Руслан Галеев

Трилогия Иводзимы

I. Все вечеринки вчерашнего дня

«… и кто не был записан в книге жизни, тот был брошен в озеро огненное…»

Откровение Иоанна Богослова, 20:15

1. Шанти

Она взяла за правило завтракать в небольшом баре с видом на Барабан. Не потому, что нравилось. Меню здесь ограничивалось списком из 15 блюд, да еще тремя вариантами кофе: американо, двойной американо, и американо супер в пол-литровой кружке. В то время, как каждое из двух меню того же «Гуми» с трудом умещалось на сорока страницах, и менялось раз в месяц. Да и в плане контингента «Гуми» был интереснее. Не говоря уже о таких приятных вещах, как видео-консоль в пол стены, правильная музыка и прочее.

И все же, по утрам Шанти приходила в бар «Под Барабаном», заказывала чашку американо, кусок шоколадного чизкейка, закуривала первую утреннюю сигарету и начинала слушать. Такая у нее была работа: слушать, сопоставлять, анализировать. «Специалист Департамента Безопасности по общественным алгоритмам и информационной политике, планета Иводзима» – так это значилось в официальном реестре. Но суть ее работы намного точнее передавало негласное прозвище, которое приклеилось к людям ее профессии в Департаменте. «Слухач». Шанти была «слухачом».

Синдзюко, рукотворное солнце Иводзимы, все еще не взошло из-за горизонта искусственной планеты. Косые лучи цвета свежевыжатого грейпфрутового сока превращали видимый из витринного окна пейзаж в примитивную, но довольно милую стилизацию под нечеткую гамму ранних цветных фильмов. Все цвета казались ярче обычного, и в тоже время словно переставали быть самими собой. Не как алое пятно флага на броненосце «Потемкине», конечно, не так нарочито. Наоборот, мягко, ненавязчиво. И сквозь эту сепию особенно четко становился виден Барабан – гигантский атмосферный ассемблер, сердце планеты, создающий атмосферу, магнитное поле, гоняющий воду по внутренним резервуарам бывшей военной базы. Шанти понятия не имела, как работает эта махина, но она и не хотела знать. Ее вполне устраивала магия непознанного, но такого несокрушимого и реального, магия этого не прекращающегося вращения там, за границами атмосферы. Барабан…

Да, это была приятная вторая причина. Потому что первая ей не очень нравилась.

Именно здесь, в баре «Под Барабаном», встречалась идущая с работы ночная смена обслуживающего персонала очистительных сооружений, с дневной сменой, идущей в обратном направлении. Тут обсуждались новости службы, рождались сплетни, создавались тенденции, и тормозящие потоки. Именно в этом баре решались самые глобальные вопросы унитарной части общества, объединенной профессиональными интересами, географической привязкой и распределением относительно финансовых потоков. Говоря человеческим языком, людей, работающих в одном департаменте, и там же получающих деньги. А ей требовалось быть в курсе происходящего, и уметь оперативно реагировать на изменения настроений среди работников Службы очистных сооружений.

– Ты учти, – сказал на распределении куратор Шанти, толстый и постоянно потеющий тип по имени Гонта, – это очень серьезные парни. Случись чего, им утопить планету в говне – раз плюнуть.

И Шанти учитывала. Когда писала отчеты, и предлагала выделить внеочередную премию, или уволить того или иного сотрудника. Когда решала, стоит ли увеличивать объем работ на том или ином участке. Когда требовала продвижения по карьерной лестнице того или иного работяги. В каком-то смысле жизнь этих людей была в ее руках. А бар «Под Барабаном» в том же самом смысле был ее рабочим местом.

Шанти сидела спиной к залу. Ее работа не требовала визуального контакта. А то, что происходило за витринным окном – требовало. Наступало то странное время, когда сепия античного кинематографа меняла кожу, начинала обновляться, прикидываться сегодняшним днем. Сначала почти не заметно, особенно если не знаешь, куда смотреть.

Бросив прощальный взгляд на молотящий космическое ничто мегалит Барабана, она переключила внимание на одну из абстрактных скульптур Брабека. Два блока из спрессованного мусора, поставленных на ось гигантской шестеренки, и увенчанных крыльями списанной в утиль авиетки. Неясная, скорее механическая гармония в сопоставлении случайных объектов. Что-то одновременно от Шагала и Гигера, но пропитанное очевидным гением автора, оригинальным видением, собственной логикой. Эту скульптуру создавал гений, обладающий способностью совмещения разрозненного в единое.

Там, прямо под крыльями авиетки, между мусорными блоками и жерновом, каждое утро начинает умирать сепия и проступают современные цвета консольного кинематографа. Настолько реалистичного, что порой до зубовного скрежета хочется, чтобы тебя обманули.

Все внимание Шанти сосредоточено на этом волшебном превращении. Это – непрофессионально, но ей плевать. Глаза начинают болеть, потому что Шанти почти не моргает, боясь пропустить кульминационную точку, после которой начнется просто день. Ее кофе остыл, по щеке покатилась первая слеза. Глаза щиплет почти невыносимо. И все же она дожидается. На торцах скульптурных крыльев вспыхивают два ярких солнечных зайчика, стремительно разрастаются в ослепительные боке, замирают. А потом над границей платформы показывается огненная шапка искусственного солнца.

2. Игги и Маша

На Свалке этим утром не протолкнуться. Тут и малазийцы приперлись со своим мусором, и Костас с братьями приволокли какую-то бандуру (с виду, так просто кусок одного из технических блоков с необжитых уровней планеты, и возможно, так оно и есть), и Мама Чоя уже разложилась на кусках пластика: старые печатные платы, какие-то механизмы с циферблатами, шлейфы проводов. Но это не главное, только не сегодня. Хабарщики, бродят мимо лотков с отсутствующими взглядами, и видно, что покупать сейчас, в эту конкретную минуту они ничего не станут. И торгаши это понимают. И самое главное, что это понимает Игги.

Игги – охранник, ему ловить настроение толпы положено, это вроде как его профессиональная обязанность. Только сегодня и ловить-то нечего. Да и если вдуматься, какой он сегодня охранник? Он такой же, как и остальные, просто зритель, нетерпеливо переминающийся с ноги на ногу, в ожидании Дезертиров.

Только что вставшее солнце как будто спотыкается о грязные, сроду не мытые куски пластика, вставленные в окна. Интересно, думает Игги, они когда-нибудь были прозрачными? Наверное, много лет назад, когда это была не планета, а военная база. Да и то вряд ли. Надо бы попросить Марту открыть эти проклятые окна, думает Игги, и не двигается с места.

Пространство бывшего ремонтного цеха все наполняется и наполняется хабарщиками. Стены из полиуглеродного сплава, не выпускают наружу ни звука, так что весь он концентрируется здесь, под сводчатым потолком.

Грохочет дюралевая лестница, и в каморку к Игги поднимается Мэри. Вообще-то ее зовут Маша, но у Игги всегда были проблемы с произнесением русских имен, а Мэри, это вроде ОК, и она нормально воспринимает.

– Эй, Игги, что слышно? – спрашивает Мэри, вытягивая из выреза топа пачку сигарет.

– Пока тихо. Может и не придут?

– Придут, – уверенно кивает Мэри и прикуривает от протянутой им зажигалки.

– Это понятно, – соглашается Игги, и что бы перестать пялиться на то место, куда Мери возвращает пачку, пялится в мониторы.

Их девять, но картинка на них такая, что оставляет массу пространства для воображения. Камеры, установленные под сводами ангара, не протирали несколько месяцев, а не меняли несколько лет. Еще немного, думает Игги, и их можно будет смело продавать с прочим хламом антикварам-технофетишистам.

– Я вздремну пол часика, – говорит Мэри, закидывая ноги на третий, пустой стул, у которого пластик совсем растрескался, и уже никакой скотч не спасает.

У Мэри полугодовалый сын, так что иногда она здорово не высыпается.

Игги замечает, что едва прикуренная сигарета так и дымится в пепельнице, берет ее и делает глубокую затяжку.

Народ по-прежнему бродит между перегородок из спрессованного мусора, неуверенно оглядывается, прислушивается. Игги и самому хочется туда, вниз, он же тоже не железный, он тоже ждет. Но Мэри уснула, а бросать ее одну как-то не хорошо.

Так проходит несколько минут, и сигарета превращается в столбик пепла, а потом проходит еще столько же времени. И даже чертовски грязные линзы камер наблюдения оказываются способны передать, как внезапно изменяется настроение толпы, ее движения, обретая осмысленность. Игги трогает Мэри за плечо.

– Мэри… Просыпайся. Они пришли.

Он падает на колени и торопливо распахивает люк будки. Тут же рядом плюхается Мэри, он чувствует тепло ее плеча.

По центральному коридору, там, внизу, двигаются три мощные угловатые фигуры. Дезертиры, механические солдаты, которые много лет назад отказались выполнить приказ. Они шли, и каждый их шаг отдавался грохотом, когда огромные металлические ступни касались пола.

– Какие страшные, – шепчет Мэри. – А ты веришь, что они когда-то были людьми?

– Не знаю, – шепчет Игги, – наверное, верю.

Когда трое Дезертиров проходят мимо, Игги удается различить их ношу, то, что когда-то было одним из них. Это – похороны. Каждый раз, когда умирал кто-то из Дезертиров, другие приносили его на Свалку, оставляли на растерзание старьевщикам, и уходили. Они ничего не брали взамен, никогда ничего не говорили, Игги вообще сомневался, что они способны общаться с людьми.

Однако в этот раз что-то было не так. Иначе. И Игги, который проработал на Свалке почти семь лет, почувствовал это сразу.

– Ты заметил, кого они несут? – прошептала Мэри в самое ухо Игги.

– Последний генерал, – медленно кивнул Игги. – Таких больше нет.

– И не будет, – сказала Мэри, просовывая ногу в люк. Дюралевая лестница загрохотала, но никто не обратил на это внимания.

3. Брабек и Тако

– Тот, кто задумал этот шедевр, умер около тысячи лет назад, – рассказывает Брабек. – кусок стекла зажали в эту струбцину, а позже спрятали скульптуру в бомбоубежище.

– Эта струбцина из пластика, – говорит Тако, – тысячу лет назад о нем и знать не знали. Да и бомбоубежищ тогда еще не было, приятель.

– Люди не знали, – веско замечает Брабек, – у людей не было. Но тот, кто сделал это – не был человеком.

Тако стоит у… как это назвать? Ну, вроде как, лужа, только она из мутного такого стекла. Ничего особенного с точки зрения физики, ведь стекло, это жидкость, так? Жидкость – течет, верно? Конечно, поразительно, что ему потребовалось больше тысячи лет, чтоб из статичной – и вполне прагматичной – штуки превратиться в лужу. Но это, если принять весьма сомнительную теорию Брабека. А принимать ее Тако не собирался. Во-первых, потому что куда логичнее предположить, что кто-то создал условия, необходимые для образования стеклянной лужи в краткие сроки, нежели согласиться с теорией о принадлежности этого мутного артефакта инопланетной цивилизации. А во-вторых, у Брабека с утра зрачки чуть не во весь глаз, а значит, парень уже успел чем-то закинуться, верно-нет?

– Ты уже успел чем-то закинуться, приятель, я угадал?

– Самую малость, – пожимает плечами Брабек, – для старта.

– Ясно, – Тако бросает последний взгляд на голограмму и решительно идет к двери. – Мы не станем это покупать, Брабек, сечешь? Я свои бабки на это не выкину.

– Не будь таким скупердяем, Тако! – тут же начинает ныть Брабек. – И куда тебя понесло, давай обсудим…

– Я иду работать, Брабек. Забудь об этом дерьме, ок?

Тако чуть ли не бегом поднимается по лестнице из подвала скульптора. Надо сделать глоток свежего воздуха, понятно? Нормального воздуха, без примеси наркотиков и без слетающего с катушек Брабека. И то, что они братья по духу, ничего не меняет. Метамфетамин, нашпигованный нано-курьерами, разносящими его по всему организму, давным-давно прибрал и душу, и разум брата. Так что к черту, ясно?

4. Шанти

– Я достану тебе эту штуку, нет вопросов, но деньги мне нужны вперед.

– Мы так не договаривались.

– А теперь договоримся. Потому что в отличие от тебя, я рискую своей шеей по полной программе, Чилаго.

Шанти как раз собиралась уходить из бара, когда вживленные в височные доли сенсоры выхватили из общего гвалта эти два голоса. Она осталась за столиком, и рука потянулась к пачке. Многовато никотина для одного утра… Шанти помяла сигарету, и невзначай обернувшись, сориентировалась, из-за какого столика доносятся голоса. Один она узнала сразу, покупателем был Иероним Хайек, по прозвищу Чилаго, старшина одной из ремонтных бригад. В его досье сказано, что он излишне импульсивен и склонен к анархическим взглядам. Само по себе это не значило ничего, но Шанти давно взяла этого парня на заметку. Рефлексы «слухача». Что-то было в этом Чилаго, что-то, сулящее неприятности. Ну а со временем она выяснила через парня, с которым вроде как встречалась (это сложно), что у Чилаго непонятный, но прочный авторитет среди деловых людей.

А вот продавец ей был незнаком. Шанти достала вторую зажигалку, и прикурила, сфотографировав незнакомца встроенной микрокамерой. Допотопная игрушка, без которой в ее профессии никак. Любые дополнительно усиленные сенсоры в ее голове убьют тонкую восприимчивость аудиосенсоров. Приходится работать по старинке.

– Ты мне заканчивай тут орбиту наматывать, – ворчит Чилаго, – договор был 50 на 50. Никаких 100 % вперед.

– Договор у тебя с твоим дзайбацу, приятель, – как ни в чем небывало, отвечает продавец. – А я – частное лицо. И для меня такая штука, как форс-мажор, важнее всего остального. А твой заказ – натуральный форс-мажор, потому что ежели меня накроют с этой приблудой, мне конец, приятель. Вкуриваешь?

Они спорят приглушенными голосами, и если бы не аудиосенсоры, Шанти ни слова не смогла бы разобрать в общем гаме. Это место и это время – идеальные условия для разговора, который не должен быть услышан.

– Ты пойми, – уже чуть ли не шепотом убеждает Чилаго продавец, – это же армейская вещь, за такое выселяют с дзайбацу без определенных частей организма. 100 % предоплаты, только так, приятель, только так.

Чилаго молчит. Долго, так что Шанти начинает сомневаться, а будет ли вообще у этого разговора продолжение. Но вот он что-то двигает по столешнице – пустую кофейную чашку? – и отвечает:

– У меня сейчас нет таких денег.

– Я могу подождать, – заверяет громадного латиноса продавец. – И ты, приятель, тоже можешь. Десять лет ждал, от пары недель ничего не изменится. Ладно…

Звук отодвигаемого стула. Шанти оборачивается, подает знак официанту. Лысый, весь какой-то неприятно морщинистый, смахивающий на египетскую кошку продавец стремительно идет между столиками. Черный фибер-нейлон куртки засален так, что надпись на спине – «Универсум Инд.» – едва читается.

К столику Шанти подходит официант с чип-сканером, Шанти улыбается и протягивает ему запястье. Официант сканирует невидимую глазу метку. Где-то на втором уровне планеты с одного сервера на другой перекочевывают биткоины Шанти.

Чилаго остается сидеть, поставив огромные локти на столешницу. Кофейные чашечки кажутся деталями игрушечного набора рядом с этими двумя монолитами мускулатуры. Лицо Чилаго такое мрачное, что само по себе способно вызвать непогоду.

Чего так ждал этот человек в течение десяти лет? И что ему передадут через две недели? И главное, как сказал продавец – «армейская вещь»?

Двери из полупрозрачного пластика разъезжаются перед ней. Шанти подставляет лицо солнцу, автоматически расстегивая молнию своего анорака. Легкий прохладный ветер приятно холодит кожу шеи, на мгновение врывается в густую копнуть черных волос. Шанти чувствует, и на этот раз никакими усиленными рецепторами не объяснить пришедшее понимание, что на ближайшее время это последнее спокойное утро. Как минимум на две недели. Она поворачивается и идет к станции фуникулера. Планета вокруг нее кружится, набирая темп для грядущего дня, а над планетой кружится гигантский Барабан ассемблера и искусственное солнце Синдзюко.

5. Тако и Чилаго

Тако пахал до полудня, сечешь? Лично проверяя работу наборщиков, красильных миксеров, печатных станков. Идея издавать настоящую бумажную газету еще год назад казалась полным бредом даже ему самому. Но поэтому он за нее и взялся, верно? Век, когда само понятие передачи информации путем печати ее на одноразовом, ненадежном источнике, нарушает саму логику обращения с информацией, газета перестает быть самой собой, и превращается в арт-объект, в произведение искусства. Поэтому Тако и не поднимает тираж. Следишь за мыслью? Тако поднимает цену. И никакой подписки. Рано или поздно мода на «Иводзима-калт» пройдет, это Тако понимает. Так что он просто печет пироги, пока печь горячая, да? Но это так же значит, что каждый пирожок должен быть самого высшего сорта. Единственное, от чего Тако пришлось отказаться, это собственно от натуральной бумаги. Эко-контроль дзайбацу наотрез отказался выдавать такое разрешение. Приходится использовать очень тонкие листы пластика из спрессованного мусора. Тако даже собственный пресс купить пришлось. Но все это с лихвой окупилось, и теперь «Иводзима-калт» работала исключительно в плюс. Следишь за мыслью? Все это значит только одно. Тако следовало лично отслеживать весь процесс от набора до печати. И он отслеживал, каждый божий день, кроме субботы. Пренебрегать шаббатом Тако не мог при всем желании, и без того не просто быть Новым Израильтянином с именем Такеши и фамилией Тераучи. Не то чтобы Тако был таким ярым верующим, не думай, но береженного Бог бережет, и все такое.

Когда огромные, антикварные, напольные часы пробили полдень, Тако позволил себе расслабиться. Протирая руки технической ветошью, он поднялся по принципиально скрипящей лестнице (за этот «особый, теплый скрип» пришлось неплохо раскошелиться) из цокольного этажа, где располагалась типография. С этим самым цокольным этажом тоже ничего не поделаешь, маркетинговые исследования показали, что все поголовно убеждены, будто типография должна находиться в подвале. Слушай, откуда они это взяли, а? Кто из них застал хоть одну действующую типографию? Но – и это Тако осознавал – закрывать глаза на такие вещи нельзя. Он и так сидел на пол этажа выше положенного.

Пройдя узкой улочкой, зажатой между двух производственных зданий к людной как обычно в это время суток площади Гагарина, Тако остановился у автоматического киоска купить жевательной резинки. Ничего особенного, понимаешь? Просто баблгам. Кто ж мог знать…

Там-то на его плечо и легла увесистая ладонь. Легла вроде мягко, но в тоже время так, что с места не двинешься.

– Тако-сан… Как приятно видеть вас в добром здравии.

Судорожно сглотнув внезапно пересохшим горлом, Тако обернулся. Гигант Чилаго был таким огромным, что вокруг стало ощутимо темнее. Но дело не в этом, сечешь? Темно стало на душе у Тако. Потому что торчал Тако этому латиносу серьезную сумму.

– Чилаго? Ты напугал меня, приятель. Нельзя так пугать, ок? – заговорил Тако, пытаясь сохранить видимость уверенности. В конце концов, до оговоренного срока выплаты оставалось еще больше полугода.

– Тако-сан, – внезапно перестав улыбаться, сказал Чилаго, – обстоятельства сложились так, что я вынужден пересмотреть наш контракт.

6. Игги и Маша

Народ в этот день начал расходиться рано. Не было еще четырех, когда первые торговцы принялись складывать товар в сейф-ботов. Мэри называла это – «четверг после карнавала». Игги несколько раз собирался спросить, почему, да как-то все из головы вылетало. Спустившись из будки, Игги отправился на регулярный обход.

От тела Дезертира – можно интересно называть это телом? – уже ничего не осталось. Только разве мокрые пятна на бетонном полу, там, где пролился физраствор, заменяющий Дезертирам кровь. Игги старался не смотреть на эти пятна. Настоящая кровь или искусственная – какая, по сути, разница.

Глядя в сторону упаковочных столов, Игги пошел по западному проходу.

Он бы и не заметил этой штуки, не отвернись от пятен. Цилиндр, размером с мизинец, металлический, того особенного цвета, по которому сразу угадывалась часть организма Дезертира. Песок после дождя, так говорила Мэри. Мокрый песок Игги помнил. Там, на Новой Англии, до эвакуации, они жили недалеко от реки. Темза называлась. Берега там, в основном, были каменистые, но песок тоже попадался.

Оглянувшись и поняв, что никто из занятых сборами торговцев за ним не наблюдает, Игги с деланной скукой двинулся к упаковочным столам. Наверное, когда барахольщики терзали мертвого Дезертира, этот цилиндр откатился сюда. А днем около упаковочных столов всегда толкучка, потому что их мало и на всех не хватает. Скорее всего, кто-то нечаянно запнул цилиндр под стол и не заметил.

Вообще-то, Игги никогда не стремился обладать чем-нибудь этаким. За три года насмотрелся так, что уж тошно от всей этой рухляди. Но эта тусклая штука под упаковочным столом, было в ней что-то такое, от чего Игги стало вдруг чертовски грустно. А в голове закрутились дурацкие мыслишки, типа того, что рано или поздно каждого запнут под его собственный упаковочный стол, а вокруг будут только пятна искусственной крови и барыги, перекладывающие хабар в желудки сейф-ботов. И никто даже взгляда не бросит. Короче, совсем какие-то нехарактерные мыслишки. Игги присел, словно для того, чтобы перетянуть фибро-нейлоновые крепления ботинок. А когда поднялся снова, цилиндр цвета песка под дождем лежал в набедренном кармане форменных брюк. Вот и все, а что и зачем, с этим Игги разберется дома, после смены.

– Эй, напарник, – зазвучал в наушнике пересыпанный статикой голос Мэри. – С каких это пор ты заделался хабарщиком?

Игги завертел головой, потом догадался посмотреть наверх. Мэри ухмылялась с узкого технического балкона прямо над ним.

– Да расслабься ты, Игги, мне все равно…

– Это от генерала Дезертиров, – внезапно для себя признался Игги. – Деталь. Закатилась под стол.

– Ясно, – сказала Мэри, – тогда лети на всех парах к братьям Костас. Им сегодня мало досталось, может и купят.

– Да нет, я не для того.

А для чего? Не рассказывать же Мэри о всех этих мыслишках. Она скажет, что Игги совсем спятил, и будет, черт ее побери, права.

– Ну, как знаешь, – сказала Мэри. – Но если ваше высочество не сильно заняты уборкой мусора, не могло бы оно притащить свою задницу сюда. Покажу тебе кое-что забавное.

Игги прошел дальше по коридору, до перекрестка западного прохода и короткого рукава, в котором обычно торговали древними печатными платами. За одним из прилавков имелась лестница, ведущая на технический балкон. Игги редко здесь бывал. В электричестве он ни черта не понимал, а если нужен был нормальный обзор сверху, то из окна их будки он был куда лучше. А вот Мэри частенько сюда залезала. Из-за вентиляции. Залезет, прикурит косячок, а дым и все запахи уходят в вентиляционную систему на потолке. Игги травку не любил, дурел с нее, сидит, смотрит в одну точку, и ни с места. А больше тут наверху делать было нечего.

Он подошел к Мэри, встал, облокотившись о ржавые перила. Подумал и вытащил сигарету. Сладковатый запах конопли был неприятен.

– Смотри, – сказала Мэри, – я тут, сколько сидела, а только сегодня заметила.

– Заметила что?

Игги знал, что Мэри употребляла только легкую коноплю, натуральный продукт, без всякой химии, но сейчас ему показалось, что напарницу накрыло крепче обычного. Уж больно серьезный, сосредоточенный у нее был видок.

– Проходы между барыгами, – сказала Мэри, – он как обратная латинская S.

– Ну да, – кивнул Игги, – и?

– А ты видел это видео, наша Иводзима с камер Барабана?

– Ну да… А… Понял.

Этот фильм показывали всем новоприбывшим на Ивадзиму. Игги видел его восемь лет назад, когда гигантский эвакуационный корабль приближался к планете. Мэри… Когда она прилетела? Три года назад? Ну вот, значит три. Да и по центральному телевидению его крутили частенько.

Если на Ивадзиму смотреть из космоса, с высоты ассемблера, то она будет как раз такая – будто обратная S. Только вот Игги бы и в голову не пришло сравнить привычный маршрут обхода рынка с планетой. Совсем не так у него мозги устроены. А вот Мэри умная девчонка. Да она и сама как-то сказала, что сделала в жизни только одну глупость, переспала с этим придурком, владельцем «Гуми».

– Здорово, – сказал Игги, – кивая вниз. Мне и в голову не приходило.

– Как думаешь, – непривычно тихо, совсем не в своей манере, спросила Мэри, – это случайно?

Игги пожал плечами. Если такие вещи и значили что-то, то уж точно не его мозгами это понимать.

– Тебе домой не пора, напарница?

– Наташа сегодня до семи, – все так же глядя вниз, ответила Мэри. – Но вообще-то было бы не плохо срулить пораньше. Прикроешь?

Игги знал, что Наташа – это сиделка, которая сидела с ребенком Мэри. Ее имя тоже было нереально произнести так, как произносила его Мэри.

7. Тако и Чилаго

Год назад, когда Тако затеял свой бизнес с типографией, на него наехали. На полном серьезе, следишь за мыслью? Тогда этот район держали парни Кико, так? Вот они и наехали. Думали, богатый япошка приехал. А этот япошка в гетто вырос, сечешь? Откуда богатство? Но они не поверили, и такую цену заломили, что на нее целый уровень можно купить. А Тако к тому времени уже кредит взял на аренду, и еще один на оборудование, и третий, от правительства на развитие малого бизнеса. Понимаешь? И попадал на выходе в такие долги! Он уж и не знал что делать, хоть на необжитые уровни убегать, или вообще с планеты. Но тут один человек подсказал обратиться к Чилаго.

А этот Чилаго, в нем обмануться – раз плюнуть. Выглядит как тупая деревенщина, сам огромный, глаза маленькие, нос картошкой, и похож на этого актера, который еще винодельни держал и который в креокамеру лег, а его неудачно разморозили. Ну, известная история, ты чо? Только этот – латинос, а тот француз был. Сечешь? А еще плечи – на каждое можно по Тако посадить. Кажется, у ботинка и того ума больше, так? А вот ни хрена не так. Тако позже навел кое-какие справки. Никто из мелких сошек не знал деталей прошлого Чилаго. Но среди местных серьезных людишек латинос был в непонятном авторитете. Говорили, захоти он, и мог бы сам серьезно держать тут все. Но он – не хотел. У него была какая-то цель, и, похоже, теневой контроль финансовых потоков одного из бизнес-кварталов Иводзимы казался ему чем-то незначительным. Это с одной стороны, сечешь? А с другой – работал этот Чилаго каким-то там техником в департаменте говноуборки, и вот это совсем сбивало с толку, но почему-то вызывало еще больше уважения. Короче, ума у этого парня было столько же, сколько мышечной ткани. То есть охренеть как много, понимаешь?

Чилаго тогда его выслушал, подумал, и назвал сумму. Тако честно признался, что денег у него таких пока нет. Их и правда, не было, сечешь? А этот громила и говорит, вроде как ладно, отдашь через год. Вроде как, ему не к спеху. Нормальные условия? Нормальные. Тако согласился. И с тех пор никто его не трогал. До сегодняшнего дня.

Чернокожий официант принес им по тарелке гуляша с кнедликами и по огромной кружке светлого пива. Они курили и молчали, пока он, мучительно неторопливо выставлял все это на стол.

– У нас был уговор, Чилаго, – прошептал Тако, когда они, наконец, остались одни.

– Так уж случилось, Тако-сан, я и сам не рад, – пожал плечами латинос. Но часть суммы мне понадобится в течение этой недели. А за форс-мажор я скощу остаток долга вдвое.

Тако помолчал, гоняя вилкой кусочки мяса. Потом спросил:

– Много?

– 50 кусков.

Официант снова проплыл в зоне слышимости, поменяв по пути их пепельницу на чистую.

– Не люблю это, – сказал Чилаго, глядя ему вслед.

– Понимаю, – кивнул Тако, – никто не любит нуждаться.

– Я про то, что этот хрен поменял нам пепельницу до того, как я докурил.

– А…

– И я не нуждаюсь, Тако-сан. У меня столько должников, что я никогда не стану нуждаться.

Что-то было в том, как Чилаго это сказал, что мгновенно заставило Тако мерзко вспотеть.

– Я соберу нужную сумму к послезавтра. Раньше не получиться.

– Меня это устраивает, – кивнул Чилаго, и вдавил сигарету в пластиковое донышко пепельницы. – Ты ешь гуляш, Тако-сан, тут его правильно делают. По настоящему.

– Чилаго, – неожиданно для себя сказал Тако, – я видел у тебя армейские татуировки. Такие делали себе ребята на Сайгоне. Но разве ты родился не после войны?

– После? – латинос как-то странно посмотрел на японца. – А ты думаешь, она кончилась, Тако-сан?

8. Шанти

Шанти перегнулась через Давида и потянула с тумбочки свою рубашку. Давид легонько куснул ее за руку.

– Хватит, – как можно решительнее сказала Шанти, – я и так опаздываю…

– Времени – вагон…

У него низкий, с едва заметной хрипотцой голос. К тому же это его грассирование… В других обстановке она бы после этих двух слов позволила веревки из себя вить, чем они, собственно, и занимались еще пять минут назад. Но им и правда пора разбегаться, и сам Давид это понимает. Датчики глушения, которые они поставили в номере отеля, могут привлечь ненужное внимание. И прежде всего их коллег по ДБ. Сексуальные отношения с коллегой… в их организации обычным увольнением такая история не кончается.

– Успеем кофе попить, – заметил Давид, глядя на часы.

– Так займитесь им, мсье Белль. Мне еще нужно вернуть на лицо все то, что вы с него слизали.

Давид усмехнулся так, что Шанти чуть не начала снова раздеваться, но в эту секунду запищал первый таймер. У них оставалось 15 минут.

– Так что у тебя на этого Чилаго, – возясь с консолью кофейного аппарата, спросил Давид.

– Пока ничего кроме подозрений в том, что он собирается купить нечто, что когда-то принадлежало армии.

– Нашей или Сайгонцам?

– Трудно сказать.

Давид обернулся.

– Серьезное обвинение, Шанти. Если ты заявишься с этим в СБ, а потом окажется, что ты ошиблась, твоей карьере конец.

– Понимаю. Поэтому и хотела сначала тебе рассказать. Но ты решил сначала меня раздеть.

Давид усмехнулся.

– Даже просто смотреть на тебя в одежде, уже извращение. Одежда тебе в принципе не идет, моя дорогая цейлонская принцесса… Но, если серьезно, ты не могла как-то не так понять? Неправильно услышать?

– Я могла, но он, – Шанти постучала себя пальцем по виску, – не мог. Я трижды переслушала файл с записью их разговора. Продавец очень четко сказал, что это что-то армейское.

Кофейный аппарат просигналил и выдвинул две парящие чашки. Давид перенес их на стол. Шанти закончила с макияжем и присоседилась к нему.

– А что конкретно сказал продавец?

– Что-то в том духе, что иметь дело с армейскими вещами опасно, и поэтому ему нужна полная предоплата, бла-бла-бла.

Давид отпил кофе, поморщился и отодвинул чашку.

– Горячо. Никак не научусь выставлять нормальную температуру… В принципе, продавец мог и не врать. А мог просто разводить твоего Чилаго. Правда, репутация у него серьезная… Но если за продавцом стоит кто-то реальный, то игра может оказаться серьезнее, чем мы думаем. О какой они говорили сумме?

Шанти пожала плечами.

– Они не называли. Но Чилаго сказал, что у него таких денег нет, и собрать их быстро не получиться.

– Значит, сумма серьезная. Merde…

Давид надолго задумался. Шанти встала, отключила глушилки, вернулась за стол. Золотой свет приближающегося к горизонту солнца вернул городу утраченную сепию, но теперь это была сепия старых фотографий, в ней хотелось замереть и не двигаться. Шанти попыталась мысленно сосчитать выкуренные за день сигареты, потом так же мысленно махнула рукой и потянулась к пачке Давида. Закурила, подумав о том, что ради зрелища пронизывающих сигаретный дым лучей закатного солнца, можно простить любой вред здоровью.

– Щекотливое дельце, – пробормотал, наконец, Давид. – Я бы не спешил сообщать о нем. Попаси пока этого Чилаго, послушай. Может, выплывет что-то конкретное. И да, пришли мне описание продавца. Попробую пробить его по нашей базе. Надо выяснить, что это за ублюдок.

– У меня есть фотография.

Когда Давид и Шанти выходили из мотеля – Давид через кухню, Шанти через центральную дверь, – Синдзюко уже наполовину скрылось за краем их уровня. Сквозь ставшую прозрачной атмосферную линзу снова хорошо был виден Барабан ассемблера. Приглядевшись, Шанти смогла различить даже две быстро двигавшиеся искорки рядом с ним. Челноки.

В звездной системе, где была построена военная база Иводзима, было семь планет. Совершенно непригодных к жизни и не поддающихся терраформированию, но очень богатых. Челноки возили с них ресурсы и просто грунт, четко выполняя семилетнюю программу превращения «Иводзимы» из искусственной планеты в просто планету. Шанти подумала, что семь лет, это не так уж много, и все, ради чего суетятся в космическом вакууме искорки, произойдет при ее жизни. По-крайней мере, в это очень хотелось верить.

9. Игги

Игги обесточил внутренние помещения рынка с собственной консоли, – пискнул модуль над воротами, сообщая об автоматическом включении сигнализации, – и медленно двинулся к станции фуникулеров. На Мусорной улице было непривычно безлюдно. За все эти годы Игги задержался так поздно первый раз. Сначала, чтоб посмотреть повтор матча между «Синими муравьями» и «Кусто». Дома видеомодуль так и валялся разобранный, все руки не доходили. А потом, когда матч уже закончился, Игги почему-то не пошел домой, а стал ходить по этим коридорам между пластиковыми кабинками торговцев, туда-сюда. Странно это было, идти тут и слышать собственные шаги. На рынке и в малолюдные дни стоит дикий гвалт, а тут – тишина. Ну, не совсем тишина, но звуки, которые здесь теперь жили, тоже были совсем непривычные. Жужжали под сводами ангара бесполезные камеры, меняя направление съемки, – как же забраться на такую верхотуру и протереть им линзы? – пищали датчики сан-эпидем службы, шуршал по своим делам старый бот-уборщик, похожий на учителя физики из новоанглийского детства Игги. Мистера Чарльза Марблдога. Он не попал в первую очередь эвакуации, не прошел по возрастному цензу, как и дед Игги. А второй очереди так и не случилось. Но Игги от этой мысли поторопился избавиться, не любил он об этом думать.

В общем, пробродил так Игги аж до десяти вечера, ни о чем особенно не думая. День видать такой выпал, все у него шло сегодня вроде и не плохо, но как-то странно, не так, как всегда.

Игги прошел до конца улицы, миновал бетонные отражатели, по самую верхушку расписанные флуоресцентными граффити, – вот кого надо нанять камеры помыть, этим засранцам любая высота нипочем, – и поднялся по эскалатору к вагонам.

На платформе трое подростков в одинаковых оранжевых комбинезонах из фибро-нейлона вяло перебрасывались мячом со смещенным центром тяжести. Рядом более молодой родственник Мистера Чарльза Марблдога, неприятно-полупрозрачный робот уборщик елозил по полу, пытаясь оттереть сделанную через трафарет надпись «Иисус небесный, иже, присно и во веки веков». Наверное, Иисусу не особенно понравилось бы, что по его имени ходят ногами, подумал Игги.

Всю дорогу Игги ехал в пустом вагоне. Лишь на станции «Марсово Поле» влетел миниатюрный квадрокоптер, прыснул на стену несколько незаконных рекламных объявлений и тот же выскочила обратно. Игги проводил его равнодушным взглядом.

Дома его ждал привычный бардак из разбросанных на обеденном столе запчастей видеомодуля, предметов гардероба, которые лежали где угодно, кроме гардероба, пустых бутылок из-под пива и боксов из ларька китайской кухни. От боксов ощутимо попахивало кислятиной. Игги уныло огляделся и стал раздеваться. Когда он снимал брюки, что-то выпало из карманов, ударилось об пол и укатилось под стол.

10. Шанти

На следующее утро Чилаго не появился «Под Барабаном». Шанти напрасно прождала почти до одиннадцати, делая вид, что увлеклась просмотром нового фильма на экране ручной консоли. Дважды она поднимала чувствительность височного сенсора до максимума, «обшаривая» прилегающие к бару улочки, но лишь заработала тупую боль в висках и слезящиеся глаза. Чилаго не пришел.

Ровно в одиннадцать консоль приняла сообщение от Давида, которому Шанти еще утром отправила снимок крысоподобного продавца.

«Анри Жемаль, кличка Москит, мой метасоотечественник, – писал Давид, – 42 года, на Ив-ме четыре года. До этого пять лет на Коконе-2. Специализируется на торговле запрещенным софтом, поиске информации, и кадровым вопросам для небольших криминальных группировок. Ни в чем, имеющем отношение к армейскому имуществу замечен не был, но всерьез его по этому направлению не разрабатывали. Адрес регистрации: платформа 4, улица Мишеля Монтеня, пансион „Икра“, номер 202. По словам управляющего пансионом, Жемаль не появлялся у себя как минимум неделю. Пока все».

Шанти расплатилась и вышла из бара. Небо в этот раз было припорошено подозрительной сыпью темных облаков. Шанти задрала рукав и вызвала на экран консоли расписание метеослужбы. Дождь обещали между 12-ю и 14-ю часами: метеорологи запускали новое оборудование, и более точного прогноза ждать не приходилось. Шанти постояла минуту в задумчивости, потом решительно пересекла площадь и вошла в стилизованные под плохо обработанный камень двери отеля «Последний из Могикан», где у ДБ имелся навеки зарезервированный номер. Как, впрочем, и в любом другом отеле города. Пока она шла через холл, молодой портье нагло разглядывал ее из-за стойки. Шанти догадалась, что с обратной стороны двери отеля прозрачные, и в утреннем косом свете ее платье из полишелка было почти прозрачным. Он решил, что я шлюха, поняла Шанти, и иду к своему клиенту. Ее это устраивало. Никто еще не умирал от похотливых взглядов.

Шанти поднялась на лифте до 4 этажа, прошла длинным, намеренно плохо освещенным коридором до номера 403, и приложила палец к считывателю замка.

В номере дежурил один из младших кураторов ее отдела, страдающий запущенной склонностью к полноте эстонец Вайлис.

– П-п-ривет, Ша-анти.

Вайлис ко всем своим недостаткам еще и здорово заикался, но на своем месте был незаменим. Никто так методично и тщательно не отрабатывал получаемые файлы.

– Привет, Вайл. Мне нужен именной штрих-код Департамента Очистных сооружений, комбинезон и навигатор по их внутренним помещениями.

– З-за-чем?

– Напиши – оперативная необходимость.

– Х-хорош-шо.

Ровно через сорок минут Шанти выходила из отеля в оранжевом комбинезоне и форменной бейсболке. Портье даже не посмотрел в ее сторону.

11. Игги

Игги проснулся поздно. Он понял это по тому, как свет бил в фиберглассовые окна в потолке, освещая неуютное холостяцкое жилище. Он купил эту однокомнатную конуру на год назад, по дешевке – из-за кухни, похожей на спичечный коробок и отсутствия окон в стенах. Впрочем, если бы они и были, толку-то. Многоквартирник окружали индустриальные пейзажи, при создании которых вопрос эстетики вообще не стоял: серый куб электростанции, пластиковый уродец кислородного нагнетателя, и похожий на потерпевший крушение космический корабль восточный блок батарей ассемблера. И посреди этого роскошества воткнулся архитектурным недоразумением многоквартирный комплекс, построенный из бетонных панелей, прошитых полиуглеродной сеткой. Дом выкрашен в ярко-желтый цвет, и одним из плюсов проживания в нем являлся тот факт, что изнутри не видно, как он выглядит снаружи.

Игги скинул одеяло, но вставать не торопился, и, наверное, пролежал бы так еще долго, но в боксах с китайской едой что-то явственно стухло. И очнувшееся от сонного оцепенения обоняние Игги поспешило сообщить хозяину о том, что воняло-то, в общем, невыносимо. Игги рывком поднялся, и как был, в трусах, принялся перетаскивать боксы к блоку утилизатора. Ну, казалось бы, чего проще: поел, выкинь бокс в жутковатую на вид пасть новенькой Машины по превращению чего угодно в прах. Этот прах можно сдавать в специальные пункты, позже его использовали в блоках из спрессованного мусора. Плохо ли? И пользу приносишь, и какая-никакая копеечку на счет падает. Но нет, боксы копились и копились, пока не грозили захватить все пространство квартиры, или пока в них не протухали объедки, как сегодня.

Скормив источник миазмов утилизатору, Игги так же решительно взялся за видео-модуль, который давно следовало собрать, но тут затрещал зумер ручной консоли.

– Ты там спишь что ли, напарник?

Игги в панике сосчитал смены, не перепутал ли он выходные. Вроде нет.

– Я уже проснулся, – ответил он после паузы. – Мэри, это ты?

– Да, камера на консоли сдохла. У кого ты заказываешь такое мощное белье?

Игги вспомнил, что все еще в трусах.

– Покупаю их в оптовом, – чувствуя себя полнейшим идиотом, ответил Игги. Он всегда нес какую-то чушь, когда говорил с Мэри.

– Какие планы на сегодня?

– Да так… Хотел собрать видеомодуль.

– Забей, напарник. Ровно в четыре хочу видеть твою задницу у себя. Мама забрала дочку на выходные, можем выпить не экономя.

– Ладно, – сказал Игги, – я приду.

Консоль погасла. Игги перевел взгляд на разобранный видео-модуль, потом опустил глаза и заметил под столом давешний цилиндр. Опять его потеряли, что за судьба? Игги поднял запчасть Дезертира, потер о простынь и поднес к глазам.

Красноватый металлический цилиндр длинною чуть больше мизинца Игги. Круглые бока совершенно гладкие, а на одном из торцов выдавленная надпись «AB Ivadzima, p#99665» и знак, вроде как круг в прямоугольнике. Что такое «AB» Игги догадался сразу – «Army Base». Со знаком тоже все более-менее понятно: под флагом восходящего солнца воевали многие подразделения войсковой группировки «ВОСТОК» армии Сайгона. Эта группировка состояла из людей, которые не считали себя коммунистами, но часть идей Сайгона поддерживали и встали на их сторону. Дед одноклассника Игги, к примеру, значился некоторое время в батальоне «КИКУДЖИРО» и носил шевроны с бело-красным знаком. Повоевать ему так, впрочем, и не пришлось. Дезертиры сделали свое дело.

Игги снова поднес цилиндр к глазам. Наверно, p# значит личный номер, но количество цифр уж больно маленькое. Время, проведенное на Свалке не прошло даром, и хотя Игги ничем таким не интересовался, кое-какая информация пробралась в его голову непрошенной. Например, он знал, что обычно персональный номер Дезертира состоял из трех тысяч символов, скрытых в полосках штрих-кода. А тут – каких-то шесть цифр. Если кому-то прилет в голову взломать личный номер и получить всю информацию о носителе, то самая простая софтина по подбору кода вскроет его в две секунды. Игги прикинул, кто на их рынке занимается военным барахлом и решил расспросить их во время следующей смены. Ненавязчиво.

Игги вздохнул и поставил цилиндр на стол, чуть в стороне от распотрошенного видео-модуля. Эта штука могла быть чем угодно: банальным индуктором, каким-нибудь хитрым патроном или хранилищем информации. Игги уже не знал, стоило ли прихватывать его с собой. Тут тонкостей куча, потому что военного барахла вокруг полно. Да они по нему буквально ходят, учитывая, что Иводзима была когда-то военной базой. Но барахло барахлу рознь. А что если эта штука способна разнести всю планету? Или в ней сидит опасный вирус? За хранение такой штуки грозит как минимум выселение.

Ладно, время покажет. Игги поискал глазами, куда бы спрятать цилиндр, потом решил, что лучше, чем куча разбросанного механического хлама на столе, тайника не найти. Потому что за четыре года Игги даже толком не обставил квартиру. Да и когда? Кровать, стол и два раскладных стула. Даже холодильника нет.

