Артефакторы-3: Немёртвый камень

Глава 1. Осторожнее с колющими предметами

Мне кажется, я всё вижу

Но не могу проснуться…

Я знаю: живут своей жизнью вещи,

Когда не следишь за ними.

Мир за спиной подвижен,

Стоит лишь отвернуться…

Вот я на миг отвлеклась —

И все вокруг стали другими…

Fleur

Буйный вереск расстелился

По лесам —

Лучше пеной бы он лился

По усам!

Пивом зрелым и ядреным —

Навались!

Ты над вереском зеленым —

Веселись!

По утоптанной тропке возвращался к себе в деревню кузнец. Погорланивая песенку от всей широкой кузнецовской души. Потому как отменно же в соседнее село прогулялся. Заказчику сдал два меча, торгашу в лавке — с десяток ножей, да подсобил родичу с ковкой ограды. И радужники в кармане зазвякали приятно. И пиво в животе забулькало — угостил троюродный братец! Вересковое.

До того стало хорошо, что он и попутчиков с повозкой ждать не стал. О дракси — и речи нету. Где это видано, чтобы кузнецы летали, а? Бедный люд — он всё больше на телегах да на своих двоих, а на ящерах летучих — пущай маги рассекают. Всего-то шесть часов ходу — тьфу! Переночевал у братца, с утра еще жбан пива в дорожку принял — и море по колено. Если, опять же, нежить какая вылезет — промеж глаз ее молотом. Самое хорошее — такую штуку с собой носить, ни один разбойник не сунется.

Опосля ж пивка заладим

Мы скакать!

Воздух песнею задорной

Рассекать!

Вереск приминая, кружим —

Раз, два, три!

Будет вереск что снаружи,

Что внутри!

Целестийское солнышко припекало затылок, и пелось лениво, и слова песни как-то расплывались, а в ней было сто семнадцать куплетов и все про полезные качества вереска и пива. Словом, сосредоточения требует. Кузнец зевнул и покосился на потяжелевший молот. Дремануть бы как следует, хоть и час ходу до Кенарьков остался. Жена, как пить дать, привяжется: давай сюда деньги, да сколько пива выпил… Дома не подремлешь. Да и в лесу это опасно.

Петь кузнец бросил на пятьдесят шестом припеве. Потирая глаз и прислушиваясь (птицы, что ль, умолкли?) прикинул: о, вот, отменная полянка сейчас будет, солнечная и с ручьем. Там и вздремну.

Свернул с тропинки. Сделал шаг на полянку, предвкушая сон и безмятежный отдых…

И, поскольку дурнем никогда не был, с первого взгляда понял, что ни того, ни другого не получится.

Первым делом его оглушил полный искреннего азарта бас:

— Подсекай его, смуррило Холдонское!!!

Потом басов стало больше, и все были громкими и показывали на что-то непойманное:

— На тебя пошел!

— Нольдиус, не стой как пень!

— Я посоветовал бы тебе не советовать бы мне…

— Заткнуться и ловить!

— Сферу на перехват… н-нечт же!

— Не руками хватайте, вы, холдоновы идиотки!

— А-а-а-а-а!! Он на меня нацеливается!

— Дара!

— Кристо, влево!

— А где оно, такую ж его растак?!

Но крики — это только полбеды. Хуже было зрелище, которое открылось бедному кузнецу.

По поляне носились чудовища.

Очень может быть, что даже новый вид нежити. Высшей, которая на человеков смахивает. Потому как части тела до головы у всех были вполне человеческими. Разными: мужскими, женскими, в кольчуге, в майке, на одном чудище даже юбка красовалась. А головы были на один манер: черные, здоровые, как котелки, блестящие жидким блеском; глаз не разглядишь — тоже черные и блестящие. И рта или носа нормального нету ни у кого. А только что-то вроде зубьев или решеток. Между словами из-за решеток вырывались странные и зловещие звуки: «Ху-у-у-у-у-у… Ххххххххх…» — вроде сиплых, тяжелых выдохов.

Челюсть кузнеца бессильно задрожала, молот выпал из загорелой ручищи, а волосы зашевелились и, кажется, попытались убежать вместе со скальпом. Пиво попросилось наружу. Кузнец повернулся и решил драпануть с полянки, но путь словно преградила невидимая стена. Икнув, он осел на колени.

«Допился», — подумалось покаянно.

Хорошо, если это видения начались. А если настоящие? Шепталы вон баили, у возрожденного Холдона так было: тело человеческое, а башка — жуть.

Двоюродные братцы кошмара Целестии тем временем продолжали непонятные скачки по поляне и как будто действительно пытались поймать кого-то невидимого. Или маленького.

Точно. Маленького.

В воздух взлетела черная точка, кузнец осмелился приглядеться одним глазом и увидел что-то вроде черного орешка: ммелкое, круглое, только почему-то окруженное иголками.

— Блокируй! — тут же повис в воздухе крик. Черный орешек упрямо нырнул в сторону, закопался в траву, свистнул игольчатой молнией меж стеблей и вдруг упруго поскакал прямо в сторону кузнеца.

И только тут чудища соизволили его заметить. Они отметили это, проорав в несколько голосов:

— Это еще что за… — и дальше посыпались такие словечки, что пиво наконец отыскало выход из организма. Перепуганный, несчастный и в мокрых штанах, кузнец наблюдал, как на него летит это самое — черное насекомое, что ли, из игл.

Только вот перед ним, как с небес, возникла гибкая, тонкая фигура в кольчуге и с серпом. Кузнец взвыл было от ужаса, пока не понял, что его просто загородили и что чудище, кажется, вытворяет что-то такое руками… черный шарик опять хитрым зигзагом шарахнулся в сторону, подлетел в воздух, оказался у самой морды другого родственничка Холдона, опять будто наткнулся на невидимую преграду, ушел от какой-то вспышки света… На миг он завис в воздухе, а потом вдруг как ни в чем не бывало шмыгнул за пределы поляны и затерялся среди деревьев. Кто-то смачно выругался в ответ на такое событие. Потом воцарилась долгая тишина, прерываемая тяжелым сипом: «Хххххуууу….хххххх….»

«Ни капли в рот больше, — истово клялся себе кузнец. — Даже по праздникам… даже в Урожайную Семерницу, да что там — даже на Витязев День!»

— Хуууууу… — мрачно раздалось изнутри той морды, которая располагалась перед ним. — И как ты это объяснишь, Дара? Он прошел за локальный стазис.

— Пффффххх… — донеслось с другого конца поляны. — Похоже, в Опытном Отделе недорассчитали. Либо им не удалось полностью приспособить стазис контрабандистов…

— Либо на эту дрянь вообще ничего не действует. Хссссс… жухляк! — одно из чудищ избавилось от башки-котелка, попросту стащив ее с настоящей своей головы. На полянке оказался вполне целестийского вида парень лет восемнадцати, с художественно растрепанными рыжими пасмами, носом картошкой и очень недовольной физиономией. — Фу-у, чуть не задохся в этом ведре.

Остальные тоже начали разоблачаться, и в итоге на полянке объявился еще парень такого же возраста, но высокий, мускулистый и с физиономией, полной не подходящего к красивому лицу занудства; ничем не примечательная девушка с обручем в русых волосах; две кумушки со сварливыми лицами и одна Фелла Бестия. Пятого Пажа Альтау кузнец узнал сразу и даже со спины: видел один раз, но такие личности не забываются. Бестия, как и остальные, щеголяла мокрыми от пота волосами и глубокой одышкой.

— Нольдиус, смотри под ноги во время операции, — рыкнула она, еще не совладав с недостатком воздуха. — Если бы ты не плюхнулся в ручей — ситуация была бы гораздо лучше. Дара — ты здесь в качестве специалиста по артемагии, а не боевого артемага. Не суйся на линию боя, пока не попросят. Кристиан, научись отличать право и лево, а также север, юг, запад и восток! Или я и эту истину должна вбивать в вас боевыми тренировками? Рафла и Хема — хватит цапаться, или перережу глотки обеим, и можете проверить, последнее ли это предупреждение!

Одна из кумушек презрительно поджала губки, вторая покраснела и надулась, готовясь к истерике, но Бестия еще не завершила раздавать словесные плюхи: она с гневным видом повернулась к кузнецу.

— А ты… — гневный вид сменился слегка озадаченным: — А ты-то кто? — и опять стал гневным: — И какого Холдона вылез на поляну в такой момент? Не слышал криков? Не видел, что здесь происходит?

Разгневанная Бестия стала прекрасным дополнением к чудищам, черному шарику и мокрым штанам. Кузнец потерял дар речи и только головой помотал, глядя белыми с перепугу глазами.

— Стазис, — угрюмо сказала Дара, — видимо, теперь дает такой эффект. Извне нас не видно и не слышно. Экспериментаторы не предупреждали, говорили только об однонаправленной проницаемости… поэтому он отсюда выйти не мог.

— А иглец, значит, смог? — Бестия в ярости швырнула свой шлем на землю. — И кто-нибудь может назвать причины?

— Хм, я могла бы определенно сказать, что все эти экспериментаторы бездари, которые даже артеперо не могут заколдовать…

— Рафла, заткнись. Хема — еще истерика, и не увидишь Одонара.

— А разве я истерю?! Я стою себе и молчу, а вы тут ко мне придираетесь! Вы вообще все время ко мне придираетесь! И все время выгораживаете эту дуру с задницей дракона, а я же только…

Бестия шагнула вперед, явно определившись между «казнить» и «миловать». Нольдиус, высокий и почти безупречно выглядящий, несмотря падение в ручей, потер подбородок и пробормотал:

— А если экспериментаторы не ошиблись насчет проницаемости, а просто не рассчитали эффект накопления артефактом силовых ресурсов?

Кристо, который стоял на коленях и торопливо прихлебывал из ручья, подавился водой.

— Ты лучше через шлем говори: авось, понятнее станет…

Бестия напряженно смотрела на Дару, а та созерцала Нольдиуса, тоже напряженно.

— Может быть, — наконец сказала она. — Стазис — вещь крепкая, как раз рассчитывала на артефакты с высокой пробивающей мощью… Да его ещё и в Опытном отделе запитали дополнительно. Просто так иглец бы не вырвался. Но в последнее время он поубивал столько народу, что стал гораздо крепче. Помните, как он у Пятнашек ушел?

Кузнец начал тихонько отходить от испуга и даже прислушиваться. Иглец, стало быть? Ага, было дело, шепталы говорили, да и городские, помнится рассказывали. Мол, есть такая тварь, то ли в Одонаре делана, а то ли Холдон её сотворил. Подкатится — и ждет, пока на нее наступишь, а то еще сама прыгнет, если недалеко. И — всё: разрастется, пронзит шипами и окружит щитом, который, говорят, сам Холдон пробить не смог. И сожрет твою жизнь, выпустит кровь, а когда ты умрешь — отпустит и покатится себе искать другую жертву. А разбудил этого зверя Оплот Одонара. Спасибочки ему за такое, сволочи.

Очень-очень медленно до кузнеца начало доходить, что и маги перед ним, конечно, тоже из Одонара. Артефакторы, раз уж гоняются за спятившим предметом. Точно, и Бестия же с ними…

А девушка-артефактор тем временем продолжала:

— Но ведь в последние дни мы за ним по пятам гоняемся. Такие схватки должны были его измотать, и на преодоление стазиса он тоже должен был потратить массу энергии. Это шанс подловить его, пока он истощён.

— Вот только он будет искать ближайшую жертву, — подытожила Бестия мрачно. — Хотя на ориентировку у него всегда уходило время, шанс есть. Эй! Ты проводишь нас до ближайшего селения.

Кузнец даже не обиделся на такую фамильярность (уж Бестия, которая была его старше на тридцать веков, имела право). Начал оглядывать артефакторов и на одном из них остановился, выпучив глаза.

— К-кристо?! Ты сынок Эллы Портняжки?

Парень с рыжими пасмами оторвался от ручья, вгляделся и тоже вытаращил глаза:

— Дядька Цеп, вы, что ль? А что это вы в мокрых штанах?

Кузнец побагровел — этот малый выводил его из себя точно так же, как десять лет назад.

— Да спасибо — только мокрые… — и сплюнул сквозь зубы. — Доведете вы своими артефакторными шуточками! А ты что тут делаешь? Я думал, давно догниваешь где-нибудь в канаве. Домой, что ль, не зайдешь? Все девки бы только за тобой и бегали!

Кристо ухмыльнулся было, но тут же перекосился от ужаса.

— Идиот феноменальный! — и он так врезал себе по лбу, что кузнец сочувственно охнул. — Кенарьки! Деревня… час ходу… да идемте, что ж вы стоите-то?

Он торопливо отбежал к тропе, отчаянными жестами зазывая за собой остальных. Дара покосилась на него и побрела к пеньку на поляне — сворачивать стазис. Бестия нахмурилась, но все же подняла черный шлем и двинулась за Кристо.

— Твоя деревня? — переспросила она. — Ближе всего отсюда?

— Да, точно, а я и забыл… то есть, не забыл, а думал: какая разница, раз мы его раньше подловили…

— Ходу! — скомандовала Бестия, оборачиваясь к компании. Кузнец заковылял с остальными. Ему было понятно только, что эта тварь, которая поубивала сотни людей в городах, селах и просто на дорогах или в полях, теперь идет в родные Кенарьки. А там жена на сносях, и младшему только три годика… костяшки здорового кулака грозно заскрипели на массивном молоте. Мокрые штаны были забыты, кузнец поравнялся с Кристо.

— Слышь, а колдунством своим вы никак этого гада споймать не могёте?

Кристо обернулся к шедшей следом Бестии.

— А может, опять на обманку попробовать его взять? Тут вон и приманка нашлась… за добровольца пойдет!

— Ты чего это вякаешь, нечт пиявчатый?! — всполошился кузнец, но Бестия свела темные брови и покачала головой.

— Он и в этот раз не дошел до ловушки, нам пришлось замыкать стазис. Мало шансов, что попадется еще.

Осталось подождать Дару, а потом шагать на пределе усилий. У Кристо мелькнула было мысль использовать магию, ускориться и прихватить с собой Бестию, Нольдиуса и Хему (ну, может, Хему и не надо), но выматываться раньше времени — глупости, последние восемь дней им и так дались тяжело. Как раз восемь дней назад в Одонар вернулась мрачная и измученная Бестия и заявила, что придется собирать сводный отряд в несколько звеньев: у нее одной вряд ли что получится, а время дорого, люди гибнут.

Тварь уходила слишком стремительно, тихарилась и не вылезала, то затаивалась, и казалось — уснула — а то объявлялась уже совсем в другом месте…

Отряд набрали из того, что было под рукой: в артефактории после битвы с войсками Холдона была нехватка здорового боевого народу. Они захватили кой-какие припасы в Отделе Опытов и рванули туда, откуда донеслись вести о следующих смертях.

И за восемь дней гонки им поспать как следует так и не удалось. А Кристо вообще готов был лезть на стенки: к обществу Дары он уже привык и готов был смириться даже с Бестией и ее манерой шваркать об стенку за каждое слово поперек. Но занудство Нольдиуса и грызня великолепного дуэта «два К» (Рафла Камелия и Хема Камбала) потихоньку доводили до безумия.

Так что силы надо было беречь. Отряд артефакторов, пополнившийся кузнецом, топал по тропке, пытался отойти от сражения и попутно беседовал. Каждый со своим и о своем.

У Кристо и Цепа разговор намечался бурный: им было, что вспомнить и чем поделиться, а плетущийся чуть позади Нольдиус изредка и когда надо добавлял свои реплики.

— Во! Во, а помнишь, вы у меня горлач сливок утянули, а потом пока убегали мне ж его на голову и выплеснули? Э-эх, жалко, не догнал…

— Зато за тыкву догнали и за помидоры. До сих пор ёрзаю…

— Льстишь же.

— Да не, у вас рука крепкая, я ж говорю!

Рыжики и зеленки вели хоровод на мелькавших слева-справа полянах. Время от времени какой-нибудь наглый и нарядный мухомор вылезал прямо посреди тропы, и Кристо сшибал его носком контрабандного кроссовка.

— Да не, старуха Оглобля живая еще… соскучился, что ли?

— Тьфу, было б по кому, ведьма старая! Всю душу вымотала своим ором: «Кошку не мучай!», «Собаку не пинай!», «Чтоб тебе конечности пооторвало!» Все б ей кошек или собак, а людей…

— А Ясня Цветочек вот замуж вышла. Эх, ты б ее видел, какая девка! Свадьбу отгуляли — в семь дней!

— Ясня? Так она ж вечно слюни пускала и нос вытирала подолом!

— Так когда это было! А сейчас… жалко только, за Чушемола пошла. Ну, оно, конечно, торгашеский сын, только одно слово — Чушемол.

— Это у которого клыкан ногу отожрал?

Малиновки и свиристели соревновались в громкости со скворцами. Где-то надсадно орал козодой, презирая свой истинный, ночной час.

— Слушай… что это за жуть вы на себе таскаете? Как увидел — Светлоликим не в уши — чуть в штаны не наклал.

— А-а, это наш Опытный Отдел мается, — Кристо поднял на руке свой черный шлем. — Нам нужна была защита, чтобы иглец не мог подойти — вот они и выдали. Всё думаю, где я это видел?

Нольдиус покашлял из-за спины.

— Хочу напомнить, что ты сам отдал им контрабандные комиксы про какие-то войны среди звезд, так что вряд ли ты можешь жаловаться. Можешь поинтересоваться у них, почему они назвали эти артефакты «Антиджедай».

— Хы, а я-то думал, откуда ветер дует. Слышь, а почему вот именно шлемы? Ну, подвесили б артеузлы на кольчуги — и нормально.

— Понадобился пластик для этого вида узлов, — пояснил Нольдиус. — Не полностью, но… снаружи. Чтобы уменьшить забор ими энергии, во всяком случае, мне разъяснили так. Эти шлемы были конфискованы у контрабандистов на Кордоне, кто-то из экспериментаторов заметил и…

— И нам страдать. По мне, так иглец их больше с виду опасается, чем из-за артемагии.

— Страсть какая, — поддержал кузнец. — Так а зачем эти шлемы были контрабандистам? Кордонщиков пугать?

Рафла Камелия и Хема Камбала потихоньку занимались любимым делом: ненавидели друг друга вслух. Камелия высокомерно зыркала по сторонам и цедила слова по десертной ложечке:

— Не понимаю, почему понадобилось выбирать именно нас? Можно было послать Фрикса: он явно засиживается в артефактории…

— И послали ж мне Светлоликие напарницу! Дальше носа своего не видишь, бестолковка! Фрикс еще с того раза не отошел, а у начальства-то он на хорошем счету. Не то что ты. Слыхала, сестрица отпуск для него выторговала. Сейчас сидят, небось, где-нибудь из мирных миров, а я тут с тобой маюсь…

— То же самое можно сказать и про меня. Подумать только, я вынуждена терпеть общество невоспитанной деревенской бабы и где — в лесу!

— Как ты меня назвала, жердь аристократическая?! Раз папаша был дракфером у магната — так уже все и можно?!

— Мне показалось, или твой непомерно распухший язык сболтнул что-то о моих родителях?

— Уши прочисти, немочь бледная!

Пререкания бестолкового артемагического звена уже никого не удивляли и не приедались самому звену вот уже четыре с лишним века. Но уши все-таки от них страдали. Дара слегка ускорила шаг, чтобы поравняться с Бестией.

— Зачем мы их вообще брали? Толку-то…

— Признаться, мне льстила мысль увидеть их в качестве приманки или живых мишеней, — ответила Бестия холодно. — Наконец, их просто опасно было оставлять в артефактории. К сожалению, они оказались более живучими, чем я рассчитывала.

После короткого молчания спросила уже она, понижая голос:

— Так что там с Ковальски? Мне показалось, что в основном он общается с тобой — он принял решение?

— Он вообще-то не так давно с постели встал.

— Когда мы уходили, он уже помалу передвигался. Значит, и разговаривать мог.

Дара поморщилась и неопределённо взмахнула рукой.

— Угу, мог. Только вот не сказал ни слова. Мне-то кажется — это как раз из-за того, что он решил. Неизвестно, что и как он нарешал, но посмотреть на его настрой в последние дни…

Ее нога с ожесточением проехалась по нетронутому Кристо мухомору.

— Лорелея к нему не заходила, а теперь не показывается из своей комнаты, — задумчиво проговорила Бестия. — Прежде она хотя бы в саду прогуливалась.

Дара хотела как будто что-то возразить, махнула рукой и промолчала. Решение Ковальски в этом молчании слышалось как-то само собой.

— Может, мне стоит с ним побеседовать, — пробормотала Фелла. — Если удастся склонить его к тому, чтобы остаться… — артемагиня уставилась на нее недоверчиво, и руководитель звеньев отмахнулась: — Что?! В артефактории недостаток кадров. Февраль неплохой гид и при случае мог бы обучать новичков своим боевым искусствам…

— ?!

— Повышается эффективность боевой магии, иногда и артемагии тоже. На моих тренировках практеры и практиканты уворачиваются куда успешнее. Плюс, скажем, стратегии и тактики…

— Скорее, он мог бы вправлять мозги, — печально сказала Дара. — Это у него выходит на порядок лучше, кажется.

Обе, не сговариваясь, вперили взгляды в маячащую впереди спину Кристо.

За последние две с половиной семерницы вражда Бестии и Дары почти сошла на нет. Не то чтобы они теперь ходили в обнимку, но уже могли выдержать вполне приличный диалог и не оскорбить друг друга ни разу, особенно если этого требовали общие интересы.

Сейчас — требовали.

— А от Семицветника так ничего и не слышно?

— Ничего определенного, — дорогу преградила опасно наклоненная осина, свистнул серп, и половина дерева покорно рухнула на тропу. — Магистры не могут договориться между собой. Возможно, Февраля не будут даже судить. Но они торопят нас с поимкой иглеца.

Дара свирепо хмыкнула. Торопить с поимкой иглеца их начали еще две семерницы назад, после первых пяти десятков смертей. А за последние дни призывы «поспешать» раздавались из Семицветника не раз и не два. Бестия, которая держала постоянную связь и с артефакторием, и с Магистрами становилась всё мрачнее.

— Верно, — произнесла Фелла, угадав мысли Дары. — Они все время нас торопят. Но теперь это уже не просьбы и не приказы.

— Что тогда?

— Ультиматумы, если знаешь, что это такое.

Это походило на подкол по старой памяти, но Дара на него не отозвалась. Идя рядом с Бестией по тропе, она внимательно вглядывалась в окружающий лес.

— И серьезные?

— Серьезнее некуда, — Фелла сплюнула сквозь зубы, демонстрируя великую свою досаду. — Грозятся всем, от новых комиссий и прекращения финансирования до прямого вмешательства в дела Одонара. Кроме того, там начали проскакивать намеки… о том, что народ пребывает в возмущении из-за этих смертей и требует справедливости. И о том, что Оранжевый Магистр больше не может сдерживать правое народное негодование.

— Поэтому нужна публичная казнь, и, если мы не остановим иглеца сейчас, — Макса все-таки будут судить, — Дара скрипнула зубами от такой догадки.

Какое-то время они не говорили. Крики соек и иступленная дробь дятла мешались с воем Рафлы Камелии, которой Хема только что неаристократично плюнула в глаз.

— Это последняя попытка, — наконец выговорила Бестия. — Если мы не справимся нынче к вечеру — он сам отправится в рейд.

По тому, как было сказано это «он», ясно было, что речь о том, кто занимал пост главы артефактория.

С той поры, как Экстер Мечтатель и Солнечный Витязь Альтау оказались одной и той же персоной, Бестия упоминала о директоре только так. «Он» — и как будто имени у «него» не бывало вовсе. Это в заочных беседах, потому что лично она просто старалась не попадаться Мечтателю на глаза. Мечтатель, в свою очередь, довольно редко показывался в артефактории. У него внезапно нашлось поразительное количество дел вне стен Одонара, и что это за дела — никто не имел ни малейшего понятия. Но пропадал он по несколько дней и возвращался то ночью, то на рассвете — усталый и отрешённый, глядя не пойми-куда.

Гелла Нереида, на которую вдруг как-то сами по себе свалились обязанности извещать директора о новостях, поймала бессонницу после первых же двух разговоров.

— Уволюсь к нечтовой бабушке, — шипела Гелла, отпаиваясь успокаивающими. — Ну да, ну да, сидит и смотрит сквозь тебя, как в старые добрые… Но теперь-то я знаю, что он Витязь! Ну, и как мне с ним разговаривать?!

Дара пытливо поглядела в профиль Бестии, однако на этом профиле можно было прочитать только замкнутость и хмурую усталость — но совершенно не было заметно даже следов желания повидаться с Экстером. Артемагиня пожала плечами и заметила:

— Ну, в таком случае иглецу конец. Непонятно только, почему директор раньше…

— Включи мозги, если, конечно, Ковальски этому тебя научил, — отрезала Бестия. — Иглец — это сотни жизней, и значит, что есть что-то, что стоит…

Позади гнусно заверещала Камбала, которой напарница подожгла волосы, и Бестии пришлось отвлечься, чтобы восстановить порядок в рядах.

Сверху прощебетала канарейка, показывая, что до цели осталось недалеко. Роса давно высохла, и солнце припекало не на шутку, когда они вышли из леса и в десяти минутах ходу за распаханным полем обнаружили деревню. Кристо и кузнец невольно прибавили шагу, хотя и без того почти бежали. Цеп путался в мокрых штанах, и слова у него вылетали на ходу, отрывисто:

— Слышь… а этот ваш, иглец… он на кого накидывается?

— Да на всех он накидывается, — нервно шептал Кристо, оглядываясь назад поминутно, ему казалось, что остальные чуть ноги передвигают. — Только, сволочь, на нас не накидывается, а жалко. Людей ему надо. Как кого встретит — так и начинает…

— Жухляк, — почти всхлипнул кузнец, имея в виду, кажется, Оплота Одонара. Грудь раздувалась мехами, сердце стучало в виски сумасшедшим молотом, и перед глазами плавали в крови знакомые светлые головки детей. Он тряс головой, а видение все возвращалось и возвращалось, и издалека слышные крики на улице родной деревни резанули острее мечей, которые он же сам и точил.

