Надя Делаланд

Рассказы пьяного просода

© Делаланд Н., текст, 2021

© Кукин Б., иллюстрация на обложке и форзацах, 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Предисловие

Чем проще книга, тем сложнее ее понять.

А еще сложнее ее пересказывать, что-то писать о такой книге. Вот есть основной сюжет, на который другие истории нанизаны, при этом имеется своеобразный финал, похожий на результат красивого математического действия, когда громоздкая конструкция формулы внезапно сводится к единице по другую сторону знака «равно». Вот, собственно, и все. Так чем книга Нади Делаланд «Рассказы пьяного просода» хороша? (Хочется сказать, чем хороша, потому что чем плоха – там уж критики выскажутся.)

Во-первых, непосредственно историями, которыми делится просод (пусть это слово не отпугивает, – оно единственное такое замысловатое во всем тексте). Это забавные рассказы с некоторым налетом магического реализма и чистого волшебства, но при этом не перестающие быть вполне себе реалистичными, близкими нам по времени, по бытовым деталям, по всему тому, что многие из нас переживали либо наблюдали со стороны. Без сорокинского натурализма, на который некоторый современный читатель опасается напороться, обнаружив, как герои, что страницей ранее вели мирную беседу, уже едят друг друга, либо творят еще какие-нибудь такие глупости. В книге, при всех ее бытовых подробностях, подобного нет. Физиология присутствует, но в разумных пределах.

Замечательная интонация выбрана Надей. Вот, знаете, бывает идет повествование, но, нет-нет, а мелькнет злоба по отношению к какому-то типу людей: матери с детьми, старушки, громкие люди, люди с пивом, люди, чьи политические взгляды не совпадают с автором. А герои Нади Делаланд просто живут своей жизнью, их основная задача не остаться одинокими, довольно часто в романе они с этой задачей не справляются, собственно, лейтмотив книги в этом и есть. Потому что одиночество, если мы вовремя не умираем, – оно неизбежно, а порой актуально и в детстве, и в юности, и в зрелом возрасте, не говоря уже о старости, не говоря уже о глубокой старости. И все это описано так, кажется, очевидно, живо, но без желчи, хотя и с иронией, но не такой иронией, которая прямо по всему тексту рассеяна, подобно удобрению, а там, где нужно. Например, цитата:

«Пришла наша завуч Клавдия Генриховна (один глаз у нее был стеклянным, и особенно впечатлительные ученики наделяли ее за это разнообразными мистическими умениями и навыками), шовинистически сверкнув подлинным оком, забрала к себе девочек, а мальчиков оставила ночевать в спортзале на матах».

Отсюда и о языке можно начать говорить, но смысла нет. Можно просто полистать книгу и сделать выводы.

Больше всего поразила проработанность героев. И даже не столько проработанность, а проработанность вкупе с разнообразием. Эта почти документальная, как бы подслушанная и подсмотренная правда приятно изумляет, тем более персонажи не являются абстрактными бизнесменами и журналистами – это люди – женщины, дети, мужчины, живущие нашей жизнью, с соответствующим реквизитом и декорациями. Как это объяснить? Точно знаешь, что если попадешь в квартиру к кому-нибудь из персонажей, заглянешь в шкафчик для кастрюль, то обязательно найдешь такую, из которой убежало молоко, и которую теперь не отскоблить, как ни бейся. Еще там пахнет пластмассой отмытого дуршлага. Или шкафчик с приправами, в котором пахнет ванилью, потому что ее запах, кажется, способен просочиться через любую упаковку.

Отчаяние, любовь, несовпадение людей, которые должны были прожить всю жизнь вместе, а не прожили, но все же встретились. Много о чем эта книга, и при всем этом о чем-то одном, неуловимом.

Алексей Сальников

Рассказ первый

Первый раз я увидела его развевающиеся белые одежды, патлы и бороду, когда он приближался по пылящей дороге из Фив. Остановившись в переливании козьего молока, я смотрела на него до тех пор, пока он не подошел к спиленному платану – тому самому, под которым Зевс возлежал с Европой, а под точно таким же жила – не тужила Лернейская гидра, вскормленная богиней Герой. Тогда я вернулась к своему занятию и практически забыла о странном страннике. А когда подняла глаза, вздрогнула, потому что, рассевшись на дереве, он уставился на меня жуткими бельмами и шевелил губами, как будто что-то пережевывал. Я еще подумала, что это, наверное, мертвец, о каких нам перед сном рассказывала бабка Агапия. Мертвец, который пришел высосать из меня… Но я не успела додумать этого до конца, потому что он грубовато и ласково крякнул:

– Ну и чего уставилась?

Я смутилась, но немного успокоилась, потому что мертвецы должны быть слепыми и немыми, а этот видел меня и говорил со мной.

– Дашь молока? – смешным толстым голосом сказал старик.

Я молча взяла один из сосудов и поднесла ему. Вблизи его одежды оказались далеко не такими уж белыми, но пахло от него цветами. Он выпил все молоко, и его бельма приобрели фиолетовый оттенок.

– Как тебя зовут? – Он положил сосуд на траву, и в него тут же запрыгнул заблудившийся кузнечик.

– Ксения, – призналась я. – Но мне не разрешают беседовать с незнакомцами, а тем более называть им свое имя.

– Ахахахаха, – затряслась борода. – А меня можешь называть пьяный рапсод.

– А что это значит… просод?

– Пьяный просод – еще лучше! Спасибо тебе. Свое настоящее имя я уже и забыл, а это прозвище прекрасно мне подойдет.

– Бабка Агапия говорит, что пьянство хоть и не рождает пороков, но обнаруживает их, – вспомнила я зачем-то.

– Твоя бабка Агапия прямо Сократ! – восхитился старик и подмигнул. – Познакомишь?

– Не думаю, что она будет очень рада, – сказала я честно. – Я люблю бабку Агапию, она знает много страшных историй. Например, про мертвецов. Она рассказывала, что…

– Хочешь, я расскажу тебе одну историю?

– Очень! – Я ужасно обрадовалась. – Слушать истории – мое любимое время суток. Но утром мне их еще ни разу не рассказывали.

– Тогда садись поудобнее и не пугайся. Мне надо подготовиться. И не перебивай меня, пока я сам не замолчу. Это важное правило.

Я энергично кивнула, потому что была готова на что угодно ради историй.

Старик опустил голову и какое-то время сидел неподвижно. Потом часто-часто задышал, закинулся назад и мелко затрясся. Я не ожидала такого, поэтому на всякий случай поднялась и отбежала на три шага. Старик трясся с закрытыми глазами, пыхтел и дробно стучал ногами. Потом он внезапно открыл фиалковые глаза и очень высоким голосом заговорил.

История моей жизни

Жила бы на этой деревянной дряхлой даче со скрипучими окнами. Разводила бы ирисы, пионы и лилии. Просыпалась рано утром, каждого узнавала бы в лицо. Говорила: «Здравствуй, Оливия! Как спалось тебе, Марфа?» Они бы улыбались, покачивались. Я рисовала бы их то маслом, то акварелью, чтобы хоть немного обессмертить, а потом продавала оптом за гроши (оставляла за дверью, находила там деньги). Никогда не срезала их, но чтобы никто не догадался или случайно, зайдя в гости, не сорвал одного из них, ни с кем не общалась. Только с молочником и у калитки.

– Ночью шел дождь, – говорил он, подавая мне большую бутыль молока.

– Это было уже утро, половина пятого, – отвечала я, вручая ему фантики от конфет. Мы всегда были очень довольны друг другом.

Мне нравилось ходить на станцию и смотреть на поезда. Особенно когда два поезда шли одновременно друг другу навстречу. И один переставал, а второй еще продолжался. Почему-то это успокаивало.

У меня не было возраста, поэтому никто не знал, сколько мне лет. Иногда я выходила на улицу, и кто-нибудь называл меня девушкой или бабушкой, так я понимала, кто я сейчас. Обычно один день длился несколько лет, а год пролетал за мгновение.

Однажды ночью я услышала громкие звуки с соседней дачи, повязала себе ленточку вокруг головы и тихо выскользнула из дома. Сквозь ветки были видны люди, сидящие вокруг стола, рядом горел высокий костер.

Человек с бритой головой говорил кому-то:

– Вы просто были грозой кафедры, Борис! Студенты боялись заходить к вам в нетрезвом виде.

– Да, – удовлетворенно отвечал Борис, – да. Я их еще пить отучу, – говорил он, решительно опрокидывая в себя стакан коньяку.

В этот момент кто-то засмеялся и ртутно посмотрел прямо на меня. Это была я. Я сидела, накинув на плечи плед, и смотрела себе в глаза.

– Вы были лицом кафедры, – продолжал бритоголовый.

– Лицо кафедры – это почти что оксюморон, – негромко сказала я, не отводя от меня глаз, – кафедра и афедрон – родственные слова.

Мальчик, похожий на меня, встал и направился в кусты. Я хрустнула веткой и ушла, чтобы никогда больше туда не вернуться.

У меня был любовник, он приходил всякий раз, как только я вспоминала о нем в темноте. Когда засыпали цветы. Был он глухонемой, я не знала его имени, я знала про него все.

Однажды утром цветы смотрели на меня с особенной нежностью, я попрощалась с каждым, и тут с ветки мне на голову упало яблоко. Я очень удивилась и умерла. Это было и в самом деле удивительно – в моем саду не росло ни одной яблони. Я долго думала об этом после. А потом поняла. Меня звали Надя Делаланд.

Минут через двадцать меня обнаружила моя дочь. Она вздохнула и закопала меня прямо на том же месте. Она рыла яму прямо подо мной, поэтому я постепенно погружалась во влажноватую прохладную землю, вкусно пахнущую мелом и картошкой. Когда моя дочь меня закопала, она помочилась на образовавшийся холмик, легла где-то в районе груди, положила голову на лапы и терпеливо прожила еще три дня.

А я тем временем шла сквозь лес на электричку, молча улыбаясь. Я была инкубатором, технологию выведения птенцов нарушать нельзя – требовалось молчать и улыбаться. По рельсам навстречу друг другу неслись два поезда. Один закончился, а второй еще продолжался.

_____

Пьяный просод замолчал, закрыл глаза и опустил голову. Посидел так примерно с минуту и хитро посмотрел на меня одним глазом, не поднимая головы.

– Спасибо, – выдохнула я. История мне действительно понравилась, хотя многого я не поняла. – А кто такой поезд?

– Я рассказывал тебе про поезд? – удивился пьяный просод нормальным толстым голосом.

– Ты, что ли, не помнишь, о чем только что рассказывал? – засмеялась я.

– Конечно, не помню! В том-то все и дело. Мало того что не помню, я еще и чувствую себя потом уставшим. Если ты найдешь мне какой-нибудь чудесный сеновал, я обещаю тебе через пару часов рассказать еще одну историю. Особенно если ты сможешь раздобыть немного хлеба и дашь еще молока.

– Пойдем, – повела я его к нам в хлев. – Здесь тебе никто не помешает. Значит, через два часа? – уточнила я, наблюдая за тем, как старик радостно укладывается на стог сена, словно бы планируя проспать там весь день.

– Да-да, – пробормотал он, поворачиваясь ко мне спиной. – И не забудь про хлеб и молоко, – напомнил он мне уже из полусна.

Рассказ второй

Ровно через два часа я стояла перед спящим стариком с хлебом и молоком. В нежной попытке его дополнительно умилостивить я захватила с собой спелый плод смоковницы, но по дороге раздавила его и вываляла в пыли, так что сочла за лучшее выбросить.

– Эй, – тихо позвала я и аккуратно потрогала его ногой. – Я принесла тебе поесть.

Старик лежал неподвижно и, казалось, не дышал. Страшная мысль пронзила меня, я медленно поставила свои подношения на земляной пол хлева и, холодея от дурных предчувствий, заглянула старику в лицо.

– Бу! – нестрашно сказал он.

Я засмеялась и кинулась его угощать, пока он окончательно просыпался, тер ладонями лицо и хрустел суставами.

– Ты расскажешь мне историю? – спросила я ревниво, когда он стряхивал последние крошки на ладонь и закидывал в свой огромный рот.

– Историю? – удивился он, с сожалением заглядывая в опустевший сосуд. – Ну ладно. Слушай.

Смешная история

Ему было четырнадцать, а мне – тринадцать. С занятий он шел провожать меня до дома, потом я его – до остановки, а он снова меня – до дома, а потом я его – до остановки… И так – пока здравый смысл не разлучал нас. А однажды он бросил танцы из-за смешной истории, которую так и не расскажешь… Но я все-таки попробую.

Это не было первой любовью. Первая моя любовь была трагической. И она как сейчас стоит у меня перед глазами: сопя и поталкивая друг друга, мы заглядываем в полуподвальное окно, шепчемся и хихикаем. Мне пять лет, мои подружки немногим старше. Спиной к нам сидит художник, который очень стар, – наверное, ему за тридцать. Он легкими штрихами набрасывает чей-то портрет – из небытия прорастает лицо, смотрящее прямо в меня. Стены мастерской увешаны картинами, одна из которых – обнаженная женщина – предмет перешептываний. Мне совсем не хочется говорить и хихикать – я все еще стою за несколько минут до, во мне все еще длится ужас и счастье полного исчезновенья, я все еще опускаю глаза и становлюсь прозрачной, пока он, растягивая секунды, идет мимо. Все мое тело покрывается пикселями, о которых тогда и знать не знали, экран вздрагивает, и мир перезагружается. Но я успеваю на всю жизнь запомнить, что любить – это отказываться смотреть на того, от кого невозможно оторвать глаз, и исчезать, когда важнее всего быть.

Это не было моей второй любовью. Она была счастливой. Во втором классе к нам перевели мальчика. Удивительно, что я совершенно не помню его лица, только ощущение. И с первых же минут мы заметили друг друга и начали смеяться. А дальше – больше. Как ни старалась Анна Кузьминична рассадить нас подальше, мы находили друг друга глазами и заливались. Нас выдворяли из класса, но и там мы продолжали закатываться. И, вероятно, задохнулись бы от смеха, если бы семья Игоря – смешливого мальчика звали Игорь – не переехала в другой город.

* * *

Митя? Алеша? Сережа? Валера?

я целовала его за верандой

папа его был пожарным а мама

ровно его забирала в шесть тридцать

он подарил мне жука уже мертвый

жук был спокоен в кармане с утенком

жук был в кармане с каштаном и желтой

проволокой чтобы сделать колечко

если б меня не забрали внезапно

не увезли бы на черное море

а в сентябре не отдали бы в школу

мы и сейчас может быть были вместе

Митя Алеша Сережа Валера

Не было это и моей третьей любовью, когда я сначала была неприятно потрясена странным существом с носом, как у Сирано де Бержерака, и тенором, а потом приятно потрясена всем тем же самым.

Не знаю, было ли это моей четвертой любовью – и вообще любовью. Хотя на фоне бальных танцев все преображалось и светилось. Бальные танцы – это когда в воздух впрыскивают музыку, и она сразу под огромным напором проникает в легкие, во все тело, и начинает там жить и дышать, и приводит в движение воображаемые шарниры рук и ног. Но главное – главное, конечно, это то невозможное, неистовое счастье, которое обрушивается на тебя, а ты, и не пытаясь совладать с собой и не успев сообразить, как все это вышло, уже улыбаешься и танцуешь, танцуешь, танцуешь…

Если вдруг по какому-то поводу для дела мне нужно вспомнить состояние беспримесного счастья, я вспоминаю те дофаминовые (до-фа-ми) первые такты. Память ни разу не подвела меня, подсунув хилого полукровку удовольствия, потому что я помню не словами, а всеми органами чувств.

Он был моим партнером по танцам. Мне выдали его, как награду, потому что я танцевала лучше всех, а на танцах в этой возрастной категории наблюдается печальный дефицит мальчиков – мальчикоцит. Ну их просто нет. И вот возникает он – случайный, залетный, щуплый, со сколиозом и слабым зрением – единственный настоящий партнер, а не какой-то там младший брат, которого силком приволокла мама. Мне его выдали и разрешили делать с ним все, что я захочу.

Для начала я, прищурившись, мысленно обошла его вокруг, чтобы отталкиваться от того, что есть, но не расстроилась. Наоборот – впала в нехорошую такую бодрость и некоторый азарт, ощутила себя дрессировщицей, нет – пигмалионицей, работающей над кособоким Галатеем. Засучив трико, я стала учить его всему, что сама умела. При этом бессовестно подшучивала над его угловатыми стараниями. Но надо отдать ему должное, он со смирением, остроумием и умилением принимал мою стервозность. Постепенно стало понятно, что он втрескался в меня.

– Илья, куда ты меня все время стремишь и заваливаешь? – возмущалась я, мучительно наблюдая кривую траекторию нашего вальсирования.

– Ты просто устала. Давай отдохнем. Вот, садись сюда. – Илья добросердечно предложил мне широкий подоконник.

– Тут пыль!

– Какая же это пыль? Это пыльца!

– И я не устала, я полна сил, если не считать производственную травму – пальца на ноге, который мне кое-кто многократно оттоптал.

– Я старался топтать очень нежно.

– Нахал! Ладно, хватит болтать, становись уже.

– Шагоооом арш!

– Ахаха, вот и неправда! Я не командую, я предлагаю.

– Я шучу. О, умащивается, устраивается поудобнее, – прокомментировал Илья то, как я размещала левую руку на его худосочном плече, а правую укладывала в его ладонь. И мы снова кружились в колченогом вальсе и трепались, и нам было весело и беззаботно.

За окном замедлялось лето. Прозрачный вечер утыкался носом в пыльные обочины ростовских дорог, в распахнутые окна Дворца пионеров пахло акацией и бензином. Мы выскочили из его дворцовых высоких дверей со смешными спортивными сумками и пошли вдоль Большой Садовой, не замечая никого и ничего, кроме друг друга, поэтому не поняли, как так получилось, что хлынул дождь. Мы моментально промокли и, хохоча, забежали под первую попавшуюся арку. В арке был сквозняк, я замерзла и начала выразительно дрожать. И даже немного постукивать зубами. Илья, не будь дураком, сразу же расценил это как призыв меня согреть, что ли. Он обнял меня мокрыми руками и прижал к мокрой майке. Я сразу перестала дрожать и, кажется, дышать. Но дождь закончился. Молча мы вышли на улицу и снова устремили свои стопы в установленном направлении.

– Смотри, вон первая звезда, – прервал наше неловкое молчанье Илья. – Вот там, видишь, над той антенной.

– Ага, – соврала я, а потом и в самом деле ее рассмотрела. В голове было необычно пусто. – Будем сегодня играть в шахматы?

– Да, давай! – радостно согласился Илья. – Я как раз мечтал отыграться.

На дороге перед нами расстилалась шикарная сверкающая лужа, ее наисвежайшая гладь призывно поблескивала. Илья с каким-то шальным выражением глянул на меня и вдруг побежал задом наперед. Ну типа разогнался перед прыжком. Остановился, порыл немного копытом землю, накапливая спортивную ярость, и кинулся вперед. Я остановилась и наблюдала, как он шикарно перемахнул через нее. Но вот незадача: пока он прыгал, видимо, от напряжения всех своих душевных и телесных сил, он громко пукнул. Пукнул, да. И в полете же осознал это и ужаснулся. Поэтому, как он приземлился на том конце лужи, так, не останавливаясь, и побежал дальше, пока не скрылся из виду.

И больше я никогда его не видела. Но я знаю, что он жив и благополучен. Обзавелся семьей и, говорят, стал очень упитанным.

_____

Пьяный просод замолчал. А через минуту он снова стал самим собой. Поднялся на ноги и вышел из хлева.

