Руслан Галеев

Трансгалактический Моджо-тайп

Артему Пироговскому

«Он же псих долбаный. С таким гадом надо быть очень осторожным, потому что, как бы он ни старался, он просто не может не говорить правду».

Хантер Томпсон «Большая охота на акул»

«Если общество намерено объявить меня вне закона, – сказал Кизи, – тогда я сделаюсь изгоем, причем чертовски хорошим. Людям только этого и нужно. Во все времена люди нуждаются в изгоях».

Том Вулф «Электропрохладительный кислотный тест»

«Когда наступит время оправданий,

Что я скажу тебе?

Что я не видел смысла делать плохо,

И я не видел шансов сделать лучше».

Борис Гребенщиков «Сны о чем-то большем»

All across the nation, such a strange vibration,

People in motion,

There`s a whole generation, with a new explanation,

People in motion, people in motion.

Scott McKenzie «San-Francisco»

Пролог

В мое время быть типпи считалось крутым. Хотя, если честно, большинство типпи, с которыми мне приходилось сталкиваться, оказывались либо самовлюбленными мерзавцами, либо наивными дураками-идеалистами. Но я не был типпи, мне повезло, я так и не научился врать самому себе. Поэтому я был недотепой. И Ревущий Медведь тоже, и Молчащая Сова, хотя последний был достаточно наивен, чтобы стать типпи, но он связался с плохой компанией. С нами…

Если типпи были кем-то вроде хиппи 60-х, то мы напоминали скорее битников. Битники тоже были крутыми, у них был Берроуз, но у них не было Вудстока, а у хиппи Вудсток был. И Вудсток оказался круче Берроуза, вот что я пытаюсь вам объяснить. Кто вообще помнит о битниках? Единицы. Зато про хиппи и лето любви помнят даже здесь и сейчас, когда расстояние до него исчисляется не только веками, но и световыми годами. Но в этом-то и кайф! Быть типпи в наше время значило быть на волне. А мы перли поперек волны. Понимаете, о чем я говорю?

Я родился на маленькой планете Кингстон сорок семь лет и шесть месяцев тому назад. С этим мне не повезло, потому что Кингстон – это дыра. То есть, фактически, это не дыра, а небесное тело, обладающее атмосферой (да здравствуют управляемые бактериологические процессы!), единственным городом, построенным вокруг большого завода по производству ядовитой дряни под названием «гелий 333» и пятью разными бургерными. Но, по сути – дыра дырой, без всякой надежды стать чем-то большим. Провинция – либо благородна, как седой ветеран, либо – диагноз. Кингстон была планетой-диагнозом.

А я был сначала мал, потом юн, потом молод и вокруг ничего не менялось. И сама эта перспектива неизменности и пресловутой стабильности (до конца отведенных тебе дней и да благословит Господь всемогущий стол данный мне и людей данных мне и всю эту ерунду, которая окружает меня при жизни и будет окружать мою могилу до тех пор, пока огонь очищающий не сотрет с лица вселенной саму память о человечестве), взламывала мне мозг и горстями закидывала в него губительные вирусы: надежды, мечты, грезы о чем-то большем. Нормальная ситуация, все мы в юности мечтаем о чем-то большем. Вопрос в том, насколько сильно ваш организм был поражен этой заразой? Если бы к моей голове тогда поднесли счетчик «нормально-ненормально», его бы не разнесло в клочья. Но указатель болтался бы где-то в районе критической отметки.

Как и положено зараженной системе, я довольно быстро перестал соответствовать представлению о том, каким должен быть хорошо воспитанный юноша Кингстона. Мои родители, мои друзья, мои одноклассники, соплеменники, сопланетники, собратья, соседи, короче, все эти so-so, таковое представления имели. И именно они гораздо раньше меня поняли, что во мне что-то сломалось. Наверное, они копались в файлах на моей консоли, и им не понравилось все то, что я слушаю, то, что я смотрю, и то, что количество порнографии в памяти не превышало количество фотографий других планет.

Видите ли, в чем дело, дорогие читатели. Планета Кингстон – это планета домоседов и патриотов своего куска бесконечной вселенной. Вы заметили, что все ограниченные люди рано или поздно обращаются к патриотизму? Причем, сам-то по себе патриотизм – штука неплохая. Но ведь и ядерная энергия сама по себе – неплохая штука. Она просто есть и все. Она не виновата в том, как ее используют плохие умные люди. Так что, когда я встречаю человека, на полном серьезе говорящего о себе, как о патриоте, я сначала долго приглядываюсь к нему, и только потом соглашаюсь выпить за его счет. Понимаете?

Еще раз: Кингстон – планета домоседов. На людей, которые покидают ее прекрасный климат, вечный покой и никогда не меняющийся порядок вещей, здесь смотрят косо. Поворачивают голову, упираются подбородком в плечо, и смотрят. Я бы вот как сказал: Кингстон хорош для людей моего нынешнего возраста. Когда начинаешь мечтать о неизменности, отсутствии сюрпризов, хорошей погоде и предсказуемом завтрашнем дне. Но тогда мне еще не стукнуло сорок семь, а едва исполнилось семнадцать! Я закончил школу и один курс института, предоставляющего возможность получить весь спектр теоретических знаний, которые могут понадобиться молодому человеку на заводе по производству «гелия 333». Еще два года, и я смог бы получить работу на том же самом заводе. Солнце всегда вставало бы на востоке, и всегда заходило бы на западе. Луна по имени Гаваи-5 была бы серым овалом на ночном небе, а луна по имени Кокос – тоже овалом, но красным. И так из года в год, из десятилетия в десятилетие. Рано или поздно у меня появилась бы любимая футбольная команда, и любимое место в любимом баре. А еще чуть позже я бы пришел к выводу, что прожил славную жизнь. Клянусь, так бы оно и было, если бы однажды на Кингстоне не появились типпи. Господи Иисусе, Дева Мария и все апостолы, какая бы прекрасная скучная жизнь у меня была! Но черт меня побери, если я жалею о том, что она не случилась!

И можете считать меня кем угодно. Дураком? Ладно, буду дураком. Шутом? Да, не вопрос. Стареющим идеалистом не от мира сего? Эй! Я вовсе пока не старею. Мне всего сорок семь лет, меня зовут Том Хант, и я намерен замутить одну из этих своих статеек. И как обычно, я буду рассказывать о самом себе, о том, что вижу, о том, что слышу, о том, что скрыто, и о том, что наяву, и вы, черт возьми, не заметите, как я расскажу вам о вас самих. И хотя многие не согласятся со мной, скажут, что я солгал или перегнул палку, но, парни, тихо, не надо судорог. Я всего лишь напишу то, что я о вас думаю, а как там обстоит на самом деле – спросите у тех, кто никогда не покидал славной провинциальной планеты Кингстон. Они знают, потому что они знают вообще все, и в этом их фишка. Но в этом же и их трагедия. Ибо незнание – прекрасно, оно ведет нас в будущее.

Стоп! Я же собирался рассказать вам о том, как на Кингстоне появились типпи. Для нашей дыры того периода это была та еще история! Когда огромный корабль, покрытый психоделическим граффити, приземлился на аэродром города, который тоже называется Кингстон (фантазия – грех), были потрясены все незыблемые устои общества. А когда космонавты в не менее расписных скафандрах вывалили наружу и тут же отправились в ближайший бар, неподобающе хохоча, неподобающе гремя неподобающей музыкой и неподобающе вращая зрачками, это перешло уже всякие границы. Приехал шериф О`Нилл со своими парнями, надавали бедолагам по гермошлемам, поломали гремящую аппаратуру, и заставили немедленно покинуть планету. Вот и все, каких-то жалких сорок минут на событие, которое изменило мне жизнь, и свидетелем которого я даже не был, потому что как раз в это время сидел на лекции по сопротивлению материалов.

За эти сорок минут я мог бы простить им и то, что они были самовлюбленными мудаками, и то, что они пестовали свой объединенный комплекс неполноценности чем угодно, кроме полноценности, и даже, прости господи, то, что, повзрослев, большинство из них променяло будущее своих идеалов на прошлое своих отцов. Только одного я не прощу им никогда: типпи вбили себе в голову, что человечество необходимо изменить к лучшему. Как и большинство недотеп, я люблю людей, но не люблю человечество. Стоит признать, что цивилизация у нас получилась так себе. Если бы мне сказали, что я могу помочь человеку, я бы сделал это, не задумываясь. Но когда я слышу о помощи человечеству, я начинаю стремительно деградировать и прячу кошелек.

Серьезно, все проблемы человечества от того, что его постоянно пытаются спасать. Фашисты, экологические маньяки, уравнители, проповедники, диетологи, политики, писатели, монахи и сторонники свального греха. Все пытаются спасти человечество! А надо просто оставить его в покое. Спасите человечество от спасителей человечества, и будет вам счастье.

К чему я это?.. Ах да, типпи. Дело в том, что шериф О`Нилл приходится родным братом моей матери. После института я зашел в его офис. Но дядя был занят, и велел мне посидеть за его столом и подождать. Наверное, он все еще был уверен, что для меня круто посидеть за столом шерифа, не знаю. В общем, я пошел и сел. Мне было скучно, больше того, мне было тоскливо. А на столе лежал пакет, набитый под завязку красными капсулами. Я услышал, как кто-то сказал вполголоса: «Проклятые типпи были закинуты по самые брови этой дрянью. Почему ты дал им улететь, О`Нилл?» А дядя ответил: «Потому что теперь о них будут болтать на каждом углу. А если бы я не вышвырнул их с планеты, их бы еще и увидели. Ты подумал о нашей молодежи? Какой пример эти ублюдки подали бы нашим детям?»

Не знаю, что случилось со мной, но услышав это, я вдруг схватил одну из капсул и сунул ее в рот. Потом я что-то ляпнул дяде в оправдание ухода, и побежал домой. Но не добежал. В красных капсулах был салазарин. Так что следующие несколько часов я общался с Богом (он отвечал на древне-мандаринском, но все же отвечал), пел хором с бордюрными камнями, и усилием мысли двигал отражения в окнах. Не буду отрицать, что позже мне приходилось принимать тяжелые наркотики, но это был лучший трип в моей жизни! В нем было пространство. С тех пор мне стало тесно на родной планете.

Я очнулся в клинике, рядом сидели плачущая мама и отец с серым лицом. Мой старик был славным человеком. Он не стал меня наказывать, он сел и поговорил со мной. Вряд ли он смог меня понять, но потом, когда я решил перевестись на факультет журналистики университета Беты-Массачусетс, он не мешал мне. В отличии от всех остальных.

Ну, а дальше… Дальше было многое. Коммуны типпи, митинги, наркотики, рок-н-ролл, путешествия, много веселого хулиганства и огромный космос… Да, было весело, но стать типпи я так и не сумел. Никак не мог отделаться от мысли, что в своем стремлении спасти человечество они ничем не отличаются от тех, против кого митингуют. Почему-то я знал, что это не проканает. Нельзя на серьезных щах бороться с людьми, которые не умеют искренне смеяться. Это как забивать гвоздь гвоздем. Так что, мы с друзьями выбрали другой метод сопротивления. Мы подняли этот мир на смех. И пусть порой это был смех сквозь слезы, но слезы-то были настоящими!

К слову. Вот почему мне нравятся космические разведчики. Они пытаются спасать людей, и плевать хотели на спасение человечества.

Пардон, мы вернемся к этому разговору позже. Только что открылась дверь рубки, и в кают-компанию заглянул Банджо, капитан корабля «Фифти-Фифти». Банджо – это прозвище, настоящее имя – Джо Бан. Забавно, правда? Я пойду, поболтаю с этим парнем, а потом объясню все то, что хотел объяснить.

Аппаратная расшифровка интервью № 2239-2, капитан Джо Бан

Т.Х.: Банджо, скажи, что ты здесь забыл?

Д.Б.: Здесь?

Т.Х.: Здесь, там, какая разница? В космосе.

Д.Б.: А, ты про это… Ну, я просто не понимаю, как можно быть где-то еще.

Сидеть на планете и смотреть в небо? Просто смотреть… Не знаю. Я так не могу.

Голос у Банджо низкий, но как будто надтреснутый, он похож на потрескавшуюся бетонную плиту, рядом с заводом по производству «гелия 333».

Т.Х.: Мне кажется, из тех, кто сидит на планете, немногие смотрят в небо.

Д.Б.: Да почти все, на самом деле. В смысле… Для того чтобы смотреть в небо, не обязательно задирать голову. Понимаешь? Я имею в виду… когда ты чувствуешь, что можешь больше.

Т.Х.: Банджо, а почему дальняя разведка? Почему не межпланетник? Не полеты между солнечными системами? Почему разведка? Что-то личное?

Д.Б.: Нет, ничего личного. Моя семья прилетела на корабле «Бичер-Стоу», никто не потерялся. Так что… Просто в школе слышал много историй. У каждого второго кто-то оказался на другом корабле. Прадед, прабабушка… Друзья, родственники. Тогда же… я имею в виду последние дни Земли… люди просто пытались выжить. Это был исход в натуральную величину. Как в Библии. Есть место на корабле – садишься, нет – идешь к другому кораблю. Лишь бы убраться, так? Четыреста корыт. Убогих. Я имею в виду, сейчас они выглядят убогими, и кажется безумием лететь на таких… Но они спасли людей. И это только официально зарегистрированные в программе спасения. А сколько было самопалов? Столько же, если не больше. Были даже мелкие корабли на двух-трех человек. Технология оказалась доступной, так что… Не совершенной, но доступной, я это имею в виду.

Т.Х.: Но поиски идут и идут, много лет. Не возникало мысли, что может быть это не стоит вложенного времени, вложенных налогов, ресурсов?

Д.Б.: Нет. Ни разу. А потом, знаешь… Том, да? Знаешь, Том, я лично нашел один могильник. Как раз самопал. Это многое меняет, Том. Это вообще все меняет.

Т.Х.: Расскажи об этом.

Д.Б.: Не думаю, что стоит… Ты не понимаешь. В смысле… Это не самая веселая история.

Т.Х.: Слушай, если я перешел границы, без обид, я просто хочу рассказать людям правду.

Д.Б.: Не знаю. Может, ты и прав. Может людям и стоит об этом узнать. Но тут ведь… Слушай, ну я не рассказчик, я не смогу это описать. Я очень плохой рассказчик. Сможешь потом переписать это так, знаешь, что бы люди смогли понять?

Т.Х.: Бен, дружище, я не самого лучшего мнения о человечестве, но поверь, фантазия у людей работает неплохо. Не парься. Просто расскажи.

Д.Б.: ОК… Короче, мы обшаривали 23 сектор. Две бригады, по девять кораблей в каждой. Не особенно рассчитывали там что-то найти, потому что в 23 секторе планет раз-два и обчелся. В общем… Были уверены, что этот полет пройдет впустую. И вдруг… не помню кто… не важно, кто-то из наших засек остаточный след старой разделительной установки. Очень старой… Мы разбились на группы, начали прочесывать сектор. Это обычная практика. И… я наткнулся на корабль. Случайно. «Двина», кажется, украинский. Такой, знаешь… Огромная бочка, семьсот пассажирских мест, плюс команда.

Т.Х.: Ты вошел внутрь?

Д.Б.: Нет. Я – нет. Я пилот. Сначала пустили дронов, потом вошли десантники.

Т.Х.: И? Что они нашли?

Д.Б.: Что… Мертвых. Всех, кто был на борту… Все умерли. Давно. Не выдержали экраны корабля, люди умерли от облучения. Почти полные запасы еды и воды. Кислородные нагнетатели в порядке… И семьсот трупов. Понимаешь?.. Я хочу сказать… Не знаю… В глубоком космосе, без надежды на помощь. И ни одной подходящей для высадки планеты на парсеки вокруг. То есть, у них вообще не было шансов, вот я о чем, понимаешь? Но они не знали, и полетели… Вот это мы и называем могильниками, Том.

Т.Х.: Это страшно, приятель.

Д.Б.: Да уж. Прикинь… Семьсот трупов. Это очень много.

Т.Х.: Да… Как поступили с кораблем?

Д.Б.: Как обычно. Существует протокол. У разведчиков нет мощностей и ресурсов для буксировки таких объектов. Собрали все документы и информационные носители, заложили заряды… Все.

Т.Х.: Братская могила…

Дальше – тишина. Я вышел из рубки. Налил водки. Перед глазами тьма, огромный примитивный корабль «Двина», замерший в 23 секторе, а я даже не знаю, где это. Внутри мертвая надежда в количестве семисот штук, плюс сколько там было экипажа и обслуживающего персонала. Тишина на записи длится ровно час-сорок пять. Я забыл выключить функцию записи.

Джетро-Талл, курортная планета-офшор. «Д.Д.»/ Бета-Массачусетс, планета-университет

Я не был прилежным студентом, но о студенческих временах вспоминаю с нежностью и трепетом. Бета-Массачусетс, рай и ад, свет и тьма, девчонки и… еще раз девчонки. Брюки с бахромой, джинсы с металлопреновой нитью, длинные волосы, марихуана, бусы, колокольчики и Мао. Ну ладно, последнее не про меня, никогда не заморачивался на этой ерунде. Я выглядел, как типпи, иногда тусил с типпи, но не был типпи. Я был студентом-раздолбаем, классическим недотепой из братства Сигма-Кси. Славные денечки. Настолько славные, что кое-что вошло в анналы истории благодаря нашему славному брату Дьякону и его «В.Л.О.Б.» – «Великой Летописи Огненного Братства». Наше Сигма-Кси в конце концов распустили. Потом, правда, снова собрали, но уже после того, как мы похватали свои дипломы и были депортированы с планеты к чертовой матери во взрослую жизнь. И после того, как раздутого от ботокса президента объединенного человечества Кшешинского бездарно отправили в изгнание вместо того, чтобы четвертовать, сечь плетьми или, в крайнем случае, скормить собакам. Так вот, был суд братств, на котором Сигме дали второй шанс и назначили испытательный срок, – я скачал запись этого цирка из консольной сети. Было смешно, тем более что, судя по лицам нынешней братвы, они немногим лучше нас. Наверняка, парням пришлось научиться получше прятать выпивку и наркотики, встречаться с чиксами за пределами студгородка, и вообще, на какое-то время уйти в подполье. Само собой, это сделало их жизнь еще интереснее.

Еще пара мыслишек в том направлении, и я пущу скупую мужскую слезу прямо в бокал с шикарным тридцатидвухлетним виски с Дункана. «Стрелок Шарп», одна бутылка стоит больше моей машины. И в плане денег, и в плане качества. Это еще один повод заплакать. Каждый глоток, как коктейль амброзии и небесного огня. Никогда бы не смог позволить себе такую выпивку.

Этот виски, этот дом (про него – позже) и, отчасти, эти воспоминания принадлежат моему старинному корешу, Рудольфу Энрике Баррозу. Человеку, с которым мы когда-то прошли огонь, воду и медные трубы, а теперь даже по консольной сети не часто общаемся. Отчасти именно поэтому, из-за этих вот постыдных порывов расплакаться над трупом своей славной молодости. Ведь если вдуматься, больше нам обсудить нечего, ничего стоящего в нашей жизни не происходит, и как только мы сворачиваем со слезливой темы, откуда-то выползают фьючерсы, инфляция, вбросы на выборах, налоги на недвижимость и мучительные паузы в разговорах. И хотя все это классные темы для моих статей, но они совершенно не подходят для трепа со старым студенческим другом. Поэтому мы видимся крайне редко, а когда видимся, стремительно убираемся в хлам всем, до чего успеваем дотянуться. Быть взрослым – грустно. Это, впрочем, не мешает мне пользоваться карт-бланшем в любом из отелей Баррозу. И считать его своим лучшим другом, одним из двоих. Как-то так получилось, что сами мы со временем испортились, а наша дружба – нет.

Да дорогие мои, бывший студент-недотепа по прозвищу Ревущий Медведь вырос и стал богатым сукиным сыном по имени Рудольфу Энрике Баррозу. Быть богатым – пошло, делать карьеру – пошло, работать и то – пошло, мы все так считали и мнения своего не изменили. Просто слегка повзрослели. В этом беспринципном мире идеалы слишком быстро покрываются плесенью, их надо нежно хранить, лелеять, оберегать. А для этого нужны деньги. Поэтому мой старинный кореш Ревущий Медведь владеет десятком шикарных отелей на десятке курортных планет, я стал довольно известным журналистом-блогером, а Молчащая Сова… впрочем нет, про него отдельно, я слишком люблю этого сукиного сына, чтобы не подкинуть хотя бы понюшку помпы в его появление на страницах этой книги. Что касается других моих знакомых недотеп из прошлого, то они подались либо в политику, либо в бизнес. Точнее так: самые бездарные в политику, самые мудрые в бизнес.

И вот я плавлюсь в шезлонге в самом сердце Джетро-Талла, пью виски, а моя консоль то и дело подает сигналы о том, что находится на грани перегрева. Ну, потерпи старушка, я тоже страдаю в меру возможностей. Температура воздуха 27 градусов выше нуля, и капли воды из бассейна испаряются с моей кожи быстрее, чем я успеваю с ними попрощаться. Но надо терпеть, лишения делают нас крепче.

Что бы, интересно, сказали парни по имени Ревущий Медведь, Молчащая Сова и Бегущий Кролик (так когда-то звали вашего покорного слугу), увидь они меня сейчас и прочтя эти жалкие доводы в самооправдание. Они бы промолчали. Даже хуже. Они бы затянулись от косяка, презрительно поджали губы, и только после этого промолчали бы, с жестокой жалостью глядя на меня своими слезящимися глазами. Ну что ж, мне нечего им ответить. Они ведь лучше меня, лучше по определению, поскольку моложе, безбашеннее и, попав на курорт, не стали бы плавиться в шезлонге даже ради этого прекрасного виски. Они отправились бы искать неприятности на свои тощие задницы, и клянусь вам, они бы их нашли.

Ревущий Медведь был нашим вожаком, нашим вождем, нашим капитаном. А я был его лучшим другом с первого дня учебы.

Еще не будучи Бегущим Кроликом, а всего лишь наивным и растерянным провинциальным мальчиком Томми с планеты Кингстон, я вошел в назначенную мне комнату в общаге. Пустая бетонная коробка размером три на четыре метра, с узким окном-бойницей напротив двери. Три односпальные кровати испуганно смотрели на меня запакованными в пластик матрасами, а в углу напряженно застыл трехдверный шкаф. Сдается мне, с той секунды я никогда больше не видел эту комнату такой чистой.

Испуганный провинциальный мальчик Томми помялся на пороге, чувствуя, что перейдя черту, совершит Поступок, и обратного хода уже не будет. Наивно, но чертовски правдиво, потому что так оно и оказалось.

Я бросил сумки на одну из кроватей, сел и стал ждать. Я понятия не имел, что делать дальше и размышлял, а не совершил ли я самую страшную ошибку в жизни, покинув родной Кингстоун. В этот момент дверь открылась, и в комнату ввалился румяный толстяк, ухоженный и выглаженный маменькин сынок, скорее всего, воспитанный в христианском духе и помнящий наизусть большую часть псалмов. У него были такие же испуганные глаза, как у меня, и два гигантских чемодана, размером с трансгалактический лайнер каждый. А еще сумка на поясе смешного оранжевого цвета, из тех, что во все времена именовались не иначе как «пидорка».

Боже мой, память, что хранится на твоих пыльных стеллажах? Зачем ты хранишь все эти подробности? Неудивительно, что я так много забываю, у меня же наглухо забиты все объемы, вот и все. Оранжевая сумка! Я помню эту проклятую оранжевую сумку!

Парнишка прокашлялся, сказал, что его зовут Оди Смит, и что, наверное, мы теперь, соседи. Я сказал, что, да, наверное. Вот так я и познакомился с Молчащей Совой, которого большинство из вас – внимание, барабанная дробь, пара джинглов, обнаженная манекенщица идет по рингу с номером в руке – знает под именем Орджинальд Дуглас Смит Старший. Тот самый седовласый качок, владелец всемирно-известной корпорации «Мир Футбола», король мегасети магазинов «Дуглас Спорт» и трех спортивных телеканалов, а также владелец кучи разного хлама, типа корабли, космолеты, заводы и парки отдыха! Судьба играет с нами в разные игры, но больше всего ей нравится маскарад.

Но вернемся на Бета-Массачусетс. Пока мы пялились друг на друга, дверь открылась, и в комнату вошел наш третий будущий сосед. Он был длинный, тощий и смуглокожий, как и подобает юноше, проведшему большую часть жизни на Моби Дике, под испепеляющими лучами звезды Маяк Надежды. Тощий парень осмотрелся, покачал головой и произнес:

– Окно слишком узкое, плохо будет выветриваться.

И только потом представился:

– Меня зовут Ревущий Медведь. А вас?

Мы назвали свои имена, и он огорченно покачал головой.

– Парни, на хрена мне знать ваши прошлые имена? Они остались там, откуда вы смотались ради свободы, выпивки и бесконтрольного секса. Мда… Ну, ничего, торопиться нам некуда. Все лучшее впереди.

Ревущий Медведь оказался прав. Он вообще редко ошибался, этот сукин сын. Наши славные деньки только-только начинались, они робко скреблись в нашу дверь, суля прекрасные неприятности и приключения, достойные пера беллетриста. Незабываемые. Душераздирающие. Священные дни молодости. Они вряд ли понравились бы стеснительному мальчику Томми с планеты Кингстоун, но Бегущий Кролик не променял бы их ни на что другое. Да и я сам, вот-вот готовый начать стариться, тоже, если уж на то пошло.

Солнце Джетро-Талла начинает перегибать палку. Я допиваю виски и позволяю своему телу сползти с шезлонга. Меня ждет кондиционированный номер, стационарная консоль на семьсот каналов и недописанная статья о героях дальней разведки. Так что извините, друзья, мы еще предадимся воспоминаниям, как только от моей шеи уберут топор дэдлайна.

Поисковый рейд эскадры Дальней Разведки. Борт флагмана Дальней Разведки «Месть Королевы Анны»

Флагман, эта гигантская туша, корабль-матка, с которого координируется работа поисковых команд. Семь с половиной километров в диаметре, и двенадцать километров от холки до хвоста. Это город, висящий в вакууме, и потому здесь, конечно, скучнее, нежели на простом рейдере. По «Мести» можно ползать месяцами, и все равно отыщется пара другая способов заблудиться, и однажды, идя в туалет, вывалиться в открытый космос. Но это все-таки не то. Отсутствует это скребущее ощущение причастности, которое ты загривком чувствуешь, находясь на маленьком рейдере и понимая, что со всех сторон тебя окружает тотальное НИЧТО.

Но мне не разрешают оставаться на рейдерах дольше трех суток. Что-то там наплели психологи экспедиции, ненавижу этих гадов. Каждый раз мне приходится возвращаться на «Месть», проходить полный медосмотр от мозолей на пятках до лысины на макушке. Я, видите ли, не космонавт, мой организм не меняли под нужды дальней разведки, а департаменту не хочется получить лишнюю тонну бюрократической волокиты в связи с безвременной кончиной какого-то там репортера. Как говорили в старых фильмах: «Только не в мою смену, парень».

«Местью» заправляет женщина-командор по имени Абигейл Чанг. Прекрасная, как черная богиня, вырубленная из цельного куска обсидиана, и такая же бесчувственная. Командор Чанг наотрез отказалась давать мне интервью, и слышали бы вы, сколько льда было в ее голосе. И как сверкали ее глаза. Будь мы на берегу, я бы не удержался от обречённой на провал попытки уломать эту красотку на мимолетный, но яростный и необузданный перепихон на первой попавшейся горизонтальной плоскости. Скорее всего, у меня бы ничего не вышло, и я бы осознавал это заранее, но все равно попытался бы. Третий размер туго обтянутый военной формой – кто бы устоял от такого? Даже угроза перелома ребер и обоих ног не является достаточным аргументом, к тому же, помимо груди там имелись точеные скулы, жаркие, манящие губы и две сцепившиеся в мертвой схватке планеты прямо под поясом ее галифе.

Но я был на ее корабле, в ее монастыре, и мой устав тут не котировался.

Как бы там ни было, я только что вернулся с «Фифти-Фифти», меня разве что наизнанку не вывернули флагманские эскулапы, и в ближайшие двое суток попасть на другой рейдер мне не светило. Я бездельничал, шлялся по «Мести» и мешал работать остальным, пытаясь взять у них интервью. Иногда получалось. Чаще меня посылали.

Далеко не все взятые мною интервью были включены в серию статей об этом рейде. К примеру, следующее интервью волевым решением редакторской группы (будьте вы прокляты, а я знаю, что вы все равно это прочтете) из серии было изъято.

Беседа с Матиасом Поттером, методистом, не вошедшая в серию статей о рейде благодаря заскорузлому тупому упрямству редакторской группы, будьте вы прокляты еще раз

Матиас Поттер, методист. Ему тридцать три, он подтянут и широкоплеч, но общего с тем же Банджо у него мало. Банджо – морской волк, а Поттер – ухоженный и следящий за собой офисный работник. К тому же, у Поттера на лице написано, что он страдает от фатального кризиса личности. Мы сидим в кают-компании, время на часах – 18:33, на столе пиво.

М.П.: Я всегда мечтал стать пилотом, но у меня проблема с реакцией организма на эти препараты для перегрузок… все время забываю, как они называются. Так что я стал методистом. Конечно, моя работа очень важна. Но… сам понимаешь. Методист.

Т.Х.: Да, чиксы на такое не клюют.

М.П.: Точно, брат. Не клюют. Каждый раз у них такое разочарование в глазах… Слушай, где ты выкопал это словечко, «чиксы»? Я его лет сто не слышал.

Т.Х.: Да вот, всплыло.

М.П.: Правда в том, что работа рейдеров… Тебе взять еще?

Т.Х.: Да, спасибо.

М.П.: Так вот, работа рейдеров, это всего лишь треть нашего общего дела. Причем, технически, не самая сложная. Но… они герои, Том. А мы – что-то вроде обслуживающего персонала. Так это воспринимают посторонние.

Т.Х.: Матиас, но тест на препараты от перегрузок делают только при поступлении в разведку. Ты мог бы стать пилотом межпланетника и даже межсистемника.

Матиас достает из кармана консоль, загружает фото, на нем два младенца: мальчик и девочка.

М.П.: Это мой прадед, а это его сестра-близнец. Они оказались на разных кораблях… Отец застал прадеда живым. Говорит, тот был уверен, что его сестра жива. Вроде как, близнецы такое чувствуют… Понимаешь?

Т.Х.: Поэтому ты пошел в Дальнюю Разведку? Из-за фотографий?

М.П.: Да. И другие такие же фотографии. Ты понимаешь, это словами трудно выразить, но вроде как получается, что я не могу оставаться в стороне от этого поиска. То есть… НУ да, я мог бы стать пилотом межпланетника, и чиксы относились бы ко мне, как к пилоту. Но… Я так не могу. Мое место здесь. Хочу хоть что-то сделать. Хоть что-то, понимаешь?

Т.Х.: А если ничего не получится? Если все поиски окажутся напрасными?

М.П.: В этом не будет моей вины.

Т.Х.: Значит, дело в вине? Ты чувствуешь себя виноватым за то, что жив, за то твои родители долетели до Спасения, а другие нет?

М.П.: Нет… Хотя, может быть. Я в таком ключе никогда не думал. На самом деле… фишка в том, что я хороший методист, и мне нравится моя работа. Это не круто, но это правда, я реально кайфую, делая свое дело. И я мог бы делать это и дома, и на любой другой планете. Просто, здесь в этом есть смысл. Знаешь, это как все время мечтать о чем-то большем. Кому-то всегда мало денег, кто-то хочет квартиру выше этажом, с тремя сортирами, или экран консоли во всю стену. И ничего плохого в этом нет, просто… А что дальше? Ну вот, ты купил этот гребанный экран. Что дальше?

Т.Х.: А у тебя что дальше?

М.П.: Космос. Он же бесконечный. Здесь все время, чего бы ты ни достиг, есть что-то еще. И вот это «что-то еще»… Я никогда не упрусь в стену, понимаешь, Том? Потому что нет никаких стен. Будешь еще пиво?

Вот и вся беседа. Редактора говорят – она никакая. Да, в ней нет ничего особенного, но, да будет вам известно, из таких людей тоже состоит Дальняя Разведка. У каждого своя история, у каждого есть причина находиться за многие световые годы от дома. И пусть не все они штурмуют НИЧТО с штурвалом в руках. Не все упрямо хмурят брови, преодолевая невзгоды и опасности. Но все делают то, что нам всем, вдавленным в просиженные диваны, понять не дано. А если дано, то ничего хорошего это о нас не говорит, ведь мы понимаем, и все равно сидим на этих проклятых диванах.

Я к чему это? Жаль, что эти несколько строк не втиснули в серию интервью. Про такое тоже должны знать.

А еще я бы хотел, чтобы и таким парням, как Матиас Поттер, слегка перепадало от мечтающих о героях чикс.

Я молча киваю и салютую ему бутылкой. Мы допиваем и идем в большую кают-компанию, где обещали кино про Синих Демонов – акул с планеты Иеманджи. Синие Демоны – единственный вид акул, потомков земных хищниц, которые смогли выжить и прижиться на других планетах. Все остальные – вымерли. Интересный фильм, особенно тот момент, когда огромная тварь размером с рейдер разведчиков вылетает из воды метров на десять и хватает одного из этих птеродактилей, которые на Иемандже вместо птиц. Потрясающе! Кроме того, птеродактиль напомнил мне одного копа с Беты-Массачусетс. Это слегка улучшило мое настроение. Я бы не отказался посмотреть, как Синий Дьявол хватает засранца за его набитую пончиками задницу. Но, говорят, старый садист уже отдал Богу душу. Ушел тихо, во сне, а на тумбочке лежала консоль с открытым романом «Собор Парижской Богоматери». Боже, сколько нелепицы в одном предложении! Но так мне рассказали! Жизнь – абстракционист, а еще у нее волосатые руки, все в татуировках и шрамах от тестов на аллергию.

