Александр Бушков

Крым и крымчане. Тысячелетняя история раздора

Пролог

Как нам было весело…

Нам и в самом деле было чертовски весело, мы смеялись, шутили, а порой и хохотали в голос. И упрекать нас за это не стоит. Невозможно было оставаться серьезным, знакомясь с новыми эпохальными открытиями историков незалежной Украины…

Начиналось, в общем, довольно скромно, как оно порой и бывает. Всего-навсего украинские лихие «новые историки» выдумали мифический народ – «древних укров», в незапамятные времена создавших могучую державу, светоч цивилизации, вольно раскинувшуюся посреди чащоб и буераков, по которым бегали дикие европейцы в звериных шкурах. Язык этих самых укров как раз и лег в основу главных европейских языков. А великий вождь гуннов Аттила – на самом деле славный атаман укров Гатыло.

Аппетит, как известно, приходит во время еды. Эпохальные открытия множились. Нет, не в Европе древние укры народились. Они – потомки атлантов, спасшихся после гибели легендарного континента. Обосновавшись в Египте, древние укры создали там государство и построили великие пирамиды. Доказательства железные: на древнеегипетских барельефах изображены, точка в точку, классические украинцы: голова выбрита наголо, только посередине торчит чуб-оселедец, именно та «чупрына», которую носили запорожские казаки. И вообще, слово «Иерусалим» взято из языка древних укров и означает «казачья стоянка».

(Самое интересное, что в точности с такими же прическами не так уж и давно щеголяла часть индейцев. Однако украинские историки-мифотворцы никогда не проявляли ни малейшего желания породниться еще и с американскими краснокожими. Понять их легко: ни к чему такие родственнички, никакой цивилизации не создавшие, жившие чуть ли не в первобытнообщинном строе. Гораздо престижнее происходить из Атлантиды и быть основателями древнеегипетского царства…)

Но ягодки были впереди. «Украинский язык – один из древнейших языков мира. Есть все основания полагать, что уже в начале нашего летосчисления он был межплеменным языком. У нас есть основания считать, что Овидий писал стихи на древнем украинском языке. Древний украинский язык – санскрит – стал праматерью всех индоевропейских языков. Украинский язык – допотопный язык Ноя. Самый древний язык в мире, от которого произошли кавказско-яфетические, прахамитские и прасемитские группы языков».

Сплошь и рядом авторами этих откровений были не какие-то там недоучки-журналюги и не городские сумасшедшие – наоборот, профессиональные историки, остепененные и титулованные. Один из вышеприведенных перлов напечатал профессор с интересной фамилией Дубина. А в 2006 году из уст некоего пана Кононенко прозвучало следующее, когда речь зашла о древней Индии: «Один из родов, упоминаемых в эпосе «Махабхарата», был украинским и вышел с Припяти». Прозвучало это не в пивной после десятой кружки и не в палате специфического медицинского заведения, а на научной конференции в Киеве. И пан Кононенко – академик, директор Института украиноведения. Такие дела…

Но и это еще не все. Позже даже происхождение от атлантов показалось чуточку плебейским. И появились откровения, по которым древние укры – уже потомки инопланетян, в незапамятные времена прилетевших на Землю то ли с Сириуса, то ли с Венеры. «В основе санскрита лежит какой-то загадочный язык «сансар», занесенный на нашу планету с Венеры. Не об украинском ли языке речь?»

С историей тысячелетней давности обстояло просто: Древняя Русь представала исконно украинской державой, к которой никакие москали, никакие русские не имели отношения. Там говорили по-украински, писали по-украински, и все князья были сплошь украинцы. Выпало так, что мне самому пришлось столкнуться со сторонниками этой теории. В одной из книг, разбирая классическую версию гибели вещего Олега от укуса змеи, я выразил сомнение, что змея могла прокусить сапог из грубой кожи. На что получил суровую отповедь от «щирых» украинцев, писавших: это ваши москальские князья, варвары северные, носили сапоги из грубой мамонтовой кожи, а уж у нашего украинского князя Волега сапоги, как и подобает цивилизованному человеку, были из замши, тончайшей, искусно выделанной кожи, которую змея прокусит как бумагу…

С более близкой по времени историей обращались столь же панибратски. Оборона Севастополя во времена Крымской войны оказалась «страницей боевой славы украинских войск» под предводительством адмирала Нахименко (а храбрый матрос Петр Кошка на самом деле – Петро Кишка). Мятеж на броненосце «Потемкин» в 1905 году под красным флагом? А вот вам, москали! Будет врать! На самом-то деле команда броненосца, сплошь состоявшая из щирых украинцев, под «малиновым козацким флагом» выступила против клятых москалей за создание самостийной украинской державы…

Как-то в Интернете я сделал ироническое замечание: если так пойдет и дальше, украинские новоисторики начнут доказывать, что и Адам с Евой говорили на чистейшем украинском языке. И немного ошалел, когда мне вполне серьезно ответили: нечто похожее уже излагается украинскими учеными мужами без тени улыбки…

В том-то, повторяю, и беда, что эти откровения с самым серьезным видом излагали ученые. Правда, иногда они приходили прямо-таки в тягостное недоумение. Одна молодая дама, доктор исторических наук, выступая перед публикой и заговорив о Галичине, недрогнувшими устами изрекла: «Галичина до 1939 года находилась в составе Австро-Венгрии». Доктор! Исторических! Наук! Для тех, кто малость подзабыл историю, напомню: Австро-Венгерская империя распалась в 1918 году, с того времени и до осени 1939 года Галичина пребывала в составе Польши…

Мы смеялись. Нам было весело. Все это казалось чем-то несерьезным, затянувшимся розыгрышем, шутовским балаганом, который скоро надоест самим украинцам. А тем временем эти «исторические» откровения широко пропагандировались, получали официальную поддержку и даже помаленьку просачивались в школьные учебники…

Разумеется, мы знали и кое о чем другом, смеха уже не вызывавшем. Знали, что «борцами за свободу Украины» на государственном уровне объявлены выродки из дивизии СС «Галичина», не снискавшие ни капельки боевой славы на фронте, зато печально прославившиеся террором против партизан и мирного населения. Что в той же Галичине, на Западной Украине, проходят демонстрации, возглавляемые недострелянными в свое время дедушками-эсэсманами (притом что вся СС решением Нюрнбергского трибунала признана преступной организацией). Что тогдашний президент Украины Ющенко (отпрыск охранника из немецкого концлагеря) учредил орден Мазепы и посмертно присвоил звание Героя Украины Роману Шухевичу, эсэсовскому палачу, бандеровцу. Что вовсю раскручивается миф о «голодоморе», голоде 1932–1933 годов. Хотя голод этот (а он реально был) затронул и множество русских областей, украинские «свидомые» с пеной у рта защищали свою версию: «голодомор» ограничился исключительно Украиной, а устроили его клятые москали, чтобы выморить ненавистных им вольнолюбивых украинцев. Случались, правда, досадные проколы – например, с посвященной «голодомору» фотовыставкой. Оказалось, что часть снимков изображает не «умирающих от голода украинцев», а голодающих Поволжья (1922) и даже… изможденных американских безработных во времена Великой депрессии 1929 года. Этот и подобные казусы ничуть не повлияли на рвение кликушествующих о «голодоморе».

Вот тут уже было не до смеха. Однако и тогда мы полагали, что это какое-то кратковременное помутнение умов, вроде нашей «перестройки», и, в конце концов, украинцы опамятуются, как опамятовалось у нас множество «бойцов перестройки». Они же вменяемые люди! Была надежда, что опомнится и Галичина. Я вполне дружелюбно общался с молодыми галичанами и по Интернету, и вживую в Киеве: нормальные парубки-дивчины, не питавшие ни злобы, ни ненависти…

Надежду на выздоровление прибавляло еще и то, что вместо (нецензурно) Ющенко президентом Украины стал Янукович, во многом – полная противоположность предшественнику. И в книге, вышедшей в 2011 году, я писал то, во что искренне верил: «Нынешняя украинская власть, насколько можно судить уже теперь, в отличие от прошлой вменяема и ответственна. Пусть медленно, но явно разворачивается процесс нормализации отношений между Россией и Украиной, который обеим странам принесет только выгоду». Мы в это верили всерьез…

Правда, что-то на душе было тревожно. И потому я продолжал: «Одна беда: хотя «свидомая оппозиция» определенно переходит в разряд политических маргиналов (мне и в самом деле так тогда казалось! – А. Б.), основания для беспокойства остаются. Потому что те, кто сочинял сказки о строительстве древними украми египетских пирамид, провозглашал эсэсовцев героями Украины, фальсифицировал историю, никуда не делись. Они просто-напросто потеряли государственную поддержку – но остались прежними с теми же лозунгами, завиральными теориями и людоедской пропагандой. Так что успокаиваться рано».

Я не пророк и не провидец, а потому многого недоучел и многое недооценил. Маргиналами «щирые-свидомые» не стали. И государственную поддержку они нашли – правда, уже у другого государства. И начался новый, практически в открытую управлявшийся американцами очередной Майдан, на сей раз кровавый. И раскрутился маховик натуральнейшей гражданской войны, где счет жертвам идет уже на десятки тысяч, и значительная их часть приходится на мирное население.

И однажды меня словно током прошило: а ведь эти совсем молодые «батальонцы», что зверствуют сейчас на Донбассе, украшая свои знамена и себя нацистской символикой, как раз и воспитывались на тех бреднях, над которыми мы смеялись! Мы – смеялись, а они – воспитывались… Господи, как больно-то…

Но я не о том. В стороне от этого кровавого безумия остался только Крым. Потому что волей подавляющего большинства жителей полуострова вернулся в Россию. И я сел и написал эту книгу.

Она посвящена отнюдь не только истории одного Крыма. По моему глубокому убеждению, историю Крыма никак нельзя рассматривать в отрыве от истории России – и Украины. А потому я писал о том:

– как проходила в течение доброго тысячелетия история Крыма;

– как из крохотной Гетманщины, которую и государством-то назвать нельзя, со временем образовалась обширнейшая Украина;

– как сочиняли «украинскую историю», «украинский «язык», «украинский народ».

Что у меня получилось – судить читателю. Как гласит старое изречение: «Кто может, пусть сделает лучше…»

Глава первая

Пока еще Таврида…

В седой древности, в ранние античные времена полуостров населяли скифские племена киммерийцев и тавров. Киммерийцы были, откровенно говоря, не подарок, а тавры – еще хуже. Дикий был народ, невежливый и чертовски негостеприимный. У них заведен был нехитрый порядок: потерпевших кораблекрушение или просто неосторожно проплывавших слишком близко корабельщиков тавры хватали и приносили в жертву – причем, что любопытно, не каким-то своим племенным богам, а, по данным историков, древнегреческой Артемиде. В конце концов, они как-то тихо и незаметно исчезли с исторической арены, однако именно по их имени полуостров стал именоваться Тавридой – до самого татарского вторжения, да и гораздо позже, в «золотой век Екатерины».

Когда в Тавриде стало спокойнее и безопаснее, там появились древние греки – была у них привычка основывать на побережье Средиземного и Черного морей многочисленные колонии, города-государства. Какое-то количество скифов в Тавриде еще оставалось, но они уже не охотились за проезжающими, а мирно землепашествовали, продавая хлеб греческим городам. А городов греческие поселенцы основали немало: Корсунь-Херсонес, Пантикапей на месте современной Керчи, Феодосию (так и оставшуюся до сих пор Феодосией), Сугдею (Сурож, потом Судак) – и еще многие. Через несколько столетий объявился новый хозяин и серьезный – Ромейская империя. Именно так я и намерен впредь называть державу со стольным градом Константинополем. Поскольку название «Византийская империя» было внедрено гораздо более позднейшими историками. Сами жители империи всегда называли себя «ромеями», то есть римлянами, а свою страну – Ромейской империей и никак иначе.

Всю Тавриду ромеи по каким-то своим мотивам никогда не контролировали, хотя имели к тому полную возможность. Они только отобрали у греков Херсонес, переназвав его Корсунью, и сильно укрепили город. Заняли большую часть южного побережья Тавриды, этим и ограничились. На остальных территориях жили прежние обитатели.

В том числе и русские, русы. Еще в конце VIII века после Рождества Христова войско князя русов Бравлина прошлось по Тавриде наказанем Божьим. Разорив все побережье от Корсуни до Керчи, войско Бравлина подступило к Сурожу, после десятидневной осады взяло город и дочиста разграбило – ну, так поступали все, таковы уж были незатейливые нравы той эпохи…

Чуть позже русы уже начинают во множестве оседло поселяться в Тавриде. Что подтверждается как многочисленными археологическими находками, так и письменными свидетельствами книжников нескольких государств. Арабский географ Идриси в XII столетии упоминает «город Русийа», ромей Музалон примерно в то же время – «область Росию». В ХIV – ХV столетиях на генуэзских и каталонских картах в Тавриде значатся остров Росса (нынешний Тендер), Россофар и Россока.

Одним словом, русских обитало в Тавриде немало. Чем они там занимались? Какая-то часть, судя по всему, «мирно хозяйствовала на полях и виноградниках». Другие плавали торговать с окрестными странами (арабский историк середины IX века Ибн Хордадбек пишет о многочисленных русских купцах, плававших по Черному, Средиземному и Каспийскому морям). Третьи… Третьи, скажем откровенно, занимались исключительно пиратством и разбоем. Русских кораблей в будущем Черном море (так его назвали гораздо позже турки, а в те времена оно именовалось Ромелийским) плавало столько, что с IX столетия арабы во всех своих трудах стали именовать море Русским. Географ Масуди (это уже X век) так и писал: по его мнению, это «есть море русов. На этом море плавают только они, ибо они живут на одном из его берегов». Речь, разумеется, шла о Тавриде.

Небольшое историческое уточнение: в те незатейливые времена практически не существовало разницы между купцами и пиратами. Любой купец любой страны, подвернись такая возможность, мог и малость попиратствовать, и захватить оплошавших местных жителей для продажи в рабство. Такие уж были нравы, так что наши далекие предки на общем фоне ничем особенным не выделялись…

Через несколько десятилетий после похода Бравлина в Тавриде вновь загремело железо и засвистели стрелы – это киевский князь Владимир Креститель взял в осаду ромейскую Корсунь. На сей раз речь шла не о примитивном грабеже или территориальных захватах. Причины были совершенно другие, пожалуй, в каком-то смысле даже и романтические.

Это князь так сватался. К дочери ромейского императора принцессе Анне. Серьезно. Поначалу Владимир, должно быть, говоря современным языком, пытавшийся интегрироваться в общеевропейское сообщество, попросил руку принцессы добром. Папа-император моментально отказал: хотя к тому времени Владимир был уже крещен по всем правилам, ромеи до сих пор были злы из-за многочисленных набегов русских, порой преспокойно разбойничавших у самых стен Константинополя. И по-прежнему считали русских варварами, сплошь и рядом именуя их в письменных источниках… тавроскифами.

Другой, возможно, и отступился бы, но Владимир, человек весьма неглупый, решил посвататься еще раз, причем довольно оригинальным способом. Взяв таки после долгой осады Корсунь, он отписал императору: либо тот все же отдает ему в жены прекрасную Анну, либо Корсунь он оставляет за собой, а там может добраться и до других ромейских городов и областей в Тавриде. Соответственно, получив руку принцессы, он Корсунь императору моментально вернет – негоже ведь доброму христианину разбойно отнимать имущество у родного тестя…

Это был не блеф, а вполне реальная угроза, которую не так уж трудно было привести в исполнение. Прекрасно это понимавший император, то ли погоревав, то ли поматерившись, смирился с неизбежным и отправил дочку в Корсунь, где они с Владимиром и обвенчались. После чего Владимир, честно выполняя обещание, ушел в Киев.

Нужно отметить, что русские никогда не пытались создать в Тавриде ничего похожего на государственное образование, хотя нешуточные возможности к тому у них имелись. Они там просто жили, не конфликтуя с другими народами. Должно быть, такое положение дел их полностью устраивало.

Зато поблизости от Тавриды, на Таманском полуострове, как раз и существовало чуть ли не двести лет самое настоящее русское государственное образование – Тмутараканское княжество, основанное сыном Владимира Крестителя Мстиславом Храбрым. Правда, иные исторические источники в качестве основателя указывают кто Святослава, кто Владимира, но это уже детали…

Княжество было не из слабых: в свое время, когда сыновья Владимира Крестителя увлеченно воевали за отцовское наследство, Мстислав, подобно обезьяне из знаменитой китайской поговорки, держался в стороне. Лишь когда усобицы кончились и обозначился один-единственный победитель, Ярослав Мудрый, Мстислав выступил против него, разбил, и они поделили тогдашнюю Русь почти пополам.

Честно говоря, Тмутараканское княжество очень долго было нешуточной головной болью для всей остальной Руси. Так уж исторически сложилось, что именно туда обычно бежали так называемые «князья-изгои» – то есть князья, лишившиеся своего «стола». Кого-то из них вышиб более сильный соперник княжеского же звания, кого «согнали» собственные взбунтовавшиеся подданные. Ни один из «эмигрантов» не собирался вести мирную жизнь тихого изгнанника – наоборот, каждый стремился, собрав войско, вернуться и вновь овладеть потерянным «столом». А войско собрать было нетрудно – по тамошним степным просторам кочевали половцы и другие племена, здесь же обитали хазары. За хорошие деньги эта публика готова была наниматься к кому угодно, абсолютно не интересуясь мотивами нанимателя и юридическим обоснованием его прав на княжение – лишь бы вдобавок к плате дали возможность еще и пограбить. Так что время от времени из Тмутаракани вылетал во главе оравы степных наемников очередной изгой и бросался «восстанавливать справедливость». Иногда ему это удавалось, иногда нет – но процесс был практически непрерывным…

Не такая уж долгая история Тмутараканского княжества – боевик чистейшей воды. Княжество попадало под власть Чернигова, от которой отчаянно пыталось освободиться. События разворачивались в полном соответствии с известным анекдотом о немцах, партизанах и леснике – разве что без лесника. Вот тмутараканцы «согнали» княжившего у них сына черниговского князя Святослава Ярославича и посадили своего князя, Ростислава. Святослав послал дружину, согнал Ростислава и вновь посадил на тмутараканский стол сына Глеба. Вскоре Ростислав вернулся и выставил Глеба назад в Чернигов. Упорный Святослав в компании с таврическими греками организовал убийство Ростислава, и в Тмутаракани вновь стал княжить Глеб.

Однако там в 1078 году оказались сразу три князя-изгоя – Олег Святославич, Борис Вячеславич и Роман Святославич. Решив, что действовать сообща не в пример выгоднее, чем поодиночке, они убили Глеба и всей троицей осадили Чернигов. Взять город не удалось, Олега Святославича сцапали хазары и отправили в плен в Константинополь, а два его сообщника едва успели унести ноги в неизвестном направлении. Правда, на сей раз Тмутаракань попала под власть не Чернигова, а Киева – и править там стал даже не князь, а киевский наместник Ратибор – впрочем, надо полагать, тоже не из простых.

Продержался он всего три года. Потом объявилась очередная парочка изгоев – князья Давид Игоревич и Володарь Ростиславич. Осмотревшись и оценив ситуацию, они быстренько подружились, в два счета сбросили Ратибора, вернули Тмутаракани независимость и стали править вдвоем.

Хватило их на два года. Потом из плена вернулся Олег Святославич, выгнал к чертовой матери Давида с Володарем и вновь сел на «стол». Первым делом он отправился в поход на Чернигов, на сей раз город взял – но не Чернигов к Тмутаракани присоединил, а Тмутаракань к Чернигову.

В общем, даже на фоне тогдашних непрерывных междоусобиц, убийств и интриг история довольно бурная. А кончилось все тем, что во второй половине XII века Тмутаракань захватили половцы, которых уже никому не удалось выставить, – и буйное княжество навсегда выпало из русской истории…

Но вернемся в Тавриду. После шумного и лихого сватовства князя Владимира там на двести с лишним лет настало спокойствие и равновесие. Все как-то уживались – русские, ромеи, греки, половцы. Не конфликтуя особо. Ромеи и греки занимались городскими ремеслами и зерноторговлей, русские торговали с соседями, в том числе с Ромейской империей, и пиратствовали в Русском море, половцы кочевали со своими стадами в степных районах Тавриды. Впрочем… Очень похоже, что не все. Есть основания полагать, что часть половцев была оседлым народом. Русский историк времен, примыкающих к воцарению Петра I, оставил любопытнейшие строки: «… ГОРОДА, деревни и села половецкие…»

Одним словом, жизнь в тогдашней Тавриде никак нельзя назвать идиллией – когда это она случалась в человеческой истории? – но жилось, в общем, спокойно, без особых потрясений и серьезных конфликтов.

А потом пришла беда.

Глава вторая

Теперь уже Кырым…

Пришла она не с Востока, не от татар, как могут подумать, а, наоборот, с Запада…

Страшный, непоправимый удар русскому влиянию на Русском море нанесли крестоносцы. Четвертый крестовый поход был направлен уже не на сарацин, «захвативших Гроб Господень», а на вполне христианский Константинополь. 13 апреля 1204 года крестоносцы взяли штурмом столицу Ромейской империи – и началась трехдневная вакханалия. Нет необходимости выдумывать и домысливать – сохранились воспоминания участников штурма Константинополя с описанием всего последующего. Грабили безбожно, резали немилосердно, насиловали прямо на улицах, частенько не делая различия меж девушками и мальчиками… Во время этих кровавых забав разгромили дочиста и «подворье святого Маманта» – городской квартал, где более двухсот лет обитали русские купцы, торговавшие и с ромеями, и со Средиземноморьем.

Ромейская империя рухнула. На ее месте крестоносцы создали четыре государства: Латинскую империю со столицей в Константинополе, Фессалоникийское королевство, Ахейское княжество и Афинско-Фиванское герцогство. Уцелевшие члены императорской ромейской фамилии отступили с небольшими силами в Малую Азию и создали там Никейскую империю – как легко догадаться, бледную тень Великой Ромеи.

Для русской торговли, повторюсь, удар был страшным. После 1204 года все письменные источники попросту молчат о каком бы то ни было движении русских судов в Русском море и русских купцах в Константинополе. Купцы в Суроже еще кое-как существовали, но с прежним размахом было покончено, путь на Запад перекрыт. Русское море теперь следовало бы называть Итальянским – в Тавриду, а через нее на Русь хлынули венецианские и генуэзские купцы…

Вскоре появились и татары. Правда, произошедшее никак нельзя назвать нашествием, этаким потопом, захлестнувшим весь полуостров. Первое появление татар в Тавриде в 1223 году обернулось простым набегом невеликого масштаба – ограничилось все тем, что татары разграбили Судак и ушли из Тавриды. Потом, уже при Батые, произошло еще несколько похожих набегов. Всерьез татары стали осваиваться в Тавриде. Сначала они посадили в Судаке своего наместника и обложили город данью. Чуть позже обосновались в городе Солхат, переименовав его в Кырым. И заняли поначалу не весь полуостров, а лишь восточную Тавриду, взимая дань со всех, до кого хватало силы дотянуться. В том числе и с итальянцев.

После падения Константинополя генуэзцы и венецианцы буквально хлынули в Черное море, как зерно из распоротого мешка. Основали десятки колоний на черноморском побережье, от Измаила до Батума, – но самые крупные устроили в Тавриде. И преспокойно там обустраивались, несмотря на присутствие новой серьезной силы – татар. В 1261 году Судак захватили венецианцы (и держались там, опять-таки несмотря на присутствие татар) до 1365 года, когда были вышиблены – но не татарами, как можно подумать, а генуэзцами, засидевшимися там еще 110 лет. Приблизительно в 1281 году генуэзцы захватили Кафу (Феодосию), превратив ее, как и другие свои отныне города, в мощную крепость. Теперь в Тавриде (уже понемногу все чаще называвшейся Крымом) практически на равных господствовали татары и итальянцы. Татары, даже если им и хотелось, не могли предпринять против итальянцев решительных мер. Итальянские города, располагавшиеся на южном побережье, были хорошо укреплены, венецианцы и генуэзцы в любой момент могли получить подкрепление с моря, чему татары помешать никак не могли – у них самих военных кораблей не имелось ни одного. Да и единого Крымского ханства еще не существовало. В начале XIII века татары начали в массовом порядке оседать в Крыму, где занялись не только скотоводством и земледелием, но, повторяю, единого ханства пока что не создали – только на востоке и юго-западе Крыма появились крупные поместья татарской знати, беев и мурз. Сил для крупной войны против хорошо укрепившихся итальянцев попросту не имелось. К тому же татары стали понемногу разбираться в экономике…

И поняли: нетрудно, конечно, поднатужившись, взять штурмом какой-нибудь богатый город, вырезать жителей дочиста и ограбить все, что можно. А дальше-то что? С одной овцы две шкуры никак не снимешь…

Гораздо выгоднее оказалось установить с итальянцами торговые отношения и брать с них налоги – торговую пошлину в несколько процентов от стоимости ввозимых и вывозимых итальянцами товаров. Постоянный стабильный доход, уже сообразили татары, предпочтительнее грабительских налетов – к тому же достается без малейших военных усилий. Так что после нескольких крупных и мелких конфликтов наладилось более-менее мирное сосуществование. Генуэзцы даже чеканили в Кафе свою серебряную монету – правда, учитывая местную специфику: с одной стороны изображался герб Генуи и стояли надписи на латинском, а с другой – имя ныне правящего золотоордынского хана и его тамга – своеобразный герб.

В уплату пошлин эти монеты татары брали с большим удовольствием.

Так они какое-то время и жили – в худом, но мире. В одних городах Крыма на минаретах выпевали призыв к намазу муэдзины (к концу XIII века крымские татары практически полностью перешли в ислам), в других, итальянских, звонили церковные колокола. Неофициальная итальянская столица Кафа процветала. Там величественно возвышался кафедральный собор Святой Агнессы и стояло еще одиннадцать католических церквей. Могучие стены, внушительная каменная цитадель в центре города… Мало того, в Кафе открыли светский университет, где преподавали генуэзские ученые.

В середине XV века далеко от Крыма произошли серьезные изменения в тогдашних политических раскладах. Единая прежде, могучая Золотая Орда распалась на несколько ханств – Казанское, Астраханское, Ногайское со своими собственными, полностью самостоятельными ханами – все они наперечет были Чингизидами, дальними потомками Чингисхана, что в ордынском мире считалось столь же престижным, как на Руси – происхождение из Рюриковичей или Гедиминовичей.

Один Крымский улус оставался… как бы поточнее выразиться? – то ли бесхозным, то ли осиротелым – не имелось там своего достаточно авторитетного Чингизида. И потому крымская татарская знать страдала комплексом неполноценности: повсюду ханства, а у них так… улус. Без легитимного законного правителя.

Был бы трон, а претенденты найдутся… И на исторической арене появляется совсем еще молодой человек по имени Хаджи Девлет-Гирей. По происхождению он «некоренной» – потому что родился не в Крыму, а в Великом княжестве Литовском, куда его семейство бежало, спасаясь от каких-то золотоордынских междоусобиц. Зато – Чингизид! Не то сын, не то внук хана Золотой Орды Таш-Тимура. А Таш-Тимур – прямой потомок Тукой-Тимура, тринадцатого сына хана Джучи, сына Чингисхана. Вполне достаточно, чтобы считаться Чингизидом, думал честолюбивый молодой человек. В 1433 году он объявился в Крыму и достаточно быстро приобрел определенное количество сторонников, признавших его крымским ханом. В следующем году новоиспеченного хана признали и генуэзцы. Было это в июле, а всего несколько месяцев спустя нагрянул с немаленьким войском ногайский хан Сейид-Ахмет и вышиб Гирея из Крыма. То ли он сомневался в чингизидстве Гирея, то ли сам хотел завладеть Крымом – мотивы до сих пор неизвестны.

Гирей бежал на свою «историческую родину» – в Литву. Там получил немало денег и войск от великого князя литовского Казимира IV, вернулся в Крым и вновь стал ханом, избрав своей столицей Солхат-Кырым. Ногайский хан, прослышав об этаких новшествах, вновь вторгся в Крым и вторично вышиб Гирея. После ряда приключений упрямый Гирей снова вернулся, снова был провозглашен ханом – на сей раз окончательно. Больше никто его свергать не пытался. Он и стал основателем династии Гиреев, правивших в Крыму триста пятьдесят лет. Он и основал новый город Бахчисарай (по-татарски – Дворец в садах), который его сын Менгли-Гирей сделал столицей ханства.

Жизнь, кажется, наладилась. Казалось, она и дальше будет идти размеренно и спокойно, без особых потрясений: самостийный и суверенный крымский хан властвует, итальянцы исправно платят пошлины, всем хорошо, всем уютно, от добра добра не ищут…

Так действительно и было. Лет двадцать пять. А потом спокойная, устоявшаяся жизнь полетела ко всем чертям, резко поплохело и итальянцам, и ставшему к тому времени ханом Менгли-Гирею…

В игру вступил новый игрок – и это, безусловно, был ферзь. Турецкий султан Мехмед II, в 1453 году взявший Константинополь и покончивший с «латинскими» государствами на территории бывшей Ромейской империи (с Никейской империей турки разделались еще в 1330 году).

Дело тут было не просто в вульгарных территориальных захватах – едва став султаном, Мехмед стал лелеять яростную мечту сделаться еще и римским императором. Ну вот была у человека такая мечта… Интересно, что укреплял султана в этих мечтах не свой брат-мусульманин, а человек православный, греческий историк Георгий Трапезундский, писавший Мехмеду: «Никто не сомневается, что вы являетесь императором римлян. Тот, кто законно владеет столицей империи, тот и есть император, а Константинополь есть столица Римской империи». После взятия Константинополя Мехмед отчеканил медали со своим изображением, где он на латинском языке титуловал себя и турецким султаном, и римским императором. Почему-то для него второй титул очень много значил, не менее чем султанский. Видимо, это отвечало каким-то реалиям и установлениям того времени, которые мы сегодня уже не понимаем…

Человек он был незаурядный, крайне серьезный. И, о чем нужно обязательно упомянуть, считавший себя повелителем всех мусульман, где бы они ни жили. Других претендентов на этот почетный, если можно так выразиться, пост как-то не имелось, и это, должно быть, придавало Мехмеду уверенности…

Султан-император орлиным взором обозрел окрестности, высматривая мусульман, нуждавшихся в его высоком покровительстве. И очень быстро высмотрел Крым. Богатый уютный полуостров – откуда легко было достигнуть Казани и Астрахани, также нуждавшихся в высоком покровительстве самопровозглашенного главы всех мусульман. А там недалеко и Касимовское царство – пусть в составе Московии, но тоже мусульманское…

У Мехмеда был сильный морской флот. К тому же к Мехмеду, озираясь и шарахаясь от каждого шороха, явились тайные посланцы некоего Эминека, возглавлявшего в Крыму знатный и богатый род Ширинов. Эминек тоже давно лелеял мечту, только свою: свергнуть ставшего к тому времени ханом Менгли-Гирея и сесть на его место. В конце концов, чем бей Эминек Ширин хуже какого-то Менгли-Гирея? И на троне эти Гиреи сидят всего ничего, и чингизидство их какое-то сомнительное…

Одним словом, Эминек сделал султану незатейливое предложение: султан поможет ему свергнуть Менгли-Гирея, а взамен Эминек, став ханом, передаст туркам все крымские крепости.

Мехмед думал недолго. Игра стоила свеч. И 31 мая 1475 года у Кафы появилась мощная турецкая эскадра с изрядным количеством янычар на борту – а с суши подошли отряды изменника Эминека. В Кафе вместе с генуэзцами заперся Менгли-Гирей с полутора тысячами своих сторонников.

Артиллерийский обстрел и штурм Кафы продолжались всего пять дней, потом крепость пала. Но, нужно заметить, не из-за воинского искусства турок: некие армяне, боясь разрушений и кровопролития, открыли туркам ворота. Турки ворвались в город, изрядно его разграбили, но кровопролития учинять не стали. По приказу султана с пленниками поступили интересно, по какой-то непонятной мне логике: часть татар продали в рабство, разумеется, предварительно обобрав их до нитки, а вот христиан вместе со всеми их пожитками посадили на корабли и отвезли в Константинополь, где поселили в отдельном квартале и велели отныне быть мирными городскими обывателями. Полное впечатление, что это решение принимал не турецкий султан, а как раз римский император…

На одном из этих кораблей турки увезли и Менгли-Гирея. Однако по каким-то неведомым нам причинам новым ханом Мехмед поставил не Эминека, а Джанибек-Гирея, все из тех же Гиреев. Кафу султан переименовал в Кучук-Стамбул (Маленький Стамбул) и принялся методично зачищать полуостров от итальянцев, от которых, в отличие от крымских ханов, не видел для себя никакой выгоды.

После взятия Кафы турки принялись за Судак, принадлежавший генуэзцам. В Судаке ворота никто не открывал, и штурм был ожесточенным. По сохранившимся сведениям, защитники сражались до последнего и были перебиты все до одного.

В начале июня того же года турецкая эскадра вошла в Азовское море и осадила венецианскую крепость Тана (Азов). Ее взяли с боем и переименовали в Азак. В конце года турки захватили генуэзскую колонию Мапа (нынешняя Анапа) и несколько других. Еще примерно с полгода занимались остальными итальянскими крепостями, пока не взяли все до одной.

С итальянским присутствием в Крыму было покончено раз и навсегда. В Крыму еще оставалось немало христиан, русских в том числе. Их не тронули, но повышенными налогами обложили.

Турки начали обустраиваться на полуострове, – не ради крымского же хана, в конце концов, старались? – но через три года возникла неожиданная проблема. Казавшийся вроде бы надежным Джанибек-Гирей начал проявлять строптивость и, как доносили надежные люди, не хотел становиться вассалом турецкого султана. Хотел быть именно что правителем независимого Крыма.

Меры нужно было принимать срочно. По прямому приказу турок крымские беи быстренько свергли строптивца. По размышлении Мехмед решил вернуть на прежнее место Менгли-Гирея – в обмен на вассальную присягу Оттоманской империи.

Менгли-Гирей, должно быть, радовался свободе и возвращенному трону, но эта радость была изрядно подпорчена коварными и хозяйственными турками. Реабилитированному хану достались во владение только степные районы Крыма и земли вокруг Азовского моря. Южный Крым с его многочисленными городами и крепостями, район пролива Керчь-Тамань, побережье с центром в Кафе и Азов-Азак вошли непосредственно в состав Оттоманской империи, из них были созданы обычные турецкие провинции, санджаки и кажалыки, назначена турецкая администрация, введены турецкие войска. Мехмет-Гирею эти реформы наверняка стояли поперек души, но он не решался и пискнуть – хорошо, если просто снова свергнут, а если удавят без затей?

Предусмотрительный Мехмед принял дополнительные меры безопасности, которые соблюдали и его преемники. В Константинополе обязаны были постоянно жить несколько членов семейства Гиреев – чтобы в случае, если правящий в данный момент крымский хан каким-то образом не оправдает доверия Стамбула, моментально найти ему замену. Процедура была простая: если требовался новый хан, к выбранному турками новому являлся кто-нибудь из придворных султана, вручал шубу, саблю и усыпанную драгоценными камнями шапку, после чего зачитывал подписанный лично султаном приказ о назначении, и хан должен был немедленно отправиться к новому «месту службы». Прежнему хану полагалось, едва узнает, что его отправили в отставку, немедленно отречься и убираться, куда ему удобнее. Если попадался строптивец, в игру вступал турецкий гарнизон в Крыму…

Султан тасовал крымских ханов, словно карточную колоду. По данным А. Широкорада, за время существования Крымского ханства на престоле побывало 44 хана, правивших 56 раз. Некоторых султан смещал, а потом возвращал обратно. Менгли-Гирей II и Каплан-Гирей подвергались этой процедуре дважды, а особенно, должно быть, невезучий Эльхадж Селим-Гирей и вовсе четырежды…

Вот и все. Таврида на несколько сотен лет исчезает, остается только Крым…

Глава третья

Отсроченная кровь

Непримиримым врагом Руси (а также Польши и Литвы) Крымское ханство стало далеко не сразу после того, как там обосновались татары. Причина проста: на дворе стоял развитой феодализм, а он сплошь и рядом не знает непримиримости, пусть даже речь идет о народах с разными религиями. Примеров масса. Мало кто знает, скажем, что однажды главную роль в разгроме двинувшихся на очередного турецкого султана крестоносцев сыграли не турки, а отряды вполне себе православных сербов, состоявших на султанской службе.

Поначалу обстояло примерно так, как в свое время у древнерусских князей с половцами: сегодня князь и хан совместно выступают в поход на кого-то из соседей, завтра хан устраивает набег на князя (или князь – на хана), послезавтра хан выдает за князя дочку, та принимает крещение и становится верной, преданной женой (впрочем, порой это не мешало зятю с тестем снова устраивать набеги друг на друга).

Примерно так обстояло и с Крымом. После перехода власти к татарам там достаточно спокойно обитали не только итальянцы, но и поселившиеся гораздо раньше них русские – в немалом количестве. Европейский путешественник Рубрук, в 1253 году проезжавший по Северному Крыму, писал: «Среди степняков-куманов (т. е. половцев) немало христиан, благодаря русским, число которых среди них весьма велико». То же самое отмечают и арабские авторы, очень точные в описании земель, по которым путешествовали, и народов, которые встречали. Эльмуфаддель: «Имя этой земле Крым, обитают ее множество куманов, русских и аланов». Ибнабдеззахыр пишет о городе Судаке, что его «населяют люди разных наций, как-то: Кыпчаки, Русские и Аланы».

Как уже говорилось, русские купцы вели обширную торговлю и с крымскими татарами, и с итальянскими городами, а через Крым – и с Востоком, и с Константинополем. Некоторые добирались и до Средиземноморья. Татары им нисколечко не мешали, наоборот, только поощряли – чем больше купцов и товаров, тем больше денежек в виде торговой пошлины оседает в карманах татар. Кто же режет курицу, несущую золотые яйца?

Если ненадолго отвлечься от Крыма, стоит упомянуть, что те же отношения (то дружим, то воюем) были у Руси и с другими мусульманскими государствами, возникшими после распада Золотой Орды. Казанский престол порой занимали властители, настроенные вполне «промосковски». Есть длиннейший список казанских, астраханских и крымских вельмож, выехавших на службу к московским великим князьям (а впоследствии – к московским царям). Даже гораздо позже, когда отношения с Крымом сводились исключительно к лютой вражде, на русскую службу, к царю Федору Иоанновичу перешли крымские царевичи Кумы-Гирей и Мурат-Гирей. Гораздо раньше, в 1478 году, на русскую службу попал даже не простой царевич, а свергнутый с престола крымский хан Нур-Даулет-Гирей. Служил, надо полагать, неплохо – потому что получил от московского великого князя немаленький удел.

Судьба одного из таких «мигрантов», царевича Шигалея – готовый сюжет для пухлого приключенческого романа. Судите сами. Выехал на русскую службу из Астрахани. Потом возведен великим князем московским Василием III на казанский престол. Свергнут «прокрымской партией», после чего без всякой ангельской кротости, получив от русских войско, принялся старательно разорять казанские земли (ну, человека можно понять: чертовски обидно, когда тебя свергают с довольно-таки значительного престола). Захватив часть этих земель, выстроил на них город Васильсурск и передал его русским. В 1531 году получил во владение Каширу и Серпухов, однако потом между ним и великим князем пробежала черная кошка. Как пишут русские летописцы, Шигалей «перед государем провинился гордостным своим умом и лукавым промыслом». О чем конкретно шла речь, неизвестно и никогда уже не будет известно, но Шигалея отправили в ссылку на Белоозеро. Пробыл он там недолго – в 1535 году его освободила великая княгиня московская Елена Глинская, после смерти мужа, Василия III, правительница Московии по причине малолетства сына Ванечки, будущего Ивана Грозного. Княгиня не прогадала, от Шигалея на свободе получилась только польза: в 1539 году он во главе русской рати разбил под Костромой казанское войско. И вновь при поддержке Москвы стал казанским царем – но против него составили заговор, хотели убить, и Шигалей чудом спасся в последнюю минуту. После чего участвовал в походе русских на Казань (1547) и строительстве города-крепости Свияжска (1551). Награжден «жалованным золотым» – была такая награда за воинскую доблесть в виде то ли медали, то ли своего рода монеты, носившейся, по одним сведениям, на груди, по другим – на шапке. Вновь стараниями русских оказался на казанском троне, освободив 60 тысяч русских пленников. И вновь казанская знать составила против него заговор. Но на сей раз Шигалей бежать не стал, а устроил роскошный пир, пригласив на него заговорщиков, – и его охрана прямо за столом перебила семьдесят «гостей дорогих». Не пожелал лично сдавать русским Казань, но в тайной переписке с Иваном Грозным обещал, что разрушит оборонительные сооружения города, а там уж пусть Иван берет Казань сам. Предприятие сорвалось, скорее всего, из-за противодействия казанских вельмож, и Шигалей в 1522 году сам, по своему хотению покинул казанский престол и уехал в Свияжск. Кончил он свои дни касимовским царем. Как вам биография?

Вот, кстати, о Касимовском царстве – прелюбопытнейшее государственное образование. Татарское владение в составе Московского государства. В 1453 году Василий II Темный пожаловал царевичу Касиму земли по левому берегу Оки – за помощь в войне с претендентом на московский трон князем Дмитрием Шемякой. Разоренный во время междоусобиц Мещерский городок отстроили, назвали Касимовом, а земли эти стали именоваться Касимовским царством, просуществовавшим более двухсот лет. Нужно обязательно отметить, что касимовские цари всегда были вернейшими вассалами Москвы. Первыми на призыв Минина и Пожарского собирать рать против поляков пришли как раз касимовские татары. И Лжедмитрия II прикончил как раз касимовский дворянин Петр Урусов.

Но вернемся в Крым. Дело не ограничивалось терпимостью тамошних татар к русским. Несколько раз Москва и Крым заключали военные союзы. В 1421 году крымчане – союзники великого князя Василия в походе на Казань. Чуть позже крымские отряды помогают князю в борьбе с тем самым Шемякой.

В свою очередь, в 1491 году русские войска появляются в Крыму, чтобы помочь тогдашнему хану Менгли-Гирею в борьбе со своими сепаратистами. Главная опасность была даже не в них – к Крыму двинулось большое войско «Ахматовых детей», ханов Большой Орды. Великий князь Иван III поторопился оказать помощь старому союзнику. Поход 1491 года был весьма масштабным предприятием – в бой двинулись не только войска Ивана, но и его братьев-вассалов, и «служилых татарских царевичей», и отряд казанских татар. По некоторым сведениям, имелись даже пушки – воинская новинка того времени. Сражения не было – посланная Москвой немаленькая рать попросту преградила дорогу «ахматовским» у самого Перекопа, а те, прикинув соотношение сил и резонно опасаясь поражения, отступили…

В 1499 году Москва и Крым совместно идут в поход на Литву, а чуть позже – на Казань и Польшу. Как видим, речь шла о долгом военном союзе… увы, продолжавшемся лишь при жизни Менгли-Гирея. Его преемник, Шахмат-Гирей, первое время пытался придерживаться линии предшественника – но в Крыму, как мы помним, уже обосновались турки, и архитектору «нового Крыма» Мехмеду союзные отношения Москвы с крымскими ханами давно стояли поперек мусульманской души – он, как мы помним, имел свои цели… Шахмат был свергнут, бежал в Литву, там оказался за решеткой и как-то очень уж быстро скончался по неустановленным причинам, а его приближенные, содержавшиеся под стражей в разных литовских городах, тоже вдруг поспешили безвременно умереть, все до одного. То ли это была чистой воды литовская самодеятельность, то ли руки у Мехмеда оказались длинными…

Все. Конец, то есть полный и окончательный разрыв. После 1506 года между Москвой и Крымом никогда не будет и тени не то что союзных, а просто добрососедских отношений…

Глава четвертая

Ярость

Вот теперь-то и вспыхивает бушевавшая едва ли не триста лет непримиримость. Крымские ханы отрицают право московского царя на титул «самодержца», московских послов при крымском дворе всячески оскорбляют и унижают. Правящие круги Крыма во главе с ханом выдвигают идею полного подчинения Московского царства татарам – то есть хотят вернуть времена Батыя и его преемников. В начале XVI века идея эта, конечно, уже несбыточная мечта, но татары к ней относятся крайне серьезно. Без всякого сомнения, идею эту активно поддерживают турки. Тогдашняя Турция, Оттоманская империя, Великая Порта в те годы даже еще не в зените своего могущества – только на взлете. Но у нее все же, что прекрасно понимают в Стамбуле, нет, так сказать, технических возможностей отправить на Русь войско, достаточно большое, чтобы завоевать Московское царство.

Однако под рукой – крымские ханы, теперь – послушные марионетки Стамбула…

И начинается бесконечная череда вторжений крымских татар на русские земли. Как это ни парадоксально, но облегчило татарам задачу… расширение Московского государства. Сначала крымчанам было гораздо выгоднее нападать на владения польского короля и великого князя литовского, находившиеся гораздо ближе к Крыму, чем русские земли. Однако в 1503 году к Москве отошла значительная часть Днепровского левобережья, а также южные города на границе со степью – Путивль и Рыльск. Теперь до «москов-урус» было гораздо ближе…

Последовала череда самых настоящих войн, шедших с переменным успехом. И порой с прямым участием турецких войск. Подробный рассказ об этом требует отдельной книги, поэтому упомяну лишь о самом крупном успехе крымских татар – походе на Москву их войска во главе с самим ханом Девлет-Гиреем, состоявшемся в 1571 году.

Более страшного для русских татарского удара не случалось ни до, ни после. Девлет-Гирей, кроме собственных войск, привлек в поход еще и военную силу Большой и Малой Ногайских орд, и вдобавок – черкесские отряды. Положение осложнилось тем, что главные силы московской армии находились далеко, под Ревелем (в то время вовсю бушевала русско-ливонская война). Те войска, что имелись в наличии, под рукой, татарам уступали количеством в несколько раз. Навстречу хану выступил сам Иван Грозный с тремя полками опричников – но, видя, что силы прямо-таки катастрофически неравны, велел отступать к Москве, имея все основания опасаться окружения и полной гибели русских воинов. Следом за отступающими двинулись татары и подожгли Москву. Город выгорел почти дотла, пожары были и в Кремле. После этого близ столицы все же состоялась пара сражений – неудачных для русских. Только полк воеводы Воротынского понес наименьшие потери – и преследовал крымчан на всем протяжении их обратного пути в Крым. Однако, как легко понять, сколько-нибудь значительного ущерба многократно превосходящему числом противнику нанести не смог. Крымский посол хвалился потом в Литве, что во время этого похода татары перебили на Руси 60 тысяч человек и примерно столько же увели в плен. Вполне возможно, он не особенно и преувеличивал – известно, что татары начисто разорили 36 городов, в Москве погибло огромное количество жителей, а горела она так, что столицу потом два месяца расчищали от обгорелых бревен и прочих обломков…

Вдохновленного победой (нужно признать ее значительным успехом татар) хана Девлет-Гирея понесло. Его нападение на Москву было все же не завоеванием, а набегом, разве что самым крупным из всех татарских набегов – а вот теперь хан в полный голос заговорил о завоевании.

В июле следующего, 1572 года Девлет-Гирей вновь двинулся на Москву – снова в компании отрядов Большой и Малой Ногайских орд и черкесов. Кроме того, прихватил и пушки, которых в прошлом походе у него не было. Сами татары в артиллерийском деле понимали не больше, чем в тригонометрии, – пушки были турецкие, с турецкими «топчу», то есть артиллеристами.

Перед походом Девлет-Гирей во всеуслышание огласил свою, так сказать, идеологическую программу. Заявил, что «едет в Москву на царство», что устроит там все «как при Батые» – и, не ограничившись этим, заранее распределил между своими самыми знатными мурзами русские города и уезды, что мурзам, несомненно, очень понравилось.

Должно быть, хан ни разу не слышал две русские поговорки: «Не хвались, едучи на рать» и «Не надо делить шкуру неубитого медведя». И то ли забыл, то ли вовсе не знал, что 190 лет назад практически такую же программу выдвинул, отправляясь в поход, злосчастный хан Мамай: завоевать Русь и «сесть на русские хлеба». Программа была, что уж там, грандиозная, но вот кончил Мамай плохо…

На сей раз русские хорошо подготовились к отражению врага. Вдоль Оки установили частоколы, выкопали рвы – непреодолимое препятствие для конницы. К тому времени, меж двумя вторжениями Девлет-Гирея, Иван Грозный собрал в Москве большое совещание тогдашних «пограничников» – воевод пограничных крепостей, «станичных голов» (начальников сторожевых постов-станиц), вообще многих военачальников, служивших на границе. Очень быстро был выработан – впервые в России – самый настоящий устав пограничной службы. Называвшийся, конечно, в стиле того времени – «Боярский приговор о станичной и сторожевой службе».

Число «сторожевых станиц» было увеличено в несколько раз, так что они протянулись вдоль всей границы. Каждая станица проводила в «дозоре» две недели и уходила в тыл, лишь дождавшись смены. Впервые в истории русских погранвойск появились самые настоящие пограничные наряды – вдоль границы практически беспрерывно, с перерывами на еду, ездили по двое конных дозорных – с запасными лошадьми. Воеводам было строжайше предписано заботиться, чтобы у дозорных «кони были добры», и каждый дозорный имел заводную лошадь (т. е. запасную). Самим дозорным предписывалось: «А станов им не делати, а огни класть не в одном месте; коли каши сварити и тогда огня в одном месте не класти дважды; а в коем месте кто полднивал, в том месте не ночевать, а кто где ночевал, и в том месте не полдневати». Словом, было предусмотрено все, чтобы враг не обнаружил дозорных, постоянно менявших места привалов. Обнаружив приближение противника, станичники немедленно должны были послать гонца к воеводе, а сами наблюдать за врагом, определяя его силы, намерения и возможные маршруты движения.

Все было продумано очень тщательно – и сыграло огромную роль. О появлении орды Девлет-Гирея стало известно заранее – и русские полки вышли на южную границу. Их было примерно втрое меньше, чем татар, – Ливонская война продолжалась, отвлекая значительные силы… Но сейчас подготовлено все было гораздо лучше, чем в прошлом году, – откровенно говоря, в прошлом году вообще ничего не было подготовлено…

Основные русские силы расположились в Коломне, хорошо укрепленной крепости на Оке. Там же был построен «гуляй-город» – этакая небольшая деревянная крепость, внутри которой располагались не только стрельцы с пищалями, но и пушки. Название свое это сооружение получило не зря – оно не было приковано к одному месту, а было снабжено колесами, и его можно было перевозить с места на место.

Появилась татарская конница и попыталась переправиться через Оку у так называемого Сенькина брода, повыше Серпухова, – но была отбита. Хан пошел уже к Серпуховским переправам, где были броды, по которым конному переправиться на этот берег очень легко. Однако в том месте уже стоял заранее туда перевезенный «гуляй-город», приветливо ощетинившийся пищальными и пушечными стволами. Татар не пропустили и здесь.

Ночью Девлет-Гирей вернулся к Сенькиному броду и ожесточенной атакой смял защищавший его немногочисленный отряд дворянского ополчения. Орда все же переправилась на другой берег и, не мешкая, двинулась к Москве (укрепленной гораздо лучше, чем в прошлом году). Казалось, повторятся прошлогодние ужасы – но русским помогло то, что они не допустили ни малейшей растерянности. Русские полки кинулись вдогонку. В 45 верстах от Москвы передовой полк воеводы Хворостинина настиг татарский арьергард, которым командовали сыновья хана, и разбил его наголову. Уцелевшие сыночки стали советовать папочке повернуть назад, говоря: коли уж русские побили их здесь, у них и возле Москвы, надо полагать, войска имеются…

Однако Девлет-Гирей не согласился, видимо, помня о прошлогоднем успехе и полагая, что трудности – временные. Он повел главные силы прежним маршрутом, к Москве, а сыновьям дал двенадцатитысячный конный отряд и велел разбить растрепавших арьергард русских. Отряд этот значительно превосходил по численности передовой полк Хворостинина, и воевода стал отступать. Татары радостно кинулись вдогонку, не подозревая, что отступление на самом деле – хорошо рассчитанный маневр. Этим маневром Хворостинин вывел противника точнехонько под пушечный и пищальный огонь «гуляй-города». Потеряв немало людей, татары поспешно отступили.

Вот теперь, узнав об этом поражении, Девлет-Гирей повел свое войско не на Москву, а от Москвы: слишком опасно было осаждать хорошо укрепленный город, имея в тылу двадцатитысячную русскую армию. Хан решил разбить сначала ее, а уж потом без помех заняться русской столицей.

«Генеральная баталия», как стали позже именовать главное и решающее сражение, состоялась через день в местечке Молоди. Девлет-Гирей зачем-то целый день простоял на реке Пахре – а русские за это время успели хорошо укрепиться. На холме собрали «гуляй-город», в котором хватило места и для «большого полка», и для пушек. Остальные русские полки расположились на флангах и с тыла.

Сражение продолжалось целый день. Защитники «гуляй-города», против которого был направлен главный удар хана, палили метко, а фланги схватились с татарами. Татары не просто понесли большие потери – в плен попал главнокомандующий Крымской Ордой Дивей-мурза…

Хан прекратил атаки, но не отступил. Дав войску два дня передышки, он вновь принялся конными и пешими отрядами атаковать «гуляй-город». Атаки продолжались весь день, но безуспешно. К вечеру, видя, что татары определенно дают слабину, русские устроили вылазку. Воевода Воротынский со своими воинами незаметно для татар вышел из «гуляй-города» и ударил с тыла, а Хворостинин после залпа из всех орудий ударил в лоб. Атаки с двух сторон татары не выдержали и побежали. Разгром был сокрушительным: огромные потери у татар, в плен попало много знатных татарских и ногайских мурз, убиты сын и внук Девлет-Гирея…

Больше крымские ханы никогда не пытались завоевать не то что Москву, но даже оттяпать кусок русских земель. Однако это не означало, что крымцы успокоились. Они просто сменили тактику – от чисто военных походов перешли к грабительским набегам. Количество их точно не смогут установить и историки, но было набегов великое множество. Иногда в налетах участвовало тысяч до двадцати степняков. Иногда гораздо меньшими силами набег устраивал – так сказать, свой, частный, – какой-нибудь мурза или бей. Согласием хана он при этом и не собирался интересоваться. Ситуация в Крыму чем-то напоминала разгульную вольность польской шляхты: всякий знатный вельможа, располагавший воинским отрядом, отправлялся за добычей когда хотел и куда хотел – на Россию, на украинские земли, на Речь Посполитую. Иные, самые нахальные, добирались и до Молдавии. Как сообщали в Москву русские послы, «всяк в Крыму владетелен». Хан несколько раз заключал с Москвой мирные договоры, но знать на это плевала и продолжала свои «частные» набеги.

Налетчики жгли деревни и города, посевы, грабили, что только удастся, угоняли коней и скот. Но главной целью всегда были люди, которых можно было выгодно продать в Крыму на невольничьих рынках…

Слишком маленьких детей, стариков и просто пожилых не брали, понимая, что они не выдержат бегства, – суть набега как раз и состояла в том, чтобы налететь молниеносно и неожиданно, быстро ограбить, быстро наловить людей и улепетывать со всей возможной скоростью, чтобы не перехватили русские войска (иногда русским это все же удавалось). Так что хватать старались тех, кто помоложе и покрепче. Но особенное внимание уделялось красивым девушкам и молодым женщинам. На главном невольничьем рынке в Кафе средняя цена мужчины составляла от десяти до двадцати золотых, а вот за молодых красавиц платили гораздо больше…

Если было время, не упускали случая и себя потешить: девушек и женщин в очередь насиловали тут же, на глазах отцов и мужей. Правда, иные предводители отрядов запрещали настрого своим людям шалости с девушками, но не из гуманности, а из простого коммерческого расчета: девственницы были самым дорогим товаром на рынке…

Можно лишь приблизительно подсчитать, сколько русских людей было угнано «в полон», точные цифры так и останутся неизвестными. По подсчетам историка Новосельского, только в первой половине XVII века татарами (и ногайцами) было уведено в полон до двухсот тысяч человек. А ведь набеги людокрадов происходили и до этого времени, и после него. Некоторые южнорусские области обезлюдели полностью…

Дошло до того, что персидский шах Аббас в разговоре с русскими послами искренне удивлялся, что в России еще остались жители…

В России был, в конце концов, введен особый налог – «для выкупа полоняников». Некоторых и в самом деле удавалось выкупать – но незначительную часть. Большей частью «полоняники», особенно «полонянки», оставались в вечном рабстве. Часть пленных оседала в Крыму, у захвативших их мурз и беев. Мужчин ждала участь вечных работников где ни придется – сами крымские татары всякий труд презирали и считали его для себя унизительным. Девушкам доставалась роль сексуальных игрушек. Но основная масса пленных шла на «внешний рынок» – главным образом в Турцию. Славянских невольников было продано туда столько, что в свое время в Турции даже появилась поговорка: «Турок говорит по-турецки только с начальством. С муллой он говорит по-арабски, с матерью – по-русски, с бабушкой – по-украински». В самом деле, учитывая масштабы работорговли с Турцией, не будет преувеличением утверждать, что в жилах современных турок течет некоторая часть славянской крови…

Часть «полона» продавалась в Европу. Ага, вот именно, судари мои… Европейцы-христиане преспокойным образом покупали рабов-христиан – все равно это были православные, а следовательно, с точки зрения будущих «цивилизованных европейцев», как бы и не христиане вовсе. Славяне попадали главным образом в итальянские государства – но порой и во Францию. Там их ждала все та же незавидная участь: мужчины становились бесправными работниками-полурабами, женщины – служанками-наложницами. Между прочим, у «басурман», то есть у мусульман, категорически запрещалось продавать в рабство единоверцев…

Порой случались самые невероятные казусы. Знаменитая Роксолана, красавица из украинских земель, была продана в Турцию, попала в гарем султана Сулеймана II. Сначала она была одной из множества рядовых разноплеменных наложниц, но оказалась настолько умной и оборотистой, что, в конце концов, стала законной женой султана (это наложниц султанам дозволялось иметь превеликое множество, а вот законная супруга им полагалась только одна). Но это, понятно, – феерическое исключение из правил, один-единственный курьез…

Работорговля, собственно, была основой экономики Крымского ханства. Основой хозяйства в то время было кочевое скотоводство. Хватало районов, где можно было, как покажет последующая история, успешно развивать земледелие и виноградарство, но, как уже говорилось, работать татары не желали и держались главным образом на привозном хлебе. Для чего, естественно, требовались немалые деньги, а добыть их было проще всего, с точки зрения татар, работорговлей. Потому и устраивали постоянные набеги на славянских соседей, потому и занимались форменным рэкетом, вымогая у соседей «дары» и «поминки», – то есть, называя вещи своими именами, дань…

Чисто географически эти поганцы находились в крайне выгодном положении. До Казани и Астрахани русские войска без особого труда добирались по Волге, а вот Крым от тогдашних русских границ отделяло Дикое Поле – широкая безлюдная степь. Там попросту негде было раздобыть провизию для людей, воду, корм для коней и обозных животных. Единственная дорога в Крым к тому же вела через узенький перешеек Перекоп, названный так не зря: турки там в свое время прорыли глубокий ров глубиной до 30 метров, построили мощную крепость с 20 башнями, а кроме того, вдоль рва (ширина Перекопа – чуть более семи километров) поставили семь каменных башен с пятью пушками каждая.

Вот именно, турки… Любое серьезное вторжение русских в Крым неизбежно привело бы к войне с Турцией, а для серьезной войны с Османской империей, что в Москве прекрасно понимали, сил пока что было недостаточно…

Правда, это еще не значит, что Россия сидела сложа руки. Были и другие методы воздействия на Крым…

Об этом – далее.

Глава пятая

Ответные удары

Первый (и единственный в XVI веке) военный поход русских в Крым состоялся в 1559 году. Правда, ради соблюдения исторической истины это предприятие, пусть и вполне успешное, следует все же именовать не походом, а набегом. Костромской дворянин Даниил Адашев построил несколько суденышек, посадил на них восьмитысячное войско, спустился по Днепру, захватил два турецких военных корабля, потом, высадив своих людей на берег, две недели громил близлежащие крымские селения, захватил немало добычи, освободил немало пленников. Получив известия, что против него двинулась татарская сильная конница, а по морю – турецкие военные корабли, Адашев благополучно вернулся домой со всей добычей и освобожденным «полоном».

У Адашева был родной брат, вместе со священником Сильвестром возглавлявший так называемую Избранную раду – орган власти, созданный Грозным и замкнутый лично на него (таким образом Грозный принизил прежнюю Боярскую думу, над которой теперь стояла Рада).

И Сильвестр, и Адашев были прямо-таки фанатичными сторонниками войны с Крымом и его захвата – на что постоянно уговаривали Грозного, особенно после удачного похода Адашева-младшего. Вульгарно выражаясь, плешь проели царю своим нытьем: батюшка, отец родной, иди воевать с басурманами!

Вот только Грозный был гораздо умнее и дальновиднее своих сподвижников… Он прекрасно помнил, что меж южными границами Московского царства и крымскими владениями раскинулось не раз уже поминавшееся Дикое Поле: протянувшиеся на 1400 км практически безлюдные чащобы и обширные степи, где источников воды имелось крайне мало, а провизии взять было неоткуда и не у кого. Так что отправленному в Крым войску пришлось бы каждую баклагу воды, каждую пригоршню овса для лошадей и крупы для людей, каждый подковный гвоздик везти с собой. Но это еще не главная беда. Главная беда заключалась в том, что любое масштабное вторжение в Крым автоматически означало бы войну с Турцией. В Крыму, как мы помним, стояли сильные турецкие гарнизоны, а Перекоп был серьезно укреплен. Мало того, располагавшая большим военным флотом Турция в случае войны могла бы часто и регулярно перебрасывать в Крым войска, боеприпасы, вообще все необходимое! Турция султана Сулеймана Кануни («Великолепного») в то время была крайне сильна.

И, наконец, главные русские силы были брошены на Ливонскую войну. Поначалу дела там у русских шли неплохо. Могучий некогда Ливонский орден превратился в сущий балаган. Кроме самого ордена (точнее, его остатков), имелись еще архиепископство и четыре епископства. Они владели замками, городами, землями, признавали над собой только власть Папы Римского, но поскольку папа обитал на другом конце Европы, контроля над пятеркой духовных лиц не было никакого.

Кроме того, в Ливонии имелось еще примерно полторы сотни рыцарей, владевших землями и замками. Теоретически каждый из них был вассалом либо ордена, либо кого-то из пятерки высоких духовных лиц – а на практике был независим по причине общей неразберихи и отсутствия сильной центральной власти.

Да вдобавок часть крупных городов пользовалась значительной автономией и самоуправлением – что любили демонстрировать ордену и духовным лицам по делу и без дела. Горючего материала добавляло то, что рыцари, духовенство и горожане состояли почти исключительно из немцев с небольшой примесью поляков. А предки нынешних эстонцев, латышей и части литовцев поголовно были бесправными крепостными, частенько поднимавшимися на мятежи. Часть ливонских городов примкнула к протестантам, и там начали громить католические храмы (а заодно, не делая особых различий, и православные церкви). Началась грызня меж католиками и протестантами, причем к католикам примкнули и разозленные погромом своих церквей православные. Орден из-за какой-то ерунды воевал с архиепископом Дерпта. Кто-то, так и оставшийся Большой Истории неизвестным, ухлопал польского посла. Пришел с войском польский король, и поляки принялись колошматить всех подряд, потом вернулись домой, но разорение успели устроить неслабое.

Так что войска Грозного, вторгшиеся на территорию этого сумасшедшего дома, быстро и без особых трудов взяли крупный город (и сильную крепость) Полоцк, заняли обширные территории в западных и северо-западных областях России.

Однако в игру вступили пославшие свои войска Швеция и Речь Посполитая (объединившиеся к тому времени Польша и Великое княжество Литовское). Причем польско-литовское войско возглавил лично король Степан Баторий (собственно, избранный польским королем венгерский магнат Штефан Батори) – талантливый полководец. Ситуация резко изменилась, война стала затяжной и крайне кровопролитной.

Мало того, ко времени похода Адашева Великое княжество Литовское, еще не объединившееся с Польшей, начало переговоры о военном союзе с крымским ханом, опасаясь, что Грозный, чего доброго, и в самом деле захватит Крым, – после чего у него будут развязаны руки на западе против Литвы. Пикантность состояла в том, что документы об этих переговорах захватил в Крыму Даниил Адашев и простодушно передал Грозному, не подозревая, что тем самым подложил изрядную свинью брату: Грозный моментально документы использовал как козырь в свою пользу против утопических планов Сильвестра с Адашевым.

Дореволюционный русский историк, потомок малороссийских шляхтичей Костомаров (с этой любопытной фигурой мы еще встретимся) ядовитой слюной в свое время исходил, порицая «тупость» Грозного, по дурости своей не оценившего по достоинству «гениальный» план Сильвестра и Адашева. Совершенно не понимая то, что прекрасно понимал Грозный: реальные шансы на победу России в войне с Оттоманской империей равны нулю…

Однако уже при Грозном отыскался великолепный инструмент для борьбы с «басурманами». И турки с татарами несли значительный ущерб, и Россия оставалась как бы в стороне, совершенно ни при чем.

Речь идет о донских казаках, к тому времени уже создавших абсолютно никому не подчинявшееся Войско Донское. Именно они долго и неустанно воевали с татарами и турками. Для серьезной войны сил не хватало, и потому донцы (часто совместно с запорожцами) применяли тактику, которую позже, в XX столетии, военные назовут «москитной», – нападали внезапно, стремились в самое короткое время нанести как можно больше ущерба и как можно больше награбить, после чего столь же быстро отступали.

В российских архивах сохранилось немало жалоб московским царям от крымского хана и турецкого султана на действия донских казаков. Вот плачется хан: «Твои казаки, Доном проходя, Азову шкоду чинят, и сего лета казаки твои, дважды пришед под Азов и шкоду учинив, пошли».

Тот, кто помнит отличный приключенческий фильм «Золотая речка», должен помнить и примечательный разговор меж вольным золотоискателем, бывшим офицером Зиминым и главным отрицательным персонажем Ефимом Субботой.

– Суббота, твои люди в меня в тайге стреляли, у Золотого ручья?

На что Суббота, ухмыляясь в бороду, отвечает смиренно:

– Господь с тобой, офицер! Нешто ж можно так о людях говорить, «мои». Люди – они все Божьи…

Примерно в том же стиле Москва отвечала на басурманские жалобы: «На Дону живут люди вольные, русские беглецы, на которых лежит опала государева. Наших казаков на Дону нет, а живут там наши государевы беглые люди, самовольно, без нашего ведома». Одним словом, господа хан и султан, справляйтесь с этими своевольниками сами, а у России средств воздействия на буйную вольницу попросту нет.

В то же самое время на Дон московские цари посылали как немалые деньги, так и целые обозы: хлеб, вино, порох, свинец, сера, ядра, холсты и сукна. Но делалось это совершенно неофициально, без всяких бумажек… Так что письменных улик не оставалось.

Вот в Москву жалуется уже турецкий султан: казаки у него «поотнимали всю волю в Азове», «казаки с Азова оброк емлют и воды из Дона пить не дадут». Русский посол в Стамбуле Борис Благово разводил руками, пожимал плечами и с честнейшим лицом вещал султанским дипломатам:

– Люди сии суть опальные беглецы из России и иных государств, из коих некоторые и состарились на Дону; живут близ Азова самовольно, а не по государеву велению, и ссора у них с азовцами и крымцами происходит более за то, что азовцы, крымцы, Казыева улуса и Дивеевых детей люди ходят войною на украйны (т. е. окраины. – А. Б.) государевы, берут в плен жителей и в Азов отводят, и что казаки, немогши терпеть того, нападают на азовцев и крымцев, хотя государь и подтверждает им, чтобы они с азовцами жили смирно и на крымские улусы не приходили…

Этакий мягкий дипломатический намек на то, что у крымчан у самих рыльце в пуху… В Москву летит очередная султанская жалоба: «Да казаки ваши Кишкин с товарищи живут под нашим городом Азовом, и по азовским урочищам людей наших теснят, и многие убытки чинят, и их грабят и побивают, и вам бы тех людей надо бы унимати».

К сожалению, ни в русских, ни в турецких архивах не сохранилось московского ответа – но, без сомнения, он был выдержан в том же стиле: казаки-де люди вольные, государевы ослушники, и царь с ними не может ничего поделать, справляйтесь уж сами. Пикантность в том, что атаман Кишкин прямо состоял на царском жалованье. Сохранилась царская грамота, которой московским представителям на Дону предписывается действовать «вместе с атаманом с Иваном Кишкиным и с иными атаманами и казаками, которые царю служат». Это, конечно, уже прямая улика – но ни татарам, ни туркам в руки никогда не попали ни эта грамота, ни русские «резиденты» на Дону. Так что русские послы в Бахчисарае и Стамбуле продолжали с невинным видом разводить руками и уверять, что казаки «шкодят» исключительно по собственной инициативе.

А «шкодили» донские казаки (как уже говорилось, часто совместно с запорожцами) постоянно и предельно дерзко. Они не довольствовались тем, что громили то и дело татарские улусы в Крыму и строили поблизости от крымских границ укрепленные городки. Они еще и часто устраивали морские походы. Турецким «каторгам», военным галерам и большим многопушечным парусным кораблям противостоял казацкий «москитный флот», челны и «чайки», большие лодки, кроме паруса, снабженные еще и веслами и даже вооруженные пушками-фальконетами. Пушки эти были маленькие, этак с полметра длиной, противостоять турецким корабельным орудиям, безусловно, не могли, но на близком расстоянии все же могли хлестнуть картечью так, что мало никому не покажется. Против невооруженных турецких купеческих кораблей, которые казаки частенько перехватывали в Черном море, фальконеты как раз вполне годились.

Историки документально зафиксировали за 1614–1645 годы более двадцати только больших набегов донцов и запорожцев на турецкие берега – а количество мелких учету не поддается, письменных сведений о них не сохранилось, но известно, что их было немало…

Еще в 1569 году русский посол в Крыму сообщал в Москву, что донские казаки рванули у окружавшей Азов стены изрядное количество пороха, «и от того у города стену вырвало и дворы в городе, и люди многие погорели, и наряд и запас и суды погорели». Царь отправил на Дон своего тайного посланца Никиту Мамина с собственноручно подписанной грамотой: «Когда Мамин придет на Дон и объявит вам дело наше, то соединитесь с ним, промышляйте единодушно о пользах наших и будьте уверены в нашей к вам милости и жалованьи».

И снова в руки к «басурманам» не попали ни эта грамота, ни сам Мамин. А в чем заключалось «наше дело», быстро стало ясно из очередной жалобы турецкого султана: казаки не просто напали вновь на Азов, но ненадолго его захватили, уведя в плен не только двадцать «лучших людей азовских», но и султанского шурина Сеина, на свою беду оказавшегося в городе. По сложившейся традиции из Москвы поступила стандартная отписка: «Всякие дела меж азовских людей и донских казаков делаются, и мирные, и бранные, без нашего ведома».

Что там какой-то Азов, в сущности, третьестепенная крепость, пусть и стратегически важная… В 1614 году казаки неожиданно ударили на Синоп – важнейшую морскую крепость Оттоманской империи, располагавшуюся на турецком побережье Черного моря. Местный гарнизон перебили, стоявшие в гавани турецкие корабли сожгли. В 1616 году они эту экспедицию повторили, устроив ночной штурм, захватили город, разграбили и сожгли. В погоню было пустились шестьдесят галер турецкой береговой охраны, настигли казаков неподалеку от устья Дона, но после короткого морского сражения основные силы казаков прорвались и ушли, туркам достались лишь незначительная часть добычи и сорок человек пленными.

В 1616 году донцы и запорожцы под командой гетмана Сагайдачного напали на Кафу, не только самую сильную турецкую крепость в Крыму, но и самый крупный центр работорговли. Город взяли, сожгли немало стоявших в порту турецких галер, освободили немалое число «полона» – и ушли безнаказанно.

В некоторых районах Крыма нападения казаков привели к тому, что, как докладывали проезжавшие по тем местам русские посланники, «в тех местах по селам и по деревням всякие люди разбежались от казаков и живут по лесам». Точно так же чуть позже жители Кафы, едва прослышав о приближении казачьей флотилии, похватали жен с детьми и все имущество, которое могли унести, и во множестве разбежались по окрестностям.

Вот такая интересная ситуация сложилась в XVI веке. С одной стороны, Оттоманская империя оставалась сильнейшей державой региона и господствовала на Черном море. С другой – флотилии казацких челнов и «чаек» на протяжении всего столетия перехватывали турецкие купеческие морские караваны, порой захватывали даже одиночные военные суда, то и дело жгли на турецком побережье города и деревни.

Дошло до того, что в безопасности себя не чувствовал и сам Стамбул-Константинополь… 1615 год: казачья флотилия сожгла турецкие корабли в двух гаванях близ Константинополя, 1623 год: шесть тысяч казаков вновь объявились у турецкой столицы, не просто опустошили окрестности, но даже захватили два городских квартала, откуда их с превеликим трудом выбили султанские войска. 1624 год: казаки на ста пятидесяти челнах разгромили и разграбили предместья турецкой столицы, сожгли маяк у входа в Босфор и безнаказанно ушли с богатой добычей.

Разумеется, не всякий раз эти лихие налеты проходили удачно. Порой на обратном пути турецкие военные корабли перехватывали казаков, не раз наносили значительные потери. Но, в общем и целом, не только Крым, но и Турецкая империя были буквально затерроризированы казацкими набегами в количестве, как уже говорилось, не поддающемся точному учету. Москва всякий раз была ни при чем. А из Персии на казачьи набеги с циничной улыбочкой и несомненным удовольствием смотрел тамошний падишах – Турция и Персия жили как кошка с собакой и воевали друг с другом часто…

Короткую передышку турки получили в 30-х годах того же XVI века. Россия тогда вела с Речью Посполитой долгую и тяжелую войну за Смоленск, и Москве было крайне важно обеспечить нейтралитет Турции и Крымского ханства. Царские послы на Дону употребили все свое влияние и красноречие (наверняка подкрепленное звонкой монетой), чтобы убедить донцов отказаться пока что от набегов на татар и турок. Влиятельные донские атаманы на это согласились. Удержать от набегов отдельные отряды буйной вольницы не могли и они, но все крупные морские набеги временно переместились на Каспийское море против Персии. Теперь уже послы персидского падишаха жаловались Москве на донских разбойников, а из Москвы привычно отвечали, что эта буйная вольница к России никакого отношения не имеет, живет своей волей, воюет с кем сама захочет, и царь ничего не в состоянии с ними поделать. Теперь уже злорадно ухмылялся турецкий султан – как раз воевавший с Персией за Багдад.

Вот только недолго он ухмылялся… «Персидские походы» продолжались неполных два года, и не более того. Россия не получила не только помощи Турции в войне против Речи Посполитой, но и нейтралитета Крыма. В самый разгар сражений за Смоленск крымский хан совершил очередной серьезный набег на южные области России, для его отражения пришлось оттянуть из-под Смоленска часть войск, и воевода Шеин города не взял. В Москве разозлились не на шутку и «дали отмашку» донцам. Они вернулись с Каспийского моря, получили немалое жалованье, знамя от царя – и вновь с превеликим удовольствием принялись нападать на татар и турок…

А 9 апреля 1637 года (дата в истории зафиксирована точно) большой казачий круг Донского Войска принял решение взять Азов. «Потому де из того града Азова чинитца много пакости Российскому государству и нашим юртам (поселениям. – А. Б.). И вольное казачество положило завет между себя, что итти под Азов град и помереть за веру и царя православного».

Азов казаки осадили по всем правилам: окопали рвами, подвели к самым стенам траншеи, построили укрепления. Откуда у них вдруг появилось такое умение, остается только гадать. Просто-напросто способные, должно быть, были ребята… Москва, как всегда, разумеется, была ни при чем – но из России на нескольких речных судах приплыл некий Степан Чириков, привез пушки, 100 пудов пороха, 100 пудов свинца и 4200 пушечных ядер. А заодно и известного донского атамана Ивана Каторжного, который быстренько собрал и привел к Азову подкрепления.

Однако долгий артиллерийский обстрел крепости ни к чему не привел – слишком уж толстыми и крепкими были крепостные стены, возведенные еще генуэзцами. Справиться с ними могли бы разве что орудия особо крупного калибра, как тогда говорили, «стенобитный наряд» – но их не было ни у казаков, ни, судя по всему, у Москвы.

Решили действовать иначе. Появилась крайне загадочная фигура – казак по имени Иван, но родом, как написал один из очевидцев событий, «из немецкой земли». Дальше – еще интереснее. «И атаман Михайло Иванов и все великое войско Донское учали Ивану бити челом, чтобы под тот град Азов под стену подкоп повел».

Загадочный Иван подкопы повел, это заняло довольно много времени и труда, но результат того стоил: подведя подкоп к самой стене, «казак Иван из немецких земель» взорвал пороховые заряды. В стене образовался огромный пролом, в который тут же ворвался атаман Михайло Иванов с донцами и запорожцами. С противоположной стены к стенам приставили множество лестниц, и по ним стали карабкаться штурмующие, быстро проникшие в город. «Великая сечь» продолжалась до вечера – после чего защитники Азова, справедливо считая себя побежденными, стали перелезать через стену и убегать в степь – однако их у реки Кагалника перехватили конные донцы и вырубили всех до единого. Азов был взят, хотя в нем еще с неделю продолжались мелкие бои: часть жителей засела в башнях и каменных торговых рядах, отбиваясь до последнего…

(Что касается загадочного Ивана, лично у меня есть сильные подозрения, что это был просто-напросто нанятый русскими немецкий инженер, специалист по минно-взрывному делу.)

Итак, Азов был взят. Но дальше для всех заинтересованных сторон начались нешуточные сложности. Казаки прекрасно понимали, что своими силами, без помощи Москвы, им крепость не удержать. Москва колебалась, опасаясь серьезного конфликта с Турцией. Поэтому ограничились тем, что послали донцам очередное жалованье, но о том, чтобы государю взять Азов «под свою руку», речь не шла. Прибывшим турецким послам привычно объяснили, что Москва, как обычно, ни при чем, а Азов казаки по своему всегдашнему обычаю взяли самовольно, «своим воровством».

Турки сделали вид, что поверили, – в то время Турция по уши увязла в очередной большой войне с Персией, и султан пока что не хотел открыто ссориться с Россией.

И не имел в распоряжении достаточно войск, чтобы бросить их на Азов. Однако, чтобы сделать хоть что-то, он велел выступить на Азов крымскому хану Бегадыр-Гирею. Что привело хана и его вельмож в нешуточное уныние: они прекрасно понимали, на какое безнадежное предприятие их толкают: взять мощную крепость легкой конницей – дело совершенно нереальное. Некий мурза Сулешев в открытую плакался русским посланникам: «Что де нам под Азовом делать? Татарину де под городом нечего делать, не городоимцы де мы. Хоть деревянное худое городишко поставь, и нам де ничего не сделать, а Азов город каменный, ничего ему не сделаем».

Однако султанское повеление следовало выполнять, хоть тресни – иначе хан мог лишиться престола, а вельможи – голов. Повздыхав, Бегадыр-Гирей все же привел к Азову конное войско (без единой пушки). Штурмовать город он даже и не пытался – отправил туда своих мурз, которые стали обещать казакам огромные деньги за сдачу города. Казаки послали мурз по матушке. Простояв под стенами около месяца, крымский хан увел свое войско домой. Происходило это осенью 1638 года. До лета 1641 года казаки просидели в Азове спокойно: туркам требовалось время, чтобы подготовить серьезный поход. Война с Персией кончилась, и они могли теперь использовать крупные военные силы.

Тут довольно некстати для турок умер султан Мурад IV, и поход пришлось отложить. Только летом 1641 года у стен Азова появилось сильное турецко-татарское войско. О его численности долгое время шли споры меж историками. Турки называли цифру в 250 тысяч человек, но это явно боевая фантастика. Считается, что наиболее близко к истине более скромное количество – от 50 до 70 тысяч человек.

В любом случае силы были вопиюще неравны: по точным сведениям, сообщенным в Москву самими казаками, осажденных было всего 5367 человек. Основную часть турецкого войска составляли янычары – хорошо обученная и вооруженная, имевшая большой боевой опыт пехота, элитные турецкие части того времени. Турки привезли с собой немало осадных пушек – «ломовых» орудий. Кроме того, с ними прибыло около шести тысяч европейских наемников, имевших опыт взятия крепостей. Казаки так и доложили потом в Москву: «Да были же с пашами для всяких приступных и подкопных промыслов немецкие люди городоимцы, мудрые вымышленники многих государств, которые умеют всякие приступные вымышлять дела, и подкопные поземельные вести мудрити и ядра огненные зажигательные».

Одним словом, положение осажденных казалось безнадежным. Но случилось иначе. Защита Азова, названная позже «Великое сидение», стала одной из самых ярких страниц боевой славы Донского казачьего войска.

Турки перепробовали все, на что была способна тогдашняя военная наука. После ожесточенного артиллерийского обстрела пошли на приступ – но были отбиты, понеся огромные потери, причем осажденные сделали вылазку и покрошили немало отступавших.

Тогда турки, простояв в бездействии после неудачного штурма два дня, решили применить европейский опыт: насыпать огромный земляной вал вровень с городской стеной, поставить на нем пушки, а потом, «подсыпая песочек», подвести вал вплотную к стенам и уже по нему ворваться в город.

Работали три дня. На четвертый казаки устроили неожиданную вылазку. Турецких солдат поблизости от места работ не было, а невооруженные «строители» попросту разбежались. Захватив 28 бочек пороха, казаки им подорвали «ту гору высокую». Правда, не сразу. Дождались, когда прибегут все же турецкие янычары, и только тогда отступили, запалив фитили. Янычар погибло 1400 человек. Больше турки возвести вал не пытались: «Та их мудрость земляная с тех пор миновалась». Они второй раз пошли на приступ – и снова неудачно.

Началась «подземная война»: турки подводили «подкопы» к самым городским стенам, но казаки вели навстречу свои – и либо схватывались с противником под землей, либо подрывали установленные турками пороховые заряды, либо закладывали свои. И, кроме того, выкопали 28 подземных ходов к турецкому лагерю, откуда устраивали неожиданные вылазки.

Новые бомбардировки, новые неудачные штурмы… Казаки держались. А вот боевой дух турецкого воинства был подорван: сорок три приступа окончились неудачно, стрельба из 9 пушек результатов не достигала, близилась осень с дождями и непогодой и безрадостной перспективой застрять под стенами Азова до зимы. Янычары помаленьку роптали, крымская конница все это время торчала в бездействии неподалеку от города. Турецкие паши, как лайки на медведя, накидывались на хана, требуя, чтобы и его люди участвовали в приступах. Хан твердо отвечал: уж он-то казаков знает, приступом их не возьмешь, «в осадах казаки люди жестокосердные». И воевать отказался категорически.

В Стамбул поспешило быстроходное суденышко с паническим прямо-таки донесением турецкого главнокомандующего Гусейна-паши. Черные новости были из разряда тех, за которые порой вестнику отрубали голову, и не только в Турции… Паша, впрочем, нисколечко не преувеличивал, а излагал чистую правду: все попытки штурма сорвались, потери огромны, крымцы воевать не хотят, в продовольствии и боеприпасах недостаток, без сильных подкреплений Азов, пожалуй что, не взять. Что хуже всего, среди янычаров все громче слышится ропот недовольства тем, что их втравили в столь безнадежное и кровавое предприятие. А это уже совсем скверно: янычары к тому времени кроме нешуточного боевого мастерства накопили и большой опыт в устройстве мятежей – всякий раз успешных. Мало того что янычары свергали министров и везиров (нечто вроде премьер-министра) – они без всяких церемоний, приди такое желание, добирались и до султанов. За шесть лет, в 1617–1623 годах, в результате янычарских бунтов на троне сменилось четыре султана. Причем, если свергнутый султан всего-навсего оказывался в темнице с выколотыми глазами, он, без шуток, мог считать, что ему крупно повезло, – порой и убивали без колебаний. Профессиональные вояки были и профессиональными мятежниками. Вздумай они и на сей раз взбунтоваться, Гусейну-паше попросту некого было бы им противопоставить. Против немалого количества янычар не выстояли бы и два полка европейских наемников, несмотря на весь свой военный опыт, а о крымских татарах говорить смешно, попросту разбежались бы…

Паша писал: «Воевать нечем, а прочь идти бесчестно; подобного срама османское оружие не видело; мы воевали целые царства и торжествовали победы, а теперь несем стыд от горсти незначащих воинов…» (В. Каргалов). И в заключение высказывал вовсе уж унылую мысль: не отложить ли осаду до весны следующего года, когда погода будет благоприятствовать? Она ведь вот-вот испортится…

Головы посланцам паши рубить не стали, но под замок упрятали моментально – чтобы, храни Аллах, не сболтнули кому-нибудь лишнего. Прожженный царедворец, великий везир, даже не решился прочесть султану послание паши целиком, опустив самые неприглядные места, – опасался вспышки гнева, после которой головы полетят, как осенние листья…

Но и того, что султан Ибрагим I услышал, ему хватило, чтобы прийти в дикую ярость. Громыхнул ответ: «Паша, возьми Азов или отдай свою голову!» Все прекрасно знали, что подобные слова из султанских уст не были пустой угрозой…

Правда, султан, чуть отойдя от гнева, все же послал в Азов подкрепление – пятнадцать боевых галер с янычарами. И вдобавок мешки с золотом: теперь за голову каждого убитого казака янычар должен был получать неплохие деньги – сто золотых пиастров.

(Лично мне решительно непонятно, как в деле выплаты этих «премиальных» можно было наладить реальный учет и контроль? Кроме слов янычара, нужны убедительные доказательства. Принести отрубленную голову убитого врага? Но пока в горячке боя будешь эту голову рубить, рискуешь лишиться своей собственной. А после боя вполне может оказаться, что кто-то оборотистый уже оттяпал головы у убитых тобой казаков и быстренько помчался за вознаграждением…)

И снова яростные бомбардировки, приступы, казачьи вылазки, но Азов держится. В. Каргалов, подробно описавший эту историю, приводит свидетельства очевидца, турка Эвлия Челеби. Очевидец подробно излагает: собравшиеся на большой военный совет военачальники и офицеры говорили, что взять крепость невозможно, что всерьез следует ждать бунта янычаров, что с наступлением зимы Азовское море замерзнет и морское сообщение с Турцией станет невозможным, что кто-то (подозревали казаков) пустил слух, будто на подмогу Азову движется московский царь с двадцатитысячным войском – и, хотя слух, несомненно, ложный, замешательство в лагере нешуточное. Зимовать в случае чего придется под открытым небом, с оскудевшим запасом провизии…

И все же – очередной приступ. Янычарам удается прорваться в центр крепости, водрузить там султанское знамя и продержаться семь с половиной часов – но казаки сопротивлялись так, что с наступлением темноты янычарские командиры увели своих людей из крепости.

Еще бомбардировки, еще приступы… Бесполезно. В конце концов, состоялся очередной совет, на котором триста «везирей и офицеров различного чина» подписали мнение, в котором говорили, что овладеть крепостью в том году было делом невозможным (Челеби). Правда, чтобы «сохранить лицо», в Азов отправили двух пленных казаков, велев им передать своим: если бы турки захотели, то за месяц взяли бы этот паршивый Азов, враз разделавшись с жалкими казачишками. Но поскольку их настоящей целью было опустошить русские земли и захватить богатую добычу, и цель эта достигнута, турки уходят. Шайтан с вами, живите уж, пока мы великодушны…

26 сентября 1641 года осаждающие ушли восвояси. Турки погрузились на корабли и уплыли в фатерланд, крымские татары с превеликим облегчением галопом припустили в родные степи, участвовавшие в осаде кабардинские черкесы и ногайцы тоже поспешили по домам. «Великое сидение» продолжалось 93 дня и 93 ночи…

Казацкая победа была славной. Турецкие потери подсчитали и казаки, и посланные царем из Астрахани стрельцы, и, уже позже, при Петре I, адмирал Корнелий Крюйс: примерно 21 тысяча человек, не считая всевозможных обозников и землекопов, раненых и больных. Что до казаков – к ним даже во время осады Азова не раз прорывались подкрепления, так что через «Великое сидение» прошло 8–9 тысяч человек. В живых осталось не более трех тысяч, поголовно раненных.

Гусейн-паша умер на обратном пути, что его спасло от плахи: рассвирепевший султан приказал казнить немалое число военачальников потерпевшей поражение армии. У меня есть подозрения, что в их числе оказались все триста «подписантов» решения о снятии осады. В гневе турецкие султаны в таких делах не мелочились…

Своя головная боль появилась и у московского царя: донское посольство предложило ему взять Азов под свою высокую руку. Крайне заманчивое было предложение, но следовало слишком многое взвесить и рассудить, руководствуясь не эмоциями, а суровой реальностью. Земскому собору царь предложил «помыслить накрепко» и, выражаясь современным языком, обсчитать последствия и денежные расходы.

Помыслили и обсчитали. Только на поход в Азов для его занятия и восстановления (от Азова оставались лишь развалины) потребовалась бы 221 тысяча рублей – для тех времен сумма фантастическая. И это – только расходы на занятие и восстановление. В дальнейшем пришлось бы держать в Азове не менее десяти тысяч стрельцов, что означало новые серьезные расходы – жалованье, продовольствие, порох и свинец, ружья и пушки…

Да вдобавок занятие Азова означало бы большую войну с Турцией – ясно было, что султан ни за что не успокоится и непременно начнет новую осаду. Меж тем Азов находился на большом расстоянии от тогдашних русских границ. Донское войско еще не было под тесным контролем Москвы, пути снабжения турки могли перерезать и на суше, и по реке. Кроме того, неизбежно последовало бы вторжение на юг России очередной крымской орды, а то и янычаров. А на западе – Речь Посполитая, которая может воспользоваться выгодным моментом и вновь атаковать. На севере – Швеция, располагавшая в то время одной из сильнейших в Европе армий, и там давно уже с нехорошим интересом поглядывают на новгородские земли, не так уж и давно, во времена Смуты, уже попадавшие однажды, пусть и ненадолго, «под шведа»…

В общем, как ни заманчиво было предложение, от него пришлось скрепя сердце отказаться, и в Азов вернулись турки. Лишь пятьдесят с лишним лет спустя Азов с помощью австрийских военных инженеров возьмет Петр I – к тому времени и границы России отодвинулись южнее, и Донское войско было под контролем, и Турция чуть ослабела после сокрушительного поражения под Веной в 1683 году. Правда, в 1711 году Азов пришлось туркам вернуть – после провального для Петра Прутского похода.

Снова начались набеги крымских татар, с которыми нельзя было бороться в полную силу, потому что все силы уходили на более чем двадцатилетнюю Северную войну со шведами. Правда, довольно быстро после смерти Петра начнутся уже не набеги, а самые настоящие военные походы русских в Крым.

О них – чуть погодя. Пока что мы, оставаясь в том же времени, переместимся западнее, на берега Днепра. Надеюсь, читатель уже составил некоторое представление, что собой представлял к тому времени Крым. Посмотрим теперь, приглядимся вдумчиво, что собой представляла Украина, где и сегодня многие считают Крым неотъемлемой частью самостийной державы…

Глава шестая

Берег левый, берег правый…

Начнем с того, что никакой страны под названием «Украина» не существовало вовсе – как и «украинцев», как и «украинского языка».

Слово «Украйна» в тогдашнем русском языке означало всего-навсего «окраина». И было таких «украйн» великое множество. «Украйными» называли и сибирские города, и Соловецкий остров. В Новгородской летописи 1571 года упоминается о нападении крымских татар на «тульские украйны», а в 1625 году воеводы пишут царю в Москву, что опасаются «приходу татар на наши украйны». Пишут из Воронежа… При Петре I в Сибири появилась народная песня с такими строчками:

Во сибирской во Украйне, во даурской стороне…

«Даурская сторона», Даурия – это Забайкалье.

Не было никакой Украины. А что же было? Ну, об этом нетрудно и рассказать подробно, потому что о том времени мы знаем немало.

После татарского нашествия на Русь русские княжества, если можно так выразиться, пустились в самостоятельное плавание – отнюдь не по своей воле. Появились два «центра силы», старательно подчинявшие себе кто одно княжество, кто другое. На севере понемногу крепло и присоединяло соседние земли Московское княжество, превращая их из практически независимых владений в провинции в государства. Западные русские княжества оказались под властью Литвы.

К нынешней Литве это княжество имеет мало отношения. Полное его название: «Великое княжество Литовское, Русское и Мемойтское». Тогдашняя Литва – это, в общем, нынешняя Белоруссия с некоторыми отличиями в границах, тогдашняя Мемойтия – нынешняя Литва. А русские земли – в том числе и те области, что входят сегодня в состав Украины.

В 1569 году Польша и Великое княжество подписали соглашение, известное как Люблинская уния, по которому объединялись в одно государство, Речь Посполитую. Административно-территориальное деление было простым: Корона (бывшая Польша) и Княжество (Бывшее Великое княжество Литовское). По этой унии все русские земли, то есть Украина, переходили от Литвы к Короне.

Именно русские. Даже Галичина, будущая колыбель украинского национализма, в официальных государственных бумагах Речи (так и будем далее для краткости именовать Речь Посполитую) именуется «воеводство Русское». Обитателей этих русских земель именовали либо «русинами», либо «малороссками» (уже тогда в ходу был термин «Малороссия», то есть Малая Россия), либо все же «русскими». Сами себя они тоже именовали «русскими» и разговаривали на русском языке, разве что с некоторым добавлением чисто местных словечек. В этом нет ничего необычного: типичное явление для многих русских областей, где порой существуют сотни чисто местных словечек, понятных только для жителей данного района. Простой пример из жизни моей родной Сибири. Утром старуха (русская) говорит своему старику (такому же русскому):

– Лонись минусинские ребята сивером прочапали, и два боровчана с имя…

Ну, и много вы поняли, читатель, если вы, скажем, коренной питерец или ростовчанин, в общем, житель Европейской России? А фразочка несложная. И на сибирском говоре (ныне почти забытом) означает всего-навсего, что намедни по северному склону сопки прошли парни из Минусинска, ведя двух больших кобелей. Местных диалектов превеликое множество – от Архангельска до Дальнего Востока, однако никто в России (ну, за исключением отдельных шизофреников) не делает на этом основании вывода о существовании особой «поморской» или «сибирской» нации, «архангельского» или «сибирского» языков. Вот и у тогдашних обитателей Украины-Окраины была своя «мова» – русский язык с примесью областных говоров и иностранных слов, заимствованных у ближайших соседей. Подобным образом дело обстояло во многих странах. В России до конца XVIII века дворянство именовало себя польским словом «шляхетство». В самой Польше слово «кра-ват», галстук, заимствовано из французского, а «броварня», то есть пивоварня, произошло от немецкого «бровар». И так далее, примеров много…

Подтверждения тому, что жители будущей Украины считали себя русскими, а свой язык – русским, можно встретить отнюдь не в писаниях упертых русских националистов, как кто-то может подумать. Достаточно вспомнить классику польской литературы – трилогию Генрика Сенкевича «Огнем и мечом», «Потоп», «Пан Володыевский». Романы эти до сих пор пользуются в Польше такой любовью и уважением, что сплошь и рядом именуются попросту «Трилогия» – с большой буквы и без упоминания имени автора. Все и так знают, о какой трилогии идет речь, она одна такая.

События там происходят во второй половине XVII столетия. Живописно и увлекательно повествуется о славных шляхтичах, отважно сражавшихся со шведами, турками, крымскими татарами и украинскими казаками. Так вот, главный герой одноименного романа, прославленный витязь, знаменитый полковник пан Володыевский и его друзья-сподвижники то и дело именуют себя русской шляхтой. По религии они католики (потомки принявших эту веру православных русских дворян). И они верой и правдой служат польской короне в войнах с ее многочисленными врагами – но в то же время постоянно подчеркивают, что они не просто шляхта, а шляхта русская. Поскольку родились на русских землях, входящих в состав Речи Посполитой. Имеет место быть четкое деление: есть шляхта польская, есть литвинская (т. е. белорусская), есть русская. Ни пану Володыевскому, ни его землякам называть себя «украинцами», а свой язык «украинским» не придет в голову и в кошмаре, они попросту и не подозревают о существовании таких курьезов, они родились на русской земле и порой с польского переходят на русский. Свидетельство Сенкевича тем более ценно, что означенный пан-литератор был заядлым польским националистом и никакой симпатии ни к Российской империи, ни к русским, что уж там, не питал. Однако в своих романах придерживался исторической точности и никаких «украинцев» не выдумывал, поскольку этого понятия в XVII веке просто не существовало.

(Маленькое отступление на тему национализма, чуть ехидное. Ярый польский националист пан Сенкевич не имел в жилах ни капли собственно польской крови. Мать у него – литвинка, отец – потомок когда-то осевших в Польше татар. С националистами в самых разных странах так частенько случается.)

Вернемся в середину XVII века, на берега Днепра. Правобережную (т. е. Западную) Украину Речь Посполитая удерживала за собой прочно. После Люблинской унии началась форменная колонизация ее поляками. Задачу полякам облегчало то, что русская православная знать, как ее собратья во многих странах, думала в первую очередь о собственном благе – и ради сохранения своих порою огромных земельных владений и нешуточных дворянских привилегий в большинстве своем перешла в католичество, понемногу ополячилась, а ее потомки уже были верными вассалами польской короны.

А вот на Левобережье (нынешней Восточной Украине) существовали, конечно, не государства, но две относительно независимых области: так называемая Гетманская Украина (гораздо менее известная большинству) и Запорожская Сечь, известная значительно больше. Население Гетманщины в значительной степени состояло из казаков, а Запорожская Сечь – целиком из них. На Гетманщине хватало простых землепашцев и ремесленников, а вот Сечь никакого хозяйства не вела (кроме разве что винокурения) и занималась исключительно «козакованием», то есть набегами на соседей.

«Вольное козачество» постепенно сформировалось как раз в Диком поле, пусть никому не принадлежавшем, но и не безлюдном вовсе. Природа пустот, как известно, не терпит, и эти места привлекали немало рискового народа, которому нравились как раз полное безвластие и возможность жить вольно. Часть из них существовала охотой и рыбной ловлей, пряча свои хибарки в глубоких оврагах и других потаенных местах, чтобы не привлекать внимания татар (что красочно описано у Сенкевича в «Огнем и мечом»). Другая, пожалуй что, большая часть, подобное «растительное» существование презирала. Для людей определенного склада гораздо интереснее было жить грабежами – в тех местах и татары гоняли свои стада, и купцы частенько проезжали, так что поживиться было где и чем…

Постепенно, в течение десятилетий из тех, кто промышлял не удочкой или сохой, а саблей, сложилась немаленькая группировка, именовавшая себя «казаками». Слово «казак» вообще-то тюркское, но ничего удивительного в этом нет: среди казаков хватало и тюрок, обосновавшихся в Диком поле из-за того же стремления к абсолютной вольности. Не зря в свое время у турок был отмечен интересный обычай: захваченных в плен казаков они сразу же сортировали на славян и тюрок. Первым обычно без затей рубили головы, а вот вторым приходилось помучиться…

Запорожская Сечь являла собой образец совершеннейшей демократии: предводителей-атаманов выбирали всеобщим голосованием. Правда, это еще не означает, что голосование проходило чинно-благородно, – сплошь и рядом в сопровождении ожесточенной перебранки, а то и драк, как на кулачках, так и на саблях. Знаменитый впоследствии службой у Петра I шотландец Патрик Гордон, оказавшийся свидетелем одной из «предвыборных кампаний», подробно описал в своих мемуарах, как сторонники двух кандидатов схватились столь ожесточенно, что разнять их уговорами не было никакой возможности. Некий казачий полковник прекратил это безобразие, лишь велев бросить в дерущихся несколько ручных гранат – примитивных по сравнению с нынешними, но достаточно убойных. Такая вот грустно-веселая была демократия…

Правда, выборного атамана в любой момент, если чем-то пришелся не по нраву, могли сбросить столь же легко, как и выбрали, а то и «посадить в воду», иначе говоря – утопить как котенка. Подобная ситуация моментальной смены власти подробно описана Гоголем: прибывшему в Сечь Тарасу Бульбе категорически не понравился тогдашний атаман – поскольку запрещал казакам ходить в набеги на татар, ссылаясь на то вздорное обстоятельство, что с ними был заключен мирный договор. «Да какие ж с басурманами могут быть договоры?» – с циничным простодушием взревел славный Тарас и «пошел в народ»: выкатил пару бочек горилки, провел разъяснительную работу… Очень быстро произошли новые выборы, в результате которых появился новый атаман, соглашавшийся с Тарасом, что с басурманами никаких договоров не может быть в принципе, а потому – хлопцы, на конь!

В Гетманщине, где существовала кое-какая администрация и подобие писаного законодательства, было гораздо меньше буйства и «шалостей», но и гетман был фигурой выборной – и, как в Сечи, мог волей избирателей лишиться своего поста, правда, в результате более сложных процедур, чем те предвыборные технологии, которые применял Тарас Бульба.

Как бы там ни было, понемногу казаки стали неплохо организованной и серьезной военной силой, в конце концов, добившейся независимости Гетманской Украины (Запорожская Сечь, укрепленный лагерь у днепровских порогов, независимой была изначально). Собственно говоря, эти две «вольные республики» составляли одно целое. Просто-напросто Сечь была чисто военным лагерем, куда не допускались женщины и никакого хозяйства не имелось. Зато многие запорожцы (как тот же Тарас Бульба) как раз и имели в Гетманщине хозяйство, жен и детей, а в Сечь ездили «покозаковать», когда намечался очередной дружественный визит к кому-нибудь из соседей…

Хозяйства далеко не всегда были мелкими: к середине XVII века в Гетманщине выделилась своеобразная аристократия, казачья старшина, овладевшая хуторами, имениями, целыми селами, носившая чины полковников, сотников, есаулов, поставившая со временем «рядовых» в подчиненное (пусть и не крепостное пока) положение. Под внешней вывеской демократии, то есть выборности гетмана, скрывались два противоборствующих стремления: простые казаки и крестьяне («низовые», «голота») хотели больше свободы, а «старшина», наоборот, втихомолку жаждала обрести те же права, которыми пользовались польские паны, на которых «старшина» взирала с затаенной завистью.

Пора уточнить: вся Гетманская Украина состояла лишь из нынешних Черниговской и Полтавской областей. И только…

«Государство» было, как видим, совсем маленькое, но воинственное. Компания подобралась слишком многочисленная и отпетая, чтобы разбить ее силами польского регулярного войска и подчинить так, как Правобережье. К тому же частенько казаки выступали против поляков в союзе с крымскими татарами.

Вообще случались самые неожиданные коллизии. В свое время поляки приняли часть казаков к себе на службу, занеся их в так называемый «реестр», отчего попавших туда стали именовать «реестровыми казаками». Время от времени «реестровые» на стороне Речи Посполитой участвовали в войнах против крымского хана и турок – а иногда и против Московского царства, как-то не смущаясь тем, что воюют с такими же православными…

Если вкратце, обстановка в тех местах напоминала старый анекдот о партизанах, немцах и леснике (правда, лесника не имелось). Сегодня часть казаков в сердечном согласии с крымскими татарами совершала набеги на польские земли (или на Молдавию). Завтра вчерашние союзники хлестались насмерть. Послезавтра налетали поляки в компании «реестровых» казаков и рубали тех и этих…

Иногда войны вспыхивали по самым диковинным поводам, просто не имевшим аналогов в европейской практике. Например, казаки дважды нападали на Речь Посполитую не с целью пограбить или постоять за веру православную, а исключительно ради того, чтобы… попасть к полякам на службу. Именно так, никакой ошибки. Дело в том, что количество «реестровых» было ограничено своеобразным лимитом – но слишком многим было гораздо интереснее вольготно разъезжать на коне с саблей на поясе, чем в качестве человека второго сорта гнуть спину на полковничьей пашне. Да и привилегии у «реестровых» были едва ли не шляхетские.

Казаки потребовали реестр увеличить. Поляки резонно ответили, что реестр не резиновый. Вот тогда-то казаки и вторгались дважды на польские земли, провозглашая во всеуслышание: будем рубать, грабить и жечь, пока на службу не возьмете! Это было…

Полной, абсолютной, стопроцентной независимости Гетманская Украина не имела – не поленитесь взглянуть на карту, чтобы должным образом оценить ее размеры. Соседи были неизмеримо сильнее. Подобная ситуация вырабатывала в гетманах немалые, скажем так, дипломатические таланты. Постоянно приходилось лавировать меж польским королем, крымским ханом, турецким султаном и московским царем – часто присягая на верность кому-то из них. Богдан Хмельницкий долго, в полном соответствии с политическими реалиями подписывал свои указы как «Гетман Его Королевской Милости Войска Запорожского» (даже на протяжении шести лет войны с польским королем).

Вообще положение у любого гетмана было, какого врагу не пожелаешь. Нужно было не только лавировать меж четырьмя вышеуказанными венценосными особами, но вдобавок еще и хорошо уметь ублажать собственную старшину, имевшую привычку частенько плести против гетманов серьезные заговоры. А также учитывать настроения «НИЗОВЫХ» И «ГОЛОТЫ», не доводя их до крайностей – поскольку всегда могли взбунтоваться. Положеньице, одним словом, незавидное…

Ну а теперь перейдем к событию, известному как «Воссоединение Украины с Россией». Название не вполне уместное – с Россией воссоединилась не вся Украина, а лишь небольшая ее часть. Но это мелкие придирки, не станем ими заниматься, присмотримся лучше к главному инициатору этого события, Богдану (в крещении – Зиновию) Хмельницкому.

В советские времена, разумеется, эту персону положено было изображать исключительно белой и пушистой – как благородного героя, озабоченного лишь воссоединением двух братских народов. Меж тем все сложнее…

Происходил Хмельницкий из мелкого православного «шляхетства», образование получил в польском иезуитском колледже и какое-то время достаточно исправно служил польской короне – именно король назначил его сотником в Чигирине. Однако впоследствии некий бесцеремонный шляхтич со своими отморозками напал на именьице Хмельницкого (обычная забава в тех местах, соседи частенько устраивали набеги друг на друга), пограбил все, что можно, сына Хмельницкого засек до смерти, а сожительницу увез с собой (должно быть, весьма недурна была). Не найдя правды у польского короля (практически не располагавшего возможностями наказывать благородных шалунов, что бы они ни творили), смертельно обиженный Хмельницкий бежал к запорожцам, был выбран гетманом, собрал войско и принялся воевать с поляками.

Война шла долго и с переменным успехом. Было время, когда Хмельницкий контролировал Галичину, Волынь и Подолье. Правда, нужно уточнить, что успех Хмельницкого зависел от одного-единственного фактора: присутствия либо отсутствия крымских татар. Когда Хмельницкий воевал против поляков в компании крымской конницы – бил их всегда. Когда приходилось драться в одиночку, всякий раз получалось наоборот. О чем еще в советские времена простодушно и бесхитростно упоминали историки: да, Хмельницкий проиграл битву, но виной всему крымские татары, которые на помощь не пришли…

А, впрочем, война Хмельницкого с поляками содержит кое-какие не решенные до сих пор загадки. Давно уже появилась версия, что гетман не «взбунтовался» против польской короны, а, наоборот, действовал в тайном сговоре с польским королем Владиславом IV. Чтобы таким образом максимально ослабить окончательно распоясавшуюся шляхту, к тому времени настолько равнодушную к интересам государства, что не кто иной, как польский король Ян Собеский на одном из сеймов высказался прямо и нелицеприятно, что цель в жизни у шляхты одна: «Сидеть дома, налогов не платить, солдат не кормить, а Господь Бог чтоб за нас воевал». Соответственно, с ослаблением шляхты усилилась бы власть короля, бывшего в Польше, в общем, чисто декоративной фигурой.

Еще сам Хмельницкий частенько говаривал, что взбунтовал казаков с согласия короля Владислава IV, который, выслушав казацкие жалобы на польские притеснения, якобы сказал: «Разве у вас нет сабель, если вы называете себя рыцарями?»

Как обстояло на самом деле, уже не установить никогда. Однако на эту версию работает еще и то, что «налет» шляхтича Чаплинского на хутор Хмельницкого Суботов – очень похоже, легенда. Есть информация, что никакого сына Хмельницкого Чаплинский прилюдно не засекал. Как было у гетмана до этой истории двое сыновей, Тимош и Юрась, так и остались они впоследствии живехоньки-здоровехоньки. Более того, хутором Хмельницкий владел совершенно незаконно – у него был только «королевский привилей» от Владислава, не утвержденный сеймом, а потому недействительный. И суд самым законным образом признал владельцем Суботова Чигиринского старосту Конецпольского. Так что, очень похоже, Чаплинский попросту выполнял роль «судебного исполнителя». Сожительницу Хмельницкого Елену Чаплинский и правда увез – но тут же обвенчался с ней по всем правилам. Елена, похоже, была ничуть не против, вполне вероятно, что ей надоело слушать обещания Хмельницкого непременно на ней жениться, но только, понятно, после смерти законной супруги – а она болела, болела, но умирать не торопилась. Одним словом, у Хмельницкого, получается, не могло быть столь уж страшной обиды на поляков.

Как бы там ни было, до самого сражения под Берестечком (1651) Хмельницкий воевал (напоминаю, все время подписываясь «королевским» гетманом) не под каким-нибудь «козацким стягом», а под пожалованным королем знаменем – белый орел на красном полотнище.

Работает на эту версию и хорошо известное, со всех других точек зрения вопиюще нелогичное, непонятное поведение гетмана во время «варшавского стояния». Хмельницкий тогда пришел под Варшаву с сильным войском. Только что умер король Владислав, шляхта была всецело поглощена выборами нового; никакого войска, способного казакам противостоять, попросту не имелось. Были серьезнейшие шансы ударить на Варшаву и пойти дальше. Однако гетман долго протоптался на месте, ровным счетом ничего не предприняв. Нельзя исключать, что после смерти Владислава, своей единственной «агентурной связи», Хмельницкий попросту не знал, что ему в новых условиях делать… Вместо удара по Варшаве он отправил послов на сейм, требуя сделать королем брата покойного Владислава Яна Казимира. Так и произошло. В скобках замечу: решение было крайне недальновидное, именно Ян Казимир чуть позже нанесет Хмельницкому страшное поражение…

Версия «тайного королевского агента» не столь уж неправдоподобна – чуть позже подобное предприятие устроил столь же бесправный шведский король Густав-Адольф: с помощью своей агентуры разжег крестьянские мятежи, якобы для их усмирения попросил у парламента (которому и принадлежала вся власть) серьезное войско, но на мятежников не пошел, а военной силой осадил парламент, укоротил и его, и дворянство, вольничавшее прямо-таки на польский манер, стал настоящим властвующим монархом…

Как бы там ни было, после смерти Владислава последние три года перед Переяславской радой, в 1654 году утвердившие присоединение Гетманщины к России, Хмельницкого преследовала череда катастрофических неудач. В 1651 году войска Яна Казимира нанесли гетману страшное поражение, стоившее казакам 30 тысяч убитыми. Крымских татар на сей раз с гетманом не было… По итогам битвы Хмельницкий заключил невыгоднейший для себя Белоцерковский договор, согласно которому Гетманщина «ужималась» до размеров невеликого Киевского воеводства, а казачий «реестр» одним махом сокращался вдвое. Притом польский сейм этот договор не ратифицировал, считая, что и этого для гетмана «слишком много»… Поляки продолжали напирать.

Хмельницкому удалось женить старшего сына Тимоша на дочери молдавского господаря Лупола – и, по некоторым данным, гетман стал втихомолку планировать свержение Лупола с передачей престола Тимошу. Однако в Молдавию привычным образом нагрянули поляки, и во время осады одной из крепостей Тимош был убит случайным ядром. Все планы полетели к черту.

Видимо, уже из чистого отчаяния Хмельницкий (о чем как-то забыли) принес вассальную присягу турецкому султану, явно надеясь, что тот и поможет против поляков, и утихомирит крымского хана, чьи отряды постоянно ходили в набеги на Гетманщину.

И тут ничего не вышло. Против поляков султан не помог, и ляхи нацеливались полностью «аннулировать» Гетманщину, а крымские бандюганы по ней разъезжали, как у себя дома…

Вот тогда-то Хмельницкий, в самом что ни на есть безвыходном положении, «предложился» Москве. Он уже пытался проделать то же самое еще в 1648 году, но тогда царю, поглощенному более серьезными заботами, было не до гетмана.

Теперь руки дошли. Земский собор, ознакомившись с челобитными Хмельницкого, обсудив все вдумчиво, постановил: «А о гетмане о Богдане Хмельницком и о всем войске Запорожском бояре и думные люди приговорили, чтоб Великий государь и Великий князь Алексей Михайлович всея Руси изволил того гетмана Богдана Хмельницкого и все Войско Запорожское с городами их и с землями принять под свою государскую высокую руку».

Обратите внимание на формулировку. Дело в том, что «самостийники» давно уже сочинили очередную сказочку о некоем «равноправном союзе двух государств, русского и украинского». Якобы Хмельницкий не просто переходил в русское подданство, а как Высокая Договаривающаяся Сторона заключал договор о создании некоей «федерации».

Вот только не сохранилось ни клочка бумаги о «федерации». Достаточно взглянуть на карту, сопоставить размеры России и Гетманщины, чтобы понять: какая тут федерация…

Наоборот, прекрасно сохранилось послание Хмельницкого в Москву: «…мы, Богдан Хмельницкий, гетман Войска Запорожского, и все Войско Запорожское за милость неизреченную вашему царскому величеству паки и паки до лица земли низко челом бьем». При «федерации» подобных грамоток не пишут…

И Хмельницкий стал официально подписываться уже иначе: «Гетман Малороссийского войска Запорожского Его Царской Милости». Собственно говоря, этот титул политической обстановке не соответствовал. Это в Гетманщине присягали царю: сначала в отвоеванном к тому времени у поляков Киеве, Чернигове, Нежине и других крупных городах, потом по городкам, местечкам и селам. Буквально все тогдашние гетманские летописцы («Летопись Самовидца», «Летопись Грабинки», «Летопись Самойло Величко») сообщают, что присяга приносилась народом в редкостном единодушии и великой радости: «И бысть радость великая в народе». Запорожцы же присягать царю отказались категорически, заявив, что они люди испокон веков вольные, таковыми и останутся. Однако на это махнули рукой и царь, и гетман. Хмельницкий писал в Москву так: «Запорожские казаки люди малые, и то из войска переменные, и тех в дело почитать нечего». Нужно, одним словом, их попросту игнорировать как ничтожно малую арифметическую величину. И запорожцы остались вольными, но Хмельницкий, как и его преемники, именовались «гетманами Войска Запорожского».

Больше всех негодовал даже не польский король, а турецкий султан, которому, как уже говорилось, несколькими годами ранее Хмельницкий присягнул на верность. Гетман об этом факте как-то забыл сообщить московским боярам, должно быть, не желая грузить их излишними политическими хитросплетениями – а, впрочем, теперь уже присяга султану не имела ни малейшего значения и ни на что уже не могла повлиять…

Стоит обязательно упомянуть, что в московском к гетману посольстве не было ни единого переводчика. Они были попросту ни к чему. Никакого непонятного бы русским «украинского языка» не существовало, и обе стороны прекрасно обходились без всяких толмачей…

Через три года, в 1657 году, Хмельницкий умер – и сразу же завязалась прямо-таки детективная история. Российский «Настольный словарь для справок по всем отраслям знания» 1864 года издания безапелляционно заявляет: «Турецкий султан, досадуя на усиление России, подослал к Хмельницкому агента и отравил его».

Действительно, ходили такие россказни – якобы какой-то польский шляхтич из хорошей фамилии, приехав сватать дочь Хмельницкого, за столом коварно подлил будущему тестю водки с медленно действующим ядом. Правда, некий «украинский историк» сваливает вину не на Турцию, а на Польшу. О чем русский историк Костомаров писал так: «Едва ли справедливо это сказание, и вероятнее оно принадлежит к тем легендарным подозрениям, которые во все времена и везде сопровождали преждевременную смерть знаменитых людей, долженствующих по своему политическому положению иметь много врагов». И уточняет: обе дочери Хмельницкого к тому времени давным-давно были замужем.

Однако… Русский историк Костомаров, как уже говорилось, потомок малороссийской шляхты, в молодости заигрывавший с нарождавшимися самостийниками (о чем позже) и явно страдавший легкой формой русофобии (что ему ничуть не помешало в ученой карьере), сразу же после вышеприведенных слов пишет… Стоит, несмотря на обширность, привести этот абзац целиком: «Гораздо вероятнее, что медленно убивающий яд, низводивший Богдана в могилу, принесен был ему не из Польши, а из Москвы: то была московская политика, ломавшая все его широкие планы уничтожения Речи Посполитой, единения и возрастания Руси, ломавшая их в такое время, когда они скорее, чем когда-либо, могли осуществиться. Хмельницкий прозревал в даль времен, как показывают многие его речи. Он видел, что Москва более, чем все другие соседи, испортит начатое им дело и оставит русский народ надолго под игом католичества и панства. Кроме того, грубое обращение московских людей с малоруссами, на которое отовсюду приносили к нему жалобы, недоверие к нему московских начальных людей, недопущение украинских комиссаров к совещаниям меж Польшей и Москвой о судьбе русского народа, неудовольствие против Москвы митрополита и значительного православного духовенства – все показывало ему, что соединение Южной Руси (все-таки Руси! – А. Б.) с Московским Государством не может совершиться без раздоров и потрясений».

Каково? Это было напечатано в России, в труде «Богдан Хмельницкий» и никаких последствий для автора не повлекло… В очередной раз, изволите ли видеть, «коварные москали» устроили очередную пакость… Как и в поминавшейся истории с набегом Адашева, когда Костомаров на чем свет стоит поносил Ивана Грозного за «тупость», он и сейчас писал самые дурные фантазии. В те времена у России попросту не хватило бы сил для «уничтожения Речи Посполитой», такая возможность появится лишь сто с лишним лет спустя. А естественная смерть пожилого гетмана представляется гораздо более вероятной.

И после нее началось… Ни Польша, ни Турция не смирились с Переяславской радой – и начались долгие войны меж ними и Россией, к которым позже подключились и шведы. Преемники Хмельницкого вдобавок начали вести собственные игры, по старой привычке лавируя меж Москвой, Варшавой, Стамбулом и Бахчисараем. Начинался Великий Бардак…

На Правобережье Днепра поляки поставили своего гетмана – и «правобережные» тут же принялись воевать с «левобережными». Иные крупные персоны с Левобережья то сохраняли верность Москве, то выступали против нее на стороне поляков или крымских татар. Очередные претенденты на «левобережную» гетманскую булаву были то промосковскими, то совсем наоборот – и в силу давних национальных традиций упоенно резались друг с другом. Гетман Брюховецкий (именно во время его выборов разбушевавшийся «электорат» пришлось разгонять ручными гранатами) поднял мятеж против царя, но его разбил «параллельный» гетман Дорошенко и приказал тут же прикончить. Отнюдь не из преданности Москве – он-то как раз присягал турецкому султану. Правда, потом он покаялся перед Москвой, был прощен и, «выйдя в отставку», дни закончил в Москве с немалыми земельными и денежными пожалованиями. Гораздо меньше повезло гетману Многогрешному – собственные полковники, державшие «высокую государеву руку», его обвинили в измене царю, заковали в кандалы и отправили в Россию. А там уж бывшего гетмана сослали в Сибирь – но не на каторгу, а дали какую-то должностишку.

Пробовал было порулить сын Хмельницкого Юрий-Юрась, но не обладал ни талантами отца, ни дипломатической ловкостью. Какое-то время он бездарно и неуклюже метался между четырьмя заинтересованными державами, надоел всем, казачью поддержку потерял, и, в конце концов, турки его, как личность жалкую и никчемную, которая только путается под ногами серьезных людей, бесцеремонно удавили где-то на берегу Дуная, предлога ради обвинив в убийстве какой-то еврейки (хотя, в общем, османам были как-то несвойственны как борьба с антисемитизмом, так и антисемитизм). Но кто бы разбирался? Удавили и удавили, дело, в принципе, житейское…

Вольготнее всех посреди этого бардака чувствовали себя запорожцы, для которых открылась великолепная возможность грабить всех подряд, что они старательно и творили, в удобный момент то делая набеги на крымские владения, то выступая против московских войск, то по старой казачьей привычке вторгаясь в Молдавию. Ну и, конечно, крымские татары пользовались общей неразберихой на всю катушку…

Этот период войны всех против всех, длившийся более четверти века, в дореволюционной русской историографии получил название «Руина» – по заголовку рукописи архимандрита Батуринского монастыря, очевидца событий. Ученый монах компанию гетманов, за одним-единственным исключением, характеризует крайне нелицеприятно:

«Выговский Иван – клятвонарушение (московскому царю. – А. Б.), братоубийство, привод татар на уничтожение народа Малороссийского, продажа Руси католикам и ляхам, сребролюбец велий.

Хмельницкий Юрий: клятвопреступник трижды, христопродавец веры и народа ляхам и бусурманам; привод татар.

Дорошенко Петр – мздоимец, лихоимец, клятвопреступник, виновник братоубийства и мук народных, от татар претерпленных, слуга бусурманский.

Тереря Павел – сребролюбец, клятвопреступник и холоп добровольный ляшский. Подстрекатель Ю. Хмельницкого на измену.

Многогрешный Дамиан – раб лукавый, двоедушный, к предательству склонный, благовременно разоблаченный и кару возмездия понесший.

Самойлович Иван – муж благочестивый, веры греческой, православной и народу русскому привержен».

Тот еще гадюшник. Тем более, что данные архимандритом неприглядные характеристики подтверждаются массой исторических фактов и записками других свидетелей событий.

Во что превратилось после Руины Правобережье, описал еще один очевидец событий, летописец с Левобережья Самойло Величко: «Видел я многие города и замки безлюдные, опустелые, валы высокие, как горы, насыпанные трудами рук человеческих; видел развалины стен, приплюснутые к земле, покрытые плесенью, обросшие бурьяном, где гнездились гады и черви (змеи. – А. Б.); видел покинутые впусте привольные украинско-малороссийские поля, раскидистые долины, прекрасные рощи и дубравы, обширные сады, реки, пруды; озера, заросшие мхом, тростником и сорною травою; видел на разных местах и множество костей человеческих, которым было покровом одно небо…»

На Левобережье обстояло немногим лучше…

Понемногу хаос улегся, войны кончились. По «вечному» миру меж Россией и Речью Посполитой (1668) за Россией оставались Левобережье и Киев – который, кстати, московский царь попросту купил у польского короля за 200 тысяч злотых и присоединил к Гетманщине (как впоследствии Петр I законнейшим образом купил Прибалтику у шведов за гораздо большую сумму).

Войско Запорожское полной свободы лишилось, став вассально зависимым от России, и в отношения меж Москвой и Сечью польский король обязывался более не вмешиваться. Подолье отошло к Турции.

В общем, наступил пусть худой, но мир. Правда, он, как сплошь и рядом случалось по всей Европе, «вечным» не стал. Вечность уместилась в пятнадцать лет – после чего вспыхнула русско-турецкая война, сейчас совершенно забытая, а зря – она принесла серьезные победы русскому оружию.

Все эти пятнадцать лет гетманом оставался поминавшийся в «Руине» Иван Самойлович. Надо сказать, что архимандрит-летописец по каким-то своим чисто человеческим причинам ему изрядно польстил. Верность присяге московскому царю Самойлович все эти годы, надо отдать ему должное, хранил старательно. Его приверженность православию тоже под сомнение не ставится. Однако с «благочестием» обстоит гораздо хуже. Гетман печально прославился множеством отнюдь не благочестивых поступков: был крайне корыстолюбив, раздавал должности за хорошие деньги, раздавал села и деревеньки в полное и потомственное владение «старшине» – как легко догадаться, родственникам и верным сторонникам. Ну а те обращались со своими пока что не закрепощенными полностью, но «подвладными» крестьянами немногим лучше, чем польские паны по ту сторону Днепра. И планомерно ущемлял, как мог, права «низовых» казаков. Даже фанатичный теоретик самостийности профессор Грушевский (о котором мы подробнее поговорим позже) вынужден был признать: несмотря на привычку изображать помянутых в «Руине» гетманов чуть ли не ангелами Божиими, зная всеобщее недовольство и недоверие к себе, Самойлович для охраны собственной персоны завел особые полки на манер личной охраны, именовавшиеся «сердюками» или «компанейцами» и состоявшие в основном из иностранных наемников – так оно было надежнее. И вдобавок периодически просил у Москвы расквартировать в Гетманщине стрельцов, да поболее, поболее…

Как сплошь и рядом в таких случаях бывает, понемногу среди старшины образовалось немалое число недовольных (т. е. обделенных материальными благами), которые втихомолку только и ждали оказии, чтобы подложить пану гетману изрядную свинью, а помянутые материальные ценности разделить более справедливо – то есть чтобы и им немало досталось.

Оказия, в конце концов, представилась. Самойлович получил удар с самой неожиданной стороны. Но чтобы рассказать об этом, нам придется отвлечься от украинских дел (благо там еще долго не будет происходить ничего интересного) и вернуться к предыдущей главе. Речь пойдет уже не о русских набегах на Крым, а о самой настоящей войне…

Глава пятая (окончание)

Ответный удар-2

В конце XVII века, в последние его десятилетия, грозная некогда турецкая армия ощутимо ослабла. Причины прекрасно известны: «разложение» янычаров, янычарского оджака (т. е. корпуса).

В первые столетия существования корпуса янычары (сплошь обращенные в ислам христианские мальчики, отменно выученные военному делу) были фанатичными и жестокими профессионалами. Профессионализм был доведен до всех мыслимых пределов. Все свободное время отдавалось военным тренировкам. Жить янычарам разрешалось исключительно в казармах. Запрещалось как жениться, так и заниматься каким-либо ремеслом. При этом, стоит подчеркнуть, относились к ним не как к каким-то людям второго сорта, а именно как к военной элите.

Некоторые военные историки считают этот «спецназ» лучшими солдатами тогдашнего мира. В чем, быть может, правы. Ничего подобного янычарам тогда не знал ни христианский мир, ни единоверцы-соперники Турции. Аналогов этой «бешеной рати» просто не существует.

Их число росло и росло, достигая едва ли не половины турецкой армии. Султан Сулейман Великолепный за сорок шесть лет своего правления (1520–1566) провел тринадцать успешных военных кампаний, из них десять – в Европе. И всем победам был обязан янычарам.

Однако понемногу прежняя система набора и подготовки янычар ушла в прошлое. Не стало знаменитой системы «девширме» – когда в подвластных султану христианских областях набирали регулярно определенное количество христианских мальчиков, тщательно изучали их характер и способности, и тех, кто оказывался более всего пригодным именно к военному делу, определяли в янычары.

Теперь в янычарский оджак стали в массовом порядке принимать коренных турок – выходцев из деревни, мелких торговцев, ремесленников. Но в первую очередь – детей самих янычар. Вот именно, детей. Со временем янычары получили право и жениться, и жить не в казарме, а в собственном доме, в любой момент могли уйти в отставку без всякого труда и заняться любым ремеслом.

Первыми двумя привилегиями янычары пользовались массово и охотно, а вот желающих выходить в отставку практически не было. Поскольку исчезла прежняя система каждодневной многочасовой учебы, военной подготовке уделялось очень мало внимания и времени. А жалованье было весьма приличное. Естественно, никто не стремился покидать столь легкую, безопасную и доходную службу. Наоборот, стремились пристроить на нее в первую очередь собственных сыновей.

Прежние железные бойцы теперь старались при всяком удобном случае увильнуть от участия в военных действиях. Или ввести систему, по которой пойти-то они на войну пойдут, но в боях или при осадах имеют право находиться на «передке» не более сорока дней (что имело место и во время осады Азова). Одним словом, уже в начале XVII века вместо прежних элитных войск незаметно сформировалась каста – многочисленная, ленивая, горластая, готовая перегрызть глотку любому, кто попытается посягнуть на ее немаленькие привилегии. Как уже говорилось, пышным цветом расцвели янычарские мятежи, когда свергали и султанов. Естественно, это никогда не было самодеятельностью оджака – из-за кулис янычарами управляли противоборствующие группировки турецкой знати. Но янычары были не в обиде, наоборот, им такое положение вещей страшно нравилось, потому что очередной мятеж всякий раз щедро проплачивался заинтересованными лицами. Оставалось лишь, подобно разборчивой невесте, высматривать тех, кто заплатит подороже.

Одним словом, боеспособность турецкого войска стала падать. Турция была уже не та. Что было наглядно доказано в 1683 году, когда турки предприняли последнюю, как оказалось, попытку продвинуться далее в Европу и осадили Вену. Страшное поражение им нанес польский король Ян Собеский, с армией, состоявшей в основном из славян: жителей Речи Посполитой, казаков, чехов, разве что имелось еще некоторое количество немцев.

Турция была уже не та… И в 1683 году поляки начинают с ней войну, отбив несколько своих городов. А там подключается и Россия, где по малолетству царей Ивана и Петра правительницей стала царевна Софья. Готовится крупная военная экспедиция в Крым – с целью уже не набега, а полного покорения.

Во-первых, смелости русским придают итоги успешно закончившейся русско-турецкой войны 1676–1681 годов. Протурецкий гетман Дорошенко (с Правобережья) переправился через Днепр и захватил гетманскую столицу Чигирин, надеясь с помощью турок захватить и все Левобережье. Русское войско воеводы князя Ромодановского и казачьи отряды гетмана Самойловича выступили в поход, осадили Чигирин и, в конце концов, взяли. Потом в ходе так называемых Чигиринских походов схватились уже непосредственно с турками и разгромили войска великого везира Кара-Мустафы. В завершение, в 1681 году, успешно отразили крупный набег крымских татар. Это была победа. Турки вынуждены были подписать мирный Бахчисарайский договор, по которому окончательно признавали воссоединение Левобережья с Россией, ручались больше против Левобережья не воевать, а также удерживать крымского хана от новых набегов на русские земли.

Во-вторых, в договоре о «вечном мире» меж Россией и Речью Посполитой имелась еще и «секретная» статья, по которой русские были обязаны воевать против турок, пока поляки не вернут себе Каменец. Нельзя сказать, чтобы русских она особенно удручала, наоборот, предоставляла удобный случай разделаться с Крымом. Поскольку общей границы у России с Турцией не было и ближайшие турки имелись как раз в Крыму…

Повод для войны искать долго не пришлось – он подвернулся сам благодаря бесшабашности крымских татар, сплошь и рядом «не обращавших внимания на какие-то там договоры, подписанные султанами с соседями». В 1686 году они устроили очередной набег на южные границы Гетманщины – что с юридической точки зрения было прямым нарушением Бахчисарайского договора. В Москве известие о набеге было встречено с радостью, решено было собрать войско не менее чем в сто тысяч человек – речь, повторяю, шла не о набеге, а о полном покорении Крыма. В составе войска было конное дворянское ополчение, 40 тысяч стрельцов и 20 тысяч солдат «иноземного строя» – то есть полков, вооруженных и организованных на европейский манер и выученных европейскими офицерами еще при царе Алексее Михайловиче, к которым должны были присоединиться 50 тысяч казаков под командованием гетмана Самойловича.

Во главе войска был поставлен князь Василий Васильевич Голицын, первый министр, фаворит (и любовник) царевны Софьи. Личность во многих отношениях незаурядная: один из образованнейших людей России того времени, книжник, знаток иностранных языков, к тому же всерьез составлявший проект освобождения крестьян из крепостной зависимости. Обладавший к тому же военной подготовкой и военным опытом: служил в свое время в одном из полков «иноземного строя», участвовал в Чигиринских походах, потом занимал высокие государственные должности.

Войско из разных мест двинулось к месту общего сбора. Увы, во всей красе себя проявило русское разгильдяйство. Многими тысячами счислялось количество «нетчиков» – не дезертиров, собственно говоря, а попросту раздолбаев, вовремя не явившихся на службу, тащившихся не спеша. Один пример: на смотру в Москве в солдатском полку генерала Патрика Гордона насчитали 894 человека, а к реке Ахтырке пришло только 789. Еще одной печальной чертой стало отсутствие дисциплины в отдельных частях, особенно разболтался Большой полк – то самое дворянское ополчение числом в три с половиной тысячи человек. Даже всемогущий и отнюдь не мягкий Голицын с превеликим трудом с ними справился.

Целых два месяца ушло на распределение людей по полкам, ожидание «нетчиков» и продвижение к главному месту сбора всех сил – речке Мерло, левому притоку Ворсклы. В начале мая 1687 года войско Голицына наконец двинулось в поход – медленно, с большими предосторожностями, хотя о татарах не было пока ни слуху ни духу. Шли огромным четырехугольником, более версты по фронту и две версты в ширину: в середине – пехота, по бокам – обоз из 20 тысяч повозок и конница, занятая боевым охранением и разведкой. На реке Самаре к Голицыну присоединился гетман Самойлович.

13 (а ведь несчастливое все же число!) июня, когда войско подошло к Крымской степи, вдруг выяснилось, что степь впереди горит на огромном протяжении. Вместо травы повсюду, куда ни глянь, лежал толстый слой золы. Траву определенно подожгли (более ста лет назад именно так и поступили почти в тех же местах русские, чтобы остановить очередной крымский набег – и остановили, татары, которым нечем стало кормить коней, повернули назад). Теперь та же напасть приключилась с Голицыным. Поначалу он продолжал движение, сделал еще три дневных перехода, но, когда до Перекопа оставалось не так уж много, всего двести верст, вынужден был остановиться. Ослабевшие лошади не могли тащить пушки и падали, то же происходило и с быками – основной обозной тягловой силой. После военного совета решено было, что придется поворачивать назад, другого выхода попросту нет…

И войско поспешно двинулось назад. Правда, никто не упрекал за столь бесславный исход – наоборот. Как случалось не только в те годы и не только в России, поступили совсем наоборот. Правительница Софья торжественно объявила народу, что князь Голицын и его отважная рать совершила много славных подвигов, храбро сражаясь с «басурманами». На берегу Мерло возвращавшихся встретил боярин Шереметев с «царским милостивым словом» за «успешный» поход и наградами для Голицына и воевод…

Конечно, поражением это называть никак нельзя: ни по дороге в Крым, ни на пути назад не было ни единого сражения, вообще ни один татарин не показался даже на горизонте. Просто-напросто серьезнейшая неудача – от чего не легче…

Пострадавшим, вообще «крайним», оказался гетман Самойлович. К тому времени против него составился серьезный заговор, во главе которого стояли люди немаленькие: генеральный писарь Кочубей (второе после гетмана лицо в тогдашней иерархии) и генеральный есаул Мазепа (тот самый, командовавший тогда наемными полками личной охраны гетмана). Они с кучкой чинов пониже уже составили обширный донос на гетмана – а теперь, услышав о неудачном походе и причине его срыва, радостно добавили еще одно обвинение: степь-де подожгли не татары, а казаки гетмана по тайному соглашению с крымским ханом…

Донос отправился в Москву – отнюдь не анонимный, подписанный честь по чести. Первой стояла подпись Кочубея. Мазепе по его положению вполне можно было подписаться вторым, но его автограф скромненько притулился где-то посередине.

Кое-кто из военачальников доносу этому верил всерьез, полагая, что казакам невыгодно покорение Крыма, еще более усилившее бы влияние на них Москвы. Однако далеко не все: Патрик Гордон в своих дневниках Самойловича не обвинял, говоря об «измене» лишь как о слухе, а Франц Лефорт вообще не верил в виновность гетмана. Вполне возможно, не особенно верили этому обвинению царевна Софья, Голицын и тогдашняя «верхушка». Однако вера верой, но есть еще и высшие государственные интересы. Как не раз случалось в других странах и в другие времена, гораздо выгоднее было считать, будто дело сорвалось из-за неожиданной «измены в рядах». Благо и конкретный «изменник» имелся под рукой, и люди против него высказались солидные…

Одним словом, Самойловича сместили и со всем семейством отправили в Сибирь… Его место в результате стараний употребившей все свое влияние Москвы занял Иван Мазепа, с которым потом России еще пришлось наплакаться. Тогда же поползли слухи, что все получилось оттого, что Мазепа «поклонился» Голицыну бочонком с десятью тысячами червонцев. Доказательств нет никаких. Вообще-то подобное ничуть не противоречило вольным нравам века, это когда подобные подарочки были в большом ходу. Достоверно известно, что впоследствии Мазепа (о чем речь впереди) не раз делал русским вельможам, а то и самому царю немалые «подарки». С другой – во мздоимстве Голицын вроде бы не замечен. Как бы там ни было, истину установить уже невозможно.

Почти два года спустя, ранней весной 1689 года Голицын выступил во второй крымский поход – в составе опять-таки нешуточной армии из 80 тысяч рейтаров (всадников) и солдат полков «иноземного строя», 32 тысяч стрельцов, гетманских казаков. При нем было 350 пушек. Шли тем же порядком, что и в прошлый раз.

В отличие от прошлого похода навстречу Голицыну с немалыми силами выступил ханский сын Нуреддин-Калга. Первая атака ограничилась перестрелкой с небольшими потерями у обеих сторон. Но назавтра татары вернулись, и началось трехдневное сражение, закончившееся жестоким поражением татар. Двум конным гетманским полкам татары нанесли большой урон – но всякий раз нападения отбивала русская артиллерия. В конце концов, татары отступили. Голицын потерял 1220 человек убитыми, крымчаки – гораздо больше. Ободренный Голицын пошел вперед, но у самого Перекопа натолкнулся на 50-тысячное татарское войско под командованием самого хана, к которому присоединился и Нуреддин. Русских атаковали со всех сторон, но все атаки Голицын отбил артиллерийским огнем, подошел к Перекопу на пушечный выстрел – и остановился, не решившись с ходу идти на штурм. Нерешительность оказалась роковой. Войско двое суток оставалось без воды, при недостатке хлеба, еще несколько дней – и обоз с пушками пришлось бы бросить, потому что лошади стали дохнуть. Военачальники Голицына единодушно заявили: «Служить и кровь свою пролить готовы; только от безводья и бесхлебья изнужились, промышлять под Перекопом нельзя, и отступить бы прочь».

Решив сделать хорошую мину при плохой игре, Голицын начал с ханом переговоры о мире, надеясь, что хан побоится русского вторжения в Крым: князь надеялся добиться от хана, чтобы тот прекратил набеги на Польшу и южнорусские рубежи, не брал дани и освободил всех русских пленников. Хан, прекрасно понимавший, в каком положении находится русская армия, переговоры затягивал, ожидая, пока «гяурам» станет еще хуже, на требования Голицына категорически не соглашался, зато сам требовал 200 тысяч рублей недоплаченной Россией дани.

Пришлось отступить. Как и в прошлый раз, на реке Мерло Голицына встретил посланец с «царским милостивым словом». Софья писала Голицыну: «За столь славные во всем свете победы мы тебя жалуем милостиво и премилостиво и паки премилостиво похваляєм». Богатые «подарки» дождем пролились не только на Голицына и воевод, но и на всех офицеров с нижними чинами. Народу вновь было объявлено об очередной славной победе.

Вообще-то, в отличие от прошлого раза, когда обошлось без единого выстрела, теперь были кое-какие основания говорить о победах русского оружия – в нескольких сражениях русские войска выиграли, понеся гораздо меньшие, чем противник, потери. Но и тем «триумфом», о котором кричала официальная пропаганда, поход считать не следовало. Главная цель – ворваться в Крым и разбить татар наголову – так и не была достигнута.

Крымские походы прекратились почти на пятьдесят лет. Когда Петр I взял власть, Голицына обвинили в том числе и в неудачных крымских походах (хотя главная причина царской немилости была, конечно же, в близости Голицына к ненавидимой царем Софье). В августе того же 1689 года князя отправили в ссылку, где он и умер в 1714 году. Вполне возможно, он не был так уж и виноват. «Всему свое время, и время всякой вещи под небом», – говорил Экклезиаст. Время вступать в Крым еще определенно не пришло, требовались другие люди и другая обстановка.

А на Левобережье прочно утвердился гетман Мазепа. Его просто невозможно обойти самым пристальным вниманием в ходе нашего повествования – оттого, что в ставшей независимой Украине означенную персону всячески поднимают на щит как идейного борца за независимость Украины. Что исторической правде соответствует мало. В общем, не соответствует вообще…

Итак, Иван (часто именовавшийся еще и Яном) Мазепа. Происхождением из мелкопоместной «русской шляхты» Левобережья, получил в Европе прекрасное образование, по отзывам современников, свободно владел латинским, немецким, польским. Завзятый книжник. Человек, не стоит и отрицать, незаурядный, неплохой дипломат. Однако все эти качества еще не означают автоматически, что их обладатель непременно будет честным и благородным. Классический пример: любимым писателем Генриха Гиммлера был Жюль Верн, певец как раз честных и благородных героев, но эсэсовского палача любимые книги ничуть не изменили в лучшую сторону…

Уже в двадцать лет Мазепа некими неисповедимыми путями попал ко двору короля Яна Казимира, где получил звание «покоевого» – невысокий чин, но все же придворный. Я не выяснял точно, в чем заключались при дворе обязанности «покоевого», но это, скорее всего, один из множества постов, на котором особенно не перетрудишься (таких хватало при любом дворе). Однако на протяжении последующих нескольких лет пан Ян Мазепа занимался гораздо более серьезными делами, требовавшими не просто трудов, а немалого ума, притворства и хитрости. Вел щекотливые и тайные переговоры, какие обычным дипломатам сплошь и рядом не доверяют, меж королевским двором, гетманами Левобережья и крымским ханом (а возможно, и с турками, потому что где хан, там и турки). Вроде бы выстраивалась неплохая придворная карьера…

Однако все вдруг резко меняется – первый крутой поворот в жизни Мазепы, а всего их будет три… Мазепа вдруг навсегда покидает королевский двор и уезжает в Гетманщину. Вряд ли по собственному желанию – учитывая честолюбие Мазепы.

Что произошло, историкам так и осталось неизвестным. Авторы, настроенные к Мазепе вовсе уж недружелюбно, охотно пересказывают имевшую в те времена большое хождение побасенку: якобы Мазепа завел пылкий роман с супругой знатного и влиятельного пана, а тот, прихватив парочку в постели, велел привязать любовничка голым к коню, вымазать дегтем, обсыпать перьями и пустить коней в чисто поле. Естественно, после такого позора ко двору было возвращаться никак нельзя.

Вообще-то достоверно известно, что Мазепа, весьма недурной собой краснобай, пользовался большим успехом у доступных придворных красоток. Однако объективности ради следует уточнить, не вдаваясь в детали, что эта история противоречит хронологии событий, а потому, скорее всего, пущена в оборот недоброжелателями Мазепы при дворе.

Плохо верится и в другое объяснение столь внезапного отъезда Мазепы на родину, на сей раз возвышенно-романтическое: якобы в сердце Мазепы вдруг вспыхнул огонь украинского патриотизма, с неодолимой силой погнавший его прочь от «чортовых ляхов». Не тот персонаж, знаете ли…

Вероятнее всего, случилась старая как мир история: спесивые польские паны-придворные относились к «русской шляхте» как к людям второго сорта. И, недовольные тем, что какой-то «козак» делает успешную карьеру при короле, постарались нахала выдавить. Вот это гораздо больше похоже на правду, нежели байки о незадачливом любовнике или мистическом зове родины…

Служение Отечеству заключалось для Мазепы в том, что он поступил на службу к тому самому «турецкоподданному» гетману Петру Дорошенко, чье войско, по словам современника, было не что иное, как «великая разбойничья шайка». Несмотря на свою скверную репутацию, Дорошенко поддерживал самые тесные дипломатические отношения и с Левобережьем, и с крымскими ханами, и с Запорожской Сечью. Вот тут как нельзя более к месту оказался прежний опыт Мазепы – и он в качестве личного гетманского посланца вновь занялся оставшимися тайными для историков делами, все теми же миссиями, которые «официальным» дипломатам не поручают. А попутно дослужился ни много ни мало до начальника гвардии гетмана – такой пост всегда и везде отдают человеку, которому полностью доверяют.

Потом случилась еще одна загадка, которую уже никогда не удастся объяснить…

Мазепа отправился послом к крымскому хану с охраной из татар и полонянками с Левобережья – своеобразным живым подарком Дорошенко своему сюзерену. По дороге на эту компанию налетела и взяла всех в плен ватага атамана Сирко, одного из многочисленных в тех местах «полевых командиров», чаще всего никому не подчинявшихся.

Сирко, как многие, особой моральной щепетильностью не страдал и при нужде вступал в любые союзы. За одним-единственным исключением. У атамана все же имелся железный принцип, который он свято соблюдал: Сирко люто ненавидел как крымских татар, так и их украинских «союзников», и никто из них живым от него не уходил. Никто.

Однако Мазепа, которому полагалось бы расстаться с головой, остался цел и невредим, не то что казнен или пытан, но даже не побит. Внятного объяснения этому историки не придумали до сих пор. Иные за неимением лучшего пишут, что Мазепа с его опытом дипломатии и тайной службы попросту «очаровал» неотесанного степного «лыцаря». Как бравый гусарский поручик – юную гимназистку. Вот так вот взял и очаровал…

В общем, кончилось все тем, что Сирко отправил Мазепу на Левобережье, к тамошнему гетману Самойловичу, а тот, в свою очередь, переправил интересного пленника в Москву, чьим врагом Дорошенко заслуженно считался.

И снова все каким-то чудесным образом обошлось. Не то что плаха или Сибирь – даже кнутом ни разу не погладили, иначе об этом непременно сохранились бы сведения. Наоборот, долго шли вполне дружеские беседы то ли за чайком, то ли за водочкой. Мазепа, в конце концов, удостоился даже аудиенции у царя Алексея Михайловича, получил «государево жалование» и был отпущен на службу… к гетману Самойловичу – как человек свой и полезный, за которого Москва ручается.

Лично я вижу одно-единственное объяснение: человечка примитивно перевербовали. Русская разведка уже в те времена работала неплохо и имела за плечами опыт в несколько столетий. Мазепа должен был слить интереснейшие секреты польско-гетманско-крымско-турецкой дипломатии, а знал он их предостаточно. Примеров в истории разведки масса.

У Самойловича Мазепа опять-таки сделал неплохую карьеру, дослужившись до генерального есаула, то есть командира «сердюков», наемных полков личной охраны гетмана. Капитан королевских мушкетеров, ага… А попутно занялся успешной коммерцией на широкую ногу: отправлял в Москву обозами немалые партии водки. Один немаловажный нюанс: в те времена в Московском государстве производство и торговля спиртным были личной царской монополией, так что по реалиям того времени подобная коммерция была бы невозможна без приличных «откатов» покровителям на самом верху. Водка, кстати, была скверная, дешевая сивуха, для приличия сдобренная ароматическими травами, – едва ли не тогдашний «технарик». Люди с достатком такого в рот не брали, но в кабаках для простого народа сивуха лилась рекой, так что коммерция процветала.

О доносе на Самойловича уже писалось. Став гетманом, Мазепа продолжал старательно заносить серьезные подарочки не только высшим московским сановникам, но и самому царю Петру. Даже точные цифры в архивах сохранились: Петру – 200 дукатов (дукат – солидная золотая монета того времени), вездесущему Меншикову, без которого не обходилась ни одна подобная «негоция», – тысячу и шесть больших серебряных бутылей, Головкину – тысячу дукатов, Шереметеву – 500 и серебряные сервизы, Шафирову – 500, Долгорукому – 500, секретарю посольского приказа Степанову – 100. Всем было хорошо. Настолько, что Мазепа с подачи московских покровителей самым официальным образом стал князем Священной Римской империи (во сколько это гетману обошлось, в точности неизвестно, но даром такие вещи никогда не делались).

За двадцать один год правления (1687–1708) гетман не приобрел народной любви, скорее наоборот. Как и его предшественники, щедро раздавал своим сторонникам (в потомственное, замечу, владение) земли, села и деревеньки, вместе не с крепостными пока, но «приписанными» к ним крестьянами. Мало того, «универсалом» 1701 года ввел обязательную еженедельную двухдневную барщину и для тех крестьян, что жили на собственной земле, юридически вольные, ни к кому из старшины не «приписанные».

Как, по-вашему, будет все это способствовать народной любви? Даже почитатель Мазепы профессор Грушевский (один из теоретиков самостийности) меланхолически признавал: «Разумеется, эта новая барщина страшно возбуждала крестьянство, у которого еще были свежи в памяти времена беспомещичьи, когда оно хозяйничало на вольной земле. Горькая обида поднималась в нем на старшину, которая так ловко и быстро сумела взять его в свое подчинение. Особым гневом дышали люди на гетмана Мазепу, подозревая, что он, шляхтич и «поляк», как его называли, старался завести на Украине польские панские порядки. С большим подозрением относился народ ко всем начинаниям его и старшины».

Такой вот парадокс: в Польше Мазепа считался «козаком», а на родине – «ляхом». И подозрения народные, кстати, были вовсе не беспочвенны – пройдет всего несколько десятилетий, и все подозрения сбудутся…

Грушевский, большой мастер фокусничать с реальной историей, все же пытался оправдать своего кумира тем, что Мазепа якобы был человек подневольный. Этакая марионетка, исправно выполнявшая тайные приказы москалей, по своему злодейскому обыкновению стремившихся уничтожить украинские вольности и всех закабалить. Одна незадача: в архивах Коллегии малороссийских дел сохранился указ Петра прямо противоположного содержания: гетману предписывалось «надзирать за малороссийскими помещиками, удерживать их от жестокости, поборов, работ излишних». Дело не в гуманности: попросту Москва еще не полностью контролировала Гетманщину и опасалась бунтов «черного народа»: давно известно, что простую крестьянскую косу опытный кузнец в два счета переделает в оружие. Повернуть лезвие вертикально к древку – и вот вам натуральная алебарда, по меркам того времени оружие серьезное, против которого штык как-то не пляшет…

Указ этот до широких масс не дошел, вообще не появился на свет: гетман его спрятал подальше, никому не показывая. И выпустил несколько «универсалов», которыми предписывал самым жестким образом прессовать тех крестьян, что противятся закабалению, а то и бегут в Россию: сажать по тюрьмам, бить кнутами нещадно, а то и вешать…

Двадцать лет Мазепа и в мыслях не держал отстаивать «украинские вольности», служил России верой и правдой. Ему и на московской службе жилось лучше некуда. Вместе с русскими полками гетманские казаки участвовали в южных походах, за что Мазепа, вторым после фельдмаршала Шереметьева, получил орден Андрея Первозванного (сам Петр – четвертым). Опять-таки в составе русской армии Мазепа воевал в Лифляндии, в Польше, подавлял восстание донского казачьего атамана Кондратия Булавина. И, разумеется, продолжал успешно торговать водкой – одно другому не мешает. За верную службу Петр осыпал гетмана подарками и пожалованиями: деньги, соболя, бархат, парча, драгоценности, семга и стерлядь из царской поварни, помянутый княжеский титул, наконец, данная в потомственное владение целая волость в России.

Одним словом, безупречный послужной список и твердое положение. Но это в России. На родине, в Гетманщине, все обстояло не так безоблачно. Пожалуй что, и не безоблачно вовсе. Понемногу закрепощаемый «черный народ» ни малейшей приязни к гетману не питал, а потому Мазепа по примеру Самойловича завел для охраны своей персоны наемных «сердюков» и «компанейцев» – сплошь и рядом из немцев, мадьяр, а то и поляков. Местных, казачьи полки, старался как можно чаще отослать воевать куда-нибудь подальше – казаки, хотя и люди свободные, тоже гетмана недолюбливали.

С «верхами» тоже обстояло не лучшим образом. Как поется в известной песне, «и пряников сладких всегда не хватало для всех». Часть обделенной старшины стала всерьез плести заговор против гетмана. Возглавлял его генеральный писарь (нечто вроде министра иностранных дел) Кочубей, у которого, как порой случается, общественное перепуталось с личным. 65-летний Мазепа загорелся самой пылкой страстью к дочери Кочубея, своей крестнице, юной красавице Мотре-Марии. Страсть была взаимной, Мотря даже сбежала из родительского дома и четыре дня прожила у Мазепы, явно не затем, чтобы слушать стихи, которых Мазепа ей написал немало. Когда она вернулась, Мазепа по всем правилам попросил у Кочубея ее руки. Кочубей решительно отказал. Поступок не вполне понятный – согласитесь, генеральный писарь из «обделенных» наверняка бы перешел в ближний круг. С одной стороны, Мотря была крестницей Мазепы, а по тогдашним правилам спать с крестницей было все равно что спать с родной дочерью. Но столь влиятельные персоны, как Мазепа и Кочубей, могли легко договориться с церковниками и «снять вопрос». Церковные иерархи – тоже люди… Тогда? Версия есть, но о ней чуть погодя.

Настал момент, когда заговорщики усмотрели серьезную возможность свалить гетмана. В Польше весело громыхала очередная смута, там появились сразу два претендента на престол, и каждый был по всем правилам избран своими сторонниками королем – саксонский курфюрст Август Сильный и польский магнат Станислав Лещинский. Оба эти персонажа ни малейшего вклада в историю не внесли. Август, правда, прозвище получил не зря: обладал нешуточной силой, гнул в трубку серебряные тарелки, кочергу завязывал узлом. Да вдобавок прославился прямо-таки запредельным даже по меркам легкомысленного XVIII века, как бы поделикатнее выразиться, кобеляжем. Историки насчитали у него триста внебрачных детей (возможно, некоторых и пропустили, так что их могло быть и больше) – а количество любовниц, более-менее постоянных и «одноразовых», учету не поддается вообще. Август настолько вошел во вкус, что сделал любовницей родную дочь (из внебрачных). Лещинский же был личностью совершенно бесцветной.

В полном соответствии с поговоркой, которую сами же и сочинили, «Польша раздорами крепка», благородные паны, разделившись на два лагеря, начали натуральную войну. Правда, ни одной из партий не удавалось нанести другой полное и окончательное поражение. А потому и те и другие решили обратиться к сильным покровителям. Август поставил на Москву, его соперник – на Стокгольм. В Польшу с разных сторон вступили русские полки и казаки Мазепы – и шведский король Карл XII. Вот тут уже заполыхало до самого неба…

И в этот самый момент Мазепа вступил в тайную переписку со Станиславом Лещинским. Мазепа обещал привести под знамена «короля Стаса» самое малое двадцать тысяч казаков, а король обещал сделать Мазепу «потомственным князем Русским» и отдать ему всю Украину – хотя и в составе Польши, но с широкой автономией. Поляки даже сочинили Мазепе герб и прислали рисунок.

Мотря к тому времени, кстати, успела выйти замуж за генерального судью Гетманства, но это ничего не меняло. Кочубей и полковник Искра что-то все же проведали о переговорах с поляками. И срочно отправили в Москву сигнал. Именно об этом писал потом Пушкин в поэме «Полтава»: днем и ночью на лихом коне несется в Москву лихой казак:

Зачем он шапкой дорожит?

Затем, что в ней донос зашит.

Донос на гетмана-злодея

Царю Петру от Кочубея.

В реальности все обстояло далеко не так романтично – не было никакого лихого всадника. «Сигнал» в Москву доставил некий монах Никанор пешим ходом, этакой серой мышкой, огородами добравшийся до места. Неприметный, неинтересный странник, человек божий, каких на дорогах полно… Так гораздо надежнее, лихой казак – фигура заметная.

Заговорщикам не повезло самым роковым образом. Судя по всему, они проведали только о самом факте тайной переписки гетмана с поляками, но никакой конкретикой не располагали. Донос сохранился, и он, по словам современных историков, «производил впечатление не обоснованного обвинения, а бездоказательного навета». К тому же…

И польские письма, и рисунок герба Мазепа… отослал Петру. На этом основании некоторые историки считают, что Мазепа всего-навсего вел с ведома Москвы этакую «радиоигру». Однако вполне допустимы и другие объяснения: гетман так поступил не из душевного благородства, а оттого, что узнал о происках врагов и решил упредить события, представ белым и пушистым.

Версия не столь фантастическая, учитывая тогдашние реалии. Как-никак поляки предлагали потомственное владение. А гетман – персона пусть и важная, но все же выборная. Как избрали, так могли и переизбрать, случалось не раз. Причем в этом случае свергнутому… пардон, переизбранному! гетману приходилось срочно уносить ноги – если только удавалось. Что при таком раскладе оставалось у Мазепы? Разве что та самая волость в России.

По некоторым данным, к тому времени меж гетманом и всемогущим Меншиковым пробежала черная кошка. Якобы даже Меншиков собирался Мазепу сместить и заменить своим человеком. Если это правда, если Меншиков, не исключено, как раз и ставил на Кочубея со товарищи, тайные сношения с поляками вполне логичны и объяснимы.

Как бы там ни было, Мазепа оправдался, сообщив вдобавок в Москву немало интересного о военных приготовлениях Турции и сношениях Лещинского с крымским ханом. Царь послал Мазепе очередную соболью шубу, а Кочубея с Искрой выдал ему на расправу. Гетман тут же велел отрубить обоим головы, а все их движимое и недвижимое имущество забрал себе. Иные историки пишут, что не себе взял, а отписал в воинскую казну, но это мало что меняет: уж «на финансах»-то у Мазепы сидели особо доверенные люди…

А буквально через год, когда в Гетманщину вступил шведский корпус короля Карла, Мазепа к нему присоединился во главе казачьего отряда. Некоторые историки опять-таки пишут, что сам гетман был белым и пушистым, а на этот шаг его буквально под дулом пистолета вынудила старшина.

Лично мне эта версия представляется сомнительной. Во-первых, у гетмана была достаточно сильная семья, чтобы справиться со «шведской партией», да вдобавок можно было заручиться поддержкой Москвы. Во-вторых, имеет право на существование и другая версия: что гетман, которому надоело быть выбранным, увидел для себя в наступившей неразберихе неплохой шанс устроиться в жизни еще лучше и спокойнее. Вполне возможно, свою роль сыграло и то, что шли шведы. Шведская армия, в XVI веке одержавшая немало побед, по инерции считалась чуть ли не сильнейшей в Европе, и Мазепа вполне мог решить, что отныне с русским влиянием в Гетманщине будет покончено…

Увы, оба новоявленных союзника очень быстро поняли, что дали маху. Серьезного пополнения, обещанного гетманом, Карл не получил: с Мазепой прибыла лишь кучка казаков – пессимисты оценивают их число в полторы тысячи, оптимисты – в пять. Даже если верна вторая цифра, получается, что за гетманом к шведам последовал лишь каждый десятый казак – когда казаки ходили воевать вместе с русскими, выставляли не менее пятидесяти тысяч сабель. Так что Гетманщина в большинстве своем Мазепу явно не поддержала. Полковники и старшины из тех, кто второпях последовал за Мазепой, очень быстро почти все до единого перебежали в русский лагерь, где их по тайному указанию Петра принимали со всем радушием. Там, в русском лагере, старшина быстренько и избрала нового гетмана, полковника Ивана Скоропадского. Полки наемников куда-то подевались. Высшие церковные иерархи, посоветовавшись, решили публично по всем церквам провозгласить Мазепе анафему, сиречь проклятие, оно же отлучение от церкви.

За неимением оригинала на виселице при большом стечении народа подвесили чучело Мазепы. Вдобавок Петр со свойственным ему черным юмором распорядился изготовить четырехкилограммовую чугунную медаль с изображением повесившегося Иуды и валявшихся тут же «иудиных сребреников». Эту увесистую регалию предполагалось повесить Мазепе на шею, как только удастся его поймать. Задумка, в общем, не лишена изящества…

«Свидомые» украинские историки-мифологи на полном серьезе пишут, что тогда же Карл и Мазепа заключили этакий «союзный договор» двух равноправных держав. Бред, конечно. Какое такое равноправие, с какого перепугу? Карл (пусть и потерпевший вскоре поражение под Полтавой) оставался законным королем не самой слабой в Европе страны, а вот Мазепа теперь был никто и звать его никак. Гетманщина за ним не пошла, к тому же там уже сидел новый гетман, «утвержденный» Москвой. Почти вся старшина перебежала к Петру. У Мазепы оставалась лишь пара тысяч казаков и три бочонка денег – тот еще равноправный союзничек…

Вот тогда-то, кстати, и появился на свет «исконно украинский» желто-голубой флаг. Это была чисто шведская затея: просто-напросто нужно было как-то отличить своих «власовцев» от казаков, воевавших на стороне русских, – никакой единой военной формы у казаков не было. Вот Карл и велел мазепинцам привязать на колья «прапорцы», то есть вымпелы цветов шведского флага (желтый крест на голубом полотнище).

Дальше дела пошли совсем печально. Русский корпус во главе с Меншиковым взял штурмом гетманскую столицу Батурин. С тех пор среди «свидомых» гуляет очередная «черная легенда»: якобы русские безжалостно вырезали все поголовно население Батурина, от стариков до малых детушек. Очередной вздор. Пожгли и пограбили, конечно, немало, но в те времена так поступали все. Несколько лет назад крупно опозорился тогдашний президент Украины Ющенко: велел провести в Батурине масштабные археологические раскопки, рассчитывая обнаружить огромные братские могилы, набитые сотнями скелетов жертв «меншиковской резни». Как ни копали, отыскали всего десятка три черепов, среди которых ни одного женского или детского. Да к тому же сохранились распоряжения Петра выделить некоторое пособие «батуринским погорельцам» – значит, мирное население осталось живехонько.

На стороне Мазепы выступили запорожцы – вовсе уж сдуру, поскольку их было человек триста с лишним, а в Гетманщину уже вступила многотысячная русская армия. Сечь очень быстро взяли штурмом, разорили и сожгли дотла. Те запорожцы, которым удалось бежать, осели в Крыму, как-то позабыв о своей высокой миссии ревнителей православной веры. Крымский хан как человек практичный тоже не заморачивался разницей в вере, а быстро принял запорожцев на службу: профессиональные вояки – вещь в хозяйстве нелишняя…

С горя Мазепа начал посылать тайных гонцов к Петру – каялся, просил прощения и даже предлагал захватить короля Карла и живьем доставить в русский лагерь.

Не исключено, что в сложившейся ситуации Мазепа ради царского прощения и восстановления в правах и в самом деле попытался бы это проделать. Вот только возможности не было, очень уж неравны были силы Мазепы и шведов…

Дальнейшее проистекало просто и незамысловато. Под Полтавой русские полки вместе с отрядами присягнувшего царю на верность нового гетмана расчихвостили шведов в хвост и в гриву. Остатки шведской армии, окруженные кавалерией князя Меншикова и казаками, сдались.

Карл с Мазепой в сопровождении буквально горсточки солдат и казаков все же вырвались и бежали в Бендеры, столицу тамошнего турецкого паши. Но и там покой Мазепе, согласно известному стихотворению, только снился. Карл самым бесцеремонным образом «взял в долг» те самые три бочонка денег и роздал своим шведам, оставив Мазепу без копейки. Петр, горя желанием повесить на шею гетману помянутую медаль, предложил паше за выдачу Мазепы триста тысяч червонцев. Паша поначалу отказался – но кто знает, как могли развернуться события дальше, уж Мазепа-то прекрасно знал продажность султанской знати и имел все основания подозревать, что, в конце концов, могут и выдать. И вскоре, издерганный, впавший в совершеннейшее ничтожество, отдал Богу душу…

Кое-кто из нынешних самостийных историографов облагородил эту историю до полной неузнаваемости. На полном серьезе утверждается, что Мазепа заключил с Карлом «равноправный союз двух независимых держав» – вот только никаких письменных свидетельств тому не сохранилось, да и современники событий о «союзе» дружно помалкивают. Тем не менее громогласно провозглашается, что Мазепа-де из самых благородных побуждений намеревался создать «независимую украинскую государственность».

Вообще-то собирался, кто бы спорил. Однако, учитывая все, что о Мазепе известно, позволим себе с уверенностью говорить: персонаж этот нисколечко не заморачивался никакими такими благородными идеалами, а думал исключительно о собственной выгоде. Доведись ему и в самом деле стать властителем независимой Украины, это было бы стопроцентное феодальное владение, где кучка знати безраздельно властвовала бы над закрепощенным «черным народом», а над всем этим возвышался бы Мазепа, используя любую возможность набивать закрома золотишком…

То, что президент Ющенко учредил орден под названием Крест Мазепы, как раз нисколечко не удивляет. Гораздо удивительнее то, что в России в старой и престижной серии «Жизнь замечательных людей» вышла биография Мазепы, принадлежащая перу российской авторессы, но написанная прямо-таки с позиций ярых «самостийников». Ну что же, быть может, ее еще и наградят Крестом Мазепы – по труду и честь…

Несмотря на то что Мазепа, пользуясь словами Аркадия Гайдара, персонаж гнуснопрославленный, никак нельзя отрицать, что он был личностью яркой. Чего никак нельзя сказать обо всех его преемниках. Гетманство помаленьку хирело. Скоропадский, судя по тому, что о нем известно (а известно многое), был фигурой серенькой, лишенной всякой решительности. В крайнем случае его хватало только на то, чтобы «всепокорственно, со слезами» просить вернуть кое-какие вольности – на что Петербург никак не соглашался, и гетман покорно затихал.

Территория Гетманства в то время ограничивалась, как в былые времена, нынешней Полтавской и Черниговской областями да Киевом с окрестностями – «да уж, хоромы не царские»… Петербург принялся неторопливо, но методично урезать прежние казачьи вольности. Никакого специфического «москальского злодейства» в этом не было – шел обычный процесс создания централизованного государства. Точно так же в Англии методично урезали былые вольности Шотландии и Уэльса, некогда независимых государств, а во Франции еще со времен кардинала Ришелье старательно «приводили к одному знаменателю» своих «самостийников» наподобие Бургундии, Лотарингии и Лангедока, превращая их в обычные провинции королевства.

Цинично выражаясь, хвост собаке рубили как раз по частям. В 1709 году к гетману приставили для надзора русского резидента, а год спустя – еще одного. Официально им поручалось совместно с гетманом поддерживать порядок и благоустройство – а тайной инструкцией предписывалось следить за гетманом и старшиной и в случае чего подавить любой возможный мятеж русскими войсками (к тому времени по распоряжению Петра гетманская столица была перенесена в Глухов, на границу с Великороссией, и там поставили гарнизоном два русских полка).

Чуть позже Петербург стал сам назначать и смещать полковников и генеральных старшин, часто ставя на их место русских чиновников. В 1722 году очередная реформа, по сути, отобрала власть у гетмана и старшины. При гетмане учредили Малороссийскую коллегию, состоявшую из шести штаб-офицеров тех двух полков, под председательством бригадира (тогдашний военный чин, промежуточный между полковником и генералом) Вельяминова. Ей предписывалось принимать жалобы на все судебные и административные учреждения Гетманщины, собирать и расходовать налоги и пошлины, следить, чтобы от старшины «не было никакого утеснения “козакам и посполитым”, контролировать все делопроизводство войсковой канцелярии. Профессор Грушевский писал потом, что такое положение превращало украинскую автономию в «лишенный содержания призрак» – в чем ничуть не ошибался… Вполне возможно, что Грушевский был также прав, когда писал, что скорая смерть Скоропадского последовала «от огорчения»…

После чего Гетманство несколько лет существовало вообще без гетмана. Петр в 1723 году издал указ, где говорилось, что правительство «озабочено приисканием» на гетманский пост надежного человека ввиду того, что практически все гетманы, кроме первого, Хмельницкого, и последнего, Скоропадского, оказывались изменниками присяге. А поскольку текущее делопроизводство, в общем, обеспечено, «не следует» докучать царю просьбами о выборах гетмана. Придет время – Петербург займется…

Так продолжалось четыре года, пока наконец в 1727 году позволили выбрать нового гетмана – миргородского полковника Даниила Апостола. Оказавшегося, сразу скажем, тоже довольно бесцветной личностью, ничем особенным себя не проявившей. Вольностей не прибавилось. Малороссийскую коллегию, правда, упразднили, обнаружив за ней немало злоупотреблений, – но вместо нее учредили «генеральный суд», шесть человек – поровну от Гетманства и от Петербурга. Должность резидента сохранялась, и гетман обязан был с ним совещаться во всех управленческих делах. А в военных был подчинен фельдмаршалу российских войск.

Запорожская Сечь Гетманщине больше не подчинялась. Со временем запорожцам в Крыму, видимо, наскучило, и они запросились назад в Россию. В начале 1734 года им разрешили основать новую Сечь, уже на другом месте – но подчинили командующему русскими войсками на Украине.

В 1734 году умер Апостол. К тому времени Гетманщина стала терять прежнее военное значение. Один характерный пример: во время русско-турецкой войны 1735–1739 годов она должна была выставить шестнадцатитысячный казачий корпус. Однако больше трех тысяч призванных дезертировали, так и не добравшись до театра военных действий, а половина оставшихся заявилась без лошадей, пешком. По поводу чего глава русских войск, знаменитый фельдмаршал Миних, в сердцах выразился: «Как мыши, только даром хлеб едят».

После смерти Апостола Гетманщиной в течение 26 лет управлял уже непосредственно Петербург – посредством главы восстановленной Малороссийской коллегии, всегда великороссом, обладавшим широчайшими полномочиями.

Гетманство восстановила лишь императрица Елизавета – в 1750 году. Однако дело не пустили на самотек: гетманом, называя вещи своими именами, попросту назначили человека стопроцентно своего – Кирилла Разумовского, младшего брата мужа императрицы Елизаветы Алексея Разумовского (тайно, но по всем правилам с ней обвенчанного).

Вот это уже была чисто декоративная фигура. С Украины будущий гетман уехал еще в ранней молодости – учиться в одном из европейских университетов. До своего назначения вел жизнь петербургского аристократа, женился на родственнице императрицы Екатерине Нарышкиной. Да и после, став гетманом, на Украине практически не жил – ему там было попросту скучно, он предпочитал блистать в Петербурге, параллельно с гетманством ставши командиром гвардейского Измайловского полка (что с точки зрения тогдашнего высшего света выглядело, пожалуй, даже более престижно, чем полуопереточное гетманство). Единственным вкладом Разумовского в «государственные дела» Гетманщины, пожалуй, стало то, что он одел казаков в единую форму – синие кафтаны с красными воротниками. Никаких более значительных реформ не проводил. Гетманством, ничуть не печалясь отсутствием гетмана, управляла старшина – под чуточку ослабевшим из-за влияния Разумовского при дворе контролем Петербурга.

В 1762 году Разумовский в качестве командира Измайловского полка принял самое деятельное участие в низвержении Петра III и возведении на престол Екатерины. Что, конечно, позволило ему сохранить положение при дворе, но исключительно в качестве гвардейского полковника. С гетманством Екатерина, едва взойдя на престол, решила покончить. И не только с ним: излагая свою программу государственного строительства в письме к обер-прокурору она выразила непреклонное желание привести к «обрусению» Украину, Лифляндию и Финляндию. Речь, правда, шла не о русификации, а исключительно о том, чтобы ликвидировать имевшиеся во всех трех областях местные законы и установления, не соответствовавшие общеимперским. Творческое наследие кардинала Ришелье, и не более того. О Гетманщине она высказалась совершенно недвусмысленно: «Чтоб век и имя гетманов исчезло, не токмо б персона какая была произведена в оное достоинство». Екатерина многим была обязана Разумовскому как одному из активных участников ее воцарения, но государственные интересы оказались выше…

Все произошло очень культурно. К Разумовскому пришел в гости знаменитый Григорий Орлов, в то время (1764) еще всемогущий фаворит и любовник Екатерины, отец ее сына, ставшего впоследствии графом Бобринским. В отличие от брата Алексея, часто проявлявшего себя умным и тонким дипломатом, «Гришка» так и остался, скажем так, не особенно обремененным интеллектом, что признавали все, включая императрицу. А потому без особой дипломатии объяснил незатейливо и просто: мол, тут такое дело, Кирюша… «Матушка» решила гетманство навсегда аннулировать, а потому подавай-ка, мил друг, в отставку по-хорошему, а то, чего доброго, смещен будешь силком и по обвинению в «противугосударственных» замыслах угодишь в опалу. Так что думай, соколик, быстренько…

Несмотря на всю свою недалекость, Григорий Орлов был персоной крайне серьезной и влиятельной, да и речь шла о прямом повелении Екатерины. Разумовский, в первую очередь придворный, долго не раздумывал – и моментально подал прошение об увольнении со «столь тяжкой и опасной должности». Столь же моментально прошение было Екатериной удовлетворено. За сговорчивость Разумовский получил ежегодную пожизненную пенсию в 60 тысяч рублей и огромные земельные владения на Украине, включая целую волость. И, разумеется, остался при дворе. На месте Гетманщины образовали обычные губернии, Черниговскую и Полтавскую.

С Запорожской Сечью Екатерина разделалась еще бесцеремоннее: 5 июня 1775 года генерал Текели крупными воинскими силами окружил Сечь и объявил запорожцам, что их «козачество» упраздняется. Часть запорожцев (капитулировавших безоговорочно перед лицом многократно превосходящих сил) ушла в Турцию, часть, согласившаяся продолжать службу уже непосредственно в составе русской армии, была переселена на Кубань, где составила Черноморское (впоследствии Кубанское) казачье войско. Со временем туда вернулись и многие ушедшие за рубеж запорожцы, помыкавшись по Турции и Австрии.

В общем, и Гетманщина, и Запорожская Сечь сдались практически без сопротивления. Правда, в 1791 году в Берлине (тогдашней столице Пруссии) объявился малороссийский шляхтич Василий Капнист, получил аудиенцию у министра Герцберга и стал открытым текстом вопрошать: не окажет ли поддержку Пруссия, если недовольные потерей вольностей и привилегий казаки поднимутся на бунт против петербургской «тирании»?

Пруссия не собиралась участвовать в таких играх. Герцберг прямо дал понять, что никаких дальнейших переговоров вести не намерен. Капнист ни с чем вернулся в Россию, плюнул на все бунтарские идеи и стал впоследствии знаменитым писателем.

Все так и не состоявшиеся мятежи были заранее обречены на провал как раз оттого, что знать Гетманщины как раз думала не о бунтах, а о том, чтобы стать полноправным дворянством империи…

Отцы-основатели и теоретики «самостийщины» любили писать, что якобы до Екатерины на Украине пышным цветом расцветали вольность и свобода для всех – а вот Екатерина, немка проклятая, всех вольных закрепостила…

Исторической правде это нисколько не соответствует. Крепостное право на Украине долгими десятилетиями формировалось усилиями самой старшины. Она помаленьку прибрала к рукам прежде вольные земли, а, как выразился герой известного романа Стругацких, «на что сподвижникам земли без крепостных?»

Еще Хмельницкий своими универсалами объявлял, что «посполитые», то есть лично свободные крестьяне и городские мещане, обязаны выполнять «послушенство», то есть повинности по отношению как к верхушке старшины, так и церкви (как и в России, высшее малороссийское духовенство владело обширными землями).

Старшина, глядя на своих русских и польских «братьев по классу», хотела стать такой же полновластной хозяйкой над «холопами». Сразу после Переяславской Рады она начала выпрашивать у русских царей «жалованные грамоты» на имения, позволявшие бы превратить нажитое в потомственные владения. Самым изворотливым оказался гетман Выговский, ухитрившийся выпросить на одни и те же имения грамоты и у короля польского, и у царя московского – кто бы ни победил, а гетман в выигрыше…

Сохранилась масса документов, свидетельствующих и об истинном положении дел, и о том, как Москва (а впоследствии – Петербург) пыталась одергивать нарождавшихся помещиков. Донесение в Москву от находившегося при гетмане царского чиновника Протасьева: «В Малороссии самые последние чиновники добывают себе богатство от налогов, грабежа и винной торговли. Если какого определит гетман сотником, хотя из самых беднейших слуг своих, то через один или два года явится у него двор, шинки, мельницы и всякие стада и домовые пожитки».

Нетрудно догадаться, что для содержания всей этой благодати, и земель, и скота требовалось немалое число работников – и, крайне желательно, не вольных, которые слишком много о себе понимают, а самых что ни на есть бесправных, лучше всего – крепостных. Смешно и думать, что гетманская аристократия (а помаленьку сложилась именно что аристократия) видела в земляке-крестьянине «брата-украинца». Ни в одной стране мира подобных благоглупостей за аристократией не замечено, наоборот, повсюду дворяне, как бы они ни именовались, с превеликой охотой и большим рвением стремились превратить в бесправный рабочий скот своих родственных по крови единоверцев…

Сохранились инструкции Петра его представителям при гетмане: «Строго смотреть за полковниками, чтобы они не обременяли народ взятками и разными налогами. Препятствовать, с гетманского совета, Генеральной Старшине и полковникам изнурять работою казаков и посполитых людей». Однако, как частенько случается, приказы эти оставались неисполненными: до Бога высоко, до царя далеко…

В свое время Мазепа, немало сделавший для закабаления простого народа, ввел почетное звание «бунчуковый товарищ» – а впоследствии и «значковый товарищ». Обладатели этакого титула не получили ни постов, ни жалованья – но фокус в том, что это звание в массовом порядке получали старшины и их потомки, владельцы имений, тем самым превращаясь в некое сословие наподобие дворянства. Одновременно старшина пыталась всеми способами воспрепятствовать переходу «посполитых» в казаки, мало того, массами переводила казаков в «посполитые» – которые уже не имели никаких прав, кроме обязанностей. (Разумеется, не поляков, а малороссов, получивших шляхетство самым законным образом от польских королей.)

Процесс шел на протяжении двухсот с лишним лет до Екатерины. Так что Екатерина просто-напросто указом юридически узаконила исторически сложившееся положение дел. В 1781 году «Жалованной грамотой» она превратила старшину, ее потомков, а также «бунчуковых» и «значковых» товарищей в потомственных дворян Российской империи. Они были уравнены в правах с прочими российскими дворянами, а их роды записаны в родословные книги Черниговской и Полтавской губерний. Соответственно, «посполитые» были обращены в их крепостных крестьян. Если кто-то решит, что свежеиспеченное дворянство протестовало против таких нововведений и с негодованием отнеслось к закрепощению «вольного украинского народа», жестоко ошибется. Наоборот, среди «благородного панства» царило всеобщее ликование: их права наконец-то были узаконены самым бесспорным образом, теперь они могли владеть крепостными совершенно законно…

То, что происходило дальше, несет явный отпечаток комедии. Именно так. Процесс становления нового дворянства сопровождался массой афер с подделкой документов. Благородное происхождение, как и повсюду в Европе, следовало подтверждать документами – а с этим обстояло скверно, потому что ставшая владельцами имений и крестьян старшина происхождения была самого темного и туманного. В 1654 году в Переяславле московскому царю присягнули всего триста настоящих шляхтичей, способных при необходимости представить безупречные документы. Однако, когда после «Жалованной грамоты» в Малороссии была создана «Комиссия о разборе дворянских прав», в нее набежало сто тысяч дворян. Причем каждый из них располагал кучей древних на вид грамот, рисунками гербов, развесистыми генеалогическими древами, из которых следовало, что иные претенденты происходят чуть ли не от Адама с Евой…

Опять-таки это нельзя считать чисто российской спецификой. Наоборот, в данном случае Россия как раз отставала от Европы, где подобные забавы были в ходу с давних времен. Пожалуй, самый яркий пример – знаменитый капитан королевских мушкетеров де Тревиль, которого многие должны помнить по романам Дюма. В свое время в городке Труавиль в Гаскони жил-поживал юноша по фамилии Труавиль, происходивший из солидной, богатой, добропорядочной, уважаемой в тех местах семьи – но вот беда, не имевшей дворянского достоинства. Но гасконцы – народ сообразительный. Юноша, как многие, решил отправиться в столицу и сделать карьеру. Из Труавиля выехал молодой человек по имени Труавиль – а вот в Париж приехал уже де Тревиль с ворохом крайне убедительных документов, подтверждавших его дворянство, восходящее едва ли не к крестоносцам…

Так и теперь. Ларчик открывался просто: на Правобережье располагался известный городок Бердичев, где обитала масса специалистов по конвейерному производству всевозможных «древних» документов. В зависимости от пожеланий и щедрости очередного клиента ему в два счета мастерили охапку самых старинных на вид документов с подписями и печатями, выводивших родословную заказчика едва ли не с допотопных времен. Все зависело от фантазии самого заказчика: известные впоследствии Капнисты, подсуетившись вовремя, оказались потомками неизвестного европейской истории «венецианского графа Капниссы с острова Занта». И ничего, проехало. Те, у кого выдумки оказалось меньше, не особенно и напрягая мозги, «приписывались» к какому-нибудь старинному польскому роду – настоящие представители которого, надо полагать, вертелись в гробах.

В большом почете были и «благородные татарские мурзы» – одного из таких и глазом не моргнув присвоили себе в качестве пращура Кочубеи, благо сам мурза уже несколько столетий покоился незнамо где и протестовать не мог. Естественно, предусмотрительности ради выбирали польских магнатов и татарских мурз, чьи роды давно пресеклись, не оставив потомства – чтобы некому было уличить. Некий прыткий деятель претендовал на то, чтобы считаться потомком давным-давно вымершего рода польских князей Остромских – причем бумаг не предъявлял, а простодушно заявлял: мол, его предки «тоже происходили из Острога». Но таких было мало – приличные люди как раз обзаводились бумагами.

Над подобной публикой едко иронизировал в свое время автор знаменитого романа «Пан Халявский», классик украинской литературы Квитка-Основьяненко (писавший, как Гоголь, в основном по-русски): «Я теперь, как выражаются у нас, целою губою пан. Роду знатного: предок мой, при каком-то польском короле бывший истопником, мышь, беспокоившую ясновельможного пана круля, ударил халявою, то есть голенищем, и убил ее до смерти, за что тут же пожалован шляхтичем, наименован паном Халявским, и в гербовник внесен его герб, представляющий разбитую мышь и сверх нее халяву, голенище – оружие, погубившее ее по неустрашимости моего предка».

Иные «родословные» и «семейные легенды» немногим отличались от той, которую излагал пан Халявский. Самое смешное: большая часть подобных персонажей сравнительно легко просквозила в родословные книги губерний – слишком много было соискателей и слишком мало специалистов по древним бумагам. Некоторый процент, самый фантазийный, испытания не прошел, но он был не особенно и велик. Власти, правда, кое о чем были наслышаны, а потому, устав возиться с ордами соискателей дворянства и рыться в ворохах «древних» пергаментов, попросту установили конкретный срок, после истечения коего никакие претензии на дворянство, какими бы убедительными бумагами ни были подкреплены, уже не принимались. Иначе количество дворян на квадратный метр выхлестнуло бы за все мыслимые пределы.

Правда, тогда же в некоей «Истории русов», сочиненной якобы в добрые старые времена, а на деле поддельной (в качестве автора всерьез подозревают малороссийского шляхтича Полетику) упоминается мифическая грамота царя Алексея Михайловича от 16 сентября 1665 года, где якобы писалось: «Жалуем отныне на будущие времена оного воинства малороссийского народа от высшей до низшей старшины с их потомством, которые были в сем с нами походе под Смоленском, честью и достоинством наших российских дворян. И по сей жалованной грамоте никто не должен из наших российских дворян во всяких случаях против себя их понижать».

Такой грамоте просто-напросто положено было существовать во многих экземплярах – но поскольку в русских архивах (и малороссийских тоже) не нашлось не то чтобы следа, но и вообще упоминания об этой «грамоте», всерьез к «Истории русов» не отнеслись. Великорусское дворянство, наслышанное о бердичевских художествах, долго еще относилось к своим малороссийским «братьям по классу» с некоторой насмешкой…

Важное уточнение: в описываемые времена никаких следов «украинского языка» отыскать не удается. Как уже упоминалось, с царскими боярами в Гетманщину никогда не ездили переводчики. Обе стороны прекрасно друг друга понимали и без толмачей – ну разве что иные местные словечки были непонятны той или иной стороне, но это, как говорится, погоды не делало. Язык был один и тот же – русский.

Блестящей иллюстрацией к этому утверждению служит поминавшийся роман Квитки-Основьяненко. Пан Халявский был прямо-таки украинским аналогом фонвизинского Митрофанушки – неуч и невежда выдающийся. С превеликим трудом еще выучился кое-как читать и писать, но никаких других языков, кроме родного, он отродясь «не знал и учить не хотел». Однако, отправившись во времена Екатерины Великой в Санкт-Петербург, ни сам пан, ни его слуга, вовсе уж неграмотный мужик Кузьма, что примечательно, не ощущают никакого такого «языкового барьера». Общаются с «москалями» на том языке, на котором говорят с детства, – и их прекрасно понимают, как и они петербуржцев. Лишь однажды случилось мелкое лингвистическое недоразумение: в Петербурге днем с огнем нельзя было отыскать любимого кушанья, вареников с сыром – и пан Халявский отправил слугу в лавку, чтобы настряпать вареников в гостинице собственноручно. В лавке, едва услышав про «сыр», с готовностью предложили твердый кусок чего-то странного, по мнению Кузьмы, более всего похожего на мыло. «После того уж узнали, что в Петербурге, где все идет деликатно и манерно, наш настоящий сыр называется ”творог“. Вот и все языковые недоразумения…

Чуть позже какие-то петербургские шутники написали у Кузьмы мелом на спине: «Это Кузьма, хохол». Пан Халявский эту надпись прочитал моментально, ничуть не напрягаясь, – именно на этом языке, на русском, его в детстве и учили писать.

Вплоть до краха монархии в 1917 году во всех частях империи, где обитало не великорусское население, при административных органах и в судах по штату полагались переводчики. Везде, кроме украинских губерний. Переводчики там были попросту не нужны.

Но мы забежали вперед. Вернемся на полсотни лет назад и посмотрим, как обстояли дела с новыми походами русских в Крым.

Ответный удар: Железный Дровосек и другие

При Петре I все силы и ресурсы государства отнимала многолетняя шведская война. При преемниках Петра, Екатерине II и Петре II, просидевших на престоле, вопрос о военных экспедициях в Крым не поднимался. Только на середине царствования Анны Иоанновны (вовсе не «тупой бабищи», какой ее и сегодня многие считают) он встал вплотную. И Турция была уже не та, и русские войска набрались должного военного опыта. А главное – был как нельзя лучше подходивший командующий – генерал-фельдмаршал Миних, один из лучших русских полководцев XVIII века. В советские времена, даже тогда, когда покончили с большевистским наследием и произошла «реабилитация» как Суворова, так и многих других военачальников, Миних тем не менее остался в тени. Скорее всего, оттого, что его как бы заслонили удачливые и отнюдь не бездарные русские генералы последующих времен, победители в Семилетней войне, бравшие Берлин, бившие не раз турок при Екатерине Великой. И в первую очередь – Суворов.

Меж тем Военная энциклопедия, не склонная хвалить зря и пустословить, отводит Миниху две страницы большого формата. Там имеются примечательные слова: «Личность фельдмаршала Миниха – одна из замечательных в ряду деятелей русской истории». А потому не удержусь, прежде чем рассказать о новых крымских походах, от краткого жизнеописания этого выдающегося полководца, инженера и государственного деятеля. Я уже писал о нем в книге о Екатерине Великой, но с удовольствием повторюсь для тех, кто этой книги не читал.

Итак, граф и генерал-фельдмаршал Бурхард-Христофор фон Миних. Не только русский графский титул, но и немецкое дворянство – свежее. Первым в роду дворянство, то есть и право на приставку «фон», получил лишь отец Миниха Антон-Гюнтер, происхождения самого простонародного.

Правда, Минихи, жители Ольденбургского графства, были отнюдь не землепашцами от сохи – в течение нескольких поколений род Минихов занимался постройкой каналов и надзором за ними – инженеры без кавычек. Миних-старший вместе с дворянством получил от датского короля звание «надзирателя над плотинами и водяными работами графств Ольденбургского и Дельментгорстского». Юный Бурхард поначалу пошел по стопам отца – уже в 16 (!) лет ставши неплохим математиком, был принят инженером на французскую службу. В девятнадцать (!) стал главным инженером Остфрисландского княжества, но ненадолго – случилась пылкая любовь с фрейлиной гессендармштадтского двора, на которой Миних и женился. А потом отправился на войну.

Воевал под началом знаменитых полководцев герцога Мальборо и принца Евгения Савойского, тяжело ранен, за храбрость произведен в подполковники, потом в полковники. Занялся постройкой канала, соединявшего реки Фульда и Везер, – но тяга к военной службе оказалась сильнее фамильных традиций. Миних поступает на службу к королю польскому и курфюрсту саксонскому и вскоре за труды по реорганизации коронной гвардии в 33 года становится генералом.

Августа в Речи Посполитой крепко недолюбливали – как и его иноземных для поляков офицеров. В Варшаве Миних то и дело звенел шпагой на дуэлях не хуже мушкетеров Дюма, то сам бывал ранен, то удачно протыкал противника (иногда до смерти, как произошло с полковником Ганфом). Как Людовик и Ришелье прощали подобные забавы своим мушкетерам, так и расположенный к Миниху Август всякий раз молодому генералу все прощал. Беда подкралась с неожиданной стороны – завидовавший Миниху королевский фаворит граф Флеминг возненавидел «молодого выскочку» и принялся интриговать против него на всю катушку. Август к Миниху благоволил, но не более того. Граф стоял к нему гораздо ближе и имел на короля большое влияние. Очень уж разные весовые категории…

Тут как нельзя более кстати появился русский посланник Долгоруков и предложил Миниху должность генерал-инженера русской службы. Миних согласился, не колеблясь, – в Варшаве ему становилось очень уж неуютно… В 1721 году Миних прибыл в Санкт-Петербург и с тех пор в течение сорока шести лет, до самой смерти трудился для России.

Портретов Миниха сохранилось много, но все они, учитывая личность и биографию Миниха, скорее похожи на парадные «парсуны», облагораживающие облик, – тогдашние живописцы и их клиенты это любили. Этакий добренький дедушка из диккенсовских романов. Ну не мог он быть таким!

После долгих поисков я отыскал в «Истории Екатерины Великой» Бриккера еще один портрет Миниха, правда, без указания имени художника. Вот это – настоящий Миних, никаких сомнений! Словно грубо вытесанная тупым секачом из твердого полена рожа этакого боевого робота XVIII столетия…

По приказу Петра Миних устроил шлюз на реке Тоене, провел Обводный канал, проложил дорогу вдоль Невы от Шлиссельбурга до Петербурга, составил планы будущей Рогервикской гавани. Потом получил более сложное задание: закончить Ладожский канал, с которым ни шатко ни валко возились с 1710 года. Блестяще выполнил и это. Петр говаривал: «В службе у меня не было еще такого иностранца, который бы так умел приводить в исполнение великие планы, как Миних».

После смерти Петра Миниху пришлось нелегко: его крепко не любил ставший всемогущим Меншиков. Миних пробыл недолго… При вступлении на престол Петра II Миних совершает изрядный карьерный взлет: управляет Ингерманландией, Карелией и Финляндией, командует расположенными там войсками. Управляет и командует, надо сказать, неплохо – получает графское достоинство и чин генерал-аншефа. А чуть позже становится главой Военной коллегии, то есть военным министром империи. По чину он младше всех остальных руководителей, но те и не стремятся особенно утруждать себя серьезной работой. Как-то само собой получается, что Миних руководит практически единолично, без советов со старыми бездельниками. Проводит нешуточные реформы: впервые в русской армии учреждает тяжелую кавалерию, кирасирские полки, устраивает при обычных полках гарнизонные школы, где солдат учат грамоте, учреждает провиантские склады и «гошпитали» для военных инвалидов. К имеющейся 31 крепости добавляет еще 51. Укрепляет южные границы и для их охраны создает 20 полков украинской милиции. Основывает Кадетский корпус – первое в России высшее военное учебное заведение. И главное, исправляет вопиющую несправедливость, тянувшуюся несколько десятилетий. При Петре I было установлено, что иностранные офицеры на русской службе получают вдвое большее жалованье, чем русские. Миних увеличил русским жалованье вдвое. И, кроме того, приказал отныне принимать на русскую службу только тех иноземных офицеров, что «в знатных европейских армиях служили». Чем моментально отсекает всевозможную, назовем вещи своими именами, шантрапу – не нюхавших всерьез пороху искателей удачи, получивших свои чины в каком-нибудь из «кукольных» германских государств, где вся армия порой не больше роты.

Потом подкралась беда. Буквально один в один повторилась варшавская история. Всесильный фаворит императрицы Анны Бирон вульгарно возревновал к возвышению и успехам Миниха. И решил избавиться от чересчур популярного в армии и стране «соперника». Бирон отправил на плаху и в ссылку немало народу, но с Минихом поступил, надо признать, не без изящества: выпихнул командовать русскими войсками, действовавшими в Польше. Нет, изящно все же было проделано: не подкопаешься и не обвинишь лишний раз Бирона в тиранстве: Миних – опытный военный, служил в Польше и хорошо ориентируется в тамошних делах…

В Польше в то время гремела очередная заварушка с двумя королями, оспаривавшими друг у друга корону. Москва вновь поддерживала Августа III (но уже Третьего, сына Сильного, того самого, у которого когда-то служил Миних) – а вот второй претендент был прежним: изрядно постаревший, но неугомонный Станислав Лещинский. Только на сей раз его поддерживали не шведы, а французы – их флот захватил Данциг-Гданьск и хорошо его укрепил.

Миних и там не ударил в грязь лицом – после осады взял Данциг, вышвырнул французов из Польши и заставил сейм провозгласить королем Августа. История богата на парадоксы. Вот и теперь ситуация оказалась чуточку комичной: Бирон, желая примитивно напакостить сопернику, сам того не планируя, дал России выдающегося полководца, взломавшего Крым, не раз бившего турок, собиравшегося даже идти на Стамбул. Однако марш пришлось прервать, был подписан мир, и Миних вернулся в Санкт-Петербург. Новые награды: золотая шпага с алмазами, орден Андрея Первозванного, чин подполковника Преображенского полка, поместье, ежегодный «пенсион» в пять тысяч рублей. И все по заслугам!

С Бироном он рассчитался после смерти императрицы Анны Иоанновны – взял пару десятков солдат и ночью арестовал без всяких церемоний. Однако с воцарением Елизаветы пришла настоящая беда. Как часто случалось не только в России, с восшествием на престол нового монарха (в данном случае – монархини) принялись зачищать бывшую правящую верхушку. Взяли и Миниха, но он под следствием не дрогнул нисколечко. Когда нудные и долгие допросы следователей ему надоели, Миних бросил презрительно:

– Да пишите вы там сами, что хотите!

И гнилая фантазия судейских крючков заработала вовсю. Оказывается, Миних в сговоре с Бироном собирался арестовать Елизавету (непонятно только, почему он перед этим арестовал самого Бирона). Со взятием Данцига он медлил, извольте ли видеть, потому, что хапнул взятку от французов. Шили еще жестокие приговоры военным, раздачу чинов немцам в ущерб русским, да вдобавок казнокрадство. Грустная пикантность в том и заключалась, что в лихоимстве Миниха обвинял не кто иной, как светлейший князь Никита Трубецкой, ныне прокурор, а прежде – военный, подчиненный Миниха, в свое время лично Минихом изобличенный в лютом казнокрадстве… Именно этот «борец с коррупцией» долго и настырно зудел:

– Признаешь ли себя виновным?

Миниху надоело, и он рявкнул:

– Признаю! Виновен, что тебя, вора, не повесил тогда же, в Крымском походе!

Миниха приговорили к четвертованию. Тогда еще почти никто не знал, что Елизавета при восшествии на престол дала обет никого не казнить смертью (и свято его соблюдала все годы своего царствования). Все знали другое: что идущие на плаху живыми не возвращаются…

Настал день казни. Бывшие всесильные сановники как один предстали в самом убогом виде: заросли дикими бородищами, одеты неряшливо, бывший канцлер Остерман, завидев плаху, грохнулся в обморок…

А следом строевым шагом идет умирать красиво потомок двужильных ольденбургских инженеров. Миних – в безукоризненном парадном мундире, чисто выбрит, небрежно замечает конвоирам: слишком часто ходил под смертью, чтобы ее бояться… Раздает палачам и солдатам перстни с самоцветами, бросает в толпу драгоценные табакерки…

Четвертование – как и смертную казнь прочим – заменили вечной ссылкой. Тогдашние монархи, необязательно русские, любили эту формулировку – «на вечные времена», как-то забывая о том, что сами они не вечны…

По злой иронии судьбы в ссылке, в деревушке Пелым за Полярным кругом, Миниха поселили в том самом доме, который он же не так давно спроектировал для Бирона…

Слабого ссылка способна убить не хуже каторги – бездельем, тоской, безнадежностью. В какой-то год с небольшим в заснеженном Березове сгорел всемогущий некогда Меншиков – должно быть, зная, что на престоле сидит совсем юный император, Александр Данилыч посчитал, что провести ему в этих снегах долгие десятилетия. И сломался. Кто же знал, что совсем скоро юный император умрет от оспы, ссыльные, в том числе семья Меншикова, будут возвращены…

Миних, как и следовало от него ожидать, не сломался и рук не опустил. Всей «вечности» ему выпало двадцать лет – и все эти годы он поддерживал себя в прекрасной форме неустанной работой: развел огород, косил сено, разводил кур, рыбачил, завел для местных детишек школу, где учил математике, геометрии, инженерному делу, древней истории и даже латыни. Написал несколько серьезных трудов – «о переустройстве России», о русской армии, о Ладожском канале. Сочинял гимны.

Когда Петр III среди многочисленных ссыльных вернул и Миниха, тому уже стукнуло восемьдесят. Но встречавшие увидели не дряхлую развалину, а бодрого, крепкого мужика, еще долго потом крутившего отнюдь не платонические романы с придворными красотками. Сохранилась его обширная любовная переписка – иные послания, по утверждениям историков, из соображения приличий и сейчас лучше подержать в запасниках.

Когда Екатерина II решила свергнуть мужа с престола, именно Миних оказался тем человеком, кто, без преувеличений, мог изменить ход русской истории. Именно он предлагал Петру вполне реальные планы, сулившие победу: скакать в Прибалтику, где квартировала 80-тысячная армия Румянцева – армейцы, обстрелянные на полях Семилетней войны, ненавидевшие гвардию (военному делу, собственно, не ученую вовсе). Либо отправляться в Кронштадт с его сильным флотом, способным войти в Неву и пушечным огнем в два счета доказать гвардейцам, что они крупно не правы. Петр не решился ни на то, ни на другое, а ведь шансы на победу были огромные…

– Вы хотели против меня сражаться? – спросит чуть позже Екатерина.

И Железный Дровосек бесстрашно ответит:

– Точно так. Я хотел жизнью своей пожертвовать за государя, возвратившего мне свободу.

Екатерина, женщина умнейшая, оставила эту дерзость без малейших последствий. На всякий случай (от такого всего можно ждать) к военной службе так и не допустила – но при ней Миних еще пять лет заведовал Ладожским каналом, Ревельским, Нарвским и Кронштадтским портами, строил Рогервикскую гавань. Так за работой и умер – потомок двужильных германских мужиков, русский генерал, инженер, государственный деятель, реформатор, вояка, смельчак. Суть эпохи отражает еще и оружие. Характеру Миниха наиболее полно соответствует офицерская шпага аннинского времени (я держал такую в руках): широкая и тяжелая, больше похожая на палаш, с литым бронзовым эфесом в толстой железной проволоке, с глубокой гравировкой на лезвии: ВИВАТЪ АННА ВЕЛИКАЯ. Боевые шпаги более поздних царствований красивее и изящнее, но ими можно только колоть, зато аннинская способна была раскроить пополам любую вражескую голову. Именно такую шпагу приличествует поднять в положении «подвысь», эфесом к лицу, отдавая почести человеку, взломавшему Крым.

Миних взломал Крым, словно открывал консервную банку топором. Первый Крымский поход при Анне Иоанновне относится к 1735 году. В причерноморские степи был отправлен с 28-тысячным корпусом генерал-поручик Леонтьев, получивший приказ наказать союзных Крыму ногайцев за участие в татарских набегах, а потом «предать огню и мечу» весь полуостров. Леонтьев, безусловно, не был военной бездарностью, что доказал делом и до этого похода, и позже – но поход оказался неудачным. Первую часть приказа Леонтьев выполнил исправно: покрошил более четырех тысяч ногайцев и взял немало скота, но потом грянули холода, в первую очередь из-за них, а не в боях Леонтьев потерял более 9 тысяч человек. Подчиненные ему генералы оказали открытое неповиновение командующему: самовольно собрав военный совет, постановили Леонтьеву более не подчиняться и отступать. Корпус вернулся на Украину. Особая комиссия, разбиравшая результаты неудачного похода, Леонтьева оправдала полностью.

А в следующем, 1736 году на Крым двинулся Миних. Вопреки сложившемуся мнению он двигался не одним сплошным каре с окруженным пехотой обозом, а шел пятью колоннами. И 28 мая одним решительным ударом захватил Перекоп. Некоторые из его генералов советовали тут и остановиться, подождать обозы – но Миних был потверже Леонтьева (находившегося, кстати, здесь же под началом фельдмаршала) – и по его приказу войска не мешкая ворвались в Крым. Теперь Железного Дровосека уже никто и ничто не могло остановить. Перекоп был взят 28 мая, а 5 июня Миних уже взял Евпаторию. Леонтьев тем временем занял Кинбурн, где освободил 250 русских пленников, захватил 49 орудий и множество скота.

Железный Дровосек неудержимо двигался вперед, в возникавших там и сям боях рассеивая татарскую конницу. 16 июня он взял ханскую столицу Бахчисарай с его знаменитым одноименным дворцом – на стене которого кто-то из предыдущих ханов, должно быть, большой оптимист, велел написать давненько тому: «Крымский трон озарил своим сиянием весь мир». Самоуверенность, прямо скажем, излишняя…

И дворец, и город солдаты разграбили дочиста – опять-таки в этом нет никакого «русского варварства», – в те времена так поступали со взятыми городами все европейские армии, это считалось прямо-таки хорошим тоном. После чего по приказу Миниха и дворец, и столицу спалили дотла.

(Позже, в пушкинские времена, русские путешественники в Крыму (кажется, и сам Пушкин) оставили немало писаных воспоминаний о жестоко их разочаровавшем своим видом Бахчисарайском дворце – все ожидали увидеть нечто пышное и величественное, а перед ними предстало довольно неказистое здание. Что ж, к тому времени как-то забыли, что по-настоящему пышный и величественный ханский дворец дотла спалил Миних, а последующая постройка, когда было утрачено прежнее мастерство и у хана уже не было столько денег и наемных искусных мастеров, и в самом деле вышла неказистой…)

По логике войны теперь следовало занять Кафу, сильнейшую в Крыму крепость (куда к тому времени отступили все воевавшие в Крыму, естественно, на стороне хана, турки). Трудно сказать, что получилось бы у Миниха, вполне возможно, дело закончилось бы и удачей. Но тут вступили в игру те обстоятельства, что здорово навредили как и предыдущим походам, так и последующим. Жара, нехватка воды и провианта, болезни… Татары применили тактику «выжженной земли», дочиста опустошив те районы, по которым русская армия должна были идти к Кафе. Обозы, шедшие к Миниху от Перекопа, не имели серьезного воинского прикрытия, и степная конница их легко перехватывала. Болезни достигли такого размаха, что слегла треть армии Миниха, а оставшиеся две трети чувствовали себя не лучшим образом, были измотаны и голодны. Военный совет принял решение отступать к Перекопу – и Миних, как человек трезвомыслящий, его принял.

Вот теперь армия и в самом деле построилась в одно общее каре и десять дней шла к Перекопу, разоряя и сжигая попадавшиеся на пути деревни, отбивая постоянные атаки татар. Упрямый Миних не собирался уходить так просто: он предполагал остановиться у Перекопа, не уходя из Крыма, пополнить запасы и с частью армии отправиться к Кинбурну, чтобы помешать собиравшейся там турецкой армии перейти Днепр, – а другую часть войск отправить назад в Крым.

Не получилось. Запасы не удалось пополнить из-за того, что татары по-прежнему перехватывали обозы и фуражирные команды, болезни ширились, провизии и воды не хватало. Вновь собравшийся военный совет постановил уходить из Крыма. И Миних ушел, увел войска на зимние квартиры. Завоевания Крыма не получилось, но значительную часть полуострова разорили начисто.

В следующем, 1737 году поход в Крым повторился, но уже без Миниха. Решено было нанести два удара по двум разным направлениям: по турецкой крепости Очаков и по Крыму. К Очакову пошел Миних с 90-тысячной армией и крепость взял. В Крым вошел фельдмаршал Ласси с 40 тысячами регулярной армии и 15 тысячами казаков. Он предпринял оригинальный, хотя и рискованный, ход. Крымский хан не ожидал вторжения русских иначе как через Перекоп – где и встал с 60-тысячной армией, но Ласси пошел обходным путем. По Арабатской косе (или Арабатской стрелке) – полосе суши длиной в 103 версты и шириной до 5 верст, тянувшейся вдоль восточного побережья Крыма. Потом, наведя мосты, вошел в Крым, дал несколько успешных для русских сражений и произвел, как деликатно выражается Военная энциклопедия, «большие опустошения».

Ласси, чувствительно потрепав татар в боях и изрядно разорив все, что смог, счел свою задачу выполненной и отступил тем же путем.

В следующем, 1738 году он туда вернулся прошлогодним путем. В обход. Правда, уже по другому маршруту – воспользовавшись западным ветром, «угнавшим» воду из Сивашского пролива, перешел по нему, как впоследствии поступила и Красная Армия под командованием Фрунзе. Снова успешные для русских сражения, снова горит все, что можно поджечь. И снова объявляются прежние беды: нехватка продовольствия и воды, болезни…

(Миних тем временем отвлекал турок ударом по Молдавии, где изрядно расколошматил янычаров в чистом поле под Ставучанами.)

В этот раз вместе с сухопутной армией действовал и русский военный флот под командованием вице-адмирала Бредаля. Флот, нужно сразу уточнить, состоял не из боевых кораблей, а из 217 больших лодок на манер запорожских или донских, вооруженных малокалиберными фальконетами. К тому же после внезапно налетевшего шторма лодок осталось только 47 – а с моря подходил турецкий флот из двух линейных кораблей, фрегата и 85 боевых галер. Однако в столь неравных условиях Бредаль ухитрился выиграть. Оставшиеся лодки он расположил в две линии, в шахматном порядке, на глубине менее чем в два метра – так что турецкие «настоящие» корабли, грозные на «большой воде», со своей глубокой осадкой попросту не могли подойти к лодкам достаточно близко. На суше Бредаль разместил еще и береговые батареи.

Это кажется сейчас невероятным, но Бредаль одержал самую настоящую, звонкую победу. Артиллерийская дуэль продолжалась около часа, после чего турки покинули поле боя. Их потери остались неизвестными, но у Бредаля не было ни одного убитого или раненого!

В конце концов, Ласси отступил через Перекоп, взорвав и начисто уничтожив тамошние укрепления. Бредаль сжег свои лодки, чтобы не оставлять туркам, и отступил другой дорогой. Его бой с турецкой эскадрой остался первым и единственным русско-турецким морским сражением на Азовском море.

Как ни удачны были для русских все три крымских похода времен Анны Иоанновны, они все же так и остались набегами – пусть весьма масштабными. Опять стало ясно: брать Крым не пришло время. Однако все произведенные опустошения свою роль сыграли – крымские татары и ногайцы резко сократили количество набегов на русские южные рубежи. Самый последний, правда, состоялся уже при Екатерине, в 1769 году, но как бледная тень прежних.

Проекты полного покорения Крыма были отложены на тридцать три года. А вот потом…

Глава седьмая

И снова – Таврида!

Всему свое время, и время всякой вещи под небом… Несколько лет после воцарения Екатерины Россия, пользуясь цветистым оборотом, широко распространенным среди персидских книжников, «свернув ковер своей страсти, положила его в сундук ожидания». Однако ожидание слишком долго не тянулось…

В 1768 году Турция объявила России очередную войну, и хан Кирим-Гирей, согласно вассальному долгу, двинулся со стотысячным войском в Бессарабию. Где и умер неожиданно. Что не вызвало у татар ни малейшего замешательства – процедура на сей счет была давно отработана. Всякий раз, выбирая нового хана, согласно традициям причудливой и своеобразной тамошней «демократии», знатные мурзы выбирали и официального наследника, именовавшегося «калга-хан». Далеко не всегда калгой становился родной сын хана – род Гиреев был многочисленным, и «кадровый резерв» имелся солидный. Так что, собственно говоря, в случае чего происходили даже и не выборы, а просто утверждение калги в качестве хана (разве что приходилось выбирать нового калгу).

В полном соответствии с традицией мурзы быстренько утвердили новым ханом Девлет-Гирея, неплохого военачальника. На той войне Девлет и погиб, ханом стал Селим-Гирей, личность совершенно бесцветная и бесталанная во всех отношениях. В столь сложные времена, когда Турция слабела, а Россия крепла, ханству необходима была на престоле сильная личность – но что поделать, если, соблюдая крымскую демократию, мурзы выбрали именно Селима…

На крымских рубежах, цинично ухмыляясь, объявилась толстая полярная лисичка. Русские войска уже заняли большую часть бывшего Дикого Поля, Северного Причерноморья, которое назвали Новороссией и принялись осваивать. Кочевавшие там орды татар, известные как едисанцы, буджаки и джамбулуки, либо объявляли себя сторонниками России, либо брались в случае военного конфликта меж Россией и Крымом держать нейтралитет. Этакий своеобразный майдан. Дело, конечно, было не в пророссийских симпатиях – российские агенты попросту передали предводителям помянутых орд приличные суммы золотом, а те, как честные люди, денежки отработали.

Крышка «сундука ожидания» с грохотом поднялась… К Перекопу двинулся 38-тысячный русский корпус под командованием князя В. М. Долгорукова. В крымских делах отнюдь не новичка: в 1736 году он, будучи еще драгунским капралом, участвовал в походе Миниха, за храбрость при взятии Перекопских укреплений произведен в прапорщики. Между прочим, новоиспеченному прапорщику было от роду всего четырнадцать лет – но подобное в том столетии не раз случалось и в России, и в Европе: если парень был рослым и крепким, попадал в армию и в столь юном, на нынешний взгляд, возрасте.

Теперь Долгоруков возвращался уже в немаленьком чине генерал-аншефа (что в нынешней российской армии соответствует званию генерала армии). Современники считали Долгорукова «очень храбрым генералом», но в оценке его воинских талантов расходились: иные называли его «малоискусным», а то и «неспособнейшим», что было вовсе уж несправедливо. Авторы Военной энциклопедии считают, что, «несомненно, Долгоруков не принадлежал к числу выдающихся полководцев, но порученное ему дело всегда выполнял толково, с усердием и успехом».

Именно так и произошло на сей раз. После длившегося немногим более суток штурма Долгоруков взял Перекопские укрепления, хотя их защищали превосходящие силы: 50 тысяч татар и 7 тысяч турок. Несколькими днями позже через Сиваш перешла другая часть войска Долгорукова, прикрываемая с моря эскадрой будущего знаменитого генерала Сенявина. И с ходу заняла крепость Арабат. Долгоруков решительно двинулся в глубь Крыма. Хан Селим-Гирей сразу после разгрома под Перекопом бежал в Стамбул, переложив оборону Крыма на командующего турецкими войсками в Крыму Ибрагима-пашу. Тот, хотя и располагал силами, в несколько раз превосходящими корпус Долгорукова, быстро отступил к Кафе. Преследовавший его Долгоруков одержал под Кафой еще более славную победу, чем на Перекопе: располагая всего 27-тысячным отрядом, вдребезги разбил под Кафой 95-тысячное татарско-турецкое войско. Вот вам и «неспособнейший»…

После чего русские начали обстреливать из пушек не только укрепления Кафы, но и стоявшую там на якоре турецкую военную эскадру – которая очень быстро с якорей снялась и уплыла в Турцию. После недолгого яростного штурма Долгоруков взял Кафу, как тогда выражались, «на шпагу». Турецкий комендант сдался.

Собственно говоря, взятием Кафы военные действия и закончились. Все до единого турецкие солдаты, еще остававшиеся в Керчи, поспешно погрузились на корабли и уплыли домой, справедливо рассудив, что игра окончена с разгромным счетом отнюдь не в их пользу. Города на восточном побережье Крыма – Керчь, Еникале, Гезлев (Евпатория), Балаклава сдались без сопротивления. Атак со стороны крымских татар не последовало. Примерно месяц Долгоруков вел оживленную переписку со знатными мурзами-«выборщиками». И как-то там само собой получилось, что новым ханом избрали Саиб-Гирея II, чьи посланцы предложили России в лице Долгорукова «вечную дружбу и неразрывный союз», торжественно объявив, что вассалом Турции Крым себя более не считает, а желает перейти под покровительство императрицы.

Вот это уже была не только военная победа. Долгоруков потребовал немедленно освободить всех рабов – не только русских, всех вообще христиан. Татарские мурзы и муллы за собственные денежки выкупили у владельцев 1200 пленников – но еще примерно 9 тысяч, прослышав о происходящем, выкупа дожидаться не стали, а попросту бежали в расположение русской армии. Многие российские солдаты (главным образом жившие до призыва на южных рубежах России) отыскали среди них угнанных когда-то в полон жен и детей.

Не ограничиваясь освобождением пленных, Долгоруков велел вновь установить кресты на двенадцати греческих церквах в Кафе и повесить там колокола – а потом приказал восстановить православные церкви везде, где они когда-то были (в Крыму жило еще немало христиан, не пленников, а свободных). Недовольством татар он решительно пренебрегал.

В конце концов, Долгоруков большую часть войск из Крыма увел – военная сила была необходима на долгой войне с турками. Но для контроля оставил в нескольких крепостях гарнизоны. За этот поход императрица наградила Долгорукова орденом Святого Георгия первой степени, 60 тысячами рублей и золотой табакеркой со своим портретом (что по тем временам считалось тоже высокой наградой). Четыре года спустя Долгоруков получил еще золотую шпагу с алмазами, алмазы к ордену Андрея Первозванного, а также, впервые в русской истории, почетную прибавку к фамилии – отныне он во всех документах официально именовался Долгоруков-Крымский. Правда, сам Долгоруков рассчитывал на жезл фельдмаршала и, не получив его, разобиделся и ушел в отставку (потом, впрочем, вернулся на службу).

Ситуация в Крыму изменилась самым решительным образом. Как нетрудно догадаться, Турция по-прежнему считала Крымское ханство своим вассалом – но что бы там ни думали в Стамбуле, в Крыму уже не было ни единого турка, зато стояли русские гарнизоны и вовсю действовала хорошо оплаченная золотом пророссийская партия…

Немногим позже, когда кончилась очередная русско-турецкая война и был заключен мир, по мирному договору, известному как Кючук-Кайнарджийский трактат (1774), султан уже официально-юридически признавал полную независимость Крыма от Турции. Правда, он остался халифом – чисто духовным предводителем крымских мусульман. И формально утверждал на престоле очередного хана – а фактически уже не мог на крымские события влиять. В Крыму по-прежнему чеканили монеты со светлым ликом султана (вернее, уже просто халифа) – но независимость Крыма вела к тому, что все прочее было лишь вопросом времени…

Последним крымским ханом стал Шагин-Гирей. Что интересно, образование он получил в Венеции и всерьез занимался стихосложением. После того как он, будучи еще калгой, посетил в 1771 году Санкт-Петербург, Екатерина не без затаенной иронии писала Вольтеру: «Нежная натура, он пишет арабские стихи» (отсюда следует, что калга знал еще и арабский).

Несмотря на европейское образование и поэтические пристрастия, ставший ханом в 1777 году Шагин-Гирей по характеру оставался крайне жестоким деспотом. Правда, в дипломатии и военном деле он оказался совершеннейшей бездарностью, что крайне чревато для любого правителя (особенно в положении хана) самыми печальными последствиями. На одной тупой жестокости долго не продержишься…

Шагин и не продержался. Ханом он стал в апреле 1777 года, а уже в конце года «турецкая партия» подняла в Крыму мятеж. На помощь взбунтовавшимся мурзам приплыла турецкая эскадра – и привезла одного из бывших ханов на замену Шагину. Которому припомнили и европейское образование, и многое другое, по мнению мятежников и турок, несовместимое с моральным обликом истинного мусульманина. И Шагина публично объявили «неверным» – за то, что он «спит на кровати, сидит на стульях и не молится, как подобает мусульманину».

Шагин бежал из Крыма к русским, самым жалким образом прося помощи. Ее немедленно оказали – русские войска быстро подавили «оппозицию» самыми неделикатными методами, турецкая эскадра уплыла домой. Шагин-Гирей зверски расправился с врагами – и, по словам князя Потемкина, «вообразил себя крымским Петром Великим». Ну, что поделать – особенным умом Шагин никогда и не отличался.

Что ярко продемонстрировали последовавшие вскоре события. Так уж сложилось, что торговля и значительная часть сельского хозяйства ханства держались как раз на «вольных» православных – греках, грузинах и армянах. К тому времени русские поселили еще в занятом ими Еникале 1200 греков. Татары, подстрекаемые муллами и польскими сторонниками хана (последних в Крыму было к тому времени немало, даже армией хана, ставшей большей частью наемной, командовал польский шляхтич), взялись всячески притеснять всех православных, совершенно не задумываясь о последствиях. А последствия не заставили себя ждать и оказались для татар самыми печальными: Россия просто-напросто организовала уход из Крыма всех без исключения православных – 31 098 человек. После чего Крым в одночасье остался и без торговли, и без сельского хозяйства. Старым исконным ремеслом, набегами на соседей, грабежами и захватом пленных теперь было решительно невозможно заниматься.

Летом 1782 года «турецкая партия» устроила в Крыму новый мятеж, с тем, единственно, отличием, что кандидат! на престол у них был не привозной из Турции, а, так сказать, доморощенный – один из родных братьев Шагина, Батыр-Гирей. Каковой, наплевав на родственные узы, согласился стать ханом. В чем не было ничего специфически восточного – испокон веков и в Европе, и в России в схватке за престол насмерть воевали то родные братья, то муж с женой, то отец с сыновьями…

Шагин-Гирей уже накатанной дорожкой бежал в Новороссию и вновь умолял русских вернуть ему престол, обещая стать невероятно послушным. В нынешнем Бердянске (тогда Петровске) он встретился с Потемкиным, примчавшимся с Балтийского моря всего за 16 дней – с такой скоростью тогда носились только курьеры. Шагин был ему, безусловно, не по вкусу, но ничего лучшего просто-напросто в хозяйстве не нашлось…

Генерал де Бальмен со своим корпусом вступил в Крым, быстро подавил мятеж, уложив при этом человек четыреста, – и Шагин снова занял трон в изрядно обветшавшем втором Бахчисарайском дворце – на сей раз под постоянной охраной русских солдат, что делало его уже совершеннейшей марионеткой.

Сидел он там недолго. Потемкин твердо решил, что пора окончательно покончить со вздорным пережитком прошлого – татарскими ханами. И стал настаивать на окончательном присоединении полуострова к России. Екатерина осторожничала, но Потемкин не отступался, уговаривая взять курс на «жесткую линию». Говорил, что Крым положением своим разрывает наши границы, и турки могут беспрепятственно через него войти «к нам, так сказать, в сердце». Напоминал, что момент крайне подходящий: Англия (к тому времени в Петербурге уже было ясно, что это главный и непримиримый противник России, правда, предпочитавший действовать чужими руками) все силы бросила на войну с французами и восставшими американскими колониями, Австрия, один из главных европейских игроков, протестовать не будет, а Турция еще не оправилась от тамошних бунтов и эпидемии чумы.

«Положите ж теперь, что Крым ваш и что нету уже сей бородавки на носу, – восклицал Потемкин. – Всемилостивейшая государыня! Вы обязаны возвысить славу России. Посмотрите, кому оспорили, кто что приобрел: Франция взяла Корсику, цесарцы (австрийцы. – А. Б.) без войны у турков в Молдавии взяли больше, чем мы. Нет державы в Европе, чтобы не поделили между собой Азии, Африки, Америки. Поверьте, что Вы сим приобретением бессмертную славу получите, и такую, какой еще ни один Государь в России не имел. Сия слава проложит дорогу к другой и большей славе: с Крымом достается и господство в Черном море… Нужен в России рай».

Екатерина все еще колебалась, опасалась, что присоединение Крыма приведет к новой войне, и считала, что пока достаточно занять лишь Ахтиарскую гавань. Потемкин настаивал, ободренный еще и тем, что все правильно просчитал касаемо положения Англии: британский посол Харрис его заверил, что Англия не станет препятствовать присоединению Крыма к России (у нее и в самом деле не было к тому возможностей, все силы были брошены против французов и Джорджа Вашингтона, так что угрожать, собственно, оказалось и нечем)…

В конце концов, Екатерина решилась и в декабре 1782 года выдала Потемкину секретнейший рескрипт о присоединении Крыма. Правда, с рядом оговорок: если Шагин-Гирей будет свергнут или умрет, если не захочет отдавать России Ахтиарскую гавань, если турки объявят войну…

Потемкин торопился. Во-первых, следовало подготовиться к возможной войне с Турцией, во-вторых, Франция и Англия начали мирные переговоры, подписали предварительное мирное соглашение, и до его ратификации оставалось всего полгода. Так что совершенно не было времени ждать, когда Шагин-Гирей, еще не старый (пусть и готовый передать России Ахтиарскую гавань), соизволит умереть своей смертью…

Генерал де Бальмен, располагавший немалым количеством расквартированных в Крыму русских войск, провел с Шагин-Гиреем мягкую душевную беседу – наподобие той, что не так уж давно Григорий Орлов вел с гетманом Разумовским. Шагин-Гирей прекрасно понимал, что находится в совершенной… в общем, в совершеннейшем тупике. А потому за солидные деньги согласился отречься от престола, ну, а все дальнейшее русские брали на себя…

Правда, отрекшись и получив свои двести тысяч золотом, Шагин-Гирей из Крыма не уехал, как обещал, а сидел там, втихомолку подбивая мурз не доверять России. Однако мурзы трезво оценили обстановку: от Стамбула помощи явно не дождаться, зато русских войск в Крыму много. К тому же в карманах многих из них (как и у ногайских ханов) приятно позванивало русское золото и хотелось еще. Так что мурзы недвусмысленно дали понять бывшему хану: хватит баловать, пора убираться восвояси, пока не произошел какой-нибудь несчастный случай…

Шагин внял и убрался. Вскоре он умер – быть может, от огорчения (мне, право, попросту лень было копаться и уточнить, где именно он отдал Аллаху душу и в каком году – это, в сущности, и неинтересно).

Главное – свершилось. Пресеклась власть Гиреев, правивших Крымом без малого триста лет. Мурзы и высшее мусульманское духовенство бывшего Крымского ханства собрались и поклялись на Коране в верности императрице. Присягу принимал лично Потемкин – сначала у духовенства, потом у мурз.

На Кубани происходило то же самое – там, в степи под Ейском, раскинулся ногайский лагерь в шесть тысяч шатров. Предводителям ногайцев торжественно зачитали отречение Шагин-Гирея, и они (тоже реалисты в большой политике) присягнули Екатерине. Присягу принимал А. В. Суворов, тоже не чуждый крымским делам: семь лет назад, в 1776 году, он во время очередных русско-крымских трений бил в Крыму Девлет-Гирея.

В Крыму все прошло гораздо скромнее – а вот ногайцы усмотрели возможность закатить роскошный праздник. Что и устроили – было зарезано на шашлыки и прочие кушанья 100 быков и 800 баранов, ногайцы состязались с казаками Суворова в скачках, а потом наравне с казаками весело попивали водочку. Ага, вот именно. Посредством водки мусульмане давным-давно отыскали великолепную лазейку, позволившую им вопреки строгому запрету Корана потреблять спиртное. Дело в том, что Коран настрого запрещает правоверным пить «сок перебродивших ягод», то есть вино. Когда пророк Мохаммед (добавим из уважения: да святится имя его!) писал Коран, ни в мусульманском мире, ни в христианском еще не слыхивали ни о спирте, ни о водке. А водка, как известно, гонится из зерна (которое, безусловно, нельзя отнести к ягодам) и по совсем другому принципу, нежели брожение. Про нее в Коране ничего не сказано…

(В свое время в Узбекистане я самолично наблюдал эту хитрушку в застольях с местными: узбеки и таджики не брали в рот ни капли ни вина, ни коньяка (производящегося опять-таки из вина), зато водочку потребляли со всем усердием, с лукавым простодушием разводя руками: священный Коран ни словечком не упоминает о запрете мусульманам пить водку…)

Потемкин писал Екатерине: «Таврический Херсон – источник нашего христианства, а потому и людскости, уже в объятиях своей дщери. Тут есть что-то мистическое. Род татарский – тиран России некогда, а в недавних времянах стократный разоритель, коего силу подсек царь Иван Васильевич. Вы же истребили корень. Граница теперешняя обещает покой России, зависть Европе и страх Порте Оттоманской. Взойди на трофей, не обагренный кровию, и прикажи историкам заготовить побольше чернил и бумаги».

Кровь все же пролилась: всего через месяц после присяги ногайцы устроили резню своих пророссийски настроенных мурз (некоторые исследователи усматривают тут интриги Шагин-Гирея, как раз в то время «нелегально» обосновавшегося в Тамани). Однако Суворов отреагировал быстро – и вскоре разбил лучшую ногайскую конницу в урочище Керменчик. После чего ногайцы успокоились и присягу уже не нарушали.

