Эльвира Смелик

ПРОЕКТ «НОВЫЙ ЭДЕМ»

Пролог

Филин уверенно шагал между деревьев, искал достаточно открытое место, прислушивался, внимательно всматривался в заросли. Лес, пронизанный лучами восходящего солнца, действительно походил на райские кущи. Золотисто-зелёная дымка, тишина, покой. До полной идиллии не хватало только звонкого щебета птиц. Но птицы в привычном земном понимании здесь не водились. Эволюция выбрала немного другой путь.

В данный момент Филин был единственным существующим в этом мире пернатым, да и то только по названию. Точнее, по позывному. Но звучание и смысл прозвища его вполне устраивали, он так и представлялся. Среди его спутников большинство предпочитало обращение не по именам.

Если бы кто-то крался следом, желая разузнать, куда он отправился, Филин давно бы заметил. Но никому не интересно ни подсматривать, ни, тем более, нарываться. Остальные давно уяснили, с кем можно связываться, а кого лучше не трогать. Филин относился к последним.

Своё особое положение долго доказывать ему не пришлось. Уяснили быстро. В одиночку и даже мелкой компанией справиться с ним невозможно, потому что он… он ‒ особенный. А объединиться всем вместе этим уродам и в голову не пришло. Не умели они все вместе. Но Филин и тогда с ними справился бы. Просто с большими потерями.

Впереди обозначился просвет. Высокие деревья расступились, остался только мелкий кустарник. Обширная поляна, не слишком ровная, изрезанная неглубокими овражками. Самое то.

Маячок работал давно, посылая непрерывные сигналы, и отследить его местонахождение не составляло труда.

Тонкое, похожее на жужжание насекомого гудение дрона, Филин услышал издалека ‒ слух позволял ‒ запрокинул голову. Миниатюрный беспилотник появился в поле зрения, завис в вышине. Нужно подождать немного, чтобы связь установилась и наладилась. А пока Филин выудил из кармана составные части, быстро собрал прибор. Уже и не задумывался над действиями, настолько насобачился, что смог бы сделать это с закрытыми глазами или в полной темноте. Нацепил. Приёмник, микрофон. Щёлкнул выключателем, переждал помехи. Есть.

‒ Филин на связи, ‒ проговорил привычно. ‒ Как слышимость?

В ответ раздалось, тоже повторяющееся из раза в раз:

‒ Окей. Слышно отлично. Докладывай.

Филин опять запрокинул голову, знал, что на дроне установлена видеокамера. Сам он не мог видеть собеседника, а тот его ‒ запросто, хоть и сверху. Поэтому Филин показательно улыбнулся и махнул ручкой.

‒ Не выделывайся, ‒ прозвучало в ухе с задержкой в несколько секунд. ‒ Докладывай.

‒ Да вы и так всё знаете, ‒ решил ещё подоставать собеседника Филин. ‒ Показания датчиков уже поступили? Подсчитали, сколько осталось?

С той стороны решили не реагировать на его мелкие вредности.

‒ Рассказывай конкретно по каждому, что случилось.

Филин рассказывал, стараясь равномерно распределить собственное внимание между докладом и наблюдением за окружающей местностью. Переступал, вертелся, оглядывался по сторонам. Хотелось присесть, но рисковать не решился. Лучше не расслабляться, всегда оставаться наготове.

Собеседник почти никак не реагировал на информацию, только, чтобы подтвердить своё незримое присутствие, иногда вставлял «да» или «ясно». Разговор записывался, и лишние слова были ни к чему. Выслушал, задал несколько вопросов, а потом сообщил:

‒ Скоро запустим ещё две команды.

‒ Сразу две? ‒ Филин одновременно удивился, испытал досаду и возмутился: ‒ Этих показалось мало?

‒ Не совсем. По общему количеству их даже меньше, чем вас… было. Просто поделены на две группы. Каждая со своим маршрутом. Твои же подвели. Сами друг друга… ‒ собеседник не стал договаривать. Филин прекрасно понимал, о чём речь. ‒ А ты как?

‒ Я ‒ не по зубам.

В ухе раздалось короткое насмешливое хмыканье.

‒ Ну смотри. Тогда ‒ отбой.

‒ Да, ‒ подтвердил Филин.

Он смотрел. Чуть в сторону, чтобы не встретиться взглядом, чтобы создать видимость, будто он до сих пор ни о чём не подозревает. Но на самом деле он заметил, когда зверь только начал подкрадываться, и больше не упускал его из вида, следил краем глаза. Наверное, уже пара минут прошла с тех пор, как тот засел в зарослях, карауля подходящий момент, чтобы напасть.

Филин не пытался осторожно и медленно отодвигаться, увеличивая расстояние между собой и четвероногим наблюдателем, не пытался резко срываться с места и бежать. У привыкшего нападать из засады хищника, живущего выработанными за множество поколений инстинктами, всегда будет преимущество в такой охоте. Филин ждал, когда зверь набросится, изображал беззаботно пасущегося молодого оленя. Или как правильно называть тех безобидных питающихся растениями созданий? С короткими прямыми рожками в два ряда, на лбу и на макушке, грациозных, длинноногих. Именно они являлись основной добычей местных плотоядных. Ну, чем не олени?

Боялся? Немного. Но страх легко перекрывал особая эйфория. Филин не мог дать ей точного определения. Если объяснять, получалось многословно. В неё входили и приятно щекочущая самолюбие возможность бросить вызов сильному сопернику, и осознание своего скрытого от посторонних глаз превосходства, и доза эндорфинов, выработанная организмом в предвкушении схватки.

Зверь напружинился, напрягся. Филин сделал вид, что разворачивается, надеясь непременно спровоцировать атаку. Не так уж непредсказуемы животные, особенно в подобных ситуациях.

Зашелестела листва, треснула ветка. Филин успел услышать, успел зафиксировать мельчайшее движение, даже успел просчитать возможную траекторию. Несколько огромных скачков по земле и ‒ решающий прыжок.

Вот тогда он и заглянул прямо в глаза летящему на него зверю. На долю секунды.

Не стоило сильно понтоваться и зря терять время.

Извернулся, нырнул вниз и в сторону и во время манёвра сумел ткнуть рукой прямиком в кожную складку между боком и животом.

Мощный электрический разряд шибанул зверя. Его отбросило в сторону, он рухнул на землю и теперь беспомощно дёргался, очумев, потеряв ориентацию, и визжал. Запах пригоревшего мяса и палёного волоса растекался по поляне.

Филин тоже почти отключился на пару мгновений, но на ногах устоял и очухался быстро.

Сейчас он мог как следует разглядеть нападавшего.

На Земле такие твари точно не водились. На ней сейчас вообще мало что водилось, помимо людей. Но что-то общее было. По строению ‒ типичный хищник, охотящийся из засады. Крупный, но не слишком. Упругое поджарое тело, привыкшее к бегу и прыжкам. Широкая пасть с частоколом острых зубов, отлично приспособленная для того, чтобы хватать и рвать. Самое большое отличие ‒ на этом звере почти не было меха, только редкая щетина на грубой, местами собирающейся в складки коже серо-земляного цвета. Филин уже видел таких.

Зверь наконец перестал беспорядочно биться и дёргаться, но вставать не собирался. Лежал, завалившись на бок, тяжело дышал, высунув из пасти синий язык, косился на Филина. Глаз серебристый, словно наполненный ртутью, вытянутый горизонтально зрачок.

‒ Ну что? Больше не сунешься? ‒ Филин снисходительно усмехнулся, развернулся к поверженному противнику спиной.

Пока уходил, прекрасно слышал, как тот шуршал и царапал когтями землю, ‒ пытался подняться, ‒ но новой атаки не опасался. Во-первых, окончательно зверь оклемается не скоро, его ещё какое-то время будет покачивать от бессилия и дезориентации. Во-вторых, здесь, не так далеко, есть добыча и попроще. Впредь пусть знает, к кому лезть.

Глава 1. Вестники будущего. Фео

‒ И всё устрашилось, и стражи содрогнулись, и великий страх и трепет объяли их до пределов земли! ‒ взвыл преподобный Евстихий на самой высокой ноте.

Фео вздрогнула и открыла глаза, обозначила мысленно: «Значит, проповедь скоро закончится». Обычно только в самом финале преподобный Евстихий позволял себе такие трели фальцетом, отлично выводившие из состояния сладкой дрёмы не самых добропорядочных членов паствы. А заодно и дававшие надежду на то, что скоро можно будет отлипнуть от неудобного пластикового сиденья, в которое, кажется, уже вросла, и отправиться домой.

Лично Фео по возвращении планировала завалиться на кровать, поспать хотя бы ещё часок. Или опять не получится? Пока идёшь, разгуляешься, а когда окажешься в собственной комнате, сна не останется ни в одном глазу.

Вот если бы родители не будили Фео рано утром из-за этого идиотского похода на проповедь. Но тут их не свернёшь. Они как за очередной дозой бегут сюда каждое воскресенье и обязательно тащат с собой детей. Приобщиться к высокому, очистить душу, проникнуться благодарностью и… что там ещё?

Фео не спорит. Уже давно не спорит ‒ смирилась. Хотя и считает себя достаточно взрослой, чтобы самостоятельно решать вопросы вероисповедания. А, если честно, она бы вообще спокойненько обошлась без этих самых вопросов. Но здесь лучше согласиться с мамой и папой, чтобы добиться от них уступок в чём-то другом, более важном именно для самой Фео. Родители же настоящие фанатики, еженедельная воскресная проповедь для них самое святое.

Да, психологические травмы из раннего детства неизлечимы, накладывают отпечаток на всю оставшуюся жизнь. Большое несчастье, серьёзная потеря или вот ‒ всемирная катастрофа. Это после неё расплодилось столько сект и религиозных организаций. «Вестники будущего» ‒ одна из них.

Только какое с ними будущее? Пережиток прошлого. Ведь даже храма нормального нет. Земля дорогая, и в прямом и в переносном смысле, каждый метр на вес золота. Кто же отдаст место под очередную церквушку для очередной секты. Вот и приходится арендовать одно из специально предназначенных для таких случаев мест на крыше небоскрёба.

Сейчас всё переместилось на крыши: стадионы, теплицы, детские площадки, парки. Место на земле занимают только жилые дома и дороги. И все мероприятия проводятся наверху, часто во временных помещениях, будь то ярмарка, праздник, представление или, в данном случае, проповедь.

Рано утром каждое воскресенье устанавливают большой круглый шатёр, притаскивают пластиковые стулья и скамейки. Совместными усилиями. Ибо труд на общую пользу облагораживает и объединяет. И все эти заморочки исключительно для того, чтобы преподобный Евстихий смог толкнуть очередную душеспасительную речь перед своей паствой.

Цирк Шапито. И внешне, да и по сути.

Единственный выходной, а не отоспаться как следует.

Обычно Фео садилась так, чтобы между ею и родителями оказывался младший брат Динька, и, пока преподобный бубнил, дремала. И почти не боялась, что её поймают на недостойном поведении, потому что всегда просыпалась вовремя. К финалу выступления проповедник начинал повышать голос и воодушевлённо взвывать, едва не переходя на ультразвук. Срабатывало получше всякого будильника.

‒ А теперь, братья и сёстры…

Последующие слова утонули в шуме, который обязательно получался, когда все присутствующие разом вставали с мест. Но их и так прекрасно знали.

Вот он ‒ апофеоз! Или, скорее, полный капец. Совместное хоровое пение. Торжественный гимн. Слова и музыка ‒ конечно же! ‒ преподобного Евстихия.

Фео нарочно бы не стала заучивать, но, когда слышишь одно и тоже каждое воскресенье, оно автоматом записывается прямо на подкорку. И уже не сотрёшь. Ничем.

Пусть что хотят делают, но Фео подвывать этому безумному хору не собирается. Даже молча открывать рот, создавая впечатление, что поёт, не станет. Потому что, если откроет, просто не удержится и засмеётся. Ну нельзя же так. Неужели никто из присутствующих не понимает, насколько нелепо всё это действо выглядит со стороны.

Фео скосила глаза налево.

Родители старательно вторили клиру. Мамины губы выразительно шевелились, чётко обозначая каждый звук. Она даже глаза закрывала, до того проникалась песней. Папа был серьёзен и сосредоточен, иногда покачивал головой в такт.

С одной стороны, Фео их понимала. Глобальная катастрофа, часть суши ушла под воду. Несмотря на многочисленные человеческие жертвы, резко обострилась проблема перенаселения и нехватки ресурсов. Безысходность. Жить негде, есть нечего, а кругом огромное количество таких же, обездоленных. Тесно. Не только людям, но и проблемам.

Но с другой стороны ‒ пережили же. Всё более-менее наладилось.

Человек к чему угодно привыкает. Так зачем бесконечно перебирать эти давние события, поклоняться им? Наоборот, надо скорее забыть прежние несчастья. Выводы сделаны, ошибки учтены. Значит, теперь ‒ полный вперёд. Жить не прошлым, а будущим.

Ну вот, докатилась. Осталось только столкнуть преподобного Евстихия с переносной кафедры и тоже выступить с пламенными призывами.

Фео критично скривилась и посмотрела на брата.

У Диньки на лице легко читается нетерпение, он тоже не может дождаться, когда закончится этот маразм, но не ноет. Понимает не хуже сестры, что тут лучше вести себя паинькой. В том, что связано со «Вестниками будущего» родители непоколебимы.

От нечего делать Фео огляделась по сторонам. Хотя заранее знала, ничего интересного не найдёт. Со всеми присутствующими она знакома давно, уже досконально изучила, как кто ведёт себя на проповеди. Ну и ‒ конечно же! как же иначе? ‒ наткнулась на взгляд узких чуть раскосых типично азиатских глаз.

Пак тоже здесь. С родителями. Вообще-то по национальности они либо корейцы, либо китайцы, и у них должны быть какая-то своя религия. Буддизм там или синтоизм. В школе проходили, и Фео запомнила. У неё с памятью всё прекрасно. Но родители Пака примкнули к «Вестникам будущего». Тоже захотели нового и перспективного.

Фео учится с Паком в одной школе. Хорошо хоть в разных классах. А то бы он в ней давно уже дырку просверлил этим своим взглядом. Пялится и пялится, к тому же постоянно таскается следом. Любовь у него.

Страдал бы незаметно. Так нет, все давно в курсе, что он по Фео сохнет. Безответно, конечно. Фео ему прямо сказала, чтобы даже не надеялся, что ему ничего не светит. Но в ответ он наплёл с придыханием какую-то наивную бредятину с потугами на романтику: «Я от тебя ничего и не требую. Можешь, не обращать на меня внимания. Но всё равно буду рядом. Вдруг тебе понадобиться моя поддержка и помощь». Ну, что-то наподобие.

Ага, нужна очень его помощь. С уроками Фео и сама справляется. Не дура. А по поводу остального. Если что, это ей придётся задохлика и недомерка Пака защищать. Он ни драться не умеет, ни вообще ничего. Только в стратегии на планшете играть. Но и там в основном не воевать, не захватывать новые территории, а создавать государства, города, садики-огородики разводить.

Вот зачем Фео такой? И себя позорит, и её.

Допели. На несколько секунд установилась тишина, а потом сразу стало шумно, стулья задвигались, народ зашевелился. Одни ринулись в сторону преподобного Евстихия, желая получить от него благословение или «мудрый» совет, другие потянулись к выходу.

Теперь Фео не торопилась. В лифты сейчас не пробьёшься, там толкотня и теснота. Стихийное бедствие местного масштаба. Словно некоторые боятся, что их опять сейчас смоет волной, если срочно не покинут крышу. И Фео не из тех ненормальных, кто каждый раз спускается по лестнице.

Типа ‒ ритуал такой. В память об ужасной катастрофе и многочисленных жертвах. Ну да, тем полегчает от того, что кто-то замучает себя до полусмерти бесконечным шаганием по ступенькам. Очень возвышенно и одухотворённо.

Наверное, на некоторых лестничных пролётах можно наткнуться на человеческие скелеты, которые остались от несчастных страдальцев, пустившихся в путь, но не дошедших, падших во имя высокой цели.

Кстати, они всегда всей семьёй задерживались на крыше после проповеди. Мама обязательно заходила в располагавшуюся здесь же оранжерею и покупала что-нибудь экзотическое. Для Фео и Диньки. Это было дорого, но родители специально выделяли деньги на подобную покупку. Тоже как ритуал. Напоминание о дарованном им счастье жизни. Просто жизни. Возможности дышать, ходить, смотреть, получать удовольствие от еды и вида голубого неба над головой.

На этот раз мама принесла два совсем маленьких фрукта. Если сложить колечком большой и указательный палец, как раз получится подходящий размер. И форма.

Точно что-то из цитрусовых. Только у них такая пористая кожица ярко оранжевого цвета и особенный очень приятный аромат. Немного похоже на мандарины, но те покрупнее и покруглее, или чуть приплюснуты в том месте, где плод прикрепляется к черешку. А эти фрукты, наоборот, вытянутые в почти правильный эллипс. Фео понятия не имеет, как они называются. Никогда раньше не попадались.

Но спрашивать у мамы Фео не стала, сделал вид, будто знает. А ещё рассчитывала: Динька точно поинтересуется. Брату не так давно одиннадцать исполнилось, ещё маленький, ему позволительно быть несведущим и бестолковым.

Динька оправдал ожидания. Помял угощение в пальцах, понюхал, даже лизнул (детский сад!), посмотрел вопросительно на маму:

‒ Это что?

‒ Кумкват, ‒ откликнулась мама. ‒ Или фортунелла. А если по-японски, то кинкан. Можно есть прямо со шкуркой. Он, конечно, не такой сладкий, как мандарин или апельсин. Но и не кислый. Интересный такой вкус.

Динька засунул кумкват в рот, зажевал, сморщился. А Фео не торопилась, дома съест. Все уже двинулись в сторону лифтовых кабинок, а она отстала. Кто-то тронул за локоть, Фео обернулась. За спиной стоял незнакомый парнишка.

‒ Держи! ‒ сказал и протянул листовку.

Бумага совсем тонкая, просвечивающая. Вторичной, а, может, и третичной переработки. Только текст, никаких рисунков и украшений. Давно уже Фео подобных рекламок не видела. Бумагу надо экономить, а не тратить на всякую ерунду. Взяла только потому что показалось непривычным. Такая же экзотика, как мамин кумкват. Читать не собиралась, но взгляд случайно скользнул по строчкам, выцепил несколько слов, крайне заинтересовавших.

‒ Фео, ты решила остаться? ‒ окликнула мама.

‒ Нет. Уже иду.

Фео сложила листочек, хотела засунуть в карман, но вспомнила, что сейчас она в платье.

Ещё одна глупая традиция. Женщинам и девочкам следовало приходить на проповедь исключительно в одежде, подчёркивающей их гендерную принадлежность. То есть в платьях или юбках. Бред полный. Фео терпеть их не могла.

А если драться придётся? Попробуй, помаши ногами, если при этом подол взлетает до ушей. Опозоришься же, сверкая трусами. Хотя перед парнями возникнет моральное преимущество: их подобное зрелище введёт в ступор на некоторое время. Но потом же будут вспоминать и обсуждать, растекаясь гормонами и млея от вожделения. Уроды.

Уж лучше Фео будет ходить в штанах, чем наблюдать, как парни пускают похотливые слюни. Хотя им-то всё равно, что юбка, что брюки. Они и сквозь средневековые рыцарские латы будут видеть, что хотят, и облизываться. Вон даже «благородный кавалер» Пак украдкой поглядывает на коленки Фео. И краснеет.

Жалкое зрелище.

Дома, спрятавшись в своей комнате (она совсем маленькая, умещались только шкаф и кровать-чердак со столом внизу, но ведь своя) Фео наконец-то прочитала текст на листовке. Потом сразу ухватила планшет, заменявший всё, что только можно: книги, учебники, тетради, телефон, телевизор; вбила в поисковую строку нужный адрес.

Ага! Вот оно! Взгляд торопливо бежал по строчкам, перескакивая через ненужные сведения.

Проект «Новый Эдем». Под патронажем правительств нескольких стран, со спонсорской поддержкой самых крупных промышленным корпораций. Набирается команда для исследования нового мира на предмет его пригодности для переселения части человечества. Предпочтение отдаётся молодым людям в возрасте от пятнадцати до девятнадцати лет. Наличие особых навыков не требуется.

Ничего себе! Это первый раз, когда ровесникам Фео предлагается что-то действительно значительное и серьёзное, а не очередной вид обучения или работы самой низкой квалификации.

Исследование нового мира. Даже звучит обалденно.

Уже давно перестала быть секретной информация о том, что испытания нового вида оружия спровоцировали не только череду глобальных катастроф. Резкое повышение сейсмической активности и частые землетрясения привели к сдвигам в земной коре, часть суши ушла под воду. Людям пришлось заселять территории, которые раньше считались непригодными для жилья. Об этом целые разделы в учебниках.

О другом в учебниках, конечно, не пишут, но давно уже все знают, что было ещё одно последствие. Совсем неожиданное. Невероятное. Порталы в другой мир.

Сначала они то появлялись, то исчезали, непредсказуемо, бессистемно. Пройти сквозь них не удавалось. Всё живое при попытке приблизиться разрушалось. Потом порталы удалось зафиксировать и стабилизировать. А не так давно получилось и проникнуть сквозь них, оставшись в целости и сохранности. Ещё и вернуться благополучно.

Что находилось по ту сторону, никто точно утверждать не решался. Параллельная реальность или другая планета, внезапно соединившаяся с Землёй пространственными переходами. Да не столь важно. Главное, по первым впечатлениям вновь обнаруженный мир оказался вполне пригодным для жизни людей. И совершенно свободным. Разумные существа его не населяли. И, значит, появилась возможность, избавиться от тесноты перенаселения, заполучить доступные ресурсы. Только вначале следовало окончательно убедиться в этих идеальных пригодности и свободности. Что доверили не рассудительным, опытным взрослым, а вчерашним подросткам.

Потрясающе! Нельзя упускать такую возможность.

Фео отыскала кнопку «Подать заявку». Нисколько не сомневалась в своём решении. Но на первом же обязательном пункте анкеты растерялась. Хотя вроде бы самое простое. Имя.

Писать полное, или можно сокращённо? Полное не очень-то хотелось.

Ну что это такое ‒ Феоктиста? Пафосно и одновременно нелепо. А всё родители с их безудержной фантазией и неадекватным восприятием действительности. Единственно спасает, что в сокращённом варианте звучит очень даже ничего. Диньке не так повезло. Что уменьшительно, что целиком. Дионис. С ударением на вторую «и». И в том, и в другом случае ‒ жуть.

Ещё сейчас, пока брат маленький, «Динька» с натяжкой, но проходит. А когда вырастет? Здоровый лоб и «Динька». Или Дионис. Застрелиться.

Хватит отвлекаться на посторонние мысли. Ладно, напишет имя сокращённо. Если потребуют, потом же можно будет переделать?

Возраст ‒ «16 лет». Это, вообще, всех проще.

И с остальными пунктами Фео справилась быстро. Ничего особенного, обычные сведения: семейное положение (хи-хи), где учишься, кем работаешь, место жительства. Про особые навыки тоже нашёлся пункт, но с пометкой «если есть».

У Фео, кстати, есть. Несколько лет занятий по рукопашному бою. Драться она хорошо умеет. В этой жизни без данного навыка никак не обойдёшься. Вынужденная теснота не делает людей ни добрее, ни терпимее.

Удивительно, что для несовершеннолетних не требуется согласие родителей с электронными подписями. Хотя им в любом случае придётся рассказать. Но ‒ однозначно! ‒ Фео не передумает. Как хотят. Могут сразу смириться, могут устраивать скандалы и кричать, что никуда её не отпустят.

Не удержат. Фео не в какой-то там глупости собирается участвовать. Это же важно и нужно. Всем. Всем людям. Особенно вот таким, как родители ‒ вечным жертвам давней катастрофы, не способным вырваться из прошлого. Фео откроет для них новый мир, новую жизнь.

Глава 2. Милые родственнички. Кондр

Не успел Кондр войти в квартиру, Марианка завопила.

‒ Кондрат, давай сюда! Бегом!

Словно специально поджидала. Да точно, поджидала. Приготовила очередную гадость и маялась от нетерпения.

‒ Ну ты и тормоз! Долго ещё?

Сколько понадобится. Кондр нарочно тянул время. Просто стоял у дверей, потому что делать-то особо нечего.

‒ У меня для тебя сюрприз.

Кондр поморщился.

Знает он сестрёнкины сюрпризы. Вот уж ради чего, а ради них не стоит торопиться. Но и не торчать же в прихожей вечно. Прошёл в Марианкину комнату.

‒ Чего тебе?

Троюродная сестра сунула ему под нос свой планшет.

‒ Вот. Я от твоего имени заявку отправила. Хоть какая-то польза будет от такого недоумка, как ты, Кондрик. Послужишь на благо человечества.

Кондр напрягся. Испугался немного. У этой самодовольной гадины хватит ума и подлости записать его добровольцем, например, на испытания нового медицинского препарата или, ещё хуже, донором органов. Особенно, если полагается денежное вознаграждение.

Марианна улыбнулась. Неужели заметила, что он встревожился? Ей ‒ новый повод для подколок. Но нет, уткнулась в планшет.

‒ Ща я тебе ссылку перекину. Изучай.

Кондр не стал ни спорить, ни возмущаться, ни задавать вопросов, направился к себе. Можно было бы сказать в комнату. Только это не комната, а так ‒ персональный скворечник. Дверь есть, окон нет. Бывший встроенный шкаф или кладовка. Кому как больше нравится, так и называйте.

Тётя, устав от бесконечного нытья родной дочери, делившей с Кондром одну комнату, разрешила ему перебраться сюда. Убрали раньше хранившееся здесь барахло, сняли большие полки. Как раз уместилась кровать и… всё.

Откидной стол, несколько маленьких полок, два бра. Мини-кондиционер гоняет воздух. Часть одежды висит на прибитых к стене крючках, часть лежит в выдвижном ящике кровати. Места остальным вещам тоже хватает. Да много ли их. Но Кондр не жалуется. Кому?

Мамы с папой давно нет, а остальным он на фиг не сдался.

Родители погибли при аварии вертолёта. Тот зацепился за что-то лопастью, потерял управление, оказался между двумя домами. Без шансов. А Кондр ничего не знал, он на уроках сидел.

В срочном выпуске новостей сообщили о катастрофе, но имена погибших не назвали. Личности долго не могли определить. Потому что… в общем, не по чему там было определять.

Падая, вертолёт бился о стены и галереи. Топливо взорвалось. Всё в мелкое крошево: и аппарат, и пилот, и пассажиры. Ещё и по ходу несколько жизней прихватили.

Потом генетическую экспертизу провели, сличили по базе данных. Но это к вечеру случилось, Кондр уже давно находился дома. Он хоть и учился только в первом классе, но самостоятельно возвращался из школы, потому что она располагалась в том же здании, что и их квартира. Вся дорога только до лифта и от лифта. Чуть больше пяти минут.

Этажи любого небоскрёба делились на несколько ярусов, каждый со своим предназначением. Нижние и верхние ‒ жилые. На подземных размещались мелкие предприятия, автостоянки и склады. Центральные, между двумя ярусами жилых, тоже отдавались под общественные нужды. Там находились торгово-развлекательные центры, почти вся сфера обслуживания и учебные заведения.

Всё в одном флаконе, на улицу выходить не надо. Даже если что-то необходимое имелось только в другом здании, можно было пройти туда по открытым галереям, соединяющим соседние дома или по подземным переходам. Хотя последние не очень-то любили. Там на кого угодно можно было напороться.

Раньше в городах были неблагополучные районы, теперь неблагополучные уровни. Там, где склады и свалки, всегда найдётся место для отбросов. Людских тоже.

Только Кондр в том возрасте на подземных этажах не бывал. Он даже не задумывался о них особо. Да и вообще, ниже центрального яруса не спускался. Зачем? У них квартира наверху.

Родителям давно уже пора было вернуться. Не то, чтобы Кондр боялся сидеть дома один, просто мама с папой всегда приходили вовремя. Если не вместе, то хотя бы кто-то из них. А тут нет. Странно.

В дверь позвонили. Кондр хоть и вздрогнул от неожиданности, но не особенно встревожился. Рассудил разумно: у родителей есть свои ключи, а посторонним открывать двери ему не разрешали. Мало ли. Но он бы и сам не стал.

Попробовал связаться по планшету с мамой или с папой, чтобы доложить о случившемся, заручиться поддержкой, но никто не ответил. Только два непривычных сообщения пришло, что пользователь в данный момент находится вне сети. Разве Кондр мог знать, что сейчас это означало ещё и вне мира, вне существования?

Опять позвонили. Вот тут Кондр уже заволновался, но с места не сдвинулся, даже дышать старался реже и тише, чтобы никак не выдать своего присутствия.

Не будет он открывать. Ни за что не будет. Если кто-то по делу, пусть дожидается возвращения родителей. А если нет…

Снова звонили, стучали, и какая-то женщина упрашивала прямо через дверь жалостливым голосом: «Кондрат, открой пожалуйста! Меня твоя мама прислала! Кондрат, я очень прошу, открой!» Но Кондр не настолько маленький и глупый, чтобы на подобные уловки вестись.

Потом замки защёлкали, один за другим. Кондр сорвался с места, заметался по комнатам. Как же места мало! Даже спрятаться негде. Шмыгнул в туалет, заперся.

Может, не станут его искать. Подумают, что его тоже дома нет. Он ведь никак себя не выдал.

Шаги. Много шагов. Заполнили квартиру. И голоса.

‒ Он точно дома должен быть?

‒ Точно. А где же ещё? Он после школы всегда сразу домой бежит.

‒ Кондрат. Ты где? Не прячься, Кондрат.

Туалетная дверь дрогнула. Кондр вжался в стену.

‒ Он здесь, наверное, ‒ прозвучало совсем рядом, словно над самым ухом. ‒ Заперся. ‒ И опять: ‒ Кондрат, открой! Это я, Ольга. Из соседней квартиры. Ты же меня знаешь.

Действительно, соседка. Кондр наконец-то узнал голос. Тот подрагивал жалобно, словно Ольга готова была вот-вот расплакаться.

‒ Кондратик, пожалуйста, выходи. Кондратик!

Он решился, отлип от стены, вдавил кнопку запора. Дверь отъехала в сторону, спряталась в стене. А соседка бросилась к Кондру, присела, обхватила его, обняла. Будто он из заточения какого-то освободился.

‒ Кондратик, глупенький. Ну зачем же ты спрятался? ‒ и притиснула к себе плотнее.

Жалела. Кондр тогда ещё не понимал, почему. Причина открылась через несколько минут. Кондр выслушал, но не поверил. Вот нисколечко.

Не могло такого случиться. Не могло. Ну правда. Ну пожалуйста, скажите, что не могло. Вот такого. Чтобы мама и папа не вернулись, оставили Кондра одного. Совсем-совсем одного. Не на день. Навсегда. Они разве предатели?

Хватит вспоминать!

Кондр мотнул головой, будто таким образом можно было вытрясти из неё ненужные мысли. Хлопнул дверью, уселся на кровать, подхватил планшет, нацепил наушники. Отгородился от мира. В груди неприятно царапнуло. Что там «милая» сестричка для него приготовила?

Кондр открыл пересланную ссылку.

Проект «Новый Эдем». Понятно. И пока ничего ужасного.

Про этот проект уже давно ходят разговоры с громкими фразами о шансе для человечества и новой жизни.

Марианна заранее забила для сводного братца место среди переселенцев?

Нет, не переселенцев. Первопроходцев. В команде для исследования нового мира на предмет его пригодности для людей.

Нашла способ избавиться. Не на совсем, так хоть на время. А, скорее всего, с надеждой, что Кондр не вернётся. Сама додумалась или дядя с тётей подбросили идейку? Они привыкли по жизни изворачиваться и ловить выгоду для себя в чём угодно.

Иногда Кондр думал, лучше бы его отдали в интернат или в приёмную семью к чужим людям. Но у него имелись родственники: мамина двоюродная сестра с мужем и дочкой. Они и облагодетельствовали сиротку, забрали себе. Но не по доброте душевной.

За опеку над племянником полагалось денежное пособие. Не миллионы, конечно, но вполне прилично. Лишние деньги никому никогда не мешали, а вот Кондр мешал. Это он быстро уяснил.

Его сразу устроили в младшую школу с продлённым днём, которая мало отличалась от детского сада. Разве что уроки в первой половине дня, а дальше просто проводишь время, играешь или гуляешь вместе с одноклассниками под присмотром воспитателя. Пока поздно вечером тебя не заберут домой. Хотя, разве это настоящий дом, настоящая семья?

Сиди в своём уголке и не высовывайся, не мозоль глаза, даже не пикни лишний раз. А сводная сестра Марианна, которая на полтора года старше, при каждом удобном случае начинала вопить и жаловаться:

‒ Ну на фига вы мне его подсунули. И без него места мало. Я же девочка. Он за мной подсматривает. У него же с головой не в порядке.

Больше всего хотелось забиться в угол, сжаться в комок, закрыть глаза, заткнуть уши и представить, что мир вокруг не такой, какой есть, а каким ты хочешь его видеть. Что сейчас придут мама с папой и заберут Кондра отсюда. Домой.

Не приходили. Не придут. Никогда. Они его бросили. Он никому не нужен. Вообще, никому. А если плачешь, то постарайся даже не всхлипывать, иначе скажут:

‒ И чего ты опять разнылся? Слезами ничего не исправишь.

Кондр запомнил и больше не плакал. Что бы ни случилось. По крайней мере, в присутствие посторонних. Разрешал себе, только когда никто не видел, иначе просто разорвало бы от скопившихся внутри чувств. Ночью, спрятав голову под подушку и нещадно давя в себе каждый звук, или в дỳше. Там даже навзрыд можно, шум воды заглушал. А Марианна бесилась, что больше не получается довести братишку до слёз. Какую бы гадость ни сделала.

Могла налить воды в кровать, могла насыпать огромную горсть соли в тарелку с едой или засунуть какую-нибудь вонючую дрянь в школьную сумку. Тут её фантазия хорошо работала. И снова бесполезно жаловаться.

Дядя и тётя всегда были на стороне дочери. Может, ещё и сами подначивали её, поощряли. А Кондру по случаю и без приходилось выслушивать: «Чем ты опять недоволен? Как у тебя только язык поворачивается высказывать претензии? Если бы не мы, где бы ты сейчас находился, что бы ты делал? Так что будь благодарен. Бесконечно благодарен. Мы дали тебе крышу над головой, кормим, поим, одеваем».

Особенно одевают.

Пока был маленький, заставляли донашивать Марианкино барахло. И ничего, что на футболке блестящие вставочки, свитер розовый с голубым, а на кармане комбинезона вышит котёнок? Хорошо, что в одежде для парней и девушек уже больше различий, и сестринские обноски на Кондра не налезали. В связи с особенностями фигуры. Не то бы… вполне возможно… А ведь деньги родственникам не свои приходилось тратить. Пособия хватало.

Так за что он должен их благодарить?

Может, за «нежную» любовь сводной сестры?

Марианка зря вопила, что Кондр ей мешает. Если бы его не было, как бы она развлекалась?

В младших школах учились в разных, поэтому в те времена сестрёнка только дома доставала. А уже в среднюю пошли в одну. Кондр думал, раз она на класс старше, то они и пересекаться почти не будут. Ага, наивный.

Марианка никогда не упускала возможность, случайно встретив его в коридоре, обсмеять, нарочито громко, собрав вокруг себя толпу благодарных слушателей, рассказать о нём какую-нибудь унизительную гадость. Сочинять она мастерски умела. А потом ещё новую забаву придумала.

Сестрёнка красивая и… без комплексов. За ней парни уже в средней школе бегали. Вот она и придумала, чтобы какой-то прок от всех её поклонников был, натравливать их на Кондра.

Например, нажалуется, что тот дома прохода не даёт, пока родителей нет, пристаёт и пытается лапать. И ведь не объяснишь, что она всё врёт, никто не слушает. И разбираться приходят не в одиночку, дураков нет. Отловят компанией и, ладно, если просто побьют.

Сколько раз Кондр свой планшет из унитаза выуживал. Хорошо, последние модели с высокими степенями защиты по всем параметрам. Противоударные и непромокаемые. И хоть противно до тошноты, до нервного передёргивания, а что делать?

Школа не будет бесконечно новые выдавать. Да и как объяснить, что с прежним случилось? Сказать, что сам случайно уронил? Но не сто же раз. А если правду? Потом же ещё получишь. За то, что настучал. А если заикнуться о новом планшете перед дядей с тётей… Такой вариант Кондр даже не рассматривал.

Иногда в голову приходили мысли сбежать. На фиг такая семья, такой дом? Но стоило успокоиться немного, подумать чуть дольше, всплывал вопрос: «И что потом?»

Куда Кондр пойдёт? Где будет жить? И на что? На работу устроится? Да кто его возьмёт, ничего не умеющего? Ещё и с предоставлением жилья. Самому ему даже комнату вроде своего нынешнего скворечника не снять. Денег-то ни копейки. Так что остаётся?

Спуститься на подземные уровни? Примкнуть к какой-нибудь банде. Или тупо податься к бездомным, ночевать среди хлама и мусора заброшенных складов, жрать что попало. Чем лучше-то его нынешнего житья?

Это в книжках и фильмах на несчастных, притесняемых злыми родственниками сироток внезапно сваливалось огромное счастье. В реальной жизни так не случалось. Но Кондр и не ждал. Давно уже не ждал. Но…

Может, и хорошо, что Марианка его в этот проект «Новый Эдем» записала. Кондр внимательно вчитался в текст. Тут же ‒ ага! ‒ по возвращении участникам экспедиции выплачивается сумма. Не слабая. И фиг она достанется милым родственничкам. К чёрту их. И школу ‒ к чёрту.

Денег хватит, чтобы снять квартиру. Нет, всё-таки лучше комнату. Теперь Кондр умеет уживаться с кем угодно. Найдёт работу. Для начала подойдёт и совсем простая, а потом можно курсы закончить или просто опыта набраться. И так постепенно…

Короче, в этот гадюшник он точно не вернётся.

Хочешь избавиться, сестрёнка? Взаимно. Кондр тоже с удовольствием свалит подальше от тебя, от твоих папочки с мамочкой. Если, конечно, склеится с проектом.

«Новый Эдем». Символично. Не только для всего страдающего от тесноты и нехватки ресурсов человечества, но и конкретно для Кондра. Он сам устроит для себя свой маленький рай.

* * *

В любом здании найдутся уголки, куда можно затащить отловленную жертву и расправиться с ней тайком, чтобы никто не видел и не слышал. Но можно и в открытую, когда достаточно безлюдно. Как, например, на школьном этаже где-то через час после окончания уроков. Взрослым здесь делать нечего, ученики тоже стараются смыться побыстрее.

Кондра оставили на дополнительные занятия. С ним подобное часто случалось. Не потому что дурак, не справлялся с программой. Просто не заморачивался с учёбой.

Зачем ему все эти знания, которые пытаются вдолбить в него насильно? Зачем хорошие оценки? Чтобы порадовать дядю с тётей?

Ага. Сейчас.

Вышел из школы через основные двери. В самом центре этажа располагался общий внутренний стадион. Кондр направился в лифтовой коридор вдоль обратной стороны трибун. Ровная поверхность из пластика, в которой иногда попадались двери. Каждый метр пространства старались использовать, а под трибунами хранили спортивный и уборочный инвентарь. Возможно, ещё что-то. Кондр не интересовался такими вещами.

Тишина непривычная, даже тренировки не идут. Наверное, пока погода хорошая, спортсмены перебрались на крышу или в открытые наружные галереи.

Главные ворота заперты, зато боковой проход открыт. Кондр как раз с ним поравнялся, когда сквозь распахнутую настежь решетчатую калитку вылетел какой-то пацан. Не выбежал, в прямом смысле вылетел. Под громкие окрики и смех.

Растянулся возле ног Кондра. Ещё бы чуть-чуть и точно в ботинок боднул бы. Замер на секунду, а потом вскинул голову, уставился. Из носа капает кровь, разбитые губы припухли. Глаза, как у бездомной собаки, которой недовольный прохожий отвесил пинка. В них недоумение: «За что со мной так?» и надежда, чуть ли не мольба: «Помоги мне! Пожалуйста, помоги!»

А в противовес предупреждение:

‒ Не вздумай влезть, Кондрик. Топай мимо и не оглядывайся. Иначе сам отхватишь.

Марианкины одноклассники. Или просто знакомые? Да не всё ли равно. Кондр скользнул по ним презрительным взглядом, скривил губы, отвернулся, зашагал дальше.

Он и не собирался влезать. На фига! За него хоть раз кто-нибудь заступился? Ему хоть раз кто-нибудь помог? Даже если над ним измывались на виду у других, никто даже не пытался вмешаться. Проходили мимо, на время превращаясь в слепых и глухих. Пусть и этот, убогий, сам выпутывается.

Тут ещё планшет пикнул, просигналил о сообщении.

Откуда это?

Кондр уткнулся в экран, мгновенно забыв о происходящем.

«Проект „Новый Эдем“. Ваша заявка рассмотрена и одобрена. Вы внесены в списки претендентов для основного отбора. Ждём вас на общий сбор, который состоится…» Дальше дата, время и адрес.

Ого! Не близко. Пешком не дойдёшь. Придётся на «подземке» ехать.

Глава 3. Избранные. Фео

Фео наткнулась на Пака ещё на станции «подземки». Ну, как наткнулась? Пак вынырнул неизвестно откуда и оказался у Фео на дороге, улыбнулся, одновременно довольно и смущённо.

‒ Привет. Тоже едешь?

Фео растерялась от неожиданности и задала глупый вопрос:

‒ Куда?

‒ На сбор, ‒ ещё шире улыбнулся Пак.

‒ На… ‒ повторила Фео и, кажется, догадалась, о чём речь, и едва сдержалась, чтобы не расхохотаться. ‒ Только не говори, что тоже едешь туда. Ой, я не могу. Тебе-то чего там делать? ‒ Хотелось добавить и про хлюпика, и про недомерка, но опять сдержалась.

Пак перестал улыбаться, решительно сжал губы. Даже нахмурился. Вот цирк!

‒ А что? ‒ поинтересовался с лёгким вызовом. ‒ Думаешь, я не подойду?

Всё. Тактичность у Фео закончилась, сила воли сошла на нет.

‒ Я не думаю. Я уверена.

Как ни странно, Пак не обиделся. Только глаза опустил, но произнёс твёрдо:

‒ Ну и зря.

А дальше последует, как в старых сказках: «Возьми меня с собой. Я тебе пригожусь»? Нет уж. Фео не планировала появляться на сборе в компании жалкого задохлика, ещё и влюблённого в неё по уши.

‒ Отлично. Удачи! ‒ она снисходительно хмыкнула, обогнула Пака и двинулась дальше по платформе.

Из тоннеля потянуло холодным ветром, значит, поезд уже на подходе. Вслед за ветром из тоннеля вырвался грохот, нарастал, затопляя станцию. Перед глазами замелькали синие вагоны с белой изломанной полосой, постепенно сбавляющие бег. Поезд насмешливо фыркнул, остановившись, открыл двери. Фео зашла, уселась на свободное место.

А вот и Пак обрисовался. Всё-таки потащился за ней. Но приблизиться не решился, хотя рядом оставалось свободное место. Застыл у дверей, повиснув на поручне, отвернулся демонстративно. Но Фео периодически ловила на себе его быстрые тайные взгляды. Кажется, она их уже чувствует, настолько достали. Как неприятное царапанье по коже.

Его-то как занесло в проект? Неужели узнал, что Фео подала заявку, и поэтому тоже записался? Вот ведь придурок! На-до-ел!

Фео принялась рассматривать остальных пассажиров. Почему-то думалось, что непременно должен попасться хотя бы ещё один человек, который едет туда же, куда и она. Но в вагоне находились в основном взрослые. Только единственный парень примерно её возраста, высокий, широкоплечий. Довольно симпатичный. В любом случае лучше Пака. Но он вышел через станцию. И всё, без вариантов.

Видимо, не так много народу прошло даже первичный отбор, на уровне заявок. Тогда тем более странно, почему Паку это удалось. Приукрасил действительность, приписал себе кучу особых навыков. Например, что однажды победил сразу кучу противников. И ничего, что те были виртуальными, и вообще, отдали концы из-за отравления такой же виртуальной морковкой, выращенной Паком в его компьютерном огородике.

Так! Не слишком ли много мыслей о несчастном Паке? Как же он раздражает Фео. Мало того, что постоянно оказывается рядом, уже и в сознание прочно залез. Но ладно. В проекте ему тоже ничего не светит, отсеется на первом же этапе. Фео уверена. Если там, конечно, не будет тестов по школьной программе. А с чего бы им быть?

На нужной станции из поезда вышло довольно много народа. Фео по-прежнему внимательно всматривалась в окружающих, старалась вычислить в толпе тех, с кем ей окажется по пути. Хотя ‒ сейчас-то чего? Тут все идут в одну сторону, на выход, к турникету. Главное, кто куда отправится дальше. Но основная масса, наверняка, двинет к лифтам. И опять ничего точно не узнать до самого конца.

Пак, как привязанный, тащился следом, держал расстояние, но совсем маленькое. Отставал на Фео на шаг, бодигарда из себя корчил.

Ага! Хомячок охраняет кошку.

В лифт действительно набилась куча народу. Он поднимался медленно, останавливался чуть ли не на каждом этаже. Иногда входили, но в основном выходили, а Фео нужно было на самый верх, на крышу. И не только ей.

Рядом стояла девушка, немногим постарше. Тоже зашла на транспортном уровне и пока не дёргалась, не торопилась к выходу. Фео на неё внимание обратила, потому что та была в форме курсанта Специального корпуса. А Фео давно о нём задумывалась, примеряя к собственному будущему.

Борьба с преступностью, спецоперации ‒ очень достойные перспективы. А лицо у девушки-курсанта строгое, отрешённое, но вполне милое, и форма ей очень идёт. Хотя последние не так уж и важно.

Может, она тоже записалась на проект? Или числится там каким-нибудь консультантом. Интересно, выйдет где-то по дороге или поедет до самого верха?

К последним этажам лифт почти опустел. Остались Фео, Пак, девушка-курсант и ещё один парень. Наверное, лет шестнадцати-семнадцати. Не очень высокий, но на вид достаточно крепкий. По крайней мере плечи у него пошире чем у Пака. Парень стоял, привалившись спиной к стене, смотрел под ноги, но иногда бросал короткие изучающие взгляды исподлобья. Один зацепил Фео и остановился на ней.

Несколько секунд играли в гляделки, словно оценивали друг друга. Взгляд тёмно-серых глаз был неприветлив и жёсток, как будто Фео в чём-то задолжала парню, и он ждал, когда она вспомнит о долге и расплатится по полной.

Нет, ему она точно ничем не обязана, первый раз видит. Так что пусть не пялится. Фео презрительно дёрнула углом рта и отвернулась.

Вчетвером вышли на крышу. Яркая, чистая синева неба ослепила до рези в глазах. Не сразу сумели разглядеть, куда попали, а потом не сразу поняли. Ровная открытая площадка, похожая на военный плац. Мужчина, не в форме, в обычном свитере. Подошёл.

‒ На проект? ‒ уточнил, как будто здесь ещё для чего-то собирались, махнул рукой в сторону: ‒ Сначала пройдите, зарегистрируйтесь.

Сидевшая за столом девушка спрашивала имена и фамилии, находила их в компьютере и что-то там отмечала. Почти сразу на планшет приходило сообщение «Ваша анкета активирована». Немного таинственное, но прямо сейчас Фео разбираться не пыталась. Потом, дома всё выяснит.

Скорее всего, это самое обыкновение подтверждение участия в проекте: человек явился, значит, действительно существует, значит, реально собирается исследовать новый мир.

Да неужели кто-то нормальный откажется от подобной возможности?

В назначенное время попросили всех построиться на плацу. В несколько рядов. Расстояние до стоящего впереди ‒ два шага, до стоящих по бокам ‒ по шагу. Быстро не получилось, ряды долго равнялись, хотя никто и не требовал особой точности линий.

Впереди Фео оказалась девушка-курсант. Стояла чуть расставив ноги, сложив руки за спиной. На занятиях по рукопашному они так же выстраиваются. Оптимально, удобно. Фео повторила позу. С одного боку пристроился Пак. Ну как же без Пака? С другого мрачноватый парень, знакомый по лифту. Как его? Кондрат. Фео услышала и запомнила, когда регистрировались.

Тоже вот повезло с имечком. Произносишь и каждый раз запинаешься за скопление твёрдых согласных.

Кондрат переступил с ноги на ногу, засунул руки в карманы и опять коротко глянул на Фео.

Да ну! Ещё что ли один? Мало ей верного корейского бобика? Теперь будут сверлить Фео взглядами с двух сторон и когда-нибудь встретятся в центре.

Оторвал Фео от размышлений усиленный микрофоном голос, произносивший слова приветствия.

На краю плаца стояла невысокая трибуна, на ней разместилось несколько человек. Один из них и говорил. На вид ‒ обычный мужчина, мало отличавшийся от того, что встречал возле лифтов. Средних лет, с сединой волосах, в гражданской одежде. И его фразы звучали в унисон мыслям Фео.

‒ Ограниченность пространства с каждым годом создаёт всё новые проблемы. Хотя, казалось бы, все силы направлены на то, чтобы создать условия, пригодные для дальнейшего благополучного существования человечества, и чем дальше, тем должно становиться всё лучше и легче. И тут получается замкнутый круг. Чем лучше и легче, тем выше прирост населения, тем активней расходуются ресурсы и, следовательно, быстрее истощаются. Всё больше требуется продуктов и прочих вещей, необходимых каждому человеку. А, значит, всё больше требуется новых пространств.

Это были не поучения преподобного Евстихия, переполненные глупой символикой, нарочитыми эмоциями и театральными эффектами. Всё разумно, серьёзно, по-настоящему. И не возникало желания, как на воскресных проповедях, отключиться, вздремнуть, чтобы время пролетело быстрее. Фео не заметила, как кивнула, соглашаясь со словами оратора.

‒ Реальность сама подарила способ разрешить эту проблему, предоставив нам в распоряжение новый мир, близкий по условиям к земному. Но согласитесь, чересчур опрометчиво было бы, мгновенно начать его заселение, не изучив, не разведав, не оценив на предмет полной безопасности. Мы же хотим спасти человечество, а не уничтожить. Для начала мы изучили мир с помощью самоуправляемой техники. В основном это были дроны-беспилотники. Но они не могут полностью заменить людей. Поэтому и принято решение отправить сквозь порталы исследовательские экспедиции. И теперь именно у кого-то из вас, находящихся здесь, есть возможность стать настоящими первопроходцами. Да что у там? Обойдёмся без лишней скромности. Героями. Спасителями. Открывающими для человечества новые горизонты, подарившими ему реальный шанс на новую прекрасную жизнь.

Да! Фео думает абсолютно так же. Слово в слово, мысль в мысль. И она сделает всё, от неё зависящее, чтобы обязательно попасть в экспедицию. Какие бы препятствия не возникали в ходе отбора, она клянётся, что преодолеет любые. Даже если это будет выше её сил. Справится. Обязательно справится.

Даже странно, что от них не потребовали ничего запредельного. Физические нагрузки, тесты на выносливость, на психологическую совместимость, на умение работать в команде. Выматывало, но не критично, не заставляло жалеть о том, что ввязалась. И ещё странно: Пак не пропал без вести на первой же полосе препятствий. И на остальных тоже. Проходил до конца и не в числе последних. По-прежнему изо дня в день торчал поблизости.

И Кондрат, Кондр, всегда мрачный, замкнутый, молчаливый. Он держался в стороне. Ото всех. Первым не подходил, не заговаривал, лишний раз даже не смотрел.

Хотя он не один оказался такой. Девушка в форме курсанта Специального корпуса, Иви, тоже не отличалась общительностью, но и не сторонилась остальных. Спокойная, сдержанная, сосредоточенная. И неулыбчивая. Фео ни разу не видела, чтобы она улыбалась.

Обычно испытания и тренировки проходили на том самом плацу на крыше, на котором состоялся первый сбор, только занятия по стрельбе проводились в тире Специального корпуса. Фео надеялась, им тут устроят экскурсию, хоть чуть-чуть расскажут об учёбе и покажут всё заведение. Но это ведь не урок по профориентации. Словно под конвоем по строго заданному маршруту: до тира и обратно. И всё.

А однажды их провели на закрытую станцию подземки, усадили в поезд, который шёл без остановок, и сразу пополз слух: сегодня тренировка будет в полевых условиях. Не на крыше, не внутри здания. Внизу. На земле.

Странно звучало. Будто до сих пор они находились на какой-то другой планете. Хотя… может, так и было в действительности.

Лично Фео никогда не покидала границы города, вроде даже на улицу не выходила. Если говорить не о крышах и не об открытых галереях, опоясывающих или соединяющих небоскрёбы, а о самых настоящих улицах. Залитых асфальтом полосках пространства между домами, поделённых на автомобильные дороги и тротуары. Последние были совсем узкими: два человека с трудом разойдутся, и почти всегда пустыми.

На улицу выходили только разве для того, чтобы сесть в наземный транспорт, а Фео и вся её семья обычно пользовалась подземкой. Они уже настолько привычны: грохот летящих по туннелям составов, вечный сквозняк, полумрак за окном, расчерченный тире и точками тусклых ламп. А тут вдруг в окна вагонов заглянуло солнце.

Поезд выехал на поверхность, затормозил у открытой платформы. Значит, прибыли в «Зелёную зону».

Неужели? Вот это да! Фео, конечно, знала, что она реально существует, верила, видела на экране планшета, но вот побывать здесь…

Иметь в Зелёной зоне собственный дом ‒ мало кому доступная роскошь. Даже съездить сюда на отдых, и то дорого. Захочешь просто погулять на природе ‒ всё равно плати, а уж желание снять номер в комфортабельном отеле на несколько дней обойдётся в такую сумму, которая не каждому по карману. А тут их привезли просто так, совершенно бесплатно. Как хорошо, что Фео записалась на участие в проекте!

Вокруг платформы асфальт, а дальше земля и трава. Их даже не торопили особо, чтобы они могли насмотреть по сторонам, осознать, даже насладиться другой, неведомой им стороной жизни. Какой она раньше была. Когда зданий мало, и они не возносятся высоко, чуть ли не до неба, которое проглядывает между ними узкой голубой полосой. И только когда ты на самом верху оно становится настоящим, бескрайним, а пространство во все стороны словно выложено плиткой ‒ крыши, крыши, крыши. Когда деревья растут не в ящиках и кадках, а размер и форма их крон не утверждены строгими правилами.

Вот бы Диньку сюда. Он уже давно пристаёт с расспросами к Фео, куда она всё время уходит и чем там занимается. Пришлось ткнуть его носом в сайт проекта. Хочет знать, пусть сам читает, подробно же написано. Только вот про вылазку на Зелёную зону ни слова. Но брату не надо на тренировку, просто оказаться здесь и увидеть своими глазами. И маме, и папе.

Хотя родители застали прежний облик Земли, но, наверное, уже не помнят. Они же тогда совсем маленькими были. И точно не отказались бы посмотреть сейчас, вспомнить.

Фео настолько увлеклась фантазиями, что совсем забыла, зачем она здесь и с кем. Её привёл в себя громкий окрик.

‒ Строимся в две колонны. И бегом. По дороге. Прямо до леса.

Лес. Сказочное слово. Точно знаешь, что он существует, но никогда не видел вживую, и потому всё-таки сомневаешься в его реальности. А теперь уже нет. Вот он темнеет совсем рядом.

Высокие сумрачные ели, совсем не похожие на те искусственные: аккуратные, маленькие, пушистенькие, ‒ что выставляют везде перед новым годом. И контрастом к ним ‒ белые стволы с чёрными штрихами. Берёзы. В городе их вообще нет. Всё больше декоративные породы, которые симпатичней смотрятся стриженными. А у берёз тонкие, гибкие, свисающие ветви, а без них пропадает настоящее очарование этого дерева.

Казалось, лес тоже движется им навстречу, чуть наклоняется каждым деревом и всматривается в приближающихся людей. Нет, люди, наверняка, ему не в новинку. Это для них, выросших в каменных джунглях, он невероятная экзотика. Их, наверное, и привезли сюда именно затем, чтобы, попав в другой мир, они не простояли сутки с удивлённо открытыми ртами, рассматривая непривычные пейзажи, впитывая незнакомые впечатления. Ведь говорили, что в том мире очень много лесов.

Прививка от излишнего удивления. И первый опыт ориентирования в чуждой обстановке. Чтобы они не заблудились и не потерялись сразу среди древесных зарослей.

Выдали карты, разбили на команды. Какая из них первой доберётся до финишного пункта. Фео критично оглядела тех, кто ей достался в напарники.

Конечно, Пак. Он всегда торчал рядом, и, кажется, их уже воспринимали как одну человеческую единицу. Достало! Будет отставать, Фео его прибьёт.

Плюс странная девица. Фео и раньше её замечала и понять не могла, что та здесь делает. Стройной её не назовёшь, даже с натяжкой. Щекастая, с шевелюрой, объёмной не менее, чем она сама ‒ пышной копной мелких кудряшек, старательно зачёсанных и стянутых в хвост, но всё равно выбивающихся и торчащих спиральками. Прямая ассоциация со старым дырявым матрасом, у которого прорвалась обивка и пружины высунулись наружу. Ведь бежать придётся, а тут такая баржа на буксире.

Имя у баржи пафосное ‒ Регина. Хотя надо отдать ей должное, стреляет она отлично. Случается же. Первый раз взяла в руки оружие, а все выстрелы точно в яблочко. Хотя, может, она врёт, что никогда раньше не пробовала? Хотя ‒ подумаешь! ‒ удивительная меткость. Сейчас это её достоинство вряд ли окажется полезным, а прочие достоинства вообще будут только мешать.

Хорошо, что остальные в команде нормальные. Даже очень. Иви с её курсантской спецподготовкой и Самир. Он хоть и приземистый, но, сразу видно, спортивный. Тут почти все в хорошей физической форме, за исключением таких экзотических экземпляров, как Регина или Пак.

И всё-таки бежать по стадиону и по лесу ‒ совсем разные вещи. На стадионе ‒ ровная, специально приспособленная дорожка, вниз можно не смотреть, не запнёшься, если только за собственные ноги. А здесь успевай следить, чтобы не угодить в выбоину на тропе, чтобы не зацепиться за торчащий из земли древесные корень, да и окружающий пейзаж слишком непривычен.

Быстро забывается об основной цели, хочется остановиться и всё как следует рассмотреть, а ещё лучше ‒ потрогать. Ощутить под пальцами прохладный глянец листьев и неровности коры. У одних деревьев стволы почти гладкие, у других ‒ в отслаивающихся шелушинках или словно в чешуйках, у третьих ‒ в глубоких морщинах и складках. А ещё цветы. И даже ягоды. Фео заметила на бегу словно нарочно подсвеченную пробившимся сквозь листву солнечным лучом ярко-красную каплю.

Земляника. Скорее всего. Фео приходилось пробовать выращенную в оранжереях крутобокую густо-бардовую клубнику, а вот настоящую лесную землянику ‒ ни разу. Она должна быть особенной. Но сейчас нет времени на то, чтобы остановиться, сойти с тропинки в заросли травы, сорвать. Промчалась мимо. Но через несколько секунд Фео нагнал Пак, протянул к ней стиснутую в кулак руку.

‒ Держи!

И разжал пальцы.

Сначала Фео подумала, он поранился до крови. Тогда ‒ что она должна держать? Но почти сразу поняла. Это ягода. Та самая земляничина. Точнее, бывшая ягода. В кулаке Пака она расплющилась в непонятное нечто. Узнать можно только по мелким желтоватым зёрнышкам.

‒ Ну и что теперь? ‒ разочарованно фыркнула Фео. ‒ Мне тебя облизывать?

А аромат-то какой! Сладкий, манящий. Волшебный. Если бы это была её собственная рука, Фео не удержалась и запросто бы облизала ладонь. Даже если бы земляничина превратилась в бесформенную кашицу и размазалась по коже. Как же хотелось ощутить настоящий лесной вкус.

Пак насупился, махнул рукой, стряхивая с неё раздавленную ягоду.

Идиот полный! Лучше бы сам попробовал.

Первыми они не пришли. Из-за тихоходной Регины, конечно. И ещё чуть-чуть заблудились почти перед самым финишем. Досадно. Фео разозлилась на всё и на всех. Но странно, почему-то больше всего мыслей было о землянике и постоянно представлялась, как она светилась алым в солнечном луче, а потом кровью размазалась по ладони Пака. А ещё запах, который трудно с чем-то сравнить. И по-прежнему жалко, что Динька всего этого не видел.

* * *

Планшет пискнул, оповещая о пришедшем сообщении. Фео из всех возможных интересовало только одно. Так пусть это будет оно. Пусть будет оно.

Сенсорный экран не отреагировал на мгновенно похолодевшие пальцы, и пришлось воспользоваться голосовой командой.

‒ Открыть сообщение, ‒ выдохнула Фео.

Голос дрожал и звучал, словно чужой. Неужели и тут не сработает? Но на этот раз планшет отреагировал правильно, выбросив на экран окно с текстом.

«Поздравляем. Вы прошли отбор и включены в команду…»

Дальше Фео читать не смогла. С трудом сдержала сумасшедший радостный визг, зато изо всех сил прижав планшет к груди, запрыгала как маленькая, выкрикивая:

‒ Да! Да! Да!

В комнату сунулся Динька, изумлённо вылупил глаза:

‒ Фе, ты чего?

Фео бросила планшет на стул, подскочила к брату, схватила за руки, пытаясь втянуть его в свою пляску ликования. У Диньки глаза округлились ещё сильнее, он посмотрел на свои размахивающие по воле Фео руки, на обезумевшую сестру и поинтересовался:

‒ Ты чокнулась?

‒ Нет, Динька, нет! ‒ воскликнула Фео, но тут же поменяла мнение: ‒ А может быть и да. Меня взяли в проект. Понимаешь? Зачислили в команду.

‒ Какой проект? ‒ медленно соображал братишка. ‒ Тот самый?

‒ Тот самый! Именно, тот самый! ‒ восторженно выкрикивала Фео.

‒ И что теперь?

‒ Теперь я попаду в другой мир. Представляешь? Я буду его изучать, пригоден ли он для массового переселения. Не одна, конечно. Но и я… я тоже.

‒ А я?

Динькин вопрос озадачил Фео.

‒ А ты. Что ты? ‒ Она застыла на месте, хотя и продолжала сжимать мальчишеские ладони. ‒ Ты останешься дома с мамой и папой. И будешь меня ждать.

Но брату не понравился предложенный расклад. Он сердито выдернул свои руки из пальцев Фео.

‒ Я не хочу дома. Я хочу туда. Как и ты.

На его месте Фео повела бы себя точно так же. Прекрасно понятны его желание и возмущение.

‒ Динь. Ну там берут с пятнадцати лет, а тебе ещё двенадцати нет, ‒ попыталась она утешить брата. ‒ Вот подожди, подрастёшь, и обязательно найдётся что-нибудь похожее и для тебя.

‒ Я и сейчас не маленький, ‒ сердито буркнул Динька, выскочил из комнаты, но даже его обида, не испортила настроение Фео, её по-прежнему переполняла радость.

Она подхватила планшет со стула, чтобы дочитать до конца сообщение. В нём говорилось только о новом сборе: дата и время, а место то же самое ‒ крыша небоскрёба, на которой проходило большинство тренировок.

Что лучше: сейчас сказать родителям, что зачислена в команду, или потом? Наверное, лучше потом. После сбора, после того, как узнает конкретно, когда она отправится исследовать новый мир. Вариант, что родители могут возразить против её участия в проекте, Фео даже не рассматривала.

Они с самого начала не в восторге, наверняка надеются, что у дочери ничего не получится. А у неё получилось. Ещё как получилось! И маме с папой придётся это принять.

Значит, решено твёрдо: Фео расскажет им после сбора. Если, конечно, Динька не проболтается раньше. Но сбор уже завтра, а брат обиделся, не захочет говорить.

Обычно он не жаловался на несправедливость жизни. Родителям. Потому что те легко расстраивались, не хотелось лишний раз их волновать. А с Фео делился. Ей всегда казалось, что она более зрелая, более сильная, чем многие взрослые. И папа с мамой в том числе. Вот и решала всегда сама. Где возможно уступала, но не в этот раз.

Тут Фео не сдастся, даже если родители будут категорически против. Да и как они её удержат? Запрут дома? Пусть только попробуют.

А на следующий день, когда отправилась на сбор, на станции подземки опять наткнулась на Пака. Он стоял перед турникетом и всматривался в проходящих. Увидел Фео, засиял улыбкой до ушей, встретил словами:

‒ Ты прошла. Поздравляю.

Откуда только узнал? Хотя на сайте может и вывесили полный список, или Пак залез в закрытую информацию. Он умел. И теперь специально притащился, показать, как он за Фео рад. Ещё бы букет припёр.

‒ Ага. Я в курсе что прошла, ‒ снисходительно проговорила Фео, но всё-таки вежливо добавила: ‒ Спасибо.

Проскользнула через вертушку. Пак двинулся следом. Оглянулась, удивилась.

‒ А ты чего?

‒ Я тоже прошёл, ‒ Пак гордо вскинул голову.

‒ Через турникет? ‒ съехидничала Фео.

‒ В команду, ‒ многозначительно заявил Пак.

‒ Да ладно. Разыгрываешь?

‒ Нет, ‒ произнёс твёрдо, не показывая обиды.

Быть такого не может! Задохлик и конченный ботаник тоже в проекте? Не-не-не! Бред!

Фео даже не услышал грохота подъезжающего поезда, не заметила мелькания синих вагонов почти перед самым носом, только ветер почувствовала. Как он налетел и, похоже, подхватил, закружил, перенёс в другую реальность.

‒ Пойдём! ‒ дёрнул её за рукав Пак. ‒ Сейчас двери закроются.

Фео брезгливо оттолкнула его руку, но послушно шагнула в вагон. Не пропускать же поезд. Но свыкнуться с мыслью, что Пак тоже прошёл отбор, она так и не могла. Даже когда стояли на плацу, не верила. Хотя на этот раз их было совсем мало, не то, что раньше.

Сама Фео, курсант Специального корпуса Иви, крепыш Самир ‒ их присутствие не вызывало вопросов. Даже к кандидатуре Кондра у неё не нашлось особых претензий. Если подходить объективно. А вот Пак. Да ещё ‒ ничего себе! ‒ Регина. Она-то здесь для чего? Чтобы придать веса экспедиции? С ума сойти.

И ещё несколько знакомых лиц, которых Фео помнила по тренировкам, а вот имён не знала. Но были и те, кого она в первый раз видела. Вот этого, например.

Высокий светловолосый парень, очень даже симпатичный. Особенно когда улыбался, открыто и искренне. Фео он тоже улыбнулся, случайно встретившись взглядом, и у неё губы сами растянулись в ответ, несмотря на то, что старалась казаться серьёзной и сдержанной. И имя его сразу запомнилось, стоило один раз услышать ‒ Марк.

Фео посчитала присутствующих. Девятнадцать. Странное число. Или ещё кого-то не хватало?

Точно, не хватало. Всего уже построились, а он только появился на краю плаца.

Шёл, не торопился, руки в карманах чёрной куртки. И вообще, слишком много чёрного. Брюки, ботинки, коротко подстриженные волосы, которые топорщились жёстким ёжиком, широкие дуги бровей. И глаза. Может, не совсем чёрные, но очень тёмные.

Взгляд цеплялся издалека за эти чересчур чётко обозначенные радужки, больше напоминающие отверстия оружейных стволов, и постоянно казалось, что парень смотрел именно на тебя. А ничего подобного. Скорее всего, Фео он даже не заметил. Да и остальные ему по барабану. Потому что на его губах играла едва заметная самоуверенная ухмылка. Весь из себя такой.

По тренировкам Фео его тоже не помнила. Наверное, они проходили в два потока. Или некоторых зачислили без отбора?

Судя по тому, как вёл себя вновь прибывший ‒ вполне возможно. Потому он и корчил из себя крутого перца. И опоздал, наверняка, нарочно.

Фео фыркнула презрительно, но продолжала смотреть на парня, пока он не дошёл до общего строя, не остановился на фланге. Тогда за остальными его стало почти не видно. И ладно. Можно подумать, у Фео забот других нет, кроме как на этого самодовольного зазнайку пялиться.

Теперь их двадцать. Две команды по десять человек. Сначала будут вместе, потом разделятся. Последняя неделя для окончательной подготовки и ‒ в путь. Невероятный путь, который ещё никому не удавалось пройти. Через портал в новый мир.

Глава 4. Ворота в рай. Кондр

В этот раз на плацу стояли два пассажирско-грузовых вертолёта, больших и вместительных, каждый с двумя винтами. Именно они должны были доставить исследовательские команды к порталу. Как тот выглядит, никто точно не знал. Фантазии сводились к образам из фильмов и компьютерных игр. Представлялось нечто, скорее всего, округлое, напоминающее дыру в воздухе, в которой вспыхивали молнии электрических разрядов или сверкали осколки разбитого пространства, и открывался вид на другой мир, как если бы смотреть через оконный или дверной проём.

Где он находится, тоже никто не знал. На открытом месте, окружённом высоким забором или внутри закрытого помещения, спрятанный от посторонних глаз. Вряд ли он оставался доступным для всех желающих ‒ кто захотел, тот и пролез. Да и проницаемость его регулировалась особыми приборами. Наверняка. Чтобы никто не мог проникнуть без разрешения не только с этой, но и с другой стороны. Хотя разумных существ в новом мире пока не обнаружили, но неразумные имелись ‒ животные, и всё их видовое разнообразие пока не изучили. В любом случае лучше быть осторожным и зря не рисковать.

Пока ещё не закончилась погрузка: контейнеров, ящиков, тюков, и люди не торопились занимать места. Даже члены экипажей пока ещё стояли на плацу. А кроме них сопровождающие и, конечно, обе команды ‒ 2А и 2Б. И каждый из участников был взволнован. Разве только Торий оставался абсолютно спокойным и даже, как всегда, пренебрежительно насмешливым. Опять весь в чёрном. Кажется, он не признавал никаких других цветов. И сами напрашивались мысли о соответствующей наружному облику чёрной душе.

Кондру хорошо знаком подобный тип людей. Большинство из тех, кто над ним измывался, относились именно к нему.

Марианкины друзья. Только те обычно шумные, любят перетягивать на себя внимание, вылезать на передний план. А Торий лишний раз ни во что не вмешивается, даже держится немного в стороне от остальных. Но не потому что смущается. Просто считает, что остальные его недостойны: младше, слабее, глупее, ‒ нечего тратить на них время.

И строящая из себя супергеройшу Фео тоже из таких. На других посматривает высокомерно, а на Тория украдкой бросает восторженные взгляды. Запала на внешнюю крутизну, как последняя дура. Она чем-то напоминает Марианку. Самоуверенная, заносчивая. И красивая. Очень красивая. Стройная, длинноногая, фигуристая. От одного её вида у Кондра перехватывает дыхание.

Так и тянет: подойти близко, совсем близко, дотронуться, провести рукой по изящным нежным округлостям, прикоснуться к обнажённой коже, к длинным тёмно-каштановым волосам, вдохнуть запах. Кондр не знает точно, какой он, но уже заранее представляет: непременно особенный, пьянящий, вкусный.

Только Кондр прекрасно понимает, что заполучит в ответ. Презрение, негодование, насмешку. Или даже удар. Самое вероятное. Он видел, как умело дерётся Фео. А вот если к ней подвалит Торий и начнёт лапать, наверняка, растает, позволит ему всё, что угодно. Тупая шлюха.

Возле неё всё время крутится узкоглазый азиат Пак. Хотя Фео его показательно динамит, он не отстаёт, тоже надеется отхватить кусочек сладенького. Кондр ни за что бы не стал так унижаться.

Плевать на эту недоступную красотку. Да и вообще ‒ на всех плевать. Даже на глупую миссию, которой стараются придать невероятную значимость. Если честно, Кондру и до неё нет никакого дела: ни до нового мира, ни до спасения человечества. Он здесь исключительно потому, что представилась возможность сбежать из ненавистного дома да ещё и подзаработать.

Кондр развернулся, принялся разглядывать вертолёты.

На плацу они кажутся громоздкими и нелепыми. Но, наверное, в воздухе будут смотреться ещё более неуклюже. Потому что напоминают вагоны подземки с двумя уродливыми наростами на крышах, в вершины которых в насмешку воткнули огромные цветы с наполовину облетевшими лепестками.

Неужели это убожество, ещё и набитое грузами и людьми, сможет подняться над крышей и лететь? Далеко лететь. Хотя Кондр понятия не имеет о месте назначения. Возможно, оно находится совсем рядом. Но тогда зачем вертолёты?

Или он просто побаивается. Что не удивительно.

Сам никогда не летал, да и не тянуло, учитывая то, как погибли родители. Кондр не мог точно сказать, кем они работали. Маленький был, не особо интересовался. И почему не воспользовались подземкой, как обычно. Поезда исправно ходили в промышленную зону, а жили они на краю города. Можно и поверху доехать, недолго. Почему именно вертолёт? Ещё и с криворуким пилотом. А если и сейчас попадётся подобный?

Навряд ли. Когда столько шумихи вокруг проекта, наверняка, для него подбираются всё самое лучшее. Всех самых лучших.

‒ Никогда не летал? ‒ вопрос прозвучал возле самого уха, и Кондр едва не вздрогнул от неожиданности.

Пак стоял чуть позади и тоже пялился на вертолёты, прищурив и без того узкие глаза. Чего ему надо?

Сначала Кондр не собирался отвечать, хотел сделать вид, что в упор не видит азиата. И не слышит. Но как-то само собой получилось ‒ отрицательно мотнул головой.

‒ А я летал один раз. На соревнования, ‒ доверительно доложил Пак. ‒ Точнее два раза: туда и обратно. Совсем и не страшно.

‒ Я и не боюсь, ‒ раздражённо рыкнул Кондр, но Пак продолжал болтать, не обращая внимания на реакцию собеседника:

‒ И тоже на двухвинтовом. Но не таком. Соосном. Это когда оба винта на одной оси. У них лопасти гораздо короче. И управлять, говорят, таким легче. Я бы научился.

Заумное трепло. И почему он к Кондру привязался? Или всех остальных Пак уже успел достать, и его послали подальше. Вот он и пристроился к единственному, пока ещё не охваченному. Наивно предполагает, что тот его не пошлёт, не решится.

‒ Тебе чего от меня надо?

Пак изумлённо воззрился на Кондра, даже глаза расширились, стали почти нормальными.

‒ Ничего. Просто я рассказать хотел. Ты так на вертолёты смотришь.

‒ Как я смотрю? ‒ Кондр раздражался всё сильнее, и невинное недоумение в тёмно-коричневых глазах казалось всё более подозрительным.

‒ С интересом.

Чаще всего так и начиналось. Подваливал самый безобидный на вид, прикидывался белым и пушистым, а дальше… Планшет в унитазе ‒ тоже не самое худшее.

Кондр почувствовал, как сжимаются кулаки, как сердце разгоняется, а дыхание становится судорожным и громким.

‒ На посадку! ‒ разнеслось над плацом. ‒ Команда 2А в ближний вертолёт, 2Б ‒ в дальний.

‒ Идём! ‒ взволнованно воскликнул Пак и тут же обернулся, выискивая взглядом свою «прекрасную даму», которая, конечно же, выискивала взглядом Тория и рассчитывала в вертолёте устроиться к нему поближе.

Тошнит от них. Кондр стиснул зубы, уставился под ноги, пропустил всех вперёд, а сам подошёл последним, уселся в оставшееся свободным кресло с самого края и опять оказался рядом с Паком. Торопливо пристегнулся, обратил внимание, что над креслом, расположенным впереди, краем золотистого облачка торчат непослушные кудряшки Регины.

Рыжая, лохматая, полная ‒ она, наверняка, тоже пользовалась «особым расположением» ровесников, любителей дразнить и унижать. Да и сейчас красотка Фео не упускает возможность подколоть её, посмотреть с насмешкой. Но в случае Регины хоть повод есть ‒ уродская внешность. Видимо, жрёт как лошадь, и не может остановиться. Сама виновата.

Дверь захлопнулась. Сначала воцарилась тишина, все умолкли и замерли в ожидании, но уже через несколько мгновений вертолёт едва ощутимо дрогнул, моторы заработали, винты начали вращение. Мерный гул заполнил салон. Он не только звучал, но и заставлял вибрировать каждую вещь, осязался. Вертолёт качнуло. Значит, оторвался от земли, точнее, от крыши небоскрёба, стал набирать высоту.

‒ Летим, ‒ сообщил занудный Пак.

Словно никто до сих пор не понял.

Кондр повернулся к иллюминатору, но ничего особенного не увидел: небо, облака и крыши. Бесконечность крыш. С высоты это выглядело ничуть не захватывающе, слишком привычно и ненатурально, как в допотопных компьютерных аркадах, в которых герои перескакивали с платформы на платформу, собирая бонусы в виде звёздочек, монеток и прочих «плюшек». Так и есть. Именно на крышах самые развлечения.

Ненадолго показался вертолёт с командой 2Б: неуклюжая махина, непонятно как держащаяся в воздухе. Кондр отвернулся, уставился в спинку переднего сиденья, потом прикрыл глаза, чтобы избежать назойливой болтовни Пака, который уже собирался обратиться к соседу. Пусть думает, что Кондр спит, тогда не решится доставать.

Гул, вибрация. Они тоже постепенно становились привычными, почти перестали восприниматься. По крайней мере больше не вызывали дискомфорта. И Кондр действительно задремал. Поэтому и не мог сказать, долго они летели или не очень.

Очнулся он от лёгкого тычка в бок, и тут же услышал голос Пака:

‒ Мы уже приземляемся.

И такое острое желание возникло ‒ ответить тоже тычком, и не лёгким, а посильнее. В челюсть. Чтобы та лязгнула, захлопнулась, и чтобы навсегда. Но Кондр сдержался. Хотя мысли, похоже, отразились в его взгляде, потому что Пак растерянно заморгал и отвернулся.

Приземлились, кстати, и здесь оказалось не самым верным словом. Опять опустились на крышу, но здание не было небоскрёбом. Длинна и ширина намного больше высоты. Высадились. У Кондра слегка кружилась голова, и гул до сих пор звучал в ушах, а в ногах ещё жила вибрация. Зато на душе сразу стало спокойнее: долетели, без приключений.

Все столпились и неуверенно переминались, не отходя от вертолётов. На лицах ‒ ожидание, и, наверняка, каждый думал о том, как выглядит портал и когда доведётся его увидеть. Лучше бы ‒ прямо сейчас. Действительно не терпится. Но для начала выгрузили из вертолётов вещи.

Вниз спускались не на лифте, а по лестнице. В первую очередь разместились по комнатам. Система самая простая: два помещения, одно для парней, другое для девушек. Двухъярусные кровати. К подобным многие привыкли, необычным показалось другое.

Даже в маленьких квартирах каждому жильцу старались обустроить пусть и крошечный, но собственный уголок, отделённый хотя бы занавеской, чаще ‒ временной перегородкой. А тут ‒ общее пространство. Ты, как на ладони, не спрятаться от посторонних взглядов. Но и жить в нём придётся всего сутки, уже завтра — в путь.

Двадцать минут командам выделили на то, чтобы разместиться, и опять сбор. Вот тогда, словно угадав общее устремление, их и привели к порталу.

Он находился не на улице, а внутри огромного ангара. Или лаборатории. Как это точнее назвать. Высокий потолок, перекрестья металлических балок. На них подвешена разная аппаратура и толстые канаты кабелей. Стен не видно за разнообразными приборами, аппаратами, панелями. В середине помещения, сразу за входными дверями, две трети открытого пространства, а последнюю треть занимала большая конструкция. На вид довольно простая, сильнее всего напоминавшая квадратную раму. Как от картины. Только полотно вынуто, в середине пустота. Но только на первый взгляд пустота.

Время от времени прямо по воздуху пробегали тонкие оранжево-синие линии разрядов. Чаще одиночные. Но иногда их возникало сразу несколько в одном месте. Они соединялись, образуя сплетения, похожие на паутину или нейронную сеть. В некоторые моменты воздух внутри рамы, казалось, густел, становился почти видимым, колыхался, словно марево над крышей в самый жаркий солнечный день. И не покидало ощущение, что с минуты на минуту что-то должно случиться: пространство раздвинется, и команды наконец-то увидят тот самый мир, в который им завтра предстоит попасть.

Даже Кондр проникся, почувствовал, как сердце зачастило и мурашки защекотали руки. Он сжал кулаки, чтобы унять неуместную восторженность и нетерпение. И тут рядом раздался голос:

‒ Сейчас портал непроницаем. Поэтому крайне не советую к нему приближаться. А уж тем более пытаться проникнуть сквозь. Если, конечно, нет желания оказаться рассеянным на атомы.

Кондр повернул голову и увидел говорившего. Это именно он толкал речь с трибуны во время самого первого сбора на крыше небоскрёба. Со стопроцентной уверенностью Кондр не стал бы утверждать, далековато было, можно и ошибиться, но ‒ скорее всего. А теперь выяснилось, что он ещё и один из местных сотрудников. Если судить по одежде.

Народу в лаборатории находилось довольно много. Кто-то сидел возле пультов, кто-то сновал туда-сюда. Одеты все были примерно одинаково, но не в халаты, не в комбинезоны. На мужчинах обычные брюки, чёрные с синим отливом, на женщинах юбки или тоже брюки, только более зауженные. А сверху на всех трикотажные джемперы нескольких цветов, не ярких, а приглушённых: голубовато-серого, жёлтого, зелёного, малинового.

Почти такие же костюмы были на героях одного из популярных сериалов про путешественников по параллельным мирам, и Кондру стало интересно: случайно или нет? Создатели фильма позаимствовали идею из реальной жизни? А, может, наоборот. Разработчики местной униформы оттолкнулись от киношного образа?

На том человеке, что рассказывал про портал, был голубовато-серый джемпер с чёрным воротом и нашивкой на левом рукаве. Что на ней изображалось, Кондр рассмотреть не успел. Только надпись бросилась в глаза, потому что была слишком предсказуема: «Project „New Eden“».

Мужчина сделал ещё пару шагов, оказался между командами и порталом и развернулся.

‒ А чтобы никто не сомневался в правдивости моих слов, сейчас всё покажу.

Правый карман на его брюках странно топорщился. В него-то он и запустил руку. Кондр почему-то предположил, что мужчина сейчас достанет какое-нибудь живое существо ‒ например, лабораторную мышку или хомячка ‒ и запустит в портал. Но тот вынул яблоко, не очень крупное, матово-зелёное с мелкой жёлтой крапинкой, и не сходя с места, а только чуть обернувшись, швырнул его в сторону рамы.

В одно мгновение пространство внутри неё вспыхнуло множеством разрядов. «Нейронная сеть» проявилась особенно отчётливо и ярко, заполнила почти весь периметр. А яблоко…

Яблоко взорвалось. Абсолютно беззвучно. Раскололось. Сначала на крупные куски. Затем те распались на более мелкие, и дальше ‒ до едва различимых человеческим глазом пылинок. А потом и они исчезли. Только аромат остался, свежий и чуть сладковатый. Наверное, он расползся до самых дальних уголков лаборатории. Потому что люди у пультов начали оборачиваться.

‒ Впечатлились? ‒ голубовато-серые, почти в тон джемперу, глаза мужчины насмешливо блеснули. ‒ Теперь можно и познакомиться. ‒ Его внимательный взгляд скользнул по участникам команд и, кажется, чуть дольше, чем на остальных, задержался на Тории. ‒ Я руковожу данным этапом проекта. Поэтому по всем вопросам обращайтесь ко мне. А называть меня можно просто ‒ куратор Варга.

Пак, опять оказавшийся рядом с Кондром, зашевелился и тихонько кашлянул. Вот же затычка в каждой дырке. Наверняка сейчас начнёт спрашивать и делиться собственными умозаключениями, и его болтовня затянется до бесконечности, опять всех достанет. Куратор Варга тоже обратил внимание на внезапно засуетившегося азиата и, похоже, сразу понял, чего от того можно ожидать. Он сдержанно улыбнулся, но не стал выяснять, что понадобилось от него Паку, произнёс:

‒ Однако в данный момент у нас есть более важное дело, чем разговоры. ‒ Варга согнул руку в локте и выставил вверх указательный палец. ‒ Обед! А вот потом инструктаж. И тогда можно будет задавать вопросы.

Глава 5. Что там, за горизонтом? Фео

Фео попыталась связаться с родителями, но ничего не вышло. Наверное, специальная аппаратура глушила сигнал. Всё-таки спецпроект, секретные исследования, поэтому дополнительная защита. Как попало, откуда попало не дозвониться.

Не то что бы Фео соскучилась или передумала и теперь желала вернуться. Нет, вовсе нет. Просто хотелось лишний раз заверить маму и папу: у неё всё в порядке. А ещё рассказать, что видела портал, и что завтра ‒ уже завтра! ‒ они отправляются в новый мир.

Вроде бы случилось. Фео больше не торчит дома под контролем родителей, не выслушивает вынужденно проповеди преподобного Евстихия, наполненные сожалениями о безвозвратно утерянном мире, не мучается от мыслей: зачем она вообще живёт на свете? какой в её существовании смысл?

Теперь она точно знает, что смысл есть. И особое предназначение. И даже возможность изменить реальность, сделать её лучше. Не каждому предоставляется подобный шанс, а Фео сумела вырвать его для себя, отвоевать у других, не менее его жаждущих. Добилась. Но почему-то прежняя уверенность пропала.

Может, потому что Фео, даже несмотря на то, что оказалась в числе избранных, больше не чувствует себя самой-самой. Достойной, натренированной, лучшей. Есть Иви с курсантской подготовкой Специального корпуса. Есть Самир. Пусть и невысокий, одинакового с Фео роста, но зато он гораздо крепче, выносливей и сильнее. Есть Наташа, которой даже не девятнадцать, а уже двадцать, и ещё она обладает неоспоримо полезными навыками, о которых у Фео крайне поверхностные познания. Наташа ‒ фельдшер с опытом работы.

А ещё есть Торий, невозмутимый и самоуверенный, попавший в команду без предварительного отбора. Уж явно не просто так.

Или она просто слишком волнуется? Ведь неизвестно, что ждёт впереди. Оттого и сомнения, и тревога, и растерянность. И желание увидеть родителей. Хочется с кем-нибудь поделиться своими переживаниями. А с кем?

Первой на глаза попалась Регина. Ну ещё бы? Такие объёмы трудно не заметить. И почему она тоже оказалась в команде «А»? Пусть уж лучше в «Б». Утомила её бесконечная суета и уродливые рыжие кудряшки. Фео проводила Регину взглядом и презрительно скривила губы.

Можно было бы поговорить с Наташей. Она нормальная, хотя и самая старшая в группе. Потому что от неумелого медика-новичка никакого толку, а она уже работала в больнице. Но Наташа направилась к двери, перекинув через плечо полотенце. Собралась в душ.

Лучше всего подошла бы Иви. Фео она нравилась больше остальных, несмотря на замкнутость и некоторую отстранённость. А, возможно, как раз из-за этого. Но той не было в комнате.

Фео вздохнула украдкой, чтобы никто не заметил, засунула планшет под подушку, поднялась с кровати, и тоже направилась к двери, но не входной, а балконной.

Шагнув через порог, Фео сразу обнаружила Иви. Так вот она где. Девушка сидела в пластиковом кресле возле перегородки.

Балкон был сплошной, тянулся вдоль всего фасада жилого корпуса, но ажурные металлические решётки делили его на отдельные секции. По длине комнат. Ближайшая решётка располагалась возле дверного проёма, а кресло стояло у дальней.

Иви не любовалась на открывающийся перед ней пейзаж, глаза у неё были опущены. На коленях лежал планшет, но и на него девушка вряд ли смотрела. Экран давно потух и сделался чёрным. Теперь в нём разве собственное отражение разглядывать, но Иви не такая, чтобы бесконечно собой любоваться. Хотя, возможно, она музыку слушала. Маленькие пуговки беспроводных наушников не разглядишь под волосами, а сейчас они у Иви не были, как обычно на тренировках, собраны в хвост, тёмно-русой волной лежали на плечах.

Заметив появление на балконе ещё кого-то, девушка повернула голову. Фео шагнула к ней, но сразу растерянно застыла, легко определив по взгляду, что Иви не хочет разговаривать, но и против её присутствия возражать не станет. И всё-таки Фео не решилась подойти, так и осталась там, где стояла, облокотилась о перила.

Из окон за спиной лилось тёплое жёлтое сияние, и балкон сейчас казался пограничьем, разделительной полосой между светом и тьмой. Потому как плотные вечерние сумерки заполнили весь остальной мир, выкрасили его в разные оттенки фиолетового.

Почти привычная картина ‒ напротив стена другого здания. Оно немного ниже, и крыша хорошо просматривается. Тоже привычно. Потом идут другие здания. Но вот, что воспринимается невероятным. Прямо перед глазами торчит верхушка дерева, настоящего высокого дерева, точно такого же, как те, что растут в лесу, и хорошо видно, как дрожат листья на лёгком ветру. А если глянуть вдаль, то там… там…

Фео, конечно, знала, но не очень-то верилось, что такое существует на самом деле, и что-то может быть выше домов. А ведь может. На самом деле, может.

Вдали, безжалостно ломая и без того неровную линию горизонта, поднималась ввысь вершина горы. Она была настолько высокой, что сумела поймать последние лучи уже закатившего солнца и потому чётко выделялась на фоне чернильного неба, словно огнём пылала ярко-оранжевым. Наверное, на её макушке лежал снег.

Такая же ожившая сказка, как недавно увиденный лес. И Фео не отрываясь смотрела, как догорает закат на самой вершине, как угасают последние искры уходящего дня.

А потом опять открылась балконная дверь. Но не из девичьей комнаты, из соседней. И появился Торий. Сквозь прутья перегородки скользнул взглядом по Фео, посмотрел через её плечо и, наверное, заметил Иви, но не выказал никакого интереса, не произнёс ни слова. Отвернулся равнодушно, подошёл к перилам и тоже облокотился, уставился вдаль.

Как будто он здесь один, и никого больше не существует.

Но Фео тоже не станет обращать на него внимания. Очень надо.

Она опять посмотрела на вершину, но закатный огонь погас, и та почти слилась с тёмным небом. И зрелище уже не захватывало, и, вообще, стало как-то беспокойно и немного зябко. Наверное, потому что волосы ещё влажные после душа, а тут прохладно, и ветерок. Фео натянула капюшон на голову, да так и не отпустила его края, поверх кулака, сжимающего ткань, осторожно глянула вправо.

Он ведь даже не красивый. У него резкие черты лица, которые тоже смотрятся вызывающе из-за ярких, чётких линий, красноречиво отображающих эмоции. А эмоции у Тория обычно одни: снисходительная ирония и высокомерное презрение. И взгляд цепкий, насмешливый. Неуютный. И вот чего Фео пялится на него как заворожённая?

Глупо же. И ничего подобного с ней никогда ещё не было. Парни её всегда мало интересовали, скорее даже раздражали. Потому что обычно вели себя как придурки: выдавали плоские пошлые шуточки, принимая их за верх остроумия, думали, что так могут сразить любую девушку наповал, и при каждом удобном случае норовили распустить руки. И Торий, наверняка, был точно таким же. Просто ещё и слишком много о себе воображал, считал, что круче остальных. Не снисходил.

Фео настолько погрузилась в собственные мысли, что на какое-то время просто выпала из реальности, ничего не замечала вокруг. А когда пришла в себя и снова прозрела, первое, что увидела ‒ нацеленные прямо на неё тёмные глаза. Торий с лёгкостью поймал её потаённый взгляд и, конечно же, сразу догадался, что она уже давно украдкой пялилась на него.

Щёки и уши заполыхали от нахлынувшего смущения, и стало даже немного страшно, словно Фео поймали за чем-то скверным, и сейчас ей непременно достанется. Она мгновенно отвернулась, попыталась ещё глубже натянуть капюшон, но стало только хуже. Теперь и ежу понятно, что она оробела, и что сама считает свои подглядывания глупыми и недостойными.

Ну почему, почему сейчас Фео ведёт себя, как полная дура? Ведь можно было сделать вид, что она не просто так смотрела на Тория, а хотела его о чём-нибудь спросить. И не важно о чём. А потом действительно спросить. Например: «А ты когда-нибудь видел горы?» Или даже: «Не знаешь, сколько уже времени?» Фео ведь никогда раньше не терялась в таких простых ситуациях.

И вот опять. Опять её нестерпимо тянет бросить осторожный взгляд вправо, узнать, что там делает Торий. Вряд ли он до сих пор смотрит в её сторону.

Нет, ну вот чего она? Нельзя же так. Ну…

И всё-таки Фео даже не покосилась, развернулась. Но не для того, чтобы воззриться на Тория, а потому что балконная дверь из комнаты парней опять распахнулась, и нарисовался…

Пак. Кто ж ещё?

Увидел Фео, расцвёл улыбкой. С налёта привалился к перилам, так что те дрогнули. Прямо возле Тория.

‒ Решили подышать свежим воздухом?

Зануда в своём репертуаре. Разве можно придумать вопрос тупее? Но Пак не смутился ни капли, даже наткнувшись на равнодушное молчание присутствующих, продолжил трепать дальше.

‒ Здесь он совсем не такой, как в городе. Да ведь? Потому что высокогорье. А мы живём в низине.

На инструктаже он даже куратора Варгу достал своими вопросами и предположениями, так что под конец тот просто делал вид, что зрение у него внезапно ухудшилось и он в упор не замечает беспокойно подпрыгивающего на стуле участника разведывательной команды.

‒ Видите ту вершину? ‒ Пак выставил указательный палец и резко выбросил вперёд руку, словно попытался проткнуть перспективу. Ну, конечно. Ведь без его демонстраций и воплей, кто бы заметил огромную гору. ‒ Говорят, почти сразу за ней начинается океан.

Ещё одно слово, будто пришедшее из параллельной вселенной. Его смысл Фео хорошо известен, она прекрасно знает, как должно выглядеть то, что оно обозначает. И всё равно оно звучит для неё слишком абстрактно. Слово «привидения» ей тоже знакомо. Их тоже рисуют на картинках и показывают в фильмах. Но это ведь не является абсолютной гарантией того, что они реально существуют.

А Пак уставился на Тория.

‒ Ты видел океан? ‒ поинтересовался только у него, не у Фео.

Думает, уж про неё-то всё знает. И нигде она не была, кроме родного города.

Ну не была. И что? А Торий ему всё равно не ответит, проигнорирует.

Но тот взял и ответил.

‒ Я несколько лет жил на нефтяной платформе.

‒ Серьёзно? ‒ восторженно выдохнул Пак. Сейчас опять вопросы посыплются из него, как из рога изобилия: «Расскажешь? А где? А как? А когда?». Но прозвучало немножко неожиданное: ‒ И купался? В океане?

Торий коротко хмыкнул. Почему-то сейчас он не казался чересчур заносчивым, и Фео не чувствовала себя настолько же напряжённо, как несколько минут назад. И спокойно смотрела в сторону Тория. Потому что за ним стоял Пак, и они вроде бы разговаривали. А в том, чтобы смотреть на собеседника, нет ничего особенного. И постыдного.

Балконная дверь приоткрылась уже в третий раз, Марк выглянул, сообщил с обычной своей милой улыбкой:

‒ Сказали, на боковую пора. Чтобы завтра не быть сонными и не клевать носом.

И как так у него получалось? Что даже в ответ на подобные заявления не тянуло обиженно возмутиться: «Нас тут за детей держат? А то мы сами не решим, когда надо ложиться? Настолько глупые и безответственные». Или сорвать досаду на нём: «Отвали! Без тебя разберёмся».

Пак сразу же отлип от перил, дисциплинированно протопал в комнату, Фео тоже развернулась, посмотрела на по-прежнему неподвижно сидящую в кресле Иви.

‒ Ты идёшь? ‒ спросила тихонько, а потом подумала, что та сквозь льющуюся из наушников музыку вряд ли услышит. Но девушка вскинула голову, кивнула.

‒ Да. Сейчас.

Ничего она не слушала. Просто сидела, просто думала, наверное, о чём-то своём. Интересно, о чём? Настолько сосредоточенно и отрешённо. Не двигаясь, не видя ничего.

Иви и сейчас подниматься не торопилась. И Торий не тропился. Стоял обхватив перила, смотрел вдаль. Может, вопреки действительности видел там не горные вершины, а водную поверхность без конца и без края, незаметно переходящую в небо. Фео могла представить подобное только по фотографиям и фильмам. А Торий жил на платформе. Надо же.

Там океан не с одной стороны, а со всех. Синева, синева, синева. Слева, справа, впереди, позади. И над головой тоже. И простор. Перспектива не заполнена до бесконечности давящими громадами домов. Пустота.

Неужели существует такое? Вообразишь, и уже голова кружится.

Наташа опускала жалюзи на окнах, а Фео, подойдя к своей кровати, торопливо стянула мастерку и брюки и юркнула под одеяло. Поёжилась от свежей прохлады постельного белья.

Если окунуться в океан, наверное, похожие ощущения. Та же прохлада, те же осторожные прикосновения. Только не ткани, а воды.

Фео доводилось купаться. В общественном бассейне. Поддельная голубизна, неприятных запах обеззараживающего раствора, от которого со временем начинает зудеть кожа. Океан тоже должен пахнуть. Солью и йодом. Но его аромат, наверняка, совсем другой, не раздражающий, а приятный. Вдохнуть бы его когда-нибудь. И нырнуть. В живую пенистую волну.

Интересно, а в том мире, в котором они завтра окажутся, тоже есть океан? Говорили про леса и холмистые равнины. Но ведь, если на планете существует жизнь, похожая на земную (растительность, по крайней мере), значит, там должна быть и вода. Много воды.

Фео видела в фильмах, как волны бегут одна за другой и разбиваются о берег, оставляя на нём обрывки пенных кружев. Кажется, это называется «прибой». И у него свой особенный голос, почти целиком состоящий из одних «ш»: шум, шипение, шелест, шорох, шуршание.

Она засунула руку под подушку. Планшет по-прежнему лежал там, и даже проводок наушников торчал в своём гнезде. Фео воткнула серебристые капельки в уши, накрылась с головой одеялом, чтобы сияние экрана никому не помешало, отыскала нужную аудиозапись, поставила на автоповтор, чтобы прокручивалась снова и снова. А потом лежала с закрытыми глазами, слушала свой собственный океан, и не заметила, как заснула.

И он ей, конечно, приснился. Её океан. Как она сидела на высоком камне ‒ или на скале ‒ свесив ноги. И волны где-то внизу кидались пеной и брызгами, норовили дотянутся до голых ступней и рассерженно шипели оттого, что никак не получалось. Только совсем чуть-чуть.

Едва различимая водяная взвесь приятно щекотала пятки и пальцы, а Фео улыбалась и смотрела вниз, на прозрачную бирюзу. Какой же невероятный оттенок! В нём смешались и синева неба, и зелёный цвет жизни, и незамутненность надежды, и восторженность мечты.

А потом кто-то подошёл и встал за спиной. Фео не видела, но ясно ощущала чужое присутствие. А, возможно, не настолько и чужое?

Ей очень хотелось знать, кто же там, но она не торопилась оборачиваться. Она ждала, когда человек обозначит себя сам. Скажет что-то или сделает ещё один шаг, сядет рядом. Но тот не торопился. Вдруг тоже ждал? Когда Фео посмотрит на него. И она…

Она не успела. Чужая рука легла на плечо, тряхнула аккуратно, и голос всё-таки прозвучал. Знакомый голос.

‒ Фео, просыпайся. Уже пора.

Регинин.

Глава 6. Разрывая пространство. Команда 2А

Наступивший день совсем не походил на прошедший. Вчера было наполнено ожиданием и волнением, а сегодня уже не хватало времени на раздумья и подобные чувства. Оно оказалось совершенно другим: по темпу, по насыщенности, по впечатлениям.

С утра собрали личные вещи. Кто не сделал этого ещё с вечера, а таких почти не нашлось. Среди девушек ‒ точно. Просто перепроверили на всякий случай. А всё остальное время торчали в ангаре-лаборатории.

В десятый раз пересматривали снаряжение, догружали оставшиеся ящики.

Механики крутились возле вездеходов. Те тоже стояли в помещении, занимая свободное пространство перед рамой портала. Три: один грузовой и два грузопассажирских. Первый для команды 2А, второй для команды 2Б. Они войдут в портал не пешком, а въедут.

Фео с Иви складывали спальные мешки, когда рядом с ними неожиданно возник Герман, окликнул громко, стараясь перекрыть наполнявший ангар рабочий шум:

‒ Девушки!

Он был десятым участником команда 2А и имел особую обязанность ‒ видеооператора. Хотя с первого взгляда и не заподозришь, что он снимает происходящее, потому что обычной камеры в его руках нет. Она совсем миниатюрная и закреплена на специальных очках.

Те тоже не самые обычные, не с дужками, цепляющимися за уши, а на плотно облегающем голову ремешке. Как у лётчиков. В одну из линз встроен специальный супертонкий экран. Если включить его, можно увидеть записывающееся изображение, чтобы вручную регулировать настройки: экспозицию, фокус и баланс цветов.

Всё это необходимо, чтобы руки оставались свободными, особенно в пути, во время движения. Хотя нормальная камера у Германа тоже имелась, но в данный момент он пользовался не ей. Потому что куда эффектней носиться по ангару в крутых навороченных очках, многозначительно пялиться на остальных сквозь бликующие стёкла и донимать глупыми требованиями:

‒ Смотрим на меня и улыбаемся.

От него, в основном, отмахивались, как от назойливой мухи, и только Регина, которая, наверняка, первый раз в жизни удостоилась повышенного внимания со стороны парня, старательно растягивала губы и трясла рыжими кудряшками, наивно полагая, кто от этого становится неотразимой красавицей.

‒ Герман, ‒ недовольно глянула на него Иви. ‒ Честно, достал.

А Фео просто кивнула в знак согласия.

‒ Ну должен же я аппаратуру проверить! ‒ возмутился оператор с праведным негодованием.

‒ А то её не проверяли до сих пор, ‒ фыркнула Фео. ‒ Вон Аделина же дурью не мается. ‒ И она указала рукой в сторону вездехода команды 2Б и стоящей возле него высокой девушки с короткими светлыми волосами.

Та тоже была в видеоочках, но подняла их на лоб, и белые прядки топорщились над ними, словно колючки у ежа-альбиноса.

Но Герман не устыдился, а воскликнул воодушевлённо:

‒ О! Точно! Как это я упустил? Пойду, обменяюсь впечатлениями с коллегой. Уж она-то меня поймёт.

‒ Непременно, ‒ поддакнула Фео, глянув на Германа с притворным понимаем и капелькой злорадства. Вспомнила, как самозабвенно лупила Аделина по боксёрской груше на одной из тренировок.

В какой-то момент царивший вокруг шум начал стихать, а потом вдруг воцарилась тишина, гулкая и значительная. Фео подумала, что точно такая же устанавливается в конце проповеди в импровизированном храме «Вестников будущего» после того, как прозвучит последняя нота гимна. Ещё одна разделительная полоса, но на этот раз между прошлым и грядущим, между старым миром и новым. И хотя портал пока даже не открыт, мыслями они уже там, в другой реальности.

Тишину разрушил глухой удар. Кажется, у кого-то что-то выпало из рук. И сразу заговорил куратор Варга.

‒ Всё готово?

Участники команд выстроились перед ним, и он опять обвёл всех внимательным взглядом.

‒ Ну что? Пора.

Никто не ответил, даже не кивнул согласно. Всё казалось настолько очевидным, что не нуждалось в подтверждениях. И Варга опять заговорил, ещё раз перечислил цели и задачи экспедиции, коротко напомнил о маршрутах команд. Их пути разойдутся довольно быстро, каждая отправится в свою сторону.

‒ Так что, ‒ заключил куратор, ‒ сейчас будущее человечества находится именно в ваших руках. ‒ Сделал паузу, опять наполнившую ангар торжественной тишиной. ‒ А теперь ‒ по машинам!

Мгновенье никто не двигался с места, как будто участники похода так до конца и не смогли осознать: «Вот оно. Уже. Всё». А потом ребята зашевелились, разделились на две группы. Каждая команда направилась к своей машине.

Увидев, как Регина забирается в кабину грузового вездехода, да ещё на место водителя, многие опешили, а Фео, наконец-то, обнаружила хоть одну вразумительную причину, объяснявшую, почему «баржа» оказалась в команде. Но всё равно ‒ неужели не нашлось никого более достойного с подобным умением? Торий тоже уселся за руль, и вот это доступно пониманию на сто процентов.

В вездеходе было ровно десять кресел. Два спереди, одно из них ‒ водительское. Шесть ‒ двумя рядами по три, но не по стенкам, а в середине салона, спинками друг другу. Так что сидящие располагались лицом к боковым окнам и могли без труда следить за тем, что происходит снаружи. И два в самом конце, спинками вперёд, обзор через задние окна.

Сейчас из-за того, что Регине пришлось вести грузовой вездеход, в команде 2А оказалось на человека меньше, и одно кресло осталось пустым. То, которое рядом с водителем. Рядом с Торием. И Фео пожалела, что сунулась в салон вместе со всеми через задние двери да ещё пропустила вперёд Иви, Наташу и Германа. Не лезть же через них, чтобы занять желанное местечко.

И почему сразу не додумалась? И если с одной стороны от неё сидела Иви, то с другой пристроился Пак. Обрадовался, что оказался поблизости.

Они же пройдут через портал, из одного мира в другой. Такое невероятное событие. И очень хотелось, чтобы оно во всех отношениях стало особенным. А тут ‒ Пак. Почти касается локтем. Лучше Фео не станет думать о нём, вообще на какое-то время забудет о его существовании. Она даже закрыла глаза. Но почти сразу услышала, как заработал мотор, и веки сами распахнулись, и голова повернулась в нужную сторону.

Их вездеход поедет первым, и портал уже должен быть открыт.

Фео чуть наклонилась, подалась вперёд ‒ Иви загораживала ей обзор.

‒ Хочешь, местами поменяемся? ‒ неожиданно предложила та, и Фео нерешительно замялась.

Конечно, она хотела бы. Так лучше видно, что творится впереди. Но ведь и Иви, наверняка, того же хотела. Однако, не дожидаясь ответа, та поднялась, произнесла твёрдо:

‒ Пересаживайся.

Фео послушно передвинулась на соседнее кресло, и даже мысли не возникло, что можно пройти ещё дальше, устроиться, как желала совсем недавно, возле водителя. Не до того уже. Поблагодарила взглядом и сразу развернулась, уставилась сквозь лобовое стекло поверх плеча Тория.

Портал действительно активировали. Рама, словно паутиной, была затянута сияющей сетью. Разряды, похожие на электрические, беспрерывно вспыхивали то тут, то там.

Немного похоже на праздничную иллюминацию. И атмосфера похожая: торжественная и волнительная, и от тревожного ожидания что-то дрожит в груди и сосёт под ложечкой.

Краем глаза Фео заметила, как Торий передвинул какой-то рычаг. Машина тронулась с места.

Кондр забирался в вездеход последним, поэтому ему досталось одно их тех кресел, что стояли в самом конце салона, спинкой вперёд. Но ему установившийся расклад даже понравился. Самир на соседнем месте, развернулся и с нескрываемым волнением смотрел вперёд, а Кондр сидел как полагается. Не разделял он всеобщих щенячьих восторгов, но было тревожно. Как обычно ‒ перед встречей с чем-то новым и неизвестным. Подобное любой нормальный человек испытывает.

И всё-таки, как только вездеход тронулся с места, Кондр не выдержал и обернулся.

Пак нетерпеливо подскакивал в своём кресле, крутил головой и болтал, не затыкаясь. Иви выглядела спокойной, сидела прямо, смотрела в боковое окно. Фео, конечно, пялилась вперёд, спина напряжённая, одной рукой вцепилась в спинку сиденья. Над водительским креслом возвышались широкие плечи и темноволосый затылок Тория.

Портал быстро надвигался, вспыхивал маленькими молниями и казался вполне материальным. Сейчас машина застрянет в нём, запутается, как в паутине. Натянувшая сеть вырвется из рамы, накроет вездеход, и тогда…

Кто знает, что случится тогда?

У Кондра дыхание перехватило, и, скорее всего, не только у него, у всех, когда машина коснулась переплетения сияющих нитей. Те засверкали с удвоенной силой. Похоже, даже Торий не выдержал, резко прибавил скорость. Мотор рыкнул ‒ даже он едва не задохнулся. Яркая вспышка, воздух наполнился электричеством, как перед грозой, перед глазами стало темно, и сердце остановилось.

Никакой это не портал. Это ‒ смерть.

Новая вспышка, словно разряд дефибриллятора. Сердце дрогнуло и запульсировало вновь. Глубокий вдох наполнил лёгкие кислородом.

Всё-таки это жизнь.

Яркий луч солнца пробил лобовое стекло, насквозь прошил салон. Торий громко чертыхнулся, когда ослепляющий свет ударил ему прямо в глаза, крутанул руль. Вездеход проехал ещё несколько метров и остановился. И, кажется, всё остановилось. Опять ‒ несколько мгновений полной неподвижности, чтобы осознать, чтобы поверить.

Торий заглушил мотор, поинтересовался бесстрастно:

‒ Так и будем сидеть? ‒ Одновременно распахивая дверь.

И сразу с места подскочила Фео.

Былая нерешительность исчезла, ещё утром, отхлынула океанской волной, ушла вместе со сном. А сейчас от неё вообще не осталось ни следа. Фео бы выпрыгнула из вездехода первой, но рядом с ней не оказалось выхода. Пришлось дожидаться, когда Самир откроет задние двери, когда Пак выберется. Раздражала его нерасторопность, хотелось подтолкнуть, чтобы вылетел пулей. Пусть бы даже кубарем.

Герман тоже торопился, хотел заснять, как выезжает из портала следующая машина. Он держал в руках обычную видеокамеру, давно уже включённую на запись. Но команда 2Б не торопилась появляться.

Наверное, специально пережидали, давали время отъехать подальше. Поэтому первопроходцы как раз успели к тому моменту, когда сеть пространственного перехода засверкала частыми молниями разрядов. Они слились в одно сплошное сияние, которое при солнечном свете показалось не таким ярким, как в ангаре. Потом в центре его появилась едва различимая серая тень, обозначилась чётче.

Второй вездеход прорвал сияющий занавес, выкатил на траву, свернул в другую сторону и замер, урча мотором. Последней пригнала свой транспорт Регина, проехала дальше остальных.

Теперь все в сборе.

Портал искрился ещё какое-то время, потом сеть начала бледнеть, пока ни стала совсем неразличимой. Наверное, после захода солнца, в темноте, она будет заметней, но сейчас не осталось никаких намёков на особенность места. Никакой рамы, никаких приборов и проводов. Только небольшая бетонная площадка, хоть как-то отмечавшая положение пространственного перехода.

‒ Они что, закрыли портал? ‒ неуверенно произнёс Пак.

‒ Ну да, ‒ откликнулся Торий. ‒ На поддержание его в активном состоянии уходит слишком много энергии.

‒ А если вдруг что-то… ‒ осторожно начал Пак, но Фео прервала его:

‒ Домой уже захотелось?

Снисходительно скривила губы. Пак обидеться не успел, потому что опять вмешался Торий.

‒ Мы можем послать сигнал, и портал откроют, ‒ спокойно сообщил он. ‒ Или сами откроем. В бункере есть аппаратура. Забыл, о чём на инструктаже рассказывали?

‒ Ну да, ‒ согласился Пак, но тут же исправился: ‒ В смысле, не забыл. Я просто…

«Растерялся, испугался, отупел временно» ‒ мысленно закончила за него Фео. Это же не компьютерная игра, это же по-настоящему, а Пак… он и есть Пак. Слабак, зануда и конченный ботан.

Если честно, Фео тоже растерялась. Немного. Для начала требовалось хотя бы оглядеться, хотя бы чуть-чуть разузнать, где они оказались. Но разве это достойное занятие? Разве они для того прибыли сюда ‒ торчать на одном месте и просто глазеть по сторонам? И Фео произнесла громко, чтобы все услышали:

‒ А теперь что, так и будем стоять?

И сразу все зашевелились, будто только и дожидались этих её слов.

Глава 7. Плюс один. Динька

Портал находился возле невысокого холма. Таких было несколько на открывавшейся взору равнине, словно кто-то огромный пытался выбраться из-под земли. Сначала в одном месте потом в другом. Стремился вверх, и поверхность выгибалась под действием давящей на неё силы, дразнила, но конца так и не поддавалась. Не выпустила. Лишь остались неровные складки на когда-то идеально ровном полотне, напоминанием о чьих-то бессмысленных стараниях.

А говорили, что тут много лесов, но пока попадались только небольшие группы деревьев. Или, скорее, высоких кустарников. А, может, просто холмы закрывали обзор, и лес прятался за ними, не спеша выдавать свои тайны. Но у команд ещё будет время их разгадать.

Ближайший холм тоже хранил свою тайну, и она заключалась не только в портале между мирами. Торий не зря упомянул бункер. Вход в него располагался прямо в поросшем жёсткой редкой травой склоне. Прямоугольная чуть скошенная бетонная арка, образовавшая коридор длинной в несколько шагов, который вёл к металлическим воротам.

И опять впереди оказался Торий, единственный вошёл в коридор, двинулся вдоль одной из стен. Он остановился возле ворот, нажал пальцами на бетонную поверхность, на небольшой квадрат, отделённый от основного массива едва заметной щелью.

Плитка отъехала в сторону, и вперёд выдвинулась панель с окошком сканера и сенсорной клавиатурой. Под чёрной пластиковой плёнкой светились цифры. Торий набрал нужную комбинацию.

Почему опять он? Всегда знает больше остальных, всегда на особых условиях. Как же раздражала его избранность.

Например, Фео тоже запросто могла бы запомнить код. Никогда на память не жаловалась. Она с неприязнью посмотрела на Тория, а потом перевела взгляд на ворота. Они не распахнулись, не разъехались в стороны, они опускались под землю. Будто огромный рот открывался, а за ним зияла чёрная бездна чудовищной глотки.

Лучи света потихоньку просачивались в неё, проявляя образы ближайших предметов, подсвечивая потолок и пол, раздвигая пространство в стороны и вглубь. Торий шагнул через узкий проём в полу, в котором исчезли ворота, и тут же на потолке вспыхнул ряд ламп, ещё больше разогнав тьму, позволяя даже издалека частично разглядеть помещение. Но команды не стали стоять на месте, тоже вошли, под гул заработавшей вентиляции, и опять, прежде, чем взяться за дело, просто осматривались, стараясь скрыть чисто детское любопытство и удивление, выглядеть уверенными и серьёзными.

Сразу за воротами бункер становился гораздо просторнее ведущего к нему бетонного коридора, раздавался в ширину и высоту. Скорее всего, этаж, на котором они сейчас находились, использовался в качестве гаража. Ничего лишнего, только стеллажи по стенам. В нём легко бы разместились все три вездехода. Но были и другие этажи. Точно были.

Где-то на высоте трёх метров, вдоль по стенам проходила галерея, поддерживаемая металлическими опорами. И уже на ней размещалась различная аппаратура: пульты управления, рабочие столы, компьютеры, мониторы. На галерею вели две металлические лестницы у противоположных стен. Но они не заканчивались на этом этаже, следующие пролёты уходили вниз, под пол.

Там располагались жилые и хозяйственные помещения. Но с первого взгляда становилось ясно, что они почти не использовались. Нарочитый порядок, когда всё есть и находится строго на своих местах делал их похожими на декорации, созданные просто на всякий случай. Ну, или с расчётом на будущее.

Значит, не такие уж они и первопроходцы. Люди бывали в этом мире, и не мало. Кто-то же должен был построить бункер. Но, скорее всего, далеко от этого места они не уходили, держались возле портала.

Ну да! Если до сих пор новый мир исследовали только с помощью дронов-разведчиков, за ними же тоже надо было следить: запускать, задавать программу, управлять дистанционно, заряжать аккумуляторы.

Грузовой вездеход загнали в бункер, а два других оставили на улице. Скоро же в дорогу. Теперь надо разобрать вещи и окончательно подготовиться.

Разгрузкой командовал Антон из группы 2Б. Он тоже был рыжим, но не таким как Регина. Иногда он казался просто светло-русым. Лучше всего рыжина проявлялась при ярком солнечном свете, и не только на волосах, но и на светлых бровях и ресницах, и даже в глазах. Те сияли тёплыми янтарями. А на носу и скулах проступали бледные едва различимые веснушки. Именно Антон вёл второй вездеход.

Парни таскали тяжёлые ящики, а девушки рассортировывали их содержимое.

Неожиданный грохот наполнил бункер гулом, и все одновременно развернулись на звук. Но ничего особенного не случилось, просто Самир и Марк, работавшие в паре, уронили ящик, который переносили, и теперь стояли над ним, напряжённо глядя друг на друга.

‒ Извини, ‒ Марк опустил глаза.

‒ Да ладно, ‒ миролюбиво произнёс Самир, внимательно всмотрелся в лицо напарника, отметил неестественную бледность. ‒ С тобой-то всё в порядке?

‒ В порядке, ‒ Марк улыбнулся. ‒ Просто ручка из руки выскользнула. Я сейчас воды глотну. Ладно? И донесём.

Самир согласно кивнул, но Марк ещё секунду стоял на месте, только потом сдвинулся, направился к стеллажу, на который уже кто-то предусмотрительно выставил бутылки с питьевой водой. Самир не стал его дожидаться, обратился к проходящему мимо Кондру:

‒ Давай с тобой дотащим.

Тот посмотрел исподлобья, недовольно, но возражать не стал.

А Торий опять держался отдельно, вместо того, чтобы разгружать вездеход, поднялся на галерею, к компьютеру и приборам. Но не просто так, чтобы отвертеться от общего дела. Слишком уверенно держался, слишком расторопно действовал. Наверняка, имел перед собой определённую цель.

Маленькими окошками засветились мониторы, Торий разъезжал на кресле вдоль рабочего стола, стучал по клавиатуре, внимательно вглядывался в экраны. Потом встал, подошёл к перилам, произнёс громко:

‒ Поднимайтесь сюда. Все. По очереди.

‒ Зачем? ‒ запрокинул голову Герман. Сейчас он был без своих навороченных очков. На глазах они ни к чему, а со лба постоянно сползали от резких движений.

‒ Снять отпечатки ладони и сделать фото радужки. Для аутентификации. Чтобы каждый смог открыть бункер, не заморачиваясь с кодом, ‒ подробно объяснил Торий и в конце добавил чуть снисходительное: ‒ Ясно?

‒ Ясно.

Герман стёр со лба выступившие капельки пота, направился было к лестнице, но по ней уже поднималась Иви. Она не дожидалась объяснений, услышав просьбу Тория, сразу двинулась в нужную сторону. И, наверное, единственная из всех поступила правильно. Ведь зачем Торию гонять их просто так, выдумывать бессмысленные задания? Здесь всё серьёзно, всё по делу. Не место для приколов и детских забав.

Пак не стал дожидаться, когда Иви спустится, рванул почти сразу следом и, как всегда, не удержался от вопросов и умничанья.

‒ А разве одного биометрического параметра недостаточно? Например, отпечатков. Они же вполне уникальны.

‒ А вдруг тебе руки оторвёт, ‒ бесстрастно предположил Торий.

Простодушный Пак воспринял его слова, как шутку, улыбнулся и спускаться не стал. Его ведь за уши не оттянешь от компьютера. Уселся перед другим монитором, защёлкал по клавиатуре, настолько быстро, что за пальцами не уследишь. И всё восклицал, не в силах сдержать эмоции.

Следующей поднялась Фео, опустилась в кресло, которое совсем недавно занимал Пак.

‒ Смотри прямо, на экран, ‒ велел Торий.

Фео уставилась на чёрный глянцевых квадрат, на собственное смутное отражение. Думала, сейчас появятся тонкие красные лучики, ударят в глаза, начнут прощупывать, копируя рисунок на радужке, а раздался глухой щелчок. Как при фотографировании. И сразу раздались слова Тория:

‒ Теперь положи на экран ладонь.

Фео вскинула руку, сделала то, что требовалось, но Торий не одобрил.

‒ Плотнее прижми подушечки пальцев.

Она притиснула кисть к сканеру, опасаясь сдвинуть его с места или, вообще, опрокинуть.

‒ Так?

Торий не стал отвечать, чуть наклонился, навис над Фео, положил ладонь поверх её ладони, надавил на кончики её пальцев своими.

Какое же странное ощущение? Одновременно мягко и твёрдо, нежно и сильно. И горячо. Очень горячо. Не только руке, всему телу. Сразу щёки разожгло и даже уши. И всё замерло. Сердце тоже. И не пошевелиться. Только выдохнулось беззвучное: «А!», приоткрыв губы.

Пак, наверное, заметил что-то боковым зрением. Потому что повернулся, уставился на лежащие на экране руки, перевёл взгляд на Тория, потом на Фео, потом опять на их ладони. И растерянно заморгал.

‒ Так и держи! ‒ невозмутимо произнёс Торий, отодвинулся, щёлкнул по клавише и, дождавшись нужной надписи на мониторе, распорядился: ‒ Теперь можешь убирать.

На экране остались влажные отпечатки, и Фео разозлилась. На себя. На всех. Но особенно на Тория.

Вот зачем ему понадобилось обязательно дотрагиваться до её руки? На словах объяснить не мог? Да кто он вообще такой, чтобы одно его касание значило так много?

Фео подскочила со стула, чересчур резко, и тот отъехал в сторону, едва не врезавшись в перила галереи. Пришлось ловить его и пододвигать назад к столу, не отрывая взгляда от пластикового сиденья. Но Торий уже не обращал на Фео внимания. Подошёл к Паку, встал у того за спиной, поинтересовался:

‒ Что нашёл?

‒ Как послать запрос на открытия портала, ‒ доложил Пак. ‒ А самим нам его не открыть. Ну, то есть, можно, но надо знать пароль. Ты знаешь?

Торий отрицательно мотнул головой.

‒ В принципе, ‒ Пак не удержался, чтобы не похвастаться, ‒ я, наверное, смогу взломать. Только на это время надо. Попробовать?

Но собеседник недоумённо пожал плечами.

‒ Зачем?

Кондр опять оказался последним. Да он никогда и не стремился попасть в первые ряды. Слушал высокомерные распоряжения Тория, выполнял, насмешливо кривя губы.

‒ Теперь положи ладонь. Прижми плотнее.

‒ А плюнуть ещё не надо? ‒ Кондр хмыкнул, но глаз не поднял, смотрел на свою руку, лежащую на экране сканера.

Торий никак не отреагировал. Типа: он ничего не слышал, потому что никто ничего и не говорил. Только сообщил через несколько мгновений:

‒ Готово.

Кондр убрал руку, почувствовал, как сжимаются кулаки, поднялся. Торий, едва дождавшись, когда он отойдёт в сторону, плюхнулся на освободившееся кресло, уставился в монитор, застучал по клавишам. Кондр посмотрел на него с неприязнью. Парень раздражал его по всем параметрам. Но Кондр давно научился просчитывать ситуации, с полувзгляда понимал, с кем можно связываться, а с кем лучше особо не наглеть. Он досадливо сплюнул под ноги, пока шёл до лестницы, и стукнул кулаком по перилам, так что те глухо звякнули, но никто не обратил внимания на этот звук.

Пока снимали биометрические данные для аутентификации, все немножко отвлеклись от разгрузки, сделали перерыв. Регина выудила из своих запасов пачку крекеров, и ходила от одного к другому, предлагая угощение.

Фео, которой до сих пор не удалось избавиться от чувства смятения, конечно же, отказалась, ещё и, не сдержавшись, сорвала злость. Усмехнулась, произнесла недовольно:

‒ Хочешь, чтобы нас всех как тебя раздуло?

Регина опешила, едва не рассыпала крекеры, а Фео показательно отвернулась, шагнула прочь.

Торий спустился с галереи подошёл к вездеходу, поинтересовался:

‒ Много ещё осталось?

‒ Пара ящиков и коробки с продуктами, ‒ сообщил сидевший на подножке Антон.

Торий легко заскочил в кузов, Антон устремился за ним, но остановился, а из вездехода донеслись шорох и шум возни. Потом раздался голос Тория, холодный и жёсткий:

‒ Это чьё?

И почти сразу прозвучало сердитое звонкое:

‒ Отпусти!

Фео вздрогнула, развернулась резко, а восклицание вырвалось само ‒ она же не верила, что подобное возможно:

‒ Динька?

Торий стоял возле задних дверей вездехода и держал за шиворот мальчишку, отчаянно пытавшегося вырваться. Диньку! Ведь правда ‒ Диньку!

Фео даже головой тряхнула, рассчитывая, что, если это видение, оно исчезнет от данного действия. Но оно не исчезало. А Торий посмотрел на неё и ухмыльнулся.

‒ А! ‒ выдохнул с пониманием. ‒ Твоё, значит. Приложение.

Но Фео, не вслушиваясь в его слова, рванула к вездеходу.

‒ Динь! Ты чего? Ты как тут оказался?

‒ С нами приехал, ‒ ответил за него Торий. ‒ Спрятался среди ящиков.

Спрыгнул с вездехода, дёрнув за собой Диньку. Тот бы, наверняка, упал, если бы парень по-прежнему крепко не держал его за шиворот, а так устоял, немного поболтавшись из стороны в сторону. Сердито зыркнул на Тория, но подтвердил:

‒ Ага. Я и в вертолёте с вами летел. Забрался, пока грузились.

‒ И никто не заметил? ‒ изумилась Фео.

Брат мотнул головой.

‒ Ты ведь тоже не заметила, что я за тобой всю дорогу шёл.

Фео растерялась и смутилась, а Торий хмыкнул.

‒ Гениальный ребёнок.

‒ Я не ребёнок! ‒ огрызнулся Динька, трепыхнулся, надеясь вырвать ворот куртки из его цепкой хватки, но в очередной раз убедился, что бесполезно, и насуплено добавил: ‒ И не гениальный. Все просто не думали, наверное, что кто-то посторонний проберётся и спрячется. Вот особо и не следили.

‒ А мама с папой? ‒ вспомнила Фео. ‒ Они же с ума сходят. Думают, что ты пропал.

‒ Я им сообщение оставил, что вместе с тобой уехал.

Тогда удивительно, что родители ещё вчера вечером не примчались на базу за своим непослушным чадом. Ради такого случая их бы пропустили даже на закрытый объект. Или сами бы отыскали мальчишку и доставили к выходу. Но Динька разъяснил ситуацию.

‒ Только мама с папой его раньше утра не могли прочитать. Ты же знаешь. У мамы было ночное дежурство, а у папы смены по суткам.

Торий опять хмыкнул и, похоже, едва сдержался, чтобы не повторить про гениального ребёнка, а Фео так до конца и не решила, что ей делать. Если честно, оказавшись на месте Диньки, если бы тот был старше и отправился с особой миссией в другой мир, а она осталась дома, поступила бы аналогично: проникла бы тайно и в вертолёт, и на базу, и в вездеход, и тоже трепыхалась бы сейчас в руке Тория.

‒ Да отпусти ты его! ‒ воскликнула Фео.

Как ни странно, Торий послушался, разжал пятерню и обтёр её о брюки, словно только что держал какую-то гадость. А Фео схватила Диньку за плечи. Захотела окончательно убедиться, что он ‒ не мираж. Тряхнула.

‒ Динь, а ты хоть ел что-нибудь? Вчера. Или целые сутки голодный?

‒ Ну не совсем, ‒ сообщил брат и вытащил из кармана шелестящий комок смятых бумажек: фантиков от сладких батончиков и пустых упаковок от прочей подобной ерунды. Они все не уместились в кулаке и цветным дождём посыпались на пол.

Кто-то хихикнул за спиной. Наверняка, Регина. Ржёт над нелепой ситуацией. А Фео… Фео понятия не имеет, что ей теперь делать.

С одной стороны, она обижена на Диньку, потому что из-за него оказалась в глупом положении: явилась вся такая из себя, а не уследила, как за ней мелкий довесок притащился, хорошо хоть совсем не младенец. Но с другой стороны, как она братишку понимала. Сама она не за что не хотела упускать представившуюся возможность. Даже если бы ей сейчас было не шестнадцать, а четырнадцать, не задумываясь, приписала бы год в анкете.

Существовала, как ни странно, ещё и третья сторона ‒ родители. Даже представлять не хотелось, что с ними сейчас творится. Им и за Фео переживаний хватило.

И никаких подсказок, как ей поступить. Остальные просто наблюдали со стороны, тоже не торопились делиться соображениями, только Торий, как всегда, поднял голову, посмотрел наверх, на до сих пор сидящего за компьютером Пака, крикнул ему.

‒ Посылай запрос на открытие портала. Надо отправить этого мелкого проныру назад.

Пак не торопился выполнять распоряжение, озадаченно тёр подбородок, а Динька воспользовался паузой.

‒ Не надо. Можно, я с вами останусь? ‒ он просительно уставился на Тория, потом обвёл проникновенным взглядом остальных. ‒ Пожалуйста.

‒ Ну и зачем ты нам сдался? ‒ сейчас в интонациях Тория не было ни капли насмешки, словно он действительно ждал от Диньки разумных аргументов. Или нет. Ждал, когда мальчишка сам осознает, что здесь он совершенно бесполезный, лишний. ‒ Разве только сестрёнка в твоё присутствие будет себя приличней вести. Испугается, что ты потом родителям наябедничаешь.

Фео негодующе фыркнула, сложила на груди руки, а Динька насупился.

‒ Я никогда… не ябедничаю. И ещё. Я готовить умею.

‒ Что? Серьёзно? ‒ это уже Марк спросил. Он с интересом рассматривал Диньку и, кажется, абсолютно ничего не имел против его присутствия.

‒ Серьёзно, ‒ подтвердил мальчик и обратился к сестре: ‒ Фео, да ведь?

‒ Ну да. Умеет, ‒ подтвердила и та, не слишком уверенно, но не потому что сомневалась в Динькиных способностях, просто не понимала до сих пор, а стоит ли его поддержать. Ведь это действительно самое разумное решение ‒ отправить братишку домой. И родители не сойдут с ума, и… вообще…

Регина тоже сунулась.

‒ Действительно, пусть остаётся.

Вспомнила про упаковку крекеров, которую держала в руках, кажется, хотела протянуть её Диньке, но стушевалась под сердитым взглядом Фео.

‒ А мне, собственно, без разницы, ‒ заявил Антон. ‒ Он ведь не в нашей группе окажется. А завтра мы разойдёмся, как в море корабли.

‒ Так что нам фиолетово, кто у вас и сколько вас, ‒ добавила Аделина, и остальные участники команды 2Б её поддержали.

‒ Но в нашей группе его тоже не будет, ‒ невозмутимо сообщил Торий. ‒ Если так хочет здесь остаться, вот пусть и сидит в бункере, пока мы не вернёмся. Вода тут есть, продукты есть. А готовить он умеет, ‒ ввернул и с насмешкой глянул на Диньку: ‒ Да, пацан?

Тот подавил обиду и негромко, но решительно произнёс:

‒ Я не хочу здесь сидеть. Я хочу с вами.

‒ А мы с тобой не хотим, ‒ резко отрезал Торий. Причём начал говорить, раньше, чем Динька закончил последнюю фразу.

Но тут неожиданно вклинился Пак. Он спустился с галереи, подошёл к вездеходу.

‒ А я, в общем-то, не против. Ну а что? Он не маленький и не глупый. Да и место довольно безопасное. Разумной жизни не обнаружено. Крупных животных тоже.

‒ Это пока, ‒ возразила Наташа, ‒ разумной жизни не обнаружено.

‒ Следы цивилизации сразу были бы заметны, ‒ рассудил Пак. ‒ Дроны же большой пространство при разведке охватили.

‒ Да я, кстати, тоже не против, ‒ Наташа улыбнулась Диньке.

Да и у остальных особых возражений не нашлось, только Кондр раздражённо буркнул:

‒ А мне-то что.

Динька, опустив голову, смотрел в пол, прятал радостную улыбку, которая, как он ни старался сдержаться, упрямо растягивала губы.

Торий обвёл всех холодным взглядом.

‒ Да как хотите, ‒ бросил равнодушно, посмотрел на Фео, до сих пор растерянно молчавшую, не уверенную в собственном отношении к происходящему. ‒ Сама за ним присматривай. ‒ И опять полез в вездеход.

Сестра и брат ответили хором, только каждый своё. Динька возмутился:

‒ За мной не надо присматривать.

А Фео подтвердила с вызовом:

‒ Ну и присмотрю.

‒ Если что, вся ответственность на тебе, ‒ обернувшись, бесстрастно добавил Торий.

Напугать решил? Но Фео не боялась обязательств.

‒ Я знаю.

К тому же она почти уверена, что Динька глупостей не натворит, не станет мешаться и ныть. Он всегда был слишком серьёзным и правильно упёртым, не доставлял лишних проблем.

Или всё-таки нужно было согласиться с Торием и отправить брата назад?

Глава 8. Стены и двери. Фео

Новый мир казался дружелюбным и безмятежным. Да, скорее всего, он таким и был. Ласковая тишина и открытость пространства. Разве могли они таить в себе опасные тайны, жестокие угрозы? Конечно, нет. Это был идеальный добрый мир. Недаром он сам гостеприимно распахнул двери-порталы пострадавшей от катастрофы Земле.

Единственное, что вызывало лёгкий дискомфорт ‒ необычное раздолье, когда взгляд без конца не упирался в стены, а мог скользить дальше и дальше, открывая для себя новые картины. Ведь все они привыкли в тесноте города, где горизонт увидишь, только забравшись на крышу, да и то он будет воображаемой линией не между небом и землёй, а между небом и уходящими в бесконечную перспективу, сливающимися в единую массу громадами домов. Наверное, только Торий не испытывал из-за этого неудобства, он ведь жил на платформе посреди океана.

Ну вот! Опять Фео вспомнила про Тория. Сколько можно? Почему он не выходит из головы? Даже сейчас, когда и так хватает новых впечатлений. Почему не думается исключительно о том, что им предстоит, что ждёт впереди. Это же в тысячу, нет, в миллион раз важнее и интереснее.

А он всё-таки заставил Диньку готовить ужин. Фео хотела сказать, что Торий утомил уже, изображая из себя самого главного, что хватит ими распоряжаться, но братишка согласился. Фео в нём не сомневалась, и собиралась возразить совсем по другой причине. Потому что, ну, потому что ‒ нечего, и вообще, бесит. Хотя Диньке никогда не приходилось готовить в таких больших объёмах, на двадцать одного человека, но ему вызвалась помочь Регина.

Предсказуемо: «баржу» тянет поближе к еде. Да Фео и сама бы помогла. Правда, она-то как раз готовить не любила. Чисто из семейной солидарности. Но вместе с Региной париться на кухне не хотелось, и Фео отправилась помогать Наташе разбирать лабораторное оборудование. В обязанности той входил ещё и сбор проб: воды, почвы, биологической массы.

Почему Фео не досталось никакой конкретной работы? Просто ‒ на подхвате, когда что понадобиться. Как-то обидно даже.

Но, если честно, она и не умела ничего особенного. Только драться. Ну и переть вперёд, преодолевая трудности и не зная усталости.

Первую ночь решили провести в бункере, а на разведку двинуться только с утра. После ужина закончили сборы и перед сном осталось свободное время.

Фео выбралась наружу, осмотрелась по сторонам. Вот тогда она и подумала о дружелюбности нового мира и о непривычной открытости пространства. Последнее одновременно тревожило и притягивало. Хотелось заглянуть ещё дальше, ещё шире раздвинуть границы.

А что, если забраться на холм, внутри которого прятался бункер? Он высокий, но склоны не очень крутые. Фео даже не карабкалась, а медленно шла, наклонившись вперёд, внимательно смотрела под ноги, и только когда до вершины осталось совсем немного, подняла глаза.

Как оказалось, не только ей в голову пришла подобная идея.

Ну вот ведь! Фео сердито выдохнула. Торий. Ну был бы хоть кто-то другой. Любой кто-то другой.

Лезть дальше или, пока он не заметил, повернуть назад?

А, кстати, почему повернуть? Зря она что ли надрывалась, топая вверх по склону? И ‒ подумаешь, Торий! Тут не закрытая территория, и не частная. Может свободно бродить, кто захочет.

Да и Торий, похоже, уже услышал её шебаршение и тяжёлые вздохи, повернулся, заметил. Теперь вообще глупо убегать. Подумает, что Фео его испугалась.

Макушка холма оказалась широкой и плоской, словно специальная сделанная смотровая площадка, и места на ней хватало. Фео выбралась наверх. Она тут постоит немного с краешка, даже приближаться не будет. Но Торий встретил её появление неприязненным вопросом:

‒ Ну и зачем ты сюда заявилась?

Сощурился недовольно. Словно он был властелином холма и единственный имел право торчать на его вершине.

‒ Посмотреть, ‒ буркнула Фео.

‒ На меня?

Ну конечно!

Фео не стала объяснять, что снизу его не видно, что, заметив чужое присутствие заранее, может, и не полезла бы сюда, а выбрала другой холм. Но почему она должна перед ним оправдываться? Достал уже со своим раздутым самомнением и сарказмом. И Фео, на мгновенье критично поджав губы, выдала:

‒ Очень ты мне нужен. На то, что вокруг.

Торий дёрнул бровью и отвернулся, уставился в перспективу, на ярко оранжевый шар солнца, который медленно скатывалось по склону самого дальнего холма за край мира.

По земным меркам эта сторона носила бы название «запада». И, вообще, всё здесь слишком напоминало Землю, но не на нынешнюю, а ту, которой она была до катастрофы. Даже тогда большую часть её поверхности занимали океаны, кажется, две трети, но на материках оставались огромные незаселённые пространства. Выглядели они примерно так же, как то, что расстилалось сейчас перед взглядом Фео.

Тихо и пустынно. Но скоро здесь появятся люди. И даже сомнений не возникает, что этот мир примет их с радостью. А ещё интересно ‒ у Тория сейчас похожие мысли?

Он стоит неподвижно, засунув руки в карманы, подбородок поднят и нижняя губа почему-то закушена. Сосредоточенно думает о чём-то, и оранжевое закатное пламя играет в глубине тёмных глаз.

Слова сами вырвались, потому что очень захотелось хоть что-то произнести. Даже смысл казался не столь важным, главное ‒ высказаться, быть услышанной и заполучить ответ.

‒ Торий ‒ это что? Имя? Или фамилия? Или прозвище?

Он не проигнорировал, откликнулся, пусть и не очень приветливо.

‒ Какая разница?

‒ Просто интересно, ‒ Фео независимо дёрнула плечами, а Торий опять повернулся в её сторону.

‒ Может, сокращение.

‒ От чего?

‒ Ну… ‒ протянул он задумчиво. ‒ Например, от «крематорий». ‒ Усмехнулся, отвёл глаза и, глядя вдаль, поинтересовался совершенно спокойно: ‒ Ты что, на меня запала?

Фео задохнулась. Будто втянула в себя порцию раскалённого воздуха. Он обжог горло, лёгкие, мгновенно вскипятил кровь. Та разлилась по телу расплавленной лавой, насквозь прожгла щёки, и вырвалась наружу возмущённым восклицанием:

‒ Вот ещё!

Но Торий, словно не услышал или, вообще, воспринял её вопль как подтверждение.

‒ Извини. Детишками не интересуюсь.

Его голос по-прежнему был спокоен и ровен.

Индюк заносчивый. Скотина самодовольная.

‒ Мне ‒ шестнадцать.

‒ Не в цифрах дело, ‒ бросил он снисходительно, обогнул Фео и зашагал вниз по склону. А она…

Она смотрела вслед, сгорая от ненависти, стыда и рвавшего с места желания: нагнать, ударить, толкнуть в спину, чтоб Торий не удержался на ногах, полетел вниз, кубарем, разбиваясь о твёрдую землю, обдирая колени и локти. И пусть ему будет больно. Очень больно. Так же как ей сейчас.

В бункере Фео сразу спустилась вниз, прошла в один из жилых отсеков, который выбрали для себя девушки, забралась на верхнюю полку двухъярусной кровати, отвернулась к стене, уставилась в её шершавую бежевую поверхность.

Сначала вообще никаких мыслей не было, словно разум заморозило, и он превратился в бесчувственный кусок льда. А потом вспыхнуло искрой огня, разгорающимся костром острое осознание: «А ведь Торий прав. Прав! Прав!» Фео запала на него. Втрескалась по уши. Влю-би-лась!

Глупо! Глупо! Как же глупо! И какая же она дура. Особенно с учётом того, что Торий легко догадался о её чувствах. А главное ‒ удачно улучила момент.

Именно сейчас. Именно тогда, когда мысли целиком должны быть заняты предстоящими исследованиями. Важнейшая миссия, спасение человечества, новая жизнь. Ещё и сбежавший из дома тайно проникший в другой мир младший брат. А у Фео в голове сплошные любовные переживания.

Нельзя так! Нельзя!

Ещё и выбрала самого… самого…

Лучше бы уж в Пака влюбилась. Хотя… и в него тоже не надо. Ни в кого не надо.

Ну почему не могли сделать команду из одних девушек? Кому нужны эти парни? Только всё портят и сбивают с толку.

И стена эта шершавая перед носом ‒ задолбала. Фео закрывает глаза, а они сами распахиваются, пялятся в темноту, стараются разглядеть в едва различимых царапинках, трещинках и неровностях хоть какой-то смысл. А его нет и быть не может. Потому что это не картина, не экран планшета, а обычная стена.

Фео надоели стены со всех сторон, надоели ограничения. Ей нравится простор новой реальности. Так зачем она сама выстраивает перед собой какие-то пределы? Ведь любовь ‒ это тоже несвобода, тоже ограничение. Если она заставляет думать только об одном, видеть только одного, заслоняя им целый мир, вознося его даже над самой возвышенной целью. Ещё и заснуть мешает, когда надо как следует отдохнуть.

Давно свет выключили, только осталась одна тусклая лампочка над дверью. Все остальные, наверняка уже спят, и только Фео сверлит взглядом стенку и мучается из-за дурацких мыслей.

Она развернулась на другой бок, уставилась в неплотный сумрак. Взгляд невольно потянулся к самому яркому пятну.

Над дверью светилась не просто лампочка, а табличка с надписью «Еxit». Было бы неплохо, если бы в каждой ситуации имелась такая дверь с таким знаком, заметным издалека, даже в полной темноте. Она, конечно, существует, почти всегда. Только обычно прячется среди тысяч подобных дверей, и никаких надписей на ней нет.

Ищи сам. Мучайся и ищи. И не факт, что выберешь правильную.

А имеются ли они вообще ‒ безоговорочно правильные? Выходы, за которыми найдёшь нужное решение, обретёшь желаемое и ничего не потеряешь.

Шорох раздался, едва различимый. С нижней кровати поднялась Иви. Фео увидела её макушку прямо перед глазами. Иви тоже смотрела в сторону двери, прислушивалась, наклонив голову к одному плечу. Потом шагнула, остановилась, замерла неуверенно.

‒ Иви! ‒ шёпотом позвала Фео. ‒ Ты куда?

‒ Я? ‒ Иви оглянулась, сжала губы, сдвинула брови в задумчивости. ‒ Мне показалось.

‒ Что показалось? ‒ Фео приподнялась на локте.

Иви ответила не сразу, словно какое-то время тщательно анализировала собственные ощущения. Или сомневалась, стоит ли делиться ими с другим человеком. Потому что казались они не совсем реальными.

‒ Кто-то стучался в ворота бункера.

‒ А разве здесь было бы слышно? ‒ удивилась Фео.

‒ Не знаю. ‒ Похоже, Иви задавалась тем же вопросом. ‒ Может, мне приснилось?

Она не двигалась с места, но и ложится не собиралась.

‒ Ну, давай проверим, ‒ предложила Фео, спустилась с кровати.

Спать по-прежнему совсем не хотелось, а странное заявление Иви взбодрило ещё больше.

Они тихонечко выбрались из комнаты, поднялись на этаж. Свет включался автоматически, стоило им оказаться в новом помещении, но не слишком яркий, в экономном режиме. Слегка разгонял темноту, не давая заблудиться или налететь на что-нибудь по дороге.

На среднем уровне царила сонная тишина. Девушки несколько минут стояли, прислушиваясь, ожидая, но ничего не случалось. Ни внутри, ни снаружи.

‒ Значит, всё-таки приснилось, ‒ заключила Иви, но Фео видела на её лице выражение лёгкой растерянности, тревоги и прежнего ожидания. Словно существовало ещё что-то, заставлявшее Иви верить в правдивость её ощущения. Она бы, наверное, предложила открыть ворота, выглянуть наружу, если бы это не являлось настолько безрассудным и неосторожным.

‒ А можно посмотреть через камеры видеонаблюдения, ‒ вспомнила Фео. ‒ Они же есть снаружи. Перед воротами и в самом начале прохода.

Полезли на галерею, отыскали пульт с несколькими мониторами, включили. Они заработали сразу все, но в основном показывали темноту, царившую сейчас в помещениях. Что-то разглядеть удалось только на экране, передававшем изображение с камеры, расположенной над воротами. Она фиксировала общий план сразу двух уровней, гаража и галереи.

Девушки и себя на нём увидели, только очень мелко, едва разберёшь. При желании можно приблизить, но в данный момент их интересовало совсем другое ‒ изображения с наружных камер. Только и те не показывали ничего особенного. Ворота, бетонный коридор, застывший ночной пейзаж. Словно не видео, а фотография. Ни малейшего изменения. Никого.

‒ А запись здесь есть? ‒ Фео уставилась в сенсорный экран на пульте, прочитала надписи под иконками. ‒ Вот. ‒ Её пальцы ловко заскользили по гладкой поверхности. ‒ Она включается, когда происходят какие-то значительные изменения. Резкий перепад температуры. Громкий звук или движение. Но через сутки удаляется. Тут есть и наше появление. Но после того, как все зашли в бункер, за последние часы ‒ ничего.

‒ Ну да, ‒ Иви кивнула, соглашаясь, улыбнулась сдержанно, совсем чуть-чуть растянув губы. ‒ Я сама себя завела и тебя всполошила.

‒ А я всё равно заснуть не могла, ‒ отмахнулась Фео.

‒ Волнуешься?

‒ Наверное, ‒ неопределённо протянула Фео. Не признаваться же Иви, какие мысли на самом деле мешают спать. ‒ Возвращаемся?

‒ Давай.

Но до комнаты они не дошли, спустившись, свернули в сторону хозяйственного блока. Там кухня и столовая, и вообще, как-то по-домашнему. Откопали в шкафах упаковку травяного чая ‒ мята, душица, ромашка, лимон, ‒ заварили. А потом сидели, обхватив ладонями нагревшиеся бока чашек. Не потому что замёрзли. Так становилось не только теплее, но и спокойней, уютней, приятней. А ещё искренней. И Фео не сдержалась, спросила:

‒ А у тебя есть парень?

Иви застыла, повторила медленно и чётко, почти по слогам:

‒ У меня? ‒ поставила на стол чашку, не сводя с неё взгляда, мотнула головой, но произнести ничего не успела. Потому что дверь открылась, и в проёме обрисовался Марк. Замер растерянно ‒ не ожидал он никого тут застать ‒ и, наверное, хотел спросить: «Что вы здесь делаете?», но Фео опередила:

‒ Ты тоже слышал?

‒ Что слышал? ‒ Марк изумлённо приподнял брови, а Фео приготовилась рассказать про стук в ворота, но теперь её опередила Иви.

‒ И тебе не спится?

‒ Ага, ‒ подтвердил Марк. ‒ Не могу больше с бока на бок вертеться. Думал, посижу здесь хоть немного. Чего-нибудь выпью. Расслабляющего. ‒ Улыбнулся. ‒ Вы, кстати, что пьёте?

‒ Чай. Травяной, ‒ сообщила Иви. ‒ Он как раз ‒ расслабляющий.

‒ Плеснёте?

‒ Конечно, ‒ кивнула Фео. ‒ Только кружку принеси.

Марк прошёл на кухню, захлопал дверцами шкафов, крикнул:

‒ Крекеры захватить?

Девушки откликнулись хором:

‒ Не надо.

Он и не принёс. Фео поинтересовалась озадаченно:

‒ А почему себе не взял?

‒ Не хочу, ‒ Марк опять улыбнулся. ‒ Я просто вам предлагал.

В его присутствие словно включались дополнительные лампочки. Или остальные начинали гореть ярче. Марк налил чаю себе, добавил в почти опустевшую чашку Иви, плюхнулся на стул.

‒ Мне здесь нравится. Всё не так.

Фео поняла, что он имел в виду сразу и бункер, и команды, и их отделившуюся маленькую компанию, и ночное чаепитие. И мир. Тот самый, что лежал снаружи холма. Незнакомый, непривычный мир.

‒ Здесь совсем нет домов. Так странно. И людей очень мало. Очень-очень мало. Только мы. И я…

‒ Надеетесь завтра отоспаться в вездеходе? Пока едем.

Торий торчал в дверях, сложив на груди руки, привалившись плечом к косяку, смотрел свысока. С осуждением.

‒ А что ещё делать? ‒ невозмутимо отозвался Марк. ‒ Мы же не за рулём. ‒ Приподнял кружку со стола. ‒ Чаю хочешь? Можно с крекерами.

Глава 9. Новый день, новый мир. Команда 2А

Вездеход легко катил по равнине, подскакивал на мелких неровностях, и многих начало укачивать. Большинство же ездило только на подземке, стремительно и ровно несущейся по рельсам, а тут — совершенно другое. Даже не сравнишь с ездой по шоссе. Больше напоминало экстремальный аттракцион, когда кабинку или вагончик нарочно подбрасывает или раскачивает из стороны в сторону. Ещё и бессонная ночь сказывалась. У некоторых.

Фео выпрямилась, отодвинулась от Иви. Вот уже который раз она ловила себя на том, что неосознанно приваливалась к соседке. Голова клонилась к её плечу, глаза закрывались, и сон одолевал. Но нельзя же ему поддаваться. Торий в любой момент может обернуться и увидеть, и усмехнуться, вспомнив собственные слова, произнесённые ночью в дверях столовой. Хотя…

Больше никакого Тория, Фео здесь совсем для другого, а за окном вездехода новый совершенно незнакомый мир. Поначалу Фео с любопытством рассматривала его и даже ни о каком сне не думала, но, когда целых полчаса в пейзаже почти ничего не меняется, интерес сам по себе спадает. Постепенно и мысли с окружающей действительности переходят на более личные, а потом и вовсе теряют конкретику, размываются. Дремота сладким сиропом склеивает веки, и голова клонится, либо вперёд, либо к плечу Иви.

Даже Герман, который устроился в кресле, соседнем с водительским, и поначалу снимал всё подряд через открытое окно, разочарованно опустил камеру на колени.

Ну почему такое однообразие? Холмы, жёсткая трава, плотным ковром выстилающая почву, низкие заросли кустарников. И даже ни единого зверя не промелькнёт. Неужели здесь действительно нет крупных животных? Вон ведь сколько свободного места. Не как на земле, где почти всё пространство суши занято людьми, не жилыми домами, так производственными зданиями, где не существует чётких границы между городами, если они не находятся на разных материках или островах.

Простор только в океане, поэтому в большом количестве расплодилась всякая морская живность, а сухопутной с каждым годом становится всё меньше и меньше, и ничего не поделать. Но кажется очень странным, что здесь-то настолько пусто.

Или звери заранее убегали, издалека услышав, как рычит мотор вездехода. Но ведь и птиц не видно. Они бы пролетали в небе. Там не страшно. Или Фео их просто не замечала, слишком быстро начинала клевать носом, а потом резко вздрагивала, очнувшись от дремоты. Но будила обычно не совесть, а тряска.

Торий измывался над остальными. Крутые холмы объезжал, но стоило попасться пологому или недостаточно высокому, направлял вездеход вверх по склону. Не обязательно въезжал на самую вершину, и тогда машину легко кренило. И всех мотало из стороны в сторону, а Динька, сидевший на тючке из спальных мешков, отчаянно цеплялся за кресла и беззвучно шевелил губами. Наверняка, водителю мало понравилось бы то, что он не решался высказать вслух в его адрес.

‒ Торий, хватит уже, ‒ в очередной раз вжавшись в спинку кресла, произнесла Иви.

Тот обернулся на мгновенье.

‒ Ну вам же скучно будет.

‒ Не будет, ‒ вмешалась Наташа, добавила укоризненно: ‒ Торий, действительно.

Он ничего не ответил, даже жестом, например, кивком, не подтвердил, что согласен, но чудить перестал.

Опять холмы, холмы, но потом на горизонте появилась тёмная полоса. Она быстро разрасталась, теряла однородность. На холмах и между ними стали попадаться деревья, даже целые рощицы.

Вот он ‒ обещанный лес. От края до края. Тоже почти как океан. Только тот ниже уровня суши, а лес выше. Верхушки тянутся к небу, ветви сплетаются. Он не воспринимается скоплением отдельных деревьев, а общим массивом. Одно растение с миллионом стволов, миллиардами ветвей и листьев, единый организм.

Торий не стал сразу углубляться в заросли, остановил вездеход на опушке.

‒ Никто размяться не желает?

Ещё как желали. Отдохнуть от безумной гонки или, скорее, скачки по холмам. И перекусить тоже захотелось.

Кондр даже не вышел, вывалился из машины, зверем глянул в сторону Тория и нарочно отошёл подальше, чтобы прийти в себя. Его сильно укачало, голова кружилась, и мутило. Он втягивал в себя воздух, большими глотками, словно не дышал, а пил, и старался протолкнуть вниз подбирающийся к горлу кислый комок.

Хорошо, что Кондр опять уселся в то же кресло, спиной к остальным, и никто не заметил, как ему плохо. Даже от Самира отворачивался, пялился в угол. Пробовал закрывать глаза, становилось только хуже. Теперь так и будет ‒ дорога мучением? И ведь не признаешься, не попросишь у водителя, чтобы ехал медленней и осторожней. Потому что просить у Тория…

Ну почему? Куда Кондр не сунется, везде фигово. Всё против него. Любые обстоятельства. И люди. Одни сволочи кругом.

Кондр опустился на траву, привалился спиной к древесному стволу, прикрыл глаза.

Может, он зря в проект ввязался? Не освобождение это, а ещё большая головная боль. Дома, если закрыться в комнате-скворечнике, то даже Марианка не суётся, особо не донимает. А тут?

Один далеко не уйдёшь ‒ мало ли. Надо было в бункере остаться. Вроде как на всякий случай, для связи, ещё для чего-нибудь. Или просто упереться: не поеду, и всё. Насильно не потащили бы.

И что раньше не додумался? Сейчас бы торчал там в одиночестве, и никаких забот: ни дурацкой тряски на вездеходе, ни навязчивого чужого присутствия.

Пяти минут не дали посидеть в покое. Регина притащилась, протянула что-то, почти в лицо ткнула.

‒ На, перекуси.

От запаха еды замутило с новой силой, и Кондр едва сдержался, чтобы не ударить по протянутой к нему руке, выдавил сквозь зубы:

‒ Не хочу.

Дура жирная. У самой других мыслей нет, кроме как пожрать, думает, и остальные такие же. Ещё и тупая. Не понимает, что Кондр специально ушёл в сторону, сбежал от всех. Всё равно притопала, по-прежнему стоит рядом.

‒ А воды надо?

Теперь перед глазами возникла бутылка. Кондр, ничего не говоря, выдернул её из девичьей руки, демонстративно отвернулся, принялся откручивать крышку, облегчённо отмечая краем глаза, что Регина наконец-то сдвинулась с места, побрела прочь.

Вода не нагрелась сильно, была прохладной. Но лучше бы ‒ ледяной. Кондр сделал несколько больших глотков, потом плеснул из бутылки на ладонь, протёр лицо. Мокрые щёки и лоб сразу почувствовали незаметное до того дыхание лёгкого ветерка, вытягивающего лишний жар из разгорячённой кожи. Кондр опять прикрыл глаза, неприятные ощущения постепенно отступали, и даже не замолкающие чужие голоса уже не так раздражали. От них получалось отстраниться, как и от общей суеты.

Торий решил немного углубиться в лес, пешком, прикинуть, проедет ли вездеход. Но перед этим забрался в машину, а вылез, с набедренной кобурой. Не пустой. Одна была на нём, вторую держал в руках, подошёл к Иви.

‒ Возьми. На всякий случай.

Она одна не смутилась, а все остальные даже замерли на мгновенье, кто бы что ни делал, принимая внезапную мысль.

Сейчас здесь спокойно и безмятежно. Пока новый мир оставался приветливым и добрым к незваным гостям. Но, всё равно, он был чужой, неизведанный, и первое впечатление легко могло оказаться обманным, и всегда сохранялась вероятность любой неожиданности.

Надо быть готовым к самому разному ‒ и хорошему, и плохому. Даже если в последнее не очень-то верится. Чужие предпочтения не имеют значения, если плохое захочет, оно случится. Ему плевать, что кто-то рассчитывал на другое. Поэтому Торий был прав в своей осторожности и предусмотрительности.

Иви смутило другое.

‒ Ты один пойдёшь?

‒ Один, ‒ невозмутимо подтвердил Торий.

‒ Может, нам стоит держаться вместе?

Пак встрепенулся, хотел предложить себя в спутники, но Торий даже не глянул в его сторону, отрезал резко:

‒ Вот вы и держитесь. А мне удобней одному. Чтобы никто не мешался, и отвечать только за себя.

Опять вёл себя слишком самоуверенно. Или ‒ зачем-то хотел остаться в одиночестве, без лишних свидетелей?

‒ А не надо ещё оружие достать? ‒ вклинился Самир, с интересом разглядывая кобуру. Он, как и большинство парней, не отказался бы нацепить её на себя. Пусть даже не верил, что пистолет понадобится, но возможность иметь его при себе казалась слишком привлекательной.

Торий ухмыльнулся.

‒ Как хочешь. Но лучше свяжись пока с 2Б. Узнай, как у них дела, ‒ распорядился, словно был самым главным, и сразу зашагал к лесу, дав понять, что слушать больше никого не собирается.

Не успел он зайти за ближайшие деревья, как спугнул стаю. Кого-то. Те выпорхнули из кустов. На птиц не очень-то похожи, и чисто внешне, и по полёту. Слишком уж плавно. Часто взмахивают крыльями, напоминающими раскрытый веер, каждое размером с ладонь. Скорее уж бабочки. Вытянутые мохнатые тельца, а крылышки тоненькие, бледно-зелёные, испещрённые мелкими узорами, словно надписями.

Так и метались всем скопом, в одну сторону в другую, шарахаясь от людей, потом полетели вдоль опушки, всё дальше и дальше, пока не слились с листвой.

Этот мир действительно очень близок к земному, и всё же другой. Если присмотреться внимательней, если сосредоточиться на мелочах. Но участники команды и по своей-то родной природе небольшие специалисты, поэтому не замечали особых отличий. Для них любой лес в диковинку. Поэтому тоже побродили среди деревьев.

Пак, конечно, увязался с Фео. Охранял. Попробовал пристроиться рядом, но та остановилась, посмотрела сердито:

‒ Хватит уже за мной таскаться.

‒ Ну а вдруг… ‒ обеспокоенно начал Пак.

‒ Что вдруг? ‒ Фео едва не сорвалась на крик. ‒ Бабочки меня загрызут? Лист с дерева упадёт, придавит насмерть? Достал. Неужели не понятно?

Она тоже хотела остаться одной. Не уйти далеко-далеко, а чтоб никто не маячил рядом хотя бы метров на пять во все стороны.

Пак послушно отвалил, бормоча чуть слышно. Наверное, повторял себе под нос предусмотрительное «а вдруг» и перечислял, чего ужасного может случится с Фео. А самое неприятное, что с ней всё-таки случилось, едва не наступила на Кондра, сидящего возле дерева. Не заметила его за толстым стволом, да и смотрела совсем в другом направлении. Точнее, во всех сразу.

Кондр дёрнулся, вскинул голову, уставился прямо в лицо. И какие чувства отразились в его взгляде, сразу не разберёшь. Тот был одновременно и холодно надменным, и пронзительно цепким, но готовым спрятаться в любое мгновенье. Как будто парень не смотрел, а подсматривал, и за выделенное ему короткое время пытался увидеть как можно больше.

Потом Кондр действительно опустил глаза, и Фео показалось, что она чувствует скользящий по ней взгляд серых глаз. Он ощущался струйкой холодной воды, сбежавшей с подбородка по шее и дальше, вниз. Неприятно. Фео даже извиняться не стала, поспешно свернула в другую сторону, двинулась прочь.

Она забрела подальше, но так, чтобы самой видеть и вездеход, и ребят, и чтобы они её видели. Ни как на ладони, а без труда различали среди зарослей. Хотя и развернулась в другую сторону, остановилась возле одного дерева, положила ладонь на его ствол. Тот был тёмно-бурый, с красноватым отливом, с редкими багровыми штрихами, словно пронизанный кровеносными сосудами. А ещё тёплый. Как-то по-человечески тёплый. И Фео стало не по себе.

Растения, конечно, живые, но по-другому, не как звери или люди. А если в этом мире всё перепутано? Ну, то есть противоположно обычным земным понятиям. И если отломить ветку, из неё потечёт кровь. И дерево тоже дрогнет, и застонет.

Фео замотала головой, стараясь избавиться от жутковатых мыслей.

Нет, не противоположно, просто немного по-своему. Здесь и листва не такая зелёная, тоже чуть буроватая, с краснотой. Иные процессы, иное соотношение цветов в световом спектре. Потому что в других мирах не обязано быть всё точно как на Земле.

А ведь Фео хотела сорвать листок, но передумала. Ну и предупреждали же на инструктаже: без особой нужды в руки ничего не брать, не нарушать целостность и, тем более, в рот ничего не тянуть. Даже сырую воду не пить. Вдруг в ней есть паразиты или их личинки, которые почувствуют себя неплохо и в человеческом организме. Не говоря уже о бактериях.

Над головой раздался тихий писк и шуршание, вниз посыпалась какая-то труха. Фео запрокинула голову, но ничего не увидела, только густое переплетение ветвей и листья, листья, листья. Наверное, какой-то маленький зверёк или птица. Значит, мир не настолько необитаем. Уже те странные бабочки доказали, что здесь существуют животные, а это ещё одно подтверждение.

Хотя оттого, что Фео точно не смогла разглядеть, кто же прячется наверху, опять стало немного не по себе. Неизвестность пугала гораздо больше, чем конкретная опасность. Фео провела рукой по стволу ‒ погладила, попыталась сказать: я не враг, я не обижу, но и ты не обижай меня. Подождала несколько секунд, будто надеялась получить ответ, по содержанию похожий на свой. Не дождалась, конечно, но и не разочаровалась. Направилась к остальным.

Торий вернулся через полчаса, как всегда невозмутимый, и, наверняка, довольный тем, что все, как по команде, уставились на него, приготовились слушать, что он сейчас сообщит.

‒ Поначалу точно проедем. Углубимся, насколько получится. А дальше можно пешком. Потом вернёмся к машине, опять проедем, поменяем место. Прочешем ближайшие окрестности. Насколько у всех хватит прыти.

В голосе Тория, тоже почти как всегда, пряталась снисходительная ирония. Он подошёл к вездеходу, распахнул дверь, оглянулся.

‒ Ну что, едем дальше?

По лесу он уже не гнал, тщательно выбирал дорогу, где просветы между деревьями побольше. Особо частые заросли приходилось огибать, а по невысокому кустарнику иногда продвигались напрямик, и тогда внутри вездехода было слышно, как трещали ломающиеся ветки, царапали по дну и бокам. И снова становилось не по себе оттого, что они вот так лезут напролом. Но ведь ехать гораздо удобней, чем топать пешком и тащить на себе тяжёлый груз.

Когда-нибудь и это придётся сделать, но желательно как можно позже, значительно продвинувшись вглубь. В том и состояла их основная цель.

Густой полог оказался непроницаем для камер дронов, а с маневрированием среди стволов и ветвей не один автопилот не справился бы, а уж тем более оператор, находящийся на большом расстоянии. Если в лесу и существовала разумная жизнь, он бережно хранил свою тайну. Во всяком случае при наблюдении сверху ничего обнаружить не удалось.

Равнина постепенно переходила в возвышенность, но надёжно укрыться в горах ещё проще. Особенно если они покрыты лесом. В больших пещерах могли располагаться целые поселения. Поэтому команда 2А и должна была добраться до этих гор, внимательно наблюдая по дороге, не попадутся ли признаки, говорящие о существовании цивилизации. Да и просто проверить на себе удобство нового мира. Хотя сейчас в нём не возникало сомнений, пока мир казался идеальным.

В задачи команды не входили серьёзные научные исследования, они здесь для того, чтобы проложить первые тропинки, которые позже превратятся в широкие дороги. И уже по ним смогут пройти первые переселенцы, построить дома и всё остальное, чтобы сделать этот мир пригодным для комфортной жизни людей.

Глава 10. Отойди от края. Самир

Первая ночёвка в лесу оказалась серьёзным испытанием. Для всех это было не только непривычным, невероятным, из разряда ‒ такого просто не может быть, со мной, никогда. Никому раньше даже в голову не приходило представлять подобное.

До последнего момента не думали, что и как, пока Торий (опять он!) не выкинул из вездехода связку спальников, которой вместо сиденья пользовался Динька. Раньше ведь считали, что она только для того и пригодится.

Палаток не было, только тент на случай дождя. Его растянули между деревьев. И всё? Так и спать, открытому со всех сторон? Их же всегда окружали стены, прочные надёжные стены, гарантировавшие безопасность, покой и тишину.

Все растерянно переглядывались, ожидали, кто же решится первым улечься. Даже Торий не торопился показывать пример.

‒ Динь, а ты иди в вездеход, ‒ предложила Наташа. ‒ Устроишься там на полу. Место есть. Фео, и ты можешь.

‒ Почему я? ‒ возмутилась Фео. Не слишком сильно. Она была совсем не против, просто не хотелось, чтобы для неё делали исключение, приравняв к самому младшему.

‒ Но вы же, наверное, привыкли вместе, ‒ предположила Иви.

Пак тоже открыл было рот, но почти сразу захлопнул. Видимо, собирался произнести нечто похожее. И это хорошо, что он не успел ничего сказать. Вякни он, Фео бы точно отказалась. А тут она даже упоминать не стала, что у них с братом разные комнаты. Разве важно? В вездеходе они тоже будут разделены двумя рядами кресел.

‒ А ещё вдвоём не так страшно, ‒ выдал Торий.

Негромко. Не все, наверное, и расслышали. А вот Фео расслышала, и Динька.

‒ Я ‒ не боюсь! ‒ произнёс он резко и твёрдо, сердито посмотрев на Тория, потом перевёл взгляд на сестру.

Неужели хотел проверить ‒ может, она боится?

Ещё чего! Фео презрительно поджала губы. Она и реагировать на ехидные подколки не собиралась. Пусть Торий сколько угодно изощряется, намекая на её невзрослость. Она-то лучше себя знает.

Фео подхватила с земли спальник, направилась к вездеходу, и Динька зашагал следом.

Заснуть долго не удавалось. Фео ворочалась с боку на бок, прислушивалась. В городе тоже по ночам почти не бывает тишины, если окно открыто, в него влетают самые разные звуки, но они другие, вот совсем-совсем другие. Они понятны и объяснимы. А здесь никак не разберёшь, что это за шорохи, трески, вскрики, откуда они берутся.

Брат тоже ворочался, шуршал спальником и вздыхал, а в какой-то момент не выдержал, поинтересовался тихонько:

‒ Фе, ты спишь?

‒ Нет, ‒ откликнулась Фео. ‒ Но пытаюсь заснуть.

Динька решил, это она намекает, чтобы он не мешал, пообещал смущённо:

‒ Я только один вопрос задам. Ладно?

‒ Угу, ‒ разрешила Фео. Она даже была рада, что братишка первым заговорил, сама еле сдерживалась, чтобы не спросить, слово в слово: «Ты спишь?» Но она же старше, должна пример подавать: раз легли, значит полагалось спать.

‒ А мне от родителей попадёт за то, что сбежал?

Ну вот, опомнился. Раньше надо было думать и пугаться наказания.

‒ Мне кажется, ‒ уверенно произнесла Фео, ‒ сначала они обрадуются, что с тобой всё в порядке. Ну а потом ‒ убьют. Или запрут в комнате лет на пять.

‒ Думаешь, они волнуются? ‒ предположил братишка настороженно.

Фео не думала, она знала точно: волнуются, сходят с ума. Что это происходит, она прекрасно понимала. А вот как, не представить, не испытать нужные чувства. Да и почему? Ведь вроде бы серьёзных причин нет.

Динька тут не один, в компании надёжных спутников. И вездеход у них есть, и всё необходимое, и Фео за ним присматривает. Вот если бы он на Земле непонятно куда сбежал, было бы гораздо хуже. Одни подземные уровни в городе чего стоят.

Там, где много людей, всегда опасней. Потому что гораздо выше вероятность нарваться на каких-нибудь гадов. Или равнодушных, которым дела ни до чего нет. Они, конечно, не обидят, но, если понадобится, и не помогут. А здесь Динька среди своих, и мир, в котором они оказались, довольно приветлив. Все сомнения и тревоги в нём просто от непривычности, от неизвестности, от новых впечатлений.

Но у родителей своё отношение к жизни. Они спокойны только когда дети рядом, когда можно в любой момент схватить их за руку, уберечь, укрыть, защитить. Ведь у реальности, по мнению родителей, единственная цель ‒ обрушить на бестолковые детские головы как можно больше неприятностей и несчастий.

‒ Не удивлюсь, если они тоже сюда проберутся, чтобы тебя домой вернуть.

‒ Представляю, ‒ протянул братишка, и Фео легко почувствовала, что сейчас он улыбается. ‒ Но, знаешь, я ни капли не жалею, что у меня получилось. Что я с вами сюда пробрался. Ну, я же не виноват, что ещё пятнадцати нет. А ждать… Пока ждёшь, всё самое интересное пропустишь. Через четыре с половиной года здесь уже, наверное, города будут. Дома же не долго построить. И лес вырубать не надо. Вон там сколько места было свободного.

Он бы так ещё долго болтал, но Фео его остановила:

‒ Динь, давай спать всё-таки.

‒ Ага, ‒ не стал возражать братишка.

На следующую ночь и им пришлось спать на открытом месте. Заросли стали гуще, на вездеходе сквозь них больше не получалось проехать. Потерять машину не боялись, в её навигационную систему был встроен радиомаяк. Собрали рюкзаки, на всякий случай прихватили оружие, двинулись дальше, вглубь леса, к горам. И почти сразу столкнулись с новой сложностью. Ни у кого не было опыта пеших походов с тяжёлыми рюкзаками за спиной, никто и предположить не мог, что окажется настолько трудно, даже несмотря на хорошую спортивную подготовку у многих. Ведь одно дело бегать по стадиону и заниматься на тренажёрах, и совсем другое ‒ шагать по лесным зарослям с огромной поклажей, давящей на плечи.

Во время перевала Марк просто уронил под ноги рюкзак и сам рухнул следом, растянулся на траве и не шевелился.

‒ С тобой всё нормально? ‒ поинтересовались у него чуть ли не хором.

Марк облизнул пересохшие губы и выдавил:

‒ Угу. Это просто с непривычки. Никогда столько не ходил.

Но и остальные чувствовали себя не лучше, по той же причине.

‒ То есть мы сюда отдыхать прибыли, ‒ криво ухмыльнулся Торий.

И не думая вскакивать пристыжённо, Марк чуть повернул голову, скосил глаза в его сторону.

‒ Да ладно. Приспособлюсь.

И улыбнулся миролюбиво.

Какое-то время они все просто сидели или валялись, даже не пытаясь ничего делать, только потом начали потихоньку подниматься. Решили, что всё-таки не стоит слишком загоняться, сроки-то не поджимают. Потом привыкнут, разгонятся, а пока можно как следует осмотреть ближайшие окрестности. Тем более уже стали попадаться намёки на смену рельефа: перепады высот, подъёмы, даже крутые обрывы.

Кондр с Самиром отправились за дровами. Рубить деревья пока не решались, но кругом и сушняка достаточно валялось и сломанных стволов. Правда, поначалу особо не усердствовали, просто брели, глазели по сторонам. Потом наткнулись на поваленное дерево, не очень длинное и толстое, легко можно дотащить. Хотя верхушка и лежала на земле, но слом был не полный, нижняя часть крепилась к пеньку тонким слоем древесины и коры. Кондр долго думать не стал, пнул с силой, метясь подошвой ботинка.

Короткий сухой треск, словно приглушённый выстрел, ствол рухнул в траву. Теперь можно брать и нести. Кондр наклонился, но Самир не спешил ему помогать, стоял, замерев неподвижно, сосредоточенно смотрел вперёд, на лице ‒ замешательство.

‒ Ты слышал? ‒ спросил.

‒ Что? ‒ удивился Кондр.

Листья шелестели под ветром, и всё. Самый обычный в лесу звук.

‒ Кто-то кричал?

‒ Наверное, наши опять собачаться, ‒ Кондр хмыкнул.

‒ Нет, не наши, ‒ мотнул головой Самир. ‒ Ребёнок.

‒ Ну, может, пацан дурит.

‒ Не пацан, ‒ Самир говорил так, будто сам не верил собственным словам, растерянно пялился в заросли. ‒ Вот, опять?

Теперь уже и Кондр озадаченно поглядывал по сторонам, напрягал слух, скорее всего просто так, чисто из любопытства, потому что в какие-то там странные звуки совсем не верилось.

‒ Я ничего не слышу. ‒ Он не врал: никаких криков, писков, голосов. ‒ Тебе просто мерещится.

Самир не возразил, но в глазах его читался упрёк.

‒ Я всё-таки пойду, посмотрю.

‒ Да как хочешь! ‒ раздражённо буркнул Кондр. Он нарочно сделал вид, что не понимает намёка в устремлённом на него взгляде Самира. А тот, похоже, надеялся на поддержку, на то, что Кондр потащится с ним проверять истинность его галлюцинаций. Нет уж! Чужие съехавшие крыши ‒ сугубо их личная проблема.

Кондр подхватил ствол, демонстративно крякнул, направился в сторону лагеря, предполагая, что Самир одумается, точнее усовеститься, забудет про тупые отмазки и поможет тащить. Но нет, тот потопал дальше. Действительно медленно, будто прислушиваясь. Но Кондр не улавливал никаких лишних звуков, кроме ставших уже привычными лесных шорохов. Ещё и ветки дерева, которое он волок, усиленно шелестели и шуршали, цепляясь за кустарник, траву и почву.

Самиру тоже поначалу не верилось, что подобное возможно, попробовал убедить себя, что это всего лишь игра воображения. Он же прекрасно понимал, отчего частенько всплывают мысли на одну тему. Чувство вины не проходило, не позволяло забыть, и со временем становилось только въедливей и сильнее, даже не думало, как полагалось, притупиться и приутихнуть.

Голос доносился издалека, но Самир его хорошо слышал. Для него он был особенным. Самир сразу его узнал, потому и отвечал Кондру с такой уверенностью: «Не наши. Не пацан». Голос принадлежал маленькой Гульнаре, дочери старшей сестры.

О том, как могла очутиться девочка в незнакомом мире, Самир задумался лишь на мгновенье. В ушах раздавались всё явственней то смех, то тревожные вскрики, то слова песенки про дождик, которую Гуля любила напевать, и все сомнения рассеялись.

А что такого? Ну как-то попала. Почему нет? Да какая разница? Главное, не бросить её опять одну. Чтобы не случилось… как тогда.

Взрослые ушли, а Самира оставили дома с маленькой племянницей. Это было три года назад. Ему ‒ четырнадцать, Гуле ‒ четыре. Сидеть с такой малявкой не очень-то интересно. Ещё ничего, когда можно заняться чем-то своим: поиграть или кино посмотреть, поэтому Самир включил девочке мультики, а сам ушёл в соседнюю комнату. Чтобы не мешали бесконечные вопли мультяшных зверушек.

Он заглядывал к племяшке время от времени, но та преспокойненько сидела на полу, заворожённо пялилась в планшет, тыкала пальчиком, самостоятельно выбирая новые серии: это она уже умела. А потом и заглядывать надоело: ну что такого может произойти?

От собственных дел Самира отвлёк резкий звук. Как будто дверь хлопнула. А дальше тишина, не похоже, что это мама с сестрой вернулись, они бы переговаривались и шуршали в прихожей. И Гуля уйти из квартиры не могла, ей не открыть запертую дверь. Может, в туалет пошла? Сейчас натворит там дел.

Самир обречённо вздохнул, нехотя поднялся с кровати.

‒ Гуль, ну куда тебя понес… ‒ заговорил недовольно уже с порога, но оказался перед дверным проёмом соседней комнаты и застыл, не закончив последнее слово.

Гуля стояла на подоконнике, оконная створка была широко распахнута. Самир услышал не дверной хлопок, а стук о стену пластиковой рамы, которую девочка толкнула слишком сильно.

Сразу обожгло, будто совсем рядом вспыхнуло пламя, пот прошиб, колени ослабли.

‒ Ты что делаешь? ‒ заорал Самир. ‒ А ну-ка слезай! Быстро!

Племяшка вздрогнула, обернулась, посмотрела испуганно.

‒ Я просто…

Она упёрлась ладошкой в край оконной створки. Тот самый, ближайший к стене, на котором были петли. А тут ещё замок щёлкнул, входная дверь распахнулась, разгоняя неподвижный воздух. Сильный сквозняк потянул оконную створку за собой, намереваясь захлопнуть.

Самир сорвался с места. Он прекрасно видел, как двигался торец белой пластиковой рамы, как плясали блики по стеклу. Словно на мгновенье возникшая памятная фотография на стене, удивлённое лицо Гули за ним. Створка налетела на девочку, толкнула с размаху, выпихнула наружу.

Короткий вскрик и противный звук, вырвавшийся из-под ногтей, царапнувших ускользнувший пластик. А потом ещё крики, ударившие в спину, громкие, бессвязные, надрывные. Створка плотно вписалась в проём, встала на место, как будто ничего и не было.

Всё. Захотелось, чтобы это мгновенье так и замерло навечно. Что будет дальше, знать совсем не хотелось, а уж тем более переживать это. Очень многие ошибки можно исправить, только не подобные. Сколько ни раскаивайся, сколько ни отрабатывай, всё равно мало. И даже от клятвенного заверения, что никогда-никогда больше так не поступишь, не становится легче. Ведь за осознание, за науку заплатил не ты, а другой.

Гуля упала на крышу крытой галереи, соединяющей стоящие рядом дома, не разбилась насмерть, врачам удалось её спасти. Только вот ходить она больше не могла, передвигалась на инвалидном кресле. Но ни разу, ни разу не сказала Самиру, что именно он виноват в её несчастье. Наверное, слишком маленькая была, не понимала ещё.

И сестра ничего не говорила, и мама. Тоже ни разу не упрекнули, но именно это казалось особенно невыносимым. Уж лучше бы наорали, лучше бы избили, выгнали ко всем чертям, прокляли. Да что угодно. Собственные страдания хоть немного притупили бы чувство вины, а, может, ещё и родили бы обиду.

Иногда обижаться очень даже удобно. Когда считаешь себя жертвой, проще забить на обязательства: «Я же тоже несчастный, поэтому никому ничего не должен». И тогда тугая петля неоплатного долга не так бы сдавливала шею, меньше бы мешала дышать. И жить.

Нет, Самир никак не мог оставить Гулю одну. Не важно где. Он упрямо шёл на голос, не выбирая дороги, прямо сквозь заросли, не обращая внимания на цепляющие за одежду ветки. Они не удержат, точно так же как не удержали насмешливые слова Кондра. Да Самир уже и не помнил о них. Вообще ни о чём не помнил.

Голос звал, не обращением, а одним своим существованием. Самир рвался вперёд и смотрел только вперёд. Запнулся за что-то, прятавшееся в густой траве, упал, но тут же вскочил, мгновенно начисто забыв о случившемся, на автомате отряхнул ладони от налипшего на них лесного мусора. А голос раздался совсем близко. Самир, не ища обхода, продрался напрямик сквозь густой кустарник и оказался возле высокого обрыва.

Крутой выветренный склон, местами заросший жёсткой травой поднимался стеной. Он казался огромной трудно преодолимой ступенью на другой уровень. И на верху её стояла маленькая девочка в светлом платье.

‒ Гуля! Ты что? ‒ воскликнул Самир, достаточно громко, чтобы племянница услышала, но мягко, стараясь не напугать. ‒ Немедленно отойди от края. Сделай хотя бы шаг назад.

Но девочка не сходила с места, заворожённо смотрела вниз.

‒ Гуля! Ты слышишь?

Она по-прежнему молчала. Но ведь… она была не в кресле. Она стояла, самостоятельно, даже ни на что не опиралась. И никак нельзя было допустить, чтобы всё повторилось.

‒ Гуля! Ты только не двигайся. Ладно? А я сейчас.

Самир приблизился вплотную к обрыву, ухватил пучок травы, дёрнул. Тот держался крепко, не поддался, только несколько вытянутых листочков оторвалось. Склон, конечно, крутой, но не критично. Забраться можно, особенно если цепляться за неровности, выступающие камни и траву.

‒ Ты только не двигайся, Гуль. Хорошо? Стой, где стоишь. Я сейчас быстро, ‒ твердил Самир, пока забирался.

Постоянно запрокидывать голову и смотреть вверх было не удобно, да и край обрыва скрыл девочку от его взгляда. Но Самир ни капли не сомневался, что она по-прежнему находится там и ждёт. Его ждёт.

‒ Гуля, ну вот. Я уже почти здесь.

Дыхание сбилось за время тяжёлого подъёма ‒ чем выше, тем склон становился всё круче ‒ и фразы звучали отрывисто, слова через паузы, на каждом выдохе.

Голова поднялась над краем. Самир решил, что сейчас непременно увидит прямо перед собой туфельки племянницы, но увидел только и без того примелькавшиеся кустики чахлой травы, камни и потрескавшуюся земляную корку.

Никого.

Сердце дрогнуло, пальцы ослабли, и Самир едва не свалился вниз.

Нет, не могло быть. Он бы углядел. Падающего человека он бы углядел обязательно. Даже такого маленького, как Гуля. Это не могло случиться беззвучно и абсолютно незаметно. Тем более здесь она не полетела бы просто вниз, а скатилась бы по склону. Наверное, малышка опомнилась и отошла подальше. Самир подтянулся, удачно зацепился носком ботинка за неровность на склоне.

Теперь найти бы, во что упереться второй ногой, и тогда можно будет приподняться ещё выше, перевалиться животом через край. Но ботинок напрасно царапал склон, земля крошилась и сыпалась вниз, а вместе с ней вырванная с корнем трава. Достаточно глубокая и удобная выбоина никак не находилась.

Самир чуть повернул и наклонил голову, осторожно глянул вниз, обнаружил небольшой выступ. Не так высоко, как хотелось бы, но ладно. Нашарил его ногой, упёрся подошвой, вскинул глаза.

‒ Гуля!

Она находилась прямо перед Самиром, совсем близко, легко можно было бы дотянуться до её ступней.

‒ Говорю же, не стой на краю, ‒ строго проговорил Самир. ‒ Отодвинься. Я сейчас заберусь.

Но девочка не послушалась, ещё и присела на корточки, уставилась парню в лицо широко распахнутыми тёмно-коричневыми глаза, наклонила голову к правому плечу и наконец заговорила.

‒ Хочешь узнать, что я чувствовала? ‒ спросила с неподдельным интересом.

‒ Что?

Самир абсолютно не понял, о чём она, но и не придал девочкиным словам особого значения, опять попытался подтянуться, но Гуля с силой ткнула раскрытой ладошкой ему в лоб. Голова резко откинулась назад, и Самир опять едва не сорвался, крепче вцепился в камни, пробормотал недоумённо:

‒ Гуль, ты чего делаешь? Лучше отодвинься. А то я упаду.

‒ Упади, ‒ спокойно произнесла Гуля, будто нерешительно попросила. ‒ Я же из-за тебя упала.

А потом выпрямилась, приподняла ногу, сделала маленький шажок вперёд, расчётливо наступив Самиру на пальцы одной руки. Их тут же пронзила острая боль, лишив чувствительности. Пальцы сорвались с края. От резкого движения и подошва левой ноги соскользнула с уступа. Самир повис на одной руке.

‒ Гуль! Не надо! Не смей! Гу-ля!

Но твёрдая подошва туфельки опустилась и на пальцы другой руки, надавила, ещё и повернулась из стороны в сторону.

Боль обожгла. Двойная. В пальцах и в душе. Мысль сверкнула молнией, отозвалась коротким выдохом:

‒ Нет!

Мир перекувырнулся, а затем и вовсе верх и низ, небо и земля перемешались, слились в сплошную непонятную массу, состоящую исключительно из острых углов. Самир бесконечно ударялся о них: ногами, руками, грудью, спиной, головой. Боль пронзала вспышками, вырывалась короткими вскриками, отдавалась грохотом в ушах. Потом что-то тихонько хрустнуло, но не снаружи, у Самира внутри. И свет сразу померк, и реальность исчезла.

Хотя нет. Реальность осталась, а вот Самира в ней уже не было. Вообще ‒ не было.

Глава 11. Точка отсчёта. Команда 2А

Когда собрались есть, заметили, что кого-то не хватает.

‒ Самира, ‒ быстрее остальных определил Пак.

‒ Ну и где он болтается? ‒ недовольно проворчал Герман. Аппетитный съестной аромат уже расползался по округе, и в животе голодно урчало.

‒ Кондр, вы же ушли вдвоём, ‒ опять сунулся Пак. ‒ За дровами.

‒ И что? ‒ Кондр, всегда готовый к отпору, настороженно сощурился. ‒ Я вернулся. Вон, дерево принёс. А он дальше попёрся.

‒ Зачем?

‒ Откуда я знаю? Может, отлить захотел.

О том, что Самиру послышались какие-то странные голоса, Кондр упоминать не стал. Ну бред же! Если бы тут и обитали какие-то разумные существа, явно у них был бы свой язык, а, скорее всего, и свой способ общения: какие-нибудь посвистывания или потрескивания. Может, и вообще не звуковой.

‒ А если он заблудился? ‒ взволнованно предположила Регина. ‒ Мы же все в лесу плохо ориентируемся.

Вот последнее ей обязательно понадобилась добавлять? Напоминать о том, какие они все дефективные, почти беспомощные в незнакомой обстановке. Если сама такая, нечего на всех переваливать.

‒ Давайте поищем, ‒ Иви обвела всех вопросительным взглядом, остановила его на Кондре. ‒ Покажешь, где вы разошлись?

‒ Как будто я помню, ‒ недовольно буркнул тот, но поднялся, и остальные вслед за ним.

‒ Регина, оставайтесь с пацаном здесь, ‒ распорядился Торий и заполучил очередной возмущённый взгляд от Диньки. Но спорить тот не стал, да и остальные тоже. Хотя командирские замашки Тория и раздражали, но он действительно выбирал самые оптимальные и разумные варианты. ‒ Может, Самир сам сейчас вернётся.

Кондр не запутался, легко вышел к тому месту, где торчал пенёк от обломанного ствола.

‒ Вот! ‒ ткнул в него носком ботинка. ‒ Отсюда я назад пошёл, а он дальше.

‒ Дальше ‒ это куда? ‒ поинтересовался Торий.

‒ Туда, ‒ огрызнулся Кондр. ‒ Я не смотрел. Я бревно волок.

Наташа поднесла ко рту сложенные рупором ладони, крикнула как можно громче:

‒ Самир!

Имя отозвалось звоном в ушах, улетело прочь. И осталось без отклика. Наташа крикнула ещё раз, но опять безрезультатно.

‒ Расходимся? ‒ предложила Иви.

‒ Только не по одному, ‒ тут же вмешался Пак, немного смутился, добавил: ‒ Ну… на всякий случай.

Наверняка, надеялся, что разделятся на пары, и окажется вместе с Фео. Как бы не так! Фео отправилась с Иви, а Паку достался Марк.

‒ Далеко не лезем, широко не разбредаемся, ‒ проинструктировал Торий. ‒ Желательно друг друга видеть или хотя бы слышать.

Они действительно хорошо слышали, как то тут, то там раздавались крики: «Самир! Самир!» Будто лес его тоже звал. Но никто по-прежнему не откликался. Зато тревога росла, приправленная небольшой долей раздражения. Зачем парень попёрся неизвестно куда, заставил их напрасно волноваться?

‒ Самир! ‒ крикнула Фео.

Имя унеслось вглубь зарослей, а потом вдруг вернулось отражённым отзвуком. Девушки вышли к обрыву, запрокинули головы, озадаченно посмотрели наверх. Ну не полез же Самир туда. Что ему могло там понадобиться?

Дальние кусты затрещали, но девушки не успели ни испугаться, ни насторожиться. Пак объявился, отцепляя от куртки обломившийся сучок, поинтересовался:

‒ Не нашли?

‒ А ты разве не видишь? ‒ фыркнула Фео. ‒ Вот он рядом с нами стоит.

Пак изумлённо вылупил глаза. И куда только в подобных ситуациях вся его заумность девается?

‒ Мы тоже не нашли, ‒ вылезая из зарослей, сообщил Марк. ‒ Давайте вдоль немного пройдём. Ну не полез же он наверх. Или… ‒ задумчиво сдвинул брови, но тут же мотнул головой, отвечая сам себе, и сам зашагал первым. ‒ Здесь, в общем-то, и заблудиться сложно. Как уткнёшься в эту стену, а дальше только назад. Может, промахнулся мимо лагеря? Но тогда надо везде искать, а не здесь. А может…

Марк не договорил, отшатнулся назад, оглянулся, растерянно посмотрел на остальных. Они одновременно все поравнялись с ним, выстроились в одну линию, но увидели раньше, только сразу не разглядели подробностей.

Самир лежал на земле, не шевелился, только смотрел на пришедших широко раскрытыми глазами. Словно ждал, что те скажут. И Марк сказал, совсем тихо, но почему-то слишком убеждённо:

‒ Он мёртвый.

‒ С чего ты взял? ‒ возмутился Пак.

‒ Сам посмотри, ‒ голос у Марка стал каким-то сухим и отстранённым.

Пак шагнул к Самиру, но не очень-то уверенно. Теперь он и сам замечал, поза у лежащего была слишком ломанной, и нога загнута неестественно, и шея чересчур вывернута. И эти широко распахнутые глаза, ни разу не мигнувшие, тёмные и совершенно пустые. Но Пак всё-таки наклонился, тронул плечо, тряхнул.

‒ Самир!

Тот не ответил, конечно, не ответил, и никто уже не сомневался.

‒ Надо позвать остальных, ‒ проговорила Иви, а Фео только сглотнула внезапно образовавшийся в горле комок.

Мыслей никаких не было, совсем никаких. В том числе и про то, что теперь делать.

‒ Я схожу, позову их, ‒ произнёс Марк. ‒ Они ведь тоже, наверняка, в эту стену упёрлись. Похоже, она далеко тянется.

Он ушёл, а оставшиеся так и стояли, каждый на своём месте, молчали, не зная, какие слова сейчас уместны. Они всегда понимали, что случится может всё, что угодно. Но «понимать» ‒ это же не равнозначно «быть готовым».

‒ Он, наверное, с обрыва упал, ‒ неуверенно проговорил Пак. ‒ Одежда порвана, и ссадины.

И Фео не захотелось негодующе воскликнуть: «А то мы сами не видим!» В любом бы другом случае, но не сейчас.

Совсем рядом зазвучали голоса. Первой Наташа появилась, она почти бежала, за ней вышагивал Торий. Наташа приблизилась к Самиру, присела на корточки. Кажется, она, как и Марк, сразу определила, что парень мёртв, но всё-таки попыталась отыскать пульс на шее, осмотрела как следует.

‒ Перелом позвоночника в шейном отделе. Похоже, он скатился по склону. ‒ Наташа осторожно коснулась лица Самира, закрыла ему глаза, и сразу стало чуть-чуть спокойней. Теперь он почти походил на спящего, хотя никто уже не обманывался.

‒ Зачем его туда понесло? ‒ Торий, скорее всего, не ждал ответа ‒ не от кого ‒ просто вслух высказал то, что у всех вертелось на языке. Но Пак не удержался, как обычно, поспешил оправдаться:

‒ Когда мы пришли, он уже так… был.

Но в его сторону даже не повернулись, все смотрели на обрыв, будто надеялись найти на его склоне те самые ответы, которых не знал и теперь не узнает никто.

Марк вернулся, приведя за собой оставшуюся поисковую группу. Кондр нехотя тащился последним, зато Герман, увидев остальных, резко прибавил шаг, стараясь обогнать Марка. Супер-очки со встроенной камерой надеты на глаза. Подошёл, навис над Самиром.

‒ Герман, ты снимаешь? ‒ мрачно поинтересовалась Иви.

‒ А что? ‒ на мгновенье вскинув голову, невозмутимо воскликнул оператор. ‒ Я же не для развлечения. Я обязан всё снимать.

‒ Ну не так же! В упор. Прекрати, ‒ потребовала Иви.

Герман вздохнул, выпрямился, развернулся к склону, но через несколько секунд притронулся пальцами к оправе, потом и вовсе сдвинул очки на лоб.

‒ А что вообще произошло?

Никто не поторопился ему объяснить, Торий выцепил взглядом Кондра.

‒ Почему ты не пошёл с ним?

‒ А почему я должен с ним идти? ‒ Кондр не выдержал направленного на него прицельного взгляда, отвернулся, хотя и постарался сделать это демонстративно. Он не испугался, не смутился, просто он не обязан терпеть ни чужие обвинения, ни пристрастные заглядывания в душу. ‒ Я ему в няньки не нанимался. Да и он уже не маленький.

‒ Мы в незнакомом мире, о котором толком ничего не знаем, ‒ с назидательной, менторской интонацией напомнил Торий. ‒ Лучше не оставлять никого в одиночестве.

‒ Ага! ‒ Кондр хмыкнул и скривил в усмешке губы. ‒ И только тебя это правило не касается. Ты-то можешь везде один ходить, ‒ тоже напомнил. ‒ А другим нельзя? ‒ Праведное негодование распаляло и добавляло смелости, голос становился всё громче. И Кондр всё-таки посмотрел Торию в глаза, прямо, с вызовом, выкрикнул: ‒ Хочешь на меня вину свалить? Найти крайнего, а вы все ни при чём? Да?

‒ Никто тебя не винит, ‒ вмешалась Наташа.

Торий недовольно сдвинул брови, он был явно не согласен, во всех смыслах. И в том, что никто не винит Кондра, и в том, что тот ни в коей мере не ответственен за случившееся. Но больше говорить ничего не стал. Может, и хотел, но Марк опередил. Он не стал никого ни обвинять, ни защищать, он спросил, глянув в сторону Самира:

‒ Мы его здесь и оставим… так?

Его слова вызвали замешательство, даже ещё большее, чем они почувствовали, узнав о смерти одного из них. Потерять ‒ больно, смириться с потерей ‒ сложно, но самым трудным оказалось то, что несчастье не только вызывало скорбь и сожаление, а требовало приземлённых прагматичных действий. Раньше всегда рядом находился кто-то, способный взять на себя подобные заботы. А здесь они одни.

‒ Нельзя просто бросить, ‒ тихонько проговорил Пак. ‒ Не по-человечески.

‒ А что тогда? ‒ растерянно протянула Фео и, как-то само собой получилось, посмотрела на Тория. Тот же всегда точно знал, что делать. И он ответил.

‒ Лопата у нас есть. Одна. Маленькая. А камней тут недостаточно. Но есть топор. Можно веток нарубить. Накрыть. Но он в лагере.

‒ Я принесу, ‒ вызвался Марк.

‒ Вы все возвращайтесь, ‒ велел Торий. ‒ Я останусь. Мы вдвоём справимся.

Ребята не сразу сдвинулись с места. Не потому что были не согласны. Просто показалось, что именно так и надо: постоять немного и помолчать. Вроде как попрощаться. А уже на подходе к лагерю вспомнили, что в нём оставались Регина и Динька. Они ничего не знают, и сообщить им новость тоже непросто, очень непросто. И ведь никак не промолчишь и не соврёшь, не прикроешься тем, что Самир ушёл куда-то один и просил его не ждать. Даже Динька не поверит. А Регина, только увидела приближение остальных, сразу спросила:

‒ Нашли Самира?

‒ Нашли, ‒ снимая с головы очки, произнёс Герман. ‒ Он с обрыва упал.

Регина ахнула.

‒ Побился сильно?

А Динька молчал настороженно, словно по лицам всё понял.

‒ Нет, ‒ сдержанно проговорила Наташа. ‒ Шею сломал.

‒ Шею? ‒ переспросила Регина, моргнула растерянно. ‒ Тогда… он…

Её недогадливость, нежелание понимать и принимать правду почему-то разозлили Иви, и та заключила чётко и сухо:

‒ Он умер.

Она надеялась, что поставила точку в разговоре, что Регина сообразит и не будет задавать вопросов.

Хватит уже ходить по кругу, повторяя эти бессмысленные: «Как? Отчего? Почему?» Какое значение имеют детали и подробности, если ничего нельзя изменить? Он умер. Всё, конец, продолжения не будет. О чём тут ещё говорить? А охи и причитания, они тоже ‒ бессмысленное и пустое.

Регина действительно умолкла, ссутулилась, отвернулась, прикрыв рот рукой. Динька тоже ничего не сказал, но вопросительно уставился на сестру, будто без её подтверждения отказывался верить другим.

Фео растерялась под его взглядом, она никогда не разговаривала с братишкой о смерти, тем более кого-то близкого или знакомого. Не умела, не хотела. Поэтому подтверждать напрямую не стала, предпочла успокоить, постаралась придать интонациям как можно больше уверенности:

‒ Это просто несчастный случай.

‒ Не надо лезть, куда не следует, ‒ сердито изрёк Герман. ‒ Понял?

Динька опять ничего не сказал, но далеко не отходил от Фео.

Расселись на поляне, застыли, ничего не делали, ни о чём не говорили, пока неподвижность и молчание не стали гнетущими. Фео ощутила, что не переживёт больше ни секунды это мучительного бездействия, похожего на забытьё. Сейчас вскочит, забегает кругами или заорёт, будет бессмысленно тянуть на одной ноте, не важно что, просто «а» или «у», как волк задрав голову к небу. Она поднялась, забрала одну из давно дожидавшихся их тарелок с уже остывшей едой. И вторую, для Диньки. Сунула ему под нос.

‒ На. Поедим.

Братишка не воспротивился, послушно ухватил тарелку, застучал ложкой, и остальные последовали их примеру. Поели, через силу, не чувствуя вкуса, лишь бы занять себя чем-нибудь. А потом Торий с Марком пришли.

Регина будто только того и дожидалась, мгновенно подскочила.

‒ Может, нам лучше вернуться?

Кондр с ней согласился. Первый раз за всё время. Да и то мысленно, не стал высказываться вслух. Но он ведь с самого начала хотел бы остаться в бункере. Как знал. И Торий почти согласился. Точнее, равнодушно пожал плечами.

‒ Хотите, возвращайтесь. Ты водить умеешь. А я останусь. Не привык бросать в самом начале.

‒ Я тоже останусь, ‒ решительно заявил Пак. ‒ Разве правильно: ничего не сделав, вернуться? Один раз столкнулись с несчастьем, перепугались и побежали домой. Так что ли? Разве не наоборот? Мы должны идти дальше. Ради Самира. Чтобы всё не зря.

‒ Ну да, ‒ поддержал его Герман.

‒ Остальные возвращаются? ‒ поинтересовался Торий, без презрения, без насмешки, только для того, чтобы точно знать, обвёл присутствующих вопросительным взглядом.

‒ Нет, ‒ выдохнула Фео и почти сразу посмотрела на брата. ‒ Динь, а ты лучше…

Но тот не дал ей договорить, насупился, проговорил упрямо:

‒ Я останусь. Я не боюсь.

‒ Никто не боится, ‒ добавила Наташа, и тут же Пак влез, толкнул очередную призывную речь.

‒ Просто надо быть осторожнее. Не ходить поодиночке. Никуда не лезть без надобности. ‒ Но под конец смутился, что поучает всех, уточнил: ‒ Ведь так?

‒ Так, ‒ подтвердил Торий. ‒ Я считаю, не стоит пока 2Б ничего говорить. Чтоб не дёргались зря. ‒ Повернулся к Регине. ‒ Ты, кстати, с ними связалась?

‒ Ага. У них всё нормально, ‒ доложила та коротко, а по поводу своего предложения даже не заикнулась, прогнулась под общее мнение.

А Кондр бы вернулся, с превеликим удовольствием. Но ведь эти идейные завопят: «Не будем из-за тебя машину гонять. Хочешь ‒ топай на своих двоих. Никто тебе не держит. А мы дальше желаем, на подвиги во имя человечества». Вот хотя бы ещё пацан согласился, но ведь он тоже в герои желает. Весь в сестрёнку, мелкий, а такой же заносчивый.

Кондр неприязненно глянул на Диньку, хотел и на Фео, но вовремя опомнился. Если на неё смотреть, неприязненность медленно исчезает, появляются другие ощущения. Совсем другие.

Над лагерем опять повисла тишина. Вроде всё решили. А что теперь?

‒ Давайте поскорее уйдём отсюда. Подальше.

Каждый об этом думал, но выговорить вслух решился только Марк. Никто не откликнулся, не высказал согласия, все просто сразу начали собираться. А ведь перед привалом думали, что сил на новый переход не хватит, но тут рванули почти бегом. Если рядом такой большой перепад высот, наверняка, и горы тоже близко.

Глава 12. Ожидание рассвета. Иви

Далеко уйти не удалось. Поначалу слишком поспешили и быстро выбились из сил. Но вроде уже и время подсказывало сделать новый привал, солнце клонилось к закату. Разговоры по-прежнему не клеились, обменивались минимумом фраз, только по делу.

Иви сидела перед костром. Огонь одновременно притягивал и пугал. Смотреть на него можно долго, пламя переменчиво и красиво, греет, но вспыхивая сильнее вдруг обдаёт жаром, злым, обжигающим.

‒ А где Марк? ‒ спросил кто-то. Голос девичий. Кажется, Регинин.

Иви не видела, кто говорит, а на слух не очень-то различала. Девичьи голоса становились похожими, когда в них появлялись страх, тревога или подозрительность: высокими, резкими, звенящими. В общем, истеричными и раздражающими. Напрочь лишёнными индивидуальности.

‒ Прогуляться пошёл, ‒ нехотя буркнул Кондр.

‒ В смысле? ‒ теперь уже влез Герман. ‒ До ближайших кустов?

‒ Без понятия, ‒ огрызнулся Кондр. ‒ Я и его обязан пасти?

‒ А, по-моему, его давно уже нет, ‒ опять заметил кто-то из девушек.

Точно Регина. Иви как раз развернулась и успела заметить, что говорила именно она.

‒ Решили же далеко не отходить от лагеря, ‒ праведно возмутился Пак. ‒ Тем более в одиночку

‒ Я пойду, поищу, ‒ Иви поднялась, поймала короткий острый взгляд Тория, который вроде бы спрашивал: «Пойти с тобой?»

Нет, ерунда. Показалось. Торий ревностно оберегал своё одиночество, свою избранность. Не позволял вмешиваться в собственные дела и честно сам никому не навязывался. Даже, когда в его участии нуждались. Но Иви всё равно отказалась бы от его помощи. Как и от помощи Пак. Тот было дёрнулся, но Иви остановила его взглядом. Он понял без слов и не решился возразить.

Ну что она, маленькая слабая девочка, чтобы бояться бродить по этому миру в одиночку? У неё достаточно подготовки даже для самой непредвиденной ситуации. Но в данном случае ничего непредвиденного ожидать не приходится. Ну разве нападёт стая бабочек, но от них можно легко отмахнуться рукой. А то, что с Самиром произошло ‒ несчастный случай. Иви не собирается лазить по труднодоступным местам. Но всё равно она продвигалась по лесу осторожно, осматривалась по сторонам.

Ярко-оранжевое пламя полыхнуло между деревьев, ослепило на мгновенье. Иви напряжённо замерла.

Что там? Неужели пожар? Но дыма нет. И запаха гари не чувствуется. А он бы далеко разошёлся, даже в лагере чувствовался бы. И ещё шум стоял бы, специфический: гудение, треск. Если огонь большой. А здесь ничего, кроме бьющего в глаза света. И оттенок его менялся: жёлтый, оранжевый, красный.

Это не пожар, это закат. Вот такой: наполнивший мир своим волшебным светом, раскрасивший в непривычные тона и небо, и облака, и деревья, и траву, и землю, отразившийся в зеркальной водной поверхности и потому умноженный в своей интенсивности в десятки раз.

В городе такого не увидишь. В городе солнце проваливается за дома, словно падает в бездну, а электрическое освещение вытесняет естественные краски.

Иви застыла заворожённо, тоже наполняясь сказочным сиянием и почти забыла, зачем сюда шла, и сидящего на берегу Марка заметила не сразу.

Река или озеро ‒ не так уж и важно. Неподвижная ровная гладь полыхала закатным огнём, и одинокий человеческий силуэт тоже казался объятым пламенем, но не сгорал. Не сгорал… А солнце медленно тонуло в воде, цвета постепенно теряли насыщенность и яркость, но сдержанная нежность пастели была не менее прекрасна. По-прежнему захватывало дух. А одинокий силуэт вносил в величественность пейзажа нотку трогательной хрупкости.

Иви двинулась вперёд, приблизилась к Марку неслышно. По крайней мере он ничего не заметил, не шелохнулся, так и смотрел прямо перед собой, на уходящее за горизонт солнце. Иви хотела тронуть Марка за плечо, чтобы сообщить о своём присутствии, но не решилась. Он же, наверняка, испугается, вздрогнет от неожиданности. Не вязалось это с настроением момента. Хотя Марк и заслужил встряску. Исчез, никому ничего не сказав, и не торопился возвращаться, нисколько не задумываясь о том, что остальные могут о нём беспокоиться.

‒ Ты… ‒ негромко начала Иви.

Марк всё-таки вздрогнул, резко обернулся, и слова застыли у Иви на губах. Тоже от неожиданности, от удивления. Она ясно увидела блестящие влагой глаза, и мокрые дорожки на щеках, и сказала совсем не то, что собиралась.

‒ Ты что, плакал? ‒ спросила и сразу предположила, что Марк сейчас непременно начнёт оправдываться, уверять, что соринка в глаз попала или закатный свет его ослепил, а, возможно, что-то ещё более банальное. Но он глянул неприязненно, проговорил с вызовом:

‒ Ну и?

Иви растерялась. Редко какой парень признался бы в своей слабости.

‒ Почему?

Марк ответил не сразу, долго смотрел Иви прямо в глаза, словно изучал её и проверял по каким-то своим особым параметрам, а потом произнёс:

‒ Я тоже скоро умру.

От Марка подобных слов Иви никак не ожидала. Он же до этого чуть ли не лучше всех держался, действовал, когда другие стояли в растерянности. Не походил он на нытика и хлюпика, которого настолько потрясла и сломала чужая смерть, что он совершенно пал духом, перепугался и отчаялся до слёз, до глупых мыслей.

‒ Да ладно тебе, ‒ произнесла Иви, хотя получилось больше с упрёком, чем сочувственно. ‒ Всё хорошо будет. Мы обязательно вернёмся.

Марк не заныл сильнее, требуя настоящей жалости, легко согласился. В одном.

‒ Наверное, вернёмся. ‒ А вот в другом возразил уверенно, даже хмыкнул чуть слышно: ‒ Только я всё равно умру. ‒ И не стал ждать, когда Иви снова заговорит, перебирая успокаивающие фразы: ‒ Ты не думай, что это у меня стресс, депрессняк и всё такое. Врачи сказали, что я не протяну дольше полугода. Я бы тебе мой медицинский файл показал, но здесь же никак. И не разрешат, наверное. Я же потому и вступил в команду, чтобы не так тоскливо подыхать было. Чтобы не на больничной койке. Уж лучше тут. Только ты не рассказывай никому.

Иви не заметила, как уселась рядом. И не собиралась, но что-то большое и тяжёлое, хотя и невидимое, надавило сверху, и колени сами подогнулись. И слова вырвались, наверное, не слишком тактичные.

‒ Ты чем-то болен?

Марк не обиделся на любопытство, но ответил, не глядя на Иви, в сторону уходящего солнца.

‒ Ну да. Опухоль. В мозге. Постоянно увеличивается. Никакое лечение не помогает. Всё уже перепробовали.

‒ А если операция? ‒ вопросы по-прежнему вырывались сами, у Иви не получалось себя контролировать. Но и Марк не прерывал разговора, делился откровенно. Возможно, именно это и было ему необходимо.

‒ Не операбельна. Расположена неудачно. Благоприятный исход чуть больше ноля процентов. Либо умру, либо превращусь в овощ. А сейчас у таких жизнедеятельность не поддерживают. Смысл? Почти сразу отключают. Лучше поживу ещё хоть немного. Нормальным. Да и сейчас уже всё равно оперировать бесполезно.

Марк замолчал, опять посмотрел на Иви, закусил губу и отвёл взгляд. Виновато. Почему виновато?

‒ Тошно слушать, да? ‒ Иви увидела, как напряглись желваки на его скулах. Кажется, он изо всех сил пытался остановить поток рвущихся из него признаний. Но не смог, произнёс, смущаясь: ‒ Ты не слушай. Можешь только вид делать. А так думай о своём. Я тихо буду. Просто, когда с пустотой разговариваю, чувствую себя идиотом. И только хуже.

Иви промолчала. Не знала, что сказать. Совершенно не представляла. Согласиться с его раскладом, только делать вид, что слушает. Нет, точно не получится. Но и заверить, что будет внимать каждому слову и обязательно проникнется его состоянием… Ну нелепо как-то, неестественно. Не к месту. Но Марка вполне устроило её молчание.

Говорил он действительно тихо и почти без интонаций, словно песок из ладони в ладонь, пересыпал слова.

‒ Не хочу умирать. Почему так рано? Мне же всего семнадцать. Конечно, некоторые и меньше живут. Всякое случается. Но когда неожиданно ‒ это ведь не так страшно? Чем знать заранее и ждать. Постоянно ждать. Думать: а завтра я ещё буду? Или это уже последний день? И что потом? Как это ‒ ничего?

Ровный спокойный голос в полном диссонансе со смыслом. Он доносил слова прямо до сердца, вызывая ответный трепет, возрождая забытые эмоции, которые рвались наружу, но не знали, как себя проявить. Самое большее ‒ Иви повторяла время от времени «Марк» и опять в растерянности умолкала. Но, наверное, так и лучше. Ничего другого не нужно. Потому что ни выразить, ни сказать. При всём желании Иви не могла бы полностью понять и разделить чувства Марка.

‒ А главное, точно знаю, что скоро умру, но всё равно надеюсь. Что чудо случится. Что дальше жить буду. Не получается не надеяться. В одной книге читал: «Надежда может свести с ума». Вот я и схожу. С солнцем разговариваю. Я ведь как оно, да? Медленно исчезаю. Только оно обязательно взойдёт утром, а я…

Иви тоже сравнивала себя. Но не с солнцем, со всем остальным, что постепенно погружалось в сумрак. Для неё больше не существовало ни цветов, ни полутонов, да и смыслов особых тоже. Любые эмоции быстро блёкли, цепляли поверхностно и почти сразу тонули в тёмной пустоте, образовавшейся на месте души.

‒ Мой парень недавно погиб, ‒ вырвалось неожиданное признание. Ответное.

Это не сравнить с тем, что испытывал Марк. Это другое. Возможно, не настолько болезненное и сильное, но…

‒ Хочешь, я там ему от тебя привет передам?

Марк улыбнулся, и Иви впервые в жизни захотелось заплакать при виде чужой улыбки.

Вообще-то Иви редко плакала. Даже уже не помнит, когда это случалось. Если не принимать во внимание последний раз. Но и в тот день глаза долго оставались сухими. Иви прекрасно ощущала воцарившуюся внутри её безжизненную пустыню. Всё пересохло: мысли, эмоции. И слёзы тоже. Обжигающее марево вырывалось наружу, плавило такой устойчивый до этого дня мир. Иви перемещалась по нему без сил, без желания, на автомате. Вот так идёшь, и не замечаешь движений, и понимаешь, что бесполезно, потому что впереди только уходящая в бесконечность пустота.

Иви не плакала даже когда в траурном зале крематория наблюдала, как гроб с телом Интарса въезжает в разверстую пасть печи, в глубине которой дрожали синие язычки пламени. Как только люк плотно закроется, они вырастут, набросятся жадно на очередную подачку. И всё. Останется только кучка пепла, похожего на очень мелкий песок.

Нет, то, что происходило не могло иметь никакого отношения к Интарсу. Все ошиблись, перепутали. Остальные же не знали Интарса так, как знала его Иви. А её не пустили в морг, и на прощальной церемонии гроб оставался закрытым.

Сказали, лучше на такое не смотреть. Никому. Тем более Иви. А если она не видела Интарса мёртвым, значит, там, в плотно закрытом гробу, вполне мог оказать и не он. И горстка пепла ‒ не доказательство. Пепел всегда образуется, что бы ни сгорело в огне.

Так разве есть повод для слёз? Для Иви Интарс по-прежнему оставался жив.

Они познакомились в Специальном корпусе, в котором готовили сотрудников для отрядов охраны правопорядка. Наткнулись друг на друга в первый же для Иви учебный день. Интарс был на два курса старше, распределял новичков по комнатам в общежитии, и вводя в компьютер данные, сделал ошибку в имени, написал «Иветта» с одной «т». Иви заметила и, конечно, оскорбилась. Он извинился и улыбнулся.

Как же хорошо он улыбался. Одновременно и губами, и глазами. Иви ошарашенно замерла, а потом услышала, как кто-то окликнул:

‒ Интарс!

И увидела, как сидящий за компьютер парень, повернулся на это имя.

Иви и Интарс. Оба на «и». Это никак не могло быть случайным совпадением. Хотя букв в алфавите не так уж много, но всё же…

Правда, сам Интарс напрочь разрушал подобную общность, сократив имя Иви почти до минимума, всего до двух букв. Ви. Только он так называл её.

Отношения развивались медленно. Очень медленно и очень неопределённо. Вроде бы ходили на свидания, вроде бы даже целовались несколько раз, но как-то без особого энтузиазма. Интарс считал, что учёба в Специальном корпусе не самое подходящее время для горячих страстей. Разумный такой и ответственный. Но, возможно, к Иви он испытывал вовсе не то, что ей бы хотелось. А пользоваться её чувствами в угоду себе ‒ нет, не такой у Интарса характер.

Мучительно. Примерно так же, как когда очень хочется пить, а тебе выдают по глотку: от обезвоживания не умрёшь, но и жажду не утолишь. И одновременно понимаешь ‒ всё правильно, чтобы благополучно добраться до конца пути, надо экономить воду.

Или неправильно? Они же не по выжженной степи бредут.

Курсанты жили в общежитии, на верхнем этаже выделенной под Специальный корпус части здания, в комнатах на три или два человека. Только самым лучшим предоставлялась отдельная. Интарс, само собой, относился к лучшим, а Иви к обычным. Поэтому жила с соседкой ‒ Ларой.

Почти не ругались, не ссорились, друг на друга не жаловались. Ларка была вполне себе нормальной девушкой. Это ей удалось протащить в общагу бутылку вина. Правила подобное запрещали. Но как можно жить, не нарушая правила?

Уселись прямо на пол. За столом воспринималось чересчур торжественно, а на кровати чашки могли опрокинуться, и бутылка падала. Пили, закусывали печеньками, болтали.

Вино оказалось креплёным, но всё равно вкусным, быстро ударило в голову, развязало языки, разожгло кровь. И как тут обойтись без того, чтобы пооткровенничать и перемыть косточки знакомым парням?

Разомлевшая Лара хихикала и подначивала, утверждая, что у Иви ни за что не получится сбить с толку сурового латышского парня и заставить его признаться в своих чувствах. Да и есть ли они вообще, эти чувства?

С подобным заявлением Иви смириться не смогла. Подскочила с пола, гордо задрала подбородок, направилась к дверям.

‒ Иветка, ты куда? ‒ всё сильнее хихикала Лара. ‒ Заработаешь сейчас от милого наряд вне очереди. ‒ Осознала двусмысленность своей подколки и засмеялась в голос.

‒ Спокойно, ‒ Иви взмахнула рукой. ‒ Хватит ржать.

Благополучно прошла по коридору, отыскала нужную комнату. Стучать не стала, по-хозяйски распахнула дверь.

Интарс был у себя, сидел за столом. Вроде читал.

‒ Привет! ‒ радостно воскликнула Иви.

Он развернулся на стуле, посмотрел с любопытством, вскинув одну бровь.

‒ Тебе чего?

Иви городила, не задумываясь. Наверное, не самое умное из того, что можно придумать. Но романтичное ‒ точно.

‒ Очень захотелось тебя увидеть.

‒ Посмотрела? ‒ сухо поинтересовался Интарс.

Недоволен, что Иви из-за странной нелепости отвлекла его от какого-то важного занятия. Хотя ‒ что может быть важнее визита любимой девушки?

‒ Недостаточно ещё.

Он поднялся, подошёл, взял за плечи. Иви показалось, сейчас встряхнёт, чтобы у неё внутри всё встало на свои места, лишний градус вышел, воцарился прежний разумный порядок.

‒ Чего ты опять придумала?

Осуждает и негодует. Ну и пусть.

Это даже хорошо, что он так близко, и что сам, первый, дотронулся до Иви. Не важно, с какой целью и с какими желаниями. Теперь и она со спокойной совестью может положить ладони ему на грудь, заискивающе заглянуть в глаза.

Будь, что будет!

‒ Ну скажи. Скажи, что ты меня любишь, ‒ Иви старалась быть очень убедительной. ‒ Это же просто слова. Но мне их очень хочется услышать. А тебя же всё равно, что говорить.

Он не оценил её настойчивости. Кажется, даже рассердился.

‒ Найди себе кого-нибудь другого. Для таких игр.

‒ Мне не надо другого. Я тебя люблю.

Как легко получилось. Иви даже не засмущалась, а ведь никому ещё ни разу в жизни не признавалась в любви. А тут само выскочило. Без проблем. Но Интарс опять не оценил.

‒ Мне всё равно. ‒ И наконец разобрался в происходящем. ‒ Ты что, напилась?

Иви ни капли не обижали ни его холодность, ни жёсткие фразы, ни возмущённые интонации. Она согласно кивнула.

‒ Ага. С Ларкой. Так… расслабились.

‒ Заметно, ‒ губы у Интарса скривились.

‒ Только ты не думай, будто всё, что я сейчас говорю, пьяный бред. Наоборот. Пьяные ‒ честные. У них врать и выдумывать не получается.

‒ Тогда иди и проспись.

Какой же он занудный. Ничто его не устраивает.

‒ Ну и фиг с тобой. Очень ты мне нужен.

Иви еле сдержалась, чтобы не показать Интарсу язык. Оттолкнула его, сбросила с плеч руки. И пошла. Только не к себе. Выскочила из комнаты и сразу зарулила в общую на блок ванную. Хотя не представляла, зачем.

Дальше она не особо помнила, знала со слов Интарса.

Тот какое-то время стоял в дверях и слышал, как зашумела вода. Плеснула пару раз, а потом ‒ бесконечный монотонный звук на одной ноте. Пять минут, десять, пятнадцать. Интарс хоть и вернулся в комнату, специально не закрыл дверь, чтобы заметить, как Иви уйдёт. А она по-прежнему торчала в ванной.

Что там делала? Топилась?

Он всё-таки не выдержал, отправился проверять. Постучал ‒ никакого ответной реакции. Тогда Интарс дёрнул за ручку. Дверь оказалась не заперта, а Иви не топилась и не мылась. Сидела на полу, устроив подбородок на ладонях, сложенных на краю ванны, и не отрываясь смотрела на тугую строю, бьющую из крана.

‒ Нашла себе занятие?

Иви не ответила. Интарс решил: надулась на него, вот теперь и игнорирует. Наклонился, посмотрел в лицо.

Глаза закрыты. Спит. Ведь по-настоящему спит. Ненормальная. Смешная. А пол кафельный, холодный.

Выключил воду, наклонился ещё ниже, подхватил Иви на руки.

Она проснулась вовремя. В сознании полная ясность. Сразу поняла, что с ней происходит, и ничуть не удивилась. Ощутила волнующие и столь значимые для неё тепло и силу, не просто ладонью или щекой, всем телом. Обхватила крепкую шею, потянулась, прикоснулась к ней губами. Сначала возле плеча, потом чуть выше.

Интарс замер.

Он всё-таки сказал, что любит её. Когда они лежали, тесно прижавшись друг другу, боясь отстраниться даже на миллиметр, и сердца бешено стучали, ещё не успев успокоиться, и дыхание судорожно прерывалось.

‒ Ви, я люблю тебя.

‒ Я тоже тебя люблю.

До сих пор.

Дурак самоуверенный. Сказали, вмешался, попытался отбить какого-то бедолагу, попавшего в лапы промышляющих по подземным этажам отморозков.

Зачем он полез в одиночку? Без оружия. Не мог что ли позвать подкрепление и тогда уже совершать подвиги? Зачем его вообще занесло на эти подземные уровни? Да ещё в курсантской форме. Для тамошних банд это как красная тряпка для быка.

Иви не пыталась вызнавать в подробностях, что произошло, и так прекрасно понимала. Её не пригласили на опознание. Точнее, её туда не пустили, хотя она рвалась. И гроб всё время оставался закрытым. Не просто так. Но прощаться с бездушным ящиком Иви не могла.

Когда церемония закончилась, Иви отогнала всех от себя, поклялась, что с ней всё более-менее в порядке, что ей очень надо побыть одной, и она пойдёт в свою комнату. Но в свою не пошла. В другую сторону по коридору. Оставалось несколько шагов до нужной двери, но Иви свернула, в ванную. На этот раз дверь она заперла, включила воду. Вот тут ноги и подкосились, слёзы хлынули из глаз. Сердце старалось вытолкнуть из себя боль, и всё тело содрогалось от его безумной пульсации.

Иви сидела на полу, раскачивалась из стороны в сторону, выкрикивала что-то нечленораздельное и рыдала. Долго-долго. Пока окончательно не лишилась сил. Тогда она заснула, свернувшись калачиком. Прямо там, на гладком кафеле.

Его глянцевая прохлада постепенно проникала в Иви, накапливалась, проступала наружу, прятала от мира под ледяной корочкой. Тот пробовал добраться до неё криками и грохотом, но выплавленный стужей невидимый кокон надёжно защищал, приглушал звуки, вымораживал мысли. Иви было нестерпимо холодно, а Интарсу, наверняка, слишком жарко в печи крематория.

Больше они не совпадали, не имели общего.

Тогда ‒ зачем всё? Лучше замерзать дальше, ничего не воспринимать, ничего не чувствовать. Вот если бы Интарс пришёл, согрел своим ласковым надёжным теплом. Но это был не он. Бесконечно звучало с надрывом: «Иви! Иви! Иви!», а он бы сказал: «Ви».

Чужие руки хватали, тянули вверх, пытались оторвать от пола.

‒ Иви! Нельзя же так! Поднимайся! Поднимайся немедленно!

* * *

‒ Ну вот! ‒ произнёс Марк расстроенно. ‒ Так и будем по очереди? Зря я всё это на тебя вывалил. Извини.

Иви отчаянно замотала головой, так что слезинки сорвались со щёк, разлетелись в разные стороны.

‒ Так лучше. Так легче. Не думай. Всё нормально.

Марк обхватил её, прислонил к своему плечу. Иви уткнулась в него носом.

Ну вот. Она старше, она сильнее, ей ничто не угрожает. Разве не она должна поддерживать и успокаивать? Но…

Так странно. Так невозможно. Пока не видишь. Если ещё и разум отключить, кажется, что рядом Интарс. Это его плечо. Это его рука. Это…

Самообман.

Иви вскинула голову.

Внешне у них тоже много общего. Светлые глаза, светлые волосы, обаятельная улыбка. Иви смотрела на Марка, искала в нём черты Интарса, а находило другое, что раньше не замечала. Признаки живущей внутри и медленно убивающей неизлечимой болезни: чрезмерную бледность, припухшие веки, тёмные круги под глазами.

‒ Как же тебя сюда взяли?

У них же во время отбора и медицинский осмотр был и всякие тесты на физические нагрузки и выносливость.

‒ По блату. У меня папа большой начальник. Он всё и устроил. И никто ведь из вас не догадался, что я… такой. Неплохо ещё держусь? Правда, это тоже не моя заслуга.

Марк вытащил из кармана на брюках плоский пузырёк, открыл крышку, вытряхнул на ладонь пару маленьких пластиковых капсул с лекарством, растворяющихся в желудке. Привычным движением забросил их в рот, легко проглотил без всякого запивания.

‒ У каждого своё в рюкзаке. И на сердце тоже.

Он торопливо поднялся, почти подскочил, протянул Иви руку.

‒ Вставай, пойдём. А то ещё кто-нибудь отправится на поиски.

Угадал. Навстречу попались Пак и Регина. Забавная поисковая экспедиция.

‒ Слушайте, у вас совесть есть? ‒ сходу набросилась Регина. ‒ Мы с ума сходим, а у них тут романтическая прогулка. Самое время.

Её поддержал Пак, согласно кивнул, забубнил осуждающе:

‒ Представьте, что теперь в голову приходит, когда народ начинает исчезать по одиночке. Кто-нибудь уходит и не возвращается.

Они уже дошли до лагеря, и слова Марка услышали все.

‒ Тут озеро недалеко. Вы когда-нибудь были на настоящем озере?

Никто не нашёлся, что ответить. Что такое по-настоящему живая природа они узнавали только здесь. Огромный лес, открытая равнина без конца и края, луг, горы ‒ всё это новые впечатления, которые удивляли и захватывали воображение. А теперь ещё озеро. Только Торий, отвернувшись, сдержанно хмыкнул и заметил с присущими ему рассудительностью и скучным рационализмом:

‒ Темно уже.

Да, последние краски отгорали, уступая место густой синеве, ночной мрак поглощал мир. Но это ведь на недолго, только до следующего рассвета.

Глава 13. Между ангелом и зверем. Кондр

Фео проснулась, когда первые лучи рассвета тонкими стежками прошивали лесной сумрак. Царивший вокруг сонный покой казался не состоянием, а живым существом, пусть и весьма призрачным. Он тихо и размеренно дышал, был мягок и пушист, он сладко дремал, и не хотелось его беспокоить.

Тогда Фео закрыла глаза и попыталась опять заснуть. Не получалось. Она прекрасно знала, почему. Не из-за Самира, нет. Из-за вчерашних слов Марка, наполненных искренним восхищением: «Тут озеро недалеко. Вы когда-нибудь были на настоящем озере?»

Ей опять приснилась большая вода. Наверное, то самое неведомое озеро. Или река, или даже океан. Масштабы не настолько важны, важна суть. Хотя бы увидеть, хотя бы пройти вдоль берега по границе земли и воды. А самое лучшее ‒ искупаться.

Она не сможет заснуть, и даже лежать больше не сможет.

Фео села, огляделась по сторонам. С одного боку спал Динька, перевернувшись на живот, уткнувшись носом в скомканную куртку, служившую ему вместо подушки. С другого боку спала Иви, положив руку под голову. Тёмно-русая прядь съехала на лицо, почти целиком закрыв его.

Никто не шевелился, и Фео выбралась из спальника, поднялась. Она старалась ступать совершенно бесшумно, сначала осторожничала, шла совсем медленно, но постепенно ускоряла шаг. Словно вода притягивала её, и чем больше сокращалось расстояние между ними, тем сильнее становилось притяжение. Но когда деревья расступились, Фео в нерешительности застыла.

Это было так же невероятно, как горы, протыкающие небо острыми вершинами, как холмистая равнина, простирающая во все стороны и казавшаяся бесконечной. Хотя нет, это было ещё удивительней. Удвоенный мир: один правильный, другой перевёрнутый вверх ногами, настолько чёткий, что даже не заподозришь, что он всего лишь отражение.

Никаких волн, поверхность воды была абсолютно гладкой, и Фео даже подумалось, что, если дотронуться до неё пальцами, почувствуешь твёрдую прохладу стекла.

Заросли травы доходили почти до самой озёрной кромки, лишь с самого края виднелась тонкая полоска песка. И больше не получалось стоять безучастно и только смотреть. Фео торопливо скинула ботинки, стянула носки, подвернула брючины.

Трава, холодная и жёсткая, защекотала ступни, песок ‒ тоже холодный, а ещё пластичный, проминался под тяжестью ноги. Фео на мгновенье зажмурилась, перед тем, как сделать следующий шаг. Дальше начиналась вода, и она оказалась тёплой. Доброй, ласковой, нежной, податливой. Лёгкая рябь разошлась по поверхности, разбудив неподвижное отражение. Перевёрнутый мир ожил, зашевелился.

Фео зашла по щиколотку и…

Она уже поняла, что не утерпит, вернулась на берег, на ходу собирая волосы в высокий пучок на затылке. Потом расстегнула и сняла мастерку, швырнула её на траву, осмотрелась по сторонам. Никого. Само собой, никого. Фео стянула футболку, сразу же, не останавливаясь, принялась расстёгивать брюки. Только трусы снять не решилась. И теперь заходила в озеро уже не медленно, а решительно и нетерпеливо, легко преодолевая слабое сопротивление воды. Та по-прежнему встречала теплом и лаской, упруго обволакивала тело, заманивала всё дальше и глубже.

* * *

Сон походил на одеяло. То накрывал Кондра с головой, погружая с тёплую темноту без видений, то, будто от резкого движения, сползал, и тогда в глаза ударял свет, заставляя очнуться. На самом деле, конечно, не свет, а непонятное беспокойство. Подобное случается, если боишься проспать что-то важное. Постоянно подскакиваешь в кровати, думая, что уже пора, а до него ещё куча времени. Но тут-то куда торопиться?

Что-то опять толкнуло изнутри, глаза распахнулись. Всё ещё наполовину дремавший разум автоматически отметил, что уже начало светать, раздражённо добавил, что, наверняка, всё равно ещё слишком рано. Кондр хотел снова зажмуриться, но боковым зрением поймал движение. Сначала испугался, но быстро осознал, что это кто-то из своих проснулся, встал, направился к зарослям.

Фео.

Предположение, что ей там понадобилось, возникло само собой, но уж слишком осторожно и нерешительно она шла. Ещё и оглянулась напоследок, словно проверяла, не видит ли её кто.

Когда Фео отвернулась и продолжила тихо красться среди деревьев, Кондр приподнялся, проследил, пока она не исчезла в туманной утренней дымке, и тогда тоже встал, двинулся следом. Он не стремился нагнать Фео, не желал, чтобы она его заметила, продвигался медленно, не слишком уверенный в направлении. Вдруг она свернула? Или он сам отклонился. Но оказалось, он абсолютно правильно шёл.

Лес поредел, и Кондр увидел девушку, издалека увидел, но не стал приближаться, спрятался за толстым стволом, по-прежнему не желая быть замеченным, смотрел.

Фео стояла по щиколотку в воде, тихонько шевелила одной ногой, нарочно создавая маленькие волны. Голова опущена, значит, смотрела она вниз, на то, как морщилось отражение от расходящихся по поверхности кругов. И вдруг развернулась, вскинула руки к волосам.

Кондр вжался в дерево, почти слился с ним, и какое-то время не решался выглядывать. Он настороженно ловил каждый звук, ожидая в любое мгновенье услышать совсем рядом шелест шагов, но слышал только тишину. Странную такую тишину, тревожащую своей необъяснимостью.

Неведение оказалось невыносимым, и он совсем чуть-чуть вдвинулся из-за ствола.

Ощущение, как будто в лицо плеснули ледяной водой. На мгновенье обожгло холодом, дыхание перехватило, но тут же обдало жаром.

Фео опять стояла лицом к озеру. Но не просто так стояла. Мастерка уже валялась в траве, а девушка снимала футболку, ухватив её за нижний край, тянула вверх. Тоненькая талия, неглубокая ложбинка вдоль позвоночника, геометрический узор на спине из тонких тканевых полосок. Треугольники лопаток, словно маленькие крылышки.

Кондр судорожно вдохнул. Жгло уже не только щёки, жар рождался глубоко внутри, раскалённой лавой растекался по телу, проникая в каждую клеточку. Не только горячий, ещё и липкий, сладкий как сироп. Увязнешь в нём и уже не выбраться.

Пальцы вцепились в складки древесной коры. Самым трудным было остаться на месте, но Кондр прекрасно осознавал, какая будет реакция, если он осмелится приблизиться. Возмущённые вопли, ругань, угрозы. Наверняка, Фео и ударить попытается. Запросто.

Но ведь и он может ударить. Он сильнее. Он… нет.

Кондр отвернулся, привалился спиной к стволу, запрокинул голову, глянул вверх, но не увидел ни переплетения ветвей, ни густой листвы, ни светлеющего неба. Перед глазами колыхался туман или, скорее, жаркое марево, превратившее мир в нечто аморфное и бессмысленное. Только одно имело чёткие очертания и формы, ясно рисовалось даже сквозь сомкнутые веки, вопреки вязкой мути в голове ‒ обнажённое девичье тело. Беззащитное, открытое, притягательное.

«Ненавижу! ‒ гремело внутри. ‒ Ненавижу!» Губы беззвучно шевелились, выплёвывая наружу грязь злых унижающих слов, и от этого тоже было необъяснимо сладко.

Неизвестно, сколько прошло времени, Кондр выпал из всех измерений. Он медленно приходил в себя, и мир вновь обретал прежнюю форму. Спине стало больно, неровности коры впились в кожу, словно дерево пыталось врасти в Кондра. Или уже вросло, потому что отодвигаться от него тоже оказалось больно. Мышцы в ногах затекли и плохо слушались. Кондр упёрся ладонью в ствол, оттолкнулся и едва не врезался в Фео.

Она как раз огибала дерево, на ходу распуская собранные в пучок волосы. Увидела Кондра и застыла, каштановые пряди выскользнули из пальцев, рассыпались по плечам.

‒ Ты… ты… ‒ несколько раз повторила Фео, от замешательства забыв все остальное слова. А потом вспомнила, и полилось почти без пауз, негодующее и возмущённое: ‒ Что ты здесь делаешь? Давно здесь? Ты за мной шпионишь? Совсем что ли больной? Ну ты придурок!

Кондр стиснул зубы.

Он не будет терпеть. И воплями сотрясать воздух не будет. Если эта заносчивая дрянь сейчас же не заткнётся, он…

Он уже замахнулся, но случайно глянул через плечо Фео.

Им наврали, что здесь нет крупных животных. Есть. И одно из них находилось сейчас поблизости. Не скрываясь, оно уверенно продвигалось в сторону людей, абсолютно неслышно и пока ещё неторопливо. Даже остановилось на секунду, поймав взгляд Кондра, осознав, что его увидели. А потом чуть припало к земле, напружинившись всем телом.

Кондр понял ‒ сейчас зверь сорвётся с места, бросится к ним. Или, скорее, на них. И никаких сомнений нет в его намерениях, а ещё в том, что он хищник, точно, хищник, выбравший себе добычу.

Наверняка, выражение на лице Кондра изменилось, и Фео заметила эти резкие перемены, заткнулась, догадалась о чём-то, оглянулась и вздрогнула. Потом, не сводя глаз с готовящегося к прыжку зверя, сделала маленький шажок и теперь уже сама едва не врезалась в Кондра. Повернула голову, глянула ему в лицо, выдохнула:

‒ Бежим. ‒ И сорвалась с места, дёрнув его за руку, и ещё раз повторила, только уже громко, во весь голос: ‒ Бежим!

Могла бы и не повторять. И за руку могла бы не хватать. Кондр из-за её рывка чуть не потерял равновесие.

А может, она нарочно? Чтобы он упал, чтобы достался зверю, а она бы пока спокойно сбежала. А может…

В спину ударил короткий рассерженный рык, и очередную мысль вытряхнуло из головы. Лучше не думать, не отвлекаться, лучше смотреть, куда бежать, чтобы не врезаться, не зацепиться, не споткнуться. Чтоб не лишить себя призрачного шанса на спасение.

Зверь, наверняка бегает быстрее, но их двое, и вдруг он выберет вовсе не Кондра. Главное, не отстать. Бежать, бежать, бежать. Куда? Просто вперёд. Пока хватает сил. А их обязательно должно хватить ради того, чтобы остаться в живых.

Кондр скосил глаза, определяя расположение Фео ‒ она не обгоняла, но и не отставала, мчалась наравне ‒ потом опять посмотрел прямо и увидел… Тория. Тот стоял между деревьев, точно на пути, и орал чего-то. Кондр не мог разобрать ни слова. Все остальные звуки заглушали слишком громкие удары собственного сердца, пытавшегося выскочить из груди, и приближающийся шелест за спиной. Краем глаза, Кондр заметил, как Фео резко свернула в сторону.

Вот ведь тварь! Бросила его! Подставила! Зверь, конечно, ринется по прямой. Теперь ему и выбирать не надо, одна цель, и он уже достаточно близко, чтобы совершить решающий прыжок.

Кондр почувствовал, неизвестно как, но почувствовал. Может, земля слишком сильно дрогнула от мощного толчка. Зверь прыгнул. На него. И сразу же грохнуло, оглушительно, взорвало воздух.

Звук оказался осязаем. Направленной мелко вибрирующей волной пронёсся возле самого уха. И новый грохот, похожий на двойной раскат грома.

Что-то огромной и тяжёлое врезалось в спину, сбило с ног. Кондр едва не перекувырнулся через голову, пролетел по воздуху, потом ещё проехался по траве, даже сквозь одежду обдирая кожу. Боль от удара оглушила точно так же как грохот, почти накрыла темнотой беспамятства. Ещё и сверху навалилось что-то, но Кондр его почти не почувствовал, оглох, ослеп, перестал адекватно воспринимать реальность.

Когда чуть пришёл в себя, он увидел почти перед носом ботинок, определил мгновенно ‒ Торий. Тот шагнул дальше, и тяжесть, давившая сверху, исчезла, а сквозь вату в ушах пробилось недовольное:

‒ Я же кричал: «Разбегайтесь в стороны!» Что непонятного?

Теперь до Кондра дошло, почему вдруг Фео рванула прочь. Она услышала и поняла. Ну ещё бы! Ведь не кто-нибудь приказал ‒ суперкрутой Торий, от которого она млеет и тащится. Скрежетнул зубами, приподнял голову, тряхнул ею, разгоняя остатки мути, сел и только тогда всё разглядел и осознал по-настоящему.

Торий держал пистолет. Оружие как-то чересчур органично смотрелось в его руке. Пальцы охватывали рукоятку умело и без напряжения, словно обнимали, а указательный до сих пор лежал на спусковом крючке. А совсем рядом с Кондром на земле валялся зверь. Мощная жилистая лапа почти касалась ноги, под большими изогнутыми когтями застряла земля и обрывки травы. Мёртвый. Уже не дёргался и не дышал.

Увидев зверя первый раз, Кондр ухватил только общий облик, а чётче всего запомнил прицельный слишком осмысленный взгляд, но теперь его можно было рассмотреть как следует.

Довольно крупный, поджарый. Морщинистая шкура цвета высохшей земли, нечто среднее между серым и коричневым, почти целиком лысая, совсем как старый протёртый до основания ковёр, только местами торчали кустики жёстких толстых волосков. Пасть, широкая с отвислыми слюнявыми губами и частоколом пожелтевших острых зубов, приоткрыта. Фиолетовый язык влажной тряпкой свесился набок.

‒ Я же не мог в него стрелять, ‒ по-прежнему выговаривал Торий. ‒ Вы мешали. Закрывали. А если бы попал не в того?

Кондр не смотрел на него, но слишком легко представлялось, как при последних словах Торий презрительно скривил губы, показывая, что на самом-то деле ему всё равно: в того, не в того.

‒ И где вы вообще шлялись? Что ещё за ранние прогулки? Никак не дойдёт? Недоумки малолетние. Когда мозги включите? Это вам не школьная экскурсия. Не оранжерея. Не скверик на крыше.

У Фео нижняя губа подрагивала. Всё ещё отходила от пережитого. А может, от обиды, от того, что Торий её отчитывал, как маленькую. Хотя она и повела себя так, оправдываться начала.

‒ Я просто на озеро ходила. Про которое Марк сказал. Он ведь тоже там был и с ним ничего же не случилось. А я… я ведь правда никогда не видела. Ни озера, ни реки, ни… ‒ она осеклась неожиданно, не стала заканчивать фразы, сразу перескочила на другую. ‒ Только бассейн. ‒ А напоследок ещё и ляпнула: ‒ И не купалась.

Правда совсем тихо, видимо, почувствовала, что зря, но запоздало. Вырвалось уже, а Торий услышал.

‒ Так ты ещё и купалась? Совсем дура? Ты понятия не имеешь, кто здесь водится, и полезла в воду. ‒ Он не орал, он выговаривал резко и чётко. Каждое слово как оплеуха, наотмашь, звонкая, унизительная. Больно не столько физически, сколько морально. ‒ Вас что, по степени дебилизма выбирали? Чем выше, тем лучше. ‒ Торий повернулся к Кондру, всё ещё сидящему на земле: ‒ Ты тоже купался? ‒ Сделал паузу и добавил: ‒ Или за ней подсматривал?

Кондр сжал губы, сглотнул слова, которые едва не вырвались первыми, сами по себе, неосознанно, рождённые взрывной волной эмоций. Нет, тут он сдержится и лучше сделает так ‒ поинтересуется негромко и невозмутимо:

‒ А ты? Тоже?

Торий усмехнулся, не смутился ничуть, не взбесился, опять не посчитал нужным отвечать, только снисходительно глянул на Фео. С таким выражением на лице, будто подсматривать ему вовсе не требуется, он и так уже слишком много видел. А Фео вспыхнула мгновенно, щёки порозовели, глаза округлились от негодования. Это что, типа подтверждения? Это…

Кулаки сжались так, что стало больно, от напряжения в мышцах, от предельного натяжения кожи на выступивших костяшках пальцев, от впившихся в ладонь ногтей. И взгляд притянуло к матовому металлу пистолетной рукоятки, торчащей из набедренной кобуры. Торий убрал его, удостоверившись, что зверь сдох, но стоял слишком близко, Кондру только руку протянуть. Но тут кусты затрещали, со стороны лагеря. Остальные объявились, но не все.

Впереди Иви, тоже с оружием, за ней Пак и Герман. Последний со своим «всевидящим оком».

‒ Ну вот, опять вы! Ведь сколько раз уже говорили, ‒ запричитал азиат, а сам неотрывно пялился на Фео, ощупывал её глазами, проверял, всё ли с ней в порядке.

А Герман, наоборот, сразу выцепил самое необычное ‒ мёртвого зверюгу, обогнул Кондра, словно досадную помеху, заслоняющую важное.

‒ Ух ты! Торий это ты его пристрелил? А уверяли, что тут никто не водится. ‒ Присел, снимая крупные планы. ‒ Вы, если куда собираетесь, берите меня с собой. А то я всё самое интересное пропускаю. А должность-то обязывает.

Придурок. Его бы на место Кондра, так сразу бы обрадовался, что сидел в лагере, и не задавал бы тупых вопросов:

‒ Он на тебя напал?

Кондр сделал вид, что не услышал, отвернулся, попробовал встать. Вполне так получилось, пока не опёрся на левую ногу.

Колено резануло острой болью, и оно само собой подогнулось. Кондр опять едва не рухнул на землю, на автомате вцепился в Тория. Тот не оттолкнул, ухватив за плечо, поднял, поставил прямо.

‒ Что у тебя? ‒ придвинулась Иви.

‒ Откуда я знаю! ‒ огрызнулся Кондр.

Жутко хотелось стряхнуть с плеча руку Тория. Но вдруг не получится устоять без посторонней поддержки.

‒ Наташу надо позвать, ‒ предложил Пак.

Не понадобилось. Она тоже сама пришла. И Марк, и Регина с Динькой. Тот сразу кинулся к сестре. А Кондру опять пришлось усесться на траву.

Он только сейчас заметил: левая брючина порвалась, но не сильно, только несколько мелких дырок, грязные разводы от травы и земли и влажные бурые пятна. Наташа закатала штанину. Хорошо, что та широкая, не пришлось разрезать ткань или, ещё хуже, раздеваться при всех.

Кожа оказалась сильно ободрана, багровые борозды сочились сукровицей, ещё и синячище огромный. Колено распухало прямо на глазах. Наташа, стараясь не касаться ран, ощупывала его осторожно, но всё равно чувствительно, и Кондр едва не рычал от боли.

‒ Скорее всего, сильный ушиб. Перелома нет. Обработаю, перевяжу. Если надо, вколю обезболивающее. Только всё принесу.

‒ Лучше сразу пойти, ‒ буркнул Кондр.

‒ А дойдёшь?

‒ Как-нибудь.

Всё равно же придётся.

Пак подошёл, протянул руку.

‒ Давай помогу.

Хотелось бы отказаться, как совсем недавно от поддержки Тория, но опять пришлось терпеть. Кондр поднялся, опираясь на Пака. Он заранее понимал, что, когда наступит на повреждённую ногу, снова станет больно. Но не настолько же!

Резануло ещё сильнее, и даже сквозь стиснутые зубы вырвался короткий вскрик. Регина вздрогнула.

До этого момента она просто стояла и молча наблюдала за происходящим, а тут сорвалась с места, подскочила к Торию, вцепилась ему в локоть.

‒ Я же говорила! Я же говорила, что надо возвращаться! Здесь всё не так, как нам обещали. Здесь опасно.

Кондр опять был согласен, но визгливые нотки и жалобное придыхание в Регинином голосе вызывали столь сильное раздражение и презрение, что хотелось поступить назло, ещё и издевательски высказать ей в лицо какую-нибудь гадость. Он бы так и сделал, но Торий всего лишь проговорил сдержанно:

‒ Регин, не истери. Возьми себя в руки. Успокойся.

‒ Я не истерю, ‒ сердито возразила Регина. ‒ Я просто не понимаю. Не понимаю, почему вы все не хотите замечать очевидное. Нас уверяли, что здесь нет крупных животных. А это тогда кто? ‒ Она, наверняка, ткнула пальцем в сторону убитого зверя. ‒ Если их тут целые стаи, и они только и ждут момента? И Самир. Почему вы все решили, что это несчастный случай?

Она говорила уверенно и напористо, почти кричала, и её фразы разлетались по лесу и уже не просто раздражали, оглушали, то ли громкостью, то ли содержанием. Скорее всего, не только Кондра. Всех. А Регина никак не хотела заткнуться, но и остальные не пытались её остановить. Слушали и соглашались? Потому что думали точно так же.

‒ А если не случай? Если он забирался наверх, чтобы спастись от кого-то? Вот такого же. А если тут водится кто-то похуже? А если это вообще было не падение? Кто-то на него набросился и убил. Вы ведь тоже понимаете: с нашей экспедицией что-то не то. Но почему-то не желаете признавать. Слишком странно, слишком необъяснимо и неожиданно. Слишком много того, о чём нам не сказали. Или даже уверяли в обратном. Неужели вы и теперь считаете, что нам стоит идти дальше? Лично я не собираюсь.

Она умолкла, чтобы восстановить сбившиеся дыхание, переводила взгляд с одного на другого в ожидании поддержки, но никто не проронил ни слова. Опять только Торий высказался. Не совсем в тему, но, скорее всего, приглашая к общему обсуждению. Только не прямо сейчас, давая всем несколько минут на то, чтобы прийти в себя.

‒ Мы так и будем здесь торчать или идём в лагерь?

Глава 14. В прошедшем времени. Марк

Марк прислушивался к разговорам, но сам не вмешивался. Он не мог объективно оценивать ситуацию ‒ слишком разные индивидуальные условия: у него и у остальных.

Поначалу никто не решался повторить вслед за Региной, хотя, наверняка, многие с ней соглашались. Реальность слишком сильно стала разниться с тем, что им представлялось. Как они пройдут с триумфом там, где ни разу не ступала нога человека, легко покорят новый мир, торжественно установят флаг с логотипом проекта на самой высокой горе.

Последнее, правда, не предусматривалось, но легко рисовалось в воображении. А в действительности получалось всё не так. Тут ещё 2Б перестала отзываться. Несколько раз пытались выйти с ними на связь ‒ безрезультатно, только треск и шорох помех в передатчике. И тогда любые сомнения исчезли, без вариантов ‒ они возвращаются. Сначала к вездеходу, а если вторая команда так и не выйдет на связь, назад на базу, к порталу.

Даже Торий не возразил, не сказал, что останется и в одиночку продолжит разведку. Марк бы остался с ним.

В обратный путь решили отправиться только на следующее утро. Наташа настояла, сказала, что Кондр с его разбитым коленом далеко не уйдёт. Ему хотя бы день надо выделить на лечение и на отдых, а уже потом можно и на заморозке, и на обезболивающем. Тем более добраться надо только до вездехода, а дальше уже не пешком, легче и быстрее.

Ночью дежурили по очереди, но ничего не случилось. Тихо, спокойно ‒ как обычно. Герман, вместо того, чтобы бодрствовать, охраняя общий покой, расслабился и вырубился. Может, ему бы и досталось за безалаберность, но Марк проснулся, сам, хотя ещё с вечера отработал свои положенные полтора часа.

Он растолкал Германа, сказал, что отдежурит за него. Всё равно не спалось. Сидел, иногда осматривался по сторонам, просто так, не веря в возможную угрозу. Но в основном думал. О своём.

Возвращаться совсем не хотелось. Сейчас Марк чувствовал себя нормальным. Даже несмотря на непривычные нагрузки. Сначала боялся, что долго не выдержит, сорвётся после первого же перехода, а ничего. Да, уставал безумно, гораздо больше, чем остальные, но не настолько, чтобы лечь и уже не встать. И откуда только силы брались?

Наверное, именно оттуда. От того, что всё вокруг было другим, никакой жалости и особого отношения, никаких послаблений. Ни врачей, ни родителей, виновато отводящих глаза. Даже когда Иви во всём признался, ничего не изменилось.

Она сначала расстроилась, прониклась, но всё равно до конца не поняла. И никто не поймёт, пока не окажется на месте Марка. Но и не надо. Не надо больше никому подобного понимания.

Наверное, слишком эгоистично, но Марк не разделял общего благоразумного настроя. Он отправился сюда не для того, чтобы бежать от опасности. Кому как, а ему-то терять нечего. Абсолютно нечего. Хотя глупо добавлять превосходные степени к пустоте, но ведь действительно «абсолютно». Он давно уже всё потерял. Прошлое прошло, будущего не будет, есть только чуть-чуть настоящего, и совершенно не хотелось провести его прозябая дома или в больнице.

Здесь лучше. Какое бы оно ни было «здесь», всё равно лучше.

Марк ухватился за проект, как только услышал. Прочитал про отбор, понял, что на общих основаниях ему ничего не светит. Зато в запасе имелся другой способ, пусть и не совсем честный. Марку же полагаются особые льготы, его и в больнице принимают без очереди. А тут ‒ в чём разница? И он обратился к отцу.

Тот даже не удивился и не возмутился, произнёс спокойно и уверенно:

‒ Тебя не возьмут. Ты же прекрасно понимаешь.

‒ А ты договорись, ‒ произнёс Марк, рассматривая край стола. ‒ Ты же можешь. Это я тоже прекрасно понимаю.

‒ Зачем? Скажи! ‒ отец повысил голос, отчего слова прозвучали как-то чересчур патетично, словно трагический монолог из театральной пьесы. ‒ Ну что ещё за блажь? ‒ Даже ритм получился как в стихах.

Марк не удержался и усмехнулся.

Разве непонятно? Чтобы не прозябать остаток выделенного для него времени, думая только об одном: какой из дней станет последним. А прожить ярко, с новыми впечатлениями, может, даже приключениями, когда найдутся другие заботы, помимо безрадостных мыслей. Чтобы окружающие ничего не знали о Марке, и ему до них не было особого дела.

‒ Пап, пожалуйста! ‒ протянул Марк просительно, хотя уже не питал особой надежды. Давно осознал, что всё-таки придётся воспользоваться крайним средством. Пускай оно и слишком жёсткое.

Прости, папа.

‒ Ты же не откажешь в последней просьбе умирающему?

Отца перекосило. Он уставился на сына пронзительным взглядом. Прицельным ‒ зрачки в зрачки. Но сам же первым и не выдержал, отвёл глаза. Марк тут всегда в победителях, потому что…

Потому что его главный аргумент тяжеловесней всех прочих. Особенно для родителей.

‒ Ладно, ‒ с трудом выдавил отец сквозь стиснутые зубы, и он сдержал своё обещание.

* * *

Отец много чего имеет: внешность, ум, твёрдый характер, влияние на людей, деньги, власть. Только сын у него ‒ был. Точнее, и в данный момент ещё есть, но это пока. Немного подождать, и тогда уже точно ‒ прошедшее время. И не заменишь на другой вариант. Не купишь, не обменяешь, не вымолишь. Марк проверял ‒ не получается. Чудес не хватает на всех.

Для него точно не нашлось.

Наверное, дурак он был. Когда не сделал вид, будто ничего не замечает, будто частые визиты в больницу, периодическое лежание в стационаре и болезненная терапия ‒ это не так уж и страшно. Когда решительно заявил врачу, что не уйдёт из его кабинета, пока не получит честные ответы на свои вопросы, а после потребовал:

‒ Скажите мне тоже. Всё. Как есть. Я же не маленький. Можно подумать, ваши тайные беседы с родителями и недомолвки меньше пугают.

Потом Марк не мог заснуть. Несколько ночей. Мысли. Такие, что перебивают любой сон, и не отмахнёшься от них, не отгонишь. Лезут, сволочи, утягивают в трясину безнадёжности. Трепыхаешься, а она только сильнее засасывает. И уже нарочно, сам, вдавливаешь себя всё глубже и глубже.

А ещё Марк боялся, что вот заснёт сейчас и больше не проснётся. Погружался в дремоту на несколько секунд, но тут же испуганно вздрагивал, вскакивал в кровати, чтобы убедиться: пока живой. Зато день проводил в полузабытьи, ходил как лунатик, действовал на автомате, плохо соображал.

В конце концов его просто вырубило. В школе, на уроке. Заснул настолько крепко: ни на что не реагировал, никакими способами разбудить не могли.

Все перепугались, одноклассники, учителя. Но больше остальных родители. Решили: уже всё, вот оно, так быстро. Но Марк очухался, даже успокоился немного. Раз до сих пор не загнулся, может, тогда…

Надежда, она такая. Всегда найдёт щель, в которую сможет протиснуться, разрастётся, прикормит крохами предположений. Вдруг врачи ошибаются? Или в самое ближайшее время изобретут новые действенные лекарства, откроют надёжные методы. И самое идиотское в своей нелепости: в жизни ведь всё случается!

Так Марк и мечется до сих пор, от отчаяния к вере, от смирения к ненависти.

‒ Марик, представляешь, папе выделили дом в Зелёной зоне. Через недельку переедем.

Мама была искренне рада, улыбалась. Она не так часто улыбалась, и надо было порадоваться вместе с ней. А получилось наоборот. Улыбка показалась какой-то наигранной, поддельной, а повод ‒ дурацким.

‒ Зачем? ‒ в горле не пойми откуда возник острый распирающий комок, и злость накатила, бессмысленная и беспросветно чёрная. ‒ Чтобы я дожил последние дни в тишине и покое?

‒ Марик, ‒ испуганно прошептала мама, но его несло, не остановиться.

‒ Чтобы я не видел, как живут другие? Не завидовал и не расстраивался лишний раз?

А ведь иметь дом в Зелёной зоне для многих недостижимая мечта. Даже провести там выходные ‒ и то счастье. Только для Марка мир с недавнего времени стал даже не чёрно-белым, чёрно-серым, и нет в нём никаких других красок. Зелёной тоже.

‒ Мам, не надо. Не надо никуда переезжать. Я хочу здесь. Я хочу, как все. Как нормальный. Не надо меня изолировать.

‒ Господи, Марик! Ну что ты говоришь? ‒ в мамином голосе задрожали слёзы. ‒ Мы же не изолировать. Просто… такая возможность… она ведь не у каждой семьи есть.

Лучше бы мама не объясняла, лучше бы не смотрела виноватыми глазами. Сама бы на него наорала, поставила на место, чтобы он не смел так себя вести, чтобы помнил, как разговаривать с родителями. Марк бы заткнулся и, наверное, даже попросил бы прощения. А сейчас жалости не возникало. Её и так слишком много, и она бесит.

‒ И как я оттуда буду в школу ходить? Или да ‒ совсем забыл! Мне-то какой смысл ходить в школу? На тот свет и без аттестата принимают.

‒ Марик.

Марик, Марик, Марик. Имя на недолго. Смысл, которого скоро не будет.

Но ведь пока-то есть. Пока живой. Вот он и будет пока, как остальные. Со всеми, в стандартном небоскрёбе, пусть даже квартира элитная, пентхаус с отдельным кусочком крыши. Зато школа самая-самая обычная. И никто в ней не знает, что Марк неизлечимо болен, что он таблетки килограммами глотает, иначе бы свихнулся от боли. А так ‒ внешне ничем от остальных не отличается. Если особо не присматриваться. Его ещё и симпатичным считают. А то, что он на уроки физкультуры не ходит: у него же папа большая шишка, и тупо особым положением не воспользоваться, не выторговать себе привилегии, забить на не самый любимый предмет.

Физкультура проходила одновременно у двух параллельных классов. Толпа народу носилась по стадиону, а Марк, как обычно, сидел на самом верхнем ряду трибуны, наблюдал издалека. Ещё вроде как и свысока. Чтобы можно было думать: «Ну вы там бегайте, придурки, а я тут отдохну и поржу над вами». Но особого торжества не ощущалось. Больше зависть. Что остальные запросто могут бегать, прыгать, играть в футбол и баскетбол, только Марк один торчит тут, словно на границе жизни, ещё способен ухватить кое-какие её блага, но уже не все.

Вообще-то он тоже занимается, на тренажёрах, в больнице или дома, чтобы совсем уж не превратится в нечто аморфное с дряблыми мышцами. Но там нагрузки строго рассчитаны, утверждены врачами. И вес всё равно убывает потихоньку, даже если жрать до одури. Болезнь всё сжигает, растворяет изнутри. Да и жрать до одури не получается. Не хочется. Но вроде и так ещё не кожа да кости.

Стадион походил на аквариум, населённый большим количеством пёстрых рыбок. Какие-то замерли на месте, какие-то плавали неспешно, а некоторые метались туда-сюда без видимой цели. И вдруг, словно корма сыпанули, все устремились в одну сторону, сгрудились в плотную толпу. Марку стало интересно, что же произошло на самом деле, но не вставать же со скамейки, не спускаться. Не солидно. Смешно. Но ребята расступились, пропуская учителя физкультуры. Тот посмотрел в сторону трибуны и призывно махнул рукой.

‒ Марк, давай сюда!

Всё-таки встал, спустился.

‒ Ты всё равно ничем не занят. Отведи Дарину в медпункт.

Дарина стояла в самом центре толпы, на одной ноге, как цапля, невысоко поджав вторую, и её поддерживали за локти, чтобы не упала. Почти незнакомая, потому что училась в параллельном классе, разве что мелькала перед глазами несколько раз.

‒ Я… ‒ донеслось из гущи ребят, сверкнул сердитый взгляд, но Марк не позволил договорить:

‒ Конечно, отведу.

Приблизился к девушке. Похоже, наступать на ногу ей было больно и неудобно. Тогда…

‒ Держись за меня.

Обхватил её покрепче за талию, ни капли не стесняясь присутствующих. Он же чисто из желания помочь, облегчить чужое страдание. Он привык, постоянно мотаясь по больницам: нет ничего особенного, это в порядке вещей ‒ поддержать морально или физически. И Дарина положила руку на его плечо.

‒ Пошли потихоньку. Сможешь?

‒ Смогу, ‒ заверила она.

Они поковыляли к воротам. Дарина осторожно приступала на носок, хмурилась, но не ойкала на каждом шаге, не ныла, не жаловалась. А когда поравнялись с трибуна, бросила на них короткий взгляд и поинтересовалась:

‒ А ты почему никогда не занимаешься? Только присутствуешь?

Потому что он ущербный. Но ведь не скажешь такое.

‒ А я специально здесь, ‒ многозначительно заявил Марк. ‒ Ради таких случаев. У меня особое высокое предназначение ‒ помогать попавшим в беду людям.

‒ Высокое? ‒ повторила Дарина и улыбнулась. ‒ Потому ты и сидишь на самом верхнем ряду?

‒ Ну да! Так и есть. Чтобы всё и всех видеть.

«Всё и всех». Слепой дурак. Раньше её даже не замечал, а она его, оказывается, замечала.

Дарина шагнула, похоже, не совсем удачно, вздрогнула, поморщилась от боли.

‒ Ты как?

‒ Терпимо.

Очень, очень захотелось подхватить её на руки, чтобы она больше не напрягалась и не страдала, дотащить до врача, с комфортом, но… Не получится. Доходяга Марк поляжет на полпути. Может, ещё и раньше.

В медпункте царил хорошо знакомый, вызывающий отвращение запах. Стерильности и лекарств. И много белого цвета, мерзкого больничного белого цвета. Но Марк не уходил.

Врачиха осмотрела Дашкину («Дарина» звучало слишком отстранённо и официально) ногу, ощупала, осторожно покрутила ступню.

‒ Ничего ужасного. Растяжение, отёк небольшой. Быстро пройдёт. ‒ Попшикала спреем из баллончика, замотала эластичным бинтом. ‒ Три дня в школу можешь не ходить. Про освобождение от физкультуры я учителю сама скажу.

Марк едва сдержал довольную улыбку. Теперь будет сидеть на трибуне не один, хотя бы короткое время. И ни с кем попало. Лучшей компании не придумаешь, и лучшей возможности, чтобы наладить отношения.

Размечтался и едва не пропустил обращённые к нему слова:

‒ Проводишь Дашу до дома.

‒ Конечно. Как же иначе?

Не надо иначе. И Дашка так считала. Не стала возражать: «Ну что вы! Я сама дойду. Тут недалеко». Хотя забавно звучало ‒ проводить до дома. Если они и сейчас внутри здания, в котором, скорее всего, Дашка и жила.

Снаружи у дверей медкабинета ждал парень. Увидел, что они выходят вдвоём, что Марк опять поддерживает Дашку, скривился, стараясь не замечать присутствия ещё одного человека, спросил:

‒ Ну что там?

‒ Не волнуйся, Эм. Жить буду, ‒ отшутилась Дашка.

‒ Тогда я тебя домой отведу.

Марк замер. Хотел возразить, что это уже ему поручили, и он пообещал, но испугался. Вдруг в ответ на свои самоуверенные слова услышит: «Нет, спасибо. Пусть лучше он». В смысле ‒ Эм. Полностью, кажется, Эмиль. Они с Дашкой учатся в одном классе, они…

‒ Да нет, не надо. Я уже… с Марком.

Дашка запомнила его имя, Дашка сказала, что она с ним. И не только про данный момент. Потом тоже ‒ с ним.

Эмиль злился, но сделать ничего не мог. А Марк почти забыл про свою болезнь, про отмеренный ему слишком короткий срок. Забыл бы совсем, если бы ни таблетки, если бы ни визиты к врачу. Если бы не раздражающая упрямая мысль: он должен рассказать Дашке всю правду про себя. Иначе не честно. Скрывает ‒ почти что обманывает. Но…

А если она не сможет любить смертельно больного? Бросит? Или только захочет бросить, но не решится обидеть убогого? Если жалости станет больше, чем любви?

После поцелуя кружится голова. Мысли… Мыслей совсем нет. Сладкая истома туманит сознание. Дашка прижимается доверчиво, держится за Марка, чтобы устоять на ногах, шепчет:

‒ Даже не верится, что мы познакомились совсем недавно. Не представляю, как я раньше жила без тебя.

Холод. Пронизывающий. Мгновенно выстудивший все ощущения.

«Раньше… без тебя». Скоро опять будет ‒ без него.

Очередной визит к врачу, очередное заключение: «положительной динамики не наблюдается». Облегчённая интерпретация фраз: «Чем дальше, тем хреновее. Как и обещали. Ждите, недолго осталось». А на обратном пути, как нарочно ‒ точнее, в назидание ‒ суета, каталка, высоко поднятая рука с пакетом капельницы, взволнованные голоса. И слухи, мгновенно заполнившие больницу.

«Девушка. Молодая. У неё муж умер. Порок сердца. Не дождался операции. Только год назад поженились. Все её отговаривали. Он тоже. Не надо с ним связываться. А она упёрлась: „Люблю. Мне не важно“. И вот, вены вскрыла. Сказала: „Не хочу жить без него“ Может, спасут, а, может, и нет. Слишком много крови потеряла. Жалко. Её».

На следующий день Марк вызвал Эмиля на разговор. Куда-нибудь в укромной закуток, где нет посторонних глаз и ушей. Специально старался сделать незаметно, чтобы ни у кого даже мыслей не возникло, будто всё нарочно подстроено. Сам заранее пришёл в условленное место.

Сомнений в правильности выбранного решения больше не было. На них вся ночь ушла и уроки. И тоже специально старался, чтобы за весь учебный день ни разу не встретиться с Дашкой в школе.

Эмиль явился нахмуренный, смотрел с настороженной неприязнью. Наверное, решил, что Марк с ним драться собирается ‒ как раз, с его-то физической формой, добровольно поработать боксёрской грушей, ‒ остановился в нескольких шагах, скривил рот, будто спросил: «Ну и?»

‒ Эм, уведи у меня Дашку.

‒ Что? ‒ Эмиль ошарашенно вскинул брови. Не ожидал подобного. Ещё бы.

‒ Я ей скажу, что у нас ничего не получится, что нам надо расстаться. А ты её поддержишь, успокоишь. Ну и там, дальше, чтобы она осталась с тобой.

Эмиль сощурился, уставился ещё пронзительней, словно мысли пытался прочитать, отыскать скрытые от него мотивы.

‒ Слушай, ‒ произнёс озадаченно, ‒ я тебя не понимаю.

‒ Ну и ладно, ‒ Марк равнодушно дёрнул плечами. ‒ Просто сделай, как я прошу. Понимать и не надо.

‒ Надо, ‒ резко отрезал Эмиль. ‒ Почему я тебя должен слушать и словам верить? Да ещё делать, что ты говоришь. Может, ты какую-то подлянку готовишь.

Марк не удержался, усмехнулся:

‒ В какой-то мере. ‒ Озадачив Эмиля ещё больше. ‒ Эм, только ты не говори никому. Особенно Дашке.

И рассказал, как есть: про себя и почему придумал подобное.

Эмиль не поверил. Опять решил, что это такой изощрённый подвох, что Марк, пытается окончательно избавиться от соперника, придумав душещипательную байку и надавив на жалость.

‒ Это правда? Не врёшь?

‒ Не вру. Но если не веришь, я доказывать не собираюсь. И всё равно с Дашкой расстанусь. А её кто-нибудь другой утешит, если ты подставы боишься.

Эмиль долго молчал, смотрел в пол. Вот ведь тормоз. Ему-то чего сомневаться? Марку надоело ждать его реакции, уходить собрался.

‒ Ну ладно, ‒ Эмиль вскинул голову, уставился. (Только вот жалости во взгляде не надо, лучше по-прежнему ‒ с неприязнью. Даже с презрением). ‒ Я согласен. Сделаю.

Теперь осталось только самое… самое. Произнести вот это: «У нас ничего не получится». Глаза в глаза.

А ведь выговорилось. Вполне так спокойно и сухо.

В ответ опять ‒ непонимание и неверие. И молчание ‒ нарочно предоставленная возможность раскаяться и передумать. Но Марк не передумает.

‒ Даш, ты извини, что так получилось. Надо было мне сразу признаться, что между нами… вот это… несерьёзно. Жалко, конечно, но ведь не очень страшно. Правда? И я не вижу смысла дальше тянуть. Извини. Ладно?

Но может и не извинять. Даже желательней. Обида, ненависть, отвращение. Ей больно, да! Но где-то здесь, поблизости, Эмиль её караулит. Разделит страдание. Пока оно ещё не слишком большое. А Марку хватит и родителей, существующих в постоянном ожидании неминуемой беды, их вечно несчастных лиц и виноватых взглядов.

‒ Ну я пойду, да?

‒ Марк!

Улыбнулся, качнул головой, повторил настойчивей, давая понять, что всё уже твёрдо решил, от Дашиного мнения ничего не зависит, и нет смысла продолжать разговор:

‒ Я пойду.

И ушёл. Наткнулся по дороге на Эмиля, кивнул ему: «Теперь твоя очередь».

Дашка. Дарина. Подарок. Постоянно видеть её с другим так же невыносимо, как терпеть вызываемую опухолью боль. Даже когда знаешь, что сам такой расклад создал, и что не столь много осталось этого мученья. Потому участие в проекте показалось самым лучшим выходом. Потому насел на отца, использовал даже запретные приёмы. Потому пришёл сюда, в новый мир, обещающий новую жизнь. Всем. Только не Марку.

Глава 15. Если наступит завтра. Регина

Утром ещё раз попытались связаться с 2Б, почти уверены были, что другая команда откликнется. Или надеялись: пусть хоть что-то наладится и прояснится. Тогда бы повод появился двигаться дальше, а не назад, если бы 2Б сообщила, что у них всё в порядке. Но ответа опять не последовало. И лишний раз даже обсуждать ничего не стали, тронулись в путь.

Молчали, лица у всех сумрачные, а основная эмоция ‒ разочарование, в происходящем, в себе. Считали себя избранными, верили в свою значимость, понимали всю важность порученного им задания. А что в итоге? Не справились. В самом начале. Отступили. Хотелось ‒ не хотелось, а пришлось признать свою слабость, свою бесполезность.

Или нет? Всё ещё можно переиграть.

Сейчас они дойдут до вездехода и попробуют найти вторую команду. Ну мало ли какие неполадки со связью. А когда разберутся с этим, вернутся к своему заданию. Всё-таки попробуют достигнуть гор, как следует вооружившись и проявляя по полной бдительность и осторожность, но не пешком, а как-нибудь на колёсах. Может, удастся отыскать подходящий путь.

Не хотелось сдаваться, совершенно не хотелось. А благополучно прошедшие ещё один день и ночь только укрепили надежду.

Опять встретили местных животных, но других, ранее не виденных, и явно не хищников. Заметили их издалека.

Деревья стояли редко, зато кустарник разросся густо, плотный, но не высокий. Он словно забором огораживал небольшую поляну, залитую солнечным светом. На ней расположились животные.

Скорее всего те паслись, щипали траву и листья и больше всего напоминали из земной фауны оленей или антилоп. Не слишком крупные, на высоких тонких ногах. Длинные подвижные шеи, изящные головы, украшенные двумя парами коротким прямых рогов. Одна ‒ на макушке между ушей, другая ‒ на покатом лбу.

Не стали подходить близко, боясь спугнуть, наблюдали какое-то время, и окружающий мир опять казался идиллией. Такой спокойный, такой добрый. И эти животные, отдыхающие беззаботно, наслаждающиеся жизнью. Но, похоже, они всё-таки почувствовали близость чужаков, направленные на них любопытные взгляды.

Сначала один замер, напряжённо вытянув шею. Только головой крутил, внимательно осматриваясь по сторонам, и прядал ушами. Потом и другой, а следом и остальные. Оторвались от еды, застыли статуями. Стоп-кадр, заморозивший время. А затем, словно кто-то кнопку нажал, опять запустив действие.

Животные мгновенно сорвались с мест, все одновременно, как по команде. Метнулись через кусты, дальше ‒ в заросли. Только негромкие шелест и треск, оборвавшиеся внезапной тишиной. И пусто, будто никого никогда и не было.

На той самой поляне и устроили привал. Наташа подошла к Кондру.

‒ Как нога?

‒ Так себе.

За ночь Наташиными стараниями опухоль спала, но колено плохо гнулось, даже под действием обезболивающего, и Кондр прихрамывал всю дорогу, и остальные прекрасно видели, что переход даётся ему непросто. Так зачем спрашивать про очевидное?

‒ Потерпи. Завтра к вечеру дойдём до вездехода. Должны дойти.

«Потерпи». Словно у него есть выбор?

‒ Если надо, я ещё укол сделаю.

‒ Не надо пока.

Боль не донимала, просто неудобно и утомительно. Гораздо больше раздражали недовольные физиономии вокруг, пристальные взгляды, вроде бы и сочувственные, но, наверняка, в душе мало кто не высказывал претензии: «Это Кондр по большей части виноват, что приходится возвращаться. Потому что отпустил Самира одного. Потому что наткнулся на хищного зверя». Но он переживёт.

Пусть отвезут в безопасное место, лучше даже переправят обратно сквозь портал, а сами могут пилить дальше ‒ на подвиги. Торий уже и план составил.

‒ Сначала на базу вернёмся, ‒ вещал самоуверенно. ‒ Попробуем ещё оттуда с 2Б связаться. Там приёмник сильнее. И отследить местонахождение вездехода можно.

Кондр не слушал, действие лекарства проходило, и нога начинала ныть. Наверное, если бы не пришлось топать целый день, всё бы давно прошло, а тут ‒ серьёзная нагрузка плюс усталость. Боль не слишком сильная, можно было бы не обращать внимания, если бы хоть с небольшими перерывами, а не постоянно. Нервы в непрестанном возбуждении, и начинаешь злиться без причины. А у Кондра и так настроение не очень.

Зря от укола отказался, когда Наташа предлагала, а просить не хочется, времени-то всего ничего прошло.

Когда дежурства на ночь распределяли, Кондра решили не напрягать. И это тоже разозлило: совсем за убогого считают? Словно он полтора часа бодрствовать не сможет. Словно обязательно надо лагерь дозором обходить. Ещё и пацан сунулся, братишка Фео.

‒ Я могу за него отдежурить.

Кондр глянул неприязненно.

‒ Обойдусь как-нибудь без твоей благотворительности.

А Наташа догадалась, похоже.

‒ Кондр, давай всё-таки укол сделаю. Ты целый день шагал. Если сейчас ещё не больно, потом, наверняка, станет. К ночи всегда обостряется.

Голос такой добрый, заискивающий, будто с психом разговаривает, и Кондр едва не ляпнул: «Не надо! Тоже обойдусь!» Но сдержался. Отсидел своё дежурство первым. Всё равно бы не заснул, пока боль не утихла. Да и остальные не спали, долго ворочались.

А весь следующий день тоже топали, топали. Прежней дорогой или другой ‒ никто бы не сказал точно. Лес и лес кругом, деревья не различишь, тем более если ни пород, ни названий не знаешь.

Особенно два вида притягивали взгляд, настолько противоположные, что казалось их специально вывели ‒ исключительно для контраста.

Одни ‒ высокие, прямые, напоминающие нацеленные в небо стрелы. Ветки почти не расходились в стороны, словно прижимались к стволу, и листья узкие, плотные, вытянутые, похожие на иголки земных хвойных, только не зелёные, а буровато-красные.

И другие ‒ с мощными морщинистыми стволами. Толстые ветви широко растопырились, переплелись с соседними, так что не поймёшь, где заканчивалось одно дерево, и начиналось другое. Будто одна огромная крона на нескольких подпорках. И листва не менее странная. Такое впечатление создавалось, будто на ветках развешены обрывки верёвок, ветошь и старые тряпки. Хотя, может, это вовсе и не листва была, а другие растения: мох, лишайник, лианы.

Солнце садилось, а путники как раз двигались в сторону заката, навстречу лучам, расчерчивающим лес по диагонали. Регина поглядывала на экран навигатора, на котором яркой красной точкой пульсировал сигнал радио-маячка с вездехода. До него совсем немного осталось. Ну, полчаса. Или ещё меньше. Не терпелось дойти наконец-то, старательно высматривали его впереди. Поэтому почти все одновременно увидели между деревьями, не машину ‒ нет. Человеческую фигуру.

Кто-то стоял неподвижно, словно давно уже поджидал их. Не определить кто. Против солнца ‒ не различишь подробности, лица толком не видно. Просто подсвеченный со спины силуэт.

Наверняка, участник из команды 2Б. Антон, например. Сам их нашёл, направился навстречу. Вездеход-то совсем недалеко.

Ну да, очень похож на Антона. Ростом, сложением, шевелюрой, отливающей рыжиной в солнечных лучах. Он не стал кричать издалека, решил дождаться, когда они подойдут ближе. Зато хотел помахать им рукой. Поднял её, до того спокойно висевшую вдоль тела, но не вверх, вытянул перед собой.

‒ Назад! ‒ заорал Торий, но его крик перекрыл мощный грохот. Раскатился по зарослям, сотрясая воздух. Уже слышанный совсем недавно, поэтому никто не перепутал.

‒ А? ‒ выдохнул Герман вопросительно, пошатнулся, взмахнул руками, словно попытался ухватиться за что-нибудь, лишь бы не упасть. Не нашёл ничего и медленно осел на землю.

Новый грохот, ничего не изменивший, только ненадолго наполнивший лес шумом, и сразу ещё один ‒ в ответ.

Торий не стал выцеливать, просто выдернул из кобуры пистолет, выстрелил, хоть куда, намереваясь выиграть лишний момент. Чтоб до остальных дошло, чтоб не стояли истуканами, и чтобы тот, неизвестный, испугался за свою жизнь и поспешил спрятаться. А сам метнулся к ближайшему дереву, по дороге толкнув Наташу. Она не удержалась на ногах, растянулась в траве, но не стала вскакивать, поняла.

Торий оглянулся, проверяя остальных. Иви тоже стояла, прислонившись к стволу, сжимала оружие в руках, спокойная и сосредоточенная. Она знала, как себя вести.

Остальные просто ввалились в ближайшие кусты. Фео загораживала Диньку, доставала пистолет. Торий предлагал его Марку, но тот отказался, сказал, что никогда не имел дела, не представляет, как пользоваться. А у Кондра ‒ колено. И Пак тут же, рядом. Запоздало вспомнил, что и он вооружён, возился с кобурой. Торий не увидел только Регину.

Она-то где? У неё последний пистолет, и стреляет Регина довольно сносно. В отличие от тех двух, в кустах. Зато у тех двух ещё неубитая вера в идеалы и в то, что они способны сделать мир лучше. Плюс ответственность за тех, кто дорог. Таких ничто не остановит.

Противник никак не проявлял себя, тоже затаился в зарослях. А, может, отступил, решил обогнуть с фланга. Лес позволяет пробраться незаметно. Если он один ‒ не так страшно. Достаточно и самим отступить, найти укрытие.

Они не так давно проходили мимо нагромождения каменных глыб и плит, между которыми виднелись довольно большие щели. Можно засесть там, и подступиться к ним незаметно окажется невозможным. Но если противников много? Если они только и дожидаются малейшего шевеления, чтобы открыть огонь?

Вскинув руку с пистолетом, Торий обменялся взглядами с Иви, качнул головой в сторону затаившегося врага.

‒ Проверим?

Девушка согласно кивнула в ответ.

Торий на мгновенье высунулся из-за дерева, выстрелил, опять не метясь, надеясь на ответный выстрел. Так и случилось. Пуля щёлкнула по стволу, щепки разлетелись в стороны. Высоко слишком. С той стороны явно не снайпер. Но и у них ещё те специалисты. Даже по поводу Иви нет уверенности, что ей за время учёбы приходилось иметь дело не только с мишенями.

Хотя среагировала она правильно, заметила, откуда стреляли, ответила прицельно, раз, другой. Ещё и Пак сообразил, не поднимаясь, прямо сквозь кусты. И сам едва не поплатился. Грохот, сдвоенный. Значит, нападавший не один. Первый выстрел по дереву, за котором пряталась Иви, второй ‒ по кустам.

Динька опрокинулся на спину. Но тут же поднялся. Видимо, просто испугался, отпрянул, не удержал равновесия. Фео развернулась резко, тоже едва не упала, но убедилась, что братишка целый, а губы всё равно подрагивали от страха.

‒ Динь, спрячься. Отодвинься дальше.

Торий посмотрел на Наташу.

‒ Забирай тех, кто без оружия. И отходите. Отходите назад. Куда-нибудь. Найдите место понадёжней.

‒ А вы?

‒ А мы разберёмся. Тут. Не думаю, что тех много. Иначе бы чаще стреляли.

Наташа отползла осторожно. Пацан упёрся сначала: он с сестрой останется. Но та рыкнула сквозь стиснутые зубы:

‒ Динь!

И хватило.

Торий опять высунулся из укрытия, опять выстрелил, отвлекая внимания, развернулся, перекатившись спиной по стволу, бросился к соседнему дереву. И загремело, почти без перерывов. А в голову пришло, запоздало, что надо было отправить кого-то вооружённого с остальными, чтобы они уж не совсем беззащитные. Тут бы справились и втроём, или даже вдвоём с Иви. Потому что противников, скорее всего, тоже двое. Максимум трое. А вдруг всё-таки есть и ещё кто-то, до поры не выдавший себя, отправившийся в обход?

* * *

Регина, пригнувшись, бежала сквозь заросли. Грохот выстрелов слишком громок, даже издалека хорошо слышен. Поэтому нестерпимо хотелось заткнуть уши, чтобы хоть немного отстраниться от происходящего, внушить себе, что всё совсем не так как есть на самом деле.

Она на подобное не подписывалась! Ей говорили, будешь наблюдателем: посматривай за всеми внимательно и докладывай о происходящем. Обо всём. Прибор связи в разобранном виде легко помещался в кармане. Достаточно ненадолго отделиться от команды. Потому что остальные не должны знать о её особом задании.

Но оно же не особенное, самое обычное. Было. Поначалу было. Не напрягало особо, не требовало напряжённых усилий и не пугало, совсем-совсем не пугало. А потом погиб Самир, свернул шею.

Ребята из команды заверили, что это просто несчастный случай: парень полез вверх по крутому склону, сорвался и неудачно скатился вниз. А зачем он полез, зачем? Ни у кого не нашлось убедительных объяснений.

Значит, никакая это не случайность. Самир — не дурак, чтобы без цели скакать по кручам. Может, он спасался от такого же зверя, который позже напал на Кондра и Фео. Для него люди ‒ добыча, нижняя ступень в пищевой пирамиде, а Регина не желала быть ничьей едой.

Их убеждали, что в данном мире нет даже крупных животных, а людей ‒ тем более. И что? Как она и говорила. Не просто человек, а вооружённый, намеревающийся убить их всех. Оказался на пути, когда никто не ждал, и сразу выстрелил, ничего не объясняя, не сказав ни слова. Это не галлюцинация, не выдумка, это реальность, самая настоящая реальность, и Регина не согласна в ней оставаться.

Её обманули, заверив в личной безопасности и несложности задания, а, значит, договор отменяется. Теперь у неё нет ни перед кем никаких обязательств, есть только одно стремление ‒ поскорее убраться прочь.

Навигатор по-прежнему у неё в руках, красная точка на экране сияет ярко, до вездехода по его показаниям остаётся совсем чуть-чуть. Он бронированный, стёкла повышенной прочности, выстрелы в нём не страшны, а водить Регина умеет. Она заберётся внутрь, заблокирует двери, подождёт немного. Если остальные скоро не придут, она рванёт отсюда. До базы, сквозь портал. Назад-назад-назад.

Она издалека разглядела машину среди зарослей. Отправляясь в пеший путь, они не стали её замаскировывать, прикрывать ветками или ещё как-нибудь. Им не нужно было прятаться. Тогда. Они не знали ещё, насколько здесь вовсе не так спокойно и пустынно, как кажется на первый взгляд.

Полянка ‒ не полянка, но деревья здесь словно специально раздвинулись в стороны, оставив небольшое открытое место, удобное для стоянки и ночёвки. Вот и след от костра. До вездехода всего несколько шагов.

Регина запыхалась, и в боку покалывало. Не потому что ей тяжело бегать, а потому что… потому что тут лес. Приходится внимательно смотреть вниз, чтобы не запнуться, не подвернуть ногу на какой-нибудь неровности, и в то же время осматривать по сторонам. А ещё тут ‒ опасно.

Перед самой поляной носок правого ботинка зацепился за что-то, прячущееся в траве, похожее на натянутую поперёк пути верёвку. Страх накрыл холодной волной, до мороза по коже, до остановки дыхания. И сразу столько предположений возникло, самых ужасных. Сейчас сработает ловушка, сверху упадёт сеть, стрела или что-то другое убийственно острое вылетит из зарослей, чтобы пронзить тело, или мина взорвётся прямо под ногами. Но ничего подобного не произошло. И не верёвка это, тонкий гибкий корень, частично вылезший на поверхность.

Регина не стала выпутываться, изо всех сил дёрнула ногой, вырывая корень из земли. Крошечные комочки почвы разлетелись в разные стороны, совсем мелкие корневые отростки порвались. Ну что? Так им и надо. Всего несколько шагов, и Регина окажется возле вездехода, распахнёт дверь, юркнет в салон на место водителя. Всего несколько шагов.

‒ Опа на!

Она появилась на поляне не одна. Одновременно с ней с другой стороны обрисовался парень. Вышел из-за дерева, совершенно незнакомый, увидел Регину и улыбнулся, широко и чуть кривовато.

‒ Вот это приятный нежданчик.

Он наклонил голову сначала к одному плечу, потом к другому, не спуская с девушки глаз. Осматривал её тщательно и заинтересованно. На мгновенье сложил губы в трубочку, кажется, причмокнул, а потом улыбнулся ещё шире ‒ во весь рот, отчего тот только сильнее скривился. Регина тоже, не отрываясь, пялилась на парня, насторожённо ловила каждое мелкое движение.

Он не очень высокий, но крепко сбитый, одежда замызганная и пообтрёпанная, будто парень давно уже шастал по лесу. Но, скорее всего, так и было. Отросшие волосы спадали на лоб слипшимися сальными прядями, а выражение на лице и во взгляде ‒ такое же грязное, сальное.

‒ Да ты не бойся, плохого не сделаю. Я девушек люблю. Особенно пухленьких. Есть за что подержаться. Прямо как раз в моём вкусе.

Он двинулся к Регине. Та сначала отступила назад, хотела сорваться с места и бежать, потом вспомнила про вездеход. В нём надёжней, и он совсем рядом. А если убегать, наверняка, парень её догонит. И ещё вспомнила, про кобуру на бедре, нащупала её, не глядя, выхватила пистолет.

‒ Не подходи! ‒ наставила на парня.

Тот замер на мгновение, глянул озадаченно.

‒ Да ладно. Чего ты? ‒ воскликнул миролюбиво, приподнял руки, развернул раскрытыми ладонями к Регине. ‒ Я же к тебе по-хорошему, а ты сразу стволом махать. А ведь ничего такого. Ты женщина, я мужчина. Всё естественно. ‒ Он не затыкался ни на секунду, говорил и говорил, вполне так спокойно и задушевно, словно рассчитывал на ответные понимание и сочувствие. ‒ Мы же здесь давно уже. Да и до этого ‒ тоже. А знаешь, как осточертело воздержание. Я разве о многом прошу?

И одновременно приближался. Регина сама двигалась боком к вездеходу и не сразу это заметила. Ещё и бесконечный поток слов отвлекал. А когда осознала, опять крикнула:

‒ Не подходи!

Руки дрожали, и пистолет ходил ходуном. Но не из-за нерешительности, от напряжения. Если этот урод думает, что Регина не выстрелит, он глубоко ошибается.

Да, раньше ей никогда не приходилось целиться в живого человека, но раньше и не возникало такой ситуации, как сейчас. И он… Какой же он человек?

‒ Не подходи! Понял? Убью.

‒ Ну вот чего ты? ‒ протянул парень почти жалобно. ‒ Ну…

И всё равно шагнул к Регине.

Она надавила на «спуск». Скорее всего, неосознанно, даже не успев задуматься и принять решение.

Но выстрела не получилось. Вместо него ‒ глухой щелчок, а крючок под пальцем прошёл только половину пути.

Регина растерянно уставилась на пистолет, опять надавила на «спуск», со всей силы, и сразу ещё раз и ещё, вздрагивая с каждым новым бесполезным щелчком.

Парень не стоял, не ждал, подскочил стремительно, безбоязненно обхватил дуло ‒ Регинин взгляд будто приковало к ладони в тёмных разводах, к полоскам грязи, набившейся под неровно обломанные ногти ‒ легко выдернул пистолет из девичьих рук.

‒ С предохранителя забыла снять, ‒ заметил с мягким упрёком, и опять растянул рот в особенной своей кривоватой улыбке, почти добродушной, и в то же время до омерзения плотоядной.

Между ними оставался всего шаг ‒ слишком близко. И Регина могла легко разглядеть щербинку по краю одного из передних зубов, трещинки и влажный блеск на обветренных губах и даже каждое слово, срывающееся с них. Тоже увидеть, в чёткой артикуляции, а не только услышать, прозвучавшее с ласковой заботливостью:

‒ Что же ты? Растерялась?

Это не забота, это издёвка, тьма, прячущаяся за радужным сиянием, игра кошки с мышкой.

Регина метнулась прочь. Уже не к вездеходу, просто прочь. Но парень успел поймать её, ухватил за локоть, резко рванул к себе, разворачивая.

Девушка впечаталась в него спиной. Парень обхватил её поперёк груди, притиснул к себе, с силой. Регина ощутила его глубокий судорожный вдох, и забилась, заёрзала, пытаясь выскользнуть, вцепилась в его руку, отрывала её от себя. И ещё ощутила ‒ твёрдый болезненный тычок в бок. Дуло пистолета ткнулось под рёбра, и сразу раздался щелчок предохранителя. Он показался чересчур громким, почти как выстрел с глушителем, совпал с отрывистым, резким:

‒ Тихо!

И оглушил. Регина замерла, а парень прижался щекой к её волосам, проговорил, опять добродушно:

‒ Ну ты чего? Не убудет от тебя. А, может, ещё и понравится. Я не обижу, если хорошо вести себя будешь. Не драться, не брыкаться. А то ведь мало ли ‒ палец случайно сорвётся, нажмёт. Ты же не хочешь, чтоб пистолет выстрелил? И не орать. Хотя… орать можешь. Я не против.

Его губы почти дотрагивались до уха. Точнее, дотрагивались всё-таки иногда, и Регина внутренне вздрагивала от каждого едва ощутимого прикосновения, пыталась отстраниться, наклоняя голову к плечу. Но чужая щека по-прежнему прижималась к волосам, следуя за движением, близкое дыхание обдавало неприятным запахом давно нечищенных зубов, к которому примешивался ещё и едкий запах пота.

Живот сводило от страха и отвращения, к горлу поднимался кислый комок.

‒ Ну вот и умница, ‒ вкрадчиво произнёс парень. ‒ И дальше не дёргайся, будь паинькой. ‒ Умолк на несколько мгновений, а потом заговорил дальше: ‒ Какие у тебя кудряшки забавные. Щекотные, ‒ наверное, он опять улыбнулся. Регина не видела, но слышала эту улыбку. Перестал прижиматься щекой, чуть отстранился, дунул на волосы.

Дыхание опять коснулось уха, а ещё ‒ шеи. И вдруг стало чересчур осязаемым, материальным. Влажные губы жадно приникли к коже, рука, обхватывающая туловище, надавила ещё сильнее, сдвинулась немного вверх. Регина не выдержала: вскрикнула, отчаянно рванулась, собрав все силы.

Грохнуло. Но не так громко, как обычно. Звук получился приглушённым, словно утонул в чём-то мягком и плотном. Регина вздрогнула всем телом. Парень понял, отчего. Да и какие могли быть сомнения? Скривился недовольно, отпихнул её от себя.

Регина упала, но не почувствовала боли от удара об землю. Другая, слишком сильная, разрывала нутро, полыхала огнём под рёбрами, мешала дышать. Широко открытый рот судорожно втягивал воздух, но он твёрдым комком застревал в горле, не проходил дальше. Регина цепляясь пальцами за траву, сжималась и выгибалась, стараясь протолкнуть его в лёгкие. Не получалось.

‒ Ну и что ты сделала? ‒ заорал парень. ‒ Что ты сделала, дура? Всё испортила. Ну какого ж тебе понадобилось вырываться? А? Я же по-хорошему хотел договориться. Даже не ударил тебя. А ведь мог. ‒ Он вскинул руку с пистолетом, направил его в сторону Регины. ‒ Сама виновата. ‒ Указательный палец надавил на спусковой крючок, рука дёрнулась от отдачи, а когда грохот выстрела умолк, снова прозвучало негодующее: ‒ Дура.

Глава 16. Не такой, как все остальные. Филин

Он не успел, нигде не успел. Даже предположить не мог, что эти отморозки так быстро наткнутся на одну из новых команд, и что предварительно они объединятся. Дошло до них наконец-то, что надёжней держаться вместе. Как же не вовремя.

Вообще-то он и не обязан был особо вмешиваться, но…

Существуют ведь не только задания от посторонних, которые взялся выполнить, но и собственные установки, моральные нормы.

Филин предполагал, что новые группы забросят совершенно в другие места, подальше от своеобразной первой команды. А они оказались почти под носом. Или слишком обострившиеся чутьё его подопечных, в конец обозлённых, отчаявшихся, уже долгое время нормально не жравших, не живших, а с трудом выживавших, сразу вывело тех на…

Едва не произнёс мысленно «добычу». И, видимо, не случайно. Ведь так и получилось.

На очередном сеансе связи докладывать было не о чем. Филин не пастушья собака: сгонять оставшихся в кучу и сторожить день и ночь, чтобы опять не разбрелись. Да те и не овечки. Расслабился, честно говоря, отчасти даже забил на обязанности. Не бегать же за каждым, не проверять: жив тот ещё или уже ‒ «того». Есть же вшитые под кожу датчики. Сигнал пропал ‒ значит, не о ком больше сигналить.

Но с него и не спрашивали отчётов, только сообщили о том, что ещё две команды заброшены. И как-то не по себе стало, поганенько. Те ведь тоже, наверняка, не представляли, что ждёт их здесь на самом деле, а Филин уже представлял. Но он и предположить не мог, что его подопечные отморозки слишком быстро узнают о вновь прибывших и объединятся. Чтобы…

Разве адекватному человеку предугадать, какие мысли могут возникнуть в извращённых мозгах. Ну, понятно, если бы не захотели упустить возможность наконец-то поесть по-нормальному, попросить еды, пусть даже отобрать. Но зачем вот так? Словно эти новенькие в чём-то виноваты.

Филин опоздал, в тот раз сильно опоздал. Стоял ‒ солнце светило, буроватая трава по щиколотку, густая, ветер в листве шелестел ‒ и смотрел прямо перед собой. Он уже увидел, но подробно разглядывать совсем не хотелось. А уйти не получалось. Стоял и стоял. Словно навеки застрял в одном мгновении, неестественно длинном. И объёмном. Общем на две реальности. Вот эту, настоящую, и какую-то ещё. Тоже ‒ с лежащими в траве неподвижными телами, с багровыми брызгами и пятнами на одежде, с выражением удивления и боли на застывших лицах.

Или не в траве? На полу. Вместо просветов между деревьями ‒ окна. И одежда на лежащих другая, не походная. Белого слишком много. А на нём особенно хорошо видна кровь. Ярко-ярко.

Реальности будто наслаивались друг на друга: визуальным рядом, состоянием, эмоциями. И Филин находился в обеих сразу, и какое-то время даже не мог разобрать, какая же из них истинная. Где он вообще, и что с ним?

От неопределённости земля уходила из-под ног, мысли растерянно метались. Он и сам будто бы начал распадаться на две части. Жуткое ощущение.

Но он, пожалуй, догадывается, что происходит. Надо скорее избавиться от этого состояния, не дать сознанию окончательно разрушиться, выбраться из странного провала во времени и пространстве. Но как?

Сосредоточиться. Надо сосредоточиться, почувствовать себя, вновь осознать собственную материальность и целостность.

Филин стиснул кулаки. Изо всех сил. Ногти безжалостно впились в ладони, и боль, пробившись до мозга, привела в себя, вернула в действительность. Филин глубоко вздохнул, зажмурился, сдавил руками виски.

Неужели и до него добрались? Значит, и он не настолько неуязвим. А ведь был уверен: неведомой силе не проникнуть ему в сознание и уж точно никак на него не повлиять.

Нет. Это просто временная слабость. Слишком сильным оказалось впечатление от того, что он здесь увидел. Не стоило поддаваться эмоциям.

Он торопливо развернулся, зашагал прочь, старательно не пропуская в сознание недавно безраздельно господствовавшие в нём мысли, нарочно думал о другом.

Отморозки забрали машину. Он нашёл чёткие отпечатки шин, глубоко вмявших траву в рыхлую землю. Зачем она им? Куда собрались? Просто покататься? Или узнали ещё об одной команде, захотели и тех найти?

Надо успеть раньше. Пусть даже на своих двоих. Пешком пробираться по лесу даже удобней. Надо…

В сознании внезапно возникло имя. Серж Карцукевич. Откуда оно? Филин попробовал отмахнуться ‒ не до него ‒ но то с упорством вспыхивало сигнальной лампочкой, вертелось на языке. Даже проговорил его вслух.

Незнакомое, совершенно. Ну, может, и слышанное когда-то давно, один раз. Или вычитанное. Да что за бред? И ещё какие-то имена, не столь явственные, короткими отзвуками. Тоже не знакомые, никакого отношения к Филину не имеющие.

Да, сейчас он пользовался исключительно прозвищем, настоящее имя давненько уже не произносилось, но Филин его прекрасно помнил. Айк Гольденберг. Ничего общего ни с каким Сержем, даже отдалённого сходства не существовало.

А, может, раньше у него действительно было другое имя? До того, как.

Он ведь смутно помнил прошлое. Сказали, побочный эффект. А ещё сказали, что в нём и не существовало ничего такого, чтобы печалиться о воспоминаниях. Слишком яркое и значительное точно не забылось бы. Самая обычная жизнь. Самая серая. Последнее Филин уже от себя добавлял.

Родители, детский сад, школа. Почему-то совсем не жалелось, что всё это провалилось в тёмные глубины памяти, утонуло безвозвратно. Даже если тогда он был Сержем Карцукевичем, да и чёрт с ним. Сейчас он Айк Гольденберг, точнее, Филин, и у него есть чем заняться, помимо разгадывания причин навязчивых мыслей. Вот о чём действительно жалелось, так это о том, что у него нет машины. Хотя бы мотовездехода.

Конечно, он более вынослив и менее подвержен усталости, чем большая часть людей, сможет, хоть целые сутки шагать и даже бежать без отдыха, только вот скоростью с автомобилем ему не сравниться. Поэтому, как бы ни хотелось успеть, он опять опоздал.

Всего на несколько минут. Вроде бы совсем мало и не так уж важно. Но в данном случае ‒ всё равно что если бы пришёл через день. Или даже через год. Не нагнать, не исправить.

Сначала раздался один выстрел, совсем рядом. Филин прибавил шаг, уже увидел вездеход и стоящего поблизости от него Кривого, и тут раздался второй выстрел, а сразу за ним злое и обиженное: «Дура!»

Кривой стоял над распростёртой на земле девушкой и что-то раздражённо объяснял ей, активно жестикулируя. Но она вряд ли его слышала. Лежала совершенно неподвижно. Или без сознания, или мертва. Кривой, наверняка, об этом знал, но не останавливался, выговаривал и выговаривал. Он всегда отличался излишней болтливостью. А прозвище своё получил из-за маленькой особенности во внешности ‒ несимметричности лица. Глаза у него разного размера. Он или постоянно прищуривал один, или тот действительно был меньше. И улыбка неровная. Один угол рта всегда заползал выше.

Кривой настолько увлёкся своим монологом, что совершенно не заметил появления Филина. А тот не стал окликать, предупреждать о своём прибытии. Ещё чего? Филин и раньше не испытывал к этим уродам ни жалости, ни сочувствия, а после того, что они сотворили с другой группой, разговор планировал короткий. Без слов.

Подкрался со спины, обхватил за шею, зажал, наклонил назад, заставив выгнуться и с силой всадил лезвие снизу-вверх в поясницу, правее от позвоночника. Удерживал, пока Кривой не перестал дёргаться и полностью не ослаб, а после отшвырнул в сторону, подальше от девушки, подошёл к ней, наклонился.

Она кудрявая, рыженькая, немного полноватая. Два кровавых пятна на одежде: на правом боку и на груди, слева, там, где сердце. Понимал, что бесполезно, но всё-таки попробовал нащупать пульс на шее. Ясно, что не нашёл.

И опять всплыло имя ‒ Серж Карцукевич. Почему? Он тоже был рыжим и толстым?

Да хватит уже думать неизвестно о ком!

Клинок по-прежнему торчал из запястья. Не убирался сам без мысленного усилия. Сначала его нужно обтереть, чтобы не тащить внутрь всякую гадость. Для этого Филин воспользовался чужой одеждой. Может, и не совсем порядочно, но хозяйке уже без разницы, а на Кривом слишком много грязи, да и сам не слишком чистый. Ну а теперь можно и скомандовать.

Лезвие задвинулось внутрь руки. Почти ничего незаметно, лишь тонкий разрез на запястье, прикрытый кожной складкой. Обычно Филин носил ещё и специальный широкий браслет, чтобы совершенно не привлекать внимания к этой своей анатомической особенности. Но здесь-то зачем?

Да-да-да, он не так прост, как кажется на первый взгляд. Филину даже нравилось, что чисто внешне он производил впечатление самого обычного парня, не слишком-то физически крепкого и не показательно крутого. Приятно было наблюдать за удивлением окружающих, когда им открывались его маленькие секреты. И скрытый клинок, вживлённый под кожу, тонкий, но суперпрочный, вылетающий наружу по мысленному приказу ‒ далеко не единственный.

Ещё у него есть электрические органы, искусственно созданные аналоги тех, что имеются у некоторых рыб, например, у угрей или скатов, способные вырабатывать высокое напряжение. Такой встроенный «электрошокер», очень полезный для самозащиты. Но и для нападения тоже. Убить не убьёт, но на время парализует.

Филин отличается от остальных людей. Он особенный. Более совершенный, более продвинутый по части сил и возможностей. Почти суперчеловек, только не придуманный, а вполне реальный.

Он потому здесь и оказался. Типа проверки, в экстремальных условиях. И даже сомнений не возникло, когда предложили. Полная уверенность, что он справится, из любой ситуации выкрутится. И то, что окажется среди тех ещё отморозков и моральных уродов, его не испугало, нисколько.

Их вытащили из тюрьмы, малолетних преступников. Набрали отбросов, потому что не жалко, наплели, что скостят срок или вообще выпустят, когда они вернутся. И, скорее всего, ещё чего-то наплели, но никак не правду. Что запустят в другой мир, словно партию лабораторных крыс, и будут смотреть: выживут ‒ не выживут и как долго протянут.

Даже видимость особой подготовки создали, обеспечили походной одеждой, запасами продовольствия. А потом выкинули в незнакомый мир мощным равнодушным пинком.

Никто и не думал об их возвращении. Только Филину достались особые привилегии и доступ к аппаратуре, возможность послать сигнал об открытии портала.

Его отправили в качестве присутствующего наблюдателя, дополнительно к датчикам, вживляемым в обязательном порядке любому заключённому. По тем можно было только отследить местонахождения и определить, жив носитель или мёртв, а Филин подробно докладывал о происходящем.

Никто другой с этой обязанностью не справился бы, давно бы прикончили. Они и между собой разборки устроили, как только поняли в какой заднице оказались, срывали злость друг на друге. И с Филином пытались разделаться, только обломались быстро. К нему незаметно не подкрадёшься, и на чужую угрозу ему есть чем ответить, и предельно ясно, кто при этом в накладе окажется. Поэтому быстро признали его исключительность и особое право, и отступились. А он и не сомневался, что так будет, и сейчас намерен не только наблюдать со стороны, вмешаться.

Вдали по-прежнему звучали выстрелы. Вторую команду не удалось застать врасплох.

Филин подобрал с земли пистолет, обронённый Кривым. Давно он не держал в руках огнестрела. Пальцы обхватили прохладную ребристую рукоять, и это касание показалось каким-то особенным, значимым. Восприятие сосредоточилось в сжимавшей оружие ладони.

И опять нахлынуло странное ощущение, особенно при взгляде на рыженькую, пустыми глазами смотрящую в небо, на бурые пятна у неё на одежде. И опять реальность поплыла, пытаясь унести куда-то. Филин вскинул руку, прицелился в один из древесных стволов, указательный палец лёг на спусковой крючок, надавил легонько.

Да что с ним? Захотелось пострелять просто так? Но и без того патронов немного.

Он опять подошёл к девушке, осмотрел кобуру, вытащил два запасных магазина, засунул в карман и снова углубился в заросли. Может, хоть теперь он не опоздает?

Лес отвечал отзвуком на каждый выстрел, будто тоже участвовал или пытался заучить наизусть происходящее и вспоминать потом, когда больше никого постороннего не останется. Филин легко определял направление по слуху. Стреляли с двух противоположных сторон, по нескольку стволов на каждую группу. Звуки накладывались друг на друга. Он не мог точно сказать с какой стороны, кто, но достаточно увидеть, чтобы определить. Своих-то питомцев Филин легко отличит от кого угодно. И вышел он удачно, ближе к ним.

Его не заметили, потому что не ожидали, и Филин без особого напряга снял одного стрелка. И, кажется, никто толком ничего не понял, что это был за выстрел неизвестно откуда, прозвучавший в случайное мгновенье тишины, после которого раздался короткий вскрик, и кусты затрепыхались, когда в них рухнуло тело. А потом и второй словил пулю. Не от Филина. От кого из тех, новеньких. Обозлился, забыл про осмотрительность, подставился. Ну и заработал. Немного постоял, пошатываясь, попытался ещё раз вскинуть руку и выстрелить, но только взмахнул пистолетом, прежде чем тоже повалиться на землю.

И тишина воцарилась, настороженная, напряжённая. В такую вслушиваешься с недоверием, ожидая подвоха.

Филин не стал обнаруживать своего присутствия. Во-первых, не уверен был, что из отморозков никого в живых не осталось, во-вторых, никакой гарантии, что и другие, увидев его, тут же не пристрелят, приняв за одного из напавших на них уродов. И объяснить ничего не успеешь, слушать не будут, не захотят зря рисковать. Поэтому он затаился до времени, отодвинулся подальше, чтобы его случайно не заметили, и наблюдал. Как ему и полагалось.

Какое-то время ничего не менялось, та же тишина, наполненная ожиданием. Оно, словно аромат, разливалось в воздухе и чувствительно давило на нервы. Так едва заметный запах дыма сообщает о приближающейся катастрофе ‒ лесном пожаре.

Наконец кто-то из новеньких осмелел, перебежал от одного дерева к другому, не решаясь сразу открыто выйти. Филин почти не успел разглядеть. Только определил ‒ точно парень, довольно высокий и крепко сложенный. Наверняка, он и подстрелил второго отморозка. А потом тот всё-таки вышел, внимательно вглядываясь в заросли напротив, двинулся вперёд, добрался до нужного места, удостоверился, что ничего больше не угрожает. Тогда и остальные появились. Ещё один парень, с ярко выраженной азиатской внешностью, и две девушки. Они по-прежнему держали оружие наготове.

Эти четверо переговорили о чём-то, а затем трое отправились в одну сторону, а высокий в другую. Скорее всего, к вездеходу. Именно ему и лучше всего показаться. Выглядит адекватным и уверенным, не станет палить сдуру.

Филин засунул пистолет за спину, за ремень на брюках, и неторопливо двинулся навстречу, готовый в любой момент поднять руки, продемонстрировав свою безоружность и мирные намерения. Вышел на открытое место, чтобы парень заметил его издалека. И тот, увидев незнакомого человека, предсказуемо вскинул пистолет.

‒ Стой! Или выстрелю.

‒ Я стою, ‒ Филин послушно замер с задранными руками.

Парень смотрел на него поверх пистолетного ствола, взгляд пронзительный, недоверчивый, изучающий, но выражение на лице просто сосредоточенное, ни страха, ни ненависти, и сам не особо дёргался, уверенно держал оружие двумя руками.

‒ Я не с ними, ‒ сообщил Филин, кивнул в сторону пристреленных отморозков. ‒ Точнее, с ними, но не такой как они. Я ‒ наблюдатель. От проекта.

‒ А они?

‒ Заключённые. Согласились на участие ради досрочного освобождения.

Парень медленно приближался, по-прежнему держал Филина на прицеле, а тот торчал на месте и рук не опускал, добросовестно отвечал на каждый новый вопрос.

‒ И много их?

‒ Почти уже никого не осталось.

‒ Почему? Ты их прикончил?

‒ Я наблюдатель. Говорю же. Стараюсь не связываться, если не провоцируют. Они сами друг друга. Из тюрьмы же. Ну и зверюги местные постарались. Не познакомились ещё с ними?

По тому как у парня сдвинулись брови и напряглись желваки на скулах, Филин понял, что познакомились.

Интересно, кто им попался? Лысый, землистый, у которого шкура в складках? Здесь и другие водятся. И ещё… Филин задумался: выкладывать ли сразу всё, о чём узнал точно и пока только предполагал? Но парень решил за него, задав новый вопрос:

‒ Так вы здесь давно?

‒ Ну да, ‒ Филин с трудом подавил желание усмехнуться. ‒ Намного дольше вас.

‒ А нам сказали, что мы первые, кто уйдёт далеко от порталов. Вглубь территории, ‒ парень произнёс эти слова слишком тихо, совершенно не заботясь о том, расслышит ли их собеседник, и слишком медленно, будто бы сам пытался вникнуть в содержание.

‒ Сказать можно, что угодно, ‒ скрыть иронию Филину всё-таки не удалось, а в ответе явно прозвучали надменные нотки:

‒ Я в курсе.

Парень подошёл совсем близко. Он по-прежнему сверлил Филина пристальным недоверчивым взглядом, но оружие опустил, хотя и не убирал пока, и палец всё ещё лежал на спусковом крючке. Больше не задавал вопросов, кажется, ждал каких-то действий, окончательно подтвердивших бы, что стоящий перед ним человек ‒ не враг.

‒ Забирай, ‒ Филин развернулся к нему спиной, чтобы он увидел заткнутый за пояс пистолет. Почувствовал, как парень приблизился почти вплотную, вытащил из-под ремня оружие.

Подходящий момент для внезапной атаки. Если бы Филин её планировал. Скрытый клинок или электрический разряд ‒ противник не успел бы ничего сообразить. И отреагировать не успел бы. Но зачем оно нужно?

‒ Это рыженькой, кудрявой. Она ведь тоже ваша? ‒ уточнил Филин на всякий случай, хотя особых сомнений не возникало, опять развернулся и, заполучив утвердительный кивок, добавил: ‒ Я её возле вездехода нашёл.

Парень кольнул взглядом, кажется, догадался уже, но всё равно спросил:

‒ Она жива?

‒ Нет. Немного опоздал. Меня можно Филин называть.

‒ Торий, ‒ коротко отозвался парень.

Видимо, это его имя. И у обоих из вновь познакомившихся, наверняка, возникло желание узнать, почему они зовутся так странно. У Филина точно возникло. Но не спросил, как и Торий, о другом заговорил.

‒ А вас сколько?

‒ Уже восемь. Но есть ещё вторая команда. Десять человек.

‒ Больше нет.

У Тория опять напряглись желваки на скулах, Филин услышал, как он скрипнул зубами. Даже голос у него стал напряжённым.

‒ Никого?

‒ Наверное. ‒ Филин отогнал воспоминание, хотя не так давно виденное уже начинало явственно проявляться перед мысленным взором. ‒ Я не стал пересчитывать. Их, видимо, врасплох застали.

Торий ничего не сказал, сжал рот, даже взгляд отвёл, но в выражении его лица без труда читалось: «А ты где был в это время?» И это неприятно задело Филина.

Был бы где надо, если бы знал. Он, вообще-то, и не обязан вмешиваться. Сам решил влезть, потому что…

‒ Это ты одного пристрелил? ‒ неожиданно поинтересовался Торий.

‒ Да.

В тёмных глазах по-прежнему пряталось недоверие. Но Филин бы тоже сомневался, даже несмотря на помощь, даже несмотря на откровенность в ответах и честно отданный пистолет.

‒ Говорю же: я не такой, как они. И я понятия не имел, что они узнали о вас. Скорее всего, кто-то увидел ту команду случайно. Они разбрелись, я не мог следить за каждым. А если бы был в курсе, по крайней мере предупредил бы. Или…

‒ Ладно, ‒ перебил Торий. ‒ А эти твои… сколько их могло быть?

‒ Один у вездехода, здесь двое, ‒ начал перечислять Филин, но Торий его исправил:

‒ Здесь ‒ трое.

‒ Тогда, наверное, ещё один. Или два.

‒ Тебе не попадались?

‒ Нет.

‒ Значит, могут быть где угодно.

В голосе Тория прозвучала неподдельная тревога. Он посмотрел ‒ не вперёд, не по сторонам, а оглянулся назад, и Филин прекрасно понял, почему, спросил:

‒ Те, которые с тобой были, парень и две девушки, они куда пошли?

‒ За остальными, ‒ пояснил Торий. ‒ Те назад отступили. У них всё равно оружия не было. ‒ Добавил через паузу: ‒ И сейчас нет.

‒ Надо их найти. ‒ Эти слова Филин мог бы и не произносить, оба и без них прекрасно понимали, как следует действовать. И с места сдвинулись одновременно, не сговариваясь. ‒ Оружие ещё надо подобрать. Которое осталось у тех, убитых.

‒ Я подобрал уже, ‒ ускоряя шаг, сообщил Торий, вытащил из кармана куртки пистолет и протянул Филину, напряжённо заглянув ему прямо в глаза. ‒ Держи.

Филин обхватил рукоятку и опять на миг ощутил необъяснимое волнение, как тогда, когда поднял с земли, выпавшие из рук Кривого оружие.

Глава 17. Вопреки невозможному. Марк

Марк шёл первым, Наташа с Динькой за ним, а Кондр последним, постоянно оглядывался и прислушивался. Грохот выстрелов по-прежнему разносился по лесу, с одной стороны тревожил, с другой убеждал: если отвечают, значит, живы. Свои. Но и другие, получалось, тоже. Марк тоже помнил про нагромождения камней, мимо которых проходили недавно. Там удобно спрятаться, отсидеться. Хотя… хотя…

Он взрослый парень, и он убегал. Можно, конечно, успокаивать себя, что не один, вроде бы оберегая Наташу и Диньку. И всё-таки. Зря он отказался от пистолета, когда Торий предлагал, сейчас бы остался там, вместо Фео.

Выскочили на маленькую полянку, до камней оставалось не так уж далеко, и почти столкнулись. Парень, высокий, здоровый, широкоплечий. Увидел их, вскинул брови, будто обрадовался, шагнул навстречу.

Марк оглянулся на Наташу с Динькой, Кондра почему-то не заметил. Отстал он что ли?

‒ Бегите! Быстро!

‒ А ты?

‒ А я разберусь тут.

‒ Марк!

‒ Да бегите же! Сказал, разберусь.

Ну да, сказал. Прекрасно понимая, что слово «разберусь» тут совсем не в тему. Роста они одинакового, а вот насчёт сил ‒ скорее всего, даже не в соседних категориях. У противника кисти, как грабли, а если сжатые в кулак, то зрелище вообще впечатляющее, и шрам, почти от уха вдоль щеки и к квадратному подбородку. У него никакого оружия, да ему и не надо. Голыми руками скрутит в бараний рог и того, кто покрупнее. А что уж говорить про Марка. Но…

Парень он в конце концов или уж совсем нет. Ничтожество, жалкий доходяга. Толку как от амёбы. Да на фиг! Терять-то всё равно нечего.

«Шрам» ухмыльнулся, хмыкнул, смерив Марка презрительным взглядом. Но тот не стал торчать на месте. Эффектные позы и выражения на лице у него всё равно не получатся. Рванул с места навстречу, без каких-либо расчётов и хитрых приёмов. Просто врезаться с разбегу. Баранья тактика, но что уж смог. А получилось ‒ как об стену со всей дури. Напоролся на огромный кулак.

Искры из глаз. А сразу после ‒ темнота. То ли зажмурился, то ли вырубился на пару секунд. Отлетел назад, грохнулся на землю, но боли не почувствовал. Вот совсем. А «Шрам», наверняка, подумал, что хилый противник быстро не очухается, какое-то время проваляется, оправляясь, обошёл, собираясь догнать Наташу и Диньку. Но Марк вскочил, подхватил так удачно подвернувшийся под руку толстый древесный сук, ну и опять ‒ без лишних пауз.

Хотел по голове, но «Шрам» то ли услышал, то ли почувствовал, почти развернулся на ходу, но ни уклониться уже как следует не сумел, ни отбить. Сук с размаху опустился ему на плечо, переломился с треском. Сухим оказался. Но всё равно чувствительно получилось, «Шрам» охнул и чуть присел. Глаза вспыхнули ненавистью, и отметина на щеке потемнела, проступила ещё отчётливей.

Марку показалось на него дерево рухнуло, не меньше, задохнулся, звон в ушах, гулкий до тошноты. Но опять не больно. Вот вообще никак. Только упрямое желание ‒ не отпустить, задержать. Неважно каким образом.

Повиснуть, вцепиться, чтобы противник не смог стряхнуть. Пусть даже ухватить за ногу, волочиться следом, замедляя движение. Или как сейчас: набрасываться, отлетать от очередного удара, подниматься, опять набрасываться ‒ злить, чтобы «Шрам» не успокоился, пока не прибьёт насмерть. Зато остальные успеют убежать и спрятаться.

* * *

С Торием они разделились сразу после перестрелки. Тот всегда предпочитал действовать один, сказал, что обшарит окрестности и постарается найти вездеход, а их троих отправил на поиски остальных, напомнил о нагромождении больших камней, попавшихся по дороге. Лучше собраться возле них, неплохой ориентир. И укрытие неплохое.

Немного прошли втроём, пока не поняли, что бродить толпой по лесу в поисках кого-то, занятие бесполезное, и опять разделились. Фео с Паком остались вместе, а Иви отправилась в одиночку. Но и в этом раскладе польза виделась весьма сомнительная.

Они же привыкли к городу, где указатели на каждом шагу, где замкнутые пространства, наполненные людьми, соединённые прямыми коридорами и тоннелями. Хотя и в них можно заблудиться. А тут.

Кругом только деревья, кусты и трава, растущие сами по себе, без порядка и ярких различий. Даже за несколько дней ребята не научились как следует ориентироваться среди однообразных древесных стволов. Прибор связи и навигатор находились у Регины, а где она сама ‒ непонятно. Поэтому слишком велика вероятность, что все они разбредутся в разные стороны, заблудятся и потом долго не смогут найти друг друга.

Да ещё эти, неизвестные, неожиданно напавшие на них. Вдруг их гораздо больше, нарочно разошлись, чтобы подобраться с другой стороны. И даже не покричишь, не позовёшь, опасаясь привлечь ненужное внимание. По-прежнему приходится сохранять осторожность.

Иви не убирала пистолет, так и держала перед собой в вытянутых руках, только опустила вниз. Вскинуть недолго. Продвигалась вперёд, внимательно осматриваясь, прислушиваясь, вот и уловила заранее шелест и треск веток.

Кто-то лез напролом, не скрываясь. И не угадать кто: зверь или человек, свой или чужой. Иви спряталась за дерево, следила за направлением звука.

Ветка хрустнула совсем рядом, кусты зашевелились. Иви отступила подальше за ствол, подняла пистолет, целясь в заросли. Ветки заходили ходуном, раздвинулись, и из кустов вывалился кто-то. В прямом смысле вывалился, упал на четвереньки. Иви с трудом подавила стремление немедленно нажать на спуск.

‒ Кондр!

Тот вскинул голову, в смятении уставился на девушку, будто не узнал. Или не верил, что она. Боялся, что наткнулся не на того. Или нет, ничего не замечал, кроме нацеленного на него пистолетного дула.

Иви торопливо опустила оружие.

‒ Кондр! ‒ повторила имя, надеясь, что оно вернёт парня в реальность, заставит очнуться и вникнуть в происходящее. ‒ Где остальные?

Сначала Кондр оглянулся, и Иви с надеждой подумала, что вот сейчас и другие объявятся. Но не случилось. Кондр опять посмотрел на неё, сел, ткнул рукой в сторону зарослей.

‒ Марк. Там, ‒ выговорил с трудом, каждое слово отдельно, словно долго и тщательно подбирал. ‒ На нас… напали. Он…

Слушать дальше Иви не стала, метнулась в те же кусты, из которых вывалился Кондр, пробралась, ринулась дальше, почти не задумываясь о направлении. Уверена была, что не ошибётся, выйдет, куда надо. Тревога и страх за других вели не хуже компаса. Иви казалось, она уже слышит звуки борьбы и крики о помощи, бежала на них. Хотя в действительности как раз криков-то о помощи и не было.

Марк не ждал постороннего вмешательства. Никаких пустых надежд, изначальная установка однозначна, принята уже безоговорочно. Наверное, поэтому и боль не чувствовалась, и вопреки здравому смыслу получалось раз за разом подниматься. Он уже и не пытался сам атаковать, просто упёрто надвигался на противника, едва переставляя ставшие непослушными ноги. И тот ждал, ухмылялся навстречу. Включился в игру. И ладно. Марк только этого и добивался. И как-то даже получилось замахнуться, и опять отлетел.

Но «Шраму», кажется, поднадоело это однообразное «избиение младенцев». Больше не стал дожидаться, сам подскочил. Вовремя. Марк не уверен был, что снова удастся встать. Не чувствовал тела, ничего не чувствовал. Только необъяснимую силу, которая сдавила тисками, расплющила, превратила в ничто.

Взгляд приковало к уродливой отметине на чужом лице, оказавшейся слишком близко. На трещину похожа. Было гладко, ровно, красиво, и вдруг разбилось, стало разваливаться на части. Марк тоже. Чувствовал, как раскалывается. По нему тоже шли трещины, сейчас он рассыплется на тысячи осколков.

«Шрам» ухватил его за одежду, смял в кулаке ткань возле ворота, дёрнул вверх.

‒ Не смей! ‒ голос ворвался в сознание, прожог электрическим разрядом.

«Иви», ‒ вспыхнуло на мгновенье ярким светом и лопнуло, раздавленное всё теми же тисками.

Марк не почувствовал, как опять упал на землю, потому что «Шрам» разжал кулак, прежде чем развернуться к девушке. Но больше ничего сделать он не успел.

На этот раз Иви, не раздумывая, надавила на спусковой крючок, потому ещё и ещё. Ни одна пуля не прошла мимо. «Шрама» толкнуло назад, он рухнул на спину возле Марка. Не шевелился, лежал неподвижно. Иви подбежала, отпихнула его ногой, не удостоверяясь, жив он или мёртв, присела на корточки.

‒ Марк! Марк! Ты как? Ты живой? ‒ коснулась рукой лба, провела по волосам.

Марк открыл глаза. Взгляд слепой. Шевельнул губами, но не раздалось ни звука, только судорога пробежала по лицу.

Ему больно. От каждого даже самого мелкого усилия больно. Но ведь живой. И, кажется, целый. Больших кровотечений нет, только лицо разбито, на подбородке алые разводы и на виске. Дёрнулся, попытался подняться.

Девушка ухватила его за плечи, помогла. У Марка голова откинулась назад, и он опять чуть не упал. Привалился к Иви, вцепился в неё руками.

И что теперь делать? Ждать, пока он окончательно не придёт в себя? А если появится ещё кто-то? И не один. Они тут, как на ладони, заметны издалека.

Если бы позвать кого-нибудь из команды. Но все сейчас бродят неизвестно где, а Иви не может отправиться на поиски, бросив Марка одного. С ним ‒ тем более не может. Но нужно хотя бы уйти с открытого места.

‒ Ты как?

Марк приоткрыл рот, даже не произнёс, выдохнул что-то, совсем неопределённое, медленно поднял глаза. Смотрел Иви в лицо, долго, стараясь сосредоточиться. А потом всё-таки выдавил на пределе слышимости:

‒ Хорошо.

Губы скривились. Неужели пытался улыбнуться?

‒ Оно и заметно, ‒ хмыкнула Иви. ‒ Надо уйти отсюда.

Марк на мгновение опустил веки. Согласился.

‒ Сможешь встать?

Опять моргнул. Даже кивнуть не в состоянии, а Иви от него требует подняться, идти. И, наверное, сомнения чётко отразились на её лице, а Марк их заметил, заверил ещё и словом:

‒ Смогу.

Иви перекинула его руку через своё плечо, попробовала распрямиться, потянула вверх, но едва не повалилась. Марк глянул виновато. Бесполезно. Иви вздохнула украдкой, а он сглотнул, зажмурился и упрямо произнёс:

‒ Ещё раз.

Теперь Иви не торопилась. Обхватила Марка, прижалась к нему теснее, сначала выпрямила одно колено, замерла на несколько секунд, фиксируя устойчивую позу. Парень тоже старался. Иви чувствовала каждое его усилие и судорожные вдохи, замечала каждую гримасу напряжения и боли, искажавшую его лицо.

Всё-таки поднялись. Иви едва устояла на ногах, Марк навалился, и ей пришлось держаться за двоих. Раньше и не думалось, что он такой тяжёлый, ни за что ведь не скажешь. Или слишком ситуация давит, вот и кажется ноша неподъёмной. А ведь им ещё идти.

‒ Сейчас, ‒ прошептал Марк, ‒ двинем.

Только вот куда? В ближайшие заросли, какие будут погуще. Скоро темнеть начнёт. Торий говорил про скалы, как ориентир и место встречи. Вроде бы отсюда до них недалеко. Но для Марка каждый лишний шаг ‒ подвиг, пройти бы хоть несколько метров и не рухнуть. Он дышит тяжело и неравномерно, кожа совсем белая, даже какая-то прозрачная, кровеносные сосуды вздулись, проступили ярко. В глазах тоже. Белки почти красные, а взгляд мутный, расфокусированный.

‒ Ничего. Идём. Я уже почти…

‒ Помолчи лучше. Береги силы.

Глава 18. Я буду всегда с тобой. Иви

До скопления каменных глыб они всё-таки добрались, хотя Иви и не понимала, как. Вроде и силы уже давно кончились, и ног не чувствовалось, и ощущение такое, что тащить ей пришлось не человека, а весь этот мир, что вокруг. Небо опустилось на плечи, звёзды, галактики, вселенные навалились. Не выдержишь, сдашься, и всё рухнет, не останется ничего, ни пространства, ни времени. Поэтому терпи.

Они и терпели, пёрли, не считаясь с тем, что уже невозможно. Протиснулись между двумя скальными обломками, оказались почти как в пещере. Стены, даже потолок, пусть и с огромными щелями и просветами. Земляной пол плотно устлан мелким лесным мусором. Практически все удобства. Но им уже без разницы: даже если бы голый холодный камень, даже если бы ветер насквозь, даже если бы дождь.

Привалились к стене.

‒ Всё. Садимся.

Стоило Иви чуть ослабить хватку, и Марк сполз вниз, завалился набок, голова безжизненно свесилась. Может, ему лечь лучше. Иви опять ухватила парня за плечи, но стоило дотронуться, Марк вздрогнул, резко вскинул голову, так что она ударилась о камень. Но он даже не заметил удара. С трудом отыскал взглядом Иви, уставился ей прямо в лицо.

Его губы едва заметно шевелились, совершенно беззвучно. А Марку, наверное, казалось, что он произносит громко и чётко. Во взгляде ясно проступали растерянность и вопрос: почему Иви просто смотрит на него? Почему не делает то, о чём он говорит? Но она не понимала, о чём. Вот совершенно. Пыталась прочитать, по губам, по глазам. Не получалось.

‒ Марк, что? Я не знаю.

‒ Лекарство.

Иви и сейчас по большей части угадала, а не услышала, заметив, как рука Марка потянулась к карману, но застыла на полпути и безвольно сползла вниз.

Ну да! Почему ей раньше не пришло в голову. Иви засунула ладонь в карман куртки, но ничего не нашла. Подумала, что пузырёк мог выпасть и мгновенно испугалась, но решила проверить и другие карманы. Пусто. В одном пусто, в другом пусто. В куртке, и в брюках тоже. В плоских задних карманах тем более. Но есть ещё на штанине, боковой глубокий, на застёжке-липучке.

Есть! Иви торопливо отвинтила крышку, пузырёк чуть не выскользнул из рук.

‒ Сколько?

Марк молчал, даже губами беззвучно не шевелил, а взгляд опять слепой, устремлённый внутрь.

‒ Марк! Марк! Очнись! Скажи как-нибудь. ‒ Иви осторожно тряхнула его. ‒ Ну! Марк!

Он по-прежнему молчал, только глаза опустил. Иви повторила за ним, уловила лёгкое шевеление руки. Марк широко раздвинул пальцы, только указательный и средний остались сжатыми вместе.

‒ Две? Да?

Безымянный дрогнул и тоже придвинулся к двум сложенным.

‒ Три. Ага, сейчас. Лучше три.

Иви постучала горлышком пузырька по ладони, дождалась, когда из него выкатились три капсулы, поставила баночку на пол, протянул руку к Марку, прижала к губам. Те были горячие, сухие, шершавые.

‒ Ну давай, ешь! ‒ Иви наклонила ладонь, капсулы сползли в рот, губы опять сомкнулись. ‒ Жаль, воды нет. Она в рюкзаке осталась. Но ты попробуй так. Я же видела, что ты и без воды можешь.

Марк зажмурился, сглотнул.

‒ Получилось? Да? ‒ Иви коснулась его лба, погладила по волосам, пытаясь ещё и так успокоить, облегчить боль. ‒ Вот видишь. Скоро всё пройдёт. И опять будешь в порядке. Потерпи немного. Ладно?

Он не отвечал, не шевелился, не открывал глаз. Но дышал. Иви видела, что Марк дышал, и ощущала, как вздымалась его грудь. И сердце в ней билось, сильно и гулко.

Остаётся только подождать. Лекарство сделает своё дело, синяки и ссадины тоже заживут. Всё будет хорошо. Здесь они в безопасности, их никто не найдёт. Только свои. Договорились же. Наверное, уже скоро кто-нибудь подойдёт.

Темнеть начинало, но ночи здесь светлые. Постоянно или просто период такой. Или широта. От чего это зависит? Иви точно не помнила. Да и не важно.

Голова Марка лежала у неё на плече, волосы щекотали щёку. Иви плотнее прижалась к ним, устало прикрыла глаза. Она совершенно выбилась из сил, пока тащились до этой пещеры. Да и вообще денёк выдался…

Иви неосознанно потянулась к кобуре, нашла торчащую из неё рукоятку пистолета.

Остаётся только подождать. Когда подействует лекарство, когда Марк очнётся, когда свои придут, когда…

Она задремала. Скорее всего. Потому что, когда Иви открыла глаза, в пещере было намного темней, и серебристый сумрак светился в щелях между камней. Марк тоже очнулся, поднял голову, немного отстранился. Наверное, его движения и разбудили Иви.

‒ Ты как?

‒ Ну… ‒ протянул Марк неопределённо, ‒ думаю, гораздо лучше, чем было раньше. ‒ В голосе смущение, будто он стыд испытывал за свои недавние слабость и беспомощность. ‒ Честно говоря, я считал, что там всё и закончится.

‒ Перестань, ‒ воскликнула Иви. ‒ Всё хорошо будет.

Марк улыбнулся. Попробовал по крайней мере. Но разбитые губы пересохли, покрылись твёрдой кровавой корочкой, припухли, и обычной широкой улыбки не получилось. И слова прозвучали тоже далеко не радостные:

‒ Не будет. Для меня. Ты же знаешь.

Знала. Забыла. Точнее, не верилось. Марк прав ‒ даже когда точно знаешь, не верится. И слышать не хочется, как он повторяет раз за разом, убеждая других и себя, отгоняя глупую бессмысленную надежду.

‒ Ночь уже, ‒ произнесла Иви первое, что взбрело в голову, лишь бы перевести разговор. ‒ И никто не пришёл. А ведь договаривались здесь, у камней, собраться.

‒ Думаешь, кроме нас никого не осталось? ‒ предположил Марк чуть слышно, прямо посмотреть не решился, глянул уголком глаза.

Иви крикнуть захотелось: «Неправда!» Ну почему он всегда о самом худшем. Или просто хочет, чтобы она в очередной раз повторила: «Всё будет хорошо». У не же убедительно получается, а ему важно ‒ убедиться.

‒ Наверное, они где-то раньше встретились. А потом стемнело, и не стали по ночи бродить. Утром их найдём, когда рассветёт.

Можно бы и сейчас, не настолько темно. Просто никакого желания, подниматься, брести куда-то в тишине и сумраке спящего леса. Больше вероятность заблудиться. И зябко уже. Ночная прохлада заползала в каменное убежище сквозь широкие щели, проникала под одежду.

Иви поёжилась, передёрнула плечами, прогоняя со спины волну мурашек и придвинулась к Марку. Неосознанно. Как-то само получилось. Торопливо оправдалась:

‒ Холодно всё-таки. Если сидеть неподвижно.

Одновременно сказала правду и соврала. Не то чтобы она действительно замёрзла. Ведь существовало и другое тепло. Которое не связано с температурой. Которое приносит успокоение и придаёт сил.

Да, она курсант Специального корпуса. У неё особая подготовка: повышенная выносливость, психологическая устойчивость, умение действовать в стрессовой обстановке. И всё равно ей тоже необходимо, хоть иногда, услышать обнадёживающие слова, почувствовать поддержку со стороны, чтобы самой не засомневаться в том, что она столь решительно утверждала недавно. Оно ведь правда так будет ‒ «хорошо»?

Марк заглянул в глаза, вопросительно. Всё понял и обнял. Но не крепко. Аккуратно и, кажется, неуверенно. Иви прижалась к его боку. Худющий. Даже сквозь футболку и куртку чувствовалась твёрдость рёбер. Лицо близко, на подбородке тёмные разводы: кровь и грязь.

Иви захотела их стереть, протянула руку, но Марк, не ожидавший подобного движения, растерянно отстранился.

‒ Подожди. Тут грязно.

Иви потёрла его подбородок. Никакого толку, если просто возить пальцами. Но в одном из карманов, кажется, должна лежать упаковка влажных салфеток. Иви специально их переложила поближе, чтобы не копаться в случае необходимости в рюкзаке.

Отыскала, достала, вытянула одну.

‒ Поверни голову, ‒ попросила, но сама уже касалась лица Марка. Наклонила, как ей удобней. Марк не сопротивлялся, закрыл глаза, чтобы не пялиться в упор.

Сначала Иви оттёрла его висок, стараясь не нажимать сильно, потом щёку, подбородок, отбросила грязную салфетку. Марк был по-прежнему бледен, но уже не так пугающе.

Как же он похож. Каждой отдельной чертой.

Брови широкие, но не слишком тёмные. Лицо тонкое, скулы остро проступали, нос прямой. Губы, обычно подвижные, легко растягивались в улыбку. Только не сейчас.

Интарс тоже как-то словил во время спарринга. Потом стоял и тихонько ругался, сплёвывая в урну кровь, демонстративно отказался идти в медпункт. А Иви припёрлась к нему в комнату, с обеззараживающим раствором и мазью, заявила, что он ведёт себя как младенец, испугавшийся тётю-врача. Интарс ещё немного побухтел и поломался, но потом позволил обработать ссадину. При этом хмурился недовольно, но Иви-то прекрасно чувствовала, как он млеет от её лёгких прикосновений.

Всё точно так же. Только рана чуть более подсохшая. В уголке рта.

Иви протянула руку, коснулась нижней губы кончиками пальцев, провела вдоль её края, словно прочертила линию. Почувствовала, как Марк замер, даже дышать перестал, и сама замерла. Рука медленно опустилась, и на мгновенье возникло желание отодвинуться стыдливо, избавиться от объятий.

Марк приоткрыл глаза, но на Иви не смотрел, и она на него, прятала взгляд. Ладонь на плече дрогнула. Тоже захотел убрать? Но не стал. Наоборот, сжал пальцы, стиснул руку, почти до боли.

Как же странно всё, необъяснимо. Судьба, словно нить. Только не прямая, вся перепутанная, завязанная узлами. Там, где тонко и может легко порваться, там, где необходимо что-то удержать. Или просто так, без видимой причины, чтобы сложнее было, чтобы непонятнее. Одновременно хочется ослабить и затянуть сильнее, отодвинуться и прижаться, порвать и соединить.

‒ У тебя есть девушка?

Марк не торопился с ответом. Сначала произнёс задумчиво:

‒ Ну… ‒ но потом добавил решительно: ‒ уже нет.

‒ Поссорились? ‒ осторожно предположила Иви.

‒ Не совсем. ‒ Марк запрокинул голову, глянул вверх. ‒ Просто я решил ‒ зачем? Ну влюбится она в меня. А потом что? Нельзя мне, ничего нельзя. Я умру, а она… Ты ведь понимаешь.

Ещё как понимала. И иногда тоже думала: лучше бы у них с Интарсом с самого начала ничего не сложилось. Чем боль эта адская и понимание, какое счастье было в руках, но выскользнуло и разбилось. Вдребезги, в мелкую пыль, в прах, в пепел. Сгорели в одной печи ‒ его тело, её душа. Но надо жить дальше. А зачем? А как? Разве получится?

Не дай бог кому-то пройти через подобное.

Голос у Марка дрожал, прерывался.

‒ В общем, можно считать, что её и не было. Совсем ничего не было. Только один раз целовались.

Он сжал губы, словно попытался отыскать на них ощущение от того единственного давнего поцелуя. И опять подумалось: как же он похож на Интарса. Но не только внешне, ‒ искренней улыбкой, внутренним светом, доброй заботой. Или Иви это всё придумала, внушила себе. Потому что ей очень хотелось обрести вновь то, чего лишилась недавно, чего невыносимо не хватало. Обрести. Вновь.

Иви стиснула зубы, сглотнула, а потом с отчаянной решимостью обхватила шею Марка, надавила легко, заставляя приблизиться, и сама потянулась навстречу.

Едва ощутимое касание, а потом ‒ жадно, словно только об этом и думали последние минуты. А может быть так и есть?

Не место и не время? Да какая разница?

Щека прижималась к щеке, не видели глаз друг друга, зато получалось тихо говорить в самое ухо, чувствуя живое дыхание.

‒ У тебя действительно никогда не было?

‒ Не было. Хотя можно было переспать. Затем, чтобы не умереть девственником. Не знаю. Неужели это настолько важно, чтобы с кем-нибудь? Всё равно, с кем. Я так не хочу.

‒ А со мной? ‒ прошептала Иви уже губы в губы, поймала в ответ собственное имя, но не приняла, потребовала:

‒ Скажи «Ви».

‒ Что?

‒ Назови меня «Ви».

‒ Ви.

Как странно. Колдовское сочетание звуков. Не только на Иви подействовало, но и на Марка, отмело последние сомнения, полностью отдало во власть порыва.

Марк? Нет, Интарс. Это ведь он. До невозможности правильный. Он не мог уйти, не попрощавшись, не заверив ещё раз, что любит.

Нет, нет, нет. Никаких признаний. Не сейчас. Лучше потом. Чтобы был новый повод вернуться.

‒ У тебя слёзы, Ви. Ты плачешь? Тебе больно?

‒ Не больно. Наоборот. И не говори ничего. Молчи.

* * *

Когда Иви проснулась, Марка не оказалось рядом. Он сидел чуть поодаль, прислонившись спиной к стене. Голова наклонена набок, глаза полуприкрыты. Дремал. Или подглядывал за спящей Иви.

Смешной такой. Застеснялся что ли? Даже оделся. Хотя футболка вывернута наизнанку и вообще сбилась на сторону, будто натягивал второпях да так и не успел поправить.

Зачем он отодвинулся? Вместе же теплее. И лучше. А одной холодно, курткой как следует не укроешься. Иви оттого и проснулась.

Она поднялась, тоже оделась и опять посмотрела на Марка. Тот по-прежнему сидел. Всё в той же позе, всё с тем же выражением на лице.

‒ Марк. Ты что там? Правда, спишь?

Бессмысленный вопрос. Спящий вряд ли ответит. А если ответит, значит, уже не спит. Но Марк молчал. Даже не шевельнулся. А ведь должен был проснуться, Иви говорила достаточно громко.

‒ Марк. Марк! ‒ голос дрогнул, сорвался на отчаянную ноту, и в одно мгновение стало не по себе. Холодок пробежал по спине, сердце забыло, что надо биться, мысли застыли.

Подойти, тряхнуть за плечо, крикнуть почти в самое ухо, чтобы разбудить.

Одновременно хочется сорваться с места, и ноги не слушаются, словно приклеились к полу. Реагируют быстрее разума. Тело давно уже знает ‒ лучше не подходить. Чтобы окончательно не убедиться: разбудить не получится уже никогда.

И всё-таки Иви подошла ‒ надежда оказалась сильнее ‒ ухватила за плечи.

‒ Марк! Ну, Марк! Ну, пожалуйста! Слышишь? Очнись. Марк!

Трясла его, звала и прекрасно понимала, что бесполезно. Оттуда, где он сейчас, нельзя вернуться. Потому он и отодвинулся. Понял, что умирает, и нашёл в себе силы. Чтобы Иви не проснулась в объятьях мертвеца.

‒ Почему вы так со мной? За что? В чём я перед вами виновата? Просто уходите, когда захотите, ничего не говоря. Почему ты тоже?

«Я ведь как солнце, да? Медленно исчезаю. Только оно обязательно взойдёт утром, а я…»

Утро. Солнце. А он?

Иви уселась рядом, привалилась спиной к стене, почти повторила позу. Пусть и она так же. Заснёт и не проснётся, схлынет с ночной темнотой. К чертям собачьим этот рассвет, этот новый день, жизнь с её продолжением.

‒ Почему ты не забрал меня с собой? Я не хочу больше. Без тебя. Ты же обещал, что будешь всегда рядом. И ушёл. Опять. Один. Во второй раз. Как же сволочно. Ненавижу. Тебя. И жизнь эту ненавижу. Останусь здесь и тоже умру. Из-за тебя. Всё из-за тебя.

Солнечный луч пробился в одну из щелей, ударил Иви в глаза. Она дёрнулась, отклонилась, закрыла лицо рукой. А следом другой луч ‒ яркий свет заливал пещеру. И обжигал. Иви забилась в самый тёмный угол, вжалась в камень. Но солнечная лужица на полу расползалась всё шире, подкрадывалась к ногам. Иви поджала колени, но свет подбирался ближе, пытался наполнить пещеру до краёв. Утром, солнцем, жизнью. Как же Иви ненавидела всё это.

Она подскочила и бросилась к выходу, протиснулась сквозь узкий проход между глыб, жадно втянула воздух. Здесь тоже много света, но он не настолько плотный, не обжигает, не режет глаза.

Надо найти остальных. Они так и планировали с Интарсом. Нет, с Марком. Когда рассветёт, отправится на поиски других участников команды. Где же они могут быть? Где?

Иви огляделась, она совершенно не представляла, куда направиться. Вчера они пришли, кажется, с той стороны, но туда она не пойдёт. Какой смысл? Лучше… туда. Иви двинулась вдоль каменного завала. Ей, казалось, она слышит какой-то далёкий шум. Было в нём что-то знакомое, размеренное и ровное.

Вода. Так шумит вода, бьющая из крана тугой струёй. И, наверное, река, стремительно бегущая по дну ущелья. Иви увидела край обрыва. Шум доносился оттуда.

Она остановилась, не совсем понимая, зачем шла именно сюда. Вряд ли кто-то из команды мог оказаться здесь, они совсем в другой стороне, и надо возвращаться. Вот чего её понесло, нестерпимо потянуло совершенно не туда, куда нужно? Иви хотела развернуться, но заметила движение среди стволов, ухватилась за кобуру.

Кто-то вышел из-за дерева, но сначала целиком оказался в тени, почти не видно лица. Почти.

Не может быть!

Пальцы соскользнули с рукоятки пистолета, а человек сделал шаг вперёд, вступил в луч яркого света, улыбнулся, как он обычно улыбался, широко и открыто.

Марк!

‒ Ты… не…

Дальше выговорить не получилось. Это жуткое слово. «Умер».

Конечно же, он не умер. Наверное, просто потерял сознание. А Иви, как дура, ударилась в панику, сбежала, бросила его.

‒ Марк, прости. Я ведь подумала…

Он перебил.

‒ Не волнуйся. Всё хорошо. ‒ Посмотрел в глаза, и такое тепло во взгляде. ‒ Я же обещал, что передам ему привет.

‒ Кому?

Марк повернул голову, Иви повторила его движение, и увидела недалеко от края обрыва… Интарса. Тот стоял, засунув руки в карманы форменных брюк, губы насмешливо сжаты, посматривал на Иви, как обычно, чуть свысока.

‒ Ты… ты… ты… Ну ты и скотина! Представь, что я пережила!

Она кинулась Интарсу. Нет, не для того, чтобы обругать и ударить. Чтобы вцепиться, ухватить крепко-крепко и больше никогда не отпускать. С разбегу врезалась в него, прижалась, обняла, вдохнула глубоко и, наконец-то, свободно. Потому что без него никак не получалось дышать в полную силу.

‒ А я знала, что там был не ты. Что это ошибка. Ну невозможно ведь, да?

‒ Угу, ‒ коротко подтвердил Интарс, уткнулся в её волосы, сжал в объятиях. Тоже крепко-крепко и даже немного больно. Но так только лучше.

‒ Ты ведь больше не уйдёшь никуда? Ты мне обещал. Я всё помню. Ты говорил, что всегда будешь рядом. Теперь не отвертишься.

‒ Я и не собираюсь. ‒ Интарс коснулся губами виска. ‒ Но ты тоже пообещай. Что всегда везде ‒ только со мной. Что бы ни случилось.

‒ Да.

Интарс чуть отстранился, обхватил ладонями лицо Иви, запрокинул и смотрел. С нежностью, с жадностью, ласкал взглядом. А она глаз не могла отвести от его губ, ждала. Увидела, как они дрогнули, и от этого едва заметного движения накрыло горячей волной, сердце замерло. Но Интарс всего лишь произнёс. Одно слово.

‒ Пойдём.

‒ Куда?

‒ Пойдём, ‒ повторил. ‒ Со мной.

Иви согласно кивнула. Если с ним, ей всё равно, куда.

Он взял её ладонь, сжал, тоже крепко, потянул за собой, и Иви двинулась следом, не раздумывая, не отрывая взгляда от соединения рук, переплетения пальцев. Шаг за шагом и ещё один шаг.

Осознание пришло слишком поздно: дальше ‒ обрыв, пустота, а внизу грохочущая по камням, стремительно несущаяся вода. Движение было уже не остановить, и единственное, что Иви успела сделать прежде, чем рухнула вниз, удивлённо заглянуть в безмятежное лицо Интарса.

Глава 19. Рана, которой не зажить. Фео

Фео помнила, в мелких подробностях, как всё происходило, словно в сознании прокручивалась видеозапись. Сначала Торий отделился, потом Иви, только Пак так и не предложил разойтись, и Фео впервые в жизни не раздражали его навязчивость и вечное присутствие поблизости. И даже хотелось ухватиться за него. Для надёжности. Хотя он и всего-навсего Пак.

Ему что-то послышалось, и он вильнул в сторону, отдалился, коротко бросив:

‒ Я сейчас.

А Фео прислонилась к дереву, всего на секундочку, чтобы перевести дыхание, прикрыла глаза, а когда подняла веки, что-то металлически блеснуло совсем рядом, ударило в плечо, обожгло острой болью. Фео вскрикнула и выронила пистолет.

В рукаве торчал нож, пришпилил его к стволу, но лезвие проткнуло не только одежду. На светло-серой ткани мастерки появилось маленькое тёмно-красное пятно, начало быстро расти. Одновременно с этим по руке растекался огонь. Кровь снаружи, боль внутри.

Фео ухватилась за рукоятку, попробовала вытащить нож, но тот плотно засел в твёрдой древесине. Да и левой рукой действовать было неудобно. Не получалось, только становилась больнее, и Фео тихонько рычала сквозь стиснутые зубы. А пятно росло всё быстрее, выдавливало алую влагу, от вида которой начинало мутить. Фео сильнее стиснула рукоятку, так что сгибы на пальцах побелели, рванула резко и опять вскрикнула. Лезвие только наклонилось вбок, глубже врезалось в руку, а совсем рядом прозвучало:

‒ Лучше стой спокойно и не дёргайся.

Фео резко вскинулась, глянула прямо перед собой.

К ней подходил парень, совершенно незнакомый. Не торопился, на лице выражение спокойствия. Нет, скорее равнодушия. Глаза жёлтые. Фео их цвет точно определила, потому что в них и смотрела, пыталась прочитать в устремлённом на неё изучающем взгляде, что случится дальше.

Даже цвет волос разглядела ‒ рыжий. Но не такой, как у Регины с её упругими апельсиновыми кудряшками, и не как у Антона, у которого рыжина проявлялась только при ярком свете. У этого парня волосы были тёмно-медными, как проволока, и, кажется, такими же жёсткими, топорщились во все стороны.

Рыжий приблизился, посмотрел на валяющийся на земле пистолет, но подбирать его не спешил. Поднял руку, ухватился за рукоятку ножа, сделал вид, что собирается выдёргивать. Но на самом деле или глубже воткнул, или больше наклонил.

Фео не удержалась и тихонько пискнула, когда лезвие ещё сильнее впилось в рану. Парень услышал, дёрнул губами, вроде как улыбнулся довольно, а потом всё-таки рванул нож на себя, вытащил из ствола. Фео и это действие целиком прочувствовала на собственной шкуре.

Окровавленное лезвие мелькало перед лицом. Рыжий и не думал убирать нож, поигрывал им, через него разглядывал Фео. Будто прикидывал, примеривался. А к чему ‒ ей представлять совсем не хотелось.

Она вжималась лопатками в дерево, здоровой рукой держалась за повреждённую, надавливала ладонью на рану. От этого становилось немного легче: не столь горячо и не столь больно. А в жёлтые глаза смотреть больше не пыталась, читать в них будущее. Потому что… потому что…

Не надо. Просто.

Лучше смотреть на нож, следить за ним, удерживать взглядом. Ну ‒ будто удерживать. Она отвлеклась от него лишь на мгновение, когда что-то привлекло внимание на заднем плане. За спиной у Рыжего.

Пак. Подкрадывался незаметно, приближался неслышно.

Фео торопливо отвела от него взгляд, чтобы случайно не выдать, чтобы Рыжий не заинтересовался, что она так упорно рассматривает позади него.

Хотя… какой толк от того, что Пак подойдёт вплотную? Почему он с пустыми руками? Где пистолет? Неужели умудрился потерять? Но ведь мог бы подобрать хоть какую-то корягу. А так.

Да что он сможет сделать? Ну разве напрыгнуть со спины. Но Рыжий его мгновенно стряхнёт, Фео даже пистолет подобрать не успеет. Но сможет ударить. Пусть даже раненая рука ослабла и ничего не чувствует, кроме пульсирующей в ней жгучей боли.

Ну, ещё чуть-чуть.

Видимо, лицо у Фео как-то странно изменилось, отразив мысли, или она всё-таки слишком красноречиво уставилась на Пака. Рыжий догадался, напрягся, стремительно оглянулся, а Пак…

Фео не ожидала. От него. Такого.

Пак мгновенно принял боевую стойку, выбросил вперёд руку, обозначая обманный удар, сбивая с толку противника, и тут же крутанулся на левой ноге, развернулся всем корпусом, резко вытолкнул вверх правую ногу. Пятка угодила точно Рыжему в ухо. Тот ничего не успел: ни понять, ни среагировать. Даже вскрикнуть не успел. Отлетел далеко в сторону, грохнулся на четвереньки. Так и стоял, тряс головой, пытаясь прийти в себя.

Фео скорее присела, подхватила пистолет, глянула на Пака.

‒ А твой где? Почему ты не стрелял?

Боялся промахнуться, попасть в неё?

Тот положил ладонь на кобуру, смущённо пожал плечами.

‒ У меня патроны кончились.

Господи, какой же он Пак!

Фео навела оружие на Рыжего. Тот уже слегка очухался и поднимался на ноги. Но стрелять она пока не торопилась. Не так-то просто выстрелить в безоружного человека. Его бессильно покачивало, и нож он выронил, и если не будет делать глупостей…

Заросли поблизости от Рыжего зашевелились, расступились, пропуская вперёд… Диньку. Тот выскочил, отбиваясь от упругих ветвей, цепляющихся за одежду, никого не заметил, кроме сестры.

‒ Фео!

‒ Динь, стой! Стой говорю!

Но братишка не успел сообразить и сориентироваться, едва не налетел на Рыжего. В последний момент попытался увернуться, не столько осознанно, сколько на автомате, но парень резко выбросил руку, успел поймать, дёрнул к себе. Динька потерял равновесие, навалился на него, сразу попробовал оттолкнуть, но Рыжий обхватил его другой рукой, притиснул покрепче, а освободившейся выхватил откуда-то ещё один нож, не такой большой и длинный, как тот, что пригвоздил к дереву Фео. Он не раздумывал долго, он вообще не раздумывал, только бросил на девушку быстрый вопросительный взгляд, будто желал убедится, что она всё хорошо видит, и всадил лезвие Диньке в живот. По самую рукоять.

‒ Динь! ‒ заорала Фео.

Словно звон разнёсся по лесу.

А Рыжий отшвырнул мальчика прочь от себя и опять посмотрел на Фео. С нескрываемым любопытством. Ухмыльнулся.

Она тоже больше не думала. Напрочь забыв про боль в раненой руке, наспех прицелившись, вдавила спусковой крючок. Он упруго возвратился на место, но Фео вдавила его опять, потом ещё раз и ещё. Лес наполнился непрерывным грохотом, а потом к нему добавился громкий крик:

‒ Фео!

Но он не смог перекрыть грома выстрелов, утонул в нём, незамеченный.

Обойма опустела, а спусковой крючок по-прежнему щёлкал под упрямо жмущим на него пальцем.

‒ Фео! ‒ раздалось совсем рядом, прорвалось сквозь звон в ушах. ‒ Всё уже. Всё. Остановись.

Пак положил руку ей на плечо. Она глянула на него зло, торопливо стряхнула ладонь. А потом лицо её исказилось, сморщилось.

‒ Он… Диньку…

Фео отшвырнула ставший бесполезным пистолет, бросилась к брату.

‒ Динь. Динечка.

Тот сидел в траве, согнувшись, низко наклонившись вперёд, прижимал руки к животу. Фео упала перед ним на колени, тоже наклонилась, пытаясь заглянуть в лицо.

‒ Покажи мне, что у тебя.

Динька поднял глаза, уставился на сестру, выставил перед собой ладони. Совершенно красные от крови.

‒ Тебе больно?

Мальчик мотнул головой, произнёс удивлённо:

‒ Вообще нет. Немного жжёт только.

А заросли опять зашевелились, теперь из них появилась Наташа, сразу наткнулась взглядом на брата с сестрой, произнесла осуждающе:

‒ Динь, ну нельзя так. Зачем ты удрал? ‒ Она говорила и одновременно осматривалась по сторонам, но пока ещё не понимала, что произошло. Растерянно умолкла, заметив валяющего на земле Рыжего, но, наверное, подумала, что всё благополучно обошлось. ‒ Это хорошо, ты вот так сразу попал на Фео. А если бы…

Наташин взгляд вернулся к брату и сестре и моментально замер, наткнувшись на окровавленные Динькины ладони.

‒ Что с тобой? ‒ Она тоже подскочила к мальчику, присела на корточки, ухватила за запястья. ‒ Ты поранился?

‒ Нет, ‒ Динька попытался высвободить руки из её пальцев. ‒ Вот этот… ‒ мотнул головой в сторону Рыжего, ‒ меня ножом… в живот.

‒ Ножом? В живот? ‒ переспросила Наташа недоверчиво. Как же ей захотелось услышать в ответ что-нибудь другое. Она повернулась к Фео, но страдальчески сведённые брови той и взгляд, наполненной болью и надеждой, только подтвердили слова мальчика. ‒ Дай, я посмотрю.

Динька упёрся ладонями в землю, попытался распрямиться, скривился, стиснул зубы. Фео торопливо передвинулась, ухватила братишку за плечи, помогла ему откинуться назад, прижала к себе. Потом сидела, молча, перебирала Динькины волосы, гладила по спине и по голове, шептала чуть слышно:

‒ Всё обойдётся. Не бойся. Сейчас Наташа что-нибудь сделает. Всё хорошо будет. Вот увидишь. Не бойся, Динь.

А на окровавленную одежду старалась не смотреть, а уж тем более на рану, не следила за Наташиными действиями.

‒ Кровотечение не останавливается. Нужно чем-то прижать.

Фео, не раздумывая, стянула с себя мастерку.

‒ Вот.

‒ А ещё нужно найти мой рюкзак. Желательно побыстрее. В нём бинты и лекарства. Он там остался, где…

‒ Я понял, ‒ остановил её Пак. ‒ Это недалеко. Сейчас принесу.

Сорвался с места, скрылся среди стволов.

Динька закрыл глаза, будто заснул. Фео в который раз погладила его по голове и заглянула Наташе в глаза.

‒ Всё же обойдётся, да? ‒ спросила заискивающе. ‒ Ведь Динька говорил, ему даже не больно.

‒ Это пока, ‒ прошептала Наташа чуть слышно, Фео, скорее, по губам прочитала, что она пыталась сказать. ‒ Сейчас Пак вернётся, обработаю рану.

‒ Ты ведь поможешь? ‒ не унималась Фео. ‒ Ну не знаю, зашьёшь, перевяжешь. Всё же заживёт? Динька ведь поправится?

‒ Я сделаю всё, что смогу, ‒ пообещала Наташа, постаралась, чтобы как можно убедительней прозвучало. И, не дав Фео задать новый вопрос, торопливо поинтересовалась сама: ‒ А у тебя что с рукой?

‒ Так. Царапина, ‒ отмахнулась Фео. Она и не вспоминала про собственный порез, и не чувствовала его, и боли больше не чувствовала. Только лёгкая слабость в руке, ну и жжёт немножко. ‒ Ерунда.

‒ Кровь до сих пор течёт.

‒ Ну и что?

‒ Тебя тоже надо осмотреть и перевязать.

‒ Не надо. Говорю же.

Динька вздрогнул и тихонько застонал, снова вздрогнул. Глаза распахнулись, уставились на Фео. Жалобно, вопросительно.

‒ Динь, ты чего? Больно?

Он шевельнулся, попытался сползти вниз, улечься, но Наташа остановила его.

‒ Динечка, не надо. Нельзя ложиться. Лучше сидеть. Скоро Пак принесёт лекарство. Потерпи чуть-чуть.

‒ Динь. Динь, пожалуйста, ‒ присоединилась к ней Фео, ухватила братишкину ладонь, сжала, подумала с нарастающей злостью: «Где же этот чёртов Пак с рюкзаком? Ничего не может нормально сделать. Задохлик. Придурок. Ботан».

Пак появился минут через пять, и не один. С Торием и ещё с каким-то парнем, о личности которого и не подумали поинтересоваться. Наташа принялась обрабатывать рану.

‒ Ему надо в больницу.

‒ В больницу? ‒ переспросила Фео с негодованием. ‒ А где, где её взять? Ты же всё сделала, промыла, смазала, перевязала.

‒ Этого мало.

Наташа не стала выкладывать подробности. О том, что есть ещё внутренние повреждения, и кровотечения остались, тоже внутри. А при такой ране вводить обезболивающее нельзя, если только в самом крайнем случае. Но всё не так страшно, если вовремя оказать нужную помощь, сделать операцию, для которой здесь нет условий. Да ладно условий. Она бы как-нибудь справилась, хотя сама не оперировала, только ассистировала. Нет необходимого оборудования. Но тянуть никак нельзя, иначе…

‒ А что ж тогда делать? ‒ негодование в голосе Фео сменилось растерянностью, она обвела всех находящихся рядом полным надежды взглядом, ждала: кто-нибудь обязательно подскажет выход.

‒ Я попробую подогнать вездеход, ‒ заявил Торий. ‒ Если не прямо сюда, то как можно ближе. ‒ И сразу сдвинулся с места, попятился, произнося на ходу: ‒ Ждите. Я быстро.

Потом развернулся, зашагал стремительно, напролом, сквозь кусты.

Лес наполняли сумерки, скрадывали краски, гасили последние солнечные лучи, ещё пробивающиеся между стволами. Филин развёл костёр, чтобы Торий заметил издалека, чтобы не сбился, точно знал, куда возвращаться.

Диньку перенесли к дереву, привалили спиной к стволу, согнули ноги в коленях, укутали куртками, свитерами, всем, что нашлось. Фео не отходила от брата, сидела рядом, подпирая плечом, следила, чтоб Динька не сполз, не улёгся, не выпрямил ног. Наташа всё-таки осмотрела и обработала её порез, стянула края медицинскими скобами, наложила повязку, заставила выпить лекарства.

Теперь Фео не возражала, равнодушно исполняла, что требовалось. Пак принёс ей бутылку с водой, протянул, она взяла, но тут же обратилась к братишке:

‒ Динь, пить хочешь?

‒ Ему нельзя, ‒ вмешалась Наташа. ‒ Если только губы смочить.

А темнота сгущалась, и, кажется, не только снаружи, но и внутри. Фео её чувствовала, как она проникала в сознание, рождала мысли, которые… Нет, нет, нет, Фео не давала им разрастись, давила, отшвыривала прочь. Динька был такой бледный и ужасно горячий, исходящий от него жар чувствовался даже сквозь ворох одежды. Он подрагивал и тихонечко стонал почти с каждым выдохом, а Торий на вездеходе всё не появлялся и не появлялся. Как до этого Пак с Наташиным рюкзаком.

Они нарочно что ли все сговорились?

Наконец издалека донёсся гул мотора, свет мелькнул ‒ от фар ‒ и почему-то замер, не приближался. Зато появился Торий, пешком, оправдался:

‒ Не удалось прямо сюда подъехать. Пробовал и так, и так, но потом плюнул. Вездеход тут совсем недалеко, дотащу на руках. Не проблема. И надо ещё спальные мешки прихватить. Чтобы постелить. Чтобы мягче.

Пока вытаскивали из рюкзаков спальники, он объяснял дальше.

‒ Пак, вы останьтесь здесь. С Филином. Еще Иви нет, Марка и Кондра. Не бросать же их. А я вернусь потом за вами.

‒ Конечно, ‒ подтвердил Пак.

Торий наклонился к Диньке, откинул в сторону часть накрывавшей того одежды, просунул руки под его спину и колени, приподнял осторожно, под взглядом придирчиво наблюдающей за ним Фео, перехватил поудобнее, легонько тряхнув. Мальчик поморщился.

‒ Всё нормально?

Динька не ответил, но в подтверждение на мгновенье зажмурился, потом припал щекой к руке Тория и опять устало закрыл глаза. Сердце трепетало в его груди, отрывисто и нервно, старалось из последних сил. Торий чувствовал его биение, каждый новый толчок встречал с облегчением, ловил шелестящие звуки вдохов и выдохов, слетающие с запёкшихся губ.

Он двинулся в сторону вездехода, Фео за ним, и Наташа со спальниками, но через несколько шагов остановился, постоял, не шевелясь, будто прислушивался, оглянулся через плечо.

Фео уже рот открыла, хотела спросить: «Что случилось?» Но Торий развернулся всем корпусом и, не глядя в её сторону, опустил Диньку назад, на землю.

‒ Почему? ‒ возмущённо воскликнула Фео. ‒ Слишком тяжело для тебя?

‒ Не тяжело, ‒ произнёс Торий, выпрямляясь. ‒ Не нужно… уже.

‒ Нет! ‒ Фео подскочила к нему, пихнула в грудь. ‒ Это ты нарочно. Ты всегда так делаешь. Потому что тебе наплевать на других. ‒ Снова ткнула его, сначала ладонью, потом кулаком, а Торий терпел, даже не пытался ухватить её за руки, защититься, остановить. ‒ Издеваешься над всеми. Особенно надо мной. Тебе нравится издеваться. ‒ Фео вцепилась в его футболку, сжала ткань, потянула на себя. ‒ Но ты же сам ‒ слабак. Ты же не можешь.

Пак подошёл, взял её за плечо.

‒ Фео. Не надо, Фео.

Но девушка с силой оттолкнула его, так что Пак едва удержался на ногах, и выкрикнула, прямо Торию в лицо.

‒ Тогда ‒ я сама. Я сама отнесу брата. И отвезу. Если вы не хотите. Вы все…

Фео сделала шаг назад и громко всхлипнула. Сама не ожидала. Застыла изумлённо, поднесла руку к глазам, торопливо мазнула по щеке, ощутила влагу. Отодвинула ладонь, уставилась на собственные мокрые пальцы, потом с обидой глянула на Тория.

‒ Но ведь нет. Так нельзя. Диньке же ещё и двенадцати не исполнилось. Маленький совсем. Он не мог, не мог… ‒ Губы у неё дрожали, и голос дрожал, прерывался. ‒ И что я родителям скажу? Что? ‒ она опять вцепилась Торию в футболку. ‒ Он же со мной был. А я не смогла. Я ничего не сделала. Я…

Торий придвинулся, обхватил её голову, прижал к своему плечу, но Фео мгновенно вырвалась, отскочила от его.

‒ Не надо меня успокаивать! ‒ Повторила чётко и громко, по слогам: ‒ Не на-до!

Отступила к лежащему на земле брату, опустилась перед ним на колени, заглянула в лицо.

‒ Динь, слышишь? Очнись, пожалуйста. Покажи ему, какой он идиот. Не понял, не разобрал. Придумал тут такую ерунду. Динь, ну правда. Это очень дурацкая шутка. Хватит уже. Мы поверили и испугалась. А теперь всё, заканчивай. Динь. Ты слышишь? Так нельзя поступать. Перестань.

Торий не выдержал, скрежетнул зубами.

‒ Да сделайте же хоть что-нибудь.

Пак посмотрел на него растерянно и виновато. Филин вообще пялился себе под ноги, создавал видимость, что собирает высыпавшиеся из чьего-то рюкзака вещи. Наташа отбросила в сторону спальники, присела на корточки возле Фео, взяла её руку, пожала пальцы.

‒ Фео. Фео, послушай. Он не очнётся. Он…

Но та не дала ей договорить, произнесла сама, уставившись прямо в глаза, осторожно и многозначительно, словно открывала тайну, в реальность которой и сама ещё не верила до конца:

‒ Он… умер?

Глава 20. Дихотомия. Филин

Кондр явился под утро, когда уже рассвет занялся, на вопрос, где был, буркнул, что заблудился, и к нему больше не приставали. Какая разница? Главное, живой.

Он увидел лежащий в стороне наглухо застёгнутый спальный мешок ‒ не пустой. Увидел калачиком свернувшуюся Фео, укрытую чёрной курткой. Чья она, поймёшь мгновенно, даже задумываться не надо. И Пака ‒ рядом, спящего сидя, с головой низко свесившейся на грудь. Того гляди грохнется.

Ещё были Наташа, Торий и незнакомый парень. Хотя, может, он из команды 2Б. Кондр не старался никого из них запомнить. На фиг. И тоже не стал ни о чём расспрашивать. Что случилось с Германом, он прекрасно видел. С остальными, недостающими, наверняка, то же самое.

‒ Попробую найти Иви и Марка, ‒ заявил Торий. ‒ Когда разбегались, договорились, если что, встречаемся у скал. Или что там? Какие-то каменные глыбы. Проходили мимо них вчера. Вдруг они там и ждут.

‒ Я с тобой, ‒ откликнулся Филин.

Торий, кажется, хотел что-то сказать, возразить, как обычно: «Я один», но, внимательно посмотрел на Филина и передумал.

‒ Ладно.

Изначально выбрали не совсем точное направление, и едва не проскочили мимо. В таких зарослях даже гору не просто разглядеть. Но заметили справа под деревьями огромный валун, как намёк на то, куда надо следовать, повернули, вот тогда и вышли к цели.

Нагромождение камней, словно завалившийся Стоунхендж, не переживший землетрясения, встретивший мощью, тишиной и пустотой, как и полагалось древним руинам.

‒ Иви! ‒ наплевав на осторожность, крикнул Торий. ‒ Марк!

Никто не отозвался, даже эхо, лес бесследно поглотил звук.

‒ Их здесь нет, ‒ заключил Филин. ‒ Скорее всего, вообще нет.

‒ Подожди.

Торий двинулся вдоль каменного завала, заглядывая в расщелины покрупнее. Филин обогнал его на несколько шагов, протиснулся между двух глыб, оказался будто в маленькой комнате неправильной формы, прошитой лучами света, которые пробивались сквозь многочисленные дыры в потолке и стенах. Но почти сразу отступил назад, обернулся к выходу, позвал Тория.

‒ Давай сюда. ‒ А когда тот оказался рядом, кивнул и вопросительно произнёс: ‒ Это…

‒ Марк, ‒ закончил за него Торий, подошёл, присел на корточки, приподнял безвольно свесившуюся светловолосую голову. Потом опустил, медленно и аккуратно, несколько секунд сидел неподвижно.

У Филина едва не вырвалось: «Я же говорил». А Торий поднялся, огляделся, подобрал с земляного пола, усеянного лесным мусором, куртку камуфляжной расцветки с нашивками на груди и рукавах.

‒ Иви тоже здесь была.

‒ И куда делась?

‒ Не знаю. Ушла. Чтобы нас найти.

Торий выбрался наружу, опять огляделся, прислушался.

‒ Будешь её искать? ‒ поинтересовался Филин.

‒ Буду.

‒ Бесполезно.

‒ Почему?

Взгляд тёмных глаз стал цепким и колким, впился в Филина, а у того давно на языке вертелось, хоть и сомневался: говорить ‒ не говорить. Странно слишком, бездоказательно, чтобы на слово верить. И не то, чтобы страшно ‒ мерзко. Если всё до конца выкладывать.

‒ Я точно не могу сказать. Сам толком не знаю. Здесь не только животные водятся. Ну те, которых вы видели. Ещё что-то. Или кто-то. Я без понятия, как оно выглядит. Если вообще выглядит. Но оно существует и как-то воздействует. На людей по крайней мере.

Торий не перебивал, не задавал вопросов, только слушал, даже смотрел в сторону, и лицо ничего не выражало, кроме сосредоточенного внимания. Тогда Филин сам поинтересовался:

‒ Ни с кем из вас ничего странного не происходило?

‒ Насколько странного? ‒ потребовал конкретики Торий.

‒ Словно вдруг у кого-то крыша едет, ‒ уточнил Филин. ‒ Начинает вести себя неадекватно.

‒ Да здесь большинство слегка долбанутые. Словно специально собирали.

Торий хмыкнул, не скажешь, что насмешливо или презрительно. Филину даже показалось, тот нарочно изображает непонимание, чтобы вытянуть из него как можно больше деталей и объяснений. Да он и не против. И насчёт «специально собирали долбанутых» Торий в общем-то прав.

‒ Ну, например, видит то, чего нет. Слышит, чего другие не слышат. Нападает без причины. Никто не погибал до того, как вы на этих напоролись?

‒ Самир, ‒ не раздумывая выдал Торий. ‒ Со склона скатился, сломал шею.

‒ Кто-нибудь видел, как?

‒ Нет. Он один был. Не понятно, зачем он вообще на него полез.

‒ Ну.

Филин и имел ввиду нечто подобное. Когда необъяснимая сила толкала на странные поступки или вселяла ужас, заставляла бежать, не разбирая дороги, заводила туда, откуда нет выхода. Проникала прямо в сознание, сводила с ума. Филин не только видел со стороны, сам прочувствовал недавно, мысленно разрываясь между двумя реальностями. Но Торий не проникся его разъяснениями, ничуть. Сдвинул брови, посмотрел с сомнением, ещё и слегка снисходительно, почти как на психа.

‒ Что «ну»? Думаешь, Иви тоже на эти камни забралась и навернулась? Ну как раз тогда бы мы её легко нашли.

‒ Не обязательно на эти камни.

‒ А куда? На дерево? Полетать захотела. Раз крыша поехала.

Филин стиснул зубы, стараясь подавить накатывающее раздражение. Он знает, о чём говорит. Он действительно многое знает. От него не скрывали истинных целей появления в этом мире якобы исследовательских команд.

Недаром первыми закинули заключённых, никому не нужных отморозков, отбросы общества, которые слишком гуманное законодательство не позволяло сразу пустить в расход. Филин предполагал, и дальше так же будет, но нет, прислали этих ‒ заносчивых, мнящих себя героями, полагающих, что они особенные, достойные. Только вот точно не представляющих, чего. И Торий недаром сопротивлялся единственному возможному раскладу.

‒ Ты просто не хочешь верить, что с ней что-то случилось.

‒ Ну, ещё бы, ‒ невозмутимо подтвердил тот. ‒ Скорее всего, она пошла нас искать и заблудилась. Мы плохо в лесу ориентируемся. Не привыкли.

‒ Может, тогда назад пойдём, проверим? ‒ усмехнулся Филин. ‒ Вдруг она уже вернулась.

Торий пожал плечами, первым развернулся, зашагал в обратном направлении.

Самонадеянный ‒ дальше некуда, твёрдо уверенный в том, что всегда прав, что всё будет, как он сказал. Почему-то обычно так и получается. Тоже необъяснимо, тоже странно и тоже раздражает.

Филин хотел бы сказать, что презирает таких. Но чувства проявлялись другие, более неприятные, даже в какой-то мере унизительные. Зависть и следующая за ней ненависть. Пока слишком слабые, легко удерживаемые. Филин умел управлять эмоциями, находил убедительные причины.

Не трудно понять, почему Торий ведёт себя вызывающе, не желает принять очевидное. Это всего лишь защита, от осознания собственной несостоятельности и беспомощности. Ты ‒ не герой, ты ‒ ничто. Кто же согласится с подобным раскладом? Даже если все доказательства налицо, просто закрываешь глаза, затыкаешь уши, не слушаешь, что тебе говорят. Тупая бессмысленная спесь.

Вернулись, но с момента ухода почти ничего не изменилось, просто те, кто спал, уже проснулись. Фео никак не отреагировала на их появление, скользнула равнодушным взглядом, сразу отвернулась. Кондр тоже особого интереса не проявил. Пак закусил губы, сам сделал вывод, одна Наташа уставилась вопросительно и с надеждой.

‒ Не нашли?

‒ Только Марка, ‒ мрачно сообщил Торий. ‒ Но…

Наташа вздохнула судорожно, опустила голову, но тут же опять вскинула.

‒ А Иви?

‒ Нет её нигде. Может, бродит по лесу. Подождём ещё. Вдруг сама выйдет.

‒ Не выйдет, ‒ сердито возразил Филин. ‒ Даже, если ты этого очень хочешь, не выйдет.

‒ Заткнись.

Торий сощурился, взгляд холодный и жёсткий, словно он не смотрел, а целился. Ещё и не говорил, а вечно приказывал. Филин поморщился с отвращением, но продолжил:

‒ Неужели так трудно понять? Нельзя здесь дальше сидеть, возвращаться надо быстрее. Иначе вообще никого в живых не останется. Да смирись ты наконец. Твоя крутость ‒ не гарантия безопасности. Не спасёт. Никого.

‒ А не отвалить ли тебе туда, откуда пришёл?

Фео поднялась с земли, приблизилась, но ничего не сказала, зато Наташа вмешалась:

‒ Торий, прекрати. ‒ Потом посмотрела на Филина. ‒ И ты. Ты тоже. Не надо.

Даже не назвала никак. Не знает. Или считает, что он обойдётся, что можно просто: «Эй, ты». Главное, заставить его делать то, что хотят они.

Как обычно, стоят все вместе, а он ‒ напротив. Он ‒ один.

‒ Гольденберг, вот чего ты вечно суёшься? Понадобишься, позовём. А так ‒ не путайся под ногами.

Карцукевич ухмыльнулся снисходительно, а остальные просто посмотрели, свысока. Даже те, кто был ниже ростом. Всё равно свысока. Словно Айк для них полное ничтожество, таракан, ползущий по полу. Приняли в компанию только потому, что он всегда при деньгах, можно погулять за его счёт.

Он сначала не понимал, думал, это нормально. Сегодня он заплатит, завтра кто-нибудь другой. По-дружески. Дошло с опозданием, в какой-то момент словно ледяной волной накрыло, даже задохнулся. Но Айк упрямо отогнал мысли. Не хотел принимать эту правду. Закрывал глаза, затыкал уши. А она, упрямая, сквозь преграды прорывалась в сознание, изводила, мучила. Каждым новым случаем доказывала: им просто пользуются, держат поблизости, пока есть выгода. А так он им на фиг не сдался.

Когда говорит, даже не слушают. Иногда для вида кивают и поддакивают, но обычно и на подобную мелочь не заморачиваются, занимаются своим. Карцукевич и выскажет запросто: «Ну хватит уже трындеть. Достал». Как вот сейчас: «Не путайся под ногами».

Злость закипала внутри. Её было много, слишком много. Копилась долгое время, давила мёртвым грузом. Наверное, специально, для такого вот момента, когда больше невозможно станет мириться и терпеть.

Да, хватит! Айк и говорить ничего не стал, сделал шаг, выбросил вперёд сжатый кулак, только и заметил широко распахнутые от изумления глаза Карцукевича да услышал, как кто-то из девчонок испуганной ойкнул. А потом…

Он не попал. Вообще никуда не попал. Карцукевич легко отбил удар, и сразу сам аккуратненько и точно въехал Айку в челюсть. Даже не со всей силы. Зубы лязгнули, в ушах зазвенело, восприятие сбилось, показалось будто пол и потолок поменялись местами. На мгновенье. А уже в следующее тяжёлый пинок вышиб из лёгких воздух, отшвырнул назад, через половину класса. Айк рухнул на пол, врезавшись в стол, опрокинув стулья.

Перед глазами темнота, в голове гул, в груди нестерпимая боль, не вдохнуть. А сквозь всё это ‒ шаги, жёсткое прикосновение к подбородку. Карцукевич подцепил его носком ботинка, надавил, чтобы запрокинуть голову, чтобы, чуть наклонившись, произнести прямо в лицо:

‒ Уяснил, где твоё место? Здесь. Внизу. Вот и ползай. О’кей?

И смех. Многоголосый, презрительный, нарочито громкий, дружный, словно по команде. И шаги, мимо, много шагов, возле самого лица. Ботинки, туфли, кеды. И трусливое дрожание пола.

Нет. Нет-нет-нет.

Карцукевич высокий, широкоплечий, крепкий. Может, он физически и сильней, но у Айка есть другое преимущество. Против которого никто не устоит. Никто, из этих, смеявшихся, прошедших мимо. И пускай снова: они ‒ все вместе, а он ‒ напротив. Один.

Нет, сейчас не совсем один. Пальцы сжимают твёрдую металлическую рукоять, указательный лежит на спуске, а ствол плавно перемещается вдоль ряда, чёрный зрачок дула цепляет то одного, то другого. И у каждого в глазах бешеное желание: «Только не я».

Жадно пялятся на дверь за спиной у Айка. Но между ей и ими непреодолимое препятствие. Страх. Даже на окна посматривают, оборачиваясь. Но и там страх. Бездна глубиной этажей в тридцать.

Ну и где смех, презрительные взгляды, высокомерные фразы? Прикажи он сейчас: «Быстро. Все. На пол», улягутся, как миленькие, не возразят.

‒ Айк, послушай меня, ‒ заискивающе бормочет учитель. ‒ Пожалуйста, опусти пистолет. Просто скажи, чего ты хочешь. Всё же можно решить по-хорошему, по-мирному. Оружие здесь ни к чему. Айк, пожалуйста! Опусти пистолет.

Нет.

‒ Да чего вы его уговариваете?

Карцукевич ухмыляется, раздвигает в стороны стоящих перед ним одноклассников, лезет вперёд. Его хватают за руки, за одежду, пытаются удержать, шепчут испуганно: «Серж, замолчи. Серж, перестань», но он не обращает внимания.

‒ Неужели на самом деле думаете, что этот… выстрелит? Ой, да ладно. Ничего он не сделает. ‒ Смотрит Айку прямо в глаза, прёт вперёд. ‒ Гольденберг, кишка тонка. Всё равно ведь не выстрелишь. Слабо.

‒ Считаешь?

‒ Знаю. Уверен.

‒ Да ну.

Руки выпрямлены и напряжены и даже не дрогнут, и палец уверенно давит на спуск. Айк же еле сдерживался, чтобы не сделать этого раньше. Потому что никаких сомнений, и жалости никакой. Просто ждал, когда Карцукевич наконец-то произнесёт своё «Слабо», чтобы ответить именно на него.

Нет, не слабо.

Выстрелы, визг, крики, выстрелы, топот бегущих ног, бессмысленные метания, ужас на лицах, выстрелы. До последнего патрона в обойме. Белое, красное. Стены рушатся, осыпаются вниз. За ними ‒ зелёные заросли, древесные стволы, уходящие в небо, а под ногами не пол, земля, покрытая травой. Не класс в небоскрёбе, лес в незнакомом мире. Не прошлое, настоящее. Не то, всё не то. Только дымок над пистолетным дулом ‒ совсем как тогда. И крик, и распростёртые тела.

Трое зашевелились, поднимаются. Торий, азиат с раскосыми глазами и девушка с необычным именем. Фео. А Наташа так и лежит. Два пулевых отверстия в груди, набухают тёмно-алым.

‒ А я предупреждал, ‒ напоминает Филин. Или Айк. Фиг знает. ‒ Я же говорил, никого не останется в живых.

Никто и не пробует возразить, пятятся прочь. Торий ‒ к дереву, упирается рукой в ствол, смотрит. Ну что ему сказать?

‒ А ты не верил. Вот. Считал, у тебя всё под контролем? Да кто ты такой? Вы все. Кто такие? Думаете, особенные, избранные? Вот как сейчас завоюете один мир, облагодетельствуете другой. А у самих ума не хватило понять, что вас используют. Ага, подростки мир спасают. Ничего тупее не слышал. Вы себя-то спасти не можете. Ничего не умеете. Только грызётесь и ненавидите друг друга. Всех ненавидите. Вы только и годитесь как расходный материал. Лабораторные крысы, на которых ставят эксперимент. Даже не так. Ещё хуже. Как корм. Подачка для голодного хищника. Чтоб насытился на время и остальных не трогал. И я… я тоже. Дурак. Мнил себя особенным, что не по зубам. ‒ Филин широко улыбнулся. ‒ А на самом деле… на самом деле…

Он такая же шваль, как те, от общности с которыми усиленно открещивался, кого называл отморозками, отбросами. Недаром же ни капли не жалел о воспоминаниях, случайно утерянных или специально подчищенных. Скорее, второе.

Обиженный мальчик, который не придумал лучшего способа доказать одноклассникам собственное превосходство, собственную значимость, кроме как расстрелять их.

Посчитали, что нет смысла содержать его пожизненно на казённых харчах. Людей и так слишком много, чтобы напрасно тратить ресурсы на таких. Если даже безнадёжно больных отключали от аппаратуры, зачем беречь преступников? Смертельный приговор давно уже перестал быть редкостью.

Ну, изобразили по минимуму гуманность, подержали до совершеннолетия. Хотя и потом не привели приговор в исполнение, разве только создали видимость, отметили в документах. А по делу ‒ зачем зря уничтожать здоровый биологический материал? Ведь можно использовать.

Больше не человек ‒ подопытная зверушка. Без права голоса, без индивидуальности, без воспоминаний. Только имя оставили. Потому что коротко и просто ‒ Айк. Не удивительно, что прозвище ему больше нравилось.

Филин ‒ ночная птица, хищник, летающий неслышно, нападающий неожиданно. Круто. Он повёлся, поверил в то, что ему говорили. О невероятных возможностях, об избранности и особом предназначении. Красиво звучало, пафосно.

Только пафос… он обычно подл и лжив, и подобен ловчей яме. Вот идёшь ты по чудесной зелёной поляне, усыпанной прекрасными цветами, и вдруг земля расходится под ногами. Падаешь в темноту, в грязь, и хорошо, если дно не утыкано острыми кольями. Тогда выживешь.

А оно тебе нужно ‒ так жить? Жалким ничтожеством. Тараканом под чужими ногами. Преступником.

За что ‒ тогда? За что ‒ теперь? Убил. Какая же он мразь ‒ Айк Гольденберг. И Карцукевич был не прав: его место не там, внизу. Для него вообще нет места. Ни в этом мире, ни в том.

Филин с любопытством посмотрел на пистолет в опущенной руке, приподнял его, подцепил пальцем защёлку магазина, тот выпал из рукоятки, а он уже доставал из кармана другой. Полный, чтобы точно патроны были. Перезарядил. Потом развернул оружие дулом вверх, приставил его снизу к собственному подбородку.

‒ Надеюсь, для совсем особенных это тоже сработает.

‒ Стой, придурок! ‒ крикнул Карцукевич.

Нет, не он. Другой. Как же его? Вроде бы… Торий. Да чёрт с ним. Не важно.

Вдавил спусковой крючок, не задумываясь, не сомневаясь.

‒ Да что ж за идиот, а! ‒ когда умолк последний отзвук от выстрела, досадливо протянул Торий. Закашлялся, сплюнул в траву, провёл тыльной стороной ладони по губам, размазывая по щеке ‒ красное. Привалился к дереву, но почти сразу сполз вниз, скользя по стволу спиной. На светлой коре остались полосы. Тоже красные.

Фео бросилась к нему.

‒ Ты что? ‒ Рухнула на колени, рядом. ‒ Ты ранен?

Она ведь не сама упала. На полмгновения раньше, чем раздался выстрел, когда Филин ещё только нажимал на спуск ‒ Фео успела заметить всё это, потому что секунда будто разделилась на крошечные кадры, чётко зафиксировав каждый ‒ Торий кинулся к ней, толкнул. Сильно, очень сильно. Она не только сама отлетела в сторону, но ещё и сбила с ног стоящего рядом Пака. И пули не попали, пролетели мимо.

То есть, получается, не все мимо?

‒ Торий, ты…

‒ Да ладно. Ерунда. ‒ Он насмешливо скривил уголок рта. Почти как всегда.

‒ Не ерунда! Не говори так. ‒ Фео протянула к нему руку, но не решилась прикоснуться, оглянулась на Пака. ‒ Надо что-то сделать.

‒ Ага, ‒ отозвался тот, кинулся к Наташиному рюкзаку.

‒ Да не суетитесь вы! ‒ Торий недовольно свёл брови. ‒ Уходите отсюда. Быстрее. Возвращайтесь назад. Через портал. Поняли?

‒ А ты?

‒ А я… ‒ он хмыкнул, попросил Фео: ‒ Подвинься поближе.

Она послушалась. Не понимала, зачем, но послушалась. Придвинулась, а Торий поднял руку, обхватил ладонью её шею, надавил. Фео сопротивлялась лишь мгновение, да и то больше по инерции, дальше сама потянулась, Торий только направлял. Ощутила его губы, задохнулась, не знала, что делать. Зато он знал.

Поцелуй, настоящий, откровенный, сладко-горячий, до чувственной истомы. Только вкус у него странный. А Торий больше не держал за шею, рука безвольно съехала вниз.

Фео отстранилась. Чтобы вдохнуть наконец-то. Голова кругом, мир в тумане.

Очнулась, хотела сказать, как Наташа обычно: «Что у тебя? Дай, я осмотрю». Обработать, перевязать она теперь сможет.

У Тория в уголке рта, том самом, который всегда кривился при усмешке, набухла тяжёлая алая капля, скатилась вниз, прочертив яркую дорожку поперёк подбородка. Но он ничего не замечал, смотрел на Фео. По крайней мере, ей казалось, что смотрел, только вот никак не удавалось поймать его взгляд.

Не было его. Взгляда не было. И Тория. Тоже.

Глава 21. Ради тех, кого любишь. Пак

Пак думал, Фео сейчас разрыдается. Вспомнил, как она сидела над Динькой, раскачиваясь из стороны в сторону, ревела, не сдерживая громких всхлипов, бормотала что-то бессвязное, не разберёшь. Жутко было. Смотреть на неё и осознавать, что ничего не в состоянии сделать. Для неё.

Она никого к себе не подпускала, даже Наташу оттолкнула. А Пак и не пытался подступиться, хотя нестерпимо хотелось: подойти, пожалеть, обнять. Спрятать от этого недоброго мира, от того, что случилось, от беды, от боли.

Он осторожно устроился поблизости, но так, чтобы Фео его не замечала. Если что, он рядом. Всегда рядом, даже если она не желает его видеть. Даже если она Тория…

В груди кольнуло. От последней мысли, от предположения о том, что произойдёт, а он опять не сможет ничем помочь. Но Фео не стала плакать. Ещё немного посидела на коленях, глядя на Тория, кусая губы, потом поднялась, отряхнула брюки, развернулась, вопросительно посмотрела на Пака.

‒ Мы ведь уходим?

Голос спокойный, ровный, какой-то неживой. Словно сухой древесный лист. Или наждачная бумага. Обдирает на расстоянии почти до крови.

‒ Да, ‒ торопливо кивнул Пак. ‒ Уходим. Только…

‒ Что?

‒ Кондра нет.

Фео задумчиво сдвинула брови, словно забыла, кому принадлежит имя, кто это, и теперь пыталась вспомнить. Но тут сам Кондр объявился. Как обычно, выдрался из зарослей, настороженно осматриваясь по сторонам.

‒ Ты где был? ‒ встретил его вопросом Пак, но откликнулась Фео.

Тоже спросила, а заодно вроде как и ответила, презрительно и снова жёстко:

‒ Опять в кустах отсиживался?

Кондр не обиделся, не возмутился, не огрызнулся ‒ непривычно и странно ‒ замялся нерешительно.

‒ Ну… я… ‒ медленно произносил, с паузами, будто с трудом слова подбирал, хотя обычно он легко себе оправдания находил. А договаривать вообще не стал, засунул руку в карман, вытащил что-то, зажав в кулаке. Пак разглядел только свисающие из него тонкие верёвочки. ‒ Вот.

‒ Что это? ‒ Фео брезгливо отстранилась, а Кондр наконец разжал пальцы.

На его ладони лежали небольшие плоские камешки неправильной формы, с едва заметным рисунком. Или надписями. Сразу похоже и на руны, и на иероглифы. И с отверстиями, в которые и были продеты те самые верёвочки.

‒ Их надо надеть, ‒ Кондр по-прежнему говорил слишком медленно. ‒ На шею.

‒ Что это? ‒ повторила Фео громче и нетерпимей.

‒ Это… как, ‒ Кондр умолк, задумавшись, только через несколько секунд произнёс: ‒ амулет.

‒ Зачем он?

‒ Чтобы больше ничего не случилось.

‒ Больше… ничего? ‒ переспросила Фео, тоже медленно и нарочито чётко, и теперь голос звенел натянутой до предела струной, которая могла порваться в любой момент, даже от едва ощутимого касания. ‒ А того, что уже произошло, недостаточно? Больше? Куда уж больше? Где ж ты раньше был со своими чудесными камешками? Для всех. Понимаешь, для всех?

‒ Я… не успел, ‒ пробормотал Кондр, а Фео нервно рассмеялась, глянула на него уничтожающе.

Струна давно порвалась, но продолжала звучать ‒ вопреки ‒ с негодованием, отчаянием и болью.

‒ Ну ещё бы ты успел? Когда? Если всё время убегал, прятался, шкуру свою спасал. Чего вдруг теперь о нас забеспокоился? Ну и пусть мы тоже сдохнем. Ты-то ведь останешься. Со своим волшебным амулетом. Разве тебя что-то другое заботит?

‒ Хватит! ‒ заорал Пак. Сам не ожидал, что получится так громко, но не смутился. Чувствовал свою правоту, чувствовал, что в данный момент именно так и надо. ‒ Он не виноват. Он тоже живой, не только мы. Это что, плохо?

Фео с шумом втянула воздух, не сразу решилась, но всё-таки произнесла, безжалостно и честно:

‒ Плохо. ‒ И даже посмотрела Кондру в глаза. ‒ Лучше бы не он.

‒ Хватит! ‒ сердито повторил Пак, уже не столь громко, но ещё твёрже. Сам себя не узнавал. ‒ Мы уходим. Все, уходим. К вездеходу. Берём рюкзаки. ‒ Он выдернул из руки Кондра одну из верёвочек с амулетом, сунул под нос Фео. ‒ На! Надень!

Та не возмутилась, только опять с шумом втянула воздух, даже ноздри раздулись, мрачно глянула исподлобья, но подвеску взяла, демонстративно напялила на себя. Поправляя волосы, тряхнула головой, так что густой каштановыый хвост взметнулся. И теперь в груди не кольнуло, а ёкнуло, и нарочитая суровость куда-то испарилась. Пак нацепил на себя второй амулет. Кондр внимательно наблюдал, будто это действительно было важным, и глупый камушек способен защитить от любых невзгод.

‒ И что теперь? ‒ спросила Фео, когда добрались до вездехода. ‒ Всё равно никто из нас его вести не сможет.

Пак открыл заднюю дверь, забросил внутрь машины рюкзак, проговорил, не оборачиваясь, тоже внутрь.

‒ Ну… в принципе… я, наверное, смогу. Теоретически знаю, как. И пробовал.

‒ На игровом симуляторе? ‒ уточнила Фео. Может, и не хотела показывать, но получилось иронично.

‒ Не только, ‒ смущённо возразил Пак. ‒ Пару раз на учебном тренажёре. Ну… и на трассе. Один раз.

‒ Серьёзно? ‒ она посмотрела с недоверием, а ещё ‒ изумлённо.

‒ Я попробую. Должно получиться. Всё равно выбора нет. Не пешком же.

‒ Лучше быстрее, ‒ поддержал Кондр, залез в вездеход.

Фео задержалась на несколько секунд, глянула в ту сторону, откуда они пришли ‒ губы опять закушены ‒ сглотнула и тоже залезла. Уселась на своё прежнее место, за водительским креслом, а когда Пак устроился в нём, немного отодвинулась, отвернулась. Наверное, слишком привыкла видеть там другого. А, может, смущать не хотела пристальным вниманием, критичным взглядом через плечо.

Пак некоторое время просто пялился на приборную панель, руль, педали, потом зажмурился, вздохнул, прошептал тихонечко, только для себя:

‒ Поехали, что ли.

Сначала вездеход рванул назад, глухо долбанулся о дерево, но не очень сильно. Однако пассажиров мотнуло чувствительно, они судорожно вцепились в то, что попалось под руку, но ничего не сказали. Пак увидел в зеркале над лобовым стеклом их лица, сердитые и сосредоточенные.

Дальше глаже пошло, машина двинулась вперёд, удачно вписалась между двумя стволами, даже не зацепила ни один. Так и ехали, не слишком быстро. Не только потому, что Пак ‒ водитель неопытный, ещё и потому, что без дороги, напрямик по лесу, безжалостно ломая тонкие деревья и кусты, подскакивая на ухабах. Но опять никто не жаловался. Фео даже умудрилась задремать, поначалу сидя, потом улеглась вдоль ряда из трёх кресел. Кондр заботливо подсунул ей под голову спальный мешок. Странный он стал, совсем не похожий на себя, будто подменили.

Пак выбрал момент, покрепче вцепившись в руль одной рукой, второй вытянул из-под ворота футболки верёвочку, нащупал амулет, торопливо глянул на него, но ничего рассмотреть не успел. Вездеход угодил колесом в какую-то рытвину, пришлось схватиться за руль обеими руками, сворачивать. А камешек так и остался болтаться поверх одежды.

Глупо, конечно, полагаться на всякие талисманы и прочую подобную дребедень, но хуже точно не будет. И вдруг, вдруг это всё-таки работает, а лишняя помощь им не помешает, даже такая ‒ сомнительно действенная. Если есть дополнительные поводы для веры, силы прибывают.

Только вот откуда Кондр взял свои амулеты? Надо будет спросить. Пак ни разу их у него не видел. Таскал с собой всё время, решал, кому лучше отдать? А теперь выбора не осталось.

И как это у Тория получалось, столь легко вести машину по зарослям? Пак уже устал: постоянно быть начеку, внимательно всматриваться вперёд, адекватно реагировать на внезапные проблемы. А ещё ехать и ехать. Лес кончится, но после начнётся холмистая равнина. До базы далеко, вроде целые сутки, или даже больше, и лучше не останавливаться, по крайней мере надолго. Он не выдержит.

Пак опять убрал одну руку с руля, поймал подвеску, сжал в ладони.

Ну давай, помогай что ли!

Заменить его некому. Фео не справится с вождением, Кондр, скорее всего, тоже. Значит, придётся самому, сутки, даже не думая про сон и отдых. Может, он и не настолько крутой, как Торий, но реальности до этого нет никакого дела. Можешь, не можешь ‒ не суть. Должен, и ничего не поделаешь.

Фео проснулась, села, вытерла глаза рукавом. Опять она плакала, во сне. Наяву держится, а там ‒ не получается. Слёзы сами льются, стоит ослабить контроль. Смотреть на неё больно, но эта не та боль, которая ведёт к отчаянию, от которой хочется бессильно опустить руки. Наоборот, она делает крепче и весомей то самое «должен». «Ради себя» ‒ не настолько сильная мотивация, «ради других» ‒ превращает во всемогущего, вдребезги разбивает сомнения, особенно, если можно уточнить: «ради того, кого любишь».

Если останавливались, то ненадолго. Тут тоже работало: расслабишься чуть больше и уже не сможешь двинуться дальше. Всё потом. Лес закончился, началась равнина, не такая уж и ровная, но ехать по ней в сто раз легче. Темнеть начало, и Паку жутко хотелось отцепиться наконец от руля, устало прикрыть глаза, откинуться на спинку кресла, а лучше всего ‒ завалиться прямо на пол, свернуться калачиком. Пофиг, что жёстко, ему даже подушка ни к чему, вырубится мгновенно. Наверное.

Видимо, всё-таки придётся остановиться, не на несколько минут, хотя бы на час, чтобы не заснуть прямо за рулём. Хотел сказать, но Фео опередила, крикнула:

‒ Останови! Пак, останови!

Он надавил на тормоза.

‒ Что?

‒ По-моему, я кого-то видела. ‒ Фео ткнула пальцем в сторону одного из боковых окон. ‒ Там. За холмом.

‒ Кого?

‒ Человека. Точно человека. Он что-то большое тащил за собой.

Немножко проехали вперёд и тогда уже увидели все. Сначала замерли напряжённо, не решаясь предполагать. Фео придвинулась к окну, почти прижалась лицом к стеклу.

‒ Знаете? По-моему, это Антон. Антон, ‒ повторила с надеждой. ‒ Ну точно он. ‒ Оглянулась на Пака, потребовала нетерпеливо: ‒ Поехали к нему. Поехали, скорей!

Действительно, он. Шёл, волок за собой что-то, вроде бы спальный мешок, настолько погружённый в себя, что даже не сразу услышал близкое рычание мотора. Потом всё-таки вскинул голову, заметил подъезжающий вездеход, остановился. Ждал, внимательно всматривался и не торопился радостно бросаться навстречу. Только когда разглядел за лобовым стеклом Пака, шевельнулся, плечи расслабленно опали.

Пак выбрался из вездехода, и Фео, и Кондр, а Антон продолжал смотреть им за спины, потом качнул головой и не столько спросил, сколько констатировал:

‒ И всё? Больше никого? А…

Он глянул на Фео. Наверное, хотел узнать про Диньку. Но вовремя понял: не стоит, слишком тяжело. Вот и они не стали подтверждать, да и без слов было абсолютно очевидно.

‒ А нас ещё меньше, ‒ хмыкнул Антон, и от этой его показной насмешки, стало ещё жутче. ‒ Только я и Аделька.

Аделина тоже жива? Но ведь нет её, он один. Придумал, чтоб не оказалось совсем уж невыносимо? У Пака едва не вырвалось: «Где она?» А Антон присел, перехватил по-другому спальник, который тащил. Раньше держал его за верхний край, а теперь будто обнял.

‒ Она ранена, а эти мрази вездеход угнали. Пришлось пешком, ‒ рассказывал он, устало и бесцветно. ‒ Сначала шли, а потом Аделька уже не смогла. Сил не осталось. Вот и волок её. Думал, так и придётся пилить на своих двоих до базы, а тут вы. ‒ Голос его дрогнул, смягчился. ‒ Адель, вот видишь. Я же говорил, доберёмся. Теперь на вездеходе уже быстро. Немного потерпеть осталось. Аделька, слышишь? Спишь что ли?

От последней фразы у Пака опять кольнуло в груди, и Фео всхлипнула, совсем тихо, но он расслышал. Отогнал ненужные мысли. Не надо заранее.

Аделина сидела на спальнике, если бы Антон её не поддерживал, упала бы. Безвольная, расслабленная. Глаза закрыты. Белые волосы над правым ухом стали тёмно-красными и слиплись, куртка на плече пропитана кровью.

‒ Она совсем ослабла. Заснула вроде, ‒ произнёс Антон, вскинул глаза, посмотрел на них, на троих.

Во взгляде ‒ надежда, нерешительная, но всеобъемлющая, желание верить собственным словам. И тут же сердитое предупреждение: «Не вздумайте сказать, что это не так». Но ведь и им больше всего на свете хотелось согласиться, ещё как хотелось. Поэтому просто стояли, просто смотрели. Антон по-прежнему обнимал Аделину за плечи, не пытался разбудить.

Остановили время, зависли в одном мгновении, боясь шагнуть в следующее. Ведь в нём придётся решать: узнать правду, принять правду. Совершенно не верилось, что она будет отрадной. Слишком часто в последнее приходилось им видеть смерть, и ни разу надежда не оказалась сильнее.

Пак подошёл, присел перед Аделиной на корточки, тронул лоб. Холодный, такой безразлично неестественно холодный, ни капли живого тепла. Она не дышит, и пульса нет, ни на шее, ни на запястье. Пока проверял, Антон ревниво наблюдал исподлобья за каждым его движением. И язык не повернулся ему сказать.

Да он и сам знал, не спросил, не стал опять утверждать упрямо, что Аделина просто спит. Сглотнул, желваки вздувались на скулах. Прижал её голову к своей груди. Глаза заблестели, налились влагой.

Фео отвернулась, отошла в сторону, только Кондр проговорил чуть слышно:

‒ Надо ехать.

Антон, не глядя, кивнул.

Аделину с собой не взяли, не смогли. Жутко, наверное, нечеловечно, но оставили там, под холмом, в наглухо застёгнутом спальном мешке, накрыв сверху ещё одним. Даже Антон не возразил. Достаточно и того, что их теперь всего четверо. Из двадцати. Даже из двадцати одного. Уже знание об этом сводит с ума, а если бы ещё рядом мёртвое тело. Нет, не получилось.

Свет от включённых фар метался в накрывшей мир ночной темноте, Пак ещё держался какое-то время, а потом глаза начали неудержимо слипаться. Он пару раз клюнул носом и чуть не опрокинулся на руль. Антон заметил, сменил. Хотя, он-то, наверное, устал ещё больше. Но мысли об Аделине не давали ему заснуть. И об остальных из его команды 2Б, наверное, тоже.

Пак, как и мечталось, улёгся прямо на пол, подложил локоть под голову, заснул, пожалуй, ещё на середине движения, уже сквозь сон почувствовав, как его накрыли чем-то, не разобрал, кто.

До базы добрались где-то в середине дня, никто на время не смотрел, но солнце стояло высоко. Подъехали прямо ко входу в бункер, вылезли наружу.

Совсем недавно происходило − всего несколько дней назад − почти вот то же самое: подъехали, вышли. Только вездехода было три и людей намного больше. И путь другой, который одновременно и намного длинней и короче. По ощущениям — несколько метров, а на самом деле — даже невозможно предположить, насколько протяжённо пространство между двумя мирами. Но не в том самый огромный контраст, а в их чувствах, в их ощущениях, в том, что представляли, и что получили в реальности.

Думали, душевная боль от разочарования и потерь уже не может быть сильнее, а оказалось, её глубине нет предела. Она ‒ самая настоящая бездна.

Место ни капли не изменилось, холм с бетонной аркой, и тоже бетонная площадка там, где находился портал, в данный момент совсем неразличимый. Слишком светло, а он неактивирован даже, проявится ярко, если только что-то попадёт в него. Но если попадёт именно сейчас, не пройдёт насквозь, а разлетится на элементарные частицы, поэтому нужно послать запрос на открытие, через аппаратуру в бункере.

Двинулись по коридору к металлическим воротам, все, никто не остался ждать на месте. Кондр шёл первым, перед самыми воротами растерянно замер.

− Открывай, − сказал Пак, но Кондр отступил, освобождая ему дорогу.

− Лучше ты.

Пак нашёл плитку, отделённую едва заметной щелью от монолитной бетонной поверхности, нажал. Небольшой квадрат отъехала в сторону, вперёд выдвинулась панель с окошком сканера и сенсорной клавиатурой. На мерцающие цифры Пак даже не посмотрел, сразу приложил к сканеру ладонь. Пара секунд прошла, и ворота дрогнули, поехали вниз.

Стоило войти в помещение, включился свет, озаряя уже знакомую обстановку. Грузовой вездеход стоял на месте, лестницы вели на галерею с аппаратурой. Пак направился к той, по которой уже пришлось когда-то подниматься, взбежал по ступеням. Кресло, стол, компьютер — он помнил. Остальные остались внизу.

Экран засиял, клавиатура отозвалась под пальцами легкими щелчками, курсор заметался. Это он тоже помнил, куда надо зайти, чтобы отправить запрос на активизацию портала. Вбил своё имя в открывшееся окошко, опять приложил ладонь к подсоединённому сканеру, когда потребовалось подтвердить личность. Он и в прошлый раз проделал весь путь, просто так, только на последнее «ОК» не нажал, когда появился вопрос: «Отправить?» А теперь даже не раздумывал, да даже не прочитал толком, когда зажглась нужная кнопка, щелкнул по клавише.

Выскочила надпись: «Запрос на активизацию портала отправлен». И сколько теперь ждать, пока он дойдёт, пока на него отреагируют? Больше никаких сообщений, а ведь было бы логично, если бы ещё написали, например: «Портал будет активирован через десять минут», ну или через полчаса, через час. Не через сутки же.

Пак спустился вниз, Фео встретила его вопросом:

− Получилось?

А что он мог сказать?

− Запрос я отправил.

− И когда откроется?

Не хотелось отвечать: «Не знаю», совсем не хотелось. Всё равно, что расписаться в бессилии, в бессмысленности их устремлений.

− Скоро. Наверное. Там ничего не было написано про это. Но можно ведь проверить.

Вышли из бункера, опять все вместе, Антон вяло тащился последним. На лице безучастное выражение. Словно руководствовался принципом: не важно, куда и зачем, все пошли, и я пошёл. Остановились у края бетонной площадки, уставились в пространство над ней, пытаясь разглядеть призрачную сеть и вспышки разрядов. И не увидели ничего. Пару раз сверкнуло что-то, но могло и привидеться, уж слишком напряжённо смотрели.

Пак нагнулся, ухватился за кустик из жёстких травинок, рванул к себе, выдернул вместе с комком почвы, помедлил чуть-чуть и швырнул. Как когда-то куратор Варга швырял яблоко внутрь металлической рамы.

В один миг пространство над бетонной плитой заискрилось, взорвалось множеством разрядов, затянулось сверкающей сетью, но не настолько яркой, как было в ангаре. А комок земли с травинками взорвался, беззвучно, разлетелся на мелкие кусочки, раскрошился до едва различимых пылинок, которые потом бесследно исчезли. И опять только аромат остался: немного прелый и терпкий. С ним не было никаких ассоциаций, слишком большая редкость для них ‒ земля, трава. Зато теперь появилась ‒ аромат разбитой надежды.

‒ Может, рано ещё, ‒ произнёс Пак, постарался, чтобы прозвучало уверенно. ‒ Подождём.

Ждали тупо, ничего не делая, почти не сходя с места, не обращая внимания на бесцельно пролетающие мимо минуты. Примерно полчаса прошло, а ничего не изменилось: новый комок земли разлетелся в прах, и снова он ‒ аромат разбитой надежды.

‒ А если его так никогда и не откроют? ‒ холодно поинтересовался Антон.

Он становился всё мрачнее, лицо совсем закаменело, не меняло выражений, глаза потускнели, взгляд хмурый. Да все выглядели примерно так же. Мчались, торопились, тревожились, а теперь уже не хотелось ничего. Кроме одного. Как бездомной собаке, улечься на пороге перед запертой дверью, положить морду на вытянутые лапы, да так и лежать, не шевелясь, не двигаясь с места, смиренно подыхая от отчаяния и тоски.

‒ Я попробую открыть портал отсюда, ‒ воскликнул Пак решительно и громко, чтобы до остальных точно дошло. ‒ Взломаю код.

Фео посмотрела недоверчиво, а Кондр спросил, тоже с сомнением:

‒ Ты сможешь?

К чёрту «попробую» и прочие робкие предположения.

‒ Я сделаю. Я всё сделаю.

Опять вернулись в бункер, но Пак метнулся не к аппаратуре, а вниз, в жилой уровень, появился оттуда с планшетом в руках. Он, наверное, единственный прихватил его сюда с собой. Остальные оставили в родном мире, а он ‒ да! ‒ не смог, привык, что тот всегда под рукой.

‒ У меня есть программа, ‒ пояснил, поднимаясь на галерею. ‒ Сам делал. В общем, должно сработать.

‒ А долго это будет? ‒ следя за ним взглядом, опять спросил Кондр.

‒ Не могу точно сказать, но обязательно будет.

‒ Надо быстрее, пока ничего не случилось.

‒ А что ещё может случиться? ‒ вклинилась Фео. ‒ Кто-то снова нападёт?

‒ Не совсем, ‒ Кондр посмотрел на Антона. ‒ У него нет амулета.

Фео нервно фыркнула.

‒ Ну всё, хватит! Не могу больше слушать твой бред. Это камень. Просто разрисованный камень на ниточке. Мы их надели только затем, чтобы ты отвязался. Если ещё раз скажешь про него ‒ на фиг, сниму.

Кондр только головой мотнул, но послушно не проронил ни слова, отошёл подальше от Фео. А Пак уже сидел за компьютером, подсоединял к нему свой планшет, оглянулся через плечо, крикнул вниз, в очередной раз напоминая.

‒ Я открою портал. Просто подождите. Точно открою. Даже не сомневайтесь.

А что им оставалось? Только оно ‒ ждать, просто. И опять ничего не делали, бессмысленно убивали время. Кондр устроился возле вездехода, прямо на полу. Привалился спиной к колесу, поглядывал наверх, на сидящего за компьютером Пака.

Фео тоже сначала просто стояла, подпирая одну из металлических опор галереи. Но в животе заурчало от голода, скрутило до спазма, и она спустилась вниз, в кухню. Готовить не стала, даже чай заваривать, прихватила бутылки с водой, упаковки с крекерами и опять поднялась наверх. Подошла к Кондру, протянула, ничего не говоря, отвернувшись в другую сторону. Тот взял, а Антон отказался.

Он сидел на ступеньке лестницы, наклонившись, опустив голову, обхватив её упирающими в колени руками. Не шевельнулся, только произнёс короткое «нет». Фео поставила бутылку и пачку на пол, возле него, отошла, запрокинула голову, тоже глянула на Пака.

Тот почувствовал её взгляд, хотя был занят. Странное ощущение, будто кто-то тронул спину, едва осязаемо, кончиками пальцев. Пак обернулся и сразу же увидел глаза Фео, будто точно знал, куда надо смотреть. Она насупилась, отвернулась. Но ему и не требовалось большего. Он улыбнулся, неосознанно, опять уставился в планшет. Так и не отрывался от него, пока не услышал снизу крик:

‒ Ты куда?

До того сидящий неподвижно Антон ‒ все даже подумали, что он задремал, ‒ вдруг резко вскинул голову, вперил напряжённый взгляд в дверной проём, оставленный открытым. Потом вскочил, так же резко, решительно двинулся к нему. Тут Кондр его и окликнул:

‒ Ты куда?

Не факт, что Антон его услышал, хоть и ответил, но, кажется, не столько Кондру, сколько самому себе:

‒ И как я мог? Бросил Адельку. Одну. Там. Решил, что она умерла. Ну я и тварь.

Фео встрепенулась, посмотрела растерянно и изумлённо.

‒ Антон!

Догнала его, и Кондр подскочил.

‒ Антон, подожди! Не надо уходить. Куда ты собрался?

Попробовали ухватить его с двух сторон, но парень вывернулся, оттолкнул протянутые к нему руки, воскликнул раздражённо:

‒ Не трогайте меня. Отстаньте. Я должен вернуться. Должен её забрать. ‒ Посмотрел неприязненно, чуть ли не с ненавистью. ‒ Идиот, что вас послушал. Поэтому не мешайте. Сейчас хотя бы не мешайте. Вы не понимаете. Мы её бросили, а она жива.

Так трудно было возразить ему, выговорить вслух, глядя в лицо: «Нет, она умерла. Умерла. Всё, без вариантов. Больше её нет». Поэтому просто твердили упёрто, перебивая друг друга:

‒ Антон! Не надо! Не уходи!

Ловили за руки, за одежду, пытаясь остановить. Пак грохотал вниз по лестнице, чудом не промахиваясь мимо ступенек, каждый момент рискуя свалиться. Но Антон пёр вперёд, к воротам, отбивался, отмахивался, отцеплял хватающие его пальцы, и вдруг заорал во всё горло:

‒ Да отвалите от меня!

Оттолкнул Фео, она отлетела в сторону, не удержалась на ногах, а Кондру врезал, так что голова сильно откинулась назад, и тот пошатнулся, сел на пол. Пак соскочил с последней ступеньки, бросился бегом. Но Антон тоже уже сорвался с места, выскочил из бункера, ринулся к вездеходу.

Мотор взревел, машина рванула вперёд, Пак только успел прикоснуться ладонью к задней двери. Качнулся вперёд, едва не упал, крикнул вдогонку:

‒ Антон, стой! ‒ а потом уже просто прошептал, не желая признавать, что больше ничего сделать не в силах: ‒ Да стой же ты.

‒ Может, он заберёт её и вернётся? ‒ с надеждой предположила оказавшаяся рядом Фео.

‒ Наверное, ‒ согласился Пак, но не получилось уверенно, а Кондр промолчал, только голову опустил, как будто знал что-то такое, что другим неизвестно, предугадывал наперёд. И треснуть его захотелось, за спрятанные глаза, за унылое молчание.

Вездеход удалялся, мчался по равнине, слишком быстро, напрямик, словно бы не замечая неровностей, кренился, когда заезжал одним боком на подножье холма. И от наблюдения за этой безбашенной гонкой дыхание перехватывало, и тоже хотелось опустить голову, как Кондр, или даже отвернуться, чтобы больше не видеть. Потому что предчувствие, идиотское предчувствие.

Наверное, Антон даже не понял, что въезжает прямиком на холм. Тот был невысокий, и вездеход легко вкатил на него, не потеряв скорость. Как на трамплин. Оторвался от земли, взмыл огромной птицей. Только полёт оказался слишком недолгим. Не вверх, в небо, а в крутой склон следующего холма.

Фео вскрикнула, да и сам Пак, наверное, тоже. Отчаянно простонал сквозь стиснутые зубы.

Вездеход врезался в холм, закувыркался, падая вниз. И всё никак не мог остановиться, даже по равнине продолжал катиться, переворачиваясь раз за разом. Потом на секунду замер, встав на бок, качнулся, перевалился на крышу и наконец застыл, разбитый, покорёженный.

Они втроём разом сорвались с места, не шли, бежали, а остановились, чуть-чуть не дойдя до вездехода. Надеялись заметить хоть какое-то движение, но их встречали тишина и мёртвое оцепенение. Антона в машине не было, он вылетел из неё, пока та кувыркалась. Лежал, неестественно изогнувшись, всё лицо в крови, смотрел в никуда. И даже приближаться не стали, чтобы проверить. Хватит уже этих пустых взглядов, обмякших тел без трепета сердца внутри.

‒ Я же говорил, надо быстрее, ‒ пробормотал Кондр. ‒ У него не было амулета.

Фео вскинулась.

‒ Заткнись! ‒ Судорожно втянула воздух. ‒ Я больше не могу это слышать. Больше не могу.

Нащупала на шее верёвочку, рванула изо всех сил. Та легко лопнула, а Фео, на мгновенье сжав камешек в кулаке, размахнулась и зашвырнула его, и сразу развернулась, зашагала к бункеру.

‒ Так нельзя! ‒ ошарашенно воскликнул Кондр. ‒ Надо найти и опять надеть.

Пак тоже не выдержал, скрипнул зубами.

‒ Не надо. Правда, невозможно уже. Хватит. Я почти вошёл в программу. А, может, всё получилось, пока нас не было.

Он же не зря убеждал, что сделает. Не попытается, а именно сделает. Так и вышло. А Пак и не сомневался. Почти.

Когда снова подошли к бетонной плите, над ней искрилась сверкающая паутина, заметная даже на ярком свету. Пак нашёл в траве маленький камушек, бросил его. Тот не взорвался, как комки земли. Исчез за яркой вспышкой. Наверное, в лаборатории сильно удивились, когда он влетел в помещение, стукнул об пол. Если заметили.

‒ Можно идти, ‒ произнёс Пак, но не увидел рядом Фео и обернулся встревоженно.

Она пятилась от портала, мотала головой.

‒ Можно идти, ‒ повторил Пак громче.

‒ Нет. ‒ Она замотала головой ещё сильнее. ‒ Я не могу. Не могу. Все здесь. И Динька здесь. Как я без него? Мне нельзя без него. Я тоже никуда не уйду, я останусь. Я должна остаться. С ним. С ними. Я…

Пак испугался: сейчас она перестанет пятиться, развернётся и сорвётся с места, помчится бегом и у него не получится её догнать. Потому что в глазах у неё такая безумная уверенность, такая упрямая решительность. А если портал закроется? Если больше не получится его активировать?

‒ Фео!

‒ Не надо было амулет снимать, ‒ тихонько напомнил Кондр, и Пак глянул на него с неприязнью.

Опять он со своей ерундой. Да что с ним? Умом двинулся из-за всего, что случилось? Только не до него сейчас.

‒ Фео! ‒ Пак подскочил к девушке, заглянул в глаза. ‒ Послушай меня, Фео. Нам надо идти. Оставаться нельзя. Пожалуйста, Фео. Пойдём.

‒ Нет, ‒ упрямо выдала та. ‒ Я не могу уйти. Я должна остаться.

‒ Не остаться. Слышишь меня? Ты должна идти. Со мной. Фео. Больше никаких вариантов. Поверь мне, Фео. Останешься ты, и я останусь. Но этого не будет. Мы вернёмся. Ты меня поняла?

Фео в который раз мотнула головой, отпрянула, но Пак ухватил её за руку. Впервые решился, раньше даже предполагать не смел. А сейчас и не думал, ухватил, сжал крепко. Девушка дёрнулась, пытаясь вырваться, но он не отпустил. Она опять прошептала смятенное:

‒ Нет.

Но он не слушал, потянул за собой.

‒ Всё. Идём. Идём со мной.

Вступил на плиту, стиснул ладонь Фео ещё крепче, почувствовал, как её пальцы тоже сжались сильнее. Она не сопротивлялась, не вырывалась, послушно шла следом.

Сердце испуганно замерло, когда сверкающая призрачная сеть оказалась перед самым лицом, но Пак не стал останавливаться ни на мгновенье, решительно шагнул в портал.

Яркая вспышка ослепила, воздух наполнился электричеством, кольнул лёгкими разрядами, голова закружилась, но Пак упрямо двигался вперёд. Всё ерунда. Самое главное ощущение ‒ ладонь Фео в его руке.

И новая вспышка, а потом ‒ мягкий сумрак знакомого ангара, и куратор Варга, шагнувший навстречу.

Content

Эльвира Смелик
ПРОЕКТ «НОВЫЙ ЭДЕМ»

Пролог

Глава 1. Вестники будущего. Фео

Глава 2. Милые родственнички. Кондр

Глава 3. Избранные. Фео

Глава 4. Ворота в рай. Кондр

Глава 5. Что там, за горизонтом? Фео

Глава 6. Разрывая пространство. Команда 2А

Глава 7. Плюс один. Динька

Глава 8. Стены и двери. Фео

Глава 9. Новый день, новый мир. Команда 2А

Глава 10. Отойди от края. Самир

Глава 11. Точка отсчёта. Команда 2А

Глава 12. Ожидание рассвета. Иви

Глава 13. Между ангелом и зверем. Кондр

Глава 14. В прошедшем времени. Марк

Глава 15. Если наступит завтра. Регина

Глава 16. Не такой, как все остальные. Филин

Глава 17. Вопреки невозможному. Марк

Глава 18. Я буду всегда с тобой. Иви

Глава 19. Рана, которой не зажить. Фео

Глава 20. Дихотомия. Филин

Глава 21. Ради тех, кого любишь. Пак