Эльвира Смелик

ПОДРУГИ ТАК НЕ ПОСТУПАЮТ

1

Марат узнал её почти сразу, стоило взгляду случайно зацепиться, и сам удивился. Ну надо же! Помнит, именно её. А ведь далеко не факт, что заметил бы кого-то другого из своих бывших одноклассников. Пусть времени с момента окончания школы прошло не так уж много (лет десять), но зато воспоминания о той поре не из тех, которые хотелось хранить и бесконечно перебирать, воссоздавая образы и называя имена участников.

Он в общем-то и осознать всё до конца не успел до того, как воскликнул, неожиданно для самого себя:

— Галка?!

Услышав своё имя, ещё и не в самой подходящей форме, она застыла, широко распахнула глаза, совершенно по-детски, и посмотрела изумлённо, с недоверием. Даже головой мотнула, будто посчитала увиденное наваждением и подобным образом решила развеять обманную пелену, будто когда-то давно ей сказали, что он умер, она поверила, а тут вдруг…

— Марат? — уточнила осторожно.

— Я так изменился? Или ты меня напрочь забыла?

Галка смутилась, опять чисто по-детски, как случалось раньше.

— Я просто не ожидала, — пояснила растерянно. — Ты же уехал.

— А теперь приехал, — беззаботно откликнулся Марат, произнёс по слогам: — Вер-нул-ся. Я уже почти год здесь.

— Понятно, — кивнула она, и всё, замолчала, а Марат продолжал рассматривать её с интересом.

С самым обычным — они же давно не виделись. Но Галка мало изменилась — и не скажешь, что ей уже под тридцать. Внешне почти всё та же школьница. И такая форма имени ей действительно очень подходит, а тогда подходила ещё больше. Забавная, трогательная птичка — тонкая длинная шея, аккуратный острый носик, волосы тёмные с сероватым отливом.

Нет, совсем не уродина. Даже можно сказать, красивая. Только красота специфичная — изящная, утончённая, хрупкая, чистая. На любителя. Или точнее даже на особого ценителя. А Марату всегда нравились другие девушки: яркие, смелые, компанейские, горячие.

Он не сразу понял, что это выглядит уже немного неестественно: её затянувшееся молчание, его чрезмерное любопытство, их праздное стояние посреди улицы в то время, когда все остальные спешат по своим делам. И разговаривать вроде больше не о чем, если только расспрашивать о теперешней жизни. Но какое ему дело, как поживает сейчас его бывшая одноклассница, с которой почти ничего не связывало?

Вот именно — почти. И возможно, причина того любопытства — возникшее вдруг ниоткуда чувство вины. Не сильное, не гнетущее, так — лёгкая тень. Наверное, оттуда и интерес, какой Галка стала, чем занимается теперь, и что произошло с теми её прежними чувствами. Вряд ли они сохранились до сих пор, но существовали же когда-то. И тогда Марата весьма устраивало, что имелась рядом девчонка, которая готова для него на всё и вполне довольствуется этим, не требуя ничего взамен. А он, если уж быть честным, ею бессовестно пользовался. Но желания заново восстановить прежние отношения не возникало.

Ну и почему он тогда стоит перед Галкой, будто чего-то ждёт? Может, это как встреча с детством, с юностью? Хотя — опять же! — откуда ему взяться, сентиментальному ностальгическому маразму? У него-то! Никогда раньше не страдал. И всё же, опять немного неожиданного для самого себя, Марат предложил:

— Пойдём, что ли, куда, кофе выпьем. За встречу.

На несколько мгновений взгляд Галки стал пристально-напряжённым, цепким, словно она попыталась прочитать мысли. Видимо, тоже хотела понять, что это с ним. Раньше-то происходило как раз наоборот: она постоянно вертелась рядом, таскалась следом, а Марат старался поскорее избавиться от её обременительного присутствия. Если, конечно, ему от неё ничего не было нужно.

Например, написать за него сочинение или реферат, сделать доклад к какому-нибудь уроку, сдуть домашку. Галка не отказывалась и сбегать в столовку, купить ему что-нибудь попить или поесть, или даже в магазин, расположенный в нескольких шагах от школы. Но сейчас она решительно мотнула головой.

— Нет. Извини. Мне домой надо. И желательно побыстрее.

— Так давай подвезу. Если надо побыстрее.

Она откликнулась не сразу, молчала несколько секунд, и не верилось, что так действительно происходит. Галка раздумывает, когда он предлагает ей поехать с ним? Вот уж точно — школа и юность далеко в прошлом. И течение времени явственней всего ощутилось именно сейчас, и самым верным его доказательством оказались не собственные достижения, а то что Галка, та самая влюблённая в Марата по уши примерная отличница Галя Рогозина, решилась сказать «нет» в ответ на одно его предложение и, похоже, планировала это сделать ещё и второй раз.

Наверное, именно это его сильнее всего и зацепило. Непривычно, слишком непривычно. И будто бы неправильно.

— Галь, ты на меня обижаешься, что ли? Или в чём дело? У тебя настолько ревнивый муж, что не позволяет тебе находиться в одной машине с посторонними мужчинами?

— Я не замужем, — сообщила Галка безучастно, потом добавила: — Пока ещё.

Значит, собиралась. Но вообще, Марат предполагал, что уж у неё-то непременно давно семья, дети, двое или даже трое. Она же такая, домашняя-домашняя, у неё же в крови о ком-нибудь заботиться. Вот и на него она сейчас посмотрела с сочувствием и ласковым беспокойством, совсем как на капризничающего ребёнка, и кивнула согласно, лишь бы успокоился и не заплакал (и это тоже было непривычно и странно):

— Хорошо. Подвези.

2

Уже в машине, когда отъезжали от края тротуара, вливаясь в ровный поток транспорта, Марат уточнил:

— Всё там же живёшь? Или куда переехала?

— Там же, — подтвердила Галка.

Он хорошо помнил, где. Во-первых, окрестности школы были с раннего детства хорошо изучены и не забылись. Он ведь тоже там жил, когда-то давно и ещё пару месяцев назад. Во-вторых…

Ладно. Об этом упоминать уже не обязательно. Десять лет же прошло, и — он убедился — всё безвозвратно изменилось.

— А я вот решил перебраться. — Не то, чтобы у Марата возникло вдруг желание похвастаться или презентовать себя по полной, просто молчать он не любил. Слова и темы для болтовни всегда находились сами. Ведь недаром партнёры по бизнесу на деловые переговоры (и не только деловые) отправляли именно его. В обаянии, коммуникабельности и — чего уж там! — почти непробиваемой самонадеянности ему не откажешь. — Дом строю. Наверное, помнишь, тут не слишком далеко, за конечной у автобусов и трамваев, деревенька была. Точнее, её остатки. А теперь там уже дома посолидней. — Он мельком глянул на Галку, но не заметил на её лице никаких особых чувств, кроме уверенного спокойствия и сосредоточенности, похоже, на каких-то собственных мыслях. — А родители вообще за город перебрались. Решили на старости лет — поближе к природе. — Марат снисходительно хмыкнул и тут же вспомнил. — У вас же тоже дача была. Может, и твои перебрались на неё? Насовсем.

— Не перебрались, — тихонько возразила Галка.

— Так все вместе и живёте?

Она отчего-то замялась. Наверное, смутилась, что до сих пор обитает под крылышком у папы с мамой. Но не у всех же есть возможность приобрести, или хотя бы снимать, собственное жильё. А уж Галке и подавно простительно. Сложно ей было бы одной. И Марат не стал дожидаться ответа, тем более с языка сам сорвался новый вопрос:

— А номер телефона скажешь?

— Мой? — растерянно уточнила Галка, посмотрела, опять почему-то настороженно. — Зачем?

Теперь Марат растерялся, реально растерялся, потому что и себе не смог бы точно объяснить.

Но вроде ж логично, узнать номер телефона при встрече. Не у абсолютно же чужого человека.

— Ну, на всякий случай, — он недоумённо дёрнул плечами. — Мало ли. Например, вдруг захочется собраться. Согласно традициям, встреча одноклассников. Вот ты видишься хоть с кем-нибудь?

— Редко, — честно призналась Галка. — И если только случайно.

— Ну! — многозначительно выдал Марат. — Неужели не хочется встретиться и посмотреть?

Галка задумчиво приподняла брови, совершенно по-птичьи наклонила голову к плечу, согласилась:

— Можно, конечно.

Машина свернула в просвет между домами.

— Я ведь здесь проеду? — поинтересовался Марат, и Галка старательно огляделась по сторонам:

— Да, конечно. — Указала на раздваивающуюся дорожку. — Тут лучше направо. — А потом открыла кармашек на сумке, пошарила внутри, вытащила блокнотик и ручку.

Надо же! А тут всё осталось по-прежнему. У кого-кого, а у Галки Рогозиной с вероятностью в девяносто девять и девять десятых процента имелась в наличии любая необходимая мелочь: носовой платок, булавка, запасной карандаш или тетрадка, леденцовая конфета. Да всё, что только могло понадобиться.

Она торопливо записала цепочку цифр, аккуратно вырвала листок, протянула Марату.

— Вот. Домашний.

— А почему не мобильный? — удивился тот.

— Так удобней, — она старалась, чтобы прозвучало невозмутимо и просто, но всё равно возникло впечатление, ну… будто она дала ему этот номер только исключительно для того, чтобы отделаться, и он вполне мог быть даже не работающим: линия есть, аппарата нет.

Но вряд ли Галка так бы с ним поступила. Хотя это та, прежняя Галка, а теперешняя была по большей части другой, и подобное обстоятельство, нет, не бесило, не раздражало, а скорее — возмущало, задевая самолюбие, сбивая с толку.

Чёрт-те что! Он навязывается, она пытается отгородиться от его внимания, только тактично и вежливо в отличие от него тогдашнего. Мир перевернулся с ног на голову.

— Ты-ы, — поспешно протянул Марат, заметив, что Галка закрывает блокнотик. — Ты подожди, не убирай. Ещё мой запиши.

На этот раз она не спросила, зачем, и не возразила, послушно открыла чистую страничку, аккуратно записала продиктованным им цифры и, возможно только потому что он внимательно наблюдал за ней, а не за дорогой, добавила пояснение красиво выверенными печатными буквами «Марат». А он засмотрелся на то, как Галка это делает, и едва не зацепил неожиданно выскочившего не пойми откуда придурка на велосипеде.

Галка испуганной охнула, а Марат выругался беззвучно, потом завернула за угол очередного дома, стандартной панельной пятиэтажки, наверняка одной из первых, когда-то построенных в этом районе, въехал во двор.

— Сюда? Я правильно помню?

— Правильно, — кивнула Галка.

— А подъезд?

— С этого конца третий, — доложила она. — Но можешь прямо здесь остановиться, — махнула в сторону небольшого асфальтового пятачка, на котором уже разместилась парочка машин. — Удобней разворачиваться.

— А если прямо, я что, дальше не выеду? — поинтересовался Марат озадаченно.

— Выедешь, — возразила Галка. — Но придётся же кругом объезжать.

Он взглянул на неё с лёгким упрёком.

— Галь. Ну разве это проблема?

— Я не знаю, — откликнулась она, и кто её разберёт, что имела в виду, отстегнула ремень, ухватилась за рычажок на двери. — Спасибо, что подвёз. До свидания.

— Пока, — произнёс Марат, наблюдая, как она выбирается из машины, напомнил вдогонку: — Если что, звони.

— Конечно, — торопливо заверила Галка, захлопнула дверь.

Но понятно же, не позвонит.

3

Она проводила машину взглядом. Солидная иссиня-чёрная, блестяще-чистая, будто только что из магазина или автомойки. Марату всегда нравилось сиять, привлекать внимание. Чьё угодно, но обычно не её. Она и так каждый удобный момент старалась оказаться рядом.

Сейчас-то она понимала, насколько это выглядело ненормально, глупо и, пожалуй, даже унизительно, и стыд накатывал за ту себя, прежнюю. Но тогда она не ощущала ничего подобного, наоборот, была счастлива — тем, что может находиться поблизости, тем, что может помочь, если понадобится, рассматривая его лицо, ловя его взгляд, слыша его голос, особенно когда Марат обращался лично к ней. И пусть это была очередная мелкая просьба, типа: «Домашку по алгебре сделала? Дашь списать?» или «Галк, ты куда сейчас? В столовку? Купишь и мне чего-нибудь? Булочку или пирожок. И Виталику возьми. Хорошо? И Сане», она всё равно была счастлива. Тем, что нужна ему. Даже если так.

— Галк, слушай. Тут такое дело. Ты вечером в шесть свободна?

Если честно, у неё от этих слов сердце замерло, но она моментально одёрнула себя. Ведь то, о чём она подумала, было абсолютно невообразимым. Не-сбы-точ-ным. А сердце снова забилось, торопливо и неровно, будто спрашивая, будто предполагая: «А вдруг? Вдруг! Вдруг!» И снова замерло и, кажется, уже насовсем исчезло, когда Марат, чуть сдвинув брови и глядя на неё с ожиданием, доверительно поинтересовался:

— Можешь за Шабуниной домой зайти? Ну типа вы подруги и идёте вместе. Чтобы её мамаша убедилась, что Светка не со мной. Ты выглядишь, — Марат замялся, подбирая нужное слово, но лучше или по крайней мере безобидней не нашёл, чем: — подходяще. Она тебе поверит. Ну и наверняка она в курсе, то ты отличница и всё такое. Тебя ведь вечно на собраниях хвалят. Родители такое любят.

И опять он замялся, не зная, какие ещё придумать комплементы, на которые, по его мнению, Галя должна купиться, но она не стала дожидаться.

— Ладно, — кивнула согласно. Она же предвидела, что нечто подобное и будет, просто… просто на мгновение поддалась глупой фантазии.

Марат с облегчением выдохнул. Потом опять обеспокоенно нахмурился, посмотрел вопросительно.

— Ты же знаешь, в каком доме Шабунина живёт? В десятиэтажке, где внизу почта. Квартира сорок пять. Шестой этаж. Вроде бы. А я в соседнем дворе буду. Ну, там ещё спортивная площадка. Подходите туда, а потом можешь быть свободна.

— Ясно, — Галя ещё раз кивнула, а Марат улыбнулся, светло и открыто, как умел только он.

— Галка, ты просто супер, — легко взял её за плечи, сжал их по-приятельски. — Так и знал, что на тебя можно положиться. — И столь же легко отпустил, напомнил озабоченно: — Только не забудь. Хорошо?

— Не забуду, — пообещала она и, конечно, сделала всё, как он просил.

Ровно в шесть стояла в общем коридоре возле нужной квартиры, давила на звонок. И вежливо поздоровалась с открывшей дверь Шабунинской мамашей, и потом шла вместе со Светкой до соседнего двора, и даже радовалась, что лишний раз увидит Марата. Она ведь прекрасно осознавала, что на другое ей не стоит и рассчитывать — они слишком разные, несовместимые, и с ней Марат не будет никогда.

Она же обычная, а он — почти идеальный (ну да, тогда ей именно так и казалось). Высокий, широкоплечий, красивый. Русые волосы с солнечным рыжеватым отливом, глаза голубые — внимательные, умные, весёлые. И улыбка — открытая, светлая. Так улыбаться мог только очень хороший человек. А ведь он таким и был.

Но, наверное, самое главное — его уверенность. Марат всегда знал, чего хотел, что надо делать. И не боялся, ничего не боялся: чужого мнения, показаться смешным, незнакомых людей и мест, неизвестности, драки, даже если силы не равны.

А она — кто? По сравнению с ним — абсолютно ничего особенного. Потому и ожидать ей от него ничего особенного не стоит.

Разумом Галя точно понимала, но в душе — всё равно ведь надеялась, верила в возможность несбыточного. Но просто потому что никак не получается жить без надежды. Не исчезает она до конца даже под давлением самых тяжеловесных неоспоримых аргументов. Тоже глупо, но никуда от этого не деться.

Так всё и вышло: не по надежде, не по вере, по разуму. Марат не просто потихоньку ушёл из её жизни (школа закончилась, а больше их ничего и не связывало, помимо учёбы в одном классе), а исчез резко — уехал в другой город, далеко и, скорее всего, навсегда. Галя была уверена, что именно навсегда, и вдруг…

— Галка?! — внезапно настигло её прямо посреди улицы, в толпе, когда ну никак не ожидала. Словно отзвук из прошлого, словно свет далёкой звезды, который доходит до земли лишь спустя много-много лет.

— Марат?

— Я так изменился? Или ты меня напрочь забыла?

Конечно, изменился, но не до неузнаваемости: повзрослел, ещё сильнее возмужал, наверное, даже можно сказать «заматерел». И, конечно, не забыла. В любом случае не получилось бы, но…

Теперь это даже бессмысленней, чем раньше, их встреча. Поздоровались бы и разошлись — подобного было бы вполне достаточно, но Марат почему-то не торопился её отпускать. Сначала предложил подвезти, потом для чего-то захотел узнать номер телефона. Как будто действительно стал бы звонить. Галя обеспокоенно предположила, что ещё и в гости надумает проситься. Но нет, обошлось. Хотя она всё равно бы его не пригласила, потому что — незачем. Тем более Алинка должна уже скоро вернуться, а Галя обещала сегодня быть дома к приходу дочери, а нежданных гостей не обещала.

Алинка явилась спустя всего пять минут. Хорошо, что не раньше. Предсказуемо не одна, с Лерой, которая была сразу и одноклассницей, и подругой, самой близкой, самой лучшей. Затарахтела, едва войдя в квартиру.

— Мам! У нас есть чего поесть? Мы жутко голодные.

— Суп есть. Грибной.

— Только суп? Ладно, будем. А ещё чего-нибудь?

— Пока больше ничего. Я ещё не готовила.

Дочь заглянула на кухню, поинтересовалась, чуть сдвинув брови, капризно выпятив губу:

— А вкусненького? Совсем ничего нет?

Галя выдвинула ящик стола, сообщила:

— Печенье.

— И всё? — не удовлетворилась Алинка.

— Я в магазин сегодня не заходила. Не получилось.

Хотя вот зря не догадалась. Можно было сказать Марату, что ей надо в магазин. Он же не увязался бы следом. Когда ему что-то требовалось, обычно он посылал в магазин других, а если Галя оказывалась поблизости, чаще всего её.

— Так давай мы с Лерой сходим. Пока мы не переоделись. Тут же рядом.

Обычно у Алинки не допросишься, если сама Галя занята, срочно сбегать в магазин, купить молока и хлеба или соли, если та закончилась как всегда неожиданно. Но сейчас ведь — с Лерой.

— Ладно, — Галя вышла в прихожую, достала из сумки кошелёк. — Только особо не увлекайтесь. И хлеба заодно купите. Ржаного, половинку.

Она посмотрела на подружку дочери. Если что-то нужно по делу, то лучше обращаться к ней. Но сейчас та не то чтобы выглядела расстроенной, так — немного насупленной, чересчур задумчивой. Хотя Лера всегда была серьёзней и ответственней Алинки и даже казалась немного взрослее, несмотря на одинаковый возраст. Не внешне, скорее, душевно.

— Лер, всё нормально? — осторожно поинтересовалась Галя.

Девочка вскинула голову, сдержанно улыбнулась.

— Да, нормально.

А Алинка уже нетерпеливо подскакивала на месте возле открытой двери.

— Ну, пойдём уже. Лер, ну пойдём.

После того, как дверь за девчонками захлопнулась, Галя, прежде чем отправиться на кухню, ещё несколько секунд постояла в прихожей. Почему-то вдруг представилось, что на самом деле Марат никуда не укатил, отъехал немного, остановился и…

И? Что бы он делал? Да ничего! Какой же бред в голову приходит.

Галя всё-таки прошла на кухню, выглянула в окно, увидела, как девчонки бегут через детскую площадку к углу соседнего дома.

Хорошо, что у дочери есть такая подруга, хорошо, что они ещё и учатся вместе. У самой Гали в классе подобной подруги не было.

4

Марат вытащил из кармана листочек с цепочкой цифр, повертел в руках.

Звонить никаких особых поводов не было, но что сказать, он и по ходу найдёт, у него никогда с этим проблем не возникало. Можно ведь и поболтать ни о чём. Только вот — зачем? Ну, допустим так — он просто проверит, а действительно ли номер работающий или его тупо развели.

Гудки тянулись занудно и медленно. По крайней мере связь есть, набранный номер существует, хотя ещё не факт, что сейчас в ответ Марат не услышит что-то типа: «Жилищное управление. Слушаю» или «Алло. Поликлиника». Но нет — ни то и не другое. Гудки оборвались, и кто-то тоненько пискнул:

— Да!

— Галка?

Секундная пауза, а дальше весьма удивлённое:

— Какая галка? — голосок совсем детский. Девчонка или маленький пацан.

Марат улыбнулся.

— Ой, извини. Галю можно?

— Галю?

В телефоне что-то зашуршало, зашипело, забренчало, а потом раздался другой голос, не такой тонкий и более уверенный, хотя тоже детский:

— Тётя Галя сейчас занята. Подойти не может.

«Тётя Галя». С ума сойти. И чем это она занята? Или всё-таки не желает разговаривать?

— А вы кто? — поинтересовался невидимый собеседник, сначала вот так, по-простому, а потом исправился: — Кто её спрашивает?

— Знакомый, — доложился Марат. — Мы вместе в школе учились.

— Понятно, — солидно выдала трубка.

— А ты кто?

— Я? Тоже знакомый. Знакомая. — Голос стал ещё более деловым и твёрдым. — Я передам, что вы звонили. А сейчас мы уходим. Извините. До свидания.

Телефон сдавленно крякнул и замолчал.

Офигеть! Вот же попал. Марат коротко хохотнул.

Этой бы «знакомой» работать секретарём-референтом у какого-нибудь большого начальника. В будущем, конечно, когда вырастет.

Надо, кстати, взять на заметку. Такой «профессионал» и самому в работе пригодится. Интересно бы на неё посмотреть. Кто она вообще такая, для кого Галка — тётя. И кто та пискля, первой ответившая на звонок? У Галки всё-таки уже есть дети? Несмотря на то, что она не замужем.

Марат отодвинул в сторону блокнотный листочек.

Ну, может, он потом ещё позвонит. Тогда и выяснит.

И не позвонил. Замотался, время прошло, эмоции улеглись, впечатления поблёкли, интерес пропал. Да и номер, наверное, бесследно затерялся. И вдруг, спустя два года, Галка позвонила сама.

Увидев незнакомый номер на экране мобильника, Марат досадливо поморщился, но вызов не сбросил, хотя откликнулся, скорее всего, не слишком приветливо:

— Да. Слушаю.

— Марат? — прозвучало вопросительно-осторожное.

Он и тогда не понял, кто это, и голос не сразу узнал.

— Я. А-а… — хотел даже сам спросить, но собеседница опередила:

— Это Галя Рогозина.

И пауза повисла. Словно Галка хотела уточнить «Помнишь такую?», но не решалась, или стеснялась, боялась его обидеть. А он просто растерялся: кого-кого, а вот её никак не ожидал услышать, хотя и соврал чисто из вежливости:

— Да, Галь. Я понял.

— Мы-ы… — протянула она, сначала тоже нерешительно, но потом уверенно договорила: — можем встретиться?

— Что-то случилось?

Хорошо, что первым не «Зачем?» вырвалось, а то бы она ещё восприняла, как негодование или возмущение, а Марату реально стало интересно. Ну и насторожило немного.

— Да, случилось, — подтвердила Галка, но без лишней экспрессии, достаточно буднично и спокойно. — Но… не хотелось бы по телефону. — Добавила с прежней осторожностью. — Если, конечно, ты сможешь.

— Да смогу. Не проблема. — Марат невозмутимо дёрнул плечом, хотя собеседница в данный момент не могла его видеть. — Говори, когда лучше. Сегодня? Прямо сейчас?

— Нет, — возразила Галка после коротенькой паузы, — не обязательно сегодня. Если завтра? С трёх до шести. Когда приёмное время.

— Приёмное время? — озадаченно повторил Марат, но спросить ни о чём не успел, потому что Галка продолжила сама:

— Конечно, если что, можно договориться — пустят и в другое.

— Стой, стой, стой! — не выдержал Марат, недовольно поморщился, ощущая себя абсолютно запутавшимся в происходящем идиотом. — Куда пустят? Галь, скажи уже толком. Причём тут «приёмное время»? Почему могут не пустить? Ты, вообще, где сейчас?

— Я… — она в который уже раз помедлила, прежде чем произнести фразу до конца: — в больнице.

— В больнице? — Непонятное происходит. Вместо того, чтобы высказывать что-то дельное, Марат тупо повторяет, а осознание приходит с задержкой. — Что с тобой?

— Да так. Ничего особенного, — убеждённо заверила Галка, но Марат не особо поверил. К чему тогда этот звонок? Стесняется прямо сказать?

— Тебе деньги нужны на лечение?

— Нет, — снова интонации достаточно убеждённые. — И давай всё-таки не по телефону.

— Ну хорошо, — согласился Марат и тут же выставил встречное условие: — Но тогда не завтра, а сегодня. В три. — Хотя нет, в три у него не получится. — Или чуть позже. Но до шести точно буду. Говори, какая больница.

— Областная. Третий корпус, второй этаж. Палата шестнадцать, — исчерпывающе доложила Галка, словно в школе у доски отвечала. — Или позвони, я выйду. Там в холле диванчики есть. Специально для посещений.

— Да ладно, разберусь на месте, — Марат самонадеянно хмыкнул, но вовремя вспомнил, что к больным обычно с пустом не ходят. — Тебе привезти что-нибудь? Ну… там… ну не знаю. Сок? Фрукты?

— Не надо ничего, — кажется, Галка улыбнулась, добавила: — Просто приезжай.

И от этих слов, от интонаций, с которыми они прозвучали у Марата, ну, не то чтобы сердце защемило, а как-то не по себе стало, словно… А даже не разобрать, что за ощущения. Вроде и тревога, и беспокойство, и необоснованная радость, а с нею вместе и столь же необоснованная грусть, и сочувствие, и жалость. Или сожаление? О чём-то давнем, что уже не исправить и, тем более, не отменить.

5

Что это с Галкой? Трудно представить её больной, нуждающейся в поддержке и заботе. Она же сама обычно о всех заботилась. А тут ещё и в больницу попала. Областная, корпус номер три.

Марат оставил машину возле больничной ограды — еле отыскал свободное место в ряду других, выстроившихся у края тротуара почти на длину всей улицы — немного побродил по территории в поисках нужного здания, найдя и оказавшись внутри, обратился к сидящей при входе в большой полупрозрачной будке женщине в медицинской униформе:

— На второй этаж как пройти?

— В онкологию? — уточнила та, даже не задумавшись над услышанным. За день ей задают тысячи таких вопросов, и ответы она наверняка выдаёт уже автоматически. А вот Марата её фраза реально поразила.

— Куда? — растерянно переспросил он, и женщина с лёгким упрёком и одновременно весьма тактично напомнила:

— Ну вы же сами сказали «на второй этаж».

— Ну да. Туда, — машинально подтвердил Марат, не произнося названия отделения. Он пока ещё старался не вникать, не анализировать, просто слушал чужие подробные объяснения:

— Идёте через холл, потом сворачиваете в правый коридор, там будет лестница. Сразу увидите, мимо не проско́чите. Поднимаетесь на второй этаж, входите в дверь, и там почти сразу пост дежурной сестры.

— Понятно, — кивнул Марат, отступил на шаг, но женщина из будки остановила его новым предупреждением.

— Бахилы не забудьте надеть.

— Конечно, — Марат снова кивнул, но тут же озадачился: — А где их взять-то?

— Пять рублей, — прозвучало в ответ.

Натянув на ботинки выданные ему шуршащие голубые чехлы, Марат потопал через холл, строго по описанному маршруту, а в голове пчелиным роем неотступно зудели сбивчивые мысли.

Онкология. Что Галка там делает? Может, кто-то из её родителей болеет? Вот она и ухаживает там за отцом или за матерью. И ей действительно деньги нужны. Просто не призналась сразу. На лечение или операцию. От наших-то толку мало, а за границей выйдет дорого. Ну, он, конечно, не откажет, даже понимая, что вернуть долг она не факт, что сможет. Но на подобное и не жалко.

Так — второй этаж, дверь, пост дежурной сестры. За стойкой — или как это правильно называется? — довольно молодая девушка, и симпатичная. Белая медицинская шапочка ей очень даже идёт.

— Шестнадцатая палата — это куда?

Медсестра, с интересом глянув на Марата, махнула рукой в нужную сторону.

— Туда. По коридору. Почти до конца. Номера на дверях.

— Ага. Спасибо.

Кроватей в палате было две, но одна аккуратно застеленная, будто не тронутая. Либо её хозяйка, непременно строгая любительница абсолютного порядка, как раз куда-то вышла, либо вообще ещё не поселилась. Галка сидела на второй, той, что стояла поближе к окну, и не одна. Рядом с ней находились посетительницы, совсем ещё девчонки, лет, наверное, по двенадцать. Ровесницы, но внешне, как на контрасте — тёмненькая и светленькая.

Тёмненькая, с волосами, забранными в хвост, совсем как обычно у Галки, разместилась на стуле, а та, что посветлее, с отливающими едва заметной рыжиной прядями, свободно падающими на плечи, устроилась на кровати.

Стоило Марату войти, как все трое одновременно повернулись в его сторону, потом Галка что-то тихонько сказала девочкам. Марат не услышал, хотя догадаться не трудно — скорее всего, попросила выйти. Потому что девочки сразу поднялись, тёмненькая ухватила за локоть светленькую, произнесла мягко, но уверенно:

— Идём.

Та послушно двинулась следом, а, проходя мимо Марата, вскинула до того опущенную голову, посмотрела голубыми глазами, и даже сквозь грусть мелькнуло неприкрытое любопытство.

— Привет! — произнёс Марат, когда девочки скрылись за дверью, подошёл поближе. — Так это ты в больнице. А я думал, кто-то из твоих родителей.

Галка помотала головой, сочувственно улыбнулась уголками губ.

— Их нет. Уже четыре года. Ехали с дачи. И там, на дороге, случилась большая авария.

— Извини, — пробормотал Марат, опускаясь на стул, на котором недавно сидела тёмненькая девчонка. — Я не знал.

— Я понимаю, — спокойно проговорила Галка.

Так, значит, она вовсе не под крылышком у родителей, как Марат предполагал, а совсем одна. Или же не совсем? Ну вот эти самые девчонки, которых он застал в палате. Для волонтёров они слишком мелкие. Но с другой стороны — слишком взрослые.

— А эти девочки. Которые только что были у тебя. Это твои?

Галка глянула на дверь, словно ещё могла увидеть своих недавних посетительниц, поправила:

— Одна моя.

— Тёмненькая? — предположил Марат, делая упор на внешнее сходство.

— Нет, — возразила Галка и опять сдержанно улыбнулась. — Наоборот.

— И сколько же ей?

— Двенадцать.

— Уже? — Марат озадаченно хмыкнул. — Ну я, конечно, предполагал, что у тебя дети. Может, даже много детей. Но что маленькие, а никак не такие. — Чем дольше он говорил, тем сильнее становилось ощущение, будто что-то тут не так, будто он упускает самое главное, а его болтовня нелепа и пуста, но, возможно, как раз поэтому не получалось остановиться и задуматься, а слова всё лились и лились неудержимым потоком. — Почти взрослая. Неожиданно. Она…

Марат едва не поперхнулся, этими самыми бесполезными словами, когда вдруг до него дошло.

Чё-орт! Ей — двенадцать лет. Двенадцать! То есть тринадцать лет назад…

Волосы русые, хоть и гораздо светлее, но зато тоже с рыжинкой. Глаза голубые. Вот ведь чё-орт!

У них и было-то всего однажды, а у Галки вообще впервые — и, значит, вот так!

Галка смотрела внимательно. Кажется, догадалась, о чём он сейчас подумал, об этом его внезапном прозрении. Но молчала: не спрашивала, не подтверждала, не возражала, не пыталась подтолкнуть мысль.

— Ясно, — выдохнул Марат. — Я ведь правильно понял?

— Что?

— Что это — тогда. В тот раз. После того раза. — Да что ж он при ней в последнее время всё больше не говорит, а заикается, путается в словах? А раньше-то наоборот было, она в его присутствие терялась. Так какого лешего? Неужели он до такой степени боится признать? И Марат, наконец, собрался с силами, произнёс осознанно и чётко: — Что она от меня.

6

Тринадцать лет назад

— И где теперь ночевать будешь, Маратик? — с нарочитой жалостью и заботой пропела Светка, но при этом насмешливо лыбилась. Хотя, может, ей просто было щекотно. — На вокзале? Или прямо здесь, в кустиках?

— А ты, что, к себе не пустишь? — самонадеянно поинтересовался Марат.

Шабунина с поддельным негодованием ударила его по руке, ладонь которой вот уже минут пять нахально шарилась у неё под футболкой. Вспомнила вдруг про девичью стыдливость, решила запоздало изобразить неприступную недотрогу?

— Да я бы пустила — не проблема. Но сам знаешь, придётся разрешение просить у мамочки с папочкой. А папочка, он ведь тебя, скорее не впустит, а спустит. С лестницы. Хотя можешь, конечно, и под ней прилечь. Зимой там у нас какой-то бомж ночевал. Пока не выгнали.

Дура. И тяжёлая. Ноги уже начали затекать под её весом. Разожралась что ли в последние месяцы? Заедала стресс от сдачи выпускных экзаменов. Ну не залетела же? Иначе бы не прикалывалась тут.

Захотелось спихнуть Светку с колен и, вообще, послать подальше вместе с её тупым хихиканьем и дебильными шуточками. Но ведь он с самого начала прекрасно понимал, что Шабунина не вариант — просто так у неё спросил. Хотя, возможно, где-то глубоко в душе и надеялся на чудо.

Марат досадливо ругнулся, посмотрел на лежащую на краю большую дорожную сумку. Сейчас он тоже — бомж. Особо не повыделываться.

В крайнем случае есть ещё эта скамейка, спрятавшаяся в дальнем углу глухого двора за трансформаторной будкой в зарослях сирени. Летом со стороны её не заметно, и тепло сейчас. Одну ночку в случае чего можно и перекантоваться. Только вот — дальше что?

— Да и смысл мне тебя пускать? — продолжала трепать Светка. — Ты же всё равно через несколько дней укатишь. Меня же с собой не возьмёшь.

— А ты бы поехала?

— Куда, Маратик? В никуда? Я на дуру похожа?

Ещё как похожа. А вот он не дурак, чтобы её с собой тащить. Точно знал, что откажется, потому и спросил.

И опять она без причины лыбилась. Прижалась мягкой упругой грудью, прильнула щекой к щеке, прошептала в ухо:

— А ты, Маратик, у своей верной собачонки Рогозиной попроси. — И опять отодвинулась посмотрела с игривым вызовом, продолжая ехидно улыбаться. — У них же вроде дача есть. А там какая-никакая да избушка. Жить можно. Или вдруг она тебя и в квартиру пустит. Ещё и кроватку свою уступит.

Марат вскинулся.

— Слушай, а ведь и правда. Дача. Чего ж ты раньше-то не сказала?

Шабунина фыркнула, лыбится перестала, зато округлила глаза, типа поражённо.

— А ты что, на самом деле? К Рогозиной попрёшься?

— А чё такого? — Марат невозмутимо дёрнул плечом. — Тебе же я на фиг не сдался. Сама же только что призналась. А Галка мне не откажет.

Светка уже на полном серьёзе оттолкнула его руку, подскочила с колен.

— Ну ты, Агишев, и придурок!

И как же легко сразу стало.

— Или ты думала, я и правда тут на лавочке стану ночевать? — ухмыльнулся Марат. — Или у тебя в подъезде под лестницей.

— Ну и катись к своей блаженной! — с праведным негодованием выдала Шабунина, глянула сверху-вниз.

Он опять ухмыльнулся, поднялся, подхватил сумку, перебросил через плечо.

— Счастливо, Светик! — развернулся, зашагал и услышал вдогонку:

— Дебил!

Да и хрен с ней, пусть орёт, что хочет.

«И покатился колобок дальше». Чего ж его сегодня все этим словом посылают? Первым — отец.

Тот опять завёл эти разговоры о будущем, но Марат слушать не стал, заверил, что с будущим у него всё нормально — пусть не волнуется. Он уже решил, чем займётся: уедет, на радость родителям, раз он им глаза намозолил.

Куда? Отсюда подальше. Друг позвал. Тот самый, Паша. Он в армии отслужил да там поблизости и остался, и его зовёт. Только не прямо сейчас, придётся подождать немного, потому что Пашка в ближайшую неделю сам в разъездах. Чем он занимается? Бизнесом. Бизнесом занимается. Строительным. Наивных олухов на бабки раскручивает, обещает хоромы, заставляя квартиры продавать, а потом кидает? Да нет, нормальным, законным. А он, идиот, и поверил? Поверил, но не идиот.

Паша же там не в одиночку раскручивается и ему нужны свои надёжные люди, которым он может доверять, которые не подведут. А Марат ему нужен ещё и потому, что хорошо умеет договариваться. С кем угодно. И с женщинами особенно. Те всегда легко велись на его фирменную улыбку, независимо от возраста. А одна как-то раз вообще назвала её божественной. Марат потом долго повторял это про себя и несдержанно ржал. Он даже сейчас ухмыльнулся, вспомнив, хотя и было не особо до смеха.

А отец снова обозвал его идиотом, сказал, что лучше бы он учиться шёл. Может, тогда поумнел бы хоть немного.

Да где учиться? Как родители предлагали, в педагогическом на физвоспитании. Потому что там мозги особо не нужны, главное — быстрее, выше, сильнее. А у Марата разряд по лыжным гонкам. И по стрельбе. Когда-то хотел биатлоном заниматься, а не сложилось. Расхотелось, да и родителям нормальная экипировка не по карману оказалась.

Ну допустим, поступит он, потратит впустую пять лет. Для чего? Чтобы за копейки впахивать в школе учителем физкультуры? Или тренировать деточек в секции при бывшем Дворце пионеров? Ага, сейчас.

— Не хочешь учиться, так иди в армию. Там-то уж из тебя точно человека сделают.

Но уж куда-куда, а в армию Марату хотелось ещё меньше. Не для него это — одна большая казарма, подъёмы по команде ни свет, ни заря, хождение строем, сапоги и портянки, жизнь по приказу.

Тогда отец окрысился ещё сильнее.

— Собираешься на шее у нас сидеть?

— Да я же сказал, скоро уеду, — огрызнулся Марат и услышал в ответ:

— Болтать-то ты всегда горазд. А вот как будет на самом деле? Даже если укатишь, потом звонить начнёшь «Папочка с мамочкой, вышлите денег».

— Да не начну. Не переживай. Ничего мне от тебя не надо.

Он сам, всего добьётся сам. Именно потому, что от него такого не ждут, воспринимают как беспечного раздолбая, общего любимчика, которому всё достаётся за красивые глаза и «божественную» улыбку.

— Так, может, прямо сейчас и отвалишь? — усмехнулся отец. — Раз такой самостоятельный.

— Ну и отвалю. Прямо сейчас. Как скажешь.

7

Тринадцать лет назад

Марат показательно протопал в комнату, дверь закрывать не стал, несмотря на то, что очень хотелось садануть ею посильнее, чтобы побелка с потолка посыпалась. Пусть видят, как он собирается. Вытянул из-под кровати большую спортивную сумку, накидал одежды, прихватил разные нужные мелочи, накопленные деньги, документы. Потом столь же показательно протопал в прихожую к выходу.

— Пока. — Наткнувшись на мрачный, пренебрежительный взгляд отца, театрально поклонился. — Спасибо за всё.

Мать попыталась остановить, но отец на неё цыкнул, бросил презрительно:

— Пусть катится. Посмотрим, надолго ли его хватит. А то, может, уже через день приползёт.

И Марат покатился. Как сказали. Он не гордый. Точнее, наоборот — гордый, чтобы выслушивать раз за разом подобное. И не приползёт он, не дождутся. Раз решил, что уедет, то уедет. Только где бы эту чёртову неделю переждать, ещё и в армию не загреметь в последние дни призыва. Восемнадцать ему уже есть, а школа и отсрочка вместе с ней — закончились.

Поэтому дача далеко за городом тут бы подошла идеально — это Шабунина хорошо придумала. А Галка ему точно не откажет. Правда, связываться с ней не очень хотелось, но и других вариантов нет. Марат с большей охотой обратился бы к друзьям, но был уверен уже заранее — от них тоже никакого толку.

Виталик уже укатил в Рязань поступать в военно-десантное. И чего его туда понесло? А у Сани хоть и квартира-трёшка, но народу в ней — не протолкнёшься. Бабка с дедом, Санины родители, и сам он с сестрой, старшей, причём делит с ней одну комнату. Да и с Галкой не всё просто. Потому что, где она живёт, Марат понятия не имеет, и даже, если у неё есть домашний телефон и можно позвонить, номера-то он не знает. Но…

Марат всегда найдёт способ заполучить необходимое, не отступит, пока не добьётся — теперь, по крайней мере, — даже если прогнуться придётся или на совесть и порядочность забить на время. Потому он Паше и нужен.

Он отыскал работающий таксофон — карта у него была и деньги на ней тоже — когда ответили, попросил позвать Саню и без всяких приветствий сразу перешёл к главному:

— Санёк, слушай. У тебя же мамаша в родительском комитете была, да? У неё и телефоны всех из класса есть?

— Ну есть вроде, — без особого энтузиазма подтвердил приятель.

— И Рогозиной тоже?

Саня сдавленно хрюкнул, но высказывать своё ценное мнение не стал, как и спрашивать, зачем, сказал:

— Подожди. Мать дома. Ща всё узнаю.

Положил трубку, или бросил, что ли, потому что она наполнилась грохотом и треском, и, наверное, ушёл. Марат ждал, нетерпеливо попинывая носком кроссовки стенку.

Через минуту в трубке опять зашуршало, и Санин голос распорядился по-деловому:

— Записывай. Есть где?

Марат запоздало спохватился: не стенку надо было пинать, а действительно найти в сумке, чем и на чём можно записать телефон. Ручка вроде бы лежала в боковом кармашке, а вот с подходящую бумажку быстро не отыскать. Но ладно.

— Диктуй, — Марат выводил цифры прямо на ладони. Записал и сразу произнёс: — Всё. Пока. — Повесил трубку на рычаг и тут же опять снял.

Карточка на месте, гудок есть. Марат, посматривая на ладонь, набрал номер. Трубка выдала ещё несколько прерывистых, похожих на долгие усталые вздохи гудков, а потом раздалось по-знакомому робкое:

— Алло.

— Галка, ты?

Впрочем, он и без подтверждения был уверен.

— Да.

— Это Марат.

— Я узнала.

Ну ещё бы! Он и не сомневался: узнала, изумилась, обрадовалась. Наверняка даже сердечко замерло.

— У меня к тебе разговор. Можешь выйти?

— Куда?

— На улицу, само собой. Хотя бы просто из подъезда.

— Могу.

— Ну, тогда выходи. Только скажи сначала адрес. Где живёшь?

— А ты не знаешь? — почему-то спросила Галка. С надеждой.

В любом другом случае Марат соврал бы, лишь бы подмазаться, мол «Конечно, знаю. А как же? Про тебя и не знать!» А тут — смысла не было, иначе же с ней не встретиться. Но всё равно нашёлся:

— Уточняю на всякий случай. Вдруг забыл или перепутаю.

Галка добросовестно назвала: улицу, номер дома, даже номер квартиры и особые приметы, по которым её дом легче найти. Оказалось, это тут, близко.

— Короче, спускайся. Я минут через пять буду, — начальственно выдал Марат, словно не он, а она его о встрече просила.

— Ага, — выдохнула Галка в трубку.

Жила она в панельной пятиэтажке в четыре подъезда, Марат издалека увидел, как Рогозина топталась на месте, немного отойдя от входной двери. И она его издалека увидела, вскинулась, заулыбалась.

— Привет! — произнёс Марат ещё на подходе, одарил её ответной улыбкой, своей фирменной. — Слушай, Галь, я чего хотел спросить. У вас же дача есть?

Она удивлённо захлопала глазами. Вопрос, конечно, не самый предсказуемый, но, вот интересно — а что она ожидала? «Галка, я тут долго думал и в конце концов решил, что ты мне очень нравишься. Давай встречаться». Да нет. Она, похоже, понимала, что подобное из разряда фантастики.

— Дача? Есть. Но там просто небольшой участок и домик.

— Ну и ладно, что небольшой, — Марат снисходительно махнул рукой. — Мне же не картошку сажать. Главное, домик есть. В нём ведь жить можно?

— Можно, — подтвердила Галка. — Мама с папой даже на месяц иногда там остаются. Когда в отпуске. Они и сейчас там.

— Там? — Марат разочарованно цокнул языком, поморщился. — А надолго?

— Скорее всего до конца недели.

— А ты здесь? Одна?

— Ну и что? — Галка даже возмутилась. — Я же не маленькая.

Марат закусил губу, приподнял брови — задумался.

— То есть ты сейчас дома совсем одна? — проговорил медленно, с расстановкой, чтобы не дай бог она чего не услышала или не поняла, и чтобы самому окончательно осознать и решиться. — И родителей ещё несколько дней не будет?

— Ну да.

— А можно тогда… я пока у тебя поживу?

8

Тринадцать лет назад

— У меня? Поживёшь? — словно в трансе повторила Галка и застыла, кажется, даже дышать перестала. И непонятно, отчего её так переклинило: от восторга, от возмущения, от страха?

— Я себя буду прилично вести, — со всей мыслимой убедительностью поторопился заверить Марат. — Ничего такого.

Хотя, может, в случае с ней надо как раз противоположное пообещать?

Ну уж нет! До подобного он ещё не докатился.

— А почему? — тихонько пробормотала Галка. — Почему не дома?

Марат скривил губы, в очередной раз вспоминая.