Артефакторы, а с ними кузнец, кинулись к близкому частоколу Кенарьков бегом. Караульный у частокола — веснушчатый сопливый малый — хотел было что-то сказать, но Бестия сшибла его с поста у ворот щелчком пальцев. Они вбежали внутрь, и Фелла начала отдавать команды тут же, на бегу:

— Дара, Нольдиус — замыкайте стазис на частокол, Хема и Рафла — на другой конец деревни, подхватите. Кристиан, стой пока здесь, будешь на подхвате… Я пойду на острие удара.

— Какого удара? — безмятежно осведомилась Дара. — В деревне его нет.

Кузнец, услышав об этом, вздохнул от облегчения так, что затрещали ребра. Бестия недоуменно обернулась к артемагине, и та продемонстрировала ей крупную речную раковину — цветовой поисковик. Края раковины были окрашены багрянцем, а центр отливал синевой.

А вопли в отдалении так и гремели. Бестия посмотрела на раковину с недоверием.

— Сомнительно.

— Не видать тебе его, разлучница!!! — чудовищной силы вопль вычленился из многоголосых криков и ввинтился в воздух. Потом завизжали и заорали с новой силой. Нецензурно.

— Эм… моя баба, вроде, — прислушался к нецензурному кузнец.

Теперь с облегчением вздохнул Кристо.

— Опять вас, дядька Цеп, не поделили. А я было уж хотел спросить: что, жена у вас такая же ревнивая? Дара, иглеца точно здесь нет?

— Пока нет, но скоро будет. Мы просто его обогнали, а я ведь говорила, он не сразу находит дорогу…

— Какую схему обороны мы можем успеть организовать с учетом временных ресурсов? — привычно загнул Нольдиус.

Все опять вперились в Дару. Как артемаг-боевик Бестия была несомненно мощнее ее, но по тонкой работе с предметами Дара начинала потихоньку обходить всех в артефактории… как и по фантазии, касающейся «из чего можно создать такой-то артефакт». Неудивительно: разум Дары работал в таком направлении, что даже в трапезной она постоянно прикидывала, какие еще артеузлы можно наложить на обеденную тарелку.

Сейчас она дополнительно коснулась краев ракушки и покачала головой, глядя, как стремительно ползет багрянец к середине.

— Самую простую: кто не спрятался — я не виноват.

— Ох, — в ответ на это сказали Хема и Рафла.

— Нечт, — отметил Кристо. Нольдиус просто прикрыл глаза, потому что знал, что сейчас начнется.

— Начали! — гаркнула Бестия, в полном соответствии с его предположениями.

За время охоты на иглеца по разным селениям артефакторы хорошо успели выучить, что такое простейшая схема защиты. Она еще носила название «Волк и овцы». Иглец был призван играть роль волка, который вот-вот начнет пожирать бедных ягнят. Овцами были жители села. Несчастными, замотанными тупостью подопечных волкодавами выступали артефакторы.

Сначала нужно было собрать всех жителей деревни на одном месте, хорошо бы, открытом, чтобы можно было без помех выставить артемагические щиты. Да ещё надо было натянуть на «овец» побольше «шкуры». Иглец убивал при соприкосновении с незащищенной или плохо защищенной кожей. Ну, или если его сжимали. Или если на него наступали.

А «временных ресурсов», как выразился Нольдиус, было в обрез.

— Нам бы клуш-паникерш сюда, — посетовала Дара, когда они на пару с Кристо устремлялись в северный конец деревни.

— Зачем? — отозвался он. — Есть же бабки.

Бабки в целестийских деревнях были боевыми. У переездных лавок они набирали такую прыть и свирепость, что могли затоптать любого мага Кордона (особенно если он попытался бы пролезть вне очереди). С языков у них можно было сцеживать особо смертоносные яды. Но если уж ты дожил до старости в такой стране, как Целестия — поневоле будешь соответствовать.

Бабки Кенарьков отличались от остальных феноменальной реакцией.

Кристо и Дара не успели забежать в пяток домов и объяснить, что да как, а во все остальные здания уже барабанили морщинистые кулаки, и старушечьи голоса вопили:

— Вы что там, опять детей строгаете с утра пораньше? Охальники! Вас сейчас жрать будут! Хватайте что одеться — и все на площадь. Нападение!

— Лежебоки, головотяпы, клыкан вас укуси! Подымайтесь и на площадь, кому сказано!

— Горе! Беда! Дожили! Скорее одевайтесь и на сходку, а то…

После этого многозначительного «а то…» бабка шустро кидалась к следующему дому: паниковать было интереснее, чем объяснять.

Кенари в клетках (минимум по две в каждом доме) заливались удивленным пением. Кристо пару раз чуть не затоптали, а пару раз узнавали и пытались растерзать от жажды информации, но он каждый раз уворачивался и сам искал глазами знакомых.

Все знакомые немедленно служили на пользу общему делу.

— Ирте! Козодой! Бегите по домам, скажите народу поплотнее одеться — и на площадь!

— Нечт, я не понял чего-то… Кристо, ты, что ль?

— Жить хочешь? На площадь!

С девицами было труднее. Угроза жизни в их сознаниях часто вытеснялась присутствием потенциального жениха. Поэтому пару раз Кристо, выпалив в лицо очередной девахе жуткую новость про иглеца, слышал глупейшее хихиканье и что-нибудь вроде:

— Ой, а ты такой симпатичный стал… Это что — контрабандная маечка?

— По балде шарахну, — уточнял Кристо угрожающим голосом.

— А потом на руках понесешь, а-а-а-а?

А он-то забыл, насколько в деревнях помешаны на замужестве…

Бабки работали на заглядение, так что народ посыпался на улицы, приходилось только направлять на площадку в центре деревни. Сходочную, танцевальную, драчную — в разных деревнях площадки звались по-разному. В Кенарьках площадку гордо именовали Лужной — из-за здоровой лужи, вокруг которой вечно разгуливали подозрительные гуси.

Кое-кто, правда, не поверил опасности или решил прихватить с собой что-нибудь из дома — этих пришлось выдворять на улицу силой.

— Ну, на фига вам там поросенок?! Бегом, сказано!

— Так сопрут же!

— Кто сопрет — иглец? Тетка Бержа, да ведь времени уже нет, иглец же, слышали, скольких он поубивал?

— А вот ты и сопрешь! Знаю я твою рожу бандитскую! Да у тебя на лбу с рождения печать смертоносцев поставлена! Помню-помню, как ты у меня гуску утащил, Белочку, вот такие яйца несла…

Обычно это заканчивалось тем, что Кристо коротким ударом боевой магии оглушал тетку Бержу, заворачивал в ковер или в рогожку и передавал восхищенному мужу со словами:

— На площадь, живо!

А сам подталкивал в спину многочисленных отпрысков той же семьи.

Магия подсказывала, в каких еще домах оставались люди. Только вот ладони горели от чар — постоянно же обновлять «Поиск душ» приходится! Перстни-концентраторы начали накаляться. Вечное неудобство: хоть и получше стало с магией за последние месяцы, но от ошибок избавиться всё не удавалось.

От репутации ему тоже не удавалось избавиться, потому в трех домах от него шарахнулись с паническими криками:

— Грабят!

А в четвертом старичок-боровичок вынул боевой серп и устремился в атаку с радостным:

— Убью, зараза!

И все ужасно удивлялись, когда Кристо им объяснял, что прибыл сюда не в составе шайки разбойников, а гораздо страшнее — как часть боевого звена артефактория.

Голоса бабок пропали, и теперь слышны были только тревожные трели канареек. Последнюю «овечку» (точнее, «ягненка») Кристо пришлось тащить на руках: трехлетнего карапуза забыли в доме раззявы-родители. Видно, просто из-за количества детей: сколько Кристо помнил эту семью, у них в доме постоянно негде было повернуться из-за колыбелей и погремушек.

— А-а, да не реви ты! — бесился Кристо, которому карапуз во время бега орал прямо в ухо, мало того, это же ухо пытался отгрызть. Наверное, в венах ребеночка текла кровь воинственных предков (ну, или нежити). После окрика малой умолк, зато принялся радостно дергать Кристо за волосы. Судя по ощущениям, как минимум зеленая крашеная прядь осталась в руках у игривого дитяти целиком. Ладно, пусть. Кристо несся, перепрыгивая через заборы и удивленных собак при помощи магии, двигался напрямик, через огороды, и на бегу еще успевал жалеть о том, что не взял на себя восточную часть деревни, где стоял родной дом. Вдруг его пропустили и мать ничего не знает, или не услышала, или…

Стоп. На восток Нольдиус отправлялся, с его обязательностью — всё будет на месте. Хотелось на это надеяться.

Появление Кристо на площади с ребенком на руках вызвало большое оживление в рядах девушек и пару истерик от бабушек, которые помнили его в детстве: «Ребятенка украл, охальник!» Кристо торопливо сунул спиногрыза в руки папаше, попутно успел заметить, что зеленая прядь волос точно осталась у мальца в кулаке, и повернулся в сторону Бестии:

— Все.

Та кивнула, глядя на то, как непрерывно огрызающиеся Рафла и Хема загоняют на площадь последних жителей. Взглянула на Дару, которая со своей частью задачи уже справилась, как и Нольдиус. Аремагиня сверилась с очередным индикатором и кивком подтвердила, что в домах и около них никого не осталось.

Бестия подытожила сделанное единственным словом:

— Щиты!

А Кристо надеялся, что она хоть парой слов объяснит деревенским, что случилось. Кузнец, правда, пытался взять это на себя, но на него насела жена с вопросами вроде «где ты шлялся» и «как ты подцепил Феллу Бестию», так что с этой стороны помощи можно было не ждать.

Нольдиус не подходил на роль объяснительную из-за своей манеры выражаться ругательно-академически. Рафла и Хема не могли слова сказать, чтобы не возненавидеть друг друга заново.

А деревенский люд, довольно-таки буйный, уже начинал возмущаться тем, что его так бесцеремонно повытаскивали из теплых домов, а теперь еще ни во что не посвящают.

Делать нечего: Кристо прокашлялся и попытался направить магию в голосовые связки.

— Значит так! — вышло слишком громко, первые ряды повалились на колени, а Бестия погрозила кулаком, не отрываясь от щитов. Кристо убавил громкость. — Так вот, тут такое дело: скоро тут будет иглец. Все о таком слышали?

Толпа селян уставилась на него, и в ней мгновенно началась перекличка:

— Рожа какая-то знакомая…

— Это Эллы Портняжки, что ли, сынок?

— Так разве он не помер еще?!

— Кристо?

Это был самый желанный голос, после которого у Кристо внутри улеглось волнение. Он кивнул матери, которая пробилась в первые ряды, но сделал это с выражением «после поговорим».

— Так вот, тут сейчас будет иглец, — это если ни до кого еще не дошло. — Мы вас защитим магией и артемагией, а сами попытаемся его ухлопать, чтобы он, значит, опять не сбежал и никого тут не убивал. А вы пока что просто стойте тихо. Подождите и работать не мешайте. И завернитесь покрепче… ну, что у вас там есть из вещей. А то мало ли.

Селяне переваривали новость дружно и молча. В задних рядах ныла девочка, которая потеряла ирисового василиска на палочке — у нее выходило «лисового ваську на ялотьке». Потом какая-то то ли глуховатая, то ли недоверчивая бабка из самого центра громким шепотом осведомилась:

— Дык а что, это не грабители? — ей все кинулись объяснять, и Кристо отвлекся, понимая, что эта работа сделана.

Бестия и Дара спорили из-за защитного контура, в их споре вряд ли понимал что-то даже Нольдиус, но в словах Бестии время от времени проскальзывало «слишком рискованно», а в словах Дары — «единственное решение» — и это уже ничего хорошего не предвещало. Под конец Бестия махнула рукой, подозвала остальных и пояснила ситуацию.

Если уж иглец сюда заявится — нужно будет справляться с ним нужно сейчас, пока он истощён. Потому что стоит проклятому артефакту укатиться подальше, понаходить себе ещё жертв — и всё придётся находить сначала.

— В прошлый раз, когда он вырвался, его остановили ученики Холдона, непонятно какими способами, — обозначила Бестия. — А потом унесли с собой во внешний мир. Дара считает, им удалось это, поскольку они заставили артефакт принять истинный облик.

Снова истинный облик, чтоб его вулкашки жрали. Кристо чуть не застонал от плохих предчувствий.

— Предлагаете силовой контур? — вступил Нольдиус. — Один из способов проявить истинный вид артефакта, не так ли? Нечто вроде коридора, наполненного мощной магией, которая вынуждает артефакт открыться. Об этом написано в…

Тут на отличника цыкнули и обозначили проблему. У боевого звена попросту не хватит сил и на то, чтобы защитить жителей и на то, чтобы не дать иглецу улизнуть. Дара предлагала снять часть щитов с населения и перенести их на внешний контур. Получалось подобие бублика, вместо дырки у которого — площадь с людьми, а вместо теста — два слоя артемагии, внутренний и внешний. Внутренний слой будет выглядеть более слабым — так что люди на прощади покажутся иглецу слабо защищёнными. Этакая приманка. Как только иглец попытается прорваться к живой крови, Дара и Бестия замкнут внешний контур, и проклятый артефакт не сможет вырваться.

— Зато сможет кого-нибудь убить, — поразмыслив, сказал Кристо. — Жуть как стратегично.

Кажись, Дара его ничем не припечатала только из-за нехватки времени. Бестия принялась объяснять дальше: да, иглец не сможет вырваться, значит, попытается прорваться к людям, внутрь. Защитить артефактами всех невозможно. Поэтому в самых слабых местах Кристо, Нольдиус и Хема поднимут в нужный момент щиты при помощи телесной магии. А Рафла еще и артемагией подпитывать.

— Долго держаться вам не придётся, — подытожила Бестия, которой, видно, самой не нравился такой план. Только пока я и Дара перестроим стазис. Соорудим что-то вроде коридора, в котором мы с этой тварью останемся вдвоем.

В карих глазах полыхнул желтый угрожающий огонь, и Кристо подумал, что не завидует он иглецу, если тот вдруг останется наедине с Феллой Бестией…

— А в чем подвох-то? — нашелся он наконец, но его уже никто не слушал. Дара продолжала разворачивать стазис, Бестия окружала защитными артефактами толпу селян, которые посматривали на пятого пажа Альтау с почтением и страхом.

Ответил Нольдиус, в своем стиле, поэтому Кристо понял чуть больше, чем ни шиша.

— Мне кажется, я понимаю суть нашей проблемы… требуется защитить слишком большое число людей. Если Дара и Фелла отдадут все силы на контроль защитных артефактов — им может не хватить мощи для уничтожения иглеца, что чревато непредвиденными осложнениями. Они решили задействовать щиты боевых магов, чтобы освободить свои возможности артемагов. Однако если кто-нибудь из нас не удержит щит — это также чревато осложнениями…

— Опять непредвиденными? — кисло поинтересовался Кристо.

Отличник потер щеку, на которой привычная пудра отсутствовала — стерлась за время их марафона.

— Как раз предвиденными. Иглец начнет убивать.

А, как известно, пока тварь питается — взять её нет никакой возможности. Щит непробиваем. А нажравшись, иглец ещё и ускоряется как следует. Проблемочки, ага ж.

Кристо посмотрел в толпу, из которой ему пугливо помахала мать. Бестия и Дара работали слаженно, время от времени перекликаясь:

— Сколько у нас времени?

— С десяток минут, он на подходе.

— Помните: не спугнуть…

Они и правда сделали все, чтобы не спугнуть произведение холдонова ученика: выставив нужные артефакты, отошли в сторону: Дара — за кряжистый дуб, Фелла — за высокий забор. Нольдиус занял свою позицию, Кристо, Рафла и Хема — свои, причем Кристо оказался между дуэтом «два Ка». Просто потому, что в такой опасной операции дуэт мог понаделать ошибок, возжелав невовремя придушить друг друга.

— Щиты! — это был командирский голос Бестии, он успокаивал. Кристо неспешно вытянул перед собой руки, почувствовал, как хлынула горячая волна магии в ладони, подержал, сконцентрировал — и резким толчком послал контур щита вперёд, одновременно разводя руки в стороны.

Получилось. Стабильный, красивый силовой контур, иглец появится — осталось только магией запитать до отказа, чтобы ещё и нерушимо вышло. Высший балл, учителя в Кварлассе точно б не поверили, что его работа. Кристо умиленно улыбнулся, представляя себе физиономию Бестии в засаде — небось, чистое недоверие! — а сам ожидал, когда его щит подхватят справа и слева, создавая сплошной барьер на пути у иглеца…

Но этого всё не случалось и не случалось. Что-то Рафла и Хема долго копаются, подумалось Кристо, он посмотрел направо — и не обнаружил там Камелии. И Камбалы слева тоже не оказалось. Нольдиус стоял на своей позиции, и Кристо встретился взглядом с вылупленными глазами отличника: тот тоже не понимал, куда это делся надоедливый дуэт.

Контур щита у Нольдиуса был мощнее, чем у Кристо, и Нольд пытался растянуть его в длину, но создать нужный контур им вдвоем все равно было не под силу. Дыры на местах Камелии и Камбалы были слишком заметны.

Все это Кристо едва успел подумать, прежде чем услышал свист, который за последнюю семерницу стал знакомым до осточертения. Черный, маленький, как паучок, быстрый как пуля — иглец вылетел откуда-то из травы… Кристо единым выдохом запитал щит, и иглец ударился о него. Отскочил, попробовал было прорваться назад — не получилось. Ещё отскочил. И перенацелился туда, где должна была стоять Камелия. Туда, где щита не было. И Кристо не успел бы его поднять…

Жаль, нет меча, — вот была его последняя оформленная мысль. Он отпустил щит, позволив магии ухнуть в землю — грубо, не было времени, чтобы убирать его по правилам, — подхватил с земли какую-то палку, то есть, нет, черенок от тяпки, что ли — и иглец в своем полете натолкнулся не на живую плоть, а на невкусную деревяку. Артефакт откатился. Свистнул еще раз, влево — Кристо прыгнул туда же, проведя магию через ноги, и опять отбил иглеца, как теннисный мячик.

Ах ты, скотина, выплыла мысль откуда-то из подсознания. Все еще лезешь? Нечт тебе тут, а не обед!

Бестия, кажется, что-то выкрикивала — или все-таки Дара? И Нольдиус кричал о том, что вот где же подевались Рафла и Хема, как будто время было разбираться. Деревяшка в руках Кристо мелькала, отражая удары иглеца, голоса доносились смутно, гул из толпы позади — тоже. Был он, кусок палки — и проклятая тварь, которая все бросалась и бросалась вперед, даже не меняя направления, просто кидалась — и всё, будто решила пробиться во что бы то ни стало.

Может, иглец истощался, а может, у него что-то замкнуло в энергетических узлах, но отбрасывать его снова и снова было не так уж и сложно. Кристо откуда-то точно знал, в какую сторону тот кинется, какой финт совершит — и за секунду бросался в ту же сторону и выставлял деревянный черенок точно в нужную точку. Иглец улетал в воздух злобным черненьким орешком, но спустя пару секунд возвращался — только чтобы быть отброшенным опять, и опять, и опять.

В очередной раз он нацелился иголками прямо в лицо Кристо, но встретился с деревяшкой, взлетел — и завис в воздухе, остановленный артефактами Дары.

Она и Бестия все-таки замкнули внешний контур. Свернули его в подобие то ли силового коридора, то ли силового купола. Воздух в нём искрил и расплывался студенистым маревом — магический бульон, в котором человек не смог бы выжить, а обычный маг протянул бы секунд десять.

Но внутри стояла Пятый Паж Альтау.

Бестия оскалилась от напряжения. Телесная магия всей мощью обрушилась на иглеца, лишая его возможности двигаться. Кристо, а заодно и жителей деревни распылило бы просто отдачей, но Дара и Нольдиус уже устанавливали дополнительные щиты, на пределе возможностей.

Это трудно было удержать. Но это нужно было удержать.

Не прекращая давить на артефакт телесной магией, Бестия выпустила из рук оружие и взмахнула уже руками, словно стирая что-то из мира. Иглы «Полуночного терна» начали расти и изгибаться. Артефакт представал в своем истинном обличьи.

Чужеродном. Хищном. Страшном.

Нагромождение чёрных игл, паучьи изломы — и бесконечный, неостановимый рост.

Бестия прикусила губу. В остальном лицо у неё осталось спокойным и упрямым, и пассы ложились один за другим, будто она работала в классе, перед теориками.

А у Дары и Нольдиуса уже дрожали руки, у Кристо начали греться концентраторы магии, и он чувствовал уничтожающий жар, доходящий до него сквозь щиты…

Иглы еще удлинились и потянулись к щекам Бестии. Фелла этого будто бы и не заметила. Сейчас она вглядывалась в то, чего не было видно остальным, в истинную структуру артефакта, в энергетические нити, направляющие потенциал вещи, в узлы, созданные три тысячи лет назад учеником Холдона.

Шип почти дотянулся до ее щеки, когда она прекратила прессовку магией и завязала пальцы в сложную фигуру.

Иглец принялся втягивать шипы — торопливо и как будто трусливо. Фелле удалось зацепить основной узел, и теперь она контролировала паразита полностью. Могла его усыпить до лучших времен. Могла приказать ему убить, когда она этого захочет. И кого захочет.

Вот только Бестия не нуждалась в услугах артефактов-убийц.

Три секунды — а потом она отряхнула пальцы, глядя на покрытую серым налетом траву. Налет на самом деле был очень мелкой пылью, а пыль на самом деле в недавнем прошлом была иглецом.

Бестия медленно выдохнула и вытерла лоб рукавом. Дара убрала щитовые артефакты и одобрительно поцокала языком в гробовой тишине.

— Жалко, вы не слышали, как он вас умолял. И что обещал, если вы его просто усыпите.

— Вот уж без этого я легко могу обойтись, — надменно отозвалась Фелла, но уже не в тишине, потому что народ мало-помалу начал выказывать свои эмоции. Пока что выказывалось больше недоумение и больше отдельными звуками. — Ты так и вслушиваешься во все предметы подряд?

У Дары мгновенно стал такой вид, будто ее поймали на чем-то крайне нехорошем, но Бестия уже занялась оценкой состояния команды.

— Нольдиус! — бледный и тяжело дышащий отличник вяло дернулся. — Сядь отдышись, ты переусердствовал со щитами. Впрочем, реакция была оперативной. Дара, у тебя тоже. Хотя я и настаиваю, что план был слишком рисковым. Кристиан!

Она подозвала его кивком, и Кристо подошел бочком, бочком, осторожно, все еще сжимая в руках черенок от тяпки.

— Дай сюда, — Бестия зачем-то повертела в руках его оружие, хмыкнула. — Почему не оборонялся магией?

Кристо с покаянным видом развел руками и попытался сделать лицо как можно простодушнее. Он уже давно замечал, что когда тебя считают отморозком — то и спрашивают меньше. Так, пару раз башкой об стенку…

— Понятно, — на Бестию его мордашка никакого впечатления не произвела, глава звеньев щурилась подозрительно. — Как ты думаешь, почему я ни разу не пыталась остановить иглеца серпом?

Кристо начал увлеченно расковыривать кроссовкой землю родного села. Из пыли выкопался жучок с изумрудным панцирем и резво вскарабкался на нос обуви.

— Потому что, — Бестия вдруг нагнулась к его уху, — по нему невозможно попасть. Он слишком быстро меняет траекторию движения. И даже при магическом ускорении точно отразить его почти невозможно.

Кристо упрямо ковырял носком землю. Он твердо решил углубиться хотя бы на метр-два.

— Смотри мне в глаза, — приказала Бестия, чем свела на нет все его усилия. — Я никогда не учила тебя этой технике, но я… встречалась с ней раньше. Давно он тебя учит?

И снова это особенное «он». Кристо, невесть почему, засмущался, хотя теперь ему давал приватные уроки не малахольный Мечтатель, а сам Витязь Альтау. Казалось бы, есть чем гордиться.

— Второй месяц, — он помялся и зачем-то прибавил: — Вот.

— Всегда с тяпками?

На губах Бестии появилась едва заметная усмешка. Кристо опешил, но паж Альтау уже выкинула деревяшку в сторону и махнула рукой — свободен.

— Рафла и Хема, — в голосе прозвучало предвкушение, и желающих отозваться на такой тон не нашлось. — Рафла и Хема? — повторила Бестия и обозрела окрестности взором василиска. Взор раздумчиво остановился на недалеком колодце, возле которого мало-помалу собирались собаки. Собаки заливались яростным лаем, а колодец хранил такое священное молчание, что его просто нельзя было не заподозрить в чем-нибудь подозрительном.

Тяжелой походкой Бестия двинулась к колодцу. Собаки расступились перед ней почтительно (пара особенно брехливых сразу уползла на брюхе), а из глубин колодца донеслось жалобное: «Ой, что сейчас бу…»

В глубинах обнаружились две пары испуганных глаз, моргающих в унисон. Знаменитый дуэт «два Ка» находился в колодце и в объятиях друг у друга. Никаких ссор не было заметно. Колодезное эхо доносило слабый шёпот, что вот, тут кой-кто не подписывался на самоубийственные планы… да ещё щиты держать с мальчишками… и вообще, ну это же произведение ученика Холдона… и да, тут у них были восемь трудных дней, так что…

— Я вам очень советую, — полным сдержанной ярости голосом произнесла Бестия, — рыть подкоп к Одонару прямо из этого колодца. Иначе я ни за что не ручаюсь.

Изнутри донесся всхлип, а потом плеск воды. Бестия одной рукой, как пушинку, грохнула на колодец тяжеленную крышку, похожую на крышку гробницы. После чего повернулась к остальным.

— Уходим.

Уйти не получилось.

Иглец не восстал из пепла, нет. И ученик Холдона не явился с того света мстить за свое детище (которое и поспособствовало его кончине в далеком прошлом). Но вот жители Кенарьков дружно отмерли и преисполнились гостеприимства. Так что первый же шаг Бестии и остального звена в сторону сельской околицы был встречен испуганным ревом:

— Куды-ы-ы?! — а потом к каждому участнику группы протянулись десятки рук и послышались десятки голосов. Голоса произносили довольно заманчивые слова: «ирисовка», «отдохнуть», «пироги», «домашние колбасы» — ну, и, конечно, «вересковое пиво». Может, жителям Кенарьков просто хотелось попировать, а может — они всерьёз решили чествовать артефакторов как спасителей. Но только без звена артефактория праздник им казался неполным. Голоса ревели, визжали и просто орали в уши, руки дергали со всех сторон, и все были настроены никуда Кристо из родной вотчины не отпускать. Артефакторный дуэт, который засел в колодце, жителей не устраивал.