12. Тако

Тако вел дела Брабека с тех пор, как он перебрался на Иводзиму. Что-то он такое чувствовал в его скульптурах, понимаешь? Что-то такое, что словами не расскажешь. А по своему опыту Тако знал, что невыразимое словами хорошо продается. Так и вышло. Город и частные коллекционеры исправно покупали скульптуры Брабека. Все нормально, так? Ну, вот как тебе сказать… Все было бы нормально, если бы Брабек не был долбанным наркоманом, все глубже опускающимся на дно наноамфетаминовой преисподней. А это уже грозило убытками, сечешь? Мелкие механизмы, каждый размером с молекулу, разносили по телу Брабека дурь. И с каждым днем они забираются все дальше, и однажды найдут место, с которого уже не удастся разглядеть наш с тобой мир, вот так.

В этот раз было так: скульптор лежал на кафельном полу ванной. Абсолютно голый и абсолютно лысый. Он сбрил себе даже брови, и все это: шевелюра, волосы из паха, из подмышек, с груди и спины, – усеивало кафельный пол ванной.

Тако присел на корточки и спросил, качая головой:

– Ну и на хрена?

– Я скоро умру, Тако, – не открывая глаз, ответил Брабек. – Но сначала я вплавлю свои волосы в пластик и сделаю из него самую лучшую скульптуру. А ты ее продашь. Мои волосы, понимаешь друг? Я помру, а они будут жить. Они увидят будущее.

– Будущее? А на хрена тебе будущее, если ты к тому времени откинешься от этого дерьма? Сколько ты принял сегодня, а?

– Достаточно, чтобы увидеть новую вещь. Она будет лучшей Тако. Она будет памятью.

– О ком? О проклятом наркомане?

– Нет, не так. Ни о ком. Просто памятью, понимаешь Тако? В самом чистом виде.

Тако вспомнил тяжесть ладони Чилаго на своем плече, вспомнил маленькие, глубоко посаженные глаза. И сказал:

– Черт с тобой Брабек. Я продам эту твою память. Но постарайся не подохнуть до того, как закончишь, договорились? Я еще не готов потерять тебя, сечешь? Я и мой кошелек, мы оба ни хрена не готовы тебя потерять.

Выйдя на улицу, Тако набрал на консоли номер того парня из муниципалитета… Как его там? Не важно, лысого, толстого, так? Набрал и спросил:

– Нужна вам еще скульптуры Брабека для библиотеки? ОК. Но она будет стоить вдвое дороже. Да потому что, сдается мне, это будет его последняя скульптура. Потому и цена. Называется?.. Называется «Память». Да… ОК. Договорились.

13. Шанти

Шанти сидела на грузовом пандусе во дворе технических служб Департамента очистных сооружений. Солнце уперлось в зенит, словно его проткнуло осью Барабана. Если верить расписанию синоптиков, с минуту на минуту должен был начаться дождь.

По двору туда-сюда, нечеловечески ловко маневрируя, носились грузовые и ремонтные боты, все корпоративного оранжевого цвета Департамента. А вот людей во дворе почти не было – разгар рабочего дня.

Шанти делала вид, что вышла перекурить на воздухе, но в действительности снова подняла чувствительность сенсора до максимума, «выслушивая» Чилаго. Это было не просто. Причудливая архитектура комплекса, пронизанная огромным числом коридоров, и помещениями, под завязку набитыми фонящей аппаратурой, создавала жутко размытую, почти не читаемую звуковую картинку. И все же Шанти нашла его. Когда казалось уже, что мозг ее вот-вот лопнет от напряжения, она услышала его голос в одной из технических секций на седьмом этаже. Разобрать слова было невозможно, но опциональное определение человека по голосовой карте с уверенностью в 98 % узнало Чилаго.

Шанти с облегчением снизила чувствительность сенсора, докурила, приходя в себя, и соскочила с грузового пандуса. Бот-контролер на входе скользнул считывающим лучом по поддельному штрих-коду, добытому Вайлисом, и равнодушно отъехал в сторону. Шанти неторопливо прошагала по холлу до лифтов, ожидая, что в любую минуту в ней распознают чужака. Департаменту порядка такой скандал был ни к чему. Но Вайлис знал свое дело, и через несколько секунд лифт нес ее наверх.

На площадке седьмого этажа толпилось человек 20 работяг в таких же, как у Шанти комбезах. Это на мне такой же комбез, как на них, напомнила себе безопасница, проходя сквозь толпу. Никто не обратил на нее внимания.

Шанти вышла в коридор, убедилась, что она здесь одна и вызвала на экран консоли схему седьмого этажа. Необходимое ей помещение находилось дальше по коридору. Когда Шанти провела над ним указательным пальцем, консоль услужливо вывела подсказку: «Контроль химических абсорбентов». Вперед по коридору, мимо одинаковых дверей из коричневого пластика. Стены из бетонных панелей, старых, изготовленных до того, как при строительстве стали использовать полиуглеродную сетку. Несколько стационарных консолей на стенах показывали анимированную презентацию Департамента. Шанти дошла до конца коридора, никого не встретив, миновала необходимую дверь и остановилась у следующей. Сенсор уверенно констатировал, что в помещении никого нет. Шанти прислонилась ручную консоль к считывателю на двери. Замок едва слышно щелкнул, и вот она уже внутри. Кабинет на четыре стола, стационарные консоли на каждом, плюс дополнительная на стене между двумя узкими окнами. Шанти замерла у двери, подняла на два деления чувствительность сенсора, и разделила направленность: восемьдесят процентов на соседнее помещение, двадцать на коридор.

– …зачем тебе это? – спросил женский голос.

– Чтобы знать наверняка, – ответил Чилаго, – что я сделал все что мог.

– Зачем?

– А как ты думаешь, Эстер? Зачем было все то, что мы пережили? Война, похоронка, потеря дома, нищета?

– Мы не выбирали, Йеро.

– Потому что у нас и не было выбора. Тогда.

– Война закончилась, давай оставим ей то, что она забрала! Она уже это сделала, смирись. Почему ты не можешь жить, как все? Просто жить!

– Потому что я не могу забыть. Я как никогда близок, Эстер. Скоро все закончится.

– А если тебя поймают? Что мне делать тогда.

– Не поймают. Я все рассчитал. Верь мне.

14. Тако

Тако заказал бот-такси к дому Брабека. Не самое дешевое удовольствие, учитывая, что фуникулером они доехали бы быстрее. Но не тащить же этого проклятого джанки на виду у всех, так? Мало того, что он явно под кайфом, так еще и ни одного волоска на морде не осталось. Не дай бог попасться на глаза какому-нибудь дэбэшнику, или под объектив репортерской авиетки. Может, как реклама, скандал с наркотиками был и не плох, но Тако не дурак, сечешь? Тако понимает, что сильно подпортит себе репутацию, и, подняв большие деньги сейчас, убьет намного большие в будущем. Он же бизнесмен, приятель, а бизнесмен не может позволить себе жить одним днем. Сечешь? Это шоу-биз, приятель, и все вечеринки тут происходят только завтра. Просто такова уж натура человеческая, что лучшее – всегда остается во вчера. Так, нет?

Брабек вел себя на удивление тихо. Послушно оделся, выпил чашку черного кофе без сахара, поклялся, что не чувствует позывов к рвоте. Но в то же время Тако видел, что скульптор где-то очень далеко. У него были такие глаза, чувак, как будто он смотрит сквозь окно, о котором ты даже не подозреваешь. Жутко, да?

Всю дорогу до студии Брабек молчал, глядя в окно, и лишь однажды подал голос, попросив бота сделать громче музыку. Играла новая вещь «Кислого шаффла», переполненная синкопами и заимствованиями.

У студии привычно кружили несколько репортерских квадрокоптеров, и Тако заставил Брабека натянуть капюшон анорака и темные очки. Это вызовет вопросы, но Тако найдет способ не отвечать на них. Иногда отсутствие информации приносит больше денег, чем ее наличие. Поверь, это так.

У грузового конвейера уже работали боты, выгружая блоки прессованного мусора, листы пластика, какие-то зеленые панельки, в которых Тако не без труда узнал очищенные печатные плата компьютеров доконсольного периода и новые лазерные резаки. Все это Брабек заказал, лежа голым на кафельном полу, пока Тако держал консоль с выключенным видеопередатчиком у его уха.

Им повезло, и парковочное место нашлось у самого входа в студию. Тако тщательно завернул в свою куртку сверток с волосами Брабека, и приказал, понизив голос:

– Выходишь, и сразу спускаешься в студию. Не задерживаешься, не оглядываешься, не выкидываешь фокусов. Слышишь, Брабек?

– Да-да, я слышу, – ответил Брабек и посмотрел на Тако с такой грустной улыбкой, что того пробрал озноб. Из глаз скульптора сочилась такая предопределенность, как будто он вместе с нанометамфетаминами пропитался будущим. Или его отсутствием.

– Тогда пошли, – сказал Тако, и попытался улыбнуться в ответ.

15. Игги

Мэри жила в районе под названием Арандисман. Сразу за огромной шайбой грузового парома, который на самом деле был просто мегалифтом, таскающим грузовые автоботы с уровня на уровень.

Игги вышел за час до назначенного времени, и все-таки опоздал. Длинный многосуставчатый уродец-бот «Мусима-моторз», тащивший в кузове какие-то блоки для Барабана ассемблера, потерял управление и снес одну из вспомогательных колонн фуникулерной линии. На пластике кузова постепенно проступало граффити «Осколков войны», террористической группировки хакеров. Судя по всему, они взломали электронный мозг грузовика и попытались завалить фуникулерную линию. Вот ублюдки. Игги попытался вспомнить, в чем состоит суть требований «Осколков», но так и не смог. Да и черт с ними.

Когда линию восстановили (на это ушло около двадцати минут), Игги остался стоять на месте, хорошо себе представляя, какая давка сейчас будет на платформе. Он закурил, и стал думать о том, что, по сути, фуникулер выполняет для людей ту же функцию, какую грузовой паром – для грузовиков: перевозит их с уровня на уровень. Игги даже откуда-то знал, что и у парома и у фуникулера один и тот же принцип работы. Так почему же тогда один называется фуникулером, а второй – паромом? Не то, что бы это сильно волновало Игги, но, правда, почему? Почему не пассажирский паром, или грузовой фуникулер? Непонятно. Конечно, слова ничего не меняют, и все же…

– Я уже собиралась тебе перезванивать, – воскликнула Мэри, открывая дверь. Напарница чмокнула его в щеку и сунула в руку открытую банку пива.

В маленькой – меньше, чем у Игги, – квартире собралось человек пятнадцать знакомых Мэри. В основном парни и девчонки из «Гуми», той его части, которая называется «Берлинерз». Кое-кого Игги знал по предыдущим вечеринкам.

– Э, брата Игги, камон! – закричал сидящий на спинке дивана Бигсби, тощий, красноглазый, с огромными дредами, затянутыми во что-то вроде рыболовной сети.

– Привет, люди, – Игги неопределенно отсалютовал банкой.

– Камон, брата, давай сюда. А вы все заткнитесь ради долбанного Джа! – Бигсби был уже порядком на волне, белки его глаз пульсировали, а рука с банкой ходила ходуном.

Игги протиснулся к дивану и уселся на подлокотник. Откуда-то вынырнула Мэри, и встала рядом, положив руку ему на плечо. Игги почувствовал, как его кидает в жар, и сделал большой глоток пива.

– Нет-нет-нет. Игги, брата! Сначала тост. – Бигсби попытался встать, но на мягком диване это и трезвому непросто сделать, так что он рухнул обратно на спинку, изрядно облившись пивом. – Слушайте все! Сегодня – великий день! Сегодня исполнилось ровно хрен знает сколько лет с тех пор, как лысый португалец открыл придумал двигатель разделения, отчего летать по космосу стало просто, как сходить по-маленькому. А если бы не он, мы бы и сейчас сидели на материнской планете, задыхались от угарных газов, подыхали от всяких онкологических ебаторий, и дальше солнечной системы никуда бы не совались. Потому надо выпить за этого лысого засранца, имени которого я не помню, и я сделаю это с моим братой Игги.

Игги чекнулся с Бигсби, собравшиеся поддержали тост одобрительными возгласами и шипением открывающихся банок.

– Я и забыл, что сегодня 20 августа, – сказал Игги Мэри.

– С этими забудешь, пожалуй, – усмехнулась Мэри, кивая на Бигсби. Того видимо накрыло очередным приходом, зрачки почти полностью скрыли белки глаз, щеки порозовели, по лицу ползла идиотская улыбка.

– Пойдем на балкон, напарник. Внутри я запретила курить.

Она взяла Игги за руку и потащила сквозь толпу. Кто-то снял со стены гитару, – настоящую, деревянную, Мэри очень ей гордилась, – и принялся наигрывать в слабую долю. Надтреснутый женский голос запел «No woman, No cry», тут же подхватили несколько других голосов. Игги эта песня очень нравилась. И еще про то, как один парень застрелил шерифа.

На балконе стояла скамья, украденная, видимо, в городском парке. Кто-то разрисовал ее в красно-желто-зеленые полоски. Рядом со скамейкой стоял сломанный утилизатор, до верха набитый пустыми пивными банками.

– Как настроение, напарник? – спросила Мэри, вытягивая из кармана пачку «Голуаз».

– Нормально. Правда… эти засранцы из «Осколков» чуть не завалили фуникулеры рядом с моим домом. Представляешь? Я потому и опоздал.

– Вот ублюдки, – Мэри покачала головой. – И что людям не живется спокойно.

– Рано или поздно их поймают. Я подписан на консольную рассылку. Вроде как выяснили, что они когда-то были частью банды Авенидос, но потом откололись.

– Латиносы? А им-то это зачем?

– Не знаю. Сам гадаю…

Мэри пожала плечами. Игги откинулся на скамейке, закурил. Атмосферные отражатели работали на полную катушку, и Барабан был не виден. Окна плавились натуральным золотом, и такие же золотые волосы Мэри взлетали и опадали под рукой заблудившегося ветра. Игги когда-то разговаривал с Шоколадным Джимми, барахольщиком, иногда появлявшимся на рынке. Джимми работал архитектором. Он рассказал Игги, что самым сложным при строительстве высотных зданий на Иводзиме является расчет аэродинамических условий. Однажды была допущена серьезная ошибка в расчетах, и новый дом пришлось разбирать сразу после постройки, потому что он создавал какую-то совсем уж дикую турбуленцию, и его верхние этажи так и ходили ходуном. Джимми, конечно, не совсем так рассказывал, но Игги именно так все запомнилось. Игги подумал, что это было бы не самой плохой темой для разговора, и что возможно, он сможет показаться Мэри с новой стороны. Не просто тупоголовым охранником, к которому она привыкла. И тогда, чем черт не шутит, может быть, она увидит в нем не только напарника по работе. Но пока Игги думал об этом, на балкон вывалилась троица друзей Мэри. Одного из них – лысого крепыша по прозвищу Трехногий, – Игги помнил, остальных увидел сегодня впервые.

– Но где мне достать их блок памяти, ума не приложу, – сказал, продолжая начатый в квартире разговор, высокий парень в ярко-зеленом анораке и с афрокосичками на голове. – Не спускаться же к Дезертирам. Типа, привет, ничего если я поюзаю ваши запчасти?

Игги заинтересованно прислушался.

– Это же смешно. Я ломаю на раз новые системы Гибсонов, а древнюю развалюху даже тронуть боюсь.

– И правильно боишься, Куст, – ответил низким голосом Трехногий. – Нарвешься на боевой вирус, и проснешься идиотом с выжженными мозгами.

– Я не думаю, что на нем есть боевой софт, – покачал головой тот, кого назвали Кустом. – Меня больше пугает их система самоуничтожения. Разнесет мне полквартиры. А я даже не могу просветить его, мало ли на что он реагирует.

– А чем тебе поможет блок памяти? – спросила короткостриженая девушка в юбке и жилете из желтого полинейлона.

– Муравей сказал, что подгонит мне специальную софтину, но подгрузить ее можно только с аналогового блока памяти.

– Муравью можно верить, – кивнул Трехглазый. – Но где найти блок памяти я не представляю.

– На рынке, – неожиданно влез в разговор Игги. – К нам иногда приносят мертвых Дезертиров.

– Точно, – подтвердила Мэри. – Буквально вчера одного приволокли.

Троица молча уставилась на Игги и Мэри. Прошла долгая секунда неприятной тишины. Потом Трехногий покачал головой и сказал:

– Не, не пойдет. Барахольщики заломят мегацену, это же стопроцентно коллекционный товар. А нам нет смыла впиливать такой кеш, учитывая, что блок нам нужен всего для одной операции: закинуть софт Муравья на эту древнюю развалюху.

– А если одолжить под залог? – неуверенно спросила девушка.

– Не дадут. – Мэри махнула рукой, и пепел рассыпался по ее коленям. – Эти парни, когда дело касается их товара, вообще перестают быть людьми. Роботы. Как эти ваши Дезертиры.

– Дезертиры не роботы, – возмущенно возразил Куст. – При тотальной модернизации организма, их мозг почти не был затронут.

Мэри снова махнула рукой.

– Без разницы. Либо вы покупаете у них товар, либо нет. Все, других опций там не предусмотрено.

Игги следил за спором, то и дело прикладываясь к банке. Какая-то мысль формировалась на задворках его неторопливого сознания. Трехногий вяло ругался с Кустом по поводу того, какую цену могут заломить барахольщики. Мэри прикурила вторую сигарету, ей явно было скучно. Игги допил пиво и наклонился к урне. В сантиметре от груды пустых банок его рука замерла, а формировавшаяся мысль обрела наконец четкость.

– А как выглядит этот ваш блок? – спросил Игги, перебив Трехногого на полуслове.

– Ну… такой цилиндр, сантиметров семь-восемь в длину, с разъемом под USBM.

– А… – Игги неуверенно посмотрел на Мэри, потом снова на Трехногого. – Тут, короче… У меня есть похожая штука.

16. Шанти

Она водила Чилаго весь день, но за исключением того разговора с девушкой по имени Эстер, по делу ничего не всплыло. Латинос работал, отдавал указания своим подчиненным, лично обходил все объекты. Он вел себя, как образцовый трудяга. Может даже идеальный. Шанти несколько раз сверялась с консольной схемой, и складывающаяся обстановка нравилась ей все меньше. Все объекты, которые посещал Чилаго, так или иначе были связаны с очисткой технической воды, задействованной в работе Барабана.

Проведя почти весь этот день на ногах, да еще с сенсором на увеличенной чувствительности в голове, Шанти так устала, что еле заставила себя заехать переодеться в гостиницу. Вайлис уже сменился, в номере дежурил парнишка, имени которого Шанти не помнила, но все звали его просто Каспер.

– Привет Шанти, – кивнул Каспер. – Тут тебя обыскался Давид.

– Какой Давид? – Шанти сделала вид, что пытается вспомнить.

– Ну, этот лощенный франузишка из отдела убийств.

– Ах этот. – Шанти переадресовала на оператора всю входящую информацию со своей консоли перед тем, как отправиться в Департамент очистных сооружения. У Давида должно было хватить ума догадаться об этом. Значит, он выяснил что-то серьезное. Шанти скинула ботинки и забралась с ногами на диван. – Что хотел, не сказал?

– Нет, но звонил раз пять. Давай-ка я тебе кофе сделаю. Выглядишь, как привидение.

– Каспер, ты ангел-спаситель.

Пока готовился кофе, Шанти послала Давиду текстовое сообщение: «Я у дежурных». Через полминуты пришел ответ: «Останешься одна, позвони».

Она переоделась и вернулась в комнату. Парящая кружка ждала ее на журнальном столике. Интересно, мелькнула ленивая мысль, физические журналы давно вымерли, а журнальные столики все еще в ходу.

– Каспер, есть работа, – сказала Шанти, отпила кофе и тут же закатила глаза. – Ммм, дружище, это лучший кофе с тех пор, как я покинула Термен Вокс.

– Я покупаю цельные зерна и мелю их вручную. Иногда анахронизмы не такая уж плохая штука. Так что ты хотела?

– Справку по карьерному росту Иеронима Хайека, кличка Чилаго. Прежде всего, как он оказался на том месте, где работает сейчас. Подавал ли рапорты, или его перевели в обычном порядке? Почему именно его, были ли другие претенденты? Если да, что с ними сейчас?

– ОК. Сделаем. Мне понадобится около тридцати минут. Подождешь, или переслать на консоль?

– Перешли. Кофе прекрасный, но мне нужно что-то поесть, иначе ДБ потеряет чертовски симпатичного оперативника. Если возникнет что-то экстренное, я «Под Барабаном», оттуда поеду домой.

– ОК.

Пересекая площадь Сахарова, Шанти набрала Давида.

– Что случилось?

– Кое-что по твоему приятелю, любовь моя. Знакомые из внутренней разведки поделились забавной информацией.

– Не тяни, Давид. Я очень устала.

– Понял. В общем, набор такой. Во время гражданского конфликта на Тито, он числился в отряде «Аламо».

– Что за конфликт?

– если кратко, наркобароны начали доставать местное население, те организовали отряды самообороны, ну и началось.

– А «Аламо»?

– Вот тут интересно. В этот отряд входили только бывшие военные. И за время конфликта они настолько серьезно натаскались, что их побаивались даже спецназовцы.

– Вот радость-то.

– Я еще даже не начал шутить, принцесса. Этот твой Чилаго специализировался на уничтожении стратегических объектов городских инфраструктур в районах, контролируемых синдикатами. Вот теперь можешь смеяться.

– Теперь я могу звонить босу и выписывать ордер.

– Вот тут сложности, – вздохнул Давид. – Все эти сведения Чилаго предоставил в добровольном порядке, когда заполнял анкету на поселение на Иводзиме. Официально, анкетные данные – закрытая информация, так что ты не сможешь ими воспользоваться. К тому же, военное прошлое не является поводом для возбуждения дела.

– А по совокупности?

– Не получится. Мы не знаем, что именно намерен купить Чилаго, и главное, не знаем, зачем. За исключением того разговора с барыгой, у нас ничего нет. Фактически, для регистратуры Чилаго – законопослушный гражданин.

– Черт. И что мне делать?

– Пока не знаю. Поезжай домой, выспись. Что-нибудь придумаем.

17. Брабек и Тако

Брабек работает как заведенный. Как Машина, с мозгами, под завязку налитыми цифровыми алгоритмами, которые начисто выдавили все человеческое. Глаза за фиберглассовыми очками сощурены, движения скупые и точные. Ноги выполняют странные танцующие па, каждое из которых функционально предопределено. И все же это именно творчество, творение, потому что результаты по настоящему проявляются, становятся очевидными только на самой грани логики. Художник всегда бежит по лезвию, и всегда под дождем. Тьюринг может подавиться, потому что творение по сути своей неестественно, это чувственное и интеллектуальное извращение, перверсия, в процессе которой художник обязан заходить за рамки дозволенного, общепринятого, привычного глазу. Иначе все это теряет смысл. Иначе зритель не получит своей дозы эндорфинов, и пройдет мимо.

Тако следит за Брабеком из стеклянной кабинки под потолком. Следит, не отрываясь, и это не очень хорошо, потому что, – Брабек чувствует это внезапно вспотевшими ладонями и спиной, мгновенно покрывшейся мурашками, – подходит время очередной дозы. Тако может решить, что Брабеку достаточно, но что он может понимать? Наноамфетамины давно стали такой же неотъемлемой частью скульптора, как руки, кровь, легкие, печень и вдохновение. Выплывая из пространства кайфа, Брабек переставал быть собой, и превращался в биологический конструкт с единственной функцией – поиск наркотиков. Или как называл это Тако, «вырубка».

Тако славный, Тако хороший, но он не в теме. Он умеет чувствовать, рефлекторно, какими-то случайно не атрофировавшимися нервными сенсорами, прошедшими сквозь детство в гетто («Японский мальчик в черном гетто, Брабек, ни одной рифмы со словом счастье, так?»), сквозь нищету, миграцию с одной планеты на другую, сквозь все эти вечеринки вчерашнего дня. Он удивительный субъект в этом своем умении чувствовать. Но Тако не способен создавать, и потому он не в теме. Он только наблюдатель.

А руки тем временем исправно управляют двумя большими лазерными резаками, обтачивая грани блоков из прессованного мусора, любимого материала Брабека. Он прерывается, чтобы выдавить из баллона кляксу полиэпоксидного клея. Совмещает два обточенных блока. Внутри каждого из них выжжена полость, которая теперь хранит волосы Брабека. Скульптор оборачивается к новому блоку, когда слышит сигнал ручной консоли Тако.

– Секунду, – говорит Тако, и идет к двери.

Самое время. Брабек выуживает из кармана трод и прижимает его к телу. Легкий, почти приятный укол там, где нано-механизмы проникают сквозь поры кожи в организм скульптора. Отлично… Лазерные резаки взлетают и начинают обрабатывать новый блок. Отлично. Мусорная стружка мягко опадает на пол. Отлично. Брабек берет баллон и начинает обклеивать полость блока изнутри очищенными печатными платами. Все должно быть по настоящему, точно так, как он увидел, лежа на кафельном полу ванны. Это его последняя скульптура, он не может ошибиться. И потому: отлично, отлично, отлично…

18. Игги

На платформе было не протолкнуться, час пик, вся Иводзима, работающая стандартную шестичасовую смену, устремилась с работы домой. Игги чувствовал себя очень не уютно. Ему давно не приходилось бывать на фуникулерных станциях в моменты такого скопления народа. Охранники на рынке работали по двенадцать часов. Порой приходилось задерживаться, случалось, что удавалось уйти раньше. Но как-то эти моменты не совпадали с часами пик.

Между мощных лап бетонных отражателей висела яркая голограмма с логотипом газеты «Иводзима-Калт». Игги понятия не имел, что это такое. Его интересовал ряд цифр, горящих в верхнем левом углу голограммы: дата, время, точный интервал между отправлениями вагонов фуникулера. 20 августа, 06:55 PM, 00:03:30.

– Муравей в пути, – сказал Куст, накрывая ручную консоль рукавом. – Будет на Вест-Пойнте примерно через полчаса.

– Мы будем дольше добираться, – ответила за Игги Мэри.

– Ничего, он подождет.

Голограмма дрогнула и логотип «Иводзима-Калт» сменился объявлением: «Отойдите от края платформы». Вся толпа, словно специально настроенная действовать вопреки указаниям подалась вперед. Из бетонного кольца показалось обтекаемая морда вагона, с покрытием из пластика неприличного телесного цвета. Эти вагоны появились около месяца назад и мгновенно были прозваны «фунидилдо». Толпа подхватило Игги и потащила к вагону. Мэри вцепилась в его руку.

– Не вздумай меня потерять, напарник. Эта толпа действует мне на нервы.

Впереди мелькнули афрокосички Куста и желтая безрукавка короткостриженной девчонки.

– Как ее зовут? – спросил Игги, когда человеческий пресс утрамбовал их в вагон.

– Кого? – не поняла Мэри, все еще сжимавшая его руку.

– Девчонку Куста.

– Вообще-то она не его девчонка, – Мэри как-то странно посмотрела на Игги. – А что, понравилась?

– Да нет… Ну, то есть, она нормальная, но я таких… ну не очень.

– А каких ты очень?

– Ну… Я в смысле, мы же ко мне едем, а я и имени ее не знаю.

– Маска.

– Что?

– Все ее называют Маска. А настоящего имени я не знаю. Хочешь, спрошу.

– Не надо. Маска так Маска.

Над головами пассажиров вспыхнул экран, несколько раз мигнул, а потом на нем сформировалось смоделированная мультяшная голова Дока-Умника. Мэри однажды рассказала Игги, что это не совсем голограмма, скорее уж граффити. Специально запрограммированные наночастицы разбрызгивают по вагону. В определенный момент они собираются на потолке, выдают заложенную в них информацию, после чего снова расползаются. Бороться с ними очень сложно. Во-первых, пойди, поймай их, а во вторых, каждая наночастица по отдельности не несет совокупной информации и легко маскируется под молекулы пластиковых панелей.

– Доброе утро, – воскликнул Доктор Умник. Игги подумал, что либо в механизме этого гало что-то слетело с катушек, либо тот, кто их программировал, не продумал приветствие. В разгар вечернего часа пик странно слышать такие слова. А потом Игги подумалось, что если это все таки сбой, то где гарантия, что эти нано-частицы не примут тебя за носителя и не поселятся на тебе. Ходи потом, светись.

– В рамках месяца просвещения, – вещал между тем Доктор Умник, – я расскажу вам о некоторых визуальных корнях черной культуры. Начнем с этого странного внешнего вида, прошедшего сквозь века технического прогресса и космическую экспансию. Приспущенные штаны и бейсболка козырьком назад. Те, кто считает, что тем самым молодые люди пытаются действовать на нервы окружающим и всячески эпатировать благовоспитанную публику – безусловно, прав. Однако здесь имеются и исторические предпосылки. О которых большинство людей, предпочитающих внешние элементы черной культуры, не знают. Предпосылки эти созданы системой, и тем, что черная культура плотно замешана на элементах тюремного быта. Итак, начнем с бейсболки. Тут все просто, леди и джентльмены. Наденьте бейсболку и попытайтесь выглянуть из зарешеченного окна. Козырек будет вам мешать, но стоит повернуть бейсболку козырьком назад, и вуаля – никаких проблем, любуйтесь недоступными пейзажами свободы сколько влезет.

На голове Доктора умника появилась темно-синяя джинсовая бейсболка.

– С брюками еще проще. В тюрьмах у арестантов отбирали брючные ремни, вот штаны и болтались, как придется.

Из брюк мультяшного лектора с щелчком исчез ремень, и штаны устремились в область колен.

– Вот незадача, – усмехнулся Доктор Умник. – Однако давайте копнем еще глубжеуууээ…

Гало пошло волнами, звук поплыл. Через секунду экран нано-граффити погас, и вместо него появилась надпись: «Администрация Департамента путей и сообщений приносит извинения за временные неудобства».

– И все-таки иногда их умудряются отлавливать, – пробормотала Мэри.

– А мне всегда интересно то, что Док рассказывает, – признался Игги.

– Всем интересно, – кивнула Мэри, – но это незаконно. Криминал-арт, Игги. К тому же, парни, которые делают Дока, в свое время плотно общались с ублюдками, которые теперь называются «Осколками войны».

– С террористами? Не может быть!

– Может, напарник. Просто их дорожки разошлись. Одни решили добиваться своего при помощи страха, другие – при помощи просвещения. А самое большое дерьмо в том, что у этих двух фишек общие корни.

Игги молчал, пытаясь освоиться с только что полученной информацией. Фуникулер скользил в бетонном тоннеле сквозь заселенные уровни планеты. Пассажиры, только что внимательно следившие за лекцией Доктора Умника, мгновенно его забыли. Большинство ехало, уставившись на свои ручные консоли, остальные равнодушно смотрели в пространство. Надпись с извинениями беззвучно растаяла, оставив над головой пассажиров только пластик неприлично-телесного цвета.

– Я не понимаю, – сдался, в конце концов, Игги. – Меня учили, что… ну как бы… – тут Игги вспомнил раз и навсегда зазубренную фразу из учебника истории, – что чем общество просвещеннее, тем дальше оно от самой идеи насилия.

– Перестань пугать меня, – отшутилась Мэри, – в твоем исполнении эти зауми хуже самого дерьмового мата.

– Нас заставили выучить эту фразу, – сконфуженно объяснил Игги. – В школе. Но это же правда.

– Правда, – кивнула Мэри, – если воспринимать просвещение, как стадию становления человека. Но обычно его воспринимают, как инструмент. Ты подумай, кто обычно развивает все это террористическое дерьмо? Умные ребята, интеллигенция. Вот в истории моей страны были такие парни, и кое-кто из них считал, что изменить мир, можно только взрывая бомбы. Их так и звали – бомбистами. Та боевая организация состояла из чертовски просвещенных людей, Игги. Большинству мы с тобой и в подметки не годимся. А все эти минеры-студенты, бывшие типпи с Бета-Массачусетса во времена Кшешинского? Не, Игги, идея с просвещением клевая, только почему-то не работает ни хрена.

Игги подумал, что выскажи он что-нибудь подобное, то выглядел бы идиотом, который залез пальцами в чужую тарелку. А у Мэри это все получалось как-то очень запросто и до обидного стройно.

Остаток пути до станции Вест-Поинт они ехали молча.

19. Тако

Слушай, я тебе врать не буду. Китайцы умеют делать жратву. Серьезно, может быть, это единственное, что они умеют делать качественно, сечешь?

Тако сидел, обложившись пластиковыми боксами с фаст-фудом, и вовсю орудовал палочками, поглядывая, как Брабек возится в студии. Скульптор от еды отказался. Сказал, что пока сыт вот этим, и показал троды пришпиленные к коже. Наноамфетамины. Когда успел, а?

Рисовая лапша с этими вот грибами, это я тебе скажу, приятель, очень. За это можно родину продать. Следишь за мыслью? Шутка такая. У Тако нет родины. Родился там, вырос сям, назвали в честь чувака, который пел всю эту старую ерунду, типа рок-н-ролл. Неплохо пел, девкам нравилось. Потом гетто, да? На планете Суари. По-французски – вечер. В гетто Тако не смог прижиться. Да если уж говорить как есть, Иводзима первое место, где он прижился по-настоящему. А Брабек – стал первым настоящим делом Такеши Тераучи. Потом пришла идея типографии, и крутятся в голове уже новые идеи. Но началось все именно с Брабека.

И вот теперь, сидя в кабинке из дешевого пластика, поедая китайскую лапшу, Тако очень четко почувствовал, что этот этап его жизни подходит к концу. Понял он это еще раньше, там, в гостиничном номере, глядя, как голый, абсолютно безволосый Брабек надиктовывал на его ручную консоль список необходимых покупок. Но почувствовал только теперь. Палочки зависли в воздухе, аппетит улетучился, чего с Тако не случалось очень и очень давно. Жизнь научила желтолицего парнишку из черного гетто есть тогда, когда подворачивается возможность. Так? А тут он прямо сам себя не узнавал, понимаешь, о чем я говорю? Как будто сломалось что-то внутри, и царапало сердце.

Брабек говорил, что у Тако есть странное чутье на произведения искусства. Он и правда всегда мог с одного взгляда уловить такую, знаешь, вроде как вибрацию. Клево или не клево, сечешь? Тако нигде этому не учился, не думай, он не прокачивал этот свой талант. Да и где? Разглядывая граффити в гетто? Эта штука просто была в нем, сидела в башке, приятель. Может с рождения, а может, потом появилась, тут я твердо не скажу. Но Тако еще ни разу не ошибся, без разницы, имел ли он дело со странными скульптурами Брабека, или, как месяц назад получилось с этими парнями и их гало шоу. Тако смотрел и понимал, это клево и он сможет это продать. Или наоборот – не клево. И тогда, аста ла виста, понимаешь?

И вот теперь он смотрел сквозь немытый пластик кабинки, и знал: то, что делает Брабек, это клево, это продастся. Но. То же самое чутье говорило ему, что больше Брабек ничего не создаст. Никогда. Все. Дэд полис лайн, дружище, без вариантов. Зед дэд, бэби, Зед дед.

Тако отложил палочки и откинулся в кресле. Не нравилось ему все это дерьмо, понимаешь? Совсем не нравилось.

20. Шанти

Была половина первого ночи, когда Шанти выключила экран домашней консоли. Два человека ушли по укутанному дождливой темнотой взлетному полю аэродрома.

– Это может оказаться началом не плохой дружбы, – прошептала Шанти, притрагиваясь к сенсорной панели консоли.

В темной квартире еще парил какое-то время застывший в стоп-кадре призрак Фрэнка Боггарта, но потом растаял и он. Тихо шептали системы эко-контроля, да ритмично бубнило сердце, перегоняя кровь по внешне такому хрупкому телу безопасницы, – вот и все звуки. Бетон стен, прошитый тончайшей сеткой полиуглерода, глушил любой аудио-сигнал, идущий снаружи.

Шанти закрыла глаза, но сон испарился с последними отблесками призрака. Тело ныло от усталости, но – и она это знала – уснуть сейчас не выйдет. Шанти включила свет и подняла подушки так, чтоб на кровати можно было сидеть.

Она подняла чувствительность сенсора, но не сильно, и прислушалась. Сейчас ей не хватало жизни, не хватало людей рядом. Или хотя бы человека, того же Давида. В соседней квартире кто-то бубнил, наверное по консоли. Парой этажей выше парочка занималась проформенным семейным сексом, довольно скучным, но даже им Шанти завидовала, а сосед снизу смотрел какую-то образовательную программу о синих китах. Безопасница скинула чувствительность сенсора и уставилась перед собой.

Проклятый Чилаго. Чертовски не хотелось верить в то, что он задумал применить навыки, полученные в «Аламо» здесь и теперь. Она вспомнила разговор за стеной лаборатории. Два голоса, мужской и женский, а между ними то, о чем Шанти мечтала, но чего у нее никогда не было. Потому что, как ни крути, а Давид не в счет, он хороший друг, и секс между ними – лишь опция. Однажды один из них эту опцию отключит, и по большому счету, ничего не изменится. А тот разговор… То, что она слышала, не отключается, вообще не выражается в консольной терминологии. Это что-то древнее и предопределяющее, неделимая связь желания обладать, защитить, дышать одним воздухом и чего-то еще, невыразимого в словах. А у них с Давидом был только секс.

Однако Шанти была профессионалом, она понимала, что в ее работе не существовало операнд типа симпатии. В то время как схожая по неопределенности мыслеформа – подозрение – являлось неотъемлемой составляющей ее профессии.

Глубоко вздохнув, и исследовав себя на предмет какого-нибудь намека на сон, Шанти активировала ручную консоль и перевела ее на голосовую регистрацию.

– Департамент службы безопасности, банк данных.

– Поднесите сенсор консоли к правому глазу, – ответил безжизненный голос программного конструкта ДБ.

Шанти послушно выполнила требование, позволив сенсору консоли просканировать сетчатку глаза.

– Доступ подтвержден.

– Военный конфликт, планета Тито, подразделение «Аламо», – продиктовала запрос Шанти.

Конструкт молчал секунды три. Шанти нахмурилась. Такого на ее памяти не случалась, оперативная система передачи данных ДБ была едва ли не самой мощной на Иводзиме. Соперничать с ней могла разве что внутренняя система Департамента Здравоохранения.

– Закрытая информация, в доступе отказано, – разродился конструкт.

Шанти недоумевающе смотрела на консоль, не зная, стоит ли верить собственным ушам.

– Причина отказа.

– Недостаточный уровень допуска.

Шанти сощурила глаза, сформулировала новый вопрос и продиктовала:

– Информационная область отказа.

– Закрытая информация, в доступе отказано.

Шанти откинулась на подушках. Ее мышцы требовали пощады, но голова была чиста. Закрытая информация, что это вообще может значить в контексте ее расследования. И почему Давиду удалось получить эту информацию, а ей в допуске отказали? Интересно, он уже спит? Шанти потянулась к консоли, но набирать номер Давида не стала. Если он достал информацию неофициальными путями, этот звонок мог его подставить. Формулировка «закрытая информация» может подразумевать, что любой запрос по ней будет отслеживаться.

– Ладно, – вздохнула Шанти, и вспомнила слова одного русского с ее курса. – Утро мудрее, чем вечер.

Русский тогда сказал как-то по другому, но столько времени прошло. Одуряющая волна сна накатила внезапно. У него был рак пищевода, вспомнила засыпая Шанти, у этого русского. И по этому он всегда смеялся произнося эту поговорку. Вспомнила, как она произносится…

21. Игги

– Ну и бардак у тебя, напарник, – усмехнулась Мэри, разглядывая кучу носков и трусов, вперемежку сваленных в углу студии около стиральной Машинки.

Игги покраснел.

– Ко мне редко приходят.

– Не парься. Просто засиделся ты Игги в одиночках, вот что я думаю.

Игги пожал плечами и пошел на кухню ставить кофе. Что он мог ответить Мэри? Что единственная женщина, которую он хотел бы впустить в свою квартиру, стояла сейчас над кучей его грязного белья? А может, и стоило так ответить, вот только когда он так решил, кофейный бот уже разливал кофе в стаканы. Так всегда было. Что-то там не правильно действовало у Игги в мозгах, от чего мысли двигались очень медленно.

– Ахренеть! Клянусь чернобыльским реактором, это он!

Куст рассматривал цилиндр Дезертира, выуженный из разобранных внутренностей видеоблока. А я-то думал, что хорошо его спрятал, покачал головой Игги.

– Это точно он, – важно кивнул Трехрогий, и, повернувшись к Игги, спросил:

– Как тебе удалось его достать.

– Нашел, – честно ответил Игги.

– Нашел? Нашел?! – взвился Куст.

– Я же говорил, Дезертиры приносят нам на рынок своих мертвецов. И оставляют. Потом барыги их потрошат. А эта штука, наверное, укатилась под стол. Я вечером обходил рынок, ну и…

– Брата Игга, – пробормотал, выныривая из наркотического оцепенения Бигсби, – это не просто часть Диза. Такие блоки памяти бывают у одного из сотни железных болванов. Сама по себе эта шняга стоит больше пяти кусков. Минимум четыре с половиной. А то, что на ней хранится, может стоить от нуля до бесконечности. Это если тебе придет в голову торговать информацией, брата. Но это опасно. Любая армейская информация, Игга, она как старая бомба. Никто не может знать, когда и по какой причине она сработает. Вкуриваешь?

Игги кивнул, но думал в этот момент о том, что целые сутки в его доме лежали деньги, примерно равные его годовому жалованью. Очень большие по меркам Игги деньги.

– Ну, напарник, ты везунок, – усмехнулась Мэри.

– Так ты дашь брате Кусту поюзать эту ебаторию? – нетвердо качаясь на ногах, спросил Бигсби.

– Ну… да. Вы же его не сломаете?

Игги с тревогой посмотрел на Куста и Трехногого. Он почему-то вдруг засомневался в том, что поступает верно.

– Мы рискуем только информацией, которая хранится в памяти, – ответил, потирая лысину Трехногий. – Может так же пострадать функциональная часть – если мы наткнемся на боевой софт. Но сама по себе игрушка останется не поврежденной, и свои пять кусков ты с нее получишь.

Игги перевел взгляд на Мэри. Та пожала плечами:

– Я в этих делах не лучше тебя разбираюсь. Но вообще-то этим ребятам можно верить.

– Ну… тогда ладно. И когда вы собираетесь его…

– Прямо сейчас, – ответил Куст. – Дистанционно даже лучше.

– Безопаснее, – кивнул Трехногий. – Но если ты против…

– Делайте, – кивнул Игги с решительностью, которой не чувствовал.

– Отлично, – Маска хлопнула в ладоши. Игги сначала подумал – от радости, но сразу после хлопка из запястья девушки выскочили два тонких провода. – Давайте взломаем этой малышке мозги.

– Я подключусь со своей консоли, а ты через меня, – отодвигая провода Маски, проговорил новый человек в компании, которого тут все называли Муравьем. Он был черным, как смоль, даже с какой-то прозеленью. И одевался в старое армейское шмотье.

– Это почему? – вскинулась Маска.

– Потому, что у меня больше опыта, детка.

Игги взял кружку и ушел в другой конец комнаты. Там стояли пластиковые коробки из-под видео-блока и домашней консоли. Все руки не доходили выбросить. Игги уселся на одну из коробок и стал наблюдать.

– У тебя же можно курить в квартире? – спросила Мэри, усаживаясь на вторую коробку.

– Да, можно, – кивнул Игги и полез в карман за сигаретами.

22. Тако

Брабек работал до самого утра. Без перерывов на чертов отдых, приятель, без перекуров, без всей этой ерунды, сечешь? Я имею в виду, ту ерунду, которая вроде как нормальная для тебя и меня. Но Брабек был под кайфом, и какое бы дерьмо не разносили наночастицы по его организму, нормальным человеком скульптор уже не был. Тако трижды засыпал, но ты представь как это, спать, скорчившись в офисном кресле! Нет, конечно, Тако приходилось жить и в худших условиях, слов нет. Но это было давно, и вообще-то он приложил немало усилий для того, чтобы спать в нормальных условиях. В кровати, так? На чистом белье, которое пахнет чистым бельем. И он уже, если честно, привык жить хорошо. Он привык к проклятому запаху чистого белья! Потому что он, Тако, нормальный человек, так? Он это заработал!

Но Брабек работал и работал. Наверное, в нем окончательно полетели какие-то предохранители. Проснувшись в третий раз, Тако решил спуститься к скульптору. Тело японца затекло, ноги еле шевелились. Он прошелся по кабинке, выбросил в утилизатор боксы из-под китайской еды, зевнул так, что чуть не вывихнул себе челюсть, и стал спускаться по лестнице. Брабек даже не обернулся.

Тако почему-то вспомнил их давний разговор. Брабек только-только переехал на Ивадзиму, Тако продал его первую скульптуру, ту самую, с крыльями авиетки, которую поставили на площади Сахарова, перед баром «Под Барабаном». Брабек был закинутым, но чем-то не совсем инфернальным. Он поддерживал беседу и Тако понимал все, что скульптор хотел сказать.

– Знаешь, чего не хватает современным скульптурам? – спросил Брабек.

Они сидели в квартире Тако, и заходящее солнце превращало все предметы в загадочные объекты обстановки, тянущие длинные шлейфы теней. Тако обожал это время. И словами не объяснить, и не продать, понимаешь, о чем я?

– Современным скульптурам не хватает голубиного дерьма, Тако.

– Птицы не переносят иммуностимуляторов, приятель – ответил Тако. – А без них в космос не полетишь. Они все вымерли там, на Земле. Или не вымерли. Может и сейчас летают и срут на то, что осталось от человечества. Хотя нет, какие-то вроде выжили… Черт, я не помню, чувак, да и какая разница.

– Точно, – кивнул Брабек, – и теперь мне здорово не хватает их здесь, на Иводзиме.

– Мы можем наляпать сверху белой краски, – предложил Тако.

– Ты не понимаешь, дружище… не сечешь.

Но Тако понимал. Может, было бы и лучше, если бы все эти материи были ему недоступны, но Тако понимал. Хитрая игра генов, наверное. Сублимация трагического наследия первого народа, опаленного ядерной радиацией, замешанной на эмпириях предков Тако, отправившихся искать, но так и не нашедших счастья на сказочной земле Америки. Тако понимал Брабека.

– Ты про время, так? – спросил Тако.

Брабек удивленно посмотрел на японца, потом медленно кивнул.

– Если быть точным, про два потока времени. Замерший в скульптуре, и несущийся на крыльях городской птицы. Голубиное дерьмо, это только символ, но человечество покоится на символах, как земля на слонах.

С чего вдруг Тако вспомнил этот разговор? Это все неправильный сон, вот так вот. Спать надо на кровати с чистым бельем, и тогда подобное дерьмо не будет лезть в голову.

Брабек давно закончил орудовать резаками, все компоненты скульптуры были соединены, и теперь, летя на последних парах наноамфетаминового кайфа, он наносил последние штрихи. В основном строительной пеной, эпоксидным клеем и полистероловой стружкой цвета латуни.

– Я почти заканчиваю, – сказал Брабек, не оборачиваясь.

– Не торопись, – ответил Тако, разглядывая скульптуру. И черт побери, приятель, эта штука… она внушала, понимаешь? От нее мурашки бежали…

– Я должен торопиться, – покачал годовой Брабек, нанося эпоксидку. – Я видел будущее.

– И что там, в будущем, дружище?

– Всего лишь несколько часов, Тако. А потом – темнота.

23. Шанти

Анри Жемаль. С этим именем Шанти проснулась. Барыга, с которым Чилаго встречался «Под Барабаном». Шустрый Парень, внешностью и повадками схожий с крысой. Если не удалось добиться успеха с латиносом, следует зайти с другой стороны. Что бы там не собирался купить Чилаго, она должна это выяснить и помешать.

Шанти была в баре «Под Барабаном» ровно в восемь. Плохой сон давал о себе знать, Шанти заставила себя сосредоточиться, только допивая вторую чашку эспрессо. Руки дрожали. Ей все это еще аукнется, но не сейчас. Сейчас важно другое.

Расплатившись, Шанти вышла из бара и направилась в сторону скульптуры с крыльями авиетки. Там, купаясь в расплавленном золоте встающего солнца, она набрала номер Давида.

– Привет принцесса.

– Привет. Ты сегодня занят?

– Для тебя всегда найду время.

– Я по делу. Давай прокатимся до квартиры Шустрого.

– Барыги? Нет проблем. Встретимся через час на стоянке перед «Иллюзионом».

– Договорились.

Шанти выключила консоль и неторопливо пошла к станции фуникулеров. Просыпающийся город торопился ей навстречу запахами свежесваренного кофе, первых сигарет, постепенно нагревающегося бетона зданий. Шанти обожала эти утренние мгновения и была рада, что ей выпал целый час без спешки. Синдромы недосыпания растворялись в организме, ноги все увереннее несли ее сначала через площадь Сахарова, потом по улице Старых Фонарей. Там она, почти не задерживаясь, прошла мимо подъемника станции «Фридом». Не хотелось тратить ни минуты в набитых под завязку вагонах. Она пересекла бульвар Уолта Диснея и долго шла по змеящейся как ни одна другая в городе улице со странным названием Русская Почтовая Станция. Шанти видела, как поднимаются ставни на витринах бутиков и обычных магазинов, кафе, ремонтных мастерских и художественных лавок. Утро на Иводзиме.

Машин на планете почти не было, а персональных не было вообще. Люди передвигались либо пешком, либо на фуникулерах, благо в любую точку обжитых уровней планеты можно было добраться в течение максимум трех часов. И хотя у СБ был небольшой автопарк, Шанти ни разу им не воспользовалась. Сама суть работы «слухача», включающая и необходимость уметь раствориться в толпе, не привлекая внимания, противоречила любым вариантам использования бросающихся в глаза автомобилей.

Когда Давид предложил встретиться на автостоянке, Шанти решила, что у него есть на то причины. Но то, рядом с чем она обнаружила Давида, поражало. Грузовой бот, внешне напоминающий огромного металлического клопа присосавшегося к телу планеты, занимал почти треть стоянки. Пугающего вида стальная шайба, настоящая махина, около семи метров в диаметре. Серый армированный панцирь покрыт царапинами и вмятинами, морда ощерилась сенсорными датчиками. И никакого компромисса в виде пластикового покрытия, как на вагонах фуникулера. Ничего подобного – голая функциональность. Эта штука не должна была находиться в черте обжитых уровней планеты. Ее место – незащищенные от радиации и жара области верхних стапелей Барабана. Там, где тонна за тонной копится грунт с планет естественного происхождения. Там, где строится будущее тело Иводзимы.

– Жуткая штука, правда? – усмехнулся Давид, хлопая по стальному боку грузовика.

– Не то слово, – ответила Шанти. – Что он тут делает?

– Ты не поверишь, принцесса, но эта штука проходила как улика в деле о контрабанде. А теперь мне нужно доставить ее на таможенный терминал, который находится…

– На четвертом уровне, – кивнула Шанти. Она проходила практику на этом терминале, прослушивая контролеров грузовиков.

– Точно. Кстати, ненавижу это новомодное словечко – «уровень». Всегда были «платформы», откуда вдруг «уровни» взялись.

Шанти пожала плечами. Ей было, если честно, все равно.

– Так мы поедем в этой штуке? Я думала, они беспилотные.

– Так и есть, но в каждой есть пассажирский отсек с возможностью перехода на ручное управление. На случай, если потребуется доставить куда-то спецов. Или на случай эвакуации людей.

Шанти кивнула. Потом в ее голове сложились разрозненные и полузабытые элементы, и она поняла, почему Давид с таким наслаждением и чуть ли не самолюбованием читает ей эту лекцию.

– Слушай-ка, это не их проектировал твой отец?

– Я думал, ты не вспомнишь, – рассмеялся Давид.

– Ты рассказывал об этом в первый… в первую нашу встречу.

Теперь и Шанти улыбнулась. Похоже, именно ради этой улыбки он и заделался местечковым лектором. Шанти почувствовала желание затащить «этого лощенного француза» внутрь грузовика и стащить с него штаны. И судя по масленому взгляду, тот не собирался возражать.

– Кстати, – делая серьезную мину, сказал Давид, – когда эта штука работает, от нее такие жуткие помехи идут. Хуже всяких глушилок.

– Какая досада, – пробормотала Шанти, понимая, что в отличии от Давида не может справиться с похотливой улыбкой.

24. Игги

– Это не просто взломщик, – сказал Куст, когда на часах было три часа ночи, – это знаменитый «Дельфин-Джанки».

Все, кроме Мэри и Игги уважительно закивали головами.

– На что выменял? – спросил Трехногий.

– Пришлось раскошелиться на «Летний шум».

– Хм. Сопоставимо.

Мэри перебралась на кровать и что-то листала на своей консоли. Через окна в двускатном потолке пробивались сине-красные отблески гало-рекламы, парящей над заводом пластмасс. Друзья Мэри сгруппировались вокруг стола, каждый сосредоточился на своей консоли. За исключением Бигсби, путешествующего по глубинам наркотического космоса.

Следующие два часа прошли в тишине программного шаманства, непонятного и завораживающего. Только всхрапывания Бигсби вносили диссонанс в это безмолвное камлание.

Около пяти утра Муравья и Маску подключили через идущие от их запястий провода с разъемами к цилиндру Дезертира.

– Муравей – старый ковбой. А Маска – лучший сейф для быстрого софта, – сказал Куст, обращаясь к Игги. Игги кивнул, хотя эти слова ничего ему не говорили. – Кроме того, она загрузила себе в память последний вариант транскриптора.

– Игга, брата, – на мгновение выныривая в реальность, объяснил Бигсби, – если говорить человеческим языком, в мозгу систа Маски есть переводчик с одного программного языка на другой. С любого, Ига, на любой, сечешь?

Игги снова кивнул, хотя снова ничего не понял.

– Как два байта переслать, – устало сказала Маска в шесть утра, и вытерла со лба пот. – Теперь Машинка будет слушаться тебя, как дрессированный пудель. Что прикажешь, Куст, то и сделает.

Муравей молча вынул штекеры и откинулся в кресле.

– В курсе, – пробормотал Куст, не отрываясь от консоли, – я этот код сломал, не забыла?

– Нет. А что ты делаешь там? Мы же прорубились.

– А тебе не интересно, что хранится в самом блоке памяти, а, Маска? Хочу ломануть его, пока фартит.

– Рискованно, – пробормотал Муравей. – А я устал, не помогу.

– Я уже начал, – пожал жилистыми плечами Куст. – Не бросать же все на полпути.

– Ок, я помогу, – подумав, сказал Трехногий, – Маска, одолжи разъем.

Мэри уже уснула. А Игги все сидел на пластиковых боксах и смотрел во все глаза. Он не понимал, о чем говорят эти люди, он так же не понимал, что они делают. Но не мог отвести глаз. Это было… Ну, вроде как за волшебниками наблюдать. Ты можешь ничего не понимать в волшебстве, но от этого оно не перестанет быть волшебством.

Игги встал, подошел к кровати и сел на краешек, слева от Маски и справа от уснувшего на полу Бигсби. Последний свернулся в позе эмбриона и опять тихо всхрапывал. Обернувшись, Игги посмотрел на Мэри. Она спала бесшумно, закинув руки на глаза. Наверное, ей мешали отблески гало-рекламы. Игги почувствовал сильное желание лечь рядом с этой женщиной. В этом не было ничего связанного с похотью, он просто понял, что хотел бы засыпать рядом с нею. Но сейчас Игги не мог себе этого позволить. Он чувствовал, что если уснет, пропустит что-то важное.

– Тут какой-то блокирующий софт, – пробормотал Куст, – я таких не встречал.

– Я встречал, – сказал Трехногий. – Просто не торопись. Ничего сложного там нет. Этот софт работает по принципу объединения нескольких защитных программ в метапрограмму.

– Понял.

Игги следил за тем, как пальцы хакеров вводят команды. Иногда их движения сливались в странный беззвучный унисон. Это как с этими ребятами, которые частенько тусят на платформе «Вест Поинт» по ночам. Они делают такие движения, что-то среднее между танцем и боевым искусством. Капоэйро. Игги любит за ними наблюдать, и даже знаком с двумя из них. Один паренек как-то подошел к нему стрельнуть сигарету, и они разговорились. Паренька зовут Винсант. А потом подошла его девчонка – Моника, и с ней они тоже говорили. Игги понравилось, что ребята общались с ним так, как будто знакомы тысячу лет. И каждый раз, когда Игги возвращается домой поздно, они приветствуют его, как старого друга.

– Готово, – пробормотал Трехногий в семь тридцать.

– Всего один файл, – разочарованно протянула Маска. – Что за расширение?

– Допотопный видео-файл, – объяснил Трехногий. Потом посмотрел на груду внутренностей видео-блока, перевел взгляд на Игги.

– Приятель, ты не против, если мы починим твою Машинку? Втроем мы управимся за двадцать минут.

– Не против, – сказал Игги.

– Он хочет замутить трансляцию через консоль, Игга, – прошептал Бигсби, не открывая глаз, – Трехногий супермозг, брата, верь мне. Знает, как развлекаться.

Мэри пробормотала во сне что-то неразборчивое, повернулась на бок и затихла. Игги наклонился и укрыл ее своим одеялом. И только теперь заметил, что на улице уже рассвело.

25. Тако

В восемь тридцать Тако позвонил тот парень из муниципальной библиотеки. Ну, этот, ты помнишь, у которого воротник сзади все время мокрый. Такой, неприятный. Как Жабба Хат. Позвонил, чтобы обговорить сумму. И они говорили, наверное, минут тридцать, потому что с одной стороны оба были не дураки, понимаешь? А с другой, ни один из них и руку в карман не сунет не поторговавшись. Это называется, специфика бизнеса, дружище. Это долбанное мать его искусство, тут все делают вид, что в этой области нет фиксированных цен, но при этом все точно знают, что и сколько стоит. Дурдом, чувак, форменный дурдом. Не Тако его придумал. Но Тако выживает, Тако просто держится волны, сечешь? И потому они тридцать долбанных минут терли о том, что заранее все было известно. Этот лоснящийся, – Герхард, точно, его Герхард зовут, и Тако все время хочется сказать, Герхард, какого хуя мы гоняем из пустого в порожнее, но, блин, бизнес же, нельзя, – все время кивал и гнул свое. И когда он так кивал, было видно, что воротник у него снова мокрый. И через тридцать минут они сошлись на цене, которую оба знали заранее. Потный Герхард спросил:

– И когда же, мистер Тераучи, мы сможем забрать нашу скульптуру?

– Она станет вашей, мистер Герхард, как только вы переведете деньги, – вежливо улыбаясь, ответил Тако, и в этот раз едва не добавил «Мать твою!», понимаешь? А знаешь, что вот по-настоящему выводило Тако? Следи за мыслью. Этот засранец с мокрым воротником позвонил в долбанные восемь часов тридцать минут утра для разговора, который на самом деле был не нужен, но морду кроил такую, как будто решил все проблемы малых планет одним нажатием кнопки, мать, извините, твою?

– Проверьте ваш счет, – надменно сказал Герхард, несколько секунд поколдовав над своей консолью.

Тако и сам увидел, как изменился показатель состояния счета.

– Все нормально, – пожал плечами Тако и бросил быстрый взгляд в студию.

Брабек закончил скульптуру в семь. Самого скульптора не было видно. Вот черт, куда он мог подеваться?

– Через час вас устроит? – с тщательно отработанным равнодушием спросил Тако.

– Да, это очень удобно.

Очень удобно, сечешь? И ведь понимает, как все это не по настоящему, так? А все равно – да, это очень удобно.

– Я лично дождусь вашего человека, – сказал Тако и выключил консоль.

Но куда же все-таки делся Брабек, что задумал этот проклятый наркоман?

Тако со стоном заставил свое тело вылезти из кресла и принять относительно вертикальное положение. Годы не щадят, так? Он уже слишком стар для всей этой суеты. Ему тридцать будь они прокляты пять лет, и спать в кресле вроде как уже поздно. Не по возрасту Тако спать в кресле, понимаешь?

И вот так, жалуясь самому себе на судьбу и проклиная окаменевшие за ночь мышцы, японец спускался в студию, все с большим беспокойством обыскивая ее взглядом, надеясь заметить прикорнувшего где-нибудь в темном углу скульптора. Но тот лежал прямо за скульптурой. Все выглядело так, будто он нанес последний штрих раздувшейся волдырями строительной пеной, и рухнул. Уже подбегая, Тако заметил, что вся нижняя часть лица Брабека в крови. Наверное, он кашлял кровью, черт его знает, что там произошло, потому что Тако-то точно этого не знает, он вообще никогда не видел, чтоб люди вот так падали, и половина лица в крови, и… Тако понял, что паникует. Но как тут не паниковать, а?

– Эй-эй, братишка, Брабек, ты что это, а? Что с тобой? Зачем ты пугаешь старину Такеши? Ну-ка, давай, прекращай это. Не вздумай этого делать, братишка, иначе, клянусь Иерусалимом, я не знаю, что я сделаю.

Брабек открыл глаза, не узнавая посмотрел на Тако, потом улыбнулся. Из угла его губ вытекла тонкая струйка крови.

– Все Тако, я умер.

– Хрен там! – заорал Тако, которого эта струйка крови перепугала еще больше. Он судорожно набирал номер скорой помощи, промахивался мимо иконок и начинал снова. – Ты не умрешь!

– Ты не понял, Тако, – сказал Брабек, и в его голосе было столько грусти, что японец вздрогнул. – Умер вон тот я.

Дрожащая рука, испачканная эпоксидкой, кровью и строительной пеной, медленно указала за спину Тако, туда, где стояла последняя скульптура Брабека.

– О чем ты, черт тебя побери, говоришь? – неожиданно для самого себя, переходя на шепот, спросил Тако.

– Ты отвезешь меня в клинику. А потом отправишь на реабилитацию. Я вылечусь, перестану принимать, но я больше никогда ничего не создам…

– Брабек, братишка…

– Это нормально, Тако, я видел. Это правильно… Они уже идут.

– Кто? Кто идет?

Дверь студии распахнулась, и три человека в зеленых комбезах Скорой помощи вбежали в помещение. Они легко оттерли Тако в сторону…

А над всем этим, над мертвым скульптором, японским бизнесменом и тремя врачами Скорой Помощи высилась равнодушная «Память» Брабека, и время терялось в ее не отражающем света пластике.

26. Шанти

На самом деле, идея оказалась не самой удачной. Заниматься любовью в узком, переполненном углами и обтекаемыми выступами помещении для пассажиров было чертовски не просто. От Шанти и Давида потребовалось все их знание стратегии и тактики боя в закрытом, ограниченном пространстве, плюс весь опыт, полученный в спортивном зале на занятиях по акробатике, окта-пилатесу и даже кабудо. Но оно того стоило.

– Я вся в синяках, – проворчала Шанти, изображая недовольство, когда Давид отстранился от ее скользкого от пота тела и принялся рассматривать с самодовольной усмешкой.

– Я тоже, – еще шире улыбнулся Давид той самой – только для нее – улыбкой «твой самец-моя самка», перед которой Шанти никогда не могла устоять. Вот и теперь, отбросив с таким трудом найденные за спинкой кресла джинсы, она потянулась к нему, чтоб запечатать эту его наглую самодовольную усмешку горячими, только что искусанными им губами.

– Я бы не обменял эти синяки ни на что, – сказал Давид пятью минутами спустя.

Они оделись, и Шанти пыталась создать относительный порядок в своей густой шевелюре, в которую совсем недавно была вплетена пятерня Давида.

Они включили панорамный экран, использующийся при ручном управлении грузовиком. И зажмурились от яркого света. Давид поспешил настроить фильтры и приглушить яркость картинки.

– Где это мы? – спросила Шанти, пытаясь рассмотреть город внизу.

– Прямо в небе третьего уровня и под землей четвертого. Рельсы идут по обратной стороне платформ. Так эти грузовики и передвигаются.

– Да я знаю, но почему-то не задумывалась об этом, – покачала головой Шанти. – Получается, над нашими головами постоянно курсируют тяжелые, под завязку загруженные куски металла.

– Так и есть.

– А если сорвутся.

– Не страшно, – Давид протянул руку и поправил падающую на ее глаза непослушную прядь, – в двух километрах ниже сетка атомного распылителя. До людей долетит только пыль.

Шанти пересела ближе к окну и посмотрела вниз. Густой облачный покров скрывал платформу. Сегодня будет дождь. Жаль. Вряд ли ей еще удастся побывать здесь снова. Не в ближайшее время – точно. А там настанет пора переезжать на другие платформы. Строительство планеты набирает темпы, и уже около трехсот челноков курсируют от планет солнечной системы к Иводзиме, доставляя землю, камни, создавая базу ресурсов. Каркас бывшей военной базы все больше похож на планету, по крайней мере, на той стороне Барабана. Согласно последнему докладу отдела статистики, уже через два года строительство доберется до обжитых людьми уровней. И тогда всем придется переехать на новые места, на сохраненные уровни базы, спрятанные под воссозданной планетарной оболочкой и превращенные в подземный город с развитой системой сообщений. Следующие несколько лет они проведут под землей, дожидаясь окончания строительства планеты, дезинфекции и создания атмосферы. Шанти вдруг стало грустно. Она подумала, что годы без солнечного света, это очень долго, а волшебное мгновение, которое она каждое утро старается поймать, глядя из бара «Под Барабаном» на крылатую скульптуру Брабека будет утрачено навсегда.

– Через двадцать минут будем на месте, – сказал Давид, подсаживаясь к Шанти. – Каков план?

– Понятия не имею. Для начала прослушаю этого барыгу, а потом будем действовать по ситуации.

Грузовик едва заметно вздрогнул. Шанти невольно вцепилась в подлокотники кресла, память услужливо подсказала, на какой высоте они находятся, и о расщепляющей сетке двумя тысячами метров ниже.

– Не бойся, – рука Давида легла на ее ладонь. – Это просто стрелка. Мы приближаемся к парому.

– Я думала, он где-то внизу.

– Многие так думают. Но паром, по сути, это стержень с блоками крепления для грузовиков. Он существует для того, что бы проводить их сквозь области платформ, ниже сетки расщепления. Просто контролирующий аппарат.

– Звучит тяжеловесно, – пробормотала Шанти, но мысли ее были далеко от технических подробностей парома. Тепло руки Давида, такое знакомое, вдруг показалось чем-то новым. Она не смогла не отметить, как оно мгновенно успокоило ее, развеяв мысли, связанные с высотой.

– И правда тяжеловесно, – пальцы Давида нежно прошлись по ее запястью, заставляя вздрагивать мелкие волоски и прогоняя мурашки по спине Шанти. Но это не были мурашки страсти, желания близости. Это было что-то новое для нее. – Это очень старый механизм, – сказал Давид, – но он простой и потому надежный.

27. Игги

– Подождите, – попросил Игги. – Надо разбудить Мэри.

– Зачем? – удивилась Маска. – Пусть спит. Ей итак с дочерью спокойно поспать не удается.

– Мне кажется… Я думаю, она тоже захочет это увидеть.

– Так ведь файл сохранится, – сказал Куст. – Я перегнал его в память твоего видео-блока. Проснется – посмотрит.

Игги не знал что сказать, слова никак не складывались. Но он чувствовал, что им – Игги и Мэри – нужно увидеть это вместе. Почему так, он не знал. Он ведь даже не догадывался, что там, в этом файле, вытащенном хакерами из блока памяти Дезертира. Но там, в голове, где всегда и все двигалось очень неторопливо, сейчас вдруг стремительно закружился… как же это назвать… он как будто знал то, что будет, но не мог объяснить самому себе. Или как будто знал, но забыл. Как это так, забыл то, что еще только должно случиться? Игги зажмурился. Ему захотелось ударить себя по голове, что бы все там встало на свои места. Но он этого не сделал. Игги встал и пересел на кровать, сказав:

– Я тогда тоже потом посмотрю. Хорошо?

– Да нет проблем, Игга, брата, – кивнул Бигсби, подключаясь к блоку. – Ложись. Когда мы будем уходить, мы активируем замки, брата. Все будет ОК.

Игги послушно лег на кровати, осторожно, чтобы не беспокоить спящую Мэри, вытянул ноги. Надо бы носки снять, подумал он, и тут же уснул.

Они шли по мокрому песку на берегу какой-то реки, и низкое небо заводской окраины обещало дождь и ненастье. Но это было не так уж плохо. Потому что завтра днем Игги сядет на автобус и поедет к дяде, помогать ему управляться с маленькой сельской гостиницей. Она, конечно, поедет с ним. Они теперь всегда будут вместе. Она протягивает руку, и так они идут дальше. Ладонь в ладони. Почему я сам этого не сделал, думает Игги, все ведь просто. Протянуть руку, коснуться ладони, а дальше пальцы сами находят друг друга, переплетаясь в стремительном танце любви. Это программа, заложенная в каждом, но в ней нет всех этих нулей и единиц, только чувства. Мокрый песок под ногами мягкий, но вязкий. По нему, если честно-то, не очень удобно идти, но это не важно. Игги все равно, что там под ногами: песок, бетон с полиуглеродной сеткой или звезды. Главное, что она идет рядом.

– Игга… Игга, – Бигсби будит Игги, осторожно дотрагиваясь до плеча. – Эй, брата…

– Что случилось?

– Мы уходим, Игга. Файл в видео-блоке.

– А… ладно.

– Вы его посмотрите, брата, посмотрите.

Глаза у Бигсби красные. Игги вдруг замечает мокрые дорожки от слез на щеках хакера, и понимает, что в этот раз краснота вызвана не принятыми препаратами, а чем-то другим.

– Ты как, Бигсби?

– О, брата, я в порядке. Как никогда, Игга, как никогда. Просто… вы посмотрите этот файл, брата. Ладно?

– Ладно…

Замок дверей глухо жужжит, выстраивается цепочка обычных блокирующих систем. Игги опускает глаза, и только теперь замечает, что сжимает ладонь Мэри. Наяву.

28. Тако

В приемном покое – прохладно. Мимо ходят люди в зеленой униформе, врачи, медсестры, вспомогательный персонал. Все стены утыканы консолями, в основном специализированными, медицинскими или прямого соединения с серверами Департамента статистики. Последние постоянно выдают на экраны какие-то графики, карты Иводзимы, рассчитывают маршруты. От этого мельтешения с ума можно спасти. А учитывая те две огромные чашки кофе, которые Тако пришлось залить в себя, и подавно. Врачи, забравшие Брабека, сказали, что вернутся к двенадцати. Тако в очередной раз посмотрел на свою ручную консоль. 11:24. Когда он смотрел в прошлый раз, было 11:23. Нет, чувак, реально с ума можно сойти. Этот Брабек, этот чертов наркоман! И зачем Игги связался с ним? Только устроил себе спектакль с беспокойствами, так?

Не совсем. Тут, понимаешь, странно выходит. Он ведь мог не торчать здесь, ему ведь не обязательно сидеть и ждать в приемном покое, все равно внутрь, в палаты, Тако не пустят. Эта вон белобрысая медсестра так ему сказала. Посещение будет возможно только через три дня. Нет, Тако не спорил, так? Врачи, у них мозги варят, вопросов нет. Но вот чего он тогда ждет тут? Что, ему не сообщат на консоль? Сообщат, конечно. Ну, так иди!

Тако встал и подошел к кофейному аппарату. Третья чашка кофе за утро! С ума сойти, клянусь тебе!

За выгнутым дугой окном сновали большие пластиковые авиетки с полиуглеродными каркасами. Брабек сказал как-то, что этот полиуглерод теперь везде. Потому что универсальный в своей нише материал. Как и пластик. И сносу не знает, и утомлению почти не подвержен. Но все-таки Брабек не любил с ним работать. Зато авиапластик обожал просто. Серьезно, Тако однажды неделю бегал по муниципальным службам, добывая разрешение на выкуп списанных авиеток. Столько денег на взятки ушло! Потом, конечно, все окупилось. Из трех статуй одну купил муниципалитет Иводзимы, в лице того самого, с мокрым воротником. Поставили на площади Сахарова. Прямо на краю платформы, за ограждением пешеходного допуска. А две другие ушли коллекционерам. Брабек всегда себя окупал.

Тако выпил кофе, наблюдая за суетой авиеток. Серые, оранжевые, зелено-красные. У каждой свое назначение, свой функционал. А внешне ничего особенного, так, коробки с крыльями. Но Брабек разглядел в них что-то такое, чего Тако увидеть не дано. Для того, чтобы увидеть, Тако нужно законченное произведение, форма, достигшая определенной творцом завершенности. Тако мог видеть свет за формой, Брабек – и то и другое мог разглядеть за разрозненными составляющими.

Тако сунул пустую пластиковую кружку в блок утилизатора.

Взять хотя бы блоки из спрессованного мусора. Их используют где угодно. В строительстве, в космосе, даже для фильтрующих систем Барабана. Но почему-то никто до Брабека не догадался использовать их в создании скульптур. Потому что – неблагородный материал. А Брабеку было плевать на это, потому что то, из чего создается форма – всего лишь элементы. Мало того, и сама форма – элемент. Содержание, суть, тот свет за крыльями авиеток, вот где надо искать. И вот что видел Тако в скульптурах Брабека, а сам Брабек в кусках пластика, крыльях авиеток и блоках спрессованного мусора.

Тако вернулся на свой стул и закрыл глаза. Яркие пятна света кружили по внутренней поверхности век, словно по экрану.

Консоль разбудила его двенадцатью минутами позже. Тако не глядя активировал ее, все еще пребывая на узком перешейке между сном и явью.

– Тако-сан, вы нашли способ решить нашу проблему?

Голос у Чилаго был какой-то странный, усталый, если не сказать измученный. К тому же сигнал перебивался громким шорохом помех. Наверное, из-за всей этой медицинской аппаратуры, подумал Тако.

– Присылайте номер счета, – ответил японец, заставляя себя открыть глаза. – Я нашел необходимую сумму.

– Отлично. Сейчас пришлю. Рекомендую стереть его по завершении операции. Сейчас я глушу сигнал на прослушивание, но вам рисковать не стоит.

Ах, вот откуда эти помехи. Интересно. Тако знал, что достать глушилки частному лицу почти невозможно, и решил не задавать вопросов.

– Хорошо, я удалю информацию.

– И еще, – экран консоли оставался неактивным, – я восполнил неудобства, вызванные моей просьбой. На августовском заседании Департамента СМИ будет принято решение о придании вашей газете статуса средства массовой информации со всем льготным пакетом. Насколько мне известно, вы добивались этого на прошлом заседании. Так получилось, что у меня есть в этом Департаменте друзья. До встречи Тако-сан.

Тако обнаружил себя стоящим и тупо разглядывающим темный экран консоли. Кто ты такой, думал Тако. На вид – работяга работягой. И – это Тако знал из своих источников, – Чилаго не имел прикрытия среди крутых. Одиночка. Но крутые уважали и опасались латиноса, и уже это было странно. А теперь выяснилось, что у этого парня «друзья» в одном из самых влиятельных департаментов Иводзимы. Это просто не совмещается, так? Вот этот поломанный нос, бычья шея, темный люмпенский загар и вдруг – «друзья». Неожиданно Тако почувствовал нечто сродни тем ощущениям, которые он испытывал, глядя на скульптуры Брабека. Свет, спрятанный за грубой формой и неблагородного происхождения материалами. И все же ощущение не было совершенно идентичным. Надо в этом разобраться, подумал Тако. Опасно, конечно, но есть вещи, которые обязательно должны быть сделаны, иначе маленькая, обтянутая желтой кожей голова взорвется от переполняющих ее мыслей, догадок, сомнений и прочего скума.

Экран консоли засиял небесной синевой, принимая счет и атрибуты для пересылки. Несколько движений пальцами, и большая часть денег, полученных за скульптуру Брабека, сменила хозяина.

– Мистер Тераучи.

По залу, устало протирая лицо полотенцем, шла женщина-доктор.

– Вы мистер Тераучи?

– Да, это я, – мутная волна паники ударила по глазам. – Как все прошло?

– Ваш друг будет жить. К сожалению, нам пришлось использовать функциональный эндокринный мутаген. Сейчас мы начали диализ, но это уже рутинная процедура.

– Что такое эндокринный мутаген?

– Препарат, который полностью изменит эндокринную систему мистера Брабека. Он больше не сможет принимать наркотики, алколоиды и ряд других веществ. Строгая диета должна стать для него нормой жизни. Или нам больше не удастся его спасти.

– Понимаю…

…Тако вышел из прохладного холла больницы в оглушающую духоту улицы. Скоро будет дождь. Несколько оранжевых авиеток пронеслись над улицей в сторону центра платформы.

Дождь, это хорошо. Дождь это понятно. Ни формы, ни содержания. Дождь это просто дождь.

Тако вздохнул и решительно зашагал в сторону станции фуникулеров. Не хватало еще замочить костюм. Он не малых денег стоит, дружище. Сечешь?

29. Шанти

Между собой оперативники ДБ называли подобные места пасеками. Несколько десятков капсул, подвешенных вокруг арендованного участка несущего стержня военной базы. Вот уже несколько лет у стержня нет никакой функциональной нагрузки. Ее полностью взяла на себя система Барабана. Когда-то этот керамический клин пронизывал все платформы военной базы, как зубочистка слои канапе. Кроме того, стержень выполнял роль маяка и транслятора. Все это в прошлом, и на некоторых платформах отдельные секции стержня демонтировали едва ли не в первые месяцы, после постройки оси Барабана. А материалы, как слышала Шанти, почти полностью употребили для создания корневого фундамета будущей горной системы строящейся планеты по ту сторону Барабана.

Но на некоторых уровнях Иводзимы стержень вполне гармонично вписался в новые условия, и эффективно использовался для мирных целей. Скажем, на двенадцатой платформе, которая, по сути, являлась внутренним океаном Иводзимы, резервуаром для основного запаса воды и естественным стабилизатором для Барабана, кроме как на стержне и жить негде, там только вода. Ну а здесь его не демонтировали просто потому, что он никому не мешал.

– Нам нужен двести второй номер, – напомнил Давид, разглядывая похожий на ягоду малины пансион. Они стояли на большом ржавом щите, который скрывал в дневное время проекторы. По ночам щит убирали, и над малиной взлетала криво сделанное гало с вывеской отеля «Икра». Нормальной вывески Шанти так нигде и не заметила. Она пьяно обвисла на руке Давида, он тоже стоял нетвердо. Случайная парочка из бара в поисках приключений. Рановато конечно, но они решили не изобретать велосипед.

– Ну что, пошли? – Давил кивнул в сторону открытых лифтов.

– Да, пошли… Нет стой!

Тихий раздражающий зум, который она никогда бы не услышала без сенсора. Зум, как голос благополучно забытого прошлого. Пугающий сигнал.

– Что случилось?

– Где-то поблизости работают армейские глушилки. Старого образца, их перестали выпускать ближе к концу войны с Сайгоном.

Лицо Давида почти не изменилось – он был настоящим профессионалом. Однако Шанти все же заметила, как напряглись на мгновение желваки на его скулах.

– Далеко? – спросил Давид.

– Нет. У них изначально небольшой радиус действия. Давид, такие глушилки встраивали в позвоночники разведчиков, для того чтобы глушить персональные переговоры. Нам показывали их в училище. Но Чилаго не был на Сайгоне.

– Если их встраивали тогда, то могли встроить и позже. Теневые хирурги и не такое вшивают.

Шанти старательно улыбнулась и поцеловала Давида в щеку. У нее получилось, она тоже была чертовым профессионалом. Любой человек, наблюдающий за ними со стороны, решил бы, что парочка прибыла к подножию мотеля с целью снять номерок в стороне от посторонних взглядов. Пансионы вроде «Икры» сдавали номера даже на час.

Шанти расхохоталась и покачнулась. Давид подхватил ее и шлепнул по заднице, подталкивая к лифтам.

– Я не слышу ничего, кроме этого проклятого зума, – прошептала Шанти, приникая к Давиду. Ее губы коснулись мочки его уха. – Но думаю, это Чилаго.

Давид достал из кармана пачку освежительных облаток, засунул одну из них в рот и впился в губы Шанти долгим поцелуем. Она почувствовала, как его язык проталкивает ей в рот капсулу.

– Что это, – прошептала Шанти, когда его губы перешли к основанию ее шеи.

– Нейроблокатор.

Шанти запустила пальцы в его шевелюру, прижимая к себе. Нейроблокаторы использовались не только в качестве блокираторов боли, но и в тех ситуациях, когда существовала опасность атаки на усиленные вживленными сенсорами нервные окончания. По сути, он прерывал на какое-то время связь сенсора и его носителя. Чего сам носитель был не в состоянии добиться, даже снизив чувствительность сенсора до минимума – прервать связь полностью он не мог.

– Спасибо, – прошептала Шанти, позволяя губам Давида опуститься по линии расстегнутого воротника ее рубашки.

Лифт, подрагивая и дребезжа, поднял их на четвертый этаж пансиона. За дверьми из прозрачного пластика ухнула вниз полуденная Иводзима. Шанти успела заметить, как взмыла со стороны комплекса зданий службы экстренной медицинской помощи ярко-оранжевая авиетка. И почти сразу вслед за ней выскочила из-за каких-то заводских цехов яркая радуга. Видимо, в той стороне уже шел дождь.

Они, хохоча, вывалились из лифта на балкон, охватывающий Пасеку кольцом на уровне четвертого этажа. Пол балкона был составлен из полупрозрачных шестиугольных блоков. Балюстрада в виде давно не мытых шахматных фигур носила чисто декоративный характер, от падений предотвращал грубый, давно не мытый экран армированного стекла.

Серые капсулы номеров с овальными шлюзовыми дверями тусклого цвета морской волны, теснились по левую руку от Шанти и Давида. Они дошли до номера Москита и Давид, смеясь, схватил Шанти за талию, развернул и прижал к балюстраде. Нейроблокатор полностью подавил деятельность сенсора, так что Шанти могла рассчитывать только на собственные уши. Давид, обнимая ее, медленно провел ладонью вверх по ее животу. Рукав парки задрался, обнажив ручную консоль, на экране которой высветилась точная схема жилья продавца. По центру схемы, около прямоугольника, обозначающего стол, горела единственная ярко-красная точка. В капсуле был только один человек. Шанти не сомневалась, что это Чилаго. Она выгнула тело, прижимаясь ягодицами к бедрам Давида, и позволила его руке опуститься на ее бедро, освобождая магнитные зажимы кобуры. У нее с собой был штатный пистолет-пулемет «Калашников» русской сборки: удобная миниатюрная игрушка, грубоватая на вид, зато безотказная. Еще с академии Шанти предпочитала это оружие любому другому. Давид – она это знала, потому что не раз снимала с него наплечную кобуру в отелях, – предпочитал спаренную «Берету». По экрану его консоли побежали знаки кода. Программа-взломщик искала слабые места в блокирующей системе замков капсулы. Раскатилось барабанное соло грома, небо в секунду потемнело. На экран за шахматными фигурами балюстрады упали первые капли дождя. Программа-взломщик удовлетворенно пискнула, и Давид с Шанти одновременно выхватили оружие и повернулись.

Чилаго стоял в дверях капсулы, в каждой руке по громоздкому «Клаузевицу». Почему-то Шанти не сомневалась, что латинос умеет ими пользоваться. Но не это поразило оперативницу. Глаза огромного, наводящего оторопь одним своим видом латиноса были красными от слез, щеки мокрыми. «Клаузевицы» медленно опустились стволами в пол.

– Я думал это кто-то из друзей Москита, – тихо сказал Чилаго. – Вы из Департамента безопасности?

– Да, – Давид сделал шаг вперед и вправо, перекрывая дорогу к лифтам. – Опустите оружие на пол.

Два черных пистолета с грохотом упали на полупрозрачный пластик пола. Шанти напряглась, но Чилаго стоял неподвижно.

– Вы же понимаете, – сказал латинос, – что если бы я захотел, вы оба уже были бы мертвы.

Шанти сорвала с пояса наручники и кинула Чилаго.

– Одевайте.

– В чем меня обвиняют?

– Незаконный оборот армейской техники и имущества.

На лицо Чилаго выползла неожиданная улыбка.

– Так вы здесь из-за этого? Черт, я-то решил…

– Оденьте браслеты!

Чилаго бросил на нее странный, полный какой-то нечеловеческой усталости взгляд и подчинился. Браслеты наручников сомкнулись вокруг широких запястий работяги.

– Там оно, на столе, – Чилаго качнул головой в сторону внутреннего помещения капсулы. – Ваша техника и имущество.

Шанти жестом приказала Чилаго посторониться и медленно, не отводя ствола «Калашникова» от арестованного, вошла внутрь.

Москит снимал одну из самых маленьких капсул пансионата. Три метра в длину, два в ширину и столько же в высоту. Кровать, стол и кухонный комбайн. Ничего такого, чего нельзя было бы бросить, убегая. На столе были разложены какие-то бумаги, пожелтевшие листы распечаток, не пластик. Стоял знакомый запах из прошлого. Шанти наклонилась и взяла верхний лист. Какой-то список, около сорока имен. А потом Шанти увидела это.

– Карлос Хайек… – прочитала Шанти и подняла глаза к дверям.

– Это мой отец, – сказал Чилаго, опуская голову. – Я… искал его много лет. По разным базам. Недавно узнал, что с Сайгона их направили сюда… перед самым концом.

– Кем он был? – спросила Шанти, отводя ствол «калашникова».

– Сначала солдатом, добровольцем, – сказал Чилаго, и его голос едва заметно дрогнул. – А потом он стал Дезертиром. Одним из тех, кто отказался воевать и… остановил все это дерьмо. Я искал его… Я… просто хотел знать, – Чилаго резко отвернулся и попросил:

– Уводите меня. Я закончил.

Шанти убрала пистолет в кобуру и покачала головой.

– Вы нелегально приобрели эти списки, Чилаго.

– Легально не получилось. У вас же все засекречено.

– Нам придется вас задержать. Но, скорее всего серьезных последствий не будет.

Дождь навалился на экран за балюстрадой во всю мощь. Он бился крупными каплями в армированное стекло, словно проникнуть внутрь было самым главным в этом мире. Похоже на барабанную дробь, подумала Шанти. Как в старых фильмах.

30. Игги

Они проснулись оттого, что дождь молотили в потолочные окна. Голые, под одним одеялом. Голова Мэри, со смешно растрепанными волосами, лежала на груди Игги. Он медленно поднял руку и провел по ним ладонью.

– Надо собираться, – сонно пробормотала Мэри. – Вечером мама привезет дочку, а у меня там бардак.

– Ладно, – сказал Игги, убирая руку. – Хочешь, я сделаю кофе?

– Да, было бы здорово… Черт.

Она приподнялась на локте и посмотрела ему в глаза.

– Почему мы не делали этого раньше?

– Потому что… – он замялся на мгновение, – ты такая… Ты – Мэри. А я – Игги.

– Да пошел ты, приятель. Я же тебе нравлюсь.

– Да… Очень.

– И ты мне тоже. Что мы как дети себя ведем? Ведь я давно хотела затащить тебя в кровать.

– Правда?

Она рывком села на кровати, помотала головой, потом встала и посмотрела на него сверху вниз. Красивая, стройная, с маленькой, острой грудью, такой же дерзкой, как и сама Мэри.

– Правда, Игги. И мы больше не будем об этом говорить. Хорошо?

– Ладно. Только я…

– Где твой чертов кофе, напарник? Запомни, если ты провел с девчонкой ночь в одной кровати, то ты обязан хотя бы напоить ее кофе.

Она ушла в душ, а Игги наспех заправив кровать, стал возиться с консолью кофейной Машины. Дождь то расходился, то стихал. В комнате стоял характерный для непогоды полумрак, но Игги не спешил включать свет. Он отнес стаканы на столик, сел и стал ждать. Тускло светился экран видео-блока. Индикатор показывал один загруженный файл.

Мэри вышла из душа, ее мокрые волосы были цвета берегового песка после дождя.

– Я передумала, – сказала она, беря свой стакан, – мы поговорим обо всем, но не сейчас. Завтра. Завтра ты придешь ко мне и останешься на ночь. И мы больше не станем тянуть.

– Я приду, – сказал Игги.

Он не знал, что еще сказать. Он был счастлив.

Мэри кивнула на видео-блок.

– Это то, что мои оболтусы наковыряли вчера? Может, посмотрим?

Дождь перестал, как будто кто-то нажал кнопку on/off. В каком-то смысле так и было. Игги потянулся и активировал консоль видео-блока.

По экрану поползли помехи, и так продолжалось несколько секунд, после чего низкий мужской голос начал говорить:

…несколько дней от меня ничего не ост… роме тела, забитого военным железом… имя – Карлос Хайек. Я капитан третьего штур… группы «Свободный Сайгон». Месяц наз… мы отказались подчиниться приказу командования, и присоединились к дезертирам на Иводз… час на этой базе сто сорок модифицированных солд… мы собрались вместе, чтобы остановить это затянувш….

Помехи на экране сменились статичным изображением. Замерший кадр. Улица города под ярким солнцем. Многоэтажные дома, припаркованные машины. Паренек лет тринадцати с футбольным мячом смотрит прямо на Игги и Мэри. Чуть в стороне, у раскрытой двери машины – женщина с кожей цвета кофе с молоком. Она смеется и что-то говорит тому, кто снимает.

…анета Тито. Моя жена и мой сын. Такими они были семь лет наз… шел добровольцем… был ранен на Фактотуме-9, изуродов… обездвиженным инвалидом с обожженной кож…. врачи сказали, что мой организм подходит для модификации, и я согласился.

Картинка ожила, но так и осталась беззвучной. Женщина захлопнула дверь машины. Паренек неожиданно улыбнулся и что-то сказал матери. Налетел ветер, и растрепал волосы женщины, заставив ее снова рассмеяться.

…сь, на Иводзиме, мы пройдем финальную модиф… рвые она затронет наш мозг… чти уничтожит нашу память. И… не будет иметь значения. По завершении модификации мы соед… единую сеть. Мы станем самым мощным компьютером в этой… создаст самый разрушительный боевой вирус. Мы ударим в сердц… тожим их главные сервера… ни один человек, даже модифицированный, не способен вынес… мы готовы к этому. Я делаю эту запись на тот случ… попадет в руки моей жены, Кристины или сына – Иеро. Я хочу сказать, что ни на минуту не забывал о вас… думал о вас. И то, что я собираюсь сд… с любовью в сердце. И жалею только о том, что не смогу вас больше ув… люблю вас, всегда любил, и если во мне останется что-то человеческое, буду любить веч… давно нет живого сердца, но моя душа навсегда принадлежит вам…

По экрану снова побежали помехи, звук пропал и больше уже не возвращался.

Они долго сидели в тишине, и дождь стучал в окна там, наверху, заставляя тишину расти, наполняться объемом, заполнять собою все окружающее пространство.

– Проводишь меня? – прошептала Мэри.

– Провожу.

– Мне не хочется сейчас оставаться одной.

Игги накрыл ее руку своей ладонью, поднял и поднес к губам.

31. Тако

Только что закончился дождь, и все вокруг сияло, как будто скинуло старую пыльную шкуру и раскрыло крылья.

Тако лично присутствовал на установке скульптуры. Ее поставили напротив выхода из муниципальной библиотеки данных. Строительные авиетки носились вокруг, закрепляя огромный, в два этажа цилиндр цвета мокрого песка. Брабек превзошел себя, и каждая вмятина и царапина на поверхности цилиндра казались результатом действия самого времени, а не человеческих рук.

Тако сунул руки в карманы и пошел в противоположный конец площади. Все эти муниципалы, приятель, они ему на нервы действовали, сечешь? Ну не знаю, как будто насекомые. А Тако был не очень-то готов возиться с насекомыми. Он нашел свободный столик в уличном шантане, сел в тени от большого полосатого зонта и заказал себе зеленого чая. Никакого кофе, так? Хватит. Брабеку теперь тоже всей этой гадости не видать. Ну да ладно, они справятся, так? Для этого друзья и нужны. Они же братья по духу, приятель. Вот так вот. Дело уже не в деньгах. Теперь – не в деньгах.

Тако откинулся на спинку стула и посмотрел вверх. Тучи почти разошлись, метеорологи в этот раз действовали строго по графику. Небо было синим и почти прозрачным. Тако знал, что это – всего лишь иллюзия, создаваемая сотнями больших квадратных зеркал подвешенных под дном верхней платформы. Ну и что? Тако от этого не стало хуже, понимаешь, о чем я? Тако все равно. Небо синее, облака разбегаются под напором четко скоординированных воздушных потоков. А солнце Синдзюку почти настоящее, и светит так ярко, что закачаешься, серьезно, я не стану тебе врать. Хороший день. Тако очень любил подобные дни. Воскресенье, люди никуда не торопятся, а суета выходного дня еще не наполнила улицы своей стремительностью. Конечно, Тако нарушил шаббат. Но так уж вышло. Этот проклятый бизнес, сечешь? Ничего святого. Я к чему это? Вот сидит Тако, пьет чай – не очень, кстати, тут чай-то, ну да ладно, – и время зацепилось рукавами за эту новую штуку Брабека, и торопиться больше некуда. Вроде как цикл закончился, а следующий еще не начался. Вот я о чем говорю, чувак, понимаешь? Тако вспомнились последние дни перед эвакуацией гетто. Грязный палаточный лагерь, масляные пленки на лужах, военные боты проносятся туда-сюда… и испуганный японский паренек, вечно дрожащий от холода, потому что одет не по погоде. Вечно в каком-то ожидании… никто не знал, что произойдет в следующие несколько минут. А он и подавно.

Тако вздохнул, сделал глоток чая. Подумал, что в его жизни бывал чай и похуже. Но с другой стороны, жить вчерашним днем – какой смысл? Вчера было плохо, а сегодня хорошо. Следишь за мыслью? Тако отодвинул чашку и знаком показал официанту, чтобы тот его рассчитал.

Авиетки, как по команде, вспорхнули вверх, оставив скульптуру Брабека стоять в ярких солнечных лучах. Прямо в центре только что отмытого дождем уровня. Тако рассмеялся, озадачив подошедшего официанта. Да и ладно, правильно? Пусть удивляется.

Все-таки молодец, Брабек. Все-таки он крутой сукин сын! Проклятый наркоман! Как он это так вот почувствовал, а, приятель? Форму эту. Почему цилиндр? Почему не куб, не шар, ни эти его крылья авиеточные, а именно цилиндр? И ведь назвал как? Память… И вот Тако смотрел на скульптуру, и в каждой царапине, в любой из вмятин чувствовал это странное движение из прошлого в настоящее. В это вот уличное кафе, так? В этот день и даже в эту минуту. Оно стояло на месте, под зонтами этими, следишь за мыслью? Но оно и двигалось, сквозь время, как иголка. Вот так вот. И пусть Брабек больше никогда ничего не создаст, какая разница? Кое-кто будет помнить о нем всегда. До тех пор, пока стоит этот цилиндр, и хранит в себе память о человеке. Вот что важно, вот что здорово. Вот что по-настоящему.

Тако поднялся и медленно пошел к станции фуникулеров. Его планета, его Иводзима, медленно двигалась навстречу, и было еще несколько часов до вечернего посещения больницы. Тако понятия не имел, чем займет их. Тако об этом не думал. Всему свое время, приятель, всему свое время. Даже проклятый бизнес пусть немножко подождет. Все эти завтрашние вечеринки, они еще придут, куда же от них денешься. Неплохо иногда пройтись босыми ступнями по вчерашнему дню. Даже если сегодня на этих ногах дорогие, не, реально дорогие ботинки, понимаешь?

Сейчас Тако не будет смотреть вперед. Зачем? Ему хорошо здесь? На этой планете две скульптуры Брабека, и Тако помнит, как они превратились из ничего в то, от чего прозревал желтолицый парень, вчерашний оборванец из гетто. Он помнит. Прошлое, это ведь не только дождь, плохая одежда и сводящий от голода живот. Это… Это куча вечеринок, которые надо запомнить. Ну не в смысле именно вечеринок, но ты сам разберись, это просто. Вот чем он сегодня займется, следишь за мыслью? Только сначала поспит. Хотя бы пару часов. На кровати с чистым бельем. А потом – потом надо будет жить дальше. Жить в завтра.

Ну, ты понял меня, короче…

2011.06.12

Москва

II. По дороге из желтого кирпича

Случаются в странной путанице, именуемой нами жизнью, непостижимые моменты, когда вся Вселенная превращается в сплошной розыгрыш…

Герман Мелвилл «Моби Дик»

1. Алекс Тетерски

…Sometimes I feel like there’s nobody there

And I’m a long,

Yes, I’m a long way from my home.

Впервые Sweetwater спели эту песню много лет назад, в другом мире и под другими звездами. Для других людей. С точки зрения истории, такие вещи, наверное, имеют решающее значение, но с точки зрения людей, бегущих по улице вслед за стремительно утекающим временем – нет. Еще один набор фраз, положенный на музыку, вплетенный в пропитанную запахом свежезаваренного кофе циновку утра, и приговоренный к забвению за ближайшим поворотом, рокотом квадрокоптера, звоном фуникулера. Те, кто пройдут здесь пятью минутами позже, услышат другие слова и другую музыку. Не важно что это будет: «Psycho Killer» Talking Head или «Because the night» Патти Смит. Утро есть утро, а время есть время.

Уличный музыкант сидел напротив витрины бара «Под Барабаном». Ему было лет двадцать: бритая налысо голова, грязный, рыжий комбинезон, стоптанные военные ботинки. Звали его Томми. Так было написано на куске пластика, который он поставил перед распахнутым гитарным кофром: «Томми поет, даже если у вас нет лишней монеты». Его гитара, пусть и знала лучшие дни, звучала весьма не плохо. А его голос – надтреснутый и навеки простуженный – был подстать гитаре.

Каждое утро он приходил играть к этому бару, мимо которого работяги спешили на работу и с работы. Местечко оживленное. Перекресток…

Алекс Тетерски уже неделю вставал ни свет, ни заря, приходил «Под Барабан» к открытию и заказывал огромную чашку американо. Потом скручивал себе сигарету, закуривал и медленно пил кофе через затяжку, глядя на несущийся мимо людской поток. Чуть позже дозаказывал яичницу с беконом и еще одну чашку кофе, на этот раз эспрессо. А перед выходом выпивал стакан свежевыжатого апельсинового сока, чтобы хоть как-то возместить нанесенный организму ущерб.

Алекс, в отличие от многих, знал, кто такие Sweetwater. Он знал, что они были вторыми, кто вышел на сцену легендарного Вудстока. А эта песня была первой в их сете. Но так же ему было известно, что все это даже не вчерашний день. Это архаично, не круто, и финансово-невыгодно. Приятно, конечно, вот так, утром, посреди часа пик услышать пару артефактов, но хлеба на них не купишь, и на хлеб не намажешь. Нет, Алекс приходил сюда не ради них. Точнее, не только ради них. Он ждал, когда спадет людской поток и стихнет белый шум часа пик.

В этот момент Томми, как обычно, достанет из кармана консоль «Эпл-Дайв», модель J554 из линейки трехгодичной давности. Включит на ней умело собранный минус: интересное сочетание уличного шума и индустриальной ритм-секции. Когда Томми запоет, Алекс начнет сворачивать вторую сигарету. Ни на что не похожая шумовая мозаика, сплетающаяся, тем не менее, и в музыкальную гармонию и в ритмический рисунок, словно волна подхватит незамысловатый гитарный риф, а потом надтреснутый голос парня. И все это вместе зазвучит… круто и незнакомо. Не похоже ни на что, слышанное Алексом ранее.

И именно ради этого стареющий, мучающийся одышкой, язвой, излишней полнотой и прочими радостями пост-сорок Алекс Тетерски вот уже неделю изменял своей привычке спать до полудня.

«В этом что-то есть, – думал он, слушая Томми. – В этом определенно что-то есть».

2. Джозеф Майринк

Голоса репортеров гудели в динамиках консоли. Пчелиный рой. Хаос. Не исключено, что он и не слушал вопросов, бросая наугад заранее заготовленные реплики, прописанные его имидж-менеджментом, собранные из тщательно отобранных слов, каждое из которых было проверено на собственной фокус-группе. А может быть никакого имидж-менеджмента не существовало, и он говорил то, что хотел сказать. Такие люди могут себе позволить бросаться словами едва ли не наугад, а море репортерских голосов будет плескаться у их ног, чтобы они ни сказали. Однако, Майринк отвечал по существу, конструктивно, четко. Правда, никакой заинтересованности в его голосе не смогла бы отыскать и самая чуткая аппаратура. Так мог бы отвечать автомат.

– Искусственные планеты являются долгосрочным вложением капитала. Без гарантий прибыли. Фактически, это вклад в будущее, с надеждой, что будущее окажется именно таким, каким оно мне видится. Если бы люди середины XX века вкладывались в будущее, которое представляли, они бы прогорели. Я надеюсь на лучший исход.

Джозеф Майринк был самым успешным застройщиком последних двух десятилетий. Среди его активов числились полномасштабная, с нуля, инфрозастройка семнадцати планет, большая часть которых уже заселена. Включая популярный курортный гигант Джетро-Талл. Он инициировал создание планет плацдармов, на случай экстренной эвакуации населения с планет «списка Огоревича». И именно в его инновационном бюро была разработана технология строительства искусственных планет на базе устаревших и неактуальных военных баз.

– Искусственные планеты изначально создаются под нужды людей, с возможностью контроля климата, общей массы и прочих параметров. А, кроме того, они не привязаны к определенной точке пространства, не зависят от наличия поблизости звезды и при необходимости могут быть перемещены в любое другое место, даже вне солнечной системы. При этом, в рамках естественных солнечных систем, в случае остановки или даже полного уничтожения функциональных узлов, они могут продолжить существовать в качестве естественных планет, способных удержать атмосферу.

Майринк давал интервью, находясь в персональной авиетке, где-то по дороге из своей резиденции на орбите Иво в офис местного филиала «Юниверс Инд». Разумеется, по консольной связи. Страдающий поражением Лойса, он избегал контактов с другими людьми и не покидал стерильных помещений.

– На настоящий момент полный цикл строительства составляет от четырех до девятнадцати лет, в зависимости от характеристики строящейся планеты и основы. Мы стараемся максимально использовать уже имеющиеся инфраструктуры, это выгодно как в финансовом плане, так и в плане экологии. Наши последние разработки позволяют уверенно заявлять о том, что менее чем через десятилетие мы сможем сократить цикл до двух-трех лет без использования начальной основы. Другими словами, мы сможем строить планеты где угодно, когда угодно и какие угодно.

Майринк был личностью одиозной, загадочной и противоречивой. Его благие дела: активное меценатство, не афишируемая и потому громкая благотворительность, несколько значительных стипендий, которым он запретил присваивать свое имя, – удивительным образом сосуществовали с серьезными финансовыми вложениями в военную индустрию, поддержкой ряда консервативных политиков и безжалостной тактикой по отношению к конкурентам. Известный репортер-блогер Том Хант написал о Майринке: «Этот хитрый парень финансировал самый громкий рок-фестиваль и самую кровопролитную гражданскую войну последнего десятилетия». Майринк подал на Ханта в суд, без труда выиграл процесс и отсудил себе один доллар компенсации.

– Для меня немаловажно, что строительство искусственных планет содействует конверсионному процессу и предоставляет огромный рынок труда для молодежи. На настоящий момент население Иводзимы на 37 % состоит из людей младше тридцати лет. В целом 84 % населения Иводзимы младше сорока пяти лет. Это объективно самая молодая планета Человечества. Официально по возрастному показателю ее опережает лишь одна планета. Но Бета-Массачусетс – планета-университет, постоянное население ее минимально, и доля людей младше 40 лет в нем, согласно данным последней переписки, составляет всего 22 %. Мы же создаем условия для постоянного проживания молодежи: рабочие места, квоты для льготного повышения квалификации, дешевое жилье. И гарантированная земельная собственность по завершении строительства. Таким образом, можно уверенно заявить, что Иводзима – завтрашний день Человечества. В плане развития бизнеса строительных технологий – в том числе. Хотя это уже далеко не самое главное.

3. Хесус Муньос

Каких-то пять лет назад для большинства друзей и знакомых он был просто Малыш Хесус. Огромный, почти шесть с половиной футов роста, широкоплечий, с лицом убийцы или профессионального рестлера, он странно смотрелся на кухне ресторана, но вне кухни жизни своей не видел. У Хесуса был талант. Его лучшие блюда сравнивали с произведениями искусства, в ученики к нему набивалась самая перспективная молодежь, – он был легендой среди кулинаров. Пока однажды все не полетело прахом. В течение последующих четырех лет кулинарным мастерством Малыша Хесуса наслаждались заключенные планеты-колонии Нарвал-9, и, черт побери, в плане питания эти четыре года были лучшими для этого маргинального клуба. Там Малыш Хесус стал Верзилой. Потом его освободили по условно-досрочному, но вернуться на кухню ресторана с таким пятном на репутации было не суждено. Да он и не пытался. Как любил говорить Хромая Лошадь: «Не цепляйся за прошлое, верь в будущее, живи настоящим». Хесус Муньос отправился на Иводзиму и устроился в забегаловку под названием «Тяни-Толкай». Прошлое свое прятать не пытался, но тут не особенно любили копаться в чужом белье: с народом сработался, испытательный срок прошел, а насчет другого срока – так это дело личное, короче – живи, трудись, и не мешай другим. Только местный весельчак и балагур по кличке Кубинец все выспрашивал и выспрашивал. Он-то и придумал Хесусу новое прозвище. Ну что ж, Грязный Карри, так Грязный Карри. Новая жизнь, новое имя.

В этот вечер он не работал, а на кухне «Тяни-Толкая» заправлял его сменщик, Вацлав.

Выходной день.

Когда часы пробили пять, Хесус достал из гардероба свой единственный костюм, оделся и пошел в церковь. Он хотел успеть до вечерней службы. Посидеть в тишине, прочесть пару молитв, услышанных от Хромой Лошади. Конечно, старый зек молился другому Богу. Но Хесус считал, что это не главное. Главное – смысл, заложенный в произносимые слова. Если честно, Хесус даже не был уверен, что верует. Но от этих посещений церкви ему всегда становилось легче. Будто катишь-катишь камень вверх, и вдруг кто-то берет, и подставляет плечо. Ненадолго, но как раз настолько, чтобы перевести дыхание. Наверное, так и работает Бог. Все остальное – работа человека. Бог дает силы, а человек ими распоряжаться. Все верно. За все ошибки человек должен платить сам, иначе, какое у него право получать награды за успехи? Свободы без ответственности не бывает. Это тоже слова Хромой Лошади.

Войдя в церковь и сев как обычно на последнюю лавку, Хесус закрыл глаза и прошептал:

– Господь Бог мой, отец живого, повелитель мертвого, старший старших. К тебе направляю слова свои, тебе внемлю, тебе верю. Спасибо за дни мои, и за ночи мои спасибо, за кровь в моем теле и за огонь в моем очаге. Ни о чем не прошу у тебя, ибо все ты мне дал при рождении.

Хромая Лошадь учил, что повторять молитву надо до тех пор, пока слова не потеряют смысл, а мысли не унесутся бесконтрольно куда-то вдаль. Но у Хесуса так не выходило. Иногда почти получалось, но он тут же понимал, что думая о своем перестает молиться. Наверное, ему не хватало ума для того, чтобы делать два дела одновременно. Хотя Хромая Лошадь думал, что ему просто не хватает опыта, потому что молиться надо учиться, как и любому другому делу.

Хесус начал молитву заново, но дверь скрипнула и в церковь вошел незнакомый грузный старик. Он огляделся, нашел глазами Хесуса и направился прямо к нему.

– Привет, – сказал старик удивительно глубоким голосом, – мне сказали, что я смогу найти тебя здесь.

– Меня? – удивился Хесус.

– Ты же Хесус Муньос? Малыш, мать его, Хесус?

Хесус насторожился. Никто из его прежней жизни не знал о том, что он перебрался на Иво.

– Да не волнуйся ты так, – поморщился старик. – Мне про тебя рассказал Бруно Чавес.

– Я не знаю никакого Бруно… Как вы сказали?

– Чавес, – сказал старик, подсаживаясь к Хесусу, – ты называешь его Кубинцем.

– А, Кубинец… И что он про меня наговорил?

– Почти ничего. Я и без него немало про тебя слышал. Раньше. Однажды, на Вестеросе даже собирался зайти в ресторан… Как его? «Кокер»…

– «Квакер».

– Да, точно. Хотел попробовать знаменитый чешский гуляш от легендарного маэстро Малыша Хесуса. Не успел. А потом… Потом было уже поздно, ты загремел за решётку. И вдруг такое совпадение. Мы на одной планете.

– Я давно не готовил гуляш, – мрачно ответил Хесус. Ему не хотелось даже мыслями возвращаться в прошлое. Надо было верить в будущее и жить настоящим.

– Да и не надо. Я хотел увидеть тебя своими глазами и высказать свое почтение. И заодно предложить работу.

– У меня есть работа, – все так же настороженно ответил Хесус.

Старик достал из кармана визитку и положил на скамью между собой и Хесусом.

– И все же, если вдруг передумаешь, свяжись со мной. Меня зовут Алекс Тетерски.

4. Томми

Похоже, авиетка была неисправна. Она странно, с надрывом, гудела, и то зависала на месте, то вдруг принималась летать кругами, мелко вздрагивая.

Томми проснулся еще затемно. Натянул старую вылинявшую ти-шотку с изображением диснеевского Джаббы Хатта, взял комбез, но тут же отложил в сторону, – от него уже попахивало. Надел джинсы, желтую жилетку из фиберкапрона с надписью FREEDOOM во всю спину, старые армейские говнодавы и бейсболку.

На тумбочке у кровати белел в утреннем полумраке прямоугольник пластика. Визитка. Алекс Тетерски. Тот самый тип, который подошел к нему вчера и предложил работу. Дескать, он хочет открыть свой бар, и в нем будут играть только оригинальную музыку, и бла-бла-бла что-то там еще. Бар «Хилли Кристалл». В честь какого-то чувака из мохнатого прошлого, о котором никто не помнит. Еще один клуб, который просуществует пару месяцев и сдуется. За два года на Иво Томми на такие насмотрелся.

Надо было сразу послать этого Алекса. И какого черта Томми приволок домой его визитку? В этой норе и так хлама полно.

Он как раз потянулся к тумбочке, чтобы избавиться от визитки, когда услышал это странное гудение.

За окном, на уровне двенадцатого этажа ходила кругами авиетка. Из новых, с одним центральным винтом, модель «Капри-что-то-там». Судя по красному кругу на борту, аппарат принадлежал пожарному управлению. Судя по странному поведению, мозги у него спеклись вкрутую.

Томми почти не задумываясь потянулся за консолью, водрузил ее на подоконник и врубил запись. Интересный нойз. С внутренним пульсом. Томми любил такие.

Вообще-то времени у него не было. Не успеешь на первый утренний фуникулер, можно вообще из дома не выходить до самого обеда. Во-первых, основная волна работяг уже пройдет мимо «Барабана» и унесет свои деньги. Во-вторых, с гитарным кофром можно и не пытаться влезть во второй и третий фуникулеры. Час пик, старичок, тело и кровь Вавилона. Люди едут на головах друг у друга.

Но Томми не мог заставить себя выключить запись. Городские звуки были его слабостью, страстью, его единственными родственниками и друзьями. Из них он создавал собственную музыку. На них охотился и даже расставлял силки. По городу было спрятано двенадцать древних диктофонов, которые только и делали, что писали городской нойз. Раз в неделю, отработав «Под Барабаном», Томми обходил свои угодья и перекачивал записи в память консоли. Звуковое гуми, мусор, отброшенное человечеством эхо случившегося.

Авиетка вдруг задымилась, дернулась в сторону, а потом круто пошла вниз и в сторону, к складу стальных конструкций для нового уровня. Над ребристой крышей склада авиетка на мгновение замерла, судорожно дернулась и расцвела хризантемой пламени. Сработал механизм самоуничтожения. Вниз опустилось лишь облако золы, безопасное для людей.

Томми выключил запись и посмотрел на консольной таймер. Фуникулер ушел три минуты назад. Можно больше никуда не торопиться. До двух часов, когда роботяги двинут на обед, «Под Барабаном» ловить нечего.

Томми подошел к тумбочке, взял в руки визитку. Была у него знакомая, еще на Бета-Массачусетсе, которая любила повторять, что за спрос денег не берут. Впрочем, она тут же замечала, что за посмотреть и потрогать придется раскошелиться.

5. Алекс Тетерски

Над восточным горизонтом медленно поднималось солнце. Естественное, а не искусственное, – Водолей Кертиса, похожий на око страдающего гепатитом Саурона. Оно вышло из-за горизонта третьего уровня на три часа позже искусственного светила Синдзюку – такая вот магия цифр. И так будет до тех пор, пока орбиту не выправят окончательно. Но пока это невозможно в силу проектных норм. Алекс ни черта в этом не понимал, но был рад странному чуду – восходу после восхода. Пройдет совсем немного времени, и искусственное солнце отключат. Останется только Водолей. Кстати, второе имя звезда получила в честь фронтмена Joy Division, Яна Кертиса.

Алекс Тетерски сидел на пластиковом стуле у входа в свой новый бар и любовался горизонтом через очки, купленные специально по этому случаю. Сейчас не трудно сделать элементарную операцию по вживлению чувствительных фильтров. Их проводят в любой аптеке при супермаркетах, а детям делают и вовсе бесплатно на третьем месяце жизни. И Алекс даже пошел как-то в аптеку именно с этой целью, но вдруг свернул, зашел в строительный магазин и купил спецочки. Черт знает, почему. Хотя, с другой стороны, все предельно очевидно. Это как ставить бампер от новой тачки на морду старому потрёпанному внедорожнику. Можно. Но не стоит. У каждой вещи свой срок службы, а человек для вселенной не более чем мыслящая вещь. Рано или поздно наступает момент, когда проще купить новую, чем улучшать старую.

В баре грохотали рабочие. Собирали сцену, насест для звукооператора и новую барную стойку. Пятеро парней, каждый из которых еще не выбрался из того периода износа, когда есть смысл улучшать вещи. Они загружали мешки с закупленным Алексом мусором в строительный принтер, тот измельчал обрывки проводов, консервные банки, пластиковые бутылки, фиброкартон и прочий хлам, и прессовал в заранее прописанные формы. Издавая при этом ужасный, раздражающий грохот. Потом эти болванки собирали, как огромное лего. «Гумипласт» на местном молодежном жаргоне. А на Гармиш-Партенкирхен его называли «говноблок». По факту – пластик из переработанного мусора. Естественно тщательно рассортированного, и потому – крайне экологичного. Таково условие самого Господина Майринка, планетостроителя и планетовладельца. Частное строительство на территории искусственной планеты Иводзима разрешено только при использовании вторичных материалов, то есть этого самого «гумипласта». При строительстве планет мусора скорее всего образуется немало. А при таком условии Майринк получал двойную выгоду: решал вопрос утилизации, с которым до большинства застройщиков докапывался эко-комитет, и зарабатывал на том, что большинство просто выбрасывало. Браво, Джозеф, ты всегда был умным сукиным сыном. Даже в те времена, когда болезнь не заперла тебя в стерильной раковине, а оба мы были моложе, наглее, добрее. И мечтали открыть бар и назвать его «Хилли». Да, была в этом какая-то ирония, построить такой бар именно на Иво. Что-то в стиле тех деньков, а?

В той стороне, где солнце ползло вверх по горизонту и почти уже коснулось подошвы четвертого уровня, в желтом мареве возникли два силуэта. Они шли отдельно друг от друга, но оба очевидно направлялись к Тетерски. «Ну что ж, – подумал Алекс, – похоже, с поваром и первым музыкантом вопрос решен».

6. 1420017

…«по дороге из желтого кирпича…» Эта фраза, как эхо боли. Забытой, скрытой в архивах даже не памяти, а той части сознания, где прячутся детские кошмары и мечты. Это смешно. Детские кошмары давно растоптаны временем, канонадой выстрелов, малярией джунглей, рабством и болью. У него нет своей памяти, есть на 70 % выгоревшие блоки, устаревшие, как и его тело. Тело, которое умирает, ведь и у стали есть предел. У него нет даже имени, ведь нельзя считать именем порядковый номер на броне – 1420017. У него есть лишь принадлежность. Он – Дезертир. Ржавый мусор минувшей войны. Даже нет, не так. Всего лишь одной из минувших войн.

Вот уже 216 часов он не может встать на ноги. Очень скоро оставшиеся друзья поднимут на руки его стальной труп и отнесут на Свалку, хабарщикам. Люди думают, что таково их погребение, жуткий и странный ритуал Дезертиров. Может и так. А может, это всего лишь один из немногих действующих алгоритмов их не до конца уничтоженной программы: быть полезными людям военной базы Иводзима. Функционал.

Звезда, которую когда-то называли Лик Ямамото, а теперь – Водолеем Кертиса медленно ползет по небу, приближаюсь к огромному Барабану. Он и тогда и теперь был сердцем Иво. А они, стальные солдаты, сумевшие пойти против своей новой сути, не дали ему тогда превратиться в самое страшное оружие. Это спасло мир, и уничтожило их самих, ту часть, что была человеком в каждом из них. Ничего не должно было остаться. Ничего не могло остаться. Но вот уже 216 часов подряд он слышит эту строчку из детской песни: «по дороге из желтого кирпича…»

Эхо… Неужели смерть дарит ему то, что он утратил при жизни? Было бы здорово вспомнить перед смертью, кем он был на самом деле.

7. Джозеф Майринк

Когда-то, – и с точки зрения вселенной, недавно, – создание планеты являлось прерогативой Бога. Джозеф Майринк решил превратить строительство планет в бизнес.

Как быстро меняется представление человека о непостижимом могуществе. То, что было мифом, превращается сначала в фантастику, затем в вероятность, наконец, в факт, а горизонт Бога как был, так и остается недостижимым. Обращение миросозидания в капитал стало главным и, пожалуй, уже последним свершением Джозефа Майринка. Став богоподобным, он не стал Богом. А став мифически богатым (по факту – самым богатым представителям человечества за всю его историю) и обладая величайшим могуществом из всех, которые могут дать деньги, он, тем не менее, не стал всемогущ. Его воле подчинялись корпорации, люди, механизмы и программы. Но не подчинялось его собственное тело. Он умирал. Значительно медленнее, чем это случилось бы с человеком, не обладающим его возможностями, но все же быстрее, чем это происходило бы с самым нищим из людей, не пораженных тем же недугом. Какая ирония.

Из окна его капсулы, которая легко и оперативно встраивалась и в авиетку, и в его межпланетную яхту «Шарлиз», и в мобильный блок, на котором он передвигался по своему межсистемнику «Академик Курчатов», другими словами, – из иллюминатора этой его невероятно дорогой больничной палаты и тюрьмы была прекрасно видна Иводзима. Его Иво. Рожденная в ненависти и из ненависти, теперь она вызывала в нем лишь самые нежные чувства. Его последний труд. Величайший. Гигантская этажерка бывшей военной базы, окутанная пока еще искусственно-поддерживаемой атмосферой. О, она не была красива. Нагромождение уровней, медленно – Господи, как же медленно! – обрастающее комьями будущего тела планеты. Хищная стальная лапа держит на отлете огромный ассемблер, Барабан, сердце Иво. Сотни грузовых челноков суетятся между этажеркой и другими планетами системы, словно жуки ангелов. Нет, красоты в этой картине не было. Но было величие. Пройдет всего несколько лет, и Иводзима превратится в настоящую планету. Небесное тело.

Если бы не болезнь, Джозеф Майринк никогда не решился бы на такое. Но одиночество в стерильной капсуле немного – немного? – свело его с ума. Впрочем, остальному миру знать об этом не обязательно.

Он заболел на Пинчоне – небольшой частной планете, где, как слишком поздно выяснилось, со временем механизм терраформирования дал сбой. Сама планета стала убийцей, отравлявшей его тело. И к тому времени, как причина стала очевидной, обратной дороги уже не было. Поражение Лойса вошло в активную стадию, лечить которую не умели. И с того момента он боролся не за жизнь, а за отсрочку смерти.

Майринк вложил миллиарды в изучение причин мутации бактерий терраформирования и сравнительный анализ посттерраформационных последствий на сотнях планет. Он выяснил, что причина изначально была заложена в механизме создания пригодных для существования человека условий. Это даже не было ошибкой, ведь реагент, изменивший структуру бактерий, оставшихся после терраформирования, был создан через много лет после эвакуации человечества с материнской планеты на Спасение. И даже не с целью вызвать мутации, а всего лишь как часть химического оружия. Более того, условия, при котором реагент вступал в связь с означенными бактериями были не рядовыми. Определенная удаленность от Солнца, температура, даже частота вращения. Но после войны этот реагент начали использовать в сельском хозяйстве. Он был дешев в производстве и сам по себе безвреден для человека. И вот уже он был в каждом втором продукте. Все планеты человечества пропитались им. Миры превратились в пороховые бочки, а другие миллиарды, вбуханные в создание новых механизмов терраформирования, сравнимого по быстроте, затратам и гарантии успеха, так и не принесли результатов.

Майринк развил бурную деятельность по утилизации отходов войны. Не забывая делать на этом деньги, разумеется. Как ни странно, ему пришлось простимулировать военную отрасль, фактически создать внутри нее комитет по конверсии и вторичному использованию неактуального имущества. Цель этих вливаний была сохранена в секрете, как, собственно, и причины, вызвавшие болезнь Джозефа Майринка. В противном случае началась бы паника таких масштабов, каких люди еще не видели, а успокоить ее силами армии и полиции не удалось бы, ведь именно военные являлись пусть и косвенными, но виновниками произошедшего. В худшем из сценариев человечество погрузилась бы в хаос. Отсюда необходимость секретности (простите меня, мистер Хант и спасибо за тот доллар).

С кровью выдирая из военных архивные данные о войне, Майринк дошел и до законсервированных военных баз. Создал рабочую группу из ученых, экономистов, экологов и инженеров, которые должны были разработать методику утилизации этих махин. Группа разработала несколько вариантов, у которых был только один минус – убыточность. Уничтожив старые военные базы, Майринк обескровил бы Юниверс Индастри. Не на столько, чтобы она мгновенно разорилась, но его конкуренты не преминули бы воспользоваться ситуацией и растерзать раненного льва.

Конечно, прав был Македонский, золото с собой не унести. Но Майринк не мог смириться с тем, что вместе с ним умрет и дело всей его жизни. Это, как если бы со смертью писателя сжигали все экземпляры его книг, а со смертью художника – все его картины. Мысль спорная, но Джозеф Майринк рассуждал именно так.

Это был рефлекс родителя, защищавшего свои творения, отцовский инстинкт. У Майринка не было наследников, не осталось даже близких друзей. В большом бизнесе, как и в большой политике, путь только один – через тоннели одиночества. Майринк знал это, добровольно на это пошел и с достоинством нес эту ношу. Но уйти в пустоту, оставив пустоту за собой – этого он принять не смог. К тому же, совет директоров, владевших 49 % контрольного пакета акций Юниверс Индастри не позволил бы ему пойти на то, что гарантировано уничтожило бы корпорацию. Конечно, в конечном итоге он бы смог их заставить. Но не желал. Он обязан был отыскать решение.

На три месяца Майринк уединился на орбитальной станции «Гаудеамус» – своей резиденции, стерильном замке в стороне от основных маршрутов. Он не спрятался и не ушел от решения проблемы. Он убрал помехи и думал, думал, думал. Превратился в машину взлома, программой-хаком. Он штурмовал проблему с фанатизмом умирающего.

Но решения не было. Утилизация военных баз при соблюдении экологических нормативов была катастрофически убыточна. Даже просто сократить убыток до менее болезненного и менее опасного для Юниверс Индастри не представлялось возможным.

К концу второго месяца Майринк дошел до отчаяния, но даже тогда не сдался. Он решил подступиться к проблеме с другой стороны.

И на третий месяц вернулся с таким предложением к совету директоров, какого не ждали даже от него. Предложением, граничащем с безумием. На первом заседании 74 процента от тех самых 49 проголосовали против. Через неделю, на повторном заседании инициатива Майринка прошла с перевесом в один голос. Он не был ангелом, а деньги никогда не отличались чистотой. Для продвижения своего проекта он использовал все: шантаж, подкуп, манипуляции и даже угрозы. И победил.

Если люди не могли изменять естественные планеты так, чтобы они не представляли опасности, им придется строить планеты с нуля. Создавать. И для начала, в качестве основы, фундамента – использовать старые военные базы. Обратить в жизнь то, что было построено ради смерти… Рискованный проект. Но в отличие от утилизации баз, которая привела бы к падению Юниверс Индастри, в случае победы на этом поле они стали бы еще богаче, могущественнее, и влиятельней. Недостижимо для конкурентов. Они стали бы монополистами в области сказочного богатства.

Всего два с половиной года осталось до завершения строительства первой планеты. Его Иво. За это время коммерческий гений Майринка позволил вернуть почти две трети вложенной суммы. И деньги продолжали идти. Для всех стало очевидно, что новый строительный бизнес, это не прихоть умирающего безумца. Это – прибыльная отрасль.

Но два с половиной года…

Джозеф Майринк смотрел в иллюминатор и думал, увидит ли он, какой она станет, его первая и последняя планета.

8. Томми

В этот вечер в баре собралось человек двести, и все они пришли услышать его, Томми. Вот уже два месяца он каждую пятницу играл в «Хилли», и каждый раз приходило все больше народа. Людям нравилось то, что он делал. А Алекс не жалел денег на рекламу, понимая, что рекламируя музыканта, рекламирует и свой бар.

Томми подошел к микрофону и прокашлялся. Алекс Тетерски суетился за стойкой. Заметив взгляд Томми, он вытянул руку со сложенными кольцом пальцами и кивнул. Все ОК, парень. Из кухни выглянул Малыш Хесус. На насесте за пультом ждал его команды Муто, звукорежиссер, которого Хилли переманил из небольшого клуба на восьмом уровне.

Люди сидели за столами, у стойки, стояли перед сценой, замерли, оглянувшись, у архаичного бильярдного стола и стационарных игровых консолей.

– Привет… Мои диктофоны записали это на одном из нижних уровней, – начал Томми. – Не знаю, что это… Я пытаюсь складывать случайные уличные звуки в звуковые картины, отображающие жизнь этого нового, только появившегося мира. И мне кажется то, что записал мой диктофон, является… важной деталью. Вот послушайте.

Томми присел на корточки, кивнул Муто и включил свою консоль. Из динамиков полились обычные уличные шумы. Люди стали подходить ближе к сцене, прислушиваться, пытаясь понять, что привлекло внимание музыканта.

И вдруг, в обычном шумовом рисунке появился четкий металлический ритм. Словно десятки металлических болванок ритмично ударяли по мостовой. Раз за разом, в одном и том же темпе. Звук нарастал, его источник приближался к диктофону. А потом люди, собравшиеся в «Хилли», услышали тихий мужской голос. Он повторял в такт металлическому ритму одну и ту же фразу: «По дороге из желтого кирпича…»

Это было странно, завораживающе и немного жутко. Хаотичный уличный шум начал пульсировать, подчиняясь ритму.

Томми подвинул к себе консоль, подключил в нее штекер гитары, провел пальцем по экрану. Закольцованный стальной ритм стал повторяться. Струны вздрогнули, подчиняясь движению сточенного медиатора. Не мелодия, просто звук. Сначала чужой, лишний в гармонии закольцованного уличного семпла, он стал медленно врастать в слои городского гуми, разреженные стальным ритмом. Второй аккорд прозвучал как часть логики, а третий – узнаваемо, словно он был здесь, в закольцованном семпле, с самого начала.

9. Алекс Тетерски

«Как он это делает?» – думал Алекс, разливая пиво, самый ходовой вечером пятницы товар. В уме крутились суммы, счета, которые надо бы оплатить, сорванная договоренность с поставщиком холодильного оборудования, нерешенные вопросы с Хесусом насчет меню бизнес-ланча и частоте обновления общего меню, мысль о необходимости нанять бармена, потому что сам он, в конце концов, босс, а не мальчик на побегушках, и еще множество всего того, что естественным образом обреталось в чертогах разума владельца недавно открывшегося бара. Бара? Или клуба? С этим тоже пора было определяться.

Но на самом деле, разливая пиво и прокручивая в голове список забот, Алекс Тетерски думал только об одном: «Как же он это, мать его, делает?» Причем, Алекс и сам толком не понимал, чем же конкретно цепляют творения Томми душу постаревшего и много чего повидавшего меломана. То ли тем, что в хаосе звуков, которые каждый ежечасно, ежеминутно слышит в своей обыденности, этот мальчишка, Томми, умудряется заметить нечто очевидное только ему. Заметить, вычленить, сложить с другими такими же моментами, и получить, в конце концов, гармонию мелодии. Или же тем, как он берет аккорд на своей старой гитаре, и ничего не делая, не трогая настроек, не изменяя звук, почти никак на него не влияя искусственно, дает ему самому петлять в лабиринтах уличных семплов, находя свое место. И ведь находит же. Каждый раз. Это была магия, ворожба, нечто, что можно видеть или слышать со стороны, восхищаться или ненавидеть, испытывать какие угодно чувства, но не понимать. Ведь, казалось бы, что в этом такого? Набрать городских шумов, взять пару несложных аккордов… Но Алекс Тетерски знал, что все не просто сложно, а фактически невозможно для не приобщенного к тайне. Потому что это не знание, это талант, сакральный рефлекс единиц. Разве Алекс слышал в музыке Томми то, что не слышал ранее? Разве кто-нибудь слышал? Нет. Все тут было знакомо, все узнаваемо. По отдельности. Но собранное вместе…

Томми словно вел их по исхоженным, пыльным, опостылевшим в обыденности местам, а они прозревали и видели новый мир.

10. Хесус Муньос

Хесус полюбил Иво с первого взгляда, это правда. Ему даже жаль было, что всего через несколько лет все здесь переменится. Кольцо внешней коры замкнется, все объекты вынесут на поверхность, а внутреннее пространство зальют магмой, или чем там. Нет, Хесус понимал, что в этом и суть, и что если бы не проект постройки планеты, Иво так и осталась бы безжизненным отголоском войны. Куском метала и пластика, болтающимся в космосе. Но ему было жаль этот удивительный многоэтажный мир.

Говорят, почти ничего не переменится. Все рассчитано так, что уровни перенесут на поверхность целиком, превратив в районы нового города, столицы новой планеты. И точно так же, как сейчас с одного уровня на другой можно проехать на фуникулере, в будущем будут путешествовать из одного района города в другой на трамваях и монорельсах. Но все-таки, это будет совсем иной мир.

У Алекса есть такие штуки – виниловые пластинки. Он рассказал однажды, как их делали. Никаких программ, никакой оцифровки звука, только механика. Дорожки звука резались – в прямом смысле слова – на дисках, покрытых лаком. Потом все это подвергалось специальной гальванической обработке, и получалась болванка, на основе которой создавалась форма для штамповки виниловых пластинок. Долгий процесс, трудозатратный, не дешевый, про экологическую составляющую вообще не думали. Но звук, который удавалось запереть на черном диске получался теплым, настоящим, живым. А естественные помехи, которые давала аппаратура – специальная аппаратура, созданная с одной целью и функцией: проигрывание пластинок, – добавляло этому звуку реальности. Казалось, к нему можно прикоснуться.

Так говорил Алекс Тетерски. Сам Хесус никогда не слышал музыку с пластинки, потому что у Алекса не было специальной аппаратуры. Но слушая сотканные из шумов песни Томми, повар чувствовал именно это – реальность звука, физическая плотность, которую можно держать в руках, чувствовать кожей, пробовать на вкус. А сидя на табурете у кухонного окна – в пятницу вечером заказывали в основном выпивку и повар бездельничал – и, глядя на предзакатную суету Иводзимы, на тускнеющие отблески Синдзюку на востоке, Хесус все время вспоминал историю Алекса Тетерски о производстве пластинок. Было в этом недолгом мгновении жизни многоэтажного мира что-то оттуда.

Да, будущий мир, планета Иводзима, будет светлее, чище, удобнее. Наверное, даже красивее. Но уйдет что-то важное, какие-то аппаратные помехи бытия, которые вроде бы должны портить звук, а на деле – заставляют его жить.

11. Крис Вагенштэйн

Угловатый, сухопарый межпланетник «Бессмертный Алан Квотермейн» пристыковался к внешнему ассемблеру Иводзимы ровно в пять утра. «Ну что, – думал Крис Вагенштэйн, – посмотрим, ради чего я поднял свою старую задницу». Уютный фуникулер подхватил его и остальных пассажиров, и повез вниз, на жилые уровни. Искусственное солнце Синдзюку едва показалось в зажатом между двумя платформами пространстве. Резкие тени делили пейзаж внизу на неровные сектора, похожие на шахматную доску, которую мог бы нарисовать Модильяни. Крис усмехнулся сравнению.

Да, это не плохо, это почти в его старом духе. Что-то из тех времен, когда он был недотепой на Бета-Массачусетсе и выпускал подпольный журнал «Сканк» для патлатых типпи. Старине Тому бы понравилось, это факт – вот уж кто не постарел своими пропитыми мозгами, так это старина Хант. Жалко, что в этот раз так и не удалось вытащить его с Бахрейна. Что-то он не поделил с Джозефом Майринком, и при одном упоминании о нем или любом его творении у старого гонзы шла изо рта пена, и на собеседника сыпался шквал отвратительных скабрезностей. Том Хант всегда был злопамятным чуваком. Самым добрым на свете злопамятным чуваком.

А Крис давно превратился в кабинетного сверчка, редактировал чужие тексты, свои не писал, новую музыку слушал неохотно, седел, лысел, толстел и, в общем, был доволен тем, к чему пришел. Крепкозадая Этна – вчерашняя хрупкая тощая наивная типпушка с Бета-Массачусетс – ждала его дома, готовила ужин с пониженным содержанием холестерина, вела их семейные счета и напоминала вовремя звонить сыновьям и внукам в дни рождений, на Рождество, Новый Год и т. д. и т. п… Короче говоря, он превратился в старого, страдающего одышкой редактора, которого не в коем случае нельзя подпускать к новостям и новой музыке, но лучшего в деле отлова блох в чужих текстах. Его единственную, – и ведь неплохую! – книгу давно забыли. Его статьи о величайших опенэйрах прошлого стали историей. Открытые им группы либо вышли из моды, либо поросли звездным мхом. Это все правильно, никак иначе и быть не могло. И Ленивый Философ, как называл его Хант, понимал это всегда и не пытался двигаться против течения времени. Себе дороже.

Так как же так вышло, что он, старый, толстый, лысый, навсегда вросший в свой офисных угол, вдруг изменил всем своим привычкам и представлениям о правильном, и перепугал руководство первым за последние 15 лет требованием о командировке?

Фуникулер нырнул в исписанный граффити тоннель. Крис откинулся на диване, поправил знававший виды рюкзак.

Стены вагона дрогнули, поплыли было, складываясь в умное нелегальное граффити, однако то ли истек срок его годности, то ли реагенты, которыми обрабатывают вагоны, оказались умнее, но краски сложились в какие-то невнятные пятна и тут же рассыпались.

Фуникулер вынырнул из тоннеля, и лучи утреннего солнца пронзили его насквозь. Замелькали, постепенно замедляясь, щиты отбойников, заскрипели тормоза. Приятный женский голос откуда-то сверху произнес:

– Станция «Артур Конан Дойл», уровень четыре.

Крис торопливо сверился с консолью. Нет, его станция следующая.

В вагон вошла юная парочка, лет по 18–20 каждому. Часть лица девушки скрывала вживленная алюминопластовая маска. Бритую налысо голову парня пересекали узкие пластины из того же материала. Кибер-модификаторы, вспомнил нужное слово Крис. Интересно, эти модификации обратимы или на всю жизнь? И тут же вспомнил анимированную татуировку на собственной спине: грозная сова то раскрывает, то складывает крылья. Партак из тех же времен, откуда дотащился до настоящего старый рюкзак, да и сам Крис Вагенштэйн. На рюкзаке имелась стершаяся, почти незаметная надпись маркером «Революция, как дыхание». Под татуировкой на спине – «Owl Power». Слова, потерявшие смысл и функциональность, как то самое несложившееся умное граффити.

Портак на спину Криса бил чувак по кличке Розенкранц. Радикал, уличный боец времен Кшешинского, умело управлявший группой отморозков, умудрявшихся ломать полицейские строи. На одну из демонстраций внаглую заявился, водрузив на палку трофейный полицейский шлем. Однажды его, конечно, арестовали.

Крис видел его недавно в ролике какой-то консольной ТиВи. Раздобревший, гладколицый глава процветающей компании по реализации семейных активов. Что бы это ни значило. То, что было жизненно-важно когда-то, теперь почти не имело значения. Не в том смысле, что типпи-радикалы в чем-то обманывались, просто сменились времена и приоритеты, но не будь того времени, как знать, каким стало бы время нынешнее.

Фуникулер двинулся. Рюкзак снова попытался сползти с дивана. Парень модификатор обернулся, оценил артефакт и с уважением произнес:

– Раритетный штуццер.

«Как и я сам», – подумал Крис, а вслух сказал:

– Да уж. Только штуццер это, кажется, оружие.

– Даже пыль – оружие в руках правого, – серьезно кивнул парень и сделал какой-то непонятный жест. Крис не узнал цитату, но вспомнил, как они вот так же, с важным видом бросались когда-то цитатами из Мао, Ленина, Мартина Лютера Кинга, Олафа Бэнглора, Хуанбо Гуанци. Интересно, слово «правый» в данном случае обозначает «поступающий верно», или политическую принадлежность?

– Да уж, – повторил Крис, чтобы сказать хоть что-то.

Девушка обернулась и тоже стала его рассматривать.

– А вы ведь не местный? – спросил парень.

– Нет, я в командировке. Ищу один бар. «Хилли».

– Рутовая командировка, – одобрительно кивнул парень.

– Вам сейчас выходить, – сказала девушка. – От станции прямо, до первого перекрестка. Налево и до конца. Там увидите. Большая белая вывеска.

– Спасибо, – кивнул Крис и встал. – Приятно было… пообщаться.

Он пошел к двери, а девушка громко прошептала за его спиной: «Чудик, это же Крис Вагенштэйн». «Не, – ответил парень, – я что, Вагенштэйна бы не узнал?»

«Я и сам его не всегда узнаю», – подумал Крис Вагенштэйн, и шагнул в открывшиеся двери.

12. Хесус Муньос

Он проснулся за минуту до звонка будильника. Косые лучи солнца золотили стену над кроватью. И парили почти библейским ореолом вокруг золотых волос спящей девушки.

Это было странно. В этой идеально убранной, спартанской квартире женщина не появлялась с тех пор, как Малыш Хесус подписал договор об аренде. То есть, при нем – никогда.

Конечно, время от времени он посещал специальные заведения, особенно часто после выхода из тюрьмы. Но в свою нору привел женщину впервые. Более того, это вообще был первый человек, побывавший в квартире Хесуса.

Вчера концерт Томми затянулся заполночь, а последние посетители покинули бар ближе к четырем часам утра. Но Хесус вовсе не был против. Он и не заметил, как пролетело это время.

Иногда, будучи в особенном настроении, Томми начинал импровизировать со своей коллекций звуков, прямо на сцене создавая новые композиции, новые шумовые полотна. И каждый раз у Хесуса возникала мысль, что и Господь бог когда-то точно так же, перебирая разрозненные элементы хаоса сотворил этот мир. Подумав так, он каждый раз виновато смотрел на потолок. Как-то не очень правильно сравнивать Творца и бывшего уличного музыканта. Верно?

Повар завороженно наблюдал за, казалось бы, чисто механическими действиями Томми, за движениями его рук, совершающих привычные пасы над консолью, за тем, как он нащупывает мелодию, перебирая струны гитары, как слепец, медленно идущий по загроможденному помещению. Томми, забыв о людях в баре, о самом баре, обо всем на свете, – творил. Это было почти обыденно, и в то же время – запредельно.

Она подошла к нему, когда в баре вдруг стало тихо. Томми собирал консоль и гитару, Муто уже накрывал пульт пластиковым чехлом, а босс вежливо, но настойчиво объяснял какому-то выпивохе, что на сегодня уже хватит, приятель.

– Я тебя знаю, – сказала она, – видела в церкви. Ты никогда не остаешься на службу.

Хесус растерялся. Ей было к тридцати, длинные и ухоженные золотые волосы свободно падали на плечи, скрытые под армейской курткой. Светлая кожа казалась прозрачной, особенно рядом с ним, от природы смуглым латиносом. Стройные, но крепкие ноги в парапластовых джинсах, заправленных в армейские же ботинки.

– Ты ответишь, или так и будешь глазеть? – усмехнулась девушка.

– Да, – неуверенно пробормотал Малыш Хесус, – то есть, нет, я не…

– Сибирь, – сказала девушка и протянула руку, – и это мое настоящее имя. Сибирь Килигэн. А ты – Малыш Хесус?

– Да…

– Отлично. У меня есть бутылка дорогущего джина, Хесус. Где бы нам с ней разобраться?

– Я… Бар закрыт, так что…

– Пошли к тебе?

Позже Хесус пришел в себя, и даже разговорился. Они лежали голые на сброшенном на пол одеяле, ополовиненная бутылка джина преломляла свет дешевого ночника, а в кофейной чашке дымилась ее сигарета. Хесус рассказал все, и это тоже было впервые. Впервые с тех пор, как его жизнь полетела под откос. И оказалось, что это не сложно – просто лежать и говорить.

Потом, уже на кровати, заговорили она.

На Иво три года, занимается демонтажем старого оборудования для Юниверс Индастри, потому и одевается так. Вообще-то, может и на каблуках профланировать, детка, но в них особенно не попрыгаешь по кучам металлолома. Живет через четыре дома от Хесуса, ходит в ту же церковь. Вчера днем увидела эту рекламу Томми на какой-то станции фуникулера. Решила тряхнуть стариной, заглянуть в бар, а там он, собственной персоной, торчит в дверях кухни…

Они уснули, когда темнота стала выцветать. Уснули запросто, как будто делали это каждую ночь.

И вот он смотрел на то, как золото Синдзюку играет с золотом ее волос. «Господи, – думал Хесус, – что это, дар или испытание? Я привык к неудачам, но смогу ли справиться с этим?»

«Если она уйдет…» – думал Хесус, и на этом его мысль обрывалась. Он понятия не имел, что с ним станет, если она уйдет.

13. Джозеф Майринк

Еще один день. Еще один оборот искусственного солнца. Еще на один шаг ближе к смерти.

Джозеф Майринк стоял перед стационарной консолью, и в темном экране отражался уставший от гонки человек. Трудно гнать во всю силу, когда заранее известно, кто будет первым на финишной прямой. И чем ближе эта прямая, тем сложнее.

Этим утром его разбудила боль. Снова. Нейроблокаторы больше не справлялись. Джозеф Майринк знал, что это значит. Привычка и умение брать на себя ответственность, оставаться один на один с правдой, здесь послужила не лучшим образом. Ведь порой, лучше оставаться в неведении. Оно дарует надежду. У Джозефа Майринка надежд не оставалось. Впереди его ждал долгий путь, полный боли, которая будет усиливаться с каждым днем, и либо убьет его, либо он закончит все самостоятельно. Эвтанат – ампула с нано-частицами, начинёнными наркотиком и ядом, – была при нем в течении всего минувшего года.

Он убрал консоль, так и не активировав ее, и долго сидел перед иллюминатором, глядя на Иво. Она все больше напоминала естественный кристалл в комьях породы. Все жилые уровни были освещены, и лишь наверху и на не функционирующих нижних уровнях стояла тьма.

Нижние уровни, местная преисподняя, где годами хранился отработанный материал, с которым не справлялась медлительная перерабатывавшая установка военной базы. Там и теперь кое-что хранится, не опасное для жизни, то, что можно будет оставить в недрах новой планеты.

Но кроме мусора там было еще кое-что. Странное сообщество. Дезертиры. Киборги. Наполовину люди, наполовину механизмы. И какое-то остаточное цифровое облако, то, что осталось от программы, объединявшей плоть и сталь. Впрочем, человеческого в них осталось мало. По крайней мере, так утверждают эксперты.

Однако, Майринк был в этом не настолько уверен. Дезертиры хоронили своих мертвых. Пусть и странным способом. А это очень по-человечески.

Большую часть времени Дезертиры проводили на нижних, не заселенных уровнях. В основном просто стояли, застыв в подобии летаргического сна. Иногда один или двое просыпались и отправлялись бесцельно бродить по уровню. Покрытые побуревшей от ржавчины броней полиуглеродные экзоскелеты, управляемые устаревшими и постаревшими синапсами. Гальванические накладки на мозге. По утверждению экспертов, мертвом более чем на 87 %. «Болванки с низким содержанием мяса». Это из статьи все того же Тома Ханта. Сукин сын безусловно талантлив. Плохо, что судьба сделала их врагами. Как он написал тогда? Что-то вроде: «Даже эти бедолаги Дезертиры, несчастные болванки с низким содержанием мяса, никому не нужные герои всеми забытого вооруженного конфликта, оказались умнее большинства политиков позднего периода правления раздутого от ботокса президента Кшешинского». Каков слог? И главное – какова точность!

Никому не нужные герои…

К людям Дезертиры поднимались только когда несли старьевщикам своих мертвых. Но ведь могли и не нести. Чем отличается спящий Дезертир от мертвого Дезертира? Ничем. Для всех, кроме самих Дезертиров.

А кто понесет к старьевщикам тело Джозефа Майринка? Кто первым найдет его мертвым здесь, в этой капсуле…

14. Крис Вагенштэйн, Алекс Тетерски

Они сидели в баре «Хилли». Где же еще, черт побери? Два толстяка из другой эпохи. За дальним столиком. Тем самым, который с одной стороны был отгорожен выступающий из стены секцией вентиляционной системы, а с другой – старым пластиковым контейнером с надписью «Собственность префектуры». В этом контейнере хранился большой промышленный бот-пылесос. Старая модель, действительно принадлежавшая когда-то префектуре какой-то провинциальной планеты. Неизвестно, чем уж он не угодил прежним владельцам, но с уборкой бара справлялся. По утрам его выпускали на волю, порезвиться среди столов, ощетинившихся ножками перевернутых стульев. Иногда Муто, явившись раньше положенного, залезал пылесосу на спину, и катался, изображая левитирующего датоми-йога.

Алекс сделал глоток «Дикой Индюшки», чего обычно не позволял себе раньше семи вечера.

– Контракт? – переспросил он, глядя на гостя в упор.

– Именно, – кивнул гость и приложился к своему стакану.

– Запись, концерты, реклама?

– Да. Возможно, реалити-шоу, но об этом… пока рано говорить.

– Дерьмо это ваше реалити, – поморщился Алекс.

– Да, – кивнул Вагенштэйн, – но отличный способ рекламы.

Алекс достал из кармана портсигар, и начал крутить его в руках. Буквально вчера вечером он зарекся курить не чаще, сигареты в час. Но вчера он не знал о том, что ждет его с утра.

– И ты возьмешься за все сам? Ты, Крис Вагенштэйн? Собственной персоной?

– Я стану главой группы его менеджеров. Да.

Муто возился за своим пультом в углу и делал вид, что не подслушивает. Малыш Хесус гремел посудой на кухне, и не подслушивал на самом делом. Он вообще пришел сегодня какой-то сам не свой, и Алекс подозревал, что дело в той рыжей красотке, с которой Хесус ушел вчера из бара. И надо бы поговорить со здоровяком, но сейчас не до этого.

– У Томми договор с моим баром, – сказал Алекс и сделал еще один глоток.

Крис Вагенштэйн откинулся на спинку жалобно скрипнувшего стула, достал из кармана трубку и принялся не спеша ее набивать.

– Мистер Тетерски, – не поднимая глаз, сказал толстяк, – у Томми помимо вашего договора есть будущее. Пусть оно случиться.

Алекс взялся за стакан, но тот оказался пуст. Сигарета выскочила из портсигара.

«Какая же маленькая эта ваша вселенная, – подумал Алекс, закуривая. – Если бы Додж Майринк узнал, что его старый друг сидит на его планете за одним столом с его кумиром студенческих времен, он бы не поверил. Да и я не поверил бы. Но вот – сижу. Такой же постаревший, как и этот чувак».

Налетел и тут же стих низкий гул контейнеровоза, проехавшего прямо над баром, по обратной стороне верхнего уровня. Зазвенели потревоженные стаканы над стойкой.

– А я читал ту вашу газету, – сказал Алекс. – «Сила Сов»? «Крути головой и смотри»?

Крис удивленно вскинул голову. Он привык к тому, что иногда о нем вспоминают, как об успешном когда-то музыкальном менеджере или музыкальном репортере более позднего периода. Но «Сила сов» – студенческий фэнзин недотеп времен демонстраций против политики Кшешинского. Славное, но покрытое множеством слоев пыли прошлое.

– Да, – кивнул Алекс, – мы с моим корешем Доджем фанатели от всех этих циничных загонов про политику и рок-ревайвал.

– Надо же, – покачал головой толстяк, – как… неожиданно. Это было… В другой жизни.

Алекс протянул Вагенштэйну зажигалку и сказал:

– Если ты обманешь этого пацана, Крис, я найду тебя, вскрою череп и съем твои мозги, несмотря на все прежние заслуги. Или продам бар и найму целую свору киллеров, которые станут охотиться за тобой по всей вселенной.

– Не самые плохие условия, мистер Тетерски, – кивнул Крис Вагенштэйн и запыхтел своей трубкой.

15. Хесус Муньос

Она просто исчезла.

Как наваждение.

Когда Хесус вышел на кухню сварить кофе, она спала. А когда он вернулся в комнату, ее уже не было. Ни звука, ни слова прощания, ничего.

На долгое мгновение сердце Хесуса перестало биться. Руки, державшие поднос, задрожали. Он обшаривал взглядом комнату, словно девушка могла где-то спрятаться. Словно в этой комнате было, где спрятаться.

А в голове, пойманная, билась мысль: «А что ты хотел? Одна ночь и навсегда? Так не бывает, Малыш, нет, так не бывает».

Потом он заметил на подушке тот кусок пластика. Поднос вместе с чашками полетел на пол. Хесус схватил визитку так, словно от нее зависела его жизнь. Ее визитку. На обратной стороне, помадой, было написано «Не прощаюсь».

И что это, черт побери, значит? Хесус сел на кровать, разглядывая визитку. «Я никогда не прощаюсь?». Вот уж точно. Не прощается, ничего не объясняет, просто уходит. Или – «еще увидимся»?

Бурая кофейная лужа растекалась по полу. Хесус рывком сорвал с себя футболку и встал на колени.

В тюрьме был надзиратель по имени Хью Оберхард. Но все называли его исключительно Хуй Оберхер. Он был злой, как собака, а безнравственный и беспринципный, как… Хесус не знал, как кто.

Однажды в одном блоке прорвало канализацию. «Хоть кто-то вырвался на свободу», – засмеялся тогда Хромая Лошадь. Но вскоре стало не до шуток. Хуй Оберхер заставил тех, кто сидел в том блоке, собирать дерьмо собственными робами. А тех, кто отказался, избили так, что один лишился зрения, а еще двоих навсегда приковало к инвалидным креслам.

Оберхера зарезали через неделю. Не в тюрьме, на воле, но, по слухам, с подачи кого-то из тюремных авторитетов.

А ребятам, опущенным Оберхером, пришлось несладко. Они мгновенно перешли в касту унижаемых своими же. Хесус спросил у Хромой Лошади, почему так, ведь эти парни, – они же не виноваты, их заставили, и многие пошли на унижение, не выдержав избиений. «Нет, – сказал Хромая Лошадь с печалью в голосе, – не виноваты. Но таков закон жизни – одно зло всегда поражает другое зло. А одно добро порождает другое добро. Но не всегда. Добро очень часто остается в одиночестве». Хесус спросил, почему же он не вмешается, ведь его уважают. «Потому что я хочу жить», – сказал Хромая Лошадь. У него был пожизненный срок.

Когда футболка перестала впитывать влагу, Хесус пошел на кухню и без жалости выбросил ее в бытовую установку по переработке отходов. Надо было идти на работу. Алекс Тетерски мог простить любой грех, просчет и слабость. Но не терпел непунктуальности. К тому же, где еще успокаивать потревоженное сердце такому, как Хесус Муньос, как не у кухонной плиты.

16. Алекс Тетерски

Прошел год с момента открытия бара «Хилли». У Алекса Тетерски появилась новая привычка. По утрам, пока Муто устраивал свои медитативные дерби на спине промышленного пылесоса, Алекс вытаскивал на улицу пластиковый стул, аккуратно ставил на мостовую стаканчик крепкого кофе, закуривал и читал консольные СМИ. Старость тяготеет к чужим новостям.

И к потерям.

В последние несколько дней новостная палитра не отличались разнообразием, все СМИ сосредоточились на преждевременном уходе из жизни Джозефа Майринка, чье тело было обнаружено в стерильной капсуле на яхте «Шарлин» вместе с частично покинувшим череп мозговым веществом. Фондовый и кредитный рынок отчаянно вздрогнули, но удержались на ногах. Почтенные старцы из манипулы конспирологов тряхнули перхотью на плечи вышедших из моды пиджаков, и выдавали на гора по теории заговора ежедневно. А на полигонах корпоративного влияния едва не началась новая война за передел зон, но не началась, поскольку корпорация Майринка была им по-прежнему не по зубам. Пока.

Вердикт врачей и полицейских детективов был однозначен – самоубийство: президент Юниверсум Индастри, самый богатый человек в истории человечества Джозеф Майринк застрелился. А вот отчет Полицейских парапсихологов оказался менее уверенным. Было очевидно, что в последние дни Джозеф Майринк постоянно испытывал боль, с которой перестали справляться нейроблокаторы. Однако по уверению врачей, боль не могла быть сильной. Все говорило о том, что из оставшихся 2–3 лет жизни Майринка действительно страшными стали бы лишь последние несколько месяцев. Кроме того, в течении недели президент Юниверсум Индастри развил такую бурную деятельность, которая не предполагает досрочного ухода из жизни. Он запросил глобальную статистику по корпорации, прорабатывал корпоративную стратегию, занимался вопросом социализации Дезертиров, который решился разрешением открытия глобального выставочного центра, посвященного прошлому планеты, частью которого будет полностью перенесенный на поверхность нижний уровень Иво. Он активизировал задуманное несколько месяцев назад перепрофилирование финансовых потоков внутри корпорации, распорядился о создании нескольких промоушен-комитетов, целью которых являлась разработка концепции рекламы планеты, как в области привлечения новых поселенцев, так и в области создания благоприятного информационного климата для инвестиций в будущую инфраструктуру. Все это – долгосрочные проекты. Проекты, которые не станет затевать человек, готовый покончить с собой. Другими словами, деятельность Майринка последних дней и даже часов не напоминала возвращение долгов и предсмертное исполнение обязательств. Майринк не сжигал мостов, он очевидно планировал развитие компании.

Кроме того, вызывал вопросы и способ самоубийства. Все знали, что Джозеф Майринк всегда носил при себе так называемые нано-эвтанаты. По сути – нано-медикаменты, обеспечивавшие безболезненную смерть с улыбкой на устах. Однако, вместо них он использовал пистолет.

Вот тут-то и родилось несколько первых конспирологических теорий, желтые СМИ начали муссировать версию убийства, и даже называть заказчиков, а церковь святого Стивена Джобса объявила о намерении причислить Майринка к лику святых невинно убиенных.

Но полиция была непреклонна – самоубийство.

Все это случилось ровно через три месяца после того, как Томми подписал договор с Крисом Вагенштэйном. И улетел записывать свой первый профессиональный альбом и снимать клип на песню «По дороге из желтого кирпича», ту самую, услышав которую старый обрюзгший Крис Вагенштэйн, – кстати, нормальный мужик, банку держит, – выдрал свой зад из офисного кресла и отправился на другой конец географии. Алекс Тетерски верил ему. Без аргументов, следуя чутью. Еще один плюс старости – в последнее время он редко ошибался в людях.

А вот в самоубийство Доджа Майринка Алекс не верил ни секунды. Впрочем, и в убийство тоже. И в первый же день, когда все консольные таблоиды взорвала эта новость, Алекс сказал Муто и Хесусу: «Хрень собачья! Я знаю этого сукиного сына. Он не застрелился, и его не застрелили. Парень решил сыграть в Элвиса». «Но Элвис же умер!» – не понял Муто. Чертова молодежь, никакого самообразования.

И дело не в том, что Алекс Тетерски не мог поверить в смерть старого студенческого друга. Мог. Мало того, зная о его болезни, он прекрасно понимал, что скоро это случиться.

Но Додж Майринк никогда не пустил бы себе пулю в голову. Во-первых, потому что был долбанным чистюлей; даже тогда, на бешенном и меньше всего заботящемся о гигиене Бета-Массачусетсе их молодости в его комнате можно было проводить хирургические операции! А во-вторых, потому что, имея два варианта, он выбрал бы тот, который сработал бы наверняка. Потому что всегда действовал только наверняка.

Всего месяц назад газеты шумели об этой поехавшей головой модели бельевого подиума, которая так неудачно застрелилась, что не умерла, а превратилась в парализованного идиота. Ее родители сейчас судятся как раз за то, чтобы им позволили дать этому несчастному существу нано-эвтанаты. У Доджа Майринка нано-эвтанаты валялись в кармане.

Алекс Тетерски понятия не имел, что задумал беспокойный гений Доджа Майринка, но не сомневался в том, что он жив. И наверняка читает сейчас эти же самые консольные таблоиды и хохочет.

Стук каблуков по мостовой отвлек его от чтения. Алекс поднял голову и близоруко прищурившись, уставился на приближавшуюся девушку. У этой проклятий старости одни плюсы, как не крути. Он может бессовестно разглядывать любую симпатичную девчонку, и смутит это не его, а ее.

Алекс узнал ее сразу, слава Богу, память его пока не подводила. На этот раз девчонка приоделась. Белый брючный костюм, туфли на такой платформе, что их можно использовать вместо стремянки, женская бейсболка с гало-очками под козырьком. И только волосы все те же: волны своенравного сусального золота танцующего на равных с утренним сквозняком. В свои лучшие дни Алекс Тетерски развернул бы спираль галактики ради такой красотки.

– Вы же мистер Тетерски? – спросила девушка.

– Точно, – проворчал он, – а ты та самая заноза в заднице, что мучает нашего Малыша Хесуса?

Она растерялась на секунду, но почти сразу взяла себя в руки. Крепкая девчонка, одобрительно отметил про себя старик, но ни один мускул на лице его не дрогнул.

Девушка выдержала взгляд Алекса.

– Наверное, да, – сказала она. – Он внутри?

Тетерски смерил ее пристальным взглядом, выдержал паузу и только потом покачал головой.

– Нет, по четвергам в это время он ходит в церковь. На угол Гаспара.

– Да, я знаю, где это, – сказала девушка.

– Если ты разобьешь ему сердце и он спалит мой чили, я сдеру с тебя все убытки, да еще и с процентами. И рука моя не дрогнет!

17. Томми

Далеко.

Томми никогда раньше не ощущал этого так, как теперь – расстояние, не поддающееся осмыслению. Есть только слово – «далеко», маленькое слово, в котором не уместить столь многое.

Вот уже два дня Томми жил на небольшой планете Кайахога, где Крис Вагенштэйн арендовал для них офис.

Такие офисы называли абадон-лофтами: индустриальные махины первой волны экспансии, функциональные и технологические динозавры. Фабрики, заводы, гиганты переработки, планетарные стапеля для сборки космических кораблей. Их тысячами раскидало на своем пути взрослеющее человечество, словно крошки, по которым однажды придется вернуться. Но если это так, то возвращение не состоится. Большую часть старой индустриальной культуры уничтожили. В основном, чтобы не портила пейзаж. Но кое-что все же сохранилось, в основном в виде руин. Их бы тоже рано или поздно демонтировали (сроки определялись только финансовой состоятельностью префектур), если бы не новая волна моды на лофты.

Офисом только что зарегистрированной Фирмы «Кройз» стала древняя гидроэлектростанция, раскинувшая свои бетонные щиты над бурными водами реки Огайо. Оборудование демонтировали больше двадцати лет назад, часть дополнительных строений снесли. Но до похожей на средневековый бастион станции добраться не успели. Здание выкупила Юниверсум Индастри, а теперь его арендовал Вагенштэйн.

Планета Кайахога была одной из восемнадцати, внесенных в список естественного сохранения Экокомитетом. Фактически ее функция сводилась к существованию в роли запасного аэродрома на случай необходимости экстренной эвакуации населения одной из планет другого списка – Планет зоны риска, где экологическая, сейсмическая или климатическая ситуации ухудшались. Какой-то «пояс Огаревича», как-то так. На Кайахоге были построены сорок два небольших городка, сорок из которых на данный момент были законсервированы. Два оставшихся являлись курортными городками второго дивизиона, живущими за счет немногочисленных отдыхающих и небольших, но регулярных государственных субсидий. Жизнь на Кайахаге была тихой, неторопливой, и дремотно протекала среди зеленых холмов, голубых озер и немногочисленных лиственных лесов. Рай.

И в этом раю Томми оказался чужим. Не удивительно, что из всех комнат, предложенных ему, он выбрал угловую на втором этаже. Одна из стен которой была покрыта яркими красно-желто-синими геометрическими фигурами в стиле Кандинского, а окно выходило на глухую стену технического блока. В этом сказочном раю Томми не хватало городского хаоса, его темных сторон и жесткой геометрии. Того, что давно переродилось в особую городскую природу, сумрачную, неуютную для чужака. И Кайахога и Иводзима являлись продуктами человеческой жизнедеятельности: Кайахога – результатом позднего терраформирования, воплощенной мечтой, Иво – реальностью, фактическим отражением человека. Томми было неуютно в мечте. Здесь было слишком тихо. Томми чувствовал себя оглохшим.

С тех пор, как они прилетели сюда, Томми ни разу не прикоснулся к гитаре.

И Вагенштэйн не мог этого не заметить.

18. Сибирь

Сибирь не стала заходить в церковь, не захотела мешать Хесусу. Она сама бывала здесь не реже трех раз в неделю, иногда заскакивала на минуту, иногда сидела часами. Молилась редко, потому что не верила в силу заученных слов. Она ходила на встречу не с Ним, а с самой собой. Так однажды Сибирь и увидела Хесуса, который, судя по всему, искал того же.

Сегодня метеорологи собирались поиграть с дождем, объявления разослали с утра на все зарегистрированные в метеобазе консоли. Но пока стояло обычное солнечное утро Иводзимы, тот его момент, когда на фоне искусственного светила четко проступает силуэт гигантского ассемблера Барабана. Свет солнца отражался в красочных витражах церкви, будто поставил своей целью впечатать библейские сценки в сетчатку глаза Сибири. На улице становилось людно. Проснувшийся город, омываемый потоками утреннего кофе, дымом первых сигарет и грохотом первых грузовиков над головой, стремился экстренно переместиться с одного места на другое. Еще четверть часа назад тихая улица теперь наполнилась шумом, грохотом, топотом, голосами. И, кажется, одна Сибирь стояла посреди этих человеческих потоков без движения, словно белая скала в своем белом костюме. Зачем она так оделась?

Он вышел как всегда за пять минут до службы. Увидел ее сразу. Подошел, рассекая толпу. Крикнул:

– Почему ты сбежала?

Без всяких маневров, напрямую. Глядя в глаза.

– Я испугалась, – крикнула Сибирь.

И это была чистая правда. Потому что вообще-то она так не поступало: не снимала парней в барах, не напивалась с ними, не прыгала в кровать на первом свидании. Она была иначе воспитана, иначе жила. Но в ту ночь словно что-то сломалось, вылетели предохранители, перегорели какие-то контакты между «нужно» и «правильно». Может быть, дело в первом стакане джина, который она выпила еще во время концерта, или в музыке Томми, она не знает. В любом случае, чем бы это ни было, оно сыграло роль детонатора на излете странного дня.

Все началось еще утром. Сибирь едва успела прийти на работу, переодеться в комбез и нацедить самую первую, самую желанную чашку кофе. Только села за рабочий стол, чтобы обработать отчеты операторов за вчерашний день, как консоль общего доступа вышла из режима ожидания и расцвела психоделическими обоями рабочего стола (их системный администратор по прозвищу Джезва любил повторять, что эпилептики в этом офисе не приживутся).

Сибирь подтянула мобильный блок консоли и прочла сообщение, присланное по служебному каналу кем-то из полицейских. Неподалеку от Свалки, местной барахолки, был найден очередной Дезертир. И это было странно, поскольку обычно Дезертиры приносили своих мертвых прямо на рынок. Полицейские и обратили-то внимание на бедолагу именно по этой причине. А потом обнаружили, что тот не мертв. По крайней мере, его человеческая составляющая. Дезертир лежал под сваями фуникулера и что-то тихо напевал. Полицейские попытались поговорить с ним, но тот лишь мычал свою мелодию и ни на что не реагировал.

К тому времени, как Сибирь с группой инженеров прибыла на место, Дезертир был уже окончательно мертв. Однако, врачи скорой помощи, чья авиетка прилетела на место гораздо раньше, и которые успели вскрыть шлем Дезертира, уверенно заявили, что человеческая составляющая киборга умерла не теперь. И речь идет даже не о днях и месяцах. Он умер годы назад, и функционировала исключительно механическая часть. Остатки человеческого тела и мозга истлели.

Сибирь не поверила и потребовала показать. Потом ее стошнило. Умывшись, она потребовала показать ей запись с полицейских консольных очков.

Дело в том, что у Дезертиров не существовало иного мозга, кроме человеческого. То есть существовал когда-то, но выгорел, когда они замкнулись в единую цепь, превратившись в мощнейший боевой вирус. Механизм исполнял приказы своей человеческой составляющей. Это был гибрид, где сталь выполняла роль ведомого.

Но если человеческий мозг умер, то, как Дезертир мог петь? Что заставило его петь? Программа, заставляющая петь боевого киборга? Какой бред…

Потом прилетела авиетка Юниверсум Индастри и увезла тело на утилизацию.

Все это не давало ей покоя весь остаток дня. Она не могла сосредоточиться на работе, не слышала, когда кто-то к ней обращался, пропускала звонки. Нужно было что-то делать, и она, как была, в рабочей спецовке, пошла прогуляться. И у ларька уличного продавца бурито, на одной из рекламных консолей увидела объявление о концерте Томми.

Вот так она оказалась в «Хилли», так заказала стакан джина, который попросила не разбавлять, так услышала странные звуковые полотна Томми и вдруг заметила стоящего в дверях кухни Хесуса. Того самого, на которого не раз обращала внимание в церкви. Что-то произошло той ночью, что-то, что прорвало плотину.

Но потом пришло утро, и вернулась прежняя она. И испугалась.

Ничего из этого она не сказала вслух, да он и не спрашивал. У них еще будет время объяснить друг-другу все, время узнать и понять.

Он только спросил:

– Больше не убежишь?

– Я не хотела бы, – ответила Сибирь.

И они пошли в сторону бара.

Алекс уже заждался своего Чили.

19. Алекс Тетерски

Дождь закончился в седьмом часу вечера. Метеорологи наигрались с новым оборудованием и разошлись по домам. Рабочий день закончился.

Стемнело.

Алекс курил на улице, любуясь отражением вывески «Хилли» в мокром асфальте. За стойкой второй день работал Пако. Он был слегка недалек и простоват, постоянно носил на голове рыжую строительную каску (Алекс так и не понял, зачем), не верил правительству и отлично справлялся за стойкой. До этого он работал в какой-то кофейне при какой-то гостинице. Алекс взял его без испытательного срока. А притащила Пако рыжая Сибирь. Сказала, это вместо неустойки. Хорошая девчонка. Наглая.

С тех пор, как у них все наладилось с Хесусом, она каждый вечер торчала на кухне «Хилли». Заодно привела с собой толпу инженеров, – не самое плохое приобретения для бара. Инженеры были молодыми, шумными, много ели и пили. Алекс забил за ними тот столик, на котором Томми подписал свой контракт.

Томми должен был скоро вернуться на Иво. Что-то у него там не заладилось на Кайахоге. Но вместе с ним на Иводзиму летел и Крис Вагенштэйн со своей старухой и фирмой «Кройз» (какое идиотское название!). Он звонил, просил помочь найти ему помещение для офиса и студии звукозаписи. Неплохо, если в баре «Хилли» появится еще один старпер, помнящий славные деньки. Будет с кем потрепаться. Алекс напомнил ему, что у Томми контракт с баром. Крис назвал его засранцем и скупердяем. Алекс предложил арендовать здание напротив. Там сейчас какие-то азиаты держат прачечную, но дела у них идут не очень, и недавно в витрине появилась табличка «Sale Zis Shit». Крис согласился. На том и порешили.

По отражению вывески на мокрой мостовой то и дело пробегали ноги спешащих на фуникулер людей. Кроссовки, рабочие берцы, шпильки и пластиковые модули. Ничто так не объединяет людей, как конец рабочего дня. Иногда ноги меняли направление. В «Хилли» становилось одним посетителем больше.

Алекс курил и думал о том, что в целом, неплохо получилось у него с этим баром. Вообще-то, на этом этапе он планировал позвонить Доджу Майринку, дескать, эй, старый перец, смотри-ка, кто у тебя под самым носом открыл бар. Точно такой, о каком мы мечтали тогда, на Бета-Массачусетсе. Но Додж все еще был официально мертв. Придется подождать, пока ему это не надоест.

Алекс Зевнул. Сегодня он опять проснулся ни свет ни заря. Без причины. Организм, видимо, понимал, что его время постепенно заканчивалось, и не желал тратить оставшиеся деньки на сон. Примерно тоже самое было с ним и в молодости, но без всякой причины. Мало сна, много прекрасной суеты. Все вроде как возвращается на круги своя, только слегка прихрамывает.

Три пары ног остановились прямо на отражении. Подождав минуту и убедившись, что ничего не изменится, Алекс бросил окурок в пасть уличного утилизатора и поднял глаза.

Трое подростков лет по 17–18. Два парня и девушка. У девчонки вместо волос вживлены струны. Экий дикобразище. В руках странный кофр, Алекс не представлял, что за инструмент может быть внутри.

– Это что у тебя там? – спросил он.

– Электро-сямисэн. А вы Алекс Тетерски?

– Он самый. А кто спрашивает?

Один из парней решительно шагнул вперед.

– Мистер Тетерски! Прослушайте нас, пожалуйста. Как Томми.

А мимо все так же спешили люди, и, кажется, жизнь продолжалась. В целом, не самая плохая жизнь. Со своими минусами, плюсами и тем, что так и не научились высчитывать математики.

– И как вы называетесь? – спросил Алекс.

– «Тай-Пень», – неуверенно сказала девушка. – Мы хотели сначала называться «Площадь Тай-Пень», но это длинно…

Алекс толкнул плечом дверь и крикнул:

– Муто! Подключай свою мандулу! У нас прослушивание!

20. Эпилог

Звонок раздался ровно три месяца спустя. Чтобы хоть что-то услышать, Алексу пришлось выйти в подсобку за кухней. На сцене только что отыграли свою прекрасную кривизну «Монстры Диснея», и их место заняли громкие дум-акустики «Площадь Тай-Пень», забивая своими псевдо-японскими рифами все пространство слышимости.

– Да? – спросил Алекс, прижимая к уху нарукавную консоль.

– Привет, Тэдди.

Голос был странный, с металлическим отзвуком. Но в этой вселенной был всего один человек, называвший Алекса Тетерски Тедди.

– Я так и знал, что все это тупая разводка, – усмехнулся Алекс, после паузы.

– Ну, я бы не был так категоричен, – ответил Джозеф Майринк, которого только Алекс Тетерски называл Доджем.

– Да без разницы, – сказал Алекс. – Я все равно рад… Не хочешь как-нибудь заскочить в мой бар? Выпьем, вспомним. Тут кстати, появился еще один персонаж из нашего прошлого.

– Я бы с удовольствием, – сказал голос, – но боюсь, что мне просто нечем пить. Я несколько… изменился. А вот встретиться… Да, почему бы и не встретиться. У меня теперь много свободного времени.

– Ну, и отлично! А как вообще дела?

– Все лучше и лучше. Слушай, Тедди, ты случайно не знаешь, что это за песня про дорогу из желтых кирпичей? Третий день в голове крутится…

– Конечно, знаю. Ее написал один чувак, Томми. Хотя, погоди… Он не то чтобы написал ее, скорее, где-то подслушал. Вот черт… Выходит, и я не знаю, что за песня.

– Ясно. Ну ладно… Тогда до встречи?

– До встречи, Додж. Я рад, что ты опять всех развел.

26.02.2014

Москва

III. Дезертиры Иводзимы

«Бесконечная бессмертная любовь, что сияет вокруг меня как миллион солнц, – она снова и снова зовёт меня сквозь Вселенную».

Джон Леннон «Across the Universe»

1. Марк, Лёша

…«Ливерпуль», ответьте «Ревущему медведю[1]»…

…Ответьте «Ливерпуль»…

…Лёша, Марк, вы нас слышите? Ребята не пугайте нас. Ответьте кто-нибудь…

Когда много лет назад военный конфликт на Сайгоне, благодаря крайне-непродуманной политике администрации президента Кшишинского, вырвался за пределы провинциальной планеты, нашлось несколько экспертов, предрекших начало четвёртой Мировой войны. Согласно официальной версии, доподлинно известно о двенадцатых кораблях-камикадзе, созданных сайгонскими фанатиками из лево-радикального крыла сторонников независимости. Они были направлены в ключевые солнечные системы освоенной людьми вселенной. С тем, чтобы, достигнув звезд, взорвать свои двигатели разделения в их непосредственной близости, что неизбежно вызвало бы мощнейшие корональные выбросы массы, по сравнению с которыми «Событие Кэррингтона»[2] показалось бы легкой рождественской иллюминацией. Эти вспышки уничтожили бы все электронное оборудование, консольные связи, внутренние и внешние коммуникации солнечных систем. Которые на ряде планет, помимо прочего выполняли и такие функции, как искусственное удержание атмосферы, защиту от космической радиации, поддержку систем жизнеобеспечения и многие другие. Погибли бы миллионы. А человечество оказалось бы отброшено на сотни лет назад, разобщено, лишено внутренних коммуникаций. Принудительная независимость через регресс цивилизации.

Именно так об этом написали государственные СМИ, создав собственный взрыв – подобной паники среди гражданского населения не наблюдалось со времен эвакуации с Земли. Но были и те, кто отказывался верить в официальную позицию. В частности, известный репортер-блогер Том Хант разразился целой серией статей, в которых пытался доказать, что нищий, практически лишенный собственной промышленности Сайгон был не в состоянии создать такое количество кораблей-камикадзе, а разобщение человечества не вязалась с программами даже наиболее экстремистских сайгонских политиков. Том Хант заявлял – нет никаких кораблей-камикадзе. Все это – акция запугивания. Вскоре Тома Ханта арестовали, и предложили выбор: тюрьма или служба в армии. Хант едва не погиб в сайгонских джунглях, о чем вскользь упоминается в его романе «Трансгалактический моджо». Это, впрочем, никак не повлияло на его позицию.

Но он ошибался. Корабли существовали. Тем не менее, несмотря на то, что нескольким камикадзе удалось оказаться в достаточной близости для взрыва – катастрофы не произошло. Никто доподлинно не знает почему. Есть легенда, что несколько киборгов с корабля «Иводзима», сохранивших часть человеческой памяти, подгрузили в программу кораблей-камикадзе подпрограмму изменения алгоритма. По сути, стали живым вирусом. Но доказательств этому нет, и большинство специалистов по Сайгонскому конфликту сходятся во мнении, что это – всего лишь красивая легенда.

…Марк, Лёша… Парни, у меня тут на мостике толпа испуганных людей… Скажите, хоть слово….

…«Рев… щий мед»…, говор… «…верпуль». Мы возв… щаемся…

…Слышим вас «Ливерпуль»… Почему молчали?…

…Эта штука вр… била какие-то глуш… Фонит мама не г… рюй… связь, автопилот, систему венти… ции… накрылось все… аварийный протокол не сработал…

…Так это оно? «Ливерпуль»? … «Ливерпуль», ответьте! Это камикадзе?

…Вы охре… ете, «Ревущий медведь»… это камик… дзе, но не с Сайгона…

Никто из экспертов так и не смог ответить на главный вопрос Тома Ханта. Как нищий, едва начавший развивать собственную промышленность Сайгон, мог построить 12 мощнейших кораблей-камикадзе? Поражало то, что все попытки Ханта развивать эту тему блокировались даже после импичмента Кшешинского.

Не смотря на то, что камикадзе так и не выполнили свою задачу, из 12 кораблей, только один не был уничтожены в пылу имперской ярости, густо сдобренной банальной человеческой паникой. Впрочем, и его бы уничтожили, если бы не учёный совет при министерстве обороны, который потребовал корабль для изучения. Позже камикадзе был выкуплен частной организацией – «Юниверсум Инк.»: на его основе намеревались построить первую искусственную планету. Проект был признан бесперспективным сразу после смерти основатели «Юниверсум Инк.» Джозефа Майринка.

Этим утром экспедиция флагмана Дальней разведки, крейсера «Ревущий Медведь», обнаружила тринадцатый корабль-камикадзе.

…«Ливерпуль», повторите. Вас плохо слышно…

…Этот кам… дзе не с Сайгона. Он, мать… шу, наш!.. Это наш корабль-камикадзе! Вы нас слыш… те?..

2. Нина

Нина «пела колыбельную». По крайней мере, так называл это Давид.

Из окна её простенького номера открывался потрясающий вид на большой Барабан Иводзимы. Брошенная владельцем гостиница «Симпсонс-Мэриот» когда-то предоставляла двадцать два люксовых номеров, и три президентских. Кто-то даже написал об этом сатирический памфлет, суть которого сводилась к вопросу: зачем в государстве, управляемом всего одним президентом, три президентских номера. Теперь все эти роскошные апартаменты пустовали, и в них разместилась команда утилизации. Своевольно. Почему бы, черт возьми, и не пожить в президентском люксе? Но Нина чувствовала себя не в своей тарелке в этих шикарных помещениях, перенасыщенным псевдолепниной, зеркалами в тяжевых рамах и прочими девятиэтажными люстрами. Она выбрала номер попроще, зато с сумасшедшим видом из окна. Здесь она и работала. Глядя на большой ассемблер Барабана, «пела» свою «колыбельну».

С тех пор, как проект перестройки бывшего военного корабля в искусственную планету был признан нерентабельным и все работы по наращиванию литосферы прекращены, Иводзима медленно, но верно вымирала. Слишком далеко от культурных и общественных центров, слишком накладно для развития бизнеса, даже импортирующего, слишком сложная инфраструктура, удобная для военных целей, но не для нормального проживания. Первой Иводзиму стала покидать молодежь. Следом потянулись люди среднего возраста – держатели капитала, создающие условия для существования баинговой аудитории – той самой сбежавшей молодежи. Затем старшее поколение. Однажды Иво опустела, и сюда прислали их – техников утилизационной службы компании «Алфабет Констракт». То, что не случилось после сайгонского конфликта, происходило теперь. Корабль подлежал уничтожению.

Нина отвечала за программное отключение сетевой инфраструктуры Иво – ее нейросети. Это Давид и называл – «петь колыбельную». Босс их департамента, Мордекай Леви, человек, не отличающийся склонностью к церемониям, называл этот процесс иначе. Эвтаназией. Когда Нина закончит, Иводзима превратится в мертвый кусок железа, пластиков и армирующих сплавов, плавающий в космосе. Последним штрихом станет отключение Синдзюку – искусственного солнца.

Но сегодня ей не работалось. «Колыбельная» замерла на одной ноте где-то в недрах промзоны третьего уровне. Нина следила за Барабаном. Если долго-долго сидеть так, не отрывая глаз от гигантского ассемблера, можно заметить, как он медленно вращается. На самом деле все было с точностью наоборот – это Иво вращалась вокруг Барабана и питающегося его энергоресурсами Синдзюку. Если бы проект перестройки Иводзимы завершили, искусственное солнце отделилось бы от ассемблера, перейдя на самообеспечение, а Барабан превратился в ядро рукотворной планеты. Но этого уже никогда не случится. По-крайней мере, не здесь.

Нина вздохнула и отключила консоль. Обычно не склонная к прокрастинации, сегодня она ничего не могла с собой поделать. Вчера, после смены, они слегка перебрали с ребятами, и, хотя похмелья как такового Нина не ощущала, мозг упорно отказывался генерить команды.

Нина встала, сделала несколько ленивых асан на скручивание из йоги Айенгара, пару секунд помучалась сомнениями, не взбодрить ли себя полноценной разминкой, и окончательно поняла, что быть бодрой не хочется совершенно. Хочется сидеть без дела и наблюдать за вращением Барабана в небе Иводзимы.

Взяла из холодильника безвкусный коктейль из злаков (правильное питание и йога при сидячей работе давали хоть какую-то гарантию, что она не превратиться в окаменевшее бревно с непомерно разросшейся задницей), и, скребя ножками стула адски дорогой паркет, перебиралась на балкон.

Интересно, думала Нина, глотая пресную жижу перемолотых злаков, ведь если бы проект перестройки Иво не забросили, рано или поздно здесь появился бы техник, вроде неё. Корабль, превращенный в каркас новой планеты, так или иначе пришлось бы усыпить. Но в этом не было бы мотива убийства, эвтаназии. Наоборот, отключение превратилось бы в акт преемственности жизни. Хотя, технически, работа была бы та же самая.

– Опять глотаешь блюграсс?

Нина перегнулась через перила и увидела загорающего этажом ниже Давида. Похоже, прокрастинация приобретала масштабы эпидемии.

– Похмелье? – спросил Давид, салютуя банкой куриного бульона.

– Только здесь, – Нина постучала себя пальцем по виску.

– Болит?

– Нет. До хрена думает о ерунде.

– Хреново, – конспирировал Давид, откидываясь в шезлонге.

Вопрос ни в том, что делает человек, подумала Нина, вытягивая ноги в сторону полуразобранной инженерными дронами станции монорельса. А в том, какие у его действий последствия. Одна и та же работа способна порождать как к жизни, так и к могильную тишину. И не настоящее, а будущее определяет суть поступков.

– Driving home for Christmas. I can’t wait to see those faces, – фальшиво мычал внизу Давид. – I’m driving home for Christmas. Well I’m moving down that line[3].

До Рождества оставалось ещё долгих три недели. Но за день до него Нина обязана была закончить свою работу.

3. Малик, Ченнинг, Фиби

Жила-была где-то в глухой, богом забытой провинции девочка по имени Кения. В большом мире о ней никто не знал, и судьба её была предопределена: выйти замуж за фермера, нарожать ему кучу детей и тихо состариться под музыку кантри, глядя, как солнце садится за кукурузным полем. Но однажды девочка Кения взяла в руку гитару, написал десять песен, выложила их в консольную сеть, и попутала к такой-то матери все берега, сразу, окончательно и бесповоротно.

– Где я ей пророщенную пшеницу откопаю, – рычал Малик, читая райдер новоявленной звезды кантри-сцены. – Она, вообще, понимает, что мы живём внутри охренительно большого камня. Это же, мать вашу, не аграрная планета, это долбанный астероид в злотраханном поясе астероидов!

Эти собрания назывались «Сказками о потерянном времени». За глаза, конечно. Время от времени Малик собирал руководителей подразделений и орал на них по произвольному поводу. Они собирались в президентском кабинете, рассаживались вокруг стола и терпели оскорбления, повышенные децибелы и сам факт потери времени. Похожий на обученный сквернословию дирижабль, Малик метался из угла в угол и орал. Всего-то и нужно было – полчаса терпения, и можно возвращаться к своим делам, которые делались изо дня в день, невзирая на то, кричали на работников «Стоун Фан Резиденс», или не кричали. Обычная корпоративная практика. Иногда, чтобы молчание не затягивалось, следовало вносить предложения.

– Можно заказать у Бишопа, – предложила Фиби, массируя натертую очками переносицу.

– Какой, на хрен, Бишоп? – вращал глазами Малик. – Он соки производит, нет? Причём тут его свежевытраханные соки, мать его?

– Ну, он же достал апельсины для «Весёлых проказников».

– Господи, зачем я набрал в свою команду идиотов? Бишоп делает свои гребанные соки из этих долбанных апельсинов? Ты хоть раз пила сок из пророщенной пшеницы? Хрен с ним, просто из пшеницы? Хоть раз?

– Ну… пожалуй, нет.

– Да что ты? И я нет! Да, фак май брайнс, братцы! Кто вообще решил пригласить сюда эту тупую толстожопую фермершу?

В кабинете повисла недобрая тишина. Эта была тишина из тех, которые не следовало нарушать.

– Как бы… насчёт приглашения… – неуверенно начал Ченнинг, который еще не успел постигнуть все тонкости локальной корпоративной этики «СФР».

– Ну?!

– Это вы решили ее пригласить.

Ченнинг был новичком. Новички опускают ошибки.

– Месяц назад, когда альбом Кении занял первое место в чартах консольной сети, вы сказали, что было бы круто заполучить её на Рождественскую вечеринку… Вот мы и…

Малик недобро, исподлобья посмотрел на Ченнинга, но тот стеснительно изучал царапины на пластике стола и взгляда этого не заметил.

– А что ещё я сказал? – исполненным сарказма голосом уточнил Малик.

– Вы… как бы… сказали, что у неё потрясающая задница… Ну, вы не так выразились, другими словами, но общий смысл…

– Ах, да. Общий смысл. Ну, разумеется.

Малик смотрел на Ченнинга улыбаясь, или это был оскал, трудно сказать. Старожилы «СФР», не меняя положения тел, вообще не двигаясь, загадочным образом умудрились переместиться в пространстве, оставив новичка в одиночестве. Видимо, чтобы не забрызгало дорогие костюмы, когда Малик перестанет изображать заинтересованную анаконду и приступит непосредственно к процессу удушения с многочисленными переломами шейных позвонков, лопнувшими яремными венами и прочими неаппетитными подробностями.

Малик медленно, словно удав из произведений Экзюпери, проглотивший кабинет министров вместе с министрами, двигался в сторону жертвы. Он шёл мимо огромного, во всю стену иллюминатора, и всполохи метеорной защиты окрашивались во все более пугающе пурпурные цвета. За его спиной, над гигантским кожаным креслом полыхали, отражая этот световой хаос, многочисленные наградные грамоты. А на полированный гранит стола, в тех местах, мимо которых шел Малик, ложилась черная, грозовая тень.

– Послушай меня, юноша, – вибрируя голосовыми связками где-то в области поджелудочной, угрожающе проворковал Малик. – В этой конторе только один человек решает, какие задницы у тупорылых, нагловытесанных, грязнодолбленных певичек. И решение это основывается на том, мать твою, создают мне эти задницы проблемы или не создают!

Поджелудочные вибрации окрепли до того критического уровня, когда любое органическое препятствие на пути звуковой волны обращается радиоактивными лужами дерьма. И даже до неопытного Ченнинга стало доходить, что происходящее является не тем, чем выглядит.

– Так вот, я тебе говорю, а ты запоминаешь и тщательно записываешь – у этой фермерской суки из задницы мира самая на хрен толстая, охреневшая, зажравшаяся жопа в этой галактике. Ты меня понял, мальчик?!

– Д-да, – кивнул Ченнинг.

– Хорошо, потому, что с этого момента толстая жопа Кении, мать её, суки с фермы из задницы мира, больше не моя проблема. Это твоя проблема. И ты найдёшь мне эту гребанную пророщенную пшеницу, не выходя за бюджет, или твоей собственной задницы больше не будет на этом астероиде, и вообще где-либо в нашем бизнесе. Ты понял? Ты меня понял?!

– Д-да.

– А теперь пошли все вон! До долбанного, мать его, Рождества остались всего триждытраханные три недели! А у вас передолбанный конь не валялся!

4. Бобби, Ченнинг

Бобби приняли на работу в «СФР» по налоговой квоте предоставления рабочих мест лицам с ограниченными способностями. И по рекомендации Ченнинга. Они оба родились на Елене, одной из планет так называемого «Пояса Оверченко». Это список мест, где процесс терроформирования пошёл неправильно, но эти ошибки и мутации не были явными, как например, на Дижоне, и не выявлялись без специальной высокотехнологичной проверки. Елена – бедная планета на отшибе, денег на высокие технологии у неё не было, и когда у детей еленидов стали массово обнаруживаться врожденные заболевания, было уже поздно. И хотя, благодаря стараниям Джозефа Майринка, население Елены экстренно переселили на ближайшую планету-плацдарм, Бобби от этого проще не стало. Он родился с атрофированными нижними конечностями. Обрубок. Полчеловека.

По окончании школы, местный филиал Общества инвалидов помог Бобби устроиться на планету Вычегда, на лесозаготовку. Дешёвый экзоскелет позволял ему кое-как ковылять по специальным площадкам построенным на берегах реки, – они назывались «плотбища», – и консольно контролировать дронов, увязывающих бревна в плоты. Эти брёвна потом уходили по магистральным рекам к деревообрабатывающей фабрике. Но иногда, когда компания не укладывалась в срок, дерево гналось примитивным мольным сплавом. Это когда брёвна просто бросали в воду, и они сами доплывали по течению до места назначения. Вообще-то, мольный сплав был запрещён из-за того, что некоторые брёвна по ходу сплава теряли плавучесть, тонули и засоряли реки. Но Вычегда тоже была планетой на отшибе, и с проверками сюда приезжали редко. Работа была не сложной, и Бобби нравилось. Через полтора года он смог поменять казенный экзоскелет на новый «Митсубиши», что позволило ему передвигаться почти как нормальному человеку.

Но однажды у лесозаготовки Вычегды все-таки начались проблемы с Комитетом Экологического Контроля. Там узнали о практике мольного сплава, и Бобби пришлось искать новую работу. Ни на что не надеясь, он написал нескольким старым друзьям. Откликнулся Ченнинг.

Так Бобби и попал на астероид, где ему нравилось меньше, чем на Вычегде, но выбирать не приходилось. Жить в пещере, без неба над головой, без рассветов и закатов, дождя, ветра, снега: то, на что он почти не обращал внимания раньше, стало вдруг здорово не хватать. Но Бобби смирился, чему-чему, а этому жизнь его научила. И только иногда, когда вдруг накатывала тоска, он принимался бренчать на старом сигарбоксовом банджо, напевая под нос о том, как ветер путает волосы любимой, которой у Бобби никогда не было, или как ливень стучит по крыше, или об утренней росе, по которой так приятно пройти босыми ногами, что тоже было неправдой, поскольку и ног у Бобби не было. Правда, он копил деньги на дорогостоящую операцию, в ходе которой ему заменят часть позвоночника, перешьют нервную систему, и наростят самые настоящие ноги. Платили на «СФР» неплохо, но и стоила операция не мало.

Вот и сегодня, закончив смену и затарившись в лавке Анвара пивом, Бобби вернулся к себе в конуру и взялся за банджо.

– Я помню, – мычал он под нос, – помню открытую банку пива, голос в соседней квартире, и запах дождей, испарявшихся с камня, и порох, отстрелянный в тире. Глаза цвета осени, смех цвета августа, шёпот подслушанный. Ты у моих дверей… Скоро снова начнётся дождь, не тяни, заходи скорей…

В дверь постучали.

– Открыто, – крикнул Бобби. Приходя домой, он снимал экзоскелет, и, чтобы не ползать к двери в инвалидном кресле, никогда ее не запирал.

Дверь приоткрылась, и в комнату заглянуло густо усыпанное веснушками лицо Ченнинга.

– Бобби, не занят?

– Нет, бро. Хочешь пива?

Несмотря на то, что Ченнинг тоже был с Елены, его врожденный порок не бросался в глаза: ослабленный позвоночник, хрупкие кости. На астероиде с пониженной силой тяготения это не имело значения.

– Как дела, бро?

– Да так, – Ченнинг уселся в продавленное кресло и открыл себе пива, – слегка вляпался. Малик на меня наорал.

– Может, он просто говорил? С ним иногда не поймёшь.

– Не, в этот раз точно орал.

– Хреново…

Бобби снова взял банджо и начал мычать под нос. Так они и просидели какое-то время.

– Ты скучаешь по дому? – спросил Ченнинг, ставя пустую бутылку под стол.

– Как тебе сказать, бро… я любви к нему не испытываю, – пожал плечами Бобби. – Но вообще-то – да, иногда скучаю.

Ченнинг достал из упаковки по бутылке себе и Бобби, отнёс пустой пластиковый бокс в утилизатор и вернулся.

– Там было хорошо, – сказал Ченнинг. – Я имею в виду, если не считать всей этой ерунды с мутациями. Небо синее. Воздух… самый вкусный в мире.

– Там мы были детьми, – кивнул Бобби, – детям везде хорошо.

– Кстати, ты никогда не думал выложить свои песни в сеть?

– Не-а, зачем? Кому они там нужны, бро?

– Кения выложила, и теперь суперзвезда. Зарабатывает миллионы, гастролирует, приняла доимизм…

– Чего приняла?

– Доимизм. Религия такая. Чистота помыслов и тела. Насчёт помыслов не знаю, но едят они странные вещи. И ещё им запрещено касаться других людей. Харам.

– Да ладно? – Бобби привстал на локтях. – А как они трахаются?

– Не знаю. Наверное, никак. Но суть не в этом. Мне нравятся твои песни. Попробуй, мало ли.

5. Марк, Лёша

«Плохи те провода, на которых не висели школьные кеды».

Так говорил отец Марка. Но Марк его не понимал. На Белом Ките проводов не было. Там, по большому счету, вообще ничего не было, за исключением двух десятков метеостанций, посёлка без названия и школы-интерната имени Шарля де Костера. В школе учились дети тех, кто работал на метеостанциях и в посёлке без названия. Звучит так себе, но поскольку все барахло принадлежало «Юниверсум Инк.», это так себе было высокотехнологичным. Марк не видел проводов над головой. Ни разу за все детство.

Зато он видел звезды, и они ему нравились. Когда Марку исполнилось 16, он написал в сочинении: «Однажды я заброшу свои школьные кеды на самые дальние звёзды». А двумя годами позже так и сделал. Поступил в лётную академию.

– Как это, посёлок без названия? – переспросил Лёша, который всегда слегка притормаживал.

– Там был всего один посёлок. На хрен ему название?

Шли вторые сутки их вахты. Огромный, угловатый корабль-камикадзе с неожиданной маркировкой «USS Айова» постепенно зарастал углеводородной сетью, которую плели вокруг него мелкие дроны. Другие мелкие дроны пытались подключиться к системе корабля. А третьи сканировали «Айову» на предмет всего того недоброго дерьма, которым обычно бывают набиты военные корабли. Ну, а вахтенные за всем этим приглядывали, пытаясь не сойти с ума от скуки.

– У всего есть название, – не унимался Леша – А так получается, ты жил в… нигде?

– Ну, нет, старик. Названия нужны для того, чтобы две одинаковые штуки отличать друг от друга. Типа, левая рука и правая рука. Или Серж Амиш и Серж Гордон. А посёлок был один. Я жил в единственном посёлке на Белом Ките. Ясно?

Леша помолчал, обдумывая. Мимо лобового иллюминатора медленно проплыл пластиковый стаканчик от кофемашины. Марк лениво смахнул его за спину, потом оглянулся. В задней части прыгуна плавало немало барахла: стаканчики, боксы от сух-пайков, провода, коробки… Мусорный рой.

– Надо бы убраться в этом гадюшнике. Командор увидит, оторвет нам головы по самые ноги.

– Серж Амиш – мудак, – вынырнул из размышлений, Леша. – Вот что его отличает от мастера-командора Сержа Гордона.

– Да, но если я просто скажу: «Сегодня я видел Сержа», – ты же не поймёшь, кого я имею в виду, мастера-командора или мудака. Следи за дронами, я тут немного…

Марк отстегнулся от кресла, перелетел через спинку и достав из утопленного настенного бокса мусорный пакет, принялся загонять в него мусор.

– А я вырос на Тусоне. В городе Корнелл, – сказал Леша. – Это в солнечной системе Омаха.

– Ты рассказывал.

– Её должен был взорвать один из этих сайгонских смертников.

Марк осмотрелся. Большую часть мусора он собрал, остальное уже не так бросалась в глаза. Которые, к слову, слипались. Ему пора было отправляться на боковую.

– Да, старичок, об этом ты мне тоже рассказывал, – сказал Марк, утрамбовывая пакет в утилизатор. – Вот только это ни хрена не сайгонский смертник. Этот железный чувак – наш. Вот видишь, в чем суть названий?

– Нет, не вижу. Какая разница, как называется корабль-камикадзе, если это корабль-камикадзе?

Марк завис между полом и потолком. Иногда Леша и, правда притормаживал, и когда-то, в летной академии, Марка это здорово доставало. Со временем он к этому привык. Тем более, что выполняя обязанности пилота, Леша вдруг становился быстрым, точным и никогда не подводил. А потом Марк начал замечать, что порой, побуксовав в своих странных неторопливых размышлениях, Леша выдавал на гора такие крутые сентенции, что из них можно было составлять философские цитатники.

– Но я и, правда, никогда не слышал о наших смертниках, – кивнул Леша. – Только о сайгонских.

– О них никто не слышал, старичок… Ладно, пойду я спать.

Марк снова выглянул в иллюминатор. С тех пор, как смертник выжег мозги их межпланетнику боевым вирусом, он похоже снова уснул. Кстати, межпланетник назывался «Ливерпуль». В экспедиции было восемь кораблей этого класса, как две капли воды похожих друг на друга. Поэтому им нужны были названия. Но эта штука, там, в космосе… Она ни на что не была похожа. Сигнатура смертника, но выглядит иначе. Этой заразы вообще не должно было существовать на этом свете. Но вот она, кружит в пустоте…

– Некоторые кеды не стоит забрасывать на провода, – невесело усмехнулся Марк.

– Кеды? – не понял Леша.

– Не парься. Все, я на боковую. Смотри тут в оба.

– Спокойной ночи.

6. Нина, Давид

Нина проснулась засветло. Оба солнца были скрыты сглаженным горизонтом, там, где «Юниверс Инк.» успела нарастить на стальной каркас корабля слои грунта. Нина чувствовала себя прекрасно. Вся апатия вчерашнего дня испарилась, словно и не было. Она постояла у окна, провожая остатки сна, и пытаясь вспомнить, было ли на предполетных лекциях что-нибудь о созвездиях Иво. Им дали имена? Конечно дали… но Нина ничего об этом не помнила. Наверное, лекторы в период трехдневной подготовки это упустили, поскольку ориентироваться на искусственной планете было проще, чем на естественной.

Нина выполнила полный утренний комплекс упражнений, выпила свой коктейль и вышла из гостиницы на час раньше обычного. Нужно было наверстывать вчерашнее безделье.

Две авиетки на гостиничной площади, почувствовав приближение ее консоли, мгновенно вынырнули из спящего режима: низко, едва слышно загудели, приподнявшись над мостовой.

– Пошли парни, – кивнула им Нина, – сегодня придётся повозиться.

До расселения Иво в одном из старых авиангаров располагалось нечто вроде барахолки, где местные хабарщики и технофетишисты торговали различным механическим и цифровым стафом. Нина ненавидела такие места. Ненавидела профессионально. Их приходилось обыскивать сантиметр за сантиметром, потому что нелегальная врезка могла оказаться где угодно, а самих этих врезок могло быть до сотни. И каждая вторая снабжена какой-нибудь приблудной от удаленного прерывания и для маскировки под регулярные сетевые алгоритмы. Причём на сотню приблуд обязательно найдётся пара с хитрым подвыподвертом, нестандартным кодом, а то и вовсе с системой физического самоуничтожения. Естественно, софт не сертифицированный, и найти F.A.Q. по деинсталляции либо проблематично, либо вообще невозможно. Так что эту часть «колыбельной» придётся «петь» в прямом смысле на ощупь. Конечно, большую часть грязной работы по поиску и обнаружению врезок выполнят дроны, благо, Нина в этот раз не экономила и закупилась новой упаковкой «Тодзоси». Сорок четыре дрона размером с фалангу большого пальца. Должно хватить. Но и ей тоже придётся запачкать руки, и повезёт, если только руки.

Это было странно, идти по пустой планете. Тишина особого рода, гулкая, стерильная. Если прислушаться, можно услышать, как гудят коммуникации под мостовой. Ребята Давида снизили энергонагрузку, горел каждый третий фонарь и яркие прожектора на подошве верхнего уровня. В общем, достаточно светло, но немного жутковато. Никто же не собирался работать ночами. Ничего, скоро взойдёт Синдзюку, и можно будет не думать о всякой мистической ерунде.

Едва Нина подумала об этом, как откуда-то со стороны станции фуникулера донёсся пугающий звук. Словно железо протащили по камню. А потом, сразу – с другой стороны – шаги.

Нина замерла, чувствуя, как сердце заходится в груди.

– Кто там?

– Это я, – Давид вышел в освещённый фонарём сектор. – Увидел, что ты вышла, решил присоединиться.

– Ладно. А что тогда там? – Нина кивнула на станцию. И словно в ответ раздался тот же самый звук – металл о камень.

– Знаешь, – секунду спустя сказал Давид, – я это уже видел. В каком-то дешёвом хорроре. Нам не надо туда идти. Это всегда плохо кончается.

Они переглянулись и, не сговариваясь, пошли на источник шума.

7. Томми

Томми был стар. Он давно вышел в тираж, не давал концертов, не создавал музыку. Ему все это осточертело. Он кормился с продаж своих древних альбомов и не совался в города. На хрен города, думал Томми. Он и так посвятил им слишком много времени. Весь этот городской нойз, который восхищал его в юности, теперь сидел у него в печенках. Последний альбом Томми был основан не на индустриальном шуме. Он потратил год жизни, облетел 12 планет и выдал 12 треков на базе естественных звуков вселенной, почти без человеческого вмешательства: шум дождя на Дижоне, крики огромных синих китов с Иеманджи, шорох пустыни Бахрейна, рев вулканов на Каракасе, и так далее, и тому подобное. А эти мудаки альбом не поняли. Ведущие музыкальные таблоиды присвоили ему низшие оценки, проклятый Classic Rock включил в список произведений, которые стоит избегать, а продажи провалились по всей галактике. Ну и на хрен вас всех, думал Томми.

Впрочем, ему и самому альбом не нравился. Что-то отвалилось от него с возрастом, что-то очень важное. А без этого его музыка была пустой.

Томми выкупил старую халупу Тома Ханта[4] на Бахрейне и решил положить на всю эту слишком громкую вселенную. Хватит с него звуков, он мечтал о тишине. Прошло больше года с тех пор, как он не прикасался ни к гитаре, ни к семплеру. На хрен гитару и на хрен семплер, думал Томми. Он и музыки-то почти не слушал. Так, изредка, в особом настроении, когда врубал что-нибудь из тех славных деньков, когда он, только что выпустив первый альбом, вернулся на Иво и тусил там со стариной Алексом, Малышом Хесусом, пацанами и девчонками из «Площадь Тяньаньмэнь», «Утони в джакузи», «Фак-о-фак», короче, всеми теми, кого позже назовут «панк-ревайвл», хотя ни одна задница не играла в баре «Хилли» собственно панк. На хрен «панк-ревайвл», думал Томми, когда врубал ту музыку и, мучаясь артритом, перебирался на крыльцо с бутылкой бурбона. Томми салютовал кенотафу[5] Ханта и который раз напоминал себе прикупить дробовик. Том Хант любил раздербанить тишину Бахрейна парой залпов из шот-гана. Пожалуй, этот звук Томми мог бы выдержать. В конце концов, не зря же предки назвали его в честь старого выпивохи-гонзы.

Под могильным камнем не было могилы. Потому и кенотаф. Прахом старины Ханта выстрелили из огромной пушки прямо в жёлтые небеса планеты-пустыни. Так он завещал.[6] Хоронить было нечего. Но его жена, Абигейл[7], настоялась на том, чтобы установить гранитную плиту с именем, датами и цитатой: «Мой гнев будет жить вечно. И любовь. И вера в правду. Утритесь. А сам я для этого уже не нужен». Это из романа «Ужас и презрение на Тау-Хренососов», единственной книги Ханта, которую пусть дерьмово, но экранизировали.

Позже на могильном камне появился треугольник со звёздами и галактическими координатами в вершинах. Это сделал Томми с разрешения потомков Ханта. Три звезды обозначали места упокоения Ревущего Медведя, Молчащей Совы и Бегущего Кролика[8], – трёх отчаянных засранцев, которые заставили реветь ревущую эпоху типпи и недотёп.

Томми хотел провести здесь остаток своих дней. А он чувствовал, что их остаётся немного. Он желал сидеть в кресле-качалке, слушать вышедшую в тираж музыку и посылать на хрен весь остальной мир.

Но так уж вышло, что однажды он случайно ткнул своим скрюченным артритом пальцем не на ту иконку, и консоль выдала ему трек этого мелкого ублюдка с планеты Элеганс – Элвиса Муна. И вместо того, чтобы вырубить песню, Томми дослушал её до конца, бормоча под нос, как некогда старина Алекс Тетерски: «В этом что-то есть… в этом определённо что-то есть».

С тех пор Томми понял, что с покоем придётся распрощаться. Он выяснил, что в рождественские праздники Мун будет играть в брюхе астероида «СФР» на разогреве у пустышки Кении. И начал собирать чемоданы. На хрен Кению, думал Томми, о ней забудут через год, максимум, через два. Но этот мелкий Элвис… в нем что-то есть. Надо только помочь ему. Самую малость. И Томми вернёт долг тем парням из прошлого, которые когда-то вытащили прыщавого уличного музыканта на сцену.

На хрен Томми, думал Томми, ты, старая консервная банка! Вали с Бахрейна и постарайся сделать так, чтобы этот скучный мир снова звучал. Иначе грош тебе цена, ты, ходячий геморрой с морщинистыми яйцами.

И да, кстати, на хрен геморрой.

8. Фиби, Ченнинг

– Вот же сукин сын, – Фиби нервно курила на пожарной лестнице под табличкой «Курить запрещено», – Малик взбесится! Он сто раз пытался связаться с агентами Томми и притащить на «СФР». Хрен там! И вот он летит сюда без всякого приглашения, как обычный турист!

– Разве Томми не играл на «СФР»?

– Играл. Тысячу лет назад. Он нужен был Малику не как музыкант, в этом плане Томми давно сдулся. Он нужен был для привлечения рекламодателей. И вот – летит собственной персоной.

– А что в этом плохого? – спросил Ченнинг, уворачиваясь от струи дыма.

– Все плохо! – Фиби метнула сигарету в лестничный пролёт и зацокала своими каблучищами в коридор.

Через прозрачную перегородку из плексиэтилена был виден кабинет Малика. Грозный грузный босс «СФР» расплылся в своём необъятном кресле словно холенная, но старая медуза и исподлобья сверлил маленькими глазками окружающее пространство. За его покатой головой, плавно переходящей непосредственно в плечи астероидная защита гасила инерцию мелкого космического мусора. В целом, смотрелось, как дешёвый доморощенный клип каких-нибудь клэшпостпанков, с этими их вечными пародиями на офисную тоску. Вот только Малик не был пародией, он был самым натуральным офисным тираном с кучей денег в кармане.

Фиби резко изменила траекторию и скрылась от грозного ока за стойкой со стационарными консолями. Перемещаясь давно отработанным маршрутом, ни разу не попав в поле зрения Малика, она выскочила на обзорную палубу. Ченнинг чувствовал себя газовым шлейфом в хвосте камеры.

– Такие люди, как Томми могут сколько угодно заявляться туристами, но всегда остаются VIP-персонами. Не дай бог им не угодить! Любой маломальский скандал обсасывается таблоидами, как арахисовый леденец. В прошлый раз мы еле выкрутились, когда барабанщик «Синего Будды» попытался двинуть кони от овердоза прямо перед выходом на сцену. Малик тогда поменял половину топов, про мелочь вообще молчу…

Фиби стояла, облокотившись о перила, за которыми попирала пустоту солнечная система Ковентри: одна звезда, одна планета и пояс астероидов.

Астероид «СФР» болтался в той области пояса, которая была обращена к звезде Ковентри. Слишком далеко, чтобы согреваться звёздным теплом, но достаточно близко, чтобы жить за счёт солнечной энергии. 90 % поверхности астероида были упакованы в черный пластик фотоэлектрических модулей – панелей, отслеживающих положение солнца и перехватывающих его энергию. Целый этаж астероида был забит солнечными батареями и шкафами инверторов, выкрашенных в предупреждающие черно-желтые полосы. Там располагалось сердце «СФР».

– Ладно, – вздохнула Фиби. – что у нас с люксами?

Ченнинг суетливо полез в свою консоль. Потому что вообще-то распределение номеров не входило в его прямые обязанности, но, конечно, заявлять это топ-менеджеру не стоило. Даже если время от времени ты спишь с этим топ-менеджером. Фиби нетерпеливо барабанила пальцами по прекрасно-выполненному бедру, которое стоило примерно столько же, сколько половина жизни Ченнинга. Два бедра топ-менеджера – вот и вся стоимость его жизни.

– Эм… Все забронировано.

– А президентские?

– В одном размещаем Кению…

– Сучка едва вылезла в топы чартов, а уже живёт в президентском номере. Ты хоть раз жил в президентском люксе?

– Я? Нет, конечно.

– И я нет. А второй?

– А второй держим пустым. На тот случай, если откликнется Мэриот Голди.

Фиби закатил глаза.

– Голди, мать её, Мэриот… Знаешь что? До Рождества осталось меньше месяца, а она не соблаговолила набрать своими холеными пальчиками: «Да, мисс Фиби, с удовольствием буду». Так что, в задницу Мэриот Голди. Выясни, что любит Томми и забей этим дерьмом весь президентский номер. Кстати, ты нашёл пророщенную пшеницу?

– Да.

– Ну, хоть одной проблемой меньше. Только ради Бога, не выбивайся из бюджета. Малика судороги бьют за каждый лишний цент.

Давным-давно, ещё до эвакуации с Елены, Ченнинг прочитал книгу Хесуса Муньоса «Пять весёлых лет в баре Хилли». И у него появилась мечта. Неопределённая, не сформулированная, и потому – настоящая. Позже у Тома Ханта он прочитал выражение «быть частью общности, позволяющей оставаться частностью». И это было максимальное приближение к тому, чтобы из абстракции мечта Ченнинга превратилась в нечто, напоминающее цель. Быть частью большой силы, но оставаться самим собой, вот что это значило. Поэтому он поступил на факультет музыкального масс-медиа университета Бета-Массачусетс. Конечно, в глубине души он мечтал стоять на сцене с гитарой, быть рок-звездой… но тот медведь, который ещё в детстве оттоптался на его ушах, а так же странная, патологическая несостыковка с любым музыкальным инструментом делали это невозможным. Но и Алекс Тетерски не играл на музыкальных инструментах и не пел. Он всего лишь купил бар, который стал центром «общности, позволяющей оставаться частностью».

Увы, в жизни все не так радужно. Закончив университет, он оказался на «СФР», где частность считалась чем-то вроде отклонения.

И вот, сам Томми, герой панк-ревайвл из того самого бара «Хилли» летел к ним на астероид. Собственной персоной. А Ченнинг, много лет мечтавший об этой встрече, шёл по увешанному пошлыми зеркалами в стиле ар-деко коридору и был не совсем уверен, что, будучи тем, кем стал, имеет право на встречу с одним из героев той книги. Короче говоря, он так и не открыл второй бар «Хилли» и не стал вторым Алексом Тетерски.

9. Томми

Пассажирский лайнер «Бюрократ» был огромный, как одна из этих лун Бахрейна, названия которых Томми никак не мог запомнить. И такой же круглый. Натуральная «Звезда смерти», только без пушек и с милыми стюардессами вместо имперских штурмовиков. Томми выкупил трёхместную каюту, потчуя свою и без того раздутую социофобию. Можно было взять люкс, но там постоянно трутся либо сами папарацци, либо их мелкие дроны, в надежде на жаренные кадры из мира селебрити. А Томми не горел желанием привлекать к себе внимание. Он хотел завалиться в каюту с книжкой и добить, наконец, «Убить пересмешника» Харпер Ли, роман, который всем нравился, и кайфа от которого Томми никак не мог понять. На хрен папарацци, подумал Томми, пока женоподобный стюард на стойке просвечивал его рюкзак.

– Багаж? – Хлопая искусственно удлинёнными ресницами поинтересовался стюард, равнодушно просмотрев посадочные данные с консоли Томми. Ему было лет 25, и он понятия не имел, кто такой Томми.

– Нет, только ручная кладь.

– Благодарим Вас за выбор нашей компании. Проходите, пожалуйста.

На хрен ваши благодарности, подумал Томми.

«А может, дело в другом? – назойливо сверлил висок внутренний засранец, который отличался от старика только тем, что физически не способен был постареть. – Может все эти байки про социофобию – всего лишь отмазка, а на самом деле ты просто вышел из той обоймы, которая способна поставлять жареные кадры папарацци? Ведь даже если тебя застукают зарывшимся мордой между стройных ног стюардессы, это будет выглядеть скорее жалко, нежели развратно».

На хрен тебя, думал Томми. Понял? На хрен тебя.

Он нацепил на нос это новое изобретение – монокль «Макинтош». Стены коридора тотчас расцветились приветственными слоганами, рекламой и навигационными стрелками, указывающими путь к его каюте. Томми поправил рюкзак и двинулся по стрелкам.

Этот корабль способен был перевезти треть густонаселенной планеты за раз. Неужели такие «Титаники» окупаются? Томми махнул ладонью перед стеной, вызывая окно «О компании». Судя по тому, что в корпоративном флоте «Уивер Логистик» насчитывалось девять кораблей того же типа, что и «Бюрократ», они вполне себя окупали. Какой же прорве людей не сидится на месте, покачал головой Томми. Впрочем, сам-то он чем лучше? Сорвался хрен знает зачем, хрен знает куда…

Стрелки вывели его к лифту. «Мистер Эрлингтон, ваше этаж – 6», – тут же высветилась надпись на стене. И, видимо исходя из того, что все пассажиры «Бюрократа» – исключительные дегенераты, кнопка «6» на панели тоже была подсвечена. Эрлингтон… давненько он не вспоминал свою фамилию. Со времён славных деньков на Иво он был просто Томми. Так что, на хрен мистера Эрлингтона!

Лифт был выполнен в приторном стиле ар-деко, – последний писк моды. Тусклая бронза и прозрачный цветной пластик под церковный витраж. Все вместе складывалось в картину, изображающую обнаженную деву в облаке мелких шестерёнок. Вообще-то, клево, не ширпотреб, не дешёвка. Правда, шестерёнки находились в постоянном движении, и скоро у Томми начало рябить в глазах. К тому же, в лифте играл гэтсби-боп, от которого у Томми вибрировали пломбы в зубах. Музыка для идиотов, коими бесспорно является две трети человечества, раз уж это стало популярным.

А вот каюта оказалась отличной. Никаких излишеств, просто четыре стены, обхватывающие скромный пятачок 2,5 на 3 метра. На одной стене – две откидные койки, на второй – одна, на третьей – откидной столик и прямоугольник иллюминатора, сейчас закрытый внешней огнеупорной пластиной. Томи жестом убавил яркость стен, снял монокль и, бросив рюкзак на одну из коек, растянулся на другой. Ноги ныли, голова гудела, сердце неравномерно колотило в ребра. Вот она, старость, подумал Томми, но тут же упрямо добавил: на хрен старость. Впрочем, кому он врал? В каюте, кроме него, никого больше не было.

Томми даже задремал на какое-то время, но его почти сразу разбудили.

– Внимание, – нежно проворковал голос с потолка, – до старта остаётся одна минута. Если вы хотите слышать обратный отсчёт…

– На хрен обратный отсчёт, – сказал Томми.

– Счастливого пути, – ответил потолок.

Томми повозился на койке, устраиваясь удобнее. Компенсация тяги снимет часть стартового давления, но не полностью. Койка едва заметно завибрировала, меняя рельеф под положение Томми. Сейчас бы закурить, но датчики дыма тут же поднимут тревогу, ещё старт отложат чего доброго.

Томми закрыл глаза и усмехнулся. Он бросил курить 15 лет назад.

10. Нина, Давид, Дезертир

Дезертиры разносили бар «Под Барабаном». Методично, неспешна, целеустремлённо. Обломки крыши и двух стен были аккуратно сложены штабелями на тротуаре. А стальные кулаки и подошвы продолжали взламывать строительный пластик.

– Заметь, – прошептал Давид, – все обломки ровно такого размера, чтобы поместились в утилизатор.

– Как думаешь, зачем они это делают?

Давид и Нина прятались за странной угловатой скульптурой на площади перед баром. Только что выглянувшее солнце перекрасило весь мир так и не состоявшейся искусственной планеты в апельсиновые тона. Ржавые торсы грузчиков плавали в апельсиновом море света, превращая некогда популярный бар на бойком месте в груду готового к утилизации мусора.

– Может быть, это какие-то остаточные алгоритмы? – задумчиво пробормотал Давид. – Быть полезными людям до конца, что-то вроде этого. Увидели, что мы демонтируем Иво и решили, что обязаны помочь?

– Бедненькие, – прошептала Нина, – может, подарить им носок?

– Что подарить? – не понял Давид.

– Носок. Помнишь: «Хозяин подарил Тоби носок! Тоби может быть свободен!»

– Нет. Это из какого-то фильма?

– Забей.

Большинство Дезертиров были в плохом состоянии. Коррозия изъела их корпуса, у некоторых в броне зияли дыры с кулак, у каждого второго отсутствовали руки или ноги. В апельсиновом свете Синдзюку стояла столбом строительно-ржавая пыль.

– Надо предупредить пацанов из охраны, – прошептал Давид. – Вдруг этим оловянным солдатикам не понравится то, что мы уничтожаем их дом, и они решат защищать его. Я бы не хотел сойтись с ними в рукопашном махаче.

– Почему-то я так не думаю, – покачала головой Нина.

– Я не думал, что Купера изберут на второй срок, но меня никто не спрашивал, – Давид торопливо активировал на консоли контакт службы безопасности. – Привет, парни. Вам кое-что следует увидеть.

Нина и сама толков не знала, что ею движет. Но она медленно, держа руки на виду, вышла из-за скульптуры.

– Ты куда?! – рявкнул громким шёпотом Давид.

– Они пятьдесят лет жили бок о бок с людьми, – прошептала Нина, – и не было ни одного столкновения.

– Эти люди не рушили их корабль!

– Еще как рушили. Тут кучу всего демонтировали. А потом решили заживо похоронить под слоем грунта.

Нина подняла руки над головой и двинулась к бару. Дезертиры никак не отреагировали на её появление. Давид чертыхнулся и в несколько быстрых шагов догнал её.

– Если нас распылят на атомы, я тебе этого никогда не прощу, – проворчал он сквозь зубы.

Они подошли на расстояние в несколько шагов и остановились.

– Эй, – неуверенно сказал Давид, – мы пришли с миром. Эм… Джентльмены?

Дезертиры не реагировали. Они размеренно лупили пол бара и мостовую вокруг него своими стальными подошвами. За исключением нескольких киборгов, у которых не было ног. Эти лупили кулаками.

– По-моему, они нас не слышат… – сказала Нина.

– Они вас слышат, – ответил ей голос, в котором скрипучего металла было чуть больше, чем нормальных человеческих обертонов, – но большинство просто не имеет физической возможности ответить.

Из бара, приволакивая одну ногу, вышел высокий киборг с почти стершимся номером на груди.

– Речевые ассемблеры были интегрированы в человеческую плоть, а она давно истлела, – сказал Дезертир.

– Здравствуйте, – сказала Нина, – извините, если помешали…

– О, нет, вы нам не помешали, миссис Яковлева, хотя и доставили небольшие проблемы, отключив систему вентиляции на седьмом уровне. Мы планировали задействовать её для вывоза мусора.

– Вы знаете моё имя?

Дезертир сделал странное движение, по видимому, аналог пожатия плечами. Но его корпус то ли не был на это рассчитан изначально, то ли проржавел слишком сильно.

– Давайте прогуляемся, – предложил киборг. – Здесь шумно. Для вас…

Нина неуверенно посмотрела на Давида. Давид сглотнул и молча пошёл за ковыляющим киборгом.

Дезертир был выше двух метров ростом, его корпус имел прямоугольное сечение в груди, но к пояснице плавно переходил в конус. Торс был покрыт небольшими пластинами размером с зажигалку «Зиппо» – видимо, контейнеры для динамической защиты, так же, разумеется, уже истлевшей. Ноги напоминали пародию на анатомическую иллюстрацию, где вместо мышц использованы ржавые трубы самого разного сечения. Несколько труб на левой ноге раскрошились от ветхости, время от времени там что-то беззвучно искрило.

Интересно, подумала Нина, если в работе киборга была задействована часть мозга человека, получал ли он контузию при срабатывании динамической защиты?

Дезертир доковылял до лавок на другой стороне площади и жестом предложил Нине и Давиду присесть. Отсюда открывался потрясающий вид на площадь и край платформы, которая словно обрывалась в рассвет. И странно, но неожиданно красиво, лишенная естественной симметрии, плыла в этом золотом мареве скульптура. «Край мира, – подумала Нина, – в самом прямом смысле слова».

– Сам я, с вашего разрешения, останусь стоять, – сказал киборг. – Мой корпус плохо годится для… хм… сгибания.

– Так, откуда вы знаете Нину? – спросил Давид, усаживаясь. Он явно старался вести себя увереннее, чем был.

– Мы знаем не только миссис Яковлеву, мистер Бор. Как только вы высадились на Иводзиме, мы подключились к вашей базе данных.

Давид удивленно посмотрел на Нину.

– Фаерволл даже не пискнул, – сказал он едва слышно.

– Разумеется, – скрежещуще кивнул киборг, – ведь мы, фактически, материализованный боевой вирус. Нас создали так, чтобы проникать незамеченными через системы информационной блокады.

– Да, но… много лет назад. С тех пор защитные системы стали куда мощнее.

– Верно. Но и мы не сидели, сложа руки. Живя бок о бок с людьми, мы постоянно обучались. Эвристическая система обучения – составляющая нашей общей нейросети. Это происходило само собой.

Авиетки Нины плавно покачивались у ног Дезертира, каждая размером с футбольный мяч. Они автоматически сканировали его нейросвязи, но, судя по обескураживающе-фиолетовому цвету диодов, у них ничего не получалось.

– Эй! – топнула на них Нина, и авиетки испуганно упорхнули на метр в сторону, зависнув в ожидании новых команд.

– Ничего страшного, – сказал Дезертир, – мне они не мешают, а просканировать все равно не смогут.

– Я забочусь о них, – объяснила Нина. – Их интеллект не особенно ладит с парадоксами. Вы – механизм, который должен обладать нейросхемой, но они не могут её нащупать. Боюсь, как бы у ребят мозги не вскипели. Вы же не обижаетесь на… механизм?

– Нет, это правда.

– Хорошо, а то… этика общения с Дезертирами – не моя специализация. Так, хм… зачем вы ломаете бар?

Дезертир стремительно развернул верхнюю половину корпуса к бару. Ноги остались в прежнем положении, и, почему-то, Нине это было неприятно.

– Мы ломаем не бар, а внешнюю часть платформы, – объяснил Дезертир.

– Зачем?

– Под ней в этом месте располагается запасной комплекс управления двигателями корабля.

Теперь уже Нина испуганно посмотрела на Давида. Тот растерянно переводил глаза с работающих Дезертиров на жутко-вывернутого киборга перед ними. И как-то странно шевелил губами, словно высчитывал что-то.

– Но двигатели Иводзимы давно демонтированы, – осторожно сказала Нина.

– Не все, – Дезертир развернул корпус в нормальное положение. – Я это точно знаю, поскольку когда-то Иво принадлежала мне. И я лично давал указания по демонтажу оборудования.

– Простите, а вы… кто? – спросила Нина.

Киборг ответил не сразу и металла в его голосе, как показалось Нине, на этот раз убавилось.

– Боюсь, что этот сектор памяти сейчас отключен, – наконец, ответил Дезертир, – или поврежден. Но я точно знаю, что когда-то владел этим кораблем. И ещё большой компанией. Очень большой.

– Какой компанией?

– Этот сектор памяти в порядке! – радостно, почти по-человечески воскликнул киборг. – Она называлась «Юниверсум Инк.».

Давид вскочил.

– Вам нужны не просто двигатели! – почти закричал он. – Вам нужны двигатели-разделения! Вы решили совершить межзвёздный скачек!

– Вы смогли восстановить в уме старую схему корабля, – довольно отметил Дезертир. – Великолепная память. Для человека. Но, если быть точными, мы собираемся совершить два межзвездных скачка. Мы обязаны выполнить то, для чего предназначены.

– Вы… – Нина почувствовала, как у неё пересохло горло. – Но вас создали для взрыва звезд.

– Это эвфемизм, мы не можем взрывать звезды. Мы вызываем катаклизмы, способные уничтожить все живое в избранной солнечной системе. Но это – всего лишь часть нашего плана.

Киборг снова развернулся корпусом, на этот раз в сторону восходящего солнца.

– В последнее дни мне сложно учитывать расход времени, видимо, ещё один повреждённый сектор. Но, думаю, сейчас около девяти часов утра. У вас остаётся три часа на то, чтобы покинуть Иво. Прежде, чем мы запустим двигатели.

Давид оббежал киборга и загородил ему вид. Он странно дышал, странно жестикулировал, странно говорил. «Да он же смертельно напуган», – подумала Нина, но сама ничего не чувствовала. Только какую-то неясную, тревожную пустоту под рёбрами. Словно ей удалили сердце.

– Послушайте, – закричал Давид. – Мы не позволим вам этого сделать! Вы проклятый рудимент прошлого! Вы не смеете вмешиваться в нашу жизнь! Сюда уже…

– Нет, ваша служба безопасности не успеет, – прервал его тираду киборг. – Мы взломали информационный маршрутизатор, и служба безопасности компании «Алфабет Констракт» не получила вашего сообщения. Если быть точным, мы перекрыли всю вашу внешнюю связь. Простите. В противном случае вы могли нам помешать.

11. Марк, Леша

«Айова» очнулся на втором часу вахты Марка. Стремительно. В несколько минут. Визуально ничего не изменилось, но все приборы «Ливерпуля» буквально взвыли, пытаясь сопротивляться внешнему вторжению. И не в силах его сдержать. А в это время, кружащие вокруг чёрной махины дроны один за другим перестали подавать признаки жизни и мертвыми кусками пластика повисли в пустоте, сорвавшись с маршрутных сеток.

– Что… Что это? Что происходит? – сонно хлопал глазами Леша. Он полусидел на койке, опираясь на локти и испуганно озирался. Два часа сна не способствуют нормальной аналитике.

– Этот ублюдок парализовал нас! – рявкнул Марк, пытаясь перезапустить навигационную консоль.

– Нас? В смысле… «Ливерпуль»? Опять?

– Нет! Всю экспедицию, включая материнский корабль! Он взломал нас и… похоже, выкачивает информацию.

– Ка… какую информацию?

– Я не знаю. И ни хрена не могу сделать, чтобы узнать!

Леша соскочил с койки и рухнул на пол.

– Да, и он вырубил регулировку тяготения, – виновато заметил Марк, – забыл предупредить.

Леша встал и, роняя пластиковые стаканы из-под кофе, спотыкаясь обо все, обо что только можно было споткнуться, поскальзываясь на пластиковых обертках от питательных батончиков, перебрался на своё место и выглянул в иллюминатор. Но там, не считая беспорядочно кружащих дронов, все было по-прежнему. «Айова», чем-то отдалено напоминающий едва освещённое беспорядочное нагромождение китайских пагод, был неподвижен. В действительности же, невидимая глазу информационная паутина, пропитанная разрушительным кодом боевого вируса, именно в это мгновение оплетала их флот.

Леша инстинктивно натянул на глаза штурманские очки, чтобы считать сигнатуру кода. Но без навигационной консоли очки были бесполезны.

– Когда это началось? – спросил Леша.

– Минуты три назад.

– Он хакнул нас за три минуты?

– Да хрен там! Он хакнул нас за 19 секунд. Три минуты назад.

– Но как? Он же… старый! А у нас новейшая система безопасности. Как это, вообще, возможно?

– Слушай, – раздраженно огрызнулся Марк, – я знаю не больше твоего. Наверное… наверное, все это время он изучал нас и обучался. Не знаю. Но ублюдок хакнул нас за 19 секунд, как будто мы не экспедиция Дальней Разведки, а школьная база данных!

Леша подтянул рукав. Его персональная консоль темнела мертвым экраном, не реагируя на манипуляции, словно была чем-то вроде глянцевого напульсника, а не сложнейшей аппаратурой, над разработкой которой трудились лучшие умы человечества.

– Мы в жопе, бро, – мрачно констатировал Марк, глядя на собственную персоналку.

– Внимание всем кораблям, – ожил приёмник общей связи, и Марк с Лешей одновременно вздрогнули, – говорит «Ревущий медведь». Немедленно, по всей эскадре перейти на запасной алгоритм протоколов 12, он не взломан. Повторяю, он не взломан. Переключиться в ручном режиме, принудительно. Всем прыгунам вернуться на материнский корабль. Мы эвакуируемся. Это не учебная тревога. Повторяю, это не учебная тревога.

– Нет, вот теперь мы в жопе, – помотал головой Марк и сорвал защитные пломбы с навигационной панели.

12. Томми

Время меняет людей, меняет всегда, меняет неизбежно. На хрен время, конечно, но в определённом возрасте становится все сложнее идти против фактов. Томми изменился так, что давным-давно перестал себя узнавать, и жил с самим собою, как с едва знакомым соседом. Ещё один уставший от большого мира старпер на Бахрейне. Его это устраивало. Он как-то быстро освоился с тем, что парня в старых армейских говнодавах больше нет. Ну и на хрен его, правильно?

Но когда вместо привычной старой, замшелой музыки, которую давно не слушает никто, кроме старперов Бахрейна, он услышал этого Элвиса Муна, что-то изменилось. Не сильно. Как будто на допотопном музыкальном пульте из двухсот ползунков, кто-то опустил один до нуля, а другой, наоборот, задрал до упора. Все остальные остались в прежнем положении, и это почти не повлияло на общее звучание. Но, вообще-то, между нами говоря, как раз вот такие «почти» превращают более менее сносные треки в крутые хиты. Мелочь, заусеница на мизинце, которую не замечаешь, пока не заденешь, но уж если задел, то она начнёт напоминать о себе постоянно.

Причём, откровенно говоря, песни у парня были паршивыми. Текста, музыка, аранжировка – все можно было сделать круче. Но в том, как Мун подавал это… «В этом что-то есть», – в десятитысячный раз думал Томми. Найти бы парню чувака, умеющего сочинять классные песни, набрать толковых музыкантов, и можно лететь, менять мир.

Томми медленно сел на кровати, ожидая привычный укол боли в пояснице. Тот не заставил себя ждать. Радикулит, верный кореш. Когда все про тебя забудут, можешь быть уверен, эта скотина останется с тобой до конца. Как там пела Молли из «Фак-о-Фак»? Что-то типа: «Если я постарею и повстречаюсь со своим радикулитом, прострелите меня». Как-то так, но в рифму.

Молли умерла год назад, что-то с сердцем. Но она этого не поняла, альцгеймер милостиво спас её от реальности десятью годами ранее. Томми ездил на похороны и даже немного поплакал. Благо, на дождливом Дататомаке это было незаметно, и проклятые папарацци ничего не отхватили.

Томми когда-то спал с Молли. Многие когда-то спали с Молли.

У Томми ещё сохранились кое-какие связи. Десяток парней, пишущих песни, можно было подтянуть хоть сейчас. Но все они были безнадежными стариками, и даже так – безнадежно устаревшими стариками. Томми понимал, что их музыка катастрофически не соответствует времени, точно так же, как и его собственная. Нет, нужен был кто-то молодой, современный, и в тоже время прорубающий фишку рок-н-ролла. А где его взять, безнадежно устаревший Томми понятия не имел.

Томми выглянул в иллюминатор и увидел только тьму. «Бюрократ» месил двигателями разделения межзвездное пространство, фильтруя его двоичную структуру, и игнорируя все нули, цеплялся за единицы. Космос, это место, где все события одновременно произошли и не произошли. Единицы и нули бытия.

У Бахрейна две луны: Федра и Легба. Какой бы плохой не была погода, как бы ни хмурились небеса пустыни, Томми всегда ощущал их присутствие, хотя и не всегда помнил, как эти луны называются. Он знал, что они где-то там. А здесь – только пустота, в которой намертво вязли все эти «где-то там». Не любил этого Томми, всегда не любил. Глядя в ничто, и сам себя ощущаешь ничем. Стремное чувство.

Томми покачал головой, перебирая в уме старые контакты. Он думал о Муне так, словно тот уже согласился с ним работать. А ведь не исключено, что этот пацан понятия не имеет, кто такой Томми, или, что ещё хуже, воспринимает его как аппендикс прошлого, рудимент. Тогда ничего не выйдет. Вообще-то, нормальные люди сначала связываются по консольной сети, договариваются о встрече, обговаривают условия…

На хрен нормальных людей, подумал Томми, подключая свою консоль к сети корабля и выводя запись Элвиса Муна на аудиосистему каюты. Надо увидеть этого парня в деле, и если вся его подача, если эта его трудноформулируемая фишка, эта его долбанная заусеница – не набор стадийных трюков, а врождённый талант, – что ж, хрен с ним, Томми сделает свой ход.

13. Бобби, Джезва

Джезва страдала лёгкой формой синдрома Дауна и попала на «СФР» по той же программе, что и Бобби. Налоговые преференции при найме инвалидов. Они встретились в химчистке, куда Бобби приковылял, чтобы сдать свою униформу в стирку.

Синдром Дауна оставил на её лице едва заметный, но все же странно-очевидный отпечаток. Что-то с глазами, с мимикой, которая словно вообще отсутствовала. Но синдром не был единственной проблемой Джез. Она, как и Бобби, родилась с атрофированными нижними конечностями. Правда, экология в её случае была не виновата. Её предки плотно сидели на нейро-транках. Какие-то то ли хиппи, то ли типпи из религиозной коммуны на отшибе вселенной. Однако, сейчас Джезва прекрасно и даже грациозно ходила на своих двоих. Едва достигнув совершеннолетия и свалив в большой мир, она подала в суд на родителей и коммуну, выиграла дело, и те оплатили ей операцию. Вот только в случае с Бобби это вообще не канало. Его врождённый порок затрагивал не только нижние конечности, он прошёлся шальной очередью по всей нейросистеме. Так-то не скажешь, и он сам ничего такого не ощущал, но для того, чтобы обзавестись собственным ногами, ему необходимо было пересобрать позвоночник и перенастроить часть нервной системы. А это совсем другие деньги, бро.

– Привет, Джез.

– Привет, Бобби.

– Примешь мои шмотки?

– Да.

Общаться с Джезвой было не просто. Она не стремилась поддержать беседу, не понимала этой необходимости.

– Как дела, Джез?

– Хорошо.

Другой бы спросил: «А у тебя?» – но она просто дала прямой ответ на прямой вопрос, забрала шмотки Бобби и загрузила их в пластиковый контейнер.

– Отметь, пожалуйста, своей консолью.

Бобби послушно провёл своей консолью перед экраном считывающего устройства.

– Спасибо, – Джезва взяла контейнер и перенесла на стеллаж к десятку точно таких же. Потом вернулась и встала, глядя на Бобби. И ничего не говоря. Просто смотрела и ждала. Жуткое ощущение.

– Ну ладно, Джез, пойду я. Пока.

– Пока.

Бобби поковылял к выходу, стараясь не оглядываться. Но зная, что Джез так и смотрит ему в спину.

Что-то ему не нравилось, как скрипел шарнир в левой ноге экзоскелета. Или это сервопривод? Надо бы провести диагностику.

Но вместо этого, вернувшись домой, Бобби выбрался из экзоскелета, снял со стены свой банджо и завалился на кровать.

В узкий иллюминатор сочился тусклый свет местного солнца. Он был странный и неприятный: тускло-желтый с едва заметным красным оттенком. Бобби потянулся к жалюзи, но было слишком далеко. Любому другому надо было бы просто привстать с кровати. Но Бобби не мог.

Его комната изначально не предназначалась под жилье. Это была старая спасательная капсула. Но недавно, на другой стороне астероида поставили новые, а старые передали под жилые помещения для персонала. Запертые в теле огромной, летящей в космосе скалы, они вынуждены были крайне рачительно относиться к используемому пространству. Бобби это понимал и не возражал. Ему нравилась эта берлога. Просто он не мог дотянуться до проклятых жалюзи.

Настроение падало со скоростью метеора, вошедшего в атмосферу.

Вообще-то, Бобби был силён от природы, у него был стержень, и он умел говорить себе: «Утри нос и дерись!» Отец хорошо его воспитал. У Бобби, конечно, были в детстве проблемы с социализацией, как и у многих инвалидов, но он их преодолел. День изо дня, год от года он пытался жить нормальной жизнью.

Но, знаешь, бро, не всегда получалось. Трудно притворяться нормальным, когда половины тебя не существует. И иногда накатывало желание перестать сражаться, перестать стремиться к полноценности. Можно же просто залезть в один из этих благотворительных домов для инвалидов, жить на государственные или частные субсидии среди таких же, как он. Только это стремно, бро. Вроде как, совсем без надежды, вроде как, смириться.

Бобби взял несколько аккордов. Вот бы Ченнинг зашел, что ли. Они – кореша, зёмы, могут просто сидеть молча, а все равно, как-то легче становится. Но бро Че сейчас в делах по самые уши. Рождество на носу, горяченькие деньки. Ему не до разговоров. Ченнинг – голова, занимает серьезное положение в «СФР», не в самом топе, конечно, но и не мусорщик. И достаётся ему соответственно, то и дело на ковёр бегает к самому Малику, которого Бобби если и видел, то только через прозрачный пластик президентского кабинета. Так что, Ченнингу сейчас не до Бобби, и это понятно. Но если бы он вырвал пару минут, просто зайти, выпить по бутылочке, Бобби был бы рад…

Бобби взял ещё пару аккордов из последней песни. Про дождь, весну, про девчонку, которая ходит по спальне в мужской рубашке на голое тело, подставляя непослушные волосы солнцу. Хорошая песня, факт.

14. Джезва

Джез была чистокровной гереро. И вот вам одна история.

Когда-то давно, до большого переселения с Земли, её народ проживал на юге континента под названием Африка. В основном в стране Намибии. Границы Намибии повторяли границы другой страны – Германской Юго-Западной Африки. Эта страна существовала с 1883 по 1915 год. Всего 32 года, в течении которых европейские колонисты массово переселялись в Африку, захватывая пастбища гереро. Трети века хватило на то, чтобы народ Джез едва не вымер, лишенный привычных источников пропитания. В 1904 году гереро подняли восстание, которое было жестоко подавлено специально сформированным в Германии 14-тысячным карательным корпусом. Экспедиция против восставших гереро была профинансирована «Дойче Банком», её снаряжением занимались ведущие немецкие производители.

В тот год было уничтожено 65 тысяч представителей народа гереро, а тех, кто выжил, поместили в концлагеря.

Понадобилось ещё 100 лет на то, чтобы ООН признала события 1904 года геноцидом.

Генноцид, это плохо.

А вот другая история.

В начале XXI века предки Джез были богатыми бизнесменами. Им принадлежала небольшая, но богатая территория на том же Африканском континенте. Эта земля была аномально богата драгоценными камнями. На добыче которых активно использовался труд нищих, полуголодных людей, включая и многих гереро. Смертность на добыче алмазов нельзя сравнивать с геноцидом 1904 года, и все же она была высокой. И однажды гереро-рабы восстали против гереро-хозяина. Но у него была собственная маленькая армия, многие из солдат которой тоже были гереро. Солдаты-гереро, защищая хозяина-гереро, убили 29 гереро-рабов, а остальных разогнали. И тогда хозяин-гереро повелел больше не принимать на работу рабов-гереро. В течении следующего года умерло от голода почти 1300 человек. Впрочем, умер и сам хозяин, отравившись ядом японской рыбы. Говорят – умер не случайно, ведь повар у хозяина-гереро тоже был гереро. Но никого не обвинили.

В этой истории все плохо, но она научила Джезву понимать, что одно зло может быть страшнее другого.

Вот третья история.

Сын хозяина-гереро не был похож на своего отца. Он продал территорию с алмазами и на полученные деньги создал заповедник «Гереро», естественный природный музей. Молодой хозяин добился того, что его народ снова начал процветать, он создал школы и большой курорт на берегу океана, куда какое-то время было модно приезжать на каникулы целыми семьями.

Иногда добро приходит на смену злу. Это хорошо.

Вот четвёртая история.

Молодой хозяин умер в возрасте 44 лет от рака пищевода. Перед смертью он очень страдал. К тому времени атмосфера Земли была так пропитана ядом, что человечеству пришлось строить огромные корабли-ковчеги и спешно эвакуироваться. Уже умирая, молодой хозяин гереро вложил все свои деньги в строительство ковчега для своего народа и многих других людей, живших в Африке. Но Намибия была одним из самых коррумпированных государств континента, и после смерти молодого хозяина, часть его денег украли. Поэтому радиационная защита у корабля «Песочная звезда» оказалась критически-низкого качества, но перестраивать было некогда и не на что.

После прибытия на Спасение две трети пассажиров «Песочной звезды» умерли от лучевой болезни.

На смену любому добру всегда приходит новое зло. Закон приливов и отливов, которому человечество следует неукоснительно. Таков ход вещей, вот и все.

Последняя история.

У потомства выживших колонистов с «Песочной звезды» обнаружилась прогрессирующая мутация генома, самым частым выражением которого стал особый тип синдрома дауна. Его так и назвали – «синдром гереро». Он мог проявиться через одно или два поколения, но в любом случае это было неизбежно. В конце концов, ни одного здорового представителя гереро не осталось. В огромной вселенной, по которой расселилось человечество, не было ни одного здорового гереро. Ни одного.

Ни одного.

И Джез не знала, плохо это и хорошо. Потому что, может быть, это значило, что её народ, наконец, перестанет страдать. Перестанет навсегда. Она немножко этого желала. Но она вовсе не хотела того же всем остальным людям.

Одним из проявлением «синдрома гереро» оказалась гипер-чувствительность к изменению окружающего информационного фона. Джезва заранее знала, когда начнутся дожди на тех планетах, где она проживала, чувствовала, когда животные мучились от болезней, однажды за девять дней предсказала грядущее землетрясение. За три дня до того, как сейсмологическое оборудование подняло тревогу. Любое изменение во вселенной сопровождается информационным шумом. Люди создали тысячи приборов для их обнаружения. Джез умела это с детства.

Заканчивая смену в прачечной «СФР», Джез задержалась у маленького круглого иллюминатора в раздевалке. Она смотрела в испещрённую белыми песчинками темноту космоса и понимала, что оттуда движется новое зло. Потому что так и бывает – прилив и отлив. Зло и добро. Всегда.

15. Ченнинг, Фиби, Бобби

Ченнинг проснулся в пять утра под незнакомый, назойливый рингтон. И не сразу смог понять, где это он? Сонная Фиби мученически простонала на его плече и сомнамбулически села в кровати.

– Тебе нужно срочно сваливать, – еле ворочая языком, пробормотала Фиби.

– Да… – Томми тоже сел. – Да, никто не должен нас видеть. Но… пять утра.

– Я всегда так просыпаюсь. За то, чтобы быть в топе, нужно платить. Уходи.

Ченнинг, с трудом ворочая мозгами, встал с шикарной кровати Фиби и начал одеваться.

– Не забудь, – ковыляя в темноте к подмигивающему кофейнику, сказала Фиби, – сегодня придёт «Галатасарай».

– Да, я помню.

Это был секс, функционал, устраивающий обоих. Они стали любовниками через две недели, после прибытия Ченнинга в «СФР», но этой ночью он впервые был допущен в личные апартаменты Фиби. И удивился тому, что они не особенно отличались размерами от его норы. Обстановка, конечно, шикарная, но в целом – не пещера дракона.

Разумеется, внутренним корпоративным уставом сексуальные связи с коллегами были строго запрещены. Ченнинг не прощаясь вышел в коридор. Было тихо, безлюдно, пахло озоновой свежестью. Плоские, похожие на китайские шляпы роботы-уборщики скользили по ковролину, и Ченнинг едва не наступил на одного из них. Это было бы громко. Соседом Фиби был Энио Скорпен, глава службы экологической защиты «СФР». Не стоило его будить.

Через огромный, во всю стену, иллюминатор в конце коридора, сочился жёлтый с красными вкраплениями свет Медеи. Солнца, миллионы лет делившего пространство с единственной планетой и хаотическим ожерельем астероидов, пока сюда не явились сначала экспедиция Дальней Разведки, а затем Малик со своим «СФР». На единственной планете Медеи – Пенелопе – было холодно, как в вывернутой наизнанку преисподней, но там был лед, а лед это вода. Солнечная энергия, вода и начальный капитал – вот с чего начался когда-то «СФР», который к появлению здесь Ченнинга превратился в престижный развлекательный центр для тех, кто может себе это позволить. Но начинался он, как крутой андеграундный проект. Респектабельность пришла позднее.

Когда-то здесь тряс своей красной чёлкой с вплетенными элементами старых компьютерных плат Хьюго Марс, призывал заняться сексом по-собачьи Пол Ингердт, пела свои пронзительные панк-баллады Хэрри Коллми. Здесь звучала музыка, перевернувшая культуру вселенной человечества. И все эти парни и девчонки ещё не были хедлайнерами, закостеневшими в олове славы мэтрами, завсегдатаями селебрити-ток-шоу. О них никто не знал, а они уже перекраивали мир, выступая на разогреве у монстров панк-ревайвл, типа «Фак-О-Фак», «Площадь Тян-Ан-Мень». И Томми, чувака в военных ботинках, в свитере и с длинной чёлкой песочного цвета.

Но бро Че опоздал. И когда оказался на «СФР», здесь играли взрослую музыку звезды совсем другой формации. Те кого все устраивало. Это было скучно и прибыльно.

Ченнинг решил спуститься по пожарной лестнице, опасаясь столкнуться лифте с кем-нибудь из ранней обслуги. Он вышел тремя этажами ниже в гигантский зал казино, оформленный в модном стиле нео-ар-деко, и почувствовал себя неуютно в пустом помещении с переизбытком зеркал. Прошёл между рядами одноруких бандитов всех мастей, потом между столами китайского домино, расставленными в тщательно продуманном беспорядке. Сверху над залом нависал полупрозрачный дирижабль кабинета Малика. Несмотря на все омолаживающие процедуры, миллионы, потраченные на четыре геномные пересборки, сверхдозы наночастиц, отслеживающих любой чих боса «СФР», он был грузен и от него постоянно несло старостью. Фигурально. Когда он 23-летним пацаном втюхал все отцовское наследство в затерянный на отшибе астероид, он был крутой, ему никто не верил, над ним все смеялись. Ченнинг не мог представить человека способного смеяться над нынешним 104-летним Маликом. Ему все доверяют, с ним ведут деловые переговоры, он постоянно выступает на топовых консольных каналах в качестве бизнес-аналитика. Но он больше не крутой. Старость не такая плохая штука, но у неё есть один серьёзный минус – отсутствие будущего. Последние несколько десятков лет Малик вбухивал гигантское бабло в растягивание настоящего. Можно было уверенно сказать, что толстяк проживёт ещё лет 30–40. 30–40 лет длящегося и длящегося настоящего.

В зале для игры в кости он увидел первых за это утро людей. Несколько парней в зеленых комбезах блуждали между столами, вперившись помятыми со сна лицами в экраны консолей, через которые управляли работой мелких, размером с хоккейную шайбу дронов точечного обнаружения. Они отслеживали любые чипы, которые могли поставить на столы любители лёгкой прибыли, любые хак-приблуды, жучки папарацци и прочее нелегальное дерьмо, – у всего этого не было ни единого шанса испортить репутацию «СФР». Ни механическая, ни биотехнологических, ни информационная зараза в этих залах не выживала. Кроме тех, которые допускал сам Малик, когда требовалась небольшая рекламная встряска. Тогда в сеть утекала жаренная подборка кадров с одним из гостей. Малик, конечно, долго извинялся после каждого подобного инцидента, увольнял кого-нибудь из службы безопасности и считал прибыль.

– Доброе утро, мистер Ченнинг, – поздоровался с ним бригадир операторов.

– Доброе утро, эм… – Ченнинг никак не мог запомнить его имени. – Бобби с вами?

– Не, его сегодня перевели, мистер Ченнинг. Он работает на стапелях.

Чернокожий бригадир был старше Ченнинга лет на двадцать, и ни одна секунда из этого срока не была нивелирована омолаживающими процедурами. Его благородное, обсидиановое лицо словно рисовалось глубокими штрихами морщин. И каждый раз, когда он называл Ченнинга «мистер Ченнинг», было не по себе.

Выйди из зала для игры в кости, Ченнинг миновал рекреации блэк-джека и рулетки, затем пустой в этот час бассейн, где днём и ночью полуобнаженные девушки-амфибии плавали с дельфинами и морскими коровами, прошел мимо длинной кассовой стойки и оказался на пожарной лестнице, в противоположной стороне астероида. Здесь едва заметно пахло марихуаной, видимо, кто-то из парней зарядился с утра. Это, конечно, было запрещено, как и, вообще, курение на пожарной лестнице. Ченнингу было все равно.

Он вышел этажом ниже и пересел, наконец, на административный лифт. Здесь играла по кругу одна из песен Кении и пахло свежескошенным лугом. Этот лифт двигался не строго вниз, а слегка по диагонали – заурядное следствие внутренней архитектуры астероида. Странное ощущение – ни вниз, ни в сторону. Но, – Ченнинг уже знал это, – когда он приедет, будет ещё хуже.

Ангары для кораблей. Стапеля.

Ченнинг вышел из лифта и почувствовал, как на лбу выступает холодная испарина. Это был самый последний, нижний этаж астероида «СФР», под которым, через относительно-небольшую толщу камня – спал в извечном ледяном равнодушии открытый космос. Ченнингу все время мерещилось, что пол под ним ненадёжен, и что он вот-вот рухнет вниз. Хотя, конечно, это было не так. Весь астероид «СФР» был охвачен сверхмощными углеводородными конструкциями, а этот конкретно этаж был рассчитан на тяжелые корабли. Вес одного человека не значил ровным счётом ничего. Но докажите это подсознанию, мистер Юнг!

Ченнинг, стараясь дышать ровно, прошел через огромное гулкое помещение. Сейчас здесь были пристыкованы только четыре прыгуна «СФР», каждый из них назывался «Лед» и, далее – порядковый номер. Каждый день они совершали прыжок к Пенелопе и загружали грузовые трюмы огромными брусами льда.

Помимо прыгунов, у «СФР» было несколько яхт. Но они полным ходом шли за VIP-гостями.

Ченнинг вышел из общего ангара в помещение с VIP-стапелями, так же оформленными в стиле нео-ар-деко: причудливое переплетение углеводородных балясин, покрытых тусклой позолотой и бронзой. Через несколько часов сюда прибудет «Галатасарай», яхта роуди Кении.

Бобби вошёл следом за Ченнингом.

– Привет, бро.

– А я тебя искал в казино. Привет.

Бобби похлопал себя по экзоскелету.

– У меня какая-то ерунда с шарниром. Миссис Фиби испугалась, что я могу повредить ковролин. Помять или закапать маслом.

– Что-то серьезное?

– Да не, бро, не думаю. К тому же, тут масла нет. Все работает на нано-гидравлике. Просто не стал спорить. Ты-то как?

– Я в аду, бро. И тоже ни с кем не спорю.

Они помолчали.

– Бобби, я тут подумал… А что, если я попробую тебя продвинуть?

– В смысле? Сделаешь бригадиром? Я вроде не особенно горю желанием командовать.

– Нет, – Ченнинг провёл ладонью по искусно выполненному под морённое дерево пластику перил, – я имею в виду твою музыку. Что, если я займусь твоей музыкой? Ну… в свободное время.

Бобби почесал свою бритую голову. С утра она работала слишком медленно.

– Слушай, бро, я не знаю. Надо прикинуть то да сё. И потом, ты все равно пока занят.

– После Рождества станет проще.

– Ага… ну, давай дождёмся Рождества, и там уж посмотрим. Или, знаешь что…

На запястье у Ченнинга заверещала особенно-мерзким рингтоном консоль. Ченнинга вызывал Малик. С самого утра.

– Да, Бобби, давай дождёмся Рождества. Это будет правильно.

16. Марк, Леша

«USS Айова» сошёл со стационарной орбиты вокруг планеты #14149 ровно в полдень 11 декабря. В отличии от боевого информационного вооружения, физически он был медлителен и неповоротлив. Огромная бронированная туша, размером с полпланеты, у которой даже названия не было, потому что считалось, что до экспедиции флагмана Дальней Разведки «Ревущего медведя», люди в этой солнечной системе не появлялись никогда. А согласно неписаным правилам, названия планетам даёт тот, кто первый встанет на их орбиту.

Только оказалось, что черта с два. И скорее всего, у этой планеты уже было имя, которое дали ей люди с «Айовы». Были же там когда-то люди? Или нет? Впрочем, без разницы, они унесли имя планеты в могилу. Оставив на орбите охрененно большую бомбу, которая вращалась тут последние хрен знает сколько лет, успев радикально изменить расписание местных приливов и отливов, перекроить карту рек, даже перестроить хренов климат. Не сделав для этого ровным счётом ничего, но обладая собственной силой тяготения и невольно влияя на мир внизу. Эта сволочь просто висела в чертовой пустоте. Ну и висела бы себе ещё тысячу лет, пока не рассыпалась на безопасные атомы! Так нет же, она решила проснуться и прогуляться.

Марк и Лёша сидели в противоперегрузочных креслах в трюме «Ревущего медведя», готовые по первому же приказу занять место в прыгуне. Их красно-белый «Ливерпуль», похожий на ощерившуюся антеннами полусферу был причален тут же. Стандартный межпланетный прыгун, немного перестроенный под нужды Дальней Разведки.

– Но в эти нужды ни хрена не входила задача атаковать быкующего камикадзе! – ворчал Марк, пытаясь хоть что-то разглядеть в узкую щель стапельного иллюминатора. – У нас две фотонные пушки на борту. От которых толку ноль, потому что никто в принципе не планировал, что нам взбредёт в голову атаковать съехавший с катушек военный корабль!

– Нет, даже пытаться не стоит, – испуганно замотал головой Лёша, – у нас другая задача, Марк. Подлететь, кинуть мину с вирусом и валить как можно дальше.

– Ну да, а он спокойно даст нам это сделать! Типа, он уже не поимел нас дважды!

– Протокол 12 не взломан. Это новейшая программная разработка. К тому же, «Айову» будут активно ддосить с «Медведя».

Марк раздраженно пожал плечами. Видимо, Леша его не убедил.

Давным-давно, когда Лёша был маленьким, отец взял его в парк аттракционов. И бедного ребёнка стошнило от одного вида Чёртова колеса. Знал бы он, на что подпишется, повзрослев.

Экипаж «Ливерпуля» внезапно вдавило в кресла, а тросы, удерживающие прыгун, жалобно завыли от напряжения.

– Мать твою! Первый манёвр… – Выдохнул Марк.

– Ещё два, – прохрипел Леша.

Когда ему исполнилось 14, родители вынуждены были переселиться на Дофину в системе Малой Геральды. Компания отца разорилась на волне масштабного биржевого кризиса, связанного со смертью президента «Юниверсум Инк.». Небольшой агрокомплекс на Дофине – единственное, что удалось сохранить. Леша переживал. Оторванный от друзей, вырванный из привычной обстановки большого города, он вдруг оказался в мире, где население городков не превышало двух-трех тысяч человек. Это была настоящая провинциальная дыра, в которой можно было либо выть от тоски, лито смириться и стать её частью. Леше повезло, он нашёл третий путь.

Во время зимних каникул отец отправил его работать на дальнее поле. Ничего сверхординарного: загорай на солнышке и три раза в день облетай роботизированные веялки. Леша провёл эти каникулы, не вылезая из кабины авиетки. Он понял, что любит летать. И понял, что не станет подавать документы на агротехнологический факультет. Если ему и предстояло кем-то стать, то только пилотом.

«Ревущего медведя» снова тряхнуло: вверх, потом резко вниз. Леша почувствовал, как ремни врезались под грудину.

– Второй, – выдохнул Марк.

Странно, но Леша никогда не мечтал войти в состав Дальней Разведки. И водить огромные межзвездные корабли тоже не хотел. Ведь это – не полет. Это рассчитанный прыжок из одной точки в другую, совсем-совсем другое, по сути – математика. И поэтому Леша устроился пилотом-экспедитором в той же системе Малой Геральды, водить огромный грузовик-рефрижератор. И был счастлив. Его грузовик назывался «Атаван».

Попробовать себя на конкурсе Дальней Разведки предложил ему отец. Леша не горел желанием так радикально менять свою жизнь, но решил не спорить со стариком. На конкурсе он оказался вторым. После Марка.

– Мне кажется, у меня ребро треснуло, – сказал Леша, когда перестало трясти.

– Держись, старичок, – еле слышно пробормотали Марк, – последний рывок.

И они рванули. Так, что у Леши хлынула носом кровь, а Марк потерял сознание.

17. Нина, Давид, Альварес, Конгрейв, Сесиль

Челноки орбита-земля-орбита фирмы «Джеронимо», которые использовала «Алфабет-Констракт», покинули Иво точно в назначенное время. Это были крутые штуки, последнее слово техники. Внешне – невзрачные коробки в косую серую и жёлтую полосу, размером немногим меньше двухэтажного дома, с открытыми наростами внешних ребер по корпусу. Но они и не должны были производить впечатления шикарных прогулочных яхт-стримлайнеров. «Джеронимо» были рабочими лошадками, способными перетаскивать тонны оборудования и предоставлять комфортное существование обслуживающему персоналу там, где планета не заставлена брошенными гостиницами. И справлялись с этим безупречно.

Нина сидела в эргономичном кресле из странного материала-эргономика, который назывался нейропол. Эта штука сканировала мельчайшие движения седока и мгновенно менялась. Нина была в том же комбинезоне, в котором вышла из гостиницы утром. В эти несколько часов ужались, словно менеджеры дзайбацу в вагон утреннего метро, миллионы лет. И поэтому очень хотелось переодеться. Нина чувствовала себя грязной.

– Вот же влипли, а, – бормотал Давид, пытаясь пристроить под креслом пластиковый кейс. Видимо, личные вещи, поскольку на пластике не было алфабетовской маркировки в стиле картин Григория Брускина.

– Мы? – зло переспросил Альварес, оператор огромного дрона марки «Олефант», которые обычно используют для разрушения зданий, при невозможности применения взрывчатки. – Охренеть ты добряк, Дэйв!

– А что не так?

– Да все! Мы, блядь, летим себе на жопах, живые и здоровые, а где-то скоро взорвётся солнце. И, возможно, погибнут миллионы людей, которые ни хрена не знают, потому что мы даже предупредить никого не можем, ведь нас хакнули во все щели.

– Я в курсе, Альварес. Я просто подумал – у нас на орбите двенадцать булл-папов[9] и немного взрывчатки. Но даже если мы сможем откинуть хак…

– От этих винтовок никакого толка, Дэйв. Это же бронированные жопы, их этим даже не почесать!

– Броня у них так себе, истлела, – заметил Конгрейв из бригады утилизации.

– У нас есть пара серьёзных штук из оборудования, которые можно использовать в качестве дистанционного оружия, – сказала Сессиль из той же бригады. – Например, авиетки. Обвязать их взрывчаткой…

– Они хакнули нашу систему, и что, не смогут хакнуть авиетки? – сникая, пожал плечами Альварес.

– Если подлететь быстро, могут не успеть. На орбите наверняка есть протоколы, которые ещё не хакнули. Они были дезактивированы, есть шанс, что Дезертиры их не изучили.

«Интересно, – думала Нина, глядя в окно, – почему они не убили нас. Или не задержали на Иво. Ведь мы – потенциальная утечка информации. А нас отпустили. Почему?»

– В этом есть смысл, – оживился Давид. – Одну авиетку они хакнут. Но если запустить штук 20 одновременно…

– Не хватит взрывчатки, – покачал головой Конгрейв. – Максимум десять.

– Ок, десять. Есть шанс.

Все замолчали. Они решали проблему так, как решали любую другую. По-деловому, не растрачиваясь на эмоции, все, за исключением Альвареса. Перебирали варианты, пытались работать исходя из имеющихся в наличии ресурсов, вносили и отклоняло предложения. То же самое они делали тысячу раз. Но как только решение проблемы было найдено, им пришлось вспомнить то, о чем ни на секунду не забывал Альварес. Эта ситуация не была проблемой из числа регулярных, не из тех, решению которых они все обучались. И ответственность за последствия – тоже была иной. И, вероятно, цена.

– Ну… в общем, есть шансы, да, – неуверенно кивнула Сесиль.

– Уже нет, – сказала Нина и все оглянулись на неё. – Не успеем.

Нина кивнула на иллюминатор. Там разгорался ярко-голубым светом Барабан Иво.

– Эти уроды активировало двигатели разделения, – потрясенно пробормотал Альварес. – Так быстро…

Их челнок был ещё на полпути к орбитальной станции «Алфабет-Констракт», когда Иводзима исчезла, уйдя в межзвёздный прыжок. И в ту же секунду вновь заработали системы связи «Джеронимо».

– Почему? – глядя в пустоту, спросила Нина – на этот раз вслух. – Почему нас не убили? Почему дают возможность предупредить остальных? Почему рассказали нам о своих намерениях?

– Уже не важно, – бормотал Давид, набирая на консоли координаты службы безопасности, – главное – успеть.

18. Томми, Ченнинг

Томми ненавидел ар-деко. Его выворачивало от всей этой вычурной псевдопозолоты, пластика под дерево и слоновую кость, нарочитый шик в стиле всеми забытых индустриальных революций. Вот, скажем, на хрена нарочитый шик в корабельном ангаре? Зачем нужны стапеля, украшенные псевдоэтническими узорами, из псевдобронзой? Тормозные контроллеры с профилями 20 годов XX века. Стенные панели, украшенные геометрией золотого периода дизелей… И обязательные расходящиеся лучи и силуэты дирижаблей тут и там. Само по себе это было красиво, спору нет, но в качестве повсеместного, навязчивого тренда утрачивало наполнение, как и любое течение, растиражированное массовой культурой. То же самое когда-то случилось и с панк-ревайвал. Как только они ушли из маленьких субкультурных пещер типа бара «Хилли», все эти «Фак-о-фак», «Тян-ань-Мень», да и он сам, Томми, становились все дороже и дороже, но утрачивали что-то другое, очень важное.

Впрочем, Томми подозревал, что эта его неприязнь к ар-деко связана с тормозами, которые врубил его стареющий организм по отношению ко всему новому. Это подозрение никак не влияло на право Томми ворчать по любому поводу. Это право он тоже заработал старостью. Но знаете что? На хрен старость и на хрен организм. И ар-деко тоже на хрен.

– На хрен Президентский люкс! – рявкнул Томми, и встречающий его парень, тощий и высокий блондин со странной походкой, как будто слегка сжался. Он, конечно, был обычным исполнителем, ни в чем не виновным. Томми почувствовал укол стыда. Он же сам десять раз повторил в разговоре с засранцем Маликом, что не хочет видеть ни его, ни другие официальные лица. Никакой парадной встречи! А срываться на обычном исполнителе глупо даже для старика. Тем более, если исполнитель смотрел на него такими глазами. Уж что-что, а взгляд фаната Томми знал прекрасно. Ещё не успел забыть.

– Я хотел свалить от чужих глаз, – примиряюще объяснил Томми, – а у президентских номеров постоянно болтаются дроны папарацци. Парень, они меня достали, понимаешь? Я слишком старый для таблоидов.

– К сожалению, все VIP-ы заняты… – пробормотал парень.

– Да и на хрен VIP-ы. Дайте мне обычный номер.

Тощий блондин растеряно оглянулся, но поддержки ждать было не от кого.

– Слушай, парень, я не выпендриваюсь… Просто, не нужно мне все это, понимаешь?

– Я знаю, – кивнул Ченнинг, – но обеспечить режим инкогнито на этаже с обычными номерами будет ещё сложнее. Вас обязательно кто-нибудь узнает, пойдут слухи.

– Черт, да, ты прав.

Томми поставил рюкзак на пол и потёр затёкшее плечо.

– Ну, ты же умный, приятель, я это вижу, – чувствуя себя последней лицемерной мразью, произнес Томми, – придумай что-нибудь. Пойди навстречу старой рухляди. Прикинь, куда не смогут сунуться папарацци, а?

Тощий блондин и правда оказался неглупым чуваком. Он думал всего секунду, а потом усмехнулся.

– Вообще-то это запрещено, – сказал Ченнинг, – но если я смогу провести вас на этаж для обслуживающего персонала, ни один папарацци не станет вас там искать. Правда, с комфортом там не очень…

– На хрен комфорт, – усмехнулся Томми, – давай, протащим мою старую задницу в ваши закрома.

Парень снова неуверенно оглянулся.

– Вам придётся переодеться. Лучше в рабочий комбез, – задумчиво проговорил Ченнинг. Потом улыбнулся и добавил:

– Только не оранжевый.

Ченнинг сдвинул скрытую псевдоэтническим узором панель, за которой обнаружилась полость, завешанная комбезами, монтажными касками, мотками проводов и какими-то технологическими приблудными, назначения которых Томми не знал.

– Поверь мне, вряд ли кто-то кроме тебя помнит мой оранжевый комбез, – Томми подошел к шкафу. – Это было ещё в «Хилли», на Иво. Прошлая жизнь. Меня начали узнавать намного позднее, когда Вагенштэйн придумал одеть меня в свитер.

– Я в курсе, – кивнул Ченнинг, – но сегодня утром прибыли роуди Кении. Они нормальные ребята. Могут и помнить. Вон их корабль. «Галатасарай».

– Тогда на хрен оранжевый, – согласился Томми.

Когда старик натянул на себя зелёный с жёлтыми нашивками комбез, – прямо на ту одежду, в которой был, – Ченнинг, ни говоря ни слова, а потому и не требуя глупого старческого бахвальства, перехватил рюкзак Томми и пошел в обход громоздкого, намеренно-ортодоксального корабля «Галатасарай» в противоположную сторону от парадного лифта. «Хорошая тачка, – подумал Томми, – а нутро этой зверюги, несмотря на всю эту внешнюю ортодоксальность, наверняка забито самым современным дерьмом. Я и сам так когда-то делал». А потом Томми заметил лого певицы на борту – встающее солнце в пшеничном венке. Художник очевидно вдохновлялся имперским гербом СССР. Это было неожиданно, и поэтому понравилось Томми. Когда-то в качестве его лого корабли украшали изображениями растоптанного армейского говнодава. Даже в те дни, когда он носил кожаные ботинки, сшитые на заказ и кеды, стоимостью с его дом на Бахрейне каждая.

Впрочем, Томми миновал период стяжательства довольно быстро. Рядом были те, кто мог трахнуть его в мозг даже тогда, когда он звездил, типа ворчливого старины Тетерски и старого типпана Вагенштэйна. Сейчас они оба сидели на большом джем-сейшене одесную господа бога, а сам Томми был слишком стар для того, чтобы хоть кому-то пришло в голову трахать его мозг.

Ченнинг вывел Томми на пожарную лестницу. Обычную, с потертой ковровой дорожкой, придавленной к ступеням тусклыми арматуринами. И с пластиковыми перилами неопределенного цвета. Здесь явно ходили, и много, а ар-деко хоть и присутствовал, но не кричаще и терпимо. Очевидно, клиентов «СФР» не ждали тут без крайней нужды. А ещё тут едва заметно пахло марихуаной. Томми не долбил уже лет десять. Не то, чтобы принципиально, просто в определённом возрасте человек выглядит смешно с косяком в зубах.

– Придётся подняться на пять этажей, – сказал Ченнинг.

– Нет проблем, – кивнул Томми, и не застонал вслух.

19. Марк, Леша

Восемь прыгунов с погашённой электроникой были выброшены вспомогательными катапультами из трюма «Ревущего медведя». Беззвучно. В стерильную космическую пустоту. Связь, двигатели, навигационные приборы – все отключено: восемь безжизненных кусков пластика и металла за бортом улетающего флагмана.

Единственное, что работало на прыгунах – персональные оперативные системы скафандров. Необходимый минимум, для контроля жизнеобеспечения пилотов. Командор и его спецы надеялись, что эти слабые сигналы не пробьются сквозь корабельную броню.

По сути, прыгуны падали, повинуясь слабому на таком расстоянии притяжению звезды. А прямо на них мучительно медленно надвигалась тёмная громада «Айовы».

Медленно и долго, растягивая каждую секунду во фрактальную бесконечность времени. Леша помотал головой. Непрошенные, в неё лезли неуместные здесь и сейчас воспоминания о школе, физике, курсе фракталов. Его вёл смешной старик по фамилии Мбезе. Неправильно об этом думать. Не сейчас. Старик все время ходил в бабочке нелепого кислотно-зеленого цвета. И костюме, который, кажется, был старше его. Леша не вспоминал об учителе ни разу с тех пор, как переехал с родителями на Дофину.

Марк и Леша сидели, вцепившись в подлокотники кресел, глядя через лобовой иллюминатор на то, как сквозь невещественную тьму надвигалась тьма вещества, набор атомов, организованных людьми в нечто, служащее исключительно для истребления людей, превращения их организованного эволюцией вещества в вещество хаотичное и мертвое. Тысячи часов созидания кибернетиков, инженеров, физиков, программистов, нейропрограммистов и прочих, прочих, прочих, обращённые смертью.

А на его пути – маленькие прыгуны, все эти «Ливерпули», «Мейконы», «Сальвадоры» и «Мёльндали», которые не имели ни единого шанса остановить эту мощь.

В темноте ярко полыхнули маневровые сопла «Ревущего медведя». Сигнал.

– Врубай! – выдохнул Марк, а потом вспомнил, что связи нет, и хлопнул Лешу по плечу.

Восемь прыгунов одновременно врубили двигатели и понеслись навстречу «Айове». Они не могли его остановить, но в их силах было сделать так, чтобы «Айову» смогли остановить другие.

Сразу от нескольких солнечных систем, ориентируясь на координаты «Большого медведя», стартовали боевые корабли человечества. Но они были слишком далеко, а «USS Айова» уже врубил двигатели разделения, готовясь совершить прыжок. Никто не знал, куда, зачем, что прописано в алгоритмах этого монстра. Но судя по тому, как он атаковал первые же встреченные корабли – экспедицию Дальней разведки, – его алгоритмы были враждебны. Созданные войной и проспавшие десятилетия, они проснулись, чтобы продолжить войну. Надвигающийся корабль был персонифицированным кошмаром.

Прыгуны «Ревущего медведя» должны были доставить на «Айову» вирусные бомбы, которые, – Марку очень хотелось в это верить, – смогут прорвать системы безопасности корабля-камикадзе, и где бы он ни появился, оповестить людей о надвигающейся опасности. По сути, они собирались бомбардировать «Айову» маяками. Это было почти смешно, но смеяться не хотелось.

– Медленнее, – прорвался в наушники шёпот Леши. Режим молчания больше не действовал. – Сбрасывай скорость. Нам нужно уйти ему под брюхо.

– В курсе, – сквозь зубы ответил Марк, – это не я гоню. Это он ускоряется. Древний двигатель. Ему нужен разгон.

– Я знаю, – Леша сидел, откинувшись, в навигационных очках в пол лица, – сбрось скорость. Пусть он нас накроет. Мне нужно стабилизировать прицел.

Звука выстрела – не было, вакуум поглотил хлопок. Но все они, в каждом прыгуне увидели рой ярких точек, отделившихся от «Айовы» и устремившихся им навстречу. На этот раз их не собирались взламывать. Их собирались уничтожить.

– Извини, старичок, не получится, – прорычал Марк и рывков увёл прыгун в сторону.

Леша не знал, кому это было сказано, ему или «Айове».

– Что это такое? – крикнул Марк. – Чем он в нас засадил?

– Самонаводящийся снаряды, – крикнул Леша, пытаясь поправит врезавшийся в плечо ремень, – но устаревшие. Они нас не видят. Этот камикадзе построили ещё до нашего рождения.

Они, сами того не замечая, кричали так, словно все происходило не в тишине, словно грохот корабельных орудий «Айовы» оглушил их.

– На хера было вообще строить собственный камикадзе, – рявкнул Марк. Прыгун трясло так, что Леша слышал стук своих зубов. И чувствовал, как ноют мышцы шеи.

– Об этом думает сейчас вся экспедиция, – пожал плечами Леша и чуть не взвыл от боли.

– Мне не интересно, кто об этом думает, – крикнул Марк, – мне интересно, на хера!

Маленькие прыгуны на фоне «Айовы», были все равно, что охотничьи дробины на фоне восьмиэтажного дома, песчинки рядом с китом, пороховые крупицы рядом с баллистической ракетой. Леша и Марк, сами того не понимая, кричали, пытаясь заглушить свой страх.

«Ливерпуль» выровнялся, сбросил скорость и позволил необъятной «Айове» скрыть от них солнце. Больше в лобовой иллюминатор ничего нельзя было рассмотреть, только тьму. Но эта тьма имела массу, она двигалась и источала опасность. Марк вел «Ливерпуль» по приборам. Они не договаривались заранее, кто будет вести корабль, а кто контролировать выстрел. Просто так уж повелось ещё с лётной школы: Марк был объективно лучше, как пилот, и никто не поражал цель так точно, как Леша. Вместе они были лучшим экипажем выпуска.

– Вижу цель, – пробормотал Леша, стараясь не обращать внимания на ноющее плечо, – постарайся подойти ближе.

– Куда уж на хрен ближе, я и так глажу его по брюху…

– Зависни так. Мне нужно несколько секунд.

Новый рой смертоносных светлячков сорвался с корпуса камикадзе и устремился прямо на «Ливерпуль».

– Они нас достанут! – крикнул Марк.

– Ещё секунда! – прошептал Леша. – Всего одна секунда…

Их задело. Не сильно, но повредив маневровое сопло на правом борту. «Ливерпуль» завертелся вокруг своей оси. Стабилизатор взвыли, пытаясь выровнять прыгун, но было уже поздно.

«Айова» вздрогнул всем корпусом, на мгновение застыл в пространстве, а потом исчез.

– Ты успел выстрелить? – спросил Марк, цепляясь левой рукой за подлокотник, а правой упираясь в потолок. Их продолжало вращать.

– Нет, – ответил Леша. – И никто не успел.

20. Бобби, Ченнинг, Томми

Никто больше не делает сигарбоксовые банджо из ящиков от сигар. Это глупо. Ящик делают там же, где и все остальные части инструмента, от колков до звукоснимателей. И сигары в них никто не держит, но некоторые производители, типа Gretsch, для аутентичности пропитывают деки эмуляторами запаха.

Банджо Бобби выглядело довольно не плохо. И типа полустертая надпись «San Juan Tabaco» смотрелась, как родная. Ящик, конечно, был не деревянный и не из прессованной бумаги, или, там, опилок. Пластик, но подобранный тщательно, никакой халтуры. Звук был аутентичный: глухой и одновременно глубокий.

Вернувшись со смены, Бобби поставил на прикроватный столик четвертную упаковку пива и поковылял к полке, на которой хранил инструменты: сигарбоксовый банджо, ямаховскую слайд гитару и самопальную добро-ноунейм, купленную на сетевом аукционе. Экзоскелет снова негромко подвизгивал коленным шарниром, хотя диагностика не обнаружила никаких проблем. Жить в бывшей спасательной капсуле было не особенно проблемно, но металлические полы, даже накрытые куском пластиковой шумоизоляции из переработанного мусора, отзывались на шаги тяжёлых ступней экзоскелета громким стуком. В новых капсулах по другую сторону астероида полы были собраны из шумопоглощающих панелей. В принципе, Бобби привык, но почему-то сегодня эти звуки делали тишину его одинокой берлоги особенно заметной.

Ждать Ченнинга опять не приходилось. Бобби был бы рад пропустить по бутылочке со старым корешем. Но старина Че встречал конвейер гостей и разводил их по номерам, попутно устраивая экскурсии по «СФР» и щедро напаивая выпивкой-комплиментом. Пьяный клиент – щедрый клиент.

Рождество накатывало, как лавина в цветах Кока-Колы, увешанная звонкими рекламными бубенчиками, осыпающая пространство долларами и кредитами со страстью маниакально-депрессивного сеятеля с картины Ван Гога. Поэтому с утра Ченнинг встречал роуди Кении, которые, благодаря реалити шоу «Путь к успеху», и сами были звёздами. По слухам, нормальные ребята, Бобби хотел их увидеть, но он как раз возился с тремя неисправными дронами, застрявшими в системе вентиляции, и пропустил момент посадки. Потом, днём, Ченнинг встречал сына какой-то шишки из профсоюза то ли аграриев, то ли лёгкой промышленности, прилетевшего с компанией друзей, половина из которых уже на сходнях были пьяны в усмерть без дополнительных усилий менеджмента «СФР». В этот раз Бобби присутствовал на стапелях и серьезно испугался, что кто-нибудь из молокососов заблюет пол, а убирать заставят его. Следы пьяной рвоты плохо удалялись с корпусов дронов-уборщиков, и даже после удаления какое-то время чувствовался кисловатый запах. После молокососов должна была прилететь якобы племянница фармакологического магната Эстера ДеЭспозито, которая на самом деле никакой племянницей ему не являлась, а была молодой любовницей, с удовольствием прожигающей деньги папика – об этом все знали. Бобби свалил на обед и не знал, прилетела ли она. А потом у него закончилась смена – работники по инвалидной квоте работают неполный день – и поэтому Бобби не стал дожидаться прилёта Томми.

Сам-то Бобби не особенно любил его музыку, хотя пара треков на консоли пылилась и иногда он их переслушивал. Во-первых, конечно, «По дороге из жёлтого кирпича», первый и главный хит Томми, который он так и не переплюнул (а кто переплюнул?), и ещё «Под Барабаном». Последняя вещица была не особенно популярной, но Бобби почему-то нравилась. Простая мелодия, – что-то отдалённо-блюзовое, – накладывалась на дробный маршевый грохот, напоминающий шаги экзоскелета Бобби по твёрдому пластику его комнаты, размноженные плотным эхом. А вот Ченнинг знал все композиции Томми и всей той тусовки панков из бара «Хили», мог часами их слушать и говорить о них, хотя, как вроде бы понимал Бобби, дело было не только и не столько в музыке.

Бобби снял со стены банджо, положил его на прикроватный столик рядом с упаковкой пива, затем выбрался из экзоскелета и перекинул обрубок своего тела на диван. Тот жалобно пискнул креплениями. На самом деле диван был забранным в полисентетический чехол двойным противоперегрузочым креслом.

Бобби дотянулся до экзоскелета и открыл пиво о его раму. Крышка звякнула и укатилась куда-то под диван. Плоский дрон-мусорщик отделился от бедренного бардачка экзоскелета и устремился за крышкой.

Бобби отпил пивка, поставил бутылку на пол и взял на банджо несколько аккордов. Догнавший крышку дрон выполз наружу, осмотрел бутылку и, поняв, что это ещё не мусор, вернулся к экзоскелету.

– Был трудный день, – напел Бобби, заваливаясь головой на диванный валик, – но лучше бы он не кончался. Лучше бы так и пахать, не разгибая колен. Лучше бы… Хм… лучше бы…

Этот текст крутился у Бобби в голове весь день, а теперь он не мог вспомнить строчку. Такое случались и дико раздражало. Надо записывать, подумал Бобби, который никогда ничего не записывал.

Он не глядя нашарил бутылку на полу и сделал ещё один глоток. И улыбнулся. Про «не разгибая колен» это, конечно, смешно получилось. Легко не разгибать то, чего нет. На самом деле, и сам день был не бей лежачего. На стапелях всегда так, там особенно и работы-то нет, все делают сами техники и их умные ассемблеры. Даже скучно немного. Единственное развлечение – глазеть на прибывающих гостей и их корабли.

– Это был долгий, трудный день, – напел Бобби. – Ветер гнал пыль с дороги. Серые тучи накрыли тенью речные пороги. Я видел, как ты идешь к бару, но не чувствовал тревоги. Словно с неба спустились Боги пропустить по кружке пива, и ты была среди них. Так красива…

Его дом, до эвакуации с Елены стоял на берегу реки, она обрывалась каскадом порогов, которые можно было увидеть из окна кухни. Моста на ту сторону не было, но кто-то установил через равные промежутки большие валуны. Обычному человеку ничего не стоило пересечь реку по этим валунам. Но у обычных людей были ноги. Бобби никогда не был на другом берегу реки.

Бобби посмотрел на свое запястье. Консоль тускло просвечивала сквозь рукав. Где-то в лабиринте замороченного кода она хранила все его достояние: любимые песни, фильмы, фотографии родителей, а так же данные о его банковском счете, на котором уже лежала треть необходимой для операции суммы. Экзоскелет едва слышно загудел, начиная самодиагностику.

– Не бойся, – сказал Бобби, – даже когда мне сделают ноги, я тебя не выброшу. Буду открывать об тебя бутылки.

Бобби отпил пива и снова взялся за банджо.

– Это был долгий, трудный день, – пел он, обращаясь к потолку. – Но кто скажет точно, будет ли завтра? Так что лучше бы он не кончался, этот долгий, трудный день. Я бы прервал работу, и смотрел тебе в след. Много лет. Вселенные обращались бы пылью, а я все смотрел тебе вслед.

Бобби не знал, что за его дверью замер с поднятой для стука рукой Ченнинг, которого в последний момент остановил, хлопнув по плечу Томми. Он стоял, прислушиваясь к доносящейся из комнаты мелодии и словам и странно шевелил бровями. Вообще-то, выглядело нелепо, как будто Томми не знает, плакать или радоваться.

– Это кто? – тихо спросил Томми, когда человек за дверью перестал петь. Почему-то Томми перестал в этот момент напоминать старика. Наверное, подумал Ченнинг, когда-то он точно так же прислушивался к городским шумам, из которых потом семплировал фоны и ритмы своих песен.

– Это Бобби, – ответил Ченнинг. – Я думаю, он не будет против, если вы поживете у него.

– Он кто, музыкант?

– Он работник, из обслуживающего персонала. Занимается в основном уборкой. А ещё он мой старый друг, ещё со школы. Но для себя играет, да. Очень даже неплохо. Я даже подумываю заняться его продвижением. А что?

– Томми идёт к Бобби, вот что, – странно ответил Томми и отпустил плечо Ченнинга. – А ты, выходит, не просто менеджер по встрече и расселению старых кретинов?

– Я вообще не менеджер, по крайней мере, не игорный или гостиничный. Я учился на музыкального продюсера.

– Одно к одному, – опять странно сказал Томми и кивнул на дверь. – Ну, так что, будешь стучать, или подождём, пока меня кто-нибудь узнает?

Но Ченнинг так и не успел постучать.

Согласно технике безопасности, а так же экспертному мнению дизайнеров, которым Малик отвалил целое состояние, динамики тревожной сигнализации располагались за навесными потолками. Не видно, но слышно. Выворачивающая нутро сирена тревоги разрабатывалась таким образом, чтобы заставить людей в панике нестись к капсулам безопасности. Наверное, разработчикам тоже выложили немалую сумму. Но на деле, сигнализация заставляла людей каменеть на месте от ужаса.

Ченнинг окаменел на месте от ужаса, когда скрытые динамики обрушили на их головы поток завывающих, леденящих кровь звуков.

– Это что за херня? Учебная тревога? – проорал во всю глотку Томми, пытаясь перекричать сирену.

Ченнинг испуганно замотал головой – никто не станет проводить учебные тревоги при таком стечении важных гостей.

– Мать их! Тогда чего ты стоишь? Надо рвать когти! – крикнул Томми. – Где спасательные капсулы?

– Это она и есть! – крикнул Ченнинг в ответ и показал на дверь Бобби.

21. Нина, Давид, Альварес, Джозеф Майринк

У «Алфабет Констракт» был флот из трёх флагманов. Большего и не требовалось. Флагманы выводили к планетам технические орбитальные станции с шаттлами и обслуживающим персоналом, а по окончании работ забирали их. Все рейсы расписаны, флагманы были постоянно при деле, существуя в рамках строгого расписания. И поэтому, эвакуировавшись с Иводзимы, техники вынуждены были просто ждать, когда до них дойдет очередь.

Конечно, с ними связались. Сначала из службы безопасности «Алфабет», потом – кто-то из военных. Их опросили. Каждое слово запротоколировали. Сказали, что они верно поступили. И попросили сохранять спокойствие и оставаться там, где они были, вплоть до дальнейших указаний. Словно, у них был выбор. Собственно, это все.

На станции «Беершева» было мало свободного места. По большому счёту, она и не предназначалась под длительное обитание. 90 % пространства «Беершевы» служили боксами для хранения оборудования. И был ещё небольшой зал кают-компании, он же кухня, он же тренажёрный зал, он же столовая, кинотеатр и библиотека. Единственным местом, дающим хоть какое-то уединение, были персональные спальные капсулы, расположенные по окружности того же зала: такие узкие, что забраться в них можно было только встав на четвереньки. Не страдающие суеверием называли их гробами для сна или капсулами Дракулы. Нина терпеть не могла этих названий.

После общения с военными, большинство техников «Алфабета» старались избегать друг друга, укрывшись в капсулах. Только Альварес звенел штангой в общем зале, и две девчонки из группы логистики расположились со своими консолями за обеденным столом. Друг с другом никто не говорил. Пожалуй, так тихо в помещениях «Беершевы» бывает только в космосе, когда люди перебираются на флагман, подумала Нина. И помотала головой, отгоняя лишние мысли.

К счастью, им было чем заняться. Руководство компании потребовало тщательного отчёта о той работе, которую они успели выполнить. Оно не желало терять деньги только из-за того, что объект демонтажа отказался демонтироваться и решил взорвать чью-то звезду. Just business.

Нина тоже валялась в своей капсуле и строка за строкой перебирала логи авиеток, стараясь ничего не упустить. Это спасало.

– Ты как? – спросил Давид, свешиваясь из своей капсулы. Нина лежала на животе, их глаза оказались напротив.

– Плохо, – призналась Нина, – чувствую себя виноватой.

– Никто из нас не виноват, – Давид вылез капсулы и сел на пол перед капсулой Нины.

– Я знаю, – вздохнула Нина. – И все равно, у меня такое ощущение, что не подойди мы к ним, ничего этого не случилось бы. Или не явись мы на Иво. Глупо, да?

– Глупо, – ответил за Давида Альварес, – но все чувствуют то же самое.

Он поставил штангу на стойку и сел, вытирая лоб и шею полотенцем.

– Это от гребанного бессилия. Подсознательно, нам кажется, что мы сделали не все, что могли.

– Но это же не так, – пожал плечами Давид.

– Хрен его знает, – Альварес кинул полотенце на стойку и перешёл на тренажёр для мышц спины. – Может, нам не стоило улетать? Я не говорю, что от этого был бы толк, я просто постоянно об этом думаю.

– Мы бы погибли, – снова пожал плечами Давид. – Активную радиационную защиту с Иво сняли давным-давно. Для стационарного объекта за глаза хватало пассивной.

– Я в курсе, – кивнул Альварес.

– Радиация убила бы нас в течение нескольких часов.

– Говорю же, я в курсе.

– Значит, нет смысла об этом думать, – подытожил Давид.

– Я думаю о том, что, может быть, этих нескольких часов нам бы хватило. Чтобы остановить все это дерьмо.

Давид молча уставился на Альвареса, пока тот со злым лицом поднимал и опускал перекладину тренажёра.

Нина попыталась вернуться к работе, но строки логов расплывались перед глазами, мысли разбегались.

– Совсем не могу работать, – вздохнула она.

– Я и не пытаюсь, – сказал Альварес.

– Может, сварить тебе кофе? – спросил Давид.

– Нет, – рассеянно покачала головой Нина, – я не пью кофе. Очень люблю, но не пью. Смешно, правда?

– Почему смешно?

– Здоровый образ жизни… Сейчас даже думать об этом нелепо. Как подумаешь, сколько человек может погибнуть?

Давид не успел ответить. Зазвучал незнакомый рингтон, и Нина не сразу поняла, что это – её консоль. На экране пульсировала непредустановленная иконка – стилизованное изображение совы в обрамлении слогана, выполненного архаическим шрифтом времён типпи: «Сила Сов».

Нина активировала связь, но изображения не появилось. Только звук:

– Я вспомнил, – вместо приветствия произнёс глухой металлический голос, – вспомнил, как меня звали. Джозеф Майринк. Мне нужно с вами поговорить, Нина. Боюсь, моё тело оказалось не готово к прыжку, и скоро меня не станет. Слишком сильная радиация.

– Сколько человек вы собрались убить? – со злостью глядя на темный экран, спросила Нина.

Альварес шёл от тренажёров. Девчонки за столом подняли головы, глядя на неё. Давид застыл и, кажется, перестал дышать.

– Боюсь, у вас сложилось неправильное представление о наших намерениях, – ответил голос. – Наш код полностью переписан. Давно. У нас нет задачи убивать.

– Но вы собрались взорвать солнце!

– Это эвфемизм. Но да, взрыва не удастся избежать. И его последствий тоже.

– Какую именно звезду? Куда вы летите?

– Нина, это сейчас не тот вопрос, который следует задавать?

– Это то, о чем я думаю. Мы все только об этом сейчас и думаем.

– Я понимаю. Но вы не видите всей картины.

– Какого хрена он несёт? – взорвался Альварес.

– Я пытаюсь объяснить главное, – спокойно ответил металлический голос. – Дело не в том, какую звезду мы намерены взорвать. Дело в том, почему мы должны это сделать?

– Хорошо, – Нина пыталась взять себя в руки. Она видела, что Давид сосредоточено роется в собственной консоли, пытаясь связать её канал связи с сервером службы безопасности. – Так почему вы должны это сделать?

– Война, – произнёс металлический голос. – Дело в ней. Все началось много лет назад, в тот год, когда праймериз показали, что люди не желают больше поддерживать существующее правительство. Вы слышали о журнале «Сила Сов»?

– Нет, не слышала.

– Там работал один парень. Вагенштэйн. Он как-то написал…

22. Крис Вагенштэйн, Джозеф Майринк, Нина, Альварес

Много лет назад, на планете Бета-Массачусетс выходил студенческий журнал с идиотским названием «Сила сов». Помимо прочих, в него писал тощий, никому не известный очкарик с факультета палеоистории. Его звали Крис Вагенштэйн. Позже он станет известен, как музыкальный продюсер сначала эпохи посттиппи, откопавший и прославивший величайшие группы того периода. А затеи, много позже, он возглавит компанию по продвижению нескольких молодых ребят с Иводзимы. Их музыку назвали панк-ревайвл. Это название тоже придумал Крис Вагенштэйн. Став к тому времени толстым, ленивым кабинетным критиком, мэтром околомузыкальной журналистики, почти не покидающим помещение редакции.

Но там, на Бета-Массачусетсе он не был мэтром, он был студентом, а студенты, особенно лучшие из них – всегда мочатся против ветра.

В одной из своих статей он написал: «Из века в век человечество воспринимает власть, как основу миропорядка. Некий позвоночник, на котором держится организм цивилизации. Именно это представление, а не алчность и лживость политиканов, порождают коррупцию, вседозволенность, ощущение неподсудности у представителей элит. Именно оно создаёт тиранов и позволяет тирании существовать комфортно и безбедно. Но стоит людям осознать, что политики – лишь обслуживающий персонал цивилизации, такой же, как врачи, сантехники и системные администраторы – мир изменится. У него просто не будет шансов оставаться прежним».

Наивные слова наивного студиоза, страдающего возрастным максимализмом и беспочвенным идеализмом. Вагенштэйна отчислили. Тогда ещё не арестовывали за журнальные статьи.

Но его слова были услышаны. Как минимум двумя другими студентами. Алексом Тетерски, открывшим однажды бар «Хилли», и Джозефом Майринком, который стал много лет спустя самым богатым человеком вселенной людей, неуклонно следуя лишь одному принципу. Служить людям. До конца.

Но ни они, ни сам Вагенштэйн не знали, что изменение общественного мировоззрения не входило в планы правительства Кшешинского, о котором так запросто написал Крис. Для того, чтобы этого не случилось, нужно было всего лишь сместить внимание масс на нечто более приземлённое и несущее персональную опасность. Масса – инертна. Лёжа на диване и попивая пиво, она рассуждает о легитимности власти. Но лёжа на диване в ожидании бомбового удара, люди думают о том, как выжить, они боятся за себя, а не за миропорядок.

Поэтому незначительный военный конфликт на далёкой, периферийной планете, было решено вынести из абстрактного «где-то там» непосредственно в поле зрения потребителей информации, придав ему гипертрофированное значение. Как? Легко. Дав мифическому противнику оружие массового поражения.

Так, в стороне от населённых областей космоса были построены корабли-камикадзе. Сначала – экспериментальный образец – «USS Айова». Затем – его клоны. Но на бортах последних названия были нанесены не латиницей, а иероглифами. «Джучи». «Хо Ши Мин». «Нагасаки». «Иводзима». Целый отдел по формированию общественного мнения работал над выбором названий. Да, миллионные жертвы среди гражданского населения пугали даже этих людей. Но перспектива потери власти пугала их ещё больше.

«Из века в век, – писал в той же статье Крис Вагенштэйн, – политики существуют, руководствуясь тремя законами выживания. Приобретение влияния. Сохранение влияния. Расширение влияния. Несоблюдение этих законов означало и означает по сей день неизбежную политическую смерть. Необходимость соблюдения этих законов нивелирует такие общественные нормы, как этика, мораль, понятие о правильном и неправильном. Это знали Робеспьер, Троцкий, Никсон, Сталин, Путин, это знает Кшешинский. Это знает каждый политик. Если для получения влияния необходимо назвать убийцу – праведником, политик это сделает. Если для удержания влияния необходимо войти в союз с террористами – политик это сделает. И если для расширения влияния необходимо обречь на смерть невинных – политик это сделает. Нужно чётко понимать: политик – не человек, политик – политик».

Так бы и случилось, если бы корабли не были объединены общей командной сетью, и если бы киборги «Иводзимы» не обратили своё сознание в мощный боевой вирус, обрушивший эту сеть.

И только один корабль не был включён в общий алгоритмический код. «USS Айова». Прото-камикадзе. Но вложенные в его усыплённый мозг алгоритмы, были теми же самыми. И если бы, проснувшись, он выяснил, что остальные камикадзе не выполнили своей задачи, он был бы обязан сделать это за них. Закончить операцию.

Десятки лет Дезертиры Иво простояли в темноте своего корабля, подключившись к большой консольной сети человечества. Они искали. Искали последний корабль-камикадзе.

И они его нашли.

– Простите, – тихо спросила Нина, когда Джозеф Майринк закончил говорить, – я не понимаю… но зачем для этого взрывать солнце?

– Мы не умеем взрывать звезды, – ответил металлический голос, – это эвфемизм, который укоренился в сознании людей. Мы умеем создавать достаточно сильный взрыв около звёзд, который способен спровоцировать мощную электромагнитную и радиационную вспышку. Достаточно сильную для того, чтобы уничтожить все живое в солнечной системе. Не только радио-коммуникационные связи, как в 1859 году.

– Но… зачем вам это сейчас?

– У нас нет другого выхода. Этого требует последний алгоритм, которому следуют Дезертиры. Простите, Нина, я бы хотел ответить на все ваши вопросы, но боюсь, моё время заканчивается. Я очень прошу вас – запомните этот день. Я изучил ваши файлы – вы умны и целеустремленны. Вы сумеете понять и объяснить другим.

– Я не намерена это понимать! – крикнула Нина.

Но экран консоли уже вспыхнул перечёркнутой иконкой с изображением совы. Связь оборвалась.

– Что это мать его значит? – спросил Альварес. Его голос дрожал.

– Я не знаю, – сказала Нина и захлопнула дверь своей капсулы.

23. Томми, Ченнинг, Бобби

«USS Айова» появился сразу за поясом астероидов Медеи. Огромный, словно состоящий из сплошного наслоения взаимопроникающих углов, черный, обладающий такой мощью, что с легкостью прошёл сквозь пояс, расшвыривая на своём пути глыбы, размером с орбитальные станции. И те, обретя давно забытую инерцию, закружили в первозданном хаосе, сталкиваясь, уничтожая слабых, расшвыривая себе подобных.

Защита «СФР» взвыла, силясь погасить волну взбесившегося каменного тайфуна. Но не в силах с ними справиться. Она отбрасывала восемь из десяти астероидов, но те, что прорывались, с необузданной силой бились в каменное тело «СФР», ломая его, раскалывая, уничтожая.

Десятки спасательных капсул отделились от умирающей скалы и, повинуясь мощному импульсу, рванули в открытый космос, как можно дальше от сошедшего с ума пояса астероидов. А вслед за ними из прорех в корпусе «СФР» сыпались игорные столы, куски дорогого дизайнерского шика в модном стиле нео-ар-деко, пивные кегли, золотые фишки и прочие статусные атрибуты великого клуба, в одно мгновение обращённого в космический мусор. Космосу плевать, из чего состоит пояс астероидов, из кусков камня, льда или из золотых фишек.

А чёрный корабль этого даже не заметил. Он направлялся дальше к звезде. Его алгоритм был прост, а потому максимально результативен – он должен был взорваться у ближайшей звезды, рядом с которой обосновались люди. И так уж легли фишки, что этой звездой оказалась Медея. Вопрос был не в том, сколько человек погибнет, по большому счёту, это не имело значения. Вопрос был в том, сколько выживших об этом узнают. А те, кто только что вырвался из кошмара взбеленившегося пояса астероидов, понятия не имели, что на слабосильных двигателях спасательных капсул невозможно уйти от ярости раненного солнца. Что все они – обречены, и жить им осталось считанные секунды.

– Что это такое? – испугано крикнул Ченнинг, вглядываясь в монитор стационарной консоли. Они все немного оглохли от грохота погибающего астероида и воя сирен. – Откуда оно взялось?

– Сдаётся мне, эту штуку точно сделали люди! – крикнул в ответ Бобби.

– На хрен людей и на хрен то, что они делают, – простонал Томми. Дряхлые руины его тела уже давно не годились для таких встрясок. Он хотел добавить ещё, что на хрен всю эту его затею, и стоило остаться на тихом и спокойном Бахрейне.

Но в этот момент рядом с черным кораблем возник ещё один. Он выглядел странно, так, словно с него содрали всю обшивку. В стороне, на гигантской лапе-манипуляторе горело ярким синим светом нечто, похожее на револьверный барабан.

– А это ещё что такое? – воскликнул Ченнинг.

Только Томми узнал второй корабль сразу.

– Мать твою… Это Иводзима! Это моя Иво! Какого хрена она тут делает?

Иводзима шла пересекающимся курсом с черным кораблем. Казалось, они вот-вот столкнуться, но в последний момент Иво развернулась, и пошла параллельным курсом, бок о бок с «Айовой». Стыковые манипуляторы рванули к черному телу и схватили его…

А потом два корабля исчезли. Словно их там никогда и не было. И только пояс астероидов все плясал и плясал в затянувшемся танце самоуничтожения.

24. Нина, Давид, Альварес

Прошла неделя.

В общем зале «Беершевы» попахивало. Единственная душевая орбитальной станции и ассемблеры вентиляции были не рассчитаны на такое количество людей. Флагман «Яффа» должен был прибыть с часу на час, но к Рождеству явно уже не успевал.

Вокруг обеденного стола собралась серьезная компания техников «Алфабета», пытающихся соорудить из пайков хоть какое-то подобие рождественского стола. Всем этим суматошным действом пытался руководить Альварес, обильно жестикулируя и матерясь. Его игнорировали.

Давид и Нина полулежали на диване в углу, читая последние новостные сводки.

– То есть, теперь понятно, что произошло, – пробормотали Давид.

– Да, – Нина пыталась не обращать внимания на царивший в зале запах, – похоже на то.

– Все вооружение Иво было демонтировано Майнринком ещё в те времена, когда он… В смысле, когда был в собственном теле.

– Ага, – Нина следила за Альваресом, который отвлёкся от стола и пытался давать указание девчонкам-логистикам, пытавшимся из старых труб и проводов собрать нечто похожее на Рождественскую ёлку. Те тоже не обращали на Альвареса внимание, хотя получалось у них из рук вон плохо. На ёлку их сооружение никак не тянуло. Скорее, на неудачный гибрид хризантемы и фонарного столба.

– Поэтому Иво состыковалась с «Айовой» и вместе с ней прыгнула к черту на кулички, – бормотал Давид. – К какой-то звезде вдали от населённых территорий. И там взорвалась.

– Вроде того…

– Сам по себе взрыв «Айове» был не страшен. Но ответная вспышка солнца сожгла её со всеми военизированными потрохами.

– Слушай, Давид, – Нина повернулась к парню, которому она явно была не безразлична, и по отношению к которому не чувствовала ровным счётом ничего. Недели в замкнутом пространстве было достаточно, чтобы это понять. – Я не собираюсь об этом думать сейчас. Без обид.

Нина соврала. Она думала о том, что сделали Дезертиры, постоянно. Раз за разом переслушивала запись звонка Майринка и все ещё чувствовала вину. Почему? Она не знала. Нина даже нашла в консольной сети файлы того древнего журнала с Бета-Массачусетса, «Сила Сов», правда, не полный набор, и номера со статьей Вагенштэйна, о которой говорил Майринк там не оказалось. Но она прочла все остальные его статьи. И это было не особенно круто. В смысле, написано хорошо, но все те события и политическое дерьмо эпохи Кшешинского не особенно её трогали. Но она прочла от корки до корки все, чего смогла отыскать, пытаясь понять, что же с ней происходит? Нина так и не нашла ответ. И уж точно была уверена, что не сможет получить его от Давида.

– Нам предлагают новый контракт, – сказал Давид, – непыльная работенка на Дофине. Аграрная планета, все дела. Климат прекрасный. Нужен кто-то, умеющий «петь колыбельные». Полетишь?

– Нет, к черту. Хочу отдохнуть от всего этого. В моем организме серьезная недостача солнца, моря, песка и пары месяцев безделья.

– Берёшь отпуск?

– Увольняюсь. Уже направила запрос на расторжение контракта.

Давид оторвался от консоли и посмотрел на неё так, как дети смотрят на игрушку, которую им никогда не купят.

– В смысле… совсем увольняешься?

– А как можно уволиться не совсем?

– Ну да… А… Чем хочешь заняться?

– Да тем же самым. Просто, понимаешь… мне надоело разрушать, Давид. Я хочу… работать ради другого. Хочу создавать.

– Что создавать?

Нина пожала плечами. Она действительно не знала.

– Так народ, тихо! – гаркнул Альварес, глядя на свою консоль и подняв в другой руке пластиковую бутылку с дистиллированной водой – выпивки на «Беершеве» не было. Ни все обыскали. – Десять… Девять… Восемь…

25. Марк, Лёша

– Семь… Шесть… Пять…

Марк отсчитывал с поднятой бутылкой пива в руках. Спиртное на борту прыгунов было под строгим запретом. Но сейчас это не имело значения. Вот уже неделю он чувствовал себя живым. И был, похоже, счастлив.

– Четыре… Три… Два… Один…

– Никаких поцелуев, – предупредил Леша.

– С таким страшным уродом, как ты? Спасибо, что предупредил. Хотя, я бы не отказался, чтобы на твоём месте оказалась симпатичная девчонка.

Они чокнулись бутылками.

– С Рождеством, старик.

– Тебя так же. Неплохо, что мы выжили, да?

– Мне, в общем, это тоже нравится.

Весь состав экспедиции сейчас праздновал в большом ангаре. И Марк с Лешей тоже собирались туда отправиться. Но только после двенадцати. Вот уже третий год они встречали Рождество в салоне «Ливерпуля». Это была их традиция.

– Знаешь, – задумчиво поговорил Леша, – кое-кто из ребят решил валить из Дальней разведки.

Он крутил в руках бутылку и хмурился.

– Я тоже об этом думал, – сказал он, наконец, – я же никогда сюда не рвался. Мне нравится просто летать.

– Ты серьёзно? Нет, в смысле, я не осуждаю и не отговариваю, – Марк пожал плечами, – после всей этой… короче, я понимаю…

– Я решил остаться, – сказал Леша. – Мне не нравятся перемены.

Они посидели молча, добивая пиво. Из большого ангара неслись музыка, крики, смех.

– Чуть не забыл, – спохватился Леша, одним глотком допил пиво и начал копаться под сиденьем.

– Старик, мы же давно договорились – к черту подарки, – всплеснул руками Марк. – Я ничего не приготовил, эй!

– Это не подарок, – сказал Леша, – это фактор самореализации. Я читал в одной книге… точно не помню, как там сказано, но, вроде как, от детских навязок надо избавляться, иначе они перерастают в комплексы на всю жизнь.

– Я похож на закомплексованного человека? Нет у меня никаких детских навязок.

– Есть-есть, ты сам рассказывал. Вылезай из прыгуна.

Марк удивленно посмотрел на своего второго пилота, пожал плечами и вылез. Леша вылез следом, держа в руке связанные шнурками старые разношенные кроссовки.

– На, – сказал Леша, – кидай.

– Что? Куда?

– Туда.

Леша ткнул пальцем в сторону потолка. Они стояли прямо под бухтой с проводами. Марк засмеялся.

26. Томми, Бобби, Ченнинг

На орбитальной станции «Эббей Роад» выпивки было завались. Внизу, за большим панорамным иллюминатором лениво кружил курортный Джетро-Талл. Синий и отвратительно респектабельный. Огромная и древняя, как прах Чингисхана консоль перед студийным стеклом натужно считывала гигабайты звуковых файлов. Современная модель сделала бы это в десять раз быстрее, но Томми сказал: «На хрен новодел», – и приволок на «Эббей Роад» этого динозавра. Иногда старика было трудно переспорить.

– Я её купил, – объявил Томми, принимая от Ченнинга не проливающийся стакан с бурбоном.

– Купил «Эббей Роад»? – засмеялся Ченнинг. – Совсем рехнулся на старости лет?

– Он никогда и не был нормальным, – сказали динамики голосом Бобби. Тот сидел за стеклом в студии звукозаписи. – Ты вообще, слушал его песни?

Томми вытянул кулак с оттянутым средним пальцем сначала в сторону Бобби, затем в сторону Ченнинга.

– На хрен вас, молокососы. Заработаю на вас бабки и кину умирать в нищете. Вы меня поняли?

Ченнинг со смехом подплыл к бару. Сила тяготения в пультовой была убрана до необходимого минимума. Здесь слабые кости Ченнинга чувствовали себя комфортно. Сам Томми сидел, пристегнувшись к креслу.

– Нет, серьёзно? Ты купил студию? – не мог успокоиться Ченнинг.

– Ну да, – самодовольно оскалился Томми. – Хотел взять в аренду. А потом подумал, на хрен аренду, и купил. У меня же денег куры не клюют, я так и не научился их нормально тратить.

– Он точно псих, – резюмировал Бобби.

Бобби уже записал все свои партии, кроме последней, из песни про долгий трудный день. Томми настучал партии барабанов и на двух композициях сыграл соло на гитаре, не переставая ворчать про то, что старикам все приходится делать за молокососов, которые ни хрена не понимают в музыке. Через час, отлабав рождественский концерт на Джетро-Талле, к ним должен был присоединиться Элвис со своим басистом. А консоли Ченнига и Томми уже ломились от запросов таблоидов, светских папарацци и организаторов реалити-шоу всевозможного пошиба. Томми даже распечатал на огромном куске пластика запрос от какого-то полулегального порно-реалити и присобачил его на стену кислотно-оранжевыми кусками скотча.

– Ну, так что, – спросил Ченнинг, возвращаясь с новой бутылкой, – мы решили, как назовём группу? Мне нужно регистрировать товарный знак, пока вы, лентяи, бренчите на своих гитарах и ни хрена не делаете.

– Я бренчу на банджо, – поправили его динамики.

Томми одним глотком добил бурбон и протянул стакан за новой порцией.

– Как будто у нас до хрена вариантов.

«Иводзима», так они назовут свою группу. И порвут к чертовой матери все чарты. Правда, Томми этого уже не застанет. Его сердце остановится через три дня, сразу после того, как он закончит сводить последний трек альбома, самовольно вставив в него несколько завалявшихся в памяти консоли городских семплов из той, другой его жизни.

Но Томми умрет улыбаясь. Это факт.

– Вот закончим эту хрень, и я отвезу вас на Джетро, – пообещал Томмм. – Знаю там пару отличных злачных местечек, о которых вы не прочитаете ни в одном туристическом гайде. Серьезно! Ни вывесок, ни рекламы. Без меня вас туда даже не пустят.

– Замётано, – кивнул Бобби за стеклом.

– Ладно, тогда давай ещё один дубль. Только вступление, ок?

Ченнинг сел в кресло и замер, глядя, как Томми врубает консоль на запись.

Он был счастлив.

Они все были счастливы…

Москва,

24.04.16

Примечания

1

Ревущим медведем звали одного из героев романа «Трансгалактический моджо», лучшего друга Тома Ханта.

2

Геомагнитная буря 1859 года – мощнейшая за историю наблюдений геомагнитная буря, вызванная активными явлениями на Солнце. В английской литературе так же называется «Солнечным суперштормом».

3

Популярная песня Криса Ри с альбома New Light Through Old Windows 1988 года. Перепета многими исполнителями, со временем превратилась в один из рождественских хитов.

4

Том Хант – главный герой романа «Трансгалактический моджо».

5

Надгробный памятник в месте, которое не содержит останков покойного, своего рода символическая могила.

6

Таким же образом был похоронен Хантер Томпсон.

7

Героиня романа «Трансгалактический моджо»

8

Герои романа «Трансгалактический моджо».

9

Схема компоновки механизмов винтовок и автоматов, при котором спусковой крючок вынесен вперёд и расположен перед магазином и ударным механизмом.

Content

Руслан Галеев
Трилогия Иводзимы

I. Все вечеринки вчерашнего дня

1. Шанти

2. Игги и Маша

3. Брабек и Тако

4. Шанти

5. Тако и Чилаго

6. Игги и Маша

7. Тако и Чилаго

8. Шанти

9. Игги

10. Шанти

11. Игги

12. Тако

13. Шанти

14. Тако

15. Игги

16. Шанти

17. Брабек и Тако

18. Игги

19. Тако

20. Шанти

21. Игги

22. Тако

23. Шанти

24. Игги

25. Тако

26. Шанти

27. Игги

28. Тако

29. Шанти

30. Игги

31. Тако

II. По дороге из желтого кирпича

1. Алекс Тетерски

2. Джозеф Майринк

3. Хесус Муньос

4. Томми

5. Алекс Тетерски

6. 1420017

7. Джозеф Майринк

8. Томми

9. Алекс Тетерски

10. Хесус Муньос

11. Крис Вагенштэйн

12. Хесус Муньос

13. Джозеф Майринк

14. Крис Вагенштэйн, Алекс Тетерски

15. Хесус Муньос

16. Алекс Тетерски

17. Томми

18. Сибирь

19. Алекс Тетерски

20. Эпилог

III. Дезертиры Иводзимы

1. Марк, Лёша

2. Нина

3. Малик, Ченнинг, Фиби

4. Бобби, Ченнинг

5. Марк, Лёша

6. Нина, Давид

7. Томми

8. Фиби, Ченнинг

9. Томми

10. Нина, Давид, Дезертир

11. Марк, Леша

12. Томми

13. Бобби, Джезва

14. Джезва

15. Ченнинг, Фиби, Бобби

16. Марк, Леша

17. Нина, Давид, Альварес, Конгрейв, Сесиль

18. Томми, Ченнинг

19. Марк, Леша

20. Бобби, Ченнинг, Томми

21. Нина, Давид, Альварес, Джозеф Майринк

22. Крис Вагенштэйн, Джозеф Майринк, Нина, Альварес

23. Томми, Ченнинг, Бобби

24. Нина, Давид, Альварес

25. Марк, Лёша

26. Томми, Бобби, Ченнинг

Примечания