К сожалению, я не смог досмотреть фильм до конца. В семь заканчивалась смена у одного из поваров флагмана. Ничего, скачаю, когда вернусь в цивилизацию. Мне нужно было это интервью.

Вы, наверное, думаете, что у старого дурня Ханта совсем усох мозг от алкоголизма. Первый репортер, которого пустили в рейд дальней разведки, вокруг пилоты рейдеров, десантники, космические навигаторы, семь капелланов от семи конфессий, и даже собственный небольшой бордель. А старый маразматик идет брать интервью у повара. Но я вам так скажу – тело человека – несовершенно, а главное, занимает не так уж много места в пространстве. И от желудка до души – буквально рукой подать.

Джетро-Талл, курортная планета-офшор. «Д.Д.»

Итак, я позорно отступаю в кондиционированный тыл моего номера. Аккуратно, стараясь не хлопать, закрываю дверь. Абигейл еще спит, и полосы солнечного света тянутся сквозь жалюзи к ее обсидиановым бедрам. Она прекрасна, а я не так уж безнадежен.

Я подхожу, и нежно целую ее в плечо. Абигейл поджимает губы, но не просыпается.

У нас еще сутки. Потом она сядет на межсистемник, закроет глаза, вот так же, как сейчас, и улетит на родную Гермиону. А я вернусь к себе на Бахрейн, в уединенный отшельничий бунгало прямо в центре оазиса, который зеленым клинком пробивает сердце пустыни. Ее ждут новые поиски, меня – серия статей, потом, кажется, съемки фильма об этом полете, потом книга, которую я пока еще даже не начал писать. Но мы – она и я – мы не заглядываем так далеко вперед. У нас еще целые сутки…

Я поднимаю с пола ее китель и аккуратно вешаю на спинку стула. Потом тихо выхожу из спальни «Д.Д.».

Блок «Д.Д.», часть каждого из отелей Ревущего Медведя. «Д.Д.» – значит «для друзей». То есть для меня, для Молчащей Совы и еще пяти-шести человек во вселенной. Эти номера почти никогда не сдаются обычным клиентам, разве что в дни каких-нибудь крупномасштабных мероприятий, когда сдаются по сходной цене даже чердаки с подвалами, а цена древней продавленной раскладушки взлетает до небес. Как, например, это случилось на последнем концерте Led Zeppelin, о чем я довольно подробно, хотя и несколько сумбурно написал в рассказе «Если вы это слышите».

В гостиной я наливаю себе новую порцию «Шарпа». Я рано начал, а значит останавливаться уже нет смысла.

«Д.Д.» на Джетро-Талле выполнен в старом колониальном стиле. Стены из пластика под дерево, такого же цвета жалюзи и чучело медведя в углу. Тут даже есть ружье на стене и рога в качестве вешалки для шляп. Да что там, здесь есть даже пустая корзина для зонтиков, выполненная в виде ноги слона. Чем-чем, а странным вкусом Ревущий Медведь мог похвастаться всегда. Даже в те дни, когда носил майку с портретом Хендрикса, бусы из вишневых косточек и прическу «Генг-Бенг Пати».

Мне надо закончить статью, дедлайн уже скалит свои желтые от кофе клыки из всех отражающих поверхностей. Но Господи Иисусе, это же Джетро-Талл, здесь не работают, на этой планете все сделано таким образом, чтобы вы забыли о том, что вообще когда-то работали. Работать, вкалывать, пахать, гнуть спину, мотыжить, горбатиться, пыжить шахтера, стаханить, гондурасить? Нет, не знаю! И все же я миную гостиную, прихватив, впрочем, бутылку, и плетусь в кабинет. Он размером с нашу первую комнату в общаге, ту, где мы жили до того, как перебрались в дом Сигма-Кси. В нем есть стол, кресло и такой вентилятор на потолке, с огромными лопастями. Вентилятор – декоративный, украденный из любимых старых фильмов Ревущего Медведя, тех, в которых герои много курят, плачутся в жилетку бармену, а под конец уходят по взлетному поля аэродрома, провожаемые только дождем и джазом. Сдается мне, у Ревущего Медведя есть тайная пещера, как у супермена, в которой он хранит полную коллекцию земных фильмов, в которых хотя бы раз появляется подобный вентилятор на потолке. И готов спорить, каждая лопасть там отбрасывает длинную тень.

Кроме того, на стене в кабинете висят куски металла, сильно подпорченными коррозией. Но о них позже.

Я падаю за стол, делаю солидный глоток «Шарпа», позволяю себе мгновение блаженства с зажмуренными глазами, и приступаю за работу.

Поисковый рейд эскадры Дальней Разведки. Борт флагмана дальней разведки «Месть Королевы Анны»

Проходя по одному из многочисленных коридоров флагмана, я решаю заскочить в туалет. И первое что вижу при входе, лицо с уже знакомыми мне признаками фатального кризиса личности. Прямо в зеркале. Мое лицо. Это слегка портит мне настроение. «Ну-ну, – говорит мне внутренний голос, – нет причин расстраиваться. Во-первых, ты никогда не проваливал тест на пригодность к дальней разведке. Как ты мог его, черт тебя побери, провалить, если ты даже не пытался его сдать. И, во-вторых, кризис личности необходим писателю, как перманентная опция».

Я пытаюсь брыкаться, и говорю, что я вовсе не писатель, а репортер-блогер.

«Но ведь ты всегда мечтал стать писателем, – говорит мой внутренний голос. – Ты на верном пути! Кризис личности у тебя уже есть, осталось написать книгу».

Настроение мое портится окончательно, и я торопливо выбегаю из туалета, так и не сделав того, зачем туда шел.

Я иду, и справа от меня бежит красная пунктирная линия со стрелками, показывающая, что именно в этом направлении надо бежать, в случае, если флагман начнет гибнуть. А по другой стене бежит в противоположном направлении пунктирная линия с синими стрелками, и я который день даю себе зарок узнать, куда она ведет, и который день забываю. Пока у меня только один вариант – это стрелочка для самоубийц. Типа: если корабль гибнет, а вы ни в коем случае не желаете быть спасенным, – вам туда.

Я миную двери в спортзал, потом двери в прачечную, и оказываюсь прямо перед дверями в одну из малых кают-компаний, каких на корабле то ли семь, то ли восемь.

Повар Джордано Понтифик по прозвищу Бочка Веселья, один из самых мрачных типов, каких я видел на своем веку, уже ждет меня за столом. Народу в кают-компании немного, да и те, что есть, с головой ушли в нейро-игру: крошат направо и налево живых мертвецов. У всех – дермопластыри на руках. Позволить себе постоянный имплант космонавты не могут – запрещено регламентом дальней разведки.

Джордано молча протягивает мне бутылку пива. Я с удовольствием к ней прикладываюсь. Впереди десятки часов расшифровок. Небольших интервью, зарисовок быта Дальней Разведки, из которых в конечном итоге должно получиться… что? Черт его знает, не спрашивайте. Мне не нравится слово «правда».

Аппаратная расшифровка интервью № 2240-2, Джордано Понтифик, повар. Эпизод, не вошедший в серию интервью

Д.П.: Тебе надо провериться на алкоголизм, я узнаю этот глоток.

Т.Х.: Да?

Д.П.: Ага. Точно так же прикладывался мой отец. До тех пор, пока его не выловили однажды из речки Луисвиль.

Т.Х.: Луисвиль, это на какой планете?

Д.П.: На Синем Ките.

Т.Х.: Синий Кит? Разве это не планета-тюрьма?

Д.П.: Она самая. Отец работал там надзирателем. Мы-то с мамой и старшим братом жили на Иводзиме. Это такая искусственная планета.

Т.Х.: Да, знаю. Похоже, не часто ты видел отца, да?

Д.П.: Раз в месяц. Иногда реже, потому что, случалось, мама отсылала нас на это время к знакомой. Отец иногда перебарщивал с выпивкой, пускал в ход кулаки. Нас-то с братом он не трогал, но мать не хотела, чтобы мы видели, как он бьет ее.

Т.Х.: Дерьмовая история.

Д.П.: Он был тюремным надзирателем, чего ты хочешь? Для него весь мир был тюрьмой. Знаешь, чего он по-настоящему боялся? Открытых пространств. Они на хрен рушили его логику.

Т.Х.: Интересно… В том, как ты это говоришь, нет даже намека на ненависть.

П.Д.: Ее и нет. Он любил нас, и маму любил. Очень по-своему, конечно. Однажды, мы тогда еще на Иво не перебрались и жили на Ките с отцом, во время урагана он сунул нас в погреб, а сам лежал сверху и прикрывал. У него вся спина была в шрамах потом. Ты даже не представляешь, Том, что такое ураган на Ките.

Т.Х.: Старик готов был за вас умереть?

Д.П.: Вот именно. Я хочу сказать, он был не самым плохим человеком. И не самым хорошим, конечно. Просто он был тюремным надзирателем, вот и все.

Т.Х.: Ясно. А как ты попал в разведку?

Д.П.: Сбежал. На Иво тогда было только два пути: стройка или армия. Не то, что сейчас. И вдруг появился рекрутер из разведки. Я сразу подал заявление.

Т.Х.: Не жалеешь?

Д.П.: Вообще нет. Но иногда… Я хочу сказать, что тут же стены вокруг. А за стенами ни хрена. Это, конечно, не тюрьма, ничего такого. Но иногда хочется увидеть что-то дальше десяти метров, и желательно без стен. Я даже как-то подумывал подать рапорт на увольнение.

Т.Х.: Почему не подал?

Д.П.: Ну… Заскучал. Это все-таки крутая работа, быть в Дальней Разведке. А потом… То, что случилось с теми кораблями… Я хочу сказать, этого же никто не мог предугадать, понимаешь? Это как тот ураган. И им никто не помог. Я из тех, кто не верит в то, что кто-нибудь спасся. А такое ведь с каждым однажды может произойти. Ну, не то же самое, а просто… Ураган. И кто-то должен лежать на крышке погреба, понимаешь? Прикрывать. Если мы уйдем, я хочу сказать, любой из нас, это должен будет сделать кто-то другой. Вроде как скинуть ответственность. Я так не могу. Я, конечно, не пилот, всего лишь повар. Ну и что? Тут каждый на своем месте. И каждый незаменим. Мы же в космосе, кем тут заменишь? Вот и приходится… вроде как, каждому лежать на своей крышке. А как по-другому?

Поисковый рейд эскадры Дальней Разведки. Борт флагмана дальней разведки «Месть Королевы Анны»

После интервью с Джордано я поплелся к себе, в суровой решимости напиться до синих демонов. У меня еще оставалось кое-что из пронесенного контрабандой, а поскольку на борту самого флагмана имелся собственный солидный запас алкоголя, мой расходовался медленнее, чем я ожидал.

Тут-то я впервые для себя и столкнулся с одной из проблем дальней разведки. Описывая ее, я вынужден буду коснуться таких противоречивых тем, как алкоголь, шлюхи и вера в Господа нашего всемогущего, и сделаю это с удовольствием. Впрочем, проблема – это, пожалуй, не совсем верное определение. Правильнее будет так: одна из составляющих дрейфующего мира дальней разведки, такая же естественная, как медицинская служба и техническое сопровождение, но эта ее естественность становится очевидной лишь тогда, когда расстояние от тебя до родного дома увеличивается настолько, что само существование родного дома подвергается сомнению.

Итак, я шел к себе, предвкушая первый глоток виски «Клеймор», когда услышал глас небесный, громоподобный и совершенно безумный.

– И вдали от очага своего, влекомое ветрами пустоты и виною перед предками, пришло мне откровение. Бог есть, и бога нет единовременно! И величие его несомненно, ибо бог создал мир, когда его, бога, не существовало! Вдумайтесь вы, слепцы! Вдумайтесь и покоритесь этой силе!

Я замер, всерьез размышляя, не стоит ли и правда чему-нибудь покориться от греха подальше, а уж потом действовать согласно новым вводным. В это время глас небесный утих, и в динамики общей связи, укрепленные под потолком, начали проникать загадочные булькающие звуки, в которых, впрочем, я довольно скоро узнал глотание.

Тем временем, по коридору мимо меня, следуя голубым стрелочкам («Ага!» – сказал я себе), пронеслись трое в комбинезонах службы технического сопровождения, вооруженные двумя горелками и одним пожарным топором.

– Господь сказал, что все грешны, и нет безгрешных! – снова возопил глас из динамиков. – Грех в нас всех, и в каждом отдельно! Ты понял меня, отребье нечестивое? Я тебя спрашиваю?

Я на всякий случай кивнул.

Мимо меня, вдоль синей пунктирной линии, пронеслись еще три человека, на этот раз в комбинезонах медиков.

– Не жди же, чадо, ибо бог дал нам днесть, но в ограниченном количестве! – возопил глас. И я решил, что и правда, чего ждать-то, и со всех ног понесся за медиками.

Пока мы неслись, глас то принимался цитировать Библию, то сквернословил, то умолкал, и в эфир возвращались глотающие звуки.

Таким образом (я за медиками, медики за техниками, а техники, ведомые гласом с небес и синими стрелками) оказались мы в техническом трюме. Оказалось, что по большому счету, это просто огромное помещение, типа гаража, заполненное ремонтируемыми спасательными капсулами, шаттлами, рейдерами и так далее. Я так и не понял, зачем было посвящать ему отдельную пунктирную линию. К тому времени в ангаре уже собралась солидная толпа, от командного состава до ничтожнейших из полотёров. В центре толпы находился один из недавно отремонтированных шаттлов, уже выехавший на стартовую дорожку, но, как выяснилось позже, дистанционно деактивированный. Я понял, что источник гласа в шаттле, и принялся проталкиваться сквозь толпу. Вместе с медиками и техниками.

– Азм есмь физик, и азм есть сосуд веры, – подбадривал меня некто сидящий в шаттле и, каким-то образом добравшийся до общей связи. – И физика, обращаясь к началам, к истокам сущего, дает нам знать – был Наблюдатель! И был он – Бог!

У самого шаттла стояла, исходя лишающим покоя холодом надменная командор Чанг. А перед нею несколько техников пытались вскрыть ломами шаттл, рассчитанный на метеоритную атаку. У них, разумеется ничего не получалось, и только когда к ним присоединились мои спутники с резаками, дело сдвинулось с мертвой точки. Лишь бедолага, прибежавший с пожарным топором, стоял в растерянности, явно не зная, к чему приложить свои неординарные способности.

– Господь говорит с нами языком физики, грешники! – вопил божий физик из шаттла. – А физика говорит нам – узри пространство! Ибо, что есть пространство? Пустота? Ха! Пространство есть сосуд, наполненный событиями, которые единовременно происходят и не происходят, плюсами и минусами, которые в совокуплении своем рождают тот ноль, который вы, тупые людишки зовете пустотой. Это ли не знак! Это ли не знамение?

И так далее, в течении следующего получаса.

Честно говоря, мне было искренне жаль, когда шаттл все же вскрыли, и сопротивляющегося бедолагу выволокли наружу, в жадные руки медиков. Еще одно божественное откровение споткнулась об атеистическую силу медицинских препаратов.

Разумеется, я мгновенно забыл о желании напиться, и отправился в медблок.

Аппаратная расшифровка интервью № 2241-2. Гай Фаричелли, врач-травматолог

Т.Х.: Гай, что случилось с этим парнем?

Г.Ф.: Божественное откровение.

Т.Х.: Это я и сам понял.

Г.Ф.: Нет, Том, это синдром, называется «Синдром божественного откровения». Характерен только для людей, проводящих много времени в космосе. Тебе бы с психиатром поговорить. Это его сторона поля.

Т.Х.: Нет уж, дружище. Я не стану обращаться к психиатру даже ради интервью. У меня на этих ребят стойкая аллергия. Давай ты мне расскажешь.

Г.Ф.: ОК, но мнение не будет профессиональным.

Т.Х.: Ничего страшного. Мне важно составить общую картину.

Г.Ф.: Ну… Короче, все дело в инстинкте самосохранения. Самом базовом инстинкте человека, из которого растут ноги всех остальных. Стремление к продолжению рода, выборы президента, мой дом моя крепость и так далее. В основе всего лежит инстинкт самосохранения, и моменты, нарушающие самовозводимую каждым человеком границу безопасности. Пока понятно?

Т.Х.: Пока да.

Г.Ф.: Человек, отправляющийся в космос, подавляет этот инстинкт. Без этого никак. Ведь там, куда он идет – все чужое. Чужая территория вокруг, нет даже гипотетической возможности выйти за рамки ограниченного пространства, а мир, в котором все правильно и всегда можно прибежать в слезах к мамочке, так далек, что его почти не существует. Мало того, если что-то случиться с двигателем разделителя, то слово «далек» можно смело менять на «недостижим». Конечно, в случае невыхода на связь будет послана спасательная экспедиция, но ведь нет стопроцентной гарантии в том, что она прибудет вовремя, или даже просто найдет потерявшихся. Гребанный космос почти бесконечный! А с точки зрения человека – просто бесконечный. Никаких стопроцентных гарантий тут не бывает.

Т.Х.: Вот сейчас ты испортил мне настроение.

Г.Ф.: Ты предполагал, что все иначе?

Т.Х.: Нет. В смысле… Понимаешь, есть вещи, которые лучше не формулировать.

Г.Ф.: В-нашем деле так нельзя. Человек, уходя в дальнюю разведку, должен отдавать себе отчет в том, на что он подписывается. Поэтому у нас нет долгосрочных контрактов, и каждый может уволиться в любой момент. Мы, как никто другой понимаем, что реальность – жестокая штука, и далеко не всегда оказывается такой, какой мы ее себе представляем.

Т.Х.: Хватит, у меня начинается клаустрофобия. Что там с «Божественным Откровением»? Только без терминов, так чтобы даже такой болван, как я, понял.

Г.Ф.: Ну… Короче, смотри, человеку необходимо отождествлять себя с тем местом, где он находится. Дому, городу, планете, игровой площадке, рабочему кабинету, неважно. При этом отождествление расходится кругами. Я живу в доме, в городе, на планете. Понимаешь? Но для нас есть каюта, корабль и все. Дальше заглядывать нельзя, там бездна. Потому что ты можешь как-то сформулировать для себя такую штуку, как дом, как город, можешь, пусть и теоретически представить себе планету, и определить ее, скажем, словом «огромная». Но как понять то, что там, за бортом. Как понять гребанное ничто, простирающееся на бесконечность? Это невозможно. Это выше человеческих сил, выше возможностей человеческого рассудка. Поэтому нельзя долго вглядываться в бездну. Но иногда люди не удерживаются. И тогда мозг начинает искать компенсацию. Не бывает непонимаемого, бывает то, что не можешь понять ты, но способен некто, чьи возможности безграничны, ибо только так можно осознать и понять бесконечность.

Т.Х.: Бог?

Г.Ф.: Да.

Т.Х.: То есть этот бедолага…

Г.Ф.: Труман. Анри Труман. Офицер навигации. Отличный парень. Это его четвертый рейд. Ну и, сам понимаешь, последний.

Т.Х.: Выходит этот Труман заглянул в бездну?

Г.Ф.: Дело даже не в том, что заглянул, мы все периодически туда заглядываем. А как иначе, ведь она вот тут, в нескольких метрах. Дело в том, что заглянув в нее, он не отвернулся, а продолжил смотреть.

Т.Х.: А как от нее отвернуться?

Г.Ф.: Секс, алкоголь или молитва. Нужно заставить твой инстинкт самосохранения работать в ближайшей перспективе, перенаправить его в понятные области.

Т.Х.: То есть, ты хочешь сказать, что бортовой бордель, капелланы и бары с выпивкой, это не просто для удобства и развлечения?

Г.Ф.: Нет. Их основная цель – терапевтическая. С физическими проблемами разбираемся мы, медики. А шлюхи, капелланы и продукты брожения спасают души экипажа.

Т.Х.: Парень… я всегда знал, что вы ходите по грани, но…

Ф.Г.: Мы ходим, Том, мы. До тех пор, пока длится этот рейд – мы.

Тишина. Пауза длится десять с половиной секунд.

Т.Х.: Мне надо выпить, чувак.

Г.Ф.: Так пойди и напейся.

Т.Х.: И трахнуть кого-нибудь из шлюх.

Г.Ф.: Хорошая идея, Том. Как врач говорю тебе – иди и возлюби ближнюю.

Т.Х.: Я только не могу вспомнить ни одной молитвы.

Г.Ф.: Ну, не все сразу Том. Лечиться надо постепенно. Начни с малого, накидайся и трахни девчонку. А уж потом, если не поможет, беги к капеллану. Они – тяжелая артиллерия, Том.

Т.Х.: Спасибо, чувак.

Г.Ф.: Нет проблем. Обращайся, Том.

Джетро-Талл, курортная планета-офшор. «Д.Д.»

Первая статья из заказанной серии о рейде дальней разведки закончена. Суперсовременный моджо-тайп, который по некоторым параметрам (да почти по всем!) умнее меня, тарахтит, переводя печатный текст на язык солнца. Стремительные фотоны понесут его сквозь вселенную, поделив на «да» и «нет», плюсы и минусы, «1» и «0»: двоичная система, самый простой код. Его придумали еще в те времена, когда науку называли натурфилософией. Понятия не имею, откуда у меня в голове эта информация. Видимо, когда я отсыпался на лекциях, умные слова зайцем проползали мне в уши. А может я прочитал об этом в одной из книг, или мне рассказал кто-то из друзей. Но как бы там ни было, фотоны несут первую часть рассказа о службе Дальней Разведки сквозь пространство, наполненное тем, что одновременно может и не может быть. Если вдуматься, даже сойдя с ума, Анри Труман не сказал ничего сумасшедшего.

Я же допиваю виски и отодвигаю стакан в сторону, потому что, к сожалению, помимо статьи у меня есть еще кое-какие дела на Джетро-Талле. И как бы я не хотел провести этот день с виски в одной руке и грудью Абигейл в другой, увы, это невозможно.

Пока я размышляю об этом, дверь открывается, и входит она. Моя командор, черная богиня, вышедшая из ледяного облака для того, чтобы вчерашней ночью быть жарче пламени и нежнее кошачьего подшерстка. К сожалению, она уже одета. Когда стану императором вселенной, первым делом запрещу красивым женщинам носить одежду.

– Абигейл, не смей так поступать со мной!

Ее губы касаются моего плеча, и я постыдно таю. Если вам нужна крепкая веревка, ловите момент и вейте ее из меня.

– Как поступать?

– Застегивать китель на все пуговицы. По крайней мере, в моем присутствии.

Она садится на стол и расстёгивает верхнюю пуговицу.

– Так лучше?

– Да, но все еще недостаточно хорошо.

Дорогой мой читатель, если ты думаешь, что я продолжу, и опишу в подробностях то, что происходило на столе в кабинете, потом на полу в кабинете, потом на кровати в спальне, и, наконец, в бассейне, то ты глупее, чем я думал. Хотя, признаюсь, рассказать очень хочется. Поверь мне, это стоит пера лучших из писателей. И тут нет моей заслуги, все она, моя прекрасная Абигейл. Но нет, стоп, немедленно прекратите протягивать мне ваши яблоки. Я не намерен лишиться этого рая.

Джетро-Талл, курортная планета-офшор

Абигейл снова застегнула китель на все пуговицы и удрала из моих ослабевших рук в направлении регистрационного центра для представителей вооруженных сил. Я же повалялся немного в бассейне, позволяя своей отбеленной космосом шкуре темнеть. Все это время я тоскливо поглядывал в сторону номера, где, как я знал, стояли и ждали меня с нетерпением бутылки дунканского виски.

В конце концов, я крикнул себе: «Соберись, тряпка!» – и заставил себя действовать. Время приближалось к двум, и до назначенной встречи оставалось чуть больше часа. Я нацепил свой лучший костюм, чтобы подчеркнуть важность предстоящего интервью, но галстук оставил на перекладине, чтобы подтвердить неофициальность встречи.

У парадного входа отеля меня уже ждало заранее заказанное такси. Тоже, кстати, с эмблемой корпорации Ревущего Медведя на водительской двери. Как признался мне однажды сам Ревущий Медведь, он и сам не ожидал, что собственная логистика приносит немногим меньший доход, чем сам отель. Разумеется, такси я пользовался все по тому же карт-бланшу.

Не хочу тратить время на описание поездки, откройте любой туристический проспект, рекламирующий курорты Джетро-Талла, и получите то же самое. И даже больше, учитывая, что все дороги на планете либо спрятаны под землю, либо зачехлены в искусственные ферропластовые тоннели. Все, что я видел – это рекламные экраны, задние бампера и бритый налысо затылок моего водителя, так похожий на что-то неприличное, что я все время отводил глаза.

Двадцать минут спустя и за пять минут до назначенного времени я высадился у парадных дверей отеля «Симпсон Фэмили Мариот». Если вам лень загружать на свои консоли рекламные проспекты, или статьи из Википедии, то знайте, что более… скажем так, незаметного отеля на Джетро-Талле нет. Стандартный купол, размером примерно в треть отеля Ревущего Медведя, никакого показного шика, несколько чахлых пальм вдоль дороги, и вывеска, настолько невзрачная, что ее легко и вовсе не заметить. Почти пустая стоянка с несколькими машинами среднего класса и одним нелепым микроавтобусом. Отсутствующий швейцар на дверях и привкус неуместной на офшоре муниципальности во всем. Короче, я бы, находясь в здравом уме, никогда не остановился в этом отеле. Но вот в чем заноза. Даже если бы я захотел, мне бы этого не позволили. Не бросающиеся в глаза отели сети «Симпсон Фэмили» имеются на всех планетах-курортах, и вселяется в них особый тип людей, предпочитающих обходиться без рекламы. Надеюсь, вы понимаете, о чем я говорю, потому что конкретнее объяснить я не могу, иначе однажды меня найдут в открытом космосе с бетонным тазиком на ногах и отрезанной лошадиной головой под мышкой. Но вы все прекрасно знаете и сами. Наверняка в вашей жизни случалось так, что идя мимо незаметных, казалось бы, людей, вы чувствовали, как по вашим холкам бегут мурашки беспричинного страха. Когда я подходил к отелю «Симпсон Фэмили Мариот» на Джетро-Талле, я был покрыт мурашками с ног до головы, и только усилием воли не давал своим зубам биться друг об друга в панической истерике.

Джетро-Талл, курортная планета-офшор. Отель «Симпсон Фэмили Мэриот». Встреча с Мистером Смитом

Человек, на встречу с которым я поднимался по искусно выщербленным ступеням, имеет небольшую долю во многих крупных корпорациях. Но вы никогда об этом не узнаете, так же, как никогда не узнаете его имени. Мне придется заменить его на нейтральное Мистер Смит. Где Мистер – это имя, а Смит – фамилия.

Что же касается причины нашей встречи, то тут все банально. Мистер Смит спонсирует работу службы дальней разведки. Ходят даже слухи, что он был инициатором ее появления. А как же наши налоги и муниципальное содержание, возмутитесь вы? Да никак. Серьезно. Тех средств, что выделяет государство, едва хватает на содержание личного состава. Все остальное покупается за счет частных пожертвований. И самый крупный жертвователь – Мистер Смит. Кто-то тратит деньги на футбольные команды. Кто-то на сверхсовременные межпланетные яхты. А Мистер Смит – на службу Дальней Разведки. И это о многом говорит, потому что если с футбольной команды можно отхватить неслабые дивиденды, а возможность прокатиться от планеты к планете на собственной яхте – удовольствие, доступное избранное единицам, то, казалось бы, вкладывая деньги в дальнюю разведку, нельзя рассчитывать на какую-либо отдачу. И это вроде бы нехарактерно для таких вот Мистеров Смитов. Что не отменяет всего вышесказанного, и судороги животного ужаса начали сводить меня даже просто в непосредственной близости от отеля, в котором находился Мистер Смит. А я не самый пугливый человек.

Мне пришлось поторчать какое-то время перед входом – двери просто не желали открываться, а мертвый голос сказал: «Оставайтесь на месте». Куда ж я денусь? Видимо, меня исследовали скрытыми сканерами на оружие, жучки, излишнюю религиозность, склонность к ожирению и прочие опасные вещи. В конце концов, дверь сдалась, и два симпатичных швейцара в шапках-масках и с автоматами поперек груди вежливо попросили меня пройти за ними. Я улыбался, обливался ледяным потом, и пытался вести себя непринужденно, отчего у меня начался тик левого века и какие-то проблемы с дыханием.

В холле отеля было темно, прохладно и крайне неуютно. То ли оттого, что здесь мне явно были не рады, то ли от ощущения, что по моему лбу бегает красная точка. Широкая лестница, застланная ковром, пожирала звуки моих шагов. Из стенных ниш сквозь полумрак взирали каменные истуканы в одеждах всех времен, от римских тог до военных комбинезонов. Узкое и высокое окно было забрано витражом, и, видимо, в его планы не входила борьба с полумраком.

На лестничном пролете я вдруг постыдно вздрогнул, когда во тьме всплыли чьи-то настороженные глаза. Это был всего лишь еще один охранник в шапке-маске, но понял я это уже после того, как часть моих нервных клеток навсегда отправилась в поля большой охоты.

С лестницы меня проводили в коридор, наконец-то освещенный: огромные лампы-шары с плавающими на дне золотыми рыбками неровным светом заливали пространство, стоимость каждого метра которого, подозреваю, легко переплюнет годовой бюджет моего пустынного Бахрейна и еще пары таких же провинциальных планет. Вот где обнаружился шик, рассыпанный щедрой горстью. Шелк на стенах, хрусталь между деревянными панелями, и это было настоящее дерево, и настоящее дерево скрипело под ногами, а какие-то недоброжелательные граждане взирали с портретов в тяжелых позолоченных рамах. Часть стены слева была превращена в водопад, на дне которого сверкали перламутровые шарики жемчужин. Дьявол, подумал я, ведь этого никто даже не видит! И не увидит до тех пор, пока люди типа Мистера Смита предпочитают отдыхать в отелях «Симпсон Фэмили Мэриот»!

Коридор заканчивался чем-то вроде небольшой залы. Здесь было светло, и свет был явно дневной. Но окон я так и не увидел. Видимо, хитрая система зеркал. Вдоль стен залы стояли кадки с густоцветными растением, в центре журчал небольшой, но очаровательный в своем старомодном бесстыдстве фонтан, изображающий нагую деву, сжимающую груди, и испускающую из сосцов две звонких струйки воды. У фонтана, за небольшим накрытым столиком меня ждал сам Мистер Смит. Немолод, высок, благородно седовлас. На лице живут собственной жизнью не постаревшие ни на день глаза опасного зверя, привыкшего видеть все, и все контролировать. Единственной чертой, нарушающей, а впрочем, может и подчеркивающей холодную аристократичность Мистера Смита, был старый горизонтальный шрам на левой щеке. Я приказал себе не смотреть на него, и с этой секунды не мог смотреть ни на что иное.

Мистер Смит кивнул мне и жестом предложил занять кресло по другую сторону стола. Я проглотил мгновенно образовавшийся в горле ком и сел на указанное место.

– Его звали Ирёку Мизуми, – сказал Мистер Смит, и провел кончиками пальцев по шраму, – он бил наотмашь. Очень сильный боец, идеальный убийца. Если бы не яд, который я подсыпал ему чуть раньше, он бы не промахнулся. И, вероятно, сидел бы сейчас на этом стуле вместо меня.

– Я… – мои ладони вспотели и оставляют влажные следы на белой скатерти, – мне не стоит знать о таких вещах.

– Возможно. Но вы уже знаете. Мистер Хант, вы читали Достоевского?

– Да… Что-то… в университете.

– Бета-Массачусетс, да… Тогда вам должно быть известно, что граница между добром и злом – размыта. И одно, зачастую, порождает другое.

Я проглотил второй кусок, осознав, что люди Мистера Смита прошерстили мою биографию, и вероятно, вся моя подноготная известна этому человеку, о котором мне неизвестно почти ничего. И все же я попытался взять себя в руки.

– Мистер Смит… да, вы правы, но… дальняя разведка…

– Моя семья прилетела на «Федоре Достоевском», – Мистеру Смиту было наплевать на мои попытки направить разговор в нужное мне русло. Он заранее решил, что именно должно прозвучать. Он бы продолжал в том же духе, даже если бы я растворился в воздухе.

– Моя семья и Ирёку… И мы был на том корабле.

– Но… тогда вам должно быть…

– Очень много лет. Чудеса современной медицины, деньги и правильные связи. Мы с Ирёку были младенцами, когда корабль сел на «Спасении».

– Жуткая планетка. Мне как-то довелось там…

– Да, жуткая. Снег, лед, вечная зима. Ледниковый период. Но есть кислород и атмосфера. И экваториальная зона, где морозы были не такими смертельными. Жуткая… Тем не менее, она дала человечеству выжить. Она и двигатели разделения. Что вы знаете о «Федоре Достоевском»?

– Немного. На нем одним из первых произошел сбой двигателя разделения. Тем не менее, каким-то чудом корабль вышел всего в половине светового года от Спасения.

– И после этого полет продолжался еще семь лет. Но ни один другой корабль, у которого отказал двигатель разделения, так и не прибыл к месту назначения. А нам повезло.