Церемонии уламывания не помешал даже внезапно вернувшийся серп Бестии. Где это странное оружие летало до сих пор — было загадкой, но теперь оно точно уловило настроение хозяйки и примчалось по воздуху. При этом серп чудом не оттяпал голову жене кузнеца, которая проявляла больше всех стараний в зазывании гостей. Кузнец только крякнул, выражая то ли радость, то ли огорчение. Бестия, на которую стремительно начала наваливаться усталость после тяжелой работы, перехватила серп и сунула в ножны. После чего оглядела бледные физиономии остальной компании и махнула рукой:

— Остаемся до пятой фазы радуги.

Гулкая секундная тишь подтвердила: всё-таки кое-кто из зазывал надеялся, что они откажутся. После этого народ засуетился и кинулся сооружать застолье.

Кристо поднялся на цыпочки, высматривая мать, и отыскал ее в окружении женщин. Женщины явно лезли с дружбой и какими-то предложениями. Наверняка ведь те, у кого дочки на выданье. Кристо поморщился.

Вокруг крутились его бывшие дружки, сами подходить не решались, и он этим воспользовался, пошёл себе к Даре. Артемагиня с интересом созерцала поднявшуюся суматоху.

— Ну, я пока… домой, — неловко заговорил он. — С друзьями там пообщаться, со знакомыми…

Дара кивнула благосклонно.

— Я только предупредить. Помнишь, мы искали Прыгунки и напоролись на игру в «синюшники»?

— Это когда Макс доказывал, что не умеет пить? И что?

— Так вот, ты там артефакт соорудила… ну, чтоб не пьянеть…

— Ну да, он простой, только аметистовая основа нужна.

— Так вот, ты б поискала тут в окрестностях аметист, вдруг найдется. На нас на всех, хотя, наверное, на Бестию не надо.

— Что?

— То самое.

Дара не сразу нашлась, что ответить, но все-таки нашлась.

— Ну, ладно, соорудить могу, а тебе-то на что? Ты же тут родился!

— Вот поэтому и предупреждаю, — со всей серьезностью заявил Кристо. И развернулся в сторону отчего дома.

Глава 2. Прошлое просыпается

Опасное это дело — ворошить прошлое. У Кристо за спиной было неполных восемнадцать лет — но он всё равно ничего такого ворошить не любил.

Мать увивалась около печи, переставляла горшки с нарочитым грохотом, а он присел на низкую табуретку и пытался разобраться со своим прошлым.

Воплотившимся в восемь его бывших закадычных дружков.

Ребра болели от дружеских объятий, и плечи ему тоже отхлопали, а уши уже почти отвисли от новостей, которые на него пытались выплеснуть наперебой:

— Слышь, а ты ж еще не видал мою новую куртку. Гля, контрабандная, просто фирма, да?

— Ой, ржака! А эта корова прошла три шага и ка-а-ак помрет! Да потом еще фиолетовой стала, прям как…

— Баклажан! Пробовал когда-нибудь? Из внешнего мира, что ли, семена приперли, мы уж какой день не можем отплеваться…

— И тут вылазит на меня вулкашка. Ну, я, понятно, пригибаюсь и стрелу ему в сопло, а тут в ухо что-то такое рычит…

Кристо усмехался, подтверждал, что куртка — отпад, сожалел, что не видал фиолетовую корову и живо интересовался, что ж там такое рычало над ухом, хотя уже знал, что это в кустах храпел местный сапожник (сам так нарвался лет семь назад). Мать, покосившись на галдящую компанию, плюхнула на стол жбан с соленым творогом и крынку со сметаной. Весь вид Эллы Портняжки говорил, что она ждет, пока дружки Кристо уберутся — а тогда-то у нее будет с непутевым сыном разговор. Потому Кристо надеялся, что ребята просидят аж до того момента, как начнется застолье — и в душе ликовал по этому поводу. И слышать знакомые имена, смеяться над знакомыми чудаками и дураками — это было здорово! Это было по-прежнему.

А ещё его просто распирало изнутри оттого, что вот сейчас он заговорит сам и расскажет про Прыгунки, и о своих рейдах во внешний мир, как он дрался с холдонскими войсками…

Жалко, про Альтау нельзя будет рассказать. Магистры после битвы, наверное, с семерицу от Витязя не отставали, а потом Синий чуть ли не каждому ученику в артефактории лично в нос тыкал: государственная, мол, тайна. Договорённость. Ни слова никому о том, как Холдон издох. Был, стало быть, драконский сын — раз уж радуга посерела. А потом поплохело ему на Альтау, так он и помер. Инфаркт миокарда, наверное. Поговорил с Ковальски и не смог пережить. Ну, или ещё что-нибудь растакое, кто там знает. Слухи разные ходят, понятное дело, и шепотки про Витязя носятся — куда ж без них, на поле Альтау еще и сторонники Холдона были, и нежить потом не всю выловили из высших…

Так что, если дружки начнут расспрашивать — а они начнут, вон, в предвкушении шеи тянут — надо б туману напустить. И наврать побольше.

Фыркнув носом, мать вышла в соседнюю комнату, и треп смолк как по команде. Компания парней (младшему — пятнадцать, старшему — двадцать два) уставилась на Кристо горящими глазами.

— Ну, рассказывай!

Всё, — подумал Кристо обречённо. Сейчас придётся брехать насчёт Витязя.

— Про что для начала?

— Про Одонар, конечно! Есть там красивые девки?

Кристо почувствовал себя примерно как на первом занятии Бестии, когда она осведомилась у него, почему это короли не смогли одолеть Холдона. Он смутно узнал это ощущение того, что попал куда-то не в то место и не в то время…

— Э-э?

Ну да, Бестии он ответил малость иначе… но по сути — одинаково получалось.

— Ну, а то, знаешь, говорят, что все бабы у артефакторов… — старший из компашки, Звит Козодой перекосил челюсть и выпучил глаза, изобразив отменно омерзительную рожу. — Потому что все время с артефактами носятся. Так есть там кто-нибудь симпотнее клыкана?

— Э-э? — Кристо только что вообразил себе ответ Мелиты на такое высказывание, и теперь просто не мог осознать: это тупость или простодушие? Или что, парни решили, что Бестия и Дара все-таки не дотягивают до клыкана по внешности? — Ну, то есть, ко… конечно…

— Многих завалил? — тут же последовал вопрос.

На него смотрели восемь пар вопрошающих глаз. Кое-кто облизывался в предвкушении: рассказа ждали с подробностями.

Кристо тоскливо таращился на окружающие его физиономии. В голове мыслей особенно не было. Так, носилась, внутри черепа по кругу детская считалочка: «Ехал Витязь через мост, пережал дракону хвост, вылез из холма дракон — оказалось, что Холдон, Витязь дал Холдону в лоб — гад опять улегся в гроб, Витязь плюнул и сказал, что холдонов бить устал. Так кому ж стеречь мосты? Это, верно, будешь ты!» А кроме нее — ничего.

— Да я как-то… — начал он и остановился. Звит потеребил его за рукав.

— Да ладно, не жмись, вон у тебя прикид какой. Небось, пачками на тебя вешались? Или они там насчет свиданок ни-ни?

— Дык… ы-ы-ых…

Этот ответ привел компанию в искреннее беспокойство.

— Да ладно, шутишь, что ли? Совсем не ведутся? Там же, наверное, тоже есть подоступнее.

Остальная компания подтвердила, что, конечно, не могут не быть. Кто-то помечтал:

— Я б закрутил с какой-нибудь из одонарских. Так, знаешь, на пару раз прогуляться по темным уголочкам — чтоб было, что вспомнить.

А самый мелкий из компашки шепотом поинтересовался:

— А я вот слышал, что у них там артефакты есть особенные, чтобы…

Остатка вопроса Кристо не услышал: он резко пришел в себя и расплылся в широкой улыбке, которую большинство законопослушных целестийских граждан назвали бы отморозочной.

— Пацаны, так чего ж проще! С одонарскими хотите закрутить? У вас такой шанс как раз есть — просто закачаетесь. Видали девчонку с обручем в волосах? Она как раз в поиске. Я не претендую, а вы б подкатились, пока ее у вас никто не увел!

— А… — заикнулся тут Соловей.

— А то она неразборчивая, так что я б поспешил на вашем месте.

Народ на улицу повалил просто валом. Никому больше не захотелось слушать истории про Одонар. Кристо подошел к окну, протер запотевшее стекло и хмыкнул. Дара и правда не разбирала, кого и куда приложить при помощи артемагии. Ладно, ведь не убьет же она их? Решила недавно, что будет обучаться общению с людьми — так вот ей претенденты, пущай поучится.

И чего ему показалось, что беседа выйдет наподобие одонарских вечеров в Малиновой Комнате? Кристо осмелился туда сунуться только недавно: территория настоящих оперативников всё же, и соплякам вроде него туда ход был заказан. Только вот те, кто дрался за артефакторий рядом с Бестией, и выжил, сопляками не считались. Народ в Малиновой комнате собирался по вечерам, человек обычно по пять-шесть — в перерывах между рейдами. Здесь обсуждали последние чудачества Семицветника, без умолку говорили об артефактах и обычаях миров (в Малиновой Комнате можно было набраться опыта на пару лет вперед), отрабатывали особо хитрые пассы, делились рецептами пива… конечно, и любовные истории можно было услышать, но…

Мысли Кристо зашли в тупик. Он расстегнул ворот рубашки и с удивлением посмотрел на стены родного дома: когда это они успели стать и душными, и тесными? Со двора донеслись вопли: наверное, к Даре все-таки попытались подойти с предложением насчет уголочков или сеновала. Кристо с ужасом понял, что все становится как-то ненормально, то ли с ним, то ли со всеми остальными.

Помощь заявилась из соседней комнаты в виде Эллы Портняжки с лицом, на котором так и рисовалась предстоящая семейная беседа. Кристо, невесть почему, встал.

— Явился, сталбыть, голубчик, — раздумчиво произнесла мать. — Ну-ка, к свету, к свету повернись, а то и не рассмотрела тебя. Пасмы так и не обстриг? Куртка хорошего пошива, где брал? Вымахал-то как, в кого — непонятно… Нос тебе где приплющили?

Она бросала фразы мимоходом, а сама вертела его так и этак и вглядывалась в лицо. Он смотрел на нее, понимал, что раньше седых волос у нее было меньше, и губы были более красными, и чувствовал не по-целестийски глупое желание ее обнять. Так, на секунду-две, потом прошло. Мать отпустила его и осведомилась:

— И кто ты теперь? Практику-то закончил или выперли?

— Оперативник-боевик, — стало полегче и вспомнилось, о чем можно говорить. — Квалификацию подтвердил вот. Мы с напарницей всё больше за Кордоном, во внешнем мире работаем. Напарница моя, ага… Дара, та, с обручем в волосах. А вы как? От остальных что слышно?

Братьев у него было двое, оба уродились людьми. Плюс сестра, маг, но она выскочила замуж еще до рождения Кристо, умотала куда-то в город и с тех пор слала о себе вести раз в год, а не приехала ни разу. Тоже, в общем-то, обычно для Целестии.

— Арнох по делам приезжал, заскакивал. К себе звал — поглядеть на внуков. Я уж думала, не рехнулся ли он такие нежности разводить? Оказалось, у него жена — руки из спины растут, то ли еще из какого места, пониже. Ни к печке, ни в хлев, только рожает, да чаще кошки, так ребят в доме, как вшей. Две девки у него магами оказались, говорит — такие оторвы… боится, что ни в какую школу не пристросить.

— В Одонар возьмут. Не таких видали.

— Ну? А я ж говорила ему, говорила — коли Кристо там не помер, так значит, и твои девки выживут. Небось, тоже кого-нибудь нарожают, артефакторам на радость, если пошли все в мамочку. Говорила я этому оболтусу — не женись на белоручке, а ему любовь, понимаешь…

И скривила мину, которую Кристо помнил с колыбели и сам использовал часто. «Фуфло ваши нежности», — примерно так переводилось такое выражение лица.

Мать сунула его за стол, в руку втиснула ложку, перед носом возникла та самая миска с творогом и крынка со сметаной. Портняжка продолжила бурчать про все на свете: и что он худущий, как кровосос на диете, и что слыхала какие-то глупые слухи, что он связался с Прыгунками, и что второй его брат что-то сильно увлекся ирисовкой и становится чуть ли не более пропащим, чем сам Кристо, и только знает, что денег просить… Кристо сидел, потихоньку уминал творог и вполне себе наслаждался материнскими речами. То есть, наслаждался бы, если б не знал, чем они закончатся. Мать болтала-болтала, но оглядывала его чересчур внимательно, как кусок материи, из которого можно пошить перспективненький кафтан. Ясно — его сосватало не меньше, чем полдесятка матерей местных красавиц. А может, и не красавиц. Кристо сам с собой о заклад побился, что не дожует пятую ложку, а главный вопрос ему зададут.

И получил вопрос на четвёртой ложке. В лоб.

— Так ты, значит, практику свою уже закончил? И куда теперь?

Кристо поперхнулся этой самой четвертой ложкой творога. Мать приняла это за добрый знак, перестала бурчать и защебетала — вот уж что было сродни чуду:

— А то ведь у нас на селе урядника не хватает. Прошлого прислали, так был странный какой-то, с тинторелями, что ли, знался, всё зло хотел истреблять. Чуть что где — а он разнимать. Ну, так и влез раз в бабскую драку, а они его сгоряча так помяли, что пришлось дракона вызывать, везти до города…

— Новый, что ли? А дядька Ухарь куда подевался?

— Ой, нашел, о ком спрашивать! Нежить его загрызла. Года полтора уж будет как. В соседнее село пошел — ну, и… по обрывкам одежды потом кой-как узнали. То ли несыти, то ли жевнюки его так…

Кристо кивнул. Обычная смерть для целестийца, даже и для боевого мага. Ухарь в свои пятьсот с лишним лет был больше спецом по бабам и по ирисовке, затруднения же решал не через магию, а больше пудовым кулаком по голове.

— А ты, значит, после Одонара, так тебя уважать будут, это хорошо… Потом, молодой, грамотный, с новомодными этими штуками разбираешься — еще лучше. Дом бы тебе тут построили, жалованье бы выправили хорошее, а работа у нас — знаешь, какая! Когда воры полезут за кенарями, когда торговцы народ обжулят, мужики, опять же, побьются — так и всё! Важным человеком станешь, а?

И в глазах у нее уже жило предвкушение того, как она станет матерью важного человека.

И, самое препаскуднейшее, — предложение-то было отменным. Пару лет назад Кристо и мечтать не мог сделаться урядником в родной деревне — самым уважаемым человеком после старосты. И жалование можно спросить до тысячи радужников, а в Одонаре такую сумму попробуй за два месяца наработай, с его-то квалификацией. И никаких тебе рейдов с ежедневным риском смерти от какого-нибудь артефакторного вантуза, ни придирок Бестии, ни причуд Дары, ни…

Мыслям полагалось споткнуться о Мелиту, но они споткнулись еще раньше о его же собственные слова:

— Да я, знаешь… наверное, в Одонаре останусь. Буду артефактором.

И тишина просочилась из старых бревен и наполнила комнату. Наглый рыжий кошак, почти полное подобие Кристо, только в животной ипостаси, вспрыгнул на стол и радостно нырнул в сметану мордой. Элла Портняжка не заметила этой мелочи, она смотрела на сына. Потом спросила так, будто не понимала:

— Ты что же это… всегда?

— До первой смерти, — так в Одонаре отвечали на подобные вопросы. «Всегда» в артефактории считалось слишком широким понятием.

— А какого смурла ты там забыл?

Кристо почесал ложкой нос. Кот с контрабандным и звучным именем Элвис, кажется, вознамерился утопиться в сметане. Или просто от радости забыл, что нужно дышать.

Когда год назад Кристо решил, что останется в артефактории (не навсегда, а на «пока что»), Дара говорила насчёт этого. Что большинство телесных магов и сами не знают, какого нечта делают в этом проклятом Одонаре, а вот, торчат там и никуда не собираются. Вряд ли он смог бы такое объяснить матери: она просто решила бы, что к ней в дом заявился не ее сын. А у Кристо, которого она знала, всегда был самый простой аргумент для всех случаев:

— Да просто хочется, во! Слушай, тебе там… деньги не нужны? Мне вот недавно жалованье выплатили, так в карманах есть кой-что…

Он торопливо начал выгружать на стол монеты в пятнадцать и семь радужников. Мать смотрела равнодушно.

— Всё не давай. Тебе самому не нужно, что ли?

— Да мне за сегодняшнюю тяпку премию должны, так что… ничего.

Правда, вышибить из Бестии премию — труднее, чем второй раз поднять почившего Холдона. Ладно, можно будет у Дары прихватить или у Сабира, да вот, у Тилайды еще кубышка есть…

Рыжий Элвис добрался до дна крынки и только тут издал свистящий, полузадушенный сметаной вздох. Кристо, глядя на кота, а не на мать, поднялся из-за стола.

— Меня зовут, кажись, — прибавил он и после этого натуральным образом сбежал.

На улице-то, в конце концов, было гораздо радужнее.

Деревня Кенарьки кипела предвкушением Большого Застолья. Между домами шныряли хозяйки и волокли на себе скатерти, столы, блюда с тушеным мясом, колбасами, блинами или караваями хлеба — что в доме было. Где-то резали свинью — истошный визг ввинчивался в воздух. Из дверей разводчиков певчих кенарей доносились истошные трели подопечных: птицам тоже хотелось праздника. Желтые с вышивкой скатерти взлетали в воздух, опускались на столы и тут же покрывались блюдами, с которых ребятишки под шумок тут же успевали умыкнуть половину содержимого. Мужчины вели себя солидно и околачивались на почтительном удалении от столов, время от времени помогая хозяйкам то с колкой дров, то с доставлением на стол спиртного. Деревня была настроена гудеть всерьез.

Полуослепший от ярких скатертей и праздничных сарафанов Кристо юркнул в проулок за густыми кустами, достал сигарету и закурил. Только в третий раз стряхнув пепел, он понял, что стоит рядом со скамейкой, на которой восседает мрачная Бестия. А дым летит ей в лицо.

Кристо почти проглотил сигарету. Бестия хмуро следила за его попытками оклематься и что-нибудь произнести.

— Дай сюда пачку, — наконец сказала она и протянула ладонь.

Пачка была отдана безропотно, а дальше последовало то, что заставило Кристо подавиться дымом во второй раз. Бестия вытащила сигарету и преспокойно прикурила от пальца. Глубоко затянулась и повертела пачку в пальцах с разочарованием.

— Люди внешнего мира измельчали. Века четыре назад там можно было раздобыть неплохой табак. Правда, он был трубочным.

Кристо нарисовал себе картину «Бестия плюс трубка» и молча бросил курить. И в данный момент, и в принципе.

— Так ты решил?

— А-а, это…

— Прекрати мямлить. Ты не первый артефактор, которому предлагают работу полегче, а деньги побольше. Решил?

— Вроде как, остаюсь, — признался Кристо, уверенный, что Бестия сейчас скажет что-нибудь про неудачный день. Но она только поморщилась и затянулась сигаретой еще раз.

— А вы против, что ли?

— Нет. В случае твоего ухода мне пришлось бы пытаться найти очередного напарника для Дары, а учитывая их смертность до тебя…

Поросенка резали как-то неправильно. Он всё орал и орал, буровил воздух визгом, так что Кристо засомневался: а режут ли его? Или там какие-то другие операции?

— А что с ее прежними напарниками?

— Ты не спрашивал?

— Да как-то не пришлось.

Полгода назад Дара попыталась заартефактить холодильник. В результате аппарат одолело желание плеваться. Глядя, как стекает по стеночке желе, артемагиня обмолвилась следующим образом: «Похоже на мозги моего второго напарника».

Даже Ковальски после той обмолвки не пытался поднимать тему.

— Я слышал, они были вроде как… совсем придурки?

— Да нет, они были телесными магами. По уровню выше тебя, я бы сказала, — Бестия хмыкнула пренебрежительно, — несравнимо выше. И старше ее. У всех троих был опыт работы с другими артемагами, все могли отличить артемагический узел от бантика на подарке. Может быть, из-за этого они пытались сами справиться с артефактами. Один погиб потому, что переусердствовал с прикрытием: в бою удар магии пришелся по артефакту и усилил его действие. Второй так и не смог поверить, что девочка пятнадцати лет справится сама. Третий… кстати, тот и правда был придурком, — Бестия что-то припомнила, глядя почему-то на Кристо. — Кажется, тоже красил волосы и злоупотреблял спиртным.

— Я не злоупотребляю!

Бестия сделала жест, обозначавший «ну, конечно». Она решительно вдавила окурок в землю каблуком. Кристо как раз раздумывал, а не спросить ли еще что-нибудь, раз уж его начальство вроде как болеет разговорчивостью, но тут позади послышалось ироническое покашливание Дары.

— Извините, что убиваю лирику момента, — Кристо и Бестия поглядели одинаково неприветливо, — но вас уже ищут. Вернее, Кристо, тебя — и еще почему-то оглоблю. Правда, непонятно, это они считают, что ты оглоблей огрел иглеца, или…

Она задумчиво вперилась в Бестию, но Фелла и бровью не повела.

— И что же ты с ними сделала?

— С крестьянами этими? Да они только хотят напоить-накормить Кристо… ну, и оглоблю зачем-то.

— С этими парнями. Мертвы?

— Да ну, зачем. Это был бы типично ваш метод.

Воздух все-таки начал накаляться. Кристо почувствовал себя немного виноватым и осведомился:

— Вырубила, что ль?

— Двое на дереве, считают себя аспидами, поэтому шипят и пытаются рыгать кислотой. Один прямо сгорает от желания учиться, поэтому учиться пойдет, наверное, прямо сейчас и прямо босиком. Двое блеют и бодаются и, на мой взгляд, это хорошо показывает их натуру. А, да — и одного я убедила в том, что он влюблен в Хему Камбалу. По-моему, в его случае артемагия не работала долго: слышите, как орет? Вырваться пытается.

Истеричный визг вдалеке не смолкал и не делался менее человеческим. Дара вздохнула и прибавила:

— Давно хотела на ком-то испытать артефакт, работающий с сознанием. Только вот почему экспериментаторы его назвали «белочка»?

Бестия только хмыкнула, а Кристо тем временем считал по пальцам.

— Стоп. Их же, вроде, было восемь!

— Двое успели сбежать.

Дара со скорбящим видом покатала в руках шарики из оникса и прибавила:

— За материал спасибо. Как думаешь, это было милосердно?

Это смотря с чьей точки зрения, подумал Кристо. Если плясать от Бестии — то очень. А вот Мечтатель не согласился бы…

Бестия тем временем следила за ними с таким выражением, будто окончательно поняла: этих двоих нужно держать только вместе.

— Пойдемте к столу, — сухо сказала она, поднимаясь. — Нужно поскорее отсюда убираться.

Ага, тем более что кое-кому сюда теперь лучше и не показываться. После того, как мать немного отойдет, а бывшие дружки слезут с деревьев, перестанут блеять или отобьются от Хемы, хотя вот последнее получится вряд ли…

Стоило им с Дарой вступить на открытое пространство — и дружелюбие обрушилось сразу отовсюду, мощной радужной волной. Больше от женского пола и больше на Кристо. Его посадили к столу, всунули в руки блюдо, на котором можно было уместить пару поросят, и тут же это блюдо нагрузили. Плюс ко всему в кубок ему плеснули не чего-нибудь, а ирисовки, чистейшей и крепчайшей. Тост взялся произносить кузнец, уже изрядно окосевший во время приготовлений к празднику.

— Ну, значит, за…

Следующее слово потонуло в грохоте и шипении. Из центра деревни взвился сигнальный столб цветистой магии алого цвета — срочный вызов скоростного дракона. Столб полыхнул и пропал, оставив после себя Феллу Бестию, взметнувшую ладонь в пассе магии. Лицо завуча Одонара сомнений не вызывало: случилось что-то из ряда вон. Во второй ладони Бестии подрагивал полумесяц из слюды — средство связи, которое уже успело намозолить Кристо глаза за восемь дней.

Дара вскочила из-за стола первой.

— Что такое?

— Вылетаю немедленно, — бросила Бестия сквозь зубы. Она обращалась и к ним, и к тому, с кем общалась по слюдянке. — Вы хоть знаете, куда его? В Семицветник?

Отчаянный голос Фрикса продрался в разом похолодавший воздух деревни.

— Фелла, мы только из рейда, сдали артефакт… Урсула ранена, в артефактории неразбериха… С порога узнали, что забрали его только что…

— Кого забрали? — громко спросила Дара. — Макса?

— Я давала инструкции, Холдон вас там жри! — заорала Бестия. Она уже нетерпеливо махала рукой показавшемуся вдалеке дракону. — Не позволять никому…

— Фелла, Рубиниат!.. Что они могли сделать? Всё слишком быстро… никакого предупреждения…

— Что с Максом? — вмешалась побелевшая Дара.

— Арестован, сейчас в Семицветнике… Фрикс! Он точно в Семицветнике?

— По «маячкам» — да…

— Спасибо хоть, проследить не забыли, — Бестия топнула ногой и выругалась, не считаясь с присутствием своего звена и почти всех Кенарьков. — Дождались, пока в Одонаре не будет никого, даже вас… почему не предупредили?! Фрикс, что там — его будут судить?

— Видимо, да и, наверное, скоро, раз уж они действуют так.

— Постараюсь быть там. Да приземляйся же ты со своей летучей ящерицей!

Дракон, сияющий ультрамарином, наконец, спустился. Оказался действительно скоростным, с особыми шашечками на боках, но зато и одноместным. Бестия ознаменовала это еще одним ругательством, через плечо бросила Даре:

— Я лечу вперед, а вы не рассиживайтесь. Вызывайте дракси — и в Одонар. Свяжусь с вами из Семицветника.

— Но…

Дара было шагнула вперед, но с Бестией спорить было плохо: мощный, но слегка рассеянный силовой поток отшвырнул артемагиню на несколько шагов назад.

— Выполнять! Не хватало мне вас, сопляков, в Семицветнике. Дара, принимаешь на себя руководство, дотащи этих оболтусов до артефактория живыми. Кристиан — слово поперек… ты понял.