Рассказ третий

Второй раз я встретила его через десять лет. Он не узнал меня, хотя скользнул по мне взглядом своих белых глаз и даже на секунду задержался. Неудивительно, что он меня не вспомнил, ведь в прошлую нашу встречу я была совсем ребенком. А он почти не изменился, даже, кажется, помолодел. Хотя, возможно, изменилось мое отношение к возрасту. Я не могла поверить в свое счастье: да, это был он, пьяный просод собственной персоной. Прямо на базаре он сидел в окружении народа и как раз собирался рассказывать одну из своих удивительных историй. Я застала всю картину на последних словах предупреждения о том, что нельзя его перебивать и задавать вопросы. Он затрясся, задышал, даже немного побился в конвульсиях. Сейчас мне показалось, что он делает это на публику. Распахнул фиалковые глаза и заговорил резким высоким голосом.

Кое-что

1.

Он по-пингвиньи оттопырил руки, вспорхнул на низенькую шаткую ограду и даже сделал несколько продольных шагов – ему хотелось быть с ней юным сорванцом. Так он себя и чувствовал. Солнце затопило колодец двора, и сиренево-розовато-серые голуби, несмотря на громоздкость прилагательного, определяющего их цвет, легко скользили в пыльных лучах, то усаживаясь нотами на провода, то спускаясь к черепаховому люку, на котором с миром покоился внушительных размеров кусок черствого позеленевшего хлеба.

Она улыбалась. Или это закатное солнце со всем воздушным, подводным, искрящимся августом проникало внутрь нее и озаряло изнутри.

– А! – коротко, с кнаклаутом выдохнул он, спрыгивая с опасно покосившейся от его спортивного азарта оградки на лысый участок усыхающего цветника. – Я хочу провести вас двором, где растет то дерево.

Они свернули в новый проулок, а выделенное голосом то так и осталось радостно раскачиваться воздушным шариком объединяющей их тайны.

Он взял ее за руку – слегка влажную, теплую, доверчивую и, как написали бы в женском романе, «ощутил волну желания». Но он не читал женских романов, поэтому стал просто ласково перебирать ее пальчики, гладить ноготки. И когда сердце совсем уже бешено заколотилось, а они поравнялись с внезапной архитектурной пещерой, он остановился, развернул ее к себе, убрал налетевшие волосы с ее улыбающегося, чуть побледневшего лица и неловко, нежно поцеловал. Приступ счастья остановил на память сердце, дыхание, звуки машин и листьев, летящих голубей и читающую на скамейке беременную женщину в алом палантине. Когда все снова было запущено, они оба повернулись к тому – тому самому – дереву и молча наблюдали его свет и трепет.

Это было тогда. Давно. А теперь он стоял в прихожей, сжав до белых пальцев телефонную трубку, и чувствовал, как внутри него опускается прозрачный лифт с только что услышанным. Ему хотелось положить трубку на тумбочку и отойти, но рука словно приклеилась к телу, и ноги не планировали сдвинуться с места, а наоборот, пускали корни в темноту охватившего его оцепенения.

2.

Она открыла большим неповоротливым ключом верхний замок, а вот нижний запирался, только если она надолго куда-то уезжала. Последний раз – год назад, в горы (и еще в озера, и немного в лес).

Маленький бесполезный ключик от нижнего замка жалобно звякнул, когда она положила всю связку красивым машинальным движением на ротонду.

В сумрачном зеркале прихожей маслянисто и дымчато скользнуло ее отражение. Она завернула на кухню, нажала на моментально покрасневшую клавишу электрического чайника и проплыла в комнату, снимая через голову тихо-салатовое платье. Легкий золотой крестик из Иерусалима подался было вместе с платьем вверх, но потом ловко выскользнул и лег в блаженную грудную выемку.

В это время я как раз поднималась по лестнице, разговаривая с национализированной жителями подъезда кошкой Яшей. Яша семенила рядом, иногда немного меня обгоняя, потому что знала дорогу и нетерпение, и отвечала серьезным и искренним «мя-мяр» на мои глупые сюсюкающие подначки. Кажется, я изумляла ее своим скудоумием, но в ней было довольно кротости и доброты, чтобы повторять мне одно и то же – одно и то же – на разные лады. Последний пролет мы миновали молча – между нами установилась та незамутненная ясность, которая случается между добрыми друзьями после рюмки-другой. Мы обе знали, что прелюдия к порезанной кубиками докторской колбасе и крышечке молока исполнена, и со спокойной радостью входили в фугу.

3.

Когда он вышел из подъезда и остановился передохнуть, тяжелая входная дверь все еще медленно и страшно закрывалась. Он затылком чувствовал ее обратный зевок, отнимающий у него что-то важное. Дверь глухо цокнула.

Внезапно стемнело, и рухнул дождь. Они рассеянно топтались друг перед другом – дождь мелко вытанцовывал шотландский народный танец, иногда против правил заступая за козырек подъезда, а он просто переминался с ноги на ногу, не решаясь ни вернуться домой, ни шагнуть под воду. Так мы их и оставим минут на десять, не меньше.

4.

Она же продолжала свой путь во вчерашнем дне, прислушиваясь к моему гулкому голосу на лестничной клетке и эху Яшиного припева. Ей казалось, что стены пропускают теперь не только звук, но сделались проницаемы для всякой вещи и больше не защищают.

Натянув домашнее трикотажное платье, она вернулась на кухню и плеснула не закипевшей воды в кружку с утренним зеленым чаем. Весь этот год прошел так, словно время остановилось, и внутри нее выключили свет. Воспоминания были ярче реальности, которую они смещали в область неважного, замещали собой.

Она пыталась сформулировать то, что с ней происходило, но не знала ни аналогов в своем опыте, ни слов в вокабуляре. Ее окружал Солярис внутри и снаружи, она погружалась в себя и тонула там. Было стыдно сходить с ума, хотелось прекратить это безобразие, но оно умело прекратиться только вместе с ней. Она вспомнила, до какой степени точно в романе Лема описана зависимость Хари от Криса, чей мозг породил ее от океана. Когда надо крепко сжимать подлокотники кресла, чтобы не броситься вслед за любимым. Когда, кажется, прорвешь все металлические двери, только чтобы оказаться рядом.

Как так вышло с ней? Она не знала. Когда она увидела его, ничто ей не подсказало, что он для нее значит. Но он постепенно проступал внутри, пока не стало ясно, что он был там всегда. Просто раньше она не знала, как его зовут, а теперь знает.

Этому всему, превосходящему ее и ее понимание, оказалось совершенно невозможно сопротивляться. Вот есть ли у ворот гаража возможности противостоять нажиму электронного ключа? Они просто поднимаются, так они запрограммированы. Разве только сломать их…

Уже год она не виделась с ним. Было нельзя, невозможно. Он попросил ее об этом – не звонить, не писать. В воображении она выстроила много стройных и абсурдных теорий, объясняющих его внезапное решение порвать с ней, но все они по отдельности и скопом не помогали ей перестать думать о нем каждую секунду, он был постоянным фоном всего, что с ней происходило.

Она столько всего перепробовала – и ходила на холотропное дыхание и на всякие психологические практики, якобы позволяющие отпустить и справиться, и плакалась подружкам, исповедовалась и причащалась в храме. Иногда казалось, что прошло, помогло, рассосалось. Ан нет, – и с новой силой все начиналось опять, делая ее беспомощной и беззащитной.

5.

Яша вежливо доела последний кусочек, отсела в сторонку и принялась обстоятельно и слегка остервенело умываться. Я всегда запускала ее в квартиру, чтобы она могла побыть здесь столько, сколько ей хочется, а потом выпускала. Но не разрешала себе считать ее своей – в моем возрасте уже нельзя позволить себе роскоши, чтобы кто-то зависел от тебя. К сожалению.

Вдруг Яша перестала тереть щеку и, не опуская лапы, удивилась левым ухом, а потом и правым, а потом сорвалась с места, бездонно заглянула мне в глаза, подбежала к двери, снова метнулась ко мне и снова к двери, уткнулась носом в предполагаемую щель и страшно зарычала.

Это было так неестественно, что мне понадобилось несколько секунд, чтобы немного прийти в рассудок, сделать пару нетвердых шагов, протянуть руку к замку. И в этот момент я услышала звук падающего предмета – что-то тяжелое рухнуло на пол в квартире над нами, я уже открывала, уже выходила… Яша выскочила, понеслась по лестнице вверх, и скоро я ее уже не видела, но когда, задыхаясь от космических перегрузок собственного веса, добрела до одиннадцатого этажа, нашла у двери Лиды.

Лида, Лида, милая девочка, женщина, она всегда приветливо здоровалась и сразу же отводила взгляд. Пожалуй, мы говорили с ней толком всего раз за семнадцатилетний стаж сосуществования в одном доме. Год назад. Она уезжала куда-то отдыхать и попросила меня поливать цветы. Мы зашли к ней домой, она все показала, объяснила, а потом мы сели пить чай, и она неожиданно откровенно рассказала мне о том, что влюблена.

6.

Дождь понемногу слабел, забывался. Уже можно было выйти под него и, шатаясь от долгого ожидания, одолеть двор. Скрюченные длинные мысли волочились за ним по пыльному асфальту, подскакивая на неровностях. Иногда он заглядывал в их мертвые лица, но сразу отворачивался, стараясь наполниться любой подробностью размываемого вертикальным пунктиром города.

В детстве ему сложно было поверить, что вообще возможно пройти обратно той же дорогой, что и туда. А тем более – в разное время одной и той же. Было совершенно очевидно, что в считаные минуты, стоит только отвернуться, ландшафт полностью меняется – вырастают новые дома, старые радикально меняют цвет и пропорции, все дышит – растет и уменьшается. В этой оптической нестабильности приходилось полагаться на запахи, звуки и сложно осознаваемую способность помнить ногами. Было непонятно, как справляются с этим остальные. Допустить, что бывает иначе, в голову как-то не приходило. С возрастом это немного сгладилось, к тому же он научился придавать значение мелким приметам вроде свисающего со второго справа балкона куска желтого пластика. Пластик оказывался позже розовым, но угол, под которым он пытался упасть, все еще сохранялся и спасал. Однако даже теперь иногда, когда он шел по улице и нечаянно оборачивался, ему казалось, что хитрые белки предметов запоздало отскакивают на прежние места, пойманные с поличным.

7.

Лида почувствовала страх и жар в солнечном сплетении. Она попыталась поменять позу, вздохнуть, но стало больно. Где-то в воображении возникла и поплыла к ней сияющая огненная планета, в которую нужно было просто шагнуть. Страх сменила радость. Не понимая, что происходит, Лида мысленно повторяла: «Ну наконец-то! Наконец-то!» Она встала навстречу приближающемуся шару, бросающему ей на лицо и грудь отблески, и ноги у нее подкосились. Падая, она смахнула со стола кружку с задумчивой пасторалью и особенно внимательно на прощанье рассмотрела кроткие лепестки стилизованных ромашек и юную руку – о, уже отколовшейся девушки.

8.

Он пытался вспомнить вчерашний день, но не мог нащупать точку отсчета – хоть какое-нибудь событие. Нет. Провал. Он попробовал зайти с черного хода позавчерашней встречи с сыном – последнее, что он отчетливо помнил. Нет. Вчерашний день ускользал, выворачивался, его словно бы и не было. «Это старость, – привычно подумал он. – Это старость и смерть».

9.

Я позвонила в дверь, прислушалась, постучала. Где-то в глубине квартиры мне почудилось движение и тихий стон. Ни на что не надеясь, я нажала на дверную ручку и потянула на себя. Дверь легко отворилась. Яша мышью прошмыгнула прямиком на кухню.

Уже из прихожей было видно, что на полу в неестественной позе лежит Лида. Сняв со стены трубку радиотелефона и подходя к Лиде, я набрала номер «Скорой». Линия была занята.

Поставив на автодозвон, я попыталась оценить ситуацию, – Лида тяжело дышала и была без сознания, никаких видимых повреждений на ее теле я не заметила. Как оказать ей первую помощь, не представляла. Яша внимательно и сосредоточенно обнюхивала ножку стола. Было видно, что она совершенно перестала волноваться и просто осматривается на новом месте.

10.

Лида чувствовала, что кто-то вошел в квартиру, потом ощутила, как ее погрузили на носилки. Иногда ей удавалось приоткрыть глаза – совсем немного, но сквозь щелочки она видела, что ее спускают вниз, грузят в карету «Скорой помощи», везут, видела, как покачивается капельница в такт поворотам и остановкам, как беспрерывно тошнотворно подрагивает в ней прозрачная жидкость. Звуки расходились гулким эхом, неуловимой и невнятной радугой, она вроде бы слышала слова, но не понимала их. Потом ее оставили, похоже, в коридоре больницы, и она бесконечно долго лежала там на приятном сквозняке. Никто не обращал на нее внимания.

Постепенно она почувствовала, что к ней возвращаются силы.

Не открывая глаз, она приподнялась и села. Голова не кружилась, кажется, все совсем прошло. Лида открыла глаза и действительно обнаружила себя в пустом больничном коридоре.

Она встала, ощутив ступнями прохладный кафельный пол. Да, в самом деле, все было в порядке. Она прошла по коридору, надеясь увидеть кого-нибудь из персонала, но никого не встретила. Тогда она вышла на улицу.

Подполковник в отставке, коротающий себя на вахте, прихлебывая одноразовый чай из жестяной кружки, мельком глянул на нее – и ничего не сказал.

Вечерело. Лида была в своем домашнем салатовом платье, вполне пригодном для того, чтобы пройтись по улице, не обратив на себя внимания, но босиком. Наверное, было правильнее вернуться, дождаться хоть кого-нибудь, но ей невыносимо захотелось уйти. Да и чего ждать? Чувствует она себя отлично. Про нее, скорее всего, забыли. Вообще, она старалась по возможности никогда не задерживаться в больницах. Она пошла по остывающему грубому асфальту, испытывая обновленное наслаждение от движения, от воздуха, от того, что все обошлось и она живая.

Лида поняла, что идет не домой, а к дереву – тому, у которого они стояли год назад. Ноги сами привели ее. Было уже совсем темно, но дерево немного светилось серебряной изнанкой листьев. Она села на искалеченную лавочку рядом и стала просто смотреть.

Он подошел неслышно и присел на краешек лавочки. Она почти не удивилась. Некоторое время они сидели молча. У нее было столько вопросов к нему, что они погибли под своим весом.

– Почему ты босиком? – спросил он. Он говорил медленно и тихо, как будто преодолевая плотность среды. Так бывает во сне и под водой с движением. Убежденная совершенным им усилием в его доброй воле, она придвинулась к нему ближе. Все, что было нельзя, в одно мгновение сделалось можно.

– Я сбежала из больницы. Меня привезли туда по «Скорой», никто не мог позаботиться обо всем, тем более о босоножках… Мы так давно не виделись. Почему?

Он наклонил голову, немного пожевал губами приготовленный ответ. Она знала, что он скажет, но это не было ответом на ее вопрос.

– Я быстро старюсь, я старик…

Лида видела, что это так. Он действительно сильно сдал за этот год, но сделался еще симпатичнее. Она необыкновенно остро почувствовала, что никакие изменения, никакие новые факты не могут испортить ее отношения к нему. Они сидели рядом, и она слушала распускающуюся внутри тишину, ощущала открытость и защищенность. Только здесь ей и надо было находиться, не было никакого другого места на Земле, другого такого же правильного.

Она легко погладила его безответную руку в профиль и услышала:

– Я провожу тебя, уже поздно.

Они шли по темным улицам, держась за руки, как тогда, давно, никогда. Она не приглашала его словами, но было ясно, что они поднимутся к ней вместе. Надо было зайти к соседке, у которой был запасной ключ от ее квартиры. Лида нажала квадратную кнопку звонка и почти стразу услышала синкопу открывающегося замка. Старушка Анна Семеновна, которая жила под ней, открыла дверь и широко отступила. На ней была оранжевая майка с шестикрылой стрекозой, напоминающей витрувианского человека Леонардо да Винчи, и черные лосины.

– Лида, дорогая, – растерянно произнесла Анна Семеновна, – как ты? Как ты себя чувствуешь? – Она смотрела на Лиду заботливо и подчеркнуто не обращала внимания на ее спутника.

– Анна Семеновна, спасибо, все в порядке. Хорошо. Вот удрала из тюряги босиком, – Лида весело кивнула на свои ноги. – Завтра позвоню им, что все нормально. Там не дождешься ж никого. Можно у вас мой ключ попросить, а то меня так увезли…

– Конечно-конечно, Лидочка. – Анна Семеновна засуетилась и принесла ключ. – Вот. Я сама сегодня заперла дверь.

– Хорошо, Анна Семеновна, спасибо вам. Мы пойдем!

– Спокойной ночи, Лидочка.

Все это время он молча стоял рядом, а потом послушно, как тень, двинулся за ней на следующий этаж.

В квартире было темно, только из окна на кухне наивно и деловито светил уличный фонарь.

Вдруг какая-то вещь, забытая на стуле, заворочалась и мягко спрыгнула на пол. Лида улыбнулась.

– Это Яша! Ты здесь как?.. Яша-Яша, – позвала она другим, специальным, голосом. Открыла холодильник, достала оттуда вчерашнюю курицу, угостила кошку. Яша не побрезговала. Лида налила и поставила ей воду, повернулась к нему.

– Я бы тоже чего-нибудь съел.

Лида засмеялась и достала из холодильника сыр, абрикосы, пакет клюквенного морса и красное полусухое. На столе лежал немного подсохший лаваш, все пригодилось.

Потом они лежали в темноте на неразложенном диване, она чувствовала обнаженной кожей сухие крошки и посеянную три дня тому флешку под левой лопаткой, а всем телом – тесноту, но встать и перейти на кровать в спальню было слабо. Она прислушивалась к его дыханию, не специально подстраивалась, совпадала, соскальзывала в сон, но тут же выныривала и снова слушала, как он дышит. Было ли когда-нибудь по-другому? Всегда было так.

Острый приступ счастья перешел в хронику, она улыбалась в темноте с закрытыми глазами и выглядела со стороны внутриутробным существом, плавающим в околоплодных водах ночного воздуха.

11.

Утром она тщетно пыталась дозвониться в больницу, из которой удрала. Но все равно, наверное, по-хорошему нужно было бы туда подъехать. Не завтракая, они собрались и вышли. Яша решила тоже прогуляться. Погода испортилась, было понятно, что сегодня будет гроза.

У подъезда им снова встретилась Анна Семеновна. Они поздоровались, но Лиду на этот раз немного задело то, что соседка упорно игнорирует ее спутника.

– Яша сегодня ночевала у нас, – сказала Лида весело.

– Да-да, я не смогла ее выманить из квартиры, она затаилась где-то, – улыбнулась Анна Семеновна. – Видимо, решила, что надо охранять.

– О, у нее прекрасная сигнализация! Стоит только слегка до нее дотронуться. Тебе не мешало, как она мурлыкала? – спросила Лида у него, чтобы как-то ввести его в зону внимания.

Анна Семеновна глупо помаргивала. Она по-прежнему смотрела только на Лиду.

– Мне помогало, – сказал он.

Лида засмеялась.

– Колыбельная?

– Кошки ужасно уютные, – сказала Анна Семеновна. – Береги себя, Лидочка.

И она пошла к подъезду, сильно припадая на левую ногу.

Лида заглянула ему в грустные глаза.

– Иосиф, – сказала Лида, – Иосиф.

12.

Конечно, он любил ее. В таком возрасте все как-то иначе – острее, жалобнее, трагичнее. На грани исчезновения, в последний раз. Как падающий с обрыва хватается за выступ, он пытался этой нечаянной любовью удержаться внутри вечно продолжающейся и такой мимолетной жизни.

Она ему казалась ребенком. Нежная, полупрозрачная, хрупкая. У нее еще все было впереди. Он старик – а она… а у нее… Он видел, что она нравится другим мужчинам. «Только полный идиот может не захотеть вас», – повторял он ей. Грязный безумный старик. Да что говорить? Он стремился просто побыть еще – еще немного. И да, он не планировал, даже не мог предположить, что она так крепко втрескается. С ужасом представил вдруг, что все может затянуться и перейти в отношения, в которых он успеет так одряхлеть, что станет ей в тягость. Будет ловить ее взгляд, наполненный жалостью, а то – и отвращением… Нет-нет, этого он точно не мог бы вынести. Зато он мог исчезнуть, пока до этого еще не дошло. Так будет лучше всем. И он исчез.