Мистер Смит кивает кому-то.

Чернокожий слуга в белом смокинге появляется из-за фонтана, разливает кофе по чашкам, размером с абрикос, и исчезает.

– То, что произошло с нашим кораблем – чудо, господин Хант. Чудо, давшее маленький росток жизни. Человечеству хватило этой малости. Но… мне плевать на человечество. Это чудо дало жизнь двум младенцам. Одного из которых позже забрали деньги.

– Вы… говорите про вашего врага с ножом?

– Это была катана. И Ирёку был моим другом. Но между нами встали деньги. Однажды он решил убить меня. А я – его. Вы можете это объяснить?

– Простите, мистер Смит, я не…

– Вы можете объяснить, как, едва не исчезнув, пронзив гигантские расстояния, и снова воссоздавшись из мертвой пустоты космоса, люди принесли с собой все это? Деньги. Полицию. Убийц вроде меня. Религиозную сегрегацию. Цвет кожи. Зло. Прокуроров с адвокатами. Политиков… Политиков, прежде всего. Разве после такого мы достойны надежды?

– А как вы сами считаете?

Он долго молчит, глядя куда-то в пространство за фонтаном, потом вздыхает и отвечает, почти как нормальный человек.

– Думаю – все-таки достойны. Думаю, мы просто еще слепы, как новорожденные котята, и не способны увидеть промысла в случившемся… нам дали возможность познать, повзрослев, но для этого нужна надежда. И будущее…

– Мистер Смит, правда ли, что…

– Я вкладываю огромные деньги в службу дальней разведки? Правда. Я был ее основателем? Нет. Это детище Ирёку. Я лишь пытаюсь достойно продолжать его дело. Мой друг считал, что те корабли, что не пришли к Спасению в не меньшей степени достойны чуда, чем «Федор Достоевский». И если мы можем стать его посыльными – посыльными этого чуда, – мы обязаны ими быть.

Джетро-Талл, курортная планета-офшор

Покинув «Симпсон Фэмили Мариот», я первым делом отпускаю такси. Меньше всего мне нужна сейчас клаустрофобия подземки и ферропластовых тоннелей. После такого разговора мне необходим кислород, пейзажи бескрайних просторов с высоты ленивого птичьего полета, и тот дешевый виски, который подают на рейсовых дирижаблях Джетро-Талла. Тем более, что по времени воздушная дорога до отеля Ревущего Медведя займет немногим больше времени, чем подземная, ведь чертовы дирижабли летают пусть и медленно, но по прямой, а такси приходится юлить, подчиняясь дорожной планировке. Единственная существенная разница – за дирижабль мне придется заплатить, а я ненавижу платить, когда платить необязательно.

На душе у меня тяжело. Душно. И дело отнюдь не в жаре. Проклятый мистер Смит и этот его пятнадцатиминутный монолог вроде бы ни о чем. Какого черта? Я не заканчивал семинарии, и не научен отпускать грехи. Мои принципы вопят мне в оба уха, что следует немедленно очистить память консоли и забыть об этой встрече. Старый душегуб вспомнил о душе, осознал собственное несовершенство, и что с того? В очередной раз очередной бедолага оказался не способен взять вину за свои грехи на себя, и обвинил в этом общество. Общество, систему, деньги, политиков… Даже чудо «Федора Достоевского» использовал для того, чтобы мне стало яснее. Мой внутренний голос вопит, как ягненок на заклании.

Но вот в чем дело. За то время, пока я делал карьеру репортера-блогера, я научился разбираться в людях. Я могу работать сканером на таможне, я за километр увижу чувака, везущего наркоту. Правда, я вряд ли стану его задерживать, но это уже вопросы персональной юрисдикции. Так вот, после этой душной встречи с Мистером Смитом осталась одна смущающая деталь. Я был уверен, нет, я знал на все волшебные 146 %, что Мистер Смит не раскаивался. И это рушило логику всех приводимых моим внутренним голосом аргументов к такой-то матери. Ведь если не было раскаяния… значит Мистер Смит говорил искренне. И вот это меня уже нервировало. Мафиози, убийца, братоубийца – совершенно искренне рассуждающий о людях, младенческой цивилизации и чуде…

А впрочем, к черту, я умываю руки. Давайте вы сами решите для себя, какого черта в этой истории делает Мистер Смит из «Симпсон Фэмили Мариот».

Поисковый рейд эскадры Дальней Разведки. Борт флагмана дальней разведки «Месть Королевы Анны»

Ее зовут Ким, у нее прекрасная маленькая грудь, крепкие ноги, стремительный язык и степень бакалавра в области медицины, а точнее – сексо-терапии. Я вроде бы пьян, хотя выпил явно недостаточно. Видимо дело в пьянящей магии плоти.

– Значит, ты… вроде как, бакалавр секса?

– Да, – Ким торопливо кивает, – как одного из видов психотерапии.

– Как думаешь, у меня получиться получить разрешение написать про ваш факультет?

– Я не знаю…

– Только ты должна понимать мой стиль работы. Это же гонзо. Поэтому изначально, я должен изучить вопрос изнутри, поприсутствовать на ваших занятиях…

Она хитро усмехается. Умная девочка.

– Том, – говорит она, – секс и академический секс, как вид психотерапии – две разные вещи.

– Ну, я уж как-нибудь разберусь. Обязательно. После, так сказать, глубокого зондирования вопроса. Слушай, а что, вы тут все бакалавры?

– Нет, – она тянется к выключателю, чтобы включить свет, но я перехватывают ее руку, – есть доктора наук и даже один профессор.

– Одна? Ты хотела сказать – «одна»?

– Нет, он мужчина. И вообще-то давно перешел от практики к преподаванию, но решил принять участие в этом рейде, чтобы получить практический материал к одной из своих научных работ.

Я смотрю на нее примерно так, как смотрят на шпагоглотателей. То есть, когда вы все видите своими глазами, но верить им отказываетесь.

– Поразительно! Я-то думал…

– Что мы обычные шлюхи?

– Ну, нет, зачем же.

– Брось. Мы и правда, шлюхи. Просто необычные. Как ты себя чувствуешь?

– Что? А… отлично! Просто великолепно.

– Как твой приступ паники?

– Как рукой сняло. Точнее – руками. А еще ногами, языком и…

– Тогда тебе пора, Том.

– Но Ким, я же все еще на грани! Я страдаю! И я хотел бы кое-что повторить с целью закрепления пройденного, чтобы в тяжелую минуту мысленно возвращаться к некоторым особенно удачным терапевтическим методам, и…

– То-о-ом. Тебе пора.

– Вы точно не приносите клятву Гиппократа?

– Том…

– Это важно для статьи! Общество должно знать! Последний вопрос…

– ОК. Последний.

– Ким?

– Да, Том.

– Ты не захватила свою студенческую форму? Просто, я мог бы заглянуть завтра…

На следующее утро я просыпаюсь в легком романтическом похмелье. Мой приступ паники действительно как рукой сняло. Я выпиваю стакан воды, потом еще один, и некоторое время стою, прислушиваясь, как жидкость превращается в пар и шипит где-то у меня в желудке. И только после этого я связываюсь с Ким и назначаю ей встречу. В кают-компании. Я еще не достиг того репортерского дзена, когда думаешь о статье даже там, где тебе совсем недавно устроили самый искрометный сеанс психотерапии. Вместо того, что бы повторить пройденный материал, я решил взять у Ким интервью. А уже потом повторить пройденный материал. Я же, черт побери профессионал, я способен сказать низменным инстинктам – «нет»! Ну, или – «подождите».

Я принимаю душ, переодеваюсь, проверяю зарядку консоли, и отправляюсь в путь. Коридоры флагмана полны деловитым гудением. Рабочий день в разгаре. Я – единственный в этом мире живу без расписания.

Маленькая и чертовски уютная кают-компания, в которой я встречаюсь с бакалавром Ким, находится прямо за борделем. Моя собеседница, тем не менее, решила не искушать судьбу, и переоделась в стандартную для персонала флагмана форму одежды: черные шорты и голубую футболку.

Аппаратная расшифровка интервью № 2250-2. Ким Элизабет Гарднер, бакалавр психотерапии, шлюха

К.Эл. Г: Надо понять одну простую вещь. Вот скажем монахини, которые идут служить сестрами милосердия – они, прежде всего монахини. Вот и мы… нас ведь тоже в каком-то смысле можно назвать сестрами милосердия – но прежде всего мы шлюхи.

Т.Х.: Меня это устраивает.

К.Эл. Г: Меня тоже. Но в нормальном обществе это вызывает смущение или возмущение. Ты не обиделся, что я вычеркнула тебя из нормального общества?

Т.Х.: О нет, причисли ты меня к лику нормальных, я бы почувствовал себя оскорбленным и вызвал бы тебя на дуэль. Так значит, психология – дело второе?

К.Эл. Г: Нет. Когда мне предложили поступить на этот экспериментальный факультет, я согласилась просто потому, что могла пять лет пожить на халяву. Ведь мы получали стипендию. Но неожиданно мне понравилось. Представь себе, я была отличницей.

Т.Х.: О, да, я представляю!

К.Эл. Г: Не глупи. Большая часть наших занятий были теоретическими!

Т.Х.: Какое бессмысленное разбазаривание налогов!

К.Эл. Г: Я поняла, ты всегда такой. Вчера я думала, что это – последствия приступа паники. Но сегодня я почитала кое-что из твоих статей. И знаешь, есть такой термин – «сублимация».

Т.Х.: Но-но, сестренка. Давай договоримся: в моем присутствии никаких сеансов в одежде. Расскажи, как ты попала в разведку?

К.Эл. Г: «Реакция на стрессы» – моя дипломная работа. А здесь масса живого материала. К примеру, ты. Прекрасный подопытный.

Т.Х.: Поставишь на мне пару опытов? Моим словом для остановки будет – «сублимация». Но это позже… Стрессовых ситуаций везде полно. Почему именно дальняя разведка?

К.Эл. Г: Здесь предел. Не в плане фактической безопасности, а в плане персонального ощущения безопасности. Скажем, на Спасении фактически – опаснее. Но совершенно иное восприятие.

Т.Х.: То есть, все дело в твоей дипломной работе?

Пауза длительностью три секунды. Ким задумалась, серьезно наморщив свою мордашку.

К.Эл. Г: Есть еще одна причина. Но я не хочу, чтобы ты рассказывал о ней в статье.

Т.Х.: Слово репортера-блогера!

Этот момент действительно был убран из статьи. Но про книгу я никаких обещаний не давал. А подлость и вероломство естественная составляющая моей профессии. Мне за них деньги платят.

К.Эл. Г: Ладно. Слушай. Те корабли, что не появились у Спасения… Люди никогда не формулируют это для себя, но каждый из нас, современных землян, носит где-то в подсознании ощущение жертвы. Мы живем, смеемся, трахаемся, напиваемся. Почему? Или за счет чего? Кое-кто почти не чувствует этого, для кого-то эта тема – что-то вроде идеи-фикс, но нет ни одного человека, у которого бы не оказалось этого шрама. А самое страшное, что ведь мы четвертое поколение после побега с Земли. А значит, мы воспитываем наших детей в этом подспудном осознании принесенной жертвы.

Т.Х.: Да ладно, брось. Людям не привыкать приносить в жертву себе подобных. Одних войн сколько было, со всеми концлагерями, химическим оружием и прочим дерьмом? А вспомни этого ублюдка Кшешинского.

К.Эл. Г: Да, но эти жертвы никогда не воспринимались людьми на столь персональном уровне. Ведь то, что произошло – случайность. А значит, на тех кораблях мог оказаться мой прадед, или твой, или чей угодно. Но мы с тобой здесь. Корабли строились по одному типу, у них были абсолютно одинаковые двигатели. Но одни дали сбой, а другие нет. И до сих пор никто точно не может сказать, что именно произошло тогда.

Т.Х.: Ладно, хорошо. Но – разведка…

К.Эл. Г: Надежда. Надежда на то, что даже такие раны заживают.

Т.Х.: Черт, только не говори, что дело в человечестве.

К.Эл. Г: Нет конечно. Мне достаточно нескольких счастливых людей рядом. Тебя, например.

Т.Х.: Я счастлив.

К.Эл. Г: Я собираюсь это проверить.

Т.Х.: Подожди, я выключу консоль… А если кто-нибудь войдет?

История доктора Айри Комстока и прочая необязательная рефлексия

Помните ли вы историю доктора Айри Комстока? Буду откровенен, я и сам вынужден был поднять несколько файлов на сервере Муниципальной Библиотеки, чтобы восстановить подробности. А ведь то, что случилось с этим бедолагой, отчасти изменило мир в лучшую сторону. А уж мою жизнь и подавно.

Итак, вот как это было. Доктор Комсток прибыл на Салазар с целью подтверждения своей теории о мутации терраобразующих бактерий. Ни черта он не подтвердил, огорчился и отправился в ближайший бар заливать горе. Его можно понять. Тем временем в баре напротив отмечали какой-то местный праздник, в ходе которого, согласно обычаю, собравшиеся то и дело выходили на улицу и стреляли в вечернее небо из всех стволов. А стволов, как известно, на Салазаре много. Доктор Комсток решил полюбоваться на местных варваров, и отправился на улицу. Где и умер спустя несколько минут от анафилактического шока, вызванного укусом местной разновидности гнуса. Как выяснилось позже, гнус этот выделяет фермент, близкий по своим параметрам к маслу арахиса. Вот только этот особый вид мошки активно существует лишь в те периоды, когда поселения на Салазаре окутываются густым туманом. В этом тумане чего только нет, так что бедным варварам приходиться ходить в бар в спецкостюмах, которые эти самые мошки прокусить не могут. Однако в тот день кто-то из гуляк засадил пулю точно в гнездо бедных насекомых. И разбудил их раньше времени.

Таким образом, если бы аллергик Комсток не вывел ошибочную теорию, не отправился на планету Салазар, и не решил напиться в местном баре именно в этот день и час, мир мог бы еще долгое время не узнать о проклятых мушках, и о такой штуке, как «реакция Салазара». А значит, не придумали бы и салазарин, средство для страдающих той же ерундой, что прикончила бедного доктора. А если бы не придумали салазарин, то упоротые хиппи не притащили бы его на мою родную планету, и я не увидел бы красных таблеток на столе шерифа, моего дяди. Другими словами, не случись вся история доктора Комстока, как знать, состоялась бы моя собственная история? Или я сидел бы сейчас на веранде своего маленького дома, втягивал ноздрями запах гриля и рассказывал сыну, каким я был крутым квотербеком в школьной команде. К слову, я ведь и правда подавал надежды, как распасовывающий, и если бы не травма колена… Ох, вся моя жизнь состоит из этих «если бы».

Иногда я думаю, а случилась бы вообще эпоха типпи без салазарина? Скорее всего – да, но она была бы немного другой. И значит весь этот мир – тоже. Скучнее, наверное. Известно ли вам, что первый состав Дальней Разведки на 70 % состоял из добровольцев и энтузиастов, готовых работать бесплатно? В основном – из бывших типпи? И не только потому, что все человечество соответствующего возраста состояло тогда из бывших типпи и недотеп. Просто эти парни умели мечтать. А салазарин показал этим парням и девчонкам, что жизнь может быть яркой, что всегда есть горизонт событий, за которым еще круче, что понимание красоты делает людей добрее. И еще – что всегда будут люди, которых бесят яркие краски, черно-белые типы, которые, декларируя порядок, готовы устраивать любой кровавый хаос. Но об этом мы еще поговорим. К сожалению.

Дирижабль плавно скользит по лазоревому небу Джетро-Талла. Я пью лучший дешевый виски, и вспоминаю ловкую Ким с флагманского рейдера. Не те наши сеансы психоанализа, а ее слова, сказанные в кают-компании. Это «если бы» прошлись шрамами по всему человечеству, но кожа затянулась, а рана не зажила.

«Если бы»… Как знаки препинания в прописи нашего бытия. Иногда они размываются от капель дождя, слез или пролитого виски, но мы-то с вами в курсе, что они все равно здесь. Однажды мой бывший работодатель, Майк Каменский, сказал мне, что на то, чтобы после Большого Взрыва наша вселенная со всеми ее законами сложилась именно так, как сложилась, не было даже шанса – только ничтожная его доля. Если бы… От начала времен. Да, наверное, в словах Ким есть доля правда, в конце-то концов, с чего бы меня так тянуло отправиться в этот чертов рейд, если даже репортажи о футбольных матчах я порою веду из гостиницы, ковыряя в зубах пластиковым билетом на лучшие места стадиона? Ведь я мог собрать все эти интервью здесь, после окончания полета. И по большому счету – ничего бы не изменилось. Но нет, я с самого начала знал, что должен оказаться там. Почему? Зачем? Неужели только для того, чтобы почувствовать все на собственной шкуре? О нет, никогда не страдал репортерским мазохизмом. Дело в чем-то другом, в чем-то, что мне никак пока не удается сформулировать. Но я справлюсь. Не сейчас, позже. Если не забуду, как всегда.

Джетро-Талл, курортная планета-офшор, Д.Д

Я возвращаюсь в отель Ревущего Медведя, и обнаруживаю пустой номер, по которому гуляет эхо и отражения вчерашнего дня. Абигейль еще не вернулась, но в пустом номере есть полупустая бутылка дунканского виски «Стрелок Шарп», так что я вроде как не одинок. Виски – это жидкое евангелие. Жизнеописание солода, ставшего истиной на дне.

Я беру бутылку и иду в кабинет. Собираюсь было немного поработать над репортажем, но… Окна закрыты и отличные пуленепробиваемые жалюзи не пропускают света. А я, честно говоря, заработал за этот день неплохой солнечный овердоз. Так что я оставляю дверь открытой, а жалюзи закрытыми, падаю сквозь сумерки в кресло и делаю очередной первый глоток. Я сижу в полумраке, и жизнь обтекает заполненный искусственными чернилами кабинет класса «Д.Д.», словно космический вакуум обшивку рейдера. Но вакуум проще и добрее. Все события там одновременно возможно и невозможны, и потому вакуум всегда отвечает «да» на любой вопрос. А жизнь всегда уходит от прямого ответа. Может, потому что и сама его не знает? Да, скорее всего, именно поэтому.

На стене кабинета, между двумя ржавыми штуками, про которые я еще расскажу, висит старое гало-фото. Три мерзавца, которым я бы никогда не доверил свой кошелек, но в любое мгновение – свою жизнь, смотрят на меня с глумливыми улыбками, пряча воспаленные глаза под бейсболками с логотипом команды «Гагарин-Джет», украденными на складе мерчендайза футбольной лиги. Их имена – Ревущий Медведь, Молчащая Сова, Бегущий Кролик. Короли прекрасного зоопарка молодости, перед которыми вакуум неопределенного будущего распахнул все двери одновременно. И они не преминули этим воспользоваться. Счастливые сукины дети.

Я салютую им бутылкой и, как и положено человеку, который намерен в следующем году начать стареть, отправляюсь в одиночное плавание по штормовому океану прошлого. А там, впереди, вьется облако пыли. Это она, Молодость, кривобокая машина с семью колесами, которая по всем законам не должна сдвинуться с места, но в пику всем законам пылит далеко впереди. Всегда далеко впереди.

Бета-Массачусетс, планета-университет

Днем жарко, ночью холодно. Резко-континентальный климат того региона планеты, где построен студенческий городок, способствует многочисленным болячкам и ночному алкоголизму. Но только сюда не заглядывают проклятые пылевые самумы, безнаказанно шляющиеся по всей планете, к тому же, на остальном Бета-Массачусетсе беда с водой. Я думаю, что сама идея отдать эту планету под университеты была, мягко говоря, непродуманной, и нам даже вроде как читали лекцию о том, как и почему это произошло, но она выветрилась из моих мозгов, а снова рыться в исторических документах у меня нет ни желания, ни сил.

Тем не менее, окончательно увериться в своем подозрении мне пришлось в тот вечер, когда я стоял совершенно голый перед стариками из братства и пытался не откинуть копыта от холода. На заднем дворе братства Сигмы было темно, пахло прокисшим пивом, и кто-то все время икал и мучился от рвотных судорог где-то в районе скрытого темнотой забора.

Старики, все поголовно в куртках цвета хаки, бритые наголо или с дредами, увешанные бусами, браслетами и различным звенящим стафом, сидели на веранде с пластиковыми стаканчиками в руках, освещали темноту расширенными зрачками и выглядели так, словно термин «снисхождение» в этой галактике еще не придумали. Мне было холодно и страшно. Мысленно я проклинал Ревущего Медведя за то, что он подбил меня на эту авантюру со вступлением в братство, а на коже моей белели вулканы мурашек.

Речь держал глава братства, старшекурсник-второгодник по прозвищу Водопад. Говорил он странно, у меня никак не получалось вникнуть в смысл его крайне прихотливых оборотов. Он упоминал библейских пророков, Юрия Гагарина, Уайт Эрпа. Говорил о полете сквозь пространство, про объективный ход вещей и субъективное восприятие. Проводил странные параллели между Марксом, Ленноном, гамбургерами и заговором СМИ. Называл нас то мерзкими отходами капиталистического общества, то надеждой и опорой блистательного будущего. Старики братства мудро кивали и по очереди отчислялись в дом, откуда возвращались с еще более просветлёнными лицами и с еще более увеличенным диаметром зрачков.

В конце концов, нам приказали надеть шапки маски и в таком виде – то есть голыми! то есть через наполненный людьми кампус! – добежать до фонтана и, по возможности, обратно. Трое новичков сдались сразу. Я с удивлением не обнаружил среди них себя. Но вечер сюрпризов для меня только начинался. Вскоре выяснилось, что в отличие от двора братства, улицы студенческого городка освещены чуть менее чем отлично. Кроме того, воспользовавшись прохладой, пришедшей после знойного дня, на улицы высыпали чуть менее чем все. Все! Весь гребанный студенческий городок, все девчонки, преподаватели, парни из других братства, одинокие стрелки, ботаники, типпи, недотепы, мамины сынки, папины дочки, и даже унылые адвентисты всех дней недели разом! Они все были тут, и все они с наслаждением любовались робким натуристом в головном уборе а-ля «Пусси Райот». Они смеялись. Они тыкали в мою сторону пальцами. А я, как последний опозоренный лузер, бежал точно по разделительной полосе и так громко звенел своими озябшими тестикулами, что университетские сторожа просыпались, думая, что это звонок к началу утренней лекции.

Не помню, как я добрался до фонтана, и тем более не помню, как вернулся в дом братства, но жизнь моя была кончена, а честь растоптана. Я был навеки покрыт несмываемым позором.

Во дворе братства меня встретил Ревущий Медведь, прикрывающий срам шапкой. Он удивленно улыбался и качал головой.

– Ну, ты даешь, Кролик. Я-то думал ты унылая деревенщина. А ты оказывается тот еще рэйбел!

Я стоял, не понимая, о чем идет речь, и, подозревая, что Ревущий Медведь попросту издевается надо мной. Но он не издевался. Из дома высыпали старики братства, и Водопад лично вручил мне пластиковый стаканчик с портвейном, назвав его кубком гордости и славы. После чего объявил, что я досрочно принят в братство и избавлен от необходимости проходить остальные испытания. В отличие от остальных претендентов.

Видите ли, в чем дело. Я ведь плохо ориентировался в городке, я не знал, что в нем полным полно проклятых фонтанов. И единственный, который я помнил, был виден из окна нашей комнаты в общежитии. В полутора километрах от дома братства. К нему я и рванул. В то время как все остальные побежали в противоположную сторону, и, свернув за угол, добежали до фонтана, находившегося всего лишь в тридцати пяти метрах от места старта. И, конечно, Ревущий Медведь и Молчащая Сова звали меня, но я ничего и никого не слышал, контуженный не пропускающей звуков волной позора. Однако мой стремительный прием в братство был обусловлен не этим. Точнее, не только этим.

– По разделительной, – хохотал мой новоявленный брат по прозвищу Годзилла, – этот чувак пробежал весь путь по центру проезжей части!

– Мы внесем это в Великую Летопись Огненного Братства, – флегматично пообещал мне брат Дьякон, протирая очки полой военной куртки. – Но один вопрос, брат Бегущий Кролик. Почему ты все-таки не побежал дворами или по кустам, как остальные.

– Я… просто… вдоль дороги было больше народу, чем на дороге, – промямлил я, и это было чистейшей правдой.

– Принято. Можешь одеться, брат. Ты доказал этому миру, что способен выбирать свое дао, свой путь, – Дьякон кивнул мне и стал что-то быстро набирать на своей ручной консоли.

– Что это?

– Великая Летопись Огненного Братства, – гордо ответил брат Дьякон и отражения ночных фонарей горели на его иссиня-черных щеках, – однажды я издам ее и стану живым классиком.

Что ж, брат Дьякон исполнил свою мечту. И если и есть в этом мире люди, которые не читали знаменитый «В.Л.О.Б» Патрика Буэндиа Младшего, то уж точно нет ни одного, кто о ней не слышал. Особенно после скандала, устроенного Комитетом Нравственности при Университете Бета-Массачусетса.

Не так давно пошли слухи, что «В.Л.О.Б.» хотят экранизировать. Интересно будет узнать, кому отдадут роли трех прохвостов, взирающих на меня со старой фотографии.

Джетро-Талл, курортная планета-офшор, «Д.Д»

Хлопает дверь. Глухо стучат сброшенные туфли. Шлепают босые подошвы.

– Почему ты сидишь в темноте? – спрашивает Абигейл.

– Тебя жду, – отвечаю я, не придумав ничего лучше.

– Я закажу такси, и потом совершенно свободна.

– Когда ты уезжаешь?

– Через три часа.

– Значит у нас еще целая вечность.

Наивно? Я в курсе. Нет ничего скоротечнее вечности.

Мы лежим на огромной кровати и срастаемся капельками пота. Ослепительное солнце Джетро-Талла бьется в лопасти закрытых жалюзи, но они пока держатся. В отличие от оставшихся нам мгновений. Они отступают, рассыпаются в прах, превращаются в ничто со скоростью космического рейдера с работающим на полную катушку разделителем. И моей Абигейл у штурвала.

Ее волосы, похожи на отражение ночного водопада в лобовом стекле стремительно пролетающей машины. И ведь вот в чем загвоздка: не просто машины, а стремительно пролетающей.

И знаете что… Я ведь не хочу, чтобы она уезжала. И это странно, потому, что с тех пор, как на втором курсе меня бросила Лена Вайсмайер, я не горел особым желанием просыпаться дважды с одной и той же женщиной. Я просыпался, но желанием не горел. Эта стерва Вайсмайер разбила мое сердце. Да ведь и Абигейл не лучше.

Дьявол, ну правда, вы же не думаете, что женщина может стать командором флагмана, не будучи стервой? Она же гоняет там кучи здоровенных мужиков. И для того, чтобы они перестали разглядывать ее сиськи и выполняли приказы, ей приходится быть очень жесткой особой. И она была ей все время полета, а потом мы встретились в баре на Джетро-Талле и Абигейл растаяла. Но не из-за меня, а потому что сама так решила.

И вот наши трое суток истекли. А я не хочу, чтобы она уезжала.

– Ты можешь поменять билет?

Она оборачивается, и все грации мира судорожно вскрывают себе вены от зависти.

– Нет, конечно. Я же офицер разведки, не забыл?

– Но ты же только что вернулась.

– Моя работа – не только полеты. Все сложно, Том. Я совсем не свободный человек, но я сама выбрала эту несвободу. Так же, как и ты – одиночество на Бахрейне.

Я усмехаюсь.

– Я не рассказывал тебе о Бахрейне.

– Думаешь, я не навела справки о том, с кем трое суток занималась любовью?

– Занималась любовью? Ты так называешь то, что творила на этой кровати?

– Кровать тут не при чем. На ней я тебя трахала. А все остальное время, пока ты рассказывал про свой «моджо-тайп», и пока ты пытался развести костер из пластикового стола, и пока… Короче, все то время, пока я тебя не трахала, я занималась с тобой любовью.

Она замолкает и смотрит на меня так, как будто я вот-вот скажу заведомо смешную глупость. Но я тоже не лыком шит. Я отвечаю вопросом на вопрос.

– Вот как? И что еще ты узнала про меня?

– Ну, если верить досье нашей службы безопасности, ты циничный одиночка, предпочитающий, чтобы люди считали тебя клоуном. Твои статьи стоили карьеры двух сенаторов. У тебя есть срок за распространение наркотиков, и ты до сих пор, иногда, злоупотребляешь. Еще…

– Стоп, ошибка… Не за распространение, а за хранение.

– Они просто не смогли доказать. Но любому дураку ясно, что раз при тебе нашли такую партию салазарина, то ты собирался ее толкнуть.

– Представь себе – нет. На самом деле я готовил террористический акт.

– Да ладно? – Абигейл вскакивает и садится на меня верхом. – Не верю. Ты не похож на террориста.

– А я и не был террористом. Но так уж сложилось… Дело было в одном пансионате на Уорхоле. Скучнейшее местечко. Куча умирающих от тоски диабетиков, их страхолюдные жены, ежевечерним футболом по стационарной консоли, процедуры… Они считали это отличным времяпрепровождением. Я выдержал трое суток. Потом купил на все имеющиеся у меня деньги салазарин. Часть закопал. Остальное хотел скинуть его в резервуар питьевой воды, чтобы все население пансионата отхватило единовременный приход с самыми яркими галлюцинациями в их унылой жизни. Ну, а с точки зрения закона, это террористический ад.

Она смеется во весь голос, и я чувствую себя героем.

– Ты рехнулся, Хант!

– Я хотел, чтобы в жизни этих обывателей случилось хоть что-то запоминающееся! Я думал, они будут счастливы.

– И что было потом?

– Меня сдал тот барыга, который скинул мне таблетки. Копы ввалились ко мне с такой кучей пушек, словно я глава наркокартеля. И хотя за распространение меня так и не смогли привлечь, три года за хранение я получил. Времена были тяжелые. Копы все еще не отошли от студенческих бунтов. Никакого снисхождения к любому, кому еще не исполнилось пятидесяти. Ну, ты в курсе.

– А потом?

– Я отсидел год и вышел за хорошее поведение. К слову, на этом Уорхоле отличная тюрьма. Кроме меня там было еще два арестанта. Оба – проигравшиеся бухгалтеры. Никаких жутких историй про упавшее мыло. Эти пассажиры сами боялись меня до икоты. Потом меня выпустили, и я сделал то, в чем меня подозревали. Откопал вторую партию салазарина, загнал ее и купил небольшой домик на Бахрейне.

– И живешь там уже семнадцать лет?

– Ну, вообще-то я кочевник. То там, то здесь. Но да, там, на Бахрейне находится та штука, которую я считаю домом.

– И какой он твой дом?

– Хм… там есть крыша, стены, гараж, четыре пальмы, флагшток, кактус, дорожный знак, по которому я стреляю из дробовика, и ни единой души на несколько десятков километров вокруг. Правда есть еще нефтевышки. Но они автоматизированные, и почти не мешают.

– Звучит… одиноко.

Она опускает голову, и ее волосы распускаются шатром вокруг моего лица. Я тянусь к ее губам, но она отстраняется.

– Там довольно одиноко, да, – говорю я, – но это то, что нужно. По долгу службы мне постоянно приходится крутиться среди людей. На Бахрейн я сбегаю, когда желание убивать себе подобных становится невыносимым.

Гулко грохочут древние напольные часы в коридоре, подделка под еще один киноэкспонат. Абигейл смотрит на часы, потом на меня, и я вдруг понимаю, что она тоже не хочет улетать.

– Знаешь, если тебе надоест командовать варварами в комбинезонах, можешь заглянуть ко мне. Там, конечно, не так шикарно, как здесь. Но кровать есть. И целая пустыня вокруг для того чтобы заниматься любовью. Там… довольно красивые закаты… и вообще… кактусы всякие…

Она встает и начинает одеваться. Может я все-таки сказал глупость? Я тянусь к пачке сигарет на тумбочке, и жду ее ответа.

– Может быть, и приеду, – говорит она, не оборачиваясь.

Борт рейдера дальней разведки «Сан-Франциско»

Трое суток навязанного карантина истекли, и вот я снова на борту рейдера. На этот раз это «Сан-Франциско». К слову, названного так не в честь города, а в честь песни. Одной из множества, вытащенных из длинноволосых замшевых архивов космическим поколением типпи. Но это к делу не относится. А хотя стоп! Относится, и еще как. Пилот рейдера Джордж Озуэл Баркиндли, по прозвищу Слон выглядит так, словно только вчера сошел со студенческой баррикады. То есть не как та в целом миролюбивая орда типпи, которая смотрит на вас с подавляющего большинства музыкальных альбомов. А скорее, как типпи своего закатного периода. Злого, до предела политизированного, умеющего делать бомбы, и готового их кидать. Слон широкоплечий, питает слабость к камуфляжу, беретам и кожаным курткам, а его руки похожи на молоты. Вот только глаза подводят. Глаза тех типпи с баррикад были полны ненависти, в которую в конечном итоге неизбежно вылилась всеобъемлющая любовь золотого периода. Орала были перекованы на мечи, флейты и колокольчики в ревущие электрогитары. Ну а пацифизм излился такой вонючей волной конфронтации, что отравил мечту о будущем на многие и многие годы вперед. И вот как раз этой ядовитой составляющей во взгляде Слона нет. Стоит пересечься с ним взглядом, и ты понимаешь, что перед тобой добряк из той породы великанов, что по пьяни способны рушить крепости и проламывать голыми руками полицейские каски, но в трезвом состоянии даже мухи не тронут.