— Зачем им его арестовывать? — Дара будто и не заметила, что ее шибанули магическим ударом.

— Буду выяснять, — бросила Бестия, забираясь в кабину дракси. И тут же драксисту: — К Семицветнику на всей мощи крыльев!

Когда дракон уже уносился в безмятежные небеса, она еще давала распоряжения, которые донеслись до Кристо и Дары.

— Фрикс, свяжись с этими идиотами, сообщи, что иглеца больше нет. Да, правда. Да какая тебе разница, подробности объясню я, время Фрикс, время…

Но ни Кристо, ни побледневшая Дара уже не слышали, как Бестия произносит тише:

— Фрикс, вот еще что. Задействуй любые артефакты, какие можешь… найди его, сообщи ему!

С этим самым своим особенным «он», которое показывало: ситуация тоже совершенно особенная.

* * *

Семицветник, великая башня Магистров, был вполне себе монументален, поражающ и ослепителен — при его-то высоте под пятьдесят метров. Гигантский ирис с семью переплетшимися лепестками разных цветов радуги возвышался над окрестными двухэтажными постройками уже больше двух десятилетий. Внутри каждого искрящегося, толстого лепестка располагалась приёмная Магистра, в самом центре, между них — резиденция Дремлющего. А толстенный стебель, облицованный зеленым мрамором, был сплошь заполнен кабинетами чиновников, отделениями, архивами. Здесь было Отделение Кордона, кабинет Воздушной службы, заваленный заявками на получение лицензии дракси, была охрана, казна и куча чиновников, которые вообще непонятно для каких целей существовали.

У гигантского ириса Семицветника были и листья — отходившие вбок помещения, повисшие, словно балконы, на высоте. В одном располагался буфет. Во втором — зал суда над особо важными преступниками. Злыдней поменьше судили на местах поимки, в городах.

А при зале была удивительно удобная камера с изразцовой стеной, резными подоконниками, пушистым ковром и нешироким диваном нежного кремового окраса.

Только вот человек, сидевший на диване, как-то не спешил оценить красоты своего заточения.

Длинные, каштановые с проседью волосы были собраны в хвост, с которого почти совсем сползла резинка. Какая-то болезненность проскальзывала в чертах лица — так бывает у людей, которые не так давно встали с кровати после травмы и ещё не восстановились полностью. Бледность и породистый нос придавали физиономии человека почти аристократизм. Глаза были закрыты, и веки чуть подрагивали, как будто Макс Ковальски решил устроить киносеанс внутри собственной черепной коробки.

Самозваный Оплот Одонара в очередной раз препарировал свое прошлое. Не принадлежа к породе сентиментальных людей, Макс всю жизнь признавал, что иногда это совершенно необходимо.

Сейчас он вернулся мысленно во времена своей работы на ФБР. Посмотреть на себя же: амбициозного и молодого, с твердым намерением прогрызть себе путь в верха, во что бы то ни стало. Выработавшего за время учебы твердый девиз: знать и уметь нужно больше, чем остальные. Он составил список того, чем нужно овладеть, и учился с маниакальным упорством, заостряясь на области практического применения знаний.

Глава отдела, ветеран в предпенсионном возрасте, следил за его служебным рвением с хитрой ухмылкой, обозначавшей явное «ну-ну». Заговорил он после того, как Макса в первый раз обошли повышением:

— Значит, мечтаешь быть президентом США, а?

— Я родился не в Штатах, — произнес Макс, изображая горькое раскаяние по поводу такой своей промашки.

— Не повезло, — отозвался шеф и облизнул сигару. — Но я так понял, парень, что ты сюда явился не налогоплательщиков защищать?

— Это прописано в моем контракте.

— Но ведь не это же твоя конечная цель?

На прямой вопрос Ковальски не ответил, и тогда шеф хмыкнул.

— Навидался таких, — сказал он почти даже по-доброму: — Все ведь доходите до одного: самый короткий путь в верха — поперек собственной совести. Ну ладно, шагай. Встретимся лет через пять, когда станешь моим начальником.

Макс не стал. Лет в шестнадцать он насмотрелся на парней своего района и посчитал, что не замараться — тоже кой-чего стоит. Так что он шёл другими путями: подмазывал, кого потребуется, подсиживал коллег, катал докладные и провоцировал особо яростных неприятелей… И зарабатывал очки в глазах тех, кто занимался тёмными делишками. Но как только ему оказали доверие и послали налаживать контакт с оружейным бароном — Макс благополучно сдал и барона, и того, кто его послал. И за это же поплатился: сделка была согласована «сверху». Перевод, понижение — считай, легко отделался.

Потом его повысили за отличную работу. Потом перевели и понизили, потому что не всякий может назвать в лицо прямого начальника «тупым американским бабуином». Потом перевели и повысили, потому что он достал всех в своем отделе и одновременно показал лучшие результаты. Потом понизили, потому что он удачно предсказал неудачный исход операции. Когда уже даже сам Ковальски затруднялся сказать, сколько раз его двигали вверх-вниз по служебной вертикали, его со слезными мольбами: «Заберите это!» — спихнули в Интерпол, как «ценного и знающего сотрудника». По знакомству, на самом деле.

Через два года итог мучениям Интерпола подвел его прямой начальник единой фразой — подписывая его увольнение.

— Ковальски, у вас в родственниках, случайно, не было русских?

— Это записано в моем личном деле, — ответил Макс. — Я наполовину русский по крови.

— А-а… — сказал шеф и выставил его из кабинета.

Известия о его националистких взглядах высшее начальство получило через Макса на следующий день — вместо прощального хлопка дверью.

Быть копом — это как-то не радовало в плане возможностей; частные охранные конторы долго раздумывали — а надо ли им такое сокровище. Зато сыпались предложения по «теневым ниточкам» — с этими Макс никогда связи не терял. Только вот он оказался переборчивым: к чёрту работорговлю, не буду курировать бордели, и нет, я вам тут не киллер. И отвалите с вашей лабораторией экстази, пока я вас не сдал.

Когда предложения иссякли, Макса по чистой случайности вынесло на знакомого знакомых — из бывших военных. Малость контуженного и рискового мужика со страстью к ручной крыске, которую носил на плече. И с похожими принципами.

— Мараться не хочешь, — ухмылялся он, подкармливая крыску кусочками морковки. — Та же дрянь, понимаю. Ты ещё зелёный, а кому захочется уйти на покой с полсотней смертей на совести. До меня вот поздно дошло, ха… Ладно, Ронни, вроде, говорил, что ты толково продумываешь схемы поставок.

Контрабанда, продажа оружия, организация типографий с фальшивыми документами и подпольных казино. Он знал внутренние механизмы облав и расследований, он брался за сложные задачки — и постепенно начал делать себе имя. Точнее, сотню имен, потому что настоящее почти затерялось к тому времени за кличками и фальшивыми паспортами.

К тому времени, как ему предложили пройти аудиенцию у одного «коллекционера ценностей», по подсчетам Макса, ему оставалось работать года три. Потом можно вкладываться в легальный бизнес, жениться и жить себе в свое удовольствие. Но встреча с Ягамото, а через него со звеном артефакторов, а главное — с Лорелеей, перевернула все.

Макс приоткрыл глаза и покосился на левую ладонь. Пять следов от шипов иглеца — единственное, что почему-то так и не затянулось. Остальное частью излечила Лори, частью Озз Фингал довел до ума в целебне. А это вот осталось — напоминание о «героической подлости». И всего-то. Он мог умереть или сойти с ума от перенесенного, но не случилось ни того, ни другого. Только вот словно хрустнула и зашаталась какая-то основа внутри. Сперва приходили во сне кошмары, потом стало как-то основательно на всё наплевать. День за днем выпущенный Максом иглец отбирал жизни, поисковые группы за ним не успевали, и Ковальски перестал вести подсчёты, когда число смертей перевалило за пять сотен.

И перестал повторять себе то, что ему повторяли остальные. Что смертей точно было бы больше, не стань он на пути у Холдона. Осознание собственной правоты ни черта не помогало.

Макс сильно подозревал, что в его ситуации ему вообще мало что может помочь. Он говорил с Дарой, да. И с Мечтателем, и… кто там ещё его навещал, неважно. О кофе, о новостях. О несущественных мелочах.

И не мог отделаться от того самого ощущения, которое поймал, пока шёл тогда к артехрану. Потусторонности. Чуждости. Будто отделён от остальных стеной непробиваемого стекла.

Дверь мягко приоткрылась, и в комнату шагнул высокий мужчина в фиолетовых одеждах. Помедлил. Откинул капюшон. Магистр Магии и Тайн не любил открывать лицо — наверное, из-за профессии. Или потому что лицо было слишком уж обычным для такой должности. Усталое лицо старого человека, худое и горбоносое, с короткой, подстриженной учёным клинышком бородкой.

— Здравствуйте, Февраль, — заговорил Магистр негромко. — С вами обращались хорошо, надеюсь?

— Они даже спросили разрешения на кандалы, — ответил Ковальски, демонстрируя правую руку, пристегнутую к подлокотнику дивана.

Аметистиат извлек ключ из складок обширной мантии.

— Думаю, нам ни к чему подобные церемонии, — проговорил он, отмыкая кандалы. — Прошу прощения за грубости, с которыми вы, возможно, столкнулись…

— Стража действительно была почтительна, даже слишком. Не пойму только, с чего.

— Вы же знаете, несмотря на то что мы старались… держать в секрете обстоятельства сражения с Холдоном… чтобы не спугнуть его сторонников и не вызвать паники… слухи просачиваются. Ваше вмешательство было слишком очевидно для учеников артефактрория, так что… хм, историю с Холдоном скрыть не удалось. Половина населения Целестии считает вас теперь героем.

— Вторая половина преступником, так? И мне повезло, что охрана к ним не относится, — Макс растирал затекшее запястье. — Скоро суд?

— Магистрат полным составом соберется через час, — почти мгновенно отозвался Магистр. — Вы понимаете, что ваше положение — довольно серьезно, а наше — крайне щекотливо. Мои собратья, разумеется, осознают ваши заслуги, однако… им претят собственные ошибки.

— Вроде того, что они договорились с Холдоном и открыли ему путь на школу?

Магистр не отвёл взгляда.

— Вроде этого. И теперь, в свете возвращения Витязя… вы становитесь просто опасным. Как тот, кто практически получил дважды статус героя, и поддерживает не Магистрат, а Ястанира — думаю, вы это показали достаточно ярко… знаете, во время той инспекции. И Правого Боя.

Макс пожал плечами — мол, не спорю. Аметистиат тяжко вздохнул.

— Будь вы чуть лояльнее по отношению к Семицветнику — возможно, собратья были бы настроены к вам чуть лучше. Теперь же, когда вернулся Витязь…

— Они что же, полагают, что я помогу Экстеру устроить небольшую местную революцию?

— Зная ваши способности, Февраль… и зная, как к вам относятся военные… Магистры как минимум считают, что давать вам статус героя во второй раз — чревато непредсказуемыми последствиями. К тому же, народные волнения из-за иглеца. Право слово, мои собратья готовы обвинить вас и не только в этом.

Уголок губ Макса дернулся, но Ковальски сумел сдержать ухмылку.

— Собрат синего цвета требует моего четвертования, а?

Фиолетовый на миг возвел глаза к потолку.

— Рубиниат тоже не благоволит к вам. Не думаю, что они вторично осмелятся на смертельный приговор… однако хочу сказать, что я в любом случае выступлю на вашей стороне.

— Забавно, не припомню, чтобы раньше вы ко мне благоволили.

Это было правдой не до конца: Максу и Фиолетовому Магистру попросту не приходилось встречаться наедине.

— Тот день, три тысячи лет назад, — голос Магистра стал тише: теперь он почти шелестел. — Я был там. Паж второго короля, я получил куда меньше сил, чем любезная Фелла. А причина… первую половину Великой Крови я был парализован ужасом, сражаться по-настоящему начал лишь потом, когда Витязь и первые ряды наших войск ушли вперед… Этот ужас в моем сердце был порожден Холдоном, и бывает, я до сих пор его вспоминаю. То, с чем вы столкнулись… то, против чего выстояли… Я знаю об этом лучше иных. Поверьте, я постараюсь сделать всё, что смогу, для вашего освобождения. Однако ваше пребывание в Целестии…

— Знаю.

Аметистиат мерно расхаживал взад-вперед, потирая бородку.

— Я был тем, кто отыскал того юношу, Гиацинта… И, что бы ни говорили, до сих пор верю, что он, а не вы — Оплот Одонара. Увы, Макс. Вы исполнили пророчество иначе, но лишь одно пророчество. Знамения не лгали, и не лгала Майра Нарекательница. Можете ли вы возразить? Сказать, что смогли бы вернуть истинную жизнь Лорелее? Может быть, ваши внутренния ощущения говорят, что вы — именно тот, кто…

Макс качнул головой. Вспомнилось: темные своды тоннеля перед комнатами, перепуганное лицо богини, она делает шаг навстречу… «Кончено, Лори. Кончено».

— Я собирался уйти. До того, как… заварилась каша с Холдоном.

— Так что если я смогу заменить ваш приговор высылкой из Целестии…

— Я здесь не задержусь.

Фиолетовый Магистр хотел было выпустить на волю облегчённый вздох.

— Но, — добавил Ковальски, и Магистр задержал выдох, — у меня к вам что-то вроде просьбы.

— Да-да?

— Во внешнем мире на меня охотится бывший шеф. Ягамото… неважно, вы всё равно не в курсе.

— Отчего же. Я осведомлён о том артемагическом тайнике. Уникальный случай, когда человек из внешнего мира связан с контрабандистами. Думаю, рано или поздно он будет нейтрализован силами Одонара, но, если вы беспокоитесь, мы могли бы…

— Я не о том. Ягамото не единственный, с кем я ссорился, а во внешнем мире есть, где скрыться. Только вот мне будет трудновато соблюдать осторожность, если… моя голова останется забитой Целестией, Одонаром и, — он сглотнул, — моими знакомыми оттуда.

Магистр чуть сдвинул брови, а взгляд у него стал еще острее, чем был до того.

— Другими словами, вы не желаете вспоминать о Целестии? Хотите, чтобы мы подарили вам забвение?

Макс замешкался с ответом, и Аметистиат заметил это замешательство.

— Или, может быть, вы хотели бы помнить, но не думать об этом?

— А есть варианты?

Магистр в изящном жесте взметнул пальцы, унизанные перстнями с фиолетовыми камнями.

— Мы называем это «холодная память». Это некоторый род заклятия. Полагаю, оно как раз подходит для вас: я слышал, что вы, как бездник, мало поддаётесь… магии, направленной на внушение. Здесь же память останется при вас, но словно подернется дымкой инея: она не будет вызывать отклика в сердце. Ни боли, ни сожаления об утраченном: словно вы помните очень долгий сон…

— Поэтично, — выдавил Макс. — Да, кажется, то, что нужно. Для моего случая.

Просто оказаться за унизанным инеем стеклом. Чтобы ничего не звало вернуться. Просто стать прежним. Сбежать в свою жизнь от этой — не-своей, для которой он не приспособлен.

И всё. К чертям. Безвозвратно.

— Вы поступаете очень мудро, Февраль, — улыбка на лице Фиолетового выглядела туманной и таинственной. — Жаль, что мои собратья не разделяют моего мнения о вас. Знаете, вы для них как соринка в глазу. Человек, не вовремя попавший не в то место, и прискорбно, что именно в Целестию. Иногда я даже устаю доказывать им, что, если бы этого человека не было — все могло бы быть гораздо страшнее. Я обещаю, что сделаю всё, чтобы… что еще? — он недовольно обернулся к открывшейся двери, набрасывая на голову капюшон. — Кажется, я просил не беспокоить? Чтобы справиться с одним человеком, Магистру не нужна охрана.

Появившийся на пороге стражник в форме Алого Ведомства под взглядом Аметистиата малость оробел.

— Приказ о переводе срочный, — он поклонился сперва Магистру, потом, подумав, Максу. — Если вы отдадите новое распоряжение — мы дождёмся окончания беседы.

— Приказ? — Фиолетовый выкинул вперед руку, выхватил у стражника бумажку и впился глазами в первые строчки. То, что его лицо удлинилось, заметно было даже по капюшону.

— Господин, позволите надеть на вас оковы? — тем временем шепотом осведомился стражник. — Нам бы не хотелось вас сковывать, но коридоры… порядок… Не тревожьтесь, они протёрты, и запястья они не должны натирать.

Макс протянул руки перед собой, не утруждая себя горячими благодарностями.

— У вас тут есть публичные казни, или в мешок — и с моста? — вполголоса поинтересовался он. Стражник тихо хмыкнул, покосившись на онемевшего Магистра с приказом в руке.

— Ну, вы и скажете, господин Февраль! Вас же не казнить, а просто в тюрьму, — он еще раз оглянулся и выдохнул опасливо: — Сердоликовый Блок…

— Звучит в местных традициях, — и Ковальски двинулся было к двери вслед за конвоиром.

— Стоять! — Магистр выбросил руку во властном жесте. — Этот заключенный пока останется здесь. Суда еще не было, и приговор не мог быть подписан Магистрами без моего участия!

— Но ведь он подписан не Магистрами, — вставил стражник. Аметистиат опять поднял приказ к глазам — и нижняя челюсть древнего мага поехала вниз.

— Час, когда спящие просыпаются? — с иронией осведомился Макс.

Фиолетовый не ответил. Приговор, подписанный Дремлющим, он не мог оспаривать, не мог даже возразить, потому что возражать было некому. Скорее всего, подписав документ, Дремлющий благополучно заснул опять.

А это обозначало: Аметистиат сделал, что мог, и дальше играть в благодетеля не было никакого смысла.

— Мне жаль, Февраль, — сказал он, отступая с дороги и передавая документ стражнику. — Поверьте, будь шанс — я сделал бы все, о чем говорил. Приговор чересчур суров, но я не могу ему противиться. Сердоликовый Блок выпьет из вас разум. Прощайте.

— Если подумать, неплохой план, — заговорил Ковальски от двери. — Они боялись, что мое исчезновение вызовет возмущение и что засудить меня просто так не удастся. Так что решили прикончить сразу. Не убить: кто-то же считает меня героем. Думаю, потом спишут это на ошибку писцов или стражи — мол, должны были направить в другое место, а направили в Сердоликовый Блок. И если бы они не забыли одну детальку — всё было бы идеально.

— Какую? — не вытерпел Магистр.

— Ту, что в недавнем прошлом называлась Экстером Мечтателем.

Пауза была оглушительной. В ней Ковальски добавил с тайной надеждой:

— По сценарию вам полагалась бы реплика вроде «О, Светлоликие…»

— Лысый нечт! — возопил Магистр, выскакивая в коридор и уносясь по нему с нестарческой прытью. Стражники проводили его удивленными взглядами. Макс вернул их в чувство, побрякав кандалами.

— Ну как, в путь? Мне еще нужно посмотреть на этот блок. До того, как я выйду из него по руинам.

* * *

— Сердоликовый Блок!

Фрикс выкрикнул это, как только увидел Бестию. Фелла скатилась из кабины, оставив после себя совершенно загнанного дракона вместе с таким же загнанным драксистом. Того не обрадовало даже то, что за четырехчасовой перелет он разбогател на сто радужников.

— Когда?

— Часа три, не меньше. Приказом Дремлющего.

На фоне громады Семицветника Фрикс выглядел несколько потерянным и даже побледнее обычного. Сестрицы Геллы поблизости не наблюдалось — наверное, осталась в артефактории.

— Твари! Ты говорил с ними?

— Фелла, я — не ты, меня даже внутрь не пропустили. Пришлось при помощи артефакта отслеживать. Там ещё и защита мощная, пока ломал… чуть не засекли.

Бестия нетерпеливо взъерошила короткие светлые волосы.

— Без суда?

— Какое там… стражники сами в шоке, если судить по их переговорам. Там, кстати, странные переговоры — вызволять, что ли, они его собрались? Запись потом сдам, если захочешь послушать.

— Три часа, — Бестия срочно прикидывала в уме время. — Магам обычно часа хватает, но с бездником может быть шанс… Но даже если он жив — бумажная волокита, требования, они затянут с бумагами… так. Возвращайся в артефакторий — пусть Озз готовит все свои препараты для работы с сознанием. Артефакторный эйфорийный синдром. Дальше. Ты меня ни о чем не предупреждал. Ты со мной не разговаривал и ничего не узнавал. Мне придется вытаскивать Ковальски самой, на страх и риск, посмотрим, осмелятся ли на меня тявкать чиновные шавки…

— Э-э, Фелла…

— Молчи и выполняй! Я в курсе, что он иномирец и даже не маг. Терпеть не могу видеть его рожу, но без него Одонар бы достался Холдону. И ни слова… ему. Я должна действовать без его разрешения: не хватало еще, чтобы в Семицветнике решили… что?

Она соизволила обратить внимание на бледность и ошалелый вид Фрикса.

— Мечтатель тут был. Отбыл минут четверть часа назад.

Необходимость в разрешениях отпала сама собой.

— Отбыл куда?

— Кажется, в Сердоликовый Блок.

— Экстер?!

— Вообще-то, он был больше Ястаниром, когда мы с ним встретились и я ему доложился…

Вся эта информация наконец заставила Бестию замедлиться.

— Постой… Он разве не стал беседовать с Магистрами?

— Беседовать? — Фрикс дико оглянулся. — Да в таком состоянии он размазал бы их вместе с Дремлющим за компанию. Я только сказал «Сердоликовый Блок» — а он уже сделал те же выводы, что и ты, и…

— И?

— И ты когда-нибудь видела его в бешенстве?

— Экстера?!

— А хоть бы и Ястанира.

Бестия медленно покачала головой. Фрикс закрыл глаза и головой покрутил, показывая, что такого лучше не видеть.

— Кстати, это поэтому тут так пусто, а дверь закрыта, — и кивнул на башню за его плечом. — А он ведь даже пары слов не сказал, так, нахмурился. Ощущения были — драконы в песок позакапывались.

— Ясно, — по-военному коротко отозвалась Бестия. — Лечу сейчас за ним, может, успею нагнать.

— Нагнать — это вряд ли, — добродушно отозвался Фрикс. — Вот полюбоваться последствиями…

— Последствиями?

— Но ведь у него же нет разрешения на вход в Сердоликовый Блок? И не все охранники знают его в лицо, так?

— Ну?

— Так что его попытаются или послать, или задержать, и я даже не знаю, что страшнее.

Бестия, не тратя больше времени на вступительные речи, пронзительно свистнула, подзывая дракси. Единственный дракон, тот самый, ультрамариновый с особыми шашечками, кинулся от нее наутек ползком, по земле. Крылья он раскрыть не мог.

— Ничего-ничего, — Фрикс, ежась, разминал пальцы. — Я же говорил — позакапывались? Сейчас кого-нибудь отроем…

На поиски транспорта ушло еще десять минут, так что Бестии так и не удалось нагнать директора артефактория. Но зато, как очаровательно выразился Фрикс, ей выпала возможность полюбоваться на последствия.

Тюрьма Целестии была в получасе лета от Семицветника. Основные блоки ютились в древнем замке, приспособленном под тюрьму ещё в первом тысячелетии после Альтау. Толстые стены, артемагическая защита, узкие бойницы для телесных магов, пугалки по стенам…

А рядом, за такой же стеной лепился Сердоликовый Блок — полукруглый и приземистый, расписанный вдоль и поперёк радостными цветочками.

Вот только теперь в привычном для Бестии пейзаже кое-чего не хватало.

Стены.

То есть, стена-то была, но не везде. Особенно не на месте ворот. Там она таинственным образом испарилась, образовав прореху шагов в пятнадцать длиной. На месте прорехи там и сям художественно валялись небольшие камни. Они всем своим видом показывали, что когда-то здесь действительно была стена.

Вокруг камней бродили и чесали затылки охранники Сердоликового Блока — в развесёленькой розово-серой форме. Бедные служаки изо всех сил делали вид, что ничего не случилось и служба идет, как обычно, но глаза их выдавали.

Это были глаза тех, кого уже ничего удивить не может.

В ответ на предложение Бестии убраться с дороги охранники посторонились с почтительными поклонами.

** *

Мечтателя действительно отказались пропустить без бумаги из Семицветника. И да, никто не стал стесняться в выражениях, указывая место поэтическому директору артефактория.

Превращение поэтического директора в Солнечного Витязя произвело легкий фурор в местных рядах, но Экстер не стал задерживаться, чтобы поболтать об Альтау. Он попросту убрал стену, подвинул стражу с дороги и бросился внутрь.

Совсем недавно он так же бежал по дорожке к артефакторию. С таким же чувством. Почти так же боясь опоздать.

И снова речь шла о произведении артемагии, только теперь уже не ученика Холдона, а самого Холдона.

Розовый Сердолик был одним из артефактов, за которыми Семицветник успел раньше Одонара. Сердоликовое сердечко хранилось в одном из древних родов — основатель которого участвовал в Альтау и побывал в вотчине Холдона, Хелденаре. Оттуда он и притащил трофей, который понемногу начал погружать всю семью в счастливое безумие.

Магистры, исследовав камешек, наотрез отказались отдавать его в артехран — дескать, а зачем? Опасности не представляет, зато из него можно извлечь пользу. Всё-таки, Холдон был мастером-артемагом, так с чего пренебрегать его творениями?

И пользу извлекли — активировав Сердолик на максимум и превратив его в кару для преступников.

Наказание мечтой, кара счастьем. Про это даже слагались песни. Сердолик погружал душу жертвы в эйфорию, вызывая самые прекрасные образы из прошлого, претворяя мечты в реальность — и в какой-то момент на глаза мага или человека словно падала розовая пелена. Ее невозможно было сбросить: человек оставался во внутреннем раю, он больше не был способен на зло, но и на осознанное добро способен не был. Преступники в Сердоликовом Блоке становились послушными, улыбающимися марионетками, твердящими направо-налево что-нибудь вроде: «Радужного дня. Всеобщего счастья». Отличная, милосердная казнь — так считали Магистры и не считал Экстер Мечтатель. Вот только кто будет слушать какого-то директора артефактория? Он мог до одурения повторять, что худшее из преступлений — отнять у человека его самого, возможность мыслить, даже возможность раскаиваться, — Магистры кивали и пропускали мимо ушей.