— Потому что я оттуда ушёл. С родителями рассобачился. И не вернусь, — добавил твёрдо, даже не для Галки. Вообще, для себя, для всего сущего.

— А они, — опять растерянно забормотала Галка, — они не будут волноваться, искать?

— Не будут. Они в курсе. И даже рады.

Галка глянула недоверчиво. Значит, его родителям она сочувствует, их ей жалко, а самого Марата — нисколько?

— Ну, то есть «нет»? Нельзя, — обиженно, но гордо заключил он, а Галка испуганно моргнула и поспешно выдохнула:

— Можно.

И теперь уже оба застыли. Неизвестно из-за чего Галка, а Марат, наверное, если честно, не ожидал, что она согласится, и где-то подспудно был готов к отказу и не был уверен, что подобное нормально, что он не совершает большую ошибку. Вот как чувствовал, что ничего хорошего из этой его внезапно пришедшей в голову идеи не выйдет. Потому и застыл. А потом подумал: «Ну и ладно. Ну и чего такого? Надо ж как-то переждать эту неделю», а Галка без претензий, и он к ней без каких-либо притязаний. Это ж Рогозина.

— Идём? — Опять, словно не он к ней, а она к нему.

Галка кивнула.

Стоило им войти в квартиру, в прихожую выкатился рыжий меховой шар, уставился на Марата жёлтыми глазами, чуть сощурившись, будто оценивая и проверяя.

— Знатный котяра.

— Не волнуйся, он добрый, — пояснила Галка. — К людям хорошо относится.

— Я и не волнуюсь, — усмехнулся Марат, тоже прищурился, глядя на кота.

Тот неторопливо поднялся, приблизился, мягко ступая, обошёл вокруг, задев мягким боком ногу, а потом, высоко задрав хвост, протрусил через прихожую, свернул в маленький боковой коридор, ведущий, скорее всего, на кухню. Отправился заныкивать свой хавчик от внезапно обрисовавшегося непрошенного гостя.

— Мне куда? — поинтересовался Марат, переводя взгляд с исчезающего за углом кота на двери, за которыми, судя по всему, располагались комнаты.

Две. Вероятно, одна Галкина, другая — её родителей. Рогозина указала рукой, куда ему проходить, он и прошёл, огляделся по сторонам.

Комната как комната — стандартно, уютненько, чисто. Большое окно, в оформлении неброских штор тёплого коричневато-жёлтого цвета, дверь на балкон. Что за окном — почти не видно, всё закрывает развешенное на просушку бельё: полотенца, простыни, рубашки. Из мебели, как и у всех, стенка, стол, стулья, тумба с телевизором, большой диван. Марат плюхнул на него сумку.

Возле ног мелькнуло что-то рыжее. Котяра проскользнул неслышно, не теряя достоинства, солидно и неторопливо — такое впечатление, что будто в замедленной съёмке — запрыгнул на диван, протопал к сумке, обнюхал её, критично морщась, но, кажется, остался вполне удовлетворённым осмотром. Марат придвинулся, почесал его между ушами, кот благодарно боднул в ладонь. А в дверном проёме возникла Галка, спросила:

— Есть хочешь?

— Хочу. Очень.

Он с утра только бутер успел перехватить до того, как отец завёл свою занудливую шарманку про будущее.

— У меня суп есть, — доложила Галка. — Точнее, щи. Щавелевые. Но они без мяса, — призналась раскаянно.

— Да какая разница? Давай.

— А на второе — ничего. Я не готовила. Я же не знала.

— Да чего ты? Второе! — Марат снисходительно хмыкнул, махнул рукой. — Я ж не в ресторан пришёл.

— Но я приготовлю, — торопливо заверила Галка. — Макароны и котлеты. Котлеты, правда, полуфабрикатные. Папа из столовой с работы принёс. Будешь такие?

— Галь! Ну чё ты всё оправдываешься? Я всё ем. Всеядный. Домашнее, магазинное, с работы. Если честно, мне вообще пофиг. Главное, чтобы жрать можно было.

Хотя, если уж совсем честно, Марату даже нравилось, что она вот так расспрашивает, волнуется, суетится. Ради него. А он успокаивает её и соглашается благосклонно. Приятно.

— А ванная где? Там по коридору?

Вообще-то туалет его гораздо больше интересовал, но заговорить именно про него Марат всё-таки постеснялся.

— Ага, по коридору, — уже в который раз кивнула Галка. — Подожди, я сейчас полотенце чистое достану. — Она подошла к стенке, распахнула одну из больших дверей, пошарила на полке. — Вот. Повесишь там на держатель. Будет твоим. А если ещё понадобится, сам здесь возьмёшь. Запомнишь? Ну, или мне скажешь.

— Понял, запомнил, скажу, — улыбаясь, перечислил Марат.

Впервые он услышал от Галки за раз так много слов. И почему-то это тоже было приятно и почти не смущало, что сейчас он находится в совершенно чужой квартире наедине с девушкой (хотя это всего лишь Галка Рогозина, и есть ещё кот с гордым именем Степан), что та выдаёт ему полотенце и говорит про него «твоё», и собирается готовить макароны с котлетами, тоже специально для него, и…

Дальше без «и». Это ведь не Шабунина, и не остальные. И у Марата, как бы сказать, на Галку… Короче, даже представить сложно, только если очень постараться. Но стараться в том направлении он и не собирался.

9

Тринадцать лет назад

Кстати, с рыжим Степаном они хорошо ужились, можно даже сказать, скорешились, и все дни, пока Марат торчал у Рогозиных в квартире, кот спал у него в ногах на родительском диване. Ну, почти все. Марат даже тихонько разговаривал с ним, когда Галки поблизости не было. Просто потому что надо же с кем-то разговаривать, а постоянно молчать у него не получалось.

Ничего нет хуже вот такого ожидания, когда надо всего-навсего убить время, а заняться совершенно нечем. То есть, чем ни занимайся — это просто пустая трата зачем-то доставшихся тебе, когда не просил, свободных дней.

Куда-то идти? А куда? Ещё не дай бог попадёшься на глаза какому-нибудь патрулю от военкомата, пытающемуся отловить тех, кто решил закосить от армии. А дома у Галки из развлечений только телек и книги. Ну и она сама. Но уж лучше книжку почитать.

Ели обычно вместе, тогда и болтали понемножку, и подобного вполне хватало. Вот о чём с ней разговаривать? Делиться воспоминаниями о школе, о детстве? Очень интересно. Она особо и не навязывалась, в основном занималась какими-то своими делами.

Марат расслабился — даже дома о нём так не заботились, не подстраивались под его вкусы и желания. А, главное, здесь никто не читал ему нотаций и не учил жить. Он ещё и додумался, смотался быстренько до пункта проката, взял игровую приставку с парой кассет, разорился из своих кровных, в запас отложенных. Душевное здоровье дороже ж! Но и это быстро задолбало.

— Пойду хоть пива куплю.

А иначе он скоро на стенку полезет от скуки, а с пивом должно быть хоть чуток полегче.

Галка посмотрела настороженно. Неужели всё-таки сейчас разразиться лекцией за здоровый образ жизни?

— Ну всего бутылочку, — пообещал Марат, страдальчески выгнул брови, но принёс не одну, а две. А вдруг Галка всё-таки тоже захочет?

Марат врубил телек, устроился на диване. Он его и на день не собирал — лень, каждый раз расстилать-застилать, раскладывать-складывать, а Галка и тут не пыталась его строить. Марат откупорил бутылку, повернулся к как всегда валявшемуся поблизости Степану.

— Ну что, кореш? А ты как к пиву относишься?

Котяра приподнял морду, фыркнул, а потом — ну надо же! — поднялся, соскочил на пол и удалился, гордо задрав хвост. Во блин, меховой моралист.

— Ну и катись, — отхлебнув пиво прямо из горлышка, кинул ему вслед Марат.

Галка заглянула.

— Может, стакан принести?

— Ну, давай.

Она принесла, поставила на стол.

— Больше ничего не надо?

— Не надо, — уверенно заявил Марат. — И хватит уже мелькать. — Он хлопнул ладонью по дивану: — Сядь. Будем телек смотреть. Степан слинял, а мне одному скучно.

Галка секунду решала, а потом всё-таки уселась, но не рядом, на расстоянии вытянутой руки. Марат опять отхлебнул пива, посмотрел на неё, продемонстрировал бутылку:

— А ты будешь?

— Нет, — Галка предсказуемо мотнула головой.

— Совсем не пьёшь? — поинтересовался Марат, просто, от нечего делать. Заколебало уже молчать или как придурку, беседовать с котом. — Это ж не водка. Так, фигня. Точно, не хочешь попробовать?

— Не хочу, — упрямо подтвердила Галка.

— Ну и ладно, — Марат вздохнул, уставился в телевизор, но почти не видел, что на экране происходило, сам не заметил, как опять перевёл взгляд. На Галку.

Она сидела на краю дивана, чуть напряжённая. Чёткий профиль на фоне нежных закатных сумерек за окном — выверенные черты, мягкие, неброские, некричащие. Изящная линия шеи. Простенькое, но очень даже миленькое платье в цветочек. Или правильно будет сарафан? Если без рукавов. Волосы сейчас не собраны как обычно в хвост, распущены, отливают тёплым золотом в лучах садящегося солнца.

Марат протянул руку, откинул с округлого плечика тёмную прядку, упёрся в него указательным пальцем, повёл линию вниз по руке. Кожа прохладная, нежная.

Галка замерла на мгновенье, потом повернула голову, глянула широко распахнутыми глазами. Губы изумлённо приоткрыты. Она ведь и правда ничего, по-своему красивая.

Интересно, а что будет, если вот так? Подскочит испуганно, убежит?

Марат поставил на пол бутылку, потом взял Галку за локоть, потянул к себе и сам одновременно придвинулся. Смотрел прямо в глаза, другой рукой коснулся Галкиной щеки, погладил осторожно, добрался пальцами до губ, провёл по ним, с нажимом, сминая.

Она не подскочила, не убежала. Опять застыла, перестала дышать. Тогда Марат наклонился к её лицу, поцеловал, не аккуратничая, не сдерживаясь. Галка не сопротивлялась, не отталкивала. Ответила. Неужели умела? Или само получилось, потому что давно и страстно мечтала?

Наверное, пора заканчивать с этим экспериментом. Чёрт. А ведь не хочется.

Марат обхватил её, притиснул к себе. Галка и тут не стала сопротивляться, вздохнула судорожно, робко, нерешительно положила руки ему на плечи, дотронулась до шеи. Подушечки пальцев горячие, будто на огне раскалённые, обожгли, прогнали жаркую волну вдоль по позвоночнику, вниз. А он-то у уверен был, что на неё у него, ну, никак, а оказалось — очень даже.

Ну и пусть. С ней. Она не девушка, что ли? И эта её трепетная робость, чуть неуклюжая неумелость и безграничная доверчивость ещё как заводят.

* * *

Проснулся он первым, медленно приоткрыл глаза, зевнул, огляделся. Галка безмятежно сопела рядом, худенькое хрупкое плечо выглядывало из-под одеяла, птичье. Хотя, где надо, у неё мягко.

В открытую форточку задувал ветер, шевелил тонкие шторы. И вещи вокруг были уже хорошо знакомы, Марат к ним привык. Сейчас Степан припрётся, боднёт башкой. Как будто он тут его хозяин, и…

Что вообще происходит?

Внезапно Марат почувствовал себя, ну, почти женатым, и жутко стало, аж, как у дуры-вороны из басни, дыхание спёрло.

А если вот прямо с минуты на минуту Галкины родители с дачи припрутся? Она же не сказала точно, когда, во сколько, просто — в конце недели. А сейчас, как раз, конец.

Хорошо, если только по шее надают (хотя подобного Марат тоже не допустит), а если пригрозят совращением несовершеннолетней? Хотя Галке вроде бы восемнадцать есть, но найдут другую причину, типа он воспользовался её наивностью, обманул и соблазнил, и правда заставят жениться.

Да какого хрена?! Бежать надо отсюда скорее. Ведь если ещё чуток расслабишься, задержишься, это уютное тихое болото так или иначе засосёт по самую макушку, и придётся тогда либо действительно к родителям назад ползти, с повинной, либо дальше с Галкой жить.

Марат представил и передёрнуло. Ну нафиг! Хотя она, конечно, ничего так, даже не ожидал, но… не, не, не. Ни за что!

И он уехал, как планировал, а Галка… Галка ничего не сказала, не уговаривала, не просила остаться, не восклицала «А как же я? Ну ведь мы же…» Прекрасно понимала, что случившееся, конечно, не то, чтобы случайность, но ведь ни к чему и не обязывало, ни её, ни его. Просто переспали, по обоюдному согласию. Дело житейское, ничего особенного.

Ну откуда Марат мог знать, что та единственная ночь спустя долгих тринадцать лет откликнется вот так?

10

Марат какое-то время задумчиво смотрел в пол, потом поднял глаза на Галку.

— Так почему ты мне до сих пор не сказала?

Она не отвела взгляда, не смутилась, не почувствовала себя виноватой, пояснила спокойно:

— А как бы я сказала? Ты же уехал.

— Ну а потом? — с напором произнёс он. — Когда в прошлый раз увиделись.

— А я и не собиралась, — по-прежнему спокойно и очень даже уверенно возразила Галка. — Совсем не собиралась. Я бы и сейчас не сказала, если бы… — Она остановилась на середине фразы.

Значит, вот как? Оказывается, на самом-то деле он для неё недостаточно хорош. Не достоин.

Только вот не время сейчас обижаться. Не зря же она замолчала, не договорив.

— Что ещё за «если бы»? — с наигранным осуждением начал он. — Скажешь тоже. Даже не думай.

— Марат! — резко перебила Галка, словно птица вскрикнула. — Не надо. Ты же понимаешь, почему я здесь и какая это болезнь. Мне очень приятно, что ты стараешься меня поддержать, подбодрить, убедить, что ещё можно что-то исправить, но, правда — не надо. Ничего не наладится, хорошо не будет, и чуда не случится.

Он даже не пытался встревать в её монолог, слушал, смотрел.

Галка и до этого была стройной, а теперь стала совсем худенькой. Детская припухлость щёк исчезла бесследно, скулы заострились, зато глаза стали ещё больше и выразительней, но под ними залегли серые тени. Ключицы выпирают, а шея тонкая-тонкая. Ещё и потому что целиком открытая — стрижка-то совсем короткая. Или, скорее всего, дело не в стрижке.

— Я знаю. Всё прекрасно знаю. Потому и попросила тебя прийти. У меня просто других вариантов нет.

Опять она замолчала, словно взяла короткий перерыв: передохнуть, набраться сил, сглотнуть распирающий горло комок, отвлечься — хоть на мгновение.

— А зовут-то её как? — поинтересовался Марат.

— Алина.

— Ясно.

Галина, Алина — да-а, у Галки фантазия! Хотя красиво, конечно. Он так и сказал вслух:

— Красиво. И почему-то на меня больше похожа. А другая — больше на тебя. Я на неё в первую очередь подумал.

Галка улыбнулась уголками губ, а потом неожиданно произнесла:

— Ты же заберёшь её к себе? Когда… если… — и снова она не договорила до конца. Потому что — страшно.

Галка с силой стискивала собственные пальцы, чуть ли не ломала, затем спрятала ладони между сжатых коленей, ссутулила плечи.

— Не хочу, чтобы её в детский дом забрали. Ну, там же… Не хочу! — Почти выкрикнула, впилась в него взглядом, жадным, пронзительным, отчаянным, предупреждая любые его реакции, забормотала скороговоркой, почти без пауз. — Марат, подожди. Не отвечай сразу. Пожалуйста, не отвечай. Вообще ничего не говори. Просто подумай. Хорошо? Подумай. Ладно? А потом позвонишь. Когда решишь. Только не сейчас. Не сейчас.

Но он, и правда, представления не имел, что делать. Только и смог — кивнуть, заверить коротко:

— Я понял. Понял. — и отвёл глаза. — Пойду тогда.

— Да, конечно, иди, — торопливо подхватила Галка, будто боялась, что он всё-таки заговорит о том, о чём она не просила, всё-таки решит прямо сейчас, и его решением окажется совсем не таким, какое она с надеждой ожидала.

А Марат не то, что решать и думать пока был не готов. Вышел из палаты, стремительно зашагал по коридору. Куда торопился? А кто его знает? Но что же теперь — неспешно ползти?

Коридор, с двух сторон стиснутый стенами с многочисленными дверями, вдруг расширился в один бок, образуя нишу с двумя окнами. Возле них кадки с цветами, кресла и диванчик. На нём сидели девчонки — не ушли, пережидали. Марат притормозил на мгновение, посмотрел на светленькую, Алину, а та и не заметила его. Зато тёмненькая вскинулась — встретился с ней взглядом, прочитал в глазах настороженный вопрос.

Нет, не станет он сейчас отвечать. Никому. Даже себе. Потому что… нечего ему сказать. И не хочется. Говорил же уже — не готов. Лучше что-нибудь делать. Это всегда понятнее, проще, действенней. Загрузить мозги чем-то привычным: поставки, сроки, сметы, переговоры.

Он зашагал дальше, поравнялся с постом дежурной сестры, та что-то записывала в журнале, но его появление не оставила без внимания, подняла голову. Марату именно это и было необходимо.

Он ведь вернулся сюда, в родной город, не только потому, что они с Пашей решили отделиться, организовать собственное дело, существовала ещё одна причина. Отец у Марата приболел, довольно серьёзно. Вот он и приехал, чтобы мать тут не одна. Только с отцом всё закончилось благополучно, и в больничной кухне Марат теперь немного ориентировался.

— У Галины Рогозиной из шестнадцатой кто лечащий врач?

— У Рогозиной из шестнадцатой? — медленно повторила медсестра, опять с интересом рассматривая Марата и, вероятно, прикидывая, какие отношения связывают его с той самой Галиной. — А! У неё — сам Виктор Олегович.

— Это кто? Как его найти?

— Зав отделением, — уважительно пояснила сестра, как и в прошлый раз, махнула рукой, только сейчас в другом направлении. — Это в противоположную сторону и тоже почти до конца. Там так и написано на двери «Заведующий отделением». Но сейчас он, наверное, уже уходит. Если уже не ушёл.

— Спасибо.

Зав отделением Марат застал выходящим из кабинета, уже без больничной униформы, одетым по-уличному, преградил ему дорогу, поздоровался, спросил:

— Рогозину из шестнадцатой ведь вы лечите.

— Я, — коротко подтвердил зав.

— Можно поговорить?

Наверное, не очень вежливо получилось, с такими интонациями, будто не на простой разговор вызывал, на чисто мужской, который уместнее где-нибудь во дворе у чёрного хода. Зав недовольно сжал губы.

— Сейчас не получится. Времени совсем нет. Да и рабочий день уже давно закончился. Давайте завтра. — Сделал шаг, рассчитывая, что Марат отступит, освободит дорогу. А он — с места не сдвинулся.

Это как раз то, что ему сейчас нужно — решить конкретную сиюминутную задачу, добиться желаемого приемлемым способом.

— Вам доплатить? — произнёс Марат со снисходительной иронией. — За переработку.

Зав смерил его оценивающим взглядом, хмыкнул, вздохнул, взялся за ручку на двери.

— Ну хорошо, заходите.

11

Они уселись на стулья. Марат на тот, что в сторонке, специально предназначенный для посетителей. Зав на свой, возле заваленного бумагами стола, положил руки на столешницу, с ожиданием, чуть приподняв брови и поджав губы, уставился на Марата. Он был, наверное, лет на двадцать старше: высокий, крупный, седина в волосах. Чем-то напоминал отца, если бы накинуть ещё годиков пятнадцать.

— Слушаю вас.

Марат качнул головой.

— Как у неё дела? По-честному.

— А вы ей кто? — с въедливыми интонациями поинтересовался зав.

— Знакомый, — произнёс Марат, добавил: — Одноклассник. Бывший. — Но сам понял, что всё равно звучит несерьёзно, ещё и зав посматривал на него с нарочитым пониманием, насмешливо. — Отец её дочери, — выдал решительно на одном выдохе.

— Ясно, — протянул зав вдумчиво. — И что вы хотите знать?

— Всё, — ответил Марат, и, похоже, опять не слишком удачно: расплывчато, а оттого опять нелепо и даже беспомощно. Он одёрнул себя, собрался с мыслями. — Скажите прямо, что ещё можно сделать. Не важно, во что это станет. Если какое особое лечение, препараты. Другая более продвинутая клиника. Даже если ехать за границу. Пойдёт. Деньги не проблема.

Зав кивнул.

— Это я уже понял. — Убрал усмешку с лица и продолжил абсолютно серьёзно. — Только вот деньги здесь уже ничего не решат. И всё, что можно, давно сделано. Уж поверьте, мы тут тоже не просто так числимся.

— И что? — произнёс Марат пренебрежительно, с вызовом, глянул пристально и жёстко. — Совсем ничем не помочь?

— Что касается здоровья, ничем, — не менее жёстко отрезал зав, по-честному, прямо, как Марат и просил, а потом вдруг смягчился, пояснил с подробностями: — Она сейчас на обезболивающих. В принципе, вот и всё лечение. Хотя, конечно, даже не лечение. Кого-то другого давно бы домой выписали. А её только потому здесь держим, что дома некому за ней присмотреть. Ей сложно будет одной. Ну, то есть, только с ребёнком и больше никого. Да и девочке лучше не знать подробностей. Это для неё слишком тяжело, видеть каждый день, каждый час, как мать умирает. И уж тем более оказаться с ней наедине, когда она умрёт.

Да блин, ну не могли эти слова относиться к Галке. Бред какой-то. Ещё и интонации эти — сочувственные, тёплые, почти отеческие. У вроде бы постороннего человека. А ведь он всего лишь лечащий врач. К тому же у него подобных случаев, если и не много, то наверняка достаточно. Должен уж как-то привыкнуть, очерстветь, отстраниться, а выглядит искренне расстроенным и удручённым.

И опять куда-то ушла уверенность, потому что не срабатывали здесь привычные методы, и всё, что Марат мог и умел, годилось в бизнесе, в общении с людьми, но перед неизлечимой болезнью отступало, теряло силу, обесценивалось. А нет ничего хуже осознания собственной беспомощности.

Марат посмотрел в окно, за которым открывалась территория больницы, газоны, дорожки, другие здания, деревья, одетые густой зелёной листвой. По дороге вдоль ограды катили машины, в два потока, в одну сторону, в другую. Будто другой мир, нормальный, а он — здесь. Где всё не так. И он — не он. Не тот самый самонадеянный невозмутимый Марат Агишев, который всегда точно знает, что нужно делать, и у которого, в принципе, всё всегда получается, а если не получается, то просто стоит ещё постараться, чуток или немного побольше, и тогда уж точно — получится. А кто тогда?

— Вы ведь с Галиной не женаты? — пробилось сквозь мысли.

— Нет.

— У вас другая семья?

— Нет.

— А девочка останется с вами?

Марат молчал.

Зав не стал повторять вопрос, понимал, что собеседник прекрасно расслышал, и, наверное, ещё что-то понимал. То ли вздохнул, то ли усмехнулся, попытался притушить разочарование во взгляде.

— Ещё что-то хотите узнать? Или я могу идти? — поинтересовался вежливо, а сам, не дожидаясь ответа, поднялся со стула. И Марат встал.

— Спасибо. — Он вытянул из кармана портмоне.

Зав заметил, хмыкнул.

— Идёмте. У меня действительно времени в обрез.

Когда садился в машину, зазвонил мобильный. Марат даже смотреть не стал, кто, нажал на соединение.

— Ну, Марат, ты где? — прилетело из телефона. Кристина. Не слишком возмущалась, скорее, чуть негодовала, сообщая: — Я тебя жду. Ты когда подъедешь?

— Зачем?

Кристина была нормальной девушкой, не стервой, не дурой, не истеричкой, без завышенных запросов и претензий. Самое то, чтобы хорошо проводить время вместе.

— Ты же обещал, что сходим куда-то.

— Куда?

— Тебе лучше знать. Куда ты хотел?

— Не знаю.

Он действительно не знал, абсолютно не помнил, что там планировал.

— Марат, с тобой всё в порядке?

— В порядке, — заверил он, придумал на ходу, не напрягаясь: — Просто очень занят. Извини. Сегодня не получится. Никак. Завтра. Или…

Может, действительно, встретиться с ней? Только не ходить никуда, остаться у неё или привезти Кристину к себе, отвлечься. Но что-то вот совсем, даже мысленно не вдохновляет, наоборот, вызывает неприятие и раздражение. И Марат продолжил, совсем не так, как секунду назад собирался:

— …послезавтра. Сходим, куда скажешь. А сейчас — дела.

— Мог бы тогда и позвонить, — с упрёком проговорила Кристина. — Предупредить.

— Извини, замотался, — произнёс Марат сквозь стиснутые зубы. Как же ему надоело оправдываться? Раздражение только возрастало, и всё сильнее хотелось, не сдерживаясь, проораться и послать всё, всех. Но Крис-то причём? И он нетерпеливо закончил: — Ну всё. Пока. — И отключился.

Когда проезжал через перекрёсток перед самым носом выскочил какой-то урод на раздолбанной Таврии. Вот тогда Марат реально проорался, высказался, не сдерживаясь. Хотя камикадзе на самоходном корыте вряд ли его услышал, но главное — душу отвёл.

12

Что дальше? Куда бежать, чем себя занять? Уж лучше бы и правда, какой-нибудь фарс-мажор случился: в смету не уложились, сроки затягивали, материалы не подвезли, работники разбежались, заказчик угрожал расторжением договора. Что со всем этим делать, Марат прекрасно знал, даже бы не загонялся особо. И не такое случалось, как бы нибудь да разрулил. А вот что делать с тем, с другим?

Честно, он многое бы не пожалел, лишь бы больше не прозвучало: «Что касается здоровья — ничем. Не помочь». Но, положа руку на сердце, не только потому, что искренне сочувствовал Галке, жалел её, а ещё и потому, что боялся оказаться вот так внезапно, совершенно не ожидая и не предполагая, отцом-одиночкой.

Ещё и девка у него, как оказалось, уже почти взрослая. Двенадцать лет. А Марату всего тридцать и о собственных детях он даже ни разу толком не задумывался. Ну когда-нибудь, возможно. Почему бы и нет? Но не сейчас же. Времени-то ещё достаточно. Куда торопиться? И дело не в том, что пока ещё не хотелось лишних забот и ответственности. Просто у самого с родителями всегда складывалось как-то не очень.

Марат у них, если и не поздний ребёнок, то и не ранний определённо. И маме, и отцу уже прилично за тридцать было, когда он появился. Рассчитывали на счастье, вышло разочарование. Вот и из него — какой папаша? И если бы Галка сумела сообщить ещё тогда, когда ждала ребёнка или когда девочка только родилась, Марат бы вряд ли обрадовался, и уж точно не бросился бы сразу назад домой, чтобы повести новоявленную мамочку под венец. Но материально помогал бы, без вопросов, иногда приезжал бы увидеться.

Да что теперь представлять, если бы да кабы, заморачиваться на прошлое? Когда есть настоящее. Ещё какое настоящее. А к нему и будущее.

Под действием сигнала электронного ключа створки ворот поползли в стороны. Марат загнал машину в гараж, прямо из него прошёл в дом, и столкнулся с Валентиной Михайловной. Та как раз собиралась уходить.

Валентина Михайловна появлялась здесь несколько раз в неделю, наводила порядок, готовила, если требовалось, заказывала доставку продуктов. Но в основном, конечно, убиралась. Была бы обычная квартира, Марат вполне бы справлялся с этим сам, но… Да, слегка перестарался, захотел выделаться.

Когда сам управляешь фирмой, занимающейся малоэтажным строительством, в основном, конечно, загородными коттеджами, хочется соответствовать. Вот Марат и отгрохал хоромы в два этажа, с мансардой, с гаражом, да хрен ещё знает с чем. Увлёкся. Ну не самому же теперь всё это мыть, чистить, оттирать от пыли. Это ж сутки как минимум надо выделить, да и не собирался он такой ерундой сам заниматься. Вот и появилась Валентина Михайловна, не молоденькая смазливая горничная, а помощница по хозяйству, женщина уже за сорок, приехавшая из Беларуси.

— Добрый вечер, Марат, — произнесла она навстречу. — Что-то вы рано сегодня.

— Так уж вышло, — откликнулся Марат, глянул задумчиво, поинтересовался: — А можете задержаться? Ужин приготовить?

— Кто-то должен прийти? — предположила Валентина Михайловна.

— Нет. На меня. Одного.

Хотя ему не столько есть хотелось, сколько поговорить. А с кем? О таком. Ни Паша, ни Саня — не вариант. Кристина — тем более. Родители?

Мать уже частенько заводила речи и о его женитьбе, и о внуках. Ну, вот ей, пожалуйста, и внучка. Как заказывала. Даже подрощенная. Может, к себе и заберёт? Но что отец скажет, когда о ней узнает, не трудно представить. Будет ещё один камень в огород Маратовой безответственности и раздолбайства. Так стоит ли для этого тащиться фиг знает куда, чтобы, словно мальчишке-школьнику, выслушать очередную порцию нотаций? Хотя сейчас отношение отца стало куда более благосклонным. И всё же…

Вот и осталась одна Валентина Михайловна. Тем более Марат не воспринимал её только прислугой. Да лет десять назад он и представить не мог, что у него будет прислуга. Они и обращались друг к другу не как по статусу полагалось, а как Марату показалось удобней и уместней. Он к ней по имени-отчеству — она же старше, у неё дети взрослые, внук даже, — а она к нему по имени, но на «вы».

— Сделайте что-нибудь попроще и побыстрее.

— Хорошо.

А когда уже сидел за столом, так и не притронувшись к еде, посматривая на стакан, в котором отливала янтарно-жёлтым по цвету очень напоминающая чай жидкость, а Валентина Михайловна принесла тарелку с овощной нарезкой, Марат попросил:

— Присядьте.

— Что-то случилось? — Валентина Михайловна неторопливо опустилась на стул.

— Ну да, — кивнул Марат. — Спросить хочу. А если что, вы могли бы здесь поселиться? В доме. Комнат же достаточно.

Нет, он ничего ещё не решил, вообще ничего не решил. Просто он так привык (даже если кому-то до сих пор с трудом в подобное верилось): взвешивать, просчитывать, заранее рассматривать любые возможности.

— Поселиться? — переспросила Валентина Михайловна. — Вы планируете куда-то уехать надолго и за домом надо будет присматривать? Или…

— Что «или»? — озадачился Марат.

— Собираетесь жениться?

— Я? Жениться? Нет. Не совсем. То есть, вообще не то.

И он рассказал. Про Галку, про дочь и опять про Галку, про то, что та долго не проживёт, что её родителей тоже давно нет, а, значит, у девочки останется только он, Марат, её отец (да, звучит невероятно и странно), и…

Вот именно — «и», многоточие, а дальше пока ничего.

— Вы верите, что это ваша дочь? — в первую очередь поинтересовалась Валентина Михайловна.

— В любом другом случае сомневался бы, очень сомневался, но тут — верю. Даже удостоверяться не буду, анализов проводить. Галка не стала бы врать.

— А вы совсем ничего не знали?

— Не знал. Даже подумать не мог до сегодняшнего дня. В голову не приходило. Да и сейчас не особо укладывается. У вас ведь тоже дочь? Да? И… делать-то что с ними? Это же… это же… Да я вообще не представляю, что там делать. Ну ладно — накормить, напоить. Так ведь ещё и школа. Её же в школу надо водить, уроки делать. Ну, не знаю.

— Марат. Марат! — воскликнула Валентина Михайловна, махнула рукой, улыбнулась сдержанно. — Да подождите. Что-то вы уж слишком. Сами же говорили, ей — двенадцать. Взрослая. Зачем её водить? Она сама и до школы дойдёт, и вернётся, и уроки сделает. И кормить-поить её не надо. Не младенец же. Сама поест. А что, я приготовлю. Ведь не это главное. Главное, её поддержать. Что бы она не думала, что одна и больше не нужна никому. Чтобы точно знала, рядом есть кто-то родной. С такими большими основная забота — лишний раз ласковое слово сказать, поговорить, когда надо.

Она, конечно, правильно рассуждала, разумно, по делу, но Марата, как прорвало, остановиться не мог.

— Да о чём я с ней буду разговаривать? Как? Ну пацан бы ещё — куда бы ни шло. А она-то — девочка.

— Ну, обычно отцы дочек гораздо сильнее любят.

Обычно. Вот именно, обычно.

— Но я-то… Ведь если честно — да какой я ей отец? Даже не разглядел толком. Мы же даже не знакомы. Чужие.

Он, наверное, ещё долго мог бы так восклицать, но Валентина Михайловна перебила, произнесла — совсем другим голосом, не таким как раньше, холодно-разумным, затвердевшим:

— Ну если вам действительно сильно в тягость, тогда и забирать её к себе, конечно, не стоит. Ничего хорошего не получится.

Марат не ожидал, ни слов таких, ни интонаций, слегка опешил.

— А как же тогда? В детский дом? — предположил неуверенно.

Валентина Михайловна пожала плечами.

— А есть ещё варианты?

13

Слишком выбила его из колеи эта история — Марат сам себе не узнавал. И жуткая болезнь без надежды, а Галке, как и ему, всего ведь тридцать. Мало же, чересчур мало для того, чтобы уже всё. И почему именно она? Хотя и для кого-то другого из ровесников Марат подобного предположить не мог, но для Галки — и подавно. И дочь. Его дочь. И тут — Галка. И тут — предположить не мог. А мысли навязчивые, никак не отступают.

Только на следующий день немного в себя пришёл, работа помогла. Не успел прийти, как захватило, закружило, и не выбило ещё сильнее, а наоборот — опять вернуло на нужные рельсы, на давно проложенный путь.

С утра в компании главбуха пришлось ехать в налоговую. Кто-то из подрядчиков по заказу лажанулся, а проверкой осчастливили всех хоть как-нибудь причастных, и на допросы тягали всех. И нет бы назначили точное время приёма — как же? Сиди, жди своей очереди.

Перед отъездом, выходя из кабинета Марат бросил секретарю:

— Если ничего суперсрочного, то всем говори, пусть ждут до завтра. — И уже почти дошёл до двери, но друг остановился, развернулся, вернулся к столу. — И ещё, — произнёс, неосознанно понизив голос, — узнай мне, пожалуйста, про опекунство. Или усыновление. Ну, правила, законы, документы. Найдёшь, на телефон перешлёшь. И на почту. — Твёрдо заглянул в заблестевшие любопытством женские глаза, предупредил, многозначительно дёрнув бровями: — Особо только всем не трезвонь. — Добавил почти по-приятельски: — Угу? — И очаровательно улыбнулся.

Секретарь показательно кивнула и, хотя работала с ним уже давно, в который раз не удержалась, ответила на его улыбку.

Ничего особенного, никаких тайных смыслов. Работа — это работа, Марат не стал бы усложнять её бессмысленными отношеньками. Они только для тех, у кого с головой не в порядке или куча комплексов и потому проблематично заполучить женщину или девушку, не связанную зависимостью «начальник-подчинённая», а у него с этим — всё отлично.

В налоговой проторчали до обеда. Сначала, конечно, ждали, впустую убивая время. Марат пытался изучать присланные секретарём документы, но быстро понял, что с трудом въезжает в прочитанное, плюнул и отложил до более подходящего момента. Затем он отвечал на вопросы начальника инспекции под строгим наблюдением главбуха, был предельно внимателен и серьёзен. Потому что налоговая — не место для улыбок, даже его фирменная тут не работала. А после обеда отправился на «VIP-объект».

Большая шишка из областной администрации перестраивал под свои понты и суперсовременные удобства какую-то старинную усадьбу. Уже по ходу дела выявились проблемы, потребовавшие дополнительных работ и затрат, а похвастаться новым-старым домом заказчик непременно хотел к важной для него дате. И ни днём позже. Потому что всем уже сообщил и не в его правилах было отказываться от данного другим слова.

Марат самолично провёл хозяина по усадьбе, рассказал про новый объём работ, представил дополненную смету и заверил, что в срок, несмотря ни на что, они всё равно уложатся. Договорённость закрепили дружеским ужином в ресторане, платить за который пришлось, естественно, Марату. Зато он заручился обещанием на подряд по строительству семейных коттеджей на территории нового пансионата. И ещё одним, которое сейчас оказалось ну прямо как никогда к месту — ему посулили непременное знакомство с дочерью, умницей и красавицей, с расчётом на далёкую жизненную перспективу.

Он вежливо поулыбался и покивал в ответ, а потом постарался поскорее забыть. Такое всегда забывалось легко. Но даже после настолько суматошного дня он почти не чувствовал себя уставшим. Потому что это было знакомо, привычно, понятно и, не взирая на все сложности и заморочки, вполне комфортно. Для него. Тут Марат ощущал себя как рыба в воде. Он даже не стал врать опять позвонившей Кристине, что занят или что умотался как собака.

— Хочешь — приезжай.

— А ты — хочешь? — многозначительно промурлыкала Кристина.

— Спрашиваешь? Очень даже хочу. — Ну не очень и не даже, но подобные фразы вылетали сами и неплохо работали. — Крис, слушай, откроешь своим ключом. Я буду в минибассейне. Помнишь, где такой?

Кристина тихонько фыркнула прямо в трубку.

То ли она добиралась слишком долго, то ли он действительно устал, то ли слишком расслабился под действием горячей воды и гидромассажа, но к появлению Кристины Марат едва не заснул. Сквозь сладкую дрёму услышал едва уловимый шелест и невесомые осторожные шаги, но как-то реагировать да и просто окончательно приходить в себя было лень. Он только запрокинул голову.

Кристина подошла, остановилась за спиной, присела, нависла над ним, легко коснулась губами его губ. Упавшие пряди волос, шелковистые, пахнущие чем-то сладковато-знойным, мягко защекотали лицо. Марат блаженно зажмурился и снова открывать глаза не торопился.

— Ты что, спишь? — прошептала Кристина, поглаживая пальцами его лоб и щёки.

— Нет. Не совсем. Но если ты прямо сейчас меня не взбодришь, точно засну.

Она села на край, хотела опустить ногу в воду, но, едва окунув пальцы, отдёрнула.

— Не слишком горячо?

— Не волнуйся, не сваришься.

Марат смотрел, как она медленно и осторожно забирается в бассейн, переводит сбившееся дыхание, забавно морщится.

— А если всё-таки сварюсь?

— Но я же не сварился. Ничего, привыкнешь. Зато потом станет очень даже хорошо.

Получалось только болтать и довольно улыбаться, а вот шевелиться и предпринимать что-то ещё по-прежнему было лень, несмотря на многообещающую двусмысленность произносимых фраз.

Кристина устроилась рядом, прижалась щекой к его руке, вытянутой вдоль края бассейна, положила ладонь на бедро. Марат опять зажмурился, надеясь, что она поймёт, как не хочется ему ничего делать самому, но он очень даже не прочь, если она возьмёт всё на себя. Она же догадливая девочка.

Гораздо-гораздо позже, когда уже лежали в кровати, и появилась возможность погрузиться окончательно и бесповоротно в безмятежные объятия сна, не спалось. Как назло. Упрямо думалось о том, что случилось тринадцать лет назад, и как оно разительно отличалось от того, что происходило сейчас. Да и как вообще это сравнивать?

То давнее, которое было всего лишь единственным разом, случайностью, глупостью беспечного беспринципного мальчишки, вдруг обрело особую ценность. А то, что происходило сейчас, скорее всего так и останется просто приятным времяпровождением, стабильным, осознанным, рассчитанным, но необременительным. Или именно потому и необременительным.

Марат повернул голову, задумчиво посмотрел на Кристину.

А если всё-таки сказать ей? Как она отреагирует на известие о его дочери, а, главное о том, что, возможно, та переедет сюда, к нему? Вряд ли Крис будет в восторге — уж слишком непредсказуемо и неожиданно. Но ведь их отношения — всего лишь добрая договорённость, когда каждый по большому счёту остаётся сам по себе, не претендуя на общее. Вместе, но относительно вместе, только когда хочется, пусть и с определёнными обязательствами — не слишком гулять на стороне.

Марата такое до сих пор вполне устраивало. И дальше бы устроило. Но наверняка ведь что-то изменится, если в доме появится ещё один человек. Не посторонний, наподобие домработницы, а имеющий право на особое мнение, с которым придётся считаться. И тогда, пожалуй, хотя бы на первое время, придётся встречаться только у Кристины или где-то ещё, но не здесь. Или вообще держать в тайне от девочки существование другой женщины в его жизни. И это Кристину тоже вряд ли порадует, но вот совсем не хочется — выслушивать от неё претензии, вносить напряжённость в удобные непринуждённые отношения.

Ну никак не ожидал Марат от простодушной, безропотно преданной ему Галки такого вот сюрприза.

Кристина пошевелилась, выправила из-под одеяла руку, протянула, провела согнутым пальцем по его губам и подбородку, привлекая внимание.

— О чём думаешь?

Он всё-таки не решился сказать ей правду, отмахнулся легко:

— А, так. О работе.

— Даже сейчас? — с упрёком пробормотала Кристина. — О работе?

— Ну-у, что делать?

Она придвинулась ближе, приподнялась, заглянула в глаза.

— Неужели у тебя в жизни нет ничего более значимого? О чём ещё стоит думать.

Марат показательно улыбнулся.

— Почему же? Есть.

Кристина удовлетворённо и успокоенно откинулась на подушку, решила, он имел в виду её. Хотя, конечно, о ней ведь он тоже сейчас думал.

14

Когда Марат ушёл, Галя ещё какое-то время сидела неподвижно, не в состоянии пошевелиться.

Она всё-таки сказала! Всё-таки ему сказала. И сразу стало легче, но лишь на мгновенье, а потом вдруг огорошило, придавило к кровати запоздалое осознание: а что если получится совсем не так, как она желала? Наоборот, абсолютно наоборот. И Марат не вернётся, даже не позвонит, чтобы сказать «нет». Просто исчезнет, и теперь уже точно навсегда. Потому что у неё нет времени его ждать, она исчезнет ещё раньше, и ему очень легко будет забыть: и про неё саму, и про этот разговор, и про существование Алины, — и, оставив ненужное в прошлом, спокойно жить дальше.

Галя сглотнула распирающий горло комок, зажмурилась.

Господи! Да как у неё совести хватает думать о нём так? Марат ни за что не поступит подобным образом, не бросит её в беде. Он ведь сразу примчался, стоило ей позвонить, даже на день откладывать не стал.

Нет, он — не бросит её, спасёт. Как тогда, давно-давно.

Даже не вечер был, не сумерки, ещё совсем светло, и ни о чём плохом не думалось, когда Галя решила срезать, пройти задворками через гаражи. Потому что домой скорее хотелось, потому что замёрзла, и свежая снежная крупка хрустела под ногами на замёрзшей земле. А она, как назло, варежки забыла, и пришлось прятать руки в карманы, и по сторонам она особо не смотрела, так торопилась, вот и не замечала, почти до конца не замечала — тех, троих. Но даже когда заметила, не развернулась, не бросилась обратно, не ждала от них подвоха. Ведь в этом районе практически все свои. Стараясь особо не всматриваться в лица, хотела проскочить мимо и не мешать, и сначала даже не испугалась, удивилась, когда чужая рука ухватила за локоть.

— Куда ж ты так торопишься, солнце? Постой-ка. Подожди.

Галя вскинулась, посмотрела недоумённо. А потом… потом всё происходило, будто в кино, самом популярном по тем временам: про ментов, про гопников, про чернуху, про лихие безжалостные девяностые. И чем бы всё закончилось, лучше совсем не думать. Но появился Марат. Случайно проходил, тоже решив срезать путь, или пришёл специально, привлечённый криками и руганью.

Их трое, а он один, но не испугался. Это она испугалась, подумав, что будет только хуже, и не с ней одной, а ещё и с ним. Но это же был Марат. Он же спортсмен, натренированный, сильный — не тратя времени на бесполезные слова, с налёту ударил одного, отшвырнул от Гали второго, схлестнулся с третьим.

Она вжалась спиной в металлическую стенку гаража, втянула голову в плечи, прикрылась руками, зажмурилась и глаз не открывала до тех пор, пока опять не почувствовала чужой крепкой хватки. Только теперь это был Марат — стиснул её ладонь, дёрнул, потянул за собой, пользуясь моментом, пока противники не прочухались.

— Пошли. Быстро. Быстро! Шевели ногами.

И она шевелила. Хотя с трудом поспевала за ним, спотыкалась, едва не падала. Но он не отпускал, крепко держал, очень крепко.

Остановились только во дворе, недалеко от Галиного дома, перевели дыхание. Марат сплюнул, и на белом снегу появились ярко алые пятна.

— У тебя кровь, — прошептала Галя, заглядывая Марату в лицо. — Как же теперь? Очень больно?

— Совсем не больно, — со всей убедительностью заверил Марат. — Фигня. — Вытер кровь тыльной стороной ладони.

Она нашарила в кармане платок, протянула:

— Вот, возьми! Или пойдём ко мне. Надо же обработать. Перекисью или…

— Да ладно тебе суетиться, — остановил Марат, отмахнулся беззаботно. — Было бы из-за чего. И ты, что, не знаешь? Шрамы украшают мужчину.

У него губы разбитые, а он всё равно улыбался и шутил, а Галя, словно заворожённая, глаз от него не могла отвести.

Он ей и раньше нравился, но она в его сторону даже и не смотрела. Смысл? А тут посмотрела, и разглядела, и стало не оторваться.

— Ну, пока. Больше не ходи чёрт-те где, — прощаясь, произнёс Марат, и Галя пообещала, прилежно и рьяно:

— Не буду.

И потом всегда верила, если чего-то случится, Марат появится непременно, и всё с ней будет хорошо. Вот и сейчас — он же не пройдёт мимо. Но время текло, а Марат всё не звонил. Хотя она же сама его просила не торопиться, подумать, как следует. А он всё не звонил. День прошёл, и ещё один.

Сначала Галя, куда бы ни выходила из палаты, всегда брала телефон с собой, потом — перестала. И — надо же! — он зазвонил именно в тот момент, когда её не было. И хотя имя высветилось на экране, она, стараясь сдержать чересчур громкие удары сердца, всё равно неуверенно уточнила:

— Да. Марат?

— Я, ага, — подтвердил он. — Слушай, Галь, я подъеду сегодня? В то же время, как ты говорила. С трёх же? Правильно?

— Правильно.

— Ну всё тогда. Не обещаю, что ровно в три, но подъеду. Точно.

Он, как всегда, был жутко занят, спешил. Подолгу находиться в одном месте и ничего не делать — подобное он переносил с трудом. Совсем не переносил. И когда вошёл в палату, убедившись, что никого посторонних нет, заговорил сразу с порога, ещё на ходу.

— Привет! Как ты?

— Как обычно.

Он приблизился, уселся на тот же стул.

— Слушай, Галь, ты можешь объяснить, что ты конкретно от меня ждёшь? Про «забрать» я понял. Но это же просто так не сделаешь. Ведь, судя по всему, по документам я ей никто. Значит, придётся какие-то справки собирать, разрешения. Все эти органы опеки. Там же много всего. Я узнавал.

Он узнавал. Про справки, про документы. Всё по-деловому. Однако совсем не торопился сказать, согласен он или нет.

— Будет достаточно, если ты признаешь Алину своей.

— Это как?

— Надо подать заявления в ЗАГС. — Стоило прозвучать этим словам, у Марата брови дёрнулись, на мгновение сошлись, обозначив недовольную складку, но он быстро справился, а Галя не удержалась, улыбнулась, мотнула головой. — Не бойся, не жениться. Другие заявления. На установление отцовства. От меня и от тебя. Сейчас-то, ты прав, в свидетельстве о рождении прочерк.

Теперь уже не удержался Марат:

— А отчество?

— Александровна. По моему папе, — призналась Галя, опустила глаза. — Извини.

— За что? — Марат хмыкнул. — Сам дурак. — Сразу понял, что, кажется, не слишком уместно выразился, протянул неопределённо: — Ну-у, то есть… — Но в конце концов улыбнулся и честно заключил: — Помолчу, ладно?

И опять он даже не намекнул на то, что Гале больше всего не терпелось услышать. Ни «да», ни «нет». Но, противореча собственным словам, то ли нарочно оттягивая время, то ли не давая ей возможности задать главный вопрос, спросил сам:

— А сейчас она где живёт? Одна?

И по имени Алину так ещё ни разу и не назвал.

— У подруги, у Леры, — пояснила Галя, принялась рассказывать подробно. — Она тоже из нашего дома, только из соседнего подъезда. Они ещё с детского сада дружат, а сейчас в одном классе учатся. Лерина мама Алинку сразу к себе забрала, как только я снова в больницу попала. Но там тоже всё непросто. Хотя Женя ничего не говорит, и Лера ничего не говорит, зато у Алинки-болтушки не держится. Папа у них не слишком доволен, что чужой ребёнок в семье. Ему и свой не особо в радость.

Марат слушал с интересом, притворным или настоящим. Его ведь устраивало, чтобы она и дальше разглагольствовала о постороннем. Ну то есть не совсем постороннем, но и не особо важном. И чем больше, тем лучше. Но сама она держалась из последних сил. Может, потому и стала вдруг многословной, что за болтовнёй легче было ждать, не замечая натужно растянувшегося времени?

Но — нет, всё. Дольше — никак.

— Марат, — тихонько произнесла Галя, заглянула ему в глаза. — Ты уже решил?

Они, наверное, полминуты, не отрываясь, смотрели друг на друга.

Неужели сейчас она услышит «нет»? «Нет, не решил. Нет, не хочу, не согласен, не могу». Но Марат кивнул.

— Хорошо, — выдохнул, но не с твёрдой уверенностью, а с отчаянной храбростью, словно в омут бросался. — Сделаем, как скажешь.

Не совсем этого Галя ждала, но — что уж теперь?

15

Алина мылась, а Лера сидела в комнате, рисовала, коротала минуты вынужденного одиночества. Она уже привыкла, что подруга жила у неё дома, в её комнате, почти постоянно находилась рядом. Это было даже прикольно и здо́рово, ещё б причина оказалась другой, не связанной с болезнью тёти Гали.

Сквозь неплотно прикрытую дверь Лера слышала, как шумела в ванной вода, а ещё — как папа несколько раз тяжело протопал туда-сюда, потом зашёл в родительскую комнату, недовольно высказал маме:

— Ну и долго она ещё собирается там торчать? Уже сто раз помыться можно.

— Гош, ну чего ты? — привычно отреагировала мама, произнесла с миролюбиво-успокаивающими интонациями: — Не так уж давно она и зашла. Да и тебе же не к спеху. — Добавила с ласковой иронией: — Ванная — не туалет, терпеть не надо.

Папа шутку не оценил и, похоже, начал раздражаться только сильнее.

— У неё между прочим своя квартира есть и в ней своя ванная, — напомнил как-то чересчур громко. Может, рассчитывал, что Алина в ванной его случайно услышит, сделает выводы. Но шум воды легко перекрывает любые голоса — это точно. А вот до Леры прекрасно долетало каждое слово.

— Гош, — по-прежнему миролюбиво протянула мама, — ну ты вот сам подумай. Неужели Алине, чтобы помыться, в соседний подъезд бегать?

— Зачем бегать? — хмыкнул папа. — Когда можно прекрасно там и жить. Двенадцать лет — уже не маленький ребёнок. Где не надо, они вон какие самостоятельные и взрослые. Особенно, когда дело любви да мальчиков касается. А тут, видите ли, за ней круглосуточный присмотр нужен.

— Может и не круглосуточный, но нужен, — мягко, но уверенно возразила мама. — Представь, каково это ребёнку — сидеть в квартире одной, зная, что мама, скорее всего, к ней сюда никогда уже не вернётся. Особенно ночью.

Лера поднялась из-за стола. Вмешиваться в разговор родителей она не собиралась. Это, когда ты маленькая, легко забежать в комнату, встать между ними, потребовать в отчаянной решительности «Мама, папа, не ссорьтесь!» и тут же хлюпнуть носом, а то и пустить слезу. Тогда мама сразу бросится успокаивать, а папа просто молча удалится, на кухню или в туалет, и можно думать, что проблема решена и снова всё нормально. Но теперь Лера уже не настолько глупая и наивная. И хотя дома у них это довольно частая вещь — родительские споры (папа раздражается, мама терпеливо выслушивает и пытается его утихомирить), привыкнуть к ним до сих пор не получается.

Она подошла к двери, предполагая закрыть её поплотнее. Тогда хоть и всё равно будет слышно, но не столь явственно, фразы сольются в глуховатый неразборчивый бубнёж. Но не закрыла, только ещё внимательней прислушалась.

— Ну, допустим, — нехотя согласился папа, но в его голосе хорошо читалось ничем не перебиваемое сомнение. — А потом, когда у Алинки матери не станет, ты, что, её себе насовсем заберёшь?

Мама ответила не сразу. Леру её молчание немного удивило, она даже лёгкое негодование почувствовала.

А чего тут думать? Не оставлять же Алину одну. У неё же больше никого, кроме них. Ну и что, что между ними никаких родственных связей? Они всё равно уже как сёстры. Сколько Лера себя помнит, они всегда дружили. То есть, конечно, сначала просто время вместе проводили, но это потому что ещё слишком маленькими были, и, что такое дружба, понятия не имели, не доросли.

Леру так захватили собственные мысли, что она едва не пропустила, как мама сказала:

— Нет, не заберу.

Как это «не заберу»?

— Теперь у неё отец есть.

— Что значит «теперь есть»? — удивлённо воскликнул папа. — А раньше он где был?

— В другом городе жил. И ничего не знал. Про дочку. Галя ему не говорила.

Последние фразы пролетели почти незаметно, потому что предыдущая оказалась уж слишком значимой и в какой-то мере невероятной. И Лера тоже, совсем как папа, потрясённо повторила, только не вслух, про себя: «Теперь есть. Отец?» У Алины отец?

Ну, в принципе, он должен быть — Лера уже не маленькая, в курсе, как дети получаются — но ведь о нём даже речи никогда не заходило. И она, если честно, всегда думала, что тот наверняка или погиб, или умер, или что-то ещё наподобие. А он, оказывается, просто был где-то далеко, и, похоже, Лера прекрасно представляла, кто он.

Тот самый мужчина, который приходил к тёте Гале в больницу. Скорее всего, он. Потому что появился внезапно, именно сейчас, и никогда раньше Лера его не видела. Он ведь жил в другом городе и даже не подозревал, что у него есть дочь.

— Почему-то даже не удивляюсь, — опять усмехнулся папа. — Абсолютно в её характере. Блаженная и гордая. И представляю, как тот мужик известию порадовался. — Он то ли фыркнул, то ли хохотнул коротко и с нескрываемой надеждой поинтересовался: — Ну, и когда этот новоявленный папаша доченьку к себе заберёт?

У Леры где-то внутри неприятно царапнуло. Она не определила точно, отчего. Может, от пока ещё до конца не оформившейся мысли «А куда отец заберёт Алину?», а может оттого, с какими интонациями получились у папы эти слова «папаша», «доченька» — чуть брезгливыми, досадными, и ощущение, что относились они не только к подруге и тому мужчине, а вообще.

— Не думаю, что вот прямо завтра, — сдержанно ответила мама. — Они ведь ещё толком и не знакомы.

— Ну то есть по сути-то для нас ничего не меняется, — выдохнул папа с негодованием, — что есть он теперь, что нет. Ещё ждать придётся, когда они наконец-то познакомятся и полюбят друг друга.

— Гош, да что с тобой происходит? — проговорила мама встревоженно, а папа отрезал сердито:

— Ничего не происходит. Устал просто, надоело, что у нас не дом, а табор какой-то. Может, бомжа ещё с улицы приведёшь? В ванной мог бы жить. Или на балконе. А то, может, чтобы твоей благотворительности не мешать и не раздражать своим мнением, мне лучше свалить куда подальше? Тоже вон — в другой город.

— Ну что ты говоришь? Гоша!

В ванной звонко щёлкнул отпирающийся шпингалет, прервав разговор. Но сейчас-то Лера слишком хорошо понимала: просто прерваться, остановиться на середине — это совсем ничего не значит. При первом же подходящем моменте всё продолжится, будет наматываться бесконечной нитью на и так уже огромный клубок взаимных упрёков. И неизвестно, долго ли он пролежит ещё безопасно неподвижным. А вдруг покатится? Из прошлого через настоящее, подминая под себя и напрочь разрушая будущее.

16

Дверь распахнулась, Алина вошла, тряхнула мокрыми волосами, обнаружила Леру чуть ли не у себя под носом, озадачилась:

— А ты чего тут стоишь?

Лера растерянно глянула на неё. Подруга ведь совсем ещё ничего не знает. Они, конечно, обсудили вдвоём, кто мог быть тот мужчина, но тётя Галя в ответ на их вопрос сказала, что он приходил по делу, и им даже в голову не пришло подумать про такое. Что он — Алинин отец. А ведь они даже похожи — глаза, волосы. Только подруга чуть посветлее. И улыбаются одинаково. Или это только сейчас стало казаться?

И другое в голову не пришло — да вообще ни разу в жизни не приходило! — что когда-нибудь они могут расстаться. А тут даже не «когда-нибудь», вполне возможно, очень скоро.

От подобных мыслей — мурашки по коже и в груди образуется мёрзлая пустота. Представить не получается, но и не надо, если достаточно только подумать и уже не по себе.

Определив по звону посуды, что мама в данный момент находилась на кухне и, скорее всего, одна, Лера бросила Алине:

— Пить хочу. Я сейчас. — Выскочила из комнаты.

Мама действительно была на кухне, переставляла кастрюли из сушилки в шкаф. Наливая воду из графина в чашку, Лера придвинулась к ней поближе, спросила, понизив голос почти до шёпота:

— Мам, а отец Алину в другой город увезёт?

— С чего ты взяла? — составляя кастрюлю в кастрюлю, откликнулась мама, скорее всего, на автомате, до конца не осознав, и только потом резко развернулась, обеспокоенно посмотрела на дочь. — Откуда ты про Алининого отца знаешь?

— Услышала, — упрямо насупившись, не взирая на возможное осуждение, честно призналась Лера, — как вы с папой разговаривали. — И опять спросила: — Так увезёт?

— Нет, — мама замотала головой, вздохнула озабоченно, но про то, что подслушивать не хорошо, напоминать не стала. — Почему он должен Алину куда-то увозить? Во-первых, её мама здесь. Во-вторых, он теперь тоже здесь живёт. Да и раньше жил. У него дом свой. И даже где-то тут не очень далеко.

Лера задумчиво поджала губы, оценивая информацию. Пока вроде всё очень даже неплохо.

— А ты его видела?

— Нет. А где бы я могла? Если только очень давно. Мы когда-то в одной школе учились. Но он, как и Галя, меня на пять лет младше. Я таких мелких не рассматривала. — она улыбнулась, но уже через секунду опять стала серьёзной. — И, надеюсь, ты с Алиной ещё не поделилась новостью?

— А ей, что, так и не скажут? — озадаченно поинтересовалась Лера.

— Скажут. Галя сама скажет, — произнесла мама многозначительно, легонько щёлкнула пальцем дочку по кончику носа, — а не ты.

— Я и не собиралась, — опять насупилась Лера. — Что я, не понимаю?

Мама обхватила её за плечи, притянула к себе, прижала к боку.

— Ну, ты-то всё понимаешь. Я и не сомневаюсь. Ты у меня большая и очень умная.

А когда они в следующий раз пришли к тёте Гале в больницу — Лера всегда с подругой за компанию ходила, чтобы ей не одной — тот самый мужчина, Алинин отец, уже был в палате, сидел на стуле возле тётигалиной кровати, и Лера поняла, что сейчас случится, и осталась стоять у двери. Она ведь в отличие от подруги уже всё знала и, наверное, считалась сейчас посторонней. Но её не попросили выйти.

Подруга тоже нерешительно затопталась на подходе, переводя вопросительный взгляд то на маму, то на неожиданного гостя, а тот улыбнулся, хорошо так, открыто, произнёс навстречу:

— Здравствуй!

Алина в ответ тоже поздоровалась, дёрнула плечом, всё-таки подошла к матери, продолжая с пристальным любопытством посматривать на посетителя. Тётя Галя взяла её за руку. И неясно, для кого это было важнее: для неё самой, чтобы набраться решимости, прежде чем признаться, или для её дочки, которую ожидало необычное известие. А, ведь возможно и то, и другое. И даже Лера взволнованно замерла, услышав предназначавшееся вовсе не ей:

— Алин, — негромко произнесла тётя Галя, сделала короткую паузу, качнула вперёд головой, помогая словам вырваться наружу. — Это твой отец.

— Кто? — недоумённо уточнила Алина.

— Отец, — невозмутимо подтвердил мужчина.

Алина повернулась в его сторону, уставилась вопросительно-изумлённо:

— Вы?

— Ты, — поправил он, но Алина только окончательно запуталась и растерялась.

— Я?

Её отец опять широко заулыбался, сдерживая прорывавшийся смех.

— Нет, не ты. Я — твой отец. Просто называй меня на «ты».

Алина тоже не выдержала. Во-первых, улыбка у её отца была слишком заразительная (даже у Леры не получилось остаться безучастной), во-вторых, она и сама была слишком смешливой, вот и улыбнулась в ответ.

— А-а! Понятно.

Как будто вообще всё поняла, осознала, приняла и совсем ничего не имела против.

Тогда тётя Галя тоже улыбнулась, правда, совсем осторожно, едва заметно растянув уголки губ, а Лера подумала: это, наверное, даже хорошо, что первое знакомство прошло настолько несерьёзно, суматошно и бестолково. Сразу меньше условностей, страхов и натянутости. И ещё подумала, что отец у Алины такой, не боится нелепых ситуаций, и, похоже, вообще ничего не боится.

Он держался уверенно и невозмутимо. Хотя сейчас ему это давалось не так уж и просто — Лера видела. Тому, кто наблюдает со стороны, а не изнутри, мелочи всегда заметней.

А он опять улыбнулся, повернул голову, и они случайно встретились взглядами. Алинин отец прищурился, дёрнул подбородком, а Лера почему-то пожала плечами, но даже сама не поняла — почему? Получилось, будто поговорили, но о чём, тоже непонятно.

Может, Алинин отец спросил: «Ну как? Всё нормально?», имея в виду и себя, и происходящее, захотел узнать её мнение — всё ли он делает правильно? А она сразу не нашлась, что ответить, отделалась универсальным «Не знаю». Хотя на «Да вроде всё в порядке» тоже легко подумать. Но ведь на самом-то деле, это ж она просто нафантазировала. Не было никакого разговора.

17

Галку, похоже, только одно в жизни и держало — беспокойство о судьбе дочери. Как только оформили все бумаги, чуть больше недели прошло, и её не стало — ушла тихо, незаметно, во сне.

Может, тогда и не стоило бы торопиться, глядишь, она бы и подольше прожила. А может и нет.

Солнце вовсю сияло, небо лазурное, чистое, август, лето, жара, а они — на кладбище. Марат, Алина и с ней, конечно, верная подруга Лера, и её мама — Женя, с которой Марат познакомился несколькими днями раньше, само собой, в больнице у Галки.

Почти сразу отношения между ними установились простые, приятельские, словно давно друг друга знали. Но, как позже выяснилось, действительно и знали, и давно — когда-то в одной школе учились, только с пятилетней разницей. И ещё выяснилось, что Женя единственная из посторонних, была в курсе личности Алининого отца.

— То есть никто не в курсе, а ты — в курсе? — уточнил Марат, в ответ Лерина мама развела руками, подтвердила, тоже немного удивлённая:

— Да. Вот как-то смогла, выудила у Гали. Да и такие секреты трудно в себе держать, чтобы уж совсем-совсем никому. А мы же ещё с колясками вместе гуляли. Дом один, двор один. И школа в прошлом одна. Хотя и самой догадаться было не трудно. По тем временам для Гали, помимо тебя, других парней не существовало.

Марат на последнее её замечание ничего говорить не стал, опять спросил:

— А меня тоже помнишь?

Женя честно задумалась, затем выдала:

— Ну так, смутно. Вне школы мы с тобой не пересекались. А пока учились, я совсем-то уж мелкотой не интересовалась. А по тем меркам ты меня намного младше был. — И добавила, улыбнувшись: — Хотя вроде уже тогда звездил.

Но сейчас они молчали, стояли вчетвером в ажурной тени высоких тополей. Кроме них набралось ещё несколько человек, совершенно незнакомых Марату тёток — то ли дальние родственницы, то ли сердобольные соседки. Вот они сочувственно пускали слезу, а больше никто не плакал, даже Алина. Она походила на тонкую высохшую травинку, чуть склонившуюся к земле — застывшая, хрупкая, неестественно тихая.

Потом, когда уже вышли за ворота, Марат приблизился к дочери, осторожно спросил:

— Ну что, теперь ты ко мне? — До сих пор не особо представляя, как это вообще будет выглядеть.

Придётся же, наверное, забрать из нынешней её квартиры одежду, ещё что-то нужное. Но Алина, похоже, представляла ещё меньше. Она резко вскинула голову, глянула затравленным зверьком.

— Пусть у нас ещё ненадолго останется, — вмешалась Лерина мама, обняла девочку за плечи. — Хотя бы на пару дней. Пока эмоции поулягутся.

Алина прижалась к ней, Марат подумал, будто от него спряталась.

— Уверена? — спросил.

Он-то тоже не против, совсем как Алина, только ему прятаться не у кого. Да он бы и не стал — решил же, не сказать, что на все сто процентов осознанно-добровольно, но не суть важно. Он от слов своих никогда не отступал, даже если поначалу никакой уверенности и банально страшно. Как-то справлялся же после.

Женя кивнула.

— Да и время нужно — вещи собрать. Пока ж не до этого было. А быстро не получится. Так что — как раз денька два. Да и тебе, наверное, надо комнату приготовить.

Точно же — комнату. А Марат над этим не особо задумывался. Хотя она и сейчас не пустая, гостевая спальня — кровать есть, шкаф есть, но они такие… Не в смысле дешёвые или старые, но просто самые нормальные, стандартные, на его вкус, весьма далёкий от девчачьего. А ведь Алине сейчас наверняка не до хождения по магазинам.

— Можно же и мебель забрать, — внезапно вклинилась Лера, предложила осторожно.

Марат глянул на неё благодарно — умница. Наверняка так действительно лучше и легче: не только переехать самой в совершенно незнакомое место, но и захватить с собой хотя бы часть привычного мира.

— Так и сделаем, — с облегчением заключил Марат, потом опомнился. — Алин, если, конечно, ты согласна.

Она не возразила, но, кажется, просто потому что ей было всё равно. Да и ладно, тут всё понятно. Ей сейчас не до чего, примет, не задумываясь, всё, что за неё решат другие. Марат подвёз Женю и девочек до самого подъезда, а когда прощались, произнёс:

— Что, так звони. Я почти всегда на связи. — Протянул визитку. — На рабочий тоже можно. Секретарь ответит и передаст, если надо. А я подкачу через пару дней. И фургон подгоню. Для мебели.

Услышав последние фразы, Алинка опять вскинулась, как там, на кладбище, только посмотрела уже по-другому, напряжённо, решительно. Сглотнула и выдала:

— А можно… Лера тоже? Вместе со мной. Туда. В дом. Хотя бы на недолго. Чтобы я… с Лерой. Можно?

Последнее слово у неё получилось пронзительно и тонко, словно отчаянный птичий вскрик, и Марату сначала тоже захотелось почти так же запричитать: «Алин, ну Алин. Ну сама подумай. Я с тобой-то одной не знаю, что делать. А тут сразу двое».

Он вопросительно посмотрел на Женю, но та тоже выглядела растерянной и ошарашенной. Зато для Лерки, похоже, не стало сюрпризом это заявление подруги. Договорились уже?

Марат выдохнул, произнёс обречённо:

— Ладно. С Лерой так с Лерой.

А позже подумал — может и к лучшему? Валентина Михайловна у него есть, тоже теперь в доме живёт, с условием, что, когда понадобится, сможет взять выходные, а ей что двое, что трое — не проблема. Свободного места по-прежнему хватает. И им с Алиной меньше поводов взаимодействовать, пока это слишком напряжно, если под боком будет находиться ещё один человек, давно уже свой, привычный, способный понять с полуслова, успокоить, чисто по-девичьи, с обнимашками и — чем там ещё? У самого-то Марата с этим не очень, он жалеть не особо умеет.

Через два дня, как он и обещал, возле Галкиного подъезда стоял фургон, грузчики выносили коробки и мебель из Алинкиной комнаты, а из Лериной квартиры нужные вещи Марат вынес сам. Тогда же и познакомился с её отцом. Звали его Георгий. Гоша. Он был пониже ростом, на вид такой холёный, смазливый немного по-женски. Волосы тёмные и глаза тёмные, взгляд раздражающе въедливый.

Едва поздоровавшись, он вышел не балкон покурить, да так там и проторчал всё время, словно посторонний зритель, наблюдая с высоты за суетой внизу. Только когда Лера с лёгким рюкзачком на плечах, наполненным самыми важными мелочами, двинулась к выходу, нарисовался в проёме балконной двери, сделал дочери ручкой, произнёс «Пока!», похоже, с облегчением. Лерка выдала в ответ своё «Пока» и застыла на месте, ожидая. Чего-то ещё, не настолько дежурно-равнодушного. Но Георгий, посчитав родительский долг исполненным, сразу развернулся, выхватил из пачки ещё одну сигарету, а сам и прикуривать не стал, так и вертел её в руках и смотрел вдаль, привалившись на перила.

Марат осторожно тронул Леру за плечо.

— Идём.

Ни оценивать, ни делать выводов он не торопился. Хотя, если уж честно, кулаки слегка зудели подправить Георгию эту его немужскую красоту. Но он и сам ещё отец такой — условный. Кто знает, что дальше будет? Может, не менее хреново получится. Так что — не ему судить.

18

Когда торжественный кортеж из Маратовой Ауди и грузового фургона прибыл к дому, на крыльцо высыпали встречающие. По делу их количество должно было ограничиться единицей. Ни на чьё другое присутствие, помимо Валентины Михайловны, Марат не рассчитывал, и уж тем более на Кристинино. Но, возможно, это тоже к лучшему, и так гораздо действенней — одновременно свалить все проблемы в кучу. Глядишь, одна как-нибудь перекроется другой, что-то решится само и без его участия. Ну и лучше резко, быстро и сразу, чем растягивать мучения надолго.

Валентина Михайловна сразу подошла к машине, принялась хлопотать, красноречиво глянув на Марата, повела девочек в дом, что-то без умолку рассказывая им. Кристина тоже спустилась с крыльца, но отодвинулась в сторонку, чтобы не оказаться на линии оживлённого движения. Марат направился к ней. Ну а что делать?

— Привет! А ты почему здесь?

— Твоя секретарша мне сказала, что сегодня ты будешь дома, — пояснила Кристина, поначалу вполне спокойно, но на слове «дома» сделала многозначительное ударение. — Хотела устроить тебе сюрприз. Но ты, похоже, меня опередил. И превзошёл. — Она указала рукой на исчезающих за дверью девчонок. — Кто это?

Марат послушно посмотрел в нужном направлении и невинно сообщил:

— Моя дочь с подругой.

Кристина с сомнением нахмурилась.

— Кто?

— Дочь, — подтвердил Марат, выдав самую подходящую для такого случая наивно-милую улыбку.

— Как интересно, — поджала губы Кристина. — А почему я ни разу не слышала о её существовании?

— Я и сам о ней недавно узнал. Оказалось не меньшим сюрпризом.

Кристина задумалась. Чем она была хороша, так это тем, что не торопилась мгновенно устраивать сцены по поводу и без. Реально сначала предпочитала разобраться и понять.

— И долго она будет у тебя гостить?

А раз так, лучше ответить честно.

— Она не в гости. Она жить. Насовсем.

— Насовсем, — повторила Кристина, дополнила выразительным: — Угу. А мама её — тоже сейчас появится? И тоже жить, тоже насовсем?

— Нет. Она умерла несколько дней назад, — опять по-честному ответил Марат, и сразу выражение на лице Кристины перестало быть таким театрально-нарочитым, и слова прозвучали совсем по-другому, естественно и просто:

— И ты никак не мог мне обо всём этом чуть пораньше рассказать?

Он раскаянно вздохнул.

— Момента подходящего не нашлось. Зато теперь ты всё знаешь. И что думаешь?

— Я думаю, — сбивчиво проговорила Кристина, — да, если честно, я думаю и думала. Про нас с тобой. Но представляла всё совсем по-другому. Я, конечно, не против детей. Даже очень не против. Я, наоборот, как раз за то, чтобы дети были. У нас с тобой. Но наши дети. Понимаешь, Марат? Наши, общие. И как раз…

Она почему-то замялась, слишком странно замялась, и Марата вдруг осенило, словно сильный порыв ветра налетел, сбил дыхание да так, что еле удалось произнести:

— Ты-ы-ы, что — беременна?

Капец. Ну, только этого сейчас не хватало. Для полного счастья. Дети, дети, дети…

— Нет, — замотала головой Кристина. — Я другое имела в виду. Что как раз об этом и хотела поговорить. И…

— Слава богу, — не дослушав, с облегчением выдохнул Марат.

Кристина вскинула брови, уставилась на него озадаченно.

— Слава богу? Вот именно «слава богу»? И больше тебе нечего сказать?

Он поспешно изобразил улыбку.

— Крис, ну, Крис. Ну, ты же понимаешь, в данный момент я не совсем хорошо соображаю. Голова другим занята. И лишние заморочки, вот именно сейчас, ну, совсем не вовремя. Вот совсем. А ты тут с такими серьёзными разговорами. Ну сама пойми.

Наклонив голову и не открывая рта, Кристина выдала звук, одновременно напоминающий «у» и «ы», весьма неразборчивый, но явно говоривший о том, что в ситуации она разобралась и, действительно, всё поняла, даже более чем поняла.

— Отлично! — чётко, почти по слогам выговорила она. — Тогда избавлю тебя от лишних заморочек. Не буду больше мешать. Всем вам не буду мешать. — Не прощаясь, развернулась и торопливо зашагала к воротам.

Если она рассчитывала, что Марат кинется за ней вдогонку, она ошиблась. Нет, ему, конечно, было не совсем наплевать (хотя и неожиданно поразило, что в их отношениях Кристина видела какие-то серьёзные перспективы), но реально ведь — не до этого сейчас.

Марат проводил её взглядом, затем равнодушно махнул рукой, отложив на потом, и двинулся к фургону. Спросил у вылезающего из кузова грузчика:

— Много ещё?

— Да в принципе, всё уже, — доложился тот. — Вот, последние коробки.

Подхватил одну, Марат забрал оставшуюся.

Грузчики в комнате (теперь уже Алинкиной) собирали и расставляли мебель под чутким руководством Валентины Михайловны, а девчонки сидели в другой комнате, которую временно выделили для Леры. Марат не увидел, услышал их через приоткрытую дверь, когда подходил. Замер, не торопясь войти.

— И как мне его называть? — растерянно вопрошала Алина. — По имени-отчеству?

— Ну, если тебе так удобней, — отозвалась Лера. — Но только — зачем?

— Тогда как? Папа? Вот прямо сразу?

— А что такого? Он ведь тебе и правда папа. Не отчим. И разве тебе самой не хочется?

— Самой? — Алина громко вздохнула, призналась: — Хочется, конечно. Всегда хотелось. Просто странно. Я же никогда не говорила. — И тихо стало, и напряжённо немного: случится или не случится? И всё-таки прозвучало, не столько утверждением, сколько вопросом: — Папа? — И снова молчание, будто Алина пыталась распробовать, или осознавала, оценивала, как получилось, а потом вдруг произнесла: — Лер, думаешь, если бы мама… ну, была сейчас, они бы могли пожениться?

Лера не ответила, не успела — Марат костяшками пальцев негромко постучал по двери, предупредил:

— Я захожу. — И поинтересовался, едва переступив порог: — Вы как? Что-нибудь надо? Или знаете, что. Давайте я вас по дому проведу, всё покажу. Идёте?

19

За ужином сидели втроём, в напряжённой тишине, только приборы иногда постукивали по тарелкам. Алина взяла стакан, потянула из него сок, получилось с громким хлюпаньем, и она с опаской глянул на Марата, а он и не сообразил сразу, как отреагировать: сделать вид, что не заметил, улыбнуться или сказать, что ничего страшного?

Никогда не задумывался над подобными ситуациями, а ведь он-то как раз частенько ел в компании, обедал, ужинал, если только завтракал в одиночестве, и вроде бы проблемам и неловкости взяться неоткуда. Если чего случалось похожее, проходило вполне естественно, не акцентируя на себе внимания. Почему теперь-то всё стало непонятно сложным?

Пора с этим заканчивать.

— Ну как, устроились?

Одна кивнула, другая ограничилась коротким:

— Ага.

И всё, конец беседе? Но о чём ещё с ними разговаривать? О школе? Так та ещё не началась.

— У вас на вечер какие планы? — наконец-то нашёлся Марат.

— Никаких, — ответила Лера.

— Тогда, может, сходим куда-то?

— А можно мы просто во дворе погуляем? — чуть насуплено проговорила Алина.

— Да, конечно, можно, — воскликнул Марат. — Чего ты спрашиваешь? Теперь это твой дом.

После ужина девчонки и правда выбрались во двор. Ну, там очень даже не плохо. Газон, небольшая беседка с уличными креслами и столом, качели с длинным сиденьем сразу на несколько человек. И света там достаточно, и в беседке включаются лампы, и фонари на участке, круглые, похожие на луны молочно-белые шары на разных уровнях. А сам Марат отправился в кабинет, поработать.

Он проверил почту и сообщения, просмотрел присланные документы, даже сходил по рекламной ссылке компании, обещавшей окна, произведённые по супер-пупер новой технологии, позвонил Паше. Обсудили с ним планы на завтра, а потом тот, конечно, спросил:

— Как вы там?

— Да никак, — отчитался Марат. — В смысле, пока ничего особенного.

— Уже хорошо, — воодушевлённо заключил Паша.

— Ну да, — согласился Марат и вспомнил: — Но, представь, приезжаем, а тут Крис.

— И что она? — Паша не на шутку заинтересовался, поди ещё и замер, весь во внимании, приготовившись слушать.

— Вроде ничего. Не в восторге, естественно. Но это и понятно. У самого, когда узнал, особых восторгов не случилось. — Марат, не удержавшись, тихонько вздохнул. — Правда у неё выбор побольше. Она-то с этим никак не связана. Ну, отвалит и отвалит — бог с ней. Может и к лучшему. Она, оказывается, на что-то серьёзное надеялась. А мне не надо сейчас. И без неё теперь как-то всё слишком серьёзно.

— Вот уж точно! — воскликнул Паша, наверняка ухмыльнулся. — Даже здесь ты меня переплюнул. У меня два пацана, а у тебя две девицы.

— Вторая же не моя. Только одна.

— Зато она в два раза старше. И всё-таки молодец твоя Галя — мужчину из тебя сделала.

— Ахаха, — выдал Марат. — Очень смешно.

— Да ладно тебе, — рассмеялся приятель. — Когда-нибудь всё равно бы случилось. Даже с тобой. Радуйся, что обошлось без этого: младенцы, памперсы, пелёнки, ночи без сна. Сразу на готовенькое.

Марат качнул головой, хмыкнул.

— Вот что мне в тебе нравится, Паша, так это способность к пониманию и сочувствию.

— Агишев, по какому поводу тебе сочувствовать-то? Все так живут. С детьми. Ещё и с жёнами. Это только ты у нас чересчур о своей свободе и независимости печёшься, хотя взрослеть давно пора. Тридцатник уже. Давно не мальчик.

И этот туда же.

— Ну, всё, — подвёл итоги Марат. — Ещё ты тут будешь жизни учить и вещать за перспективу. До завтра. Пойду взрослеть — деточек спать укладывать.

Марат оставил телефон на столе и отправился во двор, но девчонок там уже не было. Он запрокинул голову.

Окна их комнат как раз должны выходить на эту сторону, и одно из них светилось, чётко обрисовывая тёмный силуэт. Алина сидела на подоконнике, но смотрела не на улицу, а прямо перед собой, и опять она походила на тонкую травинку, склонившуюся под порывом невидимого ветра.

Марат провёл рукой по волосам, вздохнул, подумал, что он прямо как девица сегодня, всё вздыхает и вздыхает, и направился назад в дом. Поднялся на второй этаж, остановился перед нужной дверью, коротко стукнул, не получив ответа, повернул ручку.

— Можно?

Алина по-прежнему молчала. Не возражала и вид не делала, будто Марата для неё не существует, и это так она его показательно не замечает. Наоборот, смотрела прямо, с доверчивым ожиданием. Брови приподняты, печально изогнуты, выражение на лице потерянное — маленькая, грустная, беззащитная.

Надо же — его дочь. Но до сих пор не очень-то верится, кажется, это только на время, а потом всё вернётся на круги своя, стоит подождать и перетерпеть немного. А ведь не вернётся. И Алина наверняка то же самое сейчас ощущает.

— Скучаешь? — Марат подошёл, остановился в шаге.

Она шмыгнула носом, уткнулась в согнутые коленки.

— Я понимаю. — Несколько секунд Марат решался, мучился сомнениями, потом всё-таки поднял руку, медленно, неуверенно, протянул к Алине, положил ладонь ей на макушку, предполагая, что сейчас она возмущённо мотнёт головой. А она — нет. Только замерла и опять шмыгнула носом. Марат осторожно погладил её по волосам, словно котёнка. — Правда понимаю. — И сразу убрал ладонь, зацепил большие пальцы за карманы на брюках, глянул в окно, на сгущавшуюся темноту ночи, которая в городе всё равно не будет достаточно плотной и чёрной, на электрические огни многоэтажек вдали. — И мне тоже не особо по себе. Тоже без понятия, как дальше сложится. Но что теперь делать? Справимся как-нибудь.

Алина приподняла голову и в который уже раз — носом шмыгнула. Марат дёрнул бровями, улыбнулся, совсем чуть-чуть.

— Ты теперь всегда будешь так со мной разговаривать? — и тоже шмыгнул носом, изображая.

— Нет, — наконец отозвалась Алина, — по-нормальному буду. Это только сейчас так получается. А обычно я много говорю. Даже слишком.

— Знаешь, я тоже. Так что как-нибудь поболтаем. А сейчас, наверное, спать пора. Вон у твоей подруги уже и свет не горит. И я пойду. — На этот раз получилось само собой, и как-то даже легко. Вскинул руку, прикоснулся к русой макушке, взъерошил волосы. — Спокойной ночи.

20

Конечно, спать Марат не пошёл. Спустился вниз, на кухне вытянул из шкафа бутылку вина, опять двинулся в кабинет. Нет, не работать. Вообще-то название кабинет за этой комнатой закрепилось чисто случайно, но прилипло намертво, хотя по сути она была, скорее, гостиной. Огромный диван, кресла, парочка маленьких кофейных столиков, шкафы.

Рабочий стол тоже был — большой, основательный, на котором не только умещались принтер и монитор компьютера, но ещё можно было разложить кучу бумаг, макетов, эскизов, каталогов, ноутбук. Но, наверное, самое главное, в этой комнате был камин. За что Марат и относился к ней по-особенному.

Хорошее вино, живой огонь — в данный момент самое то. Не хватает только приятной компании. Но тогда было бы уж слишком идеально. И, кстати, поспешил Марат с жалобой на её отсутствие, и Алинина подруга вовсе не спала. Сидела перед камином в одном из кресел, забравшись в него прямо с ногами, обхватив колени, смотрела перед собой и, наверное, представляла, как пляшут в тёмном прокопчённом нутре рыжие языки пламени.

При виде Марата она встрепенулась, зашевелилась, собираясь встать.

— Я…

Тот торопливо остановил её.

— Сиди. Всё в порядке.

Заказывал же компанию. Уж какая досталась. Правда, бутылку пришлось оставить на столе. Напиваться он, конечно, не планировал, но и просто пить алкоголь, пусть даже вино, в присутствии ребёнка — как-то не очень.

Марат подошёл к камину.

— Разжечь?

— Так тепло же, — разумно заметила Лера, а сама поглядывала с надеждой, и глаза спрашивали: «А можно? Правда? Правда-правда?»

Можно. И подумаешь — тепло.

— Ну и что? — заявил Марат. — Тебе же интересно. И мне нравится, когда горит. Он же здесь не только для вида. Ну и вообще-то, я и сам собирался его разжечь. Для того и пришёл.

Взяв из дровницы несколько поленьев покрупнее, он положил их поверх давно прогоревших и остывших угольев, добавил щепок поменьше.

— Дядя Марат, — прилетело из-за спины.

Он развернулся резко, потрясённо выдохнул:

— Че-го? Какой ещё «дядя»? — Сразу представился старикан с седой бородой, опирающийся о клюку, и даже слегка передёрнуло. Папа — это папа. А тут… — Кошмарно звучит.

— А как тогда? — растерялась Лера. — По имени-отчеству? Но я вашего отчества не знаю.

— Оскарович, — сообщил Марат, доставая из упаковки и закладывая под щепки кубик разжигателя, и опять повернулся к собеседнице, посмотрел с сомнением. Нет, всё-таки дома «Марат Оскарович» будет восприниматься слишком неестественно и официально. — Но так тоже не надо. И на «вы» не надо. Мы же не на работе. Я бы предпочёл просто по имени. Сможешь?

— Попробую, — на полном серьёзе пообещала Лера и произнесла прямо сразу: — Марат. — Получилось у неё не слишком уверенно, даже запнулась в самом начале, и она упрямо повторила, глядя ему в глаза: — Марат.

Не то, чтобы он смутился, просто показалось, что имя прозвучало как-то необычно. Но — точно всего лишь показалось. Это оттого, что Лера чересчур старалась, выговаривая. И Марат заключил воодушевлённо:

— Вот и отлично.

Он чиркнул по коробку длинной спичкой. Можно было воспользоваться и зажигалкой, но спички нравились ему куда больше.

Когда огонь занялся, Марат прикрыл дверцу, выпрямился.

— Ну как? Пока ещё, конечно, не очень эффектно, но быстро разгорится.

Лера не стала ничего говорить, просто кивнула, заворожённо уставилась на пламя.

И оно как-то сразу разрослось, словно под действием девчачьего взгляда, расползлось по поленьям, потянулось вверх, зашумело, заплясало. Теперь уже плотно закрыв дверцу, Марат уселся на диван.

— Нравится?

Лера опять кивнула:

— Ага.

Глаза у неё тёмные, блестящие, словно ягоды черешни, пропитанные жарким летним солнцем, а отражённые отблески огня делали их взгляд по-особому ярким и тёплым.

— Давно вы с Алиной дружите? — поинтересовался Марат, а Лера чуть запрокинула голову, словно так удобнее было думать и вспоминать, ответила:

— С самого начала.

— Это как?

— Ну, мы всегда вместе были. Ещё даже когда в колясках. Так же часто бывает, когда с детьми гуляют. Все же в одном дворе, в одно время. А потом в садик вместе пошли, и в школу.

— И сюда тоже вместе, — продолжил Марат. — Ты почему согласилась?

Лера пожала плечами.

— А разве это неправильно? — повернула лицо в сторону Марата, взглянула пристально, а потом опустила глаза, произнесла негромко, но напряжённо: — Я вам мешаю?

— Ха, — выдохнул Марат. — Ну, Лер, ты и выводы делаешь. Но вот о подобном даже не думал. Я ж совсем не потому спрашиваю. Просто, сама понимаешь, я про Алину почти ничего не знаю. А нам же с ней теперь тоже — быть вместе. А с тобой мы, кстати, договорились — обращаться на «ты».

— Я просто ещё не привыкла, — серьёзно пояснила она. — И, — сделала паузу, а потом закончила убеждённо: — у вас получится. В смысле, — Лера опять нерешительно запнулась, произнося: — у тебя. И у Алины. Вместе.

— Ты правда так считаешь?

— Правда.

— А знаешь? Вот честно, не придумываю. Ты так сказала, и я тоже ещё больше начинаю в это верить.

Чёрт-те что происходило — он болтал о жизни с двенадцатилетней девчонкой, в принципе, совсем ещё соплюшкой. И ведь весьма неплохо получалось.

Лерка — умненькая, серьёзная, сдержанная, с ней Марат чувствовал себя вполне спокойно и комфортно. Наверное, потому, что у неё были собственные родители и в любой момент она могла вернуться домой. А Алина — всё уже, его, и никуда от этого не денешься. Вот и возникало ненужную напряжение. Или Марат просто боялся, что между ними установится то самое «всё непросто», как было когда-то у него с собственным отцом? Как… ну, если вспомнить сказанное когда-то Галкой и увиденное сегодня самим, существовало в настоящем у Леры с её папашей.

— У тебя дома тоже не всё в порядке?

Лера мгновенно изменилась, словно ощетинилась, выставила колючки.

— Почему? — спросила настороженно.

— С отцом какие-то проблемы.

— Всё нормально, — твёрдо с нажимом проговорила она, глядя исподлобья.

— Извини, — опомнился Марат. — Куда-то не туда понесло. Я, вообще, о другом хотел спросить. Скоро же в школу.

— Собрание на следующей неделе, — всё ещё немного отстранённо, по-деловому доложила Лера.

— Это что?

— Ну, собираемся в классе, и учитель рассказывает, во сколько первого сентября на линейку приходить, сколько уроков будет, и учебники выдаёт.

— А мне при этом тоже присутствовать надо? — озадачился Марат, но Лера уверенно мотнула головой.

— Не обязательно. Это только у мелких родители приходят, а мы и сами дойдём. На автобусе доедем. Отсюда же не очень далеко.

— Ну да. А в школу я вас отвозить могу. Возможно, не всегда, но — постараюсь. И, — он и тут не придумывал, говорил искренне о том, что на самом деле чувствовал, — спасибо, Лера.

Она отреагировала неожиданно, решительно поднялась с кресла.

— Я пойду.

— Конечно, — подхватил Марат, пожалуй, чересчур рьяно. — Поздно ведь уже. Тебе давно спать пора.

Лера замерла на середине шага, посмотрела, вроде бы удивлённо и в то же время с негодованием. Она уже не маленькая, и не надо с ней, как с младенцем. Марат улыбнулся, развёл руками, протянул раскаянно:

— Ну-у, я ещё только учусь.

21

Школа началась, как ей и положено, с первого сентября, с торжественной линейки на стадионе. Основное отличие заключалось только в том, что они не пришли пешком, а подкатили на машине, возле которой потом топтались минут десять. Алина находила причину за причиной, не обращая внимание даже на их надуманность и глупость, чтобы подольше не отпускать Марата, чтобы ещё и ещё немного покрасоваться рядом с идеально поблёскивавшей на солнце чёрной Ауди (хотя, конечно, не в машине была главная причина). Пусть как можно больше людей это увидят: и саму Алину, и не только её.

Нет, она не забыла маму, она по ней очень скучала, даже плакала частенько — уж Лера-то об этом точно знала, — но то, что теперь у неё был отец, такой вот отец, подруге очень даже нравилось. И если, обращаясь к Марату, она всё ещё немножко стеснялась, называя его «папой», и старалась обойтись как-нибудь без этого слова, то наедине с Лерой, в разговорах со всеми остальными, а особенно в школе, она постоянно твердила «Папа. Папа. Папа» да ещё с такими интонациями, словно одна на целом свете имела отца. А если и не одна, то другим-то явно досталось что-то попроще, с Алининым и не сравнить.

Марат мог целыми днями пропадать на работе, но, когда он появлялся, почему-то всегда становилось по-особенному: весело, шумно, позитивно, легко. Он даже сердился и ругался совсем не страшно и не обидно, но гораздо больше улыбался и шутил. И с ним можно было разговаривать, нормально, по-человечески разговаривать. Хотя, понятно, что он делал это не совсем на равных, по-взрослому: иногда немного снисходительно, иногда чересчур по-правильному, как полагалось по общему мнению, но совсем не требовалось. Порой даже начинал относиться к ним, совсем уж будто к младенцам, спрашивал, сделаны ли уроки и не страшно ли им одним возвращаться с занятий в ранней осенней темноте, но тогда Лера сразу вспоминала фразу, сказанную им в самый первый вечер в комнате с камином: «Я ещё только учусь».

Её папа никогда бы не признался, что чего-то не умеет или не понимает, что у него может не получаться. Они вроде бы никогда не болтали по душам. С мамой — да, а с папой — нет. Но он же и не мама, наверное, и должен вести себя по-другому, строже, отстранённей, суше. Между собой же родители нормально общались, потому что на равных, потому что когда-то сами выбрали друг друга и даже решили жить вместе. Но сейчас почему-то всё чаще ссорились. Или — не почему-то, а по очень даже понятной причине.

Лера же не только оттого согласилась временно перебраться сюда, к Алине, чтобы поддержать подругу. Ещё и в надежде, пока её нет дома, отношения между родителями наладятся, они перестанут ругаться, ведь главного повода для их разногласий рядом не будет. И она нарочно к ним не так уж часто наведывается, чтобы лишний раз не попадаться на глаза, не путаться под ногами, не отвлекать маму от папы. Может, тогда он перестанет обижаться и говорить, что вся любовь и забота достаются только ей, Лере, а на него у мамы нет ни времени нет, ни настроения.

В воскресенье с утра пораньше Марат повёз Алину знакомиться со своими родителями, ну то есть с её бабушкой и дедушкой, Валентина Михайловна взяла выходной и после завтрака тоже ушла по своим делам, а Лера сказала, что пойдёт домой. Она правда собиралась, только попозже.

В будни мама с папой основную часть дня проводят по-отдельности, на работе, а в выходной могут побольше побыть вместе, а Лера сходит к ним ближе к вечеру, заодно и вещи кое-какие заберёт, о которых раньше не подумалось: лиловый свитер, клетчатое платье с длинным рукавом и ещё одни джинсы. А сейчас она бродила по пустому дому.

Это было прикольно, интересно и немного похоже на квест, только без особых приключений. В личные комнаты, Лера не полезла, зато все остальные обошла. На кухне задержалась подольше, сделала большой бутерброд, положив между квадратиками хлеба почти всё, что было возможно. В пределах разумного. Налила чаю, забралась коленками на высокий табурет и неторопливо жевала, глядя в окно, подбирая с подоконника постоянно падающие на него кусочки.

Вымазанный майонезом, надкушенный полукруг копчёной колбасы, выскользнул и плюхнулся прямо в чашку, и теперь плавал в ней, покачиваясь, словно необитаемый полузаснеженный остров. А чай, конечно, пришлось наливать новый.

Доев бутерброд, вымыв руки и стерев с подоконника следы пиршества, Лера отправилась дальше. Не раздумывая, свернула в сторону комнаты с камином — Алинин отец называл её «кабинетом» — прошлась вдоль стен, подумала, что надо обязательно научиться разводить огонь, остановилась возле рабочего стола, уселась в кресло, ухватившись пальцами за край столешницы, подтянулась поближе.

Кресло легко проехало вперёд, а Лера, чуть сдвинув брови, перебрала попавшиеся под руку бумаги. Каталог строительных материалов, какая-то таблица с колонками чисел, план дома по этажам. Или схема? Как это правильно? Когда будто бы смотришь прямо сверху, сквозь потолок, и видно где какая комната, лестницы, двери, окна.

Она бы тоже, когда станет взрослой, хотела создавать дома. Только не строить, а придумывать. Как архитектор. И не многоэтажные-многоквартирные, и уж тем более не заводы или торговые центры, а вот такие же, жилые. На человека, на семью, чтобы у каждого был дом, какой он захочет, пусть даже совсем маленький, зато свой.

22

Лера вытянула чистый лист бумаги из лотка принтера, отыскала в подставке карандаш, принялась рисовать. Два этажа, на первом огромные окна, до пола. Или это застеклённая веранда с большой раздвижной дверью, которую можно открыть, и части стены будто бы и нет. На втором — обязательно балкон, и крыша плоская, хотя бы часть, чтобы на ней тоже можно было чего-нибудь устроить: поставить столик и стулья, и ещё качели, летом цветы и небольшие деревья в кадках. А можно ещё маленький бассейн с подогревом, какой есть в этом доме, и в таком получится сидеть, даже если на улице холодно.

Ага! А ты как японская макака в горячем источнике будешь блаженно жмуриться в клубах пара, а тебе на голову и на нос будет сыпать мелкий снег и таять через несколько секунд. Но тебе всё равно будет тепло и хорошо.

Улыбнувшись, Лера откинулась на спинку кресла, покрутилась немного из стороны в сторону, наткнулась взглядом на циферблат настенных часов. Теперь можно и домой сходить. Она ведь тоже соскучилась по родителям и даже по своей комнате.

День выдался такой приятный, солнечный и тёплый, не по-летнему, просто тёплый. И красивый. Осень потихоньку меняла окружающие краски, добавляя пестроты и яркости, которые вроде бы должны только радовать, но они и печалили немножко. Ведь скоро вся эта красота осыплется на землю и даже там не продержится долго, потемнеет, а потом её сгребут в кучи и увезут. Интересно, куда? И останутся только голые ветки. Будто это не мир, а только его эскиз, набросанный простым карандашом, и когда его наконец раскрасят, ждать ещё очень долго — до самой весны.

Лера доехала до нужной остановки, вышла из автобуса, и теперь неторопливо брела между домов, запрокидывая лицо, смотрела в ясное небо в лёгком кружеве проплывающих полупрозрачных облаков, глазела по сторонам. Хотя всё вокруг было своё, хорошо изученное, знакомое. Даже небо, наверное, знакомое. А вот и родной двор, но Лера не поспешила сразу к подъезду, притормозила на детской площадке, устроилась на качелях, отыскала глазами нужные окна.

Почему-то очень хотелось, чтобы кто-нибудь из родителей выглянул, заметил её, зовя, махнул рукой. Разве они не должны почувствовать, что она уже здесь, рядом? Они ведь родители. Хотя это просто смешная детская фантазия, а Лера уже не настолько ребёнок, поэтому — хватит качаться и придумывать сказки.

Зайдя в подъезд и поднявшись по лестнице до нужного этажа, она достала из кармана ключ, отперла замок, вошла в прихожую, закрыла дверь. Та хлопнула, но, видимо, недостаточно громко, или просто родители были слишком увлечены разговором. Точнее, спором. Очередным. Не заметили, что Лера дома. А она застыла, даже на шаг не отойдя от двери, на коврике, словно ботинки нежданного гостя.

— И как ты только решилась свою ненаглядную Лерочку постороннему мужику отдать? — донеслось из родительской комнаты. — Ничего не боишься?

— Гоша, чего ты несёшь? — мамин ответ уже не казался, как обычно, сдержанным и терпеливым. — Марат — Алинин отец.

— Да-да, отец, — даже в прихожей хорошо было слышно папино снисходительное хмыканье. — Без году неделя.

— Какая разница? — мама повысила голос, проговорила убеждённо и чётко: — Он — нормальный порядочный человек.

— Несомненно, — театрально поддакнул папа, поинтересовался с ехидцей: — Это потому вы так быстро общий язык нашли? Или, может, ты на него какие-то виды имеешь? А что? Молодой, холостой, материально обеспеченный. При собственном доме и крутой машине. Глядишь, и тебе подарит не хуже. А с Алинкой нянчится тебе уже привычно.

— Гош, да что за глупости? Откуда такие мысли? Что с тобой не так?

— Со мной не так? Неужели ты разглядела? Внимание вдруг обратила и на меня тоже? А то обычно только и слышно: Лера, Лера, Лера. Лере надо на английский, Лере надо на ИЗО, Лере нужно в бассейн. Это же Лерина подруга. Разве можно ей не помочь? Лерина подруга, конечно, важнее. А на меня у тебя никогда времени нет, я всегда по остаточному принципу. Я уже вообще думать начинаю, что я тебе только для того и понадобился, чтобы ты забеременеть могла и родить, а в остальном и без надобности. Главное же — Лера! Всегда одна Лера.

— Да почему ты так говоришь? — в отчаянии воскликнула мама. — Будто она для тебя чужая. Будто не твоя дочь.

У Леры сердце замерло, она скомкала в пальцах попавшуюся под руки ткань ветровки.

— Да нет, почему же? Моя, — заявил папа. — Этого я не отрицаю. Только вот… это не мне, это тебе обязательно нужен был ребёнок. А я как-то не особо желал. А если честно, то и вообще бы без детей обошёлся. Просто согласился. Потому что тебя любил.

— Любил? — переспросила мама. — В прошедшем времени?

Папа опять громко хмыкнул, бросил снисходительно:

— Воспринимай, как хочешь.

И сразу зазвучали шаги. Он больше не желал разговаривать, решил уйти, как всегда.

Лера рывком развернулась, ухватила защёлку замка, повернула, но открыть дверь и выскочить не успела — папа уже оказался в прихожей и, конечно, сразу её увидел. Она думала, он смутится, растеряется, заволнуется, а он — усмехнулся кривовато, поинтересовался:

— Что? Всё слышала?

Она рванула дверь на себя, а закрывать не стала, метнулась к лестнице, заскакала вниз по ступенькам, услышала, как погналось следом мамино:

— Лера! Подожди! Остановись!

Но она не собиралась останавливаться, ждать. Чего? Зачем?

23

Устраивать родителям абсолютный сюрприз с внезапным обретением внучки Марат не стал, позвонил, рассказал заранее. Общался с матерью. Она, конечно, удивилась, но точно не расстроилась, скорее, обрадовалась, хотя поначалу представила малышку, максимум годика на полтора, отсчитывая от момента его возвращения, но то, что девочке уже двенадцать, тоже нормально восприняла. Ответила: «Непременно приезжайте, и побыстрее. Ждём».

Ну, с матерью-то всё понятно, она давно о внуках мечтала, волновалась, что так и не дождётся, раньше помрёт, хотя не настолько ещё и пожилая. Но и отец удивил — когда приехали, улыбался, разговаривал с Алиной доброжелательно и мягко, и даже на Марата смотрел по-другому. Уважительно что ли? Оба таяли, слыша, как их называют «бабушкой» и «дедушкой», и предлагали в следующий раз приезжать не на полдня, а хотя бы на два, с ночёвкой, и, если сам Марат настолько занятой, ничто ведь не мешает Алине тут без него остаться. Не у чужих ведь людей.

На обратном пути, когда до дома оставалось не так уж и много, затрезвонил мобильник. Увидев на экране имя звонившего, Марат откликнулся:

— Жень, да! Слушаю.

— Вы сейчас дома? — голос у Лериной мамы нервно звенел и подрагивал.

— Нет. Едем ещё только, — доложился Марат, ощутил тревогу. — Минут через десять будем. А что?

— Хотела узнать, Лера у вас.

— Она же к вам собиралась. Не приходила?

— Приходила. В том-то и дело, — Женин голос опять дрогнул, на последнем слове стал непривычно тонким и отчаянным. — И сразу ушла. И не знаю, куда. Звоню, не отвечает. Вообще не отвечает. «Абонент недоступен».

— Ну, может, тогда и правда уже вернулась, — на всякий случай предположил Марат, стараясь, чтобы слова прозвучали убедительно и уверенно. — А телефон разрядился. Вечно они про него забывают.

— Я тут у вас перед воротами стою, и тоже никто не отвечает, никто не открывает.

— Так Валентины Михайловны нет. Она выходной взяла, сказала, что только утром вернётся. А Лера, может, не слышит. Вдруг в ванной. В любом случае, мы уже скоро будем. Тогда и узнаем.

— Ну, хорошо. Я жду.

Марат отложил на панель телефон. Алина развернулась в кресле, уставилась вопросительно:

— Что там?

— Да Лерка твоя пропала, — объяснил он без лишнего беспокойства, чтобы ещё и Алину не заводить раньше времени. — Из дома ушла уже давно, на звонки не отвечает. Может, у нас. Но её маме даже на участок не попасть. Калитка заперта, никто не открывает.

— Ну, когда в комнате, звонок не очень слышно, — поддержала Алина. — А в ванной с включённой водой тем более. Или если в наушниках, музыку слушает.

— Ага, — кивнул Марат, но последние пять минут пути они напряжённо молчали, старались верить, что всё разрешиться довольно просто.

Женя действительно поджидала их возле ворот, проскочила между начавшими разъезжаться створками первой. Марат не торопился загонять машину в гараж, остановился, вкатив во двор, вышел, глянул на дом. Внутри него свет нигде не горел, но ведь окна девчоночьих комнат выходили на другую сторону.

Едва войдя в дверь, Женя крикнула:

— Лера! Ты здесь?

Но Марат не стал дожидаться, пока кто-нибудь отзовётся, распорядился:

— Посмотрите на втором этаже и в мансарде. А я тут. И во дворе.

Алина с Женей устремились вверх по лестнице, а он в первую очередь направился в кабинет, надеялся, что застанет Леру там, сидящей в кресле перед камином. Как тогда. Но и кресла пустовали, и диван, и свет же не горел: ни в кабинете, ни на кухне, нигде. И во дворе было пусто. И на втором этаже. Они везде заглянули, но никого не нашли.

Ведь не стала бы Лерка прятаться под кровать или в шкаф, и давно бы откликнулась, услышав голоса.

— Жень, что случилось-то? — поинтересовался Марат. — Почему она так? Поругались что ли?

Лерина мама только рукой махнула, судорожно втянула воздух. Она на месте стоять не могла, даже сейчас переминалась с ноги на ногу, смотрела на дверь.

— Пойду тогда дальше искать. Только уже не знаю, где. Вернусь поближе к дому. Ещё раз посмотрю во дворах, возле школы.

— А я тут по округе проедусь, — нашёлся Марат, заявил, как можно убедительней, для неё, для себя, для всех: — Не переживай, Жень, найдём. Она девчонка умная. Совсем-то уж глупостей не наделает.

Одновременно двинулись к выходу, Алинка тоже рванула следом:

— Я — с тобой.

Марат остановился, обернулся.

— Алин, не выйдет. Кто-то должен тут в доме остаться. Валентины Михайловны сейчас нет. А вдруг Лера сама вернётся. Тогда звякнешь.

Алина обиженно поджала губы, но всё-таки выдавила через силу:

— Хорошо.

— Заодно подумай, — добавил Марат, — к кому бы ещё она могла пойти. Может, к кому-то из класса? У вас же все знакомые общие, и ты их телефоны знаешь. Позвони.

— Хорошо, — повторила Алина.

Марат подкинул Женю до остановки, а дальше — разъехались в разные стороны, убеждая себя, что есть смысл вот так вот искать: метаться во всех направлениях, выхватывать взглядом места, предметы, случайных прохожих.

Ну вот куда могла податься обиженная двенадцатилетняя девчонка, чтобы ни в один дом, ни в другой? Просто болтаться по улицам? Зайти в какое-нибудь кафе, чтобы переждать в тепле и уюте, когда другие сходят с ума от беспокойства? Без цели бродить по торговому центру, просто потому что там тоже теплее и комфортнее, чем на улице? Отсиживаться в каком-нибудь потайном месте, где никто не побеспокоит? Хочется надеяться, это окажется не заброшка или тёмный двор.

Огонёк Марат заметил чисто случайно, точнее обратил на него внимание случайно. Потому что он мерцал там, где его быть не должно, и по-особенному. Электрическое освещение сияет ровно, а этот огонёк трепетал, то совсем исчезал, то ярко вспыхивал, словно был живым. И никаких зданий поблизости не имелось. За автомобильной стоянкой — пустырь, бывшая рощица, от которой местами остались густые заросли кустов — ивняка, рябин, краснотала.

Похоже, костёр. Огонь. Живой. Пусть это не окажется случайным совпадением.

24

Марат свернул с асфальта, чуть проехал прямо по земле, по траве. Вылез из машины, не стал искать тропинку или удобный лаз, проломился прямиком через кусты.

— Лерка! Так и думал — ты.

Она подскочила с корточек — ещё даже раньше, едва услышав поблизости треск веток, — но осталась на месте, не бросилась бежать. Похоже, сразу узнала, что это он, а не ещё кто-то.

— Да что ж ты творишь? Ну как так?

А уж местечко выбрала…

Случись чего, никто ж со стороны не увидит, не услышит. И хорошо, что именно Марат её нашёл, а не Женя, не то бы та с ума сошла. А он-то, он-то! Уже и мыслит вполне по-родительски. Быстро же его затянуло и закрутило. Хотя и доза досталась убойная — две девчонки подросткового возраста: в головах полная каша, любая обида смертельная, а инстинкт самосохранения на нуле.

— Мать по городу бегает, тебя ищет.

Лера вскинулась, выпятила подбородок. Губы сначала сжались в тонкую узкую черту, потом дрогнули.

— А папа?

Да о чём она?

— Про папу точно не знаю. Тоже наверняка ищет, — выдал Марат торопливо, не задумываясь, но Лера выкрикнула, даже не дав ему до конца договорить:

— Врёшь! — Костерок стрельнул искрой, словно поддержал, вспыхнул пламенем в тёмных глазах. — Не ищет. Я знаю. Он только рад будет, если я пропаду и никогда не вернусь.

— Ерунду говоришь, — возмутился Марат, но Лера опять возразила, слишком твёрдо, слишком убеждённо:

— Нет. Он сам так сказал. Маме. А я слышала. Всё слышала. Что дети ему не нужны были, а мама родила зачем-то. А он не хотел. — И с вызовом уставилась на Марата: — Так, думаешь, ищет?

Тот мотнул головой, будто отряхнулся.

Ох ты чёрт! Недаром у него кулаки чесались сразу при первой встрече. С Георгием. Да чтоб его.

— Зато я ищу, — произнёс Марат, повторил с расстановкой: — Я тебя ищу. И нашёл, как видишь.

Лера прищурилась, вдохнула так, что ноздри раздулись, и выдохнула надрывно и яростно:

— А тебя просили? Твоё-то какое дело? Кто ты мне такой? Вот кто? Кто?!

И попятилась — шаг, ещё шаг. Сейчас же сорвётся с места и удерёт.

Марат, не тратя на ожидание больше ни секунды, прыгнул прямо через костерок, успел вцепиться в последний момент, сначала за рукав, потом другой рукой перехватил за локоть, стиснул пальцы, наверное, слишком сильно, зато надёжно — не вырвется. Но Лера попыталась, задёргалась.

— Отпусти! Я кричать буду.

— Ты уже кричишь. Лер!

Она опять рванулась, но Марат держал крепко.

— Лерка! — дёрнул на себя. Её мотнуло, она чуть не ткнулась в него лицом. Марат поймал его, обхватил ладонями, развернул к себе, приказал: — Посмотри на меня!

Она послушно, но зло уставилась глазами-черешнями. Мордаха раскрасневшаяся, зарёванная и даже немного грязная.

А дальше как? Что полагается говорить ребёнку, чтобы его успокоить? Да ещё в подобной ситуации, после таких слов от отца. «Забей ты на своего папашу! Что ж делать, если достался такой урод? Было бы из-за кого реветь! Парни вообще не плачут».

Ну не это же! Да она и не парень, девочка. А он для неё кто? Да какая разница? И Марат выдал первое, что пришло в голову:

— Есть хочешь?

Лера шмыгнула носом, икнула и опять выкрикнула и с таким видом, будто делала эта нарочно, наперекор:

— Хочу.

Марат и тут не стал ждать.

— Тогда поехали. — Опять ухватив её за локоть и потянув за собой, решительно двинулся в сторону дороги, не переставая говорить: — Ты куда хочешь? В Макдак? Или ещё куда? А знаешь, лучше давай в кондитерскую. — Девчонки же любят сладкое. — Есть тут одна неплохая. Совсем недалеко. Там много всего: печенье, торты, пирожное. Самые разные. — Он остановился возле машины, легонько протолкнув Леру вперёд. — Что, едем?

Та несколько секунд молчала, опустив глаза, поджав губы, потом выдала сдержанное:

— Поехали.

Словно большое одолжение делала.

Марат предусмотрительно торчал рядом, пока она залезала на переднее сиденье, караулил, сам захлопнул дверь, потом обошёл в машину, заглянул в салон со стороны водительского кресла, вынул из подставки бутылку с водой, выпитой меньше, чем наполовину.

— Пойду огонь затушу, — пояснил пассажирке. — Нельзя же его так оставлять. — И сразу без перехода и смена интонаций уточнил: — А тебя можно оставлять? Никуда больше не денешься?

Лерка не ответила, даже не повернулась в его сторону, сидела, до сих пор упрямо поджимая губы.

— Лер, я тебе верю, — произнёс Марат, закрыл дверцу, запирать не стал, хотя и тревожно было. А проломившись обратно сквозь заросли к испуганно опавшему костерку, будто предчувствовавшему свои последние минуты, в первую очередь достал из кармана телефон. Пока лил воду, говорил: — Жень, всё, успокойся. Я её нашёл. В целости и сохранности. Просто сидела тут на пустыре, костёр жгла. А сейчас в машине. Будем с ней через полчаса, в крайнем случае минут через сорок. Да, у меня. Подъезжай опять. И не волнуйся. Всё нормально.

Возвращаясь назад к машине, даже не сразу решился глянуть в её сторону — а вдруг внутри пусто, никого нет? И что тогда? Искать по новой? И где? Но Лерка сидела на месте, уже и пристёгнутая, на него по-прежнему не смотрела. Марат тоже уселся, пристегнулся, завёл мотор, перед тем, как тронуться с места, повернулся к ней.

— Носовой платок есть?

Лера не ответила, но принялась шарить в карманах куртки. Нашла, протянула:

— Вот.

Он усмехнулся.

— Спасибо, конечно, но мне-то не нужен. Тебе. — Одной рукой поправил внутренне зеркало так, чтобы она себя видела. — Оботрись, а в кондитерской уже как следует умоешься. Там есть, где.

Лера опять насупилась, но и не возразила, старательно завозила платком по перепачканной щеке.

25

В кондитерской было два зала, первый, большой, сразу при входе, но они двинулись во второй, прошли под аркой в углу — народу здесь обычно собиралось поменьше — остановились возле стеклянного прилавка. На трёх ярусах полок стояли подносы с пирожными, рогаликами, сладкими булочками, рулетами, пирогами и порезанными на порционные куски тортами. Марат бегло осмотрел содержимое, развернулся к Лере.

— Тебе чего?

Она спрятала руки в карманы, качнулась с пятки на носок.

— Не знаю.

— Так выбирай. — Марат ткнул пальцами в стекло, разглядев что-то бело-розовое. — Хочешь такой? — Прочитал на ценнике: — Бруснично-кремовый. Или вот, — он перевёл взгляд дальше: — Шоколадно-черешневый. — Как раз под цвет глаз. — Будешь?

Лера несколько секунд задумчиво пялилась на пирожные, потом выдала:

— Буду.

— Ну и отлично, — обрадовался Марат. — Значит, берём тебе шоколадно-черешневый.

Она вскинула голову, поймала взгляд, произнесла с вызовом:

— А тебе?

— Мне? — Он поморщился. — Я не очень-то сладкое люблю. — И заключил: — Мне не надо.

Но Лера продолжала смотреть так, будто от того, съест он или нет этот чёртов торт, зависела её жизнь, не меньше, словно этим он мог ей что-то доказать. И Марат смирился.

— Ну ладно. Тогда и мне, — он шагнул в сторону и обратился к продавщице в фирменном фартуке и забавном пекарском колпачке, в предельной готовности замершей возле кассы и внимательно наблюдавшей за ними: — Один эспрессо, покрепче, один чай. Чёрный. И две порции вот этого, шоколадно-черешневого.

Та приветливо улыбнулась и почти пропела, постукивая пальцами по кнопкам кассы:

— Один эспрессо, один чёрный чай и два шоколадно-черешневых. Всё?

— Всё.

— Одну минутку.

Марат опять повернулся к Лере:

— Иди пока умойся и садись куда-нибудь.

— Я лучше тут подожду, — сообщила та, делая вид, что внимательно рассматривает содержимое прилавка, а когда заказ уже стоял перед ними на подносе, вытянула по две вилки и чайные ложки из плетёных подставок, несколько одноразовых упаковок с сахаром и влажными салфетками для рук.

Торт, кстати, оказался не настолько уж и сладким, елся легко, удачно разбавляя горечь эспрессо. А Лера вообще расправилась с ним за пару минут, и теперь вилкой гоняла крошки по блюдцу.

— Может, что-то ещё?

Она кивнула, но сразу добавила:

— Только не сладкое.

— Ну, выбери. — Марат выдал ей сотню. — Купишь сама. Если будет мало, добавлю. И давай побыстрее. Мама, наверное, уже извелась, дожидаясь.

При упоминании о матери Лера как-то вся съёжилась, словно стала меньше и младше, нахохлилась, пробормотала дрогнувшим голосом:

— Тогда не буду. Лучше пойдём.

Женя и правда места себе не находила, стоило им въехать в ворота, выскочила на крыльцо.

— Лера!

Лера задёргала ремень, принялась давить на кнопку замка, но у неё ничего не получалось, и Марату пришлось помогать. А Женя уже оказалась возле машины, распахнула дверь.

— Лера.

Та прямо из кресла юркнула в объятия матери. Маленькая же совсем. Подумаешь, двенадцать. Самый ещё детский сад. Захлюпала носом, плечи задрожали, да и Женя, похоже, ничуть не лучше, без остановки шептала что-то ласковое срывающимся голосом.

Марат перегнулся через пассажирское кресло, сам захлопнул дверь. Когда подъезжал к воротам гаража, увидел на крыльце Алинку. Та смотрела на подругу и её маму жадными влажно поблёскивающими глазами. Он поскорее загнал машину в гараж, вышел на улицу, направился к крыльцу. Подойдя к Алинке, тронул её за плечо.

— Давай в дом. Холодно же в одной футболке.

Она с места не сдвинулась и вообще на него внимания не обратила.

— Алин, всё, вперёд. — Марат уже не просто тронул, ухватил её за плечи, развернул в сторону двери. — Идём. Идём. Замёрзнешь же.

Ну а что ещё он мог сделать? Он же не Галка — никак, не заменить.

— Валентина Михайловна не вернулась?

— Она же сказала, утром, — напомнила Алина.

— Ну а вдруг. Мало ли, — предположил Марат. Он ведь только потому об этом заговорил, чтоб отвлечь от печальных мыслей. И неожиданно услышал:

— А ты где Леру нашёл?

— Тут, недалеко, — наобум махнул рукой.

— А как?

— Просто — увидел.

— А почему вы так долго не приезжали?

И что это за допрос с пристрастием? Марат хотел сам поинтересоваться вместо ответа, но тут Женя с Лерой появились. Лера сразу двинулась в сторону лестницы, ни на кого не глядя, а её мама задержалась.

— Марат, извини, что вот так вышло, что и вас с Алиной всполошили.

— Да ладно. Чего ты? Всякое бывает. Вы ведь с Леркой мне тоже помогаете, не отказываетесь. Вот и не заморачивайся. Ничего особенного.

Женя качнула головой, на мгновение опустила глаза:

— Я могу здесь остаться?

— Да конечно. Без вопросов.

— Спасибо.

Лерина мама тоже поспешила в сторону лестницы. Марат смотрел ей вслед, пока она поднималась, потом развернулся и тут же наткнулся на Алину. Та напряжённо поглядывала исподлобья.

— Что?

Она нахмурилась сильнее, а взгляд стал ещё более въедливым и пристрастным.

— А если бы я пропала, ты бы стал меня искать?

— Та-а-ак, — протянул Марат, словно произнёс сакральную мантру «Ом», проясняющую ум и очищающую ауру. — Хотя это хорошо, что ты всё-таки спросила, а не решила сразу выяснить на практике. Я рад, Алин. — Он растянул губы в одобрительной улыбке, кивнул, добавляя вес собственным словам, но сразу посерьёзнел, заверил по-простому, без эффектов: — Конечно, стал бы. Всех бы на уши поставил. Неужели сомневаешься?

Алина сжала губы. Кажется, по первому вопросу — зачёт. Но сейчас же наверняка опять последует другой.

— Так почему вы так долго не возвращались? Тётя Женя даже успела опять сюда добраться. Где вы пропадали?

— В кондитерской, — честно доложился Марат. — Стресс заедали.

— Ясно, — заключила Алина, вроде бы без возмущения и обиды, но, не успел он расслабиться, тут же выдала: — Тогда — поехали.

— Куда?

— В кондитерскую, конечно, — пояснила Алина с таким видом, словно не догадаться самому было просто невозможно, но тут же задумалась: — Или… лучше в пиццерию.

— А, может, сюда закажем, — с робкой надеждой предложил Марат, но в ответ мгновенно прозвучало громкое и твёрдое:

— Нет. Поедем.

А взгляд точно такой же, как тот, что он видел недавно — будто от его согласия зависела жизнь.

Блин, деточки! Да с ними никакие мантры, никакие заклинания не помогут. Марат еле удержался от того, чтобы, закатив глаза и запрокинув голову, выложить высшим сферам всё, что он на данный момент думал и очень хотел сказать. Но всё-таки удержался. Ведь, если не сделать так, как хочет его милая доченька, она наверняка психанёт, сорвётся и тоже убежит.

Он, конечно, не девчонка, но в её возрасте так бы и поступил. А искать сейчас ещё кого-то во второй раз уже в своём нынешнем возрасте он точно не собирался, и потому — без вариантов.

— Хорошо, поехали! Но могла бы и раньше сказать. Я б хоть машину в гараж не загонял.

Дай бог сил и здоровья всем родителям.

26

Марат расположился за столом перед компьютером, когда Лера тоже возникла в кабинете. Опять пришла у огня посидеть? Но сейчас точно не лучшее время. Так и хотел ей сказать, но она опередила, застыла перед ним, будто у доски перед учителем, произнесла:

— Я домой возвращаюсь. Насовсем.

Такого Марат не ожидал. Не то, чтобы расстроился, удивился. Его вполне устраивало, что девчонки вместе: вдвоём приходят из школы, торчат дома (пусть и под присмотром Валентины Михайловны), ходят на дополнительные, делают уроки. Лерка — человек ответственный, в подобных вопросах на неё можно положиться. И ему особо никто не надоедает.

— Чего вдруг? С Алинкой поссорились?

Лера замотала головой, чуть помолчав, пояснила:

— Чтобы мама одна не оставалась, — и ещё немного помолчав, видимо решая, говорить или нет, добавила: — Папа ушёл.

Георгий — как всегда. Просто на редкость «приятный» типчик.

— Походит и вернётся. Бывает.

Но Лера опять замотала головой.

— Он насовсем ушёл. Они с мамой разводятся.

Пожалуй, на этот раз Марат не полезет с комментариями и даже мысленно оценивать не будет. Откуда ему знать, как там, на самом деле? И лучше сменить тему.

— А Алинке ты уже сообщила?

— Сообщила.

— А та что?

— Сказала, что всё нормально и она уже привыкла.

— Ну, и ладно тогда, — заключил Марат. — Я же не буду тебя держать.

Вроде бы и всё, и сказать больше нечего, но Лера не торопилась уходить, так и стояла. Может, ещё о чём-то хотела спросить. Например, отвезёт ли Марат её домой, или мама за ней заедет, и они доберутся сами. Да, конечно, отвезёт.

Он вдруг вспомнил, пошарил среди бумаг, выудил из-под стопки один листок, с изображением дома, показал Лере.

— Это твоё?

Та слегка смутилась, но призналась:

— Моё.

— Хорошо рисуешь.

— Я знаю, — заявила она, решительно подошла, забрала листок, старательно избегая его взгляда.

И что это? Вроде обиделась. А из-за чего? Да кто их поймёт, этих подростков?

— Когда соберёшься, скажешь, — произнёс ей вслед Марат. — Я тебя отвезу.

Лера обернулась на ходу.

— Ага.

А когда была готова, вернулась, доложилась, как договаривались, и он, как обещал, её отвёз. Алина увязалась с ними, хотя Марат не очень-то хотел брать её с собой, прокатилась туда и обратно, но из машины не выходила, только посмотрела на дом, на двор и болтала, не переставая, расставаясь с подругой, зато, когда ехали назад, непробиваемо молчала, напряжённо пялилась в окно, а когда вернулись, сразу спряталась в комнате.

Вот потому Марат и не хотел её брать. А Лера, конечно, и потом частенько появлялась у них в доме, в качестве временного гостя. Разве подружки смогли бы друг без друга? И у самого Марата с Алиной тоже вроде неплохо складывалось, привыкал помаленьку к своему новому статусу, и не настолько это оказалось обременительным. Разве за исключением некоторых моментов.

С утра, теперь уже как обычно подбросив дочь до школы, Марат успел побывать в пяти разных местах, причём расположенных не то что в противоположных концах города, а ещё и прилично за городом, после чего лимит общения, похоже, даже для него превысил всякие нормы и грозился обернуться приступом лютой мизантропии. Тогда он отыскал в телефоне номер приятели, по совместительству делового партнёра, и, стоило тому отозваться, сообщил:

— Паш, я в офис сейчас не поеду. Задрали все. Поработаю дома, в нормальной обстановке. Чего понадобиться, позвоните. Но лучше не надо.

— Ага, — Паша критично хмыкнул. — Нормальной обстановки ему захотелось. Мечтать не вредно.

— Слушай, — воззвал к его совести Марат, — будь человеком. Прояви снисходительность к отцу-одиночке. У ребёнка кроме меня никого нет.

— Ну, вы видели! — поражённо выдохнул Паша. — Он из всего для себя выгоду извлечёт. Теперь ещё на жалость будешь давить? А я тут один должен?

— Да ладно тебе, — отмахнулся Марат. — Не трусь, справишься. Я в тебя верю. И, вообще-то, я на сегодня свой план выполнил. Хотя, если хочешь, можем поменяться: я буду в офисе с бумагами сидеть, а ты — улыбаться и людям зубы заговаривать.

— Не, не, не, — мгновенно отреагировал Паша. — С этим, определённо, лучше тебя никто не справится. Так что, убедил, катись домой. Отец-одиночка.

Да Марат давно уже туда и катился, и не доехал совсем чуть-чуть, когда нагнал неторопливо бредущую по тротуару малолетнюю парочку. Алинка шагала странной неравномерной походкой, будто пританцовывая, или выделываясь, помахивала пёстрым шарфиком, а рядом с ней сосредоточенно топал пацан. Вроде бы ровесник, ещё и роста с ней одинакового.

Не сказать, что прямо уж невероятная ситуация, но и к ней Марат оказался не совсем готов. Ну-у… как бы… не честно это, когда всё вот так сразу.

Он проехал вперёд, остановился. Причём на него не сразу обратили внимания, а когда разглядели и осознали (каждый своё), что за машина, тоже остановились. Алинка развернулась, улыбаясь, махнула ручкой. Марат распахнул дверь, выглянул.

— Привет, доченька. — Тоже улыбнулся в ответ, очень-очень доброжелательно, и поинтересовался: — А это у нас кто?

Пацан то ли церемонно поклонился, то ли на всякий случай втянул голову в плечи.

— Здрасьте. — Повернулся к Алине, пробормотал с разумной осторожностью: — Я пойду. Увидимся завтра в школе. — И опять обратился к Марату, старательно выговорил: — До свидания. — И вежливо ретировался.

Марат проследил, как он удаляется, перевёл взгляд на Алину.

— Не рано ещё? С мальчиками.

Та опять романтично взмахнула шарфиком, обошла машину, забралась внутрь и лишь тогда выдала:

— А чего такого? Он же только до дома проводил. И вообще, это же не я его просила. Он сам за мной пошёл. Я, что, его прогнать должна была?

— А не должна? — с неподдельным интересом уточнил Марат. — Или не смогла? Но если у тебя у самой не получается, тогда я буду. У меня точно получится.

— Ну, папа! — Алина негодующе выпятила губы. — Он же не просто так. По делу. Он же мне пересказывал. То, что по литературе задали. Из «Повести временных лет». Про кисель что-то.

— А самой почитать слабо́?

— Да там же таким языком написано, ничего не понятно, — оправдалась Алина, отвернулась, якобы заглядывая в окно, пробубнила под нос возмущённо: — Как будто сам всё читал.

Ну, допустим, не всё. Но когда язык хорошо подвешен, оно особо и не требовалось. А ещё улыбка — как её там? а! — божественная. Учителя тоже люди, и на подобное покупались. Не все, конечно. Но зато Марат бегал отлично, просто так и на лыжах, отстаивал честь Альма-матер на всяких соревнованиях, эстафетах и спартакиадах, а не любови с двенадцати лет крутил. Хотя…

27

Алина выбралась из машины, Марат перехватил у неё рюкзак. Тяжёленький. А тому, начитанному, девочке помочь даже в голову не пришло. Видимо, напрочь умными мыслями забита, для простых житейских — места не осталось. Вот же бестолковая нынче молодёжь.

Марат усмехнулся, а Алина увидела его улыбку, наклонила голову к плечу, спросила, поглядывая с хитринкой:

— Пап, а ты как в школе учился?

Как он учился? Как все. Средне, особо не напрягаясь и не заморачиваясь на оценки. Но, наверное, не слишком педагогично о подобном честно рассказывать, и Марат выбрал нейтрально-неопределённое:

— Нормально.

Алина прищурилась прицельно.

— Ты прям как Лера.

— В смысле? Учился?

— Неа, — возразила она, и при этом взгляд у неё был подозрительно чист и невинен, а выражение на мордахе чересчур довольным. — Отвечаешь. Она тоже почти на все вопросы говорит, что нормально. А обычно, на самом деле — как раз наоборот.

Ха! Ну надо же! От горшка два вершка, а решила его потроллить. Это за то, что он кавалера её, малолетнего, шуганул? Вот же характерец! На Галку ничуть не похоже.

— Кстати, — многозначительно заметил Марат. — Как раз вспомнил. Я ведь, наверное, должен в твоём дневнике расписываться. Да? Сейчас прямо и займусь. Пока опять не забыл.

— Да там всё в порядке, — негодуя, выдохнула Алина, гордо задрала подбородок, а Марат сгрузил её рюкзак на пол, произнёс невозмутимо:

— Да я ж верю. Так, значит, никаких проблем.

Ага, размечтался. Что никаких проблем, что дома сможет поработать в нормальной обстановке. Только успел перекусить и устроиться за столом, мобильник заголосил. Не Паша и вроде бы вообще не с работы.

Приятный и совершенно незнакомый женский голос произнёс с вопросительными интонациями:

— Марат Оскарович?

Ух ты, интересно. Он даже улыбнулся, выговаривая:

— Да-а.

Хотя улыбку по телефону не видно, но зато слышно, если уметь.

— Добрый вечер. Это классный руководитель вашей дочери.

А он-то обрадовался.

— Ясно.

— К сожалению, с вами лично мы так до сих пор и не знакомы. На родительское собрание вы не приходили.

— Работал.

Не пошёл. Да ну, нафиг.

— Я понимаю, — прозвучало вроде бы и правда с пониманием, но всё равно как-то странно, и тут же разговор окончательно потерял изначальную томность: — А вам Алина ничего не рассказывала?

— По поводу?

— Драки.

— Драки? — переспросил Марат и сразу бодро добавил: — Нет пока.

— А вы у неё спросите, — настоятельно посоветовал голос из телефона. — И вот ещё. Вы сможете подойти завтра в школу? После седьмого урока.

— Это во сколько?

— В пятнадцать тридцать пять. Лучше к шестнадцати.

— А очень надо?

— Желательно. Заодно, наконец, и познакомимся, — голос по-прежнему оставался приветливым и почти нежным, но в последней фразе Марату почему-то почудилась скрытая угроза, и он откликнулся весьма уклончиво:

— Ну, я попробую.

— Тогда ждём вас в четыре часа в кабинете завуча, — прозвучало уже куда более официально. — Это на втором этаже, рядом с учительской.

— Да вроде помню ещё.

— Вот и хорошо. До свидания.

— До свидания, — вежливо откликнулся Марат.

Ну, классно. Чуть больше месяца прошло с начала его отцовства, а ему уже предлагается познать все прелести этого состояния: его вызывают в школу, из-за драки, а у него, между прочим, девка, а не пацан. И где сейчас это сокровище?

Сокровище валялось на кровати в своей комнате, лёжа на животе и беззаботно помахивая в воздухе пятками, и что-то рисовало или писало в блокнотике, а когда Марат вошёл, скорее закрыла его и засунула под подушку.

— Ты же вроде работать собирался? — поинтересовалось невинно.

— Собирался, — подтвердил Марат, опускаясь на стул. — Но мне только что сообщили, ты тут что-то должна рассказать.

— Что рассказать?

— О какой-то драке.

— Да не дрался никто! — воскликнула Алина, уселась, сдвинувшись на край кровати. — Чего они выдумывают? Тебе наша классная позвонила?

— Ага, — опять подтвердил Марат многозначительно. — И позвонила, и позвала. В школу. И ты всё-таки расскажи, чтобы я уж совсем идиотом не выглядел. Как не дрались, и кто этот «никто». Помимо тебя.

Алина показательно вздохнула, чуть сдвинула брови.

— Так Даха, наверное. Из седьмого. «В». Но она сама налетела, орать на меня начала. Я вообще не ожидала. Даже испугалась.

— И что с ней случилось?

— Упала.

Ну да, так всегда и бывает: кто-то на тебя налетает, а потом случайно падает. Потому что людям летать не дано. Всё закономерно. Но не для девчонок же.

— Вот прямо ни с того, ни с сего взяла и упала? А ты всего лишь рядом стояла.

— Да не дралась я! — с ещё больше убеждённостью и возмущением повторила Алина. — И не собиралась. Я вообще ничего ей сделать не успела. — Она помолчала несколько мгновений и негромко прибавила: — Это Лера.

— Че-го?

Марат смог бы представить что угодно, только не дерущуюся Лерку. Вот не способна она.

— Ну, Даха первая на меня полезла, — пояснила Алина, — а Лера её просто оттолкнула. Она о мою ногу запнулась и навернулась. Тоже сама. И лбом прямо об скамейку. — И отвернулась к окну с видом незаслуженно обвинённого.

Похоже, она и правда не врала. Никого не оговаривала, стараясь оправдаться, и не отмалчивалась по-партизански. Просто честно выложила, как дело было. Марат ей верил, и в нелепые случайности верил. И в то, что девчонки не дерутся, тоже почти верил. Уж эти точно не будут, ни Алина, ни, тем более, Лерка. Если уж только совсем что-то запредельное, или если им не оставить выбора. Но кто знает, что там за Даха. Или Маха?

Он помолчал немного и спросил:

— Из-за чего хоть всё?

Алина ответила, по-прежнему пялясь в окно:

— Из-за того, что Антон со мной на перемене разговаривал.

Та-а-ак!

— Что ещё за Антон?

— Дахин одноклассник, — как нечто само собой разумеющееся выдала Алина. — Типа он ей нравится. А он со мной, — подкинула подробностей и поспешно добавила: — Разговаривал.

— Это что, тот самый? — вспомнил Марат. — Который тебя провожал.

Алина фыркнула.

— Да нет. Ты чего? Это же Вова, и он из нашего класса. И я же говорила, он мне на литературу пересказывал, а не провожал.

Офигеть — Антон, Вова. Марат потёр переносицу. Но Галка точно ж такой не была. Или он что-то не знал?

Да всё он знал, потому что та была как на ладони. Тихая, спокойная, не любящая привлекать ненужное внимание. Не то, чтобы совсем уж мышь серая неприметная, самодостаточная по-своему. Хорошо училась, с учителями ладила и с одноклассниками, но мальчики ею особо не интересовались, как и она ими. За исключением одного. А тот относился к ней… как полный придурок. Зато теперь у него есть возможность взглянуть на себя со стороны. Потому что Алинка ничуть не Галка. Она — вылитый Марат, только девчонка. И за словом в карман не лезет.

— Я так понимаю, что не одного меня позвали. Женю, то есть Лерину мама, тоже.

— Ну наверняка, — согласилась Алина, сложила губки бантиком, добавила весьма воодушевлённо: — Вот видишь! Ты же не один там будешь.

Марат кивнул, поинтересовался умиротворённо:

— Можно радоваться, да?

Она не смутилась, даже вообще, вот нисколько, только вид сделала, бровки выгнула, глазки потупила.

— Ну а чего? Ты ведь тоже в нашей школе учился? Разве тебе не интересно, как там сейчас? Вдруг кого-то знакомого встретишь.

И ведь правда, встретил.

28

Когда Марат поднимался по лестнице на второй этаж, как раз кто-то спускался навстречу. Он узнал её сразу, и имя-отчество мгновенно всплыло в памяти. Да особо-то и не забывалось. Хотел поздороваться, назвать, но она опередила, замерла, не дойдя до конца пролёта несколько ступенек, поэтому глядя немного сверху-вниз, произнесла с сомнением:

— Агишев? Марат?

— Я. Добрый вечер, Наталья Леонидовна.

Она всё-таки преодолела оставшиеся ступеньки, взглянула внимательней, чуть нахмурив брови, и морщинки между ними обозначились чётче и глубже, а ещё в наружных уголках глаз. Призналась искренне:

— Вот тебя никак не ожидала здесь увидеть.

— Я и сам не ожидал, — поддержал Марат. — Но что делать — вызвали.

Наталья Леонидовна озадачилась только сильнее.

— Подожди. Зачем?

— Да, говорят, девчонки тут подрались.

— Какие девчонки?

— Алинка с Лерой. С какой-то там Дахой-Махой из седьмого.

— Дашей Скворцовой, — на автомате поправила Наталья Леонидовна. — Но… ты тут причём?

Марат пожал плечами.

— Ну как? На правах родителя.

— Чьего?

— Алины. Рогозиной.

— Ты? — Наталья Леонидовна не стала скрывать удивления. Она и раньше держала себя вполне естественно, соблюдала дистанцию, но без лишней заносчивости и назидательно-мудрой взрослости.

— Ну-у… — пространно протянул Марат и тут же сменил тему. — А вы у неё классная что ли?

А ведь голос в телефоне показался ему совершенно не знакомым. Хотя он, скорее всего, его бы просто не узнал, не видя внешнего облика. Ведь больше десяти лет прошло.

— Не у неё. У Даши.

— Понятно. Сторона противоборствующая. — Марат печально изогнул брови, выдохнул драматично: — Надо же, как не совпало.

Наталья Леонидовна цокнула языком, произнесла напевно, чуть закатив глаза и качая головой, вообще не для него, а, кажется, куда-то в пространство:

— Ма-арат. — Потом добавила уже вполне по-деловому: — Ну, пойдём тогда. Вроде все уже в сборе. А ты как всегда опаздываешь.

— Да и вы… — иронично прищурился он, — как бы, тоже опаздываете.

В кабинет Марат вошёл, сияя улыбкой, может, не ослепил, но равнодушных не осталось — все замолчали. А он выдал вежливое:

— Добрый вечер! — Кивнул Лериной маме: — Привет, Жень.

Но далеко проходить не стал, уселся на ближайший стул, почти возле самой двери, закинул ногу на ногу, руку положил на спинку соседнего стула. А Наталья Леонидовна устроилась напротив, поближе к столу, за которым восседала, наверное, завуч. Та была Марату не знакома, наверняка появилась в школе уже после того, как он её окончил. Возле неё находилась ещё одна незнакомая женщина, молодая, вряд ли старше Марата, внешне довольно приятная, скорее всего, та самая, что звонила, — классный руководитель Алины и Леры.

Женю он уже посчитал, оставалась ещё одна, тоже женщина, тоже неизвестная. По-видимому, мамаша той самой Дахи-Махи. Объёмная такая. Не в смысле, что толстая или чересчур высокая, просто выпиравшая из общей обстановки, словно торчавшая посреди обычной комнаты ребристая колонна: не пройдёшь мимо, не заметив, и в тоже время обязательно подумаешь «Ну и какого лешего она здесь?» А стоило ей открыть рот, так она вообще заполнила собой всё пространство.

— И это девочки? Вы представляете, какие это могут быть девочки. Набросились на мою Дашеньку, покалечили. Вы видели, какой у неё теперь синяк? А если ещё сотрясение мозга? Она ещё и дома успокоиться не могла, всё рыдала. Бедная девочка.

Теперь Марат верил Алинке ещё больше. У такой родительницы ребёнок может быть либо вконец затюканной безвольной тихоней, либо её точной копией. «Налетела, заорала» — как раз оно. А мамаша, интересно, в курсе, из-за чего весь сыр-бор? Доченька рассказала, чем на самом деле не угодила ей какая-то шестиклашка?

— Я надеюсь, вы не собираетесь, всё это спустить на тормозах? Сделать вид, что ничего особенного не произошло. Надеюсь, виновных накажут. И накажут не просто для галочки. Ведь как так можно? Бросаться на людей, избивать. Я ведь даже представить не могла, что девочки способны на такое.

Завуч пыталась её утихомирить, поддакивала, обещала, что они непременно разберутся, в чём-то убеждала, но её реплики тонули в бесконечном бушующем потоке негодующе-громких слов. Видя, что её поддерживают, мамаша только ещё больше распалялась, Марата презрительно игнорировала, зато сверкала глазами в сторону Жени.

Та говорила мало и то если успевала вовремя встрять. Разве можно что-то сказать, когда эта громкоголосая сирена завывает практически без пауз? А Марат так даже и не пытался.

Вмешиваться в женские разборки — это себе дороже. Поэтому он просто наблюдал, слушал, скучающе вздыхал, иногда ловил любопытные взгляды Натальи Леонидовны, а потом и вовсе отключился от происходящего, принялся думать о своём. Но в какой-то момент все опять замолчали, и Марат подумал, кто-то ещё вошёл. Но нет, никого новенького не появилось, а все присутствующие смотрели не на дверь. На него.

Похоже, он что-то пропустил.

— И? — убрав руку со спинки соседнего стула, наклонив голову и приветливо улыбнувшись, спросил Марат с интересом.

— А вы что скажете? — разъяснила завуч причину ожидания.

Наталья Леонидовна как-то сразу подобралась.

— Я что скажу? — Марат пожал плечами. — А чего тут говорить? По-моему, всё очевидно. Кто тот кипеш устроил и на самом деле виноват. Наследственность-то никто не отменял. И воспитание. Всегда себя покажут. — Он указал в сторону Лериной мамы. — Посмотрите на Женю, — повёл рукой в сторону другой мамаши, — и на… Имени-отчества не знаю. По правилам полагалось бы добавить «к сожалению», но если по правде, то явно — и к лучшему. — Перевёл взгляд на завуча. — А вам, да, сочувствую, что вот с такими дело иметь приходится. И ведь никуда не денешься. У самого похожая работа, понимаю. А мы с Женей пойдём, наверное. Потому что наше-то присутствие не требуется. С нашими же девочками всё в порядке. Они ни на кого не бросались, ни к кому не лезли. Просто защищались. А это нормально. Было б хуже, если бы стояли и ничего не делали. Так что, — Марат поднялся, поклонился, — спасибо за приглашение. Приятно было увидеться. Особенно с вами, Наталья Леонидовна. Вы навсегда в моём сердце. — Он прижал руки к груди, точно обозначая место, где, потом развёл ими, воскликнул патетично: — До свидания.

В кабинете снова стало неестественно тихо, никто не проронил ни слова, и только спустя несколько мгновений Наталья Леонидовна прошептала, вроде бы с восторгом:

— Ой, Агишев. А ты всё тот же.

Марат ещё раз развёл руками.

— Стараюсь себе не изменять. — А заметив, как завуч открыла рот, выдувая, словно пузырь, многообещающее «Но…», начальственно посмотрел на Лерину маму, распорядился: — Жень, идём.

Та послушно поднялась, скромно кивнула, тоже произнесла:

— До свидания.

А уже в коридоре выдохнула глубоко и шумно.

— Ну, Марат, ты даёшь. И Наталья, похоже, тебя хорошо помнит.

— Так она у меня классной была.

— Ясно. Видимо, ты всегда и на всех умел произвести впечатление.

Он хмыкнул.

— Ну, тут другая ситуация. Если позволять всем подряд тебе по мозгам ездить, с ума сойдёшь.

— Наверное, — согласилась Женя. — Но я вот так всё равно не могу.

— Так и не парься. В подобных случаях обращайся ко мне.

Ну да, Гоши-то больше рядом нет, да он, скорее всего, и не стал бы заморачиваться. Всё равно бы пришлось ей одной.

— И скажи — как ты сама-то?

Женя дёрнула плечом, улыбнулась сдержанно и ответила, точно так же как обычно на подобные вопросы отвечала Лерка:

— Всё нормально.

А дома Алина, не успел Марат войти, выскочила навстречу. И даже Валентина Михайловна выглянула из кухни, чтобы послушать о его впечатлениях и ответ на вопрос:

— Ну и как там?

— Да всё как обычно, — невозмутимо откликнулся Марат. — Ничуть не изменилось. Только вроде бы ремонт сделали, перестроили что-то по мелочи.

Алина насупилась недовольно:

— Я ж не о том.

Отобрала у него пальто, не успел он даже шагнуть к вешалке, повесила сама, но для начала несколько лишних секунд подержала в руках, прижав к животу, и Марату, глядя на неё, очень захотелось улыбнуться. Он и не стал сдерживаться, улыбнулся, произнёс:

— Да в остальном тоже как обычно. Поговорили и вроде всё выяснили. Не переживай. — Положил ладонь на русую девчачью макушку. — Только подругу-то больше не подставляй. А то — любови у тебя, а неприятности в основном у неё.

На этот раз Алина почему-то торопливо выскользнула из-под его руки, посмотрела чуть-чуть нахмурившись.

— Я же не виновата, что мальчики её боятся.

— Боятся? — с недоверием повторил Марат. — Лерку?

Алина пояснила немного снисходительно и высокомерно, чётко разделяя слова:

— Потому что она слишком уж серьёзная.

— А ты, значит, слишком легкомысленная?

— А я, — она хмыкнула гордо, — такая, как надо.

Ну, точно. Кто бы сомневался? И позже, когда сидели за столом и ужинали, Марат спросил:

— Ты как к горным лыжам относишься?

— Не знаю, — дочь пожала плечами. — Я ни разу не каталась.

— А не хочешь попробовать? Можно съездить. На каникулах. Когда у вас каникулы?

— Конец октября — начало ноября, — выдала Алина официально.

— Ну вот, — заключил Марат. — А если надо, и Лерку твою возьмём.

— Не-е-е, — тут же уверенно протянула Алина. — Она лыжи ненавидит. Для неё физкультура зимой — жуть-жуть.

— Тогда вдвоём. У тебя загранпаспорт есть?

— У меня и обычного-то нету. Он же только с четырнадцати.

— Ладно, разберёмся. Но… едем?

Алина старательно закивала, заулыбалась довольно.

29

7 лет спустя

Алина отправила в рот очередной кусочек, опустила руку с вилкой и кивнула, то ли каким-то своим мыслям, то ли ощущениям от еды, поймала задумчивый взгляд Марата и на всякий случай настороженно поинтересовалась, наверняка перебирая в уме все его возможные претензии и собственные грехи:

— Что?

— Ничего, — откликнулся он.

Ну не делиться же с ней неизвестно откуда взявшимися, внезапно нахлынувшими сентиментальными мыслями. Засмеёт. Да ему и самому странно — поймать себя на подобных раздумьях. О том, что уже семь лет прошло с тех пор, как Алина появилась в его жизни, в его доме. И ведь вполне нормально прошло, а когда-то он даже не задумывался особо ни о детях, ни о своём отцовстве. О том, как она изменилась за эти годы, превратившись из взбалмошной девочки-подростка во взрослую девушку, конечно, не менее взбалмошную, но более самонадеянную, уверенную, будто разбирается в реальности гораздо лучше остальных. Как он изменился — ну, наверное — если теперь способен размышлять о таком. И сколько уже раз они вот так сидели вместе за столом: завтракали, или обедали, или ужинали.

Чаще, конечно, завтракали. С остальным получалось реже, особенно с обедом, или Алина утаскивала тарелки в свою комнату. Но иногда она специально дожидалась, когда Марат вернётся и, даже если уже успевала поужинать, устраивалась за столом со стаканом сока или чашкой чая. Чтобы поболтать. Вдвоём. Иногда втроём, когда к Алине приходила лучшая подруга Лера.

Кстати, что-то её давно не видно.

— А куда это Лерка пропала?

Ответила Алина не сразу, для начала навалилась на стол, словно так пыталась оказаться ещё ближе, рассмотреть почти в упор, как он отреагирует. Но и тогда не ответила, а сама спросила:

— А ты, что, соскучился?

И взгляд — хитрый, лисий, очень гармонирующий с лёгкой рыжинкой в волосах и вздёрнутым носом.

Она реже называла Марата «папой», хотя когда-то вставляла это обращение чуть ли ни в каждую предназначенную ему фразу, — претендовала на признанную взрослость, на равенство. И ещё один признак — позволяла себе неоднозначно его подкалывать. Но ведь и его легко не развести, а тут и поводов нет.

Он тоже не стал отвечать сразу, поддел с тарелки кусочек, отправил в рот, прожевал и только тогда, дёрнув бровями и поведя рукой, невозмутимо пояснил:

— Непривычно просто. Вы же вечно вместе, а тут… Вдруг заболела.

— Ну, можно и так считать, — согласилась Алина, многозначительно округлила глаза: — Ей теперь не до нас. У неё — любо-овь.

— А-а, ну-у, — протянул Марат. — Понятно.

И неодобрительно глянул на выдавший сдавленный писк мобильник — очередное оповещение. Опять у кого-то нетерпеливого нарисовалось что-то крайне срочное.

Алина тоже глянула на мобильник, отодвинула его подальше, хотя Марат и не собирался в срочном порядке хвататься за телефон. Подождут. И снова уставилась на отца, воскликнула разочарованно:

— И что? Всё?

— В смысле — всё?

— Вся реакция, — пояснила Алина.

— А что я по-твоему должен делать? — озадаченно проговорил Марат.

— Переживать.

— Я-то при чём? У неё мама есть.

Хотя, Алинка права — кольнуло легонько. Но только потому, что Лера тоже не совсем чужая, росла у него на глазах. Но даже не сравнишь, с тем, как его дёргало, когда случайно увидел у Алины в сумке упаковку презервативов. Стоило только мысль допустить, что его дочь там какой-то… Сразу захотелось пойти и начистить тому физиономию.

Еле удержался, чтобы именно так и не сделать, и хорошо, что Алины в этот момент не было дома. К её возвращению слегка отлегло. По крайней мере на мгновенную расправу уже не столь неудержимо тянуло, и даже мысли рациональные появились. Во-первых, дочь у него не совсем уж легкомысленная дура, раз сама позаботилась о защите, во-вторых, рано или поздно это всё равно должно случиться. И ладно, если попался нормальный парень (а они существуют в том возрасте — нормальные?), а то ведь сто процентов — безмозглый озабоченный придурок типа его самого в молодости. Алинку ведь наверняка именно на таких придурков и тянет. Но Лера, она же гораздо разумней, на абы что не купится. И торопиться не будет.

— Ты о чём задумался? — ворвался в размышления голос Алины.

— Ни о чём. Я просто ем.

— А ты в курсе, что тётя Женя замуж выходит?

— В принципе в курсе. Они же вроде давно уже встречаются. Всё-таки решили окончательно сойтись?

Алинка, словно лодочку, вилкой прокатила по соусной лужице в своей тарелке ломтик картофеля.

— А ты никогда не хотел на ней жениться?

— На Жене? — удивлённо уточнил Марат. — Даже не думал.

— Почему?

— Она же Леркина мама.

— И что? Не бабушка же. Тебя не намного старше. И в вашем возрасте это уже не заметно.

Марат внимательно уставился на дочь.

— Это ты к чему сейчас? Хочешь, чтобы я тоже женился?

Или наоборот? Таким образом пытается выяснить, нет ли у него подобных Жениным планов. Пусть не волнуется — нет. Если когда и возникали мысли, то и отступали они достаточно быстро.

Ну, вроде бы надо, да, почти все так делают. Но ведь и не обязательно. А ребёнок у Марата и без того уже есть, от которого в этом вопросе тоже немало зависит — жить-то дальше придётся всем вместе. А его милая доченька с её псевдо-наивной прямолинейностью и острым язычком способна любого за пять минут до белого каления довести. Поэтому — всякое бывало.

30

С Кристиной всё тихо сошло на нет: Марат не горел желанием срочно жениться, а ей не слишком хотелось приобретать в довесок к мужу чужого ребёнка, и ладно бы ещё маленького, но уж точно не почти взрослую девицу, способную сойти за младшую сестру. А больше постоянных отношений он не заводил и женщин своих с Алиной не знакомил. Попробовал один раз и сразу зарёкся.

Та, кстати, сама изъявила желание встретиться с девочкой, тоже строила далекоидущие планы, вот и пыталась сразить его тем, что мгновенно наладит контакт с будущей падчерицей. Он не отговаривал и даже думал «Ну а вдруг? Почему не попробовать?» И лучше, наверное, не дома, не в тесной компании на троих, когда однозначно напротив друг друга, и не переключить внимание, не отвлечься, никуда не деться. Вот и отправились к Паше на шашлыки.

Алина — ей тогда четырнадцать было — когда услышала о предстоящем знакомстве и совместной поездке в гости, отреагировала нормально. Без восторга и энтузиазма, но не надулась, не стала возмущаться, правда сразу спросила: «А можно я тоже кого-нибудь приглашу? Леру», но Марат отказал. Не впутывать же теперь абсолютно всех знакомых в их семейные дела. И Алина опять не обиделась, легко смирилась. А он не насторожился, наоборот, расслабился. Но началось сразу с утра.

В машине дочь устроилась на переднем кресле. Хорошо, хоть не на водительском.

— Может, лучше назад пересядешь? — поинтересовался Марат, но она только искренне удивилась:

— Почему это? Я же всегда здесь сижу, когда мы с тобой куда-то едем.

— А сегодня давай по-другому. Взрослые впереди, а ты — сзади.

— Но пока-то ещё никого другого нет, — разумно отметила Алина, и Марат воспринял это в качестве обещания «Потом пересяду» и отвязался.

Ага, сейчас.

Когда подъехали к нужному дому, чтобы забрать ту отчаянную женщину, вызвавшуюся на подвиг, Алина и с места не сдвинулась и вообще не обращала внимание на происходящее, сидела, смотрела прямо перед собой или, скорее, внутрь себя, целиком погрузившись в музыку, даже беззвучно подпевала, шевеля губами. Марат обогнул машину, сам открыл дверь, намекая, что ей пора выйти и передислоцироваться, как договаривались, ну, вроде договаривались, а она невинно глянула чистыми голубыми глазами, вытянув капельку наушника из одного уха, произнесла:

— Пап, да не волнуйся. У меня всё хорошо. — Потом перевела взгляд на его знакомую, кивнула, показательно улыбнувшись: — Здрасьте. Очень приятно.

И тут же отвернулась, воткнула в ухо наушник, откинулась на спинку кресла и даже прикрыла глаза, покачивая головой в такт неслышной музыке, а заодно ясно давая понять, что пересаживаться она не собирается.

Ну, не вытаскивать же её насильно и не спорить же, не выяснять отношения прямо сейчас. Тем более свою точку зрения Алина уже как бы высказала, чётко обозначив, для тех, кто сомневался, чьё по праву место рядом с Маратом. А ему только и оставалось, что дойти до задней двери, распахнуть её, приглашая садиться, и делать вид, что не замечает выражение вопросительного недовольства и лёгкого негодования на красивом женском лице, и надеяться, что дальше будет лучше.

Ещё раз — ага, сейчас!

Марат уже сто раз понял, что ошибся, выбрав многолюдное мероприятие. Лучше бы и правда — дома, в узком кругу, без свидетелей. Хотя поначалу Алинка смылась куда-то с Пашиными пацанами — хотя те и были гораздо младше, зато командовать ими у неё хорошо получалось — и просто на время исчезла из вида, зато потом, когда собрались за столом…

Она нарочно уселась на расстоянии от Маратовой знакомой, вовсе не потому что сидеть с той рядом ей было неуютно или неприятно, а чтобы, разговаривая с ней, орать как можно громче. Пусть все слышат, что она ответит, например, на такое:

— А вы почему до сих пор замуж не вышли? Неужели никто не звал? Вот интересно, почему? Но ведь, наверное, папа у вас не первый. А много до него было? А вы как к детям относитесь? Я вот хочу трёх сестёр и трёх братьев. Дом ведь большой места хватит. Вы ведь не против? А ещё собаку и кошку. Нет, двух кошек. Они же такие милые. Вам нравятся котики?

При этом небесная синева глаз оставалась по-прежнему невинно-незамутнённой, и ресницы трепетали, словно нежные крылышки бабочки. А Марат, наверное, поступил не совсем по-джентельменски, малодушно смылся из-за стола к жаровне, якобы проследить, как готовится на ней очередная порция.

Потом и Паша подошёл, принёс банку безалкогольного пива.

— Держи. Не совсем то, что нужно, но ты ведь за рулём. А ночевать, я так понимаю, вы вряд ли останетесь. — Он, не смущаясь заржал, посмотрел в сторону стола, за которым, похоже, продолжалось представление. — И мне любопытно, твоя Алинка хоть когда-нибудь хоть кого-нибудь близко к тебе подпустит? Или всё — теперь ты навеки её. — Паша сочувственно качнул головой. — Ой, попал ты, Агишев, попал. Где и не ждали.

А позже знакомая возмущённо пеняла, что Марат не заступился за неё, что позволил своей дочери так себя вести и вообще слишком много той позволяет, непонятно почему.

Ну, возможно, потому, что Алинка значит для него гораздо больше, чем эта женщина, чем кто-то другой. И что ведёт он себя неправильно, тоже вполне возможно. Но кто подскажет, как надо? Как правильно себя вести с девочкой, которая вцепилась в него бульдожьей хваткой и боится отпускать, чтобы не отбиться, не потерять. У неё ведь действительно кроме него никого больше нет. И вдруг ему подобное отношение даже нравится? А вот под такое чувство, как любовь к женщине, он попросту не заточен.

Даже с родительской любовью сложилось, хотя он от себя и не ожидал, а тут — максимум увлечение, далёкое от того, о чём в книжках пишут и в кино показывают. Чтобы возвышенно и всеобъемлюще. Чтобы думать только о ней, не замечать больше никого, желать, чтобы она всегда находилась рядом. Да с ним за всю жизнь ничего и близкого не происходило. Может, только раз так случилось, но ни во что не вылилось, закончилось ничем, и вообще осталось в другом городе.

Она была немного постарше, но смотрелась ровесницей или даже чуть младше. А ещё она была замужем, и Марат ей даром не сдался со всем его обаянием, уже в момент знакомства сразу отправился во френдзону, и — без шансов. Это стало ещё одной причиной, почему он оттуда уехал, вернулся домой.

Эх, что-то он правда становится каким-то непереносимо, неприемлемо сентиментальным.

31

Дальний берег медленно едва заметно смещался, поэтому создавалось впечатление, что с тобой что-то не так: голова кружится, поэтому мир и плывёт слегка. Но он на самом плыл, просто никак по-другому это не ощущалось.

Понтон был прочно закреплён с помощью канатов и якорей, гладкая поверхность реки казалась неподвижной, и качка абсолютно не чувствовалась. Только вот это странное поведение берега напоминало о том, что под ногами не земля, а вода, и, чтобы добраться до берега нужно было пройти по широким мосткам.

Лерина мама и правда выходила замуж. Точнее, уже вышла, несколько часов назад по всем правилам зарегистрировав брак. Правда не было ни украшенного лентами и цветами свадебного кортежа с лимузином, ни шикарного белого платья невесты. Всё скромно. В ЗАГС они отправились вдвоём — Женя и её теперь уже муж со звучным именем Лев — а теперь в небольшой компании отмечали это событие. И Марата с Алиной тоже позвали. Как же без них?

Основное двухэтажное здание ресторана размещалось на берегу, а они расположились на одной из двух плавучих дебаркадеров. Белый шатёр, а внутри него — накрытый стол, маленький бар и такой же маленький пульт ди-джея, и никакого тамады. Просто сидели за столами или танцевали на открытой площадке за шатром. И день выдался такой особенный, будто специально, ласковый, тёплый, ясный, но не жаркий. Синее небо, синяя река, зелень, пока ещё не лениво томная, сохранившая свежую весеннюю насыщенность.

Музыка играла, миксуясь с криками чаек и почти не слышным за всем этим лёгким плеском волн, накатывающих на прибрежные камни. Кто-то танцевал, фотограф мучил молодожёнов, гоняя их с место на место, заставляя принимать разные позы, потом переключился на девчонок. Эти позировали от души, две красотки, почти уже совсем взрослые. Марат наблюдал со стороны.

Потом Алинка замахала ему рукой, закричала что-то, но за музыкой было не слышно. Правда он и так понял — звала. Марат оттолкнулся от перил, на которые опирался, подошёл. И теперь уже и ему пришлось позировать перед объективом, изображать идиллию под названием «Отец и дочь». А Лера, чтобы не мешать, отодвинулась подальше, уселась на узкую скамеечку, и смотрела не на них, а в сторону ближайшего берега, будто ожидала, кто-то ещё непременно должен прийти.

Всего секунду назад Алинка улыбалась в камеру, держа Марата за локоть, прислонялась к его плечу щекой, и вдруг придумала — ещё и фотограф не успел отойти. Стоило зазвучать новой мелодии, воскликнула:

— Пап, пойдём потанцуем! — и, не давая ему возможности ни возразить, ни согласиться, потянула за собой.

Марат и не сопротивлялся. Хотя не столько они танцевали, сколько дурили на отрыве. Смешивали движения из вальса, танго, стандартного «медляка» и просто что в голову приходило, и, наверное, со стороны смотрелись, словно пара профессионалов из бальных танцев. Не из-за того, что выходило невероятно круто, а из-за того, что естественно и легко, будто было давно и тщательно отработано. Ещё и цвета в одежде гармонично сочетались, словно составляли комплект.

У Марата рубашка бледно-бледно голубая, почти белая — верхние пуговицы расстёгнуты, рукава закатаны — и серые летние брюки. А у Алины лёгкое платьице с ассиметричной летящей юбкой, металлически серое с голубой и белой отделкой и белые босоножки.

Она хохотала, настолько заразительно, что Марат тоже не удерживался, смеялся, а улыбался уж точно всё время, широко и довольно. Остальные — даже те, кто танцевали, остановились — восторженно и радостно наблюдали за ними, но Алина не дождалась конца мелодии, неожиданно остановилась, торопливо раскланялась в ответ на аплодисменты и опять потянула Марата за собой. К подруге, по-прежнему сидевшей на скамейке.

— А теперь с Лерой.

Внезапно. И Лера поначалу вроде бы растерялась, посмотрела снизу-вверх неуверенно, вопросительно. Марат на волне ещё не отступившего драйва дёрнул бровью — ну а что? — подставил руку. Но Лера по-прежнему сомневалась, решалась несколько секунд, а потом всё-таки протянула свою.

Тоненькие пальцы легли Марату в ладонь, Лера, поднялась, аккуратно опираясь, шагнула следом, и другая рука точно так же почти невесомо коснулась его плеча. Но он даже сквозь ткань рубашки почувствовал нежное тепло, обхватил девушку за талию и сразу, поймав ритм, повёл. И опять получилось естественно, непринуждённо, только совсем по-другому.

Лерка худенькая, изящная, и почему-то представлялось, что настолько же невесомая, как и её прикосновения — можно подхватить на руки, приподнять без труда, заглянуть в глаза. Сейчас они прятались от Марата. Голова чуть опущена, лица почти не видно, только часть бледного лба между густыми тёмными прядями. Волосы, блестящие, шёлково-гладкие. От них пахло свежо и сладко, но не приторно, а приятно, очень по-летнему.

Наверное, с Лерой отжигать как с Алинкой не получилось бы. А и не надо. Так тоже хорошо — будто покачиваясь на волнах, плавно, медленно, осторожно. Но под конец, на последних аккордах, Марат, чуть отступив, всё-таки крутанул её, и Лера повернулась, грациозно, легко, но не удержала равновесия, видимо, от неожиданности, пошатнулась, привалилась к нему. Марат ухватил её покрепче, зафиксировал:

— Стой!

Улыбнулся.

Она выпрямилась, отстранилась, произнесла:

— Спасибо. — И сразу устремилась куда-то, а он, наоборот, некоторое время не двигался с места.

Ощущение было, будто не всё случилось, или промелькнуло незамеченным что-то важное. Может, потому что с Лерой они танцевали совсем недолго. Много ли там оставалось от песни после их с Алинкой выступления?

Одна мелодия и два танца, совершенно противоположные. А в горле почему-то жутко пересохло.

Марат подошёл к столу, налил в бокал минералки, опрокинул в себя.

Ух! Пузырьки газа ударили в нос, коварно защекотали, выдавили слезы. Марат сморгнул их, стараясь сделать это незаметно для посторонних, стёр мокрый след на щеке тыльной стороной ладони. Но совсем уж незаметно не получилось. Вездесущая Алина, словно чёртик из табакерки, неожиданно возникла рядом, уставилась поражённо.

— Пап! Ты чего? Так расчувствовался?

— Ага, — Марат ухватил за горлышко пластиковую бутылку, развернул нужной стороной с надписью «Сильногазированная». — Минералка сразила наповал.

— А-а, — с пониманием протянула Алина, но ещё несколько мгновений внимательно вглядывалась в глаза, потом попросила: — А мне налей.

Марат опять открутил крышку, плеснул в другой бокал. Минералка торжественно застреляла крошечными брызгами. Алина, в отличие от него, осторожно поднесла бокал ко рту, прижала к губам, наклонила, отпила. И тут же дёрнула кончиком носа, поморщилась, фыркая, часто заморгала.

— Теперь поверила? — хмыкнул Марат.

— Да я и не сомневалась, — оправдалась она. — Просто пить захотелось. А ты плакал хоть когда-нибудь?

— Когда маленьким был — наверняка.

— Маленькими все плачут. А потом?

— Нет, — уверенно заключил Марат. — Я слишком бесчувственный и суровый.

Алина решительно замотала головой, проговорила тихонько:

— Совсем неправда.

Ох, чёрт! А в глазах опять слегка защипало, и абсолютно точно не из-за минералки.

Так, Агишев, так. А как же заявленные бесчувственность и суровость? Что вообще происходит? Побочный эффект того, когда один воспитываешь дочь? С годами вдруг начинаешь размякать и таять без весомой причины?

32

В июне дни длинные, и всё равно медленно подкрадывались сумерки, наполняя воздух фиолетовой дымкой, приглушавшей цвета и звуки. Яркие краски перетекали с земли на небо, расцвечивая его оранжевым, красным, розовым, лиловым. Лёгкий ветерок потянул с реки, забирался под ворот рубашки, ерошил волосы, ласково трогал лицо. Марат перевёл взгляд с уходящей в перспективу широкой ленты реки на ближайший берег.

Лерка. Одиноко сидела у кромки воды на высоком валуне, чуть подавшись вперёд, сложив на коленях руки и тоже смотрела вдаль, задумчивая, немного печальная. Марат, не осознавая, зачем, для чего, как-то само получилось, стронулся с места, прошёл по мосткам, приблизился. Лера, заметив его появление, развернулась, вскинула голову, посмотрела с ожиданием, но ничего не сказала, тогда он спросил:

— Переживаешь?

Она не стала отказываться, убеждать, что нисколечко, даже не произнесла своё обычное «Всё нормально», опустила глаза, закивала, сжав губы.

— Понимаю. — Марат уселся рядом, на ближайший подходящий валун, почти коснулся плечом её руки. — А как я переживал, когда понял, что Алинку придётся к себе забрать и дальше с ней одному. И ведь без вариантов. Думал, всё, жизнь кончена. — Он тоже кивнул, глядя прямо перед собой, и улыбнулся. — А оказалось, вполне ничего. Теперь вроде даже доволен, что так случилось. Не с Галей, конечно, со мной. Что Алинка у меня появилась. — Он посмотрел на Леру. — И вообще — все вы.

Та тоже улыбнулась.

— Я же говорила.

— Про что? — Марат озадаченно свёл брови.

— Что у тебя получится. С Алиной.

Ну да, точно же. В самый первый вечер, когда девчонки перебрались в его дом, когда они с Леркой сидели у камина и разговаривали, почти на равных. Он ещё удивлялся, что может вот так по-взрослому беседовать с двенадцатилетней.

— А ведь правда. Вспомнил. — Марат прищурился иронично. — А, может, именно из-за этого и получилось, а? Тогда и я скажу. Что у вас всё будет хорошо. Обязательно. И у тебя, и у Жени. Лёва же — неплохой мужик. А сейчас как раз его Алинка подбивает спеть для твоей мамы. Хотела и меня втянуть, видимо, на подпевку. Или подтанцовку. Но я сбежал, пока она подходящую песню искала. И, по-моему, про Женю песен нет. По крайней мере никаких приличных.

Лера, подумав несколько секунд, подтвердила:

— Я тоже ни одной не знаю.

Но, похоже, любители романтичных сюрпризов и не стремились найти песню под имя. Микрофон визгливо зафонил, потом раздался голос Алины:

— А сейчас, специально для невесты особый подарок от жениха!

И зазвучала музыка, точнее, простые гитарные переборы, вроде бы что-то из шансона, а через несколько аккордов к ней присоединился голос. Сначала он подрагивал слегка неуверенно, запинался, а после окреп и разошёлся. И так душевно у Лёвы стало получаться, начиная с первого коротенького припева-рефрена:

Любимая… Любимая моя.

Любимая… Любимая моя.

И вроде куда уж проще, и текст незамысловатый, и мелодия, но ведь не это в песне главное, особенно когда вкладывается в неё искреннее неподдельное чувство.

Про разлуку ни слова, чур —

Это давняя наша боль.

Я с тобой говорить хочу

Про любовь. Про любовь.[1]

А, возможно, вовсе и не Алинка эту песню выбрала, а Лёва её и раньше знал, и она ждала подходящего случая, чтобы прозвучать наконец-то, и, слушая её, Женя наверняка таяла. Как давным-давно таяли девчонки, когда они с Виталиком вдвоём пели под гитару, но под живую, не в записи. Играл на ней Виталик, а Марат выстукивал ритм на том, что оказывалось под рукой: на столешнице, на лавочке или на собственной коленке.

Девчонки уверяли, что получается у него даже лучше, чем у приятеля — в смысле, петь — хотя, возможно, просто подмазывались, добивались внимания, и говорили, что он тоже непременно должен научиться играть. И он действительно пытался, даже запомнил что-то самое элементарное, но на большее терпения не хватило. А вот подпевать — это запросто. И никогда не возникало ни смущения, ни мыслей, что выходит недостаточно хорошо.

Они и на публику пошире пели, на концертах в школе, с однозначно оглушительным успехом. Марат и сейчас поймал себя на том, что неосознанно выбивает ритм пальцами по ноге, а, когда начался припев, не удержавшись, тихонько подтянул:

Любимая… Любимая моя.

Любимая… Любимая моя.

И посмотрел на Леру, видимо, почувствовав, что она посмотрела на него. Взгляд такой странный, вроде бы растерянный или изумлённый. Марат развёл руками, оправдался:

— Ну-у, проникся. Не ожидал, что у Лёвы так зайдёт. Видишь, значит, всё по-настоящему. И точно, всё хорошо будет.

Лера промолчала, не согласилась, но и не возразила, опять воззрилась на шатёр, уже подсвеченный электрическими огнями, дослушивая последний куплет. А Марат на этот раз не стал подпевать, хотя рефрен прозвучал всё тот же, настолько незатейливый, что даже не требовалось запоминать, но, наверное, слишком значимый, чтобы повторять его за кем-то просто так. И Лера слушала, с чуть опущенной головой, напряжённая, неподвижная, и смотрела на по-прежнему лежащие на коленях собственные ладони.

Они почти детские, маленькие, узкие, трогательные. Такие всегда хочется защитить, спрятать между своими, аккуратно сжать, чтобы не повредить ни в коем случае, потому что они кажутся невероятно хрупкими. Запястья тоненькие с остро выступающей косточкой. А платье такое, что хоть и с рукавами, но плечи открыты, контрастируют с тёмными волосами белизной кожи.

— Тебе не холодно?

Она ответила не сразу, будто решала, как ей на самом деле, потом мотнула головой:

— Не холодно.

— А то у меня в машине свитер есть, — предложил Марат, и опять она несколько мгновений молчала, прежде чем произнести:

— Не надо.

— Точно?

— Точно.

А потом неожиданно прилетело со спины:

— Лера!

Они обернулись одновременно.

Позади стоял парень. Самый обычный, лет под двадцать, не слишком высокий, слегка дрыщавый, с густой чуть кучерявящейся шевелюрой. Торопливо скользнул по Марату оценивающим взглядом и почти сразу переключился на Леру, выдохнул, довольно лыбясь:

— Привет. — Протянул ей руку. — Я приехал. Как обещал.

Она, ни секунды не раздумывая, ухватилась за неё, поднялась, заглядывая парню в глаза, потом посмотрела на Марата, пробормотала, немного смущаясь:

— Я недолго. Если будут спрашивать.

И тоже довольно улыбалась.

— Ясно, — произнёс Марат.

Верхняя губа нервно дёрнулась, и получилось вроде бы недовольно и резко, но просто потому что парнишка этот, ну, какой-то не очень. Одухотворённо-смазливый, совсем как Гоша. Неужели Лерка не замечала?

Похоже, действительно не замечала. Вместе с ним неторопливо побрела вдоль берега, прочь от мостков, и через несколько шагов он уже её облапал, обхватил рукой, положил ладонь на открытое плечо.

Марат отвернулся.

В принципе, ему-то что за дело? И Лерка уже достаточно взрослая, и у него никакого права в её отношения вмешиваться.

Интересно, а Женя-то знает про этого сладенького мачо?

33

— Кто это? — когда они отошли в сторону, спросил Вадим. — Муж твоей мамы?

— Нет. Это Марат, — пояснила Лера. — Алинин папа.

— Алинин папа? — озадаченно повторил Вадим. — А почему ты его называешь вот так, по имени.

— Мы так договорились. Он сам попросил. Давно ещё, когда только познакомились. Я тогда назвала его «дядя Марат». А его это «дядя», по-моему, так поразило. И по отчеству он отказался. Сказал, что мы не на работе же, дома.

— Понял, понял, — заверил Вадим торопливо, остановился, развернулся лицом к Лере. — И, может, больше не будем о нём говорить? Лучше о нас. — Они как раз дошли до зарослей каких-то декоративных кустов, довольно пышных и высоких, и теперь с понтона их не слишком было заметно. — И вообще лучше не говорить.

Вадим привлёк Леру к себе, наклонился, поцеловал жадно, сдавливая губы. А ей нравилось — именно так, без всяких показательно осторожных прикосновений, которые словно на пробу, словно не уверен. К чему это позёрство, обманная стыдливость и трепетность? Лучше уж сразу, с первого момента, забыть обо всём остальном, отгородиться от него, утопая в сладком томлении.

Лера обвила руками его шею, запустила пальцы в густые волосы, Вадим прижал её ещё теснее.

И такое ей тоже нравилось — целоваться долго и упоённо, ни на что не обращая внимания, не думая больше ни о чём. Потому что нет мыслей, есть только ощущения, сладкие, терпкие, будоражащие, разливающиеся жаром по телу, уводящие всё дальше и дальше в желаниях. А если кто-то увидит — пусть. Пусть! Какое ей дело до кого-то? И останавливаться только тогда, когда земля начинает уходить из-под ног от бешеной карусели в голове, когда даже с закрытыми глазами всё плывёт, и невозможно отстраниться друг от друга, потому что в одиночку просто не устоять.

А у Вадима ещё хватало сил тихонько шептать, но Лера не вслушивалась в слова, просто внимала нежным интонациям, прижималась виском к его щеке, гладила пальцами его шею. И мысли постепенно возвращались.

Или нет, не постепенно, а вдруг, ворвались, и абсолютно не те. Обдали жаром, словно внезапно взметнувшееся пламя, и, чтобы избавиться от них, пришлось произнести вслух:

— Вадим.

— А?

Она не сразу нашлась, что сказать, придумала на ходу.

— Может, всё-таки пойдёшь? К нам, туда, на пристань.

— Да ну, не знаю, — засомневался Вадим. — Зачем я там сейчас? По-моему, не самый подходящий момент.

— Почему не подходящий?

— У вас же свадьба. У твоей мамы. А тут — здрасьте. Сюрпри-из!

Лера с пристальным вниманием заглянула ему в глаза.

— Ты, что, боишься?

— Да почему боюсь? — возмутился Вадим. — Нет. Просто считаю, что не время. И не место. Зачем перебивать праздник? — Они опять медленно побрели вдоль берега, держа друг друга за руку, тесно переплетя пальцы. — Тем более этот… как его? Марат? Когда я пришёл, на меня та-ак посмотрел.

— Как? — осторожно поинтересовалась Лера.

— Недобро, — Вадим театрально нахмурился. — Вот я и подумал, что он твой отчим. Теперь за тобой присматривает и одну никуда не отпускает. — Потом многозначительно ухмыльнулся. — А не одну — тем более.

— Да ладно тебе, — Лера пихнула его локтем. — Не выдумывай. Никто за мной не присматривает. И вообще, у мамы с Лёвой ночью самолёт. Точнее, ближе к утру. Они улетают в Испанию. На недельку. В свадебное путешествие.

— И ты с ними?

— Я-то зачем?

— Значит, ты остаёшься? — чётко разделяя слова, заключил Вадим. — Одна?

— И что, что одна? — Лера недоумённо дёрнула плечами. — Я ведь не маленькая. И к сессии удобно готовиться — тишина и покой.

— Ну да, точно, — поддакнул Вадим, с самым серьёзным видом. — К сессии надо готовиться.

Они учились вместе, в политехе на архитектурном, точнее, почти вместе. Вадим старше на курс, и специальности немного разные. У него — проектирование, а у неё — дизайн городской среды. И как-то раз пересеклись в одной компании, собравшейся в Молодёжном центре. Лера, возможно, на него и внимание не обратила бы, просто Вадим в тот момент разительно отличался от остальных. Не какими-то внешними данными, одеждой или яркой привычкой. Своей отстранённостью, обособленностью и сдержанностью на фоне общего весёлого возбуждения.

Кто-то спросил:

— А почему Вадим такой?

Кто-то другой ответил:

— Да его Настя бросила.

— Чего вдруг?

— Ну, типа, наигралась, надоело, захотелось смены впечатлений. Сам не понял, что там у них произошло.

А Лера услышала и сначала просто пожалела. Она слишком хорошо понимала, как это — быть влюблённым без взаимности, без надежды и твёрдо знать, что уже ничего не изменится. Никогда.

Настю она тоже знала. Однокурсница Вадима, с копной непослушных рыжих кудрей, шумная, беззастенчивая, временами излишне прямолинейная и даже чуть грубоватая. Слишком заметная, никак не пройдёшь мимо, не увидев, не создашь впечатление, что её поблизости нет — всё равно же никто такому не поверит. И от этого вдвойне тяжело — вроде и находишься рядом, а не дотянуться. И преграды не разрушить. Потому что они не материальные, потому что они существуют в сознании и в душе. И не только в твоих.

Вот Лера так и поступила — просто налила чая в две кружки, просто подошла, одну протянула Вадиму:

— Держи.

И больше и добавлять ничего не собиралась, тем более пристраиваться рядом, он сам пригласил:

— Садись.

И Лера села на соседний стул. Вадим, оказавшийся ближе к столу, подхватил с него печенюшку, тоже протянул Лере, тоже произнёс:

— Держи.

Словно они какой-то тайный ритуал совершили, известный только им двоим. И всё равно — ничего особенного. Пили чай, молчали, но потом всё-таки разговорились, начав с самых простых вопросов.

— Ты ведь не с нашего курса?

— Я с первого. И специальность другая.

— Дизайн? Или вообще другой факультет?

— Ага, дизайн.

А когда расходились по домам, выяснилось, что им по дороге, вот совсем по дороге, по одному маршруту с разницей всего в три остановки: Вадиму ближе, Лере дальше. Но перед тем, как выйти из автобуса он спросил:

— Тебя проводить?

Она пожала плечами.

— Да я и сама доберусь.

— Тогда, пока!

— Ага, пока.

Разбежались и мыслей никаких, будто это может иметь продолжение, во что-то вылиться. Наверняка и Вадим о подобном не думал, не до того, он ведь совсем недавно с девушкой расстался. Но через несколько дней они встретились уже утром по дороге в университет, случайно. Или нет.

Не в том смысле, что кто-то из них нарочно подстерегал момент, поджидал нужный автобус, а в том, что было предрешено сложиться именно так, не иначе. Они не могли не совпасть, потому что в тот момент подходили друг другу идеально. Вот и закружило их легко и быстро в водовороте чувств, одном на двоих.

34

Реагировать на призывный сигнал домофона Лера не торопилась — никого не ждала, да и время уже не самое подходящее для гостей, за окном начало темнеть, а ведь летом темнеет поздно. Она неспешно добрела до прихожей, взяла трубку:

— Да.

— Доставка пиццы, — прилетело в ответ позитивно-бодрое.

— Я же не заказывала, — озадаченно выговорила Лера, но вовремя сообразила. — Вадим, ты?

— Я, — тут же последовало чистосердечное признание. — И не один. Реально с пиццей. Так ты нас впустишь?

— Ну-у, — протянула Лера задумчиво, будто и на самом деле решая. — Если с пиццей, то… конечно. — Нажала на кнопку на аппарате и сразу принялась отпирать дверь.

Открыла её и вслушивалась в торопливую дробь шагов по лестнице, та становилась всё громче, приближалась, разгоняя тишину.

— Привет! — Вадим стремительно пересёк площадку, оказавшись рядом, отвёл плоскую коробку с пиццей в сторону, поцеловал в губы. — Я подумал, что ты тут скучаешь в одиночестве, и мы пришли его скрасить. Хотел ещё вино прихватить. Но вино с пиццей — это как-то странно.

— Ничего. У меня сок есть, — заявила Лера, захлопывая за ним дверь. — Апельсиновый. Подойдёт?

— Самое то, — кивнул Вадим, обвёл прихожую взглядом. — Нам куда?

— Туда, — Лера махнула рукой в сторону кухни, и уже там выяснилось, помимо коробки Вадим принёс ещё небольшой пакет.

— Что это?

— Сейчас увидишь, — он поставил пиццу на стол, запустил руку в пакет, вытащил из него пузатый тёмно-красный цилиндр, и сразу ещё один, и ещё.

— Свечи? — удивлённо воскликнула Лера.

— Угу.

— А в следующий раз ты ёлочную гирлянду принесёшь?

Вадим расстроенно выгнул брови, насупился, поинтересовался с раскаянием:

— Ты хотела ёлочную гирлянду?

— Нет, — Лера замотала головой, взяла одну свечу, сжала в ладони. — Совсем не хотела. Мне вообще кажется, гирлянда — это слишком по-детски, банально и глупо. И не по-настоящему. Просто мишура. Да ещё мнимая, только на время. Сначала фейерверки, салюты, блёстки, а уже через неделю — ёлку на помойку.

— Лер, — с ещё большим раскаянием протянул Вадим, с опаской поглядывая на её руку, — я не принесу гирлянду. Честное слово. И свечи сейчас уберу.

Но она остановила его.

— Не надо. — Улыбнулась мягко. — Свечи — это другое. — Отодвинув коробку с пиццей, сама расставила их на столе, пальцем дотронулась до упругого фитиля, провела круг по краю.

— У тебя зажигалка есть? — с деятельным видом поинтересовался Вадим.

— Спички.

Лера достала коробок, тот, конечно, заметно отличался от обычного, открыла.

— Ого! — произнёс Вадим удивлённо. — А почему они такие длинные? Первый раз вижу.

— Это специальные. Для каминов, — пояснила она.

— А разве у вас здесь есть камин?

— Нет, конечно. Ты что? В типовых квартирах не бывает, — Лера вытянула одну. — Просто мне нравятся такие. И горят дольше.

Вадим тоже достал спичку, повертел в пальцах, выставил перед собой.

— Прямо огни бенгальские.

— И совсем нет, — возразила Лера, а он сразу спохватился:

— Ой, прости. Я не подумал, а это же тоже из компании ёлочных гирлянд и фейерверков. — Вадим заглянул ей в лицо, спросил осторожно: — Ты Новый год не любишь?

— Нет, — произнесла Лера, но тут же сообразила, что её ответ можно истолковать и как отрицание, и как подтверждение, пояснила подробно: — Новый год люблю. Да и фейерверки тоже. Не люблю напрасные ожидания. — Улыбнулась. — Но это не важно. Сейчас — не важно. — Посмотрела на свечи. — Можно, я сама зажгу? Ладно? Хотя бы одну.

Вадим кивнул. Она чиркнула спичкой по узкой стороне коробка, и огонёк вспыхнул, стрельнул искрой, весело заплясал, вытягиваясь вверх. Лера подожгла один фитилёк.

— Давай и остальные, — предложил Вадим. — А я пока свет выключу.

Щёлкнул выключатель, и темнота немного сгустилась, заполняя углы, и только над столом да рядом с ним растекался неровный дрожащий свет, по-особому тёплый, даже имеющий свой звук, почти живой. Вадим приблизился со спины, обнял, наклонился к уху, тронул его губами — у Леры дыхание перехватило от этого лёгкого касания, и мурашки пробежали по рукам — спросил:

— Можно я сегодня никуда не уйду? Останусь. У тебя.

Для неё не стали полной неожиданностью его слова. И так ей тоже нравилось — сразу определить по-честному, а не делать вид, что получилось чисто случайно, что заранее ни на что не рассчитывал. Она ведь тоже предполагала, тоже подумала сразу, когда он только пришёл. И не возразила, своим мыслям не возразила. Хотя, если произойдёт, для неё всё будет впервые.

Да, будет. Она так решила. Потому что с Вадимом ей хорошо, потому что ему она доверяет, потому что…

— Можно.

Она развернулась, обхватила руками его шею, сама потянулась к его губам. Он откликнулся, жадно, несдержанно, притиснул её к себе, почти вдавил, заставив чуть откинуться назад, выгнув спину, теснее прижаться низом живота и бёдрами. И пламя свечей трепетало, как разгорающийся в теле огонь желания.

— Пицца ведь подождёт? Правда? — проговорил Вадим, судорожно выдохнув и сглотнув. — А где твоя комната?

В его глазах тоже мерцали, отразившись, оранжевые всполохи, завораживали, влекли, и Лера прошептала:

— Пойдём.

Вадим на короткое время выпустил её из рук, но не отстал ни на шаг, а, стоило оказаться возле дверного проёма, ведущего в комнату, опять поймал, но притиснул уже не к себе, а к стене, надавив ладонями на плечи. Мягко обхватил шею, провёл пальцами по ключицам. Потом ладони скользнули вниз, вдоль её тела, на мгновенье замерев на груди, добрались до живота, спустились ниже, забрались под подол футболки и опять двинулись вверх, увлекая его за собой.

Теперь уже Лера сглотнула, опять выгнулась, приподняла руки, позволяя стянуть с себя футболку, добраться до застёжки бюстгальтера. Потом сняла с Вадима рубашку-поло, уронила рядом с собой, а сама смотрела на его ладони, опять касавшиеся её, как они скользили по телу, гладили, ласкали, а потом ухватились за пояс шортов, потянули вниз, спуская с бёдер, открывая всю, без остатка. И даже собственное смущение возбуждало только сильнее, смешиваясь с распутной нетерпеливостью желания, томительным жаром пульсирующего внизу живота.

Нет, она не наивная маленькая девочка и не станет всего лишь мечтать и ждать несбыточного.

35

В воскресенье их пригласили на новоселье к одному из заказчиков. Алина выслушала скептически, выдала:

— Так поезжай. А я-то тут при чём?

— Меня вместе с тобой пригласили, — пояснил Марат.

Она в недоумении дёрнула плечами.

— И зачем я там кому-то понадобилась?

— Хозяин очень жаждет тебя со своим сыном познакомить.

— Пф! — выдохнула Алина. — А ты хоть его видел? Этого сына.

— Нет. Но он вроде как твой ровесник или чуть постарше. Студент.

— И наверняка страшненький. Раз папа его с девушками специально знакомит. Или полный придурок. Типичная золотая молодёжь.

— А ты, что, не золотая молодёжь? — поинтересовался Марат, напомнил важно: — У тебя отец — солидный бизнесмен.

Алина опять критично фыркнула.

— Да не тянете вы с дядей Пашей на олигархов.

Ну да. Разве оно хоть когда-нибудь из натуры выветрится — детство в старом спальном районе, застроенном типовыми блочными домами, в которых получали квартиры в основном работяги с заводов да мелкие служащие с доходами не выше самого среднего.

— А тебе обязательно олигархи? — ухмыльнулся Марат. — Так и Демидов всего лишь зам начальника налоговой.

Хотя домину отгрохал — будьте-нате. По индивидуальному проекту, который несколько раз переделывали. Хозяину казалось, что выходило то слишком пафосно, то чересчур простовато. В итоге получился почти за́мок, пусть и достаточно скромный, с угловыми башенками, огромным парадным крыльцом, внутренним двориком. Оставалось только ров вокруг вырыть, заполнить водой и соорудить подъёмный мост на цепях.

— Ой, блин! — хихикнула Алина, увидев и заценив всё это великолепие. — Пап, это реально вы строили?

Марат сурово глянул на неё.

— Ты, давай, веди себя прилично. Не подставляй отца. Налоговая всё же.

Она в ответ состроила рожицу, потом сосредоточенно прищурилась.

— А вы с этим замом уже случайно не договорились нас поженить?

— Ты считаешь, я на такое способен?

Кстати, сыночек у Демидова оказался вполне приличным. Точно, не страшненький и не развязно-наглый. Серьёзный, вежливый, улыбчивый. Или просто временно строил из себя паиньку по настоянию папаши? По крайней мере Алина после знакомства не выглядела недовольной или излишне критичной.

Ещё и самому Марату крупно свезло: заприметила его какая-то юная дева лет, наверное, восемнадцати-двадцати, начала подкатывать. Внешне она была очень даже ничего — всё на месте и такое как надо. Волосы эффектными локонами, губки, грудь, попка, ноги длиннющие, может, только чуть худоватые, но это уже мелочи. А в остальном — такая забавная. С этими её детскими подкатами, с многозначительными томно-игривыми поглядываниями, тереблением закрученной прядки и закусываем губы.

По молодости он бы точно такую не пропустил, тогда же было в принципе не важно, что у неё в голове и в жизненных приоритетах. Главное, что уламывать бы долго не пришлось. Так, чуток, чисто для проформы, пока она не посчитает, что достаточно набила себя цену, пока не убедится, что он готов её хоть на руках носить.

Да не фиг делать, донесёт. До кровати однозначно. На что только не окажешься способен, если в перспективе обрисуется секс с охренительной красоткой без комплексов?

Хотя и не факт, что по тем временам она бы таким простым парнем, каким тогда был Марат, заинтересовалась. У неё же наверняка родители не абы кто, раз тусуется здесь. Даже и не пересеклись бы. Негде — ни общих мест, ни поводов нет. Но теперь уже ему неинтересны такие глупые деточки. А для чего они могут понадобиться? Убедиться, что он ещё о-го-го, раз на него юные красотки западают? Так пока он не настолько в себе сомневается.

Аж неудобно с ней. Вроде и повода не давал, если только на автомате улыбнулся, случайно зацепив взглядом, а она прямо так воодушевилась, раз за разом настойчиво оказывалась рядом, завязывала разговор. При первой же возможности гордо сообщила, что учится в Академии управления. Если он, конечно, правильно запомнил. А когда сели за стол, устроилась на соседнем стуле, подхватила бокал с шампанским, прижала к губам, отпила чуть-чуть, не сводя с Марата сияющих глаз.

Через минуту он почувствовал лёгкое прикосновение к щиколотке. Маленькие горячие пальчики забрались под брючину, медленно и, по расчёту, чувственно заскользили вверх. А он едва удержал насмешливую улыбку и желание прикрыть лицо рукой.

Да где ж она всего этого нахваталась? Киношек пересмотрела? Любовных романчиков перечитала?

Марат повернулся к ней, дёрнул бровью, потом поманил рукою, сам наклонился и, когда дева тоже наклонилась, нежно прошептал ей на ушко:

— Солнышко, тебя что-то беспокоит?

У неё глаза торжествующе заблестели, она ухватила прядку, закрутила между пальцев.

— Возьмёте меня к себе на фирму?

— Зачем?

— Ну-у ка-ак… — многообещающе промурлыкала дева, завлекательно улыбаясь. — На лето. В качестве практики.

— А-а-а, — в тон ей протянул Марат с пониманием, — в качестве практики. Чтобы ты и там ко мне подкатывала? Но, знаешь, в чём дело? Я секс на рабочем столе не практикую. Я на работе — работаю. — Он развёл руками. — Да, вот так странно. А ты лучше возьми свой телефончик. У тебя же интернет подключён? И найди там сайт знакомств. Или, чтобы не искать, не ждать, а прямо сейчас — вон видишь парня? — указал на первого попавшегося на глаза приятеля хозяйского сыночка. — Он тебе больше подойдёт. И наверняка у него тоже в данный момент несла-або подгорает.

Дева помрачнела, негодующе втянула щёки, но Марат не стал слушать, что она там прошипела тихонько. Да что с неё взять? Маленькая дурёха. Хорошо, что его Алинка не такая. Да и Лера тоже. Просто невозможно их представить с подобными ужимками. Хотя — Алинка способна, но если только чисто по приколу, подразнить или устроить цирк. А Лера… ей подобное и в голову не придёт, посчитает совершеннейшей глупостью.

36

На Настю Лера наткнулась, выйдя из университета после сдачи экзамена. То есть как наткнулась? Одна спустилась с крыльца, другая подходила к нему — просто случайно пересеклись и разошлись бы, как обычно, даже без дежурных «приветов», потому что не настолько были знакомы. Возможно, Настя и понятия не имела о Лерином существовании. Хотя, как оказалось, очень даже имела. Она не проскочила мимо, скользнув равнодушным взглядом, а ещё на подходе, чуть прищурилась, будто пыталась что-то вспомнить и осознать, а поравнявшись окликнула:

— Постой, — даже преградила дорогу рукой, словно беспокоилась, что Лера сейчас резко рванёт с места и сбежит. Но та притормозила, вскинулась вопросительно:

— А?

— Ты ведь — Лера? — по-прежнему прицельно щурясь, уточнила Настя.

Не угадать, о чём она хочет поговорить, было просто невозможно. Как и отрицать свою личность не имело смысла.

— Да.

— То есть, это ты сейчас с Вадиком?

Не «теперь», а «сейчас», будто у него девушки меняются минимум каждые две недели.

— И что?

Настя приподняла брови, уточнила многозначительно:

— И, значит, у вас всё серьёзно?

Лера невозмутимо посмотрела ей прямо в глаза.

— Насть, а твоё-то теперь какое дело? — спросила бесцветно. — Ты же его бросила.

— А ты подобрала.

Даже не риторический вопрос, утверждение. Поэтому и отвечать на него не обязательно. Лера и не стала. Даже с учётом, что произнесено оно с обидной интонацией, пусть и не слишком нарочитой, но зато подчёркнутой насмешливо изогнутыми уголками рта, и всё же не настолько, чтобы на подобное реагировать. Хотя очень хотелось произнести: «Ну что? Отвела душу? Успокоилась?», но обычно игнор и молчание задевают куда сильнее.

Вот и Насте не понравилось, что ей не ответили. Она вздёрнула подбородок, посмотрела из-под полуопущенных век сверху-вниз, поинтересовалась со снисходительной заботой:

— А не боишься, что Вадик к тебе чисто с горя перекинулся? Только затем, чтобы меня побыстрее забыть.

— Не боюсь.

— Ну да, — кивнула Настя, смерила оценивающим взглядом, — Вадимчик на дешёвку не купится. Он любит что-нибудь особенное. Я прям рада. И за него, и за тебя, что ты вся такая, в себе уверенная. — Ещё раз кивнула, улыбнулась показательно. — И, что, даже счастья на прощание не нужно желать?

— Не нужно, — подтвердила Лера. — И без пожеланий обойдусь.

— Ну, смотри. Я ж от души, — заверила Настя, но Лера только головой мотнула.

— Я правда обойдусь.

И обходилась. Уже вечером Вадим был с ней рядом, и смешной и беспомощной казалась запоздалая Настина ревность. Гуляли, болтали, ловили короткие моменты для незаметных откровенных прикосновений. И у Леры все дома, и у Вадима, негде остаться наедине. Но можно утром, когда родители на работе. Не всё же время без остатка посвящать исключительно сессии. Тем более, у них часть экзаменов не совсем обычные, а в виде проектов, которые нужно подготовить заранее, а потом только сдать или защитить. Но это ведь не диплом, не слишком сложно.

В парке остановились на мостике через узкий канал, возле перил. Вадим придвинулся, прижимая к ним Леру, обнял, и смотрел, дразня взглядом, приоткрытыми губами, лёгкой улыбкой. Она положила ладони ему на плечи, чуть откинулась назад, всё-таки не сдержавшись, прикоснулась пальцами к подбородку, провела вдоль, рассчитывая добраться до губ, но тут зазвонил мобильник. Не у неё, у Вадима. Запел и никак не желал затыкаться.

Вадим вытащил телефон из кармана брюк, глянул на экран. Лера не поняла, то ли расстроился, то ли растерялся — слишком уж долго всматривался в загоревшуюся на нём надпись, раздумывая ответить или нет. Так что ей самой очень захотелось узнать, кто там, но не решилась спросить. А Вадим отодвинулся, даже чуть отвернулся, и всё-таки мазнул по значку соединения, прижал мобильник к уху:

— Привет. — Вслушивался в чьи-то слова и повторял: — Да. Да. Да. — А потом вдруг: — Нет. Прямо сейчас не получится. — И опять слушал. Лера заметила, как напрягся желвак на его повёрнутой к ней скуле, как дрогнул подбородок. — Ну-у, хо-орошо. Ладно. Я скоро буду.

Он посмотрел на Леру, но какое-то время молчал. Да в принципе она понимала, что он хотел сказать.

— Лер, извини, — начал медленно, а потом всё быстрее: — Мне идти надо. Прямо сейчас. Извини, ладно.

Она спросила встревоженно:

— Что-то серьёзное случилось?

Вадим замотал головой.

— Не совсем. Я тебе потом расскажу. Извини. Я пойду? Ладно?

— Да, конечно.

Но до выхода из парка они дошли вместе и потом ещё до остановки. Лера осталась на одной стороне улицы, а Вадим почему-то перешёл на другую. Хотя, если домой, им же в одну сторону. Значит, ему куда-то ещё, просто он не сказал.

Остановки располагались почти напротив и, пока не подъехал нужный транспорт, они переглядывались, улыбались. Значит, и правда, ничего плохого или слишком серьёзного не случилось, и можно сильно не беспокоиться. А, отъезжая на автобусе, Вадим махнул из окна.

Позже, перед тем, как лечь спать, Лера ему написала коротко и просто: «У тебя всё нормально?» Он ответил почти сразу «Ага» и добавил стикер с сердечком, а после ещё пожелал «Спокойной ночи».

Два дня они не виделись, только немного переписывались. Из-за экзаменов. По крайней мере Лера думала, что именно по этой причине. Наверное, скорее всего.

Да что себя обманывать? Не так, нисколько, даже не близко. Совсем по другой.

Из-за Насти. Теперь-то Лера точно знала, своими глазами увидела, и даже не издалека, а чуть ли не в упор. Потому что слишком поздно разглядела: её, то есть Настю, и Вадима. Вместе. Не гуляющих, не беседующих, не сидящих за одним столиком в кафе. Целующихся. В открытую, на улице. И больше шага сделать не получилось, словно упёрлась в невидимую преграду.

Да и чёрт бы с ней, с дорогой вперёд, уходить надо было, а Лера с места сдвинуться не могла. Стояла и смотрела — как последняя дура. Ещё и не верила до конца. Вот не верила, глупо, но не верила. Ну мало ли — галлюцинация, мираж, солнечный удар, кислородная недостаточность. А Настя оторвалась от Вадима и сразу повернулась в Лерину сторону, будто ощутила её присутствие или… точно знала о нём.

Скорее всего, именно знала. И поцелуй этот демонстративный устроила специально, увидев Леру раньше, чем та успела заметить их двоих. И в глазах у неё светилось даже не торжество, а ленивая снисходительная насмешка: «Ну и кто был прав?»

На мгновение отведя взгляд от поверженной соперницы, Настя что-то сказала Вадиму. Тогда и он повернулся — слишком резко, слишком поспешно — поражённо уставился на Леру. А Настя опять ему что-то сказала. Видимо, потребовала разобраться, расставить все точки над «и» — прямо сейчас, не откладывая. Чтобы самой видеть, как это будет происходить.

А Лера опять не смогла развернуться и уйти, только растерянно попятилась, когда Вадим, направляемый Настиными словами и взглядом, послушно зашагал в её сторону, окликая:

— Лер, ну, Лер. Подожди! — нагнал, ухватил за руку, не давая сбежать. — Извини. Надо было сразу сказать. Но я не знал, как. Не хотел тебя обижать.

Ну да, так-то безболезненней и безобидней, когда она сама наткнулась и узнала сама. Без вступлений, без предупреждений. Можно было обойтись и совсем без разговора. И без него ведь уже всё понятно.

— Понимаешь. Я думал всё прошло. Уверен был. А на самом деле — только казалось. Ничего не забылось и не ушло. Ну прости. Я знаю, что это по-свински, подло по отношению к тебе. Но что я могу сделать? Я всё ещё Настю люблю.

Правильно. А ей он даже и не признался ни разу. Так какой спрос? Не врал, не вводил в заблуждение, не обещал. А его, сжимавшие её запястье пальцы, будто сделанные из раскалённого металла, обжигали до боли. И мысли обжигали.

Ведь тогда, два дня назад, вечером это же наверняка Настя звонила, потому Вадим настолько и растерялся, глядя на экран телефона. Прочитал её имя и думал: почему вдруг, зачем? А затем, чтобы сказать: у него пока ещё есть шанс всё вернуть, но только если прямо сейчас, безотлагательно, доказав, кто для него на самом деле важен. Единственный шанс, больше не будет, и он не стал его упускать. И это понятно. Она бы тоже не упустила, если бы…

— Лер, ну почему ты молчишь? Ну, скажи что-нибудь?

А они действительно Вадиму так нужны? Её слова. Да совершенно ни к чему.

Лера вырвала руку из его пальцев и — наконец-то! — развернулась и пошла, подгоняемая в спину раз за разом повторяемым собственным именем. Хотя оно вроде бы звало, жалобно, раскаянно, виновато, но уши хотелось заткнуть, чтобы его не слышать, или самой заорать: «Да заглохни ты уже! И забудь».

Нет, не станет она ни затыкать, ни орать — лишний раз шевелиться. Никакого желания. Она бы и не шла, но ноги сами несли. Словно игрушка инерционная, которая не остановится, пока не закончится завод, пока не раскрутится до конца сжатая пружина. Или пока не сломается.

И свет начал меркнуть. Нет, не метафора. Просто тучи наползли, с утра уже хмурилось, а прогноз обещал дождь, вот и сдержал обещание.

Сначала редкие крупные капли упали на асфальт, расставляя на нём тёмные точки, затем многоточия, а потом всё слилось, соединилось в одно целое влажными мазками и штрихами: небо и земля, деревья и трава, дома и асфальт, дождь и слёзы.

37

Капли барабанили по крыше громко и настойчиво, даже шум двигателя их не заглушал, чертили на стёклах короткие и длинные линии. Дождь разогнал прохожих, только машины проносились по-прежнему часто, поднимая с дороги фонтаны брызг. Наверняка Марат не заметил бы, на скорости просто проскочил бы мимо, но заранее притормозил перед перекрёстком. А, возможно, и заметил бы, даже если бы пролетал мимо на сверхзвуковой, потому что это слишком бросалось в глаза: девчонка, медленно-медленно бредущая по тротуару, без зонта под проливным дождём, будто бы его совсем и не было. Хотя сама она давно и безнадёжно промокла, но, кажется, и этого не чувствовала или не понимала. А ещё — это была не проста странная незнакомая девчонка. Очень даже знакомая. Лерка.

Вот ненормальная. Да что ж она творит? Придумала тоже — романтичную прогулку под летним ливнем.

Машина подкатила к краю тротуара, Марат распахнул дверь. Зонта у него тоже не было. Да к чему он вообще, когда можно из машины сразу в здание?

— Лер. Лерка, стой! Ты в своём уме? Мокрая же насквозь.

Марат встал у неё на пути, не дожидаясь от неё ни слов, ни вообще хоть какой-то реакции, накинул ей на плечи расчётливо прихваченный из машины пиджак, запахнул, даже застегнул на одну пуговицу. Потом развернул Леру, подтолкнул в нужном направлении.

— Давай, шагай. В машину, быстро. Что ещё за глупая романтика? Заболеть хочешь?

Она так и не произнесла ни слова, не оправдалась, не возразила, зашагала послушно, хотя и опять слишком медленно, и потому снова пришлось её подтолкнуть. Марат открыл перед ней дверь, дождался, когда она заберётся, захлопнул, торопливо обогнул машину, уселся сам. Всего несколько минут прошло, а он тоже успел основательно промокнуть.

— И чего ты тут бродишь? Под ливнем. Нашла развлечение. Пристегнись. — Хотя ей неудобно, руки-то под пиджаком. — Ладно. Давай я сам.

Он наклонился, перегнулся через неё, подцепил ремень, потянул, защёлкнул в замке, распрямившись, посмотрел внимательно. Мокрые волосы прилипли к мокрым щекам. Да даже ресницы мокрые. Губы бледные, замёрзшие.

— Лер, что происходит?

— Ничего. Просто гуляла под дождём.

— Ле-ра.

— Всё нормально.

Ну да, конечно. Вечный ответ.

— Хорошо. Поехали. К нам. Не возражаешь?

Или лучше её домой отвезти, сдать на руки Жене? Пусть она разбирается.

А если там никого? А у него точно Валентина Михайловна на месте. Несмотря на то, что необходимость в её постоянном присутствии давно отпала, она по-прежнему жила с ними. И Алинка должна быть. Обычно та заранее без стеснения сообщала, если куда-то собиралась, демонстративно декларируя «У меня такие-то планы, и я не желаю их скрывать, потому что я такая взрослая и сама решаю, что мне делать, как поступать и с кем куда ходить. А остальные пусть принимают к сведению и даже не пытаются вмешиваться». Но ни вчера вечером, ни с утра она ни о чём подобном в известность не ставила.

Лера опять промолчала. Будем считать, не возражала. Отвернулась к боковому окну. Марат тряхнул головой. Успевшая скопиться в волосах вода собралась и тонким ручейком пробежала вдоль по шее, под ворот рубашки. Ощущение не из приятных.

Да и остальные ощущения какие-то не слишком, беспокойные, раздражающие. И влажные дорожки на девичьих щеках — они точно только из-за дождя?

Лера поёжилась, приподняла одно плечо, провела по подбородку, стирая с него капли лацканом пиджака, и опять застыла неподвижно, откинувшись на спинку кресла.

Заехали в гараж, Марат заглушил мотор, а она даже не шелохнулась.

— Что? И отстёгивать мне?

Промолчала, только глаза опустила.

Ну ладно, отстегнул. А дверь с её стороны тоже ему придётся открывать? Хотя он и не против. Видно же, что ей фигово. Кажется, ещё и дрожать начала.

Но нет, зашевелилась, высвободила руку, отогнула рычажок, принялась выбираться, долго, Марат успел и вылезти, и машину обойти. А Лера выпрямилась и почему-то сразу попыталась снять пиджак. Торопилась вернуть? Решила, он тоже мёрзнет?

— Подожди, — остановил её Марат, ухватил за плечи, на мгновение крепко сжал их, но сразу отпустил, отодвинулся на шаг. — В дом войдём, там и снимешь. Сейчас-то чего?

А когда действительно оказались в доме в первую очередь крикнул:

— Алин! Ты где? Валентина Михайловна!

Те появились почти одновременно — Алинка на верхних ступеньках лестницы, помощница по хозяйству со стороны кухни. Обе ошарашенно уставились на них.

— Господи, Лера, — всплеснула руками Валентина Михайловна. — Тебя как будто из реки выловили.

Вот не хватало только — из реки. Тоже, нашли русалочку.

Алинка сбежала вниз, перепрыгивая через ступеньки.

— Лер. Лера. Ты чего такая? Ты где была?

— Гуляла, — ответил за неё Марат. — Не заметно что ли?

Но его никто не слушал. Алинка вцепилась в подругу, потащила за собой наверх. Ну, сообразят же, что делать, не маленькие. Возьмут полотенце, найдут, во что переодеться. Они по размеру, наверное, одинаковые.

— Пойду, огонь в камине разведу. — Марат оглянулся на Валентину Михайловну. — И, наверное, хорошо бы чаю горячего.

Она кивнула.

— Конечно. Только я получше средство знаю. — Но, прежде чем отправиться на кухню, заметила: — И вам бы тоже переодеться.

Теперь уже Марат согласился:

— Да, само собой. Сейчас.

И всё-таки сначала двинулся в кабинет, развёл огонь в камине: девчонки же обязательно к нему припрутся. Да и здесь, действительно, отогреваться лучше всего.

Он и сам немножко постоял у приоткрытой дверцы, наблюдая за весёлым танцем оранжевых всполохов, ощущая начавшееся растекаться в воздухе тепло. Потом дошёл до комнаты, переоделся, а когда опять вернулся в кабинет, и правда застал в нём девчонок. Устроились на диване, рядышком, прижимаясь друг к другу плечами, завернувшись в один на двоих плед, тихонько шушукались и короткими глотками что-то осторожно отхлёбывали из больших прозрачных чашек.

А Марат тут вроде бы и не к месту.

Вышел тихонько, в холле встретился с Валентиной Михайловной. Та держала в руках широкое блюдце, а на нём стояла ещё одна прозрачная чашка с чуть мутноватым солнечно-золотистым напитком.

— Держите, Марат. Только аккуратно. Очень горячий.

Он поинтересовался с нескрываемым любопытством, потому что у самого никаких предположений не появилось:

— Что это?

— Сбитень. Мёд, лимон, имбирь, гвоздика, — перечислила Валентина Михайловна, посмотрела вопросительно. — Или хотите что-то покрепче?

— Нет, — возразил Марат уверенно. — Сегодня точно нет. Как-то… — и не договорил.

Просто — как-то так.

Лучше он пойдёт, наберёт воды погорячее в мини-бассейн. Давненько не устраивал себе такую расслабуху. И этот с собой прихватит. Как его? Сбитень. Цвет красивый и аромат приятный.

38

Ночевать Лера тоже осталась у них, и Марата это более, чем устроило. Больше не хотелось никуда тащиться, даже за рулём. А отправлять девушку домой своим ходом — это как-то несерьёзно. Хотя Лёва с Женей могли за ней приехать, но опять же — зачем ставить на уши кучу народу, когда всё решается очень просто? Да и проводить в этом доме ночь Лере не впервой. А Женя с Лёвой пусть ловят момент, пока одни в квартире.

Если честно, Марат вообще чуть не вырубился прямо в бассейне, разморённый теплом, покоем и терпко-медовым вкусом согревающего напитка. Очнулся от полудрёмы потому что вдруг показалось, или приснилось, будто он здесь не один. Вскинул голову, огляделся по сторонам — точно всего лишь показалось. И, наверное, он давненько уже здесь отмокает, надо выбираться, пока не заснул по-настоящему.

В кабинете никого уже не было, только огонь в камине догорал. На первый взгляд, который оказался ошибочным.

Девчонок тоже сморило, прямо тут на диване, они сползли на подушки, мерно посапывали в унисон. У Алинки ноги свесились с края, а Лера сжалась комочком, лицом к диванной спинке, рассыпавшиеся тёмные пряди закрывали щёку. Марат стоял и смотрел, решая: оставить подружек в покое или растолкать, отправить по комнатам?

Алина вздохнула во сне, кажется, захотела перевернутся, но только беспомощно задвигала ногами, недовольно нахмурилась и открыла глаза. Увидела Марата, вопросительно протянула ещё не особо соображая:

— Па-ап?

— Что?

Она очухалась, приподнялась, уставилась на подругу:

— Мы заснули что ли?

— Похоже на то, — сочувственно кивнул Марат.

Алина поднялась, и теперь они уже вдвоём стояли перед диваном, разглядывая Леру и думали: будить — не будить? Кажется, она не собиралась просыпаться, спала очень крепко, и беспокоить её действительно было жалко. Если только как маленькую поднять на руки, отнести. Но… стоит ли?

— Может, пусть спит здесь, — заключила Алина, поправила плед, накрыв подругу по подбородок. — Или ты хотел тут поработать?

— Даже если бы хотел, вряд ли бы она мне помешала, — рассудил Марат. — Как и я ей. Но вот даже не хочу. И мыслей не было. Пойдём и мы тоже. По своим берлогам. — Он приобнял дочь за плечи, и Алина по-детски доверчиво привалилась к его боку. — У меня работа, у тебя сессия. Кстати, как там она?

Дочь возмущённо фыркнула:

— Ну не перед сном же про такое спрашивать.

— Так плохо? — показательно обеспокоился Марат, но Алина опять возмутилась:

— Пап, ну что за выводы? За кого ты меня принимаешь? Всё под контролем.

— Имей в виду, я тебе верю.

— Пап. Ну пап, — возле лестницы Алина выскользнула из-под его руки, первой поднялась на ступеньку, оглянулась через плечо. — Не будь занудой. Ты — не такой.

— А какой?

Она остановилась, развернулась, видимо, чтобы подчеркнуть значимость последующих слов:

— Самый лучший. Самый понимающий.

— Подхалимка, — коротко определил Марат, но улыбки не сдержал, широкой, самодовольной, благостной.

С этого дня Лера стала опять часто появляться в их доме, даже достаточно поздно после общих с Алинкой гулянок, словно высиживала определённое время и только потом возвращалась к себе. Марат, вполне возможно, и не обратил бы на это внимание — всё-таки девчонки уже достаточно взрослые, — если бы не вспомнил себя.

Было время, он тоже болтался по улице или по гостям до предела, рассчитывая, что родители, не дожидаясь его, лягут спать, и тогда уже точно не будет, по крайней мере до утра, нотаций и неприятных разговоров. А утром все торопятся, он в школу, отец на работу, и общаться особо некогда. Но вот с Лерой подобные обстоятельства как-то совершенно не вязались.

Однажды он вернулся почти в двенадцать, а та опять сидела у них. Марат услышал голоса в Алинкиной комнате. Постучал, зашёл, убедился, что не ошибся, спросил:

— Ночевать у нас собираешься?

Лера мотнула головой.

— Сейчас пойду домой.

— А не слишком поздно уже? Как добираться будешь?

— Такси вызову, — заявила она и сразу поднялась, вышла из комнаты, но повернула не в сторону лестницы, а в противоположную, направилась, скорее всего, к туалету.

Марат хмыкнул, посмотрел на Алину.

— Ты в курсе, что происходит? Мне показалось или она действительно домой не торопится?

— Не показалось, — невозмутимо дёрнув плечами, подтвердила та и добавила, дурачась: — Пап, ты прям о-о-очень проницательный.

Но Марату не захотелось шутить и прикалываться.

— Алин, хорош выделываться. Говори толком.

Дочь насупилась.

— Да я сама толком не знаю. — Она задумалась, приподняв брови, потом проговорила не слишком уверенно: — Но-о, по-моему, у неё там какие-то тёрки с отчимом. Ну, с новым тётижениным мужем.

Марат озадаченно хмыкнул.

— Какие?

— Не зна-ю! — повторила Алина с расстановкой. — Пыталась выяснять, спрашивала, но… — Она развела руками. — Будто ты с Лерой не знаком? Из неё же ничего не вытянешь, у неё всегда всё нормально. Дома фигово — нормально, Вадик свинью подложил — тоже нормально.

— Что ещё за Вадик?

— Ну, я ж тебе говорила как-то. Большая любовь.

Одна из дверей на этаже громко хлопнула, словно специально предупредила, и они замолчали. А через несколько секунд, отсчитанных лёгкими шагами, Лера заглянула в комнату, сообщила:

— Я пойду. — Потом добавила, видимо, персонально для Марата. — Сейчас такси вызову.

Но он решительно возразил:

— К лешему такси. Давай я тебя сам отвезу.

39

Когда подъехали к дому, свет в окнах Леркиной квартиры ещё горел. Ну и славно! Значит, не придётся никого вытаскивать из кровати или приезжать потом специально. Марат тоже вышел из машины, и Лера посмотрела на него вопросительно, а он пояснил:

— Провожу до дверей. Чтобы точно знать, нормально ты добралась или нет.

— А что может случиться?

— При мне — точно ничего, — твёрдо произнёс Марат, и можно это расценивать, как «Хочешь ты или не хочешь, а я всё равно пойду». И Лера поняла, пожала плечами.

Квартиру она открыла своим ключом, распахнула дверь, и — надо же, как по заказу — Лёва тут же обрисовался в прихожей, произнёс:

— А, Марат, здравствуй. Хочешь зайти?

Лера, не обращая ни на что внимания, скинула босоножки, прямо босиком прошагала в комнату, скрылась за дверью без единого слова, а Марат ответил:

— Не хочу. Может, лучше ты выйдешь?

Поначалу Лёва удивился, нахмурился озадаченно, потом оглянулся, словно проверяя, не стоит ли кто за спиной, не подслушивает.

— Что-то случилось?

— Вот не знаю, — усмехнулся Марат. — Самому интересно.

Лёва уставился пристально, а через секунду произнёс:

— Да и правда, лучше выйти. — Прихватил ключи с полки, шагнул через порог, захлопнул за собой дверь.

— Лёв, что у вас происходит? — поинтересовался Марат, но тот не стал отвечать, уточнил сам:

— Ты ведь на машине? — а поймав утвердительный кивок, предложил: — Давай тогда спустимся. Лучше в ней поговорим. Мне это тоже нужно. Только вот не знал, с кем. А раз ты сам вызвался… Думаю, по-мужски ты меня поймёшь. — И первым начал спускать по лестнице.

Выйдя из подъезда, сели в машину, Лёва поёрзал в кресле, вздохнул.

— Может, пива надо было прихватить? С ним как-то проще, душевнее.

— Я за рулём, — напомнил Марат.

— Ах, да.

— Лёв, и давай без лирических отступлений.

Тот улыбнулся сдержанно.

— Ну, попробую. — И всё-таки его следующие слова оказались необъяснимо-неожиданными: — Вот для тебя Лера кто?

— Как кто? — переспросил Марат, ни на мгновение не задумавшись, выдал: — Лучшая подруга дочери.

— И только?

Почему это в голосе собеседника прозвучало столько неприкрытого сомнения? Даже разозлило немного.

— А что там может быть? — Марат неприязненно дёрнул уголком рта. — Я же её ещё двенадцатилетней соплюшкой знал.

— И с тех пор ничего не изменилось?

Опять — слишком многозначительные интонации, слишком въедливый взгляд. Да чего Лёва пытается доказать?

— Ну-у… почти ничего. Она выросла, конечно, повзрослела.

— Но ты её до сих пор соплюшкой воспринимаешь?

— Ну, нет, естественно, — убеждённо заверил Марат. — Но — всё равно.

Лёва отвернулся, задумчиво посмотрел прямо перед собой, сквозь лобовое стекло.

— Тогда, может, и хорошо, что ты её знал ещё ребёнком. Что для тебя всё так и осталось до сих пор. — Выдержал паузу, опять какую-то чересчур многозначительную. — Хотя… не очень-то мне в это верится. Уж слишком ты о ней беспокоишься. Вон, сразу прибежал, как решил, что я твою Лерку обижаю. — И снова уставился в лицо. — Прямо сами мысли напрашиваются, что ты к ней совсем по-другому относишься.

Марат без труда выдержал его взгляд, сам посмотрел не менее пристально, пытаясь ухватить ускользающие туманные смыслы.

— Слушай, Лёва, я не пойму. Вроде бы речь не обо мне. Тогда к чему это всё? «Хорошо, что ты до сих пор воспринимаешь её как ребёнка». А у тебя разве не так? — Чтобы произнести следующую фразу достаточно спокойно, пришлось мысленно взять себя в руки. — Хочешь сказать, что помимо Жени, ещё и к Лерке неровно дышишь?

Лёва и правда нервно выдохнул, мотнул головой.

— Подожди. — Взмахнул руками. — Не то я хочу сказать. То есть… — Он поморщился, будто от боли. — В общем, дай я до конца всё скажу.

— Ну, говори. Слушаю.

— Я уверен, что ты меня поймёшь. Ты и сам всё прекрасно видишь и знаешь. И не убеждай, что не замечаешь, какая она. — Лёва хмыкнул, хлопнул ладонями по коленям, снова устремил взгляд вперёд и говорил как бы ни для кого, будто сам с собою. — Вот вроде же ничего особенного. Девчонка как девчонка. Даже не скажешь, что красавица необыкновенная. А вот бывает. И вроде ерунда: голову повернёт, случайно скользнёт взглядом, даже особо меня и не видя, или волосы поправит. Да даже просто пройдёт мимо. И ничего специально не делает, и вот даже не подозревает, что у неё так получается. А уставишься, как дурак, и взгляд отвести не можешь. И мыслей-то никаких особых нет, просто, как туман, мозги отключаются.

Марат молчал, хотя эта нежданная исповедь невыносимо раздражала. От бесконечного потока странных признаний всё туже закручивалась внутри пружина возмущения и злости. Хотелось ухватить Лёву за шкирку, встряхнуть. Он соображает, что несёт, о чём думает?

Хорошо, что руки лежали на руле, и можно было, избавляясь от напряжения, с силой сдавливать обтянутый кожей пластик. А Лёва ещё, как специально, опять обратился к нему, рассчитывая на понимание, приплетая в соучастники.

— Но ты же знаешь, Марат, наверняка знаешь. Не верю я, что ты ничего этого не замечаешь, не чувствуешь. Потому что оно неосознанно, и ничего не поделаешь. Умом не справишься. Ну, точнее справишься, но не сразу. А со стороны, скорее всего, заметно. Даже если не совсем понятно, всё равно просто ощущается. А ведь по сути-то ничего не значит. — Лёва на мгновение стиснул зубы, потом произнёс с напором: — Не собираюсь я и с матерью, и с дочерью крутить. Что, я урод какой? Да и мелковата Лера для меня. Зачем мне девчонка? Да я никогда — с ней. Что за бред? Я Женю люблю. Но ведь всё равно сказывается. И напряжение накапливается, и нервы не выдерживают. То сам сорвусь, выскажусь резко, прицеплюсь к чему без причины, то Лера огрызнётся. А Женя тоже всё видит. Так и живём, словно наэлектризованные, того гляди замкнёт.

40

— То есть — замкнёт? — не выдержал Марат. — Натворишь чего, прибью.

— Да разве я о том? — поспешно возразил Лёва, вроде даже возмутился. — Я про скандалы, ссоры. У нас же с Женей только всё начинается. Потому и разрушить легко. Даже повода особого не надо. А я не хочу её терять. Нужна она мне, очень нужна. Я её действительно люблю. Не хочу я ничего плохого. Самому до невозможности хреново. И надеюсь, ты всё-таки поймёшь. — Он выдохнул с шумом, глянул, похоже, с сочувствием. — Тебя-то самого что держит? Долг отцовский и то, что с Женей давно знакомы?

Теперь уже Марат скрипнул зубами, в очередной раз сдавил пальцами руль, прищурился.

— Лёв, ты не переваливай с больной-то головы на здоровую.

Лёва долго молчал, сверлил взглядом, проверял, решался, потом напряжённо сплёл пальцы, даже костяшки побелели, качнул головой, видимо, сам с собой соглашаясь, поинтересовался осторожно:

— Тогда, может, выручишь? Раз у тебя голова здоровая. Пусть Лера опять у вас поживёт. Хоть недолго. А мы тут пока с Женей вдвоём друг с другом разберёмся.

Марат задумался.

— И как, ты представляешь, я ей такое предложу? Или ты сам?

— Да в том-то и дело, что не представляю, — пожаловался Лёва. — Ни как ты, ни как я. Даже сейчас, говорю тебе и боюсь, ты решишь, что я хочу её из квартиры выставить. И самому стыдно, и ты ведь опять взъешься.

Про «выставить» Марат как раз не подумал. А Лерке, пожалуй, и правда пока лучше пожить вне дома. Спокойнее. И для неё, и для… всех.

— Не знаю. Посмотрим. Как получится.

Лёва глянул недоверчиво.

— Марат, ты…

И, если честно, надоел он уже. Хуже горькой редьки.

— Да хватит! — перебил его Марат. — Я понял, что тебе кажется. Только это…

И что он оправдывается?

— Иди домой, Лёв. А то Женя тоже неизвестно что придумает. И будете все дружно фантазировать.

— Ну, до свидания тогда, — Лёва начал выбираться из машины.

— Ага. Пока. — Марат брезгливо поморщился ему в спину, отвернулся, услышал, как запиликал домофон на подъездной двери, как та хлопнула, вписавшись в проём.

Странно так, что тут Лёва наговорил. Чушь какая. «…голову повернёт, случайно скользнёт взглядом или волосы поправит. Да даже просто пройдёт мимо. А ты, как дурак, взгляд отвести не можешь».

В подставке между креслами торчал бумажный стакан с пластиковой крышкой. С кофе. Или, скорее, из-под кофе. Марат на автомате взял его, качнул из стороны в сторону, удостоверился, что внутри всё-таки что-то плеснулось, поднёс ко рту, отхлебнул.

Холодный совсем, но не в этом дело, а в том, что не ко времени взбаламутил, проверяя, и наелся поднявшейся со дна гущи. И теперь — словно песок на зубах, ещё и горький. Отплеваться хочется.

Завёл мотор, покатил, а дома Алина поджидала в холле, не спала. Сидела на диване, поджав под себя ногу, уставившись в экран телефона, но не успел Марат войти, вскинула голову и скорее спросила:

— Ну и?

— Что?

— Как там?

И что он должен ей рассказать? Про странные заморочки новоиспечённого мужа? Про его бесконечные намёки и вот это: «Ты-то меня поймёшь. Ты же тоже…» Что «тоже»?

— Да как обычно. Люди учатся вместе жить. Жене-то Лёва не чужой, но зато для Лерки совершенно посторонний человек. А редко, когда сразу гладко получается. — Марат опустился в кресло, сделал глубокий выдох. — Может, предложишь ей пока у нас пожить?

Алина удивлённо выпятила губы, тоже выдохнула, не слишком глубоко, зато со звуком:

— Пф! И как я ей это объясню?

— Уж ты-то и не придумаешь? — удивился Марат. — Скажешь, что очень по ней соскучилась. Или чего там ещё? Не думаю, что она сильно возражать будет, раз у них там пока не клеится.

— Но если она здесь, а он там, — предположила Алина сосредоточенно, — так разве когда-нибудь склеится?

— Ну, хотя бы с Женей всё основательно наладится, а там уже легче пойдёт. Наверное.

— А если нет?

— Не знаю тогда, — устало отмахнулся Марат. — Ты против что ли?

— Почему? — возмутилась Алина, отложила телефон в сторону. — Очень даже за. — И пояснила: — Просто интересно. Пытаюсь представить, а вдруг мне придётся к моему мужу переезжать, а он с родителями живёт. Или ему к нам.

Они все скопом перед собой задачу поставили, непременно добить его сегодня офигительными новостями?

— Та-ак. Какому ещё твоему мужу?

— Гипотетическому, — по слогам выдала Алина, шкодливо улыбнулась. — Не волнуйся. Я пока замуж не планирую. И, хочешь, чаю тебе принесу?

— Лучше воды. Похолоднее.

Марат откинулся на спинку кресла. Ему уже надоело угадывать, чему верить, чему не верить, что серьёзно, что в шутку. Ещё и вспомнилось не ко времени.

— А про какого Вадика ты тут говорила?

— Думаешь, я сейчас его имела в виду? — уже направившаяся на кухню Алина притормозила, развернулась. — Не-е. Вадик — большая Лерина любовь. Я ж рассказывала. Был.

— Это такой тёмненький и дрыщавый? — опять вспомнил Марат.

— Ты его видел?

— Он во время свадьбы приходил.

— Точно же.

— И что он сделал?

— Его бывшая назад поманила, — выложила Алина. — Он и поскакал зайчиком. А Лера побоку. Типа, извини, но люблю я другую, а с тобой просто пытался отвлечься и о ней забыть.

— Придурок! — презрительно выдохнул Марат. — Но по нему это сразу заметно было.

Алинка отправилась дальше, на кухню за водой. И с Лерой потом всё-таки поговорила, предложила пожить у них. Марат при этом не присутствовал, поэтому и не знал, уж какие она там аргументы привела, но подруга согласилась. Правда вещи привезла сама, не напрягая ни отчима, ни Марата.

Они вообще не так уж часто пересекались. Лето, каникулы — самое время гулять, а не дома сидеть. Да и Марат был слишком занят по работе, возвращался поздно.

41

Алина опять торчала в холле, сидела в кресле лицом к двери, будто караулила его приход. То есть точно караулила, потому что стоило Марату войти, посмотрела сурово.

— Пап, где ты всё время пропадаешь?

— Как где? На работе.

— С утра до ночи?

— Я же часто так, — напомнил Марат, но дочь упрямо возразила:

— Но не каждый же день.

— Да просто дел много, — Марат не стал искать каких-то особенных причин, выдал самое банальное оправдание. — Лето же, сама понимаешь, самое время для стройки.

Но Алину оно не удовлетворило. Она встала с кресла, подошла поближе, прищурилась, потребовала негромко, но с пристрастием:

— Скажи честно, ты опять себе кого-то нашёл.

Он, честно, не сразу въехал, что она имела в виду.

— В смысле «нашёл»? — Наверное, голова к концу дня уже не слишком хорошо соображала. — А-а! Нет. Не до этого сейчас.

Но тут же подумалось «А, может, и зря?» Может, именно сейчас и надо кого-то найти. Чтобы избавиться от мыслей: ненужных, но упрямо лезущих в голову, навязчиво гудящих, словно растревоженный по неосторожности осиный рой, гонящих прочь из дома. Потому что вот совсем не хочется узнавать, насколько они истинны и откровенны. Ну их.

— И что значит «опять»? Ты, что, меня совсем старичьём считаешь? Которому в жизни больше ничего не надо.

Алина промолчала, но, похоже, исключительно из такта. Неужели именно так и считала? Ну ничего себе!

Ему теперь только и остаётся, что на завалинке сидеть и семечки лузгать? А как же та знойная студентка какой-то там академии, на новоселье у Демидова усиленно его клеящая? Или она тоже его рассматривала как кандидата на роль состоятельного папика, который денежку даст, а взамен уже ничего не потребует, ибо стар и немощен, здоровье уже не то.

— А в чём проблема-то? — поинтересовался Марат у дочери, обойдя её и бросив на диван кейс с бумагами и ноутбуком. — Вам тут заняться нечем? У тебя ж даже подруга под боком. — Он наклонил голову к плечу, поморщился. — Алин, ну. Честно говорю. Никого не нашёл и пока не планирую. — И ввернул, не удержавшись: — Даже гипотетически.

— Па-ап!

— Я устал, Алин. Реально.

Дочь перестала допытывать, поинтересовалась заботливо:

— А ужинать будешь?

— Наверное, — пространно ответил Марат и уточнил на всякий случай: — А вы уже? — не до конца понимая, какой ответ его устроит больше. Но прозвучало это:

— Конечно. Времени-то сколько. Даже Валентина Михайловна уже спать пошла.

— Так, может, и тебе пора? — он красноречиво посмотрел в сторону лестницы на второй этаж. — И подруга наверняка уже тоже спит.

Вздохнул досадливо. Ну почему вдруг? Раз за разом «подруга» вместо имени. И почти прослушал, что там Алина говорит.

— Неа. Какое-то кино смотрит. Ну-удное. — Дочь по-детски надула губы, сделала большие жалобные глаза: — Можно я с тобой за столом посижу?

И тут же зевнула. Марат усмехнулся.

— А, по-моему, тебе лучше будет в кровати.

— Пап, ну прекращай! — ещё больше надулась Алина. — Что ты со мной как с маленьким ребёнком.

— Потому что ты и есть как маленький ребёнок, — парировал Марат и беззлобно передразнил, растягивая слова: — «Папа, где пропадаешь? А то я без тебя соскучилась». — Алинка только фыркнула, а он заключил: — Так что — иди спать. Будь послушной деточкой. А я завтра постараюсь пораньше вернуться. Хорошо?

Дочь ткнулась в него лбом, Марат потрепал её по русой макушке, потом чмокнул, туда же, в макушку.

— Спокойной ночи, деточка.

— Да ну тебя, — проворчала Алинка, отодвигаясь, но послушно потопала в сторону лестницы, а он — на кухню.

Ужин ждал на столе, тщательно накрытый и запакованный, чтобы до конца не остынуть. Но, кажется, Марат уже перегорел, даже касательно еды. Хотя перехватил немножко, остальное убрал в холодильник, поднялся к себе. У него был свой личный санузел, с проходом прямо из комнаты, с душевой кабиной, и он немного постоял под тёплыми струями воды. Решил, что способен заснуть даже на ходу, торопливо вытерся, завалился на кровать, думая, что вырубиться мгновенно. Но — как бы не так. Осиный рой в голове никак не хотел успокаиваться, и даже такое донимало: вот пообещал он Алине вернуться завтра пораньше, ну сдержит слово — и что? Будут просто сидеть дома, как дураки, удовлетворённые присутствием друг друга. И даже не вдвоём, втроём.

Промаявшись без сна полчаса или даже час, Марат опять встал, оделся. Сначала зашёл на кухню, за бутылкой вина, потом отправился в кабинет. Там удобней — огромный диван, кресла, камин. Если в нём горит огонь, и свет можно не включать. И… когда он зашёл, огонь уже горел. Хотя Марат его не разжигал.

Наверное, девчонки опять устраивали посиделки. Они тоже любят здесь торчать, особенно одна. И, оказалось, она и в данный момент здесь.

При появлении Марата встрепенулась, торопливо поднялась с дивана, опустив глаза, произнесла виновато:

— Я сейчас уйду.

— Да ладно. Чего уж? Сиди.

Хотел ещё добавить «Лучше я». В смысле, уйдёт. Но подумал — а с чего ему убегать? Словно они первый раз оказались вдвоём здесь в кабинете перед камином. Ничего же особенного. Но и Лера возразила:

— Нет. Я…

Марат просто произнёс её имя:

— Лер.

Вложив в него множество слов и смыслов: «Я не буду тебя уговаривать и удерживать. Как хочешь. Но разве ты мне мешаешь? Или я тебе мешаю? Что не так?»

Она опять уселась на диван, уставилась на огонь. Марат вспомнил о бутылке в руке, но на этот раз не стал отставлять её в сторону, откладывать на потом. Ведь Лерка больше не двенадцатилетняя девочка.

— Вино будешь? Правда оно полусухое. Не сладкое. Но хорошее.

— Буду.

Он подошёл к шкафу, достал из него пару пузатых стаканов, напоминающих удлинённые бокалы без ножки, а потом уже двинулся к дивану, сел, составил бутылку и стаканы на стоящий поблизости низкий кофейный столик. Вино он открыл заранее, ещё на кухне, и сейчас только осталось вытащить неглубоко засаженную пробку, разлить. Лерке совсем немного, себе побольше.

— Держи.

Она протянула руку, подхватила стакан — пальцы на мгновение соприкоснулись, вполне ожидаемо и опять ничего особенного, ну, случается — и сразу отхлебнула чуть-чуть, отвернувшись к огню, а потом отставила стакан, да так и держала его перед собой, не торопясь снова попробовать.

— Ты-то почему не спишь? — спросил Марат без особого интереса. Стандартная дежурная фраза, банальный ответ ни о чём:

— Не спится.

Чудный разговор. Впервые такое, обычно же они нормально разговаривали. Видимо, просто время не очень подходящее для беседы. Бывают такие моменты, когда лучше всего молчать. Сидеть в темноте на мягком диване перед камином, маленькими глотками отпивать вино, чувствовать, как от него ласковое расслабляющее тепло разливается по венам, смотреть на огонь. Или на того, кто сидит рядом. Не слишком пристально, чтобы не беспокоить взглядом, да и толком почти не видя, потому что слишком погружён в собственные мысли, а остальное — фоном, нечётким, но приятным.

Оранжево-жёлтые блики на стекле стакана, призрачные отсветы в насыщенно-багровой глубине вина. Трепещущие отблески пламени на фигуре, на лице, в волосах, в ярко поблёскивающих глазах. Как-то уж слишком ярко и влажно поблёскивающих.

— Лер, ты — плачешь?

— Нет, — отрезала твёрдо, не поворачиваясь, сжала губы.

— Да ладно тебе. Уж со мной-то не обязательно лицо делать. Хочешь, так плачь. Только… я успокаивать-то не особо умею.

Она резко развернулась.

— Я не плачу! — возразила сердито и громко, почти выкрикнула, но словно нарочно, в пику её словам, безжалостно открывая правду, две огромные слезинки выкатились из глаз, прочертили мокрые дорожки на щеках, а плечи судорожно дёрнулись.

Марат придвинулся к ней, чтобы осторожно высвободить из её дрогнувшей руки стакан, отставил его на столик.

— Лер, ну ты чего?

Она вскинулась, уставилась в глаза.

— Что со мной не так?

42

Марат опешил в первый момент. От её слов, от этого пронзительно-отчаянного взгляда. А она продолжала спрашивать напряжённо звенящим голосом:

— Почему я всем мешаю? Почему? Даже дома. Раньше папе мешала. Он же из-за меня ушёл.

— Да с чего ты взяла? — перебил Марат, но Лера опять воскликнула, сердито и громко:

— Я знаю. — Повторила с напором: — Из-за меня. Он ведь потом даже не позвонил ни разу. Даже на Новый год. Даже на день рождения. Вообще, никогда. А если бы меня не было, они бы так и жили вместе. Папа и мама. Значит, я и ей жизнь испортила. И ей мешаю. И тогда, и сейчас. — Она сглотнула распиравший горло тугой комок, виновато спрятала глаза. — Я же вижу, как они ссорятся. А раньше не ссорились, пока он к нам не переехал.

— А с тобой-то это как связано? — вмешался Марат. Хотя знал, что она права, может, не совсем, но отчасти, и всё равно бы никогда не согласился, не подтвердил её слова. Разве ж Лерка виновата? — Уж ты-то понимаешь, начинать жить вместе — всегда непросто. Сколько притираться друг к другу приходится. Даже когда любовь, даже когда понимание. Всё равно сразу гладко не выходит. — Он произнёс как можно убедительней: — Вот увидишь, всё наладится.

Но опять она не приняла его слова, мотнула головой.

— Не наладится. Со мной всегда так. Ничего не получается. Совсем ничего не получается. Ни с кем. Никогда.

— Прекрати.

Ну не мог он больше. Не только слушать эти надрывные горькие слова, но и смотреть в искажённое душевной болью лицо, на катящиеся по нему слёзы, на изломанную линию рта. Ухватил за плечи, привлёк к себе. Лерка доверчиво уткнулась носом ему в шею, всхлипнула, не сдерживаясь. А Марат болтал, не думая, что только в голову приходило:

— Ну что ты, Лер? Ну. Эх, ну вот не умею я успокаивать. Говорю много, а толку-то? Лер, ну. У меня у самого с родителя только в последние годы отношения наладились. А так я всегда для них был — оторви да брось. Не верили, что из меня что-то путное выйдет. Хотя у них, конечно, для этого причины имелись. Но то я, а ты-то — совсем другая.

И гладил её по голове, по волосам, вдоль спины.

Её слёзы, горячие, обжигали, впитывались в ворот футболки, а её ладони, ещё горячее, лежали на груди и не просто обжигали, прожигали, до нутра, до сердца. И чёрт с ними, с чужими домыслами. Потому что совсем они и не домыслы. Просто…

Да не важно это, сейчас — не важно. И желание у него только одно, отобрать у всех, укрыть, защитить, чтобы никто никогда больше не смог её обидеть. Чтобы плакала она только от счастья или от смеха.

— Лер. Лерка. Да всё с тобой в порядке. Не сомневайся. И мама тебя всегда любила. Но кто разберёт, почему, даже если так, всё равно как-то не очень получается. И сейчас любит. И будет любить.

Она вдруг резко отстранилась, оттолкнувшись от него руками, но не убрав ладони с груди, посмотрела так, что дыхание перехватило от запредельной открытости взгляда, произнесла напряжённо:

— А я не хочу. Не хочу, чтобы только мама. Вот ты… ты бы мог?

Наверное, если б изо всех сил ударила, и то бы так не оглушило.

— Лер, ну я — это совсем не то. Это…

Она не стала слушать, жёстко и коротко вывела:

— Значит, нет?

— Лерка, послушай!

Марат, как когда-то давно, обхватил ладонями девичье лицо, попытался смахнуть большим пальцем бегущую по щеке слезу, а почувствовал не её, а нежную, тёплую бархатистость кожи, и осознал запоздало: раньше — не сейчас. И сказать у него теперь ничего не получится, рассудительного, отрезвляющего. И не стоило больше так делать. Ой, не стоило.

Рука уже сама скользнула в густые тёмные волосы, пропуская между пальцев шелковистые пряди. А Лера подалась вперёд, прижалась к его ладони ещё сильнее. И только и удалось произнести вслух то, что секунду назад говорил мысленно для себя, но уже для неё:

— Лер, не стоит. Прости. Я…

— Почему? — перебила она, схватила его запястье, не давая убрать руку, сдавила с силой, даже ногти впились.

— Лер, ну… не стоит так. От отчаяния. Да и я… чёрт! Не могу. Ты же…

Она не дала договорить, посмотрела зло.

— А если не от отчаяния? Если я давно…

А глаза блестели ещё сильнее, чем от слёз. И теперь уже он не вытерпел.

— Молчи! — приказал. — Слушай, молчи! Это глупо. Нельзя так. Нельзя.

— Почему? — с вызовом повторила она.

Да потому что! Просто — потому что.

Слова-то куда подевались, мысли разумные? Сгорели в пламени черешневых глаз? И всё, что раньше пряталось, задвигалось в самый дальний, самый надёжный угол, вдруг сорвало замки, выбило двери, вырвалось наружу, не желая больше подчиняться.

Что ж его так ведёт-то? И выпил-то совсем чуть-чуть, а словно пьян, до одури пьян. И губы эти — верхняя тонкая, твёрдо очерченная, упрямая, а нижняя чуть припухлая, чувственная — совсем рядом. А он раньше и не замечал, что они такие. А теперь смотрел и, как дурак, взгляд не мог отвести. И тело — хрупкое, гибкое, податливое, в одно мгновение обрётшее особую материальность.

Марат чувствовал, как она дышала, каждый вдох и выдох, и, кажется, даже слышал, как бьётся её сердце — в трепетании тонкой жилки на шее, когда дотрагивался до той кончиками пальцев, в каждом её касании, обжигающем, дразнящем.

— Лерка! Что ты делаешь?

Что он делает? Он же взрослый мужик. Умнее, сильнее, старше. Неужели не справится с этим безумием?

Не справился. А ведь пробовал, снова и снова. Сам остановиться, её остановить. И так же раз за разом всё равно уступал — себе, ей, помутившему разум желанию.

Сумасшедшая девчонка. Откуда только в ней эта бушующая звериная страстность, эта бесстыжая дерзость? А он — как влюблённый пацан, до одержимости, до исступления. И крышу сносит, и вся холодная циничная взрослость испарилась бесследно.

Черешневая впитавшее летнее солнце спелость. Лерка! Жарко-то как. Сладко-то как. Пряно и терпко, непозволительно, греховно. И пусть, пусть. Пережить одновременно и ад, и рай. Если сам хотел, если она так хочет.

А после она, как котёнок за пазухой, свернулась у него под боком, положила ладонь на грудь, голову на плечо, уткнулась носом, согревала душевным теплом. А Марат не просто оттаивал в усталой томной полудрёме, плавился от нежности, дышал запахом её волос, её кожи, жил биением её сердца. Наощупь отыскал плед, подтянул к себе, укрыл, прежде всего её. Отогнав мысли о будущем, существуя только настоящим, провалился в спасительный сон, в который уже раз произнося её имя.

43

Алина проснулась посреди ночи или, скорее, уже ближе к утру, потому что за окном начинало потихоньку светлеть. Перевернулась на другой бок и неожиданно поняла, спать больше не хочется, вот совсем. То ли приснилось что-то такое чересчур бодрящее, но она уже абсолютно не помнила, что, то ли виной всему были мысли, донимавшие ещё вечером, точнее, уже несколько дней. Но, когда ложилась спать, от них удалось отмахнуться, и вот теперь, в отместку, они выбрали момент, пока в голове у хозяйки оставалось безмятежно пусто и светло, и навалились с удвоенной силой.

Она попробовала отвлечься, давно найденным способом, который срабатывал почти со стопроцентной успешностью. Легче всего засыпалось, когда Алина начинала фантазировать на тему захватывающих любовных приключений. Не своих. Каких-нибудь выдуманных героев. Из книги, из фильма, из собственного случайно запомнившегося сна. Но сейчас не это не помогло, ещё и подлило масла в огонь незапланированного раннего бодрствования. Потому что как раз из-за подобного ей в данный момент и не спалось. Только на этот раз герой был не выдуманный, а даже слишком реальный. Папа.

Обычно Алину мало беспокоили его временные подружки на стороне, пока те не выражали желание официально влиться в их семью. А они обычно не выражали, или папа сам не желал впускать их в свою жизнь. Но, Алина, подозревала — так всё останется только до поры до времени. Когда-нибудь и его, как всех остальных, потянет непременно найти себе не просто женщину для приятного, но необременительного времяпровождения, а жену. И с каждым годом вероятность этого становится всё менее призрачной, всё более реальной.

Хотя, в принципе, Алина не против. Ну, если рассматривать чисто теоретически. Она уже достаточно взрослая и, скорее всего, выйдет замуж, пусть и не в ближайшей перспективе. Так чего папе оставаться одному? Лишь бы он не купился на какую-нибудь меркантильную стерву, прикидывающуюся невинной серой мышкой, или на пустоголовую секси-красотку. А он — может.

Он, конечно, заверил, что в данный момент у него никого нет, что он действительно пропадает на работе, а не с кем-то где-то, и всё равно остались сомнения.

Что-то всё-таки происходило. С ним. Уж слишком хорошо Алина его знала. Прекрасно изучила за семь лет, потому что… потому что привязалась, полюбила, потому что он действительно стал близким, дорогим, родным. Единственным для неё родным. И пусть ещё есть бабушка с дедушкой, с папиной стороны, но это не совсем то. Хотя Алина к ним тоже очень хорошо относится. Но не так.

Мысли, словно муравьи, не просто копошились в голове, а кажется, будто уже расползались по всему телу, щекотали даже пятки, заставляли переворачивать с бока на бок, не давали лежать ни на спине, ни на животе. Алина села, сложив по-турецки ноги, упёрлась ладонями в матрас.

Нет, даже не сидится. И просто думать — этого мало. Хочется произнести вслух и не для самой себя, а чтобы кто-то ещё услышал, разделил её беспокойство и метания.

Подвинувшись к краю кровати, Алина спустила ноги, не гладя, нащупала шлёпки, нацепила на пальцы. Посидела ещё немножко.

Конечно, сомнительное удовольствие, когда кто-нибудь припирается к тебе ранним-ранним утром и начинает донимать задушевными разговорами, и, возможно, не всякая дружба подобное испытание выдержит. Но их-то — точно выдержит. Лера всё поймёт, и не прогонит, и даже если рассердится, то не слишком. Ну, поворчит и повозмущается немного, а потом всё равно смирится.

Ведь ей даже просыпаться до конца не обязательно. Пусть и дальше дремлет, делая вид, что слушает и изредка что-нибудь… да хоть мычит, в знак поддержки и сочувствия. Постепенно же всё равно разгуляется и тогда можно будет поболтать по-нормальному, а, выговорившись, наконец-то успокоенно заснуть, никуда не уходя, вдвоём в одной кровати. Та большая, и места хватит.

Алина протопала к двери, осторожно приоткрыла её, выглянула в коридор. Как же тихо! На цыпочках прокралась до нужной комнаты, тихонько постучала, нажала на ручку, потянула на себя, прошептала в образовавшуюся щель:

— Лер, это я. Я захожу. Ладно?

Никто не отозвался: не согласился, но и не возразил. Алина зашла и тогда поняла, почему. Потому что в кровати, да и во всей комнате никого не было. Но ночью Лера точно не могла никуда уйти. Из дома. А вот из комнаты — да. И, если не в туалет или в ванную, то абсолютно понятно, куда. И совсем не на кухню, чтобы тайком что-нибудь схомячить из холодильника. Алина спустилась вниз и уверенно, хотя и по-прежнему стараясь оставаться неслышной, направилась в сторону кабинета.

Видимо, подруге тоже не спалось. Наверное, тоже всякие мысли. И в такие моменты её всегда тянуло к камину. Наверняка, она и сейчас возле него, сидела в кресле или на диване, смотрела на огонь. А может, прямо там и заснула, убаюканная теплом и завораживающими танцами огненных всполохов.

Скорее всего. Потому что огонь уже почти догорел, потому что никто не откликнулся на Алинино появление. Она всё так же уверенно приблизилась к дивану.

Лера и правда спала. Перед камином, на диване, закутавшись в плед. И ещё…

В объятиях папы.

Всё поплыло перед глазами. Будто Алину раскрутили, а потом внезапно остановили, и она потерялась в пространстве, устремилась разом во все стороны, утратив отчётливость восприятия.

Это было не совсем уж невообразимым, иногда ей что-то подобное приходило в голову. В качестве безумной фантазии, рождающей жутковатое волнение — это было нормально. Потому что ничего подобного не случилось бы в реальности. Ни за что. Ни-ког-да. И вдруг…

Всё-таки случилось.

И можно, конечно, и сейчас обманывать и успокаивать себя тем, что они просто спят вместе. Сидели перед камином, болтали, пили вино и не заметили, как заснули. Но на самом-то деле совсем не просто. И доказательнее некуда. Вот она — лежащая на полу и на кофейном столике одежда. Вся одежда. И — чуть ли не у Алины под ногой — надорванный поблёскивающий фольгой квадратик упаковки.

Внутренности сдавило и скрутило неожиданным спазмом, и Алина поняла: её сейчас вывернет. Прямо здесь и сейчас, прямо на них. Она зажала рот ладонями и выбежала из кабинета, не заботясь о том, что её торопливый громкий топот может разбудить спящих. Но — нет, они не проснулись. Какое им дело до кого-то ещё?

Она не заметила, как добралась до собственной комнаты. Конечно, её не стошнило, но…

Если бы ей просто сказали, она бы не поверила. Ещё чего? Бред, маразм, глупость несусветная. Но сейчас-то — без вариантов. Она всё видела. Собственными глазами. В упор. И что теперь делать с этим ужасным знанием?

Вот зачем она проснулась посреди ночи? Да пусть даже проснулась. Что ей в кровати-то не лежалось? Помаялась бы немного и опять вырубилась. Зачем её понесло куда-то? И хорошо, что не раньше, а когда они уже спали. А если бы, если бы, если бы она застала их именно в тот момент, когда…

И опять всё поплыло перед глазами, от одной мысли замутило.

Алина распахнула окно, широко открытым ртом жадно втянула прохладный воздух, подставила горящее лицо залетевшему с улицы порыву ветра. И едва сдержала желание закричать. Во всё горло, не важно что. Простое бессвязное «А-а-а!». Лишь бы выпустить из себя сжавшиеся, скрутившиеся в тугой пульсирующий ком и нестерпимо распирающие изнутри обиду, возмущение, отчаяние, смятение, растерянность, злость.

Как они могли? Как?

Он — её папа, она — её подруга, лучшая, можно сказать, тоже единственная. И…

Что теперь?

44

Марата разбудил телефон. Хорошо, что вчера ещё по дороге домой отключил звук, и тот не вопил как сумасшедший, а просто гудел, поставленный на вибровызов. Марат осторожно отодвинулся, стараясь не разбудить по-прежнему крепко спящую Леру, поднялся. Но телефон к тому моменту уже заткнулся.

Понятно, чего он вопил. Времени-то уже.

Марат торопливо оделся. Леркину одежду тоже собрал, аккуратно сложил на краешке дивана.

Всё-таки беспокойно и странно-то, что с ними произошло. И сомнения в чувствах, но вовсе не в том, что они есть, а в том насколько они имеют право на существование.

Телефон опять загудел. Марат подхватил его, вышел из кабинета, прикрыл дверь, нажал на значок соединения. Ну, естественно, его потеряли на работе, но он сказал, что в офис заглядывать не будет, а поедет сразу на встречу. Да, появится вовремя. Он хоть раз кого-то подводил?

Шагая к лестнице, Марат оглянулся на дверь кабинета. Сейчас он не станет беспокоить Лерку, пусть спит, зайдёт и разбудит перед уходом, чтобы кто-нибудь не наткнулся на неё там. И не только поэтому. Чтобы лишний раз прикоснуться, руками, губами, убедиться и убедить, что случившееся не было ни нечаянностью, ни ошибкой, ни временным помешательством.

А пока — принять душ, побриться, переодеться. Выпить кофе он тоже успеет, может, и перекусить. Валентина Михайловна встаёт рано, чтобы приготовить завтрак, а сегодня он сам припозднился, пусть и не критично.

Даже в это время девчонки обычно ещё спали — у них же каникулы, никуда торопиться не надо. Но в этот раз, когда Марат пришёл на кухню, там уже сидела Алина, держала в руках чашку.

Увидев его, она улыбнулась, наблюдая, как он тоже садится за стол, спросила:

— А Лера где? — Но, не дожидаясь ответа, тут же протянула с невинно-сострадательным выражением на лице, сохраняя улыбку: — А-а-а, понимаю. Видимо, ещё отдыхает после бурной ночи.

О чём она? В смысле? Алина знает?

Марат не поверил.

— Ты…

Она не позволила сказать, выкрикнула:

— Да! Я! — Потом заговорила тише: — Всё видела. Только, славу богу, не самое главное. А как вы потом отсыпались. А то бы точно стошнило. Так, может, и Лерочку от случившегося тошнит. Или просто — стыдно?

— Алин. Думай, что говоришь?

Неожиданно. Слишком неожиданно. Для него, но не для неё. Значит, поэтому она и здесь, караулила, думала, подбирала слова.

— Хочешь сказать, это мне должно быть стыдно? Вы… вы всю ночь с ней на диване в кабинете кувыркались, а стыдно — мне?

Марат никогда раньше и представить не мог, что от слов девчонки, дочери, его вот так — в краску бросит, опалит жаром смущения. И что ей ответить, даже сразу не найдётся. Но Алина по-прежнему не ждала ответов, торопилась сама всё высказать, выплеснуть обиду, негодование, обвинить.

— Ты же в два раза старше.

— Ну, не совсем в два.

— Ага. В один — девяносто пять. Существенное различие. В корне меняет дело. Но даже не это главное. Она — моя подруга! А ты с ней спал. Это же… это же… мерзко. Ты же сам недавно говорил, что она для тебя почти как дочь.

Такого Марат точно не говорил. Не дочь, но и не чужая, своя, которая всегда была рядом. Но теперь он не стал возражать. Разве он и сам ни считал, что случившееся не совсем нормально?

Или совсем ненормально?

Да не готов он обсуждать это прямо сейчас. Тем более, с Алиной. Потому что сам ещё толком не понял, но пока и не желал досконально разбирать.

— Прекрати уже.

— Ну да, конечно! — дочь демонстративно хмыкнула, поморщилась. — Это я должна прекратить. Это я поступаю не так. Хорошо, молчу. И глаза больше не мозолю.

Она вскочила со стула, метнулась прочь и — надо же так совпасть! — в арке прохода едва не столкнулась с Лерой. Та тихонько входила, погружённая в себя, с едва заметной отрешённой улыбкой на губах. Обнаружив прямо перед собой Алину, удивлённо вскинулась, тоже не ожидала застать её здесь.

Алина застыла, театрально взмахнула руками:

— А вот и Лера. Уже отдохнувшая. И с ней всё в порядке. Ей тоже не стыдно. Она счастлива. Поздравляю.

Лера резко переменилась в лице, губы дрогнули, глаза широко распахнулись. Она проводила взглядом быстро удалявшую Алину и посмотрела на Марата. А он…

Ну, вот что тут можно сделать и сказать?

— Лер.

— Я ведь должна уйти? Да? — растерянно поинтересовалась она.

— Да почему? — Марат тоже вскочил, сделав несколько широких торопливых шагов, оказался рядом, ухватил её за плечи.

— Но я же не могу остаться здесь.

— Почему? — повторил Марат. Совсем как она повторяла, ночью.

— Не могу. Теперь. — Она всегда была слишком уверена в своих словах и решениях.

— Лер. Ну хоть ты-то… не надо. И куда ты пойдёшь? Ну, если уж так, давай я тебе квартиру сниму.

У неё черты лица затвердели, и взгляд, губы сжались на мгновение, тоже превратившись в твёрдую линию.

— Не слишком ли высокая оплата за одну ночь?

— Ну, чёрт! Ну, Лер! Ну, зачем ты так? Да что ж такое?

Опять завибрировал и заныл телефон, стенал в отчаянии, словно это у него решался вопрос жизни и смерти.

Задолбали! Если бы дело касалось только его одного, Марат бы забил.

— Слушай, Лер. Мне надо уехать. Прямо сейчас. Обязательно. Срочно. Но я недолго. Постараюсь недолго. Обещай, что дождёшься? Пожалуйста!

— Мне больно, — почему-то проговорила она. — Ты… — И посмотрела на его руку, сжимавшую её плечо.

Только тогда Марат осознал, что наверняка слишком сильно стискивает пальцы.

— Извини. Что ж ты сразу не сказала? Извини. — Он отпустил плечи, но тут же коснулся ладонью её щеки. — Лер! Дождись, пожалуйста.

Лера кивнула.

— Дождёшься?

Ещё раз кивнула.

Почему? Почему не получается просто? Почему он должен обязательно разрываться на части. И даже не на две. Между деловыми обязательствами, отцовским долгом и такой несвоевременной, такой непонятной любовью.

45

Лера не слышала, как хлопнула дверь, ведущая из дома в гараж, та закрывалась и открывалась почти неслышно, но всё равно поняла, что Марат ушёл. Значит, и ей пора.

— Лер, завтракать будешь? — прорвался сквозь мысли осторожный вопрос.

Она коротко глянула на Валентину Михайловну, мотнула головой.

— Не буду. Спасибо. Я пойду.

— Куда?

— Туда, — Лера неопределённо махнула рукой, но сразу пояснила: — В комнату.

Валентину Михайловну это вполне удовлетворило, и она не стала больше ни о чём выспрашивать, принялась собирать со стола, на котором почти всё так и осталось нетронутым. А Лера действительно отправилась в комнату, но не дошла, опять встретилась с Алиной. Может, чисто случайно, а, может, та специально ловила момент. Она встала на пути, наклонила голову к плечу, поинтересовалась:

— Так теперь мне как тебя называть? Как раньше, по имени? Или… мамой?

Ведь такие вопросы задаются не для того, чтобы узнать, а как раз наоборот, для того, чтобы самому сообщить, как ты растерян, зол и обижен. И на них же не требуется отвечать. Лучше просто переждать, и когда-нибудь они закончатся. Лишь бы хватило сил и терпения, чтобы не откликнуться чем-то подобным. Наверное, Лера не имеет на это право.

— Не знаешь, что больше нравится? — продолжила Алина. — Ещё не решила? — Она хмыкнула, наклонила голову к другому плечу. — Нет, дошло. Будешь гордо молчать. А чё там? Ну, поору и заткнусь. Фигня какая, можно не обращать внимания. Зато теперь у тебя есть всё. И твоё, и моё.

Лера всё-таки попыталась вмешаться:

— Я…

— Хватит! Хватит! — перебила Алина, словно маленький ребёнок, ища спасения в самом доступном и наивно-безыскусном, зажала уши. — Не хочу слушать. Ну что ты можешь сказать? Что ты ни при чём. Что это такая любовь. Ага, как же? Твой-то папочка от вас сбежал, так ты теперь моего решила забрать?

А если защититься тем же: закрыть уши, не слышать. Но разве поможет? Оно уже внутри, давно поселилось и прочно живёт. Ведь рядом с ней, из-за неё, действительно всё разрушается, разваливается, превращается в пепел и прах. Вот и опять. И, пока хоть что-то ещё цело, единственное, что Лера может сделать — уйти. Чтобы не стало ещё хуже.

Она отодвинулась в сторону, надеясь обогнуть Алину, но та ухватила её, одной рукой за локоть, другой за футболку.

— Нет, стой! Я ещё не всё.

— Отпусти, — попросила Лера, пытаясь разжать вцепившиеся в неё пальцы. — Пожалуйста.

Но Алина, наоборот, потянула её на себя.

— Не отпущу! — сама придвинулась почти вплотную.

— Чего ты хочешь?

— Я хочу? — Алинино лицо оказалось совсем близко, и каждое слово не просто было слышно, а ещё и видно, как оно срывалось с шевелящихся губ. Каждый слог, каждая буква, каждый надрывно-восклицательный знак, они оглушающим звоном отдавались в ушах. — Я хочу, чтобы ты убралась! Из моего дома, из моей жизни! И больше не появлялась! Катись, куда хочешь! Ты даже дома не нужна! А здесь — тем более! Я тебя ни за что не прощу! Никогда! Поняла?! Никогда!

Лера зажмурилась на секунду.

— Я поняла. — Опять открыла глаза, посмотрела прямо, произнесла безучастно и сухо: — Я так и собиралась. Пусти.

— Ты… ты… — Алина перестала за неё цепляться, оттолкнула с отвращением.

Ну почему Лера не возражала, не оправдывалась, не пыталась успокоить, объяснить и уговорить? Как будто это Алина всё делала неправильно, а вот она права и ни в чём не виновата. Но ведь на самом деле — наоборот, совсем наоборот.

— Убирайся! — сквозь сжатые зубы повторила Алина, и сразу отвернулась, отпрянула к стене, чтобы не видеть, как Лера проходит мимо.

Услышав, как щёлкнул язычок на дверном замке, она тоже метнулась в свою комнату, упала на кровать, накрыла голову подушкой. Снова — чтобы не видеть. Как то, что раньше казалось незыблемым, легко рушилось, превращалось в прах и пепел. А Лера, зайдя к себе, наверное, с минуту стояла, плотно зажмурившись, собиралась, с силами, с решимостью, с мыслями.

Хотя, последнее — нет. Она ведь уже прекрасно знала, что должна делать, сразу поняла, встретившись с Алиной взглядом там, в столовой, когда в один миг бесследно исчезло сладкое помутнение ночи, и мир вернул себе снова острые очертания и грани.

Ладно. Собрать вещи, сложить в сумку, не забыть ничего, даже какую-нибудь незначительную мелочь, чтобы случайно не напомнить о себе. Но и самой не прихватить ничего лишнего, чтобы потом не разбередить ненужные воспоминания. Лера бы и их оставила здесь, а лучше бы выбросила по дороге. Жалко, что такое невозможно.

Теперь всё готово, осталось только выйти из комнаты, аккуратно и абсолютно бесшумно прикрыв за собой дверь, спуститься по лестнице, пройти через холл.

— Лер, уходишь?

Как будто Валентина Михайловна тоже ловила момент, подстерегала её здесь, чтобы вовремя якобы случайно оказаться на пути и задать вопрос, на который тоже не нужен ответ.

— Я скоро вернусь.

— А вещи тогда зачем?

Валентина Михайловна указала на сумку, Лера послушно глянула на ту, будто и сама только что увидела, но ничего не сказала, не стала ни придумывать, ни оправдываться.

Ну до чего же упрямая девочка, не свернёшь её.

— Лерочка, может, не будешь торопиться? Всё образуется.

Она кивнула, соглашаясь, даже улыбнулась, но с таким выражением на лице, какое бывает, ну, например, у взрослого, когда тот старается не расстроить ещё сильнее уже готового расплакаться ребёнка.

Уговаривать бесполезно, всё равно уйдёт. Так хотя бы точно узнать.

— Ты куда сейчас? Домой?

Лера опять кивнула, произнесла:

— Да. До свидания.

46

Едва въехав в ворота, Марат выбрался из машины, стремительно зашагал в сторону дома, войдя, сразу поднялся на второй этаж.

Пусто. В комнате — пусто. И порядок такой нарочитый, показательный, кричащий: «Больше здесь никто не живёт».

Ну, неужели? Он же просил, она же пообещала. Так какого чёрта?

Или он просто придумал, перепугал сам себя, а на самом деле Лерка где-то здесь. В ванной или во дворе. Или на кухне. В кабинете, как всегда?

Он выскочил из комнаты, направился к лестнице и уже почти дошёл, но тут в спину врезалось:

— Можешь не бегать по дому. Не поможет. Она ушла.

Марат обернулся, внимательно глянул на дочь. Не почувствовал ни антипатии, ни злости, только досадно стало, что вот так всё — мимо. И дело не в том, что опять чужие, а в том, что действительно близкие, и только потому не понять, не принять.

— И ты к этому руку приложила? Да?

Она невозмутимо дёрнула плечами и выдала невинную улыбку, которая больше походила на вызов.

— Я просто сказала. Что думала. — Улыбка растаяла без следа, ноздри раздулись, а голос напряжённо зазвенел. — Про это ваше. Я разве не имею права? Я же, надеюсь, тут не посторонняя. И я ведь никогда ничего не говорила. Про всех твоих остальных. Но она — моя подруга. По крайней мере, я так считала, что подруга. Всё время так считала.

— А что изменилось?

— Ты… не понимаешь? — Алина растерянно моргнула — Реально не понимаешь? Тебе вот вообще всё равно? Совсем ничего не беспокоит? Всё нормально, да? — Голос становился всё громче и тоньше, словно струна натягивалась-натягивалась, бессмысленно, беспощадно, грозя лопнуть в любой момент. — У тебя всё нормально, у неё всё нормально. И только я как дура. Ещё и сама попросила её к нам переехать. Ха. Блин. И правда — дура. И всё это было не для того, чтобы тёте Жене помочь, а чтобы вы тут могли…

— Алин!

— Что «Алин»? — Она судорожно вдохнула, шмыгнула носом, а потом резко изменилась, опять стала насмешливо-отстранённой, скривила уголок рта. — Я вот только одно никак не пойму, почему ты до сих пор здесь. Лера сбежала, так давай и ты беги. Ищи. Ты же всегда так. Стоит у Лерочки чему случиться, ты сразу несёшься разбираться.

— А если у тебя что-то случается, я, значит, не разбираюсь.

— Ну, почему? Разбираешься, — подтвердила Алина. — Так ведь мне ты отец. А ей ты кто? Ни-кто! — проговорила чётко и тут же хмыкнула. — Хотя нет. Теперь ты её любовник. Мой папа — любовник моей подруги. Зашибись! Охренительный сюжетик. Почище, чем в кино.

— Хватит! — потребовал Марат уверенно и жёстко, но дочь опять хмыкнула, скривила губы.

— Ну да! Классный ответ. Исчерпывающий. Добавь ещё «Заткнись!»

И он устало выдохнул, совсем как она заказала:

— Заткнись.

Развернулся, зашагал вниз по лестнице, а в спину хлестнуло уже другое, не громко-возмущённое, а, скорее, отчаянное:

— Ну и беги. Ищи.

Он и бежит.

Только для начала Марат решил найти Валентину Михайловну.

— Вы Лерку не видели?

Та вздохнула.

— Видела. — Добавила, стараясь особо не выказывать эмоций. — Ушла она, с вещами. Я пыталась её остановить, но… Сказала, что домой.

— Ясно, — кивнул Марат, но не поверил. Уж слишком просто.

А, может, и правда не стоит усложнять?

Он подхватил телефон, отыскал нужный номер. Раньше им пользоваться особо не доводилось. Только если до Алинки вдруг не удавалось дозвониться, тогда, как вариант — набрать Леру, та наверняка ответит.

Она и сейчас ответила — без проблем — даже долго ждать не пришлось.

— Ты где? — спросил Марат. — Дома?

— Нет.

— Тогда где?

— Не важно.

— Но ты же обещала дождаться, — с упрёком напомнил он.

— Я наврала. Нарочно. Чтобы ты отстал и ушёл.

Вот ведь. Тоже нарочно — строит из себя холодную, нахальную, безразличную. Но его такой фигнёй не обманешь, не проймёшь.

— Скажи, где ты, и я подъеду.

— Не надо.

— Лер, ну что ты ведёшь себя как маленькая?

Она молчала несколько мгновений, но только Марат попытался повторить вот то, предыдущее, «Скажи, где ты, и я подъеду», тихо и ровно произнесла:

— А я на самом деле — маленькая. И очень-очень глупая.

И сразу отключилась. А он опять ткнул в значок вызова, слушал гудки, и, хотя те жутко раздражали, терпел, ждал. Он тоже упрямый. А гудки вдруг оборвались, и всё — тишина.

Марат опять повторил вызов. Несколько секунд телефон сдавленно молчал, как человек, задержавший дыхание и изо всех сил старающийся оттянуть момент непременного вдоха, потом сдался, икнул и выдал механическое «Абонент временно недоступен». Новый вызов — недоступен. Ещё один — недоступен. И дальше уже бессмысленно.

Значит, вот так?

Внезапно телефон ожил, задрожал в кулаке. Марат едва его не выронил, сжал посильнее, торопливо вскинул руку. Конечно, решил, что это — она.

Ага, размечтался.

— Агишев, что происходит? Я отвернуться не успел, а ты уже испарился. Куда ты умчался? Что там у тебя?

— Уже ничего, Паш. — Марат ухмыльнулся, едва не рассмеялся, поняв, что не удержится и обязательно произнесёт: — Всё нормально. Сейчас приеду. Жди.

Он направился прямиком к двери.

Окунуться с головой в пусть и безумный, но зато привычный рабочий ритм. С ним не будет времени на посторонние мысли. А если что, Паша шутя выдернет из ямы слишком глубоких раздумий. На него-то уж точно можно положиться.

47

Ехать домой не хотелось. Все уже давно разошлись, а Марат по-прежнему находился на месте. Последним интересующимся, почему он до такой поры всё ещё торчит на работе — обычно это Паша как сыч сидел в офисе, а Марат мотался по встречам и объектам — он уже просто отвечал, что сейчас, ещё пару минут и он непременно уйдёт. И не уходил, прятался за глупой иллюзией, будто здесь он находится совсем в другой реальности с другими проблемами, обычными, тоже важными, но не столь уж значимыми, и не столь болезненными.

А потом появился охранник, совершавший плановый обход, тоже удивился, поинтересовался, не собирается ли Марат провести в офисе всю ночь — ну мало ли какие могут быть дела, требующие безотлагательного решения.

— Нет, не собираюсь. Уже ухожу.

Кто знает, что способна выдать Алинка, если он пропадёт на сутки. Или уже выдала. А Марат не может допустить, чтобы ещё одна исчезла в никуда.

Хотя, когда он вернулся, дочери дома не оказалось, но зато Валентина Михайловна специально дожидалась. Она и сообщила, что та просто отправилась гулять. По крайней мере, уходя, в этом заверила.

— Понятно. Спасибо, — произнёс Марат, но всё-таки взялся за телефон.

А дальше, словно по отработанной схеме:

— Ты где?

— Гуляю, — добросовестно выложила Алина. — Я же Валентине Михайловне сказала. — Но напоследок всё-таки ввернула вызывающее: — Нельзя что ли?

— Можно, — произнёс Марат. — И когда вернёшься?

— Когда захочу. Я уже совершеннолетняя. — Она сделала паузу, видимо, решая, вести себя как нормальный человек или наглеть ещё больше, добиваясь нужного накала эмоций. Выбрала последнее. — А, может, и не вернусь. Останусь у парня ночевать.

Марат почувствовал, как вздулись и затвердели желваки на скулах.

— У какого парня?

— Да какая разница? Какой понравится, у того. Пока.

Он стиснул в кулаке телефон, потом, скрипнув зубами, размахнулся, запустил его. Тот описав дугу, угодил прямо… на диван. Мягко подскочил и опять приземлился.

Какого хрена? Даже здесь на задалось. Ни грохота, ни разлетающихся осколков и запчастей, ни злой удовлетворённости.

Уголок рта нервно дёрнулся, и пришлось втянуть в себя побольше воздуха, потом сделать глубокий выдох, прикрыв глаза. Это только мальчишка может себе позволить выйти из себя, разнести всё, что под руку попадёт. А он…

Да ничего он не станет делать. Сядет в кресло, лицом к входной двери, и будет сидеть. Просто будет сидеть. Даже не думать, потому что внутри — гулкая стылая пустота: ни мыслей, ни чувств.

Алинка явилась через полчаса, вошла в дом и, конечно, сразу увидела его. Фыркнула, не торопясь, молча протопала мимо. Похоже, рассчитывала, что сейчас Марат окликнет её, скажет «Прости. Давай больше не будем ссориться. Забудем случившееся. Я всё осознал» и прочее бла-бла-бла. Но он не сказал. Услышав, как наверху хлопнула дверь, с нажимом провёл ладонями по лицу, словно попытался стереть с него налипшую раздражающе-муторную паутину обстоятельств. Но та была слишком нематериальна и каверзна, чтобы получилось избавиться от неё таким вот незатейливым образом.

На следующий вечер позвонила Женя, спросила:

— Ты сейчас дома?

— Нет.

Марат не прятался, не врал. Вполне себе представлял, что когда-нибудь это случится.

— Сильно занят?

— Скоро освобожусь. Хочешь встретиться?

— Хочу. Ты же не против?

Голос довольно спокойный, как всегда приветливо-сдержанный, и всё же чуть-чуть строгий. То есть ничего ужасного. А вдруг ещё и наоборот. Леркина мама сообщит, что дочь вернулась домой, что с ней всё в порядке, и вполне возможно…

— Я подъеду. Только скажи, куда.

— Помнишь сквер? Возле нашей остановки. Он совсем маленький, не потеряемся, не разминёмся.

— Хорошо. Буду где-то через час.

Женя пришла раньше, ждала его, устроившись на скамейке.

— Привет.

Он тоже присел рядом.

— Марат, объясни, пожалуйста, что между вами с Лерой произошло. Я предполагаю, но могу очень сильно ошибаться. — Женя вздохнула, отвела глаза и раньше, чем он успел ответить, проговорила сама: — Она ведь тебе призналась? Да? А ты? — И опять посмотрела на него.

— Ну, — Марат помедлил, пытаясь подобрать подходящие слова, не слишком откровенно-прямолинейные. — Я… как бы тоже признался. — Но понял, что это недостойно и смешно. Он не провинившийся мальчишка, чтобы недоговаривать, вилять. — Мы переспали.

Леркина мама отвернулась. Марат видел только кусочек её щеки, ни о чём не говоривший, но хреново так было, словно обманул, предал. И всё же…

— Жень. Женя, не думай, что просто так, что для меня это ничего не значит. Даже очень многое значит. Я ж и дальше собирался. И если бы она не сбежала, мы бы так и были вместе.

— Но она всё-таки сбежала, — сухо напомнила собеседница. — Значит, была причина.

Наверное, было много причин, но самая основная:

— Алинка сцену устроила.

— Не удивительно. — Женя согласно кивнула, задумчиво коснулась пальцами своего подбородка. — Другого и ожидать не стоило. Хотя для меня, Марат, и это не удивительно — то, что у тебя с Лерой. Что она в тебя влюбилась. Да и ты о ней всегда заботился не меньше, чем об Алине. Будто для себя специально берёг, растил. На будущее. Вот за всё время и не нашёл никого. Потому что не искал, ждал. — Она улыбнулась, только совсем не весело, и почти сразу спрятала улыбку между плотно сжатых губ. — Но я тоже виновата. Позволила Лере вместе с Алинкой к тебе переехать. С Гошей-то у неё всегда не особо было. А тут ты. Такой. И сейчас опять позволила, хотя ж подозревала, как всё на самом деле. Но только о себе думала. Вот и получила. Лера ведь даже мне сказать не захотела, где находится. Просто позвонила, что она теперь не у вас, но с ней всё в порядке, чтоб мы её не искали.

Женя говорила и говорила, делая лишь короткие паузы, чтобы перевести дыхание, в очередной раз кивнуть своим же словам, выплёскивала, что скопилось в душе и не требовала ответов. Пока не требовала, потому и смотрела перед собой, но в какой-то момент повернулась к нему, заглянула в глаза.

— Знаешь, Марат, а может, и не зря вот так изначально ничего не получилось? Может, это и есть самое правильное? Если Лера ушла, значит, она сделала выбор. Сама. Значит, ей так лучше. Поэтому… — Женя опять ненадолго умолкла, чтобы сглотнуть комок в горле или собраться с решимостью. — Не вмешивайся, Марат. Пожалуйста, не вмешивайся. Не пытайся всё перекроить по-своему. Я знаю, у тебя и упорства, и настойчивости хватит. Но, правда, не надо. Пусть остаётся, как есть. Я очень надеюсь, Лера успокоится и вернётся домой. Марат, только ты — не вмешивайся. Я тебя очень прошу, Марат.

И что он должен ответить этому голосу, дрожащему от тревоги, этому умоляющему взгляду до колкости сухих глаз?

— Не буду.

48

Себя тоже можно перенастроить, откорректировать по нужным параметрам, как в компьютере, поставив галочку напротив одного из пунктов, например, «Больше не показывать это уведомление». И живи себе дальше, может, и не так, как хотелось бы, но уж как получается. Живётся же. Ничего, не страшно. Почти привычно, особенно если оставлять без внимания некоторые не столь существенные детали, типа лёгкой напряжённости в когда-то гармоничных, налаженных отношениях. Если на ней не зацикливаться, не подпитывать особой значимостью, когда-нибудь она же обязательно исчезнет. И всё станет, как раньше. Ведь того, что сейчас невозможно, и раньше точно так же не было.

Дни катились своим чередом, лето заканчивалось, но Марат ничего этого не замечал. Да какая разница?

Лето, осень, зима. Словно со сменой сезона вся реальность кардинально изменится. Он же не дикий зверь, с первым снегом не впадёт в спячку. Да он и сейчас, в принципе, существует на автопилоте.

Надо жить, так будем. Куда денемся?

Марат работал, Алинка догуливала каникулы. Она куда-то уезжала на неделю, сказав, что к хорошей знакомой на дачу.

Допустим, он поверил. Хотя, почему не поверить? Дочь всегда говорила правду, считала это своим особым достоинством, крутой фишкой. А когда вернулась, и в кои-то веки ужинали вдвоём, поинтересовалась деловито:

— А я уже могу деньги с того счёта тратить?

— С какого? — Марат озадаченно нахмурился.

— Ну, мы же ту старую квартиру сдаём, а все деньги за неё, ты говорил, на счёт кладёшь, — ещё с большей деловитостью напомнила Алина. — И что он исключительно мой.

— Да, кладу. Да, твой, — подтвердил Марат, и дочь тут же вывела:

— Так я могу им пользоваться?

Неужели следовало ожидать новый подвох?

— Зачем тебе?

— Хочу машину купить, — пояснила Алина. — На какую хватит.

— Машину? — с сомнением повторил Марат. Не первый раз она о подобном заговаривала, но обычно дальше мечтаний и общих рассуждений не заходила. А тут и деньги нашла, где взять, чтобы напрямую у него не просить. — Ты хоть на права сдай. Сначала инструктору, потом мне. Тогда и про машину поговорим.

— Ясно, — разочарованно выдохнула Алина. — Главное, чтобы тебя всё устроило?

— И что в этом плохого?

Дочь замотала головой, типа «ничего». А у самой брови подняты, губы поджаты — изобразила вынужденное смирение, смешанное с праведным негодованием: «Я, конечно, соглашусь, но исключительно потому, что прекрасно понимаю свою зависимость. А иначе бы…»

Интересно, он в её возрасте, точнее, чуть помладше, такой же занозой был? Тогда понятно, отчего с родителями фигово складывалось. Какое же терпение надо адское. Чтобы не сорваться, чтобы справиться с желанием будто маленькую поставить деточку в угол, выделив время подумать над своим поведением и, как следствие, перестать выделываться и выносить мозг. Потому что… да-да-да, никто она ещё сама по себе: без папочки, без его денег, без поддержки, без…

Марат одёрнул себя мысленно. Кажется, и его не туда понесло. Не повторить бы того, что случилось уже когда-то давно, с единственным различием — роль у него теперь другая. Но он до сих пор прекрасно помнил и свои слова, и отцовские.

«Ничего мне от тебя не надо. — Так, может, прямо сейчас и отвалишь? Раз такой самостоятельный. — Ну и отвалю. Прямо сейчас. Как скажешь».

Лучше уж поменять тему.

— Кстати. Давай ту квартиру продадим и купим что-нибудь поприличней?

Алина сделала равнодушное лицо, выдала безучастно:

— Да делай, что хочешь.

И Марат разозлился.

— Какая разница, как я хочу? Это же твоя квартира.

А она надулась.

— Ну да. Точно, — произнесла с такими снисходительно-понимающими интонациями, будто считала — нет! — уверена была, он ведь не из благих побуждений предложил, не ради её удобства, а грехи свои перед ней замаливал. Она потому и про машину именно сейчас заговорила, сделала ставку на его чувство вины.

А зря. Просчиталась.

Нет её, вины. И грехов нет. Достаточно с него — каяться. Он вроде как искупил уже, со всеми согласившись. А ведь никто даже не поинтересовался, ему-то каково, что он чувствует, что хочет. Каждая творила, что для себя считала нужным, и только его мнение, его желания посчитали несущественными.

Лерка сбежала, а ведь обещала дождаться, и теперь пряталась, неизвестно где, Женя потребовала не вмешиваться, Алинка выкаблучивалась, считая себя смертельно обиженной, а он почему-то оказался обязанным безоговорочно принять происходящее и смириться.

Он принял, и что? Теперь-то все счастливы и довольны? Да вроде бы не слишком. Так в чём был смысл?

Ещё и не работе, как назло, начались обострения у неадекватов. Стоило заявиться в офис, Паша припёрся в кабинет, плюхнулся в кресло, пожаловался, претендуя на сочувствие и понимание:

— Опять Биланенко мерещится, что мы его обманываем. Цены втихую завышаем.

Марат хмыкнул, упёрся руками в стол, не раздумывая, предложил простой выход:

— Ну и пошли его на хрен. Не нравится, пусть сам достраивает. — И даже воодушевился. — Или, давай, я пошлю, если ты стесняешься.

Паша уставился внимательно, будто только что увидел.

— Агишев, тебе нужно на ком-то злость сорвать? Что вообще с тобой в последнее время происходит?

— Ничего, — убеждённо заверил его Марат. — Всё как обычно.

— Да в том-то и дело, что не как обычно. Бросаешься на всех, волком смотришь.

— Задолбали просто. Эти все.

Паша наклонил голову, с нарочитым пониманием глянул исподлобья.

— И я тоже?

Марат досадливо прищёлкнул языком.

— Ну давай, давай передёргивай. А потом спрашивай, отчего я смотрю как волк.

Друг откинулся на спинку кресла, запрокинул голову, закатил глаза к потолку, вздохнул, произнёс мечтательно прямо туда, вверх:

— А давай-ка, после всех дел, вечерком, завалимся куда-нибудь. Расслабимся, выпьем. Тут же рядом ресторанчик есть — и ехать никуда не надо. Дотопаем пешочком. — И снова вопросительно уставился на Марата: — Ну, что скажешь?

Надеялся, что тот напьётся и удастся раскрутить его на исповедь? Да сейчас.

Но в ресторан они всё-таки завалились, утроились у барной стойки, чтобы каждый раз, когда понадобится, не дожидаться официанта. И Марат действительно напился, а вот с исповедью не прокатило.

Хотя говорил он много, например, про ту самую ответственность, долго и увлечённо рассуждал на тему отцов и детей, и что с пацанами гораздо проще, а вот с девками… Так что Паше невероятно повезло, и ему Марата ни фига не понять, и пусть даже не примазывается. И вообще, на сыновей у него жена есть, а сам он только так, чисто для проформы, и потому живёт, настоящих бед не ведая.

Паша хмыкнул и, будто дразня и подначивая, поинтересовался:

— Тогда сам-то до сих пор почему не женился?

Вопрос застал Марата врасплох, он даже заткнулся на какое-то время, переваривая его и соображая, как бы достойно ответить, а потом просто махнул рукой и выдал короткое, категоричное и непечатное.

Что было дальше, он представлял смутно или, скорее, фрагментарно: что-то бесследно испарилось из памяти, что-то отпечаталось в ней основательно и почти чётко. Например, Марат точно знал, что домой Паша вёз его на такси, хотя саму дорогу не помнил. Что, когда приехали, выбраться из машины почему-то оказалось достаточно сложно, а тащиться пешком от калитки до крыльца — ещё сложнее. Но Паша как верный друг не бросил, довёл до дверей.

Следующие несколько минут, но, возможно, и не минут, словно заволокло непроглядным густым туманом, который растаял только от требовательной просьбы:

— Ключи от машины дай! Найду кого-нибудь, подгонит. Или — нафиг! Пусть там и стоит. А то ведь с тебя, Агишев, станется — куда-нибудь намылишься, полезешь за руль.

Говорил, разумеется, Паша, и в этот момент они уже стояли в холле. Алинка с Валентиной Михайловной тоже были здесь, но выражений на их лицах Марат не различил.

А ключи он не дал. Но Паша в наглую прошарил по карманам, нашёл и забрал. Ещё и заявил снисходительно:

— До обеда можешь не появляться. Сам справлюсь.

Вот облагодетельствовал.

Марат, ни при каких обстоятельствах не изменявший себе, решил благодарно поклониться, но не удержал равновесия и едва не навернулся. Но ведь не навернулся. Потому что на удачу рядом оказалось кресло, и он облокотился о высокую спинку.

Потом Паша вроде бы ушёл. Да точно — ушёл. Зачем ему оставаться? Его дома жена ждёт. А Марата не ждал никто. Ну, в смысле потому что уже дождались.

— Пап, пойдём, — жалостливо протянула Алинка.

— Куда ещё?

— Тебе лучше лечь. Отдохнуть.

Дочь подцепила его под локоть, но Марат отодвинул её в сторону, заявил сердито:

— Не надо со мной, как с инвалидом. Сам дойду.

И не дошёл.

Тогда в помощь Алинке подключилась Валентина Михайловна, но даже вдвоём тащить Марата вверх по лестнице в комнату они и пытаться не стали. Решили отвести его в кабинет — там ведь тоже есть, куда уложить — но Марат упёрся. Его даже мотать перестало, застыл как вкопанный.

— Не надо туда. Сказал, не надо. Лучше прямо тут лягу. Диван же есть. Да я и на полу могу. Похрен. А туда — не пойду. Хоть убейте.

49

Над головой тихо зашуршало. Первый вестник осени пока ещё редкий жёлтый лист медленно закружил в воздухе, спланировал прямо под ноги. Лера не стала наступать, перешагнула.

Лето закончилось вчера, но, если бы не особое обстоятельство в виде начала учебного года, никто бы без взгляда на календарь не определил, что наступил не просто другой месяц, а ещё и другой сезон. Всё так же тепло, солнечно, зелено. А те перемены, которые произошли в Лериной жизни, она устроила себе сама.

Она заранее наведалась в деканат, добилась разрешения на индивидуальный план посещения занятий, потому что теперь ей необходимо совмещать учёбу не просто с подработкой, а с полноценной работой. Нужно ведь на что-то жить, чем-то оплачивать съёмную квартиру.

Ни долгов, ни проблем по первому курсу у неё не было, и сессии она сдала без троек, потому ей разрешили, а методист даже помогла составить удобное подстроенное под общее расписание. Менять его слишком сильно и много пропускать Лера всё равно не собиралась. В булочной, куда она устроилась, тоже удалось договориться со сменщиками.

Тем, у кого были дети, удобней работать по будням и с утра, а Лера легко согласилась на вечера и выходные. А зачем они ей? Тем более съёмная квартира и булочная располагались в соседних домах, на то, чтобы одеться времени уходило больше, чем на дорогу. Да и жильё Лера отыскала специально поближе к университету — всего несколько остановок, лучше на трамвае. Именно на нём она и приехала с утра.

Это только для первокурсников Первое сентября особенный день, для остальных — обычный учебный. Ещё и так случилось, что на него выпало сразу четыре пары. А едва войдя в двери, на подходе к турникету, Лера увидела Вадима с Настей.

И — ничего. Вот даже не дрогнуло, не кольнуло. Но теперь она прекрасно понимала, почему.

Да потому что и не могло ничего получиться. Потому что у неё одна любовь — как наказание — бессмысленная, неправильная, непозволительная. И глупая несбыточная надежда, что всё-таки это пройдёт. Хоть когда-нибудь да пройдёт. Или получится смириться, привыкнуть, почти не замечать. Живут же даже с осколками в сердце.

Лера ещё и улыбнулась им издалека. В ответ Вадим и Настя изумлённо уставились на неё, но она невозмутимо прошла мимо, подумав, что в следующий раз, наверное, их просто не заметит. Они — это то, что уже давно и окончательно неважно.

После пар Лера отправилась на остановку, забралась в подкативший автобус, уселась на свободное место, отвернулась к окну, и только через несколько остановок поняла, что села не на тот транспорт.

На трамвай же надо было, а не на автобус. Просто привычка сработала, ведь раньше именно этот маршрут был самым удобным и нужным, именно по нему можно было доехать без пересадок до самого дома. Но теперь-то ей совсем в другую сторону.

Правда, осознав ошибку, Лера не вскочила, не бросилась к выходу, так и осталась сидеть. А почему бы не прокатиться? Убедиться, что в этом нет ничего особенного: ехать привычной дорогой, видеть знакомые места. Решиться и проверить, что справишься с ненужными эмоциями, ощущениями, желаниями, обязательно справишься.

А вот и её остановка, на которой она обычно выходила, чтобы идти домой. Двери распахнулись, но она сидела, даже не дёрнулась. Потом ещё несколько остановок, и…

Вот уж там она точно не выйдет и даже в окно смотреть перестанет, докатит до конечной — до неё тут совсем немного, перейдёт на другую сторону, чтобы снова сесть на автобус, начинающий новый круг.

Всё, конечная — салон опустел. Лера вышла последней, сразу двинулась к переходу, оказавшись на нужной стороне улицы, встала позади павильона. Хотя он прозрачный, спрятаться за ним не получится, но ведь она не собиралась прятаться. Смотрела на проносившиеся мимо машины. Без цели, просто так.

А на что тут ещё смотреть? И подобное не происходит дважды: она стоит на тротуаре, он именно в этот момент случайно проезжает мимо и спасает — от одиночества, от беды, от дождя. Сейчас и дождя-то нет.

А ведь когда в гараже он взял её за плечи, так захотелось прижаться, уткнуться в него лицом, и чтобы он не просто держал, обнял, стиснул как можно сильнее. И тогда бы стало абсолютно наплевать. Пусть остальные обманывают, бросают, предают, ненавидят — она переживёт. Всё, что угодно. Лишь бы вот это было с ней: он совсем рядом, его объятия, стук сердца, ласковый голос.

Ещё бы мгновение, и она бы действительно не удержалась, прижалась, и будь что будет. Но Марат слишком быстро отступил. Почувствовал, понял и испугался?

Он ведь тоже считал, что неправильно, что нельзя так. И сейчас, наверное, думал, будто она нарочно разревелась той ночью в кабинете, устроила истерику, развела его на жалость. Это ведь почти рядом — жалость и любовь. И всё-таки не одно и тоже. И жалости ей не надо, но…

То, что случилось позже, разве возможно, если дело исключительно в жалости?

Стоило подумать, и по телу прокатила будоражащая волна внутреннего жара, горячим пламенем ударила в щёки, отозвалась в каждой клеточке, в каждом нерве, доказывая, что Лера помнит, помнит всё, и насколько сильно ей хочется пережить это заново, и не раз, и даже вот прямо сейчас.

Но — хватит уже! Глупости, несбыточный бред. Скорей бы уж автобус подкатил, и она бы уехала туда, куда ей на самом деле нужно. И больше она не будет совершать бестолковых экскурсий в прошлое. Нельзя же постоянно оглядываться, представлять то, как могло бы быть, если бы вдруг. Ведь, если не сложилось, значит, и не могло, и нечего забивать голову ерундой.

А вот и автобус, остановился, открывая двери, фыркнул по-кошачьи. Лера забралась в него, приложила проездной к валидатору, уселась на одиночное место за поручнем в самом конце салона. И в окно не смотрела, а прямо перед собой, разглядывала кресла, пассажиров, бегущую строку на узком табло под потолком, показывающую то название остановки, то дату и время, то температуру на улице и внутри салона.

Всё нормально. Ей даже нравилось быть самостоятельной, жить одной. То есть не совсем одной, а с девочкой с факультета, не оценившей все прелести общежитского быта. А тут их всего двое в квартире. Собственные ванная, туалет, кухня, на которой тоже можно спать, если уж оставаться в одной комнате станет совсем невмоготу. Но пока такой необходимости не возникало. Они прекрасно ладили, да и Лера не так часто торчала дома. У неё же сразу и учёба, и работа. Даже странно, что в тот день, в тот самый момент она находилась в квартире.

50

Сентябрь перевалил за середину, и осень уже прекрасно чувствовалась, настоящая осень, с её пестротой, листопадом, холодными утренниками и скучными дождями. А к маме Лера всё-таки съездила, чтобы наконец объясниться по-человечески, чтоб забрать кое-какие вещи. Та не стала взывать ни к жалости, ни к совести, не пыталась удерживать, надеялась, если не давить, дочка сама одумается, вернётся.

Может быть, но точно не в ближайшее время. И денег ей пока не надо, сама справляется, а когда понадобятся, конечно, скажет. И всё с ней в порядке. Честно в порядке. И съёмная квартира вполне ничего, со всеми удобствами. И даже с приличным видом из окна. На другие дома.

Хотя про окно Лера маме не сказала, просто сейчас подумала, случайно глянув в него, когда стояла над столом, заваленным бумагой, карандашами, тетрадями, прочей канцелярией, обрезками самых разных материалов, и размышляла, стоит ли тратить чудом образовавшееся свободные часы на уборку, бессмысленность которой слишком очевидна. Но ничего решить она так и не успела — в дверь позвонили.

Наверное, соседка забыла ключи. Или ей лень было шарить по карманам и в сумке, она же знала, что Лера сейчас дома. Ну а кто это мог быть ещё?

Конечно, фантазия изловчилась и успела подкинуть безумную мысль, но Лера ей только усмехнулась, вышла из комнаты, щёлкнула замком, приоткрыла дверь и едва не вздрогнула, потому что конкретно такого никак не ожидала. Хотя слова прозвучали вполне предполагаемые:

— Ну вот. Наконец я тебя нашла.

Захлопнуть дверь совсем не захотелось, даже нисколечко. Наоборот, появилось ощущение, что именно подобное и было самым естественным, самым необходимым, и про «не ожидала» — это не совсем правда. И как-то даже легче стало и свободнее, и совершенно, вот абсолютно совершенно не возникало желание вспоминать и предъявлять претензии.

Алина дёрнула плечами, вздохнула, сжала губы, переступила с ноги на ногу, и Лера произнесла:

— Проходи. Чай будешь?

Рывком сдвинувшись с места, гостья перешагнула через порог.

— Давай, — зайдя, она окинула быстрым взглядом крошечную прихожую. — А я как раз пироженки купила. Булочки со взбитыми сливками. Свеженькие. — Не уточняя, легко сбросила с ног серебристые ботинки-оксфорды. — Тут в соседнем доме пекарня.

— Да, я знаю. Я в ней работаю, — сообщила Лера, указала рукой в сторону кухни. — Туда.

— Правда? — Алина двинулась в нужном направлении, оказавшись на месте, уселась на тонконогую круглую табуретку, водрузила на стол пакет из крафт-бумаги с фирменным клеймом булочной. — Ну надо же. Может, и мне тоже устроиться? Куда-нибудь. Только к дому поближе. Там у вас так вкусно пахнет — горячей сдобой, корицей и яблоками. А ты там уже всё перепробовала? Так всё аппетитно выглядит.

Она болтала и болтала, не умолкая, опасаясь пауз, которые могли бы легко изменить установившееся настроение разговора. И Лера не перебивала, наверное, по той же самой причине, возилась с чайником и чашками.

— Или лучше — на фиг. Если буду работать, то в другом месте. А то на пирожках да тортиках через месяц разожрусь, растолстею и сама буду как булка. — Алина показательно раздула щеки.

Лера улыбнулась, проговорила:

— Я воду недавно кипятила, но она уже немного остыла. Подогревать?

— Не надо. И так сойдёт, — отмахнулась Алина. — Ты же знаешь, я не люблю горячий.

Конечно, знала.

— А чего тебя вдруг работать потянуло?

— Так за квартиру же надо платить и… — Лера не стала договаривать, поставила на стол полные чашки, уселась сама.

— А как же учёба? Не жалко было бросать?

— Так я не бросала. Просто договорилась временно на свободное посещение. Точнее, на индивидуальное расписание. Чтобы работать можно было.

— А мне в деканате сказали, что ты отчислилась. Ну и курицы. По-нормальному объяснить не могли.

— А как ты до деканата добралась? Только же по пропускам пускают.

Алина фыркнула.

— Тоже мне проблема.

Она была не Рогозиной, она была Агишевой. На все сто.

Вытащив из пакета булочку, Алина протянула её Лере.

— Держи. — И тут же полезла за другой, для себя. Откусила, удовлетворённо промычала, слизнула с губы размазавшуюся начинку, оглядела теперь уже кухню и констатировала, дожевав: — Мда, как-то не фонтан апартаменты. А не страшно тут одной?

— Я не одна, — доложила Лера.

Алинины глаза сверкнули любопытством.

— А с кем? С парнем?

— Нет. С девочкой знакомой снимаем. Так дешевле.

— А-а-а. — Она отхлебнула чай, поставила чашку на стол, рядом пристроила булочку, сложила руки на столешнице, как полагалось ученице за партой, чуть подалась вперёд, протянула жалобно, страдальчески изогнув брови: — Ле-ер. Наверное, я опять только о себе думаю. Потому и искала тебя, и припёрлась. Но я без тебя не могу. Вот, оказывается, совсем не могу. Мы же всегда вместе были. А теперь всё время чего-то не хватает.

— Мне тоже, — кивнула Лера.

— Ле-ер, ты меня извини. Я тебе тогда столько всего наговорила. А там почти всё неправда. Даже если в тот момент я, возможно, так и думала, но теперь-то понимаю, это я только обидеть хотела. Потому что самой обидно было. Очень обидно. Вот и не соображала. Ещё и ты молчала. Я думала, тебе всё равно. Ты в следующий раз не молчи. Ага? Лучше кричи тоже. Что захочешь, то и кричи. Даже такое, что я дура и мне лучше заткнуться.

— В следующий раз?

— Ну-у, если вдруг случится. А не то чтобы обязательно.

Алина потянулась за чаем и за булочкой, а Лера произнесла:

— Ты меня тоже извини.

— Да ладно тебе, — отмахнулась подруга, и то ли спросила, то ли заверила: — Теперь-то ведь всё нормально?

Она надкусила булочку, поднесла к губам чашку и не опускала, пила мелкими глотками.

Интересно, что она имела в виду? Под этим «теперь всё нормально». Что они больше не держат друг на друга обиды, что между ними опять всё по-старому? Или то, что больше не существует повода для их разногласий?

В любом случае Лера на все эти вопросы ответила бы «да». И повода — больше не будет. Она же сама так решила.

А Алина выглянула из-за чашки, поинтересовалась не слишком уверенно:

— Ты номер телефона сменила, да? Скажешь мне новый?

— Ага, — пообещала Лера. — Только я наизусть не помню. Сейчас мобильник найду и посмотрю. Специально в него и себя вбила.

Алина фыркнула, наморщила нос.

— Лер. Ну ты, как всегда.

51

В холле раздавались шум непонятной возни, приглушённые голоса и Алинкин странновато-отрывистый смех.

Ну и что там могло происходить? Какой очередной сюрприз деточка ему приготовила?

Марат, сидевший за рабочим столом, поднялся, вышел из кабинета, хотел сказать обычное «Что тут у тебя?» или «По какому поводу веселье?». И не сказал. Потому что в первую очередь разглядел даже не Алину, а того, кто был вместе с ней. Точнее, ту.

Неужели? Лерка?

Она увидела его и сразу изменилась в лице. Хотя и у Марата наверняка выражение было — то ещё. Оба застыли, как каменные, только Алинка, единственно живая, ошарашенно выдохнула, округлив глаза:

— Пап?! А ты разве не уехал?

Её мотнуло, и Марат только сейчас осознал — да его дочь на ногах еле держится. Пьяная, если и не вдрызг, то довольно близко к тому.

— Я сегодня и не собирался. Завтра, — сухо напомнил он.

— Ой! — пискнула Алина, испуганно прикрыла ладошкой рот. — Вот лоханулась. Думала, использую момент, а ты ничего не узнаешь. Потому что тебя дома не будет.

Не слишком ли много за раз показательных чистосердечных признаний?

Марат подошёл, стараясь не смотреть на Леру, потому что та тоже отводила глаза. Наверняка бы ушла, если бы не боялась, что без её поддержки Алинка сразу повалится.

— Как хоть вы добрались?

— На такси, конечно, — невозмутимо выдала дочь, Марат подхватил её, а Лера сразу отстранилась.

— Я пойду.

— Подожди! Куда ты одна? Поздно уже, — Марат попытался удержать её взглядом, но она легко ускользнула, произнесла:

— Там такси ждёт.

И развернулась, зашагала к двери. Ведь прекрасно понимала, он не отодвинет в сторону безвольно повисшую на нём Алинку, не побежит следом. И пользовалась, да?

— Лер!

Она никак не отреагировала, сделать вид, что не услышала.

Со стороны кухни появилась Валентина Михайловна, каким-то чудесным образом сумела оценить происходящее с одного взгляда. Сразу устремилась к ним двоим, перехватила Алинку, которую с каждым мгновением развозило всё сильнее.

— Я сама ею займусь. Идите.

А надо ли?

Она же опять убегает. Не рассчитывала застать его здесь, а иначе бы ни за что не приехала. А с Алиной у них вроде бы всё опять наладилось — ясно же на каких условиях. Так зачем он опять будет всё портить?

Но, как ни удерживал себя, не устоял, сорвался с места, выскочил из дома.

— Лер! Ну, Лера! Да стой ты! Подожди!

Всё равно не стала ждать, даже не оглянулась. Подошла к калитке, надавила на кнопку, открыла. Марат всё-таки нагнал её, протянул руку — ухватить, удержать. Она заметила и отшатнулась, словно от прокажённого. Взгляд отчаянный, перепуганный.

— Лерка, ну прекрати уже. Ну что ты?

Она попятилась, и таксист в машине как-то напрягся, зашевелился, приоткрыл дверь.

— Лер, ну.

— Мне ехать надо.

Вот же упрямая. А он-то чего, как пацан? Бегает за ней, унижается, уговаривает. Не желает его слышать, да и бог с ней.

— Хорошо. Поезжай.

Марат направился к такси, пока обходил его, достал деньги, пару тысяч, протянул водителю:

— Этого хватит?

— Более чем, — откликнулся тот. — Подождите, сейчас сдачу дам.

— Обойдусь.

И даже смотреть не стал, как она садится, просто слышал хлопок двери, как машина тронулась с места, зашелестела колёсами по асфальту. Хорошо, что ключи были в кармане, а то так бы и остался на улице перед закрывшейся калиткой.

Ключи были, и шанс был. Но ключи-то остались, а шанса больше нет. Взял и упустил. Самомнение помешало. Разобиделся — он же не привык упрашивать, предпочитал гордо послать. И что теперь?

А ничего.

Марат вернулся в дом. В холле уже никого, только Алинкина сумка валялась в кресле. Открытая, лежала на боку, часть содержимого высыпалась. И мобильник тоже.

Нужный номер в нём наверняка найдётся, если поискать, и вряд ли зашифрован какой-нибудь сумасшедшей надписью. Скорее всего, обозначен просто — «Лера».

С минуту Марат стоял, не двигаясь, а потом всё-таки наклонился, подхватил телефон, нажал на кнопку включения.

Экран засветился. В качестве обоев на нём — селфи, Алинка с очередным ухажёром. Прижимались щёчками, лыбились старательно, изображая любовь и счастье.

Парень вроде бы знакомый. Или нет. Просто все они кажутся на одно лицо — слишком часто меняются. Алинка тоже не желает ничего серьёзного, просто весело проводит время.

Не вышло из него хорошего отца, даже просто нормального — не вышло. Можно было б попробовать ещё раз, сначала. Или нет уж, не стоит?

Экран погас, и Марат положил телефон назад в кресло. Убирать всё в сумку он не стал, пусть Алина сама завтра тут порядок наводит, прошёл на кухню, достал из шкафа бутылку, подержал в руке и опять убрал.

За спиной раздались шаги и шорох. Марат развернулся, увидев Валентину Михайловну, поинтересовался:

— Как там она?

— Перепила. Бывает, — откликнулась та. — Сами знаете. Уложила её. Проспится, оклемается. А Лера?

— Уехала. Там действительно такси ждало, — бесцветно отчитался Марат и, чтобы закрыть тему, добавил мрачно: — Есть хочу.

— Так ужин давно готов. Сейчас погрею. А вы пока садитесь.

Валентина Михайловна привычно засуетилась, а Марат устроился за столом. Минут через пять перед ним стояла большая тарелка с горкой риса, густой тёмно-оранжевой подливой и вытянутой котлетой, смотревшейся не только аппетитно, но и весьма внушительно.

Не заморачиваясь с ножом, Марат прямо вилкой отломил от неё кусочек, посмотрел на Валентину Михайловну.

— А вы? Садитесь. Тоже ведь, наверное, ещё не ужинали.

— Ужинала, — возразила та.

— Тогда я вам чаю налью.

Он хотел подняться, но его остановили:

— Ешьте, Марат. Я сама.

52

Валентина Михайловна налила в чашку чая, сев, поставила её перед собой на стол, но, похоже, только для вида, обхватила ладонями, словно отогревалась, посмотрела внимательно, выясняя, стоит спрашивать или не стоит, о чём хотела. А Марат чуть заметно кивнул. Сам же предложил посидеть с ним вместе, значит, понимал или, скорее, именно на это и рассчитывал — на разговор.

— Неужели так и останетесь один?

Он дёрнул плечами.

— Ну, похоже. Да, пожалуй, и к лучшему.

— Ой, — отмахнулась собеседница, — да будет вам старика изображать. Вы же, Марат, ещё молодой. Сорок-то есть?

— А что, опять недавно про Москву и слёзы показывали? — Он процитировал иронично: — В сорок жизнь только начинается?

— Да уж точно не заканчивается, — заверила Валентина Михайловна. — Разберитесь уж вы наконец. С Лерой.

— Да разве дело только в ней?

— А в ком? В вас? Или это вы про Алину? Ну, ревнует девочка. Это нормально. У неё же никого, кроме вас. Вот как раз — кроме вас с Лерой. Потому и боится, что одновременно станет не нужна сразу обоим. Но ведь сама же при первой возможности из дома упорхнёт и даже не подумает, что оставит в одиночестве: и отца, и подружку. — Она замолчала ненадолго и опять посмотрела чересчур внимательно. — А вы не считаете, что она вот это сегодняшнее представление нарочно устроила?

Марат хмыкнул.

— Даже не сомневаюсь. Конечно, нарочно. Решила повторить за мной. Чтобы я смог оценить со стороны.

Валентина Михайловна ничего не сказала, только улыбнулась странно.

А что, разве он не прав? И Алинке точно не избежать воспитательной беседы. Правда пришлось её отложить на те ближайшие три дня, в которые Марат планировал уехать. Но он не забыл, как бы доченька ни надеялась, не забыл и, вернувшись, выбрал подходящий момент, отловил её в столовой, когда она там с утра, расслабленная, безмятежная, попивала кофе с венскими вафлями. Тоже уселся, придвинув стул поближе, призвал к ответу.

— И что это было?

— Когда? — Алинка невинно захлопала глазами.

— Тогда, — ещё более сурово отрезал Марат. — Когда ты домой явилась чуть тёплая.

Алинка грохнула по столу чашкой с кофе, гордо задрала подбородок. Сейчас припомнит, как он сам явился в точно таком же виде, и скажет, что просто взяла пример, что «яблочко от яблони», «тебе, значит, можно, а мне нельзя» и всё такое. Но дочь выдала совершенно не ожидаемое:

— Отметила начало новой жизни.

— Какой ещё новой жизни?

Никогда не угадаешь, на что она ещё способна.

— Ну вот знаешь, как бывает перед свадьбой? Невеста устраивает девичник. Пап, но ты не волнуйся, это другое. Никакой свадьбы. Просто я переезжаю.

Просто?

— Куда?

— На свою новую квартиру.

— С чего это вдруг? — Марат досадливо поморщился. — Очередной финт ушами в знак протеста?

— А вот и нет! — возразила Алина, пояснила гораздо тише и спокойнее: — Считай, что как раз наоборот. Не протеста. Делайте, что хотите.

— Нет, Алин, — Марат решительно мотнул головой. — Слушай, так не пойдёт. Мне, что, теперь виноватым себя чувствовать? В том, что из дома тебя выжил.

— Пап, ну ты совсем что ли? — опять добавив громкость, воскликнула Алина, размахивая опустевшей чашкой, подскочила из-за стола. — Вот чего ты придумал? Да я в любом случае собиралась отдельно жить. Я тоже уже большая. Смогу. А не смогу, так вернусь. Да и почему новая квартира должна пустой стоять? Зачем мы тогда вместо старой покупали? Чтобы тоже сдавать? Ну уж нет. Тем более я не совсем одна буду. С Васей.

— Каким ещё Васей? — не на шутку озадачился Марат. — Хочешь кота завести?

Дочь несколько мгновений смотрела на него изумлённо распахнутыми глазами, а потом — заржала, в голос.

— Пап! Ой, пап! Ну ты выдал. Кота завести. Ой, я не могу. Кота.

Марат терпеливо пережидал. Между прочим, даже слова не сказал, хотя это её несдержанное ржание реально оказалось обидным. Но, вволю насмеявшись, Алина соизволила, объяснила:

— С Васей Демидовым. Ты же сам меня с ним знакомил. Точнее с его отцом, а тот уже с ним. Не помнишь, что ли? Вы им дом строили. Пафосный такой, с башенками. На за́мок похожий. И я с ним встречаюсь. С Васей в смысле, а не с его отцом. — А потом ещё добавила: — И не с домом. Чтобы ты опять чего не придумал.

Ахаха. Шутница. А главное, вся воспитательная беседа насмарку, не Марат дочь прорабатывает, а она его раз за разом огорошивает своими планами. И он уже просто теряется, о чём с ней следует разговаривать.

— А почему это Вася к тебе перебирается, а не ты к нему? У него же наверняка тоже квартира есть.

Алина отнесла чашку в мойку, потом вернулась, привалилась к столу.

— Есть, конечно, но ты сам подумай. А вдруг мы разругаемся или я на него обижусь. А если мы у него будем жить, я же его выгнать не смогу. Придётся самой уходить. А самой, ну как-то… — Она чуть свела брови, покрутила в воздухе рукой.

— Ясно. Вот с подобного ракурса я точно не рассматривал. Даже в голову не приходило.

Дочь глянула сверху-вниз, произнесла назидательно:

— А тебе и ни к чему. У мужчины подобное не прокатит. Он обязан уйти сам. Если что. А квартиру и всё остальное оставить жене и детям.

Ну и где она набралась подобного?

— Подожди-ка, — остановил её Марат, заявил, тоже снисходительно-назидательно: — Да ты ж сама всё путаешь. Тогда тебе тем более надо к Васе перебираться. Глядишь, скоро у тебя будет уже две квартиры. С таким-то характером, кто с тобой долго продержится? Никто. И придётся Васе уйти. Нервы дороже.

Алинка поджала губы, но не смутилась.

— Ну мы ж ещё не женаты. И я пока замуж за него не собираюсь.

— Так вроде и я не женат, — негромко напомнил Марат, а дочь, посмотрев на висящие на стене часы, оттолкнулась от стола.

— Ладно, пошла я. Скоро уже Вася должен подъехать. Мы с ним по магазинам собирались. Надо же обустраиваться.

Она развернулась в сторону арочного проёма, сделала вид, что уходит, а сама подкралась к Марату со спины, обняла за шею, наклонившись к уху, прошептала заговорщицки:

— Пап. А эту свою проблему ты тоже как-то решай. Договорились?

53

Осень всё сильнее входила в свои права, обрывала листья с деревьев, собирала последние букеты, сыпавшие увядшими лепестками, и от беспричинной печали время от времени плакала мелким дождём. Вот уже несколько дней было холодно и слякотно, бока машин в грязных брызгах и разводах, на крышах — ржавыми отметинами налипшие листья. А Марат, как всегда, независимо от времени года, в вечных разъездах, даже если просто по городу. Дороги, дороги…

Он чуть притормозил, перестраиваясь в другой ряд, и зачем-то — вообще неизвестно зачем — посмотрел на проезжавший по встречке автобус. Словно магнитом притянуло взгляд.

Лерка. Стояла у окна на средней площадке, но его, конечно, не заметила. Зато он её увидел и…

Можно узнать номер её телефона или адрес у Алины, можно у Жени, но это опять откладывать, пережидать. Хватит.

Догнать и больше уже не отпустить. Без всяких проволочек, не оправдываясь существованием завтра, решить. Вот прямо сейчас, в это мгновение, в этот миг.

Марат развернул машину. Был же подходящий просвет, так стоило ли зря терять очередной предоставленный шанс. И плевать на тут же раздавшиеся возмущённые сигналы. Вот остальные как раз — подождут.

Он устремился вслед за автобусом. Тот сбавлял скорость, подъезжая к остановке. Марат тоже подкатил к краю тротуара, распахнул дверь, выскочил, бросился к стеклянному павильону, к автобусу, успев подумать на бегу: «А если ему привиделось? Если это не она, другая, просто похожая?».

Да пофиг! Даже если так. Сейчас он точно узнает.

Задние двери с тяжёлым вздохом сомкнулись за его спиной.

Лерка. Точно она. Потому что он не мог ошибиться, а она не могла не обратить внимание, не почувствовать его появления. Вскинула голову, увидела, застыла. Глаза большие, удивлённые, не верящие. Их взгляд вёл Марата, пока он торопливо шагал по проходу между креслами от задней площадки к средней, и приковал прочно, когда он остановился рядом, ухватившись за тот же поручень, едва не коснувшись пальцами её ладони.

Теперь и он застыл, совершенно забыв, где находится, не замечая лёгкого покачивания движущегося автобуса, не слыша урчания мотора и бормотания переговаривающихся пассажиров, не видя, не воспринимая ничего и никого, кроме стоящей перед ним девушки.

Да что это? Располагаться в каком-то сантиметре от неё, одновременно — страстно желать и мучительно бояться дотронуться. Чтобы не получилось, как в прошлый раз, чтобы больше не потерять, пусть даже на время.

— Лер, — произнёс Марат вопросительно.

И когда это он спрашивал разрешения? Да никогда. А сейчас ждал, послушно. Но она молчала, только взгляд черешневых глаз сжигал дотла. И Марат решился, протянул руку, коснулся виска, запустил пальцы в тёмный шёлк волос.

Приятно-то как.

Его ладонь ласково легла на её затылок. Он надавил осторожно, заставляя Леру придвинуться ближе, приникнуть, прижаться, вдохнул запах её волос, её кожи, сладостный, волнующий, терпкий. И плевать, что они в автобусе, что окружающие пялятся на них, с изумлением, с любопытством, с осуждением. Пусть.

Его девочка. Его любимая женщина. Он видел, как она взрослела, но даже представить не мог, даже в мыслях не возникало, что когда-нибудь будет вот так.

— Поехали, — прошептал ей в ухо.

— Куда?

— Ко мне.

— Я не могу, — потерянно пробормотала она.

— Неправда. Очень даже можешь. Алинка теперь отдельно живёт. Перебралась на квартиру. Вроде как тоже желает быть самостоятельной. Так что я теперь опять — один. А как-то уже не хочется. Помнишь? Когда Алинка ко мне переехала, и ты с ней. Чтобы ей спокойней и надёжней было. А теперь мне надо. Так же. Чтоб ты со мной, вместе. Лерка, поехали.

Она едва заметно кивнула, и Марат взял её за руку, потянул за собой дальше, вперёд, к кабине водителя, нетерпеливо забарабанил по перегородке:

— Останови!

Водитель оглянулся, посмотрел удивлённо и негодующе.

— Останови! — повторил Марат.

— Я тебе, что, маршрутка? Чтобы по требованию.

— Ну, останови. Пожалуйста!

Водитель с шумом выдохнул, усмехнулся, но остановил.

— Только быстрее.

Открыл переднюю дверь.

Они торопливо спрыгнули на тротуар.

— Тут машина. Недалеко. Я оставил, — сбивчиво пояснил Марат, а Лера опять кивнула.

Он так и вёл её за руку, не отпуская. Да когда с ним такое было? А тогда, лет семь назад, когда уводил её с пустыря, обиженную, зарёванную, от маленького костерка, в котором догорели дотла остатки короткой отцовской любви. Только держал за локоть, а сейчас — за ладонь. Сжимал одновременно крепко и нежно. И так же стоял рядом, дожидаясь, пока она садится в машину, и тоже боялся, вдруг она передумает, сбежит, ускользнёт. А потом, сидя за рулём, с трудом заставлял себя смотреть на дорогу, без конца поворачивался, чтобы увидеть и убедиться, Лера здесь, рядом, никуда не делась, не исчезла. А она, наверное, думала — что ж он вертится постоянно и пялится на неё как последний идиот?

Мобильник зазвонил, Марат подхватил его на автомате.

— Агишев, ну, ты где? Когда тебя ждать?

— Не жди. Потом, Паш. Всё потом.

— Когда потом?

— Не знаю. Когда-нибудь.

— Марат, ты чего там? С тобой всё нормально?

— Ещё как нормально. Пока, Паш. Пока.

К чёрту, всё и всех. Или к богу. Пусть отступят, отодвинутся, хотя бы на время, оставят их в покое. Только вдвоём, наедине. А когда они окажутся дома, он обязательно скажет: «Теперь ты живёшь здесь. Со мной. И абсолютно не важно, что думают, чувствуют и хотят остальные. И теперь ты можешь свободно произнести — то, что я не позволил тогда. Что ты меня любишь. И я отвечу, что тоже тебя люблю. Очень люблю. Ведь только эти слова сейчас имеют значение».

Эпилог

Лера откинула одеяло, привстала. Марат почти испугался, торопливо ухватил её за руку, потянул, не давая подняться.

— Ты куда?

Она посмотрела недоумённо, потом, кажется, поняла, даже лучше него самого, почему он так дёргается, заверила мягко:

— Я на минутку. Я быстро вернусь.

Он отпустил её, пробормотал, немного досадуя на себя:

— Ну-у, да. — Но почти сразу передумал. — Хотя, нет. Подожди. Лер, давай так. Чтобы без глупостей опять, без недопонимания, без недоговорённостей. Чтобы всё ясно было. Сразу и навсегда. Выходи за меня замуж.

Она посмотрела пристально, но не ответила, а Марат потребовал нетерпеливо:

— Так что скажешь?

Лера на мгновение опустила веки. Разве это не знак согласия? Но чтобы уж точно не было никаких сомнений, недоговорённостей и неясностей, ещё и произнесла:

— Да.

Примечания

1

Строки из песни Александра Новикова.

Content

Эльвира Смелик
ПОДРУГИ ТАК НЕ ПОСТУПАЮТ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

Эпилог

Примечания