На «Сан-Франциско» чертовски уютно, много старого барахла, и вообще все это напоминает те псевдо-винтажные забегаловки с красными кожаными диванами, в которых может не быть чего угодно, но дерьмовый кофе и картошку фри вы сможете получить хоть среди ночи, хоть за пять минут до Армагеддона. Кают-компания и вовсе увешана отличными постерами: от классического «Беспечного Ездока», до снятого три года назад сериала «Сливки для Пенни-Леин». Слон пока занят, а я развалился на диване и курю сигарету за сигаретой. Не потому что хочется, а потому, что единственный минус «Сан-Франциско» – запах. В космосе редко удается открыть форточку и проветрить помещение. А на борту этого рейдера живут два попугая, собака по прозвищу Айк Солес, кот Сержант Базилевс, черепаха Доктор Лири и семья безымянных хомяков с планеты Акутагава (каждый с мою ступню величиной и невообразимого оранжево-золотистого цвета). Естественно весь этот зверинец гадит. И хотя все животные, кроме собаки и кота содержатся в отдельном помещении, от запахов дверью не отгородишься. Табачный дым хоть как-то задабривает мой нюх.

Айк Солес открывает своей сморщенной мордой дверь из коридора в кают-компанию, и замирает, увидев меня. Вообще-то, Слон уже представил нас друг-другу, но судя по виду, Айк еще не решил, стоит ли мне доверять. У меня мелькает странная мысль, что смерть в глубоком космосе от клыков ротвейлера – поистине феерическое событие. Но я еще не закончил репортаж, аванс за который уже потратил, и потому не имел права на любую, даже самую феерическую смерть. Потому что мой редактор, опасный парень по имени Кочо Марильос, припрется за мной на тот свет, и все муки ада покажутся мне детским утренником по сравнению с его гневом, и я таки вынужден буду написать проклятые статьи, даже и сидя в адском котле.

– Хороший песик, – говорю я.

– Мнуфр, – отвечает Айк Собес и с оглушительным грохотом валится на бок.

Из кабины высовывается всклокоченная шевелюра Слона. Он подозрительно оглядывается и спрашивает:

– Айк тебе досаждает?

– Нет. Мы ведем интересную беседу. Я решил начать интервью с него.

– Ладно, – Слон убирается к себе в рубку, но тут же выглядывает снова, – только это, Том… Если будешь общаться с попугаями, не верь ни одному слову.

– Они то же самое про тебя сказали.

– Проклятые республиканцы…

Аппаратная расшифровка интервью № 2254-2. Джордж Озуэл Баркиндли, пилот рейдера дальней разведки «Сан-Франциско»

Д.Б.: Я участвовал в избирательной компании Линдона Брукхеймера. Прикинь?

Т.Х.: Сколько же тебе лет, Слон? Ты выглядишь не на много старше меня.

Д.Б.: Да, но и ты не выглядишь особенно молодым.

Т.Х.: Туше. Я тогда учился на втором курсе на Бета-Массачусетс! Славные деньки.

Д.Б.: Точно. Я был важной шишкой в той компании, Том, может даже самой важной. От меня многое зависело.

Т.Х.: Серьезно? Ты не похож на политика.

Д.Б.: А я и не был политиком. Я отвечал за то, чтобы в баре никогда не заканчивалась выпивка.

Мы смеемся в два голоса, и ротвейлер Айк беспокойно стучит хвостом по полу.

Т.Х.: Как тебя занесло в штаб к этому парню?

Д.Б.: Ну, я реально верил, что у него может получиться. По другую сторону был Ян Кшешинский, эта дерьмовая смесь Никсона и Путина. Мне казалось важным сделать хоть что-то, чтобы этот садист в дорогом костюме не выиграл выборы.

Т.Х.: У вас почти не было шансов. Все это понимали с самого начала.

Д.Б.: Да… Но мой бар всегда был забит под завязку. Я то и дело гонял на своем байке к оптовикам. Финансирование у нас было так себе. Иногда я даже платил из собственного кармана. Но я не жалею. Мы крепко потрепали нервы этим консервативным трупоедам.

Т.Х.: У Брукхеймера был неплохой старт. Но за Кшешинским стоял ВПК, промышленники, консервативный блок, республиканцы, и еще целая куча дерьма.

Д.Б.: Точно. Мы мотались по всей вселенной, и в основном на нас смотрели, как на идиотов. Потому что Линдон говорил довольно неудобные вещи, а Кшешинский только то, что от него хотели услышать. Кшешинский понимал, что не станет выполнять обещания. А Брукхеймер был идеалистом. Не идеальным парнем, но идеалистом. И поэтому говорил правду. И это было то, что требовалось обществу. Просто само общество не желало этого признавать. Кшешинский говорил что-то типа: «Да, мы по уши в дерьме, но это ничего не значит. У нас все хорошо, и зачем тогда что-то менять? Давайте укреплять дерьмо, давайте делать его комфортным!» А Брукхеймер говорил: «Вашу мать, сколько не укрепляй дерьмо, оно все равно останется дерьмом!» Людям это не нравилось.

Т.Х.: Кшешинский его разгромил.

Д.Б.: Люди его разгромили. Самые обычные парни и девчонки, из тех, что утром идут на работу, а каждый вечер отдыхают в одном и том же баре. Хорошие в массе своей люди. Просто… они не любят менять привычки, даже если это необходимо. Рак легких – не повод бросить курить. И они выбрали Кшешинского. Причем – честно. Я все это видел своими глазами, и что бы там ни говорили, Кшешинский был легитимным президентом.

Т.Х.: Это… разочаровывает. Я имею в виду – разочарование в людях.

Д.Б.: Ну, немного. А с другой стороны – почему? У этих ребят слишком близкий горизонт. Они недостаточно образованы, таково общество в целом. Менять надо было не людей, а всю эту систему. Учить. И сейчас это происходит. С тех пор, как вырвали табурет из-под задницы Кшешинского, и происходит.

Т.Х.: А потом? После кампании?

Д.Б.: Потом чего только не было. Работал звукотехником, настройщиком гитар, сборщиком сцены, электриком, оператором дронов освещения… ну и – разведка. Вообще-то, всегда хотел стать космонавтом.

Т.Х.: И как это случилось?

Д.Б.: Просто… полетел. Подумал, чего ждать-то? Хочешь – лети. И полетел. Здесь нет президентов. Консерватизм, реакционизм, вся эта байда тут теряет значение. К тому же, я снова занят важным делом. Знаешь… у меня, наверное, по-другому уже и не получится. Я из тех людей, кто слишком долго жил на пике кризиса.

Т.Х.: Тогда бы целое поколение должно было выйти в космос.

Д.Б.: Да! И я не понимаю, почему они еще не здесь!

Т.Х.: Давай начнем интервью с этого?

Д.Б.: Да, можно.

Т.Х.: Итак, ты помнишь тот день, когда первый раз услышал о Дальней Разведке?

Джетро-Талл, курортная планета-офшор, Д.Д

Абигейл строго запретила мне появляться в порту до тех пор, пока она не уберется с планеты. Мы прощаемся на пороге нашего номера, и после долгого поцелуя я сам себе напоминаю ротвейлера Айка Солеса. Я не знаю, можно ли доверять реальности, столь бесчеловечно обошедшейся со мною, и вздыхаю точь-в-точь, как пес Слона. Хлопок двери мне в свидетели, большего реалиста, чем я, отыскать трудно. Даже в самых красочных трипах под салазарином я понимал, что это только галлюцинации. Я знал, что реальность не так совершенна, но не желал обманывать самого себя. И вот я лежу в пустом номере, пялюсь в потолок, и не имею ничего против толики целительного обмана.

Часы снова грохочут в коридоре. Может быть, в них что-то сломалось? Разве не должна эта махина работать на создание атмосферы уюта? Так какого дьявола они громыхают, словно кулаки крестьян в ворота доктора Франкенштейна?

Я встаю, наливаю себе полстакана «Шарпа», опрокидываю одним глотком и плетусь в кабинет. Когда не хочется ничего, совместимого с жизнью, надо просто заставить себя работать. И тогда любая мелочь за пределами трудового пространства будет казаться прекрасной. Я решил, что буду работать до тех пор, пока грохот часов не начнет казаться мне музыкой айнур.

Я снова распахнул жалюзи, и замер, пораженный ослепительным закатом. Огромное солнце Джетро-Талла искусно балансировало на лезвии горизонта. В небе парили десятки туристических авиеток и дирижабли. А небо исходило такой психоделией, что немногочисленные облака самопроизвольно собирались в портрет Джимми Хендрикса. Такая весточка из прошлого, дружеский кивок от юности, дескать, держись, и реальность может быть прекрасной. Я салютую небу пустым стаканом и отправляюсь в добровольную ссылку за огромный письменный стол. Три проходимца понимающе глядят на меня со стены, упираясь спинами точно в такой же закат.

Бета-Массачусетс, планета-университет

Мы валяемся во дворе братства, я и Ревущий Медведь. Молчащая Сова висит на турнике, выполняя дневную норму самоистязаний. За минувший год из зажатого толстяка он превратился в накаченного громилу, пользующегося популярностью у слабого пола. И, кажется, слегка подсел на издевательство над собственным организмом. А все из-за того, что у парня адская реакция на большинство наркотиков. Они превращают бедолагу в истового берсеркера. Вот он и сублимирует, как может.

Ревущий Медведь рассматривает солнце сквозь бутылочный пластик и выглядит беспечным. Хотя вообще-то ему сейчас надлежит нервничать, бегать по городку и рвать в отчаянии волосы на себе и встречных. Этим вечером состоится голосование братства, приедут трое основателей, соберутся старики, наблюдатели и духи из абитуры, короче, весь бомонд. Наш вождь Водопад, наконец, сдал сессию, и тут же получил предложение о работе в адвокатской конторе родного дяди. Это было ужасно, и печалило всех членов братства, включая самого Водопада: такое ярмо после славной вольницы Бета-Массачусетс! Посему, на полночь назначена была траурная пьянка, всех приглашенных девчонок попросили явиться в черном, включая белье, Годзилла пообещал достать черного рома, а чернокожий брат Дьякон уже сейчас сидит и составляет самую печальную музыкальную нарезку – ему предстоит диджеить. Но до полуночи состоится финальный тур выборов на вакантное место председателя братства. И, впервые со времен основания славного дома Сигмы-Кси, одной из кандидатур стал второкурсник – Ревущий Медведь. И по праву, вряд ли еще найдется достойный специалист по безумным эскападам и нахождению неприятностей на наши задницы. Ревущий Медведь – мой кандидат, и вот уже двое суток я хожу в майке с надписью «Void_Roaring_Bear!», сделанной моей девушкой Леной.

Впрочем, второй кандидат тоже хорош. Брат Чубакка, огромный, волосатый весельчак-четверокурсник. Может быть, ему и не достает безумия Ревущего Медведя, но поверьте, в веселье он толк знает. А известно, что именно радость жизни является главной целью существования нашего братства, ибо все остальное – тлен.

Молчащая Сова соскакивает на землю и подходит к нам, загораживая солнце.

– Ты загораживаешь нам солнце, – говорит Ревущий Медведь.

Молчащая Сова пожимает своими огромными плечами и делает шаг в сторону. Потом останавливается, складывает руки на груди и взирает сверху так, что даже Ревущий Медведь не может больше изображать беспечность. Он отбрасывает бутылку, отворачивается от взгляда Совы и попадает под мой.

– Ладно, хватит меня сверлить. Чего вы хотите? Я уже развесил плакаты, выложил в сеть свою программу и украл гребанный лифчик замдекана Шпиллер! Что вам еще надо, политиканы проклятые!

Мы с Совой дружно усмехаемся. Этим утром гигантский бюстгальтер замдекана предстал в виде маски для сна на гранитном лице памятника сидящему под деревом Ньютону. Скандал получился что надо, как раз для избирательной кампании. Но, даже усмехаясь, мы не отводим глаз.

– Речь, – произносит Молчащая Сова.

– Ой, да ладно, вы что, издеваетесь? – Ревущий Медведь вскакивает и нервно прыгает на одной ноге, пытаясь натянуть кедину на вторую. – Я не стану писать речь! Я выйду и прогоню что-нибудь. Импровизация – мой конек! Я – маэстро импровизации. Даже мое зачатие было случайностью, спросите у моих предков.

– А Чуви пишет, – флегматично замечает Молчащая Сова.

Я тыкаю себя пальцем в футболку и использую свой главный аргумент:

– Лена пообещала мне секс втроем с малюткой Йоко, если ты победишь!

– А причем тут речь?

– Мы должны задействовать все имеющиеся ресурсы, – говорю я и снова тычу себя пальцем в футболку.

В конце концов, Ревущий Медведь признаётся, что уже трижды садился за проклятую речь, но ничего путного так и не написал. Плохая новость. Мы, ответственные представители его избирательного штаба, и вполовину так хорошо со словом не обращаемся. Однако и у нас есть сильные стороны. Сова упрям, как носорог, и если берется за что-то, то никогда не отступает. А я очень хочу секса втроем, а это, поверьте мне, мощный стимул для второкурсника.

Примерно в это же время, возможно, в эту же самую минуту кандидат в президенты от Новой Демократической бьется смертным боем с Республиканцами на финальных дебатах перед неделей молчания. Только что крысы Кшешинского откопали грязные подробности из прошлого Линдона, связанные с употреблением наркотиков. Ничего особенного – марихуана. Но в политике на таком уровне мелочи жизни легко превращаются в тяжеловесные гири, уносящие кандидатов ко дну.

Но Линдон Брукхеймер – крепкий орешек и отличный пловец. Вместо того чтобы все отрицать, он спокойно подтвердил каждое слово ищеек Кшешинского. В эфире «Кэпитал Пост онлайн» он сказал, улыбаясь уверенно и мастерски нервируя оппонентов:

– Разумеется, я употреблял марихуану. Я же был молодым человеком своего времени, и жил полной жизнью. Вы ведь не хотите увидеть в президентах человека, который понятия не имеет, как живут простые люди. Но я повзрослел, стал политиком и веду здоровый образ жизни. И точно так же, как повзрослел сам, я заставлю повзрослеть нашу гражданскую систему. У нее слишком очевидный синдром задержки в развитии, ее давно нужно показать врачу. А гражданскому обществу пора слезть с наркотика самолюбования, и признать очевидное: у нас есть проблемы, и их немало. Признание проблемы – первый шаг к выздоровлению.

Пока Линдон Брукхеймер произносил эту речь, его официальный рейтинг стремительно рос. И хотя рейтинг Кшешинского был значительно, недостижимо выше, однако разрыв вдруг начал сокращается буквально на глазах, и это за неделю до выборов! Отсюда вдруг эти внеочередные дебаты. Ведь через день начнется неделя тишины без права рекламы кандидатов. Многие уверены, что эта пощечина дорого обойдется Кшешинскому, ведь он проиграл на беспроигрышном варианте – злоупотребление наркотиками.

При этом все так сосредоточены на этой несчастной паре косяков с травкой, что совершенно не замечают главной ошибки Брукхеймера. Его слова о задержке развития и необходимости взросления. Очень скоро консервативный электорат (а его всегда большинство) с мыслями, что эти аргументы, вероятно, означают слишком резкие, радикальные перемены, проголосует за бледного и преисполненного ботоксного пафоса Кшешинского, выходца из затхлых кабинетов секретных служб, страдающего профессиональной паранойей, склонностью к садизму и публичному демонстрированию голого торса. То есть за кандидата, который большинству избирателей будет глубоко несимпатичен. Но именно публичные заявления о необходимости сохранения действующего правительственного курса перевесят чашу весов. Потомки людей, покоривших пространство и возродивших человечество из отравленного небытия, окажутся пассивными трусами, готовыми прилюдно таскать в зубах красный бильярдный шар, лишь бы это было ежедневно, то бишь – стабильно, гарантированно оплачивалось, и ни в коем случае не менялось. Что ж, они победят и отхватят своей стабильности сполна.

Джетро-Талл, курортная планета-офшор/полуостров Ниигата/порт «Кеннеди»

Я не люблю портовую суету. Она преисполнена скрытой угрозы. В лучшем случае тебе отдавят ногу, в худшем – подбросят наркотики. Моя тщательно лелеемая паранойя в портовых помещениях начинает выплясывать такую лизергинку, что служебные системы сканирования зависают и принимаются биться в судорогах. Поэтому я всегда путешествую налегке. Никаких сумок! Так просто меня не возьмешь! Я человек неприхотливый, все необходимое для жизни могу купить практически на любой планете. Вот и теперь на мне шорты, гавайская рубашка и сувенирный пробковый шлем, а так же очки, чтобы никто не замечал моих испуганно бегающих глаз. Приходится быть на стороже, я слишком часто нарушал закон, и теперь закон так и норовит нарушить границы моего личного пространства. Но я, кажется, все предусмотрел. На моей гавайской рубашке нет карманов, а карманы на шортах я тщательно зашил. Проклятым копам не удастся подбросить мне ничего компрометирующего.

– Мистер Хант!

Голос идет откуда-то справа, я поворачиваю влево и пытаюсь смешаться с толпой.

– Мистер Хант!

Огромный, как чемодан провинциала фараон таранит толпу и преграждает мне дорогу.

– Мистер Хант, я бегаю за вами по всей планете!

Вот черт, что же на этот раз? Встреча с мафиози, марихуана около бассейна? Или все-таки та статья про фашистов в полицейской форме с планеты «Оззи», которую я тиснул под псевдонимом Руанды Дюнкерка?

– Мистер Хант, – красноликий коп тяжело отдувается и исходит темными кругами под мышками, – у моего старшего сынишки сегодня день рождения. Восемнадцать лет. Совершеннолетие. И он ваш поклонник. Не могли бы вы подписать для него вот это…

Коп протягивает мне самопальный файло-блок со сборником моих статей. От неожиданности я послушно ставлю автограф и пишу какие-то банальности в духе «с наилучшими пожеланиями и бла-бла-бла». Рассыпающийся в благодарностях коп теряется в толпе. А я долго стою, глядя в пространство и пытаясь свыкнуться с тем, что произошедшее – уже данность и ничего не изменить.

Впервые за долгое время догоняющий меня коп обратился ко мне не со словами заученной «миранды» или оскорблениями. Мало того, он смотрел на меня не как на преступника и даже не как на потенциального преступника, а как на какую-то долбанную звезду, кумира сына, селебрити. Типа старлетки с заставки консольного канала. Что это, неужели старость? Но я ведь дал себе еще один год! И неужели мой первый звоночек оказался одет в форму копа? Господи, ну на твой-то авторитет я никогда не покушался, так за что мне это?

Немного пояснительной рефлексии, дабы расставить точки над некоторыми моментами, которых коснусь далее

Если первая избирательная компания Кшешинского вызывала страх у всех здравомыслящих людей (студиозы не в счет, болезнь здравого смысла им неведома), то вторая компания – вызывала исключительно отвращение. И даже не к самому Кшешинскому. Будем откровенны, он оказался нарисованным монстром. Кшешинский не только не сумел выполнить предвыборное обещание «сохранить выбранный курс фрегата человечества» (почему плохих спичрайтеров не сжигают на площадях при большом скоплении народа?). Общеколониальный финансовый кризис, несколько этнических и даже один межпланетный конфликт мне в свидетели – это правда. Он, конечно, сумел навести ужас на своих оппонентов и огромную часть населения вселенной. Но так же и вызвал лютую злобу, от которой эта самая вселенная закипела. Точнее, самая прогрессивная, активная и чувствительная ее часть – молодость. Мирная и далекая от политики субкультура типпи мутировала в собственную противоположность, обратившись агрессивной и циничной уличной силой. Студенческие демонстрации, названные так с легкой руки потерявшего репортёрский нюх Сержа Мармота, были именно демонстрациями типпи, многие из которых еще и или уже не являлись студентами.

Будем откровенны, Ян Кшешинский сделал все возможное, чтобы подтвердить правоту Линдона Брукхеймера – у общества назрели прямо-таки вулканические прыщи проблем, которые в правление Кшешинского превратились в гниющие раны, отторгающие плоть, знания и умение ловить нормальный кайф. После его второго явления кайф стали ловить не в любви, а в гневе. Для понимания этого даже трезвомыслящим быть не требовалось. Когда беда лупит тебя лопатой по лбу, совершенно не важно, дальнозоркость у тебя или близорукость. Потому что шишки на лбу болят одинаково и у тех, и других.

К сожалению, подкошенный инсультом Брукхеймер два года как удалился в буддийский монастырь на Дзетта-Харрисоне. А единственным кандидатом, которого смогла выдавить из себя так называемая объединенная оппозиция, оказался дуболом Хатски, который разве что кожаный плащ не одевал и не зиговал со сцены. Вот и получалось, что людям надлежало выбирать между никсонопутианцем Кшешинским и фашистом Хатски. На самом деле, разумеется, все было сложнее, и оппозиция попыталась оседлать модную фишку о появлении сильного человека, но Хатски не справился с этим и быстро откатил назад, быстро разучившись говорить, не щелкая каблуками. Это была не та сила, о которой мечтали люди. Когда оппозиционный блок понял, что натворил, было уже поздно. Сменивший Хатски Нэви Свэмп, конечно, со временем вернул утраченные позиции демократов, но заслуга в этом принадлежит не ему и его соратникам, а исключительно идиотизму администрации Кшешинского, совершавшей одну ошибку за другой. Нэви был неплохим малым, но он не был звездой.

Явка избирателей была самой низкой с тех пор, как люди покинул Землю. Чему немало поспособствовало то, что несколько избирательных участков разнесли вчерашние пацифисты, один даже сожгли. А на одном из участков планеты Беркли, на тот момент – коммерческом центре сообщества колоний – при подсчете голосов был обнаружен файл бюллетеня, на котором кто-то вместо шифр-метки поместил ярко-красные надписи «ненависть» и «Кшешинский – хуй». Грустный, не смешной цирк. Некоторых клоунов расстреливали и за меньшее. Тогда казалось, что мир катится в бездну. Я только-только окончил университет и думал, чем заняться. О журналистике я даже не мечтал, хотя именно мои статьи в блоге, посвященном той кампании и привели меня к тому, чем я стал.

Я впервые следил за предвыборной гонкой, в страхе размышляя, кого же человечество огребет по ее завершению: ботоксного грызуна, обложившегося секретными службами, как жук дерьмом, или разъяренного гризли-неофашиста на амфетаминах. Тогда же, помимо прочего, как и любой слабый человек, Кшешинский начал активно и едва ли не наугад применять доставшуюся ему силу, стреляя по людям утяжеленными резиновыми пулями, перераспределяя финансы в пользу полицейских, брызгая слюной на экраны консолей и арестовывая оппозиционеров. В мир снова ворвалось словосочетание «политический заключенный». Проблема Кшешинского, видимо, лежала где-то глубоко в прошлом, возможно, с ним плохо поступали в детстве. И главной бедой общества было не то, что он слаб, а то, что совершенно не умел быть сильным, хотя и создавал образ мачо.

Нас, очевидно, ждали четыре (в лучшем случае) самых страшных года. А я завел блог под названием «Страх и Отвращение», потому что именно эти чувства тогда и испытывал.

Борт рейдера дальней разведки «Сан-Франциско»

Удивительно, как быстро человек привыкает к дурному запаху. Уже на вторые сутки я совершенно его не чувствую, и с удовольствием хожу кормить хомяков, черепаху и попугаев. К слову, попугаев зовут Никсон и Макговерн. Я пытаюсь научить их скабрезности и цитатам из Буковски. Но они меня игнорируют. Никсон умеет произносить «не вовремя», а Макговерн – «дай еще». Истинные политики.

Рейдер «Сан-Франциско» исследует окрестности звездной системы № 10002020332-Y-ADSA. Желтый красавец, бурлящий протуберанцами и, по словам Слона, точь в точь похожий на земное Солнце, обзавелся четырьмя планетами и двумя малыми планетами. Плюс – около десятка лун. Работы по гланды. У Слона. Я же бездельничаю, почитываю старые комиксы из коллекции хозяина, пью виски и иногда наведываюсь в кабину, полюбоваться на новую солнечную систему. Слон открыл экраны и – зрелище потрясающее. Сейчас у вас есть возможность вылезти в вашу консольную сеть и посмотреть фотографии – но тогда мы были первыми, кто увидел все это вживую.

По закону, Слон, как пилот, первый достигший звездной системы, имеет право дать звезде неформальное имя (№ 10002020332-Y-ADSA – формальное). Слон терзается сомнениями, и никак не может выбрать.

– Понимаешь, – ворчит он, – это моя первая звезда! Тут нужно придумать что-то особенное.

Как будто для остальных звезд достаточно открыть телефонный справочник и ткнуть наугад в любую фамилию.

Все это очень трогательно, и напоминает родительское беспокойство, вызванное первенцем. Или сомнения девственницы перед первым перепихоном, тут уж каждый пусть сам решает. Я же с удовольствием подливаю масла в огонь, предлагая самые нелепые имена, типа Глубокая глотка, Китайский глаз и Чилийский Гамбургер (понятия не имею, что это такое). У Слона отличное чувство юмора, как и положено бывшему бармену. Он терпит мои издевательства, и время от времени обещает назвать звезду Задницей Тома Ханта. Мне едва удается не прослезиться от умиления и благодарности.

Между тем, пилоты других рейдеров уже раздали имена всем планетам, и теперь вокруг желтого безымянного красавца кружатся Эпсилон-Хей-Джо, Ариадна, Тамбурина, Пени-Лейн, Нико и Мистер Робинсон. Судя по всему, состав разведки укомплектован бывшими типпи и одной заблудшей душой.

– Вспомни какую-нибудь песню, – рекомендую я Слону, – и назови в честь неё. Так многие поступают.

– Нет, – Слон упрямо качает головой, – тогда в этом не будет ничего особенного. Идея в том, что это моя первая звезда, и я должен назвать ее так, чтобы смысл названия был важен только для меня.

Пройдет еще одна ночь, и Слон зарегистрирует новое имя звезды – Николь. На все мои вопросы об этой Николь, Слон будет отмалчиваться, и слегка краснея усмехаться.

А еще сутки спустя по всем интеркомам рейдеров и внутренней связи флагмана разнесется парализующее:

«ВИЖУ КОРАБЛЬ».

Бахрейн, провинциальная планета

С Джетро-Талла нет прямых рейсов на Бахрейн. И не потому, что такие рейсы невозможны. Но планете-курорту такого уровня не пристало иметь в своем расписании упоминания о таких медвежьих углах. Это долбанный имидж, а не необходимость.

Мой путь домой занимает долгие три дня. Две пересадки, две прекрасные возможности сойти с ума от приступов праведной паранойи.

К слову о дурацких названиях. Одна из пересадок происходит на планете Спаржа. Какому кретину пришло в голову назвать планету – Спаржа? А Слон-то мучился. Впрочем, Спаржа всего лишь чемпион в своей категории, но есть и другие представители вида. Мне лично пришлось побывать на планетах Лолипоп, Попкорн и Кровавая Мэри. А ведь существуют не только пищевые шедевры. Например, рядом с провинциальной звездой Джамболай кружится газовый гигант Семь Слепых Мышей. Иногда я сомневаюсь, что людям стоит доверять такое непростое дело, как раздача имен звездам и планетам.

Как бы там ни было, трое суток спустя шаттл с маркировкой «Митсубиши Трейд Ин» несет меня к барханам родного Бахрейна. Спустя долгие семь месяцев я возвращаюсь к пескам обетованным, рахитичным пальмам и кивающим нефтевышкам. Шаттл слегка потрясывает. Песчаная буря – фирменная фишка Бахрейна. Это место не для слабаков. Но если вы вдруг наберетесь решимости спиться в одиночестве – лучшего места не найти.

22000 постоянного населения и примерно семьсот сменных инженеров-нефтяников. Два небольших городка и полторы сотни разбросанных тут и там домиков для любителей одиночества. Добро пожаловать!

Страдающий тремором шаттл садится на поле аэропорта Бахрейн-1. Как будто где-то есть второй аэропорт. Насколько мне известно, его никогда и не собирались строить.

Я натягиваю парку с защитной маской от песка, обматываю капюшон арафаткой и пристраиваюсь в конец очереди сменных инженеров, прибывших на Бахрейн для обслуживания нефтяных вышек.

– Парни, – кричит кто-то в голове очереди, – а ведь разведчики уже должны были вернуться. И что-то ничего не слышно.

– Опять ничего не нашли, вот и не слышно, – ворчит сутулый дылда передо мной, – только налоги вбухивают в это дерьмо.

– Заткни свою грязную глотку, Шепке, – с тихой яростью оборачивается к дылде коренастый латинос, – по сравненью с твоей жалкой жизнью, эти парни делают настоящее дело. И по сравнению с моей – тоже.

– Отвали, Делорас, моя жизнь тебя не касается!

– Сейчас мой кулак тебя коснется, ты, польская задница.

Я осматриваюсь, выбирая, на каком бы из кресел отсидеться в назревающей потасовке, но тут дверь открывается, и очередь сдвигается с места. Внутренний, зашитый наглухо карман парки вот-вот вспыхнет ярким пламенем от раскалившегося добела «Соглашения о неразглашении» под грифом службы Дальней Разведки и с моей кривой подписью у нижнего обреза.

Еще немного жалкой пояснительной рефлексии

Кшешинский победил в тех выборах, а Ревущий Медведь – проиграл. Тайное голосование показало, что семнадцать человек не рискнули поставить на второкурсника, и одиннадцать отчаянных смельчаков, дравшихся до последнего патрона, проиграли. Впрочем, Ревущий Медведь стал вице-президентом, что тоже было неплохо. Чубака предложил ему этот пост сразу после подсчета голосов, и Ревущий Медведь согласился, отсалютовав банкой пива новому президенту братства. Тогда мы еще не знали, что впереди нас ждет огромное количество приключений, которых могло и не быть, не начни Кшешинский сходу закручивать гайки для юных и наглых. И если до этого молодые люди: и типпи, и недотепы, и все остальные, – по долгу возраста игнорировали некоторые системные требования, то с приходом Кшешинского к власти все чаще стали раздаваться разговоры о необходимости этой системе противодействовать. Некоторые делали это из идеалистических убеждений, но большинство просто потому, что были молоды, и досаждать копам и агентам – в кайф. Молодежь всегда идет против правил, потому что только за рамками правил можно найти что-то новое, не навязшие на зубах. И чем круче установленные правила, чем активнее они диктуются реакцией, тем задорнее сопротивляется молодежь. Сила действия равна силе противодействия. И хотя, как уже было сказано, для многих в этом игре против игры не было идеологической подоплеки, но само давление породило яростное нежелание играть по правилам взрослых людей в скучных костюмах. Таким образом, любому кретину очевидно, что ужесточение законов и усиление полицейской системы неизбежно приводит к тому, что все молодые люди оказываются потенциальными преступниками. Так и случилось в конечном итоге, причем и здесь действовала та же самая сила взаимного отторжения. Законы все чаще заставляли сомневаться в психическом здоровье администрации Кшешинского, молодежь все чаще эти законы нарушала, а любого человека младше тридцати стали воспринимать как источник неприятностей. Даже если он был одет в костюм тройку, зашил себе рот и вообще перестал двигаться. Таким образом понятие «Клуб 27» обрело дополнительное значение – возраст преступников против воли. Не в том смысле, что молодые люди не хотели нарушать законы и правила взрослых, а в том, что даже тех, кто эти законы и правила не нарушал воспринимали как мерзавцев, которые только и ждут возможности это сделать. Вот с чего началась краткая с точки зрения истории, но длившаяся бесконечно по ощущению моих современников эпоха ботоксного монстра. Массовые студенческие демонстрации, уличные беспорядки, наркотические гетто, тотальная коррупция в полиции, правительстве, и среде чиновников всех мастей… А так же сгоревшие корпуса университетов, подпольные организации террористического толка, полностью укомплектованные теми, кто еще вчера ратовал за мир и любовь. И, разумеется, оторопевшее взрослое общество, с яркими признаками пассивного гомосексуализма, взирающее на перемены к худшему, и все больше костенеющее в страхе перед переменами вообще. Расцвет религиозных культов, вторая волна бесконтрольной экспансии куда угодно, сегрегация – в качестве неизбежных бонусов.

Вердикт. Не стоило превращать в преступников будущее человечества.

Черные времена лишь издали кажутся черными. В действительности, у них цвет гнили, мяса и пассивного страха. И запах пепла. Они истекают пластиковыми слезами умиления на ветру перемен, которые стремятся оседлать, остановить или, в крайнем случае, обернуть себе на пользу. Но если раз за разом поливать сады напалмом, то смешно надеяться получить к завтраку свежесорванное яблоко.

Бахрейн, провинциальная планета/Все та же жалкая рефлексия

Старая калоша на воздушной подушке несется сквозь желтый мир, который я называю домом. Бахрейн. Планета неудачников, людей, которые нормальной жизни общества предпочли сохранение крайне подозрительного мировоззрения. Изгнанники.

Здесь надо оговориться, что далеко не всех их изгнали в прямом смысле слова, хотя есть и такие. К примеру, моему ближайшему соседу, Конраду Ростану, живущему в сорока трех километрах от меня, на одной из демонстраций сломали ключицу полицейской дубинкой. Это было не так просто, учитывая, что Ростан тот еще здоровяк. Полицейскому пришлось трижды ударить в одно и то же место, прежде чем крепкая кость Ростана треснула. Правда, перед этим Конрад раскидал с десяток гребанных роботов в касках. Наверное, коп заслужил потом премию за героизм.

И все же, большинство изгнанников Бахрейна сбежали не от полицейских дубинок. Их согнало с насиженных мест тотальное неприятие общества и его политики. Может, некоторые из них когда-то и были пылкими идеалистами, грезившими о революции, но теперь они не верят ни во что, и хотят всего лишь, чтобы их оставили в покое. Они больше не верят в то, что можно что-то изменить. И, слава Богу, больше не стремятся спасать человечество. Ну его к черту! Все тут понимают, что хотя жизнь общества и их жизни идут параллельно, это не одна и та же дорога. И, если убрать слова об идеализме и служении человечеству, именно так на Бахрейне однажды оказался и я сам.

Я обнаружил, что быть веселым и смешным в состоявшемся на тот момент обществе более не возможно, поскольку общество отказалось и от смеха, и от веселья. Уходя в добровольное изгнание, я мысленно выкрикивал джокеровское: «Какого черта вы такие серьезные?» – но ответом мне была тишина и шелест купюр, раскладываемых по конвертам. Диксит.

Времена, конечно, меняются. И вот уже страхи остепенились, стали респектабельными, законы не столь суровы, а нынешний президент такой никчемный милашка, что я все время забываю, как его зовут. Но те времена, словно пощечина, выданная тяжелой рукой статуи Свободы, ржавеющей сейчас где-то там, на брошенной Земле. И сколько бы копов не подходили ко мне за автографами, я ни за что не поверю, что времена изменились настолько, что я могу дать отбой своей верной подруге паранойе и перестать зашивать карманы.

Пока я лечу на арендованном «фольсвагене» над родными и милыми сердцу песками Бахрейна, вечерние сумерки делают горизонты чуть ближе, словно стягивая невидимую нить. Буря закончилась, но я почему-то знаю, что это ненадолго. Ласковый пейзаж пустыни, бесконечная череда песчаных волн, изредка нарушаемая неустанными поклонами автоматических нефтевышек, окрашивается в тревожные цвета потерянных надежд. Красный, словно те гвоздики в петлицах первых, мирных демонстрантов, желтый, словно грязные бинты раненых в джунглях Ханоя и спекшаяся слюна молодого джанки, темно-синий – словно полицейская униформа, и черный цвет анархических стягов, который взмыл однажды среди красных гвоздик. Я закрываю глаза, и мысленно напоминаю себе, что я дома, что мне уже не 20 лет, что это всего лишь закат. И красный – это лишь огни панели управления малого рейдера дальней разведки. Желтый – цвет новой звезды по имени Николь. Темно-синий – цвет океана на Джетро-Талле. А черный – всего лишь бесконечный космос. Мне становится легче. Видимо, не так уж я и стар, коли мечта о будущем все еще одерживает вверх над разочарованиями прошлого.

Борт рейдера Дальней Разведки «Сан-Франциско»/Борт флагмана Дальней Разведки «Месть Королевы Анны»

– Том, убирай свою задницу с моего рейдера!

Куда, черт побери, подевался милый душка Слон, любитель ударить по вискарю и потереть за былое? Откуда взялся этот непробиваемый профессионал, бессердечный и хладнокровный? Эта машина, забитая алгоритмами, знающая свое дело и принципиально отказывающаяся нарушить несколько жалких правил. Мне всего-то и нужно, чтобы Слон нарушил прямой приказ своего командира, поставил на кон свою карьеру в Разведке, и дал мне увидеть то, что видеть я не должен. Разве я о многом прошу?

Я кричу как попугай Макговерн о демократии, свободе прессы и человеческих правах, но Слон меня игнорирует. Я пытаюсь его подкупить, я встаю на колени и столько раз произношу слово «пожалуйста», что сердце любого инквизитора растаяло бы в кисель любви и всепрощения. Но только не сердце Слона!

– Слон, дружище, братишка, старичок, я же для этого и летел, я же об этом и мечтал, ну как же ты не понимаешь, морда ты фашистская!

– Пошел вон!

– Слон! Во имя наших идеалов! Мао велик! Но пасаран! Одним глазочком, комараде!

…В одиночной капсуле по пути от рейдера к флагману, я проклинаю Слона и кручу головой, как филин, закинувшийся секоналом. Мне ведь и правда, всего одним глазочком. Для начала. А потом уж я вцеплюсь, не отцепишь! Но я ничего не вижу! Я даже не знаю, в каком направлении смотреть! Я даже не знаю, как с такого расстояния выглядит то, что я мечтаю увидеть!

На флагмане, прямо у шлюзов меня встречает вооруженный конвой из пяти бойцов службы безопасности.

– Вы не имеете права! – на всякий случай кричу я.

– Заткнись, Хант, или мы запрем тебя в каюте, – отвечает смутно знакомый безопасник.

Ага… Это значит, что в данный момент меня в каюте не запрут. Я затыкаю пасть и послушно следую туда, куда меня ведут. А ведут меня в святая святых флагманского рейдера, в рубку управления. Еще трое суток назад все мои просьбы попасть туда даже не отклонялись, они попросту игнорировались. Как только я заговаривал о рубке, люди начинали смотреть сквозь меня. Не то чтобы для меня было тайной, почему так происходит, ведь ледяные лезвия взглядов черной богини, этой неприступной хранительницы флагманских альковов оставили не один шрам на моем любопытстве. Но я не оставлял надежды, что в разведке окажется хоть один отчаянный смельчак, готовый рискнуть собственной головой ради моего в высшей степени беспристрастного репортажа. Не нашлось. И вот, меня ведут под конвоем в само око корабля, туда, где, как я подозреваю, стоит хрустальный гроб королевы космонавтов, оплетённый хвостами пяти драконов, четыре из которых огнедышащие, а пятый умерщвляет врагов, читая им стихи русских футуристов до тех пор, пока из несчастного проходимца душа через ноздри не вылезет.

Впрочем, то, что открывается мне – в сотни раз прекраснее любой извращенной фантазии с участием драконов и чернокожих королев. Экран-сфера диаметром почти в пятьдесят метров, 90 % обзора открытого космоса и парящая платформа капитанского мостика точно посередине. Рай!

– Хант, – говорит мне командор Абигейл Ченг, – если я услышу тебя, замечу твое движение, или ты просто моргнешь слишком сильно, я посажу тебя в спасательную капсулу и потеряю в открытом космосе. Ты меня понял?

– Да, моя королева!

– Что?

– Я все очень хорошо понял, командор, сэр.

Меня сажают в эргономическое кресло у самого дальнего края платформы. Мне разрешают включить текстовый-редактор, но фото, видео и даже звукозапись запрещены. У моего кресла остаются двое безопасников. А вокруг меня кружит во всей красе солнечная система желтогривой Николь. Она прекрасна, эта звезда, и непослушные протуберанцы в ее короне напоминают о самых волнующих мгновениях, когда я, ломая стеснительность пубертатного периода, медленно входил в мир мужчин. Мелкие, но все же чуть большего размера, нежели остальные звезды, кружатся в тенетах своей повелительницы планеты солнечной системы.

Все равно, что наблюдать момент рождения истины! Ни один салазариновый трип не сравнится с этой картиной в ощущении скрытой магии сущего, величайшей тайны, которую человек не в состоянии понять, но может почувствовать вздыбившимися волосками на шее. Это – прекрасно, и в этом абсолютно отсутствует что-либо человеческое. Красота пределов, красота за границами понимания. Потерянное дитя пустоты и великого взрыва.

Единственное о чем я жалею в это мгновение, так это об отсутствии выпивки. Я встал бы в полный рост, протянул бокал в сторону солнца, и промолчал бы, в знак потрясенного восхищения.

Бета-Массачусетс, планета-университет

Весенние каникулы на Бета-Массачусетсе, это нескончаемый Марди-Гра, огни и полумрак, сплетенные в исступлении. Это неон, тонущий в лужах, и фальшивые удостоверения о совершеннолетии оптом и в розницу. Узкие улочки так называемого Посада (то есть той части поселения, которая официально находится за пределами студенческого городка, а на деле занимает две трети обжитой территории Бета-Массачусетса) кишат пьяными студентами, пьяными преподавателями, пьяными бывшими выпускниками, пьяными шлюхами и пьяными уличными проповедниками. Беру на себя право утверждать, что это последний яркий праздник на ближайшие восемь лет ада. Никто, разумеется, этого еще не знает, и все равно все отрываются, как в последний раз, потому что только так и можно выжить на весеннем Бета-Массачусетсе.

Десять дней каникул, десять дней карнавала. Зомби, сексапильные медсестры, священники, воины, космические рейнджеры, и прочие Ван Хельсинги бродят, пошатываясь от двери до двери питейных заведений и домов, предоставляющих квартиры, комнаты и просто углы с почасовой оплатой. Гремит музыка. В небе расцветают фантастические цветы салютов. Улицы опутаны лианами серпантина, а мостовая побелела от конфетти.

Добро пожаловать в обитель счастья, вертеп пороков, альковы юности! Но позаботьтесь о карнавальном костюме, здесь строгий дресс-код.

По городку кружит ярко-расписанный грузовик, с орущими непотребства парнями в розовых касках. «Шутовская полиция» – так это называется. Они обязаны обстреливать из пейнтбольных ружей любого недоумка, посмевшего выйти на улицу без маскарадного костюма или хотя бы маски. Это подразделение набирается из самых отъявленных головорезов вне братств. Они не знают жалости, и умеют глумиться так, что любой не приодевшийся гуляка на их пути начинает чувствовать себя хуже, чем ежели бы он просто вышел голым. Кстати, один бывший выпускник, перебрав с водкой и салазарином именно так и поступил, объявив, что это костюм Тарзана. Больше часа бродил по городку, отсвечивая прожекторами зрачков и звеня причиндалами, прежде-чем его скрутили и отправили отсыпаться.

Всего через год точно такой же удолбанный сукин сын нападет с ножом на «Шутовскую полицию» только за то, что увидит это проклятое слово на их униформе – «полиция». Понимаете? Всего через год! И тогда подразделение переименуют в «Силы Беспорядка», но это уже будет не важно, потому что среди гуляющих появится такое количество агентов в штатском, или в карнавальном, что к концу десяти дней весенних каникул камеры небольшой тюрьмы Бета-Массачусетса впервые за всю историю будут ломиться от заключенных. Употребление наркотиков, распространение наркотиков, экстремизм и нарушение норм нравственности… Это неполный список статей, по которым год спустя попали за решетку многие мои знакомые и друзья. Для некоторых из них все закончилось предупреждением и испытательными сроками разной степени строгости. Но были и те, кому сломали жизнь, те, кого вынуждено были исключить из университета лишенное воли руководство, те, чьи имена навеки оказались вписаны в черные списки с пометкой – «политический экстремизм». Как вы думаете, сколько из них вернулись домой к нормальной, но невероятно скучной жизни? А сколько пополнили ряды ночных трущоб, трясущихся без дозы джанки, банд мошенников, и прочих подразделений дна людского? Арестовывая молодых за мнимые или незначительные преступления, полицейская машина множила вполне реальные преступления, и вполне реальных преступников.

Но пока, на излете второго курса, мы смотрим в будущее без мрачных теней под глазами. Мы молоды и еще умеем верить в лучшее. И впервые на этом празднике жизни мы трезвы, собраны и готовы в очередной раз потрясти устои нравственности. Ибо мы идем на дело.

По такому случаю мудрый Ревущий Медведь велел нам заготовить по два маскарадных костюма. Несколько дней подряд мы бродили в ярко-красных пижамах и красных же уродливых масках с золотыми серпами и молотами на лбах. Мы были призраками коммунизма. Но в этот вечер, предварительно как следует выспавшись, мы переоделись в черные комбинезоны, натянули шапки-балаклавы в стиле Pussy Riot, перчатки и мягкую обувь. Мы вышли через пожарную дверь в темноту двора и разделились, смешавшись с толпой.

Представьте себе огромный поезд из туристических фургонов, наглухо застрявший в пробке, которую сам же и создал, потому что его ведущий автомобиль врезался в задний бампер замыкающего. Представили? Но вот примерно так и выглядит студенческий городок на Бета-Массачусетсе. Смеющийся Уроборос. В каждом из фургонов – от десяти до сорока этажей, при этом выполнены они во всех стилях от барокко до нео-конструктивизма. В строительстве были использованы исключительно натуральные материалы местного происхождения, а сам проект проектировался проекторами из проекторского бюро «Бассман и сыновья», глава которого, одутловатый мужичек по имени Анатолий Бассман – выпускник первой волны студентов Бета-Массачусетского Политеха. И знаете что? Толя был гением проектирования! Я как-то видел его фото на стенде. Похож на обиженного жизнью представителя вымирающего вида, или на неудачливого коммивояжёра, а на деле – гений. Он-то знал, что Бета-Массачусетс, это не только, да и не столько источник знаний. Прежде всего, это место, где никогда не бывает скучно. И тогда он, я так думаю, решил, к черту, я не стану проектировать город, я сделаю поезд из туристических фургонов, застрявший в пробке. Огромный поезд, с грузом радости. Вот как я себе это представляю, и никто меня не переубедит.

Три черные тени покидают карнавальную толпу и, прижимаясь к стенам, направляется в городок. Неподалеку от Гарвардских ворот они встречаются и проникают внутрь, воспользовавшись украденным пропуском лаборанта кафедры химии неводных растворов, хамоватого засранца по имени Бэнкс.

Их цель – огромная каменная пирамида с полутора десятками ярусов, устремленных в темное небо. Здание факультета античной литературы, философии и мертвых языков.

План Ревущего Медведя не блещет изысканностью, однако сложность воплощения превращает его в аналог чистки авгиевых конюшен.

Загляните в «Великую Летопись Огненного Братства», страница сто сорок четыре, глава «Античные воины». Это про нас. Брат Дьякон путается, и называет нас то эллинами, то манипулой ветеранов, но суть передана верна. А самый смак данного преступления в том, что лишь на десятый день последнего семестра того года преподаватели его обнаружили. Наше очаровательное преступное творение просуществовало год! Но об этом мы тоже пока не знаем.

На верхней террасе здания установлен лазер, который каждую ночь выписывает на небесях крылатые фразы на латыни. В облачную погоду зрелище просто потрясающее. Все эти «A nescire ad non esse», «A posse ad esse non valet cosequentia» и «Aequat causa effectum»…

Однако с той ночи надписи претерпели некоторое изменение. В каждую из них было добавлено слово «penis». В основном не сильно сообразуясь с правилами формирования фраз на латыни.

Ничего особенного? Посредственно? Вы ждали апломба, кислотных фанфар и парада девственных барабанщиц? Отвечаю вам, держа одну руку на библии, а вторую на конституции. Вы. Не. Правы! Вы, черт побери, не правы, потому что одно дело, написать слово «penis» на двери деканата, и совсем другое – на самих небесях. А мы не желали размениваться по мелочам, мы мечтали войти в историю, и, если верить «В.Л.О.Б.», сделали это.

К декабрю следующего года на Бета-Массачусетсе с идиотской шумихой и нелепым разрезанием ленточки, появится отделение Комитета по Защите Правопорядка. КЗП, которое мгновенно переименуют в КПЗ. Неофициально, разумеется. К чести данной организации следует отнести тот факт, что и она упомянута в великом труде брата Дьякона. Точнее, не только и не столько сама организация, сколько улица Коперника, на которой ее прописали. И по праву! Ибо ни на одной другой улице планеты студенты не мочились так часто и с таким наслаждением. Лично мне приходилось порой пробегать несколько кварталов, сжав зубы и минуя бесплатные и платные туалеты, лишь бы не дать атмосфере улицы Коперника стать более приспособленной для жизни мужчин в безвкусных серых костюмах.

Так вот, эти самые костюмы вскоре повторили наш подвиг, впрочем, как это было свойственно администрации Кшешинского, без всякого намека на вкус и остроумие. Однажды они явились в пирамиду с официальной бумагой, и с тех пор каждую ночь на протяжении восьми лет, ровно в десять часов в небесах появлялась надпись, предупреждающая о начале комендантского часа.

Вот это – так себе. Это – посредственно.

А мы, черт побери, были героями в черных комбинезонах, которые взошли по обсидиановой стене, и если бы не литературный талант брата Дьякона, никто бы так и не дознался, кто изменил программу лазера.

Борт флагмана дальней разведки «Месть Королевы Анны»

Я сижу, затаив дыхание. Это лучше, чем висеть в скафандре где-то между Ариадной и Бета-Хей-Джо, глядя на уплывающий хвост корабля и понимая, что с самой главной статьей моей жизни что-то пошло не так. Лучше не гневить местных богов, а они – на грани. По крайней мере, должны быть, потому что этого требует нормальная человеческая логика.

Но невооруженным взглядом разглядеть эту грань не удается. Командор Ченг отдает сухие приказы. То с одного, то с другого края платформы раздается сдержанное: «Есть, сэр». Рабочая атмосфера. Никто не сходит с ума, не бросается на стены, не запирается в эвакуационных капсулах и не вещает от имени Бога.

Вообще-то, я ожидал чего-то более… оживлённого. Капельку того самого безумия. Ведь, матерь Божия, один из рейдеров обнаружил корабль! Но чертовы дальние разведчики, они, увы, профессионалы! Они штурмуют пространство и первыми оставляют свои следы на новых планетах. Они ведут за собой аморфное, отяжелевшее человечество, сквозь необозримый космос в самое зернышко будущего. И да, конечно, сейчас в душе у каждого из них такой невообразимый коктейль чувств, что им можно было бы напоить половину галактики, а мой родной пустынный Бахрейн превратить в цветущий сад. Ликование и беспокойство, сомнения и мучительное незнание, нетерпение в ожидании вестей и надежда, проклятая надежда, которая раз за разом дает им силы делать шаг в пустоту. И пусть все они смотрят на свои консоли, подключенные к центральному процессору флагмана, и каждый видит что-то свое: уровень фона, силу солнечного ветра, расчетные длины прыжков малых рейдеров, сложнейшие астрономические вычисления, определяющие частоту вращения планет, вычисление траектории комет и астероидов, запасы топлива, данные о работе разделителей, допуски риска и контроль деятельности десятков команд, работающих в эту минуту на флагмане и в космосе. Все это так. Но ведь сквозь все эти сухие цифры, сигналы, отчеты и результаты, сквозь экраны консолей, они смотрят туда, откуда дошел этот крик: «ВИЖУ КОРАБЛЬ!» Они пытаются пронзить пространство своими жадными взглядами, что бы увидеть, узнать, перестать мучиться неизвестностью. Да, на их лицах спокойствие, но я же старый выпивоха Том Хант, а все выпивохи первым делом учатся разбираться в людях, чтобы понять, кого удастся развести на выпивку, а кого – ни за что на свете. Нужно просто заглянуть человеку в глаза, а глаза не врут. Глаза выдают этих чертовых профессионалов с потрохами – они все здесь не лучше меня, они тоже способны чувствовать, испытывать боль, страдать. Однако, для того, чтобы снулое неблагодарное человечество продолжало дышать и перетаскивать свою разжиревшую свиную тушу из одного дня в другой, разведчики обязаны раз за разом, сверяясь с данными своих консолей, сухо отвечать: «Есть, сэр». И знаете что? Это сложно. А парни и девчонки, мужчины и женщины в серых комбезах – они ведь герои. И я, помимо остальных чувств, испытываю великую гордость, от того, что нахожусь среди них, вижу, как они работают, слышу их голоса возможно в один из важнейших для современного человечества час. И уж точно в один из самых важных моментов в моей жизни.

Всего одна проблема. Мне так хочется вскочить, побежать между рядами, закричать им: «Эй! Сегодня можно! Давайте, станьте просто людьми! Не скрывайте чувств! Сойдите с ума!»

Но я сижу затаив дыхание, сжимаю подлокотники побелевшими пальцами и стараюсь не скрипеть зубами от нетерпения. Потому что если меня выбросят из рубки – мое сердце будет разбито раз и на всегда.

Бахрейн, провинциальная планета, мой дом

Как уже было сказано выше, у меня весьма умеренные потребности. И, к сожалению, с каждым годом они становятся все умереннее. Крыша над головой, полный еды и пива холодильник, виски, нормальная консольная сеть, кровать, открытая веранда с креслом, кактус с простреленным дорожным знаком вместо мишени, мой дробовик… что еще? Что же еще?

Может быть знание, что где-то там, по галактике шарятся два моих старых кореша? Мы повзрослели, нас раскидало жизнью, а при встречах, кроме прошлого, нам и поговорить-то не о чем, – ну и что с того? Все равно, мы, это мы. И я точно знаю, что однажды, когда мое потрепанное сердце скажет: «Все, хватит», – и перестанет стучать, а потом моим прахом жахнут из старой пушки в белое небо Бахрейна, где-то в галактике поднимутся два стакана в память обо мне. А это не мало. Со временем осознаешь: очень важно, чтобы в твоей жизни были люди, которые помнят тебя, а не твое имя под набором букв. Люди, которые будут помнить и тогда, когда твои статьи перестанут выходить.

Нам было по двадцать лет, когда нам вручили дипломы и велели убираться с Бета-Массачусетса и никогда не возвращаться. Потом я начал свой первый блог, потом его закрыли, обвинив меня в публикации экстремистских материалов, и я начал второй. Потом ко мне пришли два парня в форме, и предложили выбор: либо я на полтора года отправляюсь по контракту в армию, либо на пять лет за тот самый политический экстремизм – в тюрьму. Я отправился на призывной пункт, а оттуда, вот совпадение, прямо на взбунтовавшийся Сайгон. Уверен, они рассчитывали, что я не вернусь, ведь многие и правда, не вернулись. Но про это я никогда не стану писать, потому что отказываюсь даже мысленно возвращаться в заболоченные джунгли планеты, жители которой возомнили, что могут выбирать собственный строй, а мы вбивали им в головы железные костыли демократической диктатуры, активно помогая себе карабинами, гранатами, противопехотными минами и баллистическими ракетами. Нет, эта глава истории человечества не стоит книги. По крайней мере – не моей.

Потом ранение, демобилизация, реабилитация на Уорхоле, попытка подсыпать салазарин в резервуар с водой, тюрьма-курорт, и, наконец – Бахрейн. Здесь я пришел к соглашению с тем порядком вещей, который все нормальные люди называют жизнью, и с тех пор кое-что менялось вокруг меня, но я сам не видел причин меняться. Философия личностного роста всегда казалась мне лицемерной. За эти годы я лишь однажды полностью поменял старую мебель, да регулярно обновляю свою консоль. Но это даже не изменения в жизни, это что-то вроде чистки оружия.

И вот я стою в дверях своего дома, глядя на робота-уборщика, кружащего вокруг моих пыльных ботинок и, видимо, размышляющего, мусор они уже или еще не мусор? Я осматриваюсь и понимаю, что спустя эти долгие и, в целом, устраивающие меня годы, наконец-то кое-что начало меняться.

Да… Черная обсидиановая красотка слегка сдвинула центр тяжести моей вселенной.

Я представляю, как она войдет в мой дом и скажет, ну, Том, как ты тут живешь?

Я скажу ей:

«OK, ладно, идем со мной. Почему-то мне кажется, тебе здесь понравится. Но для начала, оглянись.

Это терраса, мой собственный балкон над бесконечностью, моя платформа управления. С флагманской конечно не сравнить, но у меня ведь, и правда, скромные запросы. Вот кресло, в котором я часто сижу и стреляю из карабина по дорожному знаку. Знаешь, кое-кто думает, что я фанатик оружия, и, наверное, в этом есть доля правды. Но стреляю я не только поэтому. Иногда я чувствую, как погружаюсь в какой-то пугающий вакуум, я просто перестаю понимать, что движет человечеством и на кой черт оно существует. Я понимаю смысл существования отдельных людей, но человечество… это же просто огромная куча дерьма на чистом поле мироздания! И вот я сижу, бывает в центре этого вакуума, и начинаю сходить с ума от тишины. Тогда я иду за своим дробовиком, возвращаюсь и стреляю просто ради грохота, понимаешь? Только для того, чтобы перестало быть так тихо. Это тот же рок-н-ролл, только с карабином вместо электрогитары. Ты, наверное, скажешь, что такие мысли, не совсем подходят для парня, которого все считают психом и клоуном, и по которому совсем не скажешь, что вакуум вокруг человечества может его серьезно волновать. Но это же мой дом. К чему мне тут маски? Мне и одежда-то не особенно здесь нужна. Иногда я стреляю в трусах, или даже совсем голый. Кто меня тут увидит? Кактус? Да он сам тот еще засранец, знаешь ли. Я мог бы рассказать тебе пару историй о нем, но нет, это не для твоих прекрасных ушей.

Ладно, хватит торчать в дверях, песку нанесет. Пошли внутрь.

Смотри, это моя гостиная, она же прихожая, она же кухня, она же библиотека, она же спальня, если я вдруг не сумею доползти до кровати. А еще это святилище, и каждая вещь здесь носит собственную печать святости, а случайных нет вообще, если не считать вон те пластиковые оленьи рога на стене. Я не помню, как они оказались в моем доме, просто появились и все. Этот факт меня слегка смущает, и я их не выбрасываю исключительно для того, чтобы в этом мире сохранялось хоть что-то, способное меня смутить.

Но все остальное – реликтовые памятники моей в высшей степени забавной судьбы. И я храню их с тем сентиментальным упорством, на которое способны лишь люди, не скрывающие от себя, что все лучшее в их жизни уже случилось. Я же еще совсем недавно не знал, что встречу тебя.

Напольная вешалка у двери. Звезда моей коллекции, она с планеты Миссури. Однажды там рванула подпольная фабрика по производству контрафактного салазарина. Эта фабрика пряталась прямо под гнездом орла, у нее была общая стена с офисом шерифа. Позже шериф так и не смог этого объяснить. Многие считают, что с продажи колес ему шел неслабый процент. Но я был на заседании суда, где шериф выступал в качестве свидетеля. Я видел глаза этого немолодого уже человека. И я абсолютно уверен, что он ничего не знал о проклятой фабрике, а вопрос „как это вообще возможно?“ задавал себе чаще, чем это делал государственный обвинитель.

Так вот, окна его офиса выходили на реку, за которой начиналась уже другая область, с другим шерифом. Во время взрыва эту вешалку унесло взрывной волной за реку. Вешалка воткнулась в кузов грузовика и убила свинью, которую везли на выставку. Это была какая-то необычная свинья, за ней медалей и премий числилось больше, чем за всем звездным флотом Объединенного Человечества. Это была такая свинья, что заседание суда хотели начать с минуты молчания. Ну, точнее, я подозреваю, что хотели, доказательств у меня, к сожалению, нет. Я, конечно, спросил об этом судью, но тот ответил: „Без комментариев“, – а потом меня хотели прогнать с заседания, и если бы не закон о свободе прессы, точно прогнали бы. И правильно бы сделали, что уж там. Не стоит задавать такие вопросы прямо во время оглашения обвинительного заключения.

В общем, мне пришлось выложить крупную сумму, чтобы эту вешалку не подшивали к делу. А потом вынести немало неудобства и удивлённых взглядов по дороге домой на Бахрейн. Рискну поставить весь гонорар за статьи о рейде на то, что я был единственным кретином за последние лет пятнадцать, который путешествовал по космосу с напольной вешалкой…»

Борт флагмана Дальней Разведки «Месть Королевы Анны»

Если верить таймеру моей консоли, прошло сорок минут. Моим внутренним часам доверять нельзя. Они и в лучшие времена меня частенько обманывали, а сейчас и вовсе напевают старую добрую песенку о вечности ожидания.

На платформе управления флагмана дальней разведки «Месть Королевы Анны» все по-прежнему: сухие приказы и сухие отчеты, большая часть которых слишком специфические, чтобы их могла понять такая сухопутная крыса, как я. Еще пара минут неизвестности, и мои нервы не выдержат, я начну с безумными глазами носиться по платформе, вопя о толике информации, способной спасти мой обваливающийся мозг.

– Есть картинка, – сухо произносит какой-то мальчишка в паре метров от меня.

Сколько ему, 21? 22? В этом возрасте меня депортировали с Бета-Массачусетса. Я был взрывоопасной смесью любопытства, наглости и желания выпендриться. А у этого щенка него даже голос не дрогнул!

– Вывести на монитор, – сухо приказывает Командор, и часть сферы слева от меня тускнеет и превращается в консольный экран.

Я застываю, боясь пошевелиться и дать хоть один повод изгнать меня с платформы. Только не сейчас. Клянусь, я этого не переживу!

Сначала мне трудно понять что-либо, я щурюсь, скалю зубы, и, кажется, не дышу. На экране большой кусок камня. Это видимо одна из многочисленных лун системы. Или все-таки планета? Нет, все же луна. Кажется. Караул, пошла информация, но она вот-вот снесет последние плотины моего дряхлого рассудка. Люди! Что же такое я, черт побери, вижу? Но нет, я не дам холодной стерве под командорскими погонами поиметь Тома Ханта. Не сегодня. Я сжимаю зубы так, что они едва не начинают крошиться, и молчу. Я вою про себя и нещадно пытаю подлокотники кресла, но вслух не выдаю ни звука.

Огромный камень медленно вращается на экране. Видимо, над ним сейчас летит зонд, это с его камеры мы получаем картинку.

– Спутник 1050, – сухо диктует девушка лет 25, сидящая впереди меня, – светлая сторона. Атмосфера отсутствует. Вероятность удачной бактериальной бомбардировки – 0, 097 %.

Я замечаю какое-то движение. Другая девушка отрывает глаза от монитора консоли и смотрит на докладчицу. И в ее глазах… что это, ужас?

Я уже все понимаю, вся информация уже в моей голове, но я никак не могу, или не хочу, или боюсь сформулировать вывод. Все, что было озвучено только что, значит, что луна, которую мы видим на экране, непригодна для жизни. Мало того, ее невозможно было терраформировать с помощью бактериального засеивания, этот кусок камня просто не смог бы удержать атмосферу! Так какого же черта там делает корабль?

Вообще-то, ответ очевиден, но я пока отказываюсь его принимать. А мои пальцы упрямо бегают по клавиатуре, стенографируя каждое услышанное слово. Не знаю зачем, это уже рефлекс, но возможно именно из этих нудных расшифровок мне однажды явится истина. Хотя, может это просто компенсация перед неизбежным приближением момента, когда я больше не смогу скрывать от себя правду?

В эту секунду я позволяю себе слабость, непростительную для профессионала, но простительную для любого нормального человека. Я не смотрю на экран стационарной консоли, транслирующей картинку с камеры зонда. Я смотрю на людей. Наверное, я ищу надежду в их глазах, хотя подсознательно понимаю, что еще один взгляд полный ужаса разобьет мне сердце. Ведь я смотрю на них сейчас, когда на экране может появиться один из потерянных человечеством кораблей. То, ради чего я вообще оказался на этой посудине. Но почему-то мне кажется, что история творится именно здесь, в рубке, а не там, в безжизненном пространстве плюсов и минусов. В сердцах. В душах. В ритме пульса. На дне зрачков. В людях.

Эти люди – молодые, за редким исключением. В среднем, 25–26 лет. С некоторыми я уже знаком, у трех или четырех успел взять интервью. Остальных не знаю, и сто к одному, что часть из них так и останутся для меня безымянными героями Дальней Разведки. И все они… я кручу головой, как древний советский локатор… все они – просто работают. Делают свое дело. У них есть души, есть сердца, нервы и чувства, все, как у любого из нас. Но в отличие от меня, они профессионалы, что в данный момент значит следующее: они позволяют надежде вести себя, отдавая все знания, умения и опыт ради тысячной доли процента. И пока эта тысячная доля существует, они не сдаются.

Бахрейн, провинциальная планета, мой дом

Снимай свои туфли. Это не обязательно, но я хочу видеть тебя босой, хочу смотреть, как ты ходишь по моему дому и привыкаешь к нему. Потому что знай, Абигейл, если ты перешагнёшь через этот порог, я тебя никогда не отпущу. Хочу находить твои волосы на своей подушке. Хочу ругаться с тобой из-за душа. Хочу, чтобы ты путалась у меня под ногами, и хочу путаться под ногами у тебя. Так что, проходи в мой дом, и знай, что это ловушка. Этот дом – моя крепость, мое собственное королевство, я тут шериф и я тебя арестовываю. По обвинению в покушении на мое сердце.

Никогда не скажу этого вслух. Должен бы, но никогда не скажу. Потому что идиот, потому что боюсь показаться еще слабее. Потому что крутые парни в кино так не разговаривают.

Но тебя нет, я всего лишь представляю, как это будет, а врать самому себе я умею.

Эта столешница сделана из обшивки межпланетника с Бремена. Никто не знает, как он туда попал. Считалось, что планета необитаема, что никто никогда на нее не высаживался. И вот прилетают туда местечковые скауты, которые вечно висят на хвосте у разведчиков типа тебя. Прилетают, и видят прямо перед собой межпланетный корабль с названием «Красотка Мемфиса». Совершенно целый, почти без царапин, и все пломбы на месте, так что вроде как – все еще заводская сборка, ни одного серьезного ремонта. Внутри – никого. Судя по данным консоли, пришел на автопилоте, и уже пустым. А вот отправлялся – нет. Куда делся хозяин корабля, и почему автопилот привел этот межпланетник на Бремен, выяснить так и не удалось. Какой-то странный сбой.

Планета с тех пор популярностью не пользуется, местные считают ее проклятой. Один тип пытался открыть на Бремене фабрику. Так она и года не простояла, – землетрясение сравняло ее с землей. В общем, наверное, и правда, что-то там не чисто на этом Бремене.

«Красотку Мемфиса» пытались продать по муниципальной линии, но никто не захотел покупать чертов Летучий Голландец. Корабль разобрали по конверсионной программе, и наделали из космического корабля ведер, лопат и вот эту столешницу. На ней я готовлю себе, смешиваю ниагары коктейлей, чищу свой карабин. Иногда, просто сижу, курю, и смотрю в окно, особенно когда у Бахрейна портится настроение, и он начинает кидаться горстями песка, как старая вредная обезьяна.

По той же причине, кстати, вот это кресло всегда здесь, рядом со столом. Вообще-то, я рассчитывал, что оно пустит корни, но раз уж этого не случилось, я прибил его к полу гвоздями. Самыми огромными, какие смог найти. Гвоздями мутантами. Чем-то средним между гвоздями, железнодорожными костылями и неведомыми инопланетными тварями. Скажу тебе по секрету, иногда мне страшно сидеть на этом кресле, все время кажется, что снизу на меня кто-то смотрит. Но я все равно сижу. Потому что когда я хотел поменять это кресло, я не смог отодрать его от пола. Оно же прибито этими идиотскими гвоздями!

Бета-Массачусетс, планета-университет

«Маленькая калитка в стене Вавилона». Именно так брат Дьякон назовет главу «Великой Летописи Огненного Братства», посвященную первой студенческой демонстрации на Бета-Массачусетсе. И, пожалуй, лучшего названия не найти, поскольку смысла в нем – никакого, а звучит оригинально. Точно такой же была и та демонстрация.

Ранним осенним утром первой половины ноября хакерская группировка «Губыджоли» проводит успешную атаку на сервера службы общепланетарного оповещения Министерства Чрезвычайных Ситуаций. Из всех тревожных динамиков студенческого городка и пригородов начинает исторгаться зубодробительная рага Боба Марли, в которой он без обиняков заявляет об убийстве шерифа. Услышав условный сигнал, все младотурки Бета-Массачусетса вываливают на улицы, разворачивают транспаранты и направляются в сторону центральной площади. В толпе огромное количество алых гвоздик (тех самых!), толпа искрится от улыбок.

Утренние полицейские и первые, пока еще не уверенные в себе парни в штатском (но явно не штатские), робко жмутся на тротуарах. Они понятия не имеют, что делать. У них еще нет инструкций, а самое главное, они все еще не вооружены. Даже резиновые дубинки есть не у всех. В мою память навсегда врежется портрет в пастельных тонах: толстый коп с недонесенным до рта пончиком, розовый и удивленный, похожий на младенца. Пройдет всего несколько месяцев, и портрет полицейского для меня, да и для большинства студентов изменится до неузнаваемости. Говоря об этом, брат Дьякон использует метафору Дориана Грея, которому, наконец, показали его портрет. В нашем случае, попросту развязали руки, позволив постыдно и преступно попирать свободы и права любого неугодного человека. К тому времени в список неугодных будут рефлекторно включаться все люди младше 25-ти лет. Но, хотя эти месяцы и пролетят в одно мгновение, пока что люди, идущие под самодельными транспарантами – улыбаются. Эти типпи и недотепы все еще воспринимают происходящее, как некий перфоманс, массовый флешмоб, и в большинстве своем, не видят происходящее, как политическую акцию. А мрачное, хмурящее брови меньшинство, с тревогой взирающее чуть дальше собственного носа, воспринимают как неизбежный процент придурков, обязательный в любой тусовке. Скоро все вывернется наизнанку, и придурками (а заодно и меньшинством) станут наивные, сохраняющие веру в любовь и человеческое братство мечтатели, которые даже под дубинками полицейских продолжат петь о земляничных полянах. Но это – в будущем.

Пока же, справедливости ради необходимо отметить, что данную демонстрацию действительно трудно причислить к политическим акциям. Младотурками движет внутрипланетарный эгоизм. Не так давно были обнародованы новые дисциплинарные требования, включающие в себя комендантский час с 23:00 (позже убавят еще час), запрет на продажу в городке и в пригородах спиртных напитков крепостью более десяти градусов (даже по удостоверениям), а так же требования к унификации форменной одежды для всех без исключения студентов. Разумеется, среди параграфов дисциплинарных требований есть и статьи, касающиеся непосредственно образовательного процесса, и они куда важнее и опаснее для будущего. Но на них пока мало кто обращает внимание.

Я же шагаю в пестрой толпе типпи и недотеп, выряженный в кислотно-зеленый комбинезон, с ирландским котелком на голове и плакатом в руках. На моем плакате брат Дилляга, наш мастер каллиграфии, вывел акриловой краской:

«ЗРЕЛА И ХЛЕБИЩЬ!»

Подобного рода транспарантов, принципиально вроде бы ни о чем – огромное количество. Тем утром началась краткая пора творческого манифеста. Рядом со мной идет некто в костюме коня. Чуть дальше несколько человек, расписанных под консервы Уорхола, размахивают флагами с кислотными пацификами. По другую сторону от меня симпатичная девчушка несет плакат:

«HEY, JUDE,

НАС ТУТ ЕБУД!»

В целом, атмосфера позитивная, если не сказать – праздничная.

Когда мы проходим мимо переулка «Пастернака», из толпы выныривает Ревущий Медведь с двумя бумажными пакетами в руках. Из пакетов выглядывают перископы бутылочных горлышек. Мы выпиваем, обмениваемся многозначительными кивками и расходимся. Идти с манифестацией мы не намерены. Мы намерены воспользоваться ситуацией, и совершить нечто преступное и веселое. Как обычно.

Борт флагмана дальней разведки «Месть Королевы Анны»

Это не корабль! Точнее, это не совсем корабль! Еще точнее, это только часть изначально отправившегося с Земли корабля!

Вот он: серый и едва различимый на фоне серого пейзажа. Однако стоит глазам уловить неестественно правильную геометрию среди естественного хаоса, и ты уже больше не теряешь этот осколок человечества, оброненный посреди каменистой равнины, на куске вселенной, у которого даже названия пока нет, только номер. Ты вцепляешься в него взглядом, словно боишься потерять снова. Он похож на фрагмент пчелиного улья, тщательно выписанный-свихнувшимся художником кубистом: множество непараллельных прямых линий, сливающихся в одно целое.

Только когда глаза начинают нестерпимо болеть, я понимаю, что перестал моргать. Я смотрю, пытаясь запомнить каждый излом линии, каждый угол, каждое пересечение прямых. Я еще не знаю, какая это часть корабля, а из профессиональной абракадабры докладов на платформе управления ничего внятного вычленить не удается. Я подозреваю, что перед самым полетом экипаж разработал специальный шифр, с единственной целью: не позволить репортеру-блогеру Тому Ханту понять происходящее. Даже во времена правления Кшешинского, когда полезную информацию можно было выхватить, лишь читая между строк, мне не приходилось так туго. Но я все еще не забыл предупреждение командора, и не задаю вопросов. У меня будет куча времени, и поверьте, если придется, я разберу по винтику каждый рейдер этой экспедиции, но выясню правду. Ибо правда есть хлеб мой, и вода моя. Я ведь плохой человек. У меня почти нет принципов, я убежденный алкоголик, и мало во что верю. Но в правду я верую всей душой, ибо, откровенно говоря, если у меня отнять правду, то, что от меня останется? Одинокий нытик с провинциальной планеты. Звучит не так красиво, как эксцентричный одиночка, положивший свою жизнь на служение правде. Верно?

– Хант! Со мной!

Я с кровью отрываю взгляд от экрана. Командор Абигейл чеканит шаг по платформе. К выходу.

Разве может капитан покинуть мостик в такой момент? Разве имеет этот (а в данном случае – эта) первый после Бога оставить свою команду на произвол судьбы тогда, когда эта самая судьба и решается? Но она уходит, а рука безопасника тянется к моему плечу. Я встаю, и, поскольку мне все равно придется покинуть платформу, делаю быстрый снимок на ручную консоль. Безопасник замечает это, качает головой, но ничего не предпринимает.

Командор идет так быстро, что мне приходится пробежаться, догоняя ее.

– Командор! Командор! Куда мы идем?

– В мою каюту. У вас будет ровно полчаса. Любые вопросы, касательно рейда.

– Но почему именно теперь? Я столько добивался вашего интервью…

– Потому что я могу уверенно говорить обо всем, что случилось до этого момента. За все остальное я не отвечаю.

– Из-за того, что вы нашли?

– Мы нашли. Вы были в этом рейде, а значит разделите всю славу и всю ответственность со всеми нами. Уверены, что потянете? Это может оказаться не самой легкой ношей.

– Думаю, полчаса мне хватит.

Аппаратная расшифровка интервью № 2260-2. Абигейл Чанг, командор

Т.Х.: И все-таки, что мы нашли, Командор?

А.Ч.: Один из блоков «Спальни».

Т.Х.: Можете перевести на язык тупого обывателя, незнакомого с принципами космической архитектуры и специфическим арго?

А.Ч.: «Спальня», это один из двух блоков корабля, в котором, судя по всему, находилось около трехсот человек, чьи жизненные циклы, на время полета, были замедленны.

Т.Х.: Те, что были в анабиозе?

А.Ч.: Анабиоз – неверное определение, поскольку человечество до сих пор не научилось останавливать и запускать снова жизненные циклы.

Т.Х.: Без разницы. Блок с замороженными телами.

А.Ч.: Верно.

Т.Х.: Значит ли это, что блок был освобожден и от него просто избавились за ненадобностью?

А.Ч.: Такая вероятность имеется.

Т.Х.: Но?

А.Ч.: Почему вы считаете, что есть «но»?

Т.Х.: Бросьте командор. Вы разбираетесь в кораблях, а я в людях. Вы не думаете, что все именно так.

А.Ч.: Нет, не думаю. При проектировании «Спальни» исходили из того, что материалы этих блоков будут использоваться для строительства временной базы. И даже если бы такой необходимости не возникло, капитан корабля скорее оставил бы блок на планете, на тот случай, если материалы все-таки понадобятся. Или на орбите – наименее энергозатратный вариант.

Т.Х.: Но мы нашли блок на луне. Почему?

А.Ч.: Я вижу только одно объяснение. И оно вам не понравится.

Т.Х.: К черту мое мнение, Командор. Дайте мне правды.

А.Ч.: Хорошо… Я полагаю, что обнаружив факт выброса корабля не в расчётной точке, капитан вынужден был искать пригодную для колонизации планету рядом с кораблем. На это ушел весь запас топлива. В какой-то момент, а может и изначально, стало очевидно, что имеющихся ресурсов не хватит на достижение планеты, если ее вообще удалось найти. Тогда капитан вынес на совет решение сбросить один из блоков «Спальни», а сэкономленные ресурсы – перераспределить.

Долгая пауза. Щелчок зажигалки, второй, третий…

Т.Х.: Простите… Значат ли ваши слова, что там, внутри этого блока… могут быть люди?

А.Ч.: Трупы. Прошло слишком много времени. Блок был оставлен именно на луне, из расчета, что в скором времени за ним вернутся и успеют спасти. В противном случае целесообразнее и экономичнее было бы оставить его в открытом космосе. Команда надеялась вернуться.

Т.Х.: Но не вернулась. Черт… это же… заклание какое-то.

Еще одна пауза. На этот раз – полная тишина.

А.Ч.: Хант, вы знаете, что я лично давала добро на ваше присутствие в рейде?

Т.Х.: Нет, не знал…

А.Ч.: Вы козел, Хант. Но козел объективный. Так включите вашу объективность, иначе я решу, что ошиблась.

После этих слов Абигей Чанг покинула каюту. Я же около часа провел, глядя на свою консоль, прежде чем записать: «Спасая полторы тысячи человек, пожертвовать тремястами. Взять эту ответственность на себя. Ради будущего». Потом я вычеркнул слово «ответственность», и заменил его словом «ноша».

Бахрейн, провинциальная планета, мой дом

Извини за этот скрип, панели пола давно пора менять. Но я купил этот дом вместе со скрипом, так что, выходит, я и за него заплатил, верно? А я не настолько богат, чтобы с легкостью отказываться от капиталовложений.

Вот эта стена над камином… здесь вся моя история. Глупые фотографии, они собирают пыль и порою заставляют сердце заходиться от какой-то совсем уж не физической боли. Не знаю, зачем я их храню. Надо бы выбросить этот хлам, но, в каком-то смысле, этот хлам – и есть я. Думаю, настанет такой момент, когда самого меня отправят на большую свалку истории, и тогда можно будет смело избавиться от этих анахронизмов.

Вот на этом снимке три оболтуса на фоне праздничной толпы. Это я. Это Медведь. А этот здоровяк с гвоздиками – Молчащая Сова. А толпа – первая студенческая демонстрация на Бета-Массачусетсе. И последняя из тех, которые даже не пытались разогнать. Мы в ней не участвовали. Точнее, не то чтобы участвовали.

Следующая фотография. Та, где я в идиотском костюме. Я вел тогда спортивную колонку для «Спорт-Юниверсум», и у меня были волосы, да… Нет, серьезно, я не всегда был лысым. И даже галстук носил. Редакция находилась на планете «Гувер». Сплошные джунгли, жара, малярия… Приходилось уничтожать океаны рома, чтобы выжить. Кончилось тем, что я пил, чтобы проснуться, пил, чтобы сесть за статью, а потом пил, чтобы уснуть. Вкус рома был у всего, у еды, у воды, у кошмаров по ночам. Ром выходил с потом, так что даже моя одежда им провоняла. Местные ненавидели нас, газетчиков, а мы ненавидели их. Ну и газета выходила соответствующей. Дерьмовой, похожей на уродливую одноногую проститутку. Ни слова правды, но фальшивых охов и ахов – как у дурака фантиков. Я думал, что я в аду. В кипящем ромовом аду.

Но ад ждал меня на другой планете. Там тоже была малярия, жара и джунгли. А еще партизаны, минные поля и ночные бои. Вот, посмотри на это фото. Оно сделано за неделю до отправки на Сайгон. Мне не идет военная форма, а все мои товарищи пока живы. Но знаешь, я не стану рассказывать об этом. К черту. Место, в котором схватить пулю и отправиться на списание по инвалидности считалось за удачу – не стоит моих рассказов. Но про этих парней с фотографии я тебе однажды расскажу. Ведь у нас будет много времени, и я буду развлекать тебя рассказами о славных деньках и отличных людях. Многие из них были кретинами, наркоманами, революционерами, моральными уродами и просто мудаками. Но это не мешало им быть отличными людьми. Разве что делало их истории еще интереснее.

Следующая фотография была сделана за два дня до того, как президенту Кшешинскому объявили импичмент, и всего лишь с позором выгнали из правительства. Я-то надеялся, что с него сдерут шкуру, бросят в муравейник, а имя – вымарают из всех учебников по истории. Но когда делался этот снимок, я еще не знал, как легко отмажется этот сукин сын, и поэтому улыбаюсь. Вообще-то, я тут очень похож на попугая по имени Макговерн с одного из твоих малых рейдеров. Тебе обязательно надо будет с ним познакомиться.

Дальше… Это я на лыжном курорте на планете Сиеста. Ровно через месяц после того, как Боливар Сайрес покончил с собой. В армии я зачитывался его книгами и мечтал написать что-то подобное. Я признаю, что собственного стиля он так и не нашел, навсегда оставшись вторым Хемингуэем. Но, черт побери, он выбрал не самый плохой второй номер. Так что я захотел понять, почему этот старик, которому до приставки великий оставалось всего ничего, вдруг удалился в глухомань, исчез с экранов радаров, а потом вынес свои мозги на свежий воздух, едва закончив последний роман. Честно говоря, мне так и не удалось окончательно во всем разобраться. Но я предполагаю, что он отхватил нечто вроде космического синдрома «Божественного откровения». Он пытался объять мыслью человечество, которое к тому времени стало огромным. Боливар Сайрес слишком долго вглядывался в бездну, и где-то по дороге потерял самого себя. Тогда, видимо, он и решил сбежать на Сиесту, где провел немало бурных деньков в молодости. Он решил вернуться за самим собой, так я думаю. Беда в том, что Сиеста к тому времени уже перестала быть тем самым популярным курортом, она переживала упадок… Тем не менее, Сайрес на какое-то время смог прийти в себя и закончить роман. Но он же не просто сидел в четырех стенах, он смотрел и видел. Прямо на его глазах умирала планета, которая считалась самым популярным и злачным местечком в те времена, когда молодой, голодный и никому не известный Сайрус рассылал по редакциям свою рукопись и получал отказ за отказом. Наверное, папа Бо увидел в этом сходство с самим собой: слишком явный намек, что его время, и время таких как он навсегда кануло в прошлое. Никто не курит трубки, не носит беретов, не заправляет свой образ абсентом и не записывает мысли на обоях отелей. Так что, я не думаю, что заряжая обрез, Боливар Сайрес проявил слабость. Я думаю, он просто решил вернуться. Окончательно.

Ну, и еще штук двадцать фотографий. Иногда мне кажется, что все они сделаны вчера, что не так уж невероятно, ведь космос, это место где все события одновременно происходят и не происходят. Но если бы ты попросила меня поклясться на книгах Достоевского и Ирвинга, я бы сказал, что и сам себе не верю. Я – пешеход, глазастый сукин сын, который, тем не менее, всегда шел мимо. Я миновал их всех, все эти снимки, и пришел в одинокую нору на Бахрейне, но даже ее не считаю последним вокзалом. Я был гордым, наглым, но не то чтобы счастливым. Проблема в том, что Бегущий Кролик все еще тусит со-своими корешами Ревущим Медведем и Молчащей Совой, парень с Гувера сидит и кропает никчёмные статейки, задыхаясь в ромовых парах, рядовой второго военно-воздушного подыхает от дизентерии на Сайгоне, а наивный дурачок блогер рассуждает о Хемингуэе и Сайрусе на снежной Сиесте. Они все те же, но все тот же ли я? Я продолжаю топать мимо них с единственной целью, увидеть, куда меня, в конце концов, заведет. Там, на твоем флагмане, мне в какой-то момент показалось, что я дошел до собственной границы, но тут же я понял, что готов идти дальше. Ведь кое-что изменилось.

Я больше не хочу идти один, Абигейл. Я никогда не скажу этого вслух, но теперь идти дальше без тебя – бессмысленно…

А сейчас мне нужно выпить, выкурить косячок, и немного пострелять из дробовика по дорожному знаку. Как-то здесь тихо становится, не находишь?

Бета-Массачусетс, планета-университет

Демонстрация марширует под безоблачным небом Бета-Массачусетса, краснея гвоздиками и сверкая сотнями улыбок. Краткий период, между изматывающе знойным летом и периодом затяжных дождей, самое прекрасное, в плане климата, время на планете. Не жарко (днем температура редко поднимается выше +22 С°), не холодно (+18 С° по ночам), и призрак сессии еще не маячит на близком горизонте. Другими словами, середина осени – это лучшее время для праздников с уличными гуляниями. Что касается праздников на «крытых кортах», то на Бета-Массачусетс пока еще не придумали дней, которые оказались бы непригодными для пьянки «на искусственном покрытии». Это все еще тот самый Бета-Массачусетс, нескончаемый источник позитивной энергии и милой безобидной деструкции, душеспасительное излучение от которого расходится по человеческой вселенной радостью, а по линии времени – светлой печалью, пробуждающей забытые улыбки среди старческих руин.

Шествие минует переулок Гинзберга. Несколько гвоздик остаются под чугунной стелой с профилем великого битника. И кое-кто из возложивших цветы даже читал старика. Но в основном это делалось из дани уважения бит-культуре, предшественнице культуре хиппи, отчасти возрожденной типпарями и недотепами. Впрочем, это уважение далеко не всегда было искренним, скорее уж – модным трендом: «Я был на демонстрации и положил цветы на могилу Гинзберга. Одно сердце брат, одна любовь. Зацени фотку в профайле».

Я тоже кладу свою гвоздику под бюст, – так проще исчезнуть незамеченным.

Пользуясь человеческим водоворотом, я ныряю в переулок, и торопливо прячусь в ближайшей арке. Молчащая Сова уже здесь. Ревущему Медведю в этот день предстоит сыграть несвойственную для него роль стоящего на шухере. Мы решили, что если наш план провалиться, то именно Медведь должен остаться на свободе, дабы воспользоваться своим светлым умом и талантами юного преступника, чтобы выручить наши поджаренные задницы. К тому же, в полицейском участке, в который мы собираемся вломиться (sic!), не так давно поменяли Систему Контроля Доступа. Новая СКД была не по зубам Ревущему Медведю, так что мы решили воспользоваться грубой физической силой, в избытке имевшейся у раскачанного Молчащей Совы. То есть, тупо выломать дверь.

В арке мы торопливо стягиваем яркие маскарадные костюмы, остаемся в черных комбинезонах, тех самых, в-которых не так давно вломились в зеркальную пирамиду античной литературы, философии и мертвых языков. Впрочем, шапкам-балаклавам на этот раз мы предпочитаем латексные маски. После жеребьевки мне досталась маска Барака Обамы, а Молчащей Сове – Войцеха Ярузельского. Позже, когда любой человек в маске любого президента на Бета-Массачусетсе станет вызывать подозрение, Ревущий Медведь со смехом назовет наш демарш – предпосылкой импичмента. И хотя многие, включая брата Дьякона, будут гадать, что же мы имели в виду, выбирая именно эти маски, выдвигать различные теории и даже – самая страшная осечка моего чернокожего брата по Сигме-Кси – назовут наш набег первой ласточкой зарождающейся радикализации революционно-настроенной молодежи, в действительности – все гораздо проще. Мы просто одели те маски, которые нашли в доме братства. И если бы это были маски Матушки Гусыни или Юрия Гагарина, мы одели бы их. Иногда дело не в масках, а в том, что пытаются под ними спрятать. Кстати, этой фразой можно описать большинство политических скандалов.

Как бы там ни было, пятью минутами позже Молчащая Сова выдавил своим могучим плечом дверь полицейского участка. Как мы и предполагали, все полицейские, напуганные небывалым по своим размахам студенческим шествием, высыпали на улицу. Все остальное было делом техники. Точнее, шести баллончиков с краской, которые мы заказали в частной аэрокосмической компании. Эта краска была рассчитана на облучение радиацией и воздействие такого списка химикатов, что, по сути, была нестираемой. Ах да, еще она была нежно-розовой. Мы тщательно покрыли ею все наручники, резиновые дубинки и шлемы в участке. Покрыли бы и сам участок, да краски не хватило. Завершив свою розовую эскападу, мы убрались, так никем и незамеченные.

Что ж, очевидно, мы совершили преступление. Но мотивы наши преступными не были. Мы всего лишь пытались в меру сил и возможностей подкинуть немного веселого хаоса. Помните этот мем: «Вселенная для грустных?» Так вот, это было не про нас. Мы не любили, да и не очень умели грустить. Мы любили и умели радоваться. И когда патрулирующие город и пригороды полицейские бродили по улицам, смущенно пряча розовые наручники, а позже и резиновые дубинки того же цвета, в мире становилось чуть больше улыбок. Разве же это преступление?

Пройдет меньше года, и наши сверстники начнут вламываться в полицейские участки с целью захвата оружия. Это оружие позже будет появляться то тут, то там. Возможно, оно будет использовано при ограблении банка, деньги из которого уйдут на черный рынок для покупки взрывчатки. Но я ответственно заявляю, что парни, которых звали Ревущий Медведь, Молчащая Сова и Бегущий Кролик никак к этому не причастны. Оружие и взрывчатка не прибавляют миру радости. Они делают его еще грустнее. Так что хватит гадать, чем мы руководствовались при взломе участка. Ответ у вас есть.

Борт флагмана дальней разведки «Месть Королевы Анны»

Миниатюрный «Пилигрим» скользит в пятистах метрах от поверхности безымянной луны. Жалкие тысяча шестьсот футов. Его скорость превышает 350 км/ч, что, впрочем, не мешает «Пилигриму» совершать зубодробительные маневры. На этом младшем брате рейдеров нет тяжелых двигателей разделения, вместо них поставлены стандартные для межпланетников реактивные установки. Может быть, этот парнишка и не такой быстрый, как его старшие братья, а межзвездные скачки ему и вовсе не по зубам, зато он способен производить сложнейшие маневры в непосредственной близости от поверхности. И именно поэтому в каждом рейде разведчиком есть три четыре корабля, марки «П».

Сегодня «Пилигримом» управляет Марк Микада, старый космический волк, способный встать за штурвал любого корабля, от тяжелого неповоротливого космического флагмана, до вот такой малютки, требующей по-настоящему филигранного управления. Внешне Микада напоминает мне одного засидевшегося в радикалах бывшего студента, писавшего некогда в запрещенный Spider, журнал, незаконно распространявшийся на Бета-Массачусетсе. Аббревиатура SPIDER расшифровывается следующим образом: sex, politics, international, drugs, extremism, rock'n'roll. Впрочем, тот радикал погиб, взорвавшись на бомбе собственного изготовления, так что Микада тут не причем.

– Пять минут!

Чей-то голос механически отсчитывает время до контакта с потерянным на луне блоком земного корабля. Я снова допущен в святая святых рейда – на флагманскую платформу управления. Условия все те же: сделать все возможное, чтобы о моем существовании не вспоминали. Вообще-то это не так просто, учитывая, что всю свою сознательную жизнь я добивался противоположного. Но в данной ситуации мне в кои-то веки не до себя. Малютка «Пилигрим» приближается к объекту. И мне все чаще приходится напоминать себе, что дыхание, это не очередная воровская выдумка злобных корпораций, а элементарная физиологическая необходимость.

– Четыре минуты.

Как сказал один человек: один маленький шаг для человека, и что-то там еще в том же газетно-пафосном духе. Однако бывают моменты, когда не так просто отделаться от патетики. Не знаю, как там икается всему человечеству, но несколько человек совершенно точно сейчас не могут уснуть. Они, сидя далеко от этой солнечной системы, гадают, что же, черт возьми, происходит? А я не имею права напоминать о своем существовании, иначе заорал бы во всю глотку, пронзая своим воплем парсеки: «Мы нашли их! Мы совсем рядом!»

Эти минуты – священны, и мне плевать, как это звучит. Мне плевать на все, кроме похожего на взорвавшегося радикала Микаду, ведущего над безымянной луной свой маленький кораблик. Он самый опытный пилот рейда, он лучший. Возможно, вся жизнь, с руками, вцепившимися в штурвал, вела его к этому мгновению. К этой ответственности. К этой чести.

– Три минуты.

Что-то происходит. Люди один за другим отрывают взгляды от своих консолей, и смотрят на большой экран. Здесь и сейчас дают сбой и профессионализм, и отработанные до уровня рефлексов навыки. И я искренне надеюсь, что те, кто проектировал флагман, учли возможность резонансной атаки сотен сбоящих сердец.

– Две минуты.

– Одна минута.

– Тридцать секунд.

На один из малых мониторов транслируется видео из рубки «Пилигрима». Микада в стандартном мешковатом оранжевом комбинезоне с кучей карманов. Стрижка ежиком, волосы в пепельное серебро, такая же серебряная щетина. Густые брови, неожиданно черные, без тени седины, сведены к переносице. Взгляд сосредоточен.

Микаде – сорок семь, и это его последний рейд. Свой возрастной порог он перешагнул несколько дней назад. Почти в каждой группе дальней разведки есть такой ас. Про них говорят – старая школа, и возраст тут конечно, играет значение. С опытом пилоты вроде Микады срастаются с тем, что делают, не доверяют пилотирование компьютеру, летают глазами, руками, инстинктами. И само собой, никто другой не может сидеть в эту минуту за штурвалом «Пилигрима». Звездный путь среди звезд, таковой была жизнь седовласого мастера. Что ж, он получил лучший подарок на финише.

– Есть визуальный контакт!

– Трансляцию с камер «Пилигрима» на экран, – в этот момент Командор Ченг единственная, кто остается сидеть. Она, и Марк Микада. Все остальные на платформе, да и, ручаюсь, по всей флотилии – стоят. Я в том числе. Я уже забыл про все предупреждения, однако единственное, на что я сейчас способен – стоять, переводя взгляд с одного экрана на другой. Сердце колотится так, будто пытается нагнать все упущенные возможности разом. Ладони вспотели. Дыхание сбилось.

Один из сегментов большого сферического монитора белеет, но уже через мгновение обращается мозаикой всех оттенков серого… Теперь мы видим это вблизи. Творение рук человеческих, потерянное в космосе, и найденное нами.

Аппаратная расшифровка интервью № 2263-2, часть первая. Марк Микада, пилот

М.М.: Все началось со старой фотографии… Я откопал ее в вещах родителей. Мне было лет… не знаю, восемь или девять. На фотографии какой-то парень рядом со своим мотоциклом. Облегченный до предела «Индеец»… А парень – мой пра-пра-прадед по материнской линии. Его звали Тедди Левински, он был американским поляком. И летчиком-испытателем. Гонял самолеты над пустыней Мохаве… Тогда летчики… они были другими. Настоящими сорвиголовами. Днем летали над пустыней на новых экспериментальных самолетах, а по вечерам тоже летали, но уже по дорогам на своих чоперах. Рисковые были парни. Потом это ушло, и, наверное, к лучшему. Отбор стал строже, и сорвиголовов вытеснили профессионалы, для которых риск был частью профессии, а не самоцелью. Но мой предок был из тех ненормальных парней с мотоциклами. И видимо, часть этой ненормальности передалась и мне. Само собой, большую часть времени я ее подавляю, поскольку, как правило, от меня зависит не только моя жизнь. Но бывают случаи, когда наличие или отсутствие этой ненормальности определяет на какой ступени тебе стоять, как пилоту. А я – отличный пилот. Я все жизнь этого добивался. Поэтому, когда командор Ченг велела мне готовить «Пилигрим», я был, конечно, счастлив. Но какая-то часть меня восприняла это как должное. Я заслужил это право.

Борт флагмана дальней разведки «Месть Королевы Анны»

Стальную поверхность блока щербят многочисленные шрамы. Его жестоко потрепало, и теперь он напоминает кусок спекшегося после удара молнии песка. Что, в общем, неудивительно, и даже вполне предсказуемо. Любая песчинка, при той скорости, какую развивали ковчеги, превращалась в таран. Новейшая тогда, и кажущаяся сегодня крайне примитивной, да и попросту опасной технология углеводородной сетки, вплавленной в титан корпуса, тем не менее худо-бедно работала. По крайней мере, наши предки долетели живыми, чему мы с вами красноречивое свидетельство. Но многие из них ощутили на себе последствия разной степени облучения. Что уж говорить о кораблях. Углеводородная сетка, не спасала от значительных внешних повреждений. Вспомните знакомые нам с детства фотографии долетевших до Спасения кораблей. Словно взяли теплый пластилин, и макнули в сахарницу. А этому блоку, помимо путешествия сквозь вселенную, пришлось проторчать черт знает сколько времени на спутнике. Который, судя по искореженной кратерами поверхности, метеориты окучивали, как постаревшие блудницы приходского священника. В общем, внешняя оболочка «Спальни» представляет из себя довольно жалкое зрелище.

– Герметизация в порядке, – сухо докладывает Микада. – Критических повреждений не обнаружено. Защитные пломбы на шлюзах не вскрыты и…

И вдруг замолкает…

– Микада? – требовательно окликает его командор.

– Виноват… Есть кое-что… странное. Сканеры фиксируют слабое электромагнитное поле. Судя по всему, внутри работает что-то из оборудования жизнеобеспечения.

По платформе проносится многоголосое сдавленное «ох». Словно баньши, вывший последние несколько часов, поперхнулся собственным воем.

– «Пилигрим» над стыковочным шлюзом. Прошу разрешения войти внутрь.

– Отказано. Запустите дронов.

– Но сэр?..

– Я приказываю запустить дронов, Микада.

– Есть… сэр.

В голосе Микады даже глухой старик с барахлящим слуховым аппаратом услышал бы нотки недовольства. Но он выполняет приказ.

Аппаратная расшифровка интервью № 2264-2. Марк Микада, пилот

М.М.: Эта штука огромная, примерно с треть нашего флагмана. И когда понимаешь, что это всего лишь один из блоков ковчега… К тому же «Спальня» выглядела как какой-то артефакт, что-то вроде сфинкса. Когда дроны провели анализ, и оказалось, что блоку всего семьдесят лет, я не хотел верить. Я знаю, что время в космосе может играть странные шутки, но… Выходит, для этого ковчега старт от поля астероидов произошел всего 68 лет назад. К тому времени новое человечество уже вовсю осваивало космос, значительно усовершенствовало двигатели разделения, научилось в течении двух лет терраформировать планеты…. Фактически, построило цивилизацию заново. И все это сделали люди, чьи предки стартовали от Солнца одновременно с этим ковчегом… Такое сложно уложить в голове.

Т.Х.: Мне показалось, ты был не очень доволен приказом пустить дронов первыми.

М.М.: Да… мальчишество. Командор была права, отдавая этот приказ. Никто не мог уверенно утверждать, что там окажется внутри.

Т.Х.: Это с точки зрения логики и профессионализма. Ну, а если отключить предохранители и высказаться начистоту?

М.М.: На чистоту… Я получил лицензию авиа-пилота в 16 лет. А в восемнадцать – право на пилотирование межпланетника. Три года работал на контейнеровозе АР-202 между Таймыром и Курахи. Туда-сюда. Почти тысячу сто дней по одному маршруту. Но для того, что бы получить право на обучение в высшей космической школе требовалось минимум три года летного опыта на межпланетниках, вариантов не было. К тому же, это не дешево. Приходилось здорово экономить, чтобы скопить нужную сумму. Потом Высшая Космическая Школа на Королёве. Это еще два года. И еще столько же, прежде чем я в первый раз получил место в конкурсе в разведку. И не прошел его. Меня обошли трое парней. Зато на следующий год я был лучшим. С тех пор: восемнадцать дальних рейдов, три из них – спасательные. Такие дела.

Т.Х.: То есть, ты всю свою сознательную жизнь искал ковчеги?

М.М.: Ну… вообще-то разведка занимается не только этим. Мы находили новые пригодные для терроформирования планеты, прокладывали маршруты, нашли с десяток колоний, образовавшихся в период экспансии, в основном – сильно деградировавшие. Но я… да, я, прежде всего, искал ковчеги. Да и почти все, кто идет в разведку. Почти все. И я имел право войти в «Спальню» первым. Это неправильно, даже глупо, но у меня это право было. Я его зарабатывал всю жизнь.

Бахрейн, провинциальная планета, мой дом

Бахрейн хмурится. Настроение у старика ни к черту, следовательно – приходится ждать песочной ярости. Не путать с песчаной бурей, которая встретила меня после возвращения. Они здесь – рядовое событие, скучное и повседневное. Сейчас речь идет о самуме. Но я уже выучил привычки старика, я знаю, что у меня есть еще пара часов до песчаного ада. Пара часов, две трети бутылки дешевого виски, и два последних патрона. Впрочем, стрелять мне больше не во что. Только что я разнес в клочья свой дорожный знак. Теперь придется украсть где-то еще один. Потому что стрелять в кактус я не могу, мы с ним поддерживаем вооруженный до зубов нейтралитет. Я не стреляю в него, а он не превращается по ночам в жуткое чудовище, и не пытается перегрызть мне глотку.

Впрочем, я сам виноват. Как только тишина начала давить мне на уши, надо было сразу выйти и сделать пару выстрелов. Но я решил плеснуть себе виски и прочитать пару аппаратных расшифровок интервью, сделанных во время рейда. Ну и, честно говоря, слегка потерял контроль над временем.

Марк Микада сказал, что человечество выстроило цивилизацию заново. В каком-то смысле так оно и есть. Но во всех остальных 99 смыслах это чушь собачья. Мы научились шагать через парсеки и превращать некоторые планеты в нечто, пригодное для жизни. Расселились на такие расстояния, что человеческому мозгу приходится вскипеть, пытаясь постичь их. Но что это изменило? Чем мы отличаемся от героев Хемингуэя, Достоевского, Гоголя, Фитцджеральда, Ирвинга? Те ребята тоже перестали считать публичные казни на главных площадях – праздничным украшением и семейным зрелищами достойными внимания. А ведь если вдуматься, это единственная настоящая перемена, да и та мутная. Сегодня публичные казни переместились на консольные порталы СМИ, и ни что не смакуется с таким удовольствием, как преступления, локальные войны, политические низложения и катастрофы. Чем же это лучше публичной казни? Площадь имеет границы, и далеко не все имели шанс воочию лицезреть, как голова вчерашнего короля или военного преступника катится в заботливо подставленную корзинку, фонтанируя кровью и тускнея мертвыми глазами. А где границы у распространения информации? Их нет. Эта площадь способна вместить миллионы, и с каждого места, даже самого отдаленного, будет прекрасно видна каждая капелька крови.

Я не сторонник цензуры и ограничения информации. Может, и был бы таковым, но исторический опыт показывает, что ограничения информации приводили только к еще большей волне дерьма сквозь десятилетия, века, эпохи и культуры. А я доверяю историческому опыту, потому что дерьмо имеет свойство плавать по кругу. Я сказал все это, чтобы аргументировать свою точку зрения. До тех пор, пока казни на публичных информационных площадях будут собирать больше народа, чем концерты, фильмы, рождение ребенка, приход мессии и любая другая ерунда, слова Марка Микады о новой цивилизации останутся идеалистическим бредом. А ведь Марк Микада – из лучших. Что же творится в голове обывателя?

Пить из стакана больше нельзя, воздух пропитан пылевой взвесью. Пока еще едва определяемой визуально, но уже отчетливо скрипящей на зубах. Похоже, пыль уже в стакане. Однако человечество за долгую историю ошибок и провалов умудрилось сделать два стоящих изобретения: двигатели разделения и сужающееся горлышко бутылки. Первое спасло человечество, второе спасает в такие минуты отдельных представителей рода людского. Знаешь, я так до сих пор и не понял, что, в конечном итоге, важнее.

Бета-Массачусетс, планета-университет

А вот совсем другое воспоминание.

Вторая половина весны. Период дождей и всепроникающего мокрого песка. Стекла грязные. На улицах ни души. Лужи замученно отражают небо серо-коричневого цвета. Так было и раньше, климат на Бета-Массачусетсе не отличается хорошим характером. Но раньше, покинув улицы, веселье перебиралось в стены общежитий и домов братств. Раньше…

Все изменилось за эти жалкие месяцы. Комендантский час, полицейские патрули, частые обыски в поисках алкоголя, наркотиков, экстремистской литературы. Гвоздики осенней манифестации втоптаны в асфальт тяжелым каблуком военного ботинка. Преподавательский состав просеян через мелкое сито благонадежности. Все, кто вызывал хотя бы подозрение в нелояльности – уволены. На кафедрах царствуют закостенелые консерваторы, чьи лекции скучны и не трогают сердца и умы. Среди обязательных предметов появилась история сепаратизма, где нам рассказывают о падение великих империй: Советском Союзе, США, Британской Империи, Европейском союзе. Введены бонусы на отчисление. Каждое предупреждение, каждый учебный провал – вычитает твои очки. Каждый день два-три человека плетутся с рюкзаками к космодрому. Для тех, кто после отчисления решится остаться в кампусе, гостеприимно раскрыты двери экстренно перестроенной, читай – расширенной – тюрьмы. И обвинение в нарушении внутреннего регламента режимного объекта. Ах да, Университет отныне – режимный объект. Осанна правлению Кшешинского. И эпитафия славного времени типпи. Тут-то оно и испускает последний вздох.

Все происходит стремительно. Вчерашние типпи в массе своей либо трусливо отказываются от своих идеалов, стараясь по возможности вписаться в новую систему: стригут волосы, выбрасывают колокольчики, пытаются смешаться с однородной толпой; либо выбирают другую сторону. Но и она не однозначна и не монолитна. Часть студентов добровольно покидают планету, устремляясь к периферии, куда еще не дотянулись в полную силу ржавые копыта нового фашистского режима. Там они устраивают коммуны, пытаясь с помощью галлюциногенов и мантр уйти от реальности. Другие же идут навстречу реальности словно таран, с намерением разрушить ее. В моде черные кожаные куртки, черные береты, оружие с черного рынка.

А радость – уже не в моде. Радость считается чем-то порочным. Лица молодых людей старчески серьезны. И на все это новому режиму понадобилось жалких пять месяцев. Это блицкриг, и он закончился сокрушительной победой. Не потому что одержал вверх над вольнодумием и стремлением молодых к свободе и жизни за границами этико-моральных кордонов взрослых. А потому, что за такое короткое время заставил смеющийся мир студентов мутировать в нечто иное, практически противоположное самому себе. Серьезное, крайне политизированное, склонное к радикализму.

Собственно, молодости вообще свойственна склонность к крайностям. Однако, в обычной среде она не направленная, носит общий характер, и фактически не несет угрозы, разве что немного больше шума и пару сломанных обывательских ребер. Пришедший на Бета-Массачусетс режим придал юношеской ярости направление. Когда реку ограничивают в берегах – она становится злее и опаснее. А во время половодья такая река неудержима, она сносит мосты и слабые плотины.

Половодье пока еще не наступило, но его шум уже слышен. Ослабевший лед сдерживающего инстинкта самосохранения идет трещинами, и шапки-балаклавы уже раскупаются в оптовом порядке.

Половина двенадцатого ночи. Комендантский час, и небеса сияют огненными буквами, на тот случай, если кто-то забыл о недобровольно принятых обязательствах. Окна темны. В большинстве комнат кампусе погашен свет, кроме того, что дают экраны персональных консолей. И на первом этаже дома нашего братства темень. Но окна второго оборудованы хитрой системой светомаскировки, продуктом светлых умов брата Дьякона и брата Огурца. Кроме того, была разработана интеллектуальная система сигнализации. В случае появления полицейского или человека в костюме, из вмонтированных в потолок динамиков раздается приглушенный храп авторства Молчащей Совы. Весьма, к слову, натурально звучащий. Сова подошел ответственно к возложенной роли, и записал девятнадцать вариантов храпа. После чего единогласно избранная комиссия в лице брата Кирпича, брата Рутмена и вашего покорного слуги выбрали тот единственный, который и звучал теперь время от времени со сводов нашего замка.

В эту ночь братство Сигма-Кси в полном составе. Несколько минут назад брат Ревущий Медведь проревел знаменитую речь, которую брат Дьякон в своем летописном труде будет называть то откровениями Иоанна Бета-Богослова, то Подпольной Проповедью. Надо отметить, что в момент произнесения речи Ревущий Медведь был изрядно под кайфом, и потому гнал воистину фундаментально. Если же убрать всю казуистику и многочисленные метафоры, суть ее сводилась к следующим тезисам:

1. В минуты бед и отчаяния кто, как не мы?

2. Нести радость и разрушения!

3. Смеяться в лицо серым будням!

4. В минуты тоски обязаны заставить судорожно хохотать как можно больше людей!

5. Позор, мщение и праведный смех на головы идиотов в костюмах!

Голосование выразилось в лесе вскинутых рук. И с этого момента тайная машина мстительного счастья начала работать в полную силу.

Пожалуй, именно в этот день окончательно и бесповоротно наше братство вступает на тропу войны с системой. Впрочем, мы не будем носить береты, не станем массово закупать огнестрелы на черном рынке и учиться собирать бомбы в домашних условиях. У нас не будет манифеста и газеты. Нашим оружием станут смех и издевательство. И не будет силы, способной нас остановить, поскольку мы уже вышли из берегов, и обратно не торопились.

И вот вам слово сквозь три десятка лет, тысячи парсеков, сотни статей. Мы достали ублюдков так, как никто другой. Ибо они знали, как оружием драться против оружия, и пропагандой против пропаганды. Но они понятия не имели, как бороться с праведной и неудержимой насмешкой.

Бахрейн, провинциальная планета, мой дом

Бахрейн не привык бросаться угрозами попусту и уже через час взорвался песчаными элементалями, поставил на дыбы рыжие дюны, скрыл небеса и светила, и завыл на миллионы голосов. Обожаю наблюдать за самумом, сидя на прибитом стуле и допивая бутылку из горлышка. Бахрейн ревет, как разбуженный гризли! Ох и нрав!

И все же, он тебе понравится, Абигейл. Бахрейн, как старый ворчун. У него бывают приступы гнева, но в целом, это – пузатый добряк, который любит поваляться брюхом к солнцу, и, чаще всего, ему дела нет до тех, кто по нему ползает. До тех славных ребят, которым оказалось не по пути с остальным человечеством. Он и сам провинциал.

Мне надо готовить статью. Да и виски приказал долго жить. Так я и живу. Пытаюсь оставаться самим собой, старею, пью и жду тебя. Довольно однообразно, но мне нравится. В крайнем случае, есть карабин, правда, надо прикупить для засранца патронов.

Иногда мне становится страшно, когда я думаю, сколько всего произошло за мою короткую жизнь. А иногда я думаю, что ничего особенного и не было, жизнь, как жизнь, не хуже других, разве что немногим более стремительная. Этого у меня уж точно не отнять, я жил, загоняя лошадей. Может, поэтому я и устроил свою тайную гавань на Бахрейне, планете, где никогда ничего не меняется, и барханы медленно ползут в сторону горизонта. Здесь жарковато, и изредка старик решает поворчать и показать свой нрав, но в целом, время тут как будто застыло. Иногда я сам напоминаю себе Боливара Сайруса последних дней. Но потом думаю: «Черта с два!» На Бахрейне мое тело, но мой разум все еще не настолько стар, чтобы безвылазно сидеть в этой дряхлой оболочке. Он то и дело колесит по вселенной, ищет сюжеты и собутыльников. Мне есть о чем писать. У меня есть мое настоящее и мое прошлое.

Но теперь, с приходом тебя, я начал задумываться о будущем.

Борт флагмана дальней разведки «Месть Королевы Анны»

Никогда я не чувствовал себя таким лишним и ненужным, как в эту минуту. Рейдеры один за другим опускаются на луну, ученные и техники сосредоточены на задачах, десятки раз отработанных во время учений. Разведчики из самых разных подразделений носятся по коридорам флагмана, и взгляды их направлены исключительно сквозь меня. А с платформы управления меня убрали сразу после того, как Микада объявил, что его дроны нашли живого человека.

Делать мне совершенно нечего, источники информации отсутствуют, а у Ким очередь из психологически подавленных клиентов, которым требуется экстренная помощь психолога-проститутки расписана на пару недель вперед, без выходных. Как она сама выразилась: «Работаю, не смыкая ног». Я брожу неприкаянно, пытаясь пристроиться то тут, то там, но отовсюду меня гонят, либо же игнорируют. Так что я и сам не знаю, как оказываюсь, в конце концов, перед дверьми флагманского католического храма. «Да какого черта», – думаю я, и толкаю тяжелую, выполненную под дерево створку.

Внутри тихо, темно, пахнет пылью и воском. На последней от алтаря, и ближайшей к двери скамье лежит святой отец с банкой пива в руках и маской для сна на глазах.

– Если тебе приспичило исповедоваться, то ты выбрал не самый удачный момент, сын мой, – говорит он, не поднимая головы.

– Я не исповедовался с детства, – говорю я, – смогу подождать еще столько же.

Святой отец приподнимает маску над правым глазом и рассматривает меня совершенно пьяным взглядом.

– Я тебя знаю. Ты журналист.

– Репортер.

– Не важно. Никаких интервью, ни слова для твоих статеек, – отмахивается святой отец. На вид ему лет пятьдесят, он совершенно лысый, из-под белой полоски по кадыку ползет выцветшая тюремная татуировка.

– Не страшно, – говорю я, включая консоль на запись, – я уже давал слово не использовать услышанное в статьях.

– Да? И что, сдержал?

– Часть да. Часть нет. Я репортер-блогер, вероломство – важный элемент моей профессии.

Святой отец протягивает мне банку пива. Я делаю большой глоток.

– Отпускаю тебе грехи твои. Иди, прочти Деву Марию пять раз, и эта часть твоей ноши перейдет Господу.

– Спасибо, но я уж как-нибудь сам потаскаю.

– Как хочешь. Потом не говори, что тебе не предлагали.

Я снова прикладываюсь к банке.

– Чего отмечаем, святой отец…?

– Отец Йожи. Ничего не отмечаем. Но я грешен. И грех мой нетерпение. А эти богомерзкие засранцы ничего мне не рассказывают. Остается пить, и глушить одним грехом – другой.

– У меня та же проблема, отец Йожи.

– Да? Тогда нам стоит перебраться ближе к холодильнику. Ибо кажется мне сын мой, ожидание затянется.

Аппаратная расшифровка интервью № 2268-2. Отец Йожи Памелек. Интервью, которое не вошло в серию статей. По крайней мере, полностью

О.Й.: Я плохо начал. Но там где я родился, хорошо начать было не просто. Шер-Клеманах, индустриальная планета, атмосфера ни к черту, прости меня Господи, зато нефти и газа – хоть залейся. Польско-ирландские трущобы наползают друг на друга. Алкоголизм, поножовщина, наркотики… Плохое место. Хуже я не видел. Настолько плохое, что когда я получил свой первый срок и загремел в тюрьму, я не заметил разницы. Стало даже лучше – в тюрьме хотя бы регулярно кормили. А попался я на торговле метамфетаминами. Мне даже показалось это… ну, логичным, что ли. Мужчины с моей улицы либо спивались, либо подыхали от наркотических ломок, либо отправлялись в тюрьму и возвращались с новыми знакомствами и при деле. Тюрьма в наших краях была лучшим продолжением. И я прошел через ее ворота трижды. Второй раз – за попытку сбыть партию карабинов. Третий – за покушение на убийство. Я пытался убить человека. За деньги. Но потом… Потом во мне что-то сломалось. Я попытался взглянуть в будущее, и не увидел ничего. Только тьма, угарный дым, копоть на стенах… Два месяца пил, как безумный, стремясь избавиться от этого кошмара. Моя плоть страдала, мой разум вопил, но мое сердце оставалось глухо. Оно познало тьму, и не было такой силы, которая справилась бы с ее силой.

Т.Х.: Как вы выбрались из этого?

О.Й.: Я очнулся в больнице. Моя печень почернела, зрачки превратились в сгнившие дольки мандаринов, желудок содрогался, изрыгая желчь. Мои волосы сначала поседели, потом выпали. Зубы крошились. Я опустился на самое дно в те дни.

Т.Х.: И вы стали искать спасение в Боге?

О.Й.: Бог… Бог пришел не сразу. Он дождался, когда у чертей в моей лысой голове иссякнут силы. И только тогда сказал: «Хватит Йожи, посмотри на себя! Ты жалок. И будешь жалок, пока не перестанешь жалеть себя. Потому что можно провести всю жизнь в жалости к себе, окруженным тьмой и копотью. А можно встать и идти сквозь темноту, и надеяться, что с каждым шагом ты ближе к свету». Так что я встал и пошел. Вылечился. Продал все, что у меня было, и уехал на планету Аравия. Стать послушником. И постепенно, шажок за шажком, оказался здесь.

Т.Х.: И что, здесь, наконец, стало светлее?

О.Й.: Свет-то я нашел давно. Мне просто понравилось ходить.

Т.Х.: А как вас занесло в разведку?

О.Й.: Кто-то сказал мне, что люди побывали в самых дальних уголках вселенной, но не увидели Бога. Это и стало причиной. Пошел в академию, прошел курсы капелланов. Могу пилотировать рейдер, высаживаться с десантом, работать с лазерным резаком и оказывать первую помощь. Я разведчик. У каждого свой пост.

Т.Х.: Но ведь Бога и правда, не видели.

О.Й.: Посмотри на меня, посмотри в зеркало, или на любого парня или девчонку в этом рейде. Бог никогда и не прятался от нас. Просто, он ждет, когда мы научимся видеть. Не важно, где, дома или в глубоком космосе.

Т.Х.: Достать еще пива, отец Йожи?

О.Й.: Благословляю тебя, сын мой. И пусть совесть загрызет тех, кто, пряча от нас правду, обрекает нас на грехопадение.

Т.Х.: Ваше здоровье, Отец Йожи.

О.Й.: Твое здоровье, сын мой.

Бета-Массачусетс, планета-университет

Мы не бреемся две недели, чтобы казаться старше. Мы стрижемся под стандартный полувоенный образец, и покупаем себе безвкусные костюмы и галстуки. В таком виде нас бы и родная мать не узнала, и в этом суть. Нам надо, чтобы нас признали за своих в одном питейном заведении, в которое ни один уважающий себя студиоз не заявится.

Я спрашиваю у Ревущего Медведя:

– А если они спросят, из какого я подразделения?

– Наклони голову и многозначительно улыбнись, – отвечает Ревущий Медведь, – эти киборги помешаны на секретности.

Бар «Оливер Твист», некогда славное заведение, теперь имело дурную репутацию. Его облюбовали костюмы, секретные агенты в штатском, которые с некоторых пор перестали скрывать, кем являются на самом деле. Студенты перестали ходить в «Оливер», а улица перед баром вымерла одной из первых. Но именно туда мы отправляемся этой ночью. В самое логово гиен. В средоточие зла. В проклятую клумбу уродливых хищных растений. В наш местечковый Минас-Моргул.

Первая проверка на вшивость происходит уже на улице. Пять минут до начала комендантского часа. Запоздавшие студенты, заметив нас, в лучшем случае отводят глаза, в худшем – шарахаются в темень и улепетывают со всех ног. Аура страха и безнаказанности на несколько часов превращает нас в жутких выродков, мерзких мутантов, чудовищ в оболочке гуманоидов. Ради смеха и веселой одноразовой деструкции на это можно пойти. Но добровольно отдать этому всю свою жизнь… Насколько же нужно не любить себя? Какая же поломанная логика должна быть у этих роботов в штатском?

Чем ближе к улице Бакалавров, на которой находится кабачок «Оливер Твист», тем гуще сумерки. Или это нервы шалят? И фонари здесь какие-то тусклые, и тени одна зловещее другой, и ветер пронизывает до самых костей. Хоть бы дождь хлынул, он бы отвлек нас от черных предчувствий, а может быть, даже вразумил и заставил повернуть обратно. Ведь в период дождей должен идти дождь, верно? Это же нормально. Но в эту ночь ничего нормального не происходит. Нет даже чертова дождя, который лил неделю до этого, и гарантированно будет лить черт знает сколько времени потом.

– Заброс, – негромко командует Ревущий Медведь.

О, Господи, заброс! Как я мог забыть про заброс. Дрожащие пальцы нервно обшаривают внутренности кармана, пока не нащупывают капсулу медитана. Медитан – легкий нейроблокатор, которому одно время пророчили славу современного прозака. Но этого не случилось, и теперь его легко можно купить в любой аптеке без рецепта. Медитан, конечно, не панацея, но лучшее, что я могу предложить этой ночью своему мандражирующему организму. Идеальный баланс: немного спокойствия, но достаточно далеко до транса. В результате, когда я толкаю дверь «Оливера Твиста», мои руки уже не дрожат.

Нам приходилось бывать здесь до этой неофашистской оккупации, так что с первой стадией, – не допустить заминку в дверях, – мы справляемся легко. Проходим за свободный столик с шестью стульями, садимся, Ревущий Медведь уверенно машет рукой официанту.

Но, Боже Мой, я и не предполагал, что в кампусе такое количество серых засранцев. Сколько их тут? Сотни две, не меньше. И все, все до одного, уставились на нас. Каждая пара глаз сверлит меня лично, и я начинаю ощущать себя преступным куском сыра.

Подходит официант, и… принимает заказ, не поднимая глаз. Он не узнал нас, но он и не смотрел на нас. Бедолага является воплощением страха и осторожности. Зачем лишний раз смотреть в глаза бешенной собаке, верно?

Следующие полчаса проходят как в тумане. Ревущий Медведь и брат Дьякон что-то обсуждают, бурно жестикулируя и явно импровизируя на ходу. Я не слышу ни слова, и пытаюсь натурально смеяться тогда, когда смеются остальные. В конце концов, мои руки снова начинают дрожать, и я осознаю, что вот-вот начну паниковать, вскочу, швырну кружкой в ближайшую агентскую рожу и пущусь наутек. Я даже оборачиваюсь, чтобы определить путь побега… и обнаруживаю, что никто не смотрит в мою сторону. Вообще никто. Проклятые роботы ведут себя как обычные люди: пьют, едят, разговаривают и мало интересуются происходящим за соседними столами.

Агент, сидящий за соседним столом, оборачивается с сигаретой:

– Есть зажигалка?

Я автоматически протягиваю ему свою zippo. Агент благодарит меня, потом понижается голос и интересуется:

– Какой отдел, братишка?

Я наклоняю голову и многозначительно улыбаюсь. Агент понимающе улыбается в ответ, снова благодарит и отворачивается. И все!

И тут меня осеняет! Все становится таким очевидным, что я не понимаю, как не видел этого раньше.

За минувшие с манифестации гвоздик месяцы мутировала не только психология студентов. Роботы подверглись тому же самому облучению, но в отличии от студиозов, уверились в своей абсолютной неприкасаемости! Та реальность, которую воспринимали роботы, просто не предусматривала ситуации, при которой кто-то осмелится явиться в их ночное логово, притворяясь ими же. Это было просто невозможно!

И тогда я расслабляюсь, и подзываю официанта. Веселье начинается.

Под утро мы покидаем «Оливер Твист» совершенно пьяные, уставшие, и уносящие из логова дьявола портативные сканеры, которые в течении ночи аккуратно считывали данные с консольных пропусков агентов.

– Никогда столько не пил за здравие президента, – признается еле держащийся на ногах Ревущий Медведь на ступенях дома нашего братства.

– Я вообще раньше никогда не пил за здравие президента, – бормочет в ответ Молчащая Сова.

– А я пил, – говорит брат Дьякон, – за здравие президента Авраама Линкольна. Но это было очень давно. На мне была военная форма капитана северян. И я был черный.

– Ты и сейчас черный, – замечаю я.

– Да, – кивает Брат Дьякон, – но тогда в этом был смысл.

Бахрейн, провинциальная планета, мой дом

Песчаное пого затягивается. Это заставляет меня встать с насиженного стула и свериться с местным календарем. Который, к слову, не так просто отыскать. Особенно после долгого отсутствия, когда даже собственная берлога, пропахшая твоим потом и безумием, начинает казаться слегка не твоей.

В конце концов, я нахожу календарь в коробке с шахматами, где он, собственно, всегда и лежит. И да, так я и думал, на Бахрейне чертова зима. Угораздило же меня так не вовремя вернуться! Зимой у старика совсем портится характер, наверное, его мучает космический артрит. Песчаные бури могут продолжать по три дня, а однажды я видел бурю, которая продолжалась две недели. Мне потом пол дня пришлось выкапываться наружу. Зато уж у моего робота-уборщика дел появилось выше крыши. В прямом смысле слова. Мой дом превратился в чертову хоббичью нору. Разве что жратвы внутри было не так много, и ни за какие бы коврижки я не отправился тогда в поход к Одинокой Горе. Только не по зимнему Бахрейну. Без обид, чувак в дурацкой шляпе.

На всякий случай иду проверять запасы воды и алкоголя. Я могу достаточно долго обходиться без пищи. Потому что в алкоголе калорий, как у дурака фантиков. А вот без выпивки сложнее.

Итак, у меня почти тонна воды в резервуаре под домом. И полная батарея в баре. Нет только виски. Есть коньяк «Адвокат # 158», две бутылки «Клэш Ситизен Водка», целых пять бутылок какого-то вина, к которому я прикоснусь лишь в случае полного упадка морали, и литровый снаряд «Голд Ракия», подаренный мне читателями со Свята Власа. А в специальном тайнике под коробкой с дешевыми сигарами, которым лет больше чем мне, потому что я не курю сигары, спрятан пакет отличной травки, провезённой контрабандой с Нью-Гемпшира. Кстати, на Нью-Гемпшире мне довелось жить в отеле с названием «Господи Иисусе». Его хозяйка была очень набожной дамочкой, потому что никак не могла справиться с тягой к греху плоти. Отчего молилась почти так же часто, как трахалась. В конце концов, мне пришлось оттуда сбежать. Но я успел прихватить с собой травку.

Таким образом, моих запасов вряд ли хватит на ядерную зиму, но трое суток самума я выдержу почти без потерь. Успею заняться статьями, если, конечно, самум не обрушит в очередной раз консольную связь.

Борт флагмана дальней разведки «Месть Королевы Анны»

Впервые с тех пор, как мы убрались с захлебывающейся в ядовитой атмосфере Земли, бьющейся в конвульсиях после ядерных взрывов, плюющейся сукровицей из заводских труб и исходящей трупными парами в расовых, религиозных и интеллектуальных гетто. Впервые с тех пор, как пронзив пространство, мы высадились на покрытой льдами планете Спасение и едва не загнулись в холодных лапах вечной зимы. Спустя многие годы, спустя четыре поколения, после семи найденных полностью или фрагментами мертвых кораблей. После того, как люди снова почувствовали, что они больше не вымирают, что в ближайшее время человечество продолжит существовать. Впервые с тех пор, как дальняя разведка отправилась на поиски пропавших кораблей.

НАШЛИ ЖИВОГО ЧЕЛОВЕКА!

И это все, что мне известно. Потому что больше мне ничего не говорят.

Меня больше не пускают на мостик. Меня даже на рейдеры больше пускают. И после того, как я попытался поговорить с десятком человек, каждый из которых очевидно не горел желанием говорить со мной, я вдруг обнаружил одним пустым вечером одного пустого дня на своем пороге саму командора Чанг, сверкающую погонами, гневом и ослепительной красотой. Командор велела мне сидеть тихо, не путаться под ногами у ее людей и вообще не высовывать без необходимости носа из каюты.

Я должен был смолчать! Но я не смолчал. Я сказал:

– Командор, вы не можете поступить так со мной. Я покинул не только родной дом, я покинул чертову вселенную, обжитую людьми ради этого момента. Я бросил все. Только ради вот этой минуты. А теперь вы запираете меня в каюте?

– Да, – сказала Командор Чанг и, печатая шаг, удалилась прочь по коридору.

Я уже упоминал, что у командора Абигейл Чанг великолепная задница? Так вот, представьте мое состояние, если я даже не обратил внимания на этот выдающийся элемент дальней разведки человечества. Я готов был зарыдать, если бы смог вспомнить, как это делается. Но я давно забыл про слезы, долгая жизнь с бесчувственными животными, называющими себя людьми приучила меня к тому, что чертова галактика не верит в слезы. Она вообще мало во что верит, поскольку является циничной и равнодушной сукой. Галактика, эй! Ты сука! Это говорю тебе я, Том Хант, запертый в каюте засранец, которому показали то, ради чего он пропахал половину вселенной, а потом захлопнули дверь перед самым носом. Я имею право говорить такое, потому что, похоже, ни на что другое прав я не имею. Весь монолит демократии рассыпается мелким гравием под каблуками ледяного тирана с лучшей в тебе, галактика, задницей! А я могу только орать.

И еще пить. Почему бы нет? Почему бы черт возьми и не напиться?

Зачем я вообще отправился в этот полет? Я расскажу. Я сидел в освещаемом уличной рекламе холле гостиницы «Мариот-Коупленд», допивал последние капли «Индюшки» из пластиковой фляжки с надписью «Charlie Don`t Surf» на левом борту и тоскливо размышлял о том, что в ближайшее время мне придется отправиться на футбольный полуфинал, где «Тукомские Пожиратели» неизбежно надерут все одиннадцать задниц «Мукденским Доджерсам». Придется сидеть в провонявшей кислым вином, потом и табаком ложе для прессы и наблюдать, как беснуется человеческое племя, роняя остатки цивилизованности на трибуны гигантского стадиона «Ориентал Стадиум». Меня будут пичкать кофе, сваренным на песке. Людей будет тошнить на ступени. Они будут мочиться в переходах и устраивать драки на стоянках. Мне, скорее всего, придется облить кого-нибудь слезогонкой, а если не придется, я сделаю из принципа, поскольку толпа, собирающаяся на матчах ФЛЧ глубоко мне отвратительна. Отвратительна настолько, что не будь я ленивой свиньей, давно бы заложил бомбу прямо в мужском туалете и очистил человечество от сотни безусловно худших его представителей.

А не поехать я не мог, поскольку год выдался голодным для представителей прессы. В политике наблюдался катастрофический дефицит мерзавцев и просто интересных ребят. И, слава богу, конечно. Есть вещи, ради которых стоит поскучать. Ни одной войны, ни одного стоящего вооружённого конфликта, ни одного заявления даже с бледным намеком на сепаратизм. Никого не притесняют, нигде не пахнет сексуальными скандалами достойными пера, и даже плохие фильмы не снимают. Хорошие тоже не снимают, но это уже другая история. Господи боже мой, прекрасное время для человечества! Просто очень скучное для репортера. Настолько скучное, что самыми главными медиасобытиями становятся матчи ФЛЧ, и освещать больше нечего.

За огромным полимергласом витрины рубятся в исступлении часа пик город. Я мог бы сидеть на Бахрейне, там всегда солнечно. Даже во время самумов там солнечно. А здесь вот уже третий день идет дождь, потому что на планете слишком много воды. Это вгоняет в тоску. И надо бы уже вытянуть себя из кресла и пойти за аккредитацией.

И я встал, но консоль заверещала вдруг на высокой трепещущей ноте Роберта Планта, и я замер на месте, читая пришедшее письмо из Объединенного управления разведки, в котором спрашивалось, не интересует ли меня случайно возможность отправиться в очередную экспедицию дальней космической разведки.

Вот как я попал на этот чертов корабль. Я – побежал. Я давно не бегал. С тех пор, как десяток чарли пытались снять с меня скальп – пожалуй, что и ни разу. Но в тот вечер я развил такую скорость, что в дождливом воздухе за моей спиной люди могли видеть коридор без капель, а передо мной спрессованная вода превращалась в пар. Вот как я побежал!

Для чего? Для того, чтобы сидеть, как в холле «Мариот-Коупленд», и пить?

Впрочем, тут нет дождя, и это уже неплохо.

Логайр, отель Стоунгейт

Кшешинский оказался настолько жалким слизнем, что даже плохо закончить не сумел. Его политическая кончина была абсолютно стерильной, читай скучной, никчёмной, хотя у этого кретина были все возможности устроить феерию на посошок. Но нет! Ни апломба, ни фейерверков, ни публичного четвертования. Я посылал письмо в Галактическую Судебную Комиссию с обоснованным предложением привязать низложенного говнюка к «Мустангу» 69-го года за ноги и устроить в таком виде тур по планетам. Где сукиного сына возили бы по улицам, а люди обязаны были бы кидать в него экскрементами, а отказавшиеся кидать были бы лишены права голосовать на следующих выборах. Но мое письмо, наверное, не дошло. После изначально громкого, но все более затягивающегося, обрастающего мхом судебного разбирательства длинной в полгода, последовали жалкий импичмент и одинокое затворничество на планете Коста де ад Астера. Куда меня однажды, несколько месяцев спустя, не пропустили, потому что я не желал оставлять на таможенном контроле мою копию кольта «Миротворец». А ведь эта штука даже не стреляла! А я бы и не стал стрелять, я не думаю, что ублюдок Кшешинский заслужил такую легкую смерть. Я бы всего лишь приставил к его виску ствол и посмотрел, как меняется его крысиное лицо. При этом я искренне, всей душой желал ему долгих лет жизни. Я мечтал, чтобы за его здоровьем тщательно следили лучшие врачи, и что бы минимум трижды в день его выводили гулять в тюремный двор. А стены у тюрьмы обязательно следовало сделать прозрачными, чтобы матери приводили своих детей, показывали на стареющего идиота и говорили: «Это он, деточка, тот самый говнюк. Не становись таким, иначе Буги-мен придет и напишет о тебе статью».

Но Кшешинский избежал тюрьмы, что в очередной раз доказывает лживость и беспринципность любого политического процесса.

Помню, как сидел в отеле Стоунгейт, ползая по консольной сети, напивался в хлам и думал, что у этого слизняка может хватить трусости развязать какую-нибудь межгалактическую войну, лишь бы на него перестали обращать внимание. Я даже написал об этом неплохую статью. Но если честно, было уже поздно. Продажные политики как один принялись отрекаться от своего папика, тайные кабинеты сыпались один за другим, а некоторые палачи, активно работавшие на фашистский режим перекаченного ботоксом мерзавца, пустили себе пулю в висок. Смешнее всего (но, ох, какой это злой смех!) было наблюдать, как все эти режиссеры, актеры, певички и прочие представители массовой культуры, минуту назад вылизывавшие президентские ботинки, принялись кричать о тирании и справедливости. Трусливые, обделавшиеся мрази, вертлявые, с языками, видоизменившимися для того, чтобы как можно глубже залезать в задницы и делать покровителям хорошо. Эта ненависть кипит во мне по сей день, и не утихнет никогда, ибо я намерен культивировать ее до скончания жизни. Я заслужил это! Заслужил иметь возможность кричать им при встрече: «Трусливые жополизы! Почему вы еще не вскрыли свои вены? Я хочу насыпать в них соль!» Заслужил права поливать их грязью при любом удобном инфоповоде! И не спускать ни годы, ни десятилетия спустя. Ведь я делал это еще тогда, когда ненавидеть всех этих исходящих рвотным сиянием звезд не было модным. Я писал о том, что они – дерьмососущие гниды на теле человечества тогда, когда за такие слова сажали, отправляли в психушку, гноили в болотах Сайгона, а то и просто валили из снайперского ружья у всех на виду. С чего же мне прекращать сейчас, когда за это уже ничего не будет.

Помню, тогда мне позвонил Ревущий Медведь и предложил пари. Он поставил половину всех имеющихся у него денег (а их тогда было немного) на то, что Кшешинский избежит наказания. А я был настолько глуп, что согласился. И проиграл. Посадили половину правительственного аппарата, но сам Кшешинский был всего лишь низложен. Это было политически выверенное никчемное решение. Но сегодня я думаю, может оно и не такое глупое? Никчемное – да, но глупое ли? Разве не так, бесславно, облитым презрением, а вскоре и стремительным забвением должен был закончить этот гнусный человечек, каким-то вывернутым наизнанку космическим чудом оказавшийся однажды во главе человечества?

С другой стороны, далеко не все стоит предавать забвению. Есть вещи, которые не стоит забывать никогда. Например, я бы в каждом учебнике истории написал, что люди, не умеющие смеяться над самим собой, не должны занимать руководящие посты. Впрочем, забудьте. Ведь тогда придется уволить 95 % политиков. Черт его знают, может им вырезают чувство юмора и способность к самоиронии при вступлении в должности?

Помните, от чего умер Кшешинский? От рака простаты.

Как жил, так и умер. Надеюсь, его мучения были не настолько страшными, чтобы он забыл перед смертью обо всех своих преступлениях. Надеюсь, в тот момент, когда у нормальных людей перед глазами проносятся лучшие дни уходящей жизни, перед глазами Кшешинского мелькали тюремные пейзажи, загибающиеся от передоза отчисленные студенты, трупы в болотах Сайгона и страх, застывший в глазах обывателя.

Бета-Массачусетс, планета-университет

Но тогда, на Бета-Массачусетсе мы даже подумать не могли о том, что грозный и вселяющий ужас своими средневековыми методами Кшешинский закончит так бездарно. Согласно «В. Л. О. Б.», наша вылазка на вражескую территорию стала последней проделкой из серии «давайте просто приколемся». Мы перешли эту грань и приступили к следующей фазе: «Давайте приколемся из принципа». Сгущающиеся сумерки общеполитического сознания, репрессии, развязанные руки полицейских и киборгов не могли не отразиться на жизни студенческого городка. И на жизни Сигмы-Кси.

Молодежь, как лакмусовая бумажка. Если перестают улыбаться молодые, значит на мир воистину опустился мрак, беспросветный, как мозг продажного судьи, отключенный во избежание пробуждения совести. А на Бета-Массачусетсе той осенью не смеялись. По крайней мере, не на виду. Город словно подвесили на пульман мертвого инженера, который расчертил его исключительно прямыми линиями. Слово «регламент» стало преследовать нас всюду, от него тошнило, сводило мышцы лица в агрессивные гримасы, а на коже выступала сыпь, причем сразу в виде тюремных татуировок. Праздник закончился. Одинаково одетые серьезные юноши и девушки, словно вырезанные из кинематографа антиутопии, где по сюжету эмоции отменили в конституционном порядке, маршировали от аудитории к аудитории. Но молодые люди, лишенные эмоций – это старики с гладкой кожей, они старше сидящих на кислородных баллонах старперов! И вот эти роботы должны были, по замыслу фашистской своры строить будущее? Какое? Серое будущее, лишенное радости, юности, ошибок? Это не будущее. Это перманентное настоящее, оно ничем не лучше смерти, а может даже хуже, ведь после смерти мозг перестает функционировать, это же будущее было осознанным.

Могла ли стая дикарей из Сигмы-Кси принять это? Покажите мне человека, который ответит – да, и я лично кину в него камень! А заодно покажите мне тех, кто все время ноет: «Все верно, но что мы могли поделать? Что может сделать человек, в одиночку стоящий против асфальтового катка государственной системы?» В этих я даже камня кидать не стану, они не достойны камней. Потому что там, в полуподвале дома нашего братства мы точно знали ответ. Что мы можем сделать? Смеяться! Потому что людоеды от политики (а в политике 99 % людоедов, остальные 1 % – просто плохие люди, с которыми можно договориться), не любят, когда над ними смеются. Черт его знает, что там перекраивают в их мозгах, пропуская в застенки парламентов, но вот вам факт: когда политик видит смеющегося человека, ему кажется, что смеются над ним. То есть, где-то в глубине души политики сами понимают, что они – смешны. Берусь утверждать, что даже импичмент и весь Нео-Уотергейт не доставили Кшешинскому и его своре столько страданий, сколько насмешки, карикатуры и издевательства с улыбкой на устах. Но все это обрушилось на сукиного сына постфактум, когда его, затравленного и грызущего ногти, стало безопасно высмеивать. А это – как кидаться палкой в медведя в зоопарке, чтобы доказать свое право называться мужчиной. Максимум, чего можно добиться, это права называться мудаком.

Мы смеялись тогда, когда смех был уголовно наказуемым, когда радость считалась преступлением против человечества, когда смеющегося человека ненавидели и боялись больше, чем радикала с шахидским поясом. Мы были той непослушной прядью, которая вечно выбивалась из тщательно набриолиненой, прилизанной шевелюры. И, черт побери, как же я люблю тех зеленых ублюдков с фотографии!

Брать Дьякон в «Великой Летописи Огненного Братства» делает предположение, что движение танки, пришедшее на смену типпи, в качестве неизбежной реакции на Реакцию, именно так и началось. Не знаю, не знаю. Иногда мне хочется возразить, дескать, танки всегда были слишком политизированы, а мы всего лишь требовали дать нам возможность быть молодыми. Но бывают моменты, когда я думаю, а не являлось ли это требование – право на молодость! – самым мощным политическим слоганом из всех, о которых мне приходилось писать. Ведь, в конечном счете, так и вышло. Устаревшая, покрытая старческими пигментными пятнами система террора, обмана и коррупции лопнула по швам, не удержав собственного веса на прогибающихся костылях из лизоблюдов, полицейских-садистов и равнодушного обывателя, готового стерпеть любые перверсии ради так называемой «стабильности», о которой говорили с экранов домашних консолей плешивые старцы в дорогих костюмах, которые не делали их моложе ни на день. Короче, из всех тех «пешек, чье представление о собственной значимости основывалось исключительно на отблеске их собственности[1]». Ведь, в отличие от молодости, у старости, при всех ее опыте, мудрости и прочем эмпирическом багаже, есть один весомый минус. Она гуляет слишком близко к смерти, и рано или поздно встретится с ней. А в мире с нормальной логикой молодость всегда переживает старость.

В те дни Сигма-Кси вышла на тропу войны. И проигрывать мы не собирались.

Еще немного беспричинной рефлексии, которую смело можно пропустить

Впрочем, надо отдать должное режиму Кшешинского, при всем его ботоксе, незаконных арестах, ручных судах и уничтожении политической конкуренции, кое-что положительное он породил. Я имею в виду так называемую вторую волну Неконтролируемой Экспансии. Все-таки, человечество времен Кшешинского, это не Третий Рейх, не параноидальное государство Никсона, не гниющий стоя Советский Союз, не пухлощекая пародия Ким Чен Ына и не империя фанатиков путинской России. Просто потому что не так-то просто огородить космос.

И потянулись прочь от тускло сияющего, испуганно затихшего человечества едва заметные на ночном небосклоне, но такие по сути своей яркие искорки космических кораблей. Сколько их было? Никто и никогда не сможет дать точной цифры. Много, так много, что в какой-то момент армейским кораблям было приказано отлавливать и возвращать беглецов. Еще бы, улетали лучшие. Самые молодые, самые умные, самые активные. А то, что оставалось, либо отказывалось крутить педали государственной машины, либо не обладало для этого необходимыми ресурсами. Кадровая нехватка стала настоящим бичом. Тотальные дыры на рынке трудоустройства, особенно в тех его областях, где требовался труд активных и предприимчивых специалистов, готовых брать на себя ответственность, а не действовать исключительно исходя из указаний, предписаний, инструкций. Безоглядная риторика Кшешинского, превозносившая рабочий класс в противопоставлении среднему классу, как источнику всех бед, привела к тому, что средний класс начал уходить либо в тень, либо туда, куда эта тень не доставала. А рабочий класс, при всем моем уважении, не тянул. Рабочий класс – это всегда конечный исполнитель. Он не привык брать на себя ответственность, не умел принимать решения, и был не в состоянии стать надежным посредником между властью и реальной жизнью. Отсюда – предсказуемая стагнация. Я уж не говорю о такой вещи, как творческая среда. Номенклатурные каналы консольной сети гнали такой унылый, несъедобный шлак, что слово «культура» вскоре стали произносить либо исключительно в насмешку, либо с каменным лицом страдающего запором чиновника среднего звена, которому с одной стороны страшно обосраться, а с другой, еще страшнее покинуть трибуну до щелчка хозяйских пальцев.

И по сей день разведчики, да и просто случайные корабли натыкаются на одиночные поселения, основанные в эту эпоху и развивавшиеся обособленно от разжиревшего тела цивилизации. Часть из них, и будем откровенны – большая часть – представляют собой опустившиеся, деградировавшие до средневековья клоаки. Кое-где дело дошло до легализованного каннибализма, религиозных жертвоприношений и просто публичных казней. Что, разумеется, страшно, поскольку все это взросло на удобренной почве возможно лучших умов человечества периода Кшешинского. Но известны и такие, как Новая Шангри-Ла, Город Разума, Коммуна Трехтысячников. Поселения, не только не опустившиеся после расставания с человечеством, но, напротив, в отрыве от него шагнувшие вперед. Фактически, эти люди перестали быть людьми, став чем-то большим. Честно говоря, мне каждый раз жалко, когда таких ребят находят. И хотя они раз за разом вносят свежую кровь в забитые целлофаном артерии нашей цивилизации, сама цивилизация может приносить в их заново устоявшийся уклад только грязь. Мы пронесли эту грязь через вселенную, как некую ценность, и распространяем ее вокруг себя, как благо. Напоминая при этом лошадь на параде, которая гадит просто потому, что она лошадь, и гадить для нее естественно.

Следует отметить, что во времена Кшешинского беглецов не любили в том числе и те, кто вроде бы боролся с режимом. В основном из того контингента так называемой оппозиции, которая активно бросала бомбы и готова была взрывать кафе с мирными и ни в чем неповинными жителями (ну или просто избивать бейсбольными битами любого, кто попадался на пути – не пропадать же боевому запалу), ради привлечения внимания к самому факту наличия борьбы. Наверное, отчасти они были правы. Они говорили: «Проклятые трусы, оставайтесь и деритесь. Сопротивляйтесь!» Но будем откровенны, далеко не все могут натянуть шапку-балаклаву и идти танцевать на престолах кровопийц. Да и разумность такого рода борьбы кажется многим, скажем так, спорной. К тому же, неприятие режима и отток лучших, пусть и слабых, нанес распухшему трупу системы ничуть не меньший вред, чем бомбы и манифестации, а возможно и больший. Другое дело, что сам я обитал в таком окружении, которое подобный вариант действий в сложившихся условиях принять не могло. Бежать вместо того, чтобы посмеяться – это было не наше дао.

Так же я не стал бы забывать о том, что большинство беглецов вышли из поколения типпи, субкультуры крайне миролюбивой и пассивной, полагавшей за откровение слова Кена Кизи: «Война против войны – тоже война». Уходить от борьбы было для них естественно. И это как раз выросшие из этой культуры бомбисты были жуткой мутацией. Которая, будем откровенны, не смогла нанести режиму сколь-нибудь реального вреда. Система подохла от старости, а выжили на ее обломках те, кто смеялся и смог остаться людьми. Ну и еще несколько десятков миллиардов зомби. Что касается милитаризированных пост-типпи, то многие из них борются до сих пор. Черт его знает, с чем. Когда терроризм и революция становится профессией, цель теряет значение, и главным становится процесс. В корне, по сути своей, эти люди ничем не отличаются от обычных политиков. А в политике, как я уже сказал, 99 % людоедов и 1 % просто плохих людей.

Незадолго до того, как я отправился в рейд вместе с разведчиками, мне позвонил Молчащая Сова. Тут надо отметить, что бугай мало изменился со времен нашей бурной молодости. Прибавилось морщин – да, и еще слегка раздался в плечах. Но по-прежнему лишнего слова из него не выдавишь. Иногда кажется, что сукин сын звонит, чтобы просто увидеть тебя на мониторе и услышать твой голос. И это, черт побери, может оказаться правдой, что зачастую растапливает мою душу круче, чем концертные видео Пи Джей Харви, где она светит своими белыми трусиками из-под гитары и умудряется при этом так искренне петь о чистой любви, в которой нет места пошлости. Впрочем, я отвлекся. Я всегда отвлекаюсь, когда вспоминаю то видео.

Так вот, мне позвонил Молчащая Сова и сказал, что отправился на пару месяцев в Коммуну Трехтысячников. Помедитировать, очистить сознание, встряхнуть карму и бла-бла-бла: прочий бред, в который я никогда не верил. И вот там, в знаменитой Библиотеке Прошлого нашел кое-что, способное меня заинтересовать. А именно – речь Патрика Ломбарка Майлза, произнесенную через несколько суток после того, как их колонию вновь открыла для человечества Дальняя Разведка. В тот момент Объединенный совет как раз решал, стоит ли остаться на планете, о которой отныне известно человечеству, и вернуться, таким образом, в лоно материнской цивилизации? Или же сложить пожитки в космические корабли и отправиться искать новый дом. Справедливости ради следует отметить, что Совет склонялся ко второму варианту, и судить их за это я не берусь. У человечества есть одна характерная черта, которой оно не изменяет с момента своего появления: оно раз за разом не оправдывает возлагаемых на него надежд. Так что, входи я в состав Объединенного совета Коммуны Трехтысячников, я бы и сам, пожалуй, поставил галочку в графе «к черту человечество». Но Патрик Ломбарк Майлз, который был то ли самым мудрым, то ли самым глупым членом совета (я так и не определился), вышел на вырубленную из цельного куска мрамора трибуну в виде раскрытой книги и произнес сорокаминутную речь, суть которой сводилась к следующему: «Нужно ли нам человечество? Нет. Но нужны ли мы человечеству? Да. Несем ли мы бремя ответственности за человечество вместе с другими людьми? Безусловно. Можно ли сбежать от этой ответственности? Нет». Я же говорю, трудно определиться, то ли парень был действительно семи пядей во лбу, то ли просто кретином со склонностью к идеализму. Но Объединенный совет прислушался к его словам. И теперь около 30 % школ и университетов перешли на образовательную программу, разработанную именно в Коммуне Трехтысячников, и именно эти 30 % отличаются наиболее выдающимися успехами в плане производства человека разумного.

А были и другие колонии, не отличавшиеся зверствами и потерей человеческого облика, но загибавшиеся от голода, болезней и агрессивной реакции окружающей среды. Те, для кого появление на горизонте рейдеров Дальней Разведки стало спасением от неминуемой гибели.

Разумеется, все они когда-то добровольно перерезали пуповину, соединяющую их с основной системой жизнеобеспечения, сами предпочли отшельничество существованию в системе полицейских роботов и роботов-полицейских.

Те корабли, что так и не дошли до планеты Спасение такого выбора не делали. За них решил случай. Тот самый, который позволил одним двигателям Разделения работать в штатном режиме, а другим – точно таким же – нет. Пример колоний периода второй волны Неконтролируемой Экспансии показывает нам то, что могло случиться с потерянными кораблями. Да, многие из них, вероятно выжили, и стали лучше чем то, во что превратилось современное человечество. Но есть и те, кому нужна помощь. А главное, как бы наивно это не звучало, найти этих людей значит в каком-то смысле вернуть им право выбора: остаться с нами, или идти своей дорогой. То же самое касается тех, кого лишили близких, родных, друзей. Они тоже имеют право на этот выбор.

Впрочем, не думаю, что именно этим руководствуются дальние разведчики. Они просто хотят знать, что сделали все возможное. А это случится только тогда, когда отыщется последний потерянный корабль.

Борт флагмана дальней разведки «Месть Королевы Анны»

Буду краток, как любил говаривать один тиран, поедая свой народ.

После посещения капеллана, я не внял голосу разума, а так увлекся жалостью к себе, что и сам не заметил, как напился до постыдного состояния мычащей скотины, не способной даже на оскорбления. Поэтому я совершенно не помню, каким образом смог обойти охрану и оказаться спящим на пороге командорской каюты.

Нет, к черту краткость. Чтобы вы осознали всю полноту моего отчаяния, сообщаю вам, что даже мой натренированный и тщательно проспиртованный организм сказал тогда: «Извини, старик, но я пас. Дальше без меня». Это было лихое отравление, которое разрушило какую-то правильную стену в моем сознании. Я опустился настолько, что лежал, поражая окружающее пространство алкогольными парами, плакал и кричал: «Не отнимайте у меня надежду!» Мне стыдно, мне очень стыдно, но однажды я совершил ошибку и поклялся на произведениях Милна о Винни-Пухе говорить только правду, правду, и ничего кроме правды. А правда, она такая – бессердечная сука.

Каким-то образом меня смогли перетащить в медицинский блок, где вкололи лошадиную дозу транков. И я отключился на двое суток, а стерильные медицинские роботы приводили в порядок мой организм.

Однако, при всей постыдности ситуации, своего я, как ни странно, добился. И открыв глаза, увидел около своей кровати Командора Абигейл Чанг, сидящую в кресле рядом с моей кроватью. «Ну, вот и все, – подумал я в ту секунду, – сейчас меня выкинут в открытый космос, и так мне и надо». И еще: «О, как они коварны: сначала вылечили, а теперь казнят».

Но меня не казнили.

Увидев, что я очнулся, Командор сказала:

– Похоже, я не ошиблась. Да, Хант?

– Простите, мэм, – сказал я и заткнулся.

– Прощаю, – кивнула Чанг, – хотя ты этого и не стоишь. С другой стороны, раз ты пьяный орал такую чушь, значит все это для тебя действительно важно. А значит, я выбрала правильного репортера. К сожалению, он оказался еще и говнюком. Видимо, одно без другого не продается.

– В моем случае, боюсь, вы правы. Во всем. Я, конечно, говнюк, и вообще, та еще головная боль. Но мне не наплевать.

Она посмотрела мне в глаза, и впервые за время полета я увидел мимолетный, едва заметный, и, возможно, бывший всего лишь моей галлюцинацией, намек на улыбку. Она бросила на кровать мою консоль и сказала:

– Пиши.

Я поставил консоль на запись, а сам лежал и слушал. Полная расшифровка того, что она мне рассказала, в ближайшие недели появится на консольном портале издательства, которое заплатило мне за ту командировку. К тому времени когда (и если) эта книга станет доступна вам, все уже станет достоянием гласности. Так вспомните тот момент, когда вы узнали обо всем, и постарайтесь понять, что чувствовал я.

Техники разведки, изучив материалы, полученные проникшими в «Спальню» дронами, пришли к следующим выводам. Программа жизнеобеспечения брошенного на луне модуля была перенаправлена таким образом, что, в целях экономии, при истощении ресурсов, снабжение «колыбелей» постепенно отключалось, исходя из возраста пассажиров, и перенаправлялось для снабжения капсул с более молодыми беженцами. Другими словами, стариками жертвовали ради того, чтобы более молодые имели больше шансов для выживания. Жестоко, но логично.

Так продолжалось до тех пор, пока наша экспедиция не отыскала потерянную «спальню». К тому моменту от снабжения были отключены все капсулы, кроме одной, последней. И случилось это более пяти лет назад.

Там, в последней капсуле, находился человек, покинувший умирающую Землю в возрасте четырнадцати лет. На момент обнаружения «спальни» ему было около семидесяти. Почти все это время он провел во сне. Да, его тело старело не так быстро, как в нормальном состоянии, и все же оно старело, и теперь выглядело лет на пятьдесят.

После столь долгих поисков мы нашли живого человека. И он оказался юношей в теле старика.

На записи сохранился долгий кусок тишины, нарушаемой лишь едва слышимым гудением медицинских роботов.

– И что ты теперь думаешь, Хант? – голос Командор звучит странно. Тогда я списал это на остаточное действие медицинских препаратов в моем организме. Сейчас же знаю, что это говорила не ледяная Командор Чанг, скрытая за номенклатурным панцирем мундира, а моя Абигейл – человек, способный чувствовать. И испытывать боль.

– Я пока не знаю, что думать, Командор… Кажется, новость не самая веселая.

– Многие решат, что это конец надежды.

– Наверняка.

– А ты?

– Нет… Мы нашли живого человека. Разве это может быть концом надежды? Просто, это еще одна не самая веселая новость. Надежда человечества выживала и в худших условиях. Но паренька жалко.

– Мы нашли старика с интеллектом подростка. Какая-то… хреновая ирония.

– Ну и что? Если вдуматься, все человечество не что иное, как старик с интеллектом подростка. Послушайте, Командор, к черту нытиков. Всегда найдутся ущербные люди, которым только дай возможность потерять надежду и начать себя жалеть. Я сам был таким несколько суток назад, когда валялся пьяный около вашей каюты. Мы все-таки нашли живого человека. Вот что по-настоящему важно. А значит – надо искать дальше. И рано или поздно мы найдем других. Мы найдем всех.

– Сможешь написать об этом так же, как говоришь?

– Не знаю. Я постараюсь.

– Тогда старайся лучше, Хант. Потому что мертвая надежда – плохой товар. Ты был здесь все это время. И отвечать тебе так же, как и всем остальным.

Бета-Массачусетс, планета-университет

«В.Л.О.Б.» сохранил потомкам историю борцов за право на смех. Последнему году обучения посвящена глава «Resistance» и она феерична. Там все, хотите подробностей – купите или украдите книгу. А я не могу вспоминать тот период без щемящей боли. И зеленой зависти к самому себе, который был лучше, потому что был моложе. Мы гуляли по натянутому над пропастью канату, пьяные, обдолбанные, заставлявшие копов крутиться юлой, но так и не пойманные. Шаг вправо, шаг влево, и нашими мозгами перекрасили бы кунги ближайшего автозака. Понятия не имею, как мы удержались. Особенно, когда после ряда проделок кто-то из серых костюмов составил рапорт, в котором значится, что на территории студенческого города Беты-Массачусетс предположительно действует хорошо-организованная террористическая организация, ставящая перед собой целью дестабилизацию общественного порядка и подрыв авторитета сил правопорядка. Насчет терроризма, это было конечно, слишком, а вот насчет подрыва авторитета, тут пиджак попал в самую точку. Именно этим мы и занимались. Мы хотели, чтобы все увидели, как эти свиньи смешны. «В.Л.О.Б.» не даст мне соврать, у нас частенько получалось, и эхо наших выходок разносилось по всей галактике. Как же нас не приняли? У меня только один ответ на этот вопрос. Мы были везучими ублюдками.

Но я хочу рассказать о другом. О том, что не вошло в «Великую Летопись Огненного Братства». Отчасти, потому что финал был не то чтобы веселым, а отчасти – потому, что брат Дьякон был в тот момент в тотальной отключке и спорил на наркоманском волапюке с уродливым кактусом на подоконнике космопорта.

Мы только что получили свои дипломы, устроили финальную подпольную пьянку и были, наконец, застуканы фашистами в полицейских мундирах. После тщательного обыска с применением – внимание! – военных дронов (а тогда это было нормальной практикой в студенческих городках) они смогли отыскать тайник, в котором мы хранили самогонный аппарат. Только чудом там уже не оставалось наркотиков. И, слава Богу, украденные пропуска, украденная полицейская форма, накопители с компрометирующими фотками на половину ублюдков в скучных костюмах и прочие пиратские сокровища, а так же вся коллекция порнографии и так называемой экстремистской литературы были зарыты во дворе братства и их не нашли. Представляю, на сколько бы все это потянуло.

Собственно, на этом история моей Сигмы и закончилась. Братство расформировали. Но, поскольку официально мы не выдвигали громких политических требований, а всего лишь нарушили дисциплинарный устав Университета, к тому же, будучи уже его официальными выпускниками, нас посчитали просто хулиганьем, и поторопились вышвырнуть с планеты, не дожидаясь выпускного бала. Последнее особенно огорчало, поскольку мы заготовили немало кислоты, которую намеревались во время бала влить в пунш.

И вот мы стояли у дверей аэропорта, а приставленный к нам на всякий случай незаметный человек тщательно разглядывал нас из-под идиотской шляпы и делал вид, что он просто прогуливается на ледяном ветру в пять часов утра у черта на куличках. Брат Дьякон, наговорившись с кактусом, дремал на асфальте, в обнимку с консолью, хранящей скрижали с нашими подвигами. Ледяной ветер заставлял нас дрожать. А небо было мрачным и не обещало ничего хорошего.

– Вы можете поверить, что все закончилось? – тихо спросил тогда Молчащая Сова.

– Не думаю, что все закончилось, – ответил мудрый Ревущий Медведь. – Просто стало другим. С этой самой минуты мы стали взрослыми, чуваки.

– Ну, – скорее из принципа возразил я, – мы еще кое-что можем и кое-что сделаем. Мы же не старики. Нам всего по 22 года!

– Сделаем, это точно, – кивнул Ревущий Медведь, – но вот можем ли… Могут они, – он кивнул на притихший студенческий городок, – они сила, топливо. А мы всего лишь поршни. Если смогут они, сделаем и мы. А если нет… Вот в чем фишка, парни. Вот в чем гребанная правда.

Сигнал о посадке прервал наш разговор, и мы отправились туда, где играли совсем по другим правилам. Довольно скучным, кстати. А, как известно, какие правила, такая и игра.

Конечно, Ревущий Медведь здорово перегнул тогда палку. 22 года это далеко не тот возраст, когда все уже позади. А если все называть своими именами, то это был обычный пафосный поклон юношескому максимализму, алкоголю в крови и, пожалуй, общей атмосфере момента.

Но эти его слова глубоко запали мне в мозг, и правды в них больше, чем во всем, что я успел написать в своих блогах. Как ни крути, а люди, играющие в веселую игру молодости, у которой порою и вовсе отсутствуют правила, это мотор нашей кашляющей машинки и те самые досадные вещества, которые порою начисто парализуют тормоза, заставляя ее лететь на всех парах в будущее. А все остальные – это только ржавый корпус, просиженные кресла и грязные лобовые стекла. Короче, все, что на виду, но при этом не имеет никакого отношения к движению.

Бахрейн, провинциальная планета, мой дом

Старик Бахрейн гневался двое суток. Это не рекорд, но когда он, наконец, заткнулся, и я смог выбраться наружу, мой дом напоминал черепаху, зарывшуюся в песок и забывшую, как ходить. После 48 часов бури, тишина звенела. И я с удовольствием выпустил последние патроны в желтый от еще не осевший пыли небосклон. А потом мой старенький «Линкольн Оверграунд», прочихавшись, потащил меня в сторону аэропорта, потому что моя консоль приказала долго жить. То ли обнюхалась желтой пыли, то ли я напрасно в припадке клаустрофобии, когда вдруг стало казаться, что заточение уже никогда не кончится, а алкоголь напротив, заканчивался куда скорее ожидаемого, пытался выйти на сервер Министерства Чрезвычайных Ситуаций и вызвать спасателей для собственной эвакуации. Короче, черт его знает, что произошло, но консоль укрылась синим экраном смерти, который вместе с политикой, деньгами, отсутствием вкуса и прочими ненужными вещами человечество приволокло с собой на другой конец вселенной. Как говорил когда-то мой друг Ревущий Медведь: «Скажи мне, какие у людей ценности, и я скажу, стоит ли об этих людях говорить».

Так вот, мой старенький «Линкольн Оверграунд» потащил меня в сторону космопорта, и автоматические нефтяные вышки кивали мне вслед. Воздух постепенно светлел, я почти перестал затравленно оглядывать горизонт в поисках корабля МЧС. Впереди вырастал из барханов оазис Лейла и ослепительно сияющий солнечными батареями. В моем багажнике в этот раз ничего не было, а в бардачке громыхала пустая на две трети фляга водки, да в зубах медленно тлел косячок с Нью-Гемпшира, просто чтобы расслабиться. За спиной лениво катилось к горизонту солнце, и, в общем, я ничего особенного не ждал в этот день.

В космопорте было безлюдно, как в музее, из которого только что выкрали все экспонаты, кроме банкомата, нескольких эргономических кресел, от которых всегда болит спина и двух-трех нефтяников, не выспавшихся, не приветливых и кажется ищущих повода навалять какому-нибудь идиоту в гавайской рубашке, пижонской панаме и очках. Так что я нырнул в коридор, где, помимо прочего, располагался единственный офис моего консольного оператора. Парнишка лет 20, обладающий выдающейся россыпью вулканических прыщей, в течении пяти минут вскрыл мою консоль, пропылесосил изнутри и собрала обратно, после чего та заработала снова. И тут же посыпались письма и сообщения о пропущенных звонках.

Звонил с Джетро-Талла Ревущий Медведь. Звонил из Коммуны Трехтысячников Молчащая Сова. Написал мой агент, интересуясь, действительно ли существует рукопись этой самой книги, или я снова написал ему, находясь в неадекватном состоянии. Прислал короткое и гневное письмо другой мой агент, требуя новую статью и выделяя болдом, подчеркивая, и заставляя коситься буквы в слове «DEADLINE». Звонили и писали друзья, знакомые, репортеры, которые любят брать интервью у репортеров, какие-то чуваки из консольных таблоидов, умоляя дать им эксклюзив о полете с Дальней Разведкой, Радикальные Кто-то там, обещая взорвать меня и мой дворец (клянусь, там было слово «дворец»), какие-то парни с какой-то киностудии чтобы обсудить какой-то фильм, и еще примерно 20–30 человек, которые выяснили, что моя задница больше не болтается по дальним просторам вселенной, а благополучно вернулась домой. Я удалил к чертовой матери все это барахло, оставив только упоминания о звонках Ревущего Медведя и Молчащей Совы, и направился было в обратный путь, когда консоль выкрикнула прокуренным голосом Дэны Фучс ее коронное «Look Out!», сообщая о том, что пришло еще одно письмо. Я автоматически бросил взгляд на экран и увидел имя Абигейл.

Знаете, с тех пор, как в болоте Сайгона мне пришлось два часа проторчать на противопехотной мине, я ни разу не чувствовал, что вот, настал тот самый момент, когда, похоже, решается моя судьба.

И вот оно снова накатило.

Помню, однажды, на встрече со студентами меня спросили: «Есть ли правила в той игре, которую играет Том Хант?» Я был гораздо моложе и сказал: «Да, конечно. Их три. Первое – игрок никогда не доверяет копам и взрослым. Второе – игрок как можно дольше остается молодыми. И третье, как бы пошло и наивно это не звучало, – игрок верит в любовь, потому что, если честно, все остальное в этом мире не достойно веры игрока».

Но прошли годы, и я сам стал до судорог взрослым. Моя молодость далеко позади. И все что осталось, это чертова любовь, настолько хрупкая и невесомая, что легко уместилась в нескольких фотонах консольного письма. И я, как тот сошедший с ума физик на флагмане разведки, как никогда четко понимаю, что в этой проклятой вселенной любое событие одновременно может случиться и не случиться.

А потом я подумал, да какого черта, и открыл письмо.

[1]

Примечания

1

«Искушение Жан-Клода Кили», Хантер Томпсон

Content

Руслан Галеев
Трансгалактический Моджо-тайп

Пролог

Примечания