А вот теперь такая участь грозила Максу, и Экстер, безмолвно пролетая камеру за камерой, запоздало клялся, что уничтожит проклятый Сердолик.

Если бы только…

«Проводник» показал камеру точно. Человек на узкой койке рассматривал потолок, размалеванный под целестийское небо, с неправдоподобно огромной радугой. Экстер остановился на пороге, готовясь к дурным новостям.

Макс Ковальски вообще ни для кого никогда не был хорошей новостью.

— Кавалерия прибыла, — процедил он, садясь на койке. — Какого черта ты мешкал — улаживал бюрократические проволочки?

Ошеломленный Экстер молча взирал на Макса, у которого на лице не было даже подобия улыбки. Не говоря уж о блаженном выражении, присущем тем, кого карали с помощью Сердолика.

— Сколько ты пробыл здесь? — наконец прошептал он.

Макс несколько нескоординировано махнул рукой и поднялся, держась за стену.

— Часа три-четыре. Почти сразу сюда. Слушай, у тебя правда парик розовый, или это здешнее…

Он встряхнул головой, сфокусировав глаза.

— Извиняюсь за вопрос. По-моему, это место как-то странно влияет на психику.

Три часа, ошарашенно подумал Мечтатель, подставляя Максу плечо и помогая добраться до двери. Ослабел, но даже не потерял связного мышления.

— Макс, ты — в Сердоликовом Блоке. Уже через час пребывания здесь, ты должен был оказаться во внутреннем раю без возможности возвращения!

— Не говори ерунды. Подростком я как-то покурил травки, вставило гораздо круче, чем теперь… И, черт возьми, они явно забыли, что я бездник. Аметистиат, правда, помнил, но вряд ли напоминал остальным…

Они медленно продвигались по коридору. Из одной камеры слышалась детская песенка, которую кто-то распевал счастливым басом. Женский голос лепетал: «Как мило… как мило!»

На секунду остановившись, Экстер вскинул руки в повелительном жесте. Небольшой розовый камешек, обточенный наподобие сердечка, примчался на зов Витязя почти мгновенно, из подвального помещения, где он был заточен таким образом, чтобы влиять сразу на весь блок. Второй пасс — и осколки сердолика каскадом брызнули на пол. Макс медленно провел ладонью по лицу — ему полегчало.

— Ни один житель Целестии, пусть даже и бездник, не был способен противостоять этой мерзости, — едва слышно проговорил Экстер.

— Это значит только одно, — отозвался Макс. Ему все еще приходилось опираться на плечо директора. — Я больше не отсюда.

Он увидел, как потемнело лицо Мечтателя, и добавил почти поспешно:

— И это был отвратительный рай. Прежде всего, там не было кофе.

Глава 3. Прощальные взгляды

Назад летели втроем.

Во-первых, Северный Край — это вам не окрестности Шанжана, тут и выбирать-то не из чего. Во-вторых, денег на скоростного дракона не наскреблось, вот и пришлось добираться на том, что Кристо про себя окрестил помесью аспида и опарыша. Горчичный, с мерзкими белесыми проплешинами гибрид отчаянно тряс их всю дорогу, драксист попался молодой и неопытный, а в кабине вообще должны были уместиться только двое, но артефакторам, как известно, законы не писаны.

В-третьих, надо же было кем-то откупиться от дружелюбной деревни. Как только до жителей дошло, что их гостеприимством собираются пренебречь, началось что-то вроде третьего пришествия Холдона. К Кристо кинулись все незамужние девицы Кенарьков — зацеловать на прощание и поинтересоваться, а не будет ли он им писать. Кристо спасся за спиной Нольдиуса, так что убийственное количество поцелуев досталось отличнику. А от возмущенных селян откупились Камелией и Камбалой.

Хотя эти двое сами остались с охотой. Опыт подсказал им, что сразу после недавнего конфуза с Бестией лучше не встречаться.

— Во интересно, они вообще вернутся когда-нибудь или нет?

Измученный полетом Нольдиус поддержал тему:

— Не могу сказать наверняка. Насколько я помню, дисциплинарные взыскания в Одонаре не так уж и суровы. Однако такой проступок, как у них… Хм, думаю, Бестия перенаправит их с официальной работы в Сектор Анализа или Производства…

— Хо, я б лучше выбрал Бестии послужить манекеном для тренировки. Ты Пиона видал, как он над своими производственниками шефствует? «А-а, кто-то опять не доделал этот пояс воина, у нас будет обвал, мы потеряем позиции на рынке, Одонар не дополучит денег, голод, мор, катастрофа!!!» Или Ренейла, со своими… анализами. «Ай-яй, в мире наблюдается рост зачарованных унитазов, готовьтесь, грядет конец света!»

Он примолк и покосился на Дару. Девушка не улыбнулась. Она так и не поменяла выражения лица с того момента, как скоростной дракон унес в высоту Бестию. Теперь вот Нольдиус и Кристо сидели по двум сторонам от нее и чувствовали себя исключительно несчастными.

Нашла из-за кого психовать, подумал Кристо. Ковальски убивали — между прочим, дважды за одну семерицу — и ничего, не особо видны результаты, а тут какой-то Семицветник и всего-то суд. Что с ним случиться-то может?

Дара медленно повернула к нему голову, все с тем же выражением лица. Кристо понял, что последнюю фразу он брякнул вслух и решил «прикинуться мертвым» — уронил голову на плечо и засопел. Во сне чего только не наговоришь.

Растолкал его Нольдиус, уже когда приземлились на площадке у Одонара. Радуга уехала на последнюю дневную фазу, к артефакторию начали подкрадываться сумерки, но на территории царило оживление. Оно обозначилось еще у самых ворот: медный страж Караул был невменяем. Вообще-то он бесился третью семерицу, после нападения на артефакторий сторонников Холдона; наверное, слопал какую-нибудь заразную нежить. Но сегодня его недружелюбие зашкалило.

Поэтому в ответ на фразу Дары:

— Боевое звено с внутреннего рейда, — Караул кинулся к ним с раззявленной пастью и горящими ненавистью глазами.

— Жухляк стукнутый! — заверещал Кристо, отбежав на порядочное расстояние от ворот. — Да какой директор поставил на входе эту тварь?!

Караул прохаживался у черты ворот: выйти за пределы территории он не мог. Зато мог значительно облизываться с расстояния.

— Собственно говоря, нигде не сказано, откуда появился страж ворот, — затянул привычную песенку Нольдиус. — Везде я натыкался лишь на упоминания о его устойчивости к боевой магии и к артемагии.

Об этом Кристо знал сам. Наслушался от практеров и практикантов слёзных рассказов о том, как они пытались усыпить или отравить упрямую скотину. И до их пытались многие поколения учеников, артемагов и даже учителей…

— Врассыпную?

— Угу, а ты знаешь его скорость? Кого-нибудь да сожрет.

— Дара, возможно, полетные артефакты…

— Над стеной они заблокируются, — отозвалась Дара без всякого выражения. — Нужно как-то связаться Фриксом, или кто там внутри…

Но связываться ни с кем не пришлось: откуда-то из заново разросшегося сада на дорожку неторопливо выбрел Оплот Одонара Гиацинт собственной персоной. Вид у тинтореля был такой, будто он держит курс прямиком к озеру и, когда волны сомкнутся у него над макушкой — он этого и не заметит.

Глядя в неведомые дали, он пересек дорожку перед носом у Караула, который при появлении Гиацинта сразу перестал рычать, улегся на землю и с тоскливым поскуливанием накрыл морду лапами. В глазах у медной росомахи светилось сверхчеловеческое какое-то сочувствие.

Гиацинт, не видя ни на Караула, ни троицу перед воротами, плавно скрылся на другой стороне сада.

— Мда, — сказал Кристо. — Такие дела.

Не хватало только второго Мечтателя бедной одонарской территории.

Во второй раз Караул не стал останавливать, так что они вполне благополучно прошли половину расстояния до артефактория, а там уже встретились с очередной преградой.

— Кристо! — воскликнула эта черноволосая преграда и с разлету повисла у него на шее так, что он согнулся. — А я прямо вот как знала, что вы придете! С победой, да?

Звонкий чмок разнесся над дорожкой как выстрел, заглушая щебетанье неизменных птиц. Нольдиус демонстративно загляделся на радугу, а Кристо, в нос которого и был направлен чмок, обхватил Мелиту за талию и покружил в воздухе.

— С еще какой победой! От иглеца только пылюка осталась.

— Ага? Как увидел эти жуткие маски — сам рассыпался?

— Да не, пришлось малость черенком от тяпки добить…

— А Хему и Рафлу вы ему скормили, да?

Спрошено было с энтузиазмом, но уж что-что, а это из Мелиты никогда не пропадало.

— Скорее наоборот, — кисло выдал Нольдиус, — мы оставили деревню им на растерзание.

Мелита лукаво улыбнулась ему и чопорно подала руку, которую он вежливо пожал. Даре главная красавица Одонара помахала, но Дара никак не отозвалась, глядя прямо перед собой.

— А я вас тут поджидала, — похвасталась Мелита, схватила Кристо за руку и потащила к артефакторию. — Думала, если что, помочь с Караулом.

— Что это с ним, вообще? Зерка слопал, что ли?

— Да нет, это ребятушки из экспериментаторов его подлечить от бешенства решили. Навязали амулетик — убрать напряжение, а он тормоза убрал по ошибке. Спасибо, они это только на этой фазе радуги сделали, а то попало бы Мечтателю с Максом…

Дара затормозила посреди дорожки настолько резко, что случившийся рядом Зерк с тоскливым воплем «Сдохни!» шарахнулся в кусты.

— Они здесь? Вернулись?

— Пару часов как, — ответила Мелита, пожимая плечами. — А Хет уже успел откуда-то набраться новостей: ой, какая буча была в Сердоликовом Блоке! Экстер же уничтожил артефакт. Это ладно, а потом туда заявилась Бестия, а за ней чуть ли не Магистры полным составом, и как начнут возмущаться: мол, что это за произвол, Сердоликовый Блок такое хорошее исправительное заведение… был. Мол, да как вы смеете…

— Да как она смеет? — переспросил Кристо. — Угум, что с Магистрами?

— Ну, живы вообще-то, но… — Мелита отчаянно всплеснула руками. — Нет, это надо в исполнении Хета слушать, он так здорово изображает, как тряслась борода у Рубиниата! А Синий еще сгоряча вякнул, что Витязь берет под покровительство государственных преступников, и тут… ох, это надо было слышать. Говорили, что в конце Янтариат его просто своим животом заслонял!

— И чем же кончилось дело? — вставил Нольдиус. — Неужели… так сказать, победой Бестии по всем фронтам?

— Ну, как — победой… Когда они там с Магистрами уже часа два разбирались и совсем перепугали всех стражников — вмешался Фиолетовый и сказал, что причин-то для криков особенных и нет.

— Нет Сердолика — нет причин! — хмыкнул Кристо, но Дара опять остановилась. В этот день она точно слышала больше того, что было в словах.

— Нет причин? Они высылают его!

— Да, то есть нет, то есть… Хе-е-е-ет! — Мелита органически не переваривала сообщать плохие новости. Умела — да, и даже неплохо, поскольку замечательно успокаивала. Но говорить предпочитала только о хорошем.

А вот Хет умел сообщать любые новости одинаково здорово.

— Приветик, вы с победой, да? Кристо — с тяпкой просто светоносно, это так Красный выражается. Чего звали?

В последние пару семериц Хет прямо лопался от переизбытка новостей. И от того, что нельзя никому растрепать о Витязе Альтау по простой причине — магическая клятва на неразглашение и нехорошие взгляды Феллы Бестии. Так что ябедник теперь взял моду раздуваться от важности. Но глаза пучил по-прежнему и носился с прежней скоростью.

— Уже всем раззвонил? — Кристо поморщился. Ему хотелось самому всем изложить и про черенок от тяпки, и про Кенарьки, а тут этот проныра. Хет приосанился, насколько позволяла фигура.

— О, а то ж! За такие новости деньги брать можно. Главное, тяпкой… о тебе спрашивают чуть ли не больше, чем насчет ухода Февраля!

Кристо это сообщение порадовало, Дару — нет.

— Когда? — уронила она негромко.

— Завтра утром, а вы не знали, да? Такая буча поднялась, кое-кто настаивал, чтобы он задержался — та же Бестия, да и Аметистиат, но остальные Магистры как упёрлись! Стало быть, чуть ли не в бунтовских настроениях Бестию обвинили и все до одного орали: что это за произвол Витязя, Ястанир что, решил, что ему всё позволено? Ну, и на первой фазе пришлют за ним провожатых с драконом — к границе Кордона проводить. А из Одонара-то никому и присутствовать не разрешили, представляете? Опасаются, стало быть, каких-то там наших козней. Эх, а жаль, интересно было б посмотреть, как на него будут эту «холодную память» накладывать, как он за дверь выйдет, всякое такое…

По виноватому лицу Мелиты Кристо догадался, что вот теперь они знают все дурные новости. Дара выглядела ошеломленной.

— «Холодная память»?

— Ну, да, он вроде как сам настоял. Накладывать будет или один из Магистров или какой-нибудь спец из Семицветника — на высшем уровне, значит, а они не любят, когда вокруг кто-нибудь посторонний крутится. Даже Мечтателя и Бестию не допустили провожать — просто, наверное, боятся, а то от стены Сердоликового Блока не много чего и осталось…

— Настоял сам?! — Дара услышала только это. — Но ведь «холодная память»… да зачем он…

— Ну, он сто раз говорил, что хочет или помереть, или забыть все, что с ним было в Целестии, — заметил Кристо.

Правда, в основном такие высказывания случались во время их совместных рейдов, когда гиены в зоопарке Гонконга начинали исполнять джаз, на пирамидах в Гизе образовывались непристойные надписи на целестийском, а нужные артефакты уплывали за тридевять земель прямо у них из-под носа.

Мелита на него почему-то посмотрела укоризненно, а на Дару — с грустным пониманием.

— Наверное, он из-за Лори, — предположила она. — Чтобы… понимаешь… чтобы ему никогда не захотелось вернуться.

Дара мотнула головой, будто отгоняя надоедливую стрекозу. Повторила растерянно: «Из-за Лори?» — и замолчала с пристукнутым видом.

Хет встрепенулся, углядев вдалеке добычу.

— Во, теорики первого года идут, как раз хотел спросить… Наида сегодня Гробовщика перепугала, представляете?

Укатился колобком. Разведывать очередную сенсацию, хотя какая уж тут сенсация: маленькая Наида со своими загробными склонностями заставляла передергиваться даже бывалую Феллу. Правда, до Гробовщика пока не доходило, но Наида быстро прогрессировала.

Нольдиус первым сообразил, что молчание начинает замыкаться в кольцо, и попытался как-то его разрядить:

— Собственно… гм… понимаете, Ковальски выбрал довольно рациональный метод. Избавление от воспоминаний, то есть избирательное стирание памяти при помощи артефакта, отняло бы у него приобретенные за этот год знания и опыт. А также знание о том, что он теперь враждует со своим шефом…

Угу, Ягамото бы обрадовался, если бы его разыскал Ковальски и поинтересовался: так что там с новым заданием, босс? А уж как радостно стало бы любимой катане Ягамото!

Над головой мелькнула восьмерка и немного оплывшая надпись: «Вот столько раз подумай, а после войди». Интересно, Холдон подумал хотя бы два раза перед тем, как сунуться в артефакторий? Может, стоило бы.

— В случае же с «холодной памятью» все навыки Февраля останутся при нем, как и знания о Целестии. Едва ли они ему пригодятся, но, возможно, будут полезны в какой-то мере. К примеру, ваши совместные рейды останутся в его памяти целиком…

Н-да. А он как раз этого всегда боялся.

Кристо очень хотелось заткнуть Нольдиуса каким-нибудь тяжелым предметом, но тогда пришлось бы говорить самому, и он позволял отличнику травить душу рассуждениями.

— …можно сказать, Магистры пошли на это из уважения к его заслугам: едва ли по отношению к другому иномирцу допустили бы подобное. И уже то, что саму операцию будет проводить профессионал…

Они вышли на развилку — пересечение коридоров, одни из которых вели в правое жилое крыло, где обитали оперативники и прочий взрослый персонал; другие в уборные или в трапезную; один особо каверзный — к Трем Комнатам, а еще парочка — в разные части артефактория, например, к Хламовищу и к учебным помещениям. Мелита на ходу приподнялась на цыпочки и шепнула Кристо на ухо:

— Не люблю это место. Оно прямо приспособлено для каких-нибудь неловких встреч.

Неловкая встреча подслушала Мелиту и с готовностью выскочила из-за угла.

Правда, она это сделала с особым коварством, послав для начала замануху.

Визг возник где-то в районе Хламовища, разросся и прилетел на развилку в виде практёра Свена, на ноге которого, вцепившись в лодыжку зубами, висел теорик Крет. Свен явно передвигался при помощи магии, но, кроме как передвигаться, ничего предпринять не мог: Крет висел на лодыжке как будьдог, и даже магия не могла заставить его разжать зубы.

— Отцепите ы-ы-ы-ыго! — выл Свен, припрыгивая на одной ноге в центре развилки.

Новичок бы купился на эту просьбу, оперативник или практикант — вряд ли.

— Что с ним?

— Да жухляк его знает, аууууы… Подначил его в Хламовище залезть — он как выскочит оттуда… как кусанет… я магией пробовал — не действует…ы-ы…

Кристо успел наслушаться о тех, кого подначили показать свою удаль и залезть в Хламовище. Без охранной печатки такое легко могло кончиться смертью. Правда, на памяти Кристо, ничем таким в рассказах это не заканчивалось: то ли теорики пугливые попадались, то ли их отлавливали вовремя. Одного, правда, положили на месяц в Больничное Крыло — вообразил себя летучей мышью и пытался гадить на всех с верхотуры…

— Да снимите его-о-о-о-о-о!

Вопль Свена достиг степени «злыдень в кровати баронессы», но на кусачего Крета это не подействовало совсем: он радостно впился зубами еще поглубже в лодыжку. А среди оперативников с опозданием опомнилась Дара:

— Синдром нежити из-за касания «черного перекрестья» нитей какого-то обломка. Он что-то взял в руки, не заметил, как его коснулось что-то еще. Стоп, сейчас… второй «сплав», скорее всего, с ним, блок внешних магических воздействий и попыток причинить физические повреждения…

— Ментальное воздействие? — оперативно выдвинул Нольдиус. Дара качнула головой.

— На что? У него сейчас зверь в сознании. Один рефлекс: сжать челюсти. Надо тихо снять «сплав»-артефакт…

— Ия-а-а-а-а-а-а!!!

Да уж, тихо.

Кристо не нашелся, что сказать, а Мелита передернулась и прикрыла глаза рукой.

— Смотреть не могу на это! За ногу! Хет говорил, Свен моется раз в полгода!

Видимо, зверь занял сознание теорика не полностью, потому что Крет же брезгливо отплюнул лодыжку жертвы…

— Фиксируй! — еще успела крикнуть Дара.

…и кинулся к горлу.

— Ай-й-й-йы-ы-ы-ы! — разнообразил сценку Свен. Он не горел желанием подставлять свое горло под зубы теорика, попытался его схватить — и они покатились по полу, визжа теперь уже на два голоса. Дара застыла, подняв руки: постоянное перемещение мешало ей сосредоточиться на незнакомой структуре артефакта.

А обилие звуков не могло не привлечь народ — по нескольким коридорам сразу загремели шаги, и вот тут-то состоялась та самая Неловкая Встреча, о которой толковала Мелита.

Все они появились из разных коридоров и почти одновременно. Макс вместе с Мечтателем, которому он что-то доказывал. Потом Бестия с непривычно встревоженным выражением лица, потом Гиацинт — лунатичный, он все последнее время был таким.

Но и это был еще не конец: в одном из коридоров замаячило белое платье, и на развилку прибыла Лорелея.

Вот теперь кто-то нехороший По Ту Сторону Радуги мог смело хлопать в ладошки и утирать слезы счастья.

Холдонова, так сказать, мать. Ситуация действительно была — залюбуешься.

Практёр и теорик с визгом вели борьбу на полу, а к ним никто не бросался на помощь. Шесть лиц застыли, пойманные в момент Неловкой Встречи. Кристо обводил их глазами и чувствовал, что крашеные пряди на голове начинают шевелиться: мгновенно напрягшийся Макс, Лорелея смотрит на него так, будто хочет спросить «Неужели?», Гиацинт красный, как… ну, как гиацинт, тут все правильно… Мечтатель смотрит на Бестию устало и почти умоляюще, а она упорно прячет глаза, как будто ее интересуют исключительно результаты борьбы на развилке.

Шестым участником Неловкой Встречи оказалась Дара, которая сверлила взглядом лицо Макса почти как Лорелея. Только гораздо более сердито.

В несколько секунд воздух в пределах развилки воздух будто сгустился и накалился докрасна. Может, это было магией Лори, а может, проявили себя способности Мечтателя и Бестии, но Кристо почувствовал, что его собственная магия заметалась в теле, и стало трудно дышать.

Крет и Свен это тоже почувствовали, потому что расцепились, оглянулись и мудро от развилки подальше, по свободному коридору. Но так стало только хуже: не было того, что отвлекало бы.

Молчание давило, скрещенные взгляды шинковали что-то внутри на куски.

«Светлоликие, или кто там на седьмой дуге радуги, — взмолился Кристо. — Да пусть уже кто-нибудь из них не выдержит, а то я сейчас во всю глотку заору! Невозможно же уже прямо…»

Это было невероятно, немыслимо и могло объясняться только тем, что Светлоликие действительно вмешались — но не выдержала Фелла Бестия. Понурив голову и вжав ее в плечи, воительница Альтау шагнула туда, откуда опять донеслись визги Свена — разбираться. Экстер несколько секунд смотрел ей вслед, потом развернулся и медленно побрел, наверное, обратно в свой кабинет.

Потом нервы сдали у Гиацинта. Бедный Оплот Одонара издал какой-то невнятный звук, повернулся и дезертировал, но не лунатично, а с приличной скоростью.

Лорелея отвела свои глаза от лица Макса Ковальски, пересекла развилку и тихо уплыла по другому коридору, не в сторону сада, а куда-то в ей одном ведомом направлении.

Но ни одного вздоха облегчения так и не раздалось. Один взгляд — карий, с яростными зелеными искрами — все еще пересекался с серо-голубым, почти таким же упрямым.

Проиграл Макс. Не взглянув больше ни на кого, он развернулся и зашагал в жилое крыло, в свою комнату. На развилке остались следы крови Свена и три тонны облегчения, которые обрушились на Кристо, Мелиту и Нольдиуса.

— Ну, я же говорила, — шепотом заключила Мелита, виновато, будто она все произошедшее и накликала.

Дара смотрела вслед Максу с таким каменным лицом, что Кристо захотелось ткнуть ее в щеку — вдруг превратилась в какой-нибудь мрамор? В глазах у артемагини гасли изумрудные звездочки.

— Ух ты, — ну, не знал он, что говорить, но понимал: говорить надо! — Победа-то за тобой, Дара! Может, того… отпразднуем такое событие?

Даже Нольдиус на него посмотрел, как на недоумка. Лучше бы сказал что-нибудь дельное, хмырь этакий!

Дара смотрела вполне нормально, хоть и несколько истерически.

— Да, — голос был сильный и злой. — Мы отпразднуем. Завтра… когда он наконец уберется отсюда. Сейчас я иду к себе.

И зашагала по коридору, обернулась только, чтобы крикнуть им яростно:

— И передайте этому гаду, что провожать я его не собираюсь, понятно?

И исчезла. Кристо почесал в затылке, глядя на приоткрывшего рот Нольдиуса.

— Слушай, ты б приударил за ней, что ли? А то у нее вечные бзики. То Мечтатель. То вот теперь…

Нольдиус оскорбленно округлил глаза, будто Кристо предложил ему приударить за Гробовщиком. Мелита покачала головой с выражением материнской тревоги на лице.

— Тут другое, — пробормотала она. — И если то, о чем я думаю… слушайте, может, он и на этот раз не уйдет?

Кристо тоже смотрел на нее так, будто она предлагает ему свидание с Гробовщиком, при свечах и свидетелях.

— Что? Просто пытаюсь быть оптимисткой. И потом, разве утро — время для прощаний?

** *

Рассветные лучи, проходя через цветные стекла, малюют на стенах ущербные, но в чем-то симпатичные картины. Мозаичные стёкла витражей — неизменная битва Альтау. За этими стеклами — первая фаза радуги, на которую ему неохота смотреть.

— Что-то Вонда не заходит, — дежурная, похожая на огромное розовое желе, сонно трёт щеки. — Вы не видали его?

— Мертв.

Снабженцы в артефактории были всегда совершенно особой кастой. В этот отдел вечно спихивались либо самые ленивые кадры, либо безнадежно бракованные и не годные ни для какой больше работы. Отдел снабжения жил своей жизнью и часто был не в курсе того, что происходит не только в Целестии, но и в артефактории.

— А-а… хм, а с баланса его не списали. Хотя подавали же списки по погибшим… Разрешение на выход за пределы, пропуск за Кордон есть… список давайте. Ох, спать хочется, сил нет! Вечно вы на рейды притаскиваетесь Холдон знает когда… снова гидом? А почему не артемаг звена пришел? А, да, вы у них там старший, было распоряжение какое-то, вроде, от Бестии…

Дежурная шуршит листами, пухлой рукой делает отметки, потом лезет в ящики за снаряжением. Сколько раз он прошел эту процедуру за те восемь месяцев работы?

— Побыстрее, насколько можете. Я спешу.

Тони. Вспомнил все-таки имя, а то крутились в голове с вечера какие-то местные варианты. Общительный был паренек в его отделе ФБР, ко всем лез в дружбу, увлекался мистикой, гаданиями интересовался. На ярмарку его затащил — или просто после какой-то вечеринки дело было? Что за чертовщина с памятью творится, биографии Магистров или классификацию нежити — хоть сейчас, а вот что было до того…

Может, он уже под какими-то чарами, вроде «холодной памяти».

— Э-т-то что еще такое? Ну, кто вам список составлял? У вас же звонничков нет — и как ваше звено потом отыскивать? А? Вот вы знаете? Ой, ну что с вами делать, ладно, впишу дополнительно. Куда только глава звеньев смотрит…

— Вписывать ничего не нужно. Список верный. Можно скорее?