Написал ей, чтобы она забыла, жила дальше, не искала его. Затаился в себе, перетерпел. Было тяжело, неприятно, но, впрочем, если разобраться, вполне выносимо. А иногда и вовсе хорошо. Он выходил на балкон, жмурился от утреннего солнца, вдыхал прохладный воздух, выкуривал первую сигарету. Затем одевался и отправлялся в маленькое кафе, где милая пышногрудая барышня в очаровательных конопушках с опущенными ресницами подавала ему кофе и теплый круассан. Вытирая со стола, она как бы невзначай задевала его рукавом, наклоняясь за чашкой, рыжим локоном касалась плеча, восхитительно краснела, и жизнь снова наполнялась смыслом, расцветала и обещала. Всем своим существом он приветствовал простые радости. Поэтому некоторое время спустя он пригласил барышню на ужин, она осталась у него и вполне оправдала ожидания, он был доволен, но сразу же утратил интерес к этому кафе и перебрался в небольшую пекарню с тремя стеклянными столиками и божественным яблочным штруделем.

Когда ему сообщили, что Лида попала в больницу, лежит без сознания, может умереть, он собирался в гости к своему старинному другу.

Все кубарем вспомнилось и ошеломило силой и свежестью. Ему казалось, что это давно не так живо, забылось, поросло, сгинуло. Он долго стоял, потрясенный не только новостью, но и своей реакцией.

13.

По дороге в больницу Лида и Иосиф завернули в какую-то забегаловку, оказавшуюся вполне уютной. Лида то щебетала, не сводя с него восхищенных глаз, то замолкала и задумывалась, расфокусировав зрачки и уставившись на растопыренные в центре столика салфетки. Они заказали два кофе и сырники со сметаной и свежей малиной. Официант поставил заказ Иосифа не ему, а кому-то третьему, не сидящему напротив. Лида изумилась, одарила смуглого юношу испепеляющим взглядом и мгновенно сама переставила все как следует. Ей не хотелось отвлекаться от беседы.

– А-а-а-а, я поняла, – радостно взахлеб говорила она, – ты испугался, что со мной ты потеряешь всех своих многочисленных любовниц. Но это не так, – мы могли бы с тобой мирно дружить и не расставаться, а ты бы продолжал общение с ненасытной толпой.

– Да нет же, ты слишком хорошо обо мне думаешь… толпой… я не смог бы перетрахать такое количество.

– Ну… постепенно, не сразу… Глаза боятся, как говорится, а руки делают…

– А, ну руками мог бы, да.

Лида хохотала, Иосиф улыбался. Вдруг она погрустнела.

– Как ты мог так долго быть без меня? Ты меня не любишь? Ты совсем не скучал? Тебе не было меня жалко? – Ее голос стал прозрачным от слез.

– Все не так. Просто я уже старый, мне семьдесят лет. – Он долго и внимательно смотрел на нее. – Просто меня уже нет.

– Гете в восемьдесят сватался к Урсуле, и ничего…

– Все по-разному чувствуют себя… – Он опустил глаза.

– Ты не любишь меня и не хочешь, – с детской прямотой констатировала она. – Я расплачусь, мне надо разменять деньги.

Она подозвала официанта и попросила их рассчитать.

Лида вышла первой, ее волосы торжественно и победоносно развевались. Она не верила в то, что говорила.

14.

Когда Лиду забрала «Скорая», я подумала, что надо сообщить ее родным или друзьям. На кухонном столе лежал ее сотовый, я внимательно изучила список контактов, это были имена и фамилии с пометками, не наводившими ни на какие мысли о родстве или близости. Только один контакт был помечен звездочкой избранного. Я даже помнила это имя, оно звучало на том нашем единственном чаепитии. В контакте было два номера, я выбрала домашний и с домашнего же, не откладывая, набрала.

После второго гудка ответил пожилой спокойный голос.

– Здравствуйте, Иосиф, – сказала я, – это вас беспокоит соседка Лиды, Анна Семеновна. Лиду только что по «Скорой» забрали в больницу. Мне показалось правильным сообщить вам об этом.

– Господи… что случилось?

– Боюсь, что все довольно серьезно, она была без сознания, и врач сказала, что хорошо бы ее вообще довезти…

– А в какую больницу? Хотя что я – тут одна… В какое отделение?

Голос был взволнованный.

Я не знала, в какое отделение.

– Думаю, там на месте определят. Возможно, в реанимацию. Вы не знаете, кому можно еще позвонить – родители, подруги?

– Нет, я не знаю. Спасибо!

– Да не за что.

В трубке послышались нервные гудки. Я еще раз придирчиво перечитала список, начиная с «аварийной службы» и заканчивая «я СПб», никем не прельстилась и оставила телефон там, где и взяла. Надо было выпустить Яшу, она забилась куда-то наверх, когда приехала «Скорая». Сначала я просто звала ее, обещая много вкусного. Потом, взгромоздившись на табуретку, я попыталась пошуровать там, но чуть не свалилась. Нет, вызывать «Скорую» еще и себе мне сегодня не особенно хотелось. Ладно, в конце концов, пусть посидит здесь, завтра я ее выпущу, когда приду поливать цветы.

15.

Когда они пришли в больницу, их там долго мурыжили, посылали в разные кабинеты, но потом все-таки приняли Лиду, осмотрели, написали какое-то заключение и отправили с богом.

– Покажи-ка, – протянул Иосиф руку, – что там тебе написали.

Он бережно взял вдвое сложенный листок и пробежал глазами. Аккуратно свернул его и вернул Лиде.

– Иосиф, – сказала Лида, – можно я попрошу тебя о чем-то? Это очень важно для меня, а для тебя не имеет никакого значения.

– Можно.

– Я помню, что ты хотел бы, чтобы после смерти ничего не было, но если там все-таки что-нибудь будет, постарайся подождать там меня.

– Ладно.

16.

Вернувшись домой, я обнаружила, что дверь бросила открытой – не настежь, а так, похлопывающей с небольшой амплитудой и ритмическими перебоями. К старости я совсем перестала бояться, что кто-то может меня ограбить. Нет, когда я уходила, то по привычке запирала дверь, но могла бы и не делать этого. Во-первых, если бы кому-то внезапно пригодилось что-то из моих вещей, меня бы это только порадовало. Во-вторых, во мне крепло ясное осознание того, что ничего просто так не происходит. Осознание это было получено опытным путем на протяжении собственной, уже практически прожитой жизни. И хотя со стороны у малознакомых людей и случались события, выглядящие кощунственно и несправедливо, моя собственная жизнь и жизни тех, кого я знала близко, являли собой пример замысла и воплощения – либо какого-то тотального неповиновения законам физики.

После смерти мужа я переехала в наш маленький городок и жила по внутреннему распорядку. Просыпалась рано, как будто что-то ударяло меня в грудь. Читала утренние молитвы и две главы из Евангелия, съедала кусочек подсушенной просфоры и запивала глотком святой воды. Потом садилась работать. Часам к одиннадцати меня начинало клонить в сон, и я ложилась. Часа через два просыпалась снова, завтракала в обед и совершала всякие хозяйственные подвиги вроде уборки, мытья посуды, разглаживания горы белья, которая не переводилась, потому что стирала я часто. Вечером гуляла и снова садилась работать. Много и с удовольствием ела перед сном, потому что разрешила себе толстеть. И толстела.

17.

Иосиф, сгорбившись, сидел рядом с кушеткой, на которой лежала Лида. Она была подключена к каким-то приборам и капельницам, ее маленькое тело обвивали прозрачные трубочки и проводки. На экране что-то вспыхивало и гасло. Он смотрел на подрагивающие ресницы, на слепо перемещающиеся под веками глазные яблоки и пытался представить, что она сейчас видит. А она в это время усадила его на лавочку в парке, потому что видела, что он устал. Ей не нравилось, что он побледнел, она то и дело пробовала рукой и губами его лоб, но лоб был хороший, тогда она начинала щекотно перебирать тонкими пальцами у основания кисти в поисках пульса, считала, сбивалась, начинала заново. Он покорно терпел.

Рядом прошли бабушка с толстым внуком. Мальчик пялился на Лиду, а потом громко сказал бабушке:

– Смотри, баба, тетя целует лавочку.

Иосиф становился все бледнее и бледнее.

– Господи! – воскликнула Лида громко. – Да помогите же хоть кто-нибудь, не видите – человеку плохо!

К ней подбежала девушка, стала расспрашивать, что с ней, доставать телефон.

– Да не мне же – ему! – закричала в отчаянье Лида, показывая на Иосифа, которому на глазах делалось хуже, он совершенно обмяк и еле-еле, с огромным усилием мог приоткрывать глаза.

– Лида, не надо, – сказал Иосиф. Левая сторона рта у него почти не двигалась. – Перестань, меня уже нет. Разве ты не понимаешь этого?

– Надо вызвать «Скорую», – плакала Лида, – ну что же вы стоите, вызывайте, он умирает!

Лида попыталась выхватить у замешкавшейся девушки телефон, но та вовремя сообразила, что к чему, и стремительно удалилась. Лида стала рыться у себя в сумочке, но у нее так тряслись руки, что она ничего не могла разобрать, вытаскивала и снова засовывала обратно ненужные сейчас предметы, потом стала просто выбрасывать их рядом с собой на землю. Телефона не было. Она плакала, понимая, что теряет драгоценное время, что никто не может помочь ей, что Иосиф умирает. А в это время Иосиф взял лежащую без сознания Лиду за руку, положил голову на свою руку, в которой лежала ее рука, и замер. Если бы кто-то сейчас выглянул из-под кровати и посмотрел на него, то увидел бы, что глаза у него открыты, а изо рта течет слюна. Лида посмотрела на него – он сидел, сильно покосившись влево, приоткрывая свежую надпись, нацарапанную на спинке скамейки. Можно было прекращать поиск телефона. Она медленно опустилась рядом с ним. Сил больше не было. Машинально она достала из сумки листок, сложенный вдвое. Долго не могла понять, что это за листок. Наконец сосредоточилась и прочла о том, что у нее констатировали смерть. Все поплыло у нее перед глазами. Противный писк заглушил все остальные звуки. Она закрыла глаза и на какое-то время отключилась.

18.

Когда она открыла глаза, то увидела белый ровный потолок и солнечные блики, шушукающиеся о чем-то детском. В комнате было прохладно, она поежилась и поняла, что обнажена, нашарила рукой и натянула на себя простынку. Повернула голову – у окна стоял Иосиф, он курил. За окном в сине-зеленом захлебывались чириканьем и свистом. Легкие белые занавески, выдыхаемые проточным сквозняком, были то парусами, то крыльями.

– Где мы? – шепотом спросила Лида.

Иосиф повернулся. Он был совсем молодым. Она никогда не видела его таким, но сразу узнала. Как будто монетка звякнула о дно колодца.

– Мы дома и сейчас идем гулять, – объявил он. – Но сначала… – Иосиф подошел и лег рядом, – сначала я должен кое-что сделать.

_____

Пьяный рапсод перестал дышать и закрыл глаза. Все сидели в тишине. Внезапно он шумно вдохнул, схватился за горло и стал жестами показывать, что ему нужно выпить. Вокруг засуетились и протянули ему небольшую амфору. Он глотнул, сморщился и вернул амфору.

– А есть ли у кого-нибудь козье молоко? – спросил старик. – Или чистая вода?

Какая-то женщина подала ему сосуд. Я только сейчас заметила, что у его ног лежит выщербленный килик – или киликс, как говорила бабка Агапия, – в который уже набросали мелких монет. Я подошла к нему и положила статер с изображением Афины Паллады. Он поднял на меня туманные глаза.

– Привет, – сказал он и ссыпал всю выручку в небольшой мешочек на длинном шнуре. – Не сразу узнал тебя. Ты очень повзрослела.

– Я даже не надеялась, что узнаешь. Что – и даже помнишь мое имя?

– Ксения. Помню. Маленькая любительница историй.

– Уже не такая маленькая, – улыбнулась я. – А давай устроим симпосий на двоих? Я знаю тут одно чудесное тайное место.

Мы сели на берегу небольшой речки, я разложила у себя на коленях козий сыр и свежий ячменный хлеб.

– Ты так ушел тогда, я даже не успела попрощаться… – начала я.

– Упреки, подозрения? – чавкая и показывая пережеванное, пошутил пьяный просод.

– Нет, – засмеялась я, – просто я хочу сказать, что помнила о тебе и рада снова встретить.

– Ха! – сказал пьяный просод. – Ты даже не понимаешь, что говоришь. Мы с тобой обречены встречаться – рады мы этому или нет.

– Что ты имеешь в виду? – смутилась я.

– А то, что мы связаны с тобой. И будем встречаться еще миллион раз.

– Ну, на миллион раз нам не хватит нашей жизни, – возразила я.

– А кто говорит, что я имею в виду одну нашу жизнь?

– О, нет, я не верю в эти россказни про реинкарнацию! Бабка Агапия…

– Не сомневаюсь в мудрости твоей бабки Агапии, но хочу открыть тебе одну тайну.

– Про реинкарнацию?

– Да.

– Не надо. Лучше расскажи мне еще одну свою историю.

– Хорошо, но только после этого я открою тебе тайну. Она явилась мне сегодня утром, когда я спал под оливой.

– Ох, ладно, рассказывай историю, а там посмотрим.

Рассказ четвертый

Зеркало

Когда я, шелестя и похрустывая, сдернула с зеркала вощеную бумагу и водрузила его в ванной на место прежнего, треснувшего около месяца назад и лежащего теперь на помойке – я сразу почувствовала разительную перемену. Зеркала, конечно, все немного разные – одни слегка вытягивают отражение, другие сплющивают, одни отражают четко, другие более размыто, одни светлее – другие темнее… Но это зеркало пронзило меня какой-то особой, я бы даже сказала посмертной, ясностью. Оно как будто собирало и доносило своим отражением каждую мелочь, оно было реальней отражаемой им реальности. Глядя в это зеркало, я вдруг нашла свою потерянную, самую удобную на свете заколку для волос, на которую давно уже плюнула. В общем, вопреки примете мое старое зеркало вышло из строя, не принеся мне особых несчастий. Напротив, даже вот обрадовало совершенством зеркала, приобретенного ему взамен.

Сегодня я пришла домой почти в полночь. Был ужасный день – на работе завал, совпадения какие-то дурацкие, домой шла, завернула в магазин, не заметила стеклянную дверь и в кровь расшибла нос… Да, это было даже смешно, а в довершение всего мой давний, с тех самых, еще университетских, времен, приятель предложил мне выйти за него замуж. Полный бред, мы знакомы почти сорок лет. К чему портить дружбу двум добрым старым хрычам, не понимаю. В общем, не день, а хрен знает что. Слава Богу, он закончился! Жаль только, что при моей затворнической жизни мне даже некому было пересказать все его нелепые дикие перипетии. Да и спать хотелось невыносимо.

Умывшись (расквашенный нос заложило, и дотрагиваться до него было больно), я отняла руки от лица и почувствовала, что ослепла. На секунду. Это не успело стать мыслью, я быстро поняла, что просто эти идиоты опять отключили электричество. Целую неделю одно и то же! Или это все-таки перегорела лампочка?

Нащупывая в темноте влажной рукой ускользающую железную щеколду и открывая дверь, я подумала о том, что внезапная слепота – это такой лейтмотив моих кошмаров. Помню, мне снилось даже, что я пришла в ванную умываться, вытащила, значит, глаза и, ничтоже сумняшеся, сожрала их. Или надкусила просто, не помню, врать не буду. Но факт, что пользоваться ими по назначению стало уже затруднительно. Я пришла в ужас, осознав во сне, как меня подставила внезапно напавшая на меня прожорливость, и, не приходя в себя, проснулась. Вспоминая эту историю и уже практически раскрыв дверь, я задним числом сообразила, что зеркало немного светится.

Я закрыла дверь. Зеркало тихо светилось. Этого света было недостаточно, чтобы что-то освещать, но само оно определенно светилось. Едва заметно, утробно, внутренним светом.

Свет исходил из краев зеркала, как это бывает, когда за плотно закрытой дверью – освещенная комната, и ее свет протекает в щели. Я провела по рамке растерянным пальцем – она была неожиданно теплой и слегка дышала. Кроме того, я почувствовала робкий сквознячок, дующий отсюда туда.

Немного выждав, чтобы привыкнуть к происходящему, я прикоснулась пальцем уже к самой зеркальной поверхности – он моментально был втянут темной теплой водой зеркала, как воронкой, в которую утекает вода из ванной. Без усилия я вернула палец обратно – он оказался сухим и несколько секунд слегка светился, зараженный свечением зеркала. По всей вероятности, в зеркале не водились бешеные волки.

Я просунула в него кисть руки, руку по локоть, затем по плечо. Глупо хмурясь, я пошевелила ей и поразмахивала, чувствуя кожей тепло и движение воздуха, как если бы за зеркалом светило солнце и перебирал свежие листья весенний ветер. Немного поколебавшись, я вернула себе руку – зеркало отпустило ее с легкой неохотой. Приблизив к зеркалу лицо, я стала различать слабые звуки, а в мой страдальческий носовой резонатор чудом просочился смешанный запах каких-то цветов и ягод. Зажмурившись, я всем лицом окунулась в зеркало, пустив по коже расходящиеся круги дрожащей теплоты и упругости. В ту же секунду я задохнулась от свежего воздуха, и яркий свет сделал мои веки полупрозрачными красными витражами.

Когда я, наконец, решилась открыть глаза, то увидела, что моя голова оказалась в комнате, которая была освещена непрямыми солнечными лучами, рассыпавшимися из распахнутого окна. Окно на вдохе то испуганно втягивало в рот белую тонкую ткань занавески, то выдувало из нее бубльгумовский пузырь. Мебели было немного, и вся она была из того же светлого дерева, что стены, пол и потолок. На столе стояла тенистая ваза с желтыми листьями, веточками вербы и яркой рябиной. Одна из стен была полностью обнесена книжными полками. Самого беглого взгляда было достаточно, чтобы я узнала их все – это были мои книги, те произведения тех авторов, вышедшие в тех изданиях, что я когда-либо читала.

Наверное, моя голова на стене выглядела этаким безрогим охотничьим трофеем. Стараясь держать его как можно устойчивей в этом солнечном мире, в мире потухшей лампочки я с изрядным усилием подтянулась на руках, которые не смущала царящая в ванной тьма, встала ногами в скользкую раковину и всем моллюском вылезла из зеркала. То есть, конечно, залезла, но в итоге все равно – вылезла.

Наступив влажными домашними тапочками на прочную тумбочку, которая стояла специально под двероподобным зеркалом, я легко соскочила на пол и осмотрелась. Мне нравилась тотальность восприятия, вдруг открывшаяся во мне. Я стояла посреди комнаты, и все происходящее принадлежало мне, было мной. То ли все предметы обладали здесь какими-то особенно чистыми цветами и линиями, то ли качество моего зрения стало иным от этой перемены мира, но я видела очень четко каждую мелочь, каждая мелочь была важна.

Я обошла комнату по периметру, двигаться было легко, как будто я долго ходила с двухкилограммовыми гирями, навешенными на руки и ноги, а теперь их сняли. Нос, кстати, тоже перестал болеть. Из окна был виден осенний разноцветный лес. Я легла животом на подоконник и свесилась вниз головой – до земли было метра четыре, значит, в доме должен быть еще первый этаж. Выйдя из комнаты, я вприпрыжку спустилась по неширокой заворачивающейся лестнице, намертво задавив в себе внезапное желание съехать вниз по перилам. Здесь было что-то вроде столовой – в центре стоял стол, окруженный послушными стульями, у стены – добродушный посудный шкаф, у стены напротив – оранжевый диван. Плотные шторы, посуда в шкафу, абажур – все было такого же веселого оранжевого цвета. В углу из громадного пупырчатого оранжевого горшка росла пихта. Я подошла к ней и проверила землю – влажная. Открыла буфет и сразу разглядела баночку с мандариновым вареньем. Такое получается, когда длинно и тонко нарезают кожуру, а потом варят недолго вместе с соком, мякотью и сахаром.

