— Как угодно! Только не так. Сейчас не время думать об уходе: у тебя скоро ЕГЭ, в мире пандемия, многие люди уже потеряли работу и доходы. Новых вакансий нет, все и везде закрыто. Какой смысл осложнять себе жизнь?

Мне было больно оттого, что Даша снова обвинила меня в черствости и игнорировании ее чувств. Я знала, как это страшно, когда человека обесценивают, не слышат, и ни в коем случае не хотела этого со своей стороны допустить.

— Да с вами невозможно жить! Гоша стал мне братом, но Даню я уже никогда не приму как члена семьи. Это уже без меня! — прокричала она и вышла из-за стола.

Естественно, при таком раскладе ни о какой помощи другим детям и речи идти не могло — мы сами были не в ресурсе, не могли договориться между собой.

Рождение или принятие ребенка должно происходить в моменты стабильности и благополучия семьи. Любые изменения расшатывают семейную лодку. Принцип «на тонущий корабль пассажиров не берут» должен быть всегда актуален и для приемных, и для кровных семей.

А ночью я получила от нее вот такое письмо:

«Мам, я все обдумала и решила взять всю ответственность за себя и свою жизнь в свои руки. Я понимаю примерно все трудности, с которыми мне предстоит столкнуться, и я к ним готова. Я очень благодарна вам за все, что вы для меня сделали. И продолжаете делать по сей день. Вы показали мне совсем другую жизнь, в которой люди к чему-то стремятся, ставят цели и добиваются их. Показали модель семьи, в которой все заботятся друг о друге, помогают и оказывают поддержку. Лет пять назад я не могла и представить, что даже к двадцати годам буду готова ко взрослой самостоятельной жизни, но вы подарили мне веру в себя и вообще желание жить!

Я понимаю твои переживания, но я всегда была ответственным человеком, и ты это знаешь. Поверь, у меня нет цели испортить свою жизнь, и я буду подниматься вновь, даже если стану падать.

Как только закончится карантин, я начну решать вопрос с работой, чтобы после поступления в вуз летом уже работать. Я знаю, что ты считаешь, что я не найду в эти времена работу, но я готова даже уборщицей. Потом, в скором времени (думаю, осенью, максимум в начале зимы) мне выдадут квартиру, и я уже переберусь туда. Во время карантина, находясь наедине с собой, я приложу все усилия для успешной сдачи ЕГЭ. Если я вдруг сдам средне и не смогу поступить в вуз, я думаю поработать год, пересдать ЕГЭ и уже потом получить высшее образование.

Я никуда не пропаду и буду на связи, буду приезжать в гости и радовать вас своими успехами и делиться своими трудностями. Вы всегда останетесь для меня моими родителями, которые меня воспитали и вложили в меня основную часть знаний о жизни, за что я вам бесконечно благодарна.

Очень надеюсь на понимание и поддержку с вашей стороны. Я вас очень люблю».

И я люблю тебя, Даша! Поэтому тревожусь за тебя и переживаю.

На следующий день мы поговорили спокойно. Я снова и снова просила ребенка подумать. Трезво посмотреть на ситуацию и перспективы. Задала миллион вопросов, просила не взваливать на себя груз ответственности раньше времени. Но Даша твердо стояла на своем — по большому счету уже из письма было ясно, что бессмысленно пытаться ее удержать. Главное, у нее был разумный план. И помощь старших детей — Нэллы и Гоши. Запереть ее дома? Запретить уезжать? Можно, но без толку. Я уже неплохо знала Дашу и понимала, что она в любом случае уйдет — через скандал и разрыв отношений или получив добрые напутствия и сохранив мир.

Я, конечно, выбрала мир.

Накануне ее отъезда мы устроили праздничный ужин — грустный и светлый одновременно. Все-таки прощаться, даже понимая, что мы не расстаемся навсегда, очень и очень сложно. Много хороших слов и добрых напутствий. Ком в горле и слезы.

Семья — это на всю жизнь.

Назавтра Даша уехала. Немного успокаивало только одно — Даша переехала к Нэлле. Как бы там ни было, она не рисковала за пределами здравого смысла. Оставалась внутри семьи.

Конечно, после ухода Даши мне было сложно избавиться от мысли: «Неужели ей было со мной так плохо, что она решила уйти?» Этот вопрос я задавала себе много раз. Мы же хотели вместе с ребенком сдать ЕГЭ, поступить в вуз, найти подработку. Спокойно. Размеренно. Поставить это символическое многоточие в отношениях, достигнув первых целей. А тут все с ног на голову.

Смысл воспитания в том, чтобы подготовить ребенка к самостоятельной жизни, сделать так, чтобы он справился с судьбой, реализовал свой собственный потенциал и состоялся как личность. А не как собственность мамы и папы.

Я и теперь, когда пишу эти строчки, продолжаю об этом думать.

Слишком много чувств заложено в сепарации. Гордость и печаль, радость и тревога, любовь и неуверенность в себе. Целая гамма. Но мне кажется, мы, родители, на то и взрослые люди, чтобы со всем этим в итоге справиться.

И мы справляемся.

Как только появилась возможность уехать в Крым, мы с Денисом, Даней и Дашей Маленькой — довольно трудно было привыкнуть к тому, что нас так мало, — перебрались на дачу. Даша Большая вместе с Нэллой и Андреем с нашего разрешения переехали в наш дом в Москве — оттуда ближе до школы, удобнее ездить на экзамены.

— Пообещай, что если я завалю ЕГЭ, ты меня все равно будешь любить, — написала мне Даша Большая за десять минут до начала экзамена по литературе.

— Я люблю тебя, даже если ты завалишь все экзамены сразу!

— Я тебя тоже.

— Даша, я в тебя верю. Ты самостоятельная, большая и умная. Моя девочка!

— Спасибо большое, это дает мне сил!

Есть такой прекрасный фильм «Невидимая сторона». Я его обожаю. История темнокожего подростка, которого усыновляет состоятельная белая семья. Классика нашей темы. Жаль, что в нашей стране мы пока не сняли ничего подобного, но я не теряю надежды, что и это когда-то удастся сделать. Так вот, в самом конце картины герой, Биг Майк, спрашивает у своей приемной мамы, ее играет Сандра Баллок, примет ли она его выбор, если вместо учебы в колледже он пойдет работать в кафе и станет жарить бургеры. Она говорит: «Это твой выбор. Это твоя жизнь». А потом смотрит на него широко раскрытыми от ужаса глазами, и тогда он ей улыбается — дескать, я пошутил. И они вместе смеются, счастливые. Парень выбирает колледж и вместо того, чтобы жарить бургеры, делает невероятную спортивную карьеру. История, кстати, реальная. Посмотрите, если не видели. Фильм того стоит.

К чему я это?

После сдачи ЕГЭ — Даша сдала все предметы с первого раза, баллы вышли средними: на поступление с учетом ее льготы должно было хватить — дочка написала мне, что не будет получать высшее образование в этом году. Год будет работать. Хочет заработать как можно больше денег, чтобы обставить свою квартиру так, как она мечтает. Что мне остается? Новые разговоры о пользе образования, а в финале все та же фраза: «Это твой выбор. Это твоя жизнь». Вот только Даша не улыбается в конце разговора, дескать, я пошутила. И мы не смеемся. В жизни все-таки немного иначе, чем в фильмах.

У Даши огромный талант к слову, она замечательно пишет и прекрасно говорит. Из нее и правда мог бы получиться потрясающий журналист в социальной сфере — с ее личным опытом и пониманием сути. Может, когда-нибудь так и будет. Но пока она делает другой выбор. Мне может быть больно и горько, я могу сокрушаться, но это ее жизнь. Это ее выбор. Мое дело — принимать решения совершеннолетнего ребенка так же, как я приняла саму Дашу и всю ее историю. Теперь уже нашу историю. Здесь нет места романтичным ожиданиям. Нет места пустым проекциям. Это реальность, а не кино. Каждый человек должен прожить свою собственную жизнь.

Даша, ты слышишь меня? Я не разлюблю тебя, какой бы путь ты ни выбрала. Даже если ты ошибешься или оступишься. Я буду любить тебя до самой смерти. Несмотря ни на что.

Мы через многое вместе прошли. Жесткая адаптация, тотальное недоверие, любовь к кровной маме и чувство вины перед ней, страх будущего, отрицание наших ценностей… Но ведь мы выстояли. Я благодарна Даше за то, что она выбрала нас с Денисом. За то, что мы с мужем изменились благодаря ей — стали умнее, сильнее, взрослее, стали мудрее и гибче. Прошли через сотни тренингов, книг, лекций, семинаров и создали свои. Увидели другие миры рядом с собой, приняли их как данность и как задачи.

Именно благодаря Даше Большой ко мне пришло глубокое понимание того, как сильно подросткам нужны семьи. Как страшна их изоляция от общества, от близких людей в закрытых учреждениях. У этой изоляции печальный исход — невозможность встроиться в наш мир, социализироваться, поверить в себя и найти свое дело.

Одновременно с приходом Даши в нашу семью в 2015 году — снова удивительные совпадения в жизни — я стала сотрудником фонда и с первых дней начала настаивать на том, чтобы мы говорили и писали о подростках. Чтобы помогали семьям погружаться в психологию брошенных и травмированных больших детей. Были разработаны курсы для родителей подростков и для самих ребят. Появился подростковый Клуб. Мы стали готовить в ШПР кандидатов к принятию детей именно старшего возраста. До сих пор в фонде единственная в России школа, которая целенаправленно готовит к подросткам. Была написана и вышла книга «Чужие дети». Я начала писать цикл книг от лица самих детей — появились книги «Меня зовут Гоша» и «Я — Сания». Много всего было создано, целое движение выросло. Еще несколько лет назад принять семнадцатилетнего ребенка в семью в нашей стране было делом немыслимым, сейчас это стало нормой для многих. В этом, я абсолютно уверена, есть и наш с Дашей вклад.

Для меня символично, что период нашей жизни под одной крышей с Дашей Большой так точно совпал с периодом моей работы в фонде. Значит, это было кому-то нужно. А теперь прежняя миссия закончена. Есть свои успехи. Впереди новый этап и новая жизнь.

Но остаются отношения — они важнее всего!

Если бы не Даша Большая, я бы никогда в жизни не узнала, как это трудно и одновременно прекрасно стать мамой подростка. Если бы не она, к нам не пришел бы Гоша. А потом — Даня. Мы бы никогда не рискнули. Сегодня я глубоко благодарна дочери за свой родительский и профессиональный опыт. За то, что она уже изменила мир к лучшему.

А впереди еще больше свершений и побед. Я в Дашу верю.

Важно позволить взрослым детям делать свой выбор. Не переставать любить их и верить в них. Родительский дом должен навсегда остаться надежной гаванью среди житейских волнений и бурь. Местом, где можно перевести дух и восстановиться, чтобы идти дальше.

Часть IV

Гоша

Глава 1

Юный поэт

Дело было зимой 2015 года, когда мы только познакомились с Дашей Большой. Тогда еще жили в гостевом режиме — по пятницам я приезжала за Дашей в детский дом и забирала ее домой до воскресенья.

— У нас в детдоме мальчик один про твою книгу спрашивал, — бросила она как-то раз, между прочим.

— Что за мальчик? — я удивилась.

Сама Даша к моим книгам никакого интереса не проявляла: пока еще не обесценивала мой труд, как во время адаптации, но и не читала. Да и в целом читающие дети в детском доме были немыслимой редкостью.

— Большой, — она отмахнулась, — ему уже пятнадцать лет.

— Вы с ним дружите?

Мне в тот период хотелось как можно больше узнать о жизни Даши, о ее окружении, но она отделывалась крупицами информации, из которой у меня никак не складывалась полная картина.

— Еще чего! — Даша сверкнула глазами. — Он придурок.

— Не такой уж он придурок, если читает, — возразила я.

— Ты ничего не знаешь, — она многозначительно на меня посмотрела, — этот совсем безнадежный!

Расспрашивать дальше было бессмысленно. Ребенок уже замкнулся, и новой информации из нее было не вытянуть клещами.

— Если хочешь, передай ему книгу. Пусть прочтет.

— Вот еще. Обойдется!

Читающий мальчик, к тому же «безнадежный», прочно застрял у меня в голове.

А потом судьба нам устроила встречу.

В одну из пятниц после этого разговора мы с Дашей спускались с крыльца детского дома, а навстречу нам попался паренек. Модный, походка как у модели, удивительно привлекательный. «Что он здесь делает?!» — в очередной раз я задала себе этот вопрос. Остатки моих представлений о «детдомовских детях» рушились на глазах. По крайней мере, по внешности точно нельзя было определить «домашний» ребенок или «баторский». Разве что по взгляду и речи. И оставалось загадкой, как дети из учреждений умудрялись выглядеть настолько презентабельно. Всем родственники модную одежду привозят?

— Здравствуйте! — Мальчик не растерялся: без тени смущения посмотрел мне прямо в глаза.

— Добрый день, — я остановилась.

— Меня зовут Гоша, — представился он.

— Очень приятно, — я улыбнулась, — а меня Диана.

— Я знаю! — он улыбнулся. — Хотел вам сказать, что вашу книгу прочел. Мне очень понравилось!

— Да? — Я удивилась, а потом вдруг поняла, что заочно с этим «безнадежным» парнем благодаря Даше мы уже знакомы. — Я думала, у вас подростки нечасто читают.

— Ага. Я тоже нечасто.

Он снова меня удивил — не пытался показаться лучше, чем есть.

— А какую книгу вы прочли? — По давней преподавательской привычке обращалась к нему на «вы», как к студенту, хотя и заметила, что ему это внове. — Про усыновление?

— Да. «Если б не было тебя» называется.

Он задумался на мгновение — мне показалось, что подбирает слова. Было такое чувство, что Гоша не прочь пообщаться еще и, главное, у меня возникло то же желание — на фоне Дашиной замкнутости подкупала его открытость. Она сквозила во всем: во взгляде, в мимике, в каждом едва заметном движении. И, конечно, было приятно, что его привлекла книга. Если и правда прочел, уже кое-что важное знает о нашей семье, обо мне: в отличие от Даши, которая демонстративно игнорировала этот способ познакомиться с нами ближе.

— Значит, книга показалась вам интересной?

— Ага, особенно про Аннушку! — Тут он прищурил глаза, словно задумал какую-то хитрость, и выдал: — А я тоже пишу. Стихи!

— Серьезно?

— Давно уже. Хотите, что-нибудь пришлю почитать?

— Присылайте, конечно, — то, что ребенок из детского дома пишет стихи, окончательно подкупило, — я обязательно посмотрю.

— Вы есть ВКонтакте?

— Есть.

Я объяснила, как меня там найти, и мы попрощались. По дороге домой я все думала и думала о Гоше. Как он оказался в детском доме? Как умудрился сохранить такую открытость миру? Не озлобиться, не уйти в себя. По сравнению с замкнутой внутри своих тяжелых переживаний Дашей, пробиться к которой было сверхзадачей, Гоша выглядел раскрытой книгой. Только бы нашелся кто-то, готовый ее прочесть! Я хотела. Но мне было страшно давать ребенку надежду — совершенно точно я ничего не могла ему предложить. И, значит, не имела права приближаться.

Подростки-сироты, как правило, тянутся к людям, которые проявляют к ним искренний интерес, а еще показывают свою открытость и безопасность. Уважительный вовлеченный контакт может стать основой для будущих доверительных отношений.

А вечером Гоша прислал мне ВКонтакте свои стихи. Я пробежала по строчкам глазами и поняла, что этот ребенок обладает каким-то особым вкусом к жизни. Сквозь жуткие ошибки — по три в каждом слове, так пишут на слух дети пяти-шести лет — проступали дикая смелость и трогательная красота. Я стала думать над тем, какой дать ответ. С одной стороны, была уверена, что если ребенок пишет, это нужно всеми силами поддержать. Слова могут стать для Гоши спасательным кругом: терапия искусством — это мощная сила. Мне ли не знать. А с другой стороны, мне не хотелось давать ненужных надежд. Очень часто из детей в детдомах незаслуженно делают местечковых звезд — этот гениальный танцор, тот талантливый певец, этот великий актер. Дети верят в свои заслуги, выигрывая один за другим конкурсы между группами и детдомами, а потом выходят за стены учреждения в восемнадцать лет и выясняется, что их уровень на пять ступеней ниже любого середнячка. Они не учились серьезно, не уделяли творчеству много часов каждый день. У них не было постоянных профессиональных педагогов. И их умения остались на уровне любителей, только самомнение выросло до небес.

У Гоши было врожденное чувство прекрасного, но не было знаний. Ни единой живой фразы, смысл запутан — слова стояли не на своих местах, автор то и дело наделял их значением, которым они не обладали, — но зато огромная дерзость. Изредка — словно случайные выстрелы, попавшие в цель, — проскальзывали неожиданно яркие образы.

Через несколько дней я написала свою рецензию и отправила ее Гоше. Старалась дать обратную связь мягко, но без лишних восторгов. Похвалила за удачные моменты, пожурила за орфографию и пунктуацию. Аккуратно переписала его творения, соблюдая правила русского языка, и позволила себе несколько редакторских правок. Я волновалась, не хотела обидеть и тем самым отбить желание писать. Но Гоша оказался самым благодушным и незамутненным поэтом на свете — искренне поблагодарил и тут же снова прислал еще стихи. Я поняла, что наше литературное общение так просто, одной рецензией, не прервать. Несколько недель мы переписывались: он мне стихи, я ему исправленное и отредактированное. В какой-то момент стилистика изменилась, тексты стали более плоскими и одновременно менее «грязными», без зарытого под тоннами ошибок волшебства. Честно говоря, я расстроилась — испугалась, что это мое влияние.

Только потом, спустя много лет, узнала правду: у Гоши закончились собственные стихи, а общение ему надо было как-то продолжать. Кроме поэтической, другой зацепки не было. Тогда он стал искать стихи в Интернете — брал чужие, которые нравились, не поэтов, просто любителей, — переписывал там что-то по-своему, коверкал слова, чтобы текст стал похожим на его собственный, и отправлял. А я, ни о чем не подозревая, делала сизифов труд.

А в один прекрасный день после недель переписки я вдруг услышала, как Даша Большая с кем-то ругается по телефону:

— Гынжу, ты дурак?! Я никуда не поеду, это другой конец Москвы.

Что говорил собеседник, я не слышала, но напряглась: тогда еще боялась отпускать Дашу куда-то одну.

— Тебе надо, ты и приезжай! — крикнула Даша в ярости и повесила трубку.

— Что случилось? — спросила я.

— Гоша этот, — она не на шутку злилась, — дал мне вчера толстовку свою потаскать, а сегодня она ему срочно понадобилась! Ну не больной?!

— Толстовка его?

— Да!

— Имеет право, — заметила я, пытаясь сообразить, откуда у Гоши так много модной подростковой одежды, которую он раздает налево-направо, — это его вещь. Что вы решили?

— Не знаю!

— Он собирается приехать к тебе за толстовкой? Если нужно, я могу написать ему наш адрес и как добраться.

— Делай, что хочешь!

Тогда я еще не знала, что Гоша поставил себе цель сблизиться с нашей семьей, а Даша уже ощущала надвигающуюся опасность — словно кто-то покушался на ее личное пространство. Недовольство ребенка казалось мне протестом против детского дома, нежеланием, чтобы его атмосфера просачивалась в дом вместе с ее товарищами по несчастью. Но только отчасти это было правдой. На деле Даша Большая первой почувствовала, что Гоша хочет попасть к нам в семью. Возможно, еще до того, как он сам это осознал.

Подростки-сироты редко признаются, что им нужна семья. Но в то же время самый большой подсознательный страх ребенка — остаться одному. Поэтому даже самые старшие, даже семнадцатилетние, ищут опоры. И только от нас, взрослых, зависит, где и какие отношения они в итоге найдут.

Глава 2

Знакомство

Через пару часов после того, как я скинула Гоше адрес и заказала для него пропуск, раздался звонок в дверь. На пороге стоял ошарашенный молодой человек с вытаращенными от изумления глазами. Оставалось только догадываться, что на него так повлияло — закрытый поселок, таунхаусы, дорогие автомобили под навесами или все это вместе.

— Здравствуйте, — сказал он робко.

А я и не думала после первой встречи, что его можно чем-то смутить.

— Привет, Гоша.

Он долго мялся у порога. Я поняла — стесняется.

— Проходите! — пригласила, и ушла в кухню ставить чайник, оставив его в прихожей одного.

Помню, он минут десять возился в коридоре со своими кроссовками. Потом все-таки решился снять обувь и войти в гостиную. Мысленно я поблагодарила судьбу за то, что Дениса в этот момент не было дома. Чувствительный к запахам — по просьбе мужа я даже парфюмом пользуюсь крайне редко — он раздражается от любого «аромата», который выбивается из его представлений о свежести и чистоте. То, что вошло вместе с Гошей, явно было именно из той категории.

Гоша долго осматривался, словно изучал обстановку и заодно «прикидывал» ее стоимость. Мне стало любопытно, и я незаметно наблюдала за ним из кухни. На лице большого мальчика застыл восторг пятилетнего ребенка. И это было трогательно. Если честно, мне была приятна его реакция: ремонт в доме мы с Денисом делали сами, дизайнеров не нанимали, а материалы для отделки и мебель выбирали самостоятельно. Обстановка получилась скромной, но при этом довольно приятной.

— Вы знаете, Даши сейчас нет дома, — я вышла, наконец, из укрытия, — они с Пупсиком ушли гулять.

— О-о-о, — протянул он неопределенно, — а кто это Пупсик?

— Наша младшая дочь, тоже Даша. Она удочеренная, — объяснила я.

— Это она с вами на обложке книги?! — оживился он.

— Да, она, — я улыбнулась.

— Прико-о-ольно!

Гоша тоже улыбался во весь рот, открыто и искренне. С каждой минутой этот мальчик нравился мне все больше: у него были такие живые удивленные глаза, словно он их только-только открыл и впервые смотрел на мир.

— Ах да, — я чуть не забыла, — Даша оставила для вас толстовку. Лучше сразу положите к себе в рюкзак.

Он послушно забрал вещь со спинки стула. По равнодушному взгляду и движению я поняла, что никакой острой надобности в толстовке у Гоши не было. Тяжело вздохнув, он собрался уходить.

— Гоша, оставайтесь с нами обедать!

— Нет-нет, спасибо! — Он смущенно отказался, но в глазах его читался голодный блеск.

— Не надо стесняться, у нас все свои.

Он еще отнекивался некоторое время, скорее для виду, а потом охотно кивнул.

— Спасибо! Только можете, пожалуйста, говорить мне «ты»?

Девочки вернулись с прогулки, мы начали накрывать на стол. Даша Большая делала вид, что Гошу не замечает. Кроме короткого «привет» он не удостоился больше ни единого слова. Маленькая тоже косилась на него с недоверием. Правда, только в самом начале. Постепенно ее взгляд потеплел, потом стал заинтересованным. Гоша бросал на Дашу ответные любопытные взгляды. Было такое ощущение, что он впервые в жизни видит полуторагодовалого малыша. Возможно, так оно и было. В детский дом дети попадают только с трех лет. А в их учреждении к тому же младшие ребята жили в отдельном здании — дошкольном отделении. Получается, Гоша не имел возможности общаться с дошкольниками.

— Гоша, ты на второе мясо будешь или рыбу? — спросила я после того, как большой ребенок с видимым наслаждением доел лапшу.

— Не знаю, — в его глазах читалась растерянность.

— Решай, — я ободряюще улыбнулась, — что ты больше любишь?

— Меня никогда не спрашивали о таком… — он смущался все больше, — что дадите, то и буду.

— Тогда предлагаю мясо, — мне стало больно оттого, что без пяти минут взрослый человек не может сделать такой элементарный выбор.

По выражению его лица было видно, что если я стану настаивать на том, чтобы он решил эту простейшую задачу сам, мальчик просто замкнется в себе. Я просто выбрала для него мясо, помня о Дашиной ненависти к рыбе, и сменила тему:

— Ты не против тоже говорить мне «ты»?

— Нет, — хоть на этот вопрос он смог дать четкий ответ.

Но все равно в тот день еще продолжал мне упорно «выкать».

А в конце обеда произошло невероятное — Даша Маленькая совсем осмелела, залезла к Гоше на колени и стала кормить его хлебом с руки. Вот чего я никак не ожидала от нее! Обычно Пупсик присматривалась к новым людям по нескольку дней, и только потом подпускала поближе. А тут моментально признала в Гоше «своего». Это было так трогательно: они оба заливисто хохотали, когда Гоша осторожно прихватывал губами не только хлеб, но и крошечные пальчики. Откуда в нем столько нежности? Такое трепетное отношение к маленьким детям?

Даша Большая косилась на эту парочку с раздражением, а потом и вовсе, буркнув «спасибо», вышла из-за стола. Следом за ней я отправилась укладывать Дашу Маленькую спать, с трудом оторвав ее от нового друга.

А потом мы долго сидели с Гошей за столом и разговаривали. Я не ошиблась при первой встрече, Гоша оказался невероятно открытым. И я, наконец, нашла человека, который мог рассказать мне гораздо больше, чем Даша. Мне было по-настоящему важно понять, как ребенок может выжить один, без семьи, и не сломаться при этом. Перед моими глазами в лице Нэллы был яркий пример того, как вредили маленькому человеку даже короткие разлуки с мамой, как негативно сказывались невольные ошибки воспитания и непонимания родителей.

А что делать ребенку, если он никогда не знал ни матери, ни отца? Это же абсолютная катастрофа, страшный разлом личности.

Гоша обо всем рассказал как есть. О том, что в детстве он даже не представлял, что у каждого ребенка есть родители. Только в двенадцать лет узнал из документов о том, кто его родил. Отец погиб за три месяца до его появления на свет. Мать оставила младенца в роддоме — «бросила на плечи государства» как он говорил. Гоша оказался третьим сыном в семье.

Третьим лишним.

Даже мне, постороннему человеку, было больно слышать такие слова. Но сам Гоша держался стойко, ничем не выдавал своих переживаний. Отболело? Запретил себе чувствовать? Пока я еще не знала. Только по глазам, из которых исчезли озорные огоньки, стало ясно, что не все так просто — рана глубокая и она до сих пор болит. Даже спустя пятнадцать лет.

Дальше он говорил о том, как рос. Рассказывал, как обижали его старшие ребята и некоторые воспитательницы — «питалки». О том, как устроена жизнь в «баторе» — детском доме. В тот день я получила от Гоши подтверждение страшной информации, которую черпала до этого из разных источников, только боялась ей верить. Да, среди сирот в детдомах всегда есть внутренняя иерархия, невидимая взрослым. Больше всего она похожа на тюремную. Да, карательная медицина — если ребенок плохо себя ведет, его отправляют в психушку — существует до сих пор. Да, дети продают за бесценок подарки спонсоров, чтобы купить алкоголь и сигареты. Воруют ли сироты? Да, и это тоже. Хочется же чего-то вкусненького. Или красиво одеться. А иногда задобрить старшаков. Да мало ли причин — чаще всего это единственная возможность получить то, что нужно.

На вопрос о богатом и модном гардеробе Гоши появился ответ. Мне вдруг в первый раз с момента знакомства стало страшно за Гошу. За его будущее.

Криминальное поведение детей-сирот чаще всего вызвано внутренним неблагополучием. Потребностью заполнить психологический вакуум. Его невозможно увидеть — это глубокий внутренний дискомфорт и чувство ненужности, которые не покидают ребенка.

Гоша рассказал о своей последней краже — общая сумма больше десяти тысяч рублей — и даже о том, что находится под следствием. Скоро будет суд. У меня внутри все похолодело.

— Подожди, — я не верила своим ушам, — уже завели уголовное дело?!

— Да, — он сказал это так грустно и просто, словно речь шла о какой-нибудь двойке, а не о целой жизни.

— Кто-то предложил магазину компенсацию?

— Предложили, — Гоша кивнул, — но они отказались. Наверное, решили устроить показательную порку.

Я начала судорожно соображать, что можно сделать, чтобы помочь Гоше избежать тюрьмы. В моей картине мира это было несправедливо от начала и до конца — ребенок, который брошен с самого рождения, вырастая, ищет способ заполнить психологический вакуум, который образовался в его душе. Воровство один из самых частых способов. Гоша не виноват.

— Нашли, на ком отыграться… — пробормотала я.

А мысленно продолжила перебирать варианты. Вспомнила, что однажды брала интервью у основателя этой торговой сети для одной из своих книг. Если он все еще владеет бизнесом, можно записаться на прием и лично все про Гошу объяснить. Попросить отозвать заявление. Вдруг получится? Но пока я не знала, на прежнем ли он месте, решила Гоше ничего не говорить.

— Это же не в первый раз было. — Он улыбнулся. — Вы не подумайте. Я не потому рассказал, что надеюсь на помощь. Наоборот, ничего не надо. Это просто, чтобы вы знали…

С каждой минутой он поражал меня все больше и больше.

— Гоша, а ты никогда не думал о том, чтобы написать книгу?

— Книгу? — он искренне удивился. — О чем?

— О твоем детстве, — я видела, что его потрясла эта мысль, — ты же давно в детском доме.

— С рождения, — пробурчал он.

— Вот об этом и напиши.

— Кто такое будет читать?

— Люди, — я говорила совершенно серьезно: мне хотелось, чтобы он ухватился за эту возможность переосмыслить происходящее с ним, посмотреть на свою жизнь со стороны, — они же ничего не знают о детских домах. Видят только заборы. А ты, наоборот, прошел все, от и до. Только не ленись, в такой книге важны подробности и детали.

— Какие еще детали? — он пока еще не понимал.

— Любые. Все, что сможешь вспомнить: ощущения, запахи, события.

На мгновение у меня на глазах Гоша словно исчез — взгляд его стал отсутствующим и далеким. В карих зрачках замелькали какие-то мысли, воспоминания. Он погрузился в них как в омут, а потом, отгоняя, тряхнул головой.

— Я из дошколки почти ничего не помню, — Гоша забавно морщил лоб, — только маленькие куски.

— Надо же, — я не хотела давить на него, боялась спугнуть, — я тоже до школы себя практически не помню. Только со второго класса, когда в первый раз влюбилась.

— О-о-о, — он улыбнулся, — а про это тоже можно, что ли, писать?

— Про что? — я не поняла.

— Про любовь.

— Почему нет?

Гоша заметно повеселел. А я была рада тому, что он не отбросил идею книги сразу. Писательство — неплохой вариант психотерапии и рефлексии. Мне очень хотелось, чтобы Гоша начал анализировать свою жизнь — уж в этом я точно смогу ему помочь. Если будет трудно, обратимся к хорошему подростковому психологу в фонде. Всегда можно подключить специалистов.

В тот день Гоша пробыл у нас довольно долго. А потом нерешительно встал, собираясь уйти. Мне показалось, что он не хочет уезжать, но я прогнала эти мысли.

— Спасибо, все было очень вкусно.

— Пожалуйста!

— Ну, мне пора.

— Хорошо, — я не стала его останавливать, только вышла в коридор проводить, — заезжай как-нибудь еще к нам в гости.

Маленькая Даша к тому времени уже проснулась и тоже прибежала к нам в прихожую, залезла ко мне на ручки. И стала хныкать, когда поняла, что Гоша уходит. Я объясняла ей, что ему нужно ехать, что он потом снова придет. А сама не верила тому, что говорила. Зачем ему в детский дом? Как он придет, если скоро суд? Кого я вообще тут обманываю?!

Самое важное, что должно быть в отношениях, — это доверие. Оно возникает, только когда ребенок не боится последствий правды — что его осудят, предадут и накажут. Безопасная атмосфера, принимающая среда, честность взрослого становятся для ребенка «зеленым светом» и зоной комфорта.

Глава 3

Новый поворот

Но оказалось, кое в чем я все-таки была права — в следующую субботу Гоша снова стоял на нашем пороге. Радости Даши Маленькой не было предела. Она тут же утащила Гошу в свою комнату играть. Через пять минут они оба уже ползали по полу и что-то увлеченно выкладывали из кубиков. Я смотрела на этих двоих и улыбалась до ушей: перед обаянием Гоши невозможно было устоять ни взрослым, ни малышам.

Дети немного поиграли, потом мы собрались садиться за стол. И тут вернулся из магазина Денис. Я не успела предупредить мужа о том, что к нам снова приехал Гоша, мальчик из детского дома, о котором рассказывала, и тут же пожалела об этом.

— Эт-то что еще за мужик?! — зашипел на меня муж.

Я увела его в кухню и закрыла дверь, чтобы дети не слышали. Конечно, Гоша успел уловить агрессию и испугаться: в его глазах на мгновение промелькнул ужас.

— Это не мужик, — я не ожидала от Дениса такой реакции, — это тот самый мальчик из Дашиного детского дома. Который пишет стихи. Ему всего пятнадцать лет.

— Что ему тут надо?!

— Он просто приехал в гости.

— Ты в своем уме?! — муж вышел из берегов. — У нас две девочки в подростковом возрасте. И тут этот самец!

— Денис, ты что, — я по-настоящему испугалась, что муж выставит Гошу за дверь, — он же ребенок! Ровесник Нэллы.

Только потом, задним умом, я поняла, что произошло — Денис ощутил угрозу. Этот «чужой» претендовал на внимание женщин, больших и маленьких, в его семье. Гоша вступил в бессознательное соперничество с единственным мужчиной. Буквально месяц назад примерно так же, поначалу неосознанно, я отреагировала на Дашу Большую, когда она появилась у нас дома и потом пыталась соперничать со мной, чтобы захватить власть в семье. Помогало только одно — менять угол зрения. Видеть перед собой не половозрелого взрослого, хотя перед глазами был именно этот образ, а ребенка, который нуждается в помощи.

Один из самых сложных моментов в принятии подростка-сироты — это умение видеть маленького беззащитного ребенка в теле взрослого человека. И помнить о том, что подростку нужны опора и защита.

Весь вечер Гоша старался держаться поближе ко мне, словно искал защиты. Постепенно он разобрался, что к чему: понял, что Денис добрый и абсолютно безопасный — мухи не обидит. Разве что подшутить может, но на юмор Гоша никогда не обижался.

И все-таки им было очень трудно найти общий язык. У Дениса никогда не было сыновей, ребенок в его картине мира означал «девочка». А Гоша, с рождения живя в системе, общался только с женщинами — мужчин-воспитателей или учителей у них не было. Конечно, он видел время от времени директора детского дома, проходил каждый день мимо охранников, но чтобы научиться строить отношения со своим полом, этого было ничтожно мало. Нужен был образ отца, старшего мужчины, наставника. И оба они — Гоша с Денисом — общались друг с другом так, словно шли по минному полю. Мне хотелось помочь им обоим, но я не очень понимала, что можно сделать. Только рассказывала, оставаясь с каждым наедине, Денису о Гоше и наоборот. Мне казалось, хоть так, через истории из жизней друг друга они смогут познакомиться ближе.

В тот же день Гоша впервые увиделся и с Нэллой. Тут, как обычно, никаких проблем не возникло — не было еще в нашей жизни ребенка, которого бы старшая дочь не приняла с распростертыми объятиями. Каждый казался ей интересным, с любым она находила общий язык. Кровные дети нередко испытывают ревность к тем, кто приходит извне, а Нэлла наоборот. Первая шла навстречу и даже в самые сложные моменты с Дашей и Гошей говорила только одно: «Если бы я знала, что будет так сложно, сто раз бы подумала, прежде чем согласие на них давать». Но все равно продолжала поддерживать и защищать Гошу с Дашей.

Гоша с того дня стал приезжать к нам каждые выходные. Не успевали мы в субботу открыть глаза, как уже раздавался звонок в дверь. На пороге стоял Гоша. Он никогда не предупреждал заранее, и потому нередко случалось так, что никого дома не заставал. Я работала в фонде по субботам — в этот день мы как раз проводили лекции в Клубе и устраивали другие мероприятия. Гоша звонил мне, спрашивал, куда можно подъехать и через час-другой был уже тут как тут. Старался помогать. Надевал футболку фонда и работал волонтером. Наблюдал за приемными семьями и их детьми. Спрашивал, чем помочь.

Словно всем своим существом говорил мне: «Я здесь! Я тут! Не забывай про меня!»

— Гоша, принеси, пожалуйста.

— Гоша, разложи, пожалуйста.

— Гоша, порежь, пожалуйста.

Удовольствие, с которым он помогал, подкупало. Иногда я незаметно наблюдала за тем, как он работает, и улыбалась от счастья. Его желание нравиться не оставалось незамеченным, рядом с ворчливой и всегда недовольной Дашей Гоша казался мне сокровищем, подарком судьбы. И в то же время я испытывала чувство вины — понимала, что ничего не могу ему предложить. Мы не сможем принять взрослого мальчика.

Каждую встречу мы много разговаривали — в машине по дороге в фонд и обратно. Во время походов по магазинам. Дома, за чашкой чая. Гоша много рассказывал о жизни в детском доме, о своих друзьях. Я говорила о работе фонда, об интересных людях, у которых брала интервью, о книгах, о нашей собственной семье. Один выходной мы обязательно проводили вместе и постоянно болтали обо всем на свете. Уже тогда Даша Большая стала закатывать истерики из-за того, что Гоша приезжает к нам в дом. Хотя ее положению в семье уже ничего не угрожало — к тому времени она уже переехала к нам — но в ней проснулась дикая ревность. Стоило Гоше появиться на пороге, как она демонстративно уходила и закрывалась в своей комнате. Никакие разговоры о том, что парню нужна помощь, не работали.

Я старалась как можно чаще говорить с Гошей о будущем. Ему было почти шестнадцать лет, но он понятия не имел, чем хотел бы заниматься в дальнейшем. Ребенок словно поставил свою жизнь на паузу — было уже ясно, что к ОГЭ его не допустят, что школу он покинет со справкой, учиться дальше никуда не возьмут — но он не предпринимал ни малейших попыток что-то исправить. Повис в воздухе между землей и небом.

Поначалу я пыталась что-то для него сделать — он признался, что прошел курсы парикмахеров и ему понравилось, — обзвонила парикмахерские колледжи Москвы, нашла те, которые готовы были взять после восьми классов, выяснила, сколько стоит обучение, предложила его оплатить. Но Гоша категорически отказался.

Он не видел перед собой никакого будущего, даже на несколько лет вперед. Не понимал, чем будет заниматься через несколько месяцев. Жил одним днем. Я ломала голову над тем, как его поддержать. Что для него сделать. Мы продолжали разговаривать, думать, искать. По очереди — то я, то Денис — рассказывали Гоше о разных профессиях. О том, что мир сильно изменился за последнее время и появилось много новых интересных задач: к половине из них пока ни колледжи, ни вузы даже не готовят. Я говорила Гоше, что у него много плюсов — он коммуникабельный, харизматичный, в нем есть творческое начало, умение нравиться и желание помогать. Даже при отсутствии образования можно неплохо организовать свою жизнь — среди моих знакомых есть успешные люди, которые даже школу не окончили в свое время, зато реализовались в творчестве. Но и образование еще можно получить, отсутствие допуска к ОГЭ — это не конец света.

«Пока человек жив, безвыходных ситуаций нет», — я повторяла эту фразу как мантру. Старалась подбодрить Гошу, как только умела.

Но все мои слова — такое ощущение — проходили мимо него. Я понимала, что он не может думать ни о чем, кроме предстоящего суда. И мучилась оттого, что не могла повлиять на исход дела — идея встречи с собственником сети провалилась. Много раз я говорила Гоше, что какое бы решение ни принял суд, мы с ним продолжим общаться. Будем поддерживать, чем только возможно. Всегда. Гоша в такие моменты внимательно слушал меня и ничего не говорил. Я видела только, что в его глазах стоят слезы.

И чем дальше, тем яснее понимала, что все бесполезно. Я не могу помочь вот так — оставаясь на расстоянии. Нет никакого толку от разговоров, нужно брать ответственность за жизнь ребенка на себя целиком. И в то же время мы не могли забрать Гошу в свою семью. Не потому, что он «вор и алкоголик», как говорила Даша, — в это я ни минуты не верила, понимала, что эти явления в его жизни только реакция на сиротство, а не часть личности, не характер. Мы не могли, потому что семья уже и так трещала по швам. Корабль бодро шел ко дну, адаптация Даши Большой лишила ресурсов и меня, и Дениса. А кроме того, гремучая смесь из двух непокорных девиц подросткового возраста «без царя в голове» с весьма опытным в сомнительных делах молодым человеком не сулила ничего хорошего. Мы боялись не справиться и навредить всем: Гоше, Даше Большой, Даше Маленькой, Нэлле, себе.

С Гошей мы об этом честно поговорили. Сказали ему, что принять его под опеку или усыновить не можем. Но и не бросим никогда, будем обязательно помогать. Я и сама старалась поверить в то, что это возможно — помочь ребенку, не сделав для него самого главного, не приняв в семью. Но на деле все это оказалось пустым самообманом…

В мае, за несколько дней до шестнадцатилетия Гоши, состоялся суд. Он попал под амнистию и остался на свободе! Это был невероятный праздник для него и для нашей семьи. Несмотря на то что все остальные дела в тот период шли неважно, мы все воспрянули духом.

А сразу после дня рождения он начал писать свою книгу в ежедневнике, который я ему подарила — словно решил начать новую жизнь. Присылал мне то несколько абзацев, то всего пару строк в сообщениях. Я бережно собирала все до единой в один файл и возвращала текст Гоше, исправив ошибки.

Главная помощь для любого ребенка — это заботливая любящая семья. Что бы ни было в жизни, первое, что необходимо сделать, — создать опору в виде семейных отношений. И после заниматься воспитанием, призванием, образованием, будущим. В обратном порядке, к сожалению, не работает.

Глава 4

Другая семья

Май 2015 года стал переломным в жизни Гоши во всех отношениях. В середине месяца на мероприятии фонда, которое я организовала, Гоша познакомился с женщиной — кандидатом в опекуны. Они начали общаться, и потом события стали разворачиваться стремительно. Гоша хотел стать чьим-то сыном. Мечтал вырваться из детского дома: в то лето его отправили «на отдых» не в летний лагерь, а в приют для сложных детей. Да и материальное положение кандидата — будем откровенны — сыграло важную роль. Гоша пришел в восторг от ее машины, квартиры, одежды и других несметных богатств.

Не скажу, что мне тогда легко далась эта история — в деталях мы с Гошей рассказываем о ней в книге «Меня зовут Гоша», — но я чувствовала, что мы не имеем права грубо вмешиваться в ход событий. Да и как можно переубедить взрослого человека изменить решение, на каком основании я вдруг стану этого требовать? Тем более, что помимо тревоги за судьбу ребенка я испытывала нечто похожее на ревность. Гораздо меньше, чем в случае с Дашей и ее мамой, но, очевидно, это чувство мешало мне быть объективной.

У нас с Денисом был шанс стать для Гоши мамой и папой, но мы им не воспользовались. Испугались, что наш семейный корабль не выдержит еще одного непростого ребенка. Значит, поезд ушел. Нужно отпустить.

И все же я очень сильно переживала за Гошу — у женщины, которая оформляла на него опеку, не было опыта воспитания детей. Она руководила небольшим бизнесом, была властной и самоуверенной. Конечно, все было в полном порядке и с ее документами, и с достатком, но меня терзали сомнения. Гоша не всегда будет послушным и смирным мальчиком, который изо всех сил старается нравиться. Пройдет немного времени, и он начнет показывать свой характер. Я уже знала, как непросто это бывает, проживая адаптацию Даши. И у меня не было сомнений, что упрямства в Гоше тоже предостаточно. Я говорила и с ней, и с Гошей, просила обоих не торопиться с решением, продолжить пока общение в гостевом формате. Но их было уже не остановить. Гоша хотел в семью.

Опекун Гоши довольно быстро «закрутила гайки». Она запретила ему гулять, навещать друзей в детском доме, приводить кого-либо в квартиру и поддерживать контакт с нашей семьей. «Теперь я его мама, — объяснила она мне свое решение, — общайтесь через меня». Для Гоши запрет был аргументирован тем, что Нэлла и Даша Большая могут его испортить. Похоже, Гоша должен был переродиться и стать кем-то другим. Соответствовать ожиданиям новой семьи.

Тревога за них нарастала. Я боялась, что пружина, которую слишком сильно сжимают, может в один прекрасный момент распрямиться и вылететь из гнезда. Звонила опекуну Гоши примерно раз в неделю, поскольку чувствовала свою ответственность за все происходящее. Пыталась понять, все ли в пределах нормы. Поначалу дела шли неплохо, по крайней мере, со стороны так казалось. К тому же мне хватало приключений со своими детьми: в разгаре была та ужасная поездка в Крым, во время которой Нэлла с Дашей были всем недовольны. Мы пытались добиться мира в своей семье.

А с наступлением осени и выходом в новую школу — спасибо опекуну за то, что договорилась и устроила Гошу снова в девятый класс, это оказалось чудесным вкладом в его будущее! — ситуация начала постепенно взрываться.

— Я его сдам в полицию! — практически визжала она мне в трубку.

— За что?! Он что-то украл?

Даже если так, я не видела причин для того, чтобы угрожать такими вещами собственному ребенку. В конце концов, адаптация никому еще не давалась легко. Старые привычки тоже быстро не уходят. Нужно работать.

— Нет! — она не снижала голоса. — Он поцарапал свой новый телефон!

— Свой собственный?! — От изумления я даже и не знала, что сказать.

— Да! Я ему месяц назад подарила новый, — не унималась она, — вызываю наряд немедленно, пусть его увозят назад, в детдом.

Битый час я пересказывала в трубку содержание занятий Школы приемных родителей про адаптацию. Моментами казалось, что она слышит, но потом оказывалось, что нет.

— Это какое-то отродье! Вредитель!

Я уговорила ее не принимать решений в таком состоянии, тем более время давно перевалило за полночь. Денис все это время бросал на меня красноречивые взгляды, которые ясно говорили: «займись своей семьей и собственным домом, ты здесь-то не справляешься». Кое-как я уговорила собеседницу подумать обо всем случившемся завтра, а сейчас лечь спать. На следующий день все было тихо, видимо, буря прошла.

Иллюзия того, что можно силовыми методами «переделать» подростка, нередко становится причиной отсутствия отношений в семье. Любые изменения в мировоззрении, поступках, характере могут происходить только при наличии мотивации самого ребенка.

А буквально через неделю — был Всемирный день сирот, и мы с приемными родителями Клуба «Азбука приемной семьи» как раз организовали пресс-конференцию, на которую пригласили взрослых выпускников детских домов, — я получила от нее сообщение. Это было прощальное письмо от Гоши, она просто переслала мне его. Он благодарил своего опекуна за все, что она для него сделала, и сообщал, что возвращается в детский дом.

Худшие опасения становились реальностью.

Тем же вечером мы вчетвером, во главе с психологом, встретились в фонде. Еще какое-то время продолжались попытки изменить отношения между Гошей и опекуном, но все оказалось бессмысленно. К тому же вскрылись детали, с учетом которых и правда выходило, что единственно верное решение в этой ситуации — разрыв отношений. Не имея опыта материнства, зато обладая сверхвысокой уверенностью в себе, опекун запуталась в собственных чувствах. То, что она ощущала, как желание принять ребенка в семью, оказалось эмоциями совершенно другого толка. Похоже, ею двигала неосознанная влюбленность. Она и сама не понимала происходящего. Не могла отследить, где заканчиваются детско-родительские отношения и начинается что-то другое. Счастье, что Гоша — уже тертый калач и опытный Казанова — сумел сам отследить первые тревожные звонки.

Это была катастрофа.

Мы с Денисом обсудили ситуацию и оба поняли, что другого выхода нет — мы знаем Гошу уже девять месяцев, невозможно отвернуться и сделать вид, что ничего не происходит. К тому же я имела прямое отношение к его устройству в семью. Забегая вперед, это был, к счастью, единственный случай в моей практике, когда семейное устройство подростка при моем участии обернулось коллапсом. Конечно, я чувствовала за ребенка свою полную ответственность. Конечно, сочувствовала опекуну.

И очевидно, что возврат в детский дом был невозможен, он означал крушение всего, что было начато — доверия, отношений, девятого класса в школе. У нас с мужем было чувство, что мы станем считать себя предателями, если не заберем Гошу в свою семью. Я перестала считать встречу с Гошей случайным стечением обстоятельств. Она превратилась в судьбу.

Мы были не уверены, что успеем собрать все необходимые документы до того дня, как Гоша уйдет от опекуна: это был уже вопрос считаных дней, максимум недели-другой. Новая опека могла отправить Гошу в больницу, потом в незнакомый приют и дальше в чужой детский дом. По обычному сиротскому этапу. Тогда я решила, что нужно звонить директору детского дома Гоши, просить его взять ситуацию под контроль: если мы не успеем с бумагами в срок и Гоша будет вынужден вернуться в детдом, пусть хотя бы в свой собственный.

Виктор Яковлевич, как всегда, откликнулся моментально — перезвонил мне буквально через несколько минут — и обещал помочь. Святой человек.

А вечером, после ужина, мы рассказали нашим девочкам обо всем.

— Бывают в жизни ситуации, когда человеку надо помочь, — Нэлла была серьезна и абсолютно спокойна: ей решение казалось единственно правильным.

— Только не Гынжу! — выкрикнула Даша Большая, резко отодвинула стул и выскочила из-за стола.

— Госа холосый, — испуганная грохотом, пролепетала Даша Маленькая.

— Должен же человек хотя бы в шестнадцать лет первый раз в жизни встретить Новый год в семье, — подытожил Денис.

И мы бросились собирать справки. Денис каким-то чудом договорился, чтобы врачи приняли нас буквально в два дня — а после этого свалился с чудовищными головокружениями. Стоило чуть пошевелиться, и накатывала такая жуткая волна, что его выворачивало наизнанку. Несколько дней муж физически не мог подняться с кровати, а потом его увезли на «Скорой» в больницу и положили под капельницу. Я умоляла опеку поторопиться, а сама думала только о том, что не случайны эти болезни Дениса каждый раз, когда мы пытаемся привести в дом большого ребенка. С Дашей Большой была операция на колене, а после долгая реабилитация. С Гошей теперь другая напасть, которая пугала еще больше — врачи не могли даже поставить точный диагноз. С Даней — уже писала об этой госпитализации — предстояла новая опасность.

Неужели это предостережение свыше?

Страшная плата за нарушение целостности семьи? Каждый новый ребенок провоцировал у мужа тяжелые недомогания, которые словно заменяют мои роды. От таких мыслей мне делалось не по себе. Понятно было одно — нужно беречь мужа. И, несмотря на приход детей, не забывать о нас с ним как о паре. Добавлять и добавлять друг другу ресурса.

— Привет! — Гоша позвонил мне поздно вечером.

— Привет, Гоша, — уже было понятно, зачем он звонит, — я тебя слушаю.

— Мы в среду идем в опеку.

— Ясно, — я заволновалась: мне еще нужно было время, чтобы получить заключение в своей опеке.

— Меня отправят в приют и в чужой детдом, — он сказал это так обреченно, что мне стало больно.

— Постараемся, чтобы не отправили. Я приеду в твою опеку в среду! Во сколько вы там будете?

— В шесть. Ты их сможешь уговорить?

— Гоша, пожалуйста, дай мне еще немного времени!

— Окааай, — он нервничал, решалась его судьба, но при этом полностью доверился мне.

Я была ему за это глубоко благодарна.

А в тот день, когда надо было ехать в опеку — Нэлла и Даша Большая должны были написать свои согласия на нового ребенка в присутствии специалиста, — Даша заявила, что никуда не поедет и ничего писать не будет.

— Если хотите этого урода забрать, я вам не дам!

Я опешила. Буквально через полчаса нужно было садиться в машину и выезжать.

— Как это не дашь?

— Согласие не напишу! На хрен тут не нужен этот алкоголик и вор!

В тот момент я растерялась. Последние дни проходили на пределе напряжения, я носилась по инстанциям, чтобы успеть к среде. Все складывалось как сложный пазл, из последних сил. Во вторник, накануне, из больницы, к счастью, выписали Дениса, и я вздохнула с облегчением. А теперь, за пару минут до финиша, передо мной словно выросла стена.

— Тебе же помогли, — пролепетала я беспомощно, — и Гоше надо помочь.

Но Даша меня не слышала, она сидела, откинувшись на спинку стула и скрестив руки на груди.

— Тогда я заберу свое согласие на тебя! — неожиданно вмешалась Нэлла.

— Что?! — глаза у Даши полезли на лоб.

— Ты вынуждаешь, — спокойно сказала она.

Даша тогда кричала, что никогда не простит, что на хрен никакой Гынжу в семье нам не нужен, что мы все сами скоро поймем и пожалеем об этом. Но главного козыря у нее не осталось, Нэлла его перекрыла. Я старалась не выдать своей радости — Даша и без этого рвала и метала, — но была благодарна Нэлле до глубины души. Несмотря на все мои ошибки в ее детстве, на всю родительскую неопытность, у нас с Денисом подрастал человек, который впитал саму суть принятия. Это давало крылья.

Как бы ни было сложно с детьми, никогда нельзя отчаиваться и сдаваться. Пройдет много лет, и любовь родителей, их вера в ребенка обязательно сделают свое дело: вырастет заботливый, любящий человек.

К тому моменту, как пришли Гоша с опекуном, мы с Денисом уже сидели в кабинете специалиста часа полтора — заранее привезли все документы, чтобы она их проверила, — и слушали внушения о том, что с Георгием Гынжу у нас все равно ничего не получится. Нет смысла даже пытаться лезть в это дело. Пусть подросток, который не научился ценить добро, идет по этапу — больница, приют, детский дом.

Даша с Нэллой ждали нас в коридоре. Гоша вошел в кабинет с опущенной головой. Он ни на кого не смотрел. Только слабо улыбнулся нам с Денисом и тихо поздоровался. Его опекун, увидев нас с мужем в кабинете, тут же стрелой вылетела вон и скрылась за дверью начальницы опеки.

— Ты точно так решил? — строго спросила Гошу специалист.

— Как? — прошелестел он едва слышно.

— Так! Выйти из-под опеки! — Она пронзила испуганного подростка гневным взглядом.

— Да, — он кивнул.

— Подумай, — она в последний раз попыталась наставить заблудшего ребенка на путь истинный, — она прекрасная женщина. Сильный человек. О такой матери можно только мечтать!

— Подумал, — произнес он еще тише, — я все равно уйду.

— Пиши! — она в раздражении протянула ему лист бумаги.

Гоша начал писать то, что ему диктовали: «Прошу расторгнуть договор опеки такой-то, такой-то, по причине невозможности наладить контакт…».

— Он и от вас скоро сбежит, — обернулась к нам и снова завела свою песню.

— Значит, сбежит, — я даже не попыталась с ней спорить, у нас была другая задача.

— И двух недель не пройдет!

— Хорошо, — я кивнула, — не пройдет. Мы готовы.

— Теперь на, согласие пиши, — она шлепнула перед Гошей еще один чистый лист.

— На что согласие?

— На опеку! Вот эта семья, — она небрежно мотнула головой в нашу сторону, — хочет тебя забрать. Или возражаешь?

— Нет, — Гоша расправил плечи, на его лице расцвела такая счастливая улыбка, что у меня на глаза навернулись слезы, — я согласен!

Только в этот момент он понял, наконец, что происходит. Его не отправят в больницу, а потом в приют.

Он станет нашим сыном!

Гоша сидел, рот до ушей, и расплывался у меня перед глазами ярким радостным пятном. У нас будет мальчик. Господи, невероятно! Конечно, он будет трепать нам нервы, не слушаться. Конечно, станет сбегать на прогулки по ночам, как делала Нэлла, и напиваться с новыми друзьями, как делала Даша. Перед глазами уже мелькали картины — мы ищем его ночью по всей Москве, вовлекаем в поиски всех друзей; мы сидим с Гошей в отделении полиции по делам несовершеннолетних и рассказываем инспектору, почему не смогли нормально воспитать ребенка, почему он ворует. Я знала, что все это нас, конечно, ждет. Боялась будущего с Гошей в семье и в то же время была счастлива.

Решение принято. Назад пути нет. Тревоги отходили на второй план, их место занимала удивительная эйфория, счастье оттого, что ребенок теперь наш, он сам так захотел.

Опекун Гоши так и не появилась в кабинете, она все еще сидела у начальницы. Я чувствовала себя виноватой перед ней, и в то же время понимала, что мы поступаем правильно.

Родительство — это сложный путь, который не терпит резких движений и лишней самоуверенности. Ребенок — личность с первого дня своей жизни, он не может и не должен быть марионеткой, воплощением чьей-то мечты. Повторюсь, что, воспитывая ребенка, воспитывать приходится в первую очередь самого себя.

Нам с Денисом когда-то тоже понадобилось немало времени, чтобы это понять и принять.

— Сходи, попрощайся, — тихо сказала я Гоше, когда мы, наконец, вышли от специалиста.

Он робко заглянул в соседний кабинет — дверь была приоткрыта, — опекун как раз рассказывала начальнице, что мы насильно отнимаем у нее сына, и плакала. Она заметила Гошу и посмотрела вопросительно.

— Спасибо за все! — пролепетал он. — Я пойду?

Женщина ничего не ответила, только расплакалась еще сильнее и прижала к носу платок. Мне было стыдно так, словно я украла ребенка. Хотя умом понимала, что это не так. И все равно. Было жаль человека, который не хотел ничего, кроме добра. Просто не сумел вовремя разобраться в себе, не имел никакого похожего опыта в жизни.

— Спасибо, — я старалась звучать ровно, — всего доброго.

Мы вышли на улицу и сели в машину. Я тяжело дышала. Гоша тоже с трудом отходил от пережитого и все еще не мог прийти в себя от потрясения.

— Гоша, прости, что заранее не сказали, — я обернулась к нему, — и даже не спросили, хочешь ли ты к нам в семью.

— Я хочу!

— Спасибо, — я улыбнулась, — мы сами до последнего не знали, получится или нет.

— Я понял.

— Поэтому и обнадеживать тебя не могли, — я тяжело вздохнула, — твоя опека не хотела передавать тебя из семьи в семью. Предварительную опеку тоже не разрешали. Все нервы нам измотали. Мы уже вторую неделю сюда катаемся чуть ли не каждый день.

— Ничего себе! А как вы успели документы собрать?!

Мне было приятно его изумление. Он заметил усилия, которые нам с Денисом пришлось предпринять. Подростки нечасто обращают на такие вещи внимание, обычно принимают вклад родителей как должное.

— Носились как бешеные по больницам и прочим инстанциям, — я снова улыбнулась, — кажется, поставили рекорд. Спасибо Денису, это он все так четко организовал.

— Прикольно! — Гоша сидел теперь и улыбался.

— Я рада, что ты не против нашей семьи.

— Конечно, нет! — он хитро прищурился. — Я же давно хотел…

— Да? — конечно, я догадывалась, что все так и было. — А почему ты молчал? Я думала, ты больше хотел в другую семью.

— Это потом. А сначала вы же говорили, что вам страшно, — он помнил наш давний разговор, — что в семье девочки. Уже не боитесь?

— Боимся, — я вздохнула, — но что теперь делать? Своих не бросают в беде. Будем как-то договариваться.

Мы ехали, за стеклами машины было темно, шел дождь вперемешку со снегом. Мысленно я готовилась к новым испытаниям. С того дня, 18 декабря 2015 года, у нашей семьи в который раз начиналась новая жизнь.

Взаимная симпатия, общие интересы и, главное, желание ребенка войти в конкретную семью — отличный фундамент для того, чтобы строить семейные отношения. Мотивация подростка значит очень и очень много.

Глава 5

Повторение пройденного

В тот вечер мы все собрались за ужином. Было шумно, дети сновали туда-сюда и накрывали на стол. Бабушка, моя мама — приехала в гости на пару недель, — тоже суетилась. Было видно, что Гоша ей с первого взгляда понравился. Ее добродушное «Гоша, добро пожаловать в семью!» дорогого стоило.

Мне уже было знакомо это всеобщее возбуждение — первые несколько дней после прихода нового ребенка в семью становились праздником. С Дашей Большой было немного не так из-за терзавших ее сложных чувств, а вот появление Гоши стало радостью. Оно напомнило удочерение Даши Маленькой. Чистый восторг. И снова невероятное удивление: «Мне доверили живого ребенка?! Я — мама еще одного человека! Мальчика. Не может быть». Последнее свободное место за столом — у нас шесть стульев — занял Гоша. Мне было приятно ощущать, что все так совпало — свободный стул для Гоши, отдельная комната для Гоши, последняя свободная в доме. Как будто мы его ждали все эти девять с небольшим месяцев со дня знакомства.

Я старалась не слишком растворяться в своей эйфории, нужно было поставить границы и рассказать о правилах семьи. За столом мы стали обсуждать планы на следующий день, решать, как Гоша поедет в школу — от нас путь неблизкий, — договаривались с детьми, кто и что будет делать.

А после ужина, когда все поели и уже убрали со стола, я положила перед Гошей лист бумаги. Это были распечатанные правила семьи. Все те же четыре пункта, которые мы вводили сначала с Нэллой, потом с Дашей. Гоша, в отличие от девочек, не протестовал и не возмущался: «Почему это родители главные?» Наоборот, сказал «спасибо» и задал несколько вопросов про «санкции». Я объяснила, что это что-то вроде штрафов, если не успеваешь вовремя домой и приходишь позже двадцати двух ноль-ноль.

— А как платить штраф? — он выглядел озадаченным.

— Очень просто. Если опаздываешь, на следующей неделе получаешь меньше карманных денег.

— О-о-о, — к моему удивлению, он обрадовался, а не огорчился, — карманные деньги?! Правда?

— Ну да, — я кивнула, — тебе же нужно будет что-то поесть в школе или после. Дорога длинная, мало ли что еще.

Гоша сидел, довольный, и слушал меня. На всякий случай я все-таки объяснила по старой памяти, что родители главные, потому что они заботятся о детях, отвечают за детей и работают для того, чтобы у детей было все необходимое. Поэтому дети живут по законам, которые установили мама с папой, и помогают им. Учеба — это задача детей, но мы готовы помочь. Я — по гуманитарным предметам, Денис — по естественным наукам: физике, математике. Гоша кивал, а я тихо радовалась, что наконец-то хоть один подросток в семье не спорит со мной до одури. Понятно, что это не будет длиться вечно. Но пока я решила просто наслаждаться моментом.

На следующее утро мы все разъехались кто куда — в школу, на работу. Девочки учились в разных местах. Гоше тоже нужно было ехать в свою школу: добираться в один конец ему предстояло полтора часа. Вместо прежних пяти минут это было, конечно, катастрофой. Но он не жаловался. Стойко выдержал дорогу туда и обратно. Правда, вечером приехал в таком состоянии, что на него было больно смотреть.

— Гоша, может, все-таки поменяем школу? — спросила я. — Будешь ездить в Дашину. Это близко.

— Нет, — он фактически засыпал за ужином, — я не смогу. До ОГЭ осталось всего пять месяцев.

— Это правда, — я поражалась его рассудительности: еще полгода назад он даже близко так не размышлял.

— Новые дети, новые учителя, я до экзаменов буду только к ним привыкать. И опять меня никуда не допустят.

— Согласна, — вопрос его экзаменов беспокоил меня очень сильно, — попробуем вытянуть ОГЭ в этой школе.

Конечно, мы с Денисом не раз и не два обсуждали ситуацию с учебой Гоши. Понятно, что задача максимум — это довести до более-менее приемлемого состояния предметы, которые он будет сдавать. А остальное уже решать по остаточному принципу, лишь бы на хилую троечку. Совершить чудо и выучить с нуля пятнадцать предметов за пять месяцев мы не надеялись. По английскому языку Гоша не знал ни слова. Математика для него была неясными крючками и закорючками. Русский язык оставлял желать лучшего. О физике он что-то слышал, но ничего в ней не понимал. Все знания Гоши были на уровне второго-третьего класса. За пять месяцев по четырем предметам предстояло вывести их на уровень девятого. А остальное как-нибудь, даст Бог. Мы сразу же начали искать репетиторов по русскому языку и математике, а еще договорились о встрече с директором школы и классным руководителем, Верой Николаевной.

Общеобразовательная школа нередко становится причиной повышенной тревожности в семье и даже возвратов приемных детей в сиротские учреждения. Взрослым важно понимать, что профессия и будущие успехи ребенка чаще всего не имеют прямой связи со школьным образованием. Нельзя позволять школьным требованиям и ожиданиям мешать отношениям родителей и ребенка.

Первые ночи после переезда Гоши к нам я никак не могла уснуть. Все думала, что ждет нас в будущем. Как мы справимся со всем этим. Понятно, что слона нужно есть по частям и ставить перед собой — шаг за шагом — самые простые задачи, но смотреть на всю картину целиком было страшно.

И еще мне не давали покоя мысли о том, что мы с Денисом будем делать, если Гоша вдруг заинтересуется кем-то из наших девочек. Они все в таком возрасте, когда инстинкты работают гораздо быстрее, чем мозг.

Такого сценария в собственной семье я точно не переживу!

И вот на третью ночь Гошиной жизни с нами я вдруг услышала ночью шорох. Мне показалось, что худшие опасения начинают сбываться, я тут же выскочила на лестницу.

— Кто тут ходит?!

— Это я, — прошептал Гоша.

— Ты куда собрался? — не унималась я.

— В туалет ходил.

— Поня-я-я-ятно, — я все не верила в историю про «туалет»: все так говорят, — а девочки у себя?

— Откуда я знаю? — он искренне удивился. — Я их не видел.

— Смотрите мне! — после всего, что я знала о жизни Гоши, тревога не отпускала меня. — Еще раз повторяю, Гоша, на третий этаж тебе нельзя ходить. Ни под каким предлогом. Там девочки. Понял? Я все слышу!

— Не-не-не, — он замотал головой и попятился к своей комнате, — не пойду.

Я еще долго не могла успокоиться. Проверила Нэллу. Заглянула к Даше Большой. Даже к Даше Маленькой зашла. Все мирно спят. А мне все мерещился то скрип лестницы, то какие-то шорохи. Мысли о будущем, опасения не давали расслабиться ни на секунду. Только после трех суток бессонницы, на четвертый день вечером, организм, наконец, окончательно обессилел, и я смогла уснуть.

Первое время я все ждала, когда же Гоша начнет «бомбить». Хамить. Орать. Обесценивать. Но ничего подобного не происходило — он изо всех сил старался быть хорошим мальчиком. Хотел и мне, и Денису понравиться. Никаких пьянок. Побегов из дома. Никакого воровства в магазинах — по крайней мере, новых незнакомых мне вещей у него не появлялось. Даже матом и то старательно не ругался.

Зная свою натуру, я сразу объяснила ему, чего от меня ждать. Сказала, что изредка не могу сдержаться — если совсем что-то из ряда вон выходящее — и повысить голос. Что плохо переношу любое игнорирование, у меня собственная детская травма: мама наказывала многодневным молчанием, когда я была маленькой. Что я далеко не идеальный родитель. Но при этом никогда не возвращаю детей в детдома, хоть на уши встань, пытаясь это событие спровоцировать. Когда я все это объяснила ребенку, мне стало спокойнее. С Гошей в принципе на любую тему говорить было легко. Я не опасалась его, как Дашу. Не подбирала мучительно слова, чтобы не вызвать случайной обиды или резкого перепада настроения. Просто вываливала как есть. Была максимально открытой.

— Гоша, мне не нравится, когда дети врут! Накосячил, скажи, как есть. Никто тебя ругать за это не будет.

— Гоша, мы с Нэллой и Дашей все эти «забыл-не сделал», «не хочу-не могу» уже сто раз проходили. Не надо повторяться, мне это скучно!

— Гоша, меня бесят грязные тарелки на столе. Просто противно.

Мы могли подурачиться, пошутить с ним вместе и погорланить песни. Творческая натура, мой мальчик! А могли разозлиться друг на друга и сказать об этом как есть. Каждый имел право на свои чувства и показывал их. Но в первые месяцы, если честно, даже придраться было не к чему. Гоша вел себя гораздо лучше, чем среднестатистический домашний подросток. Мне казалось, он дорожит нашей семьей, отношениями со мной и Денисом, и эта мысль согревала.

Каждое утро перед школой Гоша заправлял за собой постель, вещи аккуратненько складывал в шкаф, учебники хранил ровными стопками на столе, тетрадки — в ящике. Все, как у отличника. Только спустя пару месяцев он наконец прекратил свои нечеловеческие усилия по наведению чистоты в комнате и расслабился.

— О, Гоша, поздравляю! — я не смогла удержаться от комментариев. — Похоже, ты наконец прижился. Постель не заправлена, полшкафа переехало под кровать.

— Ага, — развеселился Гошка, — точно. Все. Мое гнездышко! Остаюсь.

Мы с ним много болтали, смеялись. С Гошей было приятно общаться, мне даже стало казаться, что мальчики-подростки, по сравнению с девочками-подростками, — это какой-то рай. Он не пытался со мной соперничать, не старался ударить как можно больнее, не жаловался на то, что кругом «говно», и не сбегал из дома по ночам. Время от времени, конечно, «косячил». Но это вполне можно было пережить.

А вот Денису, наоборот, именно с сыном пришлось несладко — он, похоже, продолжал видеть в новом ребенке взрослого человека и не понимал, откуда столько детсадовских выходок.

— Гоша, ты же взрослый мужчина!

— Гоша, мужики так себя не ведут!

Приходилось подолгу объяснять мужу, что только внешне Гоша выглядит как мужчина. На самом деле, его возраст колеблется в диапазоне от младенчества до реального возраста — в зависимости от ситуации и области, о которой идет речь. В быту он был ребенком, и это объяснимо: никакого опыта заботы о себе в детском доме не было, там не надо было готовить, стирать, гладить, менять постельное белье, ходить за продуктами. Дети и подростки живут на всем готовом, и это беда. В сфере эмоций Гоша был примерно на одном уровне с Дашей Маленькой — быстрая радость, стремительные огорчения, неумение понять, что переживают другие люди. То есть практически нулевой эмоциональный интеллект. Да и собственные чувства ему не всегда легко было распознать, а тем более объяснить. Зато, например, сексуальное развитие существенно опережало даже наши с Денисом знания в этой области. Хотя и мы тоже пуританами не были, но до Гошиного опыта нам обоим, казалось, ой как далеко.

Ну и первое время раздражали бытовые вопросы. Все я понимала про детский дом, про отсутствие у ребенка опыта, но жизнь под одной крышей с инопланетянином, который привык к комплексному обслуживанию, порой раздражала.

— А когда у нас постель будут менять? — формулировал Гоша вопрос, на который мне хотелось ответить крайне резко.

— Когда возьмешь в шкафу чистое белье, тогда и поменяешь, — вместо нотаций объясняла я и шла показывать, где и что нужно брать.

— А кому вещи в стирку сдавать? — интересовался Гоша в следующий раз.

И мы шли на экскурсию к стиральной машинке, учились загружать ее и запускать.

— Когда у нас по расписанию обед? — невинно интересовался усатый малыш.

— Когда поможешь приготовить, тогда и будет, — отрезала я.

Постепенно Гоша учился тому, что в семье можно и нужно делать что-то самому, а не ждать, когда все сделают и подадут. Тогда у него появилась другая стратегия — заботиться только о себе. Если он видел на столе шесть тарелок с супом, то смело шел в кухню, и брал ложку только для себя одного. Если замечал, что не успели подать к обеду хлеб, то отрезал себе только один кусок и, довольный, приступал к трапезе.

— Гоша, — в моей картине мира это было абсолютным игнорированием других людей, — ложки нужны всем!

— Да? — удивлялся он. — А я не заметил.

— Гоша, — кипятилась я, — хлеб нужно нарезать и положить в центр стола для всех, а не схватить кусок только для себя.

— Откуда я знаю?! — огрызался он. — Может, вы не хотите хлеб!

— Гоша, почему твои мокрые полотенца валяются на полу в туалете?! Быстро убери и почисти унитаз с раковиной.

— Я что вам, гребаная уборщица?! — возмущался он.

Его бесило, что теперь все надо делать самому. Если речь шла о чем-то, что касалось не только личных вещей — например, о раковине и унитазе, — он в принципе не понимал, с какого перепугу должен «горбатиться на всю семью». И это при том, что речь шла о ванной комнате на первом этаже, куда по большому счету никто, кроме него самого, не заходил. Я старалась не реагировать на такие всплески, иначе была опасность довести до скандала. Уже изучила, что у Гоши есть одна неплохая черта — поорет-поорет, потом успокоится и идет делать то, что нужно.

Одной из сложностей адаптации подростков в семье становятся бытовые вопросы. То, что мы воспринимаем как норму усилий — мытье посуды, готовку, уборку, — подростку может показаться эксплуатацией и даже насилием над личностью. Многие годы жизни в системе дают неадекватную картину того, как устроены жизнь и быт.

Но иногда наши ссоры заходили довольно далеко. Особой способностью выводить отношения из гармонии обладала учеба. Когда я в очередной раз просила сделать домашнее задание, Гоша падал на пол, орал «Не хочу-не буду» и стучал ногами. Партия ребенка трехлетнего возраста в исполнении шестнадцатилетнего юноши выглядела не слишком приглядно. Но, к счастью, я уже зачитала до дыр и Людмилу Петрановскую, и Нильса Питера Рюгаардта: прекрасно понимала, что такие провалы в детство для процесса адаптации вполне нормальны. Нужно садиться рядом на пол и утешать, как трехлетку: «Да, я понимаю, тебе тяжело. Это сложное задание. Давай помогу. Будем делать все по частям». Хорошо, что в эти минуты нас никто не видел — люди вызвали бы карету «Скорой помощи» обоим. Как объяснить, что подросток здоров головой и в порядке, только страдает от последствий депривации? Не может он при всем желании соответствовать биологическому возрасту. Ему нужно для начала пройти вместе с мамой весь путь — от рождения до своих шестнадцати лет.

Но все это было только цветочками. Ягодки начались потом.

Первые месяцы Даша демонстративно не общалась с Гошей — мстила нам за то, что мы его приняли. Ходила мимо него так, будто он мебель. Разговоры с ней ничего не давали, Даша моментально скатывалась в протест: «Я тебе сразу сказала, что он мне не нужен!» А потом, примерно через полгода, ситуация перевернулась: Даша поняла, что Гошу можно использовать. Они потихоньку начали вместе курить: Гоша доставал для Даши сигареты. Вместе стали протестовать против правил и нас с Денисом. Вместе бунтовали, врали, опаздывали домой к назначенному времени, забивали на уроки и не берегли свои вещи. Был день, когда все три наших подростка одновременно потеряли свои телефоны — Гоша, Даша и Нэлла. Три телефона за один вечер! Поскольку прошло не так много времени с тех пор, как каждый из них уже проделал этот номер — правда, в тот раз порознь, — у меня просто не осталось сил на эмоции. И никакого желания ситуацию исправлять.

Все трое потом очень долго ходили с кнопочными аппаратами.

Естественные последствия — лучшая замена наказаниям в процессе воспитания детей. Не выучил уроки — получил двойку. Не постирал заранее одежду — идешь в грязной. Потерял смартфон — обходишься доисторическим кнопочным аппаратом.

Даша вертела Гошей так, как ей было нужно — он подчинялся беспрекословно. Мое слово против слова Даши для него теперь ничего не стоило. Он перестал считать меня авторитетом, Даша стала для него главной в семье. Месяцы счастья и радости, так называемый «медовый период», закончились. Адаптация началась.

Что было в основе новой стратегии Гоши? Выбрать себе в авторитеты другого ребенка. Сложно сказать. Возможно, сложившаяся в детском доме привычка выстраивать отношения только с детьми, а не со взрослыми, и жить по законам детской иерархии. А может, это был способ Гоши выразить признание Даше за то, что она «протоптала» для него тропинку в нашу семью. Как бы там ни было, объединение этих двоих против нас с Денисом добавляло проблем — они замкнулись внутри своей системы, ни до Гоши, ни до Даши нельзя было достучаться. Оба подростка стали словно глухие. А мы для них превратились в сатрапов, которые — ужас какой! — требуют учиться и наводить в доме порядок. Против нас нужно было бороться. Ежеминутно совершать революцию. Бить в самые незащищенные места.

— Не устраивайте здесь батор! — кричала я, выходя из себя от бесконечных проделок «назло врагам».

— Прекратите эту семью в семье! — просила я в редкие минуты спокойствия в доме.

Все было бесполезно. Их военный союз не знал ни страха, ни сомнений. На несколько лет я на собственной шкуре почувствовала, что значит принять в семью другую семью, детскую. Восхищаюсь людьми, которые справляются с так называемыми «паровозиками» — сразу несколько братьев и сестер — особенно если дети уже подросткового возраста. Тот еще квест! Обиднее всего было то, что Нэлла по-прежнему всегда принимала сторону детей. Она не меньше, чем Гоша с Дашей, нарушала правила, взрывала семью изнутри и выносила нам с Денисом мозг. Даже больше. А потом, когда ее отчитывали за самые серьезные проступки, убеждала нас с мужем в том, что мы слишком жесткие, что другие родители разрешают подросткам гулять всю ночь, что никто не ругает ни за какие сигареты, что со своим телом семнадцатилетние уже делают, что хотят. Родители ни при чем. Втолковать базовые истины было невозможно.

В первое лето — после того как Гоша окончил девятый класс — мы первый и последний раз в жизни отправили Гошу с Дашей в летний лагерь по путевке от государства. Есть такая льгота в Москве для приемных детей. Устали с Денисом так сильно, что готовы были отправить их на время хоть на Луну, лишь бы была возможность отдохнуть. Однако несколько недель спокойствия обошлись нам впоследствии очень дорого — адаптация откатилась назад, и все началось сначала. Да и перед лагерным начальством пришлось краснеть: Гоша стащил из дома в лагерь бутылку виски, а еще добыл где-то — можно только догадываться, где именно — несколько блоков сигарет. Так что куревом он детей в лагере снабжал исправно. А бутылку дорогого напитка — Денису подарили партнеры — дети распили в лагере «за знакомство» с отрядом.

Все вместе это было невыносимо. Желание исчезнуть в те годы самой жесткой адаптации возникало у меня регулярно. И, конечно, я понимала, что это невозможно: нельзя бросать дело, не доведя его до конца.

Только в нашем случае, что с Гошей, что с Дашей, что с Нэллой конца-края пока еще даже не было видно.

Только когда Нэлла стала совершеннолетней и переехала из нашего дома в свою квартиру, все, наконец, успокоилось. Мы смогли выдохнуть и вернуть себе авторитет. Это событие как раз совпало с судом, с пониманием того, что Даша останется с нами навсегда.

Только после этого и Даша, и Гоша признали нас наконец своими взрослыми.

И все-таки именно с Гошей светлых моментов даже в самый острый период адаптации было много. Даже в самых тяжелых ситуациях он, в отличие от Даши, у которой была масса сомнений в собственной принадлежности, чувствовал, что мы его приняли раз и навсегда, что он теперь наш.

— Я от вас до двадцати пяти лет никуда не уйду, — угрожал нам с мужем Гоша в моменты перемирий.

— Оставайся, будем только рады, — улыбались мы с Денисом.

А иногда, когда поблизости не было ни Даши, ни Нэллы, когда мы оставались поздно вечером в кухне наедине, Гоша и вовсе становился маленьким ребенком — нежным и сентиментальным. Малышом, которому важно знать, что он часть семьи.

— Мам, все-таки это ты меня родила? — говорил он мне совершенно серьезно. — Признавайся. Я прям чувствую!

— Как это, Гоша? — я улыбалась: мне была приятна его иллюзия, но я знала, что нельзя поддерживать таких фантазий. Даже в шестнадцать лет в голове ребенка можно случайно создать путаницу, из которой он потом не сможет выбраться.

— Ну, вот так — родила, а потом потеряла, — мечтал он, — и через шестнадцать лет нашла. Мама, почему ты так долго?

— Гоша, — я смеялась, хотя на глаза наворачивались слезы, — я бы очень хотела тебя родить! Но ты же знаешь: у меня в животе тогда была Нэлла. Ты не мог появиться всего на три месяца раньше сестры.

И потом мы с ним сидели подолгу, мечтали, что было бы, если бы я на самом деле его родила. И после приходилось опускать ребенка с небес на землю, хотя нам с Гошей обоим больше всего на свете хотелось этого самого близкого родства матери и сына.

Любое нарушение привязанности — в детском доме оно возникает гарантированно, но и в семье при неблагоприятных обстоятельствах случается тоже — дает о себе знать в подростковом возрасте. Подростки, у которых нет надежной связи со значимым взрослым, не доверяют этому миру и всюду видят врагов. Изменить поведение подростка можно только через укрепление связи с ним.

Глава 6

Гранит науки

Две недели до Нового года мы не трогали Гошу в плане занятий — он просто ездил в школу, четыре часа на дорогу туда-обратно, возвращался обессиленный и ложился спать. Но эти тринадцать дней передышки были тем максимумом, который мы могли себе позволить в той ситуации. До ОГЭ — точнее, второй попытки получить к ним допуск — осталось всего две четверти, и отступать было некуда. С третьего января Гоша начал заниматься с репетиторами. А в самом начале третьей четверти мы с Денисом поехали на встречу с директором и классным руководителем. С Верой Николаевной мы уже были знакомы заочно, по телефону. В реальности это оказалась милая пожилая дама, невысокая, с затейливой прической и мягкими чертами лица. Тоже преподаватель русского языка и литературы, на мое счастье.

— Здравствуйте, — мы с Денисом улыбались старательно, до ушей, — мы новые опекуны Георгия Гынжу. Приехали познакомиться, привезли документы.

— Аа-а-а, — директор внимательно на нас посмотрел, — здравствуйте, садитесь.

— Вот распоряжение об опеке, — я протянула бумаги, — наверное, вам нужна будет копия в дело.

— Спасибо, — он положил документ перед собой, — но у нас к вам разговор.

И многозначительно посмотрел на Веру Николаевну.

— Да, — встрепенулась она, — Гоша очень устает. Ему теперь далеко приходится ездить. Вы не хотите перевести его в другую школу, поближе к дому?

Денис взял инициативу в свои руки. Сказал, что Гоша привязан к своему новому классу, что его хорошо здесь приняли благодаря здоровой атмосфере в школе, что ни он, ни мы не хотим сейчас, за пять месяцев до ОГЭ, нового стресса для ребенка. У Гоши в жизни и так слишком много перемен.

Я активно поддакивала. Вворачивала про адаптацию, нахваливала педагогов школы и детей за доброжелательность, за способность принимать. Это была абсолютная правда: коллектив был удивительный.

— Но Гоша не справляется, — Веру Николаевну огорчила наша настойчивость. — Никакого смысла в том, что он присутствует в классе, нет. Он просто не усваивает материал.

Пришлось мне читать лекцию о депривации и ее последствиях. Да, уровень нашего ребенка это второй-третий класс, да, упущено очень много, но сейчас, когда у Гоши появилась реальная возможность изменить вектор своей жизни, достойно пройти через испытания, ему нужно помочь.

— Мы с мужем готовы на все, — уверяла я, — репетиторов уже наняли. Сами тоже занимаемся. Наша задача-максимум сдать ОГЭ. Просто сдать, как получится.

— Но у нас тут проблемы, — Вера Николаевна выдавала информацию слой за слоем, и я прекрасно понимала ее и директора: для рейтинга школы в девятом классе двоечники не нужны, — он и одноклассникам заниматься не дает. На днях изображал перед детьми учителя обществознания, сорвал урок, оскорбил педагога. Самым циничным образом копировал походку пожилого человека, перенесшего тяжелую травму ноги.

— Понимаем, — мы с Денисом наперебой кивали как болванчики, — но беда в том, что у ребенка, который растет вне семьи, не формируется эмоциональный интеллект. Тяжело с пониманием морали. Копится педагогическая запущенность, есть отставание в развитии. Помните исследования Рене Шпица…

Ребенок, не получивший в младенчестве материнского ухода, впоследствии имеет самые сложные отношения с эмоциональной сферой. Отсутствие матери влияет и на развитие интеллекта — все дети в сиротских учреждениях имеют диагноз «задержка развития». Полностью компенсировать упущенное невозможно. Можно лишь отчасти скорректировать и помочь адаптироваться к жизни.

В общем, уговаривали мы их два часа. Как только не упражнялись в красноречии. В итоге и директор, и классный руководитель просто-напросто устали от нас.

— Хорошо, — вздохнул директор, — тогда мы вам предлагаем перейти на домашнее обучение в нашей школе. Только при одном условии.

— Каком? — мы с Денисом напряглись.

— После девятого класса вы забираете документы и идете в колледж.

— Конечно, — нашей радости не было предела, — конечно, в колледж! Десятый-одиннадцатый мы и сами не переживем. Но насчет домашнего нам нужно подумать. Спасибо!

Несколько дней мы с Денисом и Гошей вместе ломали голову над тем, как поступить. Домашнее означало, что ответственность за образование нужно брать на себя. Что Гошу нужно учить заниматься, а это был тот еще трюк. Но другого выхода у нас, похоже, попросту не было.

На следующей неделе я снова приехала в школу. Вместе с Верой Николаевной — она замечательный человек, отзывчивый и понимающий — мы обошли всех учителей, договорились о том, что они будут еженедельно присылать по электронной почте задания, а мы с Гошей станем их выполнять и будем привозить результаты. На основе этого его и аттестуют. А вот к ОГЭ нужно готовиться всерьез.

Кстати, перед преподавателем обществознания и истории я тогда за Гошу извинилась, рассказала его историю, подарила свои книги. Объяснила, что ничего плохого он не хотел, когда взял ее костыль, чтобы насмешить класс. Просто пока еще ведет себя как дошкольник — сначала делает, а потом думает. Преподаватель оказалась удивительным человеком — простила Гошу и даже предложила бесплатно с ним заниматься по обществознанию, готовить к ОГЭ. Золотая женщина!

После обхода учителей Гоша стал учиться дома. В школу приезжал только два раза в неделю, чтобы сдавать выполненные работы. Каждый день мы сидели над заданиями — то я, то Денис. Плюс репетиторы.

— А сколько на репетиторов в месяц уходит? — как-то раз спросил Гоша.

— Около тридцати тысяч, — я не видела смысла скрывать, мы в принципе всегда открыто говорим с детьми о деньгах.

— Что?! — у него глаза полезли на лоб. — Лучше бы вы мне эти деньги отдали!

— С удовольствием, — парировала я, — если бы ты в прошлом году сдал ОГЭ.

Но и в этом Гоша учиться не хотел и не мог, сопротивлялся страшно. Как только приходило время уроков, настроение у него моментально портилось.

— Написано же в правилах семьи, — возмущался он, — что учеба — ответственность детей! Если понадобится помощь, я сам прибегу! А пока хочу гулять, отдыхать, дайте мне привыкнуть нормально.

Но с Гошей, в отличие от Даши, времени на то, чтобы отодвинуть учебу на период адаптации, не было. Ковать железо нужно было здесь и сейчас. «Отстаньте от меня! — вопил он. — Не хочу-у-у, не буду-у-у!». Приходилось выжидать, пока пройдет очередная волна кризиса негативизма, и потом возвращаться к началу: «Так, Гоша, открываем учебник, теперь тетрадь…». Каждый день по многу раз одни и те же действия, одна и та же последовательность. Открываем, читаем вслух задание, обсуждаем, что непонятно, и начинаем выполнять сначала на черновике.

В какой-то момент — примерно через месяц — Гоша понял, что сопротивление бесполезно, мы все равно не отстанем. Тогда он стал пропускать прелюдию в виде катания по полу, зато швырялся учебниками и тетрадями с таким остервенением, словно хотел их уничтожить. В каждом его движении клокотала ярость.

— На тебе карты контурные, — швырялся он в стену, — на тетрадки гребаные. Вот сочинение. Что еще?!

Если я была в ресурсном состоянии, Гошины «представления» меня не задевали. Перебесится и успокоится. Но если случалось так, что успевали потрепать нервы где-то еще — на работе в фонде или дома старшие девочки, — то сама едва справлялась с желанием швырнуть ему все это хозяйство в ответ. В конце концов, учеба была нужна ему, а не мне. У меня, к счастью, всяких дипломов, включая кандидата наук, хватало. Так я и говорила, но когда удавалось донести до подростков подобные вещи? Раз уж взялся за гуж, приходилось держать себя в руках. К тому же слишком высокой была цена в случае неудачи: я не могла рисковать и тратить время на пустые препирательства. Гоша должен был сдать экзамены, чтобы поверить в себя. Прекратить откладывать любые дела «на потом» только потому, что в глубине души у него жила уверенность: «Все равно ничего не получится, не надо даже пытаться».

Каждый день мы занимались обществознанием и биологией — решили, что эти предметы Гоша будет сдавать. Физику он делал с Денисом, поэтому преподаватель в итоге даже пошла нам навстречу, поставила Гоше в третьей четверти «четыре». А я с нашим учеником сидела над русским, литературой и «гребаным» английским. Хорошо, что в фонд на работу по будням мне не надо было ездить каждый день: основные мероприятия для семей организовывали по выходным. Поэтому в течение недели большую часть времени я работала дома и параллельно сидела с Гошей над учебниками. Задания по подготовке к ОГЭ мы сделали по сто тысяч раз. И хотя Гоша первое время списывал с ответов, когда я не сидела рядом — вырвал их из учебника и прятал заранее, — все равно, наверное, что-то запоминал, потому что трудился.

Сочинения — это была моя самая большая боль — я заставляла Гошу переписывать по пять раз. В первый раз он пытался обманывать — брал готовые сочинения из тренировочной тетради ОГЭ или находил чужие сочинения в Интернете. Перепишет в тетрадь и тащит мне на проверку. Можно подумать, я не отличу его текст от любого другого. Уже научилась за это время.

— Гоша, ты думаешь, я совсем дура? — было даже немного обидно, что ребенок прибегает к таким примитивным методам. — Переписывай!

— Аааааа! — орал Гоша, сграбастав несчастную тетрадь и скатываясь вниз по лестнице в свою комнату.

Во второй раз он поступал умнее — брал какие-то куски из параграфа в учебнике и переписывал их в тетрадь. С этим я разворачивала его еще быстрее.

— Гоша, ты у нас уже академик? Излагаешь как в учебнике, который ни один нормальный человек без слез не может прочесть?

Он снова, матерясь, шел к себе в комнату и пропадал на час-другой. Начинал, наконец, писать самостоятельно — от безысходности.

— Вот, — тут я, наконец, читала весь текст, — это уже что-то! Смотри, здесь хорошо получилось! И здесь почти понятно, что ты хотел сказать. Иди, вот эту мысль додумай, вот здесь ошибки исправь и начисто перепиши.

Бесился он от души! Тетрадями снова швырялся, орал, как потерпевший.

— Поори, поори, легче станет! — кричала я ему из-за своего письменного стола.

Через некоторое время он успокаивался, садился и снова писал. Вот тогда уже, после моих правок и еще одного переписывания, можно было отправлять результат на проверку Вере Николаевне.

Литературу по программе мы читали с ним между делом — я что-нибудь готовила или гладила, а Гоше выпадала почетная миссия меня «развлекать». Поначалу и это дело вызывало дикий протест с воплями «я не нанимался». Но постепенно, по мере того как незнакомые слова превращались в голове Гоши в образы — мы все обсуждали, я объясняла, — ребенок втянулся. И даже слишком. То и дело теперь по дому разносилась увлеченная декламация: даже я для чтения стала ему не нужна. Гоша лежал на кровати в своей комнате и сам себе вслух читал, словно актер на сцене. Это было очень смешно, но нужно было сохранять серьезность. В душе я была на седьмом небе от радости. Лед тронулся.

С подростками, как и с малышами, работает базовый принцип формирования навыков: ребенок учится тому, что сначала делает вместе со своим взрослым, и только потом уже — самостоятельно.

Нашей задачей-минимум было проползти через русский и математику, чтобы получить аттестат. А задачей-максимум — прилично сдать четыре предмета: математику, русский язык, биологию, обществознание и получить итоговые оценки, с которыми не стыдно показаться в колледже. В последнем случае, конечно, уповали больше на помощь и доброе сердце предметников. Понятно, что физику, химию, английский язык и прочее невозможно выучить за пять месяцев с нуля. Зато нервный срыв от перегрузки и себя, и ребенка заработать можно легко.

Мы и так с Гошей еле выжили в тот период, все время приходилось уговаривать себя и его не отчаиваться, не сдаваться. «Это же треш! — чуть не плакал ребенок. — Пипец, как сложно! И как только люди учатся».

Зато те месяцы в плане учебы стали самым невероятным скачком даже в моей жизни, не говоря уж о Гоше. А заодно я в очередной раз убедилась в том, что школьная программа направлена скорее на то, чтобы чем-то загрузить одиннадцать лет жизни человека, чем на применение в жизни. Родителям нужно работать, для этого необходимо свободное от детей время — школа справляется с этой функцией. Становится «детохранилищем». А вопрос знаний, которые понадобятся в будущем, остается подвешен.

На деле все, что необходимо, можно освоить гораздо быстрее и не растягивать «удовольствие» на многие годы. При этом то, что не особенно важно, в принципе, нет смысла путем насилия впихивать в мозг ребенка: эти знания в любом случае там не задержатся. Разносторонний опыт отношений со школой — сначала ученицы, потом учителя в школе, преподавателя педагогического вуза, дальше мамы пятерых детей — именно об этом мне говорит.

К школе нужно относиться философски, без фанатизма. В наши дни качественное образование зависит скорее от умения ребенка учиться, над чем и стоит усердно работать, а не от количества знаний, которые удалось втиснуть в его голову за девять или одиннадцать школьных лет.

Разумеется, на этот раз Гошу допустили к ОГЭ. Наши совместные усилия привели к тому, что он сдал три экзамена из четырех! Это была великая гордость, невероятное счастье! Даже не знаю, кто радовался больше — мы с Денисом или он сам. Я лично просто скакала до потолка от счастья. Нэлла, кстати, оканчивала одиннадцатый класс и сдавала ЕГЭ в тот же год, но при всей великой любви к старшей дочери такой бурной радости ее результаты почему-то не вызывали. Там все было более-менее предсказуемо: сдать — поступить. А вот с Гошей мы до последних дней жили как на вулкане. Математику, русский язык и обществознание он сдал. А биологию завалил. Но это было не так уж важно: во-первых, выбрали этот предмет по остаточному принципу, а во-вторых и в-главных, он в тот год не влиял на аттестат.

Гоша ходил петухом и чувствовал себя героем. Судьба снова оказалась на его стороне, как и люди, которые от всей души помогали. После ОГЭ мы с классным руководителем Гоши Верой Николаевной снова прошли по его учителям, попросили за его оценки в аттестате. В итоге ему где-то даже пятерки нарисовали — по физкультуре, еще по каким-то второстепенным предметам. За что глубокая благодарность педагогам! В обычных обстоятельствах я против таких вещей, но в ситуации с Гошей нужно было оставаться реалистами. Мы сделали максимум из того, что было возможно. Более-менее приличный средний балл в аттестате мог открыть дорогу в колледж на бюджетное отделение. Тогда еще мы надеялись, что Гоша как сирота получит льготу и все-таки сможет попасть на бюджет.

Потом был торжественный вечер в школе. Гоша вместе со всем классом получил драгоценный документ — аттестат. Мы с Верой Николаевной радовались, наверное, больше его. Обнимались без конца, благодарили друг друга, хвалили самого Гошу. Он сиял при этом как начищенный медный таз.

После сдачи экзаменов пришло время обсудить следующий этап — колледж. Поскольку с этим родом учебных заведений я в жизни еще не сталкивалась, попросила о помощи нового заместителя директора детского дома Гоши, замечательную Наталью Геннадьевну. Она прислала по почте «простыню» со списком всех колледжей-специальностей, которую им выдавало ежегодно Министерство тогда еще образования, и мы с Гошей стали изучать вопрос. Каждый вечер садились вместе на диван, брали список и начинали обсуждать колледжи. Шли методом исключения. Сначала вычеркнули все, что было связано с физикой, математикой, другими естественными науками и техникой. Следом пришлось отказаться от того, что требовало знания иностранного языка. Здесь «не могу и не хочу» Гоши прочно соединились в уже знакомую песню — как и Даша Большая, он не готов был даже попробовать. Учитывая обстоятельства и сроки, я не настаивала. Зато у Гоши был собственный дар — нравиться людям. Я достаточно наблюдала за ним: и дома, и в фонде. Он обладал харизмой, которая притягивала и детей, и взрослых. Он точно мог стать успешным в областях, где ключевую роль играют контакты и отношения. Правда, над последним нужно было еще очень много работать — поддерживать длительные надежные связи Гоша пока не умел. Плохо распознавал состояние собеседника, не понимал чувства другого человека.

И в любом случае это было самым важным, чему следовало учиться.

В результате исключений круг сузился до трех областей — социальная работа, гостиничный сервис и педагогика дошкольного образования.

— Гоша, — спросила я в итоге, — тебе больше нравится со взрослыми общаться или с детьми?

— Конечно, с детьми! С такими маленькими, как наша Даша, — он не задумался ни на секунду.

Ближе всего к нам оказался колледж «Черемушки». По отзывам посмотрели — и Гоше, и мне он понравился. Больше даже не пытались никуда подавать документы. Поехали сразу в педагогический университет, МПГУ, к которому прикреплен колледж. И там выяснили, что никаких льгот на обучение у Гоши нет. Сиротам в колледжах Москвы в тот год их отменили. По баллам аттестата, несмотря на все наши усилия, Гоша, разумеется, на бюджет не проходил. Пришлось идти на коммерческой основе и платить сто двадцать тысяч рублей в год — к счастью, со второго года нам уже сделали скидку. К слову, рядом с домом — всего три остановки на автобусе — находился строительный колледж, куда Гоша мог бы пойти на специальность «реставратор», причем на бюджет — конкурса не было никакого. Там готовы были взять и еще платили бы стипендию как ребенку-сироте. Но мы решили, что заниматься нужно тем, что любишь. По их с Дашей Маленькой отношениям было видно, что из идеи стать педагогом дошкольного воспитания выйдет толк.

Оставалось только проработать последствия депривации и жизни в системе. Для этого у Гоши была я и были, к счастью, психологи фонда.

Гоша поначалу очень плохо справлялся с ситуациями, когда Даша уставала и начинала капризничать. Он не мог удержаться на позиции взрослого, у него автоматически включался собственный детский опыт, и он, не успев включить голову, пытался шлепнуть ребенка по попе. Другого метода решения вопроса тогда еще просто не знал. Конечно, я моментально оказывалась рядом — утешала Дашу, выставляла за дверь Гошу и потом разговаривала с ним.

Это были ситуации, в которых мне самой было сдержаться труднее всего. У меня включался инстинкт защиты маленького ребенка. И была адская смесь эмоций: душевная боль за Гошу, его поломанное детство и чувство вины за испытания, которые выпали Даше Маленькой с приходом приемных подростков.

Гоша долго не мог усвоить, что отношения строятся на уважении и доверии, а не на боли и страхе.

— Она по-другому не понимает! — воспроизводил он чей-то чужой текст.

— Ты ее избаловала! Что из нее вырастет?! — учил он меня воспитывать Дашу. — Ее надо наказывать!

Забегая вперед, понадобилось не меньше трех лет непрерывных разговоров, учебы в педагогическом колледже и массы умных книг по детской психологии, которые я давала Гоше читать дополнительно или просто пересказывала, чтобы полностью изменить эти опасные установки. С ними идти к дошколятам точно было нельзя: опыт отношений с Дашей, «тренировочным ребенком», как Гоша ее называл, красноречиво об этом говорил.

Счастье, что Даша Маленькая обладает гигантским великодушием и не держит обиды на Гошу. Тем более она знает — мы с ней обсуждали это не раз, — что Гоша раньше просто не умел по-другому. Его самого так «воспитывали» в детстве, и он запомнил. Обижали, наказывали, шлепали по попе. Только постепенно Гоша понял, что с детьми так нельзя.

Хорошо, что к началу педагогической карьеры сын усвоил новые способы действия в ситуациях, которые утомляют или раздражают его. Стал гораздо сдержаннее, спокойнее и мудрее.

Сложно преодолеть неблагополучные установки, которые закладываются в ребенка с раннего детства. Если отношения с ним строились на боли и страхе, подрастая, он будет использовать именно эту модель в общении с теми, кто слабее. Единственный способ добиться уважения и доверия — непрерывно демонстрировать их по отношению к нему самому.

Глава 7

Дурные привычки

Чем дольше мы жили вместе, тем больше Гоша расслаблялся. Прежние привычки шаг за шагом брали свое, а игра в «хорошего мальчика» осталась далеко в прошлом. Конечно, мы обсудили, что пить, курить, воровать в нашем доме и за его пределами нельзя категорически. Но с курением оказалось особенно сложно — подростки находили укромные места в поселке и, прячась от нас, дымили там. Несмотря на жвачки и тонны туалетной воды, запах мы улавливали безошибочно. Однако ни разговоры, ни увещевания, ни штрафы в нашем конкретном случае не помогали. Бросить курить Гоша все равно не смог, как мы ни старались. У девочек история с сигаретами то затухала, то возобновлялась. Они держались по нескольку месяцев, потом снова срывались, и все начиналось сначала.

Нервничала я по этому поводу страшно. Было больно от того, что мои дети собственными руками гробят свое здоровье. А потом силы мои иссякли. В тот момент, когда Гоше и Нэлле исполнилось восемнадцать, я поняла, что не выдерживаю больше этой войны: либо загремлю в психушку из-за несчастных сигарет, либо мне придется отпустить ситуацию. Я выбрала второй вариант. Категорический запрет на курение в доме и в нашем присутствии остался. Остального — запаха дыма, зажигалок, выпадающих из карманов, мы после совершеннолетия детей старались не замечать. Решили, что собственное здоровье тоже чего-то стоит, а курение — это меньшее из всех возможных зол.

Гораздо нетерпимее относились в нашей семье к воровству. Но, кроме Гоши, никто этой дурной привычкой не страдал, да и он довольно долго держался. Из магазинов ничего не таскал, в семье тоже проходил мимо сумок и кошельков, которые лежали на своих привычных местах: мы никогда ничего не прятали. Целый год вел себя как паинька. Тем более, у него теперь были собственные карманные деньги. Какой смысл воровать? Но потом не удержался и несколько раз подряд — эти случаи шли один за другим — взял деньги без спросу. Аргументы были железными: «Девчат же хочется угостить — у меня как раз тогда девушка появилась. Я джентльмен».

Первый раз в семье это было, когда Гоша увидел в ванной комнате на полке полторы тысячи рублей. Он тут же подумал: «О, значит, они никому не нужны, о них забыли. Лежат тут, пылятся». Гоша взял деньги и стал мечтать — сам потом в этом признался — как будет их тратить. Однако буквально за пять минут обнаружилось, что вся сумма, которую я дала Нэлле на продукты, чтобы она сходила в магазин, куда-то пропала. Пока она в ванной красила ресницы, положила купюры на полку и забыла. Вышла из дома, вспомнила о них и тут же вернулась.

— Я не брал! — Гоша таращил на нас с Нэллой глаза.

— А куда полторы тысячи делись?

— Просто переложил, и все, — возмущался он.

— К себе в карман? — Я уже не знала, то ли смеяться, то ли плакать.

— Ну, конечно! — ребенок стал разыгрывать перед нами свой любимый спектакль. — Я же вор! Давай сразу Гошку во всем обвинять!

В тот раз он недолго возмущался — вытащил деньги из кармана и отдал. Нэлла спокойно пошла в магазин, а я осталась с Гошей ради прочтения лекции о вреде воровства для семейных отношений и не только. По-моему, он тогда не сильно впечатлился. Но я решила, что если сам признался и быстро отдал, значит, и прошлый тяжелый опыт, и многие разговоры чему-то да научили. На страже поступков уже будет стоять собственная совесть. Но не тут-то было.

Спустя пару месяцев Гошино внимание привлек бумажник Дениса, оставленный на полке в прихожей. В первый день он просто ходил мимо него, а на второй не выдержал — пока никого не было рядом, взял кошелек, открыл и достал оттуда несколько купюр: думал, что Денис просто не заметит пропажи. Разумеется, в тот же вечер ситуация вскрылась.

— У меня деньги из бумажника пропали, — печально сообщил муж, когда мы остались в спальне одни.

— Много?

— Семьсот рублей.

— Ох, — конечно, было жаль вовсе не денег, а тщетных усилий донести до семнадцатилетнего ребенка элементарные вещи, — значит, Гоша снова не справился с собой.

— Подожди, — Денис не хотел верить в худшее, — может, я сам кому-то эти деньги дал и забыл об этом? Что делать?

— Ничего, — я пожала плечами, — положи бумажник обратно.

— В смысле?

— В прямом. Если не уверен, обвинять никого нельзя, — я тяжело вздохнула, — а если все-таки это правда, то Гоша снова не выдержит. Просто пересчитай деньги и положи бумажник на прежнее место.

Гоша не заставил себя долго ждать. На следующий же день он повторил трюк с деньгами, уверенный в своей полной безнаказанности. На этот раз взял тысячу рублей и тут же побежал в магазин — те семьсот, что вытащил накануне, уже успел потратить.

Теперь сомнений не было. Буквально через пару часов мы собрали семейный «круглый стол». Это экстренное мероприятие случалось только в случае самых страшных прегрешений кого-то из детей, с текущими вопросами обычно справлялись в рабочем порядке. Мы усадили Нэллу, Дашу Большую, Гошу, сами сели напротив. Денис объяснил ситуацию.

— Мы вам полностью доверяем, — я внимательно смотрела на Гошу, — потому что вы наши дети. Скажите сами, кто взял, верните деньги, и на этом закончим.

Девочки, конечно, ответили, что ничего не брали. Гоша как попугай повторил то же самое. Обычная тактика поведения в детском доме — ври до последнего, стой на своем. Все равно до конца разбираться никто не будет, а как гласит народная мудрость «Не пойман, не вор».

— Меня этим поступком оскорбили, — Денис был расстроен, на него было больно смотреть, — это хотя бы понятно? В семье между близкими людьми такого не может быть! Это самое дно! Попросите нормально, если вам что-то действительно нужно. Но так вот брать за спиной…

Нэлла с Дашей сидели притихшие. Даже непокорная средняя дочь — я это видела по выражению ее лица — сочувствовала нам.

— Кто взял деньги? — снова спросила я.

Дети по новому кругу ответили, что ничего не брали. Каждый с такой уверенностью в голосе, что нельзя было усомниться. Если бы у меня не было фактов, я бы каждому — даже Гоше — безоговорочно поверила.

— Гоша, — Денис повернулся к нему, — у нас в доме таких вещей никогда раньше не было.

— Коне-е-ечно, — он тут же вскочил с места и включил привычную защиту «сиротки», — это Гынжу, как всегда, во всем виноват! Он же вор, да, это все знают!

— Никто такого ни разу не говорил, — я не на шутку разозлилась: делать из нас полных идиотов в дополнение ко всему было вовсе не обязательно, — не передергивай. И не надо манипуляций!

— Гоша, будь мужчиной! — Денис повысил голос. — Просто скажи правду.

Гоша упирался долго, играл в сиротку, которого никто не любит и все хотят обидеть. Привычная роль отскакивала от зубов, он даже не задумывался — шпарил по усвоенному с младенчества сценарию. Не в состоянии чего-то добиться игрой, он перешел на крик, вспомнив о еще одном разрушительном принципе «лучший способ защиты — это нападение».

— Зачем вы тогда меня взяли?! — проорал он коронное заявление всех отчаявшихся приемных детей и вскочил из-за стола.

Пришлось Денису встать и физически усадить сына на место. Тут уже поднялся всеобщий гвалт. Гоша кричал. Мы кричали. Девочки кричали.

— Хватит ломать дурака, — сверкала яростными глазами Даша, — ты уже всех достал! Мы тут гребаных два часа из-за тебя сидим! Говори!

Только приказ старшего по званию заставил Гошу рассказать всю правду — Даша как раз была на пике авторитета в его картине мира на тот период. Он, наконец, перестал кривляться. Признался, сколько взял из бумажника, сколько уже потратил, и вывернул на стол карманы со сдачей.

— Я гораздо больше обижен на твою ложь, Гоша, — Денис чуть не плакал, — чем на то, что ты не сдержался и взял у меня деньги из кошелька.

— Прости, — Гоша низко опустил голову.

— Ты можешь вынести из этого дома все, — я смотрела прямо в лицо ребенку, но он не поднимал глаз, — мне не жалко ни денег, ни вещей. Зато очень жалко наших с тобой, Гоша, отношений. Жалко до слез, что я не смогла научить тебя уважению и доверию.

Главная задача родителей — создать с ребенком глубокие уважительные отношения. С их ценностью не сравнится ничто, никакие материальные блага. Мать и отец, которые учат детей дорожить отношениями и подают в этом личный пример, создают общество, в котором люди (а не вещи) превыше всего.

Мы еще долго что-то говорили — то я, то Денис. Пока совсем не выдохлись. Потом решили всем миром, как именно Гоша отработает украденную сумму, и разошлись по комнатам. С тех пор денег без спроса Гоша больше не брал.

А вот с ложью дела обстояли сложнее. По-прежнему в первую очередь срабатывала примитивная и самая простая схема: «если скажу, что этого не было, значит, этого нет». Обычно дети проверяют ее работоспособность в дошкольном возрасте, убеждаются, что это «не катит», и придумывают что-то другое. Но Гоша оказался парнем упорным.

А потом, буквально через месяц, был еще один случай. Мы встречали Новый год. В гости приехали наши близкие друзья, тоже многодетная семья с приемными подростками из того же детского дома, откуда мы забрали Дашу и Гошу. Шум, суета, веселье. Я заранее придумала для детей развлекательную программу, за что взрослые гости тут же окрестили меня «пионервожатой». Подарков получилась целая гора — каждому ребенку, от одной семьи другой, родителям от всех детей. Сначала коробки и пакеты по традиции сложили под елку, а после боя курантов стали вручать друг другу. Через несколько часов гости начали собираться домой. Вызвали такси. Все разъехались, всех проводили. И спустя какое-то время ко мне подходил Нэлла.

— Мам, а ты не видела подарок для папы Андрея? Он вот здесь стоял на полке.

— Нет. Что за подарок?

— Ну, обычный мужской набор. У него первого января день рождения.

— Блин! — это все, что я смогла сказать в тот момент.

Мы с Нэллой возмущенной делегацией направились к Гоше — больше никого на первом этаже не было. Объяснили ему, в чем дело. Он сидит, глазами хлопает: «Я не видел, не брал». Пока я разводила политес и в который раз читала лекцию о вреде воровства, Нэлла не выдержала — открыла Гошин шкаф. Упаковка набора оказалась разорвана и брошена там же, а все содержимое — гель, шампунь, мыло, дезодорант — рассовано по разным полкам рядом с бельем.

— Я думал, подарок остался лишний! — возмущался Гоша. — А раз лишний, значит, ничей. И забрал себе. Зачем добру пропадать?!

— Гоша, — у меня уже не было сил начинать сначала, — в семье не бывает, чтобы «лишний» или «ничей». Здесь все чье-то. Ты понимаешь?

— Да.

— Это в детском доме что-то может остаться лишнее, а значит, ничье. У нас в стране, к сожалению, так относятся к государственному имуществу. Но ни одна разумная семья не будет разбрасываться ресурсами. Хотя еще раз тебе повторю — главный ресурс в жизни это отношения!

— Я по-о-онял.

Пришлось мне срочно выдумывать новый подарок для Нэллы — благо дома была новая книга «Главные правила жизни» и бутылка хорошего вина. А Гоше предстояло вновь компенсировать украденное.

Но зато с тех пор он навсегда запомнил мои слова о том, что нам не жалко украденных денег и вещей, а жалко разрушенных отношений. Потом не раз, когда выступал перед кандидатами в приемные родители в ШПР — это тоже был один из новых элементов, которые мы с детьми привнесли в фонд: встречи не только с состоявшимися приемными родителями, но и с самими старшими приемными подростками, — повторял их слушателям.

Постепенно научился держать себя в руках и спрашивать разрешения. Больше ни деньги, ни вещи в доме не пропадали. А вот с враньем до сих пор есть сложности. Примитивный способ самозащиты «соврал, и отстали» порой срабатывает еще до того момента, как включается мозг. Но я не теряю надежды.

Серьезную роль в изменении поведения ребенка играет изменение среды, в которой он живет. Но эти перемены не бывают моментальными. Требуется немало времени, чтобы прежние «плохие» поведенческие технологии заменились «хорошими».

Глава 8

Любимые подростки

Что бы между нами с Гошей не было, но вопреки пророчествам специалиста опеки, он ни разу не думал о том, чтобы вернуться в детский дом. Порой, конечно, злился на нас с Денисом, вопил: «Аааааааа, надоели! Скорее бы мне восемнадцать, дадут квартиру, и я свободен!» Но через полчаса вдруг снова талдычил свое любимое: «Не думайте, я с вами до двадцати пяти лет буду жить».

Иногда мы с мужем, утомленные приключениями, не могли справиться со своими чувствами — уж очень часто Гоша вел себя как инопланетянин, попавший к нам с чужой планеты. В одно из таких мгновений родительского отчаяния у Дениса родилась подпольная кличка для Гоши — «румын». Да простят нас представители этой прекрасной нации. Хотя, по сути, она просто подчеркивала этническую принадлежность Гоши — его отец был молдаванином. В ответ Гоша стал называть Дениса «батюшкой».

Так они и пикировались друг с другом.

Чем дальше, тем больше мы все привыкали шутить. Юмор отлично снимает напряжение, уже не смотришь на проблемы слишком серьезно. Тем более Гоша — удивительный человек, который всегда готов похохотать не только над другими, но и над самим собой. Редкое и прекрасное качество — самоирония — это его второе «я».

— Гоша, это в Румынии так моют полы? — возмущался Денис после каждой уборки. — Иди-ка, мой друг, сюда.

«Что прикажете, батюшка?!» — ерничал Гоша, когда у него было игривое настроение.

«Ааааааа, — орал он в другие дни, — задолбаааааалиииии! Ненавижу полыыыы!»

«Гоша, это что за уничтоженное блюдо румынской кухни?!» — кричал Денис, обнаружив в мусорном ведре очередной неудавшийся кекс — результат ночных бдений Гоши.

«Господууу помоооолимся», — пел в ответ наш безудержный «румын» в хорошем расположении духа.

«Это все ваша тупая духовка!» — вопил он, если был не в настроении.

«Только румын может поставить компьютер на плиту, когда печет блины!» — негодовал Денис, уставший добывать и чинить технику для всех неандертальцев, живших в нашей квартире.

«Помиииилуууууйте, бааатюююшкаааа!» — Гоша падал на колени и стучал лбом об пол…

Первые годы в семье Гоша много чудил. Не со зла и без всякого дурного намерения — просто потому, что не знал, как живут люди в домах и в квартирах. Мир его детства, ограниченный стенами детского дома, в котором еда, вещи, прочие материальные блага появлялись как по волшебству, словно на скатерти-самобранке, не имел ничего общего с реальностью. Здесь любое благо подразумевало усилие. Хочешь поесть? Как минимум открой холодильник, подогрей суп, возьми тарелку, поешь, убери за собой. Хочешь чистую постель? Сними белье, отнеси в ванную комнату, загрузи в стиральную машину, включи ее, потом развесь. Гоше было непонятно, почему так. Какого ляда он обязан заниматься всеми этими унылыми вещами, обслуживая себя. Раньше такого не было! В нашем мире Гоша, с рождения оставленный государству и живший до шестнадцати лет в детском доме, был инопланетянином. И это касалось не только усилий. В принципе всех аспектов жизни в семье, а не в детском доме.

Помню один случай, который заставил меня серьезно поволноваться. В тот день меня пригласили прочесть лекцию о правильной помощи сиротам в РАНХиГС. Нэлла, тогда уже студентка первого курса этого вуза, входила в какой-то актив, который организовывал просветительские мероприятия для преподавателей и студентов. Тема сиротства показалась руководителю проекта интересной, я как спикер — тоже, и была назначена дата. Как назло на этот же вечер неотложные дела случились у всех. У Дениса была поздняя встреча с партнером, у Даши — танцы, Нэлла не могла пропустить лекцию, так как участвовала в ее организации, и вышло так, что оставить Дашу Маленькую можно было только с Гошей. На тот момент он уже был студентом педагогического колледжа. Успел кое-чему научиться.

Мы с ним проговорили все «от и до». Что они с Дашей играют дома. Что он никуда не уходит и младшую сестренку одну ни в коем случае не оставляет. Что занимать Дашу нужно будет целых три часа — потом я вернусь. Что когда он почувствует усталость или раздражение, может поставить ей мультик. Когда они проголодаются, нужно поесть, все готово, ужин стоит на плите. К тому времени Гоша уже перестал заниматься рукоприкладством. Но мог в моменты раздражения прикрикнуть на Дашу, резко ее осадить. Поэтому важно было отловить чувство усталости заранее, чтобы не допустить неадекватной реакции подростка на маленького ребенка. Мне казалось, мы все предусмотрели. Однако…

Когда я вернулась, как обещала, через три часа, дверь в доме была открыта, но ни в одном окне не горел свет.

— Го-о-оша, — позвала я.

Ответа не была. В доме ни звука, ни шороха.

— Гоша!!! — в уличной одежде и обуви я побежала по этажам: искать их.

Тишина была гробовой.

Может, поднялись в библиотеку на третий этаж? Может, сидят в комнате у Даши Большой? Эти окна выходили на другую сторону. Но детей не оказалось нигде, ни в одной комнате. У меня внутри все похолодело. Миллион жутких картин пронеслись в голове за доли секунды. Если они ушли на улицу, почему Гоша не закрыл дом? У него же есть ключ. Если спрятались, то это идиотская шутка, он мог бы уже это знать. Я стала проверять, на месте ли их одежда. Шапка и шарф ребенка лежали на месте, куртка тоже. Зато Гошиной куртки не было, как и ботинок. Обувь Даши тоже исчезла. Он что, увел ее на улицу зимой без верхней одежды?!

Через пару секунд я уже набирала Нэллу — она задержалась в РАНХиГС.

— Нэлла, Гоша с Дашей пропали.

— Куда?

— Если бы я знала! Дом открыт, одежда на месте. Попроси, пожалуйста, своих ребят прочесать парк и все детские площадки.

— Хорошо.

Через пару минут друзья Нэллы — все, кто был в поселке на тот момент, — выскочили на улицу искать пропавших детей. К счастью, их быстро нашли — я не успела окончательно сойти с ума от тревоги. Гоша увез Пупсика в коляске на дальнюю детскую площадку. Оказывается, пока они сидели и играли, ему смертельно захотелось курить. Помня о том, что Дашу нельзя оставлять дома одну, он одел ребенка — правда, куртку не нашел, взял старую и про шарф с шапкой забыл — оделся сам и, не закрыв дом, спокойно себе ушел вместе с Дашей. А зачем закрывать? Когда он уходил на прогулки из детского дома, там не нужно было запирать за собой дверь на ключ…

Прошло больше года с того момента, как Гоша пришел к нам в семью, минуло почти два года адаптации Даши, и мы с Денисом стали время от времени позволять себе короткие поездки вдвоем. Эти передышки на пару дней были нужны нам как воздух. Мы могли полететь на нашу дачу в Крым, оставив детей с бабушкой, или «махнуть» в Европу — Страсбург, Барселона, Баден-Баден. В принципе, все равно куда, лишь бы отвлечься, остаться наедине друг с другом и пожить сказочной жизнью двух свободных взрослых людей хотя бы сорок восемь часов. Возможно, именно эти редкие и короткие романтические путешествия позволяли нам справляться со многими трудностями. Мы с мужем много говорили о нашем настоящем и будущем, гуляли по красивым улицам, держась за руки, отдыхали душой.

Отправлять детей в лагерь, чтобы как-то перевести дух, после первого случая мы больше ни разу так и не рискнули. А выжить в семье с подростками в адаптации и без возможности переключаться время от времени на себя, было сложно. Хотя наше законодательство запрещает оставлять подопечных детей на «третьих лиц», и это, на мой взгляд, серьезный пробел. По сути, мы с Денисом допускали серьезное нарушение, когда просили своих родителей побыть с нашими детьми несколько дней. В некоторых странах есть практика постоянных профессиональных семей, в которые дети могут отправиться в гости, чтобы у родителей была передышка. Такая услуга очень нужна и для кровных детей с особенностями здоровья: родители должны хотя бы изредка выныривать из рутины жизни с непростыми детьми, реабилитацией которых они заняты круглосуточно, без отпусков и выходных. Но увы. Пока тенденция обратная.

С недавнего времени наше государство стало гораздо строже смотреть на подобные вещи и в отношении кровных детей — прежде чем оставить ребенка с бабушкой или отправить его к ней в гости на несколько дней, лучше подготовить нотариальную доверенность. Во избежание.

Регулярное пополнение ресурса и заботу о себе родителям подростков нужно прописывать как лекарство. Прогулки, спортзал, путешествия, встречи с друзьями и все, что нравится, — главное, на регулярной основе. Если на отдых у родителей «нет времени», важно разобраться с тем, что мама с папой делают за больших детей, давно уже способных самостоятельно обслуживать себя в быту.

Но справедливости ради — с каждым годом нам становилось все легче и легче. Когда Гоша с Дашей вышли из своей военной коалиции, наша жизнь и вовсе стала похожа на рай. То ли на контрасте была такая бешеная радость, то ли объективно с отношениями все стало хорошо, но я искренне считала теперь, что у нас лучшие в мире дети.

Мы с ними срастались в единое целое и уже не представляли жизни друг без друга. Семья наконец обрела новые очертания и границы. Спустя три года адаптация с Гошей подходила к концу.

Гоша много рассказывал о колледже, куда ездил с нескрываемым удовольствием. Все-таки тридцать девочек в группе на одного Гынжу Гошку — это великая мотивация! Чего он только не вытворял, чтобы привлечь к себе их внимание. И дурачился, и на подоконниках танцевал, и шутки шутил. Даже занятия иногда срывал — ему непременно требовалось, чтобы тридцать пар глаз смотрели не на педагога, а на него. Все годы учебы мы были в тесном контакте с куратором, прекрасной Натальей Александровной. Программа 10–11-го класса — первый курс — давалась Гоше тяжело. Но он уже усвоил, что учиться необходимо, и старался, как мог. Никаких пьянок, гулянок, тусовок, вопреки нашим ожиданиям: колледж и дом, колледж и дом. Это был его собственный выбор.

А со второго курса мы с Денисом уже фактически отключились от учебного процесса. Наконец-то и с Гошей заработало семейное правило «Учеба — это ответственность ребенка». Закончились, на наше счастье, физика, химия, математика. Начались психология, педагогика, практика в детском саду с детьми. И Гошка расцвел.

Во время практик он по два месяца работал в детских садах. В каждую группу Гоша влюблялся с первого дня, и дети отвечали ему взаимностью. Кидались на него каждое утро, обнимали:

— Георгий Васильевич! Георгий Васильевич!

Он здоровался со всеми, мальчикам руки пожимал, и только после этого начинал рабочий день. Детям с ним было по-настоящему весело. Собственно, как и Гоше с ними. Насколько я помню, не было ни одного детского сада, в который после двух месяцев практики директор не позвал бы Георгия Васильевича на работу по окончании колледжа. И это несмотря на то, что документацию он вел безобразно. Зато воспитателем стал прекрасным. И всякий раз, когда я узнавала об этом, испытывала невероятную гордость и огромное счастье.

В моей голове в то время часто крутилась мысль о том, что чем больше у меня детей, тем острее я ощущаю жизнь — когда детям больно, собственная боль умножается. Когда дети счастливы, многократно счастливее я. В материнстве нет блеклых эмоций, здесь все на максимум, на разрыв души.

А с Гошей произошла самая серьезная трансформация из всех, что мне доводилось наблюдать в своей жизни. И это настоящее чудо, к которому мы с Денисом на наше счастье имеем отношение. По поводу будущего Денис обрабатывал Гошу постоянно — подолгу объяснял, в чем заключаются обязанности мужчины, мужа и отца, рассказывал, что только сам человек, приложив желания и усилия, может построить свою жизнь. Гоша внимательно наблюдал за нашими отношениями. За тем, как устроена жизнь в семье. Постепенно из искусственного мира инопланетян сын попадал в реальность. Он видел, как жили мы: чтобы путешествовать, смотреть разные страны, позволять себе хороший отдых — уже почувствовал этот вкус, начал вместе с нами летать на самолетах, останавливаться в отелях, — нужно хорошо зарабатывать. Если после восемнадцати лет просил у нас денег на развлечение, а не на учебу, одежду или обувь, мы с Денисом в один голос говорили: «Гоша, хочешь тратить на развлечения, найди себе подработку. С подработкой поможем». Поначалу он обижался в такие моменты, сидел и бубнил себе под нос сквозь слезы: «На хера вы меня тогда взяли? Че я тут делаю? Если я все должен сам, вы вообще офигели, что ли?» На это мы внимания не обращали, тем более Гоша по натуре очень отходчивый, долго злиться не может. Зато он двигался вперед, стал выходить по субботам на подработку в фонде — заниматься с малышами в качестве помощника педагога — потом еще начал частным образом подрабатывать с дошколятами. Я предлагала все эти варианты. Но работу делал он сам.

Постепенно Гоша стал понимать, что жизнь, в которой полагаешься на самого себя, гораздо перспективнее привычного для сирот ожидания, что все будет сделано за них.

И вот в один прекрасный день, три года спустя после нашего знакомства, Гоша вдруг вспомнил про книгу. За все это время он написал в общей сложности пятнадцать страниц — я бережно собирала в один файл каждую строчку из тех, что он мне пересылал. Мы многое обсуждали, постоянно говорили о событиях из его прошлого и о чувствах, которые он испытывал. Все это было важной проработкой непростого опыта.

Гоша подошел ко мне — я была в кухне — и сел рядом.

— Мам, я хочу закончить свою книгу. Но не могу.

— Почему? — Я посмотрела на него с интересом: такая серьезность у сына была редкость.

— Учебка, сессии, девочки, шмыры-пыры, — он тяжело вздохнул, — времени на книгу не хватает.

— А почему ты вдруг вспомнил о ней? — мне было приятно, что идея трехлетней давности отвлечь ребенка от криминала с помощью творчества, дать ему погрузиться в саморефлексию до сих пор работает.

— Я и не забывал, — он пожал плечами, — всегда думал, перебирал в голове, что в ней должно быть. Теперь готов.

— И кто же ее будет читать, Гоша? — поинтересовалась я.

— Все, кто ничего не знает о детских домах, не жил там, как мы, — у него был готов ответ, — пусть у людей будет правда о жизни сирот!

Мы договорились о том, что будем работать теперь вместе, в новом ключе. Я включу диктофон и стану задавать много-много вопросов, на которые Гоше нужно будет отвечать. Его дело — честность. И мысли, и чувства, и даже самые крошечные детали — запахи, ощущения, зрительные образы — мне безумно важны. И мы начали. Беседовали много. Записали десятки часов интервью. Я начала книгу и успела примерно треть…

А потом случилась болезнь Нэллы. И все. Больше я не могла написать ни строчки, не могла думать ни о чем другом, кроме жизни своего ребенка. Мир рушился. Только когда удалось подобрать дочери лечение и после этого собрать себя по кусочкам, я смогла вернуться к работе и снова села за письменный стол. Меня самой в тот момент, можно сказать, не было. Сильный стресс сделал свое дело. Зато в тексте рождался Гоша и его судьба — участь ребенка, потерявшего семью. Откровенный монолог без цензуры, без вмешательства взрослых и тех, кто точно знает «как лучше». Цель не появляться в тексте, стать невидимкой, а только бережно перекладывать на бумагу все, что слышу от Гоши, реализовалась.

Не скажу, что работа была простой — нередко Гоша не находил слов, чтобы выразить свои мысли и чувства. Но мы не торопились. Возвращались к одним и тем же ситуациям снова и снова. Искали названия эмоциям, переживаниям, событиям. Такой подход еще больше сблизил нас с ним: Гоша открывался с каждой новой историей все больше, ему не нужно было бояться критики и осуждения, он чувствовал, что получил в моем лице надежный ретранслятор. Каждый раз, когда он просматривал новую главу, только-только законченную мной, его лицо сияло от счастья: он видел самого себя. А я понемногу, шаг за шагом, снова начинала радоваться жизни. То лето, когда мы работали на даче в Крыму над книгой, я запомнила как высшую точку нашей близости с Гошей. Общими усилиями, поддерживая друг друга, мы смогли добраться до последних страниц.

В ноябре 2018 года, к Всемирному дню сирот, вышла книга «Меня зовут Гоша. История сироты». Там было все. Вся история Гоши в мельчайших деталях с того момента, как он помнил себя.

Творчество не только играет роль терапии, помогает в проработке душевных травм, но и позволяет людям сблизиться. Сотворчество с собственным ребенком — удивительное время самого тесного контакта и построения глубоких доверительных отношений.

Глава 9

Кровные родственники

В конце книги Гоша рассказывал, что уже начал самостоятельную жизнь. На деле в итоге вышло не совсем так. Он попробовал, пожил один некоторое время, а потом снова вернулся к нам. В квартиру, которую ему в восемнадцать лет выдало государство, изредка уезжал на выходные, чтобы побыть одному и привыкнуть. В девятнадцать лет он оказался не готов к самостоятельной жизни. Всего три года в семье были слишком малым сроком.

Ему еще нужна была наша защита.

Мы жили прежней жизнью: дети учились, мы с Денисом работали. После выхода книги мы с Гошей постоянно куда-то ездили вместе — презентации проходили в разных городах, нас приглашали в книжные магазины, библиотеки, клубы приемных семей, школы приемных родителей. Гоша довольно быстро почувствовал себя звездой — интервью, видеосъемки — приходилось время от времени спускать его с небес на землю. К счастью, он быстро приходил в себя. Но стоило кому-то излить на него очередную порцию восхищения, как наш герой снова нахлобучивал на себя корону.

— Ма!

— Что, Гоша?

— Мне в инсте какой-то чувак написал.

— Какой?

— Его зовут Эдуард. Пишет, что он мой двоюродный брат. Теперь все хотят стать моими родственниками, да? Или это правда?

Вопросы Гоши порой ставили меня в тупик — он спрашивал так, словно я знаю все на свете, а ему годика три от силы. Его детская непосредственность поражает меня время от времени до сих пор.

— Я не знаю. Ты можешь задать эти вопросы ему. Попроси, чтобы прислал документы. Фотографии.

— Окай, — Гоша уже было пошел к двери, но потом обернулся, — он во Франции живет с семьей. Книгу нашу с тобой прочитал. Прикинь?

— Отлично, — мне стало интересно, — значит, у тебя не только в Молдавии есть родственники.

С сосредоточенным видом Гоша вышел из моей комнаты и потопал к себе. Тем же вечером ему в директ пришли документы — копия свидетельства о браке матери и отца, свидетельство о смерти отца, несколько фотографий. Мы вместе посмотрели на данные, на даты — сомнений не было. Речь шла о кровных родителях Гоши. Ничего себе!

Он первый раз в жизни увидел кровных маму с папой.

— И че мне делать теперь с Эдуардом? — спросил Гоша испуганно, — он хочет созвониться.

— А ты? — я внимательно смотрела ему в глаза. — Хочешь с ним поговорить?

— Не-а, — Гоша мотнул головой, — мы незнакомы. Я не знаю, о чем говорить.

— Спросишь о маме, о папе. О том, что именно произошло тогда, двадцать лет назад. Папа умер, об этом мы знаем. Но мама-то должна быть жива.

— Мне это неинтересно, — он отвел взгляд, — я не буду в этом копаться.

— Почему?

— У меня есть своя семейка, — Гоша смотрел на меня растерянно, но в глубине зрачков прятался страх, — вы с папой мои родители. А там я никого даже не знаю.

Я понимала, что он боится.

— Хочешь, я сама с Эдуардом поговорю?

— О, давай! — Гоша интенсивно закивал и тут же сбросил мне номер двоюродного брата.

Он был рад передать эту непосильную для него ношу. И до этого, и потом, Гоша много раз говорил о том, что не хочет влезать в детали своего появления на свет — почему так вышло, зачем. Погружаться, копаться значило стать уязвимым. В вопросе кровной родни Гоша возвел вокруг себя гигантскую стену. Я не считаю, что это самый здоровый подход к вопросу — закопать его как можно глубже и сделать вид, что ничего не было. Но и настаивать на том, чтобы человек изменил собственное решение, я не считала верным.

Это его история. Его жизнь.

— Гоша, — я колебалась, прежде чем задать вопрос, — а ты бы хотел встретиться с мамой?

— Нет! — он ответил слишком поспешно.

— Почему?

— Не знаю, — он думал, как правильно сформулировать, — может быть, я все еще боюсь, что она меня снова не примет. Откажется от меня, теперь уже во второй раз. Может, пока не готов к этой встрече морально. Не повзрослел достаточно и не набрался сил.

— Хорошо, — по крайней мере, он уже анализировал свое состояние, а не закапывал сложные вопросы куда подальше, не глядя.

Гоша вышел из спальни, а я написала сообщение Эдуарду. Представилась и сказала, что жду его звонка. Мне не хотелось терять эту нить. Возможно, когда-нибудь Гоша захочет узнать больше, пусть эта информация будет у меня.

Искать свои корни или отказаться от этой затеи — решение, которое должно принадлежать самому совершеннолетнему ребенку. Он имеет право знать всю правду о себе. Как и имеет право делать вид, что вопрос происхождения его не интересует. Близким остается только поддерживать — что в той ситуации, что в другой — и соблюдать нейтралитет в отношении кровных родителей.

— Алло? — прошло всего несколько секунд.

— Это Эдуард, — представился собеседник, — мы только что списались с вами, Диана.

— Да, очень приятно! Спасибо, что нашли Гошу.

— Спасибо, что написали книгу, — я слышала в его голосе смущение, — даже не представлял, что такое возможно…

Мы долго беседовали. Эдуард рассказал, что в Молдавии живет целая деревня родственников Гоши по линии отца. Что и сам он родом оттуда, но переехал с женой и детьми во Францию, где теперь работает. И хорошо бы нам как-нибудь всем вместе побывать в Молдавии — подгадать и запланировать. Родственники будут рады! Правда, ни бабушки, ни дедушки Гоши уже нет в живых. Но дяди, тети, братья, сестры, племянники — все на месте. Только никто из них о существовании Гоши раньше не знал — его мама скрыла свою беременность. Если бы знали, поддержали бы, помогли. Но она не хотела жить в Молдавии после того, как они с мужем и детьми перебрались в Москву. Что-то там между ними произошло — то ли просто измена, то ли у отца Гоши появилась другая семья — и она была обижена на мужа. А заодно и на всю родню.

Мы закончили разговор на том, что Эдуард пообещал прислать телефон Сергея — старшего брата Гоши. Родного.

— О маме лучше расскажет он, — что-то в его голосе меня встревожило.

— Хорошо. Только вы предупредите его сначала.

— Конечно! Он и со средним братом Гоши тоже держит связь.

— Ладно.

— Но мы же договорились? Давайте следующим августом, а? — мне было очень приятно доброе отношение Эдуарда. — У нас летом так хорошо! И я подгадаю, тоже в это же время прилечу.

— Спасибо, — я искренне благодарила его, — обязательно поговорю с Гошей. Если сын согласится, то мы приедем.

На этом мы закончили разговор. И я стала морально готовиться к знакомству с родным братом Гоши, Сергеем. Значит, все-таки старшие братья были реальностью и жили они в Москве? Чудеса.

Мы встретились с Сергеем в фонде через пару дней. В том же зале, где несколькими годами раньше общались с мамой Даши Большой. Это была суббота, через полтора часа должна был начаться традиционная лекция в Клубе приемных семей. У нас было достаточно времени, чтобы многое обсудить.

Сергей оказался приятным мужчиной средних лет — всего на три года младше меня. Я подумала, что по возрасту — ему было восемнадцать, когда Гоша родился — он уже и сам мог заботиться о младшем брате, помогать маме, но оказалось, что все гораздо страшнее.

— Мама сказала мне, что младенец умер в родах.

— И вы поверили? Не было ни похорон, ничего подобного.

— Я тогда, если честно, еще многого не знал и не понимал. Восемнадцать лет, мальчишка. Жил уже отдельно от мамы, мне нужно было учиться и зарабатывать. Было тяжело после смерти отца.

— А как он погиб?

— До сих пор неизвестно, — Сергей помрачнел, — то ли преступление, то ли несчастный случай. Мы не смогли разобраться. Там было много темного. Мама очень страдала. Вроде обнаружилась вторая семья, и чуть ли не одновременно с Гошей у отца родился еще один ребенок от другой женщины.

Я поняла, что Сергею до сих пор больно за маму, и не стала развивать эту тему.

— А что было потом?

— Выживали, — он пожал плечами, — мама работала поваром. Постепенно встала на ноги. Снимала квартиру. Не думайте, она не пила, ничего такого! Она очень хорошая. Да и у меня жизнь неплохо сложилась: получил образование, работаю директором в небольшой компании.

Я все ждала, когда он расскажет больше о маме: как она живет теперь, что делает, вышла ли снова замуж, думает ли о младшем сыне.

— А ведь мама однажды видела Гошу, — сказал вдруг Сергей.

— Что?! — от изумления я открыла рот.

— Да, — он кивнул, — я его привозил, чтобы они увиделись.

— Как такое возможно?!

— Помните, вы писали в книге о старших братьях? Мне Эдуард рассказал, сам я не читал. Гоша не разобрался тогда, были это мошенники или настоящие родственники.

— Конечно, помню!

— Так вот, — он улыбнулся, — не мошенники. Это я приезжал. Забирал Гошу покататься. Познакомил с детьми, с женой. Мы где-то полгода с ним созванивались и переписывались.

— А почему прекратили общение? — это было так странно: получается, Сергей мог оформить опеку и принять Гошу в свою семью. Или даже убедить свою маму забрать родного сына домой.

— Да-а-а, — он безнадежно махнул рукой, — Гоша тогда переехал жить к какой-то сумасшедшей тетке, которая каждый раз, когда я звонил, вырывала у него трубку и угрожала мне.

— Вы испугались?

— Нет, — он мотнул головой, — просто сам Гоша никакой инициативы не проявлял. Он не хотел со мной общаться.

— Ну, его-то можно понять…

— Почему?!

В который раз этот вопрос со стороны родственника поставил меня в тупик. Люди искренне не понимали, что значило лишиться семьи и всю жизнь чувствовать себя преданным. Брошенным.

Я постаралась объяснить про детский дом, про депривацию, про то, что жизнь сироты — не сахар. Сергей был образованным человеком, он должен был понять самую суть.

— Не знаю, — задумчиво протянул Гошин брат, — у них в детском доме точно все очень неплохо. Мебель, ремонт. Одеты все отлично. Я сам видел.

И снова все упиралось во внешнюю и материальную сторону вопроса. По какой-то причине никто из родных не хотел погрузиться глубже — почувствовать невыносимую боль ребенка без родителей; примерить судьбу брошенного младенца на себя. Что это, защитная реакция? Непонимание? Я в тысячный раз думала о том, что всех родственников детей, от которых отказались родители, нужно в обязательном порядке обучать по программе, похожей на курс ШПР. Да и не только их. Понимание истинных потребностей ребенка помогло бы спасти многие семьи и судьбы. Нужно было только найти способ доносить знания до всех, без исключения. Иначе так и будут пополняться в стране детдома, которые за пару лет превращают любого здорового ребенка в инопланетянина, а часто и того хуже — психически и физически нездорового человека. Другой вопрос, как стимулировать людей читать, изучать. Каждый живет своей жизнью, своими проблемами. Не до детской психологии.

А детдома, где кормят, поят, одевают, кажутся нормальным местом для жизни ребенка.

— Не в этом дело, — я старалась не раздражаться, — жизнь вне семьи вызывает задержки развития, расстройства привязанности, многие нарушения. Гоша прекрасный талантливый парень. Если бы не детдом, у него был бы сохранный интеллект. Сейчас бы уже вуз оканчивал!

— Возможно, — Сергей мне, похоже, не верил.

Скорее всего, он видел Гошу таким, каким встретил его четыре года назад: малолетний воришка, любитель спиртного и вымогатель. Даже родного брата при каждой встрече раскручивал на выпивку и на деньги.

— Получается, Гоша и его мама встречались?! — Я вернула Сергея к тому, что волновало меня больше всего.

Меня потрясло, что Гоша ничего мне об этом не рассказал.

— Не совсем, — он замялся, — я его попросил подождать около машины, купил ему пива, а сам ушел за мамой. Привел ее и показал Гошу издалека. Говорю: «Я нашел своего брата, вон он стоит. Посмотри».

— То есть Гоша ничего об этой «встрече» не знал?! — мне стало больно за сына.

— Я не говорил, — Сергей мотнул головой, он был погружен в собственные чувства и переживания матери, — мама посмотрела на Гошу и отвернулась: «Это точно не он. Мой сын умер».

— О Господи!

— Я ей сказал: «Мама, посмотри внимательно, он как две капли воды похож на отца в молодости», — Сергей нервничал, — а она в ответ: «Я сказала, это не он! Мой младший сын умер». И ушла.

На глаза у меня навернулись слезы. Какой радости, какого счастья лишила себя эта женщина! Как беспощадно задавила себя — то ли из желания отомстить мужу за измену, то ли по другой неведомой причине. Снова ребенок стал жертвой взрослых, которые не умели справиться с собой. Я изо всех сил старалась не заплакать.

— Сергей, а мама и сейчас то же самое говорит? Не хочет признать Гошу?

Он поднял на меня растерянные глаза.

— Мама умерла два года назад. От рака, — теперь мы оба сидели в одинаковом состоянии, — болела уже тогда.

Мы помолчали.

— Слишком тяжело отказаться от ребенка и скрывать это всю жизнь, — тихо сказала я. — Организм может не выдержать.

— Я тоже много об этом думал…

После той встречи мне самой был нужен психолог. Я поднялась в кабинет к Наталье Валентиновне — прекрасному специалисту, она с самого начала вела в фонде нас с Гошей — и рассказала о встрече. Я должна была понять, что мне делать. Скрывать от сына смерть матери, чтобы его не травмировать? Нет, это невозможно. Это не про отношения доверия. Сказать ему все самой или попросить это сделать специалиста? Я не знала, какой путь будет правильным. Слишком много эмоций и мыслей, они душили меня.

Наталья Валентиновна привела мои мысли и чувства в порядок, все встало на место.

Дома я дождалась момента, когда мы с Гошей остались наедине. Это был вечер воскресенья. У Гоши было хорошее настроение. Ни ему, ни мне никуда не нужно было спешить. Мне показалось, сейчас самое время.

— Гоша, мне нужно тебе кое-что рассказать.

— Давай!

Мы привычно засели в кухне, налили чай, и я начала, шаг за шагом, пересказывать все, что узнала от Сергея. Старалась говорить максимально нейтрально, не окрашивать информацию собственными эмоциями. Наконец, сказала о том, что его мамы больше нет. Она умерла.

— Уф, — он вздохнул то ли с ужасом, то ли с облегчением, — значит, ты так и останешься навсегда моей единственной мамой.

Я не знала, что сказать. Просто обняла его, и мы посидели так немного, едва заметно покачиваясь.

— Гоша, скажи, ты в порядке? — я беспокоилась за него: он никогда так долго не молчал. — О чем сейчас думаешь?

— Я норм, — он поднял глаза к потолку, подбирая слова, — я думаю о том, что все-таки Бог есть на свете. Он все видит…

Мне было страшно это слышать. Я поняла, что Гоша не простил.

Самую тяжелую информацию ребенок должен слышать от самого близкого человека. От того, кому он доверяет абсолютно и к кому идет за утешением в трудные минуты. Передавать кому-то эту задачу или игнорировать ее нельзя.

Глава 10

Гошины бидонцы

Наше общение с Сергеем, к сожалению, постепенно сошло на нет — Гоша так и не согласился наладить контакт с братом, постоянно повторяя: «О чем мне с ним говорить?». Мы созванивались, переписывались, но потом все это стало каким-то вымученным. Не было общих тем. Зато в Молдавии Гоша побывать захотел, но то одно, то другое — мы пока так и не выбрались в деревню, где живет его родня. С Эдуардом время от времени «пересекаемся» в социальных сетях. Надеюсь, когда-нибудь увидимся лично.

Спустя три года, полных трудностей, наша жизнь изменилась до неузнаваемости. Но все равно время от времени возникали ситуации, с которыми было не так-то просто справиться.

Когда Нэлла попала в больницу — тот самый злосчастный разрыв связок, который вынудил делать операцию и спровоцировал аутоиммунное заболевание, — Гоша воспользовался тем, что мы с Денисом переключили все внимание на старшую дочь. В тот день, когда делали операцию и я дежурила в больнице, он добрался до своих накоплений — пока жил в детском доме, ему платили пенсию по потере кормильца, за восемнадцать лет накопилось шестьсот тысяч рублей — и снял половину из них. Все годы, пока Гоша жил с нами, мы берегли его деньги, помогли сделать вклад, на который начислялся достойный процент, и старались, чтобы эта «подушка безопасности» осталась на крупную покупку — машину, переезд в новую квартиру, возможно, высшее образование. Однако…

Триста тысяч сын умудрился спустить всего за два дня. Часть денег не пропала, он, к счастью, купил мебель в свою квартиру. А вот вторая часть, более ста тысяч рублей, исчезла бесследно: «Дал в долг друзьям. Под процент. Мне все скоро вернут». Он что-то мямлил, а мне было противно слушать. Во-первых, специально выбрал такой момент, зная, что мы потеряли бдительность. Во-вторых, так поступали практически все дети-сироты, выпускники детских домов. На следующий день после совершеннолетия снимали накопленные пенсии и спускали за два-три дня до миллиона рублей. Мне казалось чудовищным, что после всех наших усилий, примеров бережливости и разговоров о деньгах не оказалось никакой разницы — жил ребенок несколько лет в семье или так и не узнал, что такое дом. Он следовал неизменному сиротскому инстинкту: не думать о завтрашнем дне, прожить двое суток королем, а потом трава не расти. На что только не тратили сироты государственные деньги — рестораны, лимузины, ночные клубы, дорогущая техника, гаджеты, брендовая одежда. «Друзья», ради которых они сорили деньгами, исчезали с тратой последнего рубля. Техника падала из рук и разбивалась или ее воровали свои же. Одежда превращалась в тряпье после первой попойки — с рвотой, падениями в грязь, сном на полу вповалку. Зачем все это тогда было нужно?

Бессмысленно заваливать материальными ресурсами тех, кто не сформирован как личность. Вкладывать параллельно нужно в осознанность, в создание отношений с людьми. Денежные пособия без обязательств и осознанности ни к чему не ведут. Они не станут залогом благополучия сирот.

В тот день катастрофой для меня стало новое открытие — нескольких лет отношений с подростком-сиротой недостаточно для их становления. Идея принимать в семью детей старшего возраста хороша только в том случае, если родители понимают — взросление невозможно в восемнадцать лет. Оно не наступит по щелчку. Вкладываться в подростков придется гораздо больше и дольше. Сколько лет? Не знает никто. До тех пор, пока у ребенка не сформируется личная осознанность.

В свои девятнадцать Гоша оставался ребенком, которому нельзя доверить собственную жизнь и здоровье.

Ярким примером отношения к себе, кстати, стали зубы. Сразу после того, как мы забрали Гошу из детского дома, отвели его к зубному — у нас прекрасный семейный врач уже не одно десятилетие. У парня не оказалось ни одного здорового зуба! За шестнадцать лет жизни в детском доме они сгнили практически все. Это общая проблема детей-сирот, на которую не принято обращать внимание. Зубы в первую очередь реагируют на стресс. У ребенка, который живет в неестественных условиях учреждения, стресс зашкаливает, зубы разрушаются. Такая же картина после выпуска из детдома была у Сании — в книге «Я — Сания» она говорит об этом. То же самое у каждого выпускника сиротского учреждения, с которыми мне довелось столкнуться.

Врач насчитала двадцать шесть больных зубов, которые были под угрозой исчезновения. Нужно было потратить приличное количество времени и примерно сто пятьдесят тысяч рублей, чтобы их залечить. Мы с Денисом были готовы оплатить лечение. Только вот Гоша оказался не готов приезжать в назначенное время на прием к дантисту. Раз за разом повторялась одна и та же история — его записывали, а он не приезжал. Только адская боль в момент воспаления — примерно через год проблема обострилась — загнала его, наконец, в кресло стоматолога. Но как только острая боль прошла, он снова пропал. До сих пор картина такова, что две трети зубов остаются в прежнем состоянии. Только, похоже, больше всего это беспокоит не самого Гошу, а меня. Я была бы рада взять его на руки и отнести в кабинет к стоматологу, усадить в кресло, но он давно уже не младенец. И это физически невозможно.

Приходится с этим жить.

А на двадцатилетие Гоше подарили кролика. То ли это сделали одногруппницы, то ли кого-то еще осенила эта гениальная мысль — сейчас уже и не вспомню. О живом подарке Гоша решил ничего нам с Денисом не говорить — втихаря притащил беднягу в свою комнату в нашем доме, закрыл его там и ушел гулять. Разумеется, уже через двадцать минут тайный гость был обнаружен Дашей Маленькой — видимо, вел он себя не слишком тихо.

— Мама, мама, — ребенок несся ко мне с радостным криком, — а знаешь что?!

— Что? — ее возбуждение не предвещало ничего хорошего.

— У Гоши появился бидонец!

— Кто появился?

— Би-до-нец! Идем скорей, покажу.

Пока я гадала, что это за явление такое, мы открыли дверь в Гошину комнату, и загадка была разгадана. Несчастный бидонец, забившись под кровать, блестел испуганными пуговками-глазами.

— Даша, это кролик?!

— Да, — она весело кивнула, — я же говорю, Гошин бидонец!

— Может, питомец? — до меня, наконец, дошло.

— Ага, — она уже лезла под кровать, — давай я его на ру-у-у-учки возьму-у-у.

Разговор с Гошей ни к чему не привел — он был свято уверен в том, что готов воспитывать подопечного. Почему не спросил разрешения на пополнение в семье, объяснить не мог.

— Ну, они подарили! И куда я его? Что, оставить на улице?

— У тебя есть своя квартира! — возмущалась я.

— И он там будет один?! — Гоша не улавливал причину моего недовольства. — У меня на носу сессия, во время сессии я с вами буду жить!

День рождения и сессия, как и Дашин восторг, сделали свое дело — мы с Денисом разрешили бидонцу остаться. А дальше в доме стали происходить странные вещи. Из пылесоса, стоило его включить, несло кроличьей фермой, по всей Гошиной комнате была разбросана солома, провода от зарядного устройства, торшера и прочих электроприборов были сожраны в первые дни. Кролик требовал внимания, ласки и заботы. Но Гоше в голову ударила весна, и после занятий в колледже он болтался с подругами по улицам до самого вечера. А по возвращении в его комнате происходил скандал.

— Не-е-е-ет, — орал он дурным голосом, обнаружив в своей комнате очередную испорченную вещь или лужу в центре кровати, — я тебя в полиииициииююю сдам! Что ты творишь?!

Мне было до слез жаль бедного кролика, но брать на себя инициативу и решать вместо Гоши судьбу несчастного «бидонца» я не считала правильным.

По завершении сессии Гоша нашел для кролика временный дом у кого-то из своих приятелей, а сам прилетел к нам на дачу в Крым.

Ребенок, у которого не было отношений заботы в раннем детстве, не умеет заботиться о других. Это качество возникает только как следствие. Привить его любым другим способом крайне сложно. Не случайно многие бывшие отказники (сироты с рождения) отказываются в итоге и от своих детей, оставляя их на попечение государства.

Конечно, мы заранее оговорили ключевые вопросы — кто и чем помогает мне на даче, тем более в то лето было много гостей, и одна только готовка с закупкой продуктов занимала почти все мое время. Даже на основную работу — я как раз заканчивала книгу «Я — Сания. История сироты» — времени почти не оставалось. Гоша должен был содержать в порядке территорию и раз в день проводить с маленькими детьми часовое занятие. Даша Большая — убираться в доме. Моими задачами были закупки, готовка, кухня. Дениса с нами на даче, к сожалению, в то лето не было, он работал в Москве.

И с первого же дня все пошло не так.

— Я не нанимался! — орал Гоша. — Я приехал сюда отдыхать! Я устал за зиму!

— Наведи порядок во дворе, — шипела я, — и потом иди, отдыхай! Мы договаривались.

— Вот на фига, — бесился он, — собирать сухие ветки, новые все равно нападают! Зачем сгребать граблями мусор, ветром опять принесет!

Днем он ходил на море. Вечером покупал себе вино, сигареты на социальные деньги и сидел до рассвета у костра. Потом до обеда спал.

Несколькими месяцами раньше я на свою голову помогла ему оформить пенсию по потере кормильцев. Сам он долго и убежденно доказывал мне, что эта льгота ему не положена, поскольку он учится не на бюджете, а на коммерческой основе. Поверил только, когда юрист по моей просьбе сказал ему о реальном положении дел: одно к другому отношения не имеет. Я думала, социальная выплата поможет ему начать исправно платить за квартиру, а не копить задолженность по двенадцать месяцев, надеялась, что он начнет покупать себе необходимую одежду и хотя бы чуть-чуть участвовать в расходах семьи на продукты. Однако нетрудовые деньги утекали без смысла. Бесплатный сыр на пользу не работал.

Я уже тысячу раз пожалела о том, что помогла организовать эту очередную «халяву»: Гоша все еще не понимал цену деньгам. И, такое чувство, перестал понимать цену отношениям. Похоже, несмотря на меры предосторожности — работу с психологом, мои увещевания, — ребенком завладела-таки после выхода книги звездная болезнь. Какие грабли, веники и ведра?!

Несите меня на сцену!

Напряжение росло с каждым днем. Моя усталость копилась. Попытки будить Гошу раньше, не позволять ему пить вечером приводили к скандалам.

— Я совершеннолетний! — возмущался он. — Что хочу, то и делаю.

— Гоша, свобода — это ответственность!

— Я за себя и отвечаю!

— Это иллюзия, — я не выдерживала наглой лжи, — ты не платишь даже за свою квартиру, твою учебу оплачиваем мы с папой, не покупаешь себе еду, не откладываешь деньги на то время, когда халява закончится! Живешь на всем готовом и даже не хочешь помочь!

— Аа-а-а-а, — он начинал топать ногами как трехлетний ребенок, — у тебя все сводится к деньгам!

— Гоша, у меня все сводится к ответственности!

— Если бы! Ты меня только что попрекнула куском хлеба!

Он демонстративно разворачивался и уходил, чтобы снова весь день проваляться в постели, а вечером развлекаться, как угодно душе.

Все это происходило на глазах у гостей — людей, которых я люблю и уважаю — поэтому мне было стыдно втройне. Я уже много лет преподавала в Школе приемных родителей, читала лекции о подростках-сиротах, писала книги об отношениях с детьми, но при этом не могла справиться с ситуацией в своей семье. Границы, говорите? Доверие и уважение в отношениях? Партнерство со взрослыми детьми? С Гошей тем летом у меня ничего этого не получалось.

То, что наши конфликты происходили еще и на публике, стало огромной дырой, в которую утекал мой ресурс.

Никакой возможности восстановиться, восполнить силы у меня не было — даже с Денисом невозможно было поговорить, попросить, чтобы обнял и пожалел как маленькую: мы в Крыму, он в Москве. В итоге я начала остро реагировать на поведение Гоши. Мой внутренний взрослый исчез, остался неразумный ребенок. Появилась обида на то, что мои усилия по отношению к Гоше — это игра в одни ворота: семья ему до сих пор должна, а сам он не готов вкладывать в общее и даже собственное благо никакого труда.

Обида — это детское чувство. Если родитель начинает испытывать его по отношению к собственному ребенку, значит, он утратил позицию взрослого. Так оно и происходит, когда исчерпан личный ресурс.

Кроме того, в тот момент я еще не понимала, что совершила большую ошибку — уже мысленно переключила наши отношения с Гошей на партнерские. Стала искать в нем опору. Мне казалось, к двадцатилетнему юноше пора относиться как к взрослому мужчине — за последние четыре года в его развитие было вложено немало труда. Я глупо ждала дивидендов в виде понимания, сочувствия, помощи. Видимо, на подсознательном уровне он улавливал это давление и из страха перед ответственностью выбирал самый привычный путь — избегание.

Как это обычно бывает, завышенные ожидания сыграли самую злую шутку.

Подливало масла в огонь то, что Гоша выбрал себе адвокатов среди моих гостей. Жаловался им на меня, говорил, что я не понимаю его и попрекаю куском хлеба. Люди искренне включились в ситуацию, пытаясь всеми силами нас примирить. Но на деле мы с Гошей все больше отдалялись друг от друга: у него появилась опора в лице моих друзей, особенно мамы этой семьи, и он окончательно записал меня в изверги и сатрапы.

А в середине лета случилась беда. Та самая, когда Даше Маленькой повредили глазик, и нам с ней пришлось лечь на операцию. Из больницы мы возвращались как с поля боя после трех суток мучений и бессонницы. Чувствовали себя так, словно вырвались из тюремного заключения.

Хотелось лишь одного — чтобы кто-то близкий обнял, чтобы порадовался нашему возвращению и тому, что мы теперь в безопасности. Выезжая из больницы, я специально написала детям сообщение: предупредила, что мы будем дома через полтора часа.

Первым, кого я увидела по приезде на дачу, был Гоша. Он спускался с крыльца столовой с кружкой в руке. В зеркало заднего вида я наблюдала за тем, как он равнодушно взглянул на машину и пошел дальше своей дорогой — за дом, где обычно курил.

— Гоша, — я вышла из машины, — ты не хочешь поздороваться с нами, обнять сестру?

— Хватит говорить мне, что я должен делать, — он даже не подошел, зато сразу повысил голос. — Меня это бесит!!!

— Ты уверен, что именно так надо встречать родных людей из больницы?! — в горле у меня уже стоял ком, я едва сдерживалась, чтобы не расплакаться.

— Ты сама все испортила! — завопил он вдруг. — Могла не указывать мне, что мне делать, а теперь все испортила!!!

Он начал топать ногами — как обычно, когда не мог справиться с собой, — и потом, широко шагая, скрылся за домом. И это ребенок, которого я каждый раз обнимала при встрече, после разлуки? Тот человек, чью боль хотела взять на себя, чтобы ему стало легче? Тот, кого пыталась учить заботиться на личном примере? Ребенок, которого полюбила всем сердцем?

Ничего не вышло. Я ничего не смогла сделать!

У меня потемнело в глазах, голова закружилась и волной накатила тошнота. Сквозь пелену я видела маленькую Дашу, которая с изумлением смотрела сквозь окно машины и новые темные очки — после операции нужно было ходить только в них — на все происходящее. Я открыла дверцу с ее стороны, взяла ребенка на руки и пошла с ней в свою комнату. Держалась, старалась не разрыдаться. Переодела малышку в чистенькую пижамку и уложила, наконец, — после трех суток мучений — в нормальную кровать. Когда Даша уснула, я написала Гоше ужасное сообщение: сказала, что не могу больше видеть его, мне слишком больно. Считаю, что все мои родительские усилия были напрасными.

Я не выбирала слова, послание было отвратительно резким. Мне до сих пор стыдно за него перед Гошей.

А потом пришла Даша Большая, принесла младшей сестре в подарок светящуюся волшебную палочку, и я не удержалась — расплакалась в объятиях дочери как ребенок. А она утешала меня. Гладила по плечу. И говорила, что все очень скоро наладится.

Это было все, в чем я так остро нуждалась в момент приезда — объятия и добрые слова. Даша, которая провела младенчество на руках у матери, получая ее любовь и тепло, смогла в тот момент почувствовать мое состояние. Она сопереживала, и я была ей глубоко благодарна.

А Гоша, которого никто не носил на руках и не укачивал в нежных объятиях, был не в состоянии почувствовать боль другого человека и помочь ему. То, что мы давали подростку, травмированный младенец внутри его не умел принять. «Это ты виновата! — написал он мне через пару минут. — Я даже купил Даше подарок, как ты просила. Чтобы она порадовалась, когда выйдет из больницы. А ты сама все испортила! Начала мне указывать!»

Нам было не о чем говорить. У меня закончились силы.

Их остатки нужны были маленькому ребенку, который спал в моей постели: впервые спокойно и глубоко со дня операции. Ребенку, который уже пережил достаточно в нашей сумасшедшей семье. Нужно было, наконец, подумать о себе и о ней. Я выключила телефон, разделась и легла спать рядом с Маленькой Дашей.

Тем же вечером я договорилась с друзьями, которых Гоша выбрал в свои защитники, о том, что они заберут его с собой, когда поедут в Москву. Ребята, к счастью, согласились.

«Гоша, — писала я, — любые отношения это обоюдный процесс. Право на стресс, эмоции, упадок сил имеешь не только ты. Просто пойми — ты вырос, и игра в одни ворота закончилась. Теперь и ты тоже ВЗРОСЛЫЙ! Однако пока ты меня не слышишь — иду ли я навстречу тебе, переступая через себя, благодарю, желаю лучшего или нет, — ничего у нас не получится».

Усталость оказалась настолько сильной, что мы оба в тот момент перестали слышать друг друга. Тысячи часов наших разговоров с Гошей по душам, через которые мы прошли за эти годы, вдруг утратили силу и смысл. Доверие улетучилось. Гоша пребывал в прелести от новых, едва зародившихся, отношений с семьей моих друзей. А я оказалась в статусе бывшего опекуна: что ж, в жизни многие вещи возвращаются бумерангом. Ребенок нашел себе новую опору, чтобы не нужно было принимать решения, брать на себя ответственность и становиться взрослым.

Время от времени я думала о том, что так обычно поступают дети с реактивным расстройством привязанности, очень серьезным нарушением, которое возникает в детском доме — постоянно ищут новую маму. Бросаются то к одной женщине: «мама, мама!», то к другой, дальше к третьей. Классическое и очень тяжелое нарушение, которое мешает создавать прочные и надежные отношения. Те, кто бывал в детдомах, видели такое поведение, да и в фильмах про сирот его часто показывают.

Гоша не принимал новой формы отношений, которую я навязывала ему — взрослый со взрослым. А от любой трудности незрелому человеку легче уйти (когда-то и я поступала так, прячась от материнства), чем пытаться искать решение. Он искал контакта там, где можно было остаться ребенком.

Через несколько дней Гоша вместе с семьей моих друзей уехал.

Я обняла его на прощание, дала денег на дорогу и пожелала удачи. А потом, когда машина скрылась за поворотом, вздохнула с настоящим облегчением. Впервые за лето.

Оставалось признать очевидное: я оказалась слишком слабой. Гоша с его опытом отказника, шестнадцатью годами в детдоме был мне не по силам. Тогда я думала, что с этим уже ничего не поделать.

Все самое важное в формировании эмоционального интеллекта ребенка происходит в ранний период. Любовь и вовлеченность мамы делают чудеса — малыш вырастает во взрослого, который умеет сопереживать, испытывать эмпатию, распознавать собственные чувства и чувства других людей. Если мамы не было или привязанность была катастрофически нарушена, сформировать эмоциональный интеллект — это сложная задача.

Глава 11

Взросление Гоши

То, как именно вскрылся нарыв наших отношений с Гошей, поначалу вызывало во мне сильную душевную боль. До того лета мы были очень близки друг с другом, даже во многом похожи — творческие, неугомонные, немного бешеные — и вместе прошли сложный путь. Как могло все это завершиться таким фиаско?!

Но чем дольше я размышляла над ситуацией, тем яснее понимала, что это далеко не конец. Наш тяжелый конфликт сыграл роль Большого взрыва — положил конец затянувшейся сепарации Гоши. И открыл новый этап в его жизни. Из детской позиции «что хочу, то и делаю» он теперь так или иначе был вынужден перейти в состояние «отвечаю за себя сам».

По приезде в Москву Гоша еще пожил какое-то время в семье наших друзей — словно боялся оторваться от опоры и сделать шаг в будущее — а потом, наконец, переехал в свою квартиру.

— Как там дела, как с гостями? — писал он мне сообщения.

— Все отлично! — отвечала я. — А что?

— Просто. Любопытно, как ты там.

— Если честно, — я отвечала как есть, — то когда никто не вносит в жизнь хаос, становится намного легче. Самой убраться и приготовить совсем несложно.

— Как Даша Маленькая?

— Спасибо, поправляется! Уже разрешили купаться.

В августе Гоша пошел учиться на курсы Монтессори, чему я была несказанно рада. Прислал мне договор, я перевела ему деньги для оплаты. Он был в полном восторге от преподавателей, от Монтессори-материалов. Начал делать их собственными руками, планировал с сентября применять на занятиях с детьми в фонде. Я радовалась тому, что он снова увлечен, а Гоша по привычке писал мне и делился восторгами: «Я весь в учебке. Спасибо, что дала такую возможность! Здесь ахриненно. Я теперь хочу работать и учиться одновременно…» Дальше мы обсуждали плюсы и минусы совмещения работы с учебой, фантазии и реальность.

В начале сентября мы с Дашей Маленькой тоже вернулись в Москву. К тому времени в переписке успели многое с Гошей обсудить. Как могла, я постаралась объяснить, насколько важно не просто завести в жизни отношения, а их сохранить. Как трудно и в то же время просто порой давать человеку то, в чем он нуждается. Гоша задавал все больше вопросов об отношениях между людьми, и мне это было приятно.

К слову, все годы, что мы жили вместе, у него не было надежных длительных отношений с девушками — все то же расстройство привязанности вносило, к сожалению, свою лепту — Гоше было легче разорвать отношения при возникновении первых же сложностей, чем пытаться их сохранить. Две недели он бывал влюблен, как безумец. Потом восторги постепенно сходили на нет. Начинались ссоры, выяснения отношений, ругань. И за ними следовало расставание. Его личным рекордом были два месяца — дольше он встречаться ни с кем не мог.

Я понимала, что наша работа с Гошей не сделана до конца. Да и можно ли полностью восстановить человека после чудовищной детской травмы и многих лет вне семьи?

Постепенно я восстанавливала силы. Даша окончательно выздоровела, угрозы зрению, к счастью, не было. Книга «Я — Сания» была дописана и отправлена в типографию. Теперь оставалось ждать ее выхода из печати — наверное, самый приятный период, когда чувствуешь, что большая работа сделана хорошо и скоро появятся результаты труда. Рядом с Денисом, с его поддержкой мне было намного легче.

— Гоша, — я отправила сыну сообщение, — скоро читаю лекцию в Корпоративном университете Сбербанка. Поедешь со мной?

— Я только за! — он ответил моментально, даже через экран смартфона читалась радость. — Тем более, если это еще возможно…

— Гоша, ты думаешь, так просто лишиться почетного звания члена нашей семьи?! Ты накосячил мощно. Но и я была не в ресурсе, реагировала на твои поступки неадекватно. Еще раз прости меня! Что бы между нами ни было, ты все равно мой сын. И я тебя люблю.

Гоша, счастливый, поехал со мной на лекцию. Как и в старые добрые времена, до нашей летней войны. Мы о многом говорили в дороге. Еще раз обсудили все, что между нами произошло. Я в деталях рассказала о своем состоянии, озвучила собственные чувства. Он объяснил, что именно переживал и испытывал сам. Мы внимательно выслушали друг друга.

Лекция прошла, как всегда, отлично. Обожаю зрелую и глубокую аудиторию, которую собирает Сбербанк на курс мини-МВА. Несмотря на то, что моя лекция о благотворительности всегда вечерняя, то есть — дополнительная и необязательная, интерес каждый раз огромный. А Гоша любит отвечать на вопросы в конце встречи и потом неторопливо ужинать с организаторами в местном кафе.

— Мам, а можно взять у тебя интервью? — спросил Гоша по дороге домой.

— Конечно, — я удивилась и обрадовалась, — о чем?

— Об отношениях, — Гоша улыбнулся, — я сейчас изучаю этот вопрос. Планирую поставить в колледже спектакль. Беру интервью у разных людей. Представляешь, одна пара, с которой общался, уже больше пятидесяти лет вместе?! Хочу понять, как вы с папой умудрились больше двадцати лет сохранить брак. Это же целая жизнь! Даже не представляю.

В ближайшие выходные Гоша приехал, сел с блокнотом и ручкой за стол напротив меня. Но потом вдруг вскочил.

— Подожди, — говорит, — сейчас! Надо тут атмосферу создать.

В этом весь Гоша!

Выключил электрический свет, зажег свечи и стал задавать мне вопросы. Впервые мы с ним поменялись ролями, и это было удивительно — он стал главным. Теперь у Гоши была собственная идея, по пути реализации которой он шел. А я стала одним из источников ценной информации. Мне нравились вопросы, которые он задавал. Я видела, как много всего он обдумал за последнее время. Как сохранить отношения? Почему одним это удается, а другим нет? Куда уходит любовь? Могут ли чувства быть вечными?

Три с половиной месяца Гоша упорно работал над своим спектаклем. Взял десятки интервью у разных людей. Нашел и обработал художественное произведение, которое его привлекло. Провел кастинг. Отобрал актрис, режиссеров по звуку и свету среди студентов колледжа. Организовал ежедневные репетиции. Подобрал музыку. Поставил танцы и пластику. Снял видеоряд. Гоша сам подбирал музыку, сам занимался режиссурой и параллельно был организатором, художественным руководителем, продюсером, драматургом. Текст пьесы, афиши, фотографии, видео как часть спектакля — ребята сами делали все. Гоша никому ничего не показывал заранее, даже мне, зато трудился, не зная усталости: без отдыха, без выходных. Я слышала его бесконечные разговоры по телефону, видела, как в шесть утра — пока никого нет на улице — они с главной героиней идут снимать видеоролик в нашем поселке. И все равно — то, что получилось, меня потрясло. Я не ожидала и не смела надеяться…

Восемнадцатого декабря — в тот самый день, когда четыре года назад мы забрали Гошу в свою семью — он пригласил нас с Денисом в колледж на спектакль. На входной двери, рядом с постом охранника и на стенах вдоль всего коридора были расклеены афиши с его лицом. Мы вошли в зал первыми, а потом — буквально за пару минут — нахлынула толпа студентов. Яблоку было негде упасть.

Приглушенный свет на сцене. Свечи на рояле. Первые нежные аккорды и приятный девичий голос начал рассказывать историю любви. Постепенно действие развернулось в полную силу. Я узнала фрагменты романа Джейн Остин «Гордость и предубеждение», правда, Гоша обошелся с ними настолько вольно, что я потеряла дар речи. Сама бы никогда в жизни такого себе не позволила! А наш мальчик не знал границ, не ведал «можно — нельзя». Он брал и делал. Гоша дал героям свои имена, вынес на сцену свой личный опыт, придал истории новый импульс, современное движение. Боже, какая пластика была у ребят, какая точность в танцах — красноречивее тысячи слов! Первые десять минут я не могла поверить в происходящее на сцене: передо мной открылся Космос. А когда дело дошло до танго главного героя и героини — она на сцене босая, он в начищенных до зловещего блеска ботинках — я уже сидела, открыв от восхищения рот. Что они вытворяли! Завораживали, притягивали, брали в плен. Это был тот самый восторг, от которого замираешь и мурашки по коже. Ради которого ходишь в театры и концертные залы. А здесь — будущие педагоги. Простые студенты колледжа.

Это был первый раз в моей жизни, когда я не просто поверила, я своими глазами убедилась — теперь с Гошей точно все будет хорошо. Если человек способен создать такое произведение искусства, может объединить вокруг себя многих людей и повести их за собой, умеет внутренним взором увидеть каждую деталь и реализовать сложный замысел, у него все в жизни получится!

Спектакль Гоши стал прорывом, к которому сын пришел через многие размышления и внутренние конфликты. На этот раз сам, без моей помощи. Все лучшее, что было заложено в Гоше от рождения, вдруг проросло, словно в волшебной сказке. Он раскрылся. Вывернул себя наизнанку и показал другим новую глубину. Через двух главных мужских персонажей — обоих играл он сам — Гоша сумел передать конфликт, живущий внутри его самого: войну утонченного романтика, нежного юноши, ищущего настоящей любви, с прожигателем жизни, циником и потребителем в отношениях. Первый — только к концу спектакля стало ясно — победил. И это было волшебно!

Актерам долго хлопали. Когда Гоша вышел на сцену, подняли восторженный крик. Потрясенные педагоги и администрация долго ждали, когда аудитория угомонится и они смогут произнести свои речи. «Потрясены», «Не ожидали», «Не могли даже представить» — все это было правдой.

Мы с Денисом сидели как два свадебных генерала и испытывали ни с чем не сравнимую гордость. Огромное счастье, размером с Вселенную. Только ради этого мгновения стоило проходить через все то, что с нами произошло за эти годы.

— Гоша превзошел мои ожидания, — Денис нежно взял меня за руку.

— Наш сын вырос, — я улыбнулась ему.

Вечером мы всей семьей собрались у нас дома — шампанское, торт, свечи — и отпраздновали День Аиста, а заодно не формальное, по биологическому возрасту, а настоящее совершеннолетие, которое в тот день случилось с Гошей. Отпраздновали его талант и нашу общую смелость заскочить в последний вагон четыре года назад. Умение вырастить и сохранить отношения, несмотря ни на что.

Самое главное, что усваивают дети в семье, — это пример своих родителей, их образ жизни. Внушения и воспитательные беседы работают плохо. Гораздо легче ребенок впитывает все, что наблюдает и в чем участвует сам. В детском доме такой возможности — расти через отношения с родителями — нет.

Гоша был счастлив. Несколько недель после спектакля летал как на крыльях. Решил, что будет делать еще один показ ближе к весне — уже для всех желающих, а не только для студентов. Мы с ним вместе поработали над текстом пьесы — он просил помочь с некоторыми откровенно запутанными местами. Намешано у Гоши в спектакле было — Боже мой! Франция, Англия, XVIII век, век XXI, герои с заковыристыми именами и сам он с богатым личным опытом. Язык Остин — нравы Гынжу. Я старалась не лезть со своими советами и действовала бережно: в тексте предлагала править только явные ошибки, говорила о совсем уж грубых расхождениях в сюжете. Не хотела спугнуть его творческий порыв. Гоша со многим соглашался, глаза у него блестели — сам был рад явным улучшениям и новым смыслам. Наконец, закончили. Гоша, счастливый, откинулся на спинку стула.

— Какие мы с тобой все-таки деятели!

— Какие, Гоша? — меня уже начал разбирать смех: время от времени сын по-прежнему выступал с непосредственностью трехлетнего ребенка.

— Искусственные!

В общем, теперь у нас в семье целых два искусственных деятеля: один с серьезными тормозами, пишет книги; а второй совсем уж без них, ставит спектакли. Причем первому у последнего есть чему поучиться: бесстрашию и свободе.

После спектакля и благодаря ему Гоша познакомился в колледже с чудесной девушкой. Милой, доброй красавицей. Она, как и я, наполовину татарка. Ребята встречаются уже больше полугода, даже ведут разговоры о свадьбе — как только девушка окончит учебу. Дай Бог!

Я мечтаю об этом дне не меньше Гоши.

А на наше с Денисом 24-летие свадьбы Гоша написал в социальной сети удивительный пост. Могу перечитывать его бесконечно.

«Маме было восемнадцать, а папе, как и мне, двадцать один. Это любовь с первого взгляда. Любовь, словно в кино… Она для него Париж, он для нее Амстердам. Медовый месяц длиною в двадцать четыре года.

Став их сыном, я понял, счастье в браке — это не то, что просто случается. Хороший брак должен быть создан. Никогда не поздно держаться за руки. Говорить „Я люблю тебя“ хотя бы раз в день. Не ложиться спать в ссоре. Ни при каких обстоятельствах не воспринимать действия друг друга само собой разумеющимися. Ухаживания не должны заканчиваться вместе с медовым месяцем, они должны длиться всю жизнь. Вместе идти по жизни. Сформировать круг любви, который соберет всю семью. Делать что-то друг для друга не из соображений долга, а из соображений радости. Вдумчиво произносить слова признательности и выражать благодарность. Необходимо развивать терпение, понимание и чувство юмора. Уметь прощать и забывать. Дело не только в том, чтобы выйти замуж (жениться) за нужного человека. Дело в том, чтобы быть нужным человеком.

С вашей атласной свадьбой!»

Наш мудрый удивительный сын. Гоша, я люблю тебя больше жизни, ты мой удивительный, ненаглядный и невероятный ребенок! Навсегда.

Следующим летом я не планировала звать Гошу в Крым. Наверное, боялась продолжения той грустной истории. Но он попросил разрешения приехать на пару недель. Конечно, мы с Денисом с радостью согласились.

В день приезда Гоши в три часа ночи я ездила встречать его. Все в доме давно уже спали, а я — ни в одном глазу. Соскучилась страшно. Увиделись, обнялись, а потом сидели на кухне — как в старые добрые времена, когда еще жили вместе — и болтали до самого утра. Перед тем как разойтись на рассвете по своим комнатам, чтобы наконец лечь спать, обнялись.

— Мам, спасибо, что забрала меня.

— На здоровье, Гоша!

— Мам, спасибо, что забрала меня из детского дома…

Только ради этого стоило жить. Ради этого стоило преодолевать препятствия, бесконечно прощать себя и близких, ждать и верить: чтобы у нас были наши дети.

Каждый ребенок — это сокровище и великий талант. Целая Вселенная, которая заслуживает любви и уважения, несмотря на трудности и ошибки. Безусловное принятие, бесконечная любовь позволяют детям раскрыться и вырасти.

Часть V

Даня

Глава 1

Ненастоящие родители

После прихода Даши Большой и Гоши в нашу семью, под перекрестным огнем адаптации двух подростков мы с Денисом, как до этого в подростковом возрасте Нэллы, синхронно думали: «Все, больше никаких детей!»

То, что в семье нам было, мягко говоря, непросто, усугублялось еще и резким изменением вектора отношения к принятию детей в стране. С высоких трибун нас, приемных родителей, вдруг окрестили «ненастоящими», «так называемыми» и просто «не родителями». Тут и там печатали страсти о переселении «маньяков» в приемные семьи и необходимости «ужесточить усыновление». С 2017 года благодаря массированной кампании в СМИ, особенно на телевидении, — не знаю, кому это было выгодно — обывателям про нас, приемных родителей, все стало ясно: «Так вот они, оказывается, берут ради денег!».

На исходе ресурсов переварить все это оказалось очень и очень сложно. Мы не покладая рук трудились в фонде, устраивали подростков в семьи. Я, как и многие коллеги, объясняла в книгах, статьях, на семинарах и лекциях, почему именно ребенку нужна семья. А теперь, буквально за пару недель, люди из телевизора проехались асфальтным катком по тому хрупкому и малому, что нам удалось создать.

Я лично была в тот период на съемках нескольких передач на федеральных каналах — донести реальное положение вещей было решительно невозможно. Ведущим нужен был хайп. Одни и те же негативные истории полоскали месяцами.

Всемирная резолюция ООН 2019 года гласит — детские дома не помогают детям, а вредят им. У жизни в учреждении множество негативных последствий, но часто государство и общество не желают видеть их. Остается надеяться на осознанность семей.

Разумеется, трудности с приемным родительством в стране есть. Отрицать это было бы ложью и полным абсурдом. В конце концов, приемные семьи прилетают сюда не с другой планеты, мы всего лишь срез нашего общества. В стране в целом катастрофически высок уровень непонимания детей; в кровных семьях много неосознанного насилия и жестокости. В итоге кому-то из приемных родителей тоже не хватает знаний, подготовки, ресурса. Не все усыновители и опекуны сумели проработать личные травмы и их последствия — что категорически необходимо сделать! — до принятия детей. Да и способ привлечения приемных родителей далек от идеала: социальная реклама тут и там дает ложный посыл «забери домой счастье!» и рисует кроватку с младенцем. Они это что, серьезно?! В детдомах восемьдесят процентов — подростки. А чтобы добраться до счастья, приемным родителям придется сначала несколько лет плакать кровавыми слезами как минимум. Об этом необходимо открыто говорить!

Нужны не лозунги, а тщательная кропотливая работа с семьями, желательно индивидуальная, и просвещение, обучение, подготовка.

Если кто-то и приходит в эту сферу как в бизнес — такое, конечно, тоже есть, к сожалению, — то это исключительно от полного непонимания и незнания. Любым другим делом зарабатывать деньги намного приятнее и легче, проверено лично и много раз! От ложных установок и ожиданий могут возникнуть тяжелые ситуации, непонимание и даже жестокость. И все равно насилие в приемных семьях встречается гораздо реже, чем в семьях кровных. Взгляните на сводки МВД и Следственного Комитета. Дети подвергаются насилию в нашей стране родными родителями и близкими родственниками непростительно часто. А уж если сравнивать с тем, что происходит в сиротских учреждениях, то, согласно исследованиям, уровень насилия в детских домах выше в шесть-семь раз!

Но и это тоже не оправдание, конечно.

Приемная семья должна стоять на страже благополучия ребенка. Делать все для того, чтобы травмированные дети, пережившие на своем веку немало несчастий, потерь, жестокости и боли, могли восстановиться. А значит, необходимо вовлекать и готовить людей, которые изначально ориентированы на бережную помощь длиною в жизнь.

И вот после всех трудностей с нашими подростками и тяжелых состояний — выгорание, чувство отверженности и стыда, иногда даже отчаяния — спустя несколько лет мы с Денисом вдруг снова стали говорить о том, что, возможно, смогли бы помочь еще одному ребенку. Нэлла к тому времени жила отдельно вот уже два года. Гоша тоже переехал. С нами остались только две Даши, да и то старшая — это было понятно — не станет жить с нами вместе много лет с ее тягой к самостоятельности. С одной стороны, мне лично уже хотелось спокойно работать и отдыхать. Перестать кататься на этих «американских горках» всевозможных чувств в собственной семье. А с другой, время от времени, похоже, у нас обоих с Денисом возникал синдром пустеющего гнезда. Дома тихо. Еда не кончается. Отношения ровные. Мы и наслаждались этим состоянием полной гармонии, и в то же время немного побаивались его. Нас понемногу отпускало, пережитое прорабатывалось и становилось бесценным опытом. Уверенность в себе и спокойствие крепли.

«Делай, что должно, и будь, что будет» — верность этого девиза была доказана нашим опытом.

Мы немного подумали и решили оформить заключение о возможности быть усыновителями и опекунами в четвертый раз. Просто на всякий случай. Договорились, что искать никого не будем. Но если на пути встретится ребенок, которому нужна помощь, мы будем готовы.

Уже знали, как это бывает, когда дети сами находят себе родителей.

С медицинским заключением на этот раз пришлось помучиться. Записываться на приемы, сидеть в очередях, проходить обследования оказалось мучительно долго. То к врачу записи нет, то анализы десять дней делают, то комиссия у них и не до нас. К тому же оставили одну-единственную поликлинику на весь огромный административный округ, которая может выдавать заключения потенциальным усыновителям и опекунам. Видимо, спрос на такие документы за последние годы стал значительно меньше: кому же захочется быть «маньяком» и «ненастоящим родителем»? Только таким ненормальным, как мы, втянувшимся в пляски на граблях. В общем, возились с бумагами месяца полтора.

Зато с врачами на этот раз по-своему повезло: они были молчаливо-милы и не задавали странных вопросов. Не пытались нас с Денисом отговаривать и воспитывать. Не сообщали нам со страшными глазами о генах, которые «пальцем не раздавишь». Передать не могу, как меня «радует» этот бессмысленный оборот речи.

Всего один доктор — в психоневрологическом диспансере — задал «любимые вопросы».

— А зачем вам это надо? — спросила полная подвижная женщина, стремительно заполняя карту.

— Чтобы помочь, — ответили мы.

— Генетики не боитесь? — удивилась она.

— Нет, у нас с вами тоже генетика.

— Так то же чужой! — в ее голосе звучало любопытство, вместо привычной для таких случаев агрессии.

— Это временно. Потом станет родным.

— Аа-а-а… — доктор, к моему изумлению, даже спорить не стала, — но хоть комната отдельная у вас для ребенка есть?

— Есть!

— Эх… — тут разговор принял неожиданный поворот, — мне вот сын тоже говорит: «Давай возьмем».

— Молодец какой, — конечно, тут уж я оживилась, — у нас в фонде хорошая Школа приемных родителей, приходите!

— Квартирка у меня маленькая, — пожаловалась она.

— Так это не приговор, — я пустилась в подробные объяснения, — можно вашу квартиру сдать и бо́льшую по площади снять. Главное, чтобы была подготовка качественная и поддержка.

Дальше мы поменялись ролями: я стала задавать вопросы, а она отвечать. В общем, в ПНД на этот раз мне даже понравилось. До этого все диалоги с врачами сводились обычно к тому, что нас пытались отговорить от усыновления или опеки. А тут, надо же, какой интерес! Это было приятно. Неужели, несмотря на все, что вытворяли СМИ, люди не отвернулись от этой темы?

Важная поддержка для родителей — это положительная оценка обществом их роли. Широкое признание того, что воспитание ребенка — самый серьезный и значимый для общества труд. Вне зависимости от того, кровная семья или приемная, унизительное «нарожали» или «понабрали» обесценивает усилия и ослабляет ресурс.

Глава 2

Новый год

В канун 2020 года в фонде по традиции проходил новогодний корпоратив. Мы с Санией приехали на него после встречи с Клубом приемных семей в Пушкино, с презентации нашей книги. Откровенно говоря, настроение у меня было не самым радужным — в тот вечер я ощущала себя лишней на этом празднике жизни. Вокруг было слишком много людей, большинство из них — новички. Организация сильно разрослась за последнее время и лишь единицы остались из тех, кто работал с самого начала. Из неосознанных ощущений того вечера сегодня можно уже сделать важный вывод: нужно доверять собственной интуиции. Эмоциональный интеллект дается человеку не для красоты, он помогает считывать важнейшую невербальную информацию. Но я не хотела даже думать о том, что работа в фонде может скоро закончиться: слишком много было еще планов и идей. Слишком большой путь нужно было пройти, чтобы достигнуть главной цели и давней мечты — закрытия детских домов в России.

В общем, на той вечеринке я забилась в угол с несколькими приемными мамами — моими добрыми приятельницами и любимыми коллегами — Светланой Строгановой, которую я в свое время пригласила в наш коллектив, и Надей Демочкиной. Как всегда, мы стали говорить о детях. Надя рассказывала нам со Светой о своих последних победах — кого из детдомовских ребят смогла устроить в семьи.

Что может быть радостнее таких вестей? Настроение поднималось с каждой новой историей. А потом она вдруг сказала:

— Только вот одному мальчишке никак семью найти не могу, — в ее голосе сквозила тревога.

— Какому мальчишке? — спросила я.

Кто только тянул меня за язык…

— Да есть большой мальчик, семнадцать лет, — Надя искренне переживала за ребенка, — ему очень надо в семью.

— Давно он в детском доме?

— В том-то и дело, что недавно! — она оживилась. — Всего пять месяцев. И ему там совсем не место.

— Никому не место, — пробормотала я.

— Это да, — глаза у нее вдруг загорелись. — Хочешь, попрошу, чтобы фотографию его прислали?

И тут у меня в голове что-то непоправимое происходит. Я начинаю считать. Семнадцать — это значит официально нести ответственность всего только год, а там уже снова свобода. Это хорошо. Мы, конечно, надеялись, что после совершеннолетия Даши Большой будем сами себе хозяевами, отдохнем от веселья в семье, но чего уж тут! Новых приключений, похоже, хотели не меньше свободы — если уж оформили летом документы. Тем более домашним детям очень тяжело в учреждении. Он там явно чужой.

— Э-э-э. Ну, давай, — сказала я вслух, — поищем ему вместе семью…

А сама уже в тот момент точно знала, кого именно и где я буду ему «искать».

— Он творческий, — Надя как профессиональный рекрутер продолжила подливать масло в огонь, — классный парень такой…

Нахваливала его, нахваливала. Пока я окончательно не почувствовала, что мне уже не оставили ни единого шанса. Нужно знакомиться с ребенком.

На следующее утро прислали фотографию мальчика — я пока даже не знала, как ребенка зовут, — и сказали, в каком детском доме он живет. В том самом, где теперь была директором прекрасная Наталья Геннадьевна, которая помогала нам с Гошей во время поступления в колледж и была заместителем Виктора Яковлевича. Жизнь водила одними и теми же тропами, вокруг одних и тех же людей.

Конечно, прежде чем идти дальше, я должна была поговорить с мужем.

— Давай, — неожиданно быстро согласился Денис, хотя уже много лет мечтал о маленьком мальчике, а не о подростке.

Но маленькие почему-то не падали нам как снег на голову.

— Хорошо, — я удивилась его молниеносной готовности.

Мы тут же созвонились с директором учреждения — были давно знакомы и с большим уважением относились друг к другу, — и я, наконец, узнала, что парнишку зовут Даней. Что он сам просит всех, до кого только может дотянуться, найти ему семью.

Это показалось мне хорошим знаком.

Наталью Геннадьевну я попросила переслать Дане несколько фотографий нашей семьи и ссылки на мои социальные сети — скинула сообщением. Для меня было важно, чтобы мы с ребенком были в равных условиях — как нам с Денисом была необходима информация о нем, его интересах, истории, особенностях, так и подростку нужно было понять, что за люди претендуют на роль его родителей. Обеим сторонам предстояло взвесить все «за» и «против».

Считаю доступность информации о потенциальных приемных родителях приоритетным правом детей. Они должны видеть фотографии, знать состав семьи, понимать, где и как люди живут, чем интересуются. Без такой базовой информации очень трудно принять решение — хочешь встретиться или нет.

В идеале, конечно, было бы здорово разработать систему, которая могла бы осуществлять первичный подбор семьи для ребенка исходя из базовых характеристик семьи и потребностей ребенка. Чтобы специалисты могли пользоваться автоматической обработкой информации, прежде чем приступать к индивидуальной работе с семьей и ребенком. Знаю одну замечательную организацию, которая трудится сейчас над созданием такого ресурса, и очень надеюсь, получится качественный результат!

По рассказам сначала Нади, а теперь и директора детского дома выходило, что мальчик идеальный. Умный, открытый, общительный и домашний. Такая радужная характеристика заставляла меня призадуматься не меньше, чем в свое время клеймо «вор и алкоголик», которое ставили в детском доме на Гошу. В нашей неидеальной семье вряд ли будет комфортно идеальному ребенку. Я, как ни крути, не готова была соответствовать слишком высоким стандартам мамы — с аккуратным пучком, в белом передничке, выпекающей пироги и отдающей всю себя детям. Нужны Дане родители, которые, помимо семьи, погружены еще и в работу, в общественные дела? Нужна мама, которая бо́льшую часть времени проводит за компьютером и пишет книги? Это большой вопрос.

— Не спросишь, не узнаешь, — резонно заметил Денис.

И я с ним согласилась. В четвертый раз уже было очевидно, что нет никакого смысла гадать и предполагать. Тем более с таким взрослым парнем: можно открыто спросить обо всем при первой же встрече.

В общении с подростками не должно быть «закрытых» тем. Любые вопросы и сомнения необходимо озвучивать и проговаривать. Если додумывать и фантазировать, можно ненароком сформировать ложные образы или ожидания.

Не успели мы с Денисом закончить разговор, как пришло сообщение от директора: «Даня очень хочет познакомиться. Он слышал о вас и читал книгу „Меня зовут Гоша“». Это было удивительно. История словно повторялась: с Гошей мы знакомились с помощью книги «Если б не было тебя», а теперь источником информации для нового ребенка стала книга о Гоше.

Теперь мне, как обычно, предстояло донести информацию до наших четверых детей. То есть поговорить лично с каждым, причем в благоприятной обстановке.

Скажу честно, больше всех меня тревожил в той ситуации Гоша. Хотя, как показала практика, нужно было больше опасаться реакции Даши. Но мне казалось, именно Гоша может почувствовать ревность. Вступить в конкуренцию. Тем более, комната, в которой он раньше жил, предназначалась теперь для Дани — если все сложится, как задумано. При этом Гоша все еще иногда пользовался ею, когда приезжал к нам с ночевкой на выходные. Больше того. Комната оставалась его личным пространством в нашем доме — в шкафу, комоде, ящиках письменного стола лежали «забытые» вещи. Он словно специально не забирал их в свою квартиру: закрепил за собой в доме родителей территорию.

Гошу я решила пригласить для беседы в кафе — дабы подсластить, так сказать, пилюлю. Кроме того, после нашего разговора по плану был театр — этот поход мы задумали с ним уже давно.

А сначала я поговорила с девочками.

— Конечно, надо забирать! — привычно бодро отреагировала Нэлла.

— Ты хоть соцсети его посмотрела? — поинтересовалась я у старшей дочери.

— Да, — Нэлла улыбнулась, — он очень прикольный!

— Бли-и-и-и-ин, — Даша Большая нахмурилась, — вообще не вовремя!

— А когда вовремя? — поинтересовалась я.

— Дайте мне спокойно сдать ЕГЭ! — вместо ответа вспылила Даша.

— Не хочу-у-у! — пошла цепная реакция у маленькой, которая слышала наш разговор.

— Зачем вам это надо?! — напрягся Гоша, когда мы встретились с ним в кафе.

Казалось бы, от кого угодно можно услышать этот вопрос, только не от самих приемных детей! По правде сказать, такие ситуации до сих пор ставят меня в тупик — глупо объяснять Гоше, вместе с которым мы даже книгу написали на эту тему, зачем подростку нужна семья и почему нам с Денисом трудно пройти мимо, когда ребенок сам каким-то чудом выходит на нас.

— А зачем нам это надо было с тобой? — спросила я и тут же пожалела: сравнивать было не нужно.

— Ну, я-то другое дело! — Гоша выпятил грудь.

— Конечно, — я улыбнулась, — но ты же знаешь: у нас есть потребность помогать. И вместе с ней — возможность делиться, желание иметь еще детей, что-то менять в жизни к лучшему. Много всего!

— Это да, — Гоша все равно не понимал, — но вам-то с папой это зачем?

— Ох, — странный это был разговор. — Короче. Ты веришь в судьбу?

— Конечно! Иначе мы бы с тобой не встретились.

— Вот и ответ, — я потрепала его по голове. — Если мы с Даней чудесным образом нашлись, значит, это судьба.

— Пожили бы лучше для себя! — возмутился Гоша. — Еще неизвестно, что этот Даня за фрукт!

— Вот и узнаем, — засмеялась я.

Хотелось только сказать «сам ты фрукт!», но я, к счастью, сдержалась.

Случайными встречи родителей и детей не бывают. Если ребенок каким-то образом приходит в семью, значит, соединились не только решения, мысли, чувства взрослых людей, но и усилия высших сил. Каждый ребенок — рождается он в семье или встречается с ней позже — выбирает своих родителей.

Глава 3

Радио Даня

Спустя несколько дней я поехала на встречу с Даней. До Нового года — в который раз дети приходили в нашу жизнь в канун этого праздника — оставалось совсем немного времени. Было ясно, что мы не успеем оформить документы, к тому же Даня должен был уехать в лагерь в Белоруссию на зимние каникулы, а мы еще в начале осени купили билеты на дачу. Но смысла тянуть со знакомством я тоже не видела. Ребенок ждет.

Я вышла из метро на окраине вечерней Москвы. Было уже темно, но свет фонарей настойчиво разгонял мглу. В парке сияла разноцветными огнями елка. Родители катали своих детей с ледяной горки. Праздник был уже совсем близко. Я шла, улыбалась довольным малышам, а внутри с каждым шагом все нарастало волнение. Сердце сжималось, сбивалось дыхание — как будто я иду к очень близкому человеку, которого давно не видела, и одновременно это первая встреча. Сумасшедшая какофония чувств!

По дороге я думала: если взрослого человека так сильно выбивает из колеи каждая новая встреча с ребенком, остается только догадываться, что творится с детьми. Им в тысячу раз сложнее. Они должны буквально с первого взгляда довериться человеку, о котором не знают почти ничего. И принять решение уехать в его дом, в его жизнь. Как там все сложится? Не знает никто. Это всегда шаг в неизвестность.

Чем ближе я подходила к забору — везде одна и та же картина: железная ограда, замки на воротах, охранники в будках — тем сильнее колотилось сердце. Я все замедляла шаг, ноги не шли. Каждый в жизни визит в эти учреждения становится для меня испытанием. Внутренний протест поднимается внутри и растекается мелкой дрожью по всему телу. Я снова испытывала боль и чувство потери, которыми насквозь пропитаны стены сиротских домов. По этой причине без крайней нужды даже близко к забору не подхожу. Не знаю, как уходить, не забрав с собой ни одного ребенка. Слишком тяжелое испытание.

Даня караулил меня у входа, сразу за дверью.

Высокий, выше меня, темноволосый симпатичный парень.

— Привет! — я улыбнулась.

— Здравствуйте, Диана Владимировна, — манерный голос, забавная деликатность.

В отличие от Гоши я не стала говорить Дане «вы» при первой встрече, у меня не было задачи сохранять между нами дистанцию: я собиралась его забрать.

— Подождешь немного? — я подошла к еще одной будке охранника, теперь уже внутренней. — Мне нужно паспорт им дать.

Количество сотрудников ЧОП на одно учреждение меня всегда потрясало — режимный объект повышенной секретности. Неудивительно, что в любом детском доме работает гораздо больше взрослых, чем содержится детей. Даже самая простая математика говорит о том, что если хотя бы половина этих сотрудников могли бы переквалифицироваться в профессиональные семьи, необходимость содержать гигантские здания и выделять космические суммы на содержание каждого ребенка в системе давно бы отпала. Профессиональные семьи могли бы принимать детей на время, максимум на полгода, пока не удастся найти постоянных усыновителей или помочь восстановиться кровной семье. В идеале именно профессиональные семьи должны заменить собой детские дома. Но так это у нас в стране не работает.

Я попросила Даню отвести меня к директору. Пока мы поднимались по лестнице, шли по коридору, он говорил без умолку, я даже рта не успевала открыть. В тот первый раз списала это на нервозность — бывает, люди именно так реагируют на стресс. Даня рассказал свою историю от рождения до сегодняшних дней. Оказалось, его воспитывала бабушка, которая, к сожалению, год назад умерла. Мама тоже жила с ними в одной комнате коммунальной квартиры, но ее зависимость не позволяла заботиться о ребенке. А если вдруг на нее находил родительский пыл, заканчивалось это для Дани весьма плачевно. После смерти бабушки была приемная семья, мальчика забрала к себе подруга усопшей, но там не сложилось. Потом — как у всех — больница, приют, детский дом. По обычной отвратительной схеме, когда травмированный ребенок за несколько месяцев меняет учреждения одно за другим, получая все новые и новые травмы. Каждое перемещение — это чудовищный стресс.

По дороге из кабинета директора в социальный отдел Даня уже закончил с историей своей жизни и теперь пересказал наизусть собственную медицинскую карту — с перечнем всех диагнозов, заболеваний и препаратов, которые он получал. Речь получилась внушительной. По всему выходило, что мой новый знакомый самый больной человек в мире. Он с легкостью выдавал симптомы всех известных науке заболеваний, как это сделал герой Джерома К. Джерома. С одной стороны, было смешно, а с другой — чего греха таить — стало страшно: основная часть диагнозов лежала в области психиатрии.

— А тебе на сцену идти не надо? — с трудом вставила я пару слов, чтобы сменить тему.

В детдоме гремела музыка, шел очередной новогодний концерт для спонсоров: с годами ничего в учреждениях не менялось. Песни и пляски. Новогодние подарки. Разовое «добро».

— Надо, но я не пойду, — Даня тут же ухнул с головой в новую тему, — вообще я ведущим там должен быть и еще песню петь. Но заранее замену себе нашел, так что все нормально. А так-то я постоянно защищаю честь детского дома и еще лучше всех…

«Радио Даня, Радио Даня, есть такая передача», — пела я себе под нос по дороге домой. За два часа общения голова у меня распухла и качалась теперь на плечах как гигантский воздушный шар, до предела наполненный жизнью Дани, болезнями Дани, талантами Дани.

От первой встречи остались смешанные чувства. С одной стороны, мы уже познакомились. Все самое важное произошло — назад пути нет. А с другой стороны, мне хотелось бежать от Дани без оглядки. При моей любви к тишине, уединению и книгам по всему выходило, что мы с Даней несовместимы. Я не выдержу ребенка, который говорит без остановки и любыми способами ищет внимания. Такого опыта воспитания у меня еще не было.

Каждый новый ребенок в семье — рожденный или приемный — это вызов родителям. Не существует двух одинаковых детей. Не работает универсальный стиль общения с каждым. Всякий раз приходится расти, развиваться и искать особый путь отношений.

— Ну, как все прошло? — спросила Даша Большая, когда я вернулась домой.

— Познакомились, — я вздохнула.

— И как он тебе?

— Говорит без остановки. Не замолкает ни на секунду.

— Я его убью!

— Ох… — я тяжело вздохнула и едва слышно пробормотала себе под нос: — Похоже, я тоже.

С таким позитивным настроем мы и встретили Новый год.

После личного знакомства на протяжении нескольких недель мы с Даней переписывались — он, как и должен был, уехал в лагерь, а мы улетели на дачу. В первый же день там я заболела, причем очень сильно. Моментами, в полубреду, казалось, что организм сопротивляется очередным переменам в жизни. Да еще таким! Требует остановиться — «больше никаких детей». Но с выздоровлением через несколько дней эти мысли прошли. Даже стало стыдно за свою слабость. Даня — хороший мальчик, ну да, с некоторыми причудами. Не злодей, не агрессор, у него даже привязанность сформирована — бабушка, к счастью, любила и оберегала его. Приемные родители и не с такими детьми справляются, а я испугалась всего лишь словоохотливости. Наверняка это все из-за повышенной тревожности, как последствие пережитых душевных травм, — можно работать.

Дистанционное знакомство Дани с семьей тем временем продолжалось: через соцсети, мессенджеры, голосовые сообщения. Пока переписывались с ним, он перешел на «ты» — я сама предложила. «Можно без отчества, просто Диана и, если хочешь, на „ты“». «Хорошо, — мне показалось, ребенок обрадовался. — И тут это, такое дело. Наверное, совпадение, потому что мою маму тоже зовут Дианой».

Интересный поворот. Снова какие-то знаки.

Даня в деталях расписывал, как он прекрасно сдал сессию: зачеты превосходно, обществознание автомат, математика пять. Рассказывал об успехах в лагере: «Тут на самом деле неплохо, я уже помощник вожатого и заместитель капитана отряда!», «была интеллектуальная игра сегодня, очень круто, мы выиграли всех!», «кому-то на смене полюбились мои шутки, кто-то говорил, что я настоящая зажигалка отряда!». Все его сообщения были написаны грамотно, без единой ошибки. Это меня потрясало. Я привыкла к тому, что дети, прожившие много лет в системе, чаще всего пишут плохо. Но Даня превосходно владел русским языком и — еще один сюрприз! — в совершенстве знал английский. Совсем уж необъяснимое волшебство состояло в том, что язык он выучил сам, по фильмам и сериалам. В неблагополучной семье, где мама то и дело проявляла к сыну агрессию в измененном состоянии, у ребенка развился на удивление острый и подвижный интеллект!

Конечно, попади Даня в систему с рождения, это была бы совсем другая история.

Даня продолжал отчитываться мне о каждом своем успехе — хотел понравиться. Но меня это больше расстраивало, если честно, чем радовало. Было досадно, что подросток пока еще опасается быть собой и пытается выглядеть лучше. «В бокале гранатовый сок», — оправдывался он, когда я наткнулась в его ленте на обязательную фотографию всех подростковых лент. «Я не курю», — писал он, когда я задала вопрос о фото с сигаретой. «Это мы просто дурачились», — комментировал Даня откровенно сексуальный снимок из ночного клуба. Как будто я была существом с другой планеты и не понимала, что в семнадцать лет практически у каждого человека уже есть собственная история.

Но гораздо больше, чем оправдания, настораживало постоянное приподнято-восторженное настроение Дани. Маска, которой в свое время прикрывала истинные чувства Даша Большая.

Даня прятал то, от чего бежал. То, чего я пока еще не видела собственными глазами.

Со своей стороны старалась дать ребенку пример абсолютной открытости. Объясняла, что наша семья — не сахар и не волшебная сказка. «Мы достаточно скучные. Я в основном за компьютером, пишу книги и работаю в фонде, со стороны выглядит как смертная скука». И еще добавляла: «характер у меня сложный, я достаточно тревожная, хотя стараюсь с этим справляться. Но в принципе простых творческих людей я лично не знаю».

В тот момент Даня был готов ко всему. Соглашался на меня и на нашу семейку со всеми нашими недостатками, не глядя: «Господи, мне так хочется покинуть ДД! Я просто устаю от этого места, как будто сидишь взаперти. Только я очень волнуюсь, понравлюсь ли я Денису?» Я отвечала ему: «Будем надеяться, что все идет к тому, чтобы ты уехал из детского дома. Что касается Дениса, просто старайся при встрече не тянуть все внимание на себя. Нужно, чтобы у каждого человека была возможность высказаться, рассказать о себе».

И вот день знакомства с Денисом настал: мы встретились в Москве буквально на следующий день после прилета, пригласили Даню в кафе.

На этой встрече история повторилась как под копирку — Даня говорил, говорил и говорил, никому не позволяя вставить ни единого слова. Стоило кому-то из нас начать фразу, как он был тут как тут: «Я знаю! Это такое…», «А у меня тоже…», «Я вот в детстве…». Денис держался молодцом: опыт и зрелость. А я нервничала, хотя и не подавала виду.

— Даня, а где у тебя кнопка? — спросила я наконец, измучившись оттого, что Денису и слова не удается вставить в «беседу».

— Нету кнопки! — радостно сообщил ребенок и засмеялся.

Я тоже улыбнулась.

И тут меня вдруг волшебным образом отпустило. Надо же — не пришлось ничего объяснять, он уловил суть с полуслова, да еще и понял, что это шутка — не обиделся, не расстроился. Круто! Что-то переключилось у меня в тот день в голове — с этой минуты Даня начал мне нравиться, даже очень.

Он продолжал говорить, но это больше не напрягало так сильно. Рассказывал про колледж, про учебу, про первые опыты с цветами. Я уже знала, что учится он в колледже на флориста. А потом вдруг, не закрывая рта и продолжая болтать, полез в свой рюкзак и при всем честном народе, прямо в кафе, достал оттуда огромный… секатор.

Я увидела, как расширяются глаза Дениса. Почувствовала, как у самой отвисает челюсть. Заметила, что и Даня в изумлении смотрит на орудие своего труда — видимо, не ожидал, что выудит именно это. А потом мы все втроем начали смеяться. Соседи по столикам косились на двух взрослых сумасшедших и одного молодого — с гигантским секатором в руке. Но нам было все равно, пусть смотрят. Напряжение, наконец, растаяло.

Я поняла, что Даня — наш мальчик! Без тормозов и с юмором: все, как мы любим.

Через два дня Даня ехал со мной к нам в семью. Навсегда.

Чувство юмора — один из лучших инструментов в арсенале семьи. Если родители и дети обладают самоиронией, это высший пилотаж. Практически в любой сложной ситуации способность посмеяться над собой спасает и помогает разрядить обстановку.

Глава 4

Прощание с детдомом

В детский дом я приехала вечером в пятницу. Пока оформляли документы, любопытные воспитанники постоянно забегали в кабинет социального отдела.

— А это за кем приехали? — интересовался каждый вошедший.

— За Даней, — отвечали сотрудники.

— Ниче си! — Удивленно вытаращив глаза, мальчики убегали делиться новостью со своими приятелями.

Семнадцатилетний Даня в их представлении не был самым подходящим кандидатом на усыновление. В учреждении сто детей. Можно было и «моложе» кого-нибудь выбрать. И не такого странного.

Любопытные все сновали и сновали — возня с бумагами была делом долгим.

К слову, кандидатам в приемные родители — на этот раз я специально подсчитала — приходится в среднем собрать, написать и заполнить порядка пяти десятков бумажных (не электронных) документов, чтобы получить заключение и потом принять ребенка в семью. Довольно глупые формальности по-прежнему — как и десять лет назад — стоят во главе угла. Обмен пачек документов на ребенка все еще правда. К тому же достаточно унизительная. Например, все анкеты для кандидатов в приемные родители до сих пор содержат такие критерии «подбора ребенка», как цвет волос и цвет глаз. Если бы о такой строке узнали наши коллеги сферы защиты детства из зарубежных стран, их бы хватил удар.

Сама процедура «подбора ребенка», которая практикуется в стране до сих пор, давно устарела — в цивилизованном мире никогда не подбирают ребенка для семьи. Там ищут семью с компетенциями, которые будут максимально соответствовать потребностям ребенка. Такой же подход сегодня практикуют и некоторые благотворительные фонды в нашей стране, которые занимаются содействием семейному устройству. Но государственная махина работает по старинке: «хотите ребенка — выбирайте по цвету глаз». У меня нет идеи, что родители должны действовать вслепую — обеим сторонам важно увидеть фотографии, узнать об интересах, характерах и особенностях друг друга. Но в нашей «культуре усыновления» — пока односторонний процесс. Ребенка, как правило, не готовят к семье, он не получает подробной информации о будущих родителях. Хотя, повторюсь в который раз, восемьдесят процентов детей — это подростки.

Ну и вишенка на торте. Ребенка из детского дома в семью передают на основании документа, который называется «акт передачи ребенка». Он подписывается двумя сторонами — новыми родителями и представителем учреждения. В акте, помимо прочего, есть такая строка: «вместе с несовершеннолетним переданы следующие документы, ценности, вещи…». Подавляющее число людей, с которыми мне довелось обсуждать этот вопрос, не видят в этой юридической форме ничего плохого. Документ и документ. Но дети не вещи! Я искренне не понимаю, людям не стыдно относиться к детям как к предметам. А если бы им родных детей из больниц, например, или летних лагерей предложили принять по акту? Всех бы это устроило? Но сироты «не свои».

Семантика работает по неизменным законам: слова, которыми мы пользуемся, отражают менталитет страны и, в свою очередь, оказывают прямое влияние на сознание общества. Сироты в России — всегда объекты.

Пока мы сражались с тоннами бумаг, включая акт передачи ребенка, этот самый ребенок собирал свои вещи в потрепанную матерчатую сумку. У «домашнего» Дани была несметная куча вещей, включая собственную кружку, потрепанный ноутбук, средства гигиены, обувь, одежду. Особо ценная собственность оказалась попрятана по всему детскому дому, у разных воспитателей — чтобы не растащили. И когда все имущество собралось в одном месте, образовалась огромная куча. Одной сумки явно не хватало. Пришлось искать вторую и распихивать вещи по пакетам.

— Можем потом приехать, забрать остальное, — робко предложила я, глядя на отчаянные усилия Дани.

— Нет! — рыкнул ребенок, и я решила не лезть.

Он уходил навсегда.

Малыши в его группе — в основном они доходили Дане до пояса, хотя кому двенадцать, кому пятнадцать лет — обступили его и повисли. Я не могла спокойно смотреть на эту сцену и вышла из «квартиры» — так теперь называются группы в детских домах, — стояла, ждала Даню в коридоре. Симпатичные ладные ребята. Только, судя по всему, уже давно застряли в детском доме. Их выдавал неестественно маленький рост — дети в сиротских учреждениях отстают в росте и развитии от своих сверстников — традиционная прилипчивость и глаза, в которых жила недетская тоска. Даня был для них кем-то вроде взрослого. Он умел сочувствовать и жалеть.

Глядя на тех, кто прощался с Даней, я чувствовала себя предательницей. Забирала у детей старшего друга, а их оставляла здесь. Уводила человека, который возился с ними, помогал делать уроки, читал по вечерам…

Мы вышли за ворота детского дома, нагруженные как два ослика — у каждого по сумке и еще по пакету. «Надо было взять из дома чемодан на колесиках», — задним числом подумала я, ощущая, как ручки тяжелой сумки врезаются в ладони. А Даня вдруг, наоборот, вздохнул с облегчением. Запрокинул голову к небу и чуть прищурил глаза.

— Рад, что ушел оттуда?

— Не представляешь как! — он улыбнулся.

— Что там было тяжелее всего?

— Как бы это объяснить, — он задумался, подбирая слова, — там дети ненастоящие. Просто ужасно! Смотришь на пацана и понимаешь, что внутри не человек, а робот.

— Объясни, пожалуйста.

— Ну, он губами улыбается, а в глазах пусто, вот так, — Даня изобразил на лице нечто страшное, — как будто не чувствует ничего.

— Понимаю… — я вздохнула, вспоминая все наши трудности с Гошей, и продолжила на автомате. — Депривация блокирует развитие эмоционального интеллекта.

— Знаю. И еще у всех там душевные травмы, — в тон мне продолжил Даня.

Благополучное детство в сиротском учреждении это самообман нашего общества. Невозможно воссоздать в детском доме главное — модель заботливой любящей семьи и привязанность к собственному значимому взрослому.

В разговоре с Даней мне не нужно было подбирать слова: он не хуже меня оперировал всевозможными терминами и обожал рассуждать обо всем, что касалось психологии человека. Богатый личный опыт плюс статьи из Интернета оказались отличной прокачкой.

— Но ты-то другой.

Я с самого начала понимала, почему Даня так упорно искал семью: он был домашним. И, значит, чужим среди сирот. После личного знакомства с ним стало ясно, что в учреждении ему в принципе не выжить: неуемная говорливость, манерность, громкий гнусавый голос. Одни только эти качества делали его раздражителем, точкой притяжения агрессии.

— Конечно! — Даня поежился. — Меня там один пацан так доставал. Хотя я ему вообще ничего такого не делал.

— А он?

— Прижал меня однажды к стенке, чуть не задушил, — видно было, что Даня до сих пор боится обидчика, — хорошо, воспитатели сразу прибежали.

— И что они сделали?

— Спрятали меня от него в своей комнате. А что еще они могут? Это же женщины. Но он потом постоянно грозился вывезти меня в лес и расправиться там.

— Сколько ему лет?

— Как и мне, — Даня поморщился, — семнадцать.

— Поэтому тебя в группу к младшим ребятам поселили?

— Ну да. Подальше от него.

— Молодцы у вас воспитатели! — я искренне радовалась тому, что сотрудники внимательны к детям: не в каждом учреждении это так.

Мы ехали в переполненном метро — три пересадки — сесть удалось только на последних станциях, да и то не рядом, а напротив. Со стороны Даня выглядел как нахохлившийся воробей. Я понимала, что он испытывает сейчас смешанные чувства — и радость, и страх, и облегчение, и тревогу.

Что будет дальше? Как сложится его жизнь в нашей семье? Для нас обоих это было загадкой.

Впервые в нашей истории подросток ехал к нам жить навсегда после двух коротких встреч со мной и без личного знакомства с будущими братьями-сестрами.

Если говорить о подростках старшего возраста, я всегда за гостевой режим как возможность не бросаться «в тихий омут буйной головой», но медленно входить в отношения. С Даней все вышло не так. Мы ступили на зыбкую почву почти вслепую.

Сможем ли выдержать новые испытания? Какими они будут? Это снова был большой вопрос. Но, удивительное дело, на этот раз место тревоги в моем сознании заняло любопытство. Мне было интересно, как сложится дальше.

Хороший способ подготовиться к новым детям в семье — это заранее смириться с трудностями и неожиданными переменами в жизни. Конечно, будут возникать неприятные и сложные ситуации. Конечно, не все будет гладко. Но это жизнь! Мы не можем оградить себя от поворотов судьбы.

Глава 5

Постоянство системы

Дома Даня с первой минуты начал чувствовать себя неловко. Вырвался из детского дома — это да! Счастье! Но сразу столько чужих людей, новое пространство, новые правила. Налет жизнерадостности, который он усердно изображал в период знакомства, моментально исчез без следа. Появился тревожный взгляд, и в нем одновременно миллион вопросов.

Даша Маленькая, как обычно, чуть-чуть постеснялась, а потом приняла Даню с распростертыми объятиями и быстро подружилась с ним. Даша Большая сухо поздоровалась и еще раз предупредила меня, что не собирается общаться с новым членом семьи — он сам по себе, она сама. Зато Денис стал сразу и активно включаться в процесс адаптации Дани к дому: показывал, что и где лежит, как все устроено, по каким принципам работает. После таких интенсивных экскурсий Даня приходил ко мне и упирался лбом в плечо.

— Я не понимаю Дениса, — жаловался он.

— Чего именно ты не понимаешь? — пыталась выяснить я.

— Все! — он нервничал и раздражался. — Что он говорит, как он смотрит. У меня такое чувство, что Денис все время надо мной издевается.

— Почему?!

Я страшно удивилась: Денис на этот раз вел себя дружелюбно. Относился к Дане именно как к ребенку. Ничто не напоминало о той первой реакции, которой он много лет назад встретил Гошу.

— Он объясняет какие-то простые вещи, а я же и так все это знаю!

— Прости, — мне показалось, я догадалась, в чем дело, — мы не успели перестроиться. Все время забываем, что ты всю жизнь был в семье, а не в детдоме. И наш мир для тебя не Космос. Помнишь, как я вчера с ситечком?

Мы оба рассмеялись.

С Даней ничего не стоило попасть впросак. Накануне, когда он помогал мне на кухне, я попросила подать ситечко, а потом по привычке бросилась объяснять, что это такое — такая круглая маленькая штука с сеткой и ручкой… — пока не вспомнила, что он жил в семье и кухонная утварь, в отличие от Гоши, была ему прекрасно знакома.

— Все равно, — он снова загрустил, — с тобой мне легко. А с Денисом нет. Вот как мне его называть? Я не могу папой.

— Называй, как хочешь. Денис. Или Денис Анатольевич. Что тебе больше подойдет?

— Денис Анатольевич…

— Хорошо, — я потрепала его по волосам, — понятно, что тебя воспитывали и окружали женщины. Мужчин в твоей жизни не было.

— Были, время от времени, — он помрачнел, — приходили и уходили. Всякие мамины. Один приложил меня головой о стену, когда я был маленьким.

— Ох! — я обняла его, утешая. — Мужчины кажутся тебе лишними в семье?

— Наверное, да, — он задумался, — для меня семья — это женщины и дети.

— Но ты же понимаешь, что у нас это не так? Денис в семье главный. Он как фундамент, на котором держится семья.

— Понимаю… — Даня тяжело вздохнул, — но я его боюсь.

— Да ты что, Денис самый добрый человек на свете!

— Поживем — увидим.

Опыт многих лет говорил Дане о другом: мужчин нужно избегать. Без них в семье спокойнее, лучше. Одним разговором этого отношения было не изменить — предстояла большая работа. Но то, что Даня умел проговаривать все свои страхи, тревоги, сомнения и даже умел называть свои чувства, было огромным подспорьем.

— Ладно, — я еще крепче обняла Даню, — по расписанию сейчас сеанс сенсорной интеграции.

Даня улыбнулся и прильнул ко мне как малыш — ласковый, податливый. За несколько дней жизни под одной крышей, я успела усвоить, что объятия для него — что-то вроде лекарства. Как только он начинал тревожиться и нервничать сверх меры, нужно было подозвать его к себе и обнять. Через несколько минут он успокаивался. Таких нежных детей, которые постоянно ищут общения и ласки, у меня никогда еще не было. Даже Даша Маленькая, в чем-то похожая на меня, любила уединение. Ей нравилось играть одной или с друзьями, сочинять истории, она не хотела все свое время проводить только рядом с мамой и папой — у нее были и другие интересные дела. А Дане для душевного равновесия постоянно был нужен контакт. Когда я в его понимании надолго — для того, чтобы начать тосковать по мне, ему хватало пары часов — исчезала из поля зрения, он начинал рассыпаться.

Время от времени у меня возникало ощущение, что мы забрали в семью младенца.

Да, у него всегда была любовь и забота бабушки. Но вот фигура матери оказалась крайне противоречивой. Даня не получал от мамы того, что было предназначено ему по праву рождения — принятия и любви. Мама часто проявляла агрессию. Могла ударить. Могла проигнорировать. Все это привело к тому букету диагнозов, которые Даня имел сейчас, в семнадцать лет. Он принимал тяжелые препараты и был уверен, что никогда не сможет обходиться без них. Лекарства подавляли его тревожность, позволяли спать по ночам, но в то же время давали массу тяжелых побочных эффектов.

Отмечу в очередной раз, что нарушения раннего контакта с матерью очень часто приводят к тяжелым последствиям в подростковом возрасте — вплоть до психиатрических заболеваний.

Еще до того, как принять окончательное решение об опеке над Даней, я пыталась выяснить, нельзя ли восстановить его отношения с мамой. В конце концов, он уже почти взрослый, осталось меньше года до совершеннолетия. Даже если учесть, что мама ведет асоциальный образ жизни, она больше не сможет причинить ему физического вреда — он давно и выше, и сильнее ее. Мы обсуждали этот вопрос в переписке. Даня был настроен категорически против — даже если мама каким-то чудом захочет восстановиться в родительских правах, а она к этому не стремится — они никогда не смогут жить вместе. Та боль, которую она ему причинила, была невыносимой. Он ненавидел ее. И одновременно переживал за нее, боялся, как бы она не скатилась глубже. В его словах было много ненависти, боли и также много тревоги, любви. Как и Даша Большая, он чувствовал свою ответственность за мать. Как и в случае с Дашей, мне нужно было снимать с него этот груз. Выводить его в состояние ребенка, которое никогда в полной мере не было ему доступно…

А еще мы много говорили с Даней о детском доме. И я понимала, что ничего в системе не меняется. Не может поменяться в силу неестественности детдомовской среды. Все, что было в жизни Гоши много лет назад, продолжало происходить с детьми и сегодня — только для старшего сына это было нормой: ничего другого он просто не знал. А Даню потрясала абсурдность происходящего.

— Представляешь, они сбегают из детдома, чтобы побыть в кровной семье! — недоумевал он.

— Хорошо представляю.

— И за такие побеги детей могут отправить в психушку.

— Я знаю.

— Воспитатели говорят, что нет никакой дедовщины, а на самом деле некоторых парней они и сами боятся.

— Догадываюсь.

Даня не мог рассказать мне ничего нового об учреждениях для сирот. Но с каждым его рассказом мне становилось все тяжелее. Семь лет лично я, как и многие другие неравнодушные люди в нашей стране, многие фонды, делали, что в наших силах…

Но походило все это в итоге на борьбу с ветряными мельницами. Ничего не менялось. Учреждения ненасытно впитывали все, что давали им государство и общество — дорогостоящие ремонты, гигантское финансирование, огромные штаты сотрудников, услуги многочисленных организаций, блага от спонсоров — но по сути ничего не менялось. Дети, лишенные любви и своих собственных взрослых, чувствовали себя ненужными. К подростковому возрасту они становились неуправляемыми, привыкали жить на всем готовом и оказывались непригодны для самостоятельного будущего. К чему тогда все эти вложенные в них несметные блага? Главным ущербом, который в учреждении невозможно компенсировать, был сам факт ненужности, брошенности. А процедура попадания в систему подливала масла в этот невыносимый огонь.

Много лет назад Даша Большая во время одного из немногих откровенных разговоров рассказывала мне о самом страшном периоде ее жизни — когда она потеряла семью. Сначала ее поместили в больницу на несколько недель. Там закрывали снаружи на швабру, чтобы узники «сиротской палаты» не разбегались. Потом она попала в приют. Решетки на окнах, камеры даже в душевых, никаких прогулок. И только после этого — в детский дом. За короткий период три перемещения, во время которых никто и ничего не объяснял ребенку. Сколько лежать в больнице, в запертой палате? Что будет завтра? Куда тебя повезут? Ответа нет…

Рассказ Дани был словно под копирку. Те же события. Те же чувства. Сначала поместили в больницу и заперли на замок в палате. Хочешь в туалет? Стучи в дверь. Нужно на воздух? Не положено. Долго лежать? Сколько скажут. Дальше приют, разве что название цивилизованное, «реабилитационный центр», а так все те же железные решетки на окнах. Куда повезут дальше? Когда? Кто? И только после больницы и приюта ребенка ждало распределение в детский дом.

Кто и для чего придумал эту схему?

Ведь если нужен осмотр врача, достаточно нескольких часов в клинике. Если ребенок остался один, можно найти друзей семьи или приемных родителей с готовыми документами, которые могут принять хотя бы на время — до того, как удастся найти постоянную семью. Я уже не буду повторяться про профессиональную семью.

Но дети травмируются сначала разлукой с родителями и близким окружением. Теряют свой дом, в котором родные запахи, собственные вещи, игрушки. Даже если в этом доме не было счастья, привычка к нему все равно была. А потом получают новые травмы при каждом перемещении в чужое пространство — больницу, приют, детский дом.

Тратятся гигантские деньги, — наши с вами налоги — на которые содержатся все эти учреждения. И при этом большинство людей в стране продолжают считать, что система детдомов это благо и мы без нее никуда. «Не на улицу же детишек», — говорят они, сердобольные. А если хотя бы один раз как следует подумать?

Большая беда нашего общества в том, что взрослые не в состоянии поставить себя на место детей. Процедуры и «услуги», которые определяют жизнь несовершеннолетних в нашей стране, зачастую работают вне учета их интересов и потребностей. Они работают так, как удобно взрослым. Создают рабочие места и обеспечивают занятость.

Глава 6

Как стать родным

В Дане — как и во всяком подростке — боролись между собой взрослый человек и малыш. С одной стороны, он не мог обходиться без меня, требовал постоянного внимания. А с другой — ему нравилось выглядеть всезнающим и даже просвещать окружающих в разных важных вопросах. Многие вещи, кстати, весьма обогащали меня в части подростковой культуры, за что я была благодарна ребенку. Сериал Sex Education, например, точно заслуживает внимания родителей — о нем все мои большие дети сказали «стоит посмотреть», и я не жалею, что провела с ним немало часов, хотя обычно намеренно не смотрю сериалы, чтобы не терять много времени. В музыке то, что показывал Даня, меня не особенно вдохновляло, но, по крайней мере, это было забавно. Он рассказывал о Vogue и других направлениях в танцах. Показывал новые клипы Billie Eilish и многое другое. Я смотрела, слушала, вникала. Что-то нравилось, что-то, наоборот, не вызывало никакого энтузиазма. Но сам процесс — сидеть рядом, уткнувшись носами в один экран смартфона, и после обсуждать увиденное — сближал.

— Ну-у-у, — протянула я как-то в ответ на очередную попсовую зарисовку, — прикольно, конечно! Но я не такая.

— А тебе кто из музыкантов нравится?! — тут же спохватился Даня.

Он все еще старался понравиться мне, хотя после секатора это уже точно было лишним.

— Гребенщиков.

— Э-э-э-э, — протянул ребенок неуверенно. — Что-то где-то слышал.

— Дремучий ты, Даня, — поддела я, — Борис Борисович это наше все! Ладно, поехали дальше. Шнур.

— О, это да! — он оживился. — Супер.

— Гражданская оборона, — решила я осложнить задачу после налево и направо известного всем Шнура.

— Егор Летов?! — он подскочил на месте. — Круто!!!

— Да лаааднооо?! — у меня буквально выкатились глаза. — Ты знаешь Летова?

— Гранииицы клюююч переломлен пополааам, а наш дедушка Ленин совсем усоп… — тут же пропел Даня в доказательство, правильно интонируя.

Это было удивительно! Все слова оказались на своих местах, он отлично знал мелодию. От восторга я хлопнула рукой по столу и побежала делиться радостью с Денисом — он возился с инструментами рядом, в кладовой.

— Ты как хочешь, — сообщила я мужу, шутя, — а Даню мы оставляем себе навсегда!

Хотя, конечно, это и так было давно понятно.

— Что случилось на этот раз? — флегматично поинтересовался супруг.

— Человек Егора Летова знает!

— Аа-а-а, ну да. Это аргумент.

Мы с Даней перемигнулись и весело рассмеялись. Денис посмотрел на нас, покачал головой, но все-таки тоже улыбнулся.

Хорошо, когда родители и подростки могут открыто говорить о своих предпочтениях в культуре и искусстве. Миры разных поколений становятся ближе через уважение и узнавание. А уж если вдруг — чудом! — найдутся общие интересы, то это само по себе становится почвой для укрепления отношений.

Первые полтора-два месяца жизни Дани в нашей семье я пребывала в состоянии эйфории. Давно ничего подобного не испытывала — со времен появления Гоши в нашей семье — ходила точно летала. И чувствовала себя так, словно меня подключили к мощному источнику энергии. Я много думала о нашем пути — а ведь мы с Денисом могли тогда, 7 лет назад, свернуть не туда. Не решиться удочерить Дашу, следом за которой в наш дом пришла огромная радость, а потом все остальные дети, и ничего подобного в своей жизни не испытать! Да, трудностей было немало, но невероятное счастье — умноженное каждым ребенком — перевешивало стократ.

Только теперь мне стал в полной мере понятен смысл многодетности: сумасшедший опыт и самые яркие эмоции. За похожими ощущениями, мне кажется, люди поднимаются на Эверест, прыгают с парашютом и занимаются экстремальными видами спорта. А родительство даром дает невероятный адреналин и накал страстей.

Даня оказался невероятным ребенком. Он понимал все, что я говорю. Он чувствовал сам и откликался на чувства других. Он не воевал с нами, не бился в кровь, пытаясь занять место главы в семье. Я просто не могла поверить, что такое бывает: сразу — понимание и любовь. Конечно, с Денисом у Дани не все шло так гладко, как со мной, но они оба держались и старались не задевать друг друга. Хотя я и ощущала постепенно растущее раздражение — Даня «блокировал» меня порой на много часов подряд, и Денису это очевидно не нравилось. Но я старалась следить за ситуацией. В принципе, обычная история для мамы, у которой много детей — уделять каждому личное время не в общем кругу семьи, а индивидуально. При этом супруг, разумеется, на первом месте. Мне казалось, нам удастся сохранить гармонию и баланс: все-таки немалый опыт принятия уже был.

Первые робкие мысли о том, что, возможно, на этот раз удастся обойтись без жесткой и долгой адаптации, грели душу. Вот это будет феномен! Вдруг дети с сохранной привязанностью, которые осознают важность семьи, могут вот так гладко войти в новую семейную систему? Если ребенок не успел основательно хлебнуть госпитализма — говорят, необратимые изменения начинаются после четырех лет жизни в учреждении — вероятно, ему легче помочь? Гигантское количество личной энергии удалось бы сохранить, если только не пробиваться к ребенку через его отрицание и сопротивление. Когда человек сам ищет глубоких отношений и готов принять заботу и главенство взрослого, помощь ему становится не такой уж сверхзадачей.

Время покажет. А пока я просто наслаждалась моментом изо всех своих сил.

Буквально через пару недель Даня стал называть меня мамой.

Дети с опытом жизни в семье гораздо легче адаптируются к быту и правилам, когда обретают новых родителей. Однако пережитое неблагополучие не проходит бесследно: рано или поздно последствия психологических травм, жестокого обращения, пренебрежения нуждами начнут себя проявлять.

Глава 7

Обострение

В отношениях с Даней меня поначалу настораживало только одно — его способ привлекать к себе внимание. Не проходило и дня, чтобы с ним не приключалась какая-нибудь неприятность, связанная со здоровьем.

— Когда выходил из дома, состояние было мутное, — писал он мне, не успев даже добраться до колледжа, — сильно из-за этого нервничаю.

— Мутное состояние — это очень неприятно, — отвечала я осторожно, — поскольку вставать теперь приходится в шесть утра, спать надо ложиться около девяти вечера, чтобы организм успевал восстанавливаться.

— Угу! Но мне чёт нехорошо.

— В колледже есть медпункт?

— Нету.

— Очень жаль. Напиши, пожалуйста, когда доедешь, про свое состояние. Если совсем не сможешь сидеть на парах, будем решать.

На следующий день приходило уже другое сообщение.

— Левая нога вообще что-то непонятное творит.

— Что именно? — настораживалась я.

— Болит очень сильно. И такое чувство, что отнимается.

— Невралгия?

— Не знаю. Но я боюсь!

— Нужно записаться к врачу и показать ногу. Там мы все выясним.

— Ладно, — он сворачивал разговор, — ты, главное, не волнуйся. Я и так почти весь переломанный.

— Вот умеешь ты мать утешить!

Меня начинала раздражать его манера — давить на жалость. А главное, я пока недостаточно хорошо знала Даню и не могла определить степень реальной опасности. Действительно ли нужно бросать все и нестись к врачу? Или его многочисленные недуги — это проявление стресса и крик «я хочу внимания»? Поскольку домой он являлся неизменно о двух ногах, с целой головой и в том же виде, в каком уходил утром из дома, я старалась не сходить с ума, а успокоиться.

Решила, что если комплектность ребенка изо дня в день сохраняется, то вопрос лежит скорее в области психологии, чем медицины. Наверняка это был личный способ Дани выстроить со мной отношения. Если так, рано или поздно придется донести до него, что во благо это не работает. Скорее, наоборот.

— Черт! Я упал на льду на территории колледжа.

— Что-то сломал?!

— Не знаю. Но боооольноооо.

— Мне приехать в колледж?

— Нет, уже едет «Скорая».

— Ты можешь ходить?

— Не знаю. Мне девочки помогли до аудитории дойти. Но я умираааююю.

На этом моменте я делала вывод, что со сломанной ногой не походишь даже при поддержке девочек, и откладывала личный визит.

— Мне плохо! — писал он в следующий раз.

— Ты где?!

— В метро. У меня паническая атака!

— Выходи наверх! Выпей воды. Какая станция?

— «Спортивная».

Сеть пропала, и я металась, не зная, что делать — ехать к нему или подождать, чтобы понять, как будут развиваться события. Созвониться удалось через полчаса.

— Как ты себя чувствуешь?

— Вроде отпустило, — рассказывал он, — я нашел магазин, купил воды. Вот посидел сейчас на воздухе, стало легче.

— Отлично. За тобой приехать?

— Не надо, я сам.

После всех этих приключений я поняла, что мне нужно независимое мнение о состоянии Дани в те моменты, когда ему в очередной раз становится плохо. К счастью, в колледже был куратор, которому можно было время от времени написать и уточнить, что именно происходит. Однако это окно возможности открылось лишь ненадолго, и скоро вариант независимой экспертизы отпал.

Даня стал умирать, не откладывая и не выходя из дома. По утрам. Как только он делал попытку подняться с постели, ему становилось плохо. Сегодня тошнило. Завтра болело горло. Послезавтра ломило спину. Послепослезавтра появлялся ужасный насморк. Каждое утро начиналось с новостей о новых и новых болезнях. Волевым путем было принято решение уйти на неделю на больничный ради полного восстановления организма и его функций. Я сразу сказала, что лечимся по-настоящему: с промыванием носа, полосканием горла, без выходов на улицу, в магазин и тем более покурить. Даня согласился. Мне казалось, эта неделя даст нам обоим передышку, но страдания Дани все обострялись.

С Денисом я опасалась обсуждать эти постоянные боли, панические атаки, падения, застарелые переломы, болезни. Его уже и так не на шутку выводили из себя постоянные попытки Дани привлечь к себе внимание всеми мыслимыми способами — если не разговорами в духе радио, то сообщениями о своем предсмертном состоянии.

— У меня колет в спине, — жаловался Даня за столом, — как будто иголками. Не могу сидеть.

— Данья, опять страданья! — не удержавшись, мрачно рифмовал Денис.

— Что? — Даня смотрел на меня широко раскрытыми глазами, ища защиты.

— Ты же мужик, — резко пояснял муж свою позицию, — сколько можно ныть?

Я не всегда успевала среагировать и затушить пожар. Чаще Даня резко, с грохотом, отодвигал от стола стул и устремлялся в свою комнату, от души хлопая за собой дверью.

«Ну, начало-о-о-ось», — думала я печально и утыкалась в свою тарелку.

Надежда обойтись без адаптации улетучилась. Пора было снова подключать к работе с нашей веселой семейкой психолога. Зато теперь я окончательно поняла, откуда взялся такой внушительный список диагнозов в его медицинской книжке.

Очевидно, что одним из Даниных способов сконцентрировать внимание взрослых на себе были болезни. Он тщательно отыскивал в себе симптомы, сам искренне верил в них и рассказывал обо всем врачам. Теперь предстояло выяснить, что действительно необходимо лечить, а что пройдет само, когда отношения внутри семьи нормализуются и адаптация останется позади. Я не могла пока провести разделительную линию между тем, что можно назвать посттравматическим синдромом — последствия смерти бабушки, потери семьи, неудачи с первой приемной семьей, пять месяцев в учреждении — и реальной болезнью. Мне предстояло во многом разобраться, в том числе с помощью психологов и психиатров.

Ясно было одно — мы вступали в новый период. Семья в который раз должна была поменять свои границы и очертания. И решить новые задачи.

Важно учить детей положительным способам коммуникации. Даже самый красноречивый подросток может не уметь заявлять о своих потребностях и чувствах словами. Вместо этого он будет демонстрировать трудное поведение. В том числе проблемы со здоровьем.

Глава 8

Багаж ребенка

Все хорошо знакомое, давно утомившее и меня, и Дениса, вернулось в нашу семью. Такое милое и родное «А че я?!», «Я устал!», «Не хочу», «Не буду» и из новенького «Папа меня не понимает!» раздавалось все чаще и чаще. В ответ на невинные шутки Дениса Даня теперь не улыбался, как в первые дни, а огрызался. Сидя с семьей за столом, он занимал все пространство — говорил только о своих проблемах и бедах. Если чувствовал, что его слушают вполуха, демонстративно обижался и переходил на английский язык. Он хотел завладеть всей энергией, всеми ресурсами и ради этого вступал в открытую конкуренцию не только с Денисом, но с Маленькой Дашей, что для меня лично было болезненно втройне.

Показательным стал вечер, когда мы собрались все вместе — в гости приехали Нэлла с Андреем и Гоша, мы все сели за стол, чтобы поужинать. И как только разговор переключился с Дани на Нэллу и Андрея, он демонстративно вышел из-за стола и скрылся в своей комнате, хлопнув дверью.

Ему стало неинтересно.

Гоша закатил глаза. Нэлла с Андреем перемигнулись. А я, допив чай, отправилась объяснять новому ребенку нормы приличия и элементарные правила светской беседы.

Таких моментов было множество. Даня всюду видел врагов, которые покушались на него. Пытались обидеть. Он успокаивался и стихал, только когда я была рядом.

— Мам, — Даня подошел и обнял меня, положив подбородок на плечо: в минуты спокойствия у нас по-прежнему были самые нежные отношения, — я дебил!

— Не говори так! Среди моих детей нет дебилов, — он был напряжен, я чувствовала это, — что снова случилось?

— Написала Диана, — он тяжело вздохнул, — оказывается, что моей собаке, как и ей, есть нечего.

— И что дальше?

— Я скинул ей в итоге деньги. Все, какие у меня были. Ну не дебил, а?

— Нет, — я понимала чувства Дани и вместе с тем не хотела, чтобы он заводил эту порочную практику, — тебе нужно запомнить, что твоя мама взрослый человек, а ты пока еще нет.

— Я постараюсь запомнить, — он тяжело вздохнул.

— Ты не отвечаешь за ее поступки и решения. Слышишь меня?

— Да.

— А вот у твоих, пока еще детских решений, есть свои естественные последствия.

Даня напряженно ждал продолжения — возможно, боялся какого-то наказания с моей стороны. Но всего, что происходило, для него и так было более чем достаточно.

— Если ты отдал все свои карманные деньги, — объяснила я, — то неделю придется прожить без них.

— Ладно, — он вздохнул с облегчением.

— Не расстраивайся, — я погладила его по руке, — все равно с завтрашнего дня мы все остаемся дома. Тратить будет, по сути, не на что.

С шестнадцатого марта — ровно через два месяца после прихода Дани в семью — мы ушли на самоизоляцию. Коронавирус в стране набирал обороты. Школы и детские сады уже выдали рекомендации не приводить детей согласно распоряжению градоначальника. Колледж Дани разъяснений не дал, но было очевидно, что нет смысла изолироваться всей семьей и при этом отправлять одного из детей каждый день в общественном транспорте на учебу: метро с несколькими пересадками, потом автобус. Денису на работе тоже прислали рекомендацию оставаться дома, не приезжать в офис и не встречаться с клиентами лично. Фонд к тому времени тоже был в процессе перехода на удаленный режим, исключение — встречи по стратегической сессии. Впрочем, об этой истории я уже писала.

Меня волновало состояние Дани. Их с Денисом нарастающие распри. Отношение к новому члену семьи Даши Большой. И настроение Даши Маленькой, которой в очередной раз предстояло — это уже было очевидно — окунуться в атмосферу нервозности по вине своих неугомонных родителей.

Было смутное чувство, что вулкан, на котором мы все сидим, начинает приходить в движение. Пандемия послужила той самой силой, которая заставила его проснуться.

Любые изменения в семье касаются каждого. Надежды на то, что маленькие дети останутся в стороне и в полной безопасности, когда происходит пополнение, сепарация, развод, какие угодно перемены, напрасны. Нельзя их полностью оградить, можно только вниманием и любовью смягчить удар.

Я старалась следить за тем, чтобы мое время доставалось и Дане, и Даше Большой, и Даше Маленькой. Но если с Даней и Дашей Маленькой это зависело только от меня — они были рады общаться, читать, играть — то с Дашей Большой я уже ничего не могла поделать. Изоляция привела к тому, что большую часть дня она проводила в своей комнате. Попытки поговорить по душам, просто поболтать проваливались в самом начале.

Единственным человеком, который постоянно выпадал из поля моего внимания, был Денис. Снова настал период, когда мы говорили только о делах и о детях. Я вынуждена была откликаться на сигналы, которые непрерывно подавал Даня — его болезни, депрессии, тревоги оттягивали основную часть моей энергии. Мужу внимания явно не хватало.

— Смотри! — Даня трясущимися руками сунул мне под нос экран своего телефона. — Вот что мне теперь делать?!

«Тебе придется скорее всего раз в двое суток заезжать домой и смотреть как там собака. Будешь ей воды наливать и корм насыпать как-то так. Постелю ей клеенку на балконе. Без воды умрет». Мне не с первого раза удалось вникнуть в суть сообщения — ни одного знака препинания в тексте не было. А когда смысл дошел до меня, и я поняла, кто автор, накрыла волна возмущения. Раз в два дня ездить на общественном транспорте на другой конец Москвы, когда всех рассадили по домам? И только по той причине, что взрослый человек не может организовать собственную жизнь.

— Куда она собралась? — поинтересовалась я насколько могла спокойно. — Уезжает?

— Да она издевается, — Даня весь дрожал и выглядел так, будто мир под его ногами рушится, — она, по ходу, реально скоро ляжет!

— Куда ляжет?

— В наркологичку, конечно!

Я видела, что Даня в глубоком стрессе. Страх за маму и за собаку, которая была другом его детства, зашкаливал.

— Скорее всего, — я надеялась, что Денис меня не убьет, — в этой ситуации самое правильное будет собаку забрать. В транспорте сейчас ездить совсем не вариант, опасность заражения там максимальная. Я вот только за кота нашего переживаю.

— Да, можем пока к себе, — согласился Денис.

— Ура, — обрадовалась Даша Маленькая, — у нас будет Данина собака!

— Или я, или эта псина, — отрезала Даша Большая, — я с ней под одной крышей жить не буду!

Переубеждать Дашу было бесполезно, и я решила, что не стану накалять без того взрывоопасную обстановку в семье.

— Ладо, будем искать другой вариант, — сказала я Дане, — в конце концов, есть специальная услуга: для собаки находят временный дом за деньги. Давай поищем.

Весь вечер мы с Даней занимались устройством собаки во временную семью. Заполняли анкеты, созванивались с агентством, выбирали потенциальных «приемных хозяев» — чтобы с опытом, хорошими отзывами. И обязательно добрые, любящие собак. Вроде определились с кандидатурой, обо всем договорились, только вот мама Дани назавтра никуда не легла.

Прошло несколько дней. Я уже думала, проблема решилась само собой, как вдруг Даня влетел в нашу спальню и фактически бросил в меня свой телефон, едва сдерживая слезы. Я посмотрела на него вопросительно, но он смог только выдавить: «Поговори с ней, пожалуйста, я больше не могу!», и, захлебываясь собственными рыданиями, убежал.

— Алло.

Я не могла понять, что происходит. Только догадывалась, кто именно на проводе.

— Диана?

— Да.

— Что мне делать? — трубка истерично рыдала. — Меня не взяли в больницу! Выгоняют в ночь на улицу!

— По какой причине выгоняют?

— Нет каких-то сраных анализов! Куда я посреди ночи? У меня нет денег на дорогу!

— Анализы обязательно нужно сделать, — я постаралась вывести ее в область рационального, — без них нельзя. У меня в жизни тоже были такие ситуации…

Слово за слово, она перестала плакать. Я сочувствовала, когда она жаловалась на грубость персонала. Сопереживала, пока рассказывала — довольно быстро переключилась на прошлое — историю своей жизни. Оказалось, мама Дани забеременела в восемнадцать лет, отец ребенка был старше ее на десять лет, но сразу же заявил, что не готов стать отцом. И Диана осталась одна. Мама вроде и помогала, но при этом обвиняла ее во всем, была недовольна. У них вообще всегда были сложные отношения.

Я слушала и думала о том, что и здесь слом родом из детства: мать и дочь не могли найти общий язык. Женщина, которая обожала и берегла своего внука, была жестока с собственной дочерью. Маме Дани, как и ему самому потом, в детстве то и дело «прилетало» от мамы — рукоприкладство было обычным методом воспитания и наложило глубокий отпечаток на всю оставшуюся жизнь. Что было бы, если бы бабушка Дани могла в свое время понять, что значат отношения с собственным ребенком и как сильно влияют на неокрепшую детскую психику жесткие методы? Что было бы, если бы мама Дани еще до рождения сына могла осознать, в чем главная потребность ребенка? Если бы она удержалась с чьей-то помощью не ухнуть в отчаяние и в наркотики?

Она говорила долго и потом снова пожаловалась:

— Выгоняют на ночь глядя на улицу… Кто я им, не человек?!

— Ничего не поделаешь, — в который раз я произнесла эту фразу, — нужно ехать домой.

Я ждала, когда она попросит денег на такси, но этого не произошло. Она вдруг сменила тему.

— Я очень люблю Даню, — в ее шепоте слышалась боль, — вы только ничего ему не говорите, но я буду деньги для него на счет откладывать. Потом заберет и узнает, как сильно мама любила его!

— Ему важно знать это сейчас, — я тяжело вздохнула: снова, в который раз, люди мерили отношения с детьми на деньги, на материальные блага, — просто скажите ему об этом. И бережно относитесь к себе. Это будет лучшим доказательством любви.

— Спасибо вам, — ее голос звучал теперь спокойно, — и за Даню. И за то, что помогли успокоиться. Зря я вас раньше боялась…

Мы закончили разговор, а я еще долго сидела и думала о том, что люди из поколения в поколение не выстраивают контакта со своими детьми, не знают, как это делать, имея за плечами лишь собственный неудачный опыт детско-родительских отношений.

Больше всего на свете мне хотелось теперь, чтобы знания и помощь приходили к ним вовремя, когда еще не слишком поздно!

Многие взрослые ломают собственных детей, не осознавая этого. Изменить детско-родительские отношения можно только одним способом: через глубокую работу над собой и поиск ресурсов.

Глава 9

Коллапс

На следующий день маму Дани наконец-то госпитализировали. Этот день совпал с госпитализацией Дениса, о которой я уже писала. И мечты о том, чтобы пройти адаптацию с минимальными потерями, окончательно улетучились.

Любимая шутка Дениса о том, что почти во всех случаях, чтобы «родить» ребенка, ему приходится лечь в больницу, больше не казалась смешной. На этот раз мне было по-настоящему страшно. Всю ночь после госпитализации мы с ним не спали, переписывались. Вопрос об операции должен был решаться в ближайшие дни. Уснула я только под утро, перебрав всех знакомых, кому можно будет позвонить на следующий день за консультацией — что с этой болезнью делать и как дальше жить. Конечно, я была готова на все возможное и невозможное ради здоровья мужа. А еще — в который раз — чувствовала свою вину. С каждым подростком, которого я приводила в дом, Денис попадал в больницу. Но и это не все. В этот раз, с приходом Дани, я реально вынужденно переключила все свое внимание на нового члена семьи. Чуть-чуть меня оставалось только Даше Маленькой. Но не мужу. Я прекрасно понимала, что в энергии, которую направляла на новых детей, нуждался он.

То, что я не успевала дать мужу, оборачивалось болезнью…

Наутро, после фактически бессонной ночи, мы с Даней сели в машину и поехали за его собакой. Шли вторые сутки одинокого заточения оставленного хозяйкой питомца. Мне было совсем не до пса, но другого выхода не нашлось — все прежние договоренности к этому времени слетели, пришлось лично искать экстренное решение «опеки над собакой».

И тогда мне в голову пришла мысль о Гоше.

К счастью, он откликнулся на мою просьбу о помощи сразу. Я не ожидала и не надеялась (хотя в глубине души, признаюсь, верила в лучшее) — что собака Дани, которого Гоша не принял с первого дня, найдет у старшего сына приют. Но Гоша принял ответственное решение и согласился принять питомца на пару недель. Несмотря на свое отношение к Дане, на явную ревность и негативную реакцию на «чужака». Несмотря на то, что считал нового члена нашей семьи невыносимым выскочкой и всякий раз при виде новоиспеченного брата закатывал к потолку глаза.

В тот день именно Гоша стал для меня ресурсом и настоящим спасением. Как же рада я была его видеть и обнять после нескольких недель разлуки. Я гордилась его великодушием и готовностью идти навстречу близким людям. Это были именно те принципы семейной жизни, которые мы старались прививать своим детям — готовность поддерживать друг друга в трудные минуты и помогать. А еще я безумно радовалась тому, что мальчики наконец смогли пообщаться спокойно, без агрессии. Даня искренне благодарил Гошу. Тот благосклонно принимал его бесчисленные «спасибо». Появилась надежда на то, что общая ответственность их объединит, что они начнут общаться наконец друг с другом как братья…

Никогда не знаешь, чего от этой жизни ждать. Порой потери и проблемы, которые валятся как снег на голову, становятся стимулом для лучших решений.

После проблем со здоровьем Дениса, после моего внезапного и болезненного расставания с фондом — и все в одно время — я была вынуждена сменить тактику. Теперь мне нужно было, прежде всего, беречь мужа и себя. Если раньше защищала Даню в любой неоднозначной ситуации и постоянно просила Дениса быть осторожнее в высказываниях, чтобы не ранить и без того травмированного ребенка, теперь максимум энергии стала направлять на заботу о нас с мужем.

Если мы, взрослые, не справимся с этим непростым для семьи периодом, нашим детям никто не поможет. Самым важным было беречь друг друга, восстанавливать здоровье и поддерживать гармонию в семье, чтобы никто больше не пострадал. Неприятностей оказалось уже достаточно. Не время было строить из себя всемогущих героев. Дане придется привыкнуть к нам — таким, какие мы есть. Я не могла заниматься только его состояниями, как бы сильно ребенок ни тянул одеяло на себя.

В любой сложной ситуации должен работать принцип «кислородную маску сначала на себя, потом на ребенка». Ресурсы родителей — главная ценность в семье.

И с этого момента адаптация Дани моментально развернулась в полную силу. Изоляция добавила остроты — буквально несколько дней, и все встало с ног на голову. Вместо милого умного юноши, тянущего внимание на себя, в доме поселилось сразу два разных по возрасту и темпераменту ребенка — один грустный, страдающий, ищущий внимания малыш и второй бешено сверкающий глазами, в любую секунду готовый напасть подросток. Даже мне, несмотря на опыт, от выражения лица милого ребенка в минуты ярости становилось не по себе. Все чаще наши диалоги превращались в театр абсурда.

— Все, мне надоело сидеть дома! — заявлял Даня.

— Ничего не поделаешь. Выходить никому нельзя.

— Это все чушь! Молодые не умирают от ковида!

— Ты умный мальчик, — я старалась держать себя в руках, — должен понимать, что если заразишься ты, заболеем мы все.

Он ворчал, спорил и выходил курить на улицу. Его «я не курю», убежденно выданное на этапе знакомства, оказалось, конечно же, пустым звуком.

Перевод занятий на дистанционный формат привел к тому, что Даня окончательно перестал учиться. Каждое утро начиналось с того, что он не мог встать. Каждый вечер заканчивался тем, что невозможно было загнать его в кровать — ребенок играл в компьютер, который был предназначен для учебы.

— Даня, куратор пишет, что не все дети подключились к занятиям! — писала я в девять утра: заходить к нему в комнату и в очередной раз расстраиваться мне не хотелось.

— А я чем виноват? — тут же прилетало сообщение. — Она пишет про тех, кто не подключился.

— Ты подключился?

— А я вообще еще к компьютеру не подходил!

— Ты подключился?!

— Я через телефон не могу!

— Занятия с 9:00. Значит, в 8:50 ты должен быть за компьютером и подключиться. Сообщение куратора именно о тебе! Тебе компьютер поставили для учебы. Исключительно.

Эти сообщения он игнорировал. Приходилось мне спускаться и организовывать учебный процесс собственными руками.

— Тупой колледж, — орал Даня, — там ничему не учат!

— Найди умный колледж и организуй свой перевод туда.

— Вот и найду!!!

Но день за днем ничего не менялось. Даня ничего не искал, и это было предсказуемо. Хуже оказалось другое — больше половины онлайн-занятий в колледже он игнорировал. Все, что требовало усилий и воли, пролетало мимо него. Да, его умственные способности в части гуманитарных наук намного превосходили потребности той специальности, которую он выбрал — флористику. Даже не выбрал, а был вынужден принять от безысходности: пока пересдавал ОГЭ по математике, все бюджетные места закончились, к тому же средний балл аттестата не позволял претендовать на что-то другое. Детский дом направил его в этот колледж на эту специальность как на единственно доступную в его ситуации. Но чтобы что-то изменить, нужно было приложить усилия. У Дани такого опыта в жизни не было.

Что с Дашей, что с Гошей, что теперь с Даней — все ходило по кругу. Сила воли. Осознанность. Саморегуляция. Все это отсутствовало.

Я пыталась дать ребенку удочку, а не рыбу. Предлагала курсы по развитию личностных качеств. Прошла вместе с ним через хорошую консультацию по профориентации. После того, как Даня заполнил гигантский опросник, с нами целых два часа общался специалист. Мы рассматривали все мыслимые образовательные маршруты. Перебрали массу вариантов. Учитывая обстоятельства, по всему выходило, что лучшим вариантом будет все-таки окончить колледж — получить среднее специальное образование — и после этого сдавать ЕГЭ, чтобы поступить в вуз. Область иностранных языков, психологии или то и другое вместе — над этим еще предстояло подумать за оставшиеся два года. Но Даня находился в отрицании: «Я не сдам экзамены! Это невозможно! Я тупой!»

Все это я уже слышала не раз и не два — от Даши Большой, от Гоши. Вся эта классическая история с заниженной самооценкой, страхом перед усилиями, отсутствием мотивации была общим местом. Да, Даня практически не жил в детском доме, но его отношения с кровной семьей наложили свой отпечаток. Нужно было пройти многие этапы взросления заново, а для этого требовались доверительные отношения со своим значимым взрослым. Но как раз они — такие теплые и открытые с первых дней жизни под одной крышей — теперь истончались с каждым часом.

Мы с Даней начали не на шутку злиться друг на друга. Нужно было искать новые способы выстраивать отношения — постоянное купирование острых состояний ребенка ценой собственного ресурса мне больше не подходило. Ресурса у меня не было.

В последних числах марта мы поговорили с Даней, обсудили, чем можем вместе заняться во время карантина так, чтобы окончательно не потерять друг друга. И придумали делать прямые эфиры для сочиненного тут же ютьюб-канала «Адаптация подростка». Написали первый анонс: «Приглашаем на прямой эфир всех, кому интересны ответы на вопросы адаптации, наша история или кому просто время от времени хочется спрятаться куда подальше от собственных детей — при всем к ним уважении и огромной любви, как у нас с Даней». Это новое для нас обоих дело решало сразу несколько задач. Во-первых, у нас появлялось пространство, где мы могли откровенно, но при этом безопасно — не станем же убивать друг друга на глазах у зрителей — обсуждать вопросы нашей внезапной адаптации. Во-вторых, компьютер Дани с его согласия переехал из его спальни в импровизированную студию — кабинет Дениса на третий этаж. То есть круглосуточный доступ Дани к технике перекрывался, происходило важное разделение «рабочего пространства» и «зоны отдыха». Ночные игры, разумеется, отпадали. И, в-третьих, в этом новом деле, в возможности быть полезными другим людям, которых тоже накрыло адаптацией в условиях карантина, я стала черпать огромный ресурс. Вернулось чувство собственной нужности — после слов председателя правления фонда «я вас не вижу» это было, пожалуй, первым значимым достижением по восстановлению себя.

Тридцатого марта мы с Даней провели первый эфир на тему адаптации. Что у него вызывает ярость? Как он справляется с собой? Что делаю я, когда Даню «накрывает»? Мы собирали вопросы в социальных сетях, я создавала структуру программы, и мы общались на глазах у зрителей, параллельно реагируя на вопросы, поступавшие во время прямой трансляции.

Эфир за эфиром, силы удивительным образом ко мне возвращались. Принцип собственного развития и помощи другим людям, даже когда самим невыносимо тяжело, снова работал.

Взрослым никогда нельзя останавливаться в развитии. Жизнь родителя похожа на езду на велосипеде: как только перестаешь крутить педали, тут же падаешь. Зато те, кто поднимается даже после самых жестоких падений, дают важный пример устойчивости своим детям.

Глава 10

Старые грабли

Адаптация Дани набирала обороты. Помимо учебы уже привычным камнем преткновения стала уборка — как обычно раз в неделю нужно было поделить с Дашей пространство в доме и пропылесосить, а потом вымыть полы. Для ребенка, который никогда ничего по дому не делал — все хозяйство в его кровной семье было на бабушке, — самая простая обязанность стала шоком. Первые два месяца он терпеливо это скрывал, делая работу кое-как: Денис едва ли не каждый раз перемывал за ним полы, как раньше за Гошей, показывая ребенку, как это надо делать. А с изоляцией терпение у нашего мальчика лопнуло. Теперь возмущению Дани не было предела. Мы с мужем вновь стали сатрапами и эксплуататорами, которые нагружают ребенка непосильной работой.

«Малыш» значительно выше меня ростом считал пылесос со шваброй неподъемными орудиями труда. Он волок их к месту своей казни с грохотом и там кое-как возил их по полу, изнемогая от усталости.

После Даниной работы все предметы, стоявшие и лежавшие на полу, оставались на прежних местах, под каждым — слой пыли.

— Даня, — звала разъяренная Даша со второго этажа, — ты здесь пылесосил?!

— Да-а-а! — орал он, закатывая к потолку глаза.

— Тут все грязно! — возмущалась она. — Невозможно помыть полы!

Было забавно наблюдать, как быстро дети забывали о том, что сами когда-то точно так же реагировали на любую работу по дому — как можно быстрее и спустя рукава. Теперь Даша с энтузиазмом воспитывала Даню. А для того любое замечание становилось «красной тряпкой». От Даши и Гоши в период адаптации он не отставал: за словом в карман не лез и делал выводы, исходя из одному ему ясной логики.

— Если никому ничего не нравится, — он отыскивал меня и вцеплялся мертвой хваткой: глаза злющие, как у дьявола, — значит, я не буду ничего делать!

— Вывод неверный, — даже и не знаю, который раз в жизни приходилось произносить эти слова, — значит только, что надо делать лучше.

— Вам все равно не нравится! Ни тебе, ни папе. Даша еще тут!

— Даня, не передергивай. Когда хорошо, я тебе всегда об этом говорю! И хвалю. А сейчас Даша делает справедливые замечания.

— Нет! — ярился он. — Я вообще не обязан! Я не живу на втором этаже и не буду его убирать!

— В семье так не работает, — в миллионный раз объясняла я, — у взрослых свои обязанности, у детей свои. Ты же принимаешь все, что мы с папой сделали и продолжаем делать как должное?

— Аа-а-а-а, значит, так?! Ты меня еще и попрекаешь?!

Он уходил в свою комнату, хлопал дверью и сидел там безвылазно по многу часов подряд. Вся эта ситуация повторялась в нашей семье как в плохом кино. Становилось уже просто скучно — одно и то же, одно и то же по кругу. Кто-нибудь изобретет, наконец, что-нибудь новенькое?

Единственное, чему мы научились за гигантское количество повторений, так это не реагировать бурно, беречь собственные нервы. Все остальное, включая чувство собственной недостаточной компетентности, неизменно было рядом в моменты конфликта. В теории все нам было понятно с поведением Дани — отсутствие у ребенка опыта, привычки, естественное сопротивление новому укладу жизни во время адаптации. Но на практике все равно до конца абстрагироваться не получалось. Это же не учебник и не теория, а собственная семья — настоящая жизнь, в которой и чувства тоже самые настоящие. Мы все имеем на них право, какими бы они ни были. И дети, и родители. Вопрос только в том, как их выражать. Приходилось нам с Денисом как взрослым людям договариваться с собой, чтобы не отвечать Дане симметрично. Объяснять, показывать, учить снова и снова, вырабатывать новые привычки. Не так-то это просто.

Проходило некоторое время, и Даня остывал. Бесшумно выбирался из своего укрытия и искал меня, чтобы обнять. Бешенство в глазах к тому времени исчезало. Агрессивный подросток превращался в ласкового малыша.

— Ма-а-а-ам, прости, я дурак.

— Даня, ты не дурак! Ты очень умный мальчик. У тебя просто нет привычки к труду.

— Ненавижу физический труд! Это не для меня.

— Пойми, человек обязан уметь все для себя делать. И зарабатывать, и готовить, и убирать квартиру. Это базовые вещи.

— Я уборщицу найму! — сопротивлялся мой малыш.

— И будешь вечно зависеть от воли другого человека? — Было забавно видеть, как он превращался в трехлетку. — Вот у нас пандемия сейчас, все по домам. Нет никаких уборщиц.

Мы снова говорили обо всем, обсуждали происходящее и свои чувства. Я объясняла, как неприятно мне слышать незаслуженные обвинения. Приводила примеры того, насколько иначе можно выразить свои мысли — так, чтобы не задеть собеседника, не раздуть конфликт. Но при этом и не заглушить собственных сильных чувств. Даня не уходил от подобных разговоров, наоборот, прислушивался. Сохранный ребенок, который нуждался во взрослом и признавал это открыто.

В отношениях с подростками важно спокойно и уважительно обсуждать все возникающие трудности. Делать это регулярно, выбирая моменты, когда обе стороны готовы к диалогу. Умение взрослых экологично выражать свои мысли и чувства служит для детей лучшим примером.

Конечно, не всегда конфликтные ситуации разрешались так гладко. Случались моменты, в которых я не справлялась, и тогда все летело в тартарары.

Период с середины марта по середину апреля 2020-го был для меня очень тяжелым. Внезапное завершение отношений с фондом привело к тому, что я оказалась в подвешенном состоянии. Прежние цели никуда не делись — я и дальше готова была делать многое ради изменения отношения к детям в нашем обществе — но как идти вперед в одиночку, не понимала. Перебирала в голове свои проекты, наработки, планы и думала-думала-думала. Базовый учебный курс для обычных родителей, не приемных, был фактически готов. Оставалось придать ему разные формы — онлайн-программы, книги и офлайн-курса. Но я потеряла уверенность в себе. Не чувствовала внутренних сил. К счастью, огромной поддержкой для меня в то сложное время стал удивительный человек, основатель экосистемы Reality Игорь Дубинников. Мы познакомились в фонде и постепенно стали общаться, обсуждать общие идеи — у Игоря была та же мечта, что и у меня: Россия без детских домов.

Он пригласил меня пройти учебный курс для предпринимателей «300 спартанцев» на его платформе, за что я ему глубоко признательна до сих пор, и границы раздвинулись. Я перестала бояться собственных целей. Переформатировала мечты в конкретные задачи.

А еще мы задумали сделать онлайн обучение для родителей на его ресурсе. И новая картина начала складываться у меня в голове. Несколькими годами раньше фонд отказался от прежнего названия «Азбука приемной семьи», которое мы дали Клубу в самом начале. И я решила, что это знак. «Азбука семьи» как нельзя лучше отражает смысл того вклада, который мне жизненно важно внести — помочь родителям прийти к осознанности; дать мамам и папам базовые знания, которые позволят понять и почувствовать своих детей. Это укрепление семьи, улучшение отношений с супругами, с детьми и профилактика сиротства.

Я еще не знала тогда, как будет оформлено дело всей моей жизни, но то, что это будет социально-просветительский проект «Азбука семьи», уже поняла. И как только это случилось, едва ли не в тот же день — снова череда неслучайных совпадений — я получила предложение провести площадку по теме детско-родительских отношений на Библионочи. Одно из самых масштабных литературных событий года из-за пандемии должно было пройти онлайн. Мы договорились с организаторами, что я собираю секцию с участием психологов и «Азбука семьи» выходит в свет.

В считаные дни удалось пригласить лучших спикеров. Особой радостью для меня стало предстоящее интервью с Мариной Мелия, известным психологом и автором прекрасных книг для родителей. С кем-то из известных специалистов я договорилась об участии в формате мини-лекции, с кем-то в форме беседы. Впервые в жизни мне предстояло вести онлайн-секцию шесть часов подряд, без перерывов. Поскольку именно я представляла гостей, заполняла паузы и брала интервью, нужна была надежная техническая поддержка.

Быть моим помощником на этом большом онлайн-мероприятии я попросила Даню. У него был опыт работы онлайн-секретарем на Вернадских чтениях, он отлично разбирался в программах, в компьютерах, и мне показалось — справится. Опять же исходила я и из тех соображений, что нам с ним полезна совместная деятельность. К тому же Даня всерьез интересовался психологией: ему было бы интересно послушать лекции лучших специалистов, пообщаться с ними «на входе» в лекционный зал.

Даня заранее прошел инструктаж у организаторов — они провели обучение для технических помощников. И мне казалось, все нормально, сложностей нет. Сам Даня тоже говорил, что справится.

Однако в день мероприятия, к моменту тестового выхода в эфир, у нас с ребенком не было готово ровным счетом ничего. Компьютер не был настроен, камера не стояла на нужном месте, микрофон не был даже подключен, а технический помощник все еще спал.

— Даня, что происходит?! — я нервничала не на шутку: речь шла о десятках тысяч зрителей.

Утром заходила к Дане в комнату пять раз, начиная с девяти утра. Просила встать и начать готовиться. Сама параллельно дописывала сценарий, обзванивала спикеров с финальными инструкциями.

— Все успеем, — огрызнулся сын, — я скоро встану!

И даже не пошевелился.

— Нет времени! — я была уже в панике. — Бегом в кабинет!

Но вместо того, чтобы одеться, ребенок замотался в простыню и поплелся нога за ногу в ванную. Так, словно не происходило ничего из ряда вон.

И тут меня разнесло.

— Ты все проспа-а-а-ал! — орала я, вмиг превратившись из-за страха за результат в слабого испуганного ребенка. — Как ты мог?! Это и есть твое ко мне отношение?! Когда тебе нужно разбираться с мамой, спасать собаку, поднимать настроение, я всегда рядом. А когда мне один раз понадобилась помощь, тебе плевать!!!

Прямой эфир должен был начаться через три часа. Мой внутренний взрослый исчез.

Я больше не могла и не хотела видеть Даню — было понятно, что мы с ним в паре просто завалим ответственное дело. Побежала за помощью к Денису, но у него в тот день была масса собственной работы — непрерывные онлайн-совещания, встречи и прочие неотложные дела. Два часа я металась в панике по дому, понимая, что сама техническую работу не вытяну — во-первых, это для меня космос, а во-вторых, я не умею брать интервью и параллельно контролировать подключение следующих спикеров. Такая задача мне не по силам!

Денис отмахивался, справедливо ворчал на меня — конечно, нужно было сразу просить его, а не Даню, — но в последнюю минуту все-таки пришел на помощь. Выступал параллельно на своих совещаниях и управлял техническим пультом онлайн-площадки «Азбука семьи» на Библионочи. До сих пор не знаю, как ему это удалось, но мы стали единственным виртуальным залом, в котором вещание не прерывалось по причине «косяков» модератора. Сбоила только сама Сеть из-за перегрузки, мощность которой организаторы не просчитали заранее. Новые зрители «вылетали» из вещания, что было крайне неприятно. Но как бы то ни было, больше десяти тысяч зрителей увидели в тот день интервью и лекции приглашенных мною психологов.

Только пройдя через это мероприятие, осознав все детали и сложности, я поняла, что пыталась поручить Дане дело, которое ему просто не по силам. Да еще и вела себя как ребенок, выплеснув на него свою ярость. Мне было очень стыдно.

Вечером, когда от усталости я практически упала на диван в гостиной после многих часов напряжения, Даня сам ко мне подошел. Сел рядом и виновато уставился в пол.

— Мам, прости, что не воспринял сразу твои слова, — ему тоже, как и мне, теперь было стыдно, — ты просила все заранее подготовить, а я… От меня всем одни только неудобства!

— Даня, — я обняла его, — спасибо тебе за то, что извинился. Я очень ценю. Но тут больше моя вина. Прости меня, пожалуйста!

— За что?!

Он удивился так, словно впервые в жизни услышал извинения от взрослого человека.

— Я сорвалась, — я все объяснила как есть. — Это было отвратительно, и мне теперь стыдно. Взрослые люди так себя не ведут.

— Да ладно! Обычно всегда…

— Нет, Даня, — я перебила его, — так ведут себя дети, которые не научились владеть собой. Это незрелость. А взрослые обязаны контролировать себя в любой ситуации. И еще.

— Что? — он смотрел на меня во все глаза.

— Ты не доставляешь никому никаких неудобств! Вопрос так не стоит! — я потрепала его по волосам. — Дело в другом: когда я сталкиваюсь с твоей прокрастинацией, мне становится страшно.

— За то, что я все запорю?

— И за это тоже, — я посмотрела на него серьезно, — но главное, за твое будущее. У тебя есть два варианта: трудиться и развиваться сейчас, как можно быстрее, или вечно плыть по течению. К чему приводит второй вариант, ты прекрасно знаешь.

— Да, — он тяжело вздохнул.

— А по поводу мероприятия… Это я не смогла правильно оценить задачу. Поручила тебе то, что оказалось чересчур сложным.

— Там все было непонятно, — он кивнул, — и я ужасно боялся запороть. Наверное, поэтому и не мог никак взяться за дело.

— Давай договоримся. В следующий раз признавайся честно: «Это слишком сложно для меня», — я улыбнулась, — а то, когда не надо, молчишь как рыба. Не понимаешь, не знаешь, не тянешь — так и скажи. Это нормально не знать и не уметь.

— Да?

— Абсолютно! Я тоже много не знаю и не умею. Учусь.

— Хорошо!

И все-таки та непростая работа указала мне не только на ошибки. Я в который раз убедилась, что мы с Денисом отличная команда. У меня потрясающий муж, который умеет то, чего не могу я. И мы вместе идем к общей цели.

Когда родитель находится в серьезном стрессе, лучше избегать коммуникаций с детьми. Ребенок не может и не должен быть полноценным партнером в решении сложных профессиональных или житейских задач. Нужно обращаться за помощью к надежному взрослому человеку.

Глава 11

Начало пути

Наша с Даней адаптация пока еще в самом разгаре. Учеба, уборка, домашние обязанности, будущее — все это нередко оказывается в зоне конфликтов. Как и всякий нормальный подросток, Даня в минуты дурного настроения считает, что родители его не любят, что мама с папой сатрапы и неизменно эксплуатируют. Рассмешил один случай летом на даче. Все вместе мы возили в тачке гравий и раскидывали его по дорожкам — даже Даша Маленькая помогала, таскала камушки в своем ведерке.

А когда закончили, Даня со стоном распрямился и как старый дед положил ладонь на поясницу. Всем своим видом ребенок показывал, как ему тяжело и плохо.

— У меня вообще теперь все отваливается! — простонал он. — Я тут один целый час работал!

— Да? — я уже не знала: то ли плакать, то ли смеяться.

Мы, значит, превратились в невидимок.

— Я вообще не предназначен для физического труда! — завел он свою давнюю песню.

Любую физическую работу Даня пока соглашается делать только вместе со мной — не важно, копать землю, гравий в тачке возить или носить кирпичи. Если я не начну, он так и будет ныть, стонать, но ни за что не возьмется за дело. Лелею надежду, что когда-нибудь, со временем натренируется вместе со «своим значимым взрослым» и сможет работать сам. Но пока без моего обязательного участия никуда.

С умственным трудом все тоже обстоит далеко не так гладко, как хотелось бы. Пропущенные онлайн-занятия, разумеется, дали о себе знать во время сессии — два предмета Даня не сдал. Педагоги справедливо поставили «неуд». Ничего не поделаешь — естественные последствия. Разгильдяйство и прокрастинация и в детской, и во взрослой жизни имеют одни и те же плоды.

Способностей и талантов у Дани предостаточно. Трудно пока только захотеть.

И все-таки первые значительные сдвиги наметились.

Уже больше полугода Даня живет без тяжелых препаратов с кучей побочных эффектов, без которых раньше себя не мыслил. Мы понаблюдали, сходили к хорошему неврологу, проконсультировались с психологом и поняли, что можно идти по пути отказа от таблеток. Теперь организм учится справляться самостоятельно. Тревог с каждым месяцем становится все меньше, демонстративных болезней тоже, депрессия отступает. Даже панические атаки исчезли. За весь период жизни в нашей семье был только один случай самоповреждения, хотя раньше Даня прибегал к этому жуткому методу справиться с внутренними страхами довольно часто.

После лета на даче в Крыму нам всем стало намного легче. Даня и сам чувствует улучшения. А для меня в этом — уже прорыв. Остальное, включая учебу, я уверена, со временем приложится. Не стоит нервничать и торопить события. Психолог, с которым Даня работает, в этом мнении с нами совпадает: на любые изменения должен быть запрос от самого человека. Всякое решение должно созреть сначала внутри.

— А сколько обычно длится адаптация? — спросил меня Даня на днях.

— С подростками? — я ненадолго задумалась, в который раз перебирая в голове события последних шести лет. — По моему опыту в среднем три года.

— О-о-о! — он вытаращил глаза. — Так долго?!

— Да, — я похлопала его по плечу, — у нас с тобой еще масса времени впереди. Будем постепенно взрослеть.

Мы с Даней знаем, что нас ждет еще немало падений и взлетов. Как и всякий подросток с непростой историей, Даня будет впадать в отчаяние — «я никому не нужен», «родители меня не понимают» и «меня никто не любит» — злиться, искать свой путь.

Даня, пожалуйста, запомни — тебя принимают, понимают и любят! Мы будем рядом с тобой столько, сколько нужно. Мы уже есть друг у друга, и это главное. А значит, справимся.

Не стоит торопить события и ждать быстрых результатов. И в кровном родительстве, и в приемном, каждому ребенку нужно свое собственное время. Особое. Отдельное от других. Личный путь, который нужно пройти рядом с мамой и папой, чтобы по-настоящему вырасти.

После всего, что нам с Денисом довелось пережить, я уже могу ответить на вопрос: стоило после сложного становления отношений с кровным ребенком еще и принимать в свою семью подростков из детских домов? Да, однозначно! Стоило. Если бы вдруг нашей семье выпал шанс вернуться на семь лет назад и изменить что-то в своей истории, мы бы не отменили ни единого решения. Несмотря ни на что. Хотя — и это я тоже понимаю четко — не взяли бы на себя больше, чем уже смогли.

Как бы ни было сложно нам и многим другим родителям в период становления семьи и создания благополучного детства для своих детей, я никогда не смирюсь с тем, что детский дом — это приемлемый вариант существования для ребенка. Как может быть малыш или подросток благополучен и счастлив там, где ему не на кого опереться; где нет заботы и любви?

Материальные блага никогда не заменят человеческих отношений. Люди — это социальные существа, они рождаются только от других людей, им предназначены мамы и папы — каждому. Кто мы такие, чтобы спорить в этом с Природой? Вместо того, чтобы помочь ее замыслу.

Тем временем детей в учреждениях нашей страны пока еще десятки тысяч. И самое страшное — еще больше тех, кто стоит на пороге детских домов, потому что их родители сегодня не справляются с жизнью. Им нужно помочь. Это по силам другим взрослым, которые уже пришли к осознанности.

— Не идут, — жаловалась социальный работник, пока мы с ней оформляли документы на Даню, — ни за кем не идут.

— Кто не идет? — я была погружена в собственные мысли и не сразу ее поняла.

— Приемные родители.

— Но раньше совсем не принимали подростков, — я попыталась защититься, — а сейчас все-таки забирают.

— Не знаю, — она тяжело вздохнула, — последнее время опять всем только маленькую девочку подавай. Вот скажите мне, почему?

— Страшно, — ответила я и опустила глаза.

— А детям не страшно?! — она безнадежно махнула рукой. — Или вот на гостевой возьмут, а под опеку никак. Ходит он туда, ходит…

— Тяжело решиться, выйти из зоны комфорта, — я снова оправдывалась перед ней, — у людей в собственных семьях хватает проблем.

— А детям не тяжело?! — она никак не могла остановиться. — И что только нужно приемным родителям? Вот же они, дети… Их много…

Каждый год двадцать пять тысяч человек оканчивают в России Школу приемных родителей. И большинство кандидатов опасаются принимать подростков: на старших ребят соглашаются единицы. Да, не всем приемным родителям доступны знания — хорошие ШПР, самые важные книги, нужные курсы и, главное, качественное сопровождение. Да, подросток, который уже пережил множество предательств, принесет в семью серьезный багаж травм и обид, станет отыгрывать прошлое и всю свою боль на новых родителях. Да, мы никогда не узнаем, что ждет нас в будущем — все дети разные, а у подростков уже есть свой взгляд на мир и свои установки.

Но что все делают в детском доме? За что они там?!

Конечно, без трудностей не обойтись. Они будут обязательно!

Сложности — неотъемлемая часть родительства. Никогда не знаешь, что принесет с собой кровный ребенок, усыновленный малыш или принятый в семью подросток. Мы не можем предугадать и предотвратить всех болезней. Не можем обеспечить детям идеальную жизнь, в которой они не получат ни единой душевной травмы. Если нет готовности решать непростые задачи, стоит ли ввязываться в отцовство и материнство вообще?

Но есть хорошие новости, и их немало. Во-первых, отношения с детьми зависят от нашей личной готовности к отцовству и материнству. Если мы, взрослые люди, проработали собственные травмы, тревоги, избавились от завышенных ожиданий и построили гармоничные отношения с супругом, это уже половина успеха! Это значит, наша семья будет не разрушать, а питать ребенка. А во-вторых, даже очень взрослые люди могут развиваться, расти и меняться к лучшему.

Большинство родителей могут через поддержку, знания и личную осознанность прийти к здоровой семейной жизни. Той, которая лежит в основе благополучия и счастья ребенка.

Благодаря нашим детям — Нэлле, Даше, Даше Большой, Гоше и Дане — мы сумели многому научиться. Прошли путь от нулевого — даже, честнее будет сказать, отрицательного — родительства к семейной системе со знаком «плюс». Мы отчасти справились с влиянием нашего прошлого. Приняли решение не передавать неудачные паттерны детям и внукам. Поэтому продолжаем учиться — ради того, чтобы наши дочери и сыновья стали лучшими родителями, чем мы.

Основа благополучия детей — это осознанность их родителей. Если одни семьи смогли пройти этот путь, то и у других непременно получится. Важно только очень сильно хотеть изменить к лучшему наше общее будущее.

Эпилог

— Ма!

— Что, Гоша?

— Я музыку для ролика охриненную нашел!

— Гоша, какого ролика? — Я с любопытством смотрела на своего неугомонного сына.

— На твою книгу про нас! — Глаза ребенка горели бешеным огнем. — Ты только послушай! Бооожееечки, это будет бомба! Мы покажем ссоры, крик, ор. Я буду офигенно хлопать дверями! Потом помиримся. И ужин. Наши с тобой разговоры. Дом. Дача. У меня все это уже перед глазами стоит. Под музыку ложится и смотрится!

Я не знала, то ли плакать, то ли смеяться: Гошка в творческом порыве неподражаем. Чудо природы!

— А кто режиссер и оператор? — я улыбнулась ему.

— Я! — он серьезно на меня посмотрел. — В выходные съемки!

Самоназванный режиссер выдал указания об общем сборе и пошел, насвистывая, по своим делам.

Вечером после съемок мы сидели с мужем в кухне, как в старые добрые времена. Все дети — большие и маленькие — отправились спать: каждая комната в доме снова оказалась занята. Даже диван в гостиной, на котором Гоша ночевал в самые первые дни, был сегодня при деле. Процесс затянулся допоздна, ехать по своим квартирам в разных концах Москвы не было смысла. Режиссер придумывал то одно, то другое, делал новые дубли. Мы подчинялись безумному воображению Гоши, и время от времени прыскали от смеха, воплощая в жизнь череду его великих идей.

Счастье переполняло сердце, ему не хватало места внутри. Хотелось благодарить, благодарить бесконечно.

«Пожалуйста, пусть это будет с нами всегда!» — шептала я.

Чувствовала плечом плечо своего мужа — мы сидели совсем близко — и мысленно заглядывала в комнаты к каждому ребенку. Вот Нэлла с мужем Андреем, уснули в объятиях друг друга. Вот маленькая Даша трогательно сопит, натянув одеяло до самого подбородка. Вот Даша Большая разметалась по постели, обхватив подушку. Вот Гошка спит поперек дивана, широко раскинув руки. И Даня — в своей комнате, сжавшись в комок под одеялом. Наш самый маленький. Всего девять месяцев. Еще нужно время.

— Денис?

— Что?

— А ты читал Вирджинию Сатир?

— Кто это?

— Не важно, — я решила, что объясню чуть позже, — лучше ответь мне на пару вопросов. Тебе нравится жить в своей семье?

— Да! — он не задумался ни на секунду.

— Ты живешь с людьми, которые тебе нравятся, ты доверяешь им, и они испытывают к тебе то же самое?

— Однозначно!

— Быть членом твоей семьи весело и интересно?

— О, дааааа!

Мы рассмеялись. После сегодняшних съемок ничего другого и ответить было нельзя.

— А что это за опрос народонаселения? — поинтересовался муж.

— Вирджиния Сатир — известный психолог. Это вопросы из ее книги «Вы и ваша семья. Руководство по личностному росту».

— А-а-а, надо прочесть, — он обнял меня и притянул к себе, — и что же означают мои ответы?

— Что ты живешь в благополучной семье, — я теснее прижалась к нему.

— Так просто?

— Разве это просто, Денис?

Мы оба замолчали. В голове у меня одно за другим пронеслись события прошлых лет. Неудачи. Бедность. Желание исчезнуть. Сбежать из семьи. А потом осознание. Адский труд. Принятие. И работа над ошибками. Денис тоже думал о чем-то своем.

— Непросто, любимая. Ты как всегда права.

Эти слова в его устах давно стали формой речи, и все равно каждый раз мне было приятно их слышать.

— А что ты думаешь о будущем? Что будет с нами, например, через тридцать лет?

— Тоже опросник из книги?

— Нет, — я улыбнулась, — мне самой интересно.

— Думаю, нас будет о-о-очень много, — он мечтательно закатил глаза, — дети, внуки. Соберемся на мой юбилей в нашем доме у моря. Дети уже будут понимать, что, несмотря на все сложности в жизни, они смогли научиться у родителей главному: отношениям и поддержке. Что еще? Мы с тобой будем здоровы и дети тоже. У каждого — своя семья. И каждый занят любимым делом.

— Каким? — мне стало любопытно.

— Понятия не имею, — муж пожал плечами, — это не важно! Мы ими все равно будем гордиться.

— А когда ошибутся или станет трудно, — я улыбнулась, — будут приходить к нам, чтобы набраться сил.

— Да, — Денис кивнул, — жизнь без трудностей невозможна.

На секунду я представила себе такой разговор между нами лет двадцать назад и горько усмехнулась: тогда мы не понимали самых простых вещей.

— И что там еще, — спохватилась я, — в нашем будущем?

— Ну, ты, конечно, пишешь книги! Как я мог не сказать, меня же сейчас казнят, — он театрально схватился за голову, — мы с тобой ездим по миру с лекциями. Наша «Азбука семьи» по-прежнему занимается просвещением родителей. Только про сирот, к счастью, больше не надо писать и говорить. Нет больше никаких детских домов. В каждой стране считается честью забрать в семью ребенка, который лишился родителей. И таких детей очень мало: взрослые стали разумными. Выросло новое поколение: люди помогают друг другу и справляются с жизнью.

— Ты стащил у меня будущее, — я рассмеялась, — признавайся! Полгода назад на курсе Игоря Дубинникова я делала похожее задание: «что будет со мной через тридцать лет». Ты рассказываешь все под копирку. Подсмотрел?

— Я и без заданий все это знаю, — Денис хитро прищурился, — у нас же с тобой давно все общее.

— Даже мечты?

— Даже мечты.

Мы еще долго сидели рядом, крепко обнявшись, и наслаждались счастьем. Ощущали друг друга и каждого ребенка в своих сердцах. Гордились Нэллой, Дашей Маленькой, Дашей Большой, Гошей, Даней. Представляли, какими они станут через тридцать лет. Пусть — какими хотят, главное, личностями. Теми, кто ценит превыше всего отношения и людей.

Нам было хорошо вот так молчать — каждому о своем.

И радостно, и до слез — потому что вместе.

Content

Машкова Диана Владимировна Наши дети. Азбука семьи

Диана Машкова Наши дети Азбука семьи Роман

Благотворительный фонд Елены и Геннадия Тимченко

Предисловие автора

Благодарности

Часть I Нэлла

Глава 1 Здравствуй, малыш!

Глава 2 Родильный дом

Глава 3 Операция

Глава 4 Наша деревня

Глава 5 Больница

Глава 6 Киндидак ку-ку

Глава 7 Карьера

Глава 8 Детский дом

Глава 9 Новые травмы

Глава 10 Больше никаких детей

Глава 11 Школа приемных родителей

Часть II Даша Маленькая

Глава 1 Встреча с судьбой

Глава 2 Суд

Глава 3 Тайна усыновления

Глава 4 Любовь

Глава 5 Трансформация

Глава 6 Икона удочерения

Глава 7 Старшие брат и сестра

Глава 8 Собственный взрослый

Глава 9 Беда

Глава 10 Побег

Глава 11 Семейное счастье

Часть III Даша Большая

Глава 1 Параллельный мир

Глава 2 Даша, домой!

Глава 3 Зимние ботинки

Глава 4 Адаптация мамы

Глава 5 Мамулечка

Глава 6 Новая семья

Глава 7 Брось, а то уронишь

Глава 8 Возвращение

Глава 9 Другой ребенок

Глава 10 Новые обстоятельства

Глава 11 Сепарация

Часть IV Гоша

Глава 1 Юный поэт

Глава 2 Знакомство

Глава 3 Новый поворот

Глава 4 Другая семья

Глава 5 Повторение пройденного

Глава 6 Гранит науки

Глава 7 Дурные привычки

Глава 8 Любимые подростки

Глава 9 Кровные родственники

Глава 10 Гошины бидонцы

Глава 11 Взросление Гоши

Часть V Даня

Глава 1 Ненастоящие родители

Глава 2 Новый год

Глава 3 Радио Даня

Глава 4 Прощание с детдомом

Глава 5 Постоянство системы

Глава 6 Как стать родным

Глава 7 Обострение

Глава 8 Багаж ребенка

Глава 9 Коллапс

Глава 10 Старые грабли

Глава 11 Начало пути

Эпилог