— А вы не стройте тут из себя… Оплота Одонара, ясно? Всем уже известно, что никакой вы не Оплот! Думаете, раз схватились за иглеца — стали избранным, да? И что вы кривитесь, я с вами тут вежливо разговариваю…

Светлоликие, все снабженцы одинаковы, что в том мире, что в этом.

Кристо как-то сделал открытие: «Дара, прикинь, а за Кордоном тоже есть маги и прорицатели!» Артемагиня тогда пожала плечами и сказала, что везде есть, только где-то больше, где-то меньше. Потом прибавила, что лучше б их не было. У звеньев было бы меньше работы. Так вот, тот самый улыбчивый Тони затащил его к какой-то гадалке, истинной патриотке, судя по американскому флагу, который у нее в логове полстены занимал. И эта гадалка, или провидица, или кем она там отрекомендовалась, нагадала Тони блестящее будущее, здоровье, орду детей и преграды, через которые он перешагнет легко, на цыпочках. Начали за здравие, заметил он тогда, протягивая ей ладонь. И она, наверное, минут десять пялилась сначала на его ладонь, потом на лицо, потом на ладонь опять… Потом сказала тихо:

— Вы знаете о людях, которым во всем везет? Их не кусают змеи, они выигрывают в лотереи, они получают визы с первого раза… — кажется, вот тут пошло что-то искренне наболевшее.

— Лично не встречался, — усмехнулся он. — А что?

— Вы не из таких.

Подгулявший Тони залился за спиной хихиканьем, пробормотал что-то вроде «Ну, это многое объясняет». К тому времени Макса уже пару раз двигали по карьерной лестнице, а в отделе только этот самый улыбчивый не хотел подсыпать ему мышьяк в кофе.

Гадалка тем временем пыталась что-то выразить словами, потом смирилась и сказала только:

— С вами ничего не работает. Законы и планы. И границы.

— Да ну?

Ни одна из стратегий, которые он разрабатывал на службе, пока не провалилась.

— Да… — она медленно отпустила его ладонь, но смотрела на нее, как на музейную личность. — Потому что вы чужак. И потому что пропасти плохо поддаются планам.

Он не собирался даже примерно понимать, что она хотела сказать.

На девице из снабженцев обтягивающее и явно контрабандное платье: броский фантик для желе. Для возмущенного желе.

— Ну и списочек, в первый раз такое вижу… Куда вам столько денег, вы кутить, что ли, едете?

— Решил забрать премиальные долларами. Послушайте, можно…

— Не убежит там ваше звено без вас, ясно? Расписывайтесь давайте, а то мне потом отвечать. Два защитных амулета. И вот «Кошка в темноте», на два узла, чуть нашла, обычно у нас таких слабых артефактов маскировки не бывает. Зачем Бестия вам вообще его вписала? Любой артемаг помощнее создаст с двух попыток. Если вы только сами будете пользоваться…

— Расписываться где?

— Вот тут. И тут. А больше у вас в списке ничего и не… куда? Вот хам…

Доллары — в сумке, где почти нет вещей. В Отдел Анализа он не стал заходить, нет смысла, ему виднее, куда идти и какая там сейчас обстановка.

Или просто всё равно, он пока так и не понял.

А насчет Тони, кстати, предсказание не срослось. Полез на рожон на одной из операций, неудачно поймал три пули. Не насмерть, но обеспечил себе инвалидность, а Максу — окончательную ненависть отдела: не прикрыл напарника. Потому что прикрывал семью свидетелей с двумя девочками, восьми лет и двенадцати. Прикажете, что же, кидаться останавливать каждого недоумка, который обчитался комиксов про супермена и несется на пули?

Воспоминания — это, кстати, к старости. Вот бы как местным: наплевать на три тысячи лет возраста и остаться идиотом, для которого только и есть, что настоящее.

А что в настоящем? Он идет по гулким утренним и пустым коридорам артефактория, где-то вовне его поджидают солдаты Кордона, чтобы проконтролировать отправку к двери. В сумке в основном деньги, плюс «беретта» и одна-единственная рубашка, потому что с остальных вечером почему-то пропали пуговицы, и он не стал сидеть с иголкой — пришивать. Самочувствие паскудное до крайности, главным образом из-за этой «холодной памяти», которую к нему применят.

Черт, да даже Скриптор вчера на него смотрел так, будто он этим кого-то предает.

Много они понимают, паскудники мелкие. Им бы хоть на пять минут в Сердоликовый Блок, чтобы задались вопросом: а почему это он не подействовал на Макса Ковальски? А, ну, конечно, он же бездник. А то, что он видел там… что чувствовал там… Три часа рядом с ней в этом проклятом блоке, губы, волосы, глаза, все до последней секунды, всё так реально, что хочется сбежать. Потому что все эти три часа он помнил, кто она и кто он, и помнил, что сам разорвал всё и всё закончил, что это только сон, и Экстер вовремя успел, потому что еще полчаса — и Макс всё же свихнулся бы от этой пытки.

Помнить это во внешнем мире? Думать об этом каждую секунду, потому что меньше — не получается? Зачем тогда уходить, в Целестии полно безболезненных ядов. Нет уж, давайте честно: он решил все расставить по своим местам, а это значит — не думать, не чувствовать, не видеть снова её умоляющими глазами за секунду перед тем, как он сказал это свое «Кончено»…

Кстати, насчет «всё по местам», а заодно уж и трёхтысячелетних идиотов… Ах, да, и то женоподобное желе из снабженцев интересовалось, куда это смотрит глава звеньев?

Удачная встреча, можно спросить у самой главы звеньев.

Бестия стояла в коридоре первого этажа, скрестив на груди руки и уставившись в окно. В таком состоянии мимо нее нужно было красться на цыпочках. Любой из Одонара так бы и поступил.

Но Макс с сегодняшнего утра был уже не отсюда.

Он остановился точно за спиной Феллы и потребовал сухо:

— Выкладывай.

Бестия не обернулась, а оконное разноцветное стекло отразило ее нахмуренные брови. Голос, когда она заговорила, был пониже, чем обычно.

— Ты, кажется, собрался бежать? Тогда поторопись. Тебе еще нужно добраться до своих провожатых, пока они не потеряли терпения.

— Минут пятнадцать у меня еще есть, так что выкладывай.

Опять когда не надо вылезли благие намерения… Говорят, противоположности часто притягиваются — наверное, в этом была причина того, что Бестия и Макс терпеть друг друга не могли.

Ковальски завел глаза в потолок, отметил, что наверху уже нет фресок о битве Альтау, и начал монотонно:

— Да, я собрался бежать, собрал вещи и закончил дела, и через час ноги моей не будет в вашей стране. Навечно. Так что у тебя есть причины, чтобы поведать мне, почему это в последнее время ты никого не размазала по стенке, ходишь на цыпочках и не хватаешься за серп через минуту. В особенности — какого нечта ты сторонишься директора.

— Я не…

— Ты что, оправдываться хотела?

Бестия замолчала. Но ярости, которая должна была проснуться в ответ на слова Макса, так и не последовало. Рука завуча не двинулась к серпу, в блестящих кусочках разноцветной мозаики отражалось лицо задумчивое и, пожалуй, печальное.

— Ты ничего не понимаешь, иномирец. Просто вернись туда, откуда пришел.

— А я и вернусь. Но сперва объясни мне, убогому, чего я недопонял: ты три тысячи лет мечтала встретить Солнечного Витязя, была прямо-таки одержима им, а теперь он объявился — и ты прячешься от него по углам. Мало этого: Экстер еще и любит тебя, это здесь даже вашему недосадовнику известно. Так что тебе полагалось бы зарыдать от счастья и броситься к нему на шею при первой возможности. Но ты что-то не торопишься, а?

Пальцы Бестии чуть сжали резной подоконник. В стеклянной мозаике теперь отразилась искаженная, болезненная улыбка.

Ничто — огонь. Не могут опалить

От плети шрамов красные изломы.

Куда больней минуту рядом быть.

С любимой, предназначенной другому.

Она проговорила это почти шепотом, потом подняла взгляд и нашла в голубом кусочке мозаики отражение глаз Ковальски.

— Это строки Экстера. Довольно… верные, кажется. Ты ведь именно поэтому бежишь? Не хочешь мучить Лорелею выбором, который уже давно сделан за нее.

Макс остался спокойным.

— Допустим.

— Вот и я так… предназначена не тому, вернее, влюблена не в того. Ты сказал: я была одержима Солнечным Витязем? Была. Три тысяч лет. Но всё же долгие годы я любила другого человека. Ходила вокруг да около. Не могла признаться. И вот теперь это… это так всё меняет.

— Почему?

Бестия обернулась в сердцах.

— Да потому что он был совсем не Солнечным Витязем! Да потому что он…

— Экстер Мечтатель, — спокойно договорил Макс за нее. — Может, я правда иномирец, но я не вижу, чтобы это меняло хоть что-то.

Он ухмыльнулся, глядя на перекошенное лицо Феллы Бестии.

— Да ладно тебе. Конечно, я знал. Нет, ты очень хорошо играла в презрение, но пара моментов… Например, когда он тебя остановил на квалификации Дары, когда ты поняла, что еще чуть-чуть… черт, да ты сама себя не могла простить за этот удар — нужно было видеть твое лицо! И на моей арене, когда Экстер держал защиту от… — ухмылка исчезла, стоило Максу вспомнить танец Лори. — Словом, когда он чуть не умер от истощения.

— Ты же был мертв!

— Я не стал от этого слепым или идиотом. Повторю вопрос: что это меняет? Ты любишь Солнечного Витязя и Экстера Мечтателя. Вдруг оказалось, что эти двое удачно совмещены в одном. Сказала бы за это спасибо этим вашим радужным богам.

По щекам Феллы заходили желваки. Завуч Одонара впервые за невесть сколько дней стала похожей на себя.

— Ты ни нечта не понимаешь, иномирец! — прошипела она, делая шаг к Ковальски. — Ты хочешь, чтобы я объяснила, хорошо, слушай! Три тысячи лет назад я была девушкой, которая грезила войнами и подвигами. Которую отец научил боевой магии и которая после гибели отца сбежала на войну и осмелилась попроситься в свиту Эвитейра Скорого, пятого короля. Пажи Эвитейра погибли в засаде, куда король попал по дороге к Альтау… Я ввязалась в ту драку, и король посчитал, что я достойна такой награды. Так что мне, можно сказать, повезло. И да, я была дурой, но об этом не будем. На Поле Альтау я увидела воина из воинов, героя превыше всех, недостижимый идеал, к которому только можно стремиться. Я и стремилась. Была им одержима, он будто вел меня за собой. Я внушила себе, что остальные мужчины мне не нужны, потому что они не могут даже сравниться с ним. Три тысячи лет я искала его следы, сражалась, истребляла нежить… а потом я решила дать себе отдых и пришла к Магистрам, и меня направили в Одонар. Под начало того, кто для меня был полным ничтожеством. Я презирала его даже за имя — Мечтатель, как далеко это от моего идеала, моего Витязя! А когда этот Мечтатель начал ухаживать за мной — начала презирать его только больше. Сто пятьдесят лет я пыталась в обход присвоить себе кресло директора артефактория, интриговала за плечами директора, которого не ставила ни во грош… Как я отвечала на его ухаживания — ты видел. А потом я вдруг… я не знаю, что случилось, ведь ты влюбился в Лори с первого взгляда? А я презирала сто пятьдесят лет, и у меня уже был мой Витязь. Витязь, понимаешь? Я полюбила Экстера Мечтателя, поэта, который ничего не смыслил в сражениях; я предала память того, кто столько столетий был для меня всем… Как я презирала и ненавидела себя — можешь себе представить. Я выплёскивала эту ненависть на Экстера, которому изо дня в день повторяла, какое он ничтожество, как велик был Витязь, что для меня нет больше никого…

Фелла помолчала, глядя мимо лица Ковальски, туда, где на стене была картина с Солнечным Витязем.

— Но Витязь был далеко, а Экстер — каждый день рядом, и у меня оставалось всё меньше сил, чтобы разрываться между ними. Я решила похоронить свою одержимость, оставить ей только почтение… я решила ответить на чувства Экстера… я решила это в день перед нападением Холдона на артефакторий.

— Чертовски неудачное время, — отметил Ковальски. Фелла перевела на него взгляд, и ее губы опять покривились в улыбке.

— Да, неудачное. Тот, кого я уже предала в своем сердце и тот, кому я столько лет повторяла о своем презрении, — вдруг оказались единым целым. И к кому из них мне теперь идти? К Витязю, которого я уже не люблю? К Экстеру Мечтателю, который никогда не поверит, что я люблю его, я ведь столько лет твердила обратное. Пойти к нему сейчас, признаться — и он будет думать, что я пришла только потому, что мне нужен тот, другой, Ястанир…

Здесь полагался всхлип, но за свои три тысячи лет Фелла основательно подзабыла, как плакать. Поэтому она просто зашипела, как будто прикоснулась к раскаленному металлу, а сразу же после этого плотно сжала губы и уперлась в Макса тяжелым взглядом. Взгляд был не лишен пафоса. «Теперь ты слышал всё, иномирец, — говорили карие глаза Бестии, — так простимся же!»

Теперь уже Макс Ковальски скрестил руки на груди.

— В одном я не ошибся насчет этой страны. Возраст тут значения не имеет, вы ведете себя, как сопливые подростки. Носитесь со своими якобы сложными проблемами, которые на самом деле яйца выеденного не стоят. Мы вернулись всё к тому же. Экстер, или Ястанир, или как его там, любит тебя. Ты любишь его, нет, дослушай до конца. Неужели ты думаешь: ему не наплевать, за что именно? Считаешь, если ты будешь прятаться от него по углам — это будет лучше, чем если ты выложишь ему все начистоту? Что? Он будет сомневаться, какая из его натур тебе нужнее? И сколько просомневается — год, сто лет? Хочешь сказать, ты не сумеешь ему доказать?

— Так почему бежишь ты? — процедила в ответ Бестия. — Разве ты не…

— Я бегу, чтобы Лори не оказалась заточенной в вашем артефактории до конца времен, — негромко ответил Ковальски. — Если я останусь рядом — так и случится. Я не могу исцелить её. Знаю, что не могу. И когда меня в конце-концов убьют окончательно — только не возражай, что Магистры этого не хотели бы… Лори не должна быть рядом, чтобы узнать об этом. Иначе… ты понимаешь, чем может кончиться. Видела на арене… только вот тогда там оказался Ястанир, который держал щит. Если его не окажется… С тобой и Экстером всё выходит несколько полегче, а?

Не исключено, что Бестия собиралась возразить, но Макс не стал ее слушать. Он махнул рукой, как бы говоря: «А вообще, разбирайтесь сами. Кому я советую, мне только сорок» — и зашагал прочь по коридору. Правда, время от времени еще бормотал себе под нос:

— С любимой, предназначенной другому… предназначенной… черт, во сколько у них тут по-настоящему наступает совершеннолетие?

* * *

В это росистое и нарядное утро Кристо меньше всего на свете хотелось, собственно, видеть утро. Он собирался проспать как минимум до четвертой фазы радуги, потому что герой, который уделал иглеца черенком тяпки, еще и не такое заслужил, по его мнению.

Вторжение Мелиты его отвлекло от приятнейшего сна про Холдона, которому Хет рассказывает: мол, ты с этим артефактом ничего поделать не мог, а у нас тут нашелся один — и ничего, справился при посильной помощи тяпки. Холдон во сне Кристо как раз вытащил из ножен почему-то самурайскую катану, возвел очи к серой радуге, направил клинок в пузо…

И произнес нежным девичьим голосом:

— Ну, сколько можно, соня?

— Млта, — пробурчал Кристо из подушки, потому что свою девушку он узнавал где угодно, даже из сна. — Ну, пусть он себе кишки выпустит, жалко, что ли…

— Вот от таких снов точно надо отвлекать, — пробормотали над его головой, а потом с силой подули в ухо: — Вставай!

— И-ы-ы-ы-ы?

— Пойдем смотреть рассвет.

Узнав, что на улице — рань безбожная, Кристо нырнул в подушку еще глубже.

— Кристо! Макс сегодня уходит!

Видеть Ковальски Кристо хотелось с утра еще меньше, чем видеть рассвет. Поэтому он несчастно хрюкнул и погрузился в подушку еще на несколько сантиметров.

Но его левая пятка уже понимала, что спорить с Мелитой бесполезно. Пятка как будто сама приняла героическое и роковое решение и принялась выползать из-под одеяла сначала в одиночку, потом за ней потянулась нога, потом бок…

Через четверть часа заспанный, хмурый и ненавидящий Макса Ковальски (испортил жизнь даже своим уходом!) Кристо был подан к дверям артефактория. И с огромным неудовольствием выяснил, что не только они с Мелитой решили полюбоваться вставшим солнышком.

Это самое солнышко безмятежно скользило по длинным черным прядям парика — Мечтатель стоял возле самого выхода из тоннеля и, кажется, был без музыкальных инструментов. Кристо даже наполовину проснулся, когда такое увидел.

Окончательно он проснулся, когда рассмотрел остальное собрание. Хет — ну, это понятно, откуда ж еще новостей набраться; Скриптор — тоже где-то ясно, он вечно всюду суется, непонятно, почему… Фрикс, безмятежно почивающая Гелла — вот кому хорошо на плече у братца… Крэй с шайкой — эти что тут делают?! Ковальски с ними, вроде как, дел не имел, утверждал, что с него по горло хватает одного отморозка. Ренейла — а что Сектору Анализа тут понадобилось? Какие-то практеры — ясно, это из тех, кто изучал сеншидо, — потом еще Урсула со своими полупудовыми кулаками…И Гиацинт за ее широкими девичьими плечами. В общем, мечта, а не компания.

Вышедший из артефактория Макс с хмурым изумлением поглядел на эту делегацию.

— Только не бросайтесь обнимать меня все сразу, — попросил он. — Иначе кому-нибудь может не хватить.

Никто не бросился его обнимать. Вместо этого вперед вышел Экстер Мечтатель, и его приближение сподвигло Макса на непонятную фразу:

— Эта семейная пара меня доконает.

А может, он пробормотал что-то другое, Экстер не стал уточнять.

— Не опасайся, — тихо обронил он, — я не стану тебя задерживать.

— Ой ли?

— И отговаривать тебя я тоже не намерен. Мне известны причины, по которым ты… — он по-старому, по-экстерски вздохнул и проговорил: — Я желаю тебе доброй дороги, Макс. Пусть Целестия будет лишь красочным, поучительным сном. Но если ситуация… словом, если твое присутствие окажется необходимым — можем ли мы надеяться, что ты…

— Экстер! — взорвался несчастный Ковальски. — Что может случиться такого, что придется вызывать меня обратно?!

Вместо ответа Экстер обратил взгляд вверх, где сияла безмятежная, красочная целестийская радуга.

— Я-то думал, ты умнее остальных, — выдохнул ошеломленный Ковальски. — Перестаньте же смотреть на меня, как на мессию! У вас тут… у вас есть вроде как Оплот Одонара, семь Магистров и один коматозник, до черта магии и воинов Альтау, так чем вам может помочь человек извне?

Глаза Мечтателя из печальных и отстраненных сделались просто серьезными.

— Скажи, Макс, — тихо проговорил он, — когда ты составлял план битвы с Прыгунками, когда встал на пути у Холдона — ты говорил себе то же самое?

— Я говорил себе: «Местный Витязь помер, а у остальных мозги в дефиците. Придется действовать самому, других вариантов не предвидится».

— Так что изменилось?

— Я узнал, кто ты на самом деле.

Витязь помедлил перед следующим вопросом.

— Разве ты не догадывался?

— Догадывался. И можно сказать, я спокоен за Целестию, — теперь помолчал Ковальски. — Кстати, у меня тоже есть вопрос. Не откажешься объяснить, почему ты скрывался так долго?

— Помимо всего другого, я ждал человека, — проговорил Экстер грустно, — или мага, неважно. Который однажды скажет себе: «Придется действовать самому, других вариантов не предвидится» — и за ним эту фразу повторят остальные. Однако я и представить себе не мог, что человек этот придет из внешнего мира.

— Правда, что ли, — фыркнул Макс. — Ну, в любом случае хора голосов, которые меня цитируют, что-то не слышно. И да, кажется, Эльза рассуждала примерно так же — ну, та глава контрабандистов, которую…

Он стиснул зубы, помрачнел и добавил:

— Хватит воспоминаний. Я ухожу.

Мечтатель не сказал больше ничего — и ничего больше не прибавили остальные. Мелита, улыбаясь, помахала на прощание, но Макс, кажется, ее не увидел. Он осмотрелся, словно отыскивая кого-то в этой группе, осмотрелся во второй раз и шагнул к Кристо. Наклонился к уху парня, шепнул несколько слов, и Кристо нервно, но как-то одобрительно хмыкнул. Передал из рук в руки какой-то маленький сверток.

А потом Макс Ковальски шагнул вперед и уже не оборачивался до самых ворот Одонара, где, на почтительном расстоянии от пасти Караула, торчали несколько кордонщиков — его эскорт.

Обернулся он уже в воротах. Но взглянул не на провожающих его артефакторов и не на Витязя Альтау — на единственную высокую башню Одонара, из-за которой артефаторий всегда выглядел стрекозой, пришпиленной к земле иголкой.

Золотой блик подмигнул с вершины башни, и руки Макса сжались в кулаки.

— Ну? — он повернулся к кордонщикам, которые соблюдали пока почтительную дистанцию. — Где там ваша «холодная память»?

И ускорил шаг.

Когда его спина уже скрывалась из виду — из артефактория на дорожку выбежала Дара. Она не задала ни единого вопроса, не сказала ничего, только нашла вдалеке исчезающий силуэт Макса — и осталась провожать его глазами вместе с остальными.

Совсем скоро в небо взвился скоростной правительственный дракон — и скрылся за подсвеченными светом радуги пухлыми облаками.

Мелита заговорила первой — и как всегда, не о печальном.

— А надо было кинуться его обнимать, — заметила она деловито. — И непременно с рыданиями — какое у него было бы лицо! Нольдиус, особенно если бы рыдал ты…

Смущенный Нольдиус пробормотал, что он был не настолько близок с Ковальски, чтобы выражать свою скорбь так эмоционально.

— Ха! Успеешь сблизиться, когда он вернется.

Нольдиус только глаза возвел ввысь, а Хет почуял новости.

— Вернется? Ты думаешь, что он вернется? Он тебе говорил, да?

— Нет. А только… эй! Тут вообще есть те, кто верит, что он уходил навсегда?

— Но ведь там же чары… — начал кто-то.

— Так ведь это же Макс Февральски! — передразнила Мелита. — На него и Браслет Безумия не действовал! Ну ладно. Кто не верит моей женской интуиции и верит его вроде бы как благородной лжи, а?

— Я.

Мелита обернулась, приподняв черные брови. Говорил Кристо, который был не по-своему собран и серьезен.

На ладони у Кристо лежал белый шелковый сверток, оставленный ему Максом Ковальски. Один угол свертка был отогнут, и в него виднелась сияющая червонным золотом прядь волос.

Глава 4. Последствия Ковальски

Делопроизводство точно придумал Холдон.

Проклятые бумаги. На Бестию находило чуть ли не умопомрачение, когда приходилось иметь дело с документами, и обычно она благополучно сваливала их на директора, но теперь…

На столе появилась дополнительная отметина от кинжала. Стол принял это с немым достоинством: он и так походил на славного рубаку, иссечённого множеством шрамов. Фелла давно использовала бедную мебель для выражения своих чувств.

Месяц прошел с той поры, как Макс Ковальски шагнул за дверь Кордона, а Семицветник все не мог успокоиться и слал бумаги. Следит ли кто-нибудь за тем, чтобы Ковальски не поддерживал связь с миром Целестии? Ведется ли работа со звеном, гидом которого выступал проклятый иномирец (в смысле, да-да, он герой… в общем, проклятый иномирец)? И — вот, шедевр чиновничьей мысли.

«Настоящим доводим до вашего сведения о непонятных волнениях, вспыхнувших в войсках Воздушного Ведомства, Алого Ведомства, а также Кордона, по предположениям лиц, заслуживающих доверия, связанных с отбытием во внешний мир иномирца, именовавшего себя Оплотом Одонара. В связи с отношением артефактория к волнениям и недовольству, нижайше просим задействовать артемагические ресурсы для устранения последствий Макса Февраля, пребывавшего в статусе героя Целестии, и пресечения слухов. Требуем не менее двух квалифицированных звеньев».

Бестия читала эту ахинею в четырнадцатый раз, но то ли ее ум был рассеян, то ли борзописцы Семицветника окончательно упились ирисовки. Почему лица, заслуживающие доверия, связаны чем-то с Ковальски? Какие, к Холдону, волнения в Кордоне и при чем тут артефакторий? О, а вот это совсем замечательно: устранить, значит, последствия Макса Ковальски. Его что, считают чем-то вроде мора или стихийного бедствия?

Последнее ясно, но отдает откровенной мерзостью. Артефакторий хотят задействовать в промывании мозгов кордонщикам… что с этими-то не так?

Крупный почтовый попугай нетерпеливо заорал от окна. Проще было бы вызвать Бестию по слюдянке или хрустальному шару, но птичья почта сохранилась с незапамятных времен и использовалась, когда требовался немедленный ответ. Именно это птица и орала:

— Т-р-ребую ответа! Тр-р-ребую ответа!

Бестия прикинула сумму штрафа за уничтожение почтового посланца, поморщилась и извлекла из стола чистый лист. Писать бюрократические бумаги она ненавидела еще больше, чем их читать. Скриптора бы сюда, у парня отменный слог, но на конверте отметка о секретности…

Да ладно, проглотят, не подавятся.

«Довожу до вашего сведения, что волнения в войсках любого Ведомством — дело тех, кто руководит Ведомством. Учитывая, — как бы поофицальнее, а, к Холдону, — то, что иномирец Ковальски был редкостным хмырем, проще устранить его, чем то, что он наворотил. Ставлю в известность, что даже всем Одонаром у нас может не хватить для этого сил. Артефакты, которые вы просите использовать, на редкость опасны и могут вызвать: агрессию, апатию, чрезвычайный голод, страсть, припадки пения и, — как это по-научному? — медвежью болезнь. Настоятельно рекомендую вообразить все это в рамках военных Ведомств и отказаться от нашей помощи».