Когда я вышла из дома, то оказалась на пляже. Под ногами песок, впереди – бескрайние морские просторы. Солнцепек, соленый гладкий воздух, справа по курсу – оазис с яркими тропическими цветами и чудаковатыми деревьями. Бесшумно припадая на оба крыла, мимо меня провздыхала большая желто-фиолетовая бабочка.

Я сделала несколько шагов, набрав полные тапки обжигающего песка, остановилась и стала вытряхивать его, зажигательно поднимая ноги и аплодируя себе подошвами по пяткам. Солнце светило яростно, с полуденным максимализмом. Так и обгореть недолго. Все-таки тут, выходит, лето… Хотя это странно, потому что из комнаты мне почудилось, что стоит осень. Я решила выйти к тому лесу, который заприметила из окна. Повернула за угол – и моментально оказалась в другом времени года.

Да, здесь была осень, все, как должно быть осенью – температура воздуха, запах, цвета. Ошеломительный покой падающих листьев. Я прошлась вдоль стены дома и завернула за следующий угол – у меня перехватило дыхание от холода. С этой стороны была зима. Вдали виднелась подбеленная кардиограмма гор. Недалеко от меня с когтистой сосновой лапы мягко ухнул припадочно искрящийся снег, в дупло занырнул голубоватый хвост белки. Мороз, однако. Без унт – или как их там? – в тундре, однако, неуютно. Я со всей возможной поспешностью добежала до нового угла, завернула еще раз – и на меня обрушилась весна. Оглушительно щебетали птицы, прямо мне в бай хуэй капала вода с крыши и проникновенно стекала за шиворот. По краям парковых дорожек, выложенных седыми плитами разной геометрической формы, через каждые несколько метров стояли удивленные скамейки.

Я подошла к ближайшей и вкрадчиво села. Событийно все это должно было, конечно же, напоминать мне сновиденье, но по ощущениям, по их ясности и глубине, по степени моего присутствия каждую секунду и осознанности – это никак не могло быть сном. По крайней мере, моим сном. Обычно мне снятся приглушенные сероватые сны, где я – не я или не совсем и не всегда я, в них я не пугаюсь страшного и никогда не смеюсь, двигаться в моих плотных, тягучих снах бывает тяжело, как в воде, а выныриваю я из них сомнительно отдохнувшей. Особенно последние десять лет. Возможно, это просто началась старость…

Пока я размышляла о природе происходящего, в глубине дорожки появилась человеческая фигура. Сначала я не поняла – приближается она или удаляется, потому что она как-то немотивированно меняла свой размер, а может, так просто казалось. Но потом она, уже точно увеличиваясь, стала приближаться. Я теперь видела, что это длинноволосый старик, видела его длинную белую бороду, темная морщинистая рука сжимала посох, он был облачен в длинные светлые одежды. Когда он подошел достаточно близко, я поняла, что он невероятно высокого роста, метра три. Я поднялась ему навстречу.

– Здравствуй, Лиза, – произнес он, присаживаясь на скамейку и жестом приглашая меня сделать то же самое.

– Здравствуйте, – ответила я. Вокруг старика ощущалось сильное тепловое поле, как будто он был огнем в камине.

Меня зовут не Лиза, но мне не хотелось ему возражать. Тем более что с этим именем у меня было кое-что связано. В детстве оно мне не то чтобы нравилось, а я смотрела на себя в зеркало и чувствовала, что оно подходит мне больше, чем что бы то ни было. Я даже обещала родителям, что, когда буду получать паспорт, непременно возьму его взамен придуманного ими. Конечно, я ничего такого не сделала. Но однажды был странный случай – странный по тому впечатлению, которое на меня произвел. Я шла под дождем на урок бальных танцев, было мне лет тринадцать, наверное. И вот, выходя из подземного перехода, я вдруг услышала, что кто-то зовет: «Лиза! Лиза!» Я подняла глаза и увидела старенького дедушку, протягивающего ко мне руки. «Лиза!» – повторил он жалобно. Я растерялась и поспешила пройти мимо, а он все просил меня быть ею вслед – так что я еще долгое время чувствовала себя виноватой в том, что не была той, кого звали – «Лиза».

Поэтому сейчас возражать мне не захотелось. Тем более что и тогда, и сейчас где-то в глубине души, втайне от себя, жила во мне уверенность, что это не ошибка, что обознались совсем другие люди, много других людей, а эти – узнали.

Некоторое время старик сидел молча, распространяя вокруг себя молчание и теплоту. Сначала я просто слушала его молчание и грелась, потом постепенно его молчание передалось мне, я перестала думать, и мы какое-то время – вне времени – сидели в абсолютной тишине. Птицы молчали, как рыбы, эволюция шла вспять. Мне даже показалось, что у меня остановилось дыхание, но старик заговорил.

– Ты очень давно не приходила. – В его голосе не было осуждения. Но он сожалел – обо мне.

– Прости, – сказала я, совершенно естественно перейдя с ним на «ты». После нашего молчания расстояние между нами сделалось исчезающе маленьким, сократилось до нуля. Практически я просила прощения у себя.

– Теперь ты можешь приходить сюда часто. – Он посмотрел на меня глубоко.

– Я буду, – пообещала я искренне.

– Ты можешь не уходить отсюда, – сказал он тихо.

Я молча кивнула. Я знала об этом. Чувство возвращения домой становилось все отчетливей.

– Я умерла? – спросила я без тревоги. Я вдруг ясно представила, что в ванной валяется на полу бледная рухлядь моего тела, темнота проникла внутрь него, а лампочка, возможно, горит. И будет гореть еще очень долго.

– Ты не умерла, – улыбнулся старик. – Но теперь ты знаешь, что у тебя есть куда умереть.

– Кто ты? – спросила я зачем-то, запасливо добавив: – Что это за место? Почему я сюда попала? И почему я сюда попала только сейчас?

– Неужели тебе здесь плохо? – не ответил старик.

– Хорошо… Это ведь и подозрительно. Понимаешь, я давным-давно, когда была ребенком, засыпая, представляла, что у меня есть в стене тайная дверь, ведущая в другой мир, в котором есть маленький домик, окруженный с четырех сторон света четырьмя временами года. Потом я забыла об этом, но сейчас вспомнила. Тут все, как я когда-то мечтала.

– Все? – Он как будто хотел мне что-то подсказать.

Я задумалась. В общем, это немыслимое счастье – жить в мире, созданном тобой же. Или что-то тут недовоплощено из моих мечт? Или чего-то я недомечтала?

– Я здесь поэтому? Потому что, узнай я о каком-то тайном изъяне моего мира после смерти, я не смогу его исправить?

Старик кивнул. Я вдруг заметила, что за время нашего разговора он сделался меньше. То есть он был по-прежнему высоким, но все-таки не таким великанским, как сначала. Осталось в нем, наверное, около двух метров.

– Но я не знаю, что это за упущение. Надо подумать, побыть здесь подольше.

– Тебе лучше побыть тут одной, – сказал старик хитровато.

Он поднялся. Длинные одежды волочились по земле. Двух метров в нем, конечно, не было. Хорошо, если он был чуть выше меня. Я смотрела, как он удаляется, волшебно не путаясь в белых складках. Что-то изменилось в его походке, я не сразу поняла, но она стала какой-то более подвижной, что ли? Она стала – женской?! В этот момент старик обернулся и посмотрел на меня новым лицом. Старым знакомым, все еще женским, лицом. Тем самым, которое каждый день смотрело на меня из зеркала.

«Да, – подумала я, со всей безысходностью понимая, что оставила сигареты дома в сумке, – это в самом деле серьезно. Одиночество для меня, конечно, дело привычное, но обречь себя на него на всю жизнь после смерти – надо десять раз подумать».

И мне внезапно остро захотелось подумать об этом с другой стороны зеркала. Без особых приключений вернувшись в темную ванную, я пошла в спальню (на электронных часах было зеленое без трех минут двенадцать, идиоты электричество не отключали, надо бы в ванной лампочку поменять) сомнамбулически разделась и легла. В шесть часов пропищал будильник.

Стоя в подрагивающем поезде метро, я чувствовала, что изменилась. Ночное перемещение оказалось тем главным пазлом, благодаря которому мое представление о жизни и смерти начало складываться во что-то осмысленное.

Мне стало страшно остаться навечно наедине с собой, погрузиться в себя, сослать себя без права переписки. Это как сойти с ума. Сумасшествие всегда пугало меня сильнее всякого физического уродства и урона. Но что делать с моим врожденным одиночеством, с моей неспособностью нуждаться в людях, любить людей так же, как времена года, оранжевый цвет и мандариновое варенье – я не знала. Я никогда не умела пустить в себя другого человека, зная, что окажусь совершенно беззащитной на своей территории. Пустить в себя, разобрать баррикады, расслабиться – «а, пусть делают, что хотят», наблюдать, свидетельствовать?..

Странно, кажется, теперь я могла себе это позволить.

Дикторский голос патетически объявил мою остановку. Кто-то из вошедших уверенно пихнул меня в бок, но я удержалась на ногах, более того, продвинулась ближе к двери. Несколько человек поменялись между собой местами, я заняла окончательно удобное положение, посмотрела на несущуюся ночь в окне, помаргивающие отражения пассажиров – и вдруг заметила старика из зеркала.

Он восседал в своих длинных одеждах, держа посох между колен, и смотрел на меня в упор. Поймав мой взгляд, он улыбнулся. Я резко обернулась. Старик спал, приоткрыв рот, покачиваясь в такт движению поезда. На нем была черная кожаная куртка, кашне, волосы и борода были достаточно короткими, – и все-таки это был он. Я снова посмотрела в зеркало окна, но в это время поезд выехал из тоннеля на свет и воздух. Когда мы вернулись в подземелье, старик в стекле уже не отражался. А на его месте сидел какой-то мужик. Наверное, я слишком вызывающе его разглядывала, потому что он тоже обратил на меня внимание. Господи… да это же Димка! Ну ничего себе! Как ты здесь? Давно?

_____

Пьяный просод закончил.

– Слушай, вот объясни мне – ты не помнишь истории, которые рассказываешь, но знаешь, что означают все эти странные реалии, которые ты в них упоминаешь?

– Поскольку я не помню самих историй, то не понимаю, и о каких странных реалиях идет речь, – пробурчал просод. – Хотя не совсем. Дело в том, что у меня еще бывают сны. Вот их я как раз запоминаю. Например, сегодня мне снилось, что я встречу тебя. И хотя я не сразу узнал твое лицо, я ждал, что ты появишься.

– Это и есть твоя тайна?

– Нет, это только часть моей тайны. Понимаешь, когда я рассказываю свои истории, я становлюсь кем-то другим. И недавно я понял, кем. Через много-много лет на свет родится одна девочка. Она не будет знать греческого языка, хотя в роду у нее будут греки. И вот она вырастет и станет сочинять истории, которые я сейчас рассказываю.

– Звучит довольно безумно, – сказала я сдержанно. Меня почему-то раздражали такие тайны. То есть в историях, которые, понятное дело, выдуманы, мне они нравились, но когда кто-то пытался всякие бредни выдавать за правду, я начинала злиться.

– Ну, как бы это ни звучало, мне пора. Рад был с тобой повидаться. Жди меня через десять лет.

Пьяный просод потрепал меня по голове и ушел, а я осталась сидеть на траве.

Рассказ пятый

Я ждала его десять лет, но он не пришел. За это время многое произошло – я вышла замуж, у меня родилась дочь, а потом сын, а потом была война. А потом мне казалось, что моя жизнь закончилась, но прошло еще десять лет.

Однажды утром я открыла дверь, чтобы вынести подышать комнатное растение, и в двух шагах увидела его.

Он был все так же сед, но стал как будто бы крепче. А вот я сильно состарилась. Наверное, со стороны мы выглядели почти ровесниками. Я вскрикнула и крепче сжала цветочный горшок.

– Здравствуй, маленькая любительница историй, – сказал пьяный просод. – Не найдется ли у тебя козьего молока?

– О, боги, я уже почти перестала тебя ждать! – воскликнула я, вручив ему цветочный горшок и заключив в объятья. – Прошло двадцать лет!

– Да, время летит быстро, я за ним не успеваю. – Он вошел в дом и осмотрелся.

– Да-да, оно совсем тебя не коснулось, ты все тот же.

Мне хотелось скорее усадить его за стол и накормить черной похлебкой. Я стала наливать ее в лекану, но пьяный просод остановил меня.

– Я не ем мяса, – и, увидев мое растерянное лицо, добавил: – Да ты не огорчайся так. И прости меня, я нечаянно отсчитал десять лет не с той стороны.

– Как это – не с той стороны? – спросила я, выливая обратно черную похлебку и выставляя на стол козий сыр, хлеб, фиги.

– Это часть моей тайны, но вот ее слишком долго рассказывать, и, признаться, я и сам не все понимаю. Но я могу рассказать тебе историю.

– Удивительно, но мне действительно хочется ее послушать.

– Разве это удивительно?

– Да, мне очень давно уже ничего не хотелось.

– Тогда слушай.

Зрение

Зрение стало уходить от нее кусками спектра, по дороге ослабляя четкость пока не тронувшихся красок. Кинескоп ее телевизора садился, вечер начинался теперь с утра.

Иногда цвета возвращались к ней, но без форм, а просто раскрашивая собой воздух, зависая в нем косыми лучами неотступно заходящего солнца.

Она выходила на улицу и, как обычно, шла через парк, с опасливым вниманием глядя себе под ноги. Путь, который раньше занимал у нее три минуты, преодолевался теперь полчаса. Она напрягала глаза, но не умела понять, идет по газону или по дорожке. Она вроде бы видела дорожку – и вроде бы сходила с нее… Однажды ей сделал замечание праздный охранник, скрывавший под суровостью мундира свой выходящий за рамки должностных обязанностей интерес к женщинам. Давно готовая к этому позорному окрику, панически ожидавшая его все это меркнущее время, она ускорила шаг, оступилась – и упала, попытавшись спастись кустом шиповника.

Сначала пришлось оставить работу. Несколько месяцев она в сопровождении матери ходила по врачам. Врачи давали надежду, капали белладонну, от которой мир радужно расплывался, словно лужица машинного масла на солнце, смотрели глазное дно, брали кровь на анализ, прописывали разноцветные таблетки, назначали инъекции. Проходили дни. Врачи холодно пожимали плечами и посылали к другим врачам, которые задавали Марине много вопросов, снова назначали ей инъекции и прописывали бледнеющие и теряющие очертания таблетки. Проходили недели. Врачи холодно пожимали плечами.

Марина целыми днями сидела в полутемной комнате, иногда вставала и стояла. Потом снова садилась… Подглядывавшая за ней мать зажимала ладонью рот и так доносила жалобы и плач до телефона, по которому срывающимся шепотом говорила с подругами.

Зрение уходило.

А может быть, переходило в сны, становясь более внутренним, усиливая внутреннее. Снов было много, они спотыкались друг о друга всю ночь, торопясь распахнуться перед ней именно сегодня. А завтра начинали сниться с того самого момента, на котором прервались пробуждением. С каждым разом пробуждение все менее резко вмешивалось в их ход. Оно наступало, но сон продолжал сниться, затмевая собой все более робкую явь.

Отчаявшись получить действенную помощь от врачей, мать повела ее к знахарке. Та поводила руками, покачала головой и ушаркала на кухню погреметь посудой, включить и выключить водопроводный кран. Вернулась, неся в руках пластиковую приталенную бутыль. Бутыль равнодушно и страшно зевнула Марине прямо в лицо плезиозавром вымершей этикетки, булькнула и влажно нырнула к ней в ладони.

– Встань, дочка, на рассвете, повернись лицом на восток, помолись Господу и попроси, чтобы забрал у тебя твою хворь. Спаси тебя Господи, дочка. – Знахарка перекрестила Марину.

– Вы думаете, поможет? – обреченно спросила Марина. Ее голос почему-то обзавелся от этой комнаты плоской хрипотцой и показался самой Марине совершенно чужим. Он отразился от серванта с прозрачными створками, протиснулся между мутной шторой и подоконником и выпал в форточку. Несколько секунд спустя внизу сыто и сочно каркнула ворона.

– А вода? – сообразила уточнить мать.

Она мелко помаргивала, стараясь не замечать откровенно не впечатляющего вида знахарки, а сосредоточиться на предваривших их визит восторженных рекомендациях одной хорошей (а ее – шапочной) знакомой ее знакомого, которую она случайно (а случайностей не бывает) встретила на рынке. Знакомая поведала ей несколько исторических фактов из жизни сына своей соседки, которого знахарка за несколько сеансов (или как там это у них называется?) исцелила от болезни, которую соседка соседки, округлив глаза, шепнула бедной матери рядом с ухом. Будучи не сильна в медицинских терминах, мать Марины изрядно впечатлилась сакральным звучанием недослышанного латинизма и, не мешкая, записала адрес и телефон чудо-старухи.

– А воду пить можно… Брызгать можно, умываться ею. Глаза умывать, да, глаза – утром и на ночь. Пусть прямо наберет в ладошку и поморгает. – Знахарка пожевала тонкими губами, излучавшими вертикальные морщинки. – Если верует – то поможет, – повторила она убежденно.

Когда зрение ушло от Марины совсем, она почувствовала, как над ней опустилась крышка гроба, и странно было находиться в нем живой. Ужас и паника, уставая, перемежались периодами апатии, но восстанавливали силы и снова принимались за нее. В ней накопилось много боли.

Марина роптала. Упреки вращались вокруг своей оси, притянутые огромным непониманием, создавая вокруг ее головы кольцо Сатурна. Кольцо сжимало голову, словно кому-то было необходимо, основательно закрепив Марину в тисках, поработать над ней – подкоротить, обтесать, распилить. Сделать подходящей.

Когда работа была завершена и спутники разлетелись, отпущенные волей Мастера, Марина погрузилась в молчанье. Она сидела в темноте и распространяла тишину, как расширяется вселенная. Росла и становилась никем. Достигнув в этом предела, она остановилась, наткнувшись на свои края и на какое-то время потеряв дыханье.

В тишине и темноте к ней пришел голос. Вдохнув, как первый раз, она открыла в себе возможность новой жизни. Темной, но звучащей, обостряющей слух. В безопасности утробного уюта она доверилась голосу без борьбы. Может быть, он ей снился, но сейчас она уже не отличала яви от сна, и в общем-то это было безразлично. Она сидела, выпрямив спину, допуская, что сходит с ума, и слушала голос, улыбалась, слушала голос и, до смерти пугая мать, отвечала ему.

– Ты любишь ездить в общественном транспорте? – спрашивал голос.

– Терпеть не могу! – отвечала Марина. – Но сейчас мне в общем-то особенно и не надо никуда ездить…

– Мне сейчас уже тоже, – смеялся голос. – Но однажды, когда я ехал в маршрутном такси, я видел кое-кого, кто еще сильнее, чем мы с тобой, не любил это дело.

– Не может быть, – улыбалась Марина. – И кто же это?

– Кот.

– Кот? Кот Бегемот?

– Кажется, его звали Мавром. Правда, очень удачное имя для черного кота? То есть для кота, а тем более – черного.

– Да, звукоподражательное, – улыбалась Марина.

– Ну вот, этот Мавр, которого посадили в клетку, как птицу или тигра, так надрывался, что глупая хозяйка не находила ничего более утешительного для них обоих, чем приговаривать ему торопливое «кис-кис-кис». Несчастное животное не могло ни выйти на этот зов из клетки, ни тем более вырваться из маршрутки, увозящей клетку в неведомые дали, и терзалось все громче.

– Ты считаешь, что я похожа на этого кота?

– Да, а я на глупую хозяйку…

– Нет, на глупую не похож совсем.

– Хорошо, – улыбался голос. – Но я думаю, что в общем-то мы все иногда похожи на этого кота. Когда боимся неизвестности. Когда нам кажется, что нас посадили в клетку и везут куда-то, а мы не только не можем вырваться, но и слышим, как кто-то или что-то зовет нас, а ведь тогда сидеть спокойно и ждать конца путешествия делается совсем невыносимо.

– Да, – соглашалась Марина. – Но самое смешное, что везут-то кота всего лишь, чтобы подлечить левое ухо, которое он сам себе разодрал.

– Какого кота? – напряженно спросила мать. Она уже с минуту стояла в дверном проеме и теребила половую тряпку, скрученную в бараний рог. Поседевшие волосы были растрепаны, глаза неестественно блестели.

Марина перестала улыбаться. Ее лицо будто выключили, как лампочку.

– С кем это ты разговариваешь? – продолжала мать. Она вошла в комнату, села на диван рядом с дочерью и уложила тряпку себе на колени. – Мариночка, Маруся, ты же знаешь, меня очень пугает, когда ты так… – Мать подавила восьмибалльный всхлип.

– Она очень любит тебя, – сказал голос.

– Да, я знаю, – ответила Марина.

– Давай поговорим, я ведь всегда рядом, всегда с тобой, Мариночка. – Мать убрала влажной холодной рукой прядь волос со лба Марины. – Поговори со мной.

– Ну что – Мавр сделал свое дело? – уточнил голос испытующе.

– Да, – улыбнулась снова Марина.

– Вот и хорошо, – обрадовалась мать. – Мне, кстати, сегодня утром тетя Женя звонила. Представляешь, Сережка в субботу женится. На светленькой такой девочке, помнишь, мы их как-то с тобой видели, еще в октябре? Она беременная, на шестом месяце. Говорят, будет дочка.

– Я сочинил для тебя песенку! Про тебя! – радостно сообщил голос.

– Здорово! – восхитилась Марина.

– Щас спою, – сказал голос голосом наевшегося мультфильмовского волка (или пса?).

– Да, я тоже так рада за них, – подтвердила мать, действительно не помнящая себя от радости, потому что она уже давно не разговаривала с дочерью так долго и успешно. – Так рада…

– Спой, – поощрила Марина. – Мне еще никто не посвящал песен.

Мать, открывшая было рот, закрыла его резко и как-то некоординированно, как кукла из «Улицы Сезам».

– Господи, Господи, – горько прошептала она, поднялась и, прижав к груди задремавшую тряпку, ушла плакать.

Голос помолчал, а потом тихо запел.

Постепенно, чтобы пощадить мать, Марина научилась отвечать ему мысленно. Они говорили непрерывно, срастаясь все плотнее в бесплотности речевого акта, их диалог монологизировался, и становилось все сложнее отделить друг от друга их мысли. Голос приподнимал Марину и летел с ней над самым небом ее памяти. Ощущение полета отсылало ее в детское счастье качания на качелях.

…Мама накрутила ей волосы на шелковые ленточки – на них было нежестко спать, и, когда их снимали, локоны получались такие упругие, что делали длинные волосы короткими. Но скоро расходились и становились совсем чудесны. Марина всю ночь спала на ленточках, чтобы майским утром идти с отцом на праздник. Ей пообещали флажки и воздушные шары, нарядили и выпустили из дому – ждать. И вот она вышла во двор, оглушительно пахнущий весной. Все вокруг просто разрывалось от солнца и щебетания птиц, сердце у Марины заколотилось набирающим скорость поездом. Она стала на дремучие качели красными лаковыми туфельками и принялась раскачиваться так высоко, что едва не касалась расцветающих веток большой вишни. Секунды невесомости в крайних точках полета были особенным занывающим восторгом. Распущенные волосы метались по ее лицу, она щурилась от них, от ветра и света, от смеха и от удовольствия. И от того, что ей не нужно было ни на что смотреть, ничего видеть. Марина была слепа и счастлива…

Марина была слепа и счастлива. Если бы она знала, что потеря зрения окажется для нее источником любви и радости, она бы сама ослепила себя. Когда ее счастье стало невыносимым, когда она переполнилась им, то она просто вышла за свои пределы. Из тесноты и мрака. «Кис-кис-кис», – подумали они оба и засмеялись.

Она шагнула в свет, хлынувший со всех сторон, и зависла в воздухе невесомостью крайних точек полета на детских качелях. На руках и на платье, образовывавших ее «стеклянный» контур, светящийся и прозрачный, расползлись, исчезая, чернильные осьминоги смерти. Пронзенная светом, Марина почувствовала, что, погружаясь в него, расправляется, как сине-зеленые водоросли, которые она любила доставать из реки, превращая в бесформенный плотный комок, и снова окунать в воду, любуясь оживающей шевелюрой. Она дышала (дышала? дышала без вдоха и выдоха?) всей собой и, кажется, видела не глазами, а лицом. Нет, головой… Всем телом. Зрение было теперь ее сутью, она превратилась в зрячесть.

На диване в полуразвалившейся позе сидело ее мертвое тело, похожее на небрежно снятые в темноте усталые колготки. Слепота осталась в нем, оказавшись непроницаемой шторой зеленоватых открытых глаз, остановившихся много раньше сердца. Маленький черный зрачок был воронкой, черной дырой, втянувшей весь видимый мир в себя и не пропускающей света. Марина всматривалась в старое удивленное лицо – такое чужое, едва заметно намекающее на их знакомство и совсем уже незаметно – на родство.

Рядом с оставленным телом, одновременно с оставленным телом Марина увидела свой «голос», такой же светящийся, дышащий светом, как она. Она обняла его, и это было очень тепло и глубоко. Все предметы в комнате мерцали и прозрачнели, медленно прогорали, помогая проступить сквозь себя другому особенному свету. Тому. Свет нарастал и, наконец, вспыхнул так ярко, что все прежнее исчезло.

Марина вышла и – ушла. Как солнечный зайчик уходит вместе с солнцем.

_____

Мать, убитая горем (полагавшая свою Марину мертвой, вот этой мертвой Мариной), похоронила исхудавшее тридцатипятилетнее тело одиннадцатого апреля в два часа пополудни.

Удивительно, что в этот же день и час из их подъезда вынесли и поставили неподалеку с Мариной другой гроб. Гроб не открывали, и рядом с ним никто не плакал. Мария Тимофеевна пояснила потом Татьяне Ивановне, что умер юродивый – как бишь его? – Феликс, тихо доживавший свои дни в соседней квартире. А гроб не открывали, потому что он умер-то уже не пойми когда, ведь одинок был и никто к нему толком не захаживал. Тихий был, глухонемой.

_____

– Твои истории не всегда понятны, но утешительны. Мне кажется, я слушаю их в каком-то оцепенении. Жаль, что тебе самому не дано их услышать.

– Однажды я слышал свою историю, но ты мне не поверишь, если я тебе расскажу.

– Слышал свою историю? Кто-то пересказал ее тебе? Ну нет, это же совсем другое.

– Да нет же, я слышал, как я сам рассказываю историю. Видел себя и слышал. Однажды я оказался в храме Аполлона и заснул там.

– А, так тебе это приснилось?

– Не совсем. Я заснул, а потом проснулся среди ночи и увидел в воздухе отражение… Как в озере, немного подрагивающее, но вертикальное. В этом отражении я сидел в окружении людей и рассказывал историю. Меня очень удивила и сама история, и мой голос. Могу пересказать тебе ту историю.

– Да, конечно.

Рассказ шестой

Стеклянный дом

Искрящееся море всасывало себя сквозь голливудский оскал прибрежной гальки и снова с размаху наскакивало мне на ноги озабоченным пуделем тети Зины, давно ослепшим от старости, но не утратившим интереса к прохожим конечностям. Я шлепал, подкатив джинсы, периодически и поочередно бултыхая из забывчивой руки бесполезные сланцы, легко поднимал их, истекающих морем, оглядывался на закат, понимая заново что-то очень веселое, превращающееся от произнесения в патетическое, улыбался сам себе и шлепал дальше. Коктебель, который я полюбил еще ребенком, был, что называется, «уже не тот» – набережная, на которой стоит дом Волошина, утыкана кабаками, усыпана мусором, извергаемым отдыхающими с невероятной плодовитостью, оглушена дрянной музыкой. Но здесь – когда забредаешь подальше оттуда – все еще по-прежнему.

По колено в воде я завернул за утомительно входящую в море скалу и моментально увидел дом – такой, особенный, начисто лишенный несущих стен. Жилые дома вообще-то почти никогда так не строят, но этот был жилой, и фактически стены его были из стекла.

Вокруг дома ярко росли осенние цветы, а над ними висели, подрагивая, словно марионетки, засыпающие бабочки. Засыпающие здесь, а где-то там просыпающиеся китайским философом Чжуан-цзы, не могущим спросонья сообразить, кто он: человек, которому снится, что он бабочка, или бабочка, которая во сне видит себя человеком. Одна из призрачных стен этого строения, выходящая на обращенную к морю террасу, была гостеприимно приподнята. Поскольку постучать даже символически было некуда, я, робко потоптавшись холодно высыхающими на ветерке и наконец пригодившимися сланцами, зашел вовнутрь. Вошел внутрь, как к себе домой.

Комната была огромным сложносочиненным гибридом кухни, гостиной и библиотеки. Мое внимание сразу же привлекли высокие, в потолок, книжные стеллажи, и я бы наверняка, охамев окончательно от простоты, с которой сюда проник, загляделся на них подробнее, но невнятно ощутил движение в просвечивающем в другую комнату проеме.

Приблизившись к проему, я остановился в некотором замешательстве – не столько не решаясь прервать происходящее там, сколько от глуповатого изумления. Картина была в самом деле комична: человек примерно моих лет увлеченно полемизировал о чем-то с нелепо состряпанным из электрического чайника в вязаной шапке и разного другого многопонятного хлама и тряпья подобием собеседника. «Собеседник» был предельно учтив и лишь изредка позволял себе слегка усомниться в разворачиваемых перед ним многоярусных сентенциях едва заметным наклоном чайника влево, так что со временем, вероятно, он бы таки потерял голову.

Оба сидели в исполинских креслах друг против друга, и человек, поглядывая в ноутбук, покоящийся на круглом столике, разделяющем кресла, интенсивно пояснял:

– …в общем-то атеист – это крайнее выражение космического юмора. И вместе с тем атеист – это божественный триумф. Игра с самим собой в прятки. Он так хорошо спрятался, что не нашел сам себя, превзошел сам себя! Вот! – Человек подъял указующий перст, повернул голову и бородато посмотрел прямо мне в глаза.

Я смекнул, что трагически опоздал с тем, чтобы ретироваться незамеченным, и пришибленно кивнул головой, тщась произнести что-нибудь разъяснительно-оправдательное в свою честь. Но успел только предварительно помычать и поразводить руками. Человек, похоже, нисколько не удивился, увидев меня в своем доме. Наверное, к нему часто захаживали случайные путники, хотя домик в общем-то стоит основательно на отшибе.

– Вот! – повторил человек, поднимаясь из кресла и глядя на меня многозначно. – Вот вы и пришли. А! – аффектированно вскрикнул он, порхнув ладонью в сторону своего недавнего приятеля. – Не берите в голову, – одиночество, знаете ли, уединенность, так сказать… То в шахматы сам с собой, то вот, простите, рассказ… Как это? «Слушателей нужно духу поэта, будь то даже бараны». – Он заливчато захихикал, идя мне навстречу и протягивая руку.

– Александр, – представился он с весомостью.

– Александр, – ответил я, стараясь интонационно скомпенсировать возникшую тавтологию и параллельно удивляясь его радушию. Может, он принял меня за другого. Ждал кого-то визуально, может быть, незнакомого, а тут я…

– Я тут гулял по берегу и забрел в ваши края… у вас открыто было… и я так бесцеремонно… извините…

– Да что вы, Александр, в самом деле! Проходите. Я сейчас. – Он засуетился, схватил чайник в шапке и резким брезгливым движением скинул обезглавленное тело с кресла на причудливый паркет. – Присаживайтесь, Саша (можно так вас называть?), я самовар вот поставлю нам и приду… Чувствуйте себя, – он сдавленно гоготнул и снова сделал серьезное учтивое лицо, – как дома.

Странный Александр вышел. Наедине с собой я пожал плечами, выполнил еще несколько мимических движений, высвобождающих мои чувства, и осмотрелся.

Комната была большая и многоугольная. Кроме проема, в который вошел я и в котором же скрылся Александр, я насчитал еще четыре выхода. Три из них светились сильнее, по-видимому, выходя в застекленные комнаты. На стенах в рифму проемам висели светящиеся картины, казавшиеся окнами в другой мир. На одной колыхалось море. Я подошел к ней вплотную и различил летящую на фоне распаленного солнца чайку. Солнце все еще не зашло. «Так», – подумал я и заинтригованно направился к другим «картинам». Проходя мимо ноутбука, я с чувством запретного взглянул было в текст, но экран в ту же секунду невинно сморгнул, и на голубом глазу поплыли рифовые рыбки.

На кухне что-то звякнуло и покатилось. Я поспешно приблизился к светящемуся изображению пустыни и с пристрастием принялся его изучать. Ветер где-то вдалеке самозабвенно валял по барханам скучные нолики верблюжьей колючки. На широкополой раме лежали аккуратные горстки песка. Тарахтя чайными принадлежностями, хозяин выкатил густо уставленный двухэтажный квадратный столик.

– Я так рад гостям, – сказал он, слегка задыхаясь, как после пробежки, и рачительно составляя чашки и вазочки с квадратного на круглый.

– У вас удивительные штуки тут висят. Это что-то электронное?

– А, это… Да, чудеса техники.

Я мигом охладел к ним и поместился в кресло.

– Вы только не подумайте, что я сумасшедший там какой-то… то есть сумасшедший, конечно, но ведь любой от одиночества свихнулся бы. Даже он…

– Он? – переспросил я, придвигая к себе чашечку, на которой была набезображена какая-то стилизованная китайская камасутра.

– Он, – подтвердил он.

Я глубокомысленно хлебнул сложного травяного чаю, отчетливее всего в букете которого проступала все-таки мята… да, мята и липа… и… и выбрал в синей вазочке золотистое печенье, усыпанное мозаикой из поджаристых орехов.

– Я почитаю вам кое-что, – признался он, недоверчиво на меня поглядывая и помешивая в чашке отсутствующий сахар. – Вы не против?

Я энергично, даже с каким-то избыточным энтузиазмом кивнул и поперхнулся печеньем. Наверное, этим подсказывая в зрительный зал, что я не люблю слушать графоманов.

– Нет-нет – после, вы ешьте спокойно… пейте чай, – произнес он, грустно наблюдая за тем, как я откашливаюсь. – Чай с мятой и липой и … – он поскреб ногтем обнаженное бедро узкоглазой красавицы на чайнике, устраняя несуществующее пятнышко, – и печенья очень вкусные.

Мы немного помолчали. Я запихал в рот большую конфету, оказавшуюся курагой в шоколаде, привычно сложил фантик в маленькую книжную закладку и еще раз придирчиво оглядел чашку.

– Красивый сервиз, – одобрил я, имея в виду пошлую красавицу. – Китайский?

– Японский.

Мы снова помолчали. На лице Александра читалась некоторая досада. Он сидел, опустив глаза, и явно ждал, когда же я перестану есть.

– И часто к вам забредают случайные путники? – спросил я туповато, дожевывая очередное печенье, действительно очень вкусное.

– Случается, – улыбнулся Александр, кого-то сильно мне напомнив. Я даже перестал мысленно примеряться к новому печенью, так меня это озадачило. – Только они не такие уж и случайные. – Он посмотрел на меня внимательно, и мне сделалось неловко. Я залпом допил подостывший чай.

– Ну что? – сказал я бодро, как Дедушка Мороз на утреннике второго января. – Почитаем?

– Да, да, конечно. – Он снова засуетился, отодвигая чашку, придвигая ноутбук. – Может быть, еще чаю? – уточнил он неискренне. Я отрицательно мотнул головой и со смирением наклонил голову, готовый к слушанью, как тибетский покойник. На самом деле было даже что-то симпатичное в том, как ему не терпелось, этакая детская непосредственность. Александр разбудил монитор и углубился в молчаливое чтение.

Все-таки он кого-то очень сильно напоминал мне… Я вдруг понял – кого: моего дядю, который сошел с ума и вскоре умер. Мне было тогда около восьми лет, и мы мало с ним общались, но я отлично помню эту его манеру закидывать голову, когда читаешь, и много других мелких, недоступных описанию черт. Минут, наверное, двадцать Александр изучал, покусывая губу и пощипывая бороду, то, что собирался озвучить, пока я не привлек его внимания зычным щелком затекших суставов. Тогда он встрепенулся, вспомнил обо мне и, прочистив горло надсадным рыком, начал.

Когда он закончил и молча поднял на меня глаза, в которых еще бежали строчки, я с расстановкой произнес:

– А почему так однобоко? Почему именно писатель, а не, скажем, режиссер-драматург-актер? Или архитектор-черточка-генетик? Смотрите, как продуктивна метафора с демонстрируемым фильмом, светом от кинопроектора, находящимся сзади от зрителя и требующим обернуться, чтобы можно было осознать иллюзорность происходящего. Помните знаменитую притчу о пещере, которую Платон использовал в своем диалоге «Государство»?

Александр приподнял кучерявые брови.

– Ну, если в двух словах, то там Платон уподобляет человеческое существование ситуации, в которой группа людей оказывается в подземной пещере. Они жестоко прикованы к земле и могут видеть только то, что происходит прямо перед ними. Позади них пылает огонь и находится низкая стенка, над которой кукольники показывают марионеток – людей, животных, всякую утварь. Узники погружены в созерцание теней на стене и совершенно не осознают истинной природы ситуации. Платон также предполагает, что узники верят в то, что отголоски звуков, идущие сзади, в действительности производятся тенями. В случае с кинопроектором то же самое. Без стовосьмидесятиградусного финта наивный зритель воспринимает дурацкую фильму как реальность, актеров держит за их персонажей, вовлекается в это дело по самые ослиные уши…

– Да, с фильмой хорошо, но все-таки – писатель, потому что все, что у него есть, – это он, потому что он творит – из себя. Он нуждается в нас ничуть не меньше, чем мы в нем. Кто кому был нужен больше – автор произведению или произведение автору? Мир построен на взаимности. В общем-то он совершенно гениален.

– Мир?

– И мир тоже. Только вопрос в том, насколько он был свободен, создавая мир. Был ли у него выбор? Это не я, это еще Эйнштейн спрашивал.

– А не противный он какой-то выходит? Так вот, пусть не ради развлечения, пусть от безысходности кромешной, но устроивший всю эту мясорубку? Смерть, болезни, войны? Не жалко ему людей-то?

– Но это все он сам. И да – не ради развлечения, а от тоски и, главное, одиночества, чтобы было кому прочесть то, что написал. И ведь не проверишь же на прочность написанное, оставаясь самим собой. Приходится соблюдать правила игры, забывать себя и заново изумляться своему творенью, как чужому. А в апофеозе этой игры – не верить в свое существование. И это ее триумф. Его триумф. Ведь вы же не поверите так запросто, что мы с вами один человек? А напрасно. Вот вы думаете, что это я здесь живу, что это я читал вам только что свой рассказ. А ни фига! Читал я его сам себе или, если хотите, вы – сами себе.

– Ну, это старая история – про то, что все мы – одно, и на самом деле ничего не существует…

– Еще как существует, только, вы совершенно верно заметили, границы внутри этого всего значительно условней, чем мы привыкли думать.

– И созданы только для того, чтобы самому себе сказать: «Ай да Пушкин…», делая вид, что это кто-то другой?

– Становясь – другим. И не всегда таким уж детски восторженным. Вот вы же, несмотря на то что вы – я, не ошалели от экстаза, выслушав мой рассказец.

– Ну, почему же – не ошалел? Очень даже ошалел, – сказал я, натянуто улыбаясь, чувствуя, что мне уже изрядно надоело общество моего тезки, так назойливо претендующего на еще большую общность между нами. – Мне, пожалуй, пора постепенно двигаться восвояси.

– Смешно это, право… всякий раз я отказываюсь верить в то, что я – это я. – Он тихо засмеялся, глядя в сторону. Потом яростно заорал, дико тараща на меня глаза: – Куда ты пойдешь? Некуда тут больше идти. Никого тут, кроме меня, нет. Кроме тебя – нет.

– Всего доброго, – сказал я, решительно поднимаясь.

– Вот что это за триумф, спрашивается? Смех один. Да нет здесь больше никого! – Он постучал себе третьим пальцем в лоб. – Ты сейчас разговариваешь сам с собой. И это уже не игра, а махровая клиника. Просыпайся. Очнись, ну? Давай, давай!

Он подошел ко мне вплотную и принялся наотмашь хлестать меня по щекам. Было очень больно, из носа хлынула кровь, но я не сопротивлялся, а напротив, впал в какое-то бесстрастное оцепенение, закрыл глаза и ждал. Наконец удары прекратились. Для верности я посидел с закрытыми глазами еще несколько секунд, потом выдохнул и с усилием разлепил веки. Лицо горело. В бороде запекалась липкая кровь. Я с отвращением вытер ее с губ детскими фиолетовыми колготками, вывалившимися из тулупьего тела «собеседника». Во рту чудовищно пересохло. «Надо поставить чайник», – подумал я вяло, взял электрическую голову, захлопнул крышку отключившегося ноутбука и вышел в проем.

_____

На этот раз пьяный просод не закрывал глаз и не трясся, а просто рассказывал своим голосом. Когда он замолчал, я спросила:

– Как ты смог все это запомнить?

– Сам удивляюсь! Мне кажется, что у меня до сих пор перед глазами стоит то отражение в храме, и я просто сам за собой повторяю каждое слово.

– Это единственная история, которую ты помнишь своим голосом?

– Нет, есть еще одна. Я видел, как ее рассказывает та девочка, о которой я тебе говорил.

– Какая девочка?

– Ну та, которая потом сочинит все эти истории.

– Девочка, которая родится через много-много лет, рассказывала тебе историю, которую она еще не написала?

– Ага. Но я не могу тебе рассказать пока, при каких это было обстоятельствах.

– Почему?

– Она меня попросила.

– Подожди. Попросила не рассказывать мне?

– Да.

– Она знает про меня?!

– Конечно.

– Ох, напрасно ты обманываешь меня, мне уже почти сорок лет, я старуха.

– Ты не старуха, и я тебя не обманываю. Вот эта история.

Рассказ седьмой

Старый человек

Как холодно. Придется надеть свою розовую пижаму.

_____

Жил-был на свете старый человек. Он сидел, и выдвигал нижнюю челюсть, и смотрел в потолок. Он чего-то не понимал.

Однажды ему на лоб сел комар. Но, даже хлопнув себя по лбу, он ничего не понял.

Он понимал, что чего-то не понимает. Но не понимал, что понимать тут нечего.

Просто в него влюбилась странная девочка.

Лет пяти.

Или семидесяти пяти.

Где-то в этом промежутке.

_____

Однажды он вышел из своей каморки и заметил на заборе непристойную надпись.

Кто-то соврал огромными белыми буквами: Я ТЕБЯ – а в конце был пририсован неприличный орган. Сердце.

_____

Старый человек, кряхтя, поскрипывая суставом и выдвигая нижнюю челюсть, стирал гнусную надпись.

Было бы ужасным конфузом, если бы ее заметили. Он спешил, и от этого его движения казались хаотическим танцем (по вторникам, на открытой площадке парка, в 18.00).

К тому же старый человек не любил, когда совали нос в его личную переписку.

_____

Старый человек в старой куртке шел старым маршрутом в старый магазин. И вдруг видит – ему навстречу стоит странная девочка (5–75) и светится изнутри.

От страха он вынужден был резко повернуть направо и пойти новым маршрутом в старый магазин.

_____

И то верно – что еще делать старому человеку со странной девочкой?

_____

Странная девочка иногда пыталась спать – она закрывала глаза и чувствовала, что ускорение ее внутреннего времени разряжает аккумулятор за один день на несколько лет. Неэкономный режим – учащенный пульс, поверхностное дыхание, покраснение кожных покровов в области щек и лба…

Так ты скоро совсем разрядишься…

Надо как-то погасить экран.

Все это было странно, а значит, вполне нормально для нее.

_____

Прошло несколько дней.

_____

Старый человек в старой куртке шел старым маршрутом в старый магазин. И вдруг видит – ему навстречу стоит старая девочка. Старая и по-старому странная.

Старый человек вышел из себя и говорит: «Старая странная девочка, что тебе нужно от меня – старого человека?»

Она открыла глаза, вышла из себя и отвечает: «Когда я закрываю глаза, я вижу тебя. Поэтому я живу с закрытыми глазами. Чтобы иногда открывать глаза, я ищу встречи с тобой, стою тебе навстречу».

Он говорит: «Оставь меня, пожалуйста, в покое. Перестань стоять мне навстречу и светиться».

Она говорит: «Потерпи несколько дней. Я знаю один способ. Точнее, я знаю только один способ».

Он говорит: «Отлично! Я подожду».

_____

Старый человек проснулся утром, а вокруг все светится.

Странная девочка проснулась утром в старом человеке, а он тоже проснулся (см. выше). Они видят – все вокруг светится.

Старый человек понял, что он окружен внутри и снаружи.

Так обманула странная девочка старого человека.

_____

– Прекрасная история, – сказала я. – Ты очень талантлив. Жаль, что ты стесняешься сказать, что ты сам все это придумал.

– Я ничего не придумал, я просто пересказываю чужие истории. Но раз ты мне не веришь, я пошел. – Он встал и на ходу бросил: – Увидимся через десять лет!

Рассказ восьмой

Прошло десять лет. Я заболела и лежала при смерти. В комнате было темно и душно, но вдруг я почувствовала воздух и свет. Когда я открыла глаза, рядом со мной на кровати сидел пьяный просод. Он смотрел на меня своими белыми глазами, и мне становилось все легче. Я почувствовала, что во рту все пересохло, но не успела ни о чем попросить, как он взял стакан с водой и напоил меня.

– Ну что, маленькая любительница историй, будешь слушать мой рассказ?

Я не могла говорить, поэтому просто закрыла и открыла глаза.

Кошелек

Она шла, флегматично разглядывая на кармане подрагивающих впереди джинсов гламурный, выложенный стразами череп. Бедра обладательницы этого роскошества невнятно покачивались, над низким поясом свисали обнаженные, выпроставшиеся из-под коротенькой майки жирные бока. Внезапно в режиме озарения она поняла, что мода эта на черепа и скелетов связана в конечном итоге с тем же самым желанием обнажаться – стремлением обнажиться, так сказать, предельно. Ну да, сначала снять одежду, потом кожу и, в апофеозе всего, мясо. Такая доведенная до абсурда сексуальная эволюция. О! А не аллюзия ли это на Адамовы останки под распятием Иисуса?! Вот, мол, что мы почитаем… чему поклоняемся… Маленькое открытие тихо ее позабавило. Припустив, она даже обогнала своей подрагивающей кропотливой походкой жирные бока и оглянулась.

Девушка оказалась вполне миловидна, с хорошим открытым лицом, совсем еще юная. Маргарита Степановна мысленно вздохнула, подумав, что вот она и есть – старость: когда просто идиотский ширпотреб, модная глупая тряпка настраивает тебя – ну, пусть не против, но ведь и не доброжелательно уже – к прохожему человеку. «А все прохожие, конечно, меня и воспринимают как старуху, – со смешанным чувством удовлетворения и отвращения размышляла она, – я и есть – старуха. Как вон та вон, в бледном платочке, на лавочке. Только та – честнее меня: сидит, потому что устала, носит бледный платочек, потому что поседела…».

Девушка снова оказалась впереди нее, громко и радостно разговаривая сама с собой. Маргарита Степановна даже вздрогнула. Хотя не с собой, конечно, просто по блютузу – или как там его? Это новое несоответствие своей первой реакции окончательно выбросило Маргариту Степановну из современности. Мысли о старости плавно перетекли в мысль о смерти – длинную, нескончаемо длинную мысль, которая не то чтобы часто посещала Маргариту Степановну, но была постоянным фоном, как шум петергофских фонтанов в разгаре лета.

Но что мы знаем о смерти, пока не умерли? Насколько целесообразно противопоставлять жизнь и смерть? Насколько антонимичны их отношения? Объем этих понятий не одинаков, и удавшееся насилие над логикой разделить их, точнее, его, и, уравновесив, развести по полюсам – потрясает. Смерть не существует вне жизни, смерть включена в жизнь как фрагменты слюды и кварца в породу. Противопоставить жизнь и смерть позволяет лишь внешний взгляд на них. Позволяет чужая смерть. Вот он жил – ходил, дышал, разговаривал, и вот его нет – лежит неподвижен, бездыханен, молчалив. Но он ли это? Не метонимический ли перенос – эта смежность в пространстве и времени души и тела, как тела и платья (брюк, пиджака, шляпы)? Маленькие дети не любят, когда мама оказывается в непривычном наряде, для них такое отождествление – совсем не риторический прием. Но разубеждая их со снисходительной улыбкой: «Вот глупенький», взрослые склонны вести себя так же. Конечно, им гораздо сложнее, ведь их «платье», оснащенное инстинктом самосохранения, стремится жить, для него смерть – самый настоящий конец всего. И чем больше в человеке «платья», укорененности в «платье», самоотождествления с ним – тем страшнее смерть.

Постепенное разрушение физического тела, ослабление связи с ним, выражающееся в болезнях и кокетстве памяти, возвращало Маргариту Степановну в детство, даже глубже – в младенчество, когда душа и тело еще разобщены. Когда все настолько не твое, что остается только дико кричать и некоординированно размахивать конечностями. Потом уже легче, но тоже еще далеко не просто. Она вспомнила с необыкновенной яркостью непослушность детской руки, пытающейся правильно держать ускользающую ложку. Ощущение было таким, словно бы ее настоящие руки втиснуты в какие-то неприятные, плохо гнущиеся перчатки – фальсификацию рук – которые вдобавок еще и велики так, что настоящие пальцы не достигают кончиков поддельных, и от этого совсем неудобно и гадко. Вот и теперь тело сделалось чужим, отказывающим вдруг в чем-нибудь привычном, само собой разумеющемся. Особенно огорчала Маргариту Степановну левая нога, время от времени отнимающаяся, становящаяся ватной дохлятиной, предающая в самый неподходящий момент, например, на середине пешеходной зебры в разгар желтого света перед красным. Маргарита Степановна боялась, но это были волны на поверхности, внутри она знала и была спокойна. Или так: тело ее боялось, самосохраняясь из последних сил своих инстинктов, а душа отстранялась от него все сильнее, и с ней уже не происходило то, что случалось с ним – она медленно выселялась, съезжала, без особенной жалости прощаясь со своим – движимым еще – имуществом. С рухлядью.

Зайдя в бывшую «булошную», обезличенную после пластической операции и серо зовущуюся супермаркетом, Маргарита Степановна придирчиво выбрала и отправила было в металлическую корзину на колесах лоток с яйцами, на котором стояла завтрашняя дата, но передумала и поменяла на лоток с вчерашней. Овощи не заинтересовали ее. Зато она выбрала увесистую гроздь бананов, немного недозревших и поэтому не расползающихся безвкусно во рту, как это делают желтые в пятнах, которые обычно рекомендуют ничего не понимающие в них продавщицы. В молочном отделе Маргарита Степановна запаслась ряженкой, кусочком адыгейского сыра и двумя, уже кем-то для нее заботливо отломленными, стаканчиками с вишневым йогуртом. Проходя мимо многолико цветущих тортов и пирожных, она прельстилась маленьким шоколадным творожником в картонной коробке. Добавив ко всему этому хлебный батон, Маргарита Степановна пристроилась в очередь к кассе. Перед ней стоял бравый работяга с загорелой шеей, он все набирал в широких карманах пятнистых от краски и побелки штанов мелочь, но все не был ею доволен, поэтому сбрасывал монетки обратно, с мелким звоном перемешивал и снова пытался угадать нужные. Маргарита Степановна тоже решила подготовиться и достать деньги. Она привычным движением опустила руку в сумочку, как всегда думая не глядя ее расстегнуть, но это не удалось ей, потому что сумочка уже была расстегнута.

Более того, из ее раскрытого рта глумливо свешивался помятый язык носового платка. Она растерянно затолкала его обратно, окунув в сумочку руку и тщетно пытаясь нашарить там кошелек. Не веря себе, она лихорадочно начала выворачивать из сумочки все ее внутренности, накидывая их на продукты в корзине. Древние конфеты в потертых фантиках, полуистлевшие записки, рекламные листочки, которые ей насильно всовывали у входа в метро, щербатая расческа, неожиданно новая пудреница и прочие дамские мелочи громоздились на неоплаченных покупках, просачивались сквозь них, проваливались в крупные клетки корзины. «КАК?! – только и могла повторять про себя Маргарита Степановна. – КАК?!» Это глупое слово как нельзя лучше вмещало в себя недоумение, негодование и бессилие, которые она испытывала.

Тем временем работяга с загорелой шеей наконец вынужден был прервать коловращение мелочи в своем кармане, расстался с ее частью и, забрав покупки, ушел. Маргарита Степановна оказалась один на один с кассиршей – плотной кучерявой женщиной средних лет. В конопушках. «Что же делать?» – беспомощно подумала Маргарита Степановна, глядя на конопушки и теперь еще переживая из-за добавившегося горя неплатежеспособности. Раздражаясь на заминку в своей работе, кассирша произнесла с заметным южным выговором:

– Женщина, долго вас ждать? Выкладывайте покупки!

Но Маргарита Степановна и не думала этого делать. Бормоча «сейчас, сейчас», она вдруг решила поискаться в карманах своего синего жакета. Кассирша плавным движением пианистки убрала руки с кассового аппарата и с обновленным вниманием взглянула на маленькую аккуратную старушку, азартно роющуюся в карманах, затем запихивающую в сумку кучу бумажек и вещичек и роющуюся там, потом снова с неослабевающим вдохновением возвращающуюся к карманам.

– Забыли деньги? – с неожиданным сочувствием произнесла кассирша, наивно подняв круглые брови, отчего лицо ее сделалось детским.

Маргарита Степановна остановилась и сразу вся как-то обмякла.

– Если бы, – грустно пробормотала она, медленно протиснулась вдоль корзины с больше ей не принадлежащей едой, горестно крякнула, махнула рукой и вышла из магазина.

На улице за это время успела совершенно испоганиться погода – небо потемнело, дул злой ветер, летали полиэтиленовые пакеты, похожие на морских медуз. Одна такая медуза чуть не угодила Маргарите Степановне в лицо. Маргарита Степановна поежилась, пытаясь соединить на горле края глубокого V-образного выреза утлого жакета. Под левой лопаткой кольнуло и так там и осталось. В сумочке должен был быть валидол. Она устало его поискала, краем сознания надеясь на чудо объявления кошелька. Наверное, валидол провалился, когда она вываливала все около кассы. Ладно… Бог с ним. Возвращаться в дурацкий магазин за валидолом было невозможно. Надо было где-нибудь посидеть.

Маргарита Степановна осмотрелась в поисках скамейки. Поблизости ничего не было. Та, на которой сидела давешняя старушка в бледном платочке, была метрах в ста. Сейчас это далеко. «Ну, а мы не спеша», – уговаривала себя Маргарита Степановна. В конце концов, глупо расстраиваться из-за денег, да и сколько там их было?! Остатки пенсии. Пенсия через два дня, дотяну как-нибудь. Дома крупа есть, картошка еще осталась, морковка… Нет, морковка закончилась. Лук есть. Много лука. Почти полный, едва начатый сетчатый мешок на балконе… Она уютно бормотала себе под нос успокоительную дребедень, но почему-то вдруг почувствовала страх, как будто что-то нависло над ней. Или в ней, и – сейчас рванет.

«Это дождь… сейчас… пройдет… дождь». На лицо Маргариты Степановны действительно упало несколько крупных капель и, предупредив, через секунду затарабанило вовсю. Прохожие, вжав головы в плечи, прикрывая себя кто чем, кинулись прятаться под крыши. Скоро никого не осталось.

Маргарита Степановна остановилась и стояла посреди дороги совсем одна. Она подняла голову, закрыла глаза и чувствовала, как холодно-теплые струйки стекают по лицу, волосам, затекают за шиворот и в ботинки, пропитывают одежду. Постепенно Маргарите Степановне стало казаться, что все ее тело напиталось водой, стало тяжелым, и она уже не сможет сдвинуть его с места, даже если захочет. Боль в груди не проходила, холодное острие под лопаткой стало жечь. Ей казалось, что воздух, который она вдыхает, перестал попадать в легкие, а заходит куда-то рядом в полной бесполезности.

В кошельке был еще ключ. Да, ключ. Теперь ей не попасть домой, никогда не попасть домой. Ужаснувшая сначала мысль теперь страшно насмешила Маргариту Степановну. Она… а-ха-ха… не может попасть домой… ха-ха… не потому… ха-ха-ха-ха, что у нее нет ключа. А ключа у нее нет, он в кошельке, а кошелек – тю-тю. Не потому что… ха-ха-ха… у нее нет ключа, а потому что… хо-хо-хо… ей не дойти. Она смеялась из последних сил – то беззвучно, то взвизгивая – пьянея от смеха, боли в груди и хлещущего дождя, не останавливающего, а усиливающего истерику. Ее уже тошнило от смеха, она зашаталась на столбах своих нечувствительных ног, переломилась пополам и вырвала его – этот изматывающий смех. Изматывающий страх. Посмотрела ей в глаза и шагнула в нее из тела.

_____

Мне стало гораздо легче, я приподнялась на локтях, но пьяный просод уложил меня обратно.

– Теперь тебе надо поспать. А завтра я снова приду и расскажу тебе историю.

Рассказ девятый

Но завтра он не пришел. Хотя после его визита я пошла на поправку и через неделю была уже на ногах. Прошло еще десять лет. Я снова заболела.

На этот раз мне казалось, что пришел мой час. Я почти перестала чувствовать свое тело, а резкое дыхание доносилось до моего слуха как чужое. Я не открывала глаз, он появился внутри.

– Расскажи мне историю, – попросила я. Мне показалось, что мой голос стал детским.

– Для этого я и пришел, – сказал он

Живые камни

Зимой пятого класса после уроков, вопреки обыкновению, за нами не приехали сани, запряженные трактором. Мы жили в Лаково, а учились в десяти километрах от него – в зерносовхозе «Россия» (у него еще было второе название, если я ничего не путаю, – Тайсоган или как-то очень похоже).

Прождали почти до ужина – нету! Пришла наша завуч Клавдия Генриховна (один глаз у нее был стеклянным, и особенно впечатлительные ученики наделяли ее за это разнообразными мистическими умениями и навыками), шовинистически сверкнув подлинным оком, забрала к себе девочек, а мальчиков оставила ночевать в спортзале на матах. Но мы с Колькой не хотели ночевать в школе, у нас были важные дела дома, и во дворе тоже были важные дела, поэтому мы догнали Клавдию Генриховну и попросились пойти восвояси на лыжах. Она просверлила нас по очереди взглядом контрразведчика и уверенно скомандовала: «Идите». И мы пошли.

Когда мы вышли, еще было светло – небо чистое, луна, морозец. Мы радостно переглянулись и понеслись наперегонки за село, выскочили на большак – это такая трасса, по которой из Сибири в Казахстан возили лес, – но побежали не по самой трассе, конечно, а рядом. Потому что там же ничего не видно из-за снега по бокам, как в расступившемся перед Моисеем море. Бежали, бежали и где-то на полдороге заметили горе-тракториста, величественно индевеющего на капоте трактора с работающим мотором посреди снежной пустоты. Трактор капитально застрял. Но, кажется, у тракториста нашлось чем согреться, и некоторая его невменяемость была скорее следствием выкушанного, чем мороза. Хорошо, что шел лесовоз, мы его остановили и, с усилием отодрав тракториста от капота (он что-то напевал, бормотал и давал советы по своей транспортировке), засунули его в кабину, а сами отправились дальше. Я оглянулся напоследок и увидел, что шофер лесовоза пошел глушить трактор – тракторист из кабины уже не высовывался.

Незадолго до села стояли высоченные скирды соломы, наполовину утопленные в снегу. Мы к тому времени сильно вымотались, не сговариваясь, поскидывали лыжи и забрались наверх. Не поспать, конечно, а просто перевести дух.

Разбросали снег, чтобы было приятно лежать, и улеглись там. После нехилой пробежки нам было тепло. Правда, пока мы возились, спряталась луна и мороз окреп. Небо стало темное, звездное. Не знаю, о чем думал Колька, но я думал о звездах, которые, почти не мигая, смотрели на меня. Рассматривали нас под микроскопом. Изучали. Это был консилиум. У каждой было свое выражение. Я постарался запомнить их по этому выражению, а еще по размеру и как они расположены относительно друг друга. Для этого я закрывал глаза и мысленно восстанавливал картинку, а потом открывал и сверял.

– Как ты думаешь, – спросил я Кольку, – там есть жизнь?

– Ну? – ответил Колька неопределенно.

– Ну, есть там где-нибудь на Марсе или на Венере – люди, животные, растения? Хотя бы вода…

– Люди – вряд ли, – сказал Колька со знанием дела. – Но что-нибудь живое, совсем непохожее на нас, наверное, есть. Например, – Колька несколько секунд подыскивал пример чего-нибудь подходящего, – живые камни.

– Камни? – Я задумался и сразу представил, как мы с Колькой в составе экспедиции, разыскивающей жизнь, летим на другую планету. Мы оснащены специальными приборами, которые могут определять наличие хоть какой-нибудь самой маленькой, завалящей жизни с точностью до 99 процентов. И вот на одной из планет приборы показывают, что вроде бы жизни нет, но что-то в их показаниях есть подозрительное, противоречивое. И инженер, который отвечает за эти приборы, начинает разбираться, как-то их перенастраивает – и вдруг оказывается, что жизнь здесь есть. Живые камни. Мы вступаем с ними в контакт, это удивительно и сенсационно. Потом возвращаемся на Землю, чтобы всех потрясти своим открытием. Захватив, разумеется, с их согласия, с собой несколько не очень тяжелых инопланетян. И – о чудо! – на Земле наши приборы, которые мы используем для общения с гостями из космоса, показывают, что все камни тут тоже живые. И не только камни…

Внезапно я осознал, что одновременно заснул и проснулся, потому что кто-то невидимый будто толкнул меня в бок. Довольно бесцеремонно.

Я попробовал пошевелиться, но все тело окоченело. Я понял, что если срочно не начну двигаться, то мне хана. Но как – если руки и ноги меня совсем не слушались?! Хорошо, я вспомнил, отец рассказывал, как на Индигирке они присели отдохнуть около сосны, задремали и замерзли. Но начали кататься, и это их спасло.

И я тоже начал. В основном я работал спиной. Потом мне удалось сползти со скирды. Я валялся, пока тело не пошло мурашками, надо было перетерпеть. Казалось, время остановилось, и эта пронзающая мелкими иголочками боль никогда не прекратится. Первыми отошли руки, потом я смог встать, попробовал бегать. Сначала каждое движение давалось с трудом, но постепенно тело возвращалось ко мне. Тогда я подумал о Кольке, который все это время тихо лежал на вершине стога. Я снова забрался наверх, заглянул ему в лицо, потряс за плечо, позвал. Но Колька заснул слишком глубоко, чтобы меня услышать.

Считается, что замерзнуть – самая приятная смерть. Но я не мог позволить Кольке получить это удовольствие. Я тряс его, растирал ему щеки, таскал, мял, сгибал руки-ноги, кричал. В какой-то момент мне показалось, что его веки дрогнули, и я с удвоенным остервенением стал его колошматить. Наконец он очухался, а я вконец ухайдокался. Но кое-как мы добрались до дома.

Это все единым махом пронеслось, как говорится, перед моим мысленным взором, пока я лежал на полу забегаловки, нашаривал свалившиеся от удара очки и узнавал в незнакомом чуваке моего Кольку. Морщинистого, опустившегося школьного друга Кольку, который стоял надо мной и с ненавистью честил меня за то, что тогда ночью я не дал ему заснуть, а вытащил его из того прекрасного забытья в эту страшную жизнь, которая у него совершенно не заладилась. И в этом был виноват я. Так считал Колька.

Он орал на меня, забрызгивая все вокруг слюной, что худшей сволочи он не встречал, что его жизнь – настоящий ад, что он нищий, заброшенный, что я не имел права менять его судьбу. Или я возомнил себя Богом?! Я не нашелся, что ему сказать тогда.

И уже в самолете я вдруг с особенной ясностью понял, что, наверное, было бы гуманнее и честнее вмазать Кольке в ответ, чтобы вывести его из этого риторического жизненного тупика. Надо было, – но желания не было. Из иллюминатора я видел, как тень самолета скользит по облакам, и стрекоза летает и летает над живыми камнями.

Когда он рассказал историю, я почувствовала, что кто-то трогает мой лоб. Мне не хотелось открывать глаза, я боялась, что пьяный просод исчезнет. Но тот, кто трогал мой лоб, принялся трясти меня за плечо и кричать мне в ухо.

Рассказ десятый

Прошло еще десять лет. Я только что умерла и лежала на кровати. Внезапно дверь открылась, и в комнату вошел пьяный просод.

– Ай-яй-яй, маленькая любительница историй, – сказал он печально. – Что же ты меня не дождалась?

Я хотела сказать ему, что слышу его и знаю, что он здесь, но у меня ничего не получилось. Он сел рядом со мной и погладил меня по руке.

– Сегодня я расскажу тебе мою последнюю историю. Слушай.

Лифт

Как безумец считает себя Богом, так и мы верим, что мы смертны.

Пьер Делаланд

Помню, в детстве я любила воображать, что лежу на кровати, которая уютно стоит под сосной. Кругом снег, а я тепло укрыта – один нос торчит наружу. И так мне становилось хорошо. И я сразу засыпала. А еще представляла, что плыву по ночному небу в коробке-кроватке, рассматриваю звезды, вдыхаю темный прохладный воздух, и это тоже растворяло тревогу, погружало в сон. А сейчас я представляю очень много всего, но не чтобы заснуть, а чтобы как-то провести время, потому что не вижу ничего, кроме белого потолка. Открываю глаза – потолок. Закрываю – снова он. Иногда на него садится комар, или муха на фоне его бесстрастного экрана шатким алкоголическим кандибобером пролетает по своим мушачьим делам, а то головокружительно скользнут масляным светом фары равнодушно-любопытной машины.

Однажды в левом углу потолка свил паутинку небольшой сероватый молодчик. Свил и ревниво устроился в засаде. Когда открывалась дверь и легкий сквозняк трепыхал его вдохновенную сеть, он вскидывался и бежал поглядеть. Вздыхал и ретировался. А потом он спрыгнул с потолка на тоненькой сверкающей леске, залихвацкий циркач, пораскачивался примерно в полутора метрах от пола, нагнетая ужас на почтеннейшую публику, отпустил страховку и канул вниз. Больше я его не видела.

Вчера ко мне приходила Ленка. Она принесла ландыши. Их голубовато-сладко-ломкий запах маячит надо мной, закатывает мне глаза к тумбочке. Она рассказывала про кошку, которая любила пожевать драцену, поэтому от греха подальше они упекли горшок с вожделенным растением на самую верхнюю полку, но кошка каким-то тайным способом туда залезла и грохнулась, утащив за собой добычу. Добыча упала на нее сверху, прямо на голову, выдавила глаз, повыбивала зубы. Когда Ленка вбежала на кухню, на полу корчилась и рычала покалеченная кошатина. Ленка почти две недели таскала ее по реанимациям, но не спасла. Кошка умерла, Ленка ушла, рассказав мне еще много историй из своей и чужой жизни и смерти, но я все думаю про ее кошку. Вот знать бы заранее, что все манипуляции напрасны, что кошка умрет – и тогда не мучить ее, отпустить сразу, чтобы скончала она дни не в безликой камере ветеринарки, а дома. Но, видимо, кому-то важно, чтобы мы не знали наперед ответа, не заглядывали в конец задачника, а сами в темноте проходили этот путь. И ведь в каждом тактическом решении до конца не понятно, правильно ли. Вот и я ничего не знаю – лежу себе, молча рассматривая потолок, остановленная посреди огромного бега, чтобы подумать. Но то ли я думаю – я не знаю…

_____

Несколько дней назад, например, я смотрела на потолок и вспоминала, как разбирала мамины вещи после ее смерти и нашла коричневую тетрадку. Она вела дневник несколько лет. В основном там все было обо мне. Какая чудесная я родилась, во сколько пошла, когда заговорила. А вот на этой записи он обрывается.

1.11.97. Меня беспокоит Маруся. Вчера вечером я вышла на двор, она сидит на крыльце, кулачком подперла щеку. Я спрашиваю: «Ты чего спать не идешь, Марусенька?» А она отвечает: «Думаю о нем». Я: «О ком – о нем?» Она: «О Боге». Несколько дней назад Мария Павловна, их классная, мне рассказывала, что приходил в класс батюшка провести урок православия. Он спрашивает: «Скажите, дети, кто из вас любит Господа нашего Бога?» Моментально вскакивает Маруся и кричит: «Я!» Саша, ее сосед по парте, смеется над ней: «Как ты, – говорит, – узнала?» Маруся: «Потому что я скучаю по нему».

А сегодня около пяти утра Маруся проснулась с криком и в слезах и рассказала мне сон. Говорит: «Мама, мне приснилось, что я бегаю по краю океана и бросаю в него то, что он выбросил за ночь. В океане вода другая – не мокрая и не тяжелая. Я знаю, что я Бог, но еще не тот, что сейчас, а давно который был. Это я рассказываю себе мое прошлое. То есть мне Он рассказывает. Показывает. Не знаю, как объяснить. И я поднимаю с земли людей вместе с историей их жизни, читаю их, продумываю детали. Мне ужасно приятно делать это. Это счастье. Я как будто ем что-то очень вкусное. Прочитав и дописав человека, я бросаю его обратно. Люди не видят меня и обычно не понимают и не чувствуют, что я беру их в руки, изучаю. Только некоторые наугад вступают со мной в мысленную «переписку». Не знаю, как сказать… Но это интересно. Иногда я чувствую, что от такого общения меняюсь, как будто им тоже можно дописывать меня, как будто они настоящие, а не мой вымысел. Я всех их люблю. Вот я бегу, бегу, нахожу нового человека, беру его в руки, держу на ладони, и вдруг он поднимает голову и смотрит на меня. Я вижу, что он видит меня. Очень страшно. Плохо и больно. И стыдно. И потом я проснулась. Поэтому я кричала. От страха».

Я: «Марусенька, а почему тебя так напугало, что человек на тебя посмотрел? Он же не был страшным?»

Маруся: «Нет».

Я: «Это же не Баба-яга, не вампир какой-нибудь или монстр…»

Маруся: «Да». Она постепенно успокаивается, перестает тяжело дышать и таращить глаза в темноту.

Я: «Значит, нечего бояться, да?»

Маруся: «Да». Она поворачивается и засыпает. Не поведу ее сегодня в школу.

Часов в десять просыпается нормальным веселым ребенком. Я спрашиваю ее про сон. Она говорит, что уже не помнит.

Я в самом деле ничего такого не помню. Зато недавно со мной произошло нечто похожее, но не во сне, а в моем воображении. Потому что от нечего делать я придумывала всякие истории. Точнее, начинала что-то думать, а они уже сами по каким-то своим законам разворачивались, разыгрывались. И вот начала я представлять улицу, люди идут, машины по шоссе едут. Вижу среди них девушку, понимаю, что вот сейчас это буду я.

_____

Он попросил меня принести ему домой книгу про Элюара. Маленький старичок, почти не выходящий из дома. Сказал, что это очень близко – надо просто идти по Хорошевскому шоссе и никуда не сворачивать. И я пошла.

Если доверять комментарию к карте, дорога должна была занять минут двадцать, но я была на каблуках, поэтому шла еще медленнее, чем обычно. А обычно я хожу так медленно, что на мне даже однажды не женился из-за этого швейцарский художник-карикатурист с асимметричным лицом. Так и сказал: «Я не мог на тебя жениться, ти мелено ходить».

Причем самой-то мне кажется, что я несусь с дикой поросячьей скоростью. Но вот рядом возникает старушка, она еле тащится, опираясь на палочку, – и почему-то обгоняет меня, между нами намечается и катастрофически растет беговая дистанция. Я пыхчу, пытаюсь выжать из себя максимум, и тут из-за спины выныривает припадающая на одну ногу девушка, она движется существенно медленнее старушки, – и тоже запросто обгоняет меня.

И вот я иду, иду, иду, иду, иду.

Иду-у-у, иду-у-у, иду-у-у.

Иду-у-у-у-у-у-у-у-у.

На домах почему-то нет номеров с самого 31-го дома, и мне кажется, то есть я начинаю всерьез волноваться о том, что я уже, наверное, прошла дом 15. Иду я в сторону убывания, да? «Видимо, это дурной сон», – думаю я с облегчением и тут вижу табличку, на которой крупно и бесстыдно написано «27». «Этого просто не может быть», – произношу я так громко, что вон тот чувак в костюме смотрит на меня с интересом. Но никакой возможности зрелым способом справиться с этим экзистенциальным абсурдом у меня нет, и я иду дальше. Чтобы не сойти с ума и слегка развеселиться, я придумываю себе, что бреду по темному лесу к избушке дедушки Кощея, который пишет докторскую по творчеству Элюара. И – хобана! – повернув голову минуты через две, вижу, что чудесным образом поравнялась с домом номер 15.

Сверяясь с эсэмэской, уверенным третьим пальцем набираю код на домофоне. Триумфально захожу в подъезд и останавливаюсь около лифта, где уже толпится какой-то человек.

Но в этот момент заходит процедурная сестра ставить мне капельницу, менять катетер и всякое такое. Она отвлекает меня мокрой ваткой (или это бинтик), которой возит по моему лицу, изящно зажав ее в сияющем пинцете. Мне видно ее шапочку и иногда голубой глаз с немного размазавшейся тушью.

_____

Когда я возвращаюсь внутрь, он и она ждут лифта. Сверху кажется, что они вместе, просто выключен звук. Но сбоку видно, что по отдельности и молчат. Она совсем на него не смотрит, сосредоточенно доставая из рюкзака книжку, обтянутую полиэтиленом. Он изредка бросает на нее случайный взгляд, просто потому что от нечего делать разглядывает стены, потолок и пол, и она попадается ему как часть непримечательного интерьера.

Лифт останавливается и с характерным всхлипом распахивает грудь. Мужчина пропускает ее вперед, она, немного помедлив, заходит. Он нажимает на цифру «11» и вопросительно поворачивается к ней.

– Пятнадцатый. Спасибо.

Они стоят вполоборота друг к другу, когда двери лифта схлопываются. Тонкий тянущийся звук, свидетельствующий о том, что кабинка поползла вверх, внезапно прерывается лязгом. Лифт замирает между четвертым и пятым этажами.

_____

Когда лифт передернулся и встал, я почувствовал одновременно тяжелую панику и приступ веселья, потому что всю дорогу от метро я мечтал только об одном – поскорее дойти до туалета. Я буквально считал секунды, потому что терпеть становилось все сложнее. Наверное, хуже, чем застрять, было бы только упасть и разбиться, не знаю, но … Господи, хоть бы я застрял тут один.

Я дебильно хохотнул и покосился на девушку, которая оказалась со мной так некстати. Но самое страшное – она была еще и хорошенькая: рыжая, кудрявая, в милых конопушках. Серые серьезные глаза смотрели на меня, надеясь получить какую-никакую поддержку.

– Сейчас он поедет, – сказал я фальшивым голосом и успокоительно кивнул. А потом еще успокоительно моргнул и посмотрел куда-то между дверями и потолком, как будто, если занять правильное положение и сделать лицо, словно ты не застрял, а едешь в лифте, лифт одумается. Но лифт и не думал одумываться, он безмятежно висел на своих ненадежных тросах в гулком космосе шахты и дремал.

– Может, связаться с диспетчером? – неуверенно спросила девушка.

Я ткнул пальцем в красную кнопку. Никто не отозвался. Я все равно попытался поговорить с кнопкой, объяснить ей ситуацию, но ощутимых плодов это не принесло.

– Попробую позвонить, – сказала девушка, доставая телефон. – Связи нет…

Я достал свой. Связи не было.

Дико хотелось ссать.

_____

Мужик, который застрял со мной в лифте, был странный. Он все время переминался с ноги на ногу, как будто ему нестерпимо приспичило по-маленькому, дико выкатывал глаза и криво посмеивался в жидкую русую бородку. «Надеюсь, он хотя бы не сексуальный маньяк», – подумала я на всякий случай. На маньяка, при всей своей фальшивой энергичности, он похож не был. А был он похож… на школьного учителя истории.

В лифте и за его пределами было тихо-тихо, никто не проходил мимо, дом как будто волшебным образом опустел. Я почувствовала, что жутко устала стоять. Захотелось опуститься прямо на грязный пол. Скептически изучив посадочное поле, я привалилась к стенке. Помню, в детстве мы с моей одноклассницей как-то застряли в древнем маленьком лифте, оснащенном металлической сеткой, как у кровати, и деревянными дверцами, как у шкафа. Ехали к ней в гости, и вдруг лифт умер. Мне было интересно, я жила тогда в пятиэтажке, и лифт мне казался экзотикой, а застрять в нем – забавным приключением. Но Лика реально побелела, начала плакать и колотиться, как бабочка в ладошках, звать на помощь и сползать по стене. Я испугалась за нее, но лифт буквально через минуту сам по себе ожил, и все тогда обошлось.

– Ну что, давайте знакомиться, – бодро сказал мужик, – меня зовут Саша.

– Полина, – представилась я как можно более дружелюбно. Бедняга трясся и потел, возможно, у него тоже была какая-нибудь там клаустрофобия. Надо бы его как-то отвлечь, а то, если он начнет тут метаться, тросы этого не сдюжат. – А чем вы занимаетесь, Саша?

– Я фотограф. Да. Но по первому образованию историк.

– Ну надо же! – восхитилась я своей проницательностью. – И сейчас с вами фотоаппарат?

– Нет, сейчас нет. Вся аппаратура довольно тяжелая, просто так с собой не поносишь. Но если очень надо, можно и на айфон. – Он в доказательство достал телефон из заднего кармана джинсов. – Хотите, я вас сфотографирую? Тут свет интересный.

– Можно, – разрешила я без особенного энтузиазма. Хотя я люблю фотографироваться. Даже не знаю почему. Как выхожу на фотографиях, не люблю, а вот сам процесс меня завораживает. В нем есть и игра, и самопознание, и остановка времени в своем парадоксе – прекращении и длительности. Саша нацелился на меня и несколько раз беззвучно запечатлел.

– А вы чем занимаетесь? – спросил он, разглядывая результат.

– Танцую, – соврала я зачем-то. – Балерина в Большом театре.

– О, – сказал Саша, и его лицо перекосила судорога восхищения.

Повисла пауза. «И все молчат, как в лифте».

– Покажите, что там получилось, – потребовала я не слишком вежливо и заглянула. – Ух ты ж! А что это?

– Не знаю… Сам вот пытаюсь понять.

– Вспышка?

– Нет, я ее не включал.

– А это на всех фотографиях?

– В том-то и дело, что на всех пяти фотографиях. Причем, вот смотри, на этой – здесь, а на этой смотри – вот тут, а на этой – вообще почти на потолке…

Я рассматривала светящееся пятно, путешествующее на фотографиях вокруг меня, и вспоминала всякие истории про призраков.

– А давай теперь я сфотографирую, – сказала я и сделала несколько снимков на свой телефон. Пока я фотографировала, ничего подозрительного не заметила. Но на одной из шести фотографий снова появился этот световой блик. – Мистика какая-то!

– Не, – сказал Саша, – не-не-не, я в такое не верю. Души умерших, жизнь после смерти, всякие ангелы, демоны, боженька… Все вот это вот – выдумки недоумков.

Так бы я, возможно, и промолчала, но на недоумков обиделась.

– Я, конечно, не претендую на гордое звание доумка, – сказала я тихим ядовитым голосом, – но вообще-то довольно много неглупых людей верят в Бога. Не думаю, что сама по себе вера в метафизический мир – свидетельство ума или глупости. Скорее, это просто разная настройка, скажем, специальных рецепторов. Ой, а ты видел, в Сети одно время бродил такой аудиоролик? Эх, интернет тут не ловит… Там разные люди при прослушивании слышат разные слова. У меня чуть крыша не поехала, когда мы с подружкой его запустили и, понимаешь, одновременно я слышу, как низкий самодовольный голос говорил «лорел», а она – как высокий егозливый пищит «енни». Вот как это? Одновременно. Мистика? Нет, просто они записаны на разных частотах, и мое ухо не улавливает те, которые улавливает ее, и наоборот. Кто из нас прав? Но согласись, было бы абсурдом, если бы я начала доказывать ей, что то, что она слышит, не существует. А есть только одно истинное слово, и это слово «лорел». И, представь, мы бы начали искать единомышленников, сравнивать численность и на этом основании тоже делать какие-то выводы. Абсурдно же. А всего-то принять, что я могу не слышать того, что слышит она.

– Ну, это другое. А если то же, то тогда, получается, любого психа с галлюцинациями следует учитывать?

– Ну, во-первых, я сейчас говорила не о галлюцинациях совсем, но, о'кей, если ты хочешь о галлюцинациях, то Уильям Джеймс написал прекрасную книгу. «Многообразие религиозного опыта» называется. Он там в самом начале описывает, как один чувак, которого потом канонизировали, бегал по улицам города и кричал, что этот город по колено в крови. Оказалось, что много лет назад здесь действительно текли реки крови. И, конечно, современная медицина квалифицировала бы его видение как галлюцинацию, а его состояние – как острый психоз. И что? А один исихаст, Симеон Новый Богослов его звали, во время тонкого сна видел, как на него нападают демоны, а потом сноп света из иконы Богородицы его от демонов спас. А Василий Блаженный как-то швырялся в икону – в образ Божьей Матери на Варваринских воротах – камнями. Конечно, на него накинулись паломники, стали его мутузить, но один из камней успел отбить кусочек краски с иконы, и все увидели, что это палимпсест, и под верхним слоем нарисована «дьявольская харя».

– Ну, у меня никакого такого опыта не было, и все, кто его имеет, мне кажутся не вполне психически здоровыми. Этот Василий Блаженный был юродивым, насколько я помню.

– Покажи же мне хоть одного абсолютно психически здорового человека. Все же относительно. И к тому же культурно и социально обусловлено. На Руси юродивых почитали, прислушивались к ним. Хотя, вот видишь, не без эксцессов. И да, в некоторых обществах социально приемлемыми формами поведения считаются такие, которые у нас описаны в учебниках по психиатрии. Я, например, лично знаю шизофреника, который уверен, что все люди, с которыми он разговаривает, потом защищают докторскую. Таково его волшебное свойство, благотворное воздействие. А у Юнга в одной из книг описано целое племя, которое полагало, что только благодаря ежедневным ритуалам его мужской части солнце исправно всходит и заходит. Индейцы пуэбло. Но ставить всем им диагноз немного опрометчиво.

– Слушай, и что это доказывает? Что отсталые всякие народы похожи на психов?

– В основном это доказывает, что понятие нормы условно. Но не только это. Я думаю, что у нас в сознании могут вдруг включаться какие-то спящие, никем вокруг не одобряемые паттерны, просто потому, что они там есть.

– А вот щас не понял. Ты уверена, что ты балерина?

– Вообще-то я соврала, прости. Не знаю почему. Но я могла бы ей быть. В детстве я занималась хореографией, и к нам приезжала комиссия из Петербурга, меня даже отобрали, чтобы я с ними ехала. Но мама меня не отдала. Иногда я представляю, как бы сложилась моя жизнь, если бы я была балериной.

– Жалеешь, что не стала?

– Нет. Просто представляю.

– А кем стала?

– Будешь смеяться, но я работаю в психиатрической клинике.

– Да, смешно-смешно, – сказал Саша кисло. Я осознала, что мы уже оба давно сползли на пол и перешли на «ты». – Это твоя работа тебя располагает ко всякой мистике.

– Ты считаешь? – Я достала из кармана мятную пастилку, засунула себе в рот сразу две и предложила ему. Саша угостился одной, как взял бы сигарету. Тем же движением. Если он курит, то, наверное, ему уже и от этого тяжко. – Ты куришь? – спросила я.

– Не-а, – сказал он самодовольно, – уже полгода как бросил.

– Молодец, – одобрила я. – Интересно, когда мы отсюда вытащимся?

– Помолись об этом.

_____

Я это сказал с издевкой. Вообще весь наш разговор у меня оставил неприятный осадок, мне хотелось одновременно продолжить его и чтобы его никогда не было. Полина мне очень нравилась. С каждой минутой все больше. От нее как будто шел свет и покой. Я позавидовал психам в клинике, где она работает. Интересно, сколько ей лет? На вид лет двадцать, а то и меньше. Но ведь работает уже, а не учится. Она сидела так близко, и мне невыносимо захотелось ее поцеловать. Но тут она не слишком громко, но отчетливо начала… молиться. Она не шутила, нет. А мне сделалось как-то, что ли, не по себе. Не люблю я все-таки вот это вот все. Я расстроилься.

Она сказала: «Господи, прошу Тебя, сделай, пожалуйста, так, чтобы лифт доехал до одиннадцатого этажа и открылся». – Она помолчала, потом посмотрела на меня: «Тебе же на одиннадцатый?» Я кивнул. «Ну вот».

_____

Когда Полина начала молиться, я вдруг поняла, что не то чтобы она обращается ко мне, нет, но я, как незримо витающий над ней дух всевидящего автора, могу не только наблюдать, но и вмешаться. И я просто представила, что лифт проснулся и как ни в чем не бывало двинулся вверх.

Саша с Полиной охнули и переглянулись. Я продолжала представлять, как лифт едет, как он проезжает шестой, седьмой, восьмой, девятый этажи, как его пассажиры поднимаются на немного затекшие ноги, как Саша только сейчас снова вспоминает, что ему хочется в туалет, десятый, одиннадцатый. Лифт останавливается, я открываю двери. Они оба, слегка обалдевшие, по очереди выходят.

– Вот тут вот я живу, – говорит Саша. – Могу пригласить в гости. Правда, у меня, наверное, там некоторый кавардак.

– Спасибо, – улыбается Полина, – мне надо бежать на пятнадцатый этаж, у меня срочное просроченное задание. Рада была познакомиться.

– И я очень рад. Правда. Очень. Можно я дам тебе мою визитку?

– Да, конечно.

Саша достает визитницу, визитка долго не выуживается. Наконец он ее побеждает.

– Спасибо, – говорит Полина. – Я побегу. – И она очень медленно начинает подниматься по лестнице. – Пока!

– Пока! – говорит Саша. – Позвони, ладно?

– Хорошо, – говорит уже немного незнакомый, отдаляющийся голос.

– Хорошо, – повторяет Саша и грустно отпирает дверь, а потом, не разуваясь, бросается в туалет.

_____

Я решила спускаться с пятнадцатого этажа пешком, ну их, эти лифты. На одиннадцатом я немного постояла, прислушиваясь, но ничего особенного не услышала, нащупала в кармане визитку, переложила ее в рюкзак и пошла вниз. Все-таки я совсем не умею ходить на каблуках. Особенно спускаться по лестнице. Особенно с пятнадцатого этажа. Где-то между пятым и четвертым этажами, в проклятом месте, я зацепилась каблуком за покидаемую ступеньку и начала замедленно падать.

Всю историю моего падения мне казалось, что я сейчас что-нибудь предприму и не упаду окончательно, но почему-то все равно упала.

Было больно. Я подвернула правую ногу и ударила всю левую сторону тела. А головой стукнулась о батарею. От огорчения я заплакала, медленно села – и в этот момент увидела над собой женщину. Когда я спускалась и падала, никого не было рядом. Откуда она взялась? Незаметно успела выйти из квартиры под грохот? Наверное, я просто потеряла на какое-то время сознание, поэтому не заметила, как она открывала дверь и подходила ко мне. Женщина была в длинной белой ночной рубашке. Она наклонилась надо мной, дотронулась ладонью до моей головы. Рука у нее была легкая и горячая. Голова сразу прошла. Женщина аккуратно, не дотрагиваясь, провела ладонью вдоль моего тела, остановилась над правой ногой.

Я следила за ее руками. В какой-то момент мне показалось, что все звуки исчезли, и я совсем перестала дышать, а в руках у женщины пульсирует яркий белый шар. Я не испугалась, но через усилие вдохнула, шар сразу исчез, и я услышала улицу.

– Спасибо, – сказала я непослушным ртом, – вы мне очень помогли. Почти не больно уже.

– Попробуй-ка встать, – сказала женщина домашним голосом. – Нет-нет, сама, – улыбнулась она на то, что я попыталась взять ее за руку.

Я встала, в ушах немного звенело, но в остальном все было в порядке.

– Здорово, – сказала я. – Спасибо огромное!

– Можно попросить тебя об одном одолжении? – спросила женщина.

– Да, конечно, конечно…

– Можешь прийти сегодня-завтра в больницу (она назвала адрес), подняться в отделение (она сказала, в какое) и зайти в палату к Марии (она произнесла фамилию). Я хочу кое-что проверить. Мне просто интересно. Хорошо?

– Да, – сказала я как-то сомнамбулически. – Я приду. – И немного опомнившись, уточнила: – А что мне ей сказать? Может, надо что-то принести?

– Если хочешь, принеси ей маленький букет фиалок, она их очень любит. А сказать… Скажи ей, что это не страшно.

– Хорошо, ладно.

– Ну иди, только не оборачивайся.

– Хорошо.

Я начала спускаться. Я не оборачивалась, но когда дошла до лестничной площадки и стала заворачивать на следующий лестничный пролет, я увидела то, на что меня попросили не оборачиваться. В соляной столб я, конечно, не превратилась, но мне стало очень страшно.

_____

Выйдя из подъезда, я первым делом загуглила больницу. Она оказалась на другом конце города. Мне показалось, что на сегодня уже достаточно приключений. Я вызвала такси и доехала домой. Дома я переоделась, выпила стакан молока и легла спать.

Когда я проснулась, в окно светило утреннее солнце, птицы захлебывались от счастья, а на меня молча и с осуждением смотрела Тюхтя – белая и пушистая. Было ясно, что она презирает меня за то, что я вчера не покормила ее перед тем, как вырубиться. Мне стало стыдно. Я заискивающе сказала ей: «тюх-тюх-тюх» и похлопала по кровати рядом с собой. Тюхтя с отвращением поднялась, смерила меня убийственно холодным взглядом, бесшумно спрыгнула с подоконника и направилась на кухню, чтобы мне, идиотке, наконец, стало понятно, что делать.

Я встала, прислушиваясь к ощущениям в теле. Вроде бы ничего не болело. Посмотрела на часы – 8.00. Сообразила, что сегодня суббота и можно было бы еще подремать. Босиком пришла на кухню, поменяла Тюхте воду и насыпала корм. Тюхтя выждала минуту, медленно подошла к миске, осторожно понюхала и брезгливо захрустела завтраком.

Я отлично помнила весь вчерашний день. Больше всего мне сейчас хотелось позвонить Саше и рассказать ему про мое падение и исцеление. Хотя, конечно, он подумает, что я ку-ку. Но я бы как раз взяла его с собой в больницу. И там выяснится, ку-ку я или не ку-ку. Мне и самой это очень интересно. Я нашла его визитку. Эх, 8.06… Суббота… Но не ждать же, в конце концов, до одиннадцати?! И я набрала номер. Саша сразу взял трубку.

_____

Я не мог заснуть всю ночь. Как я мог просто дать ей визитку?! И не попросить у нее телефон! А если она ее потеряла? А если постесняется мне позвонить? Или просто забудет? В конце концов, кто я ей, чтобы самой мне звонить… Я пытался искать ее по имени в «Фейсбуке», но все Полины, которые мне попадались, были ничем на нее не похожи. А также все Алины, Марины, Ольги, Елены, Анны, Валентины, Евгении, Светланы, Екатерины, Аллы, Татьяны, Зои и Ксении. Потом я гуглил психиатрические клиники. В отчаянии я решил с утра обзванивать их и требовать к телефону Полину. Какую Полину? Хоть какую-нибудь. «Алло, это психиатрическая клиника? Позовите, пожалуйста, Полину». Я бы точно узнал ее по голосу. Я составил список клиник с телефонами, еле дождался восьми часов. Уже собрался звонить по номеру, который стоял первым, как заметил, что мой бедный айфон почти разряжен. Выругавшись, я пошел искать зарядное устройство. Как всегда, его не было на месте. Хотя кого я обманываю? Его место – везде. Придирчиво осмотрев и тем самым исключив кухню и прихожую, я заглянул в ванную, на всякий случай проверил под раковиной, и в этот момент умирающий зазвонил. Я подбежал к нему, номер был незнакомый, сердце радостно забилось, я схватил трубку, приложил к уху и услышал самое прекрасное в мире «але» из всех когда бы то ни было мною слышанных. После чего телефон издох.

Я его слегка придушил, но не стал ничего ему говорить, а скоренько продолжил поиски зарядки. Дрожащими руками я всадил ему в дырочку источник жизни и плавно нажал на кнопочку, делая вид, что мне не срочно, а я так просто его включаю, для порядка. Блеф сработал, телефон включился. Я лихорадочно открыл список последних звонков и позвонил по самому последнему.

– Але, – сказала Полина, – прости, я, наверное, разбудила тебя.

– Нет, нет, нет, что ты, я не спал… правда. Я очень ждал, что ты позвонишь… Я даже придумал план, как тебя разыскать, на тот случай, если ты не позвонишь. Спасибо тебе, что позвонила… – бормотал я белиберду вне себя от радости.

– Саш, – позвала меня Полина, как бы обращаясь к остаткам моего разума, – я хочу тебе кое-что рассказать.

– Давай, – сказал я, нечеловеческим усилием воли взяв себя в руки.

– Это довольно странная история. Немного в продолжение нашего разговора в лифте. – Полина помолчала. – Я когда спускалась, я споткнулась и упала…

Я слушал ее и холодел, представляя то, как она ударилась, остальная часть ее истории до меня доходила хуже. Мне хотелось скорее бежать во все стороны и спасать ее сразу от всего.

– Понимаешь, – сказала Полина, – там ее не было, там был столб света.

Я хотел сказать что-то про то, что она же ударилась головой, но вовремя промолчал.

– Я сегодня собираюсь в больницу по этому адресу. Пойдешь со мной?

Пойду ли я с ней?! Пойду ли я – с ней?!

– Да, – сказал я сдавленным голосом. – Да.

Мы договорились встретиться в метро в центре зала станции «Авиамоторная» и пойти оттуда пешком.

– Правда, я очень медленно хожу, – предупредила Полина. В голосе ее слышалось смущение.

Я мысленно схватил ее в охапку и закружил.

– Обожаю медленно ходить, – сказал я.

– Хорошо, – сказала она.

_____

Я всегда-всегда прихожу раньше, чем договорились. У меня такая болезнь. А вот все мои подружки, наоборот, всегда-всегда опаздывают. Поэтому мне приходится долго их ждать. Но я уже привыкла. Самое смешное, что я так делаю именно потому, что не люблю ждать, и мне всегда страшно представить, что кто-то будет ждать меня и переживать. Зато когда я прихожу раньше, мне парадоксальным образом помогает то, что я думаю, что раз человек, которого я жду, опаздывает, наверное, он сам очень легко к этому относится и совсем бы не переживал на моем месте. Я ненадолго становлюсь немного как бы им и спокойно его дожидаюсь.

Когда я подходила к центру зала станции «Авиамоторная», Саша уже там стоял. Он сразу меня заметил и стал мне радоваться. Улыбаться и размахивать руками. Его очки сияли. Я тоже ему обрадовалась. Подошла, стала на цыпочки и обняла его за шею. Он послушно наклонился. Без каблуков я оказалась значительно ниже его. Потом я решительно взяла его за руку и сказала «пойдем».

Мы вышли из метро, вокруг громыхали машины, сияло солнце, порывы ветра поднимали пыль. Мы шли, держась за руки, и молчали. Казалось, вокруг нас образовался невидимый шар, отделяющий нас от всего мира, и молчанье было важной его частью, даже – условием.

В холле больницы надо было предъявить паспорт и сказать, куда мы и к кому мы. Паспорт был только у Саши, но этого оказалось достаточно, нас записали и объяснили, где лифт.

_____

Сегодня утром ко мне приходил брат. Он плакал. Прощался. Они решили, что пора. Нет шансов, что я очнусь, и все такое. Не знаю, что я чувствую. Конечно, лежать так все время не дело. Но умирать все равно страшно. И даже закричать от страха нельзя. Не получается. И убежать не убежишь. И сознание потерять не получается.

Шаги. Входит медсестра, наклоняется надо мной.

– Проходите, – говорит она кому-то, – но она вас не видит и не слышит.

Шаги. Какие-то люди. И вдруг бах! – в глаза мне заглядывает Полина. Которую я придумывала все эти дни и которой назначила встречу. Но, конечно, я не ожидала, что эта встреча состоится. Вот это да!

– Вот это да! – говорит Полина. – Саша, это она, та женщина. Понимаешь?

Саша тоже заглядывает мне в глаза. Он совершенно такой, как я представляла. Только в очках. А в лифте был без очков. Но я подозревала, что у него зрение не очень.

– Мария, – говорит Полина. – Вот, я принесла фиалки. – Она подносит к самому моему лицу душистый букетик. Не убирай, не убирай, пожалуйста… Ну что ж ты… – И вы просили меня сказать, что это не страшно. – Полина заглядывает мне в глаза, смотрит спокойно и серьезно и повторяет: – Это совсем не страшно.

И мне становится нестрашно. И еще я чувствую, что когда придут отключать аппаратуру, меня уже здесь не будет, потому что я сейчас…

_____

Я дочитала посмертную расшифровку ментограммы пациентки № 47, аккуратно выровняла выбившиеся листы распечатки, постучав стопочкой по столу так и эдак, положила к остальным расшифровкам. Конечно, все это надо еще проверять, сверять, а многое никак и не проверишь, но что-то можно сказать уже сейчас. Например, что общение с пациентом в коме – это диалог. Он нас слышит и по-своему нам отвечает. Это мы его не слышим.

_____

Пьяный просод снова погладил меня по руке, посидел молча с минуту, – я заметила, что на его лице совсем нет морщин. Потом он порывисто встал и вышел. Я немного подождала и вышла вслед за ним.

Content

Надя Делаланд
Рассказы пьяного просода

Предисловие

Рассказ первый

История моей жизни

Рассказ второй

Смешная история

Рассказ третий

Кое-что

Рассказ четвертый

Зеркало

Рассказ пятый

Зрение

Рассказ шестой

Стеклянный дом

Рассказ седьмой

Старый человек

Рассказ восьмой

Кошелек

Рассказ девятый

Живые камни

Рассказ десятый

Лифт