Главное, обошлось без войны и серьезных дипломатических осложнений. Русский посланник сообщал из Стамбула, что турки «о Крыме спорить не будут, если не воспоследует какого нового обстоятельства со стороны Европы».

Не воспоследовало. Англия была всецело поглощена мирным договором с новорожденными Соединенными Штатами. Франция и Пруссия пытались было организовать какую-нибудь серьезную пакость, но на сторону России недвусмысленно встал австрийский император Иосиф II, твердо заявивший о поддержке России в крымском вопросе. Как обычно, дело было не в симпатиях, а в насущной политике: Австрия и сама намеревалась оттяпать у турок кое-какие земли, а историю с Крымом крайне заманчиво было использовать как прецедент, вообще с Россией следовало дружить против турок. Поскольку Австрия представляла собой в те времена достаточно грозную силу, французы и пруссаки притихли…

В апреле вышел манифест Екатерины, содержание которого ясно из названия: «О принятии полуострова Крымского, острова Тамана и всей Кубанской стороны под Российскую державу». Чтобы сохранить лояльность свежеиспеченных крымских подданных, с ними было строжайше предписано обращаться как можно мягче. Потемкин писал генералу де Бальмену: «Воля ее императорского величества есть, чтобы все войска, пребывающие в Крымском полуострове, обращались с жителями дружелюбно, не чиня отнюдь обид, чему подавать пример имеют начальники и полковые командиры».

Вслед за тем императрица возвела в российское дворянское достоинство всех без исключения татарских мурз. А. Широкорад писал: «Позже русские историки XIX века острили, что в первые годы после присоединения Крыма дворянство давалось каждому, кто носил саблю на боку и орал, что он ”балшой человек“.

Вполне возможно, иронизировать тут и не стоило: в отличие от малороссийской шляхты с ее фантазийными «родословными» все поголовно мурзы были Чингизидами – в определенные периоды российской истории стоявшими даже выше Рюриковичей с Гедиминовичами. За тем, чтобы в число Чингизидов не пробрались самозванцы, в ханствах-наследниках Золотой Орды следили строго. Гнуснопрославленный Мамай так и оставался всю жизнь темником Золотой Орды – то есть всего-навсего военачальником. Стать ханом при всем своем честолюбии он и не пытался – поскольку прекрасно понимал: к Чингизидам он не принадлежит, так что его к власти никто не допустит. Приходилось ему подыскивать настоящих Чингизидов – слабохарактерных, из которых можно веревки вить, и возводить их на трон в качестве своих марионеток, а самому управлять из-за кулис…

Этим милости и привилегии не ограничились. Многие знатные татары были назначены военными и гражданскими чиновниками. После первых в Крыму дворянских выборов уездными предводителями дворянства, уездными судьями, уездными исправниками, депутатами, заседателями дворянских опек, членами «верхних» и «нижних» земских судов сплошь стали «молодые мурзы с чинами» (Широкорад). Такое положение, когда большинство выборных от дворянства должностей занималось мурзами, сохранялось до 1849 года. Россия, пользуясь современными терминами, осуществляла лишь общее руководство.

Татарам было оставлено и собственное судопроизводство, где тяжбы рассматривали духовные лица – улемы. А само мусульманское духовенство навсегда освобождалось от любых податей. Для крымских татар были отменены рекрутские наборы – но добровольцы, хотевшие служить в русской армии, зачислялись без промедления. Немало татар из знатных родов впоследствии дослужились и до генералов, таких известно немало. Причем, что нужно подчеркнуть, от них никто не требовал менять веру. Просто-напросто в русской армии (как это описано у Куприна в «Поединке») военную присягу у православных принимали священники, у мусульман – муллы, а у иудеев – раввины.

Одним словом, не тронули ни веры крымских татар, ни их земель, ни их имущества – да вдобавок предоставили нешуточные льготы и привилегии. Но многие из них затаили злобу на Россию, лишившую их прямо-таки смысла жизни – набегов и работорговли. Потом, при благоприятных обстоятельствах, эта ненависть выплеснется, но об этом – позже.

С точки зрения высокой государственной политики все дарованные татарскому населению Крыма права и привилегии (вообще-то не стоившие казне ни копейки) вполне окупились. Теперь, когда угроза набегов с юга была ликвидирована полностью, можно было обустраивать Новороссию, превращая бывшее Дикое Поле в цивилизованные края с городами и селами, крепостями и корабельными верфями, пашнями, фабриками.

Чем и занялся Григорий Александрович Потемкин, которого турки именовали «русским великим визирем» – до самой смерти доверенный императрицы и ее ближайший сподвижник (и, очень на то похоже, единственный, кого она, несмотря на череду любовников, по-настоящему любила, хотя они и перестали быть близки).

Как и многие в том столетии, шалом и блестящем, Потемкин причудливо соединял в характере как пороки, так и достоинства. Казнокрадствовал с размахом Меншикова, был неописуемым бабником (крутившим отнюдь не платонические романы и с родными племянницами) – но в то же время еще и талантливым военачальником и, без преувеличения, самым выдающимся государственным деятелем екатерининской эпохи.

История того, как Потемкин стал правителем Новороссии и Крыма, всемогущим наместником императрицы, похожа на приключенческий роман (а, впрочем, весь XVIII век – один огромный приключенческий роман). Осваивать Новороссию Потемкин начал еще до присоединения Крыма: весной 1776 года заложил Екатеринослав (нынешний Днепропетровск), устроил там суконную и чулочную фабрики, а в 1778 году основал Херсон, где к 1782 году жило уже десять тысяч человек, строивших крепость, адмиралтейство и верфь. В следующем году для строительства кораблей прибыло 800 балтийских моряков под командованием капитана второго ранга Ф. Ф. Ушакова – будущего адмирала и победителя в морских баталиях. (Первый корабль, 66-пушечный, был спущен на воду уже в 1784 году.)

Так вот, в конце декабря 1783 года российский посланник в Стамбуле Булгаков подписал с турками Айналикавакское соглашение, по которому турки признавали Крым российской территорией. А месяцем раньше в Санкт-Петербург прибыл Потемкин. Его враги (а они у светлейшего князя были всегда, многочисленные и высокопоставленные) как раз развязали против него очередную кампанию. Возглавлял ее, по словам человека осведомленного, канцлера империи Безбородко, морской министр Иван Чернышев, разозленный тем, что Потемкин строил Черноморский флот, не подчиненный Морской коллегии. К нему примкнули и недоброжелатели Потемкина, в том числе княгиня Дашкова. И даже тогдашний «труженик постельного фронта» при императрице Ланской, личность, в противоположность многим врагам Потемкина, совершенно ничтожная. (Когда-то мне пришлось видеть в эстонском журнале забавную карикатуру. Собачья свадьба. Впереди, задрав нос, конечно же, «дама». За ней несколько здоровенных кобелей – а в самом хвосте процессии, держа над головой высокую табуреточку, несется совсем маленький собачонок – должно быть, неисправимый оптимист. Вот этого собачонка с табуреткой крайне напоминает Ланской.)

Обычно Потемкина (увы, в полном соответствии с правдой) обвиняли разве что в расходовании на личные нужды казенных средств – и всякий раз Екатерина на это смотрела сквозь пальцы, прекрасно понимая, что Потемкина все равно не исправить, а польза государству от него громадная…

Сейчас пошли в ход насквозь выдуманные обвинения. Утверждали, что вспышка чумы в Крыму вызвана как раз «небрежением» Потемкина – хотя именно благодаря его нешуточным усилиям чуму и остановили. «Сигнализировали» императрице, что из-за нераспорядительности Потемкина погибли приехавшие в южные степи итальянские колонисты – якобы нераспорядительный Потемкин не приготовил вовремя для них жилье, и они все замерзли насмерть. Это тоже была ложь – жилье было подготовлено, колонисты остались живехоньки-здоровехоньки.

Накат был такой, что Потемкин вынужден был давать объяснения императрице и перестал у нее бывать. Враги торжествовали: казалось, падение всемогущего фаворита последует со дня на день. До этого по Миллионной улице, где стоял дворец Потемкина, просто невозможно было проехать – ее буквальным образом запруживали кареты сановных гостей, явившихся засвидетельствовать свое почтение, и толпы просителей. Теперь улица опустела…

Однако Екатерина была женщиной умнейшей… 2 февраля 1784 года камердинер принес Потемкину конверт с личной печатью императрицы. Екатерина присвоила сподвижнику звание фельдмаршала, назначила президентом Военной коллегии (т. е. военным министром) и присоединила к подвластной Потемкину Новороссии еще и Таврическую губернию, как теперь именовался Крым.

«Не прошло еще двух часов, как уже все комнаты его были наполнены, и Миллионная снова заперлась экипажами; те самые, которые более ему оказывали холодности, те самые более перед ним пресмыкались». Еще через неделю императрица приехала во дворец Потемкина, чтобы у него отобедать. Враги моментально притихли и притворились беленькими пушистыми зайчиками…

Теперь руки у Потемника были полностью развязаны, а обретенные полномочия делали его, по сути, некоронованным царем Новороссии и Тавриды. И светлейший с присущей ему бешеной энергией и размахом принялся за дело. Он закладывал города, строил крепости, создал Черноморский флот. Людей не хватало, и Потемкин их привлекал откуда только мог: государственных крестьян, помещиков с крестьянами, отставных солдат. Обитавшим в Турции и Речи Посполитой беглым крестьянам, казакам и раскольникам обещал полное прощение и свободу, если они приедут на подвластные ему земли и станут там хозяйствовать. Селил евреев и греков (основавших Мариуполь), 228 семейств немцев (членов секты меннонитов из Данцига), 880 шведов, 23 тысячи молдаван, валахов и румын. Всерьез собирался даже «откупить» у Англии немалое количество тех, кого приговаривали к ссылке в Австралию.

Не столь уж глупая идея, в которой нет ничего смешного. То же самое хотел осуществить австрийский император Иосиф II, собиравшийся поселить англичан в Галичине. И не стоит думать, будто эти ссыльные были какими-то жуткими головорезами, «убивцами» в крови по уши. Просто-напросто английские законы, без малейшей натяжки, были тогда самыми жестокими в Европе. «Нижняя планка» оказалась опущена крайне низко. Виселица либо вечная ссылка в Австралию ждали любого, кто украдет добра больше чем на пять шиллингов.

Много это или мало? В одном из английских романов конца XVIII столетия служанка из зажиточной, но не особенно богатой семьи (ее хозяин – простой сельский священник) покупает у другой служанки воротник из самых дешевых кружев для выходного платья. И платит семь шиллингов.

Вот и мерка. Укради этот воротничок какой-нибудь бродяга или мелкий воришка – и как минимум Австралия ему обеспечена, если не виселица. В положение форменного раба (ссыльных в Австралии открыто покупали фермеры) можно было угодить и за добытого браконьерским образом кролика, и за попытку создать профсоюз. Так что речь шла не о каких-то жутких преступниках…

С англичанами как-то не получилось (как и у австрийского императора), зато Потемкин переселил к себе 61 семейство корсиканцев. Он отказался лишь от американцев – в 1784 году изрядное число «лоялистов», то есть американцев, во время войны за независимость Штатов державших сторону англичан и потому после победы повстанцев вынужденных бежать, обратилось к светлейшему с прошением, желая поселиться в России. Потемкин отказал по причинам чисто идеологическим: «Они могут быть потомками тех, кто выехал из Англии во время революционных войн прошлого века и придерживаться взглядов, никоим образом неприемлемых в России».

По приказу Потемкина формировались полки из греков и казаков, высаживались леса, создавалась шелковая мануфактура, заводили плантации сахарного тростника, виноградники, фруктовые сады, развивали скотоводство. Уже в 1782 году в Херсоне обосновались многочисленные купцы. Кроме нескольких французских торговых фирм появились польская, константинопольская (принадлежавшая не турку, а европейцу), австрийская и русская.

В 1787 году состоялось знаменитое путешествие Екатерины в Новороссию и Крым. В то же самое время, увы, и родилась очередная «черная легенда» о «потемкинских деревнях». В Гамбурге вышла даже целая книга «Потемкин Таврический», набитая небылицами от корки до корки. Утверждалось, что поселения, которые императрица видела во время плавания по Днепру, на самом деле были чистейшей бутафорией – фасады домов якобы представляли собой раскрашенные картонные щиты, тысячи крестьян якобы привезли из России и заставили изображать местных. Все это – и декорации, и крестьян, и стада скота – будто бы за ночь перевозили на новое место, а потом демонстрировали Екатерине в качестве новых поселений. Херсонская крепость якобы тоже – сплошная картонная декорация и вскоре развалится от ветра, корабли Черноморского флота – одна видимость, сколочены из фанеры, а у кавалерийских полков нет лошадей.

В те времена еще не существовало терминов «черный пиар» и «информационная война», но действия, под эти термины подпадающие, уже применялись широко, впервые их пустили в ход еще ливонские немцы во времена войны с Грозным. Ну а потом, в связи с «развитием печатного дела на Западе», как выразился бы Остап Бендер, всевозможные пасквили хлынули лавиной.

Автор вышеназванного рукоблудия был прекрасно известен уже в те времена – саксонский посланник Георг фон Гельбиг, отроду не бывавший в описываемых им местах. Исторической точности ради нужно уточнить, что начал все же не он, а недоброжелатели Потемкина в Петербурге. Англичанка леди Крейвен писала, что петербуржцы рассказывают ей многое из того, что потом повторит в своем пасквиле Гельбиг. Но вывод сделала трезвый, писала, что эти слухи распространяют «завидующие Потемкину». «Тот факт, что он стал губернатором Тавриды и командующим стоящих там войск, вероятно, породил тысячу ложных слухов об этом крае, чтобы преуменьшить его достижения». Перед поездкой императрицы один из доверенных людей Потемкина докладывал: подобные слухи запускаются в оборот уже несколько лет, а императрице «доброжелатели» нашептывают, что она увидит лишь «раскрашенные ширмы»…

Дожившее кое-где до наших времен представление о бутафорских «потемкинских деревнях» – чистейшей воды брехня, уже во время той поездки разоблаченная по полной. Один из многочисленных биографов Потемкина С. Себаг Монтефиоре (несмотря на итальянскую фамилию, англичанин) резонно пишет: «Что же касается веселящихся поселян и их стад на берегах Днепра, то такие массы народа и животных никто бы не смог перемещать со скоростью движения флотилии, тем более по ночам. Неспособность Потемкина замаскировать свое фиаско с застрявшей кухней в Кайдаке, когда ему самому пришлось стряпать обед для двух монархов, только подтверждает, что он не мог перевозить тысячи людей и животных на огромные расстояния, чтобы обманывать своих гостей».

Екатерина была слишком умна, чтобы ее можно было обмануть «раскрашенными ширмами», «картонными» крепостями и «фанерными» кораблями. Укрепления Херсона и Черноморский флот не менее чем из двадцати боевых кораблей привели ее в восторг – причем она самолично поднималась на борт одного из фрегатов, оказавшегося ничуть не фанерным, как и остальные. А увидев великолепные полки легкой конницы в Кременчуге, воскликнула: «Как же меня обманывали!» И писала потом Потемкину о том, что видела: «Врагов своих ты здорово ударил по пальцам».

Самое примечательное здесь то, что Екатерину сопровождали в поездке император Священной Римской империи Иосиф II, австрийский принц де Линь, курфюрст одного из маленьких германских государств принц Нассау-Зиген, польский король Станислав Понятовский, послы Франции, Австрии и Англии. И никто из них не увидел ни «картона», ни «фанеры», ни «раскрашенных ширм». Совсем даже наоборот.

Если заниматься дешевой демагогией, можно обвинить в «подыгрывании» Потемкину одного Понятовского. Бывший любовник Екатерины (и, кажется, продолжавший ее любить), король, под которым шатался трон, отчаянно нуждался в русской помощи. Но у всех остальных «подыгрывать» не было ни малейших поводов. Император Иосиф (не такой уж и доброжелатель России) оказался просто в восхищении от Севастополя, его кораблей, береговых батарей, домов, лавок, госпиталей и казарм – все это разместилось там, где всего три года назад было голое место. «Самый прекрасный порт, какой мне доводилось видеть», – писал Иосиф о Севастополе, – а ведь видел он всего лишь наметки будущего могучего военного порта. Принц Нассау говорил, что корабли Черноморского флота могут «положить турецкий флот себе в карман» (принц, между прочим, был профессиональным военным, участвовал не в одной европейской кампании, совершил длительное морское путешествие с известным французским исследователем Бугенвилем, так что кое в чем хорошо разбирался). Принц де Линь писал в Париж: «Мы слышали смешнейшие истории о том, что на пути нашего следования стояли картонные деревни, что корабли и пушки были нарисованными, а кавалерия – без лошадей. Даже многие русские, завидовавшие нам, участникам путешествия, будут уверять, что нас обманули». В общем, никто из участников поездки в «бутафорию» решительно не верил. Еще один непредвзятый свидетель – венесуэльский путешественник де Миранда, чьи мемуары до сих пор считаются в России ценным историческим источником. И он никакой бутафории не усмотрел – однако «черная легенда», как я уже говорил, к сожалению, оказалась живучей и дотянула до нашего времени…

3 октября 1791 года Потемкин умер – всего через несколько дней после своего 52-го дня рождения. Причин тут много: и перенесенная не так давно малярия, и геморрой, и нечеловеческое переутомление, и, что греха таить, «излишества нехорошие разные». Пошли слухи об отравлении – но вскрытие следов яда не обнаружило. По самой достоверной версии, Потемкин умер от пневмонии.

Он очень многого не успел доделать и достроить. Не успел ответить на письмо графа Андрея Разумовского, сообщавшего, что в Россию готов переехать «первый пианист и один из лучших композиторов Германии» по фамилии Моцарт. Недолюбил, недотрудился… Де Линь потом говорил, что природа создала Потемкина из материала, «которого хватило бы на сто человек». А тридцать лет спустя бывший недоброжелатель Потемкина, немалый ущерб нанесший в свое время его репутации, граф Ланжерон все же признался письменно: «Я судил его слишком строго, и на мои оценки повлияло мое возмущение. Конечно, он имел все недостатки придворных, вульгарность выскочки и дерзость фаворита, но все это перемололось на мельнице его гения. Он ничему не учился, но ум его был так же велик, как его тело. Он умел замышлять и исполнять чудеса – и такой человек был необходим Екатерине. Он занял Крым, покорил татар, переселил запорожцев на Кубань и цивилизовал их, основал Херсон, Николаев, Севастополь, построил в этих городах верфи, создал флот, стал властелином Черного моря. За все эти чудеса он достоин признания». Герцог Ришелье, потомок великого кардинала и государственный деятель, говорил о Потемкине: «Совокупность его достоинств намного превосходила его недостатки. Почти все его общественные деяния несут на себе печать благородства и величия».

После смерти Потемкина его начинания лишь развивались. Еще при жизни светлейшего в Херсоне стали строить не только военные, но и торговые корабли, а после его смерти – и в Николаеве, и в Севастополе. Одесса, постройку которой начал в 1794 году француз на русской службе де Рибас (чье имя увековечено в названии знаменитой Дерибасовской улицы), очень быстро превратилась в крупный центр международной торговли. Через год после смерти Потемкина была создана Экспедиция строения южных крепостей, руководство которой поручили Суворову, – и начались работы по превращению в грозные крепости Севастополя, Кинбурна, Очакова, Феодосии, Симферополя и других городов. В Крыму успешно работал преемник Потемкина, екатеринославский губернатор Каховский. К середине XIX века там работало двадцать суконных фабрик, появились крупные виноградники, увеличилось производство зерна и табака, добывались и вывозились не только в Россию, но и за границу соль и красная рыба – миллионами пудов.

Впоследствии разгулявшиеся «самостийники» станут уверять, будто и Одессу-де построили «украинские козаки», и вообще, большая часть созданного в Новороссии и в Крыму – дело рук «украинцев». Очередной националистический бред, конечно. Во-первых, у тогдашней Малороссии – пары-тройки губерний в составе Российской империи – попросту не было тех десятков миллионов рублей, что Россия потратила на это грандиозное предприятие. Во-вторых, освоение Новороссии и Крыма слишком хорошо документировано, чтобы верить очередным побасенкам «свидомых» (т. е. «сознательных», именно так это слово на русский переводится). Казаки всего-навсего служили в иных полках, созданных на территории Новороссийской и Таврической губерний. Зыбкое подобие «украинского следа» заключается исключительно в том, что в свое время Потемкин (то ли дипломатии ради, то ли по потребности буйной натуры) был по всем правилам принят в казаки Черноморского войска и, как это у казаков водилось, получил прозвище – Грицько Нечеса (в обыденной жизни, вдали от императорского дворца Потемкин париками пренебрегал, да и расчесывать волосы не особенно и любил). Вот и весь «украинский след». Остается только удивляться, отчего «самостийники», откалывавшие и не такие фокусы, не воспользовались столь великолепным материалом, чтобы превратить потомка польских шляхтичей, ставших впоследствии смоленскими дворянами, Потемкина в «широго украинца» Грицько Потемченко, которого потом зловредные москали, как это у них испокон веков водилось, «украли» у Украины…

Первая попытка вооруженной силой отобрать у России Крым – это Крымская (или, как ее еще называли, в том числе и в России, Восточная война в 1854–1855 годах), в которую как-то плавно переросла победная для русских очередная русско-турецкая война. «Цивилизованная Европа» опасалась «русского медведя». Записной русофоб Фридрих Энгельс писал: «Россия хочет захватить Константинополь, чтобы потом двинуться со своими ордами дальше в Европу». Британский статс-секретарь по иностранным делам лорд Кларендон говорил еще откровеннее: «Пора начать битву цивилизации против варварства».

И «цивилизация» нагрянула в Крым в лице британских, французских, турецких и сардинских войск (Италия тогда еще не объединилась в одно государство, и Сардинское королевство было вполне суверенным). Именно участие последнего всегда вызывало у меня нешуточное изумление. Турцию понять можно – старый враг России. Англия и Франция много лет вели с Россией «холодную» войну», порой перераставшую в горячую. Но сардинцы-то с какого перепугу заявились? Русские им никогда не чинили ни малейших обид, государственные интересы нигде не пересекались. Разве что искать причину в английском золоте…

В игре участвовала еще и Австрия – но на русскую территорию она не вторгалась, а под шумок захватила часть Молдавии и Валахии. Равно как и Пруссия – но она оказывала антирусской коалиции, если можно так выразиться, чисто моральную поддержку и не более того.

Планы у интервентов были нешуточные: Крым и Кавказ отдать Турции, Прибалтику – Пруссии (должно быть, за ту самую чисто моральную поддержку), Молдавию и Валахию целиком – Австрии. Сами Англия и Франция «благородно» не стремились к территориальным захватам – просто хотели максимально ослабить Россию, непозволительно, с их точки зрения, усилившуюся.

К сожалению, русские проиграли практически все сухопутные сражения, чему виной и бездарность генералов, и превосходство нарезных ружей интервентов над гладкоствольными русскими, и трудности со снабжением – железной дороги в Крым не было, все приходилось возить быками за тридевять земель, а подкреплениям (которых нельзя было выделить много из-за прусско-австрийской угрозы) – топать пешком черт знает откуда. Да и Черноморский парусный флот пришлось затопить, чтобы преградить военным кораблям интервентов путь в Севастопольскую бухту.

Правда, и противники русских военными гениями никак не могут считаться. Нашумевший пример английского, не побоимся этого слова, идиотизма – знаменитая «атака легкой кавалерии». Британский командующий лорд Раглан то ли спьяну, то ли по недостатку ума бросил бригаду легкой кавалерии, 600 гусар (в основном потомков самых знатных английских родов) в лобовую атаку на русские артиллерийские батареи. Лев Толстой, в то время артиллерийский офицер и участник обороны Севастополя, писал потом: «Наши солдаты плакали, стреляя в эту кавалерию». Действительно, это были живые мишени… Потери оказались страшными…

Вот тут и показали во всей красе свое истинное лицо крымские татары, решившие, что русскому владычеству пришел конец. В военных действиях против русских они не участвовали, кишка была тонка – но помогали интервентам чем могли. У тех категорически не хватало транспорта – и татары прислали 350 повозок с возницами да вдобавок 57 верблюдов – таскать пушки. А для пропитания дорогих гостей привезли 45 повозок домашней птицы и пригнали 1000 голов скота. Французов тоже не забыли – верблюды, груженные зерном, телеги, нагруженные овощами, сотни овец и коров… Наверняка татары не обделили и единоверных турок – но данных на этот счет у меня нет.

Это бы еще полбеды – но многочисленные татарские шайки стали в массовом порядке нападать на русских беженцев, стремившихся перебраться в более безопасные места, остававшиеся под русским контролем. Всех подряд грабили до нитки, иногда убивали, женщин и девушек насиловали…

Крымскую войну Россия проиграла – но поражение никак нельзя назвать столь уж сокрушительным… На других театрах военных действий дела шли гораздо успешнее. На Кавказе русские войска взяли важную крепость Карс и практически уничтожили турецкую анатолийскую армию. На Балтике нагрянувшая туда англо-французская эскадра в 67 кораблей никаких успехов не достигла. Планировалось выманить Балтийский флот из Кронштадта – но русские остались на месте. Нападать на сам Кронштадт незваные гости не решились: слишком сильной была крепость, а во многих местах установлены подводные мины (это хорошо умели делать уже тогда). Интервенты ограничились 45-минутной бомбардировкой крепости Свеаборг, не понесшей особых разрушений, после чего убрались восвояси. Толку чуть, но эта экспедиция влетела нападавшим в копеечку – англичане потратили на нее 75 миллионов рублей. Сколько ухнули французы, я не доискался, но наверняка тоже потратились изрядно. Когда интервенты приплыли к Соловецкому монастырю, нападение отбила горсточка пожилых солдат и монахов, вооруженных вовсе уж старинными пушками. Позорнее всего получилось на Камчатке – там высадившийся сдуру английский десант дважды сбрасывали в море даже нерегулярные армейские части, которых попросту не имелось, а ополчение из местных жителей – закаленные суровой жизнью в тех местах камчатские мужики были народом двужильным, решительным и стрелять умели…

И главное, «цивилизаторы» поставленных целей не достигли. Потери были огромными, командующие из разных стран откровенно меж собой собачились, в основном предъявляя претензии англичанам: те по своей милой привычке воевать чужими руками все время норовили вытолкнуть «союзников» вперед, а самим остаться в сторонке. В завершение картины на войска интервентов обрушилась сильнейшая эпидемия дизентерии. В этих условиях уже и речи не было о том, чтобы вторгаться в глубь России – даже пойти в глубь Крыма войска четырех держав были решительно неспособны.

С мечтой оттяпать у России жирные куски пришлось распроститься. Россия потеряла лишь часть Бессарабии, присоединенной к попавшей под австрийский контроль Молдавии. И только. Затопленный Черноморский флот все равно был скопищем безнадежно устаревших с военной точки зрения кораблей – военно-морские флоты всех стран, имевших к тому возможность, перевооружались пароходами, защищенными к тому же броней. При ближайшем рассмотрении даже известная статья мирного договора, по которой Россия обязывалась не держать военного флота на Черном море, не выглядит столь уж унизительной. Дело в том, что по тому же договору и Турцию (к чрезмерному усилению которой «цивилизаторы» тоже относились без всякого энтузиазма) урезали. Договор не следует понимать так, будто одна Россия лишилась права держать флот и строить на крымском побережье укрепления, – то же самое касалось и турок. Им тоже запрещалось отныне строить укрепления на своем черноморском побережье, Черное море объявлялось нейтральным, открытым только для торговых судов – а Россия и Турция получали право держать на нем по шесть паровых военных кораблей длиной до 50 м и водоизмещением не более 800 тонн и по четыре еще более маленьких паровых либо парусных водоизмещением в 200 тонн.

Так что все обстоит не так уж и мрачно, как принято думать. Как в анекдоте: конечно, ужас, но никак не ужас-ужас-ужас…

Остается добавить, что крымские татары, к сожалению, за все свои художества так и не получили ничего, хотя бы отдаленно напоминавшего массовые репрессии. А жаль. Попробуйте представить утонченную русскую барышню, воспитанную на Пушкине и Лермонтове, которую прямо на пыльной обочине насилует ватага ободранных татар, – и вы, быть может, со мной согласитесь. К слову, если бы в подобной ситуации так себя повели «нацменьшинства» Англии или Франции, господа «цивилизаторы», вне всякого сомнения, всыпали бы им по полной…

Ну а поскольку в нашем повествовании история Украины и Крыма неразрывно переплетена, теперь мы отступим лет на тридцать назад, вернемся из Крыма в Российскую империю. Где начинают, пока что робко, проклевываться первые побеги довольно-таки ядовитой травки. Вылупляться из яиц первые змееныши. А если не так высокопарно – понемногу, робкими шажками пускается в долгий путь движение «самостийников», появляются его первые идеологи, всерьез начинает идти речь о никогда прежде не существовавшем особом «украинском языке»…

Глава восьмая

Гадюка выползает

Собственно говоря, означенная гадюка вовсе не торопилась выползать под ясно солнышко – она затаилась под кустом, твердо решив ужалить, как тогда говорили о змеях, при первом удобном случае. Кровь у гадюки оказалась вовсе не малороссийская, а стопроцентно польская. Одним из виновников ее появления на свет был не кто иной, как император Александр I. Чтобы понять происходившее, просто необходимо кратко описать тогдашнюю политическую ситуацию.

Александр с полным на то основанием припечатан известными строками Пушкина:

Властитель слабый и лукавый,

Плешивый щеголь, враг труда,

Нечаянно пригретый славой,

Над нами царствовал тогда…

Чего-чего, а лукавства было в избытке… Будучи наследником престола, сей персонаж преспокойно участвовал в заговоре против родного отца. Правда, с невинным и озабоченным видом уточнял: он согласен во всем участвовать, только если дело не дойдет до убийства, а ограничится всего-навсего отречением и камерой в какой-нибудь надежной крепости (хотя не мог не подозревать, что господа гвардейцы зайдут дальше).

Глава заговора граф Пален твердо обещал, что ни один волос с головы свергнутого монарха не упадет. Александр поверил (или, будучи уже тогда неплохим лицедеем, сделал вид, что поверил). Однако кончилось все как раз убийством: табакеркой в висок, потом придушили офицерским шарфом. Александр, всякий мог видеть своими глазами, ужасно переживал, но недолго.

В юности, будучи еще престолонаследником, он излагал одному из своих воспитателей, швейцарцу Лагарпу, едва ли не революционные взгляды. И после вступления на престол пообещал провести самые широкие демократические реформы. Государственный деятель Сперанский, всерьез этому поверивший, принялся и в самом деле готовить программу самых широких реформ – но очень быстро оказался в опале и в ссылке, только там и сообразив, что вся болтовня императора о реформах была не более чем «игрой на публику».

Сам законченный мистик (нечто вроде современных контактеров и экстрасенсов), император привечал при дворе таких же мистиков в немалом количестве – чего стоит один салон баронессы Крюденер… Тогда появился и журнал «Столп Сиона», вовсю пропагандировавший идеи великосветских мистиков. Название это не имеет ничего общего ни с горой Сион, ни тем более с сионизмом (которого тогда попросту не существовало), ни вообще с еврейством. Тогда слово «Сион» было просто-напросто крайне популярным среди тогдашних мистиков «рабочим термином» – как теперь «чакры» и «астрал». (Став императором, Николай I без колебаний шуганет эту публику, и она вспугнутыми тараканами разбежится по темным углам.)

Но главный вред был не в мистических забавах… Александр и в самом деле провел серьезные «либерально-демократические» реформы – вот только в паре отдельно взятых провинций – в Финляндии и Польше.

Финляндия получила самую широкую автономию: свой сейм (парламент), практически полное самоуправление при лишенном практически всех полномочий русском наместнике, своя денежная система, отсутствие рекрутского набора. Свои законы. Вплоть до краха монархии Финляндия оставалась головной болью жандармерии и Охранного отделения – туда в случае чего бежали революционеры всех мастей, и извлечь их оттуда было крайне трудно. Дошло до того, что полицмейстер Гельсингфорса (как тогда назывался Хельсинки) прятал у себя подпольщиков – и старательно их предупреждал обо всех действиях жандармерии и охранки (по должности получал массу секретных материалов). И, наконец, Александр присоединил к Финляндии часть считавшихся исконно русскими территорий – отчего впоследствии граница Финляндии пролегла на расстоянии выстрела дальнобойного орудия от Ленинграда. И горячие финские парни всерьез намеревались создать «Великую Финляндию» протяженностью чуть ли не до Урала. Выправлять это положение немалой кровью пришлось уже Сталину…

В Царстве Польском (той части Польши, что при разделах отошла к России) обстояло трудами Александра еще вольготнее. Не только свой сейм, но и своя конституция (чего до революции так и не дождалась ни одна национальная окраина империи, не говоря уж о славянских землях). Своя денежная единица – злотый, своя армия, польский язык в качестве государственного, практически полное самоуправление. Причем на гражданских и военных должностях сидело немало субъектов, в свое время долго воевавших против России – кто в составе наполеоновской армии, кто еще и участвовал в конце XVIII века в мятежах Костюшко. Наместник, цесаревич Константин (формально и глава польской армии), был фигурой чисто номинальной – и ничуть не пытался такое положение исправить, ему и так было хорошо. Занимался он в основном женщинами, докатываясь порой до откровенной уголовщины. Чему примером история с красавицей француженкой, женой португальца-ювелира. Когда она ухаживания Константина отвергла, по его приказу несговорчивую красавицу похитили средь бела дня и привезли во дворец Константина, где в его присутствии несговорчивую стали скопом насиловать пьяные гвардейцы. Увлеклись так, что она умерла, – но Константину претензий никто не предъявил…

Казалось бы, что полякам не жить спокойно при таких вольностях? Однако не зря еще в конце XVIII века видный писатель и просветитель, литвинский шляхтич Гуго Коллонтай говаривал: «Воевать поляки не умеют. Но бунтова-ать!» Вот и в предпоследний год царствования Александра, в 1824-м, в Житомире собрались заговорщики, чьей целью было не просто добиться полной независимости Царства Польского, а восстановить Речь Посполитую в границах 1772 года – то есть включить в ее состав литовские, белорусские и украинские земли.

Вот тогда-то в чью-то (ничего не скажешь, безусловно умную) голову и пришла идея не ограничиваться чисто военным мятежом – привязать к себе малороссов, внушив им, что по национальной принадлежности они прямо-таки братья поляков, а вот к русскому народу не имеют никакого отношения.

И работа закипела серьезная. Именно эти деятели и ввели в употребление слово «москаль». «Большой ученый» Францишек Духиньский писал, что русские, то есть украинцы» и «москали», – вообще народы двух разных рас. Москали якобы происходят от некоего «туранского народа», родственного монголам. Ну а украинцы, хвала им и честь, славянский, европейский, цивилизованный, в отличие от москальских варваров, народ, который под чутким руководством братьев-поляков найдет свое место в Европе. Ага, вот именно. Тогда и появилось: «Украина – це Европа».

Первым делом малороссам стали внушать, что само это слово «малоросс» крайне унизительно, невероятно оскорбительно для «украинского народа». При этом поляки с восхитительной нелогичностью предпочитали не вспоминать, что в самой Польше термин «малопольский» как раз и обозначал те коренные земли, то ядро, которое и стало в раннем Средневековье истоком польской государственности, а Великой Польшей именовались территории, пусть и населенные этническими поляками, но вошедшие в состав Польского королевства гораздо позже…

Еще один ученый-теоретик, Паулин Свеницкий, открыто писал в европейских журналах: «Россия говорит, что нет Руси (т. е. Украины. – А. Б.) как отдельной национальности, докажем ей, что дело обстоит наоборот, что Москва только присвоила себе права славянской Руси, – и увидим, что отодвинется от Европы, и между ней и Западом встанет непробиваемая стена – славянская Украина-Русь».

Подобная пропаганда тянулась недолго – всего-то шесть лет. В ноябре 1830 года нетерпеливые поляки подняли восстание, в этнических польских землях развернувшееся на всю катушку. Наместник Константин с небольшим отрядом русских войск ушел в Россию, самым предательским образом бросив тех польских офицеров, что держали верность присяге. Восставшие их немедленно казнили – полковника и пятерых генералов, среди которых был и граф Потоцкий, весьма знатного рода. Составилось новое правительство из аристократов, которым заправлял князь Адам Чарторыйский, в свое время – близкий друг императора Александра, мало того, занимавший в 1804–1806 годах пост министра иностранных дел Российской империи. Прибывшая в Санкт-Петербург польская делегация потребовала, чтобы Россия передала Царству Польскому литовские, украинские и белорусские земли – в общем Речь Посполитая в границах 1772 года.

Но Николай – это им не Александр… Император, не так давно энергично и жестко подавивший мятеж декабристов, и теперь не собирался либеральничать. В 1831 году в Польшу вступила русская армия, за несколько месяцев разбила главные силы мятежников и взяла Варшаву.

Какие уж там границы 1772 года «от можа до можа»! Очень скоро громыхнул императорский манифест «О новом порядке управления и образования Царства Польского». Впрочем, само это название перестало существовать. Николай, в противоположность Александру, польским королем уже не короновался, усмиренная Польша лишилась и конституции, и парламента-сейма, и армии, и злотого. Значительную часть мальчиков 7–9 лет забрали из семей польской шляхты и определили в Тульский кадетский корпус. Осталась Варшавская губерния – практически без всякой автономии, управлявшаяся уже по общероссийским законам.

Понятно, что в этих условиях уже и речи не было ни о какой пропаганде украинской «особости» и «самостийности». Кстати, малороссийское крестьянство, среди которого эта пропаганда не успела широко распространиться, польское восстание не поддержало – для крестьян паны-ляхи оставались ненавистными врагами, угнетавшими православных веками и загонявшими в католичество «латынскую веру».

Сами поляки притихли и надолго. Однако посеянные ими «зубы дракона» нашли отклик у части малороссийской интеллигенции (самого этого понятия еще не существовало, но подходивший под это определение народец уже завелся). Через каких-то пятнадцать лет именно она, переняв эстафету у польских теоретиков, стала всерьез и с размахом разрабатывать «украинский проект»… Как говорится, щуку съели, а зубы остались. И преострые…

Глава девятая

Змеиные яйца: чернила и кровь

В 1846 году на Украине было создано так называемое Кирилло-Мефодиевское общество – сугубо тайная организация, возглавляемая будущим знаменитым русским историком, в ту пору пока что публицистом и поэтом, малороссийским шляхтичем Николаем Костомаровым (где активно участвовали писатель Пантелеймон Кулиш и Тарас Шевченко). Название общества, нужно отметить, свидетельствовало о нешуточном цинизме его основателей: монахи Кирилл и Мефодий в свое время проповедовали христианство в русских землях, а Кирилл к тому же разработал новый русский алфавит, названный в его честь «кириллицей». Однако Общество с деятельностью братьев-просветителей не имело ничего общего, наоборот. О полной независимости Украины речь пока что не шла, но в будущем предполагалось, что возникнет некая «Федерация», где Украина станет почти самостоятельной политической единицей. Костомаров довольно быстро написал книгу «Книга бытия украинского народа», которую современные исследователи считают первой серьезной и сознательной программой «самостийности». По Костомарову, Украина некогда была сильной, самостоятельной державой, которую злодейски поделили «чортовы ляхи» и «москали» (при этом, правда, Костомаров именовал Польшу «сестрой» Украины…).

Это уже было довольно серьезно – и русские власти уже на следующий год (наверняка получив полные сведения от внедренных агентов, к интеллигентам внедрять агентуру особенно легко) разгромили Кирилло-Мефодьевское общество, как говорится, вдребезги и пополам. Чтобы лишний раз не волновать умы, по личному приказу Николая I о подлинных целях общества объявлять не стали. Была вброшена другая версия: якобы общество хотело создать некую всеславянскую федерацию, куда входили бы Россия, Украина, Польша, Чехия, Сербия и Болгария. Это выглядело гораздо более безобидно…

Активисты общества, несмотря на суровые николаевские времена, отделались, в общем, легким испугом: Костомаров недолгое время посидел под арестом, а с другими и этого не произошло. Тарас Шевченко загремел надолго в солдаты вовсе не за участие в движении «самостийников» – он в одной из своих поэм довольно грязно оскорбил императрицу (за подобное практически во всех европейских монархиях не жаловали, повсюду действовали те или иные законы об «оскорблении величества»).

На какое-то время «самостийники» притихли – но оживились, когда на престоле оказался Александр II и началась некоторая «либерализация», этакая тогдашняя «оттепель»…

Костомаров к тому времени от прежних идей как-то отошел и делал карьеру историка, преспокойно публикуя свои труды на русском языке. На первый план выдвинулся Пантелеймон Кулиш, первым в истории изобретший новый украинский алфавит и украинский язык, получивший название «кулишовка».

Пожалуй, среди всех «самостийников» Кулиш был самым ярым и последовательным националистом того поколения. В 1858 году он писал Аксакову: для него и его единомышленников (впрочем, Кулиш признавал, что их «горсточка») Россия и русская культура – чужие. Большинство малороссов, ничуть не разделявшее идей самостийности, Кулиш презрительно именовал «земляками-недоумками» (как говорится, вся рота идет не в ногу, один командир в ногу) и открыто заявлял, что именно «горсточка» хранит «завет свободы нашего самостоятельного развития», «веру в свою будущность» – то есть самостоятельность Украины.

«Кулишовка» особой сложностью не блистала – ее создатель лишь убрал из нового украинского алфавита букву «ы», повсюду заменив ее на «и». И ввел «фонетический» принцип – в русском языке слова частенько произносятся не так, как пишутся («этимологический» принцип), а Кулиш предлагал действовать по другому правилу: «как слышится, так и пишется». Последователи Кулиша пошли еще дальше: ввели буквы «!»» и «€», «э» заменили на «е», напрочь изъяли букву «ё» (введя вместо нее сочетание согласной с мягким знаком) и твердый знак (вместо него поставив апостроф, то есть черточку, наподобие той, что обозначает ударение, но стоящую не над буквами, а посреди слова). А сам Кулиш вводил в новоизобретенный язык массу полонизмов.

Основная масса малороссиян относилась к новоизобретенному языку, вульгарно выражаясь, совершенно наплевательски. Когда Кулиш в 1861 году перекатал на изобретенную им «мову» манифест об освобождении крестьян, это вызвало лишь всеобщий хохот. Малороссийские крестьяне «кулишовку» попросту не понимали. «Напечатанный впоследствии в «Киевской старине», он (манифест. – А. Б.) служил материалом для юмористики», – пишет современник.

Поскольку времена на дворе настали, как уже говорилось, довольно либеральные, власти отнеслись к забавам Кулиша совершенно спокойно – лишь порекомендовали «держаться сколь возможно ближе к тому языку и выражениям, кои употребляются ныне малороссийскими крестьянами». Кулиш рекомендацией пренебрег и вскоре пошел еще дальше – попытался перевести на «кулишовку» Библию. «Да уповает Израиль на Господа» теперь звучало «Хай дуфае Сруль на Пана». Что вызвало уже не смех, а откровенный протест со стороны многих малороссов. Святейший Синод эти забавы решительно запретил.

Вообще логика Кулиша – вещь крайне любопытная и стороннему наблюдателю не всегда и понятная. В свое время он яростно обрушился на Тараса Шевченко за попытки печатать свою прозу на русском. Приведу отрывок из одного такого письма – я его перевел с «кулишовки», но одну фразу оставил без изменений – очень уж цветиста. «Не пытайся, братец, печатать московских повестей. Ни денег, ни славы от них не добудешь. Вот и Данте и Петрарка думали, что прославятся латинскими своими книгами. О так тебе морочить ця москалыцина. Чур ей! Лучше ничего не делай, а сиди себе да читай, а мы тебя прокормим, чтобы ты был здоров!»

Из-за подобной критики Шевченко и не пробовал больше стать русским прозаиком – хотя написал по-русски более двадцати повестей (из которых уцелело в рукописях только девять).

Причина этих действий Кулиша – отнюдь не в его высокой идейности. Он попросту завидовал Шевченко и считал его опасным конкурентом. Дело в том, что сам Кулиш без всяких идейных заморочек опубликовал на русском историко-приключенческий роман «Черная рада» – я его читал, правда, на украинском, и полностью согласен с покойным Олесем Бузиной в том, что это не более чем бледное подражание Вальтеру Скотту.

А вот теперь – самое интересное. Кулиш оказался единственным крупным деятелем-теоретиком «самостийности», который полностью и решительно отрекся от прежних взглядов! После очередного польского восстания 1860 года и широко распространившихся известий о том, что австрийские власти активно поддерживают тамошних «самостийников», чтобы использовать их против России, Кулиш наконец понял, к чему могут привести его «изыскания». И исчез из общественной и политической жизни на десять лет, А объявившись вновь, явил трехтомный труд «История воссоединения России», полностью перечеркивавший все его прежние работы. Теперь Кулиш признавал, что Великая, Малая Русь и Белоруссия – «едина плоть», что дети в Малороссии должны обучаться на «общерусском литературном языке». Что до XVIII столетия «украинское» наречие называлось «русским языком». Он писал: «Клянусь, что если ляхи будут печатать моим правописанием в ознаменование раздора с Великой Русью, если наше фонетическое правописание будет вставляться не как подмога народу к просвещению, а как знамя нашей русской розни, то я, писавший по-своему, по-украински, буду печатать этимологической старосветской орфографией (т. е. по-русски. – А. Б.). То есть – мы себе дома живем, разговариваем и песни поем неодинаково, а если до чего дойдет, то разделять себя никому не позволим. Разделяла нас лихая судьба долго, и продвигались мы к единству русскому кровавой дорогой, и уж теперь бесполезны лядские (польские. – А. Б.) попытки нас разлучить».

Еще говорится, этакие бы слова да Богу в уши… Беда в том, что запоздалое прозрение даже столь крупной фигуры среди «самостийников», как Кулиш, уже не могло ни на что повлиять и ничего оказалось не в состоянии остановить. Прямо-таки ситуация из романа «Трудно быть богом» Стругацких: искусный механик отец Кабани изобрел колючую проволоку – как он простодушно полагал, исключительно для защиты от волков, а потом и «мясокрутку», мясорубку, опять-таки полагая, что использоваться она будет исключительно в мирных, кухонных целях. Однако злодей дон Рэба, большой прагматик, быстренько нашел столь полезным изобретениям более рациональное применение: колючей проволокой стали оплетать рудники, «чтобы не бегали с рудников государственные преступники», а мясокрутку приспособили для пыточного дела. И то и другое привело изобретателя в ужас, но… «Знаю, – думал Румата. – Все знаю. И как кричал ты у дона Рэбы в кабинете, как в ногах у него ползал, молил: «Отдай, не надо!» Поздно было. Завертелась твоя мясокрутка…»

Так и здесь. Завертелась мясокрутка, ужаснувшая Кулиша… Немалый вклад в движение «самостийников» внес Тарас Шевченко, после освобождения от армейской службы прямо-таки заваливший Украину стихами и поэмами, порой прямо-таки патологически русофобскими. Стенал о былой «козацкой вольности», о «матери-Украине», замученной «москалями», ругал Хмельницкого и заявлял, что Украина когда-нибудь станет «вольной».

Среди «самостийной образованщины» эти «творения» разлетались со свистом. Однако, как уныло вспоминал известный украинофил Драгоманов, все попытки читать крестьянам (т. е. основной массе населения как России, так и Украины) стихи Шевченко заканчивались провалом. Мужики к этой поэзии оставались равнодушны…

Шевченко порой швыряло в самые фантазийные проекты. Тургенев вспоминал: «Во время своего пребывания в Петербурге он додумался до того, что не шутя стал носиться с мыслью создать нечто новое, небывалое, ему одному возможное, а именно: поэму на таком языке, который был бы одинаково понятен и русскому, и малороссу, он даже принялся за эту поэму и читал мне ее начало. Нечего говорить, что попытка Шевченко не удалась, и именно эти стихи его вышли самые слабые и вялые из всех написанных им – бесцветное подражание Пушкину».

Потерпев неудачу, Шевченко продолжал выпускать вирши на «мове». Со многими из них я знаком в оригинале. Чтение, надо сказать, тяжелое – кровь и смерть, бесконечные проклятия «москалям», призывы восстановить независимость Украины… Рифмованные агитки, в общем. В чем Шевченко был отнюдь не первопроходцем – еще те самые «житомирцы», помимо прозаических трудов, в большом количестве фабриковали якобы «старинные козацкие думы», то есть песни, где говорилось, что Богдан Хмельницкий – предатель украинского народа, отдавший его под власть «москалей», – а попутно прославлялись те гетманы и казачьи атаманы, что выступали на стороне Польши. Разница только в том, что Шевченко от собственного авторства не отказывался и никогда не выдавал свои вирши за «старинные»…

Для контраста – воспоминания профессора Киевского университета Сильвестра Гогоцкого: «Ежедневно мы говорим в деревне с простым народом по-русски без всякого переводчика, и не только примера не было, чтобы нас не понимали, но даже сами же эти простые люди рассмеялись бы, если бы мы, говоря с ними, стали их уверять, что они нас не понимают, и приводили бы к нашему разговору переводчика».

Правда, почти половину стихотворений Шевченко написал по-русски – как и поминавшиеся двадцать повестей. А после его смерти у самостийников оказался его дневник – написанный опять-таки по-русски. Выходило, что один из главных идеологов самостийности всю сознательную жизнь думал по-русски… О чем, конечно, «самостийники» помалкивали.

Самое интересное, что в те самые времена «разгула либерализма» при Александре II Шевченко, открытым текстом призывавший Украину освободиться от «москальского ига», ни малейшим преследованиям не подвергался – разве что его поставили под негласный полицейский надзор. И только. А отношения его с весьма важными персонами императорского двора оставались вполне теплыми. Великая княгиня Мария Николаевна, президент Академии художеств, утвердила его в звании академика. Другая великая княгиня, Елена Павловна, пожелала приобрести автопортрет Шевченко – тот его быстренько записал, за что и получил в канцелярии великой княгини двести рублей – по тем временам приличная сумма.

Ну что же, давно есть пословица: «Ласковое теля двух маток сосет»… Несмотря на все «бунтарские» вирши Шевченко, тогдашние российские власти, включая членов императорской фамилии, относились к нему, безусловно, милостиво. Настолько, что собирались даже включить его изображение в список известнейших русских деятелей, которые должны были быть изображены на памятнике «Тысячелетие России», воздвигнутом в 1852 году (между прочим, Иван Грозный, сделавший для России в тысячу раз больше, чем иные, удостоившиеся такой чести, в этот список не попал – либерализм стоял на дворе, либерализм, и уже вовсю раскручивалась «черная легенда» о Грозном как о «полоумном сатрапе»…).

Сохранилась переписка начальника штаба Отдельного корпуса жандармов Потапова с другим генералом из той же системы, Евреиновым. Потапов: «В последнее время распространился слух, будто бы покойный литератор Шевченко, изображение которого предназначено к помещению в памятнике тысячелетию России, исключен ныне из фигур этого памятника. Имею честь покорнейше просить Ваше Превосходительство почтить меня уведомлением, что могло быть, по Вашему мнению, поводом подобного слуха».

Ситуация, мягко скажем, нестандартная: видный чин корпуса жандармов всерьез озабочен «слухами» – хотя речь идет о человеке, открыто провозглашавшем самые что ни на есть сепаратистские идеи. Происходи дело в «доброй старой Англии», будь Шевченко ирландцем, его за подобную «высокую поэзию», и гадать не стоит, могли и отправить в морское путешествие в Австралию за казенный счет: в Британии, как показывают многочисленные примеры, со своими подобными «смутьянами» не церемонились…

Ответ Евреинова: «Имею честь уведомить, что в первоначально утвержденном Его Величеством списке лиц для помещения на барельефе памятника тысячелетию Российского государства литератор Шевченко, бывший еще в живых, поэтому уже не мог быть включен. После же смерти его возбужден был вопрос об изображении его в ряду известнейших русских писателей; но вследствие поданной об этом Государю Императору частной записки Его Величеству не угодно было изъявить на то свое согласие.

Об этом решении последовало официальное приказание и затем и изображение Шевченко на барельефе помещено не будет».

Кто был автором этой «частной записки», мне доискаться не удалось – но это, несомненно, кто-то, чье мнение оказалось для либеральствующего императора весьма авторитетным. Человек, без сомнения, умный и трезвомыслящий, относившийся к Шевченко так, как бешеный сепаратист того и заслуживал… А ведь могли и изобразить на тех барельефах!

«Повести Шевченко вышли уже после его кончины. Те, что уцелели. Теперь они вызывали всеобщее восхищение. Все удивлялись, как это их не печатали раньше. Естественно, высказывали предположения, что виновата царская цензура. И никто даже не подозревал, что стать при жизни русским прозаиком Тарасу помешали завистливые украинские друзья, демонстративно рыдавшие у его могилы.

Русская тоска…

Но очень украинская история!

(О. Бузина)

Остается добавить, что преждевременная смерть Шевченко последовала не в последнюю очередь от жуткого алкоголизма – тут и постоянные походы по самым дешевым кабакам Санкт-Петербурга, и пристрастие к рому невысокого качества. Быть может, еще и нешуточная тоска из-за состояния вечной «раздвоенности», в которой Шевченко пребывал, сыграла свою роль…

Свято место пусто не бывает. В конце XIX века начал работу «виднейший украинский историк» Грушевский… Фигура, заслуживающая пристального рассмотрения.

Большая советская энциклопедия 1953 года к нему откровенно сурова: «Грушевский Михаил Сергеевич (1866–1934) – лидер реакционного буржуазно-националистического направления в украинской историографии, идеолог украинской контрреволюционной буржуазии». Вообще-то не всегда в Советском Союзе Грушевского припечатывали так сурово, было время, когда к нему относились совершенно иначе. Но давайте по порядку…

Михаил Грушевский, до 1917 года остававшийся подданным Российской империи, числился дворянином – но дворянство было свежеиспеченное, выслуженное отцом. Предки, по разысканиям О. Бузины, – сплошь мелкое духовенство из-под Чигирина, даже не сельские попики – дьячки, пономари. Церковное «унтер-офицерство», если можно так выразиться. Образование получил в России, где в 28 лет защитил диссертацию на ученое звание магистра истории. Однако делать научную карьеру в России не стал. Как предполагает О. Бузина, скорее всего, из-за того, что конкуренция была велика, и начинающему историку, абсолютно ничем еще себя не прославившему, трудно было бы конкурировать с тогдашними «звездами» вроде Ключевского, Соловьева. Вполне возможно, добавлю уже от себя, причина еще и в том, что Грушевский, как показали последующие события, был проникнут идеями «самостийности». Как бы там ни было, он без колебаний укатил в австрийский тогда Львов, где в тамошнем университете только что открыли императорско-королевскую кафедру истории Украины (которую австрияки толковали весьма своеобразно, но об этом позже). Профессором означенной кафедры Грушевский и стал.

Российская и Австро-Венгерская империи тогда кое в чем являли собой зеркальное подобие. В Вене намеревались при удаче оттяпать у России Украину, сделать ее королевством и посадить на престол кого-нибудь из эрцгерцогов, «принцев крови», которых в империи хватало. Россия питала те же планы относительно принадлежавшей австрийцам Чехии: независимое славянское королевство под скипетром кого-нибудь из многочисленных Романовых. Правда, Россия, нужно признать, изрядно отставала в идеологическо-пропагандистском обеспечении этой идеи – а вот дотошные австрияки подошли к делу гораздо серьезнее. Подробнее о их работе – чуть позже, а пока скажу одно: австрийцам позарез необходимы были небесталанные борзописцы, способные трактовать украинскую историю в нужном им духе. Поставив на Грушевского, они нисколечко не прогадали…

Как по мановению волшебной палочки, у Грушевского неведомо откуда объявились помогавшие в сборе «научных материалов» многочисленные ассистенты, получавшие неплохое жалованье. Правда, люди информированные уже в те времена считали, что эта «волшебная палочка» в реальности именуется гораздо казеннее и суше…

Грушевский творил. Больше всего его исторические упражнения напоминают те, какими пользовался один из героев детской сказки польской писательницы М. Конойницкой «О гномах и сиротке Марысе» – ученый книжник Чудило-Мудрило, пользовавшийся за виртуозность пера нешуточным уважением у земляков. «Что он видел, что он слышал, то записывал верно, а чего не видел и не слышал, то выдумывал так превосходно, что при чтении этой книги сердца у всех преисполнялись радостью. Он первый доказал, что гномы, ростом меньше пяди, на самом деле гиганты, которые нарочно съеживаются, чтобы у них меньше уходило сукна на кафтаны и плащи, потому что теперь все стало дорого».

Грушевскому приходилось еще легче – он писал только о том, чего не видел и не слышал. К слову, украинский язык он знал плохо и писал на нем прямо-таки омерзительно: коряво, малограмотно, строя порой самые фантазийные словесные конструкции. Даже его идейные сторонники, почитатели и сподвижники порой хватались за голову и жаловались открыто на «безмерную скуку, охватывающую, когда читаешь его творения, фактов приведено великое множество, но среди них ни единой Ариадниной нити. К тому же разбросанность, пережевывание десятками раз (буквально!) одного и того же самого». Целиком я трудов Грушевского на «мове» не читал, но по обширным цитатам, приведенным в книгах о нем, могу судить: действительно, корявость на корявости.

Что Грушевскому нисколечко не мешало. В конце концов, он и изваял монументальный трехтомный труд «История Украины-Руси». Причем, нужно отдать ему должное, «бородатый тролль» (О. Бузина), «лукавый, хитрый дедок» (украинский поэт Алесандр Олесь) ничего не выдумывал от себя. Он просто-напросто записывал в украинцы всех, кто попадался ему при штудировании древней и средневековой истории… Хвать! И перед читателем теперь самый натуральный украинец…

В шестом веке нашей эры меж Днепром и Днестром обитали племена антов. Вообще-то с их происхождением не все ясно до сих пор – но ромейский историк Прокопий Кесариянский считал их народом, родственным славянам. Ага! Грушевскому этого было достаточно, и он не моргнув глазом изобразил антов «древним украинским племенем», давшим начало современным украинцам. Анты исчезли с исторической арены тысячу с лишним лет назад и протестовать не могли по чисто техническим причинам.

Грушевский трудился. Основателей Древней Руси Олега, Игоря и Рюрика он уверенно объявил «украинскими князьями» – хотя они, согласно «Повести временных лет», вообще не имели никакого отношения к славянству, потому что были варягами. Однако Грушевский высокомерно заявил: «Летописец ошибался». Ему из девятнадцатого столетия было виднее…

Далее он писал, что Анна Ярославна, киевская княжна, ставшая королевой Франции, на самом деле была чистокровной украинкой и звалась «Ганна». Что исконным языком Древней Руси был как раз украинский. Что Древняя Русь на самом деле и была Украиной – но в период ее упадка имя «Русь» «было присвоено великорусским народом». Вот так непринужденно москали взяли славное имя – и присвоили…

Необходимо отметить, что с доказательной базой у Грушевского всегда обстояло скверно, точнее говоря – вообще никак. Он просто-напросто «так видел» – и продолжал недрогнувшей рукой при любом удобном случае вставлять вместо «русский» – «украинский». Переселение части бывшего Войска Запорожского на Кубань у него именуется «украинской колонизацией Кубани». Освоение русскими Крыма – «украинской колонизацией Крыма». И так далее, в том же духе…

Никто из «свидомых» так никогда и не дал внятного ответа на коварный вопрос: почему все до единой былины, повествующие о великом князе стольно-киевском Владимире Красно Солнышко и его славных богатырях, записаны собирателями фольклора не просто в России – на севере России, у поморов, куда даже Грушевский не решился поместить «украинцев». На Украине ходили лишь казачьи песни-«думы», повествующие исключительно о казацких буднях…

Проблема еще и в том, что никакой «Киевской Руси» никогда не существовало. Ее не знают ни русские летописцы, ни иностранные путешественники – повсюду у тех и у других значится просто Русь. С превеликой натяжкой еще можно именовать Киевской Русью владения Владимира Крестителя – но после его смерти началось то, что сам Грушевский меланхолично именует «агонией Киевского государства». После смерти сына Владимира Ярослава (которого современники никогда не называли «Мудрым» – впервые его так поименовал Карамзин уже в XIX столетии) в 1541 году его сыновья в жестокой борьбе за власть поделили дедушкино наследство на шесть княжеств и основали пять династий. Причем Киев перестал считаться «старшим» – старшинство перешло к Владимиру, куда переехал в 1169 году киевский князь Андрей Боголюбский, оставив Киев сыну. Владимирско-Суздальское княжество и стало с тех пор именоваться «великим». Мимо столь очевидного факта даже Грушевский пройти не мог, не говоря уж о том, чтобы его отрицать, – однако дал свою трактовку событий: по его утверждениям, суздальская династия питала самые злодейские замыслы: «Предоставляя Киев разным младшим родственникам, они и стараются держать их и Киев в подобающем почтении, и умышленно содействуют упадку Киева».

Что тут добавить? Вполне возможно, суздальская династия и в самом деле умышленно ослабляла Киев – обычное дело при феодальных распрях. Однако даже Грушевский в данном конкретном случае не рискнул по привычке запеть о «кознях злых москалей». С кое-какими неопровержимыми фактами все же приходилось считаться, чтобы не выглядеть в глазах коллег-историков вовсе уж законченным фантазером. Москва в те времена никакого самостоятельного значения не имела, была крохотным поселком в лесной глуши. Только в середине XIII века она выделилась в отдельное княжество под правлением брата Александра Невского Михайла Тверского – а «великий стол» из Владимира в Москву перенес еще позже, в 1328 году, Иван Калита. Грушевский утешился тем, что объявил знаменитую битву с татарами на Калке в 1223 году сражением, в котором участвовали «украинские князья»…

Печальная ситуация с теми самыми доказательствами усугублялась еще и тем, что не существует никаких летописей на «украинском» языке. И летописи, и нацарапанные на стенах надписи, именуемые у историков «граффити», сделаны на русском. Впрочем, Грушевский пытался и это объяснить со своей колокольни: и отсутствие «украинских» текстов, и то, что былины о киевской старине сохранились лишь в России, он объяснял тем, что «до половины XII столетия великорусские земли стояли в более тесной зависимости от Киева, то и сохранились здесь (т. е. в Великороссии. – А. Б.) главным образом произведения первой половины XII века». И далее: «Таким образом, мы имеем очень мало материала для суждения о литературном движении в украинских землях во второй половине XII и в XIII веках, да и для предшествующего времени ни в каком случае не можем положиться на полноту наличного материала».

Логика откровенно хромает: если письменные памятники и былины сохранились в «колониях», почему их совершенно не осталось в «метрополии», на Украине? «Наличный материал», о котором упоминает Грушевский, не просто страдает неполнотой – он отсутствует вообще. Сам Грушевский приводит написанную на русском (с вкраплением местных диалектных словечек) петицию киевской шляхты к польскому королю, поданную в 1571 году и касавшуюся как раз сохранения русского языка. Этот документ, пожалуй что, стоит привести целиком.

«Особенно также его королевскую милость, нашего милостивого пана просим, чтобы послания сейма, универсалы, конституции, всякое дело после присяги, привилегии его королевской милости при окончании унии (речь идет о договоре меж Польшей и Литвой, превратившем их в единое государство. – А. Б.) только русскими буквами и языком написаны и посылаемы были, потому что иному языку нас отцы с детства не учили, и школы польской в Киеве нет, и когда присылают послания его королевской милости, писанные польскими буквами с примесью латинских слов, понять мы их не можем; равно и привилегия на единство земли Киевской польскими буквами написана; просим его королевскую милость, чтобы она по-русски была переписана и с государственной печатью и подписью собственноручно его королевской милости нашего милостивого пана была нам выдана» (перевод на современный русский язык мой. – А. Б.).

Действительно: и подпись Хмельницкого, и его печать, и печать Мазепы, и надпись на казацком знамени, и даже печать Запорожского Войска – все это на чистейшем русском. Слово «паланка» тоже никого не должно смущать: это всего-навсего местное словечко, обозначающее одно из воинских подразделений Сечи – нечто вроде «отдельного батальона» более позднего времени. Пикантность в том, что текст этого договора Грушевский сам приводит в своей книге. С вышеприведенной петицией он разделался просто: по своему обыкновению, везде, где встречается слово «русский», добавил в скобках «украинский» – но вот с печатями и надписями ничего не смог поделать, приводя их без всяких комментариев: объявить и это «украинским языком» означало бы попросту опозориться.

В том, что в XVIII веке большинство галичан изъяснялось не на «украинском», а на самом что ни на есть русском, Грушевский привычно усматривает «злые происки врагов». Правда, на сей раз не злых москалей, а «чортовых ляхов»: «Польская шляхта успела приобрести влияние на галицкую администрацию и, чтобы воспрепятствовать возрождению местной украинской народности (никогда не существовавшей. – А. Б.), начала уже с 90-х годов XVIII века пугать правительство призраком российской ирреденты (движение за самостоятельность, термин употреблялся применительно не только к славянским землям. – А. Б.), стараясь убедить его, что русинский язык – наречие великорусского, что русины-униаты тяготеют к православию и т. п. – песенка, которая с не ослабевающим успехом пелась затем до самого последнего времени». Униаты – последователи Брестской церковной унии 1596 года об объединении православной и католической церквей с подчинением Папе Римскому. То, что Грушевский пренебрежительно именует «песенкой», на самом деле, как мы убедимся чуть позже, – описание реального положения дел. Отчего-то на сей раз даже Грушевский сохранил в неприкосновенности слова «русины» и «русинский язык», вопреки своему обыкновению не наляпав повсюду в скобках «украинцы», «украинский». Почему он на сей раз проявил несвойственную ему терпимость к слову «русский» – тайна сия велика есть…

В другом месте Грушевский опять-таки вынужден еще более меланхолически признать: киевский митрополит Гавриил Кременецкий определяет «украинский язык» как «простонародное старинное здешнее, с польским и славянским смешанное наречие» – и не более того. И далее: «Более внимательным наблюдателям народный украинский язык представлялся интересным, но вымирающим явлением, и автор первой грамматики народного языка Павловский (1818) мотивировал свой труд чисто антикварными мотивами, называя украинский язык «ни живым, ни мертвым», «исчезающим наречием».

Должно быть, и Павловский – очередной тайный агент москалей… А если серьезно, дело всего-навсего в том, что по мере все более тесного сближения с русскими малороссы попросту понемногу избавлялись от чисто местных, диалектных словечек.

По поводу ошеломительных открытий Грушевского русские историки крутили пальцем у виска и порой употребляли в частных высказываниях совершенно непарламентские выражения. Что «бородатого тролля» нисколечко не смущало. Он упоенно сочинял свою, фантазийную версию «украинской» истории – имевшую крайне положительный отзыв австро-венгерского заказчика. Бывшего к тому же еще и несомненным спонсором – к 1914 году Грушевский (еще не закончивший писание эпохального труда), опять-таки по мановению некой волшебной палочки, обзавелся нехилой недвижимостью и в Австро-Венгрии, и в России: карпатское имение, вилла во Львове, но главное – громадный шестиэтажный доходный дом в Киеве (т. е. дом, в котором владелец сам не живет, сдавая квартиры внаем), и при нем – двухэтажный флигель, больше похожий на приличных размеров особняк. Нельзя сказать, что профессорам платили убогое жалованье, но все равно его, безусловно, было мало, чтобы так размахнуться. Киевский дом, между прочим, проектировал один из самых дорогих архитекторов начала XX века, Кричевский, а возвели эту громадину вместе с флигелем всего за два года, что опять-таки требует серьезных регулярных вложений (сам строился, знаю). Естественно, люди циничные уже тогда задавали резонный вопрос: откуда дровишки? Грушевский с невинным видом объяснял, что получил наследство от папеньки, но ему верили плохо, зная, что покойный папенька богачом не был…

Чуть забегая вперед, уточню (признаться, не без злорадства), что всей этой благодати Грушевский лишился в 1918 году. Имение оказалось на границе меж Румынией и новорожденной Чехословакией, Львов заняли поляки – и в тогдашней кровавой неразберихе было крайне трудно восстановить свои права на недвижимость. А киевский дом сгорел дотла – по нему шарахнули снарядом революционные морячки с бронепоезда, ненароком заскочившего в Киев. Остался один флигель…

Но это будет позже, а пока что Грушевский продолжал свои факирские штучки. Еще один образчик его творчества: печать доподлинная, а вот подпись к ней начертал Грушевский, по своему обыкновению, недрогнувшей рукой. Хотя, как читатель может убедиться, надпись на чистейшем русском («староство» – всего лишь название своеобразной административной единицы, бытовавшее в Польше и Малороссии).

За свои труды Грушевский забронзовел – в прямом смысле слова.

В 1904 году группа его, выражаясь современным языком, фанатов предложила установить во Львовском научном обществе им. Шевченко его бронзовый бюст в ознаменование десятилетней, с позволения сказать, «научной деятельности» во Львове. Профессор, скромно опустив глаза, согласился – и его бюст красовался на кафедре истории десять лет. В 1914 году, когда Львов заняла русская армия, он самым загадочным образом куда-то подевался. Исчезновение бронзового истукана до сих пор окутано тайной: пунктов приема «лома цветных металлов» тогда не было, а в качестве добычи он не годился никому…

В том же году, с началом войны, Грушевский, так благоразумно остававшийся все это время российским подданным, быстренько вернулся в Россию: негоже как-то было российскому подданному оставаться среди новоявленных врагов в лице австрияков.

В России его очень быстро подмела русская военная контрразведка, накопавшая на профессора немало интересного компромата. Грушевский подозревался не только в шашнях с австрийскими и немецкими секретными службами, но и в прямом участии в формировании воинских частей украинских «самостийников», так называемых «сечевых стрельцов». Формировали их австрияки, но и немцы давно были «в доле». Еще «железный канцлер» Бисмарк говорил: «Могущество России может быть подорвано только отделением от нее Украины… Необходимо не только оторвать, но и противопоставить Украину России. Для этого нужно только найти и взрастить предателей среди элиты и с их помощью изменить самосознание одной части великого народа до такой степени, что он будет ненавидеть все русское, ненавидеть свой род, не осознавая этого. Все остальное – дело времени».

В XIX веке государственные деятели не заморачивались неизвестной тогда «политкорректностью». Что думали – о том говорили.

И. Прокопенко цитирует воспоминания генерала русской армии Ю. Д. Романовского: «Несмотря на то, что Грушевский и его единомышленники обставили свою деятельность большой конспиративностью, русскому Генеральному штабу удалось в течение лета собрать исчерпывающие доказательства их сношений с Германией. Первоначально было обращено внимание, что при обмене военнопленными-инвалидами немцы стали препровождать в Россию совершенно здоровых людей, преимущественно уроженцев Малороссии. Наблюдением и опросом их удалось установить, что они посланы немцами для пропаганды украинского сепаратизма и по прибытии в Киев должны были получать инструкции от специальных агентов, группировавшихся около газеты «Новая Рада», руководимой ближайшим сотрудником Грушевского, неким Чикаленко».

Кстати, и деятельность поминавшегося Львовского научного общества им. Шевченко еще с 1907 года финансировал из секретных фондов германский Генеральный штаб…

Грушевский просидел за решеткой всего несколько месяцев, после чего вышел на свободу, и обошлись с ним удивительно мягко – вместо тюрьмы или Сибири, где ему было самое место, всего-навсего отправили в ссылку в Симбирск, а потом в Казань (по другим источникам, и вовсе в Москву). Причины столь удивительной мягкости так и остались неизвестными – то ли «исчерпывающие доказательства» оказались не столь уж исчерпывающими, то ли подсуетились большие друзья Грушевского, российские либеральные интеллигенты (к тому времени превратившиеся в серьезную и горластую силу, имевшую большое влияние на пресловутое «общественное мнение», да вдобавок научившиеся мастерски шантажировать правительство по самым разным поводам). А может, пана профессора вульгарно перевербовали и выкачали много интересной информации – дело в практике спецслужб обычное… Как бы там ни обстояло, «бородатый тролль», смело можно утверждать, отделался легким испугом…

Отступим назад на несколько десятилетий, перенесемся в Галичину, в которой австрийцы (а позже и вошедшие в долю немцы) пытались создать чистейший «украинский язык».

Теперь галичанский, пожалуй что, и в самом деле – особый язык. Могу судить по личному опыту. В 2005 году в Киеве на книжной ярмарке я разговорился с юной очаровательной галичанкой, как немного погодя выяснилось, студенткой-второкурсницей. Поначалу разговор откровенно зашел в тупик: исключительно потому, что она плохо понимала мой украинский, а я столь же плохо – ее галичанский. Перешел на польский, тогда только беседа и заладилась. Из искреннего любопытства поинтересовался: а что, в Галичине в школах не учили украинского? Очаровательная панна Иванна (как оказалось, впервые в жизни приехавшая «на Всхид», то есть на восток, на Левобережье из родных мест, располагавшихся даже гораздо западнее Львова) неподражаемо взмахнула ручкой и с ясной улыбкой поведала:

– Учили, конечно. Но то такой официоз… Нам достаточно и своего языка…

Но то – теперь. Были времена, когда большинство галичан ни о каком таком «своем языке» и не слыхивали. Более того, прорусские настроения были столь сильными, что первые памятники Пушкину даже раньше, чем в России, появились впервые в галичанских селах. Самый первый – в селе Велички в 1887 году.

Русофильские настроения окрепли после 1849 года, когда через Галичину проходили русские войска, двигавшиеся на подавление венгерского мятежа. Люди увидели, что идет армия, говорившая почти на том же языке, молившаяся точно так же.

Однако и в Вене не дремали. Если поляки в свое время вели себя тупо-колонизаторски по отношению к жителям доставшихся им областей Малоросии, то австрийские политики и спецслужбисты оказались гораздо умнее и расчетливее. Стратегический план, рассчитанный на долгие годы, состоял в том, чтобы, как уже говорилось, оторвать от России Украину и превратить ее в «самостийную державу» под протекторатом Вены. Простым военным захватом, в Вене прекрасно понимали, решить дело не удастся – Российская империя была противником серьезным. Решено было «пойти в обход»: убедить малороссов, что они – особый народ со своим особым языком, не имеющий ничего общего с «москальскими колонизаторами» и обязанный добиваться «свободы».

Австрияки работали не спеша, с немецкой дотошностью, по принципу «капля камень точит». По всей Галичине волшебным образом возникли многочисленные «литературные», «географические», «исторические» и «культурные» общества, организованные, как утверждалось, на голом энтузиазме бескорыстными патриотами «самостийной Украины». Хотя мало-мальски понимающему человеку ясно: такого размаха на голом энтузиазме ни за что не достигнуть, нужны большие деньги…

Все эти «общества» и «товарищества» тянули щупальца и в российскую Украину. Агитация и пропаганда велись не оголтело, довольно искусно, но с безупречностью часового механизма: украинцы – это отдельный народ, порабощенный «злыми москалями», следует добиваться создания «вольной державы», где будут говорить на «чистейшем украинском языке». Со временем в Галичине этот язык ввели в обращение практически официально – созданный на основе местного диалекта, в силу исторических причин насыщенного полонизмами, а то и заимствованиями из немецкого (Галичина в течение не одного столетия была под властью поляков, а при очередном разделе Польши с 1772 по 1918 год пребывала в составе Австро-Венгерской империи). На этом языке стали издаваться многочисленные журналы и газеты, главным образом рассылавшиеся бесплатно едва ли не всем и каждому – как в наше время рекламные листки.

Вот только масса «украинского» населения Галичины и Буковины упрямо продолжала именоваться «русинами», свой язык называла «русинским» и от нововведений категорически открещивалась. Бесплатные газеты и журналы сплошь и рядом отсылались обратно с комментариями, не требующими особого перевода: «Не смийти мени присылать такой огидной (поганой. – А. Б.) макулатуры». Возвращается обратным шагом к умалишенным.

Однако те, кто, безусловно, не был умалишенным, гнули свое. В довесок к «гуманитарным» организациям появилась уже чисто политическая, суть которой ясна из названия: «Союз освобождения Украины». В Галичине вовсю трудился Грушевский. А там со своим полновесным золотом подключились и немцы, чему в Вене наверняка были не особенно и рады: там тоже читали Бисмарка и прекрасно понимали, что немцы стараются в первую очередь для себя, но не решались открыто препятствовать «старшему брату» (именно такую роль взяла на себя Германия, в свое время еще в виде Пруссии нанесшая австрийцам серьезные военные поражения и занявшая вместо Австрии лидерство в тогдашнем Северогерманском союзе, состоявшем из независимых еще германских государств).

В конце концов, в 1890 году два депутата Галицкого сейма от русинов, Романчук и Вахнянин, заявили, что они никакие не русины, а украинцы. Через пять лет в сейме появилась «украинская фракция» – то есть официально была признана как политическая сила «самостийность».

Униатский священник Андрей Шептицкий (впоследствии епископ, прекрасно уживавшийся и с бандеровцами, и с гитлеровцами) написал аналитическую записку императору, где прямо указывал: чтобы оторвать Украину от России, нужно вызвать раскол в Русской православной церкви. И, не ограничиваясь словесными упражнениями, в 1908 году по поддельным документам отправился в Россию претворять теорию на практике.

В ответ русины стали массово переходить из униатства в православие. У этого движения был лидер, иеромонах Алексей Кобалюк. Его последователей арестовывали якобы за шпионаж в пользу России, а то и пытали, требуя вернуться в униатство… Начались самые настоящие массовые репрессии. Выдержки из секретного доклада генерала Римля: «Галицкие русские разделяются на две группы: русофилов и украинофилов… мое мнение подсказывает мне, что все русофилы являются радикальными и что их следует беспощадно уничтожать. Украинцы являются друзьями Австрии и под сильным руководством правительственных кругов могут сделаться честными австрийцами».

Примечательно, что генерал именует «русскими» даже тех галичан, которых его подчиненные старательно пытались переделать в «щирых украинцев». Правда, до «беспощадного уничтожения» оставалось еще несколько лет, пока что руки были коротки, приходилось действовать с оглядкой на Россию, где уже поняли: говоря современным языком, появилась серьезная угроза национальной безопасности. Однако австрийцы, наряду с диким административным давлением на «русофилов», продолжали возбуждать судебные дела по обвинениям в «шпионаже в пользу России». Группа руководителей «русофильских» культурных организаций была даже приговорена к смертной казни. Спасло их лишь личное вмешательство Николая II, действовавшего через испанского короля в качестве посредника.

С началом Первой мировой войны руки у австрийцев оказались развязанными – и началось то, что впоследствии русины назовут Галицийской Голгофой. В первый же день войны власти разогнали все до единого «русофильские» организации и общества, вплоть до кооперативных лавок и детских приютов. Десятки тысяч людей были схвачены жандармами и войсками как «русские шпионы» и заключены в концлагеря Талергоф и Терезин. «Основанием» для этого могла послужить даже найденная в доме русская открытка или портрет Льва Толстого, но чаще всего хватали без всяких оснований: достаточно было и того, что человек признавал себя русином.

Многие так и не дошли до лагерей: их попросту приканчивали посреди улицы озверевшие жандармы и солдаты – в Галичине, в Буковине, в Карпатской Руси. Организованный впоследствии во Львове Центральный Талергофский Комитет (общество бывших узников Талергофа) считал, что в этой резне погибло около 60 тысяч человек – мужчины и женщины, старики и совсем юные. Многими тысячами считают и русинов, замученных в Талергофе и Терезине… Вообще-то первыми концлагеря придумали англичане во время англо-бурской войны – но это было в Африке, а в Европе первыми отметились, задолго до Гитлера, как раз австрияки. Талергофский Комитет с 1924 по 1934 год издал на русском языке четыре выпуска «Талергофского альманаха», подробно излагавшего историю «изуверств и насилий над мирным населением». В 1964 году их, сведя в одну книгу, переиздали в США, а лет десять назад репринтное издание появилось в Киеве, где мне и удалось его купить.

Чтение жутковатое… В концлагерях не было ни крематориев, ни газовых камер (до такого австрийцы все же не додумались), но все равно, режим там был откровенно зверский. Скуднейшее питание, издевательства, пытки, убийства. Среди «капо» оказалось немало «украинофилов», в садизме превосходивших любого боснийца (именно боснийские солдаты и составляли большинство лагерной охраны). Те самые «щирые», кстати, в основном и писали доносы в тайную полицию на «москальских шпионов». Заключенных не оставляли в покое и после смерти: хоронившие их на лагерном кладбище соседи по бараку ставили над могилами православные кресты с тремя перекладинами, но охрана тут же отламывала или отпиливала две: чтобы крест как можно больше походил на католический.

В Терезине, расположенном на территории Чехии, режим был самую чуточку легче – чехи, здесь надо отдать им должное, над русинами не зверствовали так, как австрийцы, венгры, боснийцы и «щирые». Но именно что – самую чуточку…

Только после смерти императора Франца-Иосифа новый император Карл I 7 мая 1917 года распорядился освободить узников Талергофа и Терезина, наверняка не по доброте душевной: к тому времени в Вене уже начали понимать, что войну могут и проиграть, а потому следует попробовать заключить сепаратный мир с Россией, показав себя белыми и пушистыми. В своем рескрипте об освобождении молодой император с откровенным цинизмом писал: «Все арестованные русские невиновны, но были арестованы, чтобы не стать ими». Следуя этой логике, многие тысячи русинов были замучены и убиты из своеобразной «заботы» о них: как бы не оказались в чем-то виновны…

Еще во время существования концлагерей «щирые» депутаты австро-венгерского парламента, захлебываясь от удовольствия, славили на все лады «мудрую политику» властей в борьбе с «москалями»…

Начиная с 1915 года начали создавать и «вооруженные силы» будущего самостийного государства. А. Марчуков: «Немцы и австрийцы при активнейшем участии украинских националистов начали вести в лагерях (военнопленных. – А. Б.) пропаганду, воспитывая пленных солдат-малороссов в украинском духе, внушая им, что они украинцы, они не русские, что украинцы и русские – это совершенно разные народы, интересы которых различны».

Эти признавшие себя «украинцами» пленные и стали так называемыми «сечевыми стрельцами». Только вот незадача: из подвергшихся активной «идейной обработке» 27 тысяч пленных в «стрельцы» записалось менее двух тысяч… А галичанские «щирые» не спешили вступать в славные ряды борцов за самостийность, предпочитая витийствовать на безопасном отдалении от фронта (что мы наблюдаем и сегодня во время боев на юго-востоке Украины…).

К финансированию «Союза освобождения Украины» подключились и немцы, действовавшие через небезызвестного банкира и коммерсанта Парвуса. К концу 1917 года, еще до падения Временного правительства, русская контрразведка (единственная из силовых структур, которую не развалил и не ликвидировал Керенский) накопала новый материал на Грушевского. По некоторым источникам, его собирались вновь арестовать и предъявить уже достаточно серьезные обвинения – и насчет «Союза освобождения Украины», и насчет «сечевых стрельцов». Но грянул Октябрь – а чуть позже ситуация изменилась совсем уж резко.

Последующие события на Украине привели к долгому и обильному кровопролитию – и тем не менее порой, каким бы удивительным это ни показалось, носят в себе и откровенно комический оттенок. Впрочем, такое не так уж редко случается на войне, и необязательно на гражданской.

На Украине началось именно то, что лучше всего отвечает песне из известного приключенческого фильма: «Полыхает гражданская война от темна до темна…»

Словно злобного джинна, а то и не одного, выпустили из бутылки…

Глава десятая

Кровавый карнавал и последующее

Почуяв слабость Временного правительства, окраины России дружненько собрались в «автономное плаванье». И не только Прибалтика, Финляндия и Кавказ – о широкой автономии всерьез, заготовив бело-зеленые флаги, заговорили в Сибири, независимыми державами всерьез собирались стать Донское, Кубанское и Оренбургское казачьи войска. Могли ли в таких условиях сидеть смирно украинские «самостийники»?

Да ни в коем случае! Пока что они осторожно заговорили об «автономии» и организовали Центральную Раду, председателем которой стал срочно примчавшийся «из глубины московских руд» Грушевский. Понемногу «украинизация» началась в российской армии – в «украинские» переписывали те полки, где большинство составляли малороссы. Между прочим, приказ об украинизации одного из корпусов подписал не кто иной, как генерал Корнилов, – ну очень большой патриот России…

Аппетиты у самостийников были пока весьма умеренными: в состав автономии вошли сначала лишь Киевская, Подольская, Полтавская, Волынская и Черниговская губернии. Аппетит, как известно, приходит во время еды: когда Керенский, душка, признал право Рады управлять этими губерниями, осмелевшая после его падения Рада 20 ноября (по новому стилю) 1917 года объявила о создании уже вполне себе суверенной Украинской Народной Республики, президентом коей стал опять-таки Грушевский. В состав новорожденной державы включили и Новороссию. На Крым, что интересно, не претендовали – Грушевский, несмотря на всех своих тараканов в голове, никогда не считал Крым украинской землей и насчет него никаких фантазий не сочинял. Что было, то было.

Зато пан профессор быстренько накатал брошюру под названием «Кто такие Украинцы и что они хотят», где писал прежнее: «Мы, украинский народ, особый народ со своим особым языком, историей, письменностью и культурой». Пышным цветом расцвела «украинская особость». Правда, как свидетельствует не какой-то злопыхатель, а заместитель Грушевского В. Винниченко, «именно те, кто не умел даже как следует говорить по-украински, были наиболее крайними, непримиримыми националистами»…

Рада, воспользовавшись всеобщим хаосом, заняла и Новороссию, и Харьковщину, Екатеринославщину, Холмщину (которую поляки считали исконно своей), Донбасс и Криворожье. Красные, которым Рада крайне не нравилась, подняли в Киеве мятеж, где главной ударной силой стали рабочие завода «Арсенал», – но его жестоко подавили. Тогда к Киеву двинулись красноармейские части под командованием Муравьева (вообще-то левого эсера, позже поднявшего мятеж против советской власти, но быстро схлопотавшего пулю). Быстро они оказались под столицей УНР, которую имели все шансы занять по причине слабости «армии» Рады.

Но тут вмешались внешние силы. Центральная Рада за месяц до большевиков заключила свой, отдельный Брестский мир с Германией и Австро-Венгрией, и на Украину вошли войска двух означенных держав (в дальнейшем я буду именовать их «немцами» и «австрийцами», лишь когда речь пойдет о каких-то самостоятельных акциях тех и других, а в других случаях ради экономии времени буду называть просто «оккупантами»).

Тягаться с этой отлично организованной и хорошо вооруженной силой красные пока что не могли – и отступили. Однако, если продолжать о Центральной Раде, поневоле приходит на ум песенка «Недолго музыка играла, недолго фраер танцевал».

Раду подрубил под корень в первую очередь земельный вопрос. Как и в России, большую часть населения Украины составляли крестьяне. Сталин несколькими годами позже в одной из речей выскажет примерно следующее: крестьянство, независимо от того, в какой стране происходит дело, любую новую власть рассматривает в первую очередь с практической точки зрения: а как она собирается решать насчет земли?

С аграрной реформой у Рады получалось плохо. Помещичьи земли начали «социализировать», то есть отписывать на государство, – но механизма передачи ее крестьянам так и не выработали. Мало того – принялись «социализировать» уже не помещиков, а зажиточных крестьян, что благодушия тем не прибавило, наоборот. Крестьяне победнее давно уже вели себя подобно своим «братьям по классу» в России: вышибали помещиков из их имений, делили землю и имущество, как-то не заморачиваясь «социализацией».

К тому же по условиям мирного договора Украина обязалась предоставить двум державам-победительницам 60 миллионов пудов хлеба, 3 миллиона пудов скота живым весом, 400 миллионов яиц и сотнями тысяч пудов другие продукты – сало, масло, сахар. Именно за продуктами оккупанты в первую очередь и пришли: в их странах, оказавшихся в блокаде, двигалось к самому лютому голоду…

Все продовольствие и весь скот Украина обязывалась поставлять совершенно бесплатно, – для чего следовало столь же бесплатно взять у крестьян, – а где же еще?

Три вещи всегда приводили в бешенство крестьянство любой страны: мобилизация рекрутов, повышение налогов, реквизиция продуктов… Повсюду по деревням заработали напильники: многие, покидая рухнувший фронт, прихватили с собой винтовки, справедливо полагая, что в условиях полного хаоса и неопределенности в хозяйстве «винтарь» окажется весьма даже необходимым. И теперь превращали винтовки в обрезы. Дело нехитрое: напильником укорачивается ствол, обычной пилой вмиг отпиливается приклад, пилой и ножом укорачивается деревянное ложе. При умелых руках и хорошем инструменте работа не отнимет и часа. Прежней дальности уже не будет, но на близком расстоянии убойность сохраняется – и под одеждой прятать обрез гораздо удобнее, чем открыто таскаться с длинной винтовкой…

Прошел слух, что объявился серьезный «батько» и «защитник» Нестор Иваныч Махно, который уж точно не даст хлебороба в обиду ни городским говорунам, ни чертовой немчуре. Батька и точно объявился, и народ к нему повалил. Понемногу развернулась самая настоящая партизанская война. Да вдобавок иные села, огородив себя окопами, воевали то с соседями, то с любыми пришельцами извне. В советские времена был запрещен к показу кинофильм «Дума о Британке» – хотя уже повсюду висели рекламные плакаты с Николаем Олялиным, и в журнале «Советский экран» появилась статья о нем с кадрами из фильма. Фильм как раз и рассказывает об одной такой деревушке, Британке, где жители провозгласили «Британскую республику Советов». Увы, мне до сих пор так и не удалось его посмотреть…

Что-либо серьезное предпринять против крестьянских повстанцев Грушевский и его правительство были просто не в состоянии. Хотя иные поздние источники и уверяют, будто у Грушевского было под командой с полсотни тысяч штыков, по точным данным штаба германских войск на Украине, воинство Рады составляли «две тысячи бывших солдат и офицеров, безработных и авантюристов». Так что порядок сохранялся лишь там, где располагались подразделения оккупантов, – а всей остальной территорией, по сути, владел Махно…

К тому же как гром с ясного неба грянул нешуточный скандал. На заседание правительства (где наверняка обсуждалось нечто эпохальное, не имевшее отношения к грубой прозе жизни) бесцеремонно вломилась немецкая воинская команда, и ее командир объявил, что пришел арестовать министра внутренних дел, директора департамента МВД, министра иностранных дел и военного министра. В наличии оказались только два первых – и немцы их тут же сграбастали.

Оказалось, что по приказу именно этой теплой компании решительные вооруженные хлопцы схватили в собственном доме и увезли в Харьков состоятельного киевского банкира Абрама Доброго. Вообще-то он был политическим противником Рады и ее политики, вслух критикуя и то и другое. Однако дело было вовсе не в том, что Добрый якобы готовил заговор против Рады, а в самом вульгарном рэкете: у банкира вымогали сто тысяч рублей, на каковую сумму он и подписал чек после мягких уговоров – типа револьверного дула под носом. А поскольку Добрый играл едва ли не ключевую роль в комиссии Рады, ведущей с оккупантами экономические переговоры, немцы очень быстро принялись его искать. К тому времени выяснилось, что к похищению причастны и премьер-министр, и еще несколько чиновников из силовых структур. Подмели и их, всю рэкетирскую компанию отдали под германский военно-полевой суд, правда, особенно не лютовавший, – премьер-министр и военный министр получили два года, остальные и вовсе по году.

Даже без этого скандала оккупантам было уже ясно, что с Центральной Радой каши не сваришь. Поскольку положение она не контролирует совершенно. Австрийские агенты сообщали в Вену, «что никакой Украинской республики в действительности нет, что это один фантом, что существует кучка молодых политиков весьма радикального направления, которым удалось каким-то образом очутиться в роли правительства». Австрийский граф Форгач выражался еще решительнее: «Все они находятся в опьянении своими социалистическими фантазиями, а потому считать их людьми здравого ума и трезвой памяти, с которыми было бы можно говорить о серьезных делах, не приходится. Население относится к ним даже не враждебно, а иронически-презрительно».

В Берлин шли схожие донесения. Про «социализм» было упомянуто отнюдь не ради красного словца: большевиков в Центральной Раде не имелось, зато туда набилась масса социалистов и марксистов других направлений: меньшевики, эсеры и прочие разновидности. Многие как-то забывают, что левых, социалистических, марксистских партий было много – и их разногласия с большевиками относятся в первую очередь к различным толкованиям трудов бородатого «пророка»…

Как гласит старый пошловатый анекдот: если в борделе дела идут плохо, меняют не кровати, а девок. Примерно этим и занялись всерьез немцы еще до скандала с Добрым. В штабах и спецслужбах оккупантов хватало знатоков украинской истории. Решено было возродить гетманство – в надежде, что народу это понравится и утихомирит страсти.

Кандидат отыскался быстро: Павел Петрович Скоропадский, прямой потомок стародавнего гетмана, бывший генерал-лейтенант Российской императорской армии, крупнейший украинский помещик, знаток шести языков (чье имение Тростянец к тому времени крестьяне спалили дотла).

Человек, нужно признать, интересный и в чем-то незаурядный. Будучи блестящим кавалергардом, добровольно отправился на русско-японскую войну, в казачью часть, где за храбрость получил золотое оружие и погоны полковника. Над его петербургским особняком еще до ухода на войну и до самой революции развевался желто-голубой украинский флаг (на что власти взирали грустно-философски и никаких мер не принимали – Скоропадский был вхож и к царю). Особняк этот стал своего рода «Клубом малороссов». Ни о каких насильственных действиях в пользу «самостийности» речь не шла – но флигель-адъютант царя (со временем Скоропадский получил и это звание) регулярно устраивал «украинские вечера» с малороссийской кухней и долгими разговорами «за старину». Ну а то, что ставший генералом Скоропадский немало повоевал против немцев, последних ничуть не напрягало – большая политика эмоциями не балуется. Главное, человек солидный и приличный.

Еще до того, как на него пал немецкий выбор, Скоропадский весьма энергично пытался заниматься политикой самостоятельно – учредил так называемую Казачью Раду, которая, по его замыслам, должна была заменить Центральную Раду. Однако силы у него были вовсе уж скудные даже на фоне невеликого воинства Грушевского – и Казачью Раду Киев быстренько аннулировал. Теперь Скоропадский воспрянул духом…

Началось все цирком. Участвуй в предприятии прожженный цирковой антрепренер, он непременно вывесил бы афиши: «Единственный раз на манеже – гетман Скоропадский! Спешите видеть!» Особой иронии тут и нет: именно в здании цирка на Николаевской улице собрался неизвестно кем и выбранный «Всеукраинский съезд хлеборобов». Иные почитатели Скоропадского именуют его участников всего-навсего «крепкими хозяевами», «фермерами» – но это были самые крупные землевладельцы Украины (уже настрадавшиеся от «социализации»). На арене появился живописно наряженный старинным казаком Скоропадский и произнес речь об исконных вольностях и блестящих перспективах. Подавляющим большинством голосов он был тут же избран гетманом новоучрежденной Украинской Державы.

Цирк продолжался еще некоторое время. Оказалось, что ни у оккупантов (формально державших нейтралитет), ни у гетмана не было никаких заранее составленных точных планов действий – какие объекты занимать в первую очередь, какие во вторую… Нельзя списать этот промах на то, что ни у немцев, ни у гетмана не было никакого опыта государственных переворотов. У большевиков его тоже не было, однако они как раз и составили четкий план: сначала захватить почту, телеграф, телефонную станцию, не дать «керенцам» развести мосты – а далее по списку. И все прошло быстро, качественно.

О ситуации бесхитростно повествует в мемуарах сам Скоропадский: «Наступила ночь. За мною не было еще ни одного учреждения существенной важности. Между тем немцы, как передал мне Альвенслебен, начали смотреть на дело как-то мрачно. Они считали, что если я не буду в состоянии лично занять казенное здание (министерство какое-нибудь), если государственный банк не будет взят моими приверженцами, мое дело будет проиграно. Я приказал собрать все, что осталось у меня, и захватить во что бы то ни стало участок на Липках, где помещалось военное министерство, министерство внутренних дел и государственный банк. Приблизительно часа в два ночи это было сделано».

Задачу новоявленному гетману облегчало то, что ничего похожего на серьезное сопротивление он не встретил: мало оказалось дураков умирать за Центральную Раду. Ее «сечевые стрельцы» частью разбежались, видя такие новшества, частью засели в казармах и сидели смирнехонько, как мышь под метлой. Генерал Греков, заместитель военного министра, куда-то исчез, как и не бывало. Начальник генерального штаба полковник Сливинский перешел к гетману – как и охранявший Раду дивизион во главе со своим командиром. После чего быстренько разбежалась кто куда и сама Рада. В вялых перестрелках погибли всего три гетманских офицера – а свергаемые потерь не понесли вообще.

В резиденцию президента Грушевского непринужденно вломились «сечевики» гетмана и простыми солдатскими словами объявили, что он больше не президент, а так, непонятно кто. И отправили, как говорится, в пешее эротическое путешествие. Поскольку «бородатый тролль» следовать в указанном направлении не торопился, его вытащили за шиворот на улицу и вновь предложили то же самое путешествие. Грушевский был настолько разъярен столь внезапными политическими новшествами, что громогласно обозвал солдат «москалями» – хотя там были одни галичане…

29 апреля 1918 года началось недолгое и, в общем, бесславное правление последнего украинского гетмана, свою фамилию вполне оправдавшего. Хватило его на шесть с половиной месяцев…

О состоянии дел лучше всего расскажет сам гетман: «Почти все было деморализовано… Приходилось долго выбирать человека, так как один оказывался негодяем, другой – человек, совершенно неподходящий по своим политическим убеждениям, третий шел только ради жалованья, не собираясь работать… Министерство финансов пребывало в каком-то зачаточном состоянии. Министерство земледелия, наоборот, снабжено многими служащими, но все эти господа занимались исключительно политикой. Кроме того, было еще одно ужасное зло: всякий негодяй, задрапировавшись в тогу украинства, считал себя забронированным». И так далее, и тому подобное…

На дипломатическом фронте дело обстояло не так уж скверно: к июню Украинскую Державу признали 30 государств (правда, не самых значительных, Франция, Англия и США заявили о признании лишь в ноябре, когда державе украинской жить оставалось считаные дни).

С культурой тоже обстояло неплохо: были основаны Украинская академия наук, Академия Генерального штаба, Академия художеств, два государственных университета, национальный архив, национальная библиотека, национальный театр, музей, консерватория, капелла.

Гетманские войска заняли три белорусских уезда, часть Курской и Воронежской губерний, где жило некоторое количество украинцев. Именно Скоропадский первым высказал претензии Украины на Крым: «Украина не может существовать, не владея Крымом, – это будет некое туловище без ног».

В Крыму вообще-то сидели большевики – но с малыми силами. Крымские татары тем временем создали свое правительство, курултай, и, по старой памяти, заговорили о независимости под турецким покровительством.

В Крым двинулись войска оккупантов. Поначалу им сопутствовала украинская бригада генерала Натиева, но уже через неделю немцы надавили на гетмана и заставили ее вывести. Либеральничать с татарами немцы не собирались: генералу фон Секту было поручено передать оживившимся было туркам, «по возможности щадя их чувства», что о создании независимого татарского государства не может быть и речи. Курултай сильно обижался, но там прекрасно понимали, что против немцев и австрияков не очень и повоюешь…

Планы у немцев были наполеоновские: двигаться из Крыма на Кавказ и в Туркестан, а если получится, то и в Индию. Австрияки набивались в спутники в этом увлекательном походе, но немцы морщились, не желая делиться с «младшей сестренкой».

Поскольку в бывшей Российской империи (не считая Польши и Прибалтики) жило полтора миллиона немецких колонистов, занимавшихся главным образом сельским хозяйством, в некоторые немецкие головушки пришла очередная светлая идея: переселить их всех в Крым и сделать его немецкой колонией. Севастополь сделать «немецким Гибралтаром» на Черном море, крымских татар приструнить, а гетмана вообще не допускать к крымским делам – хватит ему уже нахапанных территорий…

Гетмана тем временем понесло. Он никогда не забывал, что его бабушка по прямой линии происходила от Гедиминовичей, а потому в ставке Скоропадского стали всерьез обсуждать планы создания Украинского королевства – с гетманом на троне и его старшим сыном Петром в роли наследника-цесаревича.

Все это был цирк – и культурно-дипломатические успехи гетмана, и его мечты о престоле. Удержаться у власти можно было одним-единственным способом: завоевав симпатии крестьянства. А с этим обстояло как раз наоборот. Из-за того самого земельного вопроса.

Попробуйте догадаться, как его стал решать крупнейший украинский помещик… Вот именно. Повсеместно сбежавшие было помещики стали водворяться в своих прежних имениях – с помощью штыков оккупантов и гетманской «державной стражи». Помещикам возвращали земли, скот, движимое имущество, пытавшихся сопротивляться крестьян пороли, расстреливали, вешали. В результате чего повстанческая армия Махно разрослась до огромных размеров, махновские тачанки, окутанные пороховым дымом, носились по шляхам. Развернулась настоящая война: согласно украинским же источникам того времени в боях с партизанами погибло 30 тысяч немецких и австрийских солдат, а украинские потери (как среди «сечевиков» гетмана, так и у подвергшихся форменному террору крестьян) исчисляются примерно в 50 тысяч человек…

Снова как-то сам собой встал вопрос о кроватях и девках – вдобавок ко всем бедам многие заводы не работали, безработных насчитывалось тысяч двести (и эти данные считаются заниженными), принялись бастовать повсюду железнодорожники…

Еще в мае австрийцы, отчаянно искавшие какой-то выход, назначили генерала Крауса «диктатором Украины», то есть своей оккупационной зоны, и поручили ему самыми жесткими мерами навести порядок. Однако это интересное новшество быстро пресекли немцы, оказав на Вену сильнейший дипломатический нажим – опять-таки ради того, чтобы «младшая сестренка» не усилилась чрезмерно.

Австрийцы не успокоились, намереваясь превратить в свою колонию Одесскую и Херсонскую области, а если повезет, то и всю Южную Украину. Немцы и это сорвали. Однако австрияки оказались крайне упрямыми. Ближе к осени выдвинули новую идею: сделать гетманом, а то и королем Украинского королевства молодого эрцгерцога Вильгельма фон Габсбурга (в чем их горячо поддерживала группа украинских политиканов из Одессы).

Посылать за эрцгерцогом в Вену не было нужды – он пребывал здесь же, на Украине, служил офицером в Украинском легионе (состоявшем из галичанских сечевых стрельцов), украинским владел неплохо. Все это отнюдь не выглядит дешевой опереттой: Вильгельм был довольно популярен и в легионе, и в Запорожской дивизии, так что мог рассчитывать на немалое количество штыков…

В конце концов, в мае 1918 года эрцгерцогу сделали прямое предложение занять украинский трон. Какое-то время Вильгельм обдумывал предложение всерьез. С одной стороны, дома, в Вене, у него не имелось никаких возможностей «карьерного роста»: ставшему императором Карлу едва тридцать с небольшим, его супруга еще моложе, у них родилось уже четверо мальчиков, так что трон Вильгельму никак не светил. С другой стороны, Вильгельм прекрасно понимал, что немцы костьми лягут, но не допустят его на украинский престол. И отказался. Император Карл его поступок одобрил, однако явно не отказался от этой идеи, рекомендовав эрцгерцогу и в дальнейшем поддерживать дружественные отношения с украинцами… На всякий случай, мало ли как может обернуться.

Немцы, державшиеся якобы невозмутимо, на деле и впрямь были не на шутку озабочены и вместе с некоторыми державшими их сторону австрийскими сановниками пытались выпихнуть эрцгерцога с легионом на фронт – вполне возможно, рассчитывая, что его там убьют и проблема разрешится сама собой. Вильгельм откровенно крутил. Он поехал в Германию и встретился там с кайзером, чтобы развеять «необоснованные обвинения и слухи, которые породило его пребывание на Украине». Однако после этого вернулся на Украину, где смирнехонько продолжал нести службу. Скоропадский его тихо ненавидел и встречаться с ним не хотел. Немцы усилили нажим на Вену. Только в начале октября 1918 года от эрцгерцога удалось избавиться – переведя весь Украинский легион за пределы «державы», в Восточную Галичину…

Параллельно немцы (да и австрийцы) принимали все меры, чтобы армия гетмана не усилилась чрезмерно, оставалась небольшой и слабой – а то еще захочет избавиться от берлинско-венских благодетелей…

Так и осталось неизвестным, были ли у оккупантов планы заменить Скоропадского, который уже откровенно «не тянул», на кого-нибудь другого. Если и были, осуществить их было не суждено. Почти одновременно громыхнули революции и в Германии, и в Австро-Венгрии. Очень быстро там начался ад кромешный. Тронов лишились и германский кайзер, и австрийский император, он же король венгерский Карл. В Германии враждующие стороны быстро организовали свои вооруженные формирования и стали воевать меж собой всерьез (что интересно, в одной из красных частей состоял на службе молодой ефрейтор с двумя Железными крестами по имени Адольф Гитлер).

В Австро-Венгрии обстояло еще замысловатее. Мало того, что она очень быстро рассыпалась на несколько национальных государств – там еще началась настоящая гражданская война, но не меж различными политическими группировками, как в Германии, а – деревни с городом. Именно так. Австрия четко разделялась на два района: Вена с прилегающими землями, где сконцентрировалась промышленность, и, соответственно, рабочий класс, и остальная часть, сугубо сельскохозяйственная. К власти пришли социал-демократы – которые ни в одной стране, оказавшись у штурвала, не сделали ничего путного. В индустриальной части страны возникла масса рабочих Советов (никоим образом не пробольшевистских), а в аграрной – множество Советов крестьянских.

Большинство заводов встали, поскольку работали исключительно на войну, а кому теперь были нужны самолеты и пушки, снаряды и пулеметы? Селу никто не мог предложить никаких интересных для крестьян товаров, таковых попросту не производилось. Перед рабочими и их семьями всерьез встала перспектива голодной смерти.

И тогда в деревню по решению рабочих Советов двинулись продотряды. Без малейшей идейной подоплеки, просто-напросто хотелось спасти от голодной смерти жен и детей. Гребли все продовольствие под метелку – а поскольку народ попался разный, прихватывали вообще все, что не приколочено и не привинчено. Крестьянские Советы объявили всеобщую мобилизацию. Оружия было предостаточно – как и в России покидавшие развалившийся фронт дезертиры привезли его с собой немало. Начались самые настоящие бои: на обеих сторонах было немало повоевавшего народа, так что дело было знакомое. Дошло до того, что иные австрийские области всерьез собирались провозглашать независимость и суверенитет, надеясь, что только таким способом удастся выйти из кризиса. За всем этим с большим интересом наблюдали соседи – новорожденные Польша, Чехословакия и Югославия, всерьез готовясь в случае окончательного развала Австрии оторвать от нее, что удастся.

А называлось это, вы будете смеяться… Октябрьской революцией! О чем пишет не кто иной, как возглавлявший одно время правительство лидер австрийских меньшевиков Отто Бауэр.

Германские и австро-венгерские войска стали эвакуироваться в свои фатерланды. Всем стало не до гетмана. Поблизости объявилась толстая полярная лисичка. Узревши ее, гетман резко поменял курс: срочно сколотил новый кабинет министров, уже без единого самостийника, и провозгласил «Акт федерации», по которому обязывался воссоединить Украину с будущей небольшевистской Россией. Тем самым рассчитывая получить поддержку Деникина и, соответственно, Антанты.

Зря надеялся. Все дальнейшее происходило согласно песне Высоцкого: а в это время Бонапарт переходил границу…

Собственно говоря, никакой границы этот Бонапарт не переходил, а обосновался здесь же, неподалеку, в городе Белая Церковь. Бонапарт был, скажем откровенно, второй свежести, но планы у него имелись прямо-таки наполеоновские…

Знакомьтесь: Симон (до юношеских лет – просто Семен) Петлюра. Родом из полтавских мещан, так же как и Сталин, был до окончания полного курса выставлен из Полтавской духовной семинарии (на этом всякое сходство со Сталиным кончается, учитывая последующие биографии обоих) – за неблагонадежность, пристрастие к чтению нелегальной литературы, революционные «украинофильские настроения». Именно в семинарии Семен и переназвал себя Симоном – как предполагают иные исследователи, в честь известного латиноамериканского деятеля Симона Боливара, воевавшего за независимость от Испании, создавшего несколько государств.

В начале 1901 года угодил под постоянное наблюдение полиции, а вскоре там, где надлежит, появилась папочка под названием «Наблюдения к дознанию о националистической полтавской группе революционной украинской партии в Полтавской духовной семинарии».

Петлюра и его столь же молодые друзья и в самом деле создали организацию под названием УРП – Украинская революционная партия. Несмотря на грозное название, партия эта по характеру была довольно умеренной: не «самостийность», а всего лишь автономия Украины в составе империи, конституция и демократия, свобода и равенство, передел земли, конституция. Никакого уклона в оголтелый национализм а-ля Грушевский. В общем, довольно безобидная организация, занимавшаяся главным образом культурно-просветительской работой. Однако власти в те бунтарские времена на само слово «революционная» делали стойку, как собака на дичь. Начались аресты, изгнанный летом 1901 года из семинарии Петлюра вместе с несколькими соратниками по партии подался подальше от греха на Кубань, где члены РУП занялись нелегальной деятельностью. За что Петлюра в 1904 году отсидел месяц в тюрьме, до суда был, согласно правилам того времени, выпущен под залог (отец продал свою десятину леса и внес деньги), но суда дожидаться не стал, а вместе с одним из соратников перебрался в Австро-Венгрию, в Галичину. РУП к тому времени распалась на несколько крошечных фракций, и вместо нее решено было создать УСДРП – Украинскую социал-демократическую рабочую партию, где Петлюра стал членом ЦК. Программа у партии была вполне марксистская (но меньшевистского, а не большевистского толка), о «самостийности» опять-таки речи не было – только об автономии Украины с собственным парламентом, имевшим бы право издавать законы. Тесно общался с Грушевским, по рекомендации которого стал работать в одной из «украинофильских» газет.

В 1908 году, когда революционное движение повсюду пошло на спад и началась полоса своеобразного «застоя», Петлюра, как поступило не так уж много людей, от активной нелегальной деятельности как-то отошел. Работал бухгалтером, писал в газеты, завел в Минске кое-какое хозяйство, женился, обзавелся ребенком. Во время Первой мировой недолго пробыл санитаром, но вскоре добрые знакомые подыскали местечко потеплее: в «Земгоре», «Союзе земств и городов». Эта организация занималась снабжением фронта и скопищем ангелов отнюдь не была – там и казенные денежки «распиливали», туда пристраивались те, кто хотел увильнуть от фронта. За полувоенную форму их иронически называли «земгусарами» и относились без особого уважения.

Ну а там – Февраль… Петлюра не то что вернулся в политику – она его сама нашла. В конце марта 17-го солдаты-малороссы Западного фронта выбрали Симона главой Украинского военно-революционного комитета означенного фронта. И он с головой окунулся в прежнюю деятельность – но теперь уже вполне легально. В Центральной Раде стал военным министром (называлась эта должность по-другому, но суть была именно такая). Однако уже в декабре 17-го его отправили в отставку – по подозрению в подготовке переворота, «правом уклоне» и «офицерских симпатиях». Первые два обвинения вымышлены, но что до третьего – Петлюра, ни с какой стороны не русофоб, и в самом деле поддерживал тесные связи с великорусским офицерством. Часть его он пытался привлечь на сторону Рады – и разрешал свободный выезд вооруженных казаков, офицеров, юнкеров с Украины – к Корнилову и Каледину. Надежные свидетели говорили, что в конце 17-го Петлюра собирался порвать с «большевизмом Винниченко» (один из ближайших соратников Грушевского, левый социалист. – А. Б.) и с «австрофильством Грушевского». И утверждал, что «имеет только двух врагов – немцев и большевиков и только одного друга – Россию».

Отставной министр (не своей волей, а, в общем, с согласия Рады) стал формировать новые воинские части, так называемый «Гайдамацкий Кош», понемногу превратившийся в довольно крупную по тем меркам воинскую часть. С нею Петлюра и подавил большевистское восстание в Киеве, отбросил от города красные войска Муравьева.

В конце концов, интриговавшие против Петлюры члены Рады во главе с Винниченко (они там грызлись, как собаки из-за кости) отстранили его и от командования гайдамаками – и Петлюра целиком ушел в журналистику.

А потом после уговоров занял совершенно новый пост – главы Киевского губернского земства – то есть руководил школами, больницами, амбулаториями и семинариями (семинарии были не только духовными, но и светскими, готовившими главным образом учителей).

Тут появились оккупанты и поставили во главе «державы» гетмана Скоропадского. Поначалу отношения Петлюры с ним были вполне нормальными. Сам гетман говорил: «Его политические убеждения не крайние настолько, что мне приходило даже в голову привлечь его в правительство» – и сетовал лишь на чрезмерную «завязанность» Петлюры с социалистическими партиями.

Однако последующие события чрезвычайно напоминают историю ученого доктора Будаха из не раз уже цитировавшегося романа Стругацких: «Герцог Ируканский хотел было дать ему дворянство, но передумал и решил посадить в башню…»

Отношения испортились. Петлюра принялся публично критиковать гетмана за репрессии против крестьян и другие грехи, земства стали легальным центром оппозиции Скоропадскому. «Правые» в окружении гетмана требовали отправить Петлюру за решетку, обвиняя его в подготовке переворота. Обвинения, надо сказать, были не вымышленными – еще при приходе гетмана Петлюра планировал его свергнуть, но не собрал достаточно сил. А теперь стал поддерживать тайные связи с глубоко законспирированной организацией офицеров гетмана, ранее служивших в войсках Центральной Рады. Того же самого требовали и немцы – за контакты Петлюры с представителями Антанты (каковые действительно имели место).

Петлюра просидел в тюрьме три с половиной месяца – потом выпустили, когда оккупанты стали покидать Украину, и гетман отчаянно метался в попытках найти какой-то «новый курс», который ему поможет удержаться у власти. Тем временем оппозиция создала «параллельное правительство» – Директорию. Одним из главных ее деятелей стал непотопляемый Винниченко, после падения Грушевского преспокойно сотрудничавший с гетманом, а теперь решивший покончить и с ним. Петлюру сначала туда и не звали, очень уж не любил его Винниченко, но вмешались «сечевые стрельцы» и в ультимативной форме потребовали назначить Симона не просто членом Директории – «головным атаманом», то есть главнокомандующим. Директория скрепя сердце согласилась: Петлюра был популярен в войсках как защитник Киева от красных, противником призвания оккупантов на Украину, земский деятель, открытый враг гетмана и, наконец, «тюремный сиделец», пострадавший за идею.

В качестве верховного главнокомандующего Петлюра и начал наступление на Киев, который и занял практически без боя. Еще до этого часть гетманской армии перешла на сторону Петлюры, а часть попросту разбежалась кто куда. Силы у Петлюры имелись довольно значительные: к нему вдобавок массово приходили крестьяне (о причинах – чуть погодя).

Так что смена власти произошла едва ли не бескровно. О чем позже поведал в мемуарах гетман. В эмиграции это стало прямо-таки поветрием – писать мемуары. Писали все: великий князь Александр Михайлович и просто князь Феликс Юсупов, белогвардейские генералы и офицеры, видные политики Милюков и Чернов, Керенский, известная социалистка Анжелика Балабанова (одно время – любовница Муссолини, тоже социалистка со стажем), дочь Распутина… да масса народу. Нестор Махно объявил, что выпустит мемуары в десяти томах, но написать успел только четыре, потом умер – то ли от переутомления, то ли просто срок подошел…

Не избежал этого модного поветрия и бывший гетман. В своих воспоминаниях он подробно описывает свое безнадежное положение: «Ко мне явился комендант Прессовский и просил разрешения отпустить небольшую часть отдельного дивизиона, охранявшего меня, для выручки самого дивизиона, который ночью обезоружили. Я вышел на подъезд, поговорил с этим взводом и отпустил его…

Скандал! У меня больше ничего не оставалось. Сведения становились все тревожнее. Наконец, я получил уведомление, что арсенал взят, что военное министерство занято, следовательно, повстанцы были уже недалеко от нашего квартала».

Когда-то о разбитом казаками Ермака сибирском хане Кучуме ненавидевшие его местные говорили: все его ханство умещается под копытами его коня. Так обстояло и со Скоропадским – все его гетманство умещалось под подошвами его сапог. Уже оставшись в полном одиночестве, он побрел по киевским улицам на квартиру к своему адъютанту Данковскому, где собирался отсидеться в ожидании непонятно чего. Однако очень быстро Данковский уговорил его уйти, стращая, что его квартирные хозяева быстро выдадут гетмана победителям (вероятнее всего, Данковский в первую очередь опасался за собственную шкуру).

Скоропадский отправился к турецкому посланнику Ахмед Мухтар-бею. Турецкое посольство занимало аж два номера в гостинице «Палас». «Я сознавал, что все пропало. У меня была на душе тяжесть. Я думал, должен ли я все-таки отказаться от власти или не следует этого делать».

Ну не комик ли?! «Власти» у него, приютившегося в уголке одного из гостиничных номеров, не было никакой. Поразмыслив, он написал «отречение». И немцы великодушно дали ему местечко в одном из своих поездов – правда, о том, как это происходило, Скоропадский отчего-то не поминает ни словечком.

В экранизации «Белой гвардии» Булгакова бегство гетмана изображено, пожалуй что, в крайне приглядном для Скоропадского виде: в последний момент немцы замотали ему физиономию бинтами, дали солдатскую шинельку, и покатил бесприютный беглец в неизвестность с пустыми карманами…

На деле все происходило иначе. По достойным доверия источникам, гетман, отнюдь не жевавший уныло в эмиграции сухую корочку, вывез в Германию немало добра: золото, камушки, картины старых мастеров и другие ценности. Добра у него хватало, спаленный крестьянами Тростянец был далеко не единственным имением гетмана. Значит, были какие-то предварительные договоренности с немцами, места для багажа, немаленькие труды по перевозке «скарба», требовавшие времени и усилий не одного человека. Однако, как уже говорилось, любые подробности своего отъезда в Германию гетман старательно обошел молчанием, а сие неспроста…

Порой читать его мемуары просто забавно. Пытаясь обелить себя насколько возможно, бывший гетман выбрал не самый умный способ. Он пишет: вообще-то у него были грандиозные замыслы и гениальные идеи, но вот народ ему попался какой-то неправильный, замыслов не оценил, идеи в жизнь не рвался претворять, зато бунтовал на всю катушку. Примерно так. Желающие могут с этим чтением ознакомиться, отыскав указанную в библиографии книгу А. Смирнова «Проект “Украина”». От Смирнова там только предисловие, а вся книга и есть – мемуары Скоропадского.

В Киеве «сел на царство Петлюра, выбранный главой Директории. На Украине он продержался год с небольшим. С точки зрения нынешнего времени следует, безусловно, признать, что на Петлюру советская пропаганда (и не она одна) вылила слишком много черной краски. Петлюра в реальности был не таким кровавым монстром, каким его изображали. В чем-то, скажем прямо, человек вполне приличный: не русофоб, не антисемит, не левый и не правый, скорее умеренный, в чем-то – откровенный идеалист.

Однако это еще не означает, что к нему следует относиться с симпатией – попросту не за что. И вообще идеалисты на престоле (как бы престол ни назывался) всегда кончали плохо.

Петлюра оказался прямо-таки фантастически невезуч. Как писали Стуругацкие в не раз помянутом романе об одном из своих героев: «Что бы он ни задумал, все проваливалось». При Петлюре на Украине получился такой вселенский бардак, какого не было, пожалуй что, даже при Центральной Раде и гетмане…

С Петлюрой воевали все – и поляки (первое время), и красные, и белые, и батька Махно (после недолгого «союза»), и многочисленные атаманы со смутной политической ориентацией, а то и вовсе без таковой. Повсюду вспыхивали бунты то солдат, то горожан, то крестьян. Даже современный биограф, с большим пиететом относящийся к Петлюре, был вынужден признать: «Вообще «внутреннюю» историю Директории можно рассматривать как детектив – сплошную череду заговоров, мятежей и их подавления».

Петлюру честили последними словами со всех сторон: Деникин именовал его «бандитом и предателем». Страны Антанты признавать Директорию не торопились, считая ее лидеров «большевиками и германофилами» (что истине, в общем, не соответствует). А черный юмор в том, что в то же самое время большевики обвиняли Петлюру в сотрудничестве с Антантой, именуя «директоров» «буржуазными прихвостнями» и «врагами пролетариата». Махно (у которого были серьезные пропагандисты, в основном из эсеров) еще во времена недолгого союза выпустил брошюру «Кто такой Петлюра?», где глава Директории обвинялся в «буржуазности» и «продаже Украины французским и английским капиталистам». Украинский политик Моркотун, чтобы уж до кучи, приписал Петлюре еще и то, что он якобы тайно проводит политику Германии и Ватикана…

Одним словом, куда ни кинь, всюду клин… Где уж в таких условиях решать земельный вопрос и прочие серьезные дела? Сил хватало только на то, чтобы с грехом пополам отбиваться от «внешнего врага» и «внутреннего супостата». Ни о каком организованном аппарате власти и речь не шла. Заговоры против Петлюры устраивали и «левые», и «правые». Было время, когда деникинцы вышибли Петлюру из Киева, и правительство со своим главой помещалось в поезде, разъезжавшем по жалкому клочку прежних владений. Именно тогда и родилась насмешливая частушка:

«Под вагоном – территория, а в вагоне – Директория».

Ситуацию издевательски комментирует социал-демократ и писатель Винниченко. Человек без особых моральных принципов (был заместителем Грушевского, но после его падения без особых терзаний перешел к гетману), враг Петлюры – но положение дел описал без всяких преувеличений…

Пришло «вагонное» существование, шатания по станциям, местечкам, без прибежища, без порядка, без войска, без территории и с врагами со всех сторон. Были моменты, когда под властью «украинско-атаманско-социалистического» правительства было только несколько верст железной дороги, занятой правительственными вагонами, в которых жили правительство, партии, чиновники и войско. Что-то похожее на цыганский табор… Директория живет в вагонах, вокруг которых горы нечистот, мусора, грязи. Министры ругаются, грызутся, жалуются, арестовывают друг друга. Войска нет, только одни штабы и атаманы во главе с «Головным атаманом» – «балериной».

Правда, несколько раз Петлюре все же удавалось и вернуть потерянные территории, и создать более-менее боеспособные воинские части. Единственным его «внешнеполитическим» успехом стал союз с ЗУНР – Западно-Украинской Народной Республикой, в обстановке всеобщего «парада суверенитетов» созданной в Галичине. Однако республику эту очень быстро «разъяснили» поляки – Польша официально заявила, что намерена возрождать границы 1772 года, «от можа до можа». Войска республики, Украинская галицийская армия (УГА), отступили на контролируемую Петлюрой территорию. А вот дальше армию эту форменным образом мотало, как пьяного вдрызг комбайнера по деревенской улице. Судите сами: оказавшись у Петлюры, УГА воевала сначала и с Красной Армией, и с деникинцами… Потом перешла к Деникину. После разгрома белых на юге и занятия красными Крыма часть УГА стала воевать на стороне красных против поляков, а часть – на стороне поляков против красных. Одна из дивизий (где явно преобладали вовсе уж законченные пессимисты) воевать ни за кого не стала, а ушла в Закарпатье, где это воинство интернировали чехи. Причудливая вышла одиссея…

В конце концов, Красная Армия окончательно вышибла Петлюру с Украины, и он бежал в Варшаву, где заключил с маршалом Пилсудским «договор о совместной деятельности». Хитрый литвин Пилсудский, пользуясь безвыходным положением «союзника», ободрал его как липку. Петлюра отказался от всяких претензий на Галичину в пользу Польши, а также от любой поддержки ЗУНР, передавал Польше Правобережье, а три оставшихся у него дивизии ставил под польское командование… В ответ Пилсудский великодушно признал Петлюру законным главой Левобережья (каковое находилось в руках большевиков).

Поляки в компании некоторого количества петлюровцев вторглись на Украину, ненадолго захватили Киев, но Красная Армия их оттуда вышибла. Петлюровские вояки оказались в польских лагерях для интернированных – не концлагерь, но и не курорт. Какое-то время Петлюра еще барахтался. Правда, никто уже не принимал его всерьез: к переговорам меж Польшей и Советской Россией его попросту не допустили – большевики категорически отказались считать его «высокой договаривающейся стороной», а поляки не протестовали.

«Головной атаман» еще пытался что-то делать – посылал на Советскую Украину «повстанческие отряды» и пытался наладить там широко разветвленное подполье для подготовки «всеобщего восстания». Но Красная Армия эти отряды разбивала, а ГПУ подпольщиков качественно разгромило. Петлюра принялся засыпать Варшаву «дипломатическими нотами» – протестовал против плохого обращения поляков с украинцами на территории доставшихся Польше по мирному договору Галичины и Западной Волыни, требовал ради содержания своей «армии» поделиться имуществом, которого поляки награбили на Украине немало. Как, наверное, всякий на их месте, поляки эти послания игнорировали. А там Петлюра и вовсе остался генералом без армии: остатки его «войска» разбежались из польских лагерей (благо поляки и не препятствовали) по всей Европе, чтобы заработать на жизнь. В Польше Петлюре поплохело окончательно. «Национальное правительство» осталось при нем, потому что податься было просто некуда, – но вот реальных сил не осталось. Кроме того, пан Симон всерьез опасался, что поляки, не видя от него больше никакой пользы, выдадут его большевикам – чего настойчиво требовала от Варшавы Москва.

31 декабря 1923 года Петлюра уехал в Будапешт – где венгры, единственные к тому времени в Европе, по каким-то своим мотивам признавали на правительственном уровне тамошнюю миссию исчезнувшей Украинской Народной Республики. Однако поплохело и там. Украинцев-эмигрантов в Венгрии практически не было, мало того, Венгрия стала втайне контактировать с СССР – на почве территориальных претензий обеих стран к Румынии и в жажде пересмотра послевоенных границ. Венгры объявили, что более не признают «миссию УНР» – и Петлюра перебрался в Париж. Где, называя вещи своими именами, влачил жалкое существование. Французские власти им пренебрегали совершенно – Франция как раз поддерживала Польшу, Румынию и Чехословакию, захватившие часть украинских земель. Украинская эмиграция во Франции, несколько десятков тысяч человек, раскололась на множество партий и партиек, так что Петлюра мог рассчитывать самое большее тысячи на три сторонников. Французская полиция официально предупредила Петлюру, что он обязан вести жизнь сугубо частного лица и не имеет права заниматься «широкой публичной политикой». Большинство партий и группировок как русской, так и украинской эмиграции Петлюру стали форменным образом травить. Русские называли Петлюру «врагом русского народа и православия», «убийцей русского офицерства», «врагом Великой России», «немецким шпионом и предателем» (что далеко не во всем соответствовало истине, как и эпитет «погромщик»). Украинцы считали «врагом украинского народа», «предателем украинского народа», «польским наймитом» (что кое-каким реалиям соответствовало), не могли ему простить уступку Польше Галичины и Волыни. К этой веселухе с большим удовольствием подключилась и газета махновцев-анархистов.

Мемуаров Петлюра не написал – быть может, попросту не успел. 25 мая 1926 года в него прямо на улице всадил пять пуль некто в рабочей блузе, тут же попавший в руки прохожих, а там и полиции. На допросе он заявил, что он еврей по имени Самуил Шварцбард и убил Петлюру, мстя за кровавые еврейские погромы на Украине.

Шварцбард – персонаж крайне интересный. Родился в Смоленске, с 1905 года жил в Австро-Венгрии, примкнул к анархистам, участвовал в ограблении ими одного из венских банков, был приговорен к каторге, но как-то вывернулся, в 1910 году оказался в Париже, где работал часовым мастером, но связей с анархистами не порывал. В 1914–1917 годах служил, точнее, воевал во Французском иностранном легионе, в 1917 году вернулся в Россию, в 1918–1920 годах воевал в рядах Красной Армии на Украине (вроде бы даже у Котовского). В 1920 году вернулся во Францию, благо имел французское гражданство. Водил знакомство с видными анархистами и Махно. В 1928 году уехал с семьей в США, год смерти неизвестен. Словом, фигура отнюдь не бесцветная…

Адвокаты Шварцбарда представили суду обширные доказательства имевших место в реальности еврейских погромов – и присяжные подсудимого оправдали вчистую. Меж тем ради исторической точности нужно сказать, что сам Петлюра никаких еврейских погромов не устраивал, чего не было, того не было. Наоборот, пытался с ними бороться, насколько удавалось, вплоть до расстрелов погромщиков.

Есть надежные свидетели, что именно так дело и обстояло. Лидер «молодого» сионизма В. Шаботинский: «Является безусловным фактом то, что ни Петлюра, ни Винниченко, ни кто-нибудь из ведущих деятелей украинского правительства никогда не был погромщиком. Я вырос рядом с ними; я вместе с ними боролся против антисемитизма; никто и никогда не сможет убедить ни одного из сионистов Южной России, что подобные люди были антисемитами». Лидер партии «Бунд» Моисей Рафес: «Одной из самых любимых идей Петлюры и многих других украинских националистов была идея создать союз украинской и еврейской демократий». Арнольд Марголин, генеральный секретарь Южнорусского отдела Союза борьбы за достижение равных прав для евреев: «Украинское правительство последовательно выступало против погромов, никогда не принимало в них участия и не несет за них никакой ответственности».

Кроме того, при Петлюре евреи учились в офицерских школах УНР, а в Директории было несколько министров-евреев. Шварцбард, человек информированный, водивший знакомство отнюдь не с мелкими политиками, просто не мог всего этого не знать. И тем не менее Петлюру застрелил…

История темная. Кое-кто, не мудрствуя особенно, с учетом биографии Шварцбарда полагал его советским агентом. Однако в этом можно усомниться, зная практику. Советская разведка в Европе ни до убийства Петлюры, ни после не замечена в акциях вульгарной «мести» – не кавказские абреки, чай… Генералов Кутепова и Миллера похитили отнюдь не за их белогвардейское прошлое, а за то, что они продолжали войну с СССР. Руководили достаточно серьезной организацией РОВС – Российский общевоинский союз, состоявшей из бывших офицеров и антисоветски настроенной эмигрантской молодежи. Отнюдь не на пустом месте появились стихи Сергея Михалкова:

… посланец белых банд, переходил границу

враг, шпион и диверсант.

РОВС засылал в Россию не только шпионов, но и террористов. Самые крупные их акции – бомба, брошенная в Ленинградский партийный клуб (немало раненых и убитых), и пущенный под откос поезд, где погиб заместитель полномочного представителя ГПУ в Белоруссии Опанский. Так что – на войне как на войне. В то же время чекисты никогда не трогали ни Деникина (в основном занятого мемуарами), ни Врангеля (чисто декоративную фигуру в РОВС), ни Махно, попившего кровушки из большевиков почище Петлюры, ни генерала Шкуро (активного члена белоэмигрантских организаций, но в прямые «военные действия» не вовлеченного). Даже печальной памяти генерал Слащев, усеявший Крым виселицами, перебрался в Советский Союз и семь лет преподавал в высших учебных военных заведениях, пока его не застрелил красный командир, мстивший за повешенного в свое время по приказу Слащева брата…

Одним словом, история темная. Иные грешили на супругу Махно Галину, женщину энергичную и волевую, у которой, в общем-то, были мотивы: она стремилась к возвращению в СССР, работала в откровенно просоветском «Союзе украинских граждан во Франции» и, безусловно, хотела от советских властей «прощения» (сам Махно, правда, печатно осудил убийство Петлюры и его антисемитизм отвергал).

Кроме того, Петлюра, который потерял всякое реальное влияние на мало-мальски значительное число эмиграции, все же оставался неким, говоря современным языком, «брендом», чем мешал «новой волне», «молодой поросли», «молодым волкам» – националистам-экстремистам, создавшим вскоре Организацию украинских националистов, ту самую зловещую ОУН, о которой речь пойдет впереди. Да вдобавок Петлюру ненавидели и монархисты, группировавшиеся вокруг Скоропадского, и белогвардейцы, и масса других движений и партий. Одним словом, дело темное, сам черт ногу сломит…

И это всё о нем… Вернемся в Советскую Россию, точнее на советскую Украину. Победившие большевики стали конструировать Украинскую СССР без малейшей оглядки на многовековую историю России и Украины. К Малороссии присоединили населенные в основном русскими Донбасс и Криворожье – чтобы новая советская республика, до того главным образом аграрный край, получила еще промышленность, могучую индустрию, угольные шахты. Прирезали и Новороссию, и другие территории, опять-таки не имевшие прежде к Украине никакого отношения. Столицей УССР стал не Киев, а Харьков, основанный в XVII веке как русская крепость и всегда пребывавший до того в составе России, как бы она ни именовалась. Будущий распад СССР не мог привидеться советскому руководству и в ночном кошмаре, и оно просто-напросто манипулировало отдельными регионами, как фигурами на шахматной доске, в рамках единого государства, которое полагали вечным…

Крым, правда, тогда никто не стал присоединять к Украине. Учитывая, что там обитало немало татар, его в 1921 году провозгласили Крымской автономной ССР – в составе РСФСР.

А на Украине пошли дела… Официально была провозглашена политика так называемой «коренизации» или «украинизации» – с размахом, какого не было, пожалуй, и при Скоропадском с Петлюрой…

Украинские большевики под руководством видного советского деятеля Скрипника, наркома просвещения Шуйского и бывшего чекиста, а впоследствии литератора Миколы Хвылевого (псевдоним, на самом деле этот персонаж – чистокровный русский) объявили форменную войну русскому языку: «вчерашнему языку буржуазной культуры», «языку угнетения украинцев». Служащим всех предприятий и учреждений было предписано не только вести делопроизводство на украинском, но и на нем же непременно разговаривать на работе и на службе. На украинский язык (точнее, на тот самый галичанский) переводили прессу, радио, кино, театры, образование. И преподавать, и вести научную деятельность отныне следовало непременно на украинском. Группа академиков разрабатывала новое правописание, «чистила» словари, выдумывала для научной и технической литературы массу «чисто украинских» терминов. Возглавлял эту группу – держитесь за стулья! – не кто иной, как Михаил Грушевский! Откровенно прозябавший в крохотной теперь Австрии, «бородатый тролль» еще в 1920 году стал бомбардировать большевиков прямо-таки униженными посланиями, просясь назад. В письме в ЦК КПУ (б) он признает заслуги большевиков в борьбе с капитализмом, уверяет, что, как и прочие украинские эсеры, отказался от поддержки националистов и принял принципы Третьего интернационала. Тогдашнему Предсовнаркома УССР Раковскому писал еще определеннее: «Мы были готовы переступить через трупы наших партийных товарищей, которые безвинно погибли от красных пуль. Были готовы работать под вашим руководством».

Большевикам, при любой возможности старавшимся мастерски расколоть эмиграцию любого пошиба, просьбы пришлись по душе: как-никак Грушевский был фигурой крупной. Его быстренько простили и пригласили на Украину. Туманно пообещали сделать президентом Всеукраинской академии наук, но поставили лишь завкафедрой истории таковой. Не особенно огорчившись, Грушевский рьяно принялся за «украинизацию». Разгулявшиеся «украинизаторы» зачислили в «шедевры украинской литературы» и «Слово о полку Игореве»…

(В Белоруссии происходило то же самое, но далеко не так рьяно, учитывая гораздо более мягкий национальный характер белорусов. И тем не менее… В свидетельстве о рождении моей покойной матери красуется восхитительная по своему идиотизму запись: «Национальность отца – поляк. Национальность матери – полька. Национальность ребенка – белоруска» (1928).

Вслед за Грушевским, громогласно каясь в прежних заблуждениях, на Украину хлынуло немалое количество его последователей времен Центральной Рады. Мало того, изрядное число бывших петлюровцев (офицеров, чиновников, общественных деятелей) после разгрома петлюровского подполья, так сказать, легализовалось и осело в губернских и окружных административных учреждениях, порой на довольно ответственных должностях, заняли посты в райисполкомах и сельсоветах, во множестве пошли учителями в городские и сельские школы. Именно подобная публика и составила костяк «украинизаторов».

Сторонники «на местах» у них кое-где имелись. У отдельных (именно что «отдельных») рабочих-украинцев появились «настроения своеобразной украинской гордости», выразившиеся в стремлении «все спешно украинизировать».

Но в большинстве население УССР (с немалым числом этнических русских) открыто отвергало навязываемую ему «ридну мову» – тот самый галицийский диалект, дополненный массой откровенно выдуманных «грушевцами» словечек, заимствованиями из латинского, польского и немецкого. Про «новояз» писали порой откровенно: «Никто его не знает и знать не хочет». Газеты и книги на нем мало кто читал, «украиноязычные» театры мало кто посещал. Из уст самих же «украинизаторов» звучали сетования: «Обывательская публика желает читать неместную газету, лишь бы не украинскую. Наша украинская газета еще мало распространяется на селе… Украинская литература широко не идет, приходится СИЛОЙ (выделено мною. – А. Б.) распространять ее». «Имел возможность наблюдать речь подростков, мальчиков и девочек, учеников полтавских трудовых и профессиональных школ, где язык преподавания – украинский. Речь этих детей представляет собой какой-то уродливый конгломерат, какую-то невыговариваемую мешанину слов украинских и московских».

Для рабочих киевского «Арсенала» и других заводов, помнивших совсем недавнюю «украинизацию» со стороны Рады и петлюровцев, происходящее казалось крайне подозрительным. И на собраниях, и на встречах с партийным и советским руководством, и в письмах в газеты и органы власти открыто звучал вопрос: а не является ли и нынешняя «украинизация» петлюровщиной под новой вывеской? Отношение большинства рабочих и Киева, и Донбасса с Криворожьем к «украинизации» профсоюзов было открыто отрицательным. На одном из заводов рабочие попросту сорвали вывешенное объявление только из-за того, что оно было написано на «новоязе». Известен не один случай, когда написанные на украинском коллективные договоры забрасывали грязью. Шахтеры Артемовского округа на проводимых журналистами опросах говорили: у них на шахтах «по-украински говорят только в шутку, а если говорят о чем-то серьезном, только по-русски». Часто возникали споры, на каком языке вести производственные собрания – на украинском или на русском. Некий инженер Косогонов, преподававший строительные дисциплины, говорил: «Чрезвычайно тяжело такой предмет, как мой, перевести на украинский язык». Сплошь и рядом советский и профсоюзный аппараты потихоньку саботировал «украинизацию». Доходило до форменных анекдотов: некий строитель писал, что украинскому учить надо украинцев, «а кацапов и жидов учить нечего». Анекдот в том, что строитель этот сам был чистокровным «жидом», то есть евреем…

Рабочий Донцов (этнический украинец) открыто заявлял, что «украинский язык нужен в деревне, а не на предприятии». Впрочем, и в деревне обстояло не столь однозначно. В селе Большой Фонтан Одесского округа крестьянский сход попросту не дал местному учителю сделать доклад на «новоязе». Чисто этнические украинцы-крестьяне в других местах просили приезжих ораторов «не балакати по-украински», потому что они ничего не понимают. Правда, и по-русски «балакати» было «не треба»: «По-нашему, по-селянски, а не по-украински». То есть на старинных местных диалектах – русском с большим вкраплением местных словечек. Один из «украинизаторов», академик, уныло писал: «Когда на село приезжает кто-нибудь из руководства и начинает говорить по-украински, то мужики чешут в затылке и говорят: «Ну, значит, снова надо что-то платить». Потому что про налоги, повинности и т. д. им каждый раз говорят по-украински. Если же говорят по-русски, можно быть спокойным: речь пойдет про интернационал, про «мировую буржуазию» и другие «нейтральные дела», за которые платить не нужно. Вот вам и «украинизация!» Ну что же, мужички проявляли свой обычный житейский практицизм. Жители четырех районов Таганрогского округа жаловались на украинизацию, на непонятный им «новояз», на который перешли органы управления и школы, обещали добиваться присоединения их районов к РСФСР – с извечной крестьянской хитрецой добавляя, что руководствуются в первую очередь установками советской власти, объявившей право наций на самоопределение. Истины ради нужно добавить, что и пара волостей в составе РСФСР, населенных в основном украинцами, требовала как раз обратного – присоединения к УССР.

Из секретной справки ГПУ тогдашнему Генеральному секретарю компартии Украины Кагановичу (в то время и по республикам сидели свои Генеральные, это позже их сделают просто «первыми»): «Украинизация – техническая работа аппарата милиции проводится полностью на украинском языке. ГПУ – техническая работа проводится частично. Члены и кандидаты КП (б) У в большинстве говорят на русском языке, в связи с тем, что не владеют украинским»…

Как писали в другом романе Стругацкие, «затея Выбегаллы оборачивалась какой-то жуткой стороной». Секретные сводки ГПУ пестрят упоминаниями о том, что население в большинстве своем категорически против «украинизации» и навязывания языка, которого большинство населения попросту не понимает – и конфликты на этой почве, что всегда скверно, начались в армейских частях. В свою очередь, заграничная разведка ГПУ сообщала, что «украинизация» весьма ободрила эмигрантов, которые видят в происходящем надежду на то, что Украина все же станет «самостийной». В одной из львовских газет довольно видный деятель Украинского национально-демократического объединения Левицкий писал: самостийная Украина должна, чтобы стать великой державой, получить еще Воронежскую, Курскую, Новороссийскую губернии, Ставропольский край, Дон, Кубань, польские губернии с украинским и белорусским населением, да вдобавок «колонии» в Туркестане и Сибири. С одной стороны – комедия, учитывая, что составлялись эти прожекты на территории, фактически являвшейся полуколонией Польши.

С другой – потихоньку разворачивалось такое, что было уже не до смеха…

Приободрившись, стали поднимать голову вовсе уж «законченные националисты»» и «самостийники». Заигравшийся Хвылевой заявил открыто: «Украина несколько иначе будет идти к социализму, хотя бы и в одном политическом советском союзе с Россией. А чуть позже и вовсе провозгласил лозунг: ”Прочь от Москвы!“»

Вот тут уж в Москве встревожились не на шутку, наконец-то сообразив, что пригрели на груди змею… Секретные отчеты председателей окружных партийных комитетов в ЦК украинской компартии сообщали: в кругах украинской интеллигенции, особенно в антисоветской части ее, по-прежнему популярна идея самостийности Украины, освобождения ее из-под опеки Москвы («Украина для украинцев»), и убеждение, «что разрешать национальный вопрос нужно собственными силами, а сделать это можно будет только при самостийности Украины».

И Москва оскалилась. На ноги было поднято ГПУ, быстренько развернувшее борьбу с «буржуазным национализмом», к которому причисляли немалое число «украинизаторов». Слово «буржуазный» в общем-то – дань тогдашней лексике, но «самостийники» были не выдуманные, а самые настоящие, всерьез намеревавшиеся добиваться независимости Украины. Винниченко и Шаповал, возглавлявшие социал-демократические круги украинской эмиграции, подталкивали эмигрантов к возвращению на родину с тем, чтобы они заняли как можно больше ответственных постов и добились «реального суверенитета» УССР. Да и Петлюра еще в 1923 году советовал «украинскому подполью» проникать в аппарат компартии, комсомола, профсоюзов, в образование и культуру, на командные должности в Красной Армии, ГПУ, милиции для их «перерождения, разложения… взрыва изнутри». Так что подавляющее большинство заведенных на «буржуазных националистов» дел были не липовыми, а вполне реальными – имелось немало людей, усердно работавших исключительно для достижения «самостийности»…

В 1928 году в партийных кругах прошумело «дело Гадзинского», члена партии. Выступая на очередном «активе», он обвинил одесский партийный комитет в «неомало-российщине», покрывающей «одесский великодержавный и антиукраинский шовинизм», в «издевательстве над так называемой украинизацией». По его мнению, в одесских вузах продолжала работу «великодержавная» профессура, не признававшая УССР и занимавшаяся «скрытой украинофобией», – да, и вообще, налицо «русификация Украины».

Произойди это несколькими годами раньше, возможно, его выступление встретили бы аплодисментами – но товарищ заигрался и не принял в расчет, что курс меняется самым решительным образом… Бюро одесского окружкома партии влепило пылкому оратору «строгача» и заставило признать ошибки: «неправильное понимание национальной политики».

Начались аресты – если и с перегибами, то не особенными. Дела, повторяю, были не липовыми. Хвылевой, прекрасно знавший нравы родной некогда конторы, успел застрелиться, прекрасно понимая, что после всего, что он говорил открыто, за ним, пожалуй, придут за первым. Так же поступил и Скрипник. Однако в руки ГПУ попало немало «самостийников», без всяких пыток развязавших языки. Грушевский проскочил – после кратковременного ареста в 1931 году он вновь оказался на свободе и в 1934 году умер в своей постели, удостоившись некролога в «Правде». Это позже его посмертно причислили к «буржуазным националистам» и отныне писали о нем исключительно так, как в цитированном мною Энциклопедическом словаре 1953 года…

Одним словом, к середине тридцатых «самостийников» повывели, «украинизаторов» приструнили и наиболее уродливые проявления «украинизаторства» ликвидировали. Одернули как следует. Теперь уже никто не решался откалывать фокусы наподобие того, какой случился в 1932 году, когда наркомат рыбной промышленности УССР с детским простодушием запретил поставлять выловленную рыбу в Россию, всю до последнего хвоста оставляя на Украине…

Но и позже УССР трудами большевиков продолжала прирастать территориями. После падения Польши Сталин включил в состав УССР Галичину с Волынью, а также Закарпатскую Русь и Буковину (в двух последних районах хотя и жили славяне, но никакого отношения к украинцам не имевшие). Сегодняшние украинские обличители «тирана» тем не менее и не думают осуждать покойного генсека за щедрые подарки «незалежной», проявляя явную непоследовательность: из «сталинских беззаконий» ими осуждаются только те, что им не по нраву. А вот щедрые подарки, без всякого на то основания сделанные и до Сталина, и Сталиным, и после Сталина, они принимают как должное.

Старая украинская эмиграция, деятели Центральной Рады, гетманской Украинской Державы и Директории, помаленьку старели, сходили со сцены, превращаясь в некое подобие музейных экспонатов. На первое место (правда, с вкраплением некоторого количества «стариков») выдвинулись те самые «молодые волки», новое поколение националистов и «самостийников» – и вот в этих опереточного уже не было ни на грош, крови пролилось немало еще до Второй мировой, а уж когда грянула Отечественная…

Глава одиннадцатая

Трезубец и полумесяц

Как уже говорилось, украинская эмиграция раскололась на несчитаное множество «партий» и «движений». Чуть ли не все они были тем, что поляки насмешливо именуют «диванными партиями» – из-за того, что все члены «партии» могут уместиться на одном диване (выражение это применялось не к одним украинцам, а и к самим себе: к 1926 году, когда власть взял Пилсудский, в польском Сейме увлеченно бузили аж 112 партий, что было многовато не то что для Польши, но, пожалуй, и для Китая. Пример в мировой истории уникальный, достойный Книги Гиннесса).

К одной из партий примыкал и тот самый эрцгерцог Вильгельм, по некоему неизъяснимому велению души активным образом сотрудничавший с украинскими националистами всю последующую жизнь (в 1947 году он таинственно исчез в советской оккупационной зоне Германии).

(Рассуждая цинично, возможно, дело еще и в том, что ему просто некуда было податься. Свергнутый император Карл дважды пытался, в том числе и посредством вооруженного мятежа, стать хотя бы венгерским королем. Предприятие это всякий раз срывали и страны Антанты, и диктатор Венгрии адмирал Хорти. В конце концов, в Венгрии приняли закон о лишении Габсбургов прав на венгерскую корону. А австрийский парламент принял еще и закон, по которому впредь на территорию республики не допускался ни один член фамилии Габсбургов (отмененный лишь в восьмидесятые годы прошлого столетия. Карла сослали на Мадейру, где он и умер в 1922 году всего-то тридцати пяти лет от роду. Супруга пережила его на 77 лет…)

Естественно, вся деятельность «диванных партий» сводилась к пустой говорильне. Те, кто, подобно Петлюре, пытался создать на территории советской Украины подполье, всякий раз терпели поражение.

Но довольно быстро объявились другие люди, уже не болтуны, а совершенно другого полета – террористы, крови не боявшиеся ничуть… В 1920 году в Праге была создана Украинская военная организация (УВО). Членов было не так уж много, тысячи две человек – но почти все они в свое время немало повоевали, бывшие офицеры Украинской галицийской армии и петлюровской УНР. Руководил УВО полковник Евген (Евгений) Коновалец, а в Западной Украине – полковник Андрей Мельник.

Лучшим средством пропаганды эта компания считала террор. Очень быстро начались рейды и вылазки на территорию советской Украины. Мало того, в 1921 году боевики УВО неудачно покушались на Пилсудского, а в 1924-м – на президента Польши Войцеховского. После чего, как легко догадаться, польские спецслужбы стали уделять УВО самое пристальное внимание. Поскольку на собственные членские взносы не проживешь, УВО очень быстро завязала связи с Германией. Интерес был обоюдный: члены УВО вели против Польши активную разведывательную деятельность, а в обмен получали не только деньги, но и право свободно устраивать свои сходняки в Германии.

В 1928 году польская разведка об этих связях собрала достаточно материала и выразила Берлину официальный дипломатический протест. Германия в ту пору была слабой, со стотысячным рейхсвером без тяжелой артиллерии, авиации, бронетанковых сил и военного флота – и армия Польши ее превосходила как по численности, так и по вооружению. Поэтому немцы на несколько лет финансирование УВО прекратили. Зато денежки потекли от многолюдных украинских диаспор к США и Канаде.

Интересно, что Петлюра, умеренный социалист, неприязненно относился к террористической УВО, что высказывал открыто. Так что в его убийстве, как было сказано, кроме «московского», можно усматривать и другие следы…

В январе – феврале 1929-го была создана организация, получившая более широкую (и печальную) известность – Организация украинских националистов, ОУН. УВО поначалу стала ее «боевой фракцией», но в 1934 году окончательно слилась с ОУН, члены которой сами неплохо умели пользоваться пистолетами и взрывчаткой.

Вообще-то ОУН выработала обширную программу будущего обустройства самостийной державы, где обещалась и национализация лесов, и восьмичасовой рабочий день, и обязательное бесплатное среднее образование, и раздел меж крестьянами помещичьих земель, и национализация крупной промышленности, и свобода вероисповедания для приверженцев всех религий. Но абсолютно все это навсегда осталось лишь на бумаге…

Есть старый анекдот: «В зоопарке сидит медведь, завистливо смотрит на бегемота и ворчит под нос:

– Таким бы хлебалом да медок наворачивать…»

Так вот, простите за вульгарность, но хлебало у руководства ОУН было именно что бегемотье – в том, что касалось границ «самостийной державы». По замыслу главарей оуновцев, она должна была простираться до Каспийского моря и Кавказа.

Формулировка звучала так: «В своей внешнеполитической деятельности Украинское Государство будет стремиться к достижению границ, наиболее удобных для обороны, границ, которые будут охватывать все украинские этнические земли и будут обеспечивать ей надлежащую хозяйственную самодостаточность». Проще говоря: где хотим, там и проведем границу…

И начался террор… Объективности ради нельзя не упомянуть, что поляки и в самом деле вели себя по отношению к украинцам и белорусам (составлявшим 40 % населения Польши) как заправские колонизаторы. Это настолько вошло в привычку, что даже в сентябре 1939 года, когда из Польши сбежали и правительство, и высшее военное командование, вступившие на Западную Украину советские части наткнулись на польское воинское подразделение, которое вместо войны с немцами «умиротворяло» очередное украинское село – вовсю стреляя на поражение, убив в том числе и двух подростков. Однако все это нисколько не оправдывает последующую резню мирного польского населения, включая женщин, стариков и детей, устроенную оуновцами…

В 1930 году оуновцы устроили серию поджогов польских хозяйств в Галичине, за 10 лет совершили около 60 террористических актов. Самым громким стало убийство в 1934 году польского министра внутренних дел Перацкого. После чего польские спецслужбы в массовом порядке стали вылавливать оуновцев – а Чехословакия, арестовав всех выявленных на своей территории оуновцев, передала их Польше (хотя отношения меж обоими государствами всегда были напряженные).

Оставшиеся на свободе не унимались: для пополнения казны грабили банки и сберкассы, стреляли не только в «чортовых ляхов», но и в тех украинцев, которых провозгласили «национал-предателями». В то время существовало движение за так называемый «польско-украинский компромисс», то есть за широкую автономию украинских земель в составе Польши. Оуновцев это течение категорически не устраивало, и они убивали. Жертвами террористов стали и польский политик Тадеуш Голувко, и украинский писатель Сидор Твердохлеб, и известный украинский педагог и просветитель, директор академической гимназии во Львове Иван Бабич – сторонники «компромисса».

Со временем к борьбе против ОУН подключилась и советская зарубежная разведка – в 1933 году боевики ОУН устроили налет на советское консульство во Львове – в виде протеста против пресловутого «голодомора», якобы устроенного злыми москалями с целью выморить побольше украинцев. (Между прочим, я только что совершил преступление: по нынешним украинским законам отрицание «голодомора» считается уголовным преступлением. Ничего, как-нибудь переживу…) Во время налета был убит сотрудник консульства Майлов, а другой советский дипломат ранен.

В 1938 году в Роттердаме, когда Коновалец сидел за столиком уличного кафе, с ним встретился связной, только что прибывший из Украины и рекомендованный Коновальцу «соратниками по борьбе». На самом деле это был знаменитый впоследствии ас тайной войны Павел Судоплатов (кстати, наполовину украинец). Совсем в ту пору молодой «Павлусь» преподнес главе ОУН коробку дорогих шоколадных конфет (Коновалец их обожал, была у него такая маленькая слабость), после чего распрощался. Положив коробку перед собой, террорист номер один стал уплетать конфеты…

Хитрушка тут была в том, что заделанная в коробку бомба срабатывала через полчаса после того, как коробку переводили из вертикального положения в горизонтальное – чтобы «даритель» успел уйти. Естественно, Судоплатов нес коробку в кармане пиджака строго вертикально.

Доесть конфеты Коновалец не успел… Бомба сработала. Потом европейские газеты приводили три версии убийства: либо «красные», либо соперничающая украинская группировка, либо поляки в отместку за все теракты. НКВД, как и следовало, помалкивал скромно, так что смерть Коновальца долго оставалась загадкой…

К тому времени ОУН вновь оказалась на содержании абвера – после четырехлетнего «охлаждения», произошедшего из-за того, что в 1934 году немцы, все еще слабые, выдали Польше Николая Лебедя, одного из участников убийства Перацкого. Но потом оказавшиеся большими прагматиками оуновцы с немцами помирились: Гитлер набирал силу, и денежки от абвера пошли нешуточные. Между прочим, в абвере оуновцев курировал полковник Лахузен, до аншлюса служивший в спецслужбах Австрии, – вполне возможно, кое-кто из оуновцев были еще старыми австрийскими «связями» Лахузена.

После гибели Коновальца ОУН какое-то время руководила ничем особенно не примечательная троица, второстепенные деятели, – но в августе 1939 года главой организации стал полковник Мельник.

Вскоре ОУН, как частенько с подобными организациями случается, раскололась надвое. Дело в том, что на «общее руководство» претендовал и молодой амбициозный Степан Бандера – но и он, и его наиболее видные и активные сторонники в то время, когда паханом избрали Мельника, сидели по польским тюрьмам и лагерям. Пришедшие в Польшу немцы эту полезную для себя публику быстренько освободили, и «молодые волки» ринулись бороться со старым Акелой, то бишь Мельником. Ну и раскололась ОУН на бандеровцев и мельниковцев (каковое разделение существует и до сих пор среди продолжателей дела ОУН). Как водится, быстренько пошли в ход взаимные убойные обвинения: бандеровцы обвиняли мельниковцев в «пассивности» и потворстве «бывшим польским агентам» – а те, в свою очередь, совершенно на советский манер шили бандеровцам «неподчинение руководству» и «раскол партии». ОУН (б) и ОУН (м) с тех пор так и враждовали, вплоть до пальбы в спину противникам.

Идеология у обоих течений оставалась прежней: даешь самостийную Украину, в борьбе за каковую все средства хороши. Разве что у мельниковцев было больше интеллигентов, а у бандеровцев больше простого народа. И у Бандеры наблюдалось явное численное превосходство: к нему перешли две трети оуновцев. Нужно еще отметить, что основной базой для тех и других была Галичина – на Волыни оуновцев поддерживало гораздо меньше украинцев (живших с многочисленными тамошними поляками довольно мирно), а закарпатские русины оуновцев не поддерживали нисколько – поскольку к украинцам себя не относили.

По мнению Бандеры, вся рота шла не в ногу – а в ногу шел он один. ОУН официально заявила, что бороться будет практически против всех остальных партий, группировок и течений: и «мелкобуржуазных» мельниковцев, и гетманцев, и сторонников покойного Петлюры (вообще против всех, продолжающих дело УНР), а также эсеров, «народных демократов», радикалов, католических клерикалов… В общем, кругом одни враги: «нереволюционеры», оппортунисты, масоны и даже «замаскированные московские империалисты», они же агенты большевиков…

С началом Отечественной войны вся эта публика воспрянула. В немецком обозе двинулись на Восток обе ОУН, чтобы освободить Украину от «москальско-большевистских и ляхо-жидовских банд», как с очаровательной прямотой писали в своих листовках и те, и эти.

Вступивший вместе с вермахтом во Львов бандеровский абверовский батальон «Нахтигаль» за несколько дней вырезал немало представителей польской интеллектуальной элиты, бежавших в СССР от немцев, – среди которых было немало ученых и писателей с европейскими именами (позже защитники ОУН будут сваливать все на некую «спецкоманду СД»…). Ну, а заодно резали и евреев – только за то, что они евреи…

Немцы, загонявшие своих евреев в концлагеря и поставившие задачу полного истребления польского образованного слоя, на эту резню взирали со стороны с полным одобрением. Им так было даже удобнее: не они зверствовали, а дикари-украинцы…

Однако вскоре немцы оскалились: оторвавшиеся от реальности бандеровцы развесили по Львову желто-голубые флаги и объявили о создании независимой Украинской Державы, которая будет равноправным союзником Великой Германии…

Немцам этакие «равноправные союзники» были совершенно ни к чему. Флаги они тут же ободрали, «державу» аннулировали, вышибли бандеровцев из занятой ими было радиостанции, с помощью которой успели на весь мир объявить о «самостийности». Бандера пытался было робко протестовать – но немцы его быстренько отправили в концлагерь Заксенхаузен – Боже упаси, не в общий барак со вшами и побоями капо. В лагере имелась своеобразная VIР-зона, где в сравнительно комфортных условиях содержалось немало видных политиков из оккупированных немцами стран – на всякий случай, вдруг да пригодятся в хозяйстве…

Только после этого, когда и самым тупым стало ясно, что никакого «равноправного союза» с «немчуками» не будет, бандеровская часть ОУН обозначила некоторый антинемецкий настрой. Иные из ее отрядов и в самом деле порой устраивали крайне вялые операции против германского воинства – но сплошь и рядом если и не сотрудничали с немцами открыто, то держали нейтралитет. Главной мишенью стали «инородцы» – русские, поляки, евреи, ну и «продавшиеся москалям» украинцы. Именно бандеровцы устроили Волынскую резню, когда погибло не менее ста тысяч поляков. Целые села вырезали подчистую, от младенцев до стариков. Если семья оказывалась смешанной, что на Волыни не редкость, мужа-украинца или жену-украинку убивали тоже – чтобы не оскверняли «расовую чистоту».

Бандеровцы ожесточенным образом воевали против любых партизан – и просоветской польской Гвардии Людовой, и ориентировавшейся на Лондон и тамошнее эмигрантское правительство Армии Крайовой, и против советских отрядов, и против этнических украинцев-«бульбашей».

О последних стоит поговорить подробнее, поскольку они у нас малоизвестны. Движение это возглавлял Тарас Боровец, взявший себе, как говорили тогда, «псевдо» Тарас Бульба. Он тоже мечтал о «самостийной Украине», но был сторонником «правительства УНР в изгнании» – что с точки зрения бандеровцев считалось смертным грехом. Поначалу, как истинному самостийнику и положено, сотрудничал с немцами, но уже в 1941 году от немцев отошел. Лихим воякой его, пожалуй что, и не назовешь: в основном атаман ограничивался тем, что отнимал у немцев награбленное у крестьян (что-то возвращал владельцам, что-то оставлял себе) да порой проводил операции против оккупационной администрации из украинцев и поляков. С «москалями» тоже старался не особенно задираться: случались стычки, но чаще всего Боровец-Бульба держал с «красными» вооруженный нейтралитет. Воинство его было не столь уж и многочисленным. Сохранился его довольно оригинальный приказ: с крупными отрядами «красных» не связываться, а мелкие разоружать, бить морду и отпускать. Сохранились и радиограммы партизан, жаловавшихся в Москву на разоружение и мордобой.

В 1943 году бандеровцы схватили жену Боровца, чешку по национальности, и после пыток убили. Сам Боровец, в конце концов, качнулся к немцам, недолго посидел у них в том же отделении Заксенхаузена, был освобожден и согласился возглавить так называемую «Парашютную группу, или Группу ”Б“, примерно 400 украинских боевиков, которых немцы собирались сбросить на парашютах в советский тыл. Мероприятие это было намечено на апрель 1945 года, но к тому времени дела у немцев уже шли так плохо, что они от этой затеи отказались. После войны Боровец перебрался в США и умер своей смертью в Нью-Йорке в 1981 году, будучи 73 лет от роду.

Что до мельниковцев, они как с самого начала служили немцам, так и продолжали служить. Вообще, лучше всего привести парочку чисто немецких свидетельств о деятельности «самостийников».

«Украинская Освободительная Армия (УПА), которая направила свое оружие против напиравшей Красной Армии точно так же, как и против немецкой гражданской администрации на селе. Против немецкой армии она не сражалась». (О. Бройтигам, сотрудник Министерства по делам восточных территорий.)

«Украинская милиция (бандеровцы. – А. Б.) не перестает осквернять, издеваться, убивать. Украинские бургомистры и коменданты милиции привлечены (немцами. – А. Б.) к ответственности за враждебные немцам высказывания, неисполнение немецких приказаний, разрывание немецких паспортов. Поляки приравнены (бандеровцами. – А. Б.) к евреям и от них добиваются ношения повязок на рукавах. Во многих городах украинская милиция создала такие подразделения, как «Украинская служба безопасности», «Украинское гестапо» и т. д. Местные и полевые коменданты (немецкие. – А. Б.) частично разоружают милицию… Из Львова доставляются плакаты, содержание которых гласит, что под проводом (руководством. – А. Б.) ОУН должна возникнуть «Свободная и независимая Украина» с девизом «Украина – украинцам»«. (Из донесения в Берлин начальника Полиции безопасности СД.)

Как видим, «борьба против немцев», на которую нынче любят упирать идейные наследники бандеровцев, мало напоминала серьезную вооруженную борьбу… К этому времени уже была создана украинская дивизия СС «Галичина», за которой опять-таки не числится никаких воинских свершений – всякий раз, оказавшись на советско-немецком фронте, она была нещадно бита. Хватало и украинских полицейских батальонов, уже служивших непосредственно «Великой Германии». Белорусскую деревню Хатынь (и не ее одну) выжгли дочиста и истребили жителей не абстрактные «немецкие каратели», а как раз украинские полицаи (разумеется, под присмотром и руководством немецких командиров, не особенно-то и доверявших «расово неполноценным» холуям).

Когда с советской Украины немцев наконец вышибли, поминавшаяся в немецком докладе Украинская повстанческая армия (УПА) продолжила борьбу с «москальскими оккупантами». После разгрома «тысячелетнего рейха» и капитуляции Германии Бандера сменил немецких хозяев на англо-американских – но борьбу продолжал с тем же рвением и теми же методами. Сводилась она сплошь и рядом к тому, что целыми семьями вырезались «приспешники режима» – большей частью ни в чем не повинные работники партийных и советских учреждений, учителя, врачи, агрономы, члены культурно-просветительских групп, «москальские» геологи, да и простые селяне – не за борьбу против «лесных братьев», а попросту за то, что держали нейтралитет по извечной крестьянской привычке (моя мать работала в тех местах членом комсомольской культурно-просветительской группы, так что представление о бандеровцах у меня сложилось не только по книгам).

Именно бандеровские боевики убили известного украинского писателя Ярослава Галана, врага «самостийников», – гуцульским топориком в собственной квартире. В истории остались сетования бандеровцев, что народ им, как в свое время Скоропадскому, попался какой-то неправильный. Весной 1944 года главнокомандующий УПА и нынешний «национальный герой» незалежной Украины Роман Шухевич на сборах ОУН под Львовом так и говорил: «Про украинские массы говорить поздно. Мы их плохо воспитали, мало били и вешали. Теперь надо думать про то, как сохранить организацию и захватить власть».

Организацию сохранили, власть не захватили, но крови пролили изрядно. Число жертв бандеровцев оценивают самое малое в 20 тысяч человек. Война шла еще долго – крупные банды УПА уничтожили к 1953 году, мелкие продержались до 1956-го, а последнее боестолкновение госбезопасности с «лесными братьями» состоялось в Галичине в 1959 году. Бандера еще долго обитал за рубежом, пока его не прикончил в 1959 году ликвидатор КГБ. (Шухевич еще в 1950 году погиб в перестрелке с сотрудниками МГБ.) Что до Мельника, после войны он откровенно «вышел в тираж» – серьезной силой не располагал, в движении «лесных братьев» практически не участвовал, новые англо-американские хозяева Бандеры Мельником ввиду его никчемности не интересовались совершенно и денег не давали. Так что Мельник избежал пристального внимания КГБ и умер своей смертью в 1964 году.

Нужно еще упомянуть, что несколько тысяч членов УПА до 1947 года действовали и в Польше, где им удалось даже убить заместителя министра обороны Польши, знаменитого генерала Кароля Сверчевского. Правда, стоит уточнить: особенной заслугой бандеровцев это считать нельзя. Все произошло чисто случайно – «лесные братья» устроили засаду на машину с продуктами, но тут появился одинокий «Виллис» генерала (грузовик с его охраной забарахлил и отстал). Точно так же тремя годами ранее по чистой случайности на бандеровцев напоролся и погиб ехавший с немногочисленной охраной командующий 1-м Украинским фронтом генерал Ватутин.

В Польше, правда, покончили с УПА раньше, чем в СССР, – в результате «обмена» населением меж двумя странами (в Польше это называют операцией «Висла»). Из Советского Союза в Польшу переселили этнических поляков, а из Польши в Союз, соответственно, этнических украинцев. После чего оставшихся без всякой опоры у населения «лесных братьев» поляки довольно быстро извели под корень.

В качестве курьеза можно еще упомянуть, что в 1991 году, когда Украина и впрямь стала незалежной, объявился особенно упертый бандеровец, просидевший в подполе без малого сорок лет.

Что характерно, бандеровцы никогда, ни во время Отечественной, ни после, не объявлялись в Крыму. Во-первых, ни на какую поддержку населения там рассчитывать не приходилось, а во-вторых, хватало местной сволочи…

Но давайте подробнее. Как ни горько признавать, Крым в свое время был форменным образом сдан немцам из-за бездарности, трусости, откровенной подлости советских военачальников. Никакого «превосходства» немцев в войсках и боевой технике (о чем какое-то время любили писать после войны) не было. Наоборот: к июню 1942 года у защитников Севастополя насчитывалось 47 танков и 7 бронемашин.

А в 11-й пехотной дивизии ворвавшегося в Крым генерала Манштейна танков имелось только 17 (да и то не собственного производства, а трофейных французских) плюс четыре трофейных КВ и два дивизиона самоходок.

Однако Манштейн действовал нагло, дерзко, порой откровенно авантюрно – очень уж ему хотелось получить фельдмаршальский жезл (согласно строгому немецкому «орднунгу» фельдмаршальское звание давалось в том числе и за взятие крупных крепостей, к которым относился и Севастополь).

А вот советские генералы и адмиралы… Цензурных слов тут попросту нет. Командующий Черноморским флотом адмирал Октябрьский упустил великолепную возможность нанести сокрушительный удар по двигавшимся вдоль побережья немцам – у него в распоряжении были линкор, шесть крейсеров, десятки эсминцев и канонерских лодок, – притом, что немецких военных кораблей на Черном море не было вовсе. Определенно дрогнув и решив, что Севастополь уже не удержать (хотя шансы на противоположный исход были серьезными), он принялся вывозить из Крыма большую часть артиллерийских боеприпасов и две трети зенитной артиллерии. Дальше получилось вовсе уж гнусно: буквально вымогши у Ставки согласие, Октябрьский и сухопутные генералы с парой сотен штабистов и старших офицеров попросту драпанули из Крыма на самолетах, оставив командование генерал-майору Петрову. Тот очень быстро покинул полуостров на подводной лодке, перепоручив командование генерал-майору Новикову. Новиков тоже быстренько удрал из Крыма на сторожевике вместе со своим штабом, – но его перехватили итальянские торпедные катера и взяли всех в плен. Оставшись без всякого командования, советские части дрались еще четыре дня, но потом были рассеяны и уничтожены.

Чего я до сих пор не в состоянии понять – почему никого из этих «побегайчиков» не то что не прислонили к стенке, но и не разжаловали. Расстреливали и за меньшее. К слову, в сорок первом именно за то, что бросили доверенные им войска и сбежали в тыл, были расстреляны сбежавший с фронта в Прибалтике полковой комиссар А. Шленский, а чуть позже – поступившие таким же образом командующий 34-й армией генерал-майор Качанов и командующий артиллерией армии генерал-майор Гончаров. Да и у немцев известен случай, когда под расстрел пошел генерал – за то, что отвел свою дивизию без приказа (возможно, это и не единственный пример, я не копал очень уж глубоко).

В Крыму немцы лютовали даже почище, чем на других оккупированных ими советских территориях. Это даже не сравнить с тем, что в Белоруссии оккупанты брали налог за собак и кошек, за каждое окно в избе. Жителям Керчи было приказано сдать немцам все имеющееся у них продовольствие. За неисполнение – расстрел. Чуть позже очередным приказом оккупанты приказали керченцам немедленно зарегистрировать не только рабочий скот и коров, но и всех овец, кур, петухов, цыплят, индюков, гусей. Зарезать собственную курицу для пропитания можно было только с разрешения немецкого коменданта.

И если бы этим ограничилось… Немцы с румынами, по достоверным данным, уничтожили в Крыму до 50 тысяч мирных жителей, в том числе женщин, стариков, подростков и детей. 85,5 тысячи человек вывезли на принудительные работы в Германию.

Немаловажное уточнение: это касалось в подавляющем большинстве русских и евреев. Но не крымских татар, которые вновь, как и девяносто лет назад, усмотрели для себя шанс… И правда, поначалу немцы давали все основания думать, что возродится едва ли не Крымское ханство: СД быстренько создало некое подобие органов самоуправления, из Турции привезли даже дряхлого старца Сейдамета – когда-то, в далеком 18-м, министра иностранных дел тогдашнего Курултая. И распустили слух, что намерены сделать главой «самоуправления», да что там, крымским ханом недолго занимавшего этот пост в том же 18-м году Султан-Гирея, потомка прежних Гиреев.

При отступлении советских войск из Крыма дезертировало около 20 тысяч крымских татар, практически все взрослое татарское население Крыма призывного возраста. И тут же пошли на службу к «великому вождю Адольфу Гитлеру-эфенди», «освободителю всех народов и религий» – как именовала фюрера газетка «самоуправления». На этой службе они расстреливали советских пленных и мирных жителей, активно действовали против партизан. Иные диссиденты более позднего времени утверждали, будто «к немцам перешла незначительная часть татар, а остальные партизанили». Вот только число татар в партизанских отрядах известно точно: на 1 июня 1943 года – 6, на 15 января 1944 года – 598, на апрель 1944 года – 391. Маловато по сравнению с двадцатью тысячами пошедших на службу к Гитлеру…

Самое интересное, что немцы использовали и татарское «самоуправление», и все прочее исключительно в качестве приманки для турок, чтобы вовлечь их в войну против СССР. Когда стало окончательно ясно, что Турция влезать в войну не рискует, немцы (естественно, втайне от татар, которые пока что еще могли пригодиться) стали разрабатывать совсем другие планы. Какое там Крымское ханство… Уже в июле 1942 года Гитлер на очередном совещании в своей ставке объявил, что намерен полностью очистить Крым от татар, вообще от «расово неполноценного» населения и заселить остров исключительно немецкими колонистами.

Где слово – там и дело. На совместном заседании представителей вермахта и полиции (подчинявшейся тогда Гиммлеру) обсуждались уже конкретные детали выселения. Решено было создать за пределами Крыма особые лагеря для «расового обследования» населения. От этих планов отказались только из-за того, что после сталинградской катастрофы немцам было уже не до колонизации Крыма…

Когда полуостров освободили советские войска, часть татар ушла с немцами – первыми, как в таких случаях водится, драпанули руководители «самоуправления» и прочие «духовные лидеры». Какое-то число татар вошло в состав Восточно-тюркского соединения СС, иные угодили даже во Францию на полицейскую службу в СС и во вспомогательные силы ПВО.

Вот тут-то в Кремле и было решено выселить с полуострова всех крымских татар, причем в лагеря и не в Сибирь, а в солнечный Узбекистан. Оставили лишь семьи фронтовиков, партизан и татарских женщин, вышедших замуж за русских. А шесть тысяч татар призывного возраста мобилизовали в армию.

Всевозможная диссида и это называет «преступлением» Сталина. Однако он, по меркам того сурового времени, поступил довольно мягко: ведь альтернативой были бы лишь массовые расстрелы. Гитлеровцы, будь у них возможность, поступили бы гораздо жестче. К тому же переселенцев не вытаскивали из домов «в чем были», им разрешалось брать с собой личные вещи, одежду, бытовой инвентарь, посуду и продовольствие в количество до 500 кг на семью. На месте, в Узбекистане, партийное руководство обязали обеспечить переселенцев приусадебными участками, оказать помощь в строительстве домов местными стройматериалами, выделить для постройки домов ссуды – 5000 рублей на семью с рассрочкой до 7 лет. А первые три месяца, во время обустройства – бесплатно снабжать мукой, крупой и овощами.

Во время переселения у «белых и пушистых» татар было изъято 49 минометов, 173 пулемета, 192 автомата, 2650 винтовок, 326 887 патронов, большое количество гранат. Оружия было достаточно, чтобы вооружить тогдашнюю стрелковую дивизию (разве что без артиллерии). Вообще-то стоит добавить, что крымских татар, если копнуть поглубже, не «выселяли», а, собственно, возвращали на историческую родину – точных цифр сейчас уже невозможно доискаться за давностью лет, но многие пришедшие в свое время в Крым (вернее, в Тавриду) татары Батыя были как раз уроженцами Узбекистана, вообще Средней Азии.

Не мною первым подмечено: в свое время поляки и чехи преспокойно депортировали в Германию своих немцев – но никто и не думает стенать о горькой судьбе «репрессированных народов», платить компенсации, возвращать недвижимость…

За отсутствием татар упразднили Крымскую АССР, и на ее месте появилась Крымская область – естественно, в составе РСФСР.

Глава двенадцатая

Последующее

Разрушения в Крыму были страшными. Есть длиннейший список оборудования, станков, тракторов и комбайнов, которые гитлеровцы либо уничтожили, либо вывезли, – но приводить его здесь нет особенного смысла. Разрушения были жуткими – вот и все, что нужно сказать.

Севастополь лежал в руинах. Из ста сорока тысяч жителей там осталось только три. В феврале 1945 года, после Ялтинской конференции, туда приезжали Рузвельт и Черчилль. Как вспоминали очевидцы, Рузвельт сказал что-то вроде: «Для восстановления вашего города понадобится 50 лет, и это возможно в том случае, если мы вам поможем; без нашей помощи вам не обойтись». Президент США, человек большого ума (без малейшей иронии), оказался плохим пророком, все получилось вопреки его словам…

Черчилль сказал Сталину: по его мнению, Севастополь восстановить не удастся, стоит сохранить его развалины как исторический мемориал, а город строить заново, на новом месте.

Сталин ответил твердо:

– Севастополь будет возрожден как русский город.

Так и произошло! Еще в 1944 году был создан «Севастопольстрой» – особая строительная организация для восстановления Севастополя и объектов главной базы Черноморского флота. Работы продолжались не один год, только в феврале 1957 года в Москву ушел доклад о полном восстановлении Севастополя. Однако тринадцать лет – это не озвученные Рузвельтом пятьдесят…

Параллельно восстанавливали другие города, строили заводы и судоверфи, отправляли туда трактора, крупный рогатый скот, лошадей, овец и коз. В массовом порядке в изрядно обезлюдевший Крым прибывали переселенцы из России. Словом, Крым восстанавливала вся страна – как, впрочем, и Украину, где немцы не только взорвали плотину Днепрогэса и турбины, но учинили массу других разрушений.

Ударными темпами формировалось Черноморское пароходство – гражданский флот: пассажирские и туристические суда, китобойная флотилия, рыбацкие сейнеры. О том, как появилась сильная промышленность и развивалось сельское хозяйство и курорты, можно написать отдельную книгу. Не зря Крым именовали всесоюзной здравницей.

25 февраля 1954 года – черный день российской истории. Именно тогда появилось постановление Президиума Верховного Совета РСФСР о передаче Крыма в состав УССР…

Очередной выбрык Хрущева…

Вообще «дорогой Никита Сергеевич» (именно так именовался лизоблюдский фильм о нем, который я еще застал школьником) – фигура чрезвычайно мутная. И уникальная по размаху вреда, который Хрущев нанес Советскому Союзу: здесь и «военные реформы», когда в массовом порядке резали новехонькую военную технику и десятками тысяч без всякой пенсии отправляли в отставку офицеров (Никитка, видите ли, сделал главную ставку на ракетную технику, а все прочие рода войск полагал вспомогательными). Здесь и дурацкая затея с разделением обкомов партии на промышленные и сельскохозяйственные, внесшая немало хаоса в управление страной (партаппаратчики втихомолку острили меж собой: если дело пойдет и дальше, появятся главки Главгусь, Главбаран, Главкорова…). Здесь и внедрение «царицы полей» кукурузы чуть ли не за Полярным кругом, и чуть ли не разгром госбезопасности, когда на улице (а то и в тюрьме) оказались в качестве «бериевских костоломов» и многие асы внешней разведки, к репрессиям внутри страны никоим образом непричастные (с особенным удовольствием Хрущев «чистил» органы от евреев). И многое другое, вплоть до Карибского кризиса, едва не переросшего в ядерную войну, и «освоения целины», нанесшего нешуточный удар по сельскому хозяйству российского Нечерноземья… Репрессии против православной церкви, десять тысяч политзаключенных, расстрел народных выступлений…

Все это выглядит в первую очередь как практически непрерывная цепочка «идиотских» решений не особенно и сильного умом генсека. Однако давным-давно высказываются подозрения, что дело тут нечисто, что имеет смысл говорить не о глупости и неумении вести государственные дела, а, наоборот, с умными, последовательными, целенаправленными действиями не разоблаченной в свое время вражины…

С одной стороны, Хрущев, в молодости немало хороводившийся с троцкистами, вроде бы «прозрел» и от троцкистов отошел искренне. С другой же… Обвинения, звучавшие в адрес Сталину и на XX съезде КПСС, и после, сплошь и рядом как две капли воды повторяют предвоенные выпады Троцкого, – совпадения едва ли не текстуальные (с примесью «творческого наследия» доктора Геббельса). Иные действия Хрущева против гсосбезопасности (яркий пример – «дело Серебрянского», о котором я уже писал подробно в книге о Сталине) просто невозможно истолковать иначе как месть за поставленных в свое время к стенке лидеров троцкистов.

Возможно, дело не только в тщательно скрытых троцкистских симпатиях, а в чем-то еще похуже… Но точных доказательств нет, и уже вряд ли таковые появятся. Однако главная причина, по которой Никита широким жестом подарил Украине отроду ей не принадлежавший Крым, вычислена точно: в борьбе против своих политических противников в Политбюро и ЦК КПСС Хрущев в том числе и опирался потом на многочисленные и влиятельные в КПСС партийные организации Украины. Каковые и стали одной из основных ударных сил Хрущева в борьбе с так называемой «антипартийной группировкой Молотова, Маленкова, Кагановича и Шепилова» (на деле эти партийные вожди и их сторонники всего-навсего пытались Хрущева снять – не столько за то, что он «развенчал культ личности Сталина», сколько из ясного понимания, какие беды несет стране хрущевское правление).

Первый секретарь Крымского обкома КПСС П. И. Титов, высказавшийся в Москве против передачи Крыма, был немедленно смещен с должности и лишился депутатского мандата Верховного Совета СССР…

Решение Хрущева полностью противоречило как Конституции СССР, так и тогдашним законам. Согласно ст. 18 Конституции территории союзных республик не могли быть изменены без их согласия. А Президиум Верховного Совета РСФСР не имел полномочий по изменению границ республики. Как и Президиум Верховного Совета СССР таковых, согласно ст. 14 и 31, полномочий не имел.

Однако Хрущев и тогда, и позже на законы и Конституцию как-то и не обращал особенного внимания (чего стоит пример, когда его личной волей, в связи с «делом валютчиков», смертная казнь была введена в Уголовный кодекс… задним числом – вещь в мировой юридической практике небывалая…).

Так произошло и с Крымом. Указ Президиума Верховного Совета ССР о передаче Крыма УССР был утвержден… на Президиуме ЦК КПСС. Еще одно абсолютно неправовое решение (как уже было с постановлением высшего партийного форума о поручении Генеральной Прокуратуре провести процесс над Берией и его «сообщниками»). Произошло это 25 февраля 1954 года, а уже 5 февраля Президиум Верховного Совета РСФСР послушно постановил: передать Крымскую область в состав Украинской ССР.

Правда, для подавляющего большинства жителей СССР, в том числе и самих крымчан, это прошло как-то даже и незамеченным. Была единая страна, Советский Союз, и никто не встревожился по этому поводу: кто тогда мог даже в дурном сне увидеть, что единая страна разбежится по «национальным квартирам»?

В Крыму продолжали преспокойно работать десятки промышленных предприятий так называемого союзного подчинения, то есть подчинявшиеся непосредственно Москве, а не Киеву. Что до главных военно-морских баз, они и вовсе сохраняли особый статус. Еще в 1948 году Указом Президиума Верховного Совета РСФСР Севастополь был выведен из состава Крымской области, стал городом республиканского подчинения РСФСР (особый город со своим административно-хозяйственным аппаратом, своим бюджетом, утверждавшимся в Москве).

Что до второй по значению советской военно-морской базы, Балаклавы, она вообще исчезла с географических карт, став полностью закрытым городом, куда даже жители Севастополя не могли попасть без специального пропуска. Да и в сам Севастополь попасть было крайне трудно: жители с местной пропиской должны были иметь пропуска со штампом «Погранзона», а приезжие – специальные разрешения. В 1984 году постановлением Совета Министров СССР пропускной режим для Севастополя и Балаклавы был еще более ужесточен (в чем киевские власти никакого участия не принимали, все решалось в Москве).

Правда, в свое время возник юридический казус… В апреле 1978 года в УССР приняли новую Конституцию, по которой Севастополь отныне входил в состав Украины как город республиканского подчинения УССР. А неделей ранее уже Верховный Совет РСФСР принял новую Конституцию, где в качестве городов республиканского подчинения значились только Москва и Ленинград.

Но при этом не был отменен Указ 1948 года об особом статусе Крыма в составе Украины. Так что как сторонники, так и противники Крыма в составе РСФСР могли ссылаться то на один, то на другой документ, в принципе, имевшие одинаковую юридическую силу…

Правда, особой «украинизации» Крыма тогда не последовало. Как-никак тогда повсеместно звучала песня:

Мой адрес – не дом и не улица,

Мой адрес – Советский Союз!

Соответственно этой песне, в общем, и жили. Считалось, что куда бы ни ехал советский человек – он всегда и везде дома (угольки тлели уже тогда, но – глубоко под пеплом…).

Смело могу опираться на личные впечатления. В январе – феврале 1991 года я почти месяц прожил в Ялте. И никаких таких следов повальной украинизации не обнаружил. Память у меня хорошая, но совершенно вылетело из головы, на каком языке были вывески. Зато прекрасно помню, что повсюду звучала в основном русская речь. На русском говорили все: продавцы на рынке и в магазинах, парикмахеры, милиционеры, официанты. Только один из радиоканалов вещал на украинском – да на книжных лотках лежали (в небольшом количестве) книги на том же языке.

(Именно там я купил «Приключения Тома Сойера» и «Приключения Гекльберри Финна» на украинском, получив при чтении несказанное удовольствие. Поймите меня правильно. Когда я читал на украинском книги украинских писателей (ту же «Черную раду» Кулиша, Павло Загребельного, Остапа Вишню, Кондрата Крапиву), смеха не было – а вот переведенная на украинский мировая классика вроде того же «Тома Сойера» звучит чуточку юмористически, такое уж впечатление оставалось…)

Там же, кстати, мне пришлось столкнуться и с деятельностью оживившихся к тому времени крымско-татарских националистов. Но это уже чисто из области анекдотов. О чем мне, смеясь, рассказывали продавцы на рынке. Базар есть базар. Среди всякой всячины лежало на прилавках немало значков с самой разнообразной символикой: и с украинским «трезубом», и с трехцветным российским флагом либо имперским коронованным орлом. Так вот, в один прекрасный день на базаре объявился мрачный крымский татарин, методично двигавшийся вдоль прилавков и покупавший оптом значки с любой российской символикой. Скупил и удалился. Назавтра появился вновь – явно представления не имея о кое-каких азбучных истинах рынка. Спрос, как известно, рождает предложение. Назавтра на прилавках значков появилось еще больше – и у незадачливого «борца с москалями» явно не нашлось уже денег, чтобы скупить все. Как-то незаметно исчез…

Вот такая «украинизация» – ну, еще пара уроков в неделю была отведена украинскому языку, но даже и этнические украинцы (и не только в Крыму, но и за его пределами) предпочитали отдавать детей в русские школы: окончив школу и владея только украинским, дальнейшую карьеру как-то не сделаешь в условиях, когда вся научная и техническая документация остается на русском (потом это изменится, но в советские времена об этом и не думали…).

Потом грянула «самостийность»…

Глава тринадцатая

Тень Австро-Венгрии

Именно так. Независимая Украина в чем-то крайне напоминала справедливо прозванную «лоскутной империей» Австро-Венгрию. Правда, Австро-Венгрия была населена очень уж разными народами, с крахом монархии поторопившимися отделиться от Вены. На Украине обстояло чуть иначе. Она просто-напросто оказалась разделена на несколько частей, пусть и не обозначенных ни на одной карте, разными, безусловно, оказались и язык, и культура…

Донбасс и Криворожье в состав исторической Украины никогда не входили (как и Харьков, о чем я уже писал). Весь фокус здесь в том, что большевики, создав в начале гражданской войны Донецко-Криворожскую республику со столицей в Харькове, объявили ее «Советской Украиной». С точки зрения тактики ход был, надо признать, довольно неглупый: теперь «остальная» часть Украины представала всего-навсего этакой взбунтовавшейся областью Украины советской, откуда следовало вышибить и гетмана, и петлюровцев, и многочисленных батек, сплошь и рядом никому не подчинявшихся. Что и было, в конце концов, проделано. Однако, как уже говорилось, советской Украине с непонятной щедростью стали прирезать огромные куски территории, никогда в ее состав не входившие. На Востоке и в Новороссии обитало немалое числе людей, родным языком считавших как раз русский. Да и на Левобережье, включая Киев, в большом ходу был так называемый «суржик», местный диалект с примесью украинских словечек, который русские понимали без труда и общались на нем без малейшего напряга.

С Галичиной посложнее. Там, как уже говорилось, сложился практически свой язык. (Я не специалист в данном вопросе и свои мнения высказывать не берусь, но есть авторы, вообще считающие галичан отдельным антропологическим типом и выводящие их родословную от молдаван – а те, в свою очередь, произошли от древних даков) …

И нужно обязательно подчеркнуть, что на Западной Украине Волынь всегда стояла чуточку особняком от Галичины. Там сложились свои исторические условия – на Волыни обитало гораздо больше поляков, чем в Галичине, и волыняне как-то всегда с ними ладили лучше, чем галичане. Бандеровцы на Волыни имели гораздо меньшую поддержку населения – а вот движение «Тараса Бульбы» – Боровца размах приобрело как раз на Волыни…

И наконец, Закарпатская Русь. Населяющие ее русины считают себя именно что русинами – но не русскими (и уж тем более не украинцами!). Язык у них свой, масса слов не похожа ни на украинские, ни на польские, ни на русские. К попыткам их украинизировать русины всегда относились крайне отрицательно. А ведь есть еще гуцулы, бойки и лемки – опять-таки русины со своими языками…

Однако в новорожденном государстве стали насильственными мерами (как некогда картошку) вводить язык, созданный на основе именно галичанского. «Суржик», живой разговорный язык, стали преследовать официально, запрещая на нем говорить в школах и государственных учреждениях. В начале девяностых на Украине было запрещено вести преподавание в вузах на русском языке, а некоторые особо ретивые преподаватели запрещали даже студентам говорить по-русски в коридорах и аудиториях на чисто бытовые темы.

(Помню, в 2006 году я шел к себе в номер в одной из киевских гостиниц. Горничная, уже в годах, разговаривала со швейцаром, тоже моих лет, на чистейшем русском. Поправив на лацкане значок с трезубом, подошел я к ним чеканным шагом, сурово уставился и грозно спросил:

– А хиба не на державней мове?!

Они так и присели. И молчали, пока я не ушел. Что ж, тогда нам было еще весело…)

А дела понемногу разворачивались отнюдь не смешные. При замене старых паспортов на новые, с «трезубом», имена и фамилии совершенно русских людей принудительно украинизировали. Железняк отныне был «Зализняк», Пушкарь – «Гармаш» («гармата» на украинском – «пушка»).

Были случаи и печальнее: пенсионерам в массовом порядке выдавали лекарства, где имелась только одна инструкция по применению: «на державной мове». Которую старики и старухи совершенно не понимали.

«Державну мову» продолжали увлеченно сочинять. А. Широкорад пишет об изданном в Киеве еще в 2002 году «Русско-украинском медицинском словаре с иностранными словами». Не угодно ли несколько примеров?

Амбулатория – прыхидня.

Аммиак – смородэць.

Аналептики – ожывныки, виджывлення.

Аптека – комора, сховище.

Аптекарь – ликивнык.

Между прочим, ни одного из этих «новоязовских» словечек нет в том же польском языке. Иные подробности этого процесса мне попросту не понять умом: одни слова берутся непосредственно из польского, зато другим польским старательно подыскивают замену: вместо «аэропорта» теперь «лэталище»…

Ну, а теперь представьте сами: кто за пределами Украины будет читать написанные на этом языке научные труды? В какое положение попадет выпускник вуза, взявшийся общаться с иностранными коллегами? Мало найдется иностранцев, способных всерьез ломать голову над «лэталищами» и «прыхидней»…

(Я не то чтобы отступлю от темы, просто расскажу, как обстояло и обстоит в других странах. Мало кто знает, что первые несколько десятилетий сказки Андерсена и в России, и в Европе издавались не на датском, а на немецком. Причина проста: немцы – ближайшие соседи датчан, и у них-то было немало знатоков датского. В отличие от многих других европейских стран, где таковых имелось полтора специалиста. Можно вспомнить, как обстоит дело в Индии. Там в свое время решили проблему не без изящества, сделав официальным языком межнационального общения именно английский, не заморачиваясь тем, что он был «наследием колониальных времен». Существовали чисто практические причины: если научная работа будет написана на хинди, урду или бенгали (языках самых крупных народностей), очень многие коллеги-ученые ее попросту не поймут. Можно представить, сколько понадобилось бы переводчиков: с хинди на урду и, наоборот, с бенгали на прочие…)

Ну а параллельно хлынул девятый вал потрясающих открытий касаемо происхождения, истории «древних укров» и их «занесенном с Венеры» языке. Дело Грушевского продолжали с невероятным размахом и фантазией. Под лозунгом «Украина – це Европа» было официально объявлено, что «конечной целью евроатлантической интеграции является обретение Украиной полноправного членства в Европейском союзе и НАТО» – ни больше и ни меньше…

Вот только дело как-то упорно не вытанцовывалось… При распаде Союза Украина получила мощный задел, при хозяйском использовании способный превратить ее в процветающее и богатое государство: высокоточные производства, развитая наука, мощная промышленность с черной металлургией, авиа– и ракетостроением. Черноморское пароходство, судоверфи, в перспективе – нешуточный поток российских заказов, наконец, обширные черноземы…

Куда делось большинство всего этого, никто сегодня не в состоянии объяснить толком: часть неизвестно куда распродана, часть не работает, часть откровенно агонизирует. В ЕС, не говоря уж о НАТО, как-то не торопятся принимать – там хватает своих проблем, чтобы повесить на шею еще и крайне сомнительное украшение в виде Украины…

О «мелочах» вроде «несанкционированного забора», то есть воровства идущего в Западную Европу российского газа, даже и вспоминать как-то скучно… Парадокс в том, что Украина при всей оголтелой антироссийской пропаганде, а то и прямых враждебных действиях и сегодня продолжает выпрашивать у России кредиты (иные трезвомыслящие деятели Запада уже поняли, с кем связались, и денег давать не торопятся, напоминая о старых долгах…).

А действия… Действия были. По точной информации, в Чечне воевали на стороне боевиков активисты УНА-УНСО – духовной наследницы ОУН. Это еще можно с превеликой натяжкой списать на «эксцессы одиночек» – но во время вторжения Грузии в Южную Осетию Украина не просто поставляла Грузии зенитно-ракетные комплексы, но и отправила своих офицеров ими управлять. К счастью для себя, эти «консультанты» сумели вовремя сбежать от наступающих российских десантников – но свои украинские документы, очевидно, опасаясь попасть с ними в плен, разбросали по кустам, где «голубые береты» генерала Шаманова их и обнаружили…

«Приватизацию госсобственности» и «шоковую терапию» цен, что давно не секрет, и в России, и на Украине сплошь и рядом проводили одни и те же персоны: американские советники. Последствия общеизвестны. Жизненный уровень падал, цены и налоги лезли вверх, процветавшие некогда предприятия вставали, нарастала напряженность меж западом и востоком Украины…

Разумеется, все эти беды не могли обойти стороной и Крым – как же иначе…

О повальной «украинизации» я уже писал. Крым был не только военно-морской базой, но обладал еще множеством полигонов для испытания самой современной военной техники (крупнейшая из них – Балаклавская). Большую часть полигонов новая украинская власть подгребла под себя, после чего часть наземного оборудования (в том числе для испытаний суперсовременных подлодок и даже лазерного оружия) частью была эвакуирована, частью разграблена «неизвестными лицами», разрушена и законсервирована. Ручаться можно, что посреди этого бардака и хаоса что-то интересное да попало в руки американской разведки – только идиот может не воспользоваться такой ситуацией, а дураков в спецслужбах США, в общем, не держат…

Черноморский флот был в начале 90-х поделен меж Россией и Украиной: две трети – России, остальное – Украине. После чего новые хозяева, поднявшие желто-голубые флаги, не только запрещали черноморцам производить учебные ракетные пуски, но и проводить учения морской пехоты. А заодно распродали всевозможным коммерсантам примерно половину доставшихся им гидрографических судов – от катеров до крупных кораблей, способных вести исследования в Мировом океане. Самостийной державе, надо полагать, океанографические и гидрографические исследования оказались не нужны вовсе… Так же поступили с пограничными сторожевыми кораблями. Из 17 разведывательных кораблей (осуществлявших радиоэлектронную разведку) осталось четыре.

В конце 2005 – начале 2006 года Украина уже в нарушение всех и всяческих договоренностей начала так называемую «маячную войну», попытавшись захватить маяки, при разделе флота доставшиеся России. Удалось это проделать только с Ялтинским – на нескольких других стояла российская морская пехота. Активисты очередного ура-патриотического союза попытались прорваться на них силой, но министр обороны России Иванов предупредил, что караулы, как им по уставу и положено, могут применить оружие, – после чего активисты как-то рассосались…

И обязательно нужно отметить, что в патриотическом угаре «самостийники» ухитрились навредить себе и по-другому. В свое время украинское правительство заставило отказаться от «компактной» военно-морской базы, и теперь российские военные объекты во множестве были разбросаны по всему Крыму – что позже оказалось России только на пользу…

А что же Россия? Россия в лице своего «постоянно работающего с документами» лидера фактически сдала Крым, не использовав рычагов давления в тех случаях, когда их еще можно было использовать. Созданную в 1992 году в результате общекрымского референдума Автономную Республику Крым (в составе Украины) Москва не поддержала никоим образом. В декабре 1995 года мэр Москвы Ю. Лужков инициировал заседание Совета Федерации России «О статусе города Севастополя», в его докладе четко говорилось: если наш флот покинет Крым, это автоматически усилит военное присутствие других государств в Черном море и ослабит геополитические интересы России.

Чей флот обосновался бы в Крыму в случае ухода Черноморского, объяснять, думаю, не нужно. Одна многозначительная деталь: современный военный корабль, стоя у крымских причалов, способен достать крылатыми ракетами до Москвы…

Беспалый «гарант конституции» и мастер игры на ложках в 1996 году подписал пакет документов, по которым Черноморский флот оставался в Севастополе исключительно на правах аренды, причем ни о каких проблемах крымчан речь даже не шла. Кстати, в подобных сделках, чего бы они ни касались, в выигрыше в первую очередь арендодатель, который может в любой момент разорвать договор и предложить арендатору убираться восвояси – как это в массовом порядке происходило, допустим, с английскими крестьянами XIX века. В один далеко не прекрасный день заявлялся владелец земли и объявлял, что арендатор (хотя порой эту землю арендовали еще его отец и дед) может убираться восвояси, куда ему угодно…

Летом 1995 года спецназ военно-морских сил Украины всерьез собирался захватить штаб Черноморского флота в Севастополе…

Разумеется, всегда стоит заранее запастись теоретическим обоснованием. Оно не заставило себя ждать: В 2006 году академик Кононенко, директор Института украиноведения (тот самый, что отыскал в эпосе «Махабхарата» один из «украинских» родов), с высокой научной трибуны объявил, что Севастополь был основан «украинцами», и именно там принимал крещение киевский (т. е. украинский, понятное дело!) князь Аскольд. А двумя годами позже в Севастополе открыли памятник… основателю города гетману Петру Сагайдачному. Видимо, «древние укры» основали Севастополь как-то не так, неправильно, и гетману пришлось его, так сказать, переосновывать. Действительно, гетман, как уже говорилось, в 20-х годах XVII века немало поплавал по Черному морю, нападая на турецкие суда. Но вот беда: Крым в то время настолько прочно держали татары и турки, что они ни за что бы не позволили «неверным» не то что город на своей земле основывать, но, пожалуй что, и с шашлычницей на берегу посидеть…

К тому времени и Одессу объявили основанной украинскими казаками в самые что ни на есть старые времена, когда никаких москалей и близко не было. И, не мешкая, принялись за Харьков – «еще один столп украинской государственности». В российских архивах лежат документы второй половины XVII века – когда царь Алексей Михайлович отправил чугуевскому воеводе Сухотину в 1656 году указ построить крепость (раньше на месте нынешнего Харькова было поселение дотатарского периода). Уже к 1658 году один из тогдашних «военинженеров» Воин Селифантов крепость построил. Но кому эти москальские документы были интересны? Принято было отныне считать, что само название Харьков происходит от некого атамана Харитона по прозвищу Харько. Коему еще в 2004 году поставили конный памятник работы, вы будете смеяться, Зураба Церетели – наш пострел везде поспел…

(Нужно непременно упомянуть, что одно время рассматривалась и другая, более романтическая, кандидатура – некий славный казак Андрей Квитко, который похитил в Киеве несовершеннолетнюю дочь сидевшего там московского воеводы и, справедливо опасаясь мести разгневанного отца, сбежал в глухие места, где и основал Харьков. Однако после вдумчивого рассмотрения этот парубок в основатели не прошел: во-первых, с происхождением не все чисто (в родословной замешались и москали), а во-вторых, было решено, что украинскому казаку как-то негоже влюбляться в москальских дочек – для этого щирые украинки есть…)

К слову, у памятника гетману Сагайдачному в Севастополе шесть лет стоял круглосуточный милицейский пост – опасались реакции севастопольцев на этакого навязанного им «основателя».

Свою лепту в забавы с историей попытались внести крымские татары. По требованию меджлиса (в общем-то, никем не признанного органа самоуправления татар) одной из улиц Симферополя присвоили имя Девлет-Гирея. Того самого хана, что в 1571 году сжег Москву, убил десятки тысяч жителей и десятки тысяч увел в полон в Крым. Должно быть, вдохновленный этим почином украинский националист А. Додий, решив, должно быть, не мелочиться, предложил в законопроекте «проголосовать за тотальное избавление от всего, что напоминает о Российской империи и советском прошлом». По его замыслу переименовать следовало ни много ни мало – семьсот пятьдесят населенных пунктов, в основном тюркскими названиями.

Крымские татары снова оживились: теперь они предлагали переименовать Севастополь в Ахтиар – по названию Севастопольской бухты…

Но тут подступил 2014 год…

Глава четырнадцатая

Домой!

Собственно говоря, все взорвалось даже раньше, когда 21 ноября в Киеве начался очередной майдан… Правда, отличавшийся от всех предшествующих в самую худшую сторону.

Но давайте по порядку. Президент Янукович, пришедший на смену откровенному бандеровцу Ющенко, «промосковским» политиком, конечно, не был (таковые на Украине как-то не замечены за все годы независимости). Но в политике был гораздо большим реалистом, чем его предшественник со своей американской женой и папашей – охранником концлагеря.

Прежняя «бандеризация» Украины значительно ослабла, и государство перестало выделять на нее огромные деньги, как это водилось при Ющенко. А главное, Янукович в апреле 2010 года подписал с Россией Харьковские соглашения, по которым Черноморский флот оставался в Крыму до 2042 года. Именно это, тут и гадать нечего, не устраивало заморских парней, набивших руку на всевозможных «цветных» революциях…

В отличие от прежних майданов, ставка почти с самого начала была сделана на конфронтацию и кровь. Ну, поначалу все выглядело относительно мирно: помощник госсекретаря Виктория Нуланд, расхаживая среди митингующих, не подстрекательские лозунги в толпу бросала, а мирно кормила «щирых» печенюшками (очевидцы уверяют, далеко не высшего сорта). Что ж, на фоне того, что началось совсем скоро, это и в самом деле выглядело относительно мирно…

Вот только совсем скоро «мирные демонстранты», вооруженные битами, цепями, камнями, травматами и бутылками с зажигательной смесью, попытались прорваться к зданию администрации президента. К тому времени ими были уже захвачены киевская городская государственная администрация и киевский городской совет. А на другой день – Дом профсоюзов, через полтора месяца сожженный дотла.

И милиция, и отряд спецназначения «Беркут» огнестрельного оружия не имели вообще, только щиты и дубинки. Однако очень быстро их громогласно обвинили в убийстве «мирных демонстрантов». Однако силы правопорядка и тем, что было в их распоряжении, действовали чрезвычайно вяло – теперь, анализируя события более чем годичной давности, ясно, что им попросту не отдавали решительных приказов на полный разгон. Что профессионалам проделать было нетрудно.

И широко разошлась весть: двое демонстрантов жестоко убиты «правительственными снайперами». Однако МВД вскоре заявит, что убитые (найденные очень быстро на улице) погибли не от снайперских пуль, а застрелены дробовыми зарядами с близкого расстояния. Что интересно, один из них оказался белорусом, другой армянином.

Через месяц, в феврале 2014 года снайперы и в самом деле появились. Причем стреляли они как по демонстрантам, так и по бойцам «Беркута». Даже комиссия свергнувших Януковича путчистов пришла к выводу, что стреляли не из оружия правоохранителей. Но это уже ничего не могло остановить…

Эти снайперы (всякий раз так скромно и остававшиеся «неизвестными») с завидной регулярностью всякий раз появлялись там, где по давным-давно разработанному американцем Шарпом руководству происходили всевозможные «цветные» революции. Впервые они объявились в румынском городе Тимишоара, где «возмущенный народ» как раз выступил против режима Чаушеску. Весь мир обошли кадры теленовостей, где утверждалось, что по мирным демонстрантам стреляет «кровавая гэбня» Чаушеску, и число жертв составляет 122 человека. Потом оно уменьшилось до 56. Потом оказалось, что «жертвы снайперов» – люди, умершие естественной смертью, и их за деньги «позаимствовали» у санитаров моргов. Но Чаушеску и его жена уже были расстреляны после пародии на суд…

Во время демонстрации в Тегеране снайперской пулей в сердце была убита молодая девушка. Иранские спецслужбы заявили, что у них нет на вооружении ни таких патронов, ни таких винтовок, но портрет юной красавицы еще долго носили по улицам с соответствующими громогласными обличениями в адрес «кровавой гэбни», на сей раз иранской.

В октябре 1993 года выстрелом неизвестного снайпера, последовавшим вовсе не со стороны Верховного Совета, был убит офицер группы «Альфа». Мало осталось сомнений, что это была провокация с целью озлобить «альфовцев» и послать их все же на штурм Белого дома (чего «Альфа» так и не сделала).

(В январе 1991 года во время штурма силами правопорядка телебашни в Вильнюсе и по «альфовцам», и по демонстрантам опять-таки стреляли неизвестные – из винтовок системы Мосина, давным-давно снятых с вооружения Советской Армии.)

Неизвестные снайперы стреляли и по демонстрантам, и по правоохранителям в Сирии и Ливии, в Египте и Таиланде, в Киргизии и Тунисе. Почерк всегда одинаков…

22 февраля 2014 года Верховная Рада Украины фактически свергла Януковича – под тем предлогом, что он покинул территорию Украины, а значит, перестал быть президентом. Формулировка эта в Конституции Украины не значилась, там говорилось лишь «звание Президента Украины охраняется законом и сохраняется за ним пожизненно, если только Президент Украины не был отстранен с поста в результате импичмента».

Не было ни импичмента, ни бледной пародии на него. На следующий день Рада (опять-таки в полном противоречии с Конституцией) возложила обязанности Президента Украины на своего председателя Александра Турчинова. К этому времени в Киеве уже вовсю бесчинствовали вооруженные боевики – уже несколько дней как в райотделах милиции Львова было захвачено более тысячи пистолетов и автоматов, большое количество боеприпасов. На колонны уходящего из Киева «Беркута» то и дело происходили нападения. Многих депутатов насильно удерживали в здании Рады и заставляли отдать карточки для голосования. К политикам разных партий врывались домой вооруженные люди в масках и, выражаясь казенным языком, «разъясняли текущую политическую обстановку». Начались первые грабежи.

Хроника Крыма (по А. Широкораду и Н. Старикову).

23 февраля 2014 года десятки тысяч жителей Севастополя вышли на митинг и отказались признавать самозваную украинскую «власть», понимая, что киевский хаос может достичь и полуострова, и кончиться может немалой кровью. Митингующие объявили о недоверии местной администрации и избрали нового главу города, гражданина РФ Алексея Чалого.

Параллельно прошел митинг крымских татар – как раз в поддержку киевских путчистов.

24 февраля самозваную киевскую «владу» в пожарном порядке признали Евросоюз и США. То, что эта «влада» насквозь незаконна, представителей «цивилизованного мира» не смущало ничуть, как говаривал один из американских президентов по поводу южноамериканского диктатора: «Он подонок, но это наш подонок».

25 февраля. Перед Верховным Советом Крыма в Симферополе состоялся очередной митинг с одной-единственной целью: донести до парламента, что собравшиеся не признают власть киевских путчистов.

26 февраля. Крымская самооборона продолжает сооружать вокруг Севастополя первые блокпосты – к тому времени появились сведения, что на аэродроме Бельбек замечены боевики «щирых». В Симферополе – вновь митинг, но на ту же площадь неугомонный меджлис крымских татар привел своих сторонников, вопящих клич «свидомитов»: «Слава героям! Героям слава!» Меж митингующими произошло несколько драк, около 20 человек пострадали, двое погибли: один – в давке, другой от сердечного приступа.

27 февраля в здание Верховного Совета приходят «вежливые люди» и берут депутатов под охрану. Предосторожность нелишняя: в Крыму еще немало украинских войск (причем натренированных, главным образом для карательных функций).

Организуются силы самообороны Крыма. Новым премьером избран депутат Верховного Совета Крыма, лидер партии «Русское единство» Сергей Аксенов.

1 марта. Президент России Владимир Путин вносит в Совет Федерации обращение об использовании российских Вооруженных сил на Украине до нормализации общественно-политической обстановки в этой стране. Совет предложение президента поддержал единогласно.

Почти в тот же день над полуостровом появляются российские истребители. На десантных кораблях в Крым перебрасываются подразделения морской пехоты. Что ничуть не противоречит Харьковскому договору: по нему численность российских войск в Крыму не может превышать 25 тысяч человек, но она и не превышена, составляет 22 тысячи. Севастопольская, Казачья и Донузлавская бухты, где располагаются украинские военные корабли, блокированы Черноморским флотом. Никакого сопротивления нет: большую часть блокированных «вымпелов» составляют не боевые корабли, а танкеры, буксиры, транспорты, судно-мусоросборщик и даже некое загадочное для меня, человека сухопутного, «килекторное судно «Шостра»». Понятия не имею, что это означает, но вряд ли боевую единицу…

Морпехи, казаки (местные и прибывшие в Крым реестровые кубанцы), а также помянутые «вежливые люди» (которых давно уже открыто называют печатно спецназом ГРУ) блокируют и быстро разоружают все объекты украинской ПВО в Крыму (три зенитно-ракетных полка и бригаду тактической авиации – где из 29 истребителей «МиГ-29» способны летать всего четыре…). Точно так же «вежливые люди» блокируют все военные городки украинских военнослужащих, не оказавших ни малейшего сопротивления. Разве что дважды применялись дымовые и светошумовые гранаты, когда группы захвата заняли один из малых противолодочных кораблей и корабль управления «Славутич».

Правда, выстрелы все же прозвучали – дважды. Это были все те же неизвестные снайперы, объявившиеся на сей раз и в Крыму. Были убиты украинский солдат и русский казак, но эта провокация никаких инцидентов не повлекла.

16 марта. В Крыму состоялся референдум, в котором приняли участие 83,1 % избирателей Крыма (без учета Севастополя), из них за воссоединение Крыма с Россией проголосовали 96,77 %. В Севастополе проголосовали 89,5 %, из них за воссоединение – 95,6 %.

17 марта. На основании декларации независимости провозглашена суверенная республика Крым, включающая город с особым статусом Севастополь. Алексей Чалый и представители парламента уполномочены подписать межгосударственный договор о принятии Республики Крым и города с особым статусом Севастополя в состав Российской Федерации.

В тот же день Президент РФ подписал Указ о признании Российской Федерацией Республики Крым в качестве независимого и суверенного государства.

18 марта. Подписан договор между Российской Федерацией и Республикой Крым о принятии Республики Крым в состав России.

Вот и все. С тех пор прошло полтора года. В Крыму – полное спокойствие, он оказался избавлен от тех пожарищ и крови, что настигли Юго-Восток. Как-то притихли и ушли в тень крымские татары, а ведь нас не один год стращали экстремистами, которые в один далеко не прекрасный день выйдут из подполья и устроят такое… Не вышли и наверняка уже не выйдут.

Ну, а поскольку в любом важном историческом событии, если поискать вдумчиво, непременно сыщется и комическая нотка, приведу реальный рассказ крымчан. Группа военных врачей украинских военно-морских сил совсем было собралась покинуть Крым, собрала чемоданы и хотела улететь в Киев (в чем им никто, понятное дело, не препятствовал). Однако уже в аэропорту они по чистой случайности узнали от кого-то, какую зарплату получают военврачи российского ВМФ. После чего, как-то позабыв о «зове самостийной родины», все как один подхватили чемоданы и дружненько вернулись в город… История абсолютно не вымышленная.

Эпилог

Что еще можно добавить, глядя из сегодняшнего дня? В Крыму по-прежнему все благополучно. Далеко не так благополучно на Юго-Востоке, где гремят выстрелы и льется кровь. К сожалению, очень многие из нас, кто откровенно веселились, читая об украх – потомках атлантов и прочий псевдоисторический вздор, не предвидели, что более чем двадцатилетняя обработка молодежи этой макулатурой приведет к большой крови. Чего стоит одна-единственная фотография: совсем молоденькие девушки, весело смеясь, наполняют бензином бутылки – и бутылки эти через несколько минут полетят в здание Дома профсоюзов в Одессе, где заживо сгорели десятки людей…

Кто мог предвидеть, что значительную часть зверствующих на Юго-Востоке «тербатов» будут составлять как раз этнические русские, говорящие только по-русски?

Видимо, все дело в том, что в нас осталось еще слишком много советского. Мы до последнего момента воспринимали жителей Украины… ну, если не как братьев, то, безусловно, умных, вменяемых людей, способных оценить всю глупость и примитив бандеровской пропаганды. А увидели молодых ребят и девушек (симпатичных и обаятельных, что страшнее всего), позирующих с нацистской символикой. И прочитали в Интернете их комментарии к фотографии убитой снарядом мирной женщины с комментарием вроде «Еще одна самка колорада сгорела»…

Что будет с Украиной дальше? Точные прогнозы делать не берусь, но кое-какие соображения высказать все же можно уже сейчас.

Громких протестов со стороны Турции после воссоединения Крыма с Россией так пока что и не последовало. Можно предположить, что российское военно-морское присутствие на Черном море Стамбулу кажется меньшим злом, чем американское. Хотя Турция и член НАТО, но она давно уже старается проводить свою собственную политику – еще со времен войны с Грецией из-за Кипра в 70-х годах прошлого века.

Широко разрекламированные (едва ли не с фейерверками) экономические санкции против России, «злодейски оккупировавшей Крым», на поверку оказались в чем-то откровенно комической затеей. Никакого такого жуткого ущерба Россия не понесла – ну разве что пропали из магазинов некоторые импортные продукты, но это никак не смертельно. Гораздо печальнее стало самим странам ЕС. Франция, отказавшаяся передавать России «Мистрали», обязана будет выплатить громадную неустойку, четко прописанную в контракте. Над Вислой далеко разносятся маты польских фермеров, печально взирающих на горы яблок, до сих пор находивших сбыт исключительно в России (теперь девать их некуда, странам ЕС это добро и даром не нужно). По соседству жалобно похныкивают прибалты, подсчитавшие, какие деньги они потеряют на экспорте в Россию шпрот, которые ЕС опять-таки без надобности (экспорт в Россию рыбных консервов и кое-какой другой снеди стал практически единственной статьей дохода маленьких, но гордых республик, где трудами советских «колонизаторов» была в свое время создана мощная промышленность, нынче пришедшая в полный упадок и запустение). Германские, австрийские и голландские концерны (не из мелких), как-то пренебрегая санкциями, объявили, что готовы крупно вложиться в строительство Россией газопровода «Северный поток». Но самое смешное: согласно последним данным, которым стоит верить, товарооборот самих США с Россией после введения санкций не только не упал, но даже увеличился процентов на пятнадцать – циничные все же люди янкесы… Так что переживем и санкции.

В США, такое впечатление, уже поняли, что «кавалерийский наскок» провалился. Вряд ли это означает, что они откажутся растравлять нарыв в подбрюшье России, но действовать, скорее всего, будут тоньше, не изображая слона в посудной лавке. Никак нельзя исключать, что со временем американцы постараются избавиться от «бешеной» части своих марионеток – как раз тех, кто расхаживает с нацистской символикой, громогласно обещая вырезать всех «инородцев» и «неправильных» украинцев. Сделают ставку на более вменяемых – поскольку и в ЕС все громче раздаются голоса, что иметь дело с нацистами как-то и не вполне прилично. А судя по некоторым высказываниям не самых мелких фигур в американском истеблишменте, какая-то часть элиты уже начинает понимать, что Америка зашла слишком далеко. Да и в ЕС иные уже начали публично почесывать в затылках, открытым текстом говоря, что никто Украину в ЕС принимать не собирается, да и капиталы в нее закачивать не стоит – все равно разворуют. Мало им хлопот с турками и греками…

Уместно вспомнить еще, что американцы (не раз это демонстрировавшие) безжалостно сдают своих марионеток, когда решат, что никакой пользы от них уже не будет. Буквально на днях не кто иной, как Порошенко, совершил прямо-таки ошеломительный для него кульбит: поручил Верховной Раде рассмотреть законность смещения Януковича и посмотреть, не было ли там чего-то незаконного. Вполне возможно, хочет ликвидировать опасный прецедент – где гарантия, что с ним не поступят точно так же?

В самом пикантном положении, сдается мне, оказалась Польша. С одной стороны, поддерживая нынешнюю киевскую власть, есть лишняя возможность немного насолить «клятым москалям». С другой же… Очень многие (причем не питающие ни малейших симпатий к «москалям») говорят о Волынской резне и лишний раз напоминают, что на Украине как раз правят бал идейные потомки устроивших эту резню бандеровцев. И третье… Побродив по сайтам польских правых (нет, не фашистов, просто правых), можно без труда наткнуться на массу фотографий с митинговыми лозунгами и плакатами на стенах домов: «ЛЬВОВ – НАШ!» Да вдобавок многие поляки, сохранившие дедовские документы на недвижимость и землю в Галичине, выдвигают нешуточные материальные претензии (и всерьез). Чем-то интересным это да закончится…

На одном таком сайте польских националистов я, вступив в беседу, задал откровенный вопрос: а что, хлопцы, если честно, неужели не хочется взять Галичину?

Один из собеседников ответил мне корректно и честно:

– Мы бы и хотели, да ведь там фауна…

Кстати, и иные галичане мне признавались в частных беседах: они бы и не прочь отделиться от остальных «не вполне украинских» земель, но прекрасно понимают, что суверенную Галичину очень быстро «разъяснит» Польша так, как она это проделала в 1918–1919 годах…

Венгрия… Вот тут тоже интересно. Предупреждаю сразу: за стопроцентную достоверность двух историй, которые я сейчас приведу, ручаться не могу, но привести их тут стоит…

История первая. В Буковине, где компактно проживают двести тысяч венгров, объявились «щирые» и стали мадьяров обижать. Очень быстро с той стороны границы пришли «вежливые люди» в камуфляже, без знаков различия и оружия, и на пальцах объяснили, что так поступать нехорошо. «Щирые» испарились.

История вторая. Один из симферопольских жителей по каким-то своим надобностям поехал на собственной машине в Ужгород (это на самой границе с Венгрией). И уже километрах в тридцати от границы наткнулся на первый блокпост – а по пути до Ужгорода миновал еще два. Все три заградотряда выглядели одинаково: пять-шесть крепких парней в камуфляже без знаков различия, но на сей раз вооруженные. Один в группе всегда бегло говорит по-русски (а на все попытки заговорить с ним по-украински отвечает: «Извините, у нас этого языка не понимают»). Ребятки, не предъявляя никаких документов, кроме автоматов на плече, очень вежливо, но непреклонно просят предъявить документы и разрешить осмотреть машину. И знаете, предъявляют и показывают – с командой автоматчиков в чистом поле как-то особенно и не поспоришь. Особое внимание уделяют машинам с галичанскими номерами, «восточников» шмонают не так вдумчиво, а симферопольцу (дело было после воссоединения Крыма с Россией) улыбались и показывали известный жест указательным и средним пальцами – «V» – «Виктория», «Победа». Он достаточно знал язык, чтобы понять: со своими переводчик общается именно по-венгерски…

Повторяю, точных доказательств у меня нет, и сам я там не был. Однако в Буковине и в самом деле живут двести тысяч венгров, которым не особенно-то и нравится жить «под Киевом». И более того, есть точная информация, что венгры и закарпатские русины, несмотря на прежние счеты-раздоры, на сей раз решили в случае чего объединить усилия: толпой, как известно, и батьку бить легче…

Наконец, Румыния, уже оттяпавшая у «самостийной Украины» изрядный «кусок» территории в районе днестровского острова Змеиный, по слухам, на достигнутом останавливаться не собирается. Так что возможны всякие интересные коллизии. А если еще добавить, что вооруженные силы Украины стараются дистанцироваться от «антитеррористической операции» (наверняка не по доброте душевной, а помня Нюрнбергский процесс), что Интернет буквально забит сетованиями чересчур поздно прозревших «майданутых», горько причитающих, что «они не того хотели», – положительно, будущая история Украины нам еще преподнесет немало сюрпризов…

Но главное – Крым вернулся домой!

Библиография

Бузина О. Тайная история Украины-Руси. Киев: Довгра, 2007.

Буровский А. Будь проклят 1991 год! М.: Яуза-пресс, 2013.

Бушков А. Корабль дураков. М.: ОЛМА Медиа Групп, 2011.

Бушков А. Россия, которой не было. Гвардейское столетие, СПб.: Нева, 2007.

Бушков А. Екатерина Вторая. Алмазная Золушка. М.: ОЛМА Медиа Групп, 2007.

Бушков А. Россия, которой не было. Славянская книга проклятий. СПб.: Нева, 2005.

Бушков А. Иван Грозный. Кровавый поэт. М.: ОЛМА Медиа Групп, 2007.

Вассерман А. Россия, включая Украину. Единство или гибель. М.: Астрель, 2010.

Вишня О. Избранные произведения. Т. 2. М.: Правда, 1967.

Валишевский К. Вокруг трона. М.: ИКПА, 1990.

Военные преступления Габсбургской монархии 1914–1917 гг. США: Харди Лан Трамбулл, 1964.

Военная энциклопедия. Т. 1, 2, 8, 9, 14, 15. СПб., 1911–1914.

Гогун А. Между Гитлером и Сталиным. М.: ОЛМА Медиа Групп, 2012.

Грушевский М. История украинского народа. М.: Монолит-Евролинт-Традиция, 2002.

Дерябин А., Паласиос-Фернандес Р. Гражданская война в России. Национальные армии. М.: ACT, 1998.

Евсеев Е. Каганович. Сатрап за спиной Сталина. М.: Яуза, 2005.

История СССР, Т. 7, 8. М.: Наука, 1967.

Каргалов В. Русь и кочевники. М.: Вече, 2004.

Костомаров Н. Богдан Хмельницкий. М.: Чарли, 1994.

Лимонов Э. Киев капут. М.: Центрполиграф, 2015.

Марчуков А. Украинское национальное движение. М.: Наука, 2006.

Мухин Ю. Если бы не генералы! М.: Яуза, 2006.

Настольный словарь для справок по всем отраслям знания.

Прокопенко И. Вся правда об Украине. М.: Эксмо, 2014.

Прудникова Е., Чигирин И. Мифология «голодомора» М.: ОЛМА Медиа Групп, 2013.

Себаг-Монтефиорес С. Потемкин. М.: Вагриус, 2003.

Смирнов А. Проект «Украина». М.: Алгоритм, 2008.

Савченко В. Симон Петлюра. Харьков: ФОЛИО, 2004.

Советская военная энциклопедия. Т. 2, 7. М.: Воениздат, 1976, 1979.

Соловьев С. Учебная книга русской истории. М.: ACT, 2007.

Стариков Н. Украина. Хаос и революция – оружие доллара. СПб.: Питер, 2014.

Стариков Н., Беляев Д. Россия. Крым. История. СПб.: Питер. 2015.

Стругацкий А., Стругацкий Б. Далекая Радуга. Трудно быть богом. М.: Молодая гвардия, 1964.

Таирова-Яковлева Т. Мазепа. М.: Молодая гвардия, 2007.

Усовский А. Проданная Польша. Минск: Современная школа, 2010.

Федюшин О. Украинская революция 1917–1918. М.: Центрполиграф, 2007.

Цветков С. Русская история. Кн. 1. М.: Центрполиграф, 2003.

Широкорад А. Давний спор славян. Россия, Польша, Литва. М.: ACT, 2007.

Широкорад А. Битва за Крым. М.: Вече, 2014.

Широкорад А. «Непотопляемый авианосец Крым». М.: Вече, 2014.

Шумов С., Андреев А. История Запорожской Сечи. Киев – Москва: Евролинц, 2003.

Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона. Т. 7, 33. СПб., 1892, 1901.

Энциклопедический словарь М. М. Филиппова. Т. 1–3. СПб., 1901.

Энциклопедический словарь. Т. 1–3. М.: Большая советская энциклопедия, 1953–1955.

Content

Александр Бушков
Крым и крымчане. Тысячелетняя история раздора

Пролог Как нам было весело…

Глава первая Пока еще Таврида…

Глава вторая Теперь уже Кырым…

Глава третья Отсроченная кровь

Глава четвертая Ярость

Глава пятая Ответные удары

Глава шестая Берег левый, берег правый…

Глава пятая (окончание) Ответный удар-2

Ответный удар: Железный Дровосек и другие

Глава седьмая И снова – Таврида!

Глава восьмая Гадюка выползает

Глава девятая Змеиные яйца: чернила и кровь

Глава десятая Кровавый карнавал и последующее

Глава одиннадцатая Трезубец и полумесяц

Глава двенадцатая Последующее

Глава тринадцатая Тень Австро-Венгрии

Глава четырнадцатая Домой!

Эпилог

Библиография