Почесала нос пером, а затылок кинжалом. Семицветник стал нервным после того случая с Сердоликовым Блоком. Судя по воплям Магистров — они всерьёз уверены, что вылазка Мечтателя за Максом — выпад в их сторону. И не сегодня-завтра Ястанир явится ниспровергать правительство. Если отказать в помощи сейчас — пожалуй, и не такое начнется.

«Два квалифицированных звена высылаю».

Нечт знает, где она их возьмет, в мирах новая вспышка активности артефактов. В крайнем случае, отправится сама.

Что же все-таки с Кордоном? Нужно связаться с Жилем Колоколом, может, его шепталы хоть что-нибудь знают…

Яркое оперение попугая замелькало за окном. Прекрасное начало утра, вернее, конец ночи, что дальше будет?

Она пинком ноги захлопнула дверь собственного кабинета.

В глухой предутренний час артефакторий исправно почивал, забросив даже ночные развлечения. Так бывало всегда, и всегда говорили, что исключением в любое время бывают три бодрствующих неадеквата: директор, Бестия, Гробовщик.

— Локсо, ты опять забыл, что нужно спать?

Деартефактор оторвался от трудов неправедных. Перед ним на столе из лунного камня лежали очередные кандидаты на отправку в Большую Комнату: гребень из турмалина, искусно выточенные деревянные ходики, серебряная ложка и несколько неожиданный в коллекции здоровенный топор в кровище.

— Нет, почему же. Я об этом не забываю ни на минуту. Если бы этим вещичкам немного меньше хотелось крови — я бы прикорнул прямо здесь и сейчас.

В доказательство из-под капюшона донесся угрожающе длинный зевок.

Бестия прогулялась по Провидериуму, отвернувшись от Гробовщика, а заодно и от стола из лунного камня, на котором теперь больше не возлежала Рукоять — теперь там красовался полный клинок. Тот самый, который два месяца назад родился в руке у Витязя из тупого ножичка.

— Многие ушли по мирам?

— Резерв здесь, если тебе нужно с кем-то поговорить по душам, — ехидно отозвался Гробовщик. И есть ещё «синяя» квалификация. Ах, практиканты…

— Мне нужны два мощных звена на несколько дней. Такое возможно?

— Возможности — это у нас по линии Ренейлы. Почему бы тебе не пойти и не поинтересоваться у нее статистикой вспышек на Перечне?

— Потому что тебе она известна лучше. Ну так?..

Гробовщик резко соединил костистые ладони. Серебряная ложечка тоненько всхлипнула и распалась пополам.

— Звенья на рейдах, Фелла, ведь это же привычно. Разве что найдешь замену тем, кто сейчас в мирах. Сними резерв: Фрикс и Гелла все равно не дают ученичкам знаний. Сходи сама — вроде как для разнообразия. Обратись, — голос Гробовщика стал еще мягче и вкрадчивее, — к директору, авось, у него как у Витязя остались знакомые силы добра…

Бестия поджала губы. Деартефактор говорил это именно потому, что знал: к Мечтателю она не сунется.

— А впрочем, разве не всё равно? Никогда не задавалась вопросом — с чего мы вообще гоняемся за вещичками из других миров? Кого спасаем и за что погибаем? Может, стоило бы отозвать обратно звенья, хотя бы когда Одонар был под угрозой? Подумаешь — ну, вымерло бы в мирах сколько-то тысяч человек. Этот бездник, с которым вы так все носились, как-то сказал, что это решило бы проблему голода и недостатка жилья.

Фелла только рукой махнула на Гробовщика, выходя из Особой Залы. Деартефактор лучше других знал, что оставлять всё на самотёк в мирах опасно. На её памяти было два случая — по одному за век — когда промедлили с уничтожением артефактов, которые казались малозначимыми. Оба раза творение подчиняло своего творца и настойчиво подводило его к мысли о Целестии и желанию добраться туда. Оба раза артефакты начинали питаться жизнями и наращивать могущество со страшной скоростью. И оба раза звенья погибли, и ей пришлось идти самой. Разрывать узлы и заканчивать с одержимыми творцами, которые даже не понимали — зачем пытаются создать порталы между мирами и куда рвутся.

Локсо был в артефактории дольше неё и знал лучше неё: худшее, что можно сделать — убрать звенья из миров. И вообще, начни посылать в миры в два раза больше артефакторов — и параноик-уничтожитель будет ныть, что кадров не хватает.

Только где ж взять? Они недосчитались восьмерых после схватки с прихвостнями Холдона, шестеро ещё востанавливаются. Рафлу и Хему она лично запихнула к экспериментаторам (к буйному восторгу последних и к ужасу невезучего звена). В остальных школах не торопятся слать телесных магов на практику, новички защитились частично, но опыта не набрали, откуда…

Впрочем, дневная радуга уже в первой фазе. На тренировку у практёров нельзя опаздывать.

Тренировки Феллы Бестии по боевой магии и артемагии были обязательны для посещения. Неявкой для причины могла служить скоропостижная смерть, но теорики шептались, что тогда злобная завуч поднимет твой труп из могилы и все равно над ним надругается.

Но сегодня Бестия получила возможность насладиться уникальным зрелищем: тренировочная арена, на которой она обычно проводила занятия, была пуста.

— Что за?.. — озадаченно спросила Бестия у песочка арены. Более подходящим тоном был бы обычный рык, но что толку тратить эмоции на песок. Безмолвный к тому же в совершенно невинно выглядящий и как бы говорящий «сегодня нога человеческая на меня не ступала».

— Так, — многозначительно произнесла Фелла. За все двести лет ее преподавательской деятельности практиканты не осмеливались сбежать с занятия полным составом. Стало быть, что-то случилось.

Гениальную мысль завуча Одонара подтвердил истошный визг сверху. Бестия задрала голову.

В небесах случились практёры второго года обучения. Вместо того чтобы добросовестно отрабатывать боевые приемы магии и артемагии, двадцать юных артефакторов парили на стометровой высоте, беспомощно кувыркаясь и взывая к Светлоликим.

— Какого Холдона вы там делаете?! — выкрикнула Бестия, усиливая голос магией. Ей ответили сразу все, но голоса не усилили, так что звуки больше были похожи на крики чаек.

В артефактории зазвенели открываемые окна. Скоро соберется целая толпа зевак. Полетник бы сюда… впрочем, можно и обойтись. Бестия направила магию в лопатки, заставляя ее создать два действующих крыла. Оттолкнулась, тоже при помощи магии. Расстояние до первого практёра она преодолела секунд за десять.

— Внятно и кратко: что происходит?

Практёр, жалобно замигал. Всё, что он выдавил из себя, было:

— Экспе-ри-ри-ри…

— Убью, — под нос себе произнесла Бестия, узнавая в этом лепете название сотрудников Опытного Отдела. Крылья за спиной начали отказывать: такая магия требовала невероятной выкладки. Бестия сочла за лучшее спуститься и окинуть панораму взглядом с земли.

Судя по всему, Опытный Отдел задействовал возле группы какой-то артефакт, который сделал всех присутствующих легче воздуха. То-то они так разлетались в стороны от малейшего ветерка. Бестия потерла лоб и позвала:

— Скриптор!

Маленький практер мячиком припрыгал непонятно откуда, хотя должен был быть на занятиях у Фрикса.

— Разыщи Хета. Вместе с ним найдите экспериментаторов, которые за это отвечают, — она ткнула пальцем вверх, — дракси сюда… стоп. Не дракси. Гиацинта. Пусть возьмет драконит и переловит этих идиотов. При необходимости снимай с занятий кого нужно.

«Сообщить директору?»

— Нет, — торопливо отозвалась Бестия. — Докладываться мне.

Проклятие, не хватало только, чтобы он примчался сюда и начал разруливать ситуацию. Пять минут рядом… по коже Бестии прошел мороз. Скриптор хихикнул, но тут же принял невинный вид под ее взглядом.

— Я буду у себя.

Дожила — практёры смеются… Впрочем, порадеть о своей репутации будет время после, теперь же есть шанс заняться поиском свободных звеньев. Если, конечно, безумное утро не подкинет еще сюрпризов.

Наверное, за века ее женская интуиция все же атрофировалась не полностью. За окном уже поджидали два почтовых попугая: Семицветник не спал. Бестия разобрала только фамилию Ковальски — и хладнокровно пригвоздила первое письмо к стене метательным ножом: подождет своего часа. Второе прочла и даже попыталась задуматься, но судьба была неумолима: как раз в это время в кабинет завуча Одонара и главы рейдов наметилось что-то вроде паломничества.

Хета она приняла как неизбежное зло.

— Что там?

— Экспериментаторов, которые артефакт создали, найти не можем, — оттарабанил сплетник бодро. — В смысле, на них тоже подействовало, так что они там тоже в небе…

— Отловите с помощью Гиацинта и драконита, то есть, дракобиля!

— Ага, — широкоротая мордочка исчезла из кабинета, а на ее место заступила Ренейла. С диким видом глава Отдела Анализа оглянулась и прошептала тоном заправского шпиона:

— У меня есть несколько отчетов и графиков, на которые ты должна взглянуть как руководитель звеньев…

Зная паникерские наклонности Ренейлы, можно было не сомневаться: отчеты содержат статистику желудочных расстройств клыканов в прошлом полугодии, а в конце, разумеется, пророчится конец Целестии.

Правда, способ избавиться от Ренейлы был всего один:

— Давай сюда. Просмотрю.

Ренейла передала ей несколько листков (Бестия заскрежетала зубами при виде бумаг), но к выходу не двинулась.

— Видишь ли, мой отдел обратил внимание на прогрессирующие тенденции артефакции в пределах Целестии еще двадцать лет назад. Однако сейчас это принимает размах, который не может быть списан на случайные эксперименты с артемагией, а потому можем привести…

Угу, к крушению мироздания, кто б сомневался. Бестия покривилась, но стоически нырнула в отчеты аналитиков, графики замелькали перед глазами, вызывая такое же непонимание, как и письма из Семицветника. Хотя, кажется, стиль все же был страшнее.

— И что я должна с этим делать? — осведомилась Фелла, поняв, что разбирает примерно каждое третье слово.

Ренейла затрясла белыми кудряшками с самым высокоумным видом.

— О. Наш отдел надеялся, что ты сможешь привлечь к этому внимание директора. Кажется, он склонен недооценивать опасности подобных процессов…

— Так обратитесь к нему напрямую.

— Это проблематично, — поразмыслив, выдала Ренейла, — то есть, я хочу сказать: после того, как он потерял третий такой отчет…

В духе Мечтателя. Прежнего. Бестия чуть было не усмехнулась, но тут раздался скрип двери, и в кабинет просунулась половина физиономии Хета. Несчастная какая-то половина.

— А-а, мы Гиацинта не можем найти.

«Мне б ваши проблемы», — чуть не ляпнула Бестия, глядя на письма и полное надежды лицо Ренейлы.

— Я надеюсь, ты сейчас не издевался. Отыщите дракобиль или Лорелею — он наверняка где-то рядом. И найдите артефакт, из-за которого группа летает!

Хет как-то странно помялся, но все-таки дверь прикрыл. Ренейла созерцала отчеты в руках у Бестии, как величашее достижение целестийской цивилизации.

— Ты ведь укажешь директору на важность этого аспекта ситуации? Если бы он послушал тебя и просмотрел отчеты…

Указывать Витязю Альтау, в сторону которого она взглянуть боится вот уже второй месяц. Ренейла что — действительно не в курсе ситуации в артефактории?

— Обратись к нему самому, — отрезала Бестия, но все же сделала милосердную попытку вникнуть. — При чем тут мои звенья?

Наукообразность Ренейлы сменилась озадаченностью, длинная морщинистая шея изогнулась в вопросительный знак.

— Но… если в Целестии появляется все больше и больше артефактов, то возникает вопрос: откуда? Разумеется, не все они столь опасны, как те, что объявляются в Перечне, но падения продаж артелавки говорит за то, что…

Бестия как раз смотрела на кинжал в стене и мечтала о легкой смерти, а потому слушать Ренейлу удавалось с трудом.

— Так, — наконец сказала она. — Ваш Отдел нащупал статистику, по которой у нас появился конкурент на рынке артефактов?

Ренейла покривилась: такое заземление ее слов главе аналитиков пришлось не по нраву.

— Мы не можем ничего сказать об этом конкуренте с профессиональной стороны, поскольку не зарегистрировано большого числа смертей или вредоносного действия, но падения продаж…

— А твои сотрудники не думали, что люди по какой-то причине просто стали меньше закупать артефактов?

Челюсть Ренейлы обиженно задрожала. Когда ее паникерские выкладки не подтверждались, старушка начинала строить драмы.

— Но статистика Локсо говорит за то, что все чаще и чаще появляются зловредные артефакты непосредственно на территории Целестии, и вопрос их создания также…

Бестия открыла рот, чтобы отослать аналитиков с их чокнутой главой то ли к Холдону, то ли к смертоносцам, но тут опять хлопнула дверь.

Глаза Хета были круглые и отчаянные, а докладывался он шепотом:

— Гиацинта нет на территории!

— Что значит — нет? — Бестия почувствовала, что еще немного — и никакой опыт не спасет. — Когда ты успел узнать?

Впрочем, о чем она, это же Хет. Скорость перемещения в поисках информации — выше, чем у молнии.

— И дракобиля нету!

— Что с артефактом-полетником?

Хет жалобно показал вверх — мол, на небеси, как и практёры.

— Вызовите Фрикса, пусть разбирается. Вызовите экспериментаторов — пусть разбираются тоже. Вызовите, Холдон побери, того, кто может сказать, куда девался Оплот Одонара! Ренейла, задействуй в своем отделе тех, кто отвечает за наблюдение над территорией…

— Но отчеты и директ…

— Это позже. Хет, стоять! Позови звено Дары и Мелиту. Этих — ко мне. Живо!

Хета сдуло ветром распоряжений, Ренейла с оскорбленным видом убыла восвояси, а на ее место заступил Озз. На физиономии целебника горел неаккуратный фингал, а сам он был — воплощение осторожности и нежности.

— Э-э, Фелла, прошу прощения за вторжение… Но я думал, что ты могла бы сообщить Мечтателю…

Бестия без единого звука поднялась со своего места и, кажется, переборщила с выражением лица, потому что здоровенный целебник без промедления уполз в обморок.

Бестия на секунду прикрыла глаза… потом воспользовалась тем, что осталась одна, и отвела душу в таком заковыристом монологе, что он мертвого бы мог поднять из могилы, но Озз Фингал, кроме того, что обладал нежной натурой и небольшой страстью к садомазохизму, умудрялся падать в богатырские обмороки. Выдохшаяся Бестия посмотрела на него, на письмо из Семицветника, которое лежало перед ней, потом на окно, за которым в небесах все еще раздавались крики…

Если сейчас здесь появится хоть еще один раздражающий компонент, подумалось ей, — я кого-то убью.

— Трупы, — констатировала Дара, входя в кабинет без стука и переступая через Озза. — Вы старые деньки вспоминали?

Мелита и Кристо громко сглотнули из-за спины артемагини. Бестия выдохнула сквозь зубы: ей стоило некоторого труда не забыть, что она сама вызвала этих троих.

— Садитесь. У меня к вам серьезный разговор как руководителя боевыми звеньями.

Все трое с сомнением покосились на Озза, потом на жуткие стулья в кабинете завуча и остались стоять.

— В этот месяц, — Бестия специально говорила неспешно, — Дара и Кристиан, вы не выходили на рейды, о чем кое-кто из вас не уставал мне напоминать…

Кристо изобразил пантомиму на тему «Я, что ли? А вы не обознались?».

— Напоминала я, — равнодушно пояснила ему Дара. — Решила тебя… не травмировать.

Кристо мысленно ее поблагодарил, а Бестия продолжила напряженно-спокойным голосом:

— Пришла пора решить, что делать с вашим звеном. Говорю сразу: во внешний мир вы больше никогда не попадете, — Дара и Кристо разом открыли рты, но Бестия не дала себя перебить: — Это не мое решение. Вы в черном списке у Кордона. Вас просто не выпустят.

Жухляки, четко подумал Кристо в адрес сотрудников Семицветника. А он-то обещал Мелите из внешнего мира часики наручные привезти. Придется у контрабандистов заказывать, у них раз в пять дороже… Дара усмехнулась углом рта.

— Понятно. Боятся, значит, что мы можем… столкнуться?

— Более того, — Фелла не ответила и слегка повысила голос, — за этот месяц ко мне не в первый и не во второй раз попадают документы с требованием разделить ваше звено.

— И что же вы отвечаете?

Фелле как наяву представился покрасневший Сапфириат, читающий ее ответ. Ну, может, она и была несколько резка в выражениях…

— Что это не в их компетенции. Однако артефакторию проблемы не нужны. Вы должны…

Прозвучал дробный топоток, а затем в дверь застенчиво заскреблись.

— Хет? — сказала Бестия, с трудом удерживаясь от того, чтобы вышибить дверь к болотным нечтам.

— Фрикс над полетниками работает, — доложился ябедник, без особого удивления покосившись на Озза Фингала, который раскинулся у стола Бестии наподобие коврика. — Экспериментаторы думают, как свернуть действие своего артефакта, пока к соглашению не пришли, а дракси вызвать нельзя, потому что… ну, вы ж знаете…

Потому что драконы отказываются пролетать над Одонаром. Бестия сжала пальцы так, что суставы затрещали.

— Что с Гиацинтом?

— А его уж пятый день как нет. Караул его выпустил за ворота без пропуска, он же не сотрудник и не учащийся — так, пришлый. И дракобиль выходит, что пришлый… так что Караул и его пропустил.

Дара, Кристо и Мелита с огромным интересом уставились на Хета. Бестия было свела брови, потом пожала плечами. Гиацинт покинул артефакторий. Тоже, трагедия — да он последний месяц ходил совсем не в себе. Скорее всего, подался в родовое гнездо матушку навестить, он всё последнее время порывался это сделать, просто помогал то при целебне, то при восстановлении артефактория…

Фелла махнула рукой. Понятливый фискал испарился так живо, что завуч задумалась: а не припрячь ли это дарование в качестве постоянного курьера? Пользы от него точно будет больше, чем на занятиях.

— Ого, — сказала Дара. — Вы его даже не стукнули. Вам, наверное, нездоровится?

Если бы ты знала, как. Бестия с усилием отвела взгляд от кинжала, которым было приколото к стене очередное магистерское послание о Максе Ковальски.

— Разделить ваше звено несложно. Мелита, как артемаг, принимавший участие в битве против Холдона, имеет право на получение квалификации. Думаю, «фиолетовый» уровень на ближайший месяц, а дальше…

— Подождите, — вмешалась ошеломленная Мелита. — Но ведь… я ведь теорию еще не сдала.

— Зная твои способности к теории — тебе это и не грозит в ближайшие полвека. Но я думаю, что прошловедение и внешнемирье потерпят. С присвоением тебе квалификации оперативника, ты можешь войти в звено, твоим напарником по которому станет Кристиан.

Рот Кристо медленно открылся, образовывая длинное «О».

— Полагаю, вы сработаетесь, — прибавила Бестия, изображая не самую приятную улыбку. — Дара. Твоим прикрытием в битве за Одонар был Нольдиус. Его уровень как боевого мага более соответствует твоему. На практической работе по «фиолетовым» вызовам в Целестии он удовлетворительно себя показал с другими практикантами-артемагами. Насколько я знаю, у него возражений против работы на рейдах нет. Ты что-то имеешь против?

Дара пожала плечами с наплевательским видом. Он яснее ясного заявлял, что ей могут дать в напарники хоть Хему Камбалу — ничего, переживет.

— У кого-нибудь еще возражения есть?

— У меня есть возражения, — вдруг сказала Мелита, глядя на бессознательного целебника. — Я решила, что не буду оперативником.

Кристо изобразил еще одно «О», но не длинное, а широкое и кривое. Дубовая столешница раскрошилась, когда Бестия вцепилась в нее пальцами.

— Решение окончательное?

— Ага, — легкомысленно откликнулась девушка. — У меня срок обучения к концу подходит, так что пора бы уж решать.

— И есть причины, по которым…

— Да не особенно.

Позже Бестия сама удивлялась тому, что не воспользовалась боевой магией. Холодный немигающий взгляд прошел по красивому лицу девушки, мягко говоря, с неодобрением.

— Вот как. Какой же из Отделов ты решила почтить своим присутствием после окончания срока обучения? Или, — голос Бестии стал еще на порядок холоднее, — ты намерена искать работу вне Одонара?

Мелита смотрела на нее кристально честным взглядом.

— Да нет, мне в артефактории нравится. А по специальности… Я не экспериментатор, не производственник, точно не снабженец, а в Отдел Анализа меня не пустят, я пою слишком громко и мешаю работать. Так что я думала… ну вот, детей учить — у меня вроде бы получается…

Дара в последнее время пребывала в тихом коллапсе, но тут уже и она посмотрела на Мелиту, как на сумасшедшую.

Учебная нагрузка пугала артефакторов больше, чем Малая Комната, песенки Мечтателя и разъяренная Фелла Бестия. И чтобы нашелся тот, кто добровольно себя подпишет на эту каторгу…

— Учителя в Одонаре имеют специализацию и всегда относятся к одному из отделов, — проговорила Бестия, сверля Мелиту взглядом. — Никто и никогда не брал в качестве специализации преподавание артемагии. Я надеюсь, ты имеешь в виду преподавание артемагии? С учётом того, что остальные дисциплины ты сама не можешь сдать.

Девушка с невозмутимым видом пожала плечами.

— Люблю быть первой. Ну, если вам так не нравится мой выбор — вы же всегда можете пожаловаться на меня директору…

У Бестии дернулась щека. Пришлось напоминать себе, что испепелять взглядом дерзкую девчонку можно только фигурально, а то действительно можно получить труп.

— Значит, ты не собираешься получать квалификацию оперативника, — повторила Фелла. — Это всё упрощает. Дара, с этого часа твое звено получает доступ в иные миры через Особую Комнату. Зайдите отметиться к Гробовщику, найдите в книгарне справочники по работе в иных мирах. Списки для снабженцев по маскирующим и другим артефактам заберете у меня сегодня на шестой фазе радуги. Рекомендую обновить в памяти правила поведения оперативника в незнакомом мире: там у вас не будет такой роскоши, как гид. С учетом того, насколько активны в мирах артефакты, ваш первый вызов не заставит себя ждать.

Бестия проговорила это все на одном дыхании и прибавила с огромным облегчением и уже от всей души:

— Убирайтесь.

Троица вышла в молчании и недоумении. Уже из-за двери донесся озадаченный голос Дары:

— Что это было?

— По-моему, вас только что повысили, — заявила Мелита, — до полноценных оперативников. Я говорила: одно слово «директор» на нее действует просто магически!

Бестия помолчала еще три секунды, чувствуя, что вот… еще немного… только капельку сверху и…

Встрепанный стриж уронил на ее стол пару клякс помета и артефакторную печать, при помощи которой передавались срочные письменные сообщения. Бестия приложила печать к листу бумаги — и на бумаге проступили витиеватые буквы, над ними — эмблема Кордона.

Фелла читала сообщение недолго. Вскоре ее кулак рассек воздух, а очередной эмоциональный монолог заставил Озза очнуться от обморока и благоразумно уползти из кабинета на карачках. Может, Фингал был склонен к мазохизму, но не к суициду же, в самом деле…

Бестия швырнула печать вместе с листком в угол и обхватила голову руками.

За окном по-прежнему орали: практеров пытались переловить подручными средстами, пока выходило плохо. Исчезновение Гиацинта, волнения в Кордоне, все эти, Холдон бы брал их, артефакты, которые непонятно откуда берутся — это какой-то невероятный клубок, а самое омерзительное — что все и каждый в этом артефактории интересуются у нее как бы между делом: не могла бы она зайти к директору?

Надо было тряхануть Дару и поинтересоваться, не составил ли Ковальски соответствующего плана перед уходом. С него бы сталось закрутить подобный заговор.

Бестия заскрипела зубами и сжала руки в кулаки. К директору она не пойдет. Пусть даже артефакторий будет рушиться. Она умудрялась избегать его две с лишним семерицы до той встречи в коридоре (щеки тронул гневный румянец), и месяц после, и если нужно будет — прекрасно продержится еще пару веков.

Рукоятка метательного ножа, на лезвии которого висело письмо из Семицветника, нагло притягивала взоры.

— Даже не надейся, — сказала Бестия кому-то, с кем не переставала спорить уже целый месяц. И гордо отвернулась к окну.

* * *

Молчание затягивалось. Тревожило. В нем Пятому Пажу Альтау только яснее слышались собственные мысли: «Ну, вот зачем я это сделала? Прошла бы мимо, дождалась бы планерки, чего угодно, хоть конца Целестии, но зачем было открывать эту проклятую дверь…»

Фелла неловко передернула плечами.

Это всё почта Семицветника с постоянным «Ковальски» во всех письмах. Одно упоминание о проклятом иномирце порождало в ее душе какой-то хаос. Она просто вспомнила его прощальные слова, когда проходила мимо — и на нее словно затмение нашло: вошла. Даже без стука.

Мечтатель вскочил и засуетился, предлагая ей стул, но очень скоро затих, просто опустился на свое место перед горой бумаг на столе, и в эту самую гору бумаг уперся взглядом. Она посмотрела на нее же.

Нет тем. Какой-то сверхъестественный, неощутимый сквозняк отчуждения гуляет по маленькому кабинету, они сидят, уставившись в одну точку, непонятно кто друг другу… Витязь Альтау и паж? Директор и завуч?

Как минимум. А значит, говорить можно. Хотя бы о том, что их тревожит.

— Гиацинт, — начала она через силу, — сейчас во внешнем мире. Я только что получила сообщение от Главы Кордона: похожий на Оплота Одонара мужчина прошел во внешний мир через дверь З-78. Вернее сказать, пролетел. Вместе с этим дракобилем. Думаю, здесь не обошлось без помощи контрабандистов. Я проверю связи с ними этого тинтореля, но вряд ли что-то ценное получится узнать. И, кажется, стоимость двери придется возмещать нам, не говоря уже о нотах из Семицветника.

Экстер кивнул. Он как будто весь сосредоточился на том, чтобы не поднимать на нее взгляд. Потом вспомнил о чем-то и сказал:

— Я знаю. Птица из Семицветника здесь была. Еще был Локсо…

— Гробовщик? Что-то с Книгой или Перечнем?

— И то, и другое. Локсо утверждает, что во внешнем мире набирает силу странный артефакт, «Ледяной нарцисс», наверняка создание Холдона или одного из его учеников.

— Звенья заняты, практиканты не готовы, на выезд можно бросить только Фрикса с сестрой. Да ещё Эссиа из снабженцев хорошо проявила себя в бою и просится теперь на передовую и в миры. Она артемаг, так что, если поставить в пару Нольдиуса… — она спохватилась, что уже подняла на него глаза и что сама не думает, о чём говорит, поскольку рассматривает горькие складки у его губ. — Гробовщик говорил о цвете артефакта?

— Он слишком слаб, чтобы иметь цвет, — отозвался Мечтатель. Он не отрывал взгляда от бумаг, — И едва проявляется в Перечне — Локсо увидел его больше случайно. Но если бы цвет был — артефакт был бы льдисто-металлическим…

Фелла Бестия поняла подтекст этой фразы. Хотя это было трудновато: сейчас она наблюдала за тенями, которые пролегли на лице директора.

— Это не обязательно так, — глухо заговорила она, — это… эта штука необязательно у него.

Плевать ей было, у кого этот артефакт и что он вообще из себя представляет. Только бы на секунду заставить Экстера отвлечься. Только бы он перестал выглядеть таким больным и таким постаревшим. Что она и ее глупые переживания — только бы хоть на минуту просветлело его лицо…

— Сознание того, что этот артефакт у кого угодно, не может меня не тревожить, — мягко, но устало заметил Экстер. Директор машинально перебирал бумаги, которые лежали прямо перед ним.

— Это стихи? — наугад спросила Бестия. Может, если он начнет читать…

Она добилась только того, что Мечтатель поднял на нее приугасшие за последние дни глаза.

— Что? Нет. Сейчас мне почему-то… не пишется.

Все. Темы окончательно себя исчерпали. Вот уж поистине не знаешь, подумала Бестия, что пригодится. Я сотни лет училась махать мечом и колдовать. Оказалось, следовало выучиться искусству риторики.

— А тут еще Магистрат, — почувствовал паузу Мечтатель. — Можешь вообразить себе, это все прислано ими, — он повел рукой в сторону особо впечатляющих бумаг, — заметки по совершенствованию процесса преподавания. Ну, ничего, я думаю, что это не отнимет больше, чем…

— Давай я сделаю.

Экстер, который уже переключился было на бумаги, опять поднял глаза и попытался изобразить изумление, но на изможденном лице оно смотрелось неубедительно.

— Ты, Фелла? Но ведь ты терпеть не можешь бумаг.

— Неправда, — отрезала Бестия, она сама не заметила, как голос скатился к шепоту, — я просто обожаю бумаги. Все эти свитки… делопроизводство, конспекты уроков…

— Но я думал…

— Экстер, ты… так устал, — она невольно потянулась и взяла его за руку. — Как я могла не увидеть раньше… Как ты измучил себя… и неужели тебе не пришло в голову за эти три тысячи лет… хоть один день… потратить на себя? Просто отдохнуть, совсем немного…

Она уже гладила его по щеке, они были так близко, никаких преград… хотя разве между ними только что не было стола? Ах, да, мебель в комнате артемага, удивляться нечему. Бестия поднялась, и Экстер потянулся следом, не желая разрывать прикосновение. Он накрыл ее ладонь своей — холодные, хрупкие пальцы музыканта, ни в какую не догадаешься, что он может удержать меч…

— Светлоликим неизвестно, сколько времени понадобится, чтобы это исправить, — пробормотала она, всматриваясь в каждую черточку лица, словно затенённую усталостью. — Ничего. Мы начнем прямо сейчас.

Не размыкая взглядов, они дошли до двери, которая вела в личные покои директора. На пороге Экстер выдавил единственную фразу:

— Хочешь увидеть… его?

Он ни на что не намекал и ни за что не осуждал. Он спрашивал с заведомой готовностью, если нужно, стать для нее кем угодно. Фелла почувствовала, как сводит губы от какой-то совершенно особой, саднящей нежности, которую она никогда не испытывала даже к этому человеку.

— Я не хочу его видеть больше. Никогда. Пусть он пропадет совсем и никогда не появляется, — последние два слова она выдохнула, когда их губы почти соприкасались: — Только ты…

Минут через пять она предприняла слабую попытку вернуть хотя бы часть мысленного контроля. Сыронизировать что-то вроде: «Ученички были бы на седьмом небе от счастья. Они всегда мечтали одновременно увидеть Экстера без парика, а меня без кольчуги». Ещё через минуту прежняя Бестия опять попыталась прокопать себе выход: «Кольчуга? Парик? Кажется, тут придется беспокоиться об общем недостатке одежды…»

Потом стало совсем не до иронии. И не до всего остального. За окном радуга Целестии бешено закружилась, расплылась и сгинула, но только для того, чтобы вернуться через очень длительное время, подуставшей и в пастельных тонах…

Фелла зачарованно наблюдала, как радуга входит в пятую фазу. Кажется, когда она толкнула дверь Экстера, едва начиналась третья… Три тысячи лет, а она ни разу так и не нашла времени понаблюдать за этими переходами и признать, что это красиво. Волшебно и красиво, хотя в Целестии ни то, ни другое не должно было удивлять.

— И за тридцать веков ты влюбился впервые? — наконец переспросила она недоверчиво. Это было запоздалым ответом на последнюю фразу Экстера в недавно начатом разговоре. При этом сама Фелла как-то позабыла, что три тысячи лет любила разве что Витязя Альтау, обращение же с остальными мужчинами у нее происходило по принципу: «хочу — не хочу». Принцип «нужен — не нужен» Фелла отвергала, как заведомо тупой.

Седые кудри Экстера растрепались по подушке цвета малахита и на глубоком зеленом фоне казались лунно-серебристыми. Глаза тоже отсвечивали зеленью, и это смывало даже те слабые краски, которые проступили на лице директора за последние пару часов.

— Пусть тебя не удивляет это, Фелла. Когда ты гораздо старше тех, кому подходишь по внешности…

Бестия недоверчиво хмыкнула. У нее-то было совсем другое положение. Возраст и опыт скорее привлекали большинство брутальных самцов, с которыми ей по профессии приходилось иметь дело. Хотя ведь Экстер скрывал, сколько ему лет, значит, он не о себе…

— Наверное, все женщины тебе казались непроходимыми дурами. Могу себе представить — двадцать лет и пятьсот.

— В первые века после Альтау я не общался ни с кем, — возразил Экстер, приподнимаясь. — Почти не мог приближаться к людям, скитался, как отшельник, изредка наведываясь за пищей или одеждой, не чувствуя времени… мучительные были годы…

— Почему? — удивилась Бестия. Уж она-то как раз в первые века веселилась в полную силу, наслаждаясь новыми возможностями, пока ей все порядком не прискучило. — Ты… из-за Альтау, да?

— Отчасти из-за того, что я там увидел, что случилось. Другая же часть — то, что мною было получено.

— «…и тогда в Солнечного Витязя и остальных, кто выжил, влились силы сотни и тысяч падших воинов и магов, их юность и их надежды. И тот, кто был добл, получил больше, превыше же всего был награжден Витязь…»

— Из четвертой хроники? — поморщился Экстер. — Более точно из одиннадцатой: «И Витязь получил более, чем другие». Мне действительно досталось больше, чем другим, Фелла, но это отнюдь не радостный дар. Не знаю, получил ли я силы павших магов и людей… но в меня хлынули их чувства и их память. Мертвые чувства и мертвая память. Это цена моей силы и расплата за мою молодость…

— Не за твою, а за нашу, — перебила бледная Бестия. Она тоже приподнялась на кровати, прикрываясь простыней. — Ведь никто не получил больше такого, ты… ты один заплатил за всё? За меня, мои силы и юность, за Вонду, за Магистров — за всех платил ты?! Это… это…

— Не я один, Фелла, — спокойно остановил ее Экстер. Теперь в его глазах, отливая, плясала радуга в пятой фазе. — Многие из тех, кто умер одними из первых, получили что-то подобное. Кому-то достались общие надежды — и свели с ума невозможностью своего воплощения. Кто-то получил желание облагодетельствовать людей — и сгорел в несколько лет, бросаясь в разные стороны… Были те, кто пытался спастись от кошмаров прошлого и открывшегося дара пророчеств. Они ушли в пещеру, называемую Оскальной, и слились с нежитью, которая там обитала. Теперь они Те, Кто Знают Всё и Всегда Смеются…

— Что получил ты, Экстер?

— Иную сторону, — он сел и попытался отыскать в своей рубахе рукава, но они почему-то не попадались. Мечтатель просто накинул тонкую ткань на плечи. — Их последние мысли. Их воспоминания, когда они уже лежали при смерти. Ощущение того, что им неприятно было то, что кто-то проживает за них их годы, наслаждается их утраченной юностью и их силами…

— Откуда ты знаешь это?

— Они мне сказали, — Экстер кивнул куда-то в пространство и закутался в рубаху поплотнее. Только плечи ссутулил и стал похож на узника, который закрывается робой от подвальных сквозняков. — Это и есть цена. Они остались там, на Альтау, все до одного, и я наполовину как будто остался с ними. Всё время один день… три тысячи лет назад… семь королей всегда впереди, и некоторые пажи с ними рядом… и всё время тянут и зовут — в прошлое, за ними… Для меня День Альтау еще не прошел, Фелла…

Он замер, не оглядываясь — как правильно он это сделал! Фелла кусала губы, прижимала ладонь ко рту, простыня почти совсем сползла, а пальцы уже прорвали насквозь подушку.

— Три тысячи лет?!

Наполовину в мире призраков. Он ведь каждый день просто обязан был выдергивать себя оттуда и не слушать этого зова. И он никогда не может забыть, что случилось, ни на миг, потому что его-то память и боль никогда не притупляются…

А ученики еще гадали, что стерло с лица Мечтателя улыбку.

— Я долго совмещал должность директора Одонара с этой полужизнью, — заговорил Экстер опять, — Старил себя магией, уходил в вымышленные отставки, вновь являлся под другими именами… учителя чередуются часто, а артефакторий — закрытое место, так что по поводу тайны я не волновался. Конечно, Магистры знали, что артефакторий как-то связан с именем Ястанира — это было что-то вроде гарантии того, что они не станут наводить в артефактории свои порядки. Однако они не представляли себе, что я ещё жив. И что ключник — я. Наверное, ты понимаешь, почему я не мог позволить себе полюбить, Фелла.

Фелла поняла. Это было бы пострашнее, чем у Макса и Лори: заведомый обман и заведомое мучение для той, кого полюбит бывший Витязь — знающий неизмеримо больше, истязаемый своей памятью…

— А со мной ты сплоховал?

— В тебе я с самого начала увидел участницу Альтау. Ту, которой не нужно ничего объяснять: ты была там, ты видела это…

— В основном я смотрела на те… на него, — оговорилась она. Невозможно было смешивать Мечтателя, её Мечтателя и грозного сияющего Витязя, которого она так недавно видела на том же поле. — Так, иногда отвлекалась, чтобы отрубить кому-нибудь голову. Так значит, Альтау?

— Сначала да, а потом… всё случилось как-то постепенно… я не знаю когда, но ты стала словно якорем для меня в этом мире, — Мечтатель говорил тихо и медленно. — Эти двести лет были гораздо светлее…

Конечно, светлее. С Феллой Бестией в качестве завуча, с ее вечным пренебрежением и шпильками, с ее издевательствами над его ухаживаниями и стихами… сколько раз она его отвергала? А хуже всего, что Фелла была без ума от…

— Я мучила тебя этим? — тихонько спросила она. — Тем, что любила его?

Он не ответил, рассматривая радугу, но ответ она знала сама. Да, мучила, мучила вдвойне, потому что любила все это время его самого — и одновременно не его. Чего ему стоило за двести лет не сбросить маску — только Витязь знает. Хотя нет, Витязь — едва ли. Вот Мечтатель — этот мог бы рассказать.

А самый комизм ситуации был в том, что последние лет пятьдесят она сходила с ума именно по Мечтателю. За что себя и ненавидела.

Будь здесь Макс Ковальски — он надавал бы пинков и ей, и Экстеру. А перед тем как надавать долго распинался бы о здешних идиотских традициях и о глупых сентиментальных детях, коими они, конечно, являются.

Несмотря на то, что «сентиментальные дети» старше его почти на три тысячи лет.

— Будет война, Фелла, — вдруг сказал Мечтатель. Он наконец набросил хламиду как следует, встал и подошел к окну, чтобы лучше видеть небо. — Видишь эти всплески? Она тускнеет.

Одежда лежала здесь же, неподалеку, но Фелле показалось глупым ее натягивать. Недолго думая, она подошла к окну, захватив с собой только простыню.

— Но ведь Холдона больше нет и его замыслов тоже…

— Его нет, но замыслы… — Экстер повернулся так, чтобы радуга открылась перед ней во всей полноте, — я расскажу тебе о своих поисках, Фелла. Мне не удалось ни установить, какие обряды провёл Холдон, ни узнать, можно ли повернуть их вспять… но я расскажу тебе о своих поисках. О том, что видел. И посмотри. Она тускнеет от предчувствия, которое разлито в воздухе, не от наведенных чар, а постепенно…

— Как перед тем днем?

— Как перед тем днем.

— Но мы даже не знаем, кто противник…

— Зато знаем, что война стоит у нас на пороге, Фелла, — директор кивнул на радугу. — Такие знамения не пропускают. Мы не знаем, кто наш противник, но знаем, он здесь. И точно знаем, что сможет сплотить людей и магов, которые верят в старые знамения.

Вечерний ветер растрепал уже не серебряные, а просто седые волосы, но Бестии показалось, что пряди вспыхнули каким-то мистическим, солнечным светом.

Глава 5. В ожидании

— Шутишь.

Хет надул щеки и стал неимоверно похож на оскорбленного хомяка. Кое-кто из завсегдатаев Малиновой Комнаты отвлекся на его рожу и хмыкнул. Остальные продолжали невозмутимо перекидываться новостями о последних рейдах.

— Во толпень! — удивился Кристо, пробираясь к их столику в уголке. — Большая партия, что ли, с рейдов вернулась. А у вас речь о чем?

— Ни о чем, — ответила Мелита легкомысленно. — Хет шутит.

Фискал состроил надменную гримасу, которой и Синий Магистр бы позавидовал.

— Информация достоверная.

Мелита махнула на него рукой и немедленно чмокнула Кристо в нос.

— Как рейд прошел?

— Да ничего. В справочнике-то, конечно, туфту пишут: мирное население, понимаешь ли. Содружество разных магических рас. Гостеприимство к незнакомцам из других миров, угу. Спасибо, Убнак предупредил, что это они там все до ночи гостеприимные. На вот… Дара сказала, для артефактов подойдет.

Он выложил на стол внушительный клык в три пальца длиной. Хет жадно уставился на зубик, а появившаяся поблизости Дара подтвердила:

— Идет на боевые и для контроля сознания.

Выглядела она усталой и довольно равнодушной, хотя уже четвёртая прогулка в иномирье для них с Кристо прошла успешно. В том смысле, что они вернулись с артефактом, в своем уме и при полном комплекте конечностей.

— Ух ты, — Мелита рассматривала клык, — ух ты. Что, и совсем без сложностей?

— Да нет, под маскировкой оно как-то легче работается. Мы её и не снимали особо. Хотя не, было дело. Хозяин той шкатулки собак держал — так пока от них избавились, пуганули, как следует, стало быть…

— Это что, за четвёртой дверью такие собаки?!

— А? — удивился Кристо. — Да не, это клык как раз хозяина. Ух, и засветил я ему!

— После этого он довольно шепеляво пояснял нам, куда он дел артефакт, — со скучающим видом добавила Дара. Ее уже успели с уважением поприветствовать двое-трое местных завсегдатаев, и она откликнулась кивком. Остальных, в том числе и Кристо, не особенно замечали, а Хета в Малиновой Комнате вообще не должно было быть. До Кристо вдруг дошла эта простая истина.

— Стой, ты ж не оперативник, что ты тут делаешь-то?

— Дык… — отчаянно начал Хет, но Мелита пресекла это обворожительной улыбкой и решительным:

— Шутит.

— Чего?

Дара наконец подняла глаза от новой цацки — фарфоровой куколки с румяным личиком — и осмотрела Малиновую Комнату. Все вроде бы было как всегда: игра в стрекозца в противоположном углу; худенький, лысоватый трехсотлетний Кайро делится с Урсулой секретами боевой артемагии; кто-то прихлебывает молоко над книгами, артефакторы-близняшки травят байки двум рослым поклонникам, тоже из оперативников…

А какая-то нервозность все равно чувствовалась. Тилайда, например, никогда не стала бы крошить печенье в пальцах: один вид крошек или пыли у нее вызывал раздражение, переходящее в бешенство. Да и байки травились с какой-то озадаченностью в голосе.

— Что у вас тут происходит?

Мелита опять хотела что-то ввернуть, но Хет, уже покрасневший от невозможности поделиться информацией, выпалил первым:

— Боевитый День!

— И что, — не понял Кристо. — Он же нескоро еще, так, что ли? Или от наших кто-нибудь выступит?

Ну да, ну да, держи карман шире. Боевитый День — это вам не Ярмарка в Шанжане. Во-первых, проводится всегда в разных местах и городах. Во-вторых — тут не торговые дела делаются, тут целый день отводится на поединки, схватках на мечах и кулачному мордобою. А в-третьих, уж кому оно не надо, так это артефакторам: и так дел навалом, делать нечего, как направо-налево способности демонстрировать.

Впрочем, прикинул Кристо, можно будет отпроситься у Феллы на денек — это если повезет — съездить, поглазеть. Ему-то можно, он боевой маг. Опыта вот заодно наберется.

— Ну, и где на этот раз…

Хет вытаращил глаза так, будто страдал диким несварением. Кристо полминуты подумал и переспросил:

— У нас?

— Шутишь, — донесся голос Дары, и фискал беспомощно застонал.

Хотя это действительно было похоже на шутку.

— Так мы ж не город или там… не академия какая-нибудь!

— А это ты Бестии скажи, — с облегчением посоветовал Хет. — Она так прямо и заявила, что будем проводить.

— Может, шути… хотя ладно, это ж Бестия. Когда?

— Да семерицы через три и будем. К следующей полной луне, стало быть, да вы главного-то не слыхали ещё. А главное-то оно вот, — Хет перегнулся через стол и яростно зашептал: — Уже с прошлого года известно, что проводит Кварласс, Зеленая Школа, то есть, а нет! Бестия связалась с Сапфириатом, а может, ещё с кем связалась, так он и разрешил проводить всё это дело нам!

— Ну, конечно, — свирепо фыркнул Кристо. — Сюда прям толпы привалят — посмотреть на Одонар. На День Витязя — и то не всех пускают.

— Зачем это Экстеру? — поинтересовалась Дара у фарфоровой куколки в руках.

— Может, Бестии?

— Бестия никогда бы не поставила Одонар в такое положение. Кристо уже сказал: толпы народу… наверняка придется ставить защиту и на Хламовище, и дополнительно на Комнаты. Многие ведь придут не просто посмотреть. Это идея Мечтателя.

— Опять ушел в голубые грезы, — хихикнула Мелита. — И вместо стихов сочинил это распоряжение. А Фелла теперь за ним по пятам ходит, так что поддержала.

Дара заинтересовано вскинула брови. За последних пять семериц они пропадали в мирах слишком часто, так что не были в курсе последних перемен в отношениях завуча и директора.

Кристо же мыслил конкретно. Он всегда мыслил настолько конкретно, что даже Ковальски рядом с ним казался поэтической личностью. А сейчас он мыслил еще конкретнее, чем обычно, потому что в мозгу после слов Дары о толпах и защите включилась функция самосохранения.

— Дара, — сказал он довольно проникновенно. — А пойдем-ка к Гробовщику, покланяемся в ножки, вдруг у него еще что-нибудь на Перечне вылезло? Я бы сейчас с удовольствием в миры сходил…

— Вы же только вернулись! — обиженно встрепенулась Мелита, Дара усмехнулась и промолчала, а дверь Малиновой Комнаты хлопнула, и между столами и артефакторами вьюнком провинтился Скриптор.

«Дара, Кристо, Мелита, вас вызывает Бестия, — возникли в воздухе панические буквы. — Ой, Хет, и тебя тоже. А кто тут Урсула?»

— Началось, — с тоскою проворчал Кристо, со скрипом выползая из уютненького кресла.

Ну да, конечно. Кого еще напрягать с подготовкой, как не их звено: волна вызовов как раз схлынула, а уж в первые два месяца после пробуждения Холдона Перечень так кидало, что он на новогодние ёлки во внешнемирье был похож. А теперь вот поутихло, и для рейдов хватает более опытных артефакторов. Или тех, на кого Бестия не точит зуб.

— Надеюсь, вы запомнили ваши обязанности? — уничтожающим образом поинтересовалась глава звеньев, зачитав им список длиной в пару Хроник Альтау. — Дара — и на вас с Кристианом еще уборные.

Вот так с легкой руки завуча Одонара три следующие недели превратились для Кристо в сплошной кросс с препятствиями по территории Одонара. Он, Дара, Мелита, Нольдиус (когда они с напарницей вернулись с вызова) и еще с пяток бывших практикантов стали чем-то вроде вестников чуда: они носились по коридорам и пытались приводить в порядок то, что находилось в хаосе сотни лет.

Одонар сопротивлялся дисциплине как мог.

Унитазы кусались, распевали похабные частушки и норовили соскочить и погоняться за тем, кто пришел их усмирять, по всей территории уборных. В пруду обнаружился новый вид нежити, оказавшийся пьяным Крэем, попавшим под действие экспериментального артефакта «Ихтиандр». Крэй плавал с такой скоростью и такими немыслимыми зигзагами, что отловить его удалось лишь соединенными усилиями десятка магов и артемагов. И было бы гораздо легче, если бы артефакт не дал ему способность нырять на десять минут.

Кто-то пустил совершенно правдивый слух о том, что в этом году артемагам все же будет позволено показать себя на аренах — а иначе зачем Одонару принимать Боевитый День? Это породило интерес к боевой артемагии, народ повадился тренироваться; зная нрав одонарских обитателей — пришлось организовывать дежурство, чтобы избежать смертей. Караул взбесился окончательно и освоил откуда-то нецензурные слова. Ими он приветствовал каждого встречного, а по ночам просто выл их на луну, раздирая барабанные перепонки всему артефакторию.

А, ну да, ещё был Нольдиус.

Отличнику с какой-то радости вздумалось заявиться в комнату Кристо в крыле оперативников. Как раз когда Кристо урвал пару часиков и нацелился подремать.

— Снова унитазы? — прохрипел Кристо из подушки, когда Нольдиус принялся кашлять у него прямо над головой. — Ты Крэя в них утопи, он не потопнет, а они авось и испугаются…

Нольдиус что-то отрицательное промычал и продолжил кашлять и мяться. Как-то совсем не по-своему — обычно-то с отличника спесь нужно было кайлой отбивать. Так что Кристо наконец уразумел — дело важное — и высунулся из-под одеяла.

— С напарницей чего?

— Отнюдь, — степенно ответствовал Арнольдиус эр-Ильмо Третий. — Эссиа, конечно, горячится и как артефактор даже слишком преисполнена рвения… но Бестия полагает, что скоро нам можно будет дать пропуск в миры — при условии сдачи квалификации, разумеется.

Но от порога не отошёл, а топтаться не перестал. Завёл занудную скороговорку о каких-то архивах, куда им с напарницей предстоит направиться… Кристо, сидя на кровати, посматривал с подозрением.

— Надо чего?

Нольдиус побагровел — видно было даже через пудру. Глубоко вздохнул и разродился:

— Мне необходима твоя… как бы это обрисовать… консультация.

Кристо проснулся совсем. Здрасьте-пожалуйста, кварласский пижон у него учиться вздумал? Завтра что? Бестия придёт брать уроки — как лупить тяпкой по иглецу?

— По артефакции чего? Так ты б лучше у Дары…

— Да я… в принципе, нет.

— По внешнемирью, да? Ну, это если чем могу…

Нольдиус молча помотал головой. Сделал жест — мол, хуже. И выпалил:

— Понимаешь, как бы это выразить… поскольку моя практика закончена, родители хотят забрать меня отсюда. Дабы направить на ту должность, которую считают более подходящей. После нападения Холдона они полагают Одонар небезопасным для своего наследника, а потому… да, конечно, я уже в статусе совершеннолетнего, однако не знаю, смогу ли я адекватно противостоять их воле, то есть я хотел сказать, что даже в Одонар они отпустили меня с трудом и только на год, проходить практику, и предполагалось, что я не буду заходить в обучении слишком далеко, сейчас же, когда очевидно стало, что я скоро получу доступ в миры и могу избрать путь артефактора-оперативника…

Кристо изо всех сил напрягал мозги, чтобы за всем этим потоком уследить, но слова из Нольдиуса лились и лились, будто пиво из треснутой бочки. Пришлось мотать головой и руками — погоди, погоди мол!

— То есть ты хочешь остаться в Одонаре, а твои родичи этого не хотят?

— Ну… они полагают, что работа артефактора слишком низкая для м-м-м… нашего статуса. Опасность, малые деньги… На самом деле, они рассчитывали, что я пойду служить в Алую Гвардию…

— А ты, стало быть, не хочешь.

Ну да, сейчас заведет, что Одонар — это же такое поле для изучения, ещё триста резонов каких-нибудь заумных приведёт…

Но Нольдиус только пожал плечами и кивнул. «Прицепился, значит», — вспомнился Кристо голос Дары. А дальше уже включились мозги — в них как-то сам собой постучался вопрос: а что это отличник к нему именно сейчас заявился?

— Стало быть, твои родичи припрутся к нам на Боевитый День? Ага, открытый же доступ… Начнут тебе мозги конопатить? Уговаривать, то есть?

Ещё один кивок. Хорошее дело, уже яснее. Только вот…

— А от меня-то надо чего? Чтобы я тебя от мамки прятал?

— Ну-у-у, я полагал… если ты поделишься со мной некоторыми… асоциальными навыками… полагаю, я могу произвести на родителей настолько негативное впечатление… что они сочтут нецелесообразным переводить меня куