Смелик Эльвира

В ОГНЕ НЕ ГОРЯЩИЙ

(другой вариант)

— Может оттого, что воздух зимой особенный — промороженный, колкий и потому осязаемый, звуки в нем разносятся по-другому. Любой шорох слышен издалека. До подворотни идти еще и идти, а уши уже уловили доносящиеся из-под темной арки шумы: сопение, хриплое дыхание, резкие вздохи и удары. Точно, удары. По мягкому человеческому телу. Он без страха ступил в сумрак, и его силуэт четко выделился на фоне утопающей в интенсивном электрическом свете улицы. Поэтому заметили его сразу и на мгновенье замерли. Четверо подростков, лет, наверное, по двенадцать-тринадцать. Один вжимался в стену, чуть согнувшись, прикрывал руками лицо, остальные трое стояли напротив, со сжатыми кулаками, взвинченные, напружиненные. Он не сказал ни слова, только шагнул вперед. Он был внушителен — высок и широк в плечах, несмотря на мороз, одет вызывающе легко, с непокрытой головой. И трое разумно отступили, скрылись, но не спеша, не теряя достоинства, нехотя соглашаясь с чужими условиями.

Четвертый вытер рукавом нос и кровью плюнул в грязный истоптанный снег.

— С тобой все в порядке?

— Да пошел ты… — огрызнулся, глаза вспыхнули злобой. Потом отлепился от стены и затопал прочь, а, проходя мимо, нарочно ткнул плечом. Он усмехнулся, кривя губы, немного постоял и двинулся в сторону остановки.

Троллейбус был переполнен. Что поделаешь — час пик! Народ возвращался домой с работы, или с учебы, или откуда-то там еще. Так повторялось изо дня в день. Но почему-то именно сегодня данное обстоятельство его особенно раздражало. Даже воздух в салоне показался спертым больше, чем обычно, а духота и давка становились просто невыносимыми. Пожалуй, он бы отправился пешком, будь дорога до дома хотя бы вполовину короче. Вслед за ним в троллейбус забралась бабулька, кругленькая, розовощекая, в сбившейся на бок вязаной шапочке. Решительно сдвинув брови и сжав в узкую сердитую полоску губы, она ринулась вглубь салона, работая локтями изо всех сил. А сил у нее, надо сказать, было предостаточно, даже слишком предостаточно, если судить по невинному внешнему виду. Он ясно ощутил это собственным боком, но стерпел, промолчал. Зато кто-то другой не выдержал.

— Корова старая! Тебе уж на катафалк давно пора, а она в троллейбус прет. Бабулька не отреагировала, потому как уже добралась до кресла.

Лицо ее мгновенно изменилось, страдальчески искривилось и обвисло, а дыхание стало свистящим, отрывистым. Бабулька навалилась животом на плечо сидящей в кресле женщины и демонстративно схватилась рукой за грудь. Он протиснулся к окну, натянул на голову капюшон в желании отгородиться от спрессованной ограниченностью пространства раздраженной толпы, а, может быть, спрятаться, самому перестать существовать для ненавистного мира. Он надеялся отвлечься, наблюдая за быстро сменяющимся пейзажем, но через покрывавшую стекло толстую корку льда ничего не смог разглядеть. Чем бы заняться, чтобы не смотреть на окружавших его людей злобным взглядом загнанного зверя? В этот момент стоящий рядом мужчина трепыхнулся, будто просыпаясь, вскинул голову, дохнул перегаром и громко заматерился. Его замутило. Он едва удержал порыв садануть кулаком по обледенелому стеклу, чтобы оно разлетелось осколками, открыв доступ чистому воздуху, которым можно было бы свободно дышать. А еще лучше не кулаком, а этой никчемной, безвольно болтающейся головой. С трудом подавляя жестокое желание, он стиснул зубы и зарычал. Не вслух, про себя, но каждая клеточка его тела ощутила вибрацию рвущегося изнутри животного звука. Он прижался лбом к обжигающе холодному окну. Никогда еще поездка на троллейбусе не казалась такой невыносимой пыткой, не вызывала столько ненависти и отвращения. И словами долгожданного помилования прозвучало сообщение кондукторши, которую отрезанные от окружающего мира пассажиры уже достали своими попытками выяснить, где сейчас проезжает троллейбус:

— Следующая остановка — Ленинградская! Он облегченно вздохнул, протолкался к дверям, а когда те открылись, торопливо выскочил наружу, уверенно зашагал по знакомой дороге, поначалу не замечая ничего особенного. Но потом, краем уха уловив предназначавшиеся не ему слова, посмотрел в сторону и увидел оранжевые всполохи, расцвечивающие темное вечернее небо. Где-то пожар.

Яркое зарево притягивало взгляды и никого не оставляло равнодушным. Большинство прохожих повиновалось манящим всполохам пламени и направлялось совсем не туда, куда планировало идти еще минуту назад. Он тоже присоединился к толпе, влекомой предвкушением страшного зрелища, но совсем по другой причине. Растворявшийся в морозном воздухе едкий дым нес в себе не только запах гари, но еще и запах возбуждения, запах ужаса. Никогда раньше ему и в голову не приходило, что это тоже может пахнуть. Горел один из старых деревянных домов, оставшихся от когда-то большой деревни, втоптанной в прошлое мощными корпусами многоэтажных новостроек. Пламя гудело, трещало, пожирая древесину, разрасталось, стремилось ввысь в честолюбивом желании осветить темное вечернее небо. Людская толпа тоже гудела, трещала, сочувственно вздыхала и испуганно вскрикивала почти в унисон огню.

— Пожарных вызвали?

— Вызвали.

— Только дорога-то не расчищена. Вот никак и не доедут.

— Да и хозяев дома не было. Не сразу и заметили, что горит.

— Круто полыхает! Отвались!

— А где хозяева?

— Люся только в девять с работы приходит, а Николай, наверное, уже ушел на дежурство.

— Так они только вдвоем тут живут?

— Не-е. У них еще пацанчика два. Дошколята.

— А пацаны сейчас где?

— Пацаны?

— Ах! — пронеслось по толпе, полное ужаса и отчаяния, и тут же издалека отозвалась печальным воем пожарная сирена.

— Были бы дома, так, наверное, кричали бы, — робко предположил кто-то, и старушка, стоящая рядом, торопливо ухватилась за обнадеживающие слова.

— Поди, гуляют, пока родителей нет. Или у приятелей сидят.

— Ну, отец перед уходом их обычно дома запирает, чтоб матери дождались, — нерасчетливо откликнулась какая-то всезнающая тетка. И опять:

— Ах!

— А вон и Люська! — донеслось с другой стороны. Молодая женщина бежала прямиком к горящему дому, бежала неуклюже, тяжело, ноги ее путались в снежном месиве. Расстегнутое пальто мешало движениям, обвиваясь длинными полами вокруг коленей, и она раздраженно скинула его.

— Мальчики! Мальчики! Где мои мальчики? Женщину встретило жуткое молчание. Огромными, в одно мгновенье потерявшими цвет глазами она взглянула на толпу, потом на дом, поглощаемый пламенем, и, расталкивая окружавших ее людей, устремилась вперед, к нестерпимому свету и жару огня.

— Люсь! Ты куда? Только сама сгоришь!

— Поздно уже! Поздно!

— Коля! Хорошо, что пришел! Скажи ты ей! Крупный, высокий мужчина, успел ухватить за руку рвущуюся к дому женщину, попытался привлечь к себе, тихо твердя, словно заклинание:

— Люсь! Не надо, Люсь! Огонь уже, смотри… Все горит. Люсь! Не надо! Та нетерпеливо дернулась в желании освободиться, но потом узнала мужа, с надеждой посмотрела ему в лицо.

— Коленька! Ты же спасешь мальчиков? Правда, Коленька? Мужчина спрятал глаза.

— Люсь, но ты пойми… Она поняла. Она упала перед ним на колени, впилась пальцами в подол его куртки.

— Коленька! Христом-богом прошу! Спаси мальчиков! Муж молчал, смотрел в сторону. Глаза его зияли пустотой, уши его отказывались слышать.

— Будь ты проклят! — прошептала женщина. — Будь ты проклят! — и опять бегом устремилась к дому. Но что-то оказалось у нее на пути, то ли яма, то ли корка льда, спрятавшаяся под снегом. Женщина оступилась, упала, а когда попыталась встать, нога ее непослушно подвернулась, и она вскрикнула от боли, но сразу же поднялась опять. И опять у нее ничего не получилось, и она, зло и отчаянно ревя, поползла вперед на корточках, отказываясь воспринимать тщетность своих усилий.

— Мальчики! Я сейчас! Я сейчас!

Он видел все, он слышал каждое слово. Он с ненавистью и презрением оглядывал людей, пришедших только для того, чтобы посмотреть, и с самого начала даже не попытавшихся хоть что-то предпринять. А огонь полыхал на разгоряченных лицах зевак, уродуя их неестественной игрой света и тени, огонь смеялся, огонь бросал вызов, выстреливая ввысь обжигающими искрами. И он вдруг понял, что совершенно не испытывает страха. Он мгновенно уверовал в то, что сможет легко победить стихию, он чувствовал в себе незнакомую силу, делавшую его стремительнее, хитрее, удачливее.

— Эй, парень, ты куда! — изумленный крик хлестнул его в спину. — Ты с ума сошел. Нет! Как раз с умом у него было все в порядке. Тот работал необычайно четко и отточено, управляя телом где-то на уровне инстинктов и интуиции, не тратя время на раздумья и расчеты. Он легко вышиб ногой тлеющую дверь, и нестерпимый жар обрушился на него со всех сторон, но он не задержался ни на секунду. Он решительно двинулся вглубь дома, даже не пытаясь объяснить себе, почему так уверен в правильности выбранного направления. Ему казалось, он слышит отрывистый стук двух сердец, и этот звук ведет его прямо туда, куда нужно. Он беспрекословно следовал за ним, отметив для себя лишь то, что сердец было два, и, значит, оба мальчика еще живы. Он нашел мальчишек в дальней комнате, в углу под столом. Те сидели, съежившись, тесно прижавшись друг к другу. Один — чуть постарше, другой — поменьше. А совсем рядом, в нескольких шагах от стола, находилось спасительное окно. Но что взять с малышей?

Растерянные, смертельно напуганные дети по привычке полагались на то, что за них все решат и сделают взрослые. В первую очередь он придвинул к окну стул, потом сдернул со стола скатерть, завернул в нее уже потерявшего сознание младшего, старшего накрыл собственной курткой. Он подхватил мальчишек, каждого в свою руку, совершенно не замечая их веса, встал на стул, затем — на подоконник, прицельным пинком разбил стекло и сразу бросился сам, опережая летящие наружу осколки.

Огонь, насытившись кислородом, рванулся следом, не желая отпускать добычу, но опоздал на несколько мгновений. Еще продолжая катиться по снегу, он поймал на себе взгляд матери мальчишек, наполненный неестественной безграничной преданностью спасенной собаки, и сразу ощутил, как старший затрепыхался под мышкой. Он свалил пацанов прямо на землю, потому что руки вдруг бессильно обмякли, сам поднялся кое-как, но тут же согнулся в приступе кашля, старавшегося вытолкнуть вовне наполнивший легкие дым. На спину ему легла чья-то рука, кто-то заботливо спросил:

— Парень! Ну, ты как? Ты — в норме?

— Все хорошо! — раздраженно бросил он, торопливо распрямляясь и стряхивая со спины чужую руку.

— Ты куда, парень? Но он даже не обернулся, и вовсе не потому, что был слишком скромен или не падок до славы. Он не нуждался ни в чьей благодарности. Он совершил все не ради кого-то. Не ради двух маленьких пацанов, погибающих в огне. Не ради женщины, охваченной безумьем материнского инстинкта. И уж точно не ради жадной до зрелищ толпы. Только ради себя. Чтобы определить собственную цену. Дома силы окончательно оставили его. Мутило, голова кружилась, дышалось тяжело и болезненно. Он распахнул окно, с удовольствием вдохнул морозную свежесть, сделал несколько шагов в сторону кровати, упал на нее и мгновенно отключился. Однако спокойный сон его длился недолго. Внезапно он выгнулся, вскрикнул, словно от боли или кошмарного сновидения, опять выгнулся, скатился на пол. Волна дрожи пробежала по его телу, и какое-то время он бился на полу, царапая ногтями линолеум. Потом он облегченно затих, а когда, наконец, поднялся, это уже был не человек. Чуткий нос с силой втянул воздух, глаза вспыхнули красным огнем, шерсть вздыбилась на загривке, узкая хищная пасть ощерилась рядом крупных острых зубов. Зверь подошел к окну, легко запрыгнул на подоконник. Высота второго этажа не напугала его. Не раздумывая, зверь ринулся вниз, уверенно приземлился на все четыре лапы, опять втянул носом воздух, утробно зарычал и огромными скачками отправился на охоту. Чистильщик, живое возмездие, жуткое порождение Никты и Эреба.

Content

Смелик Эльвира
В ОГНЕ НЕ ГОРЯЩИЙ
(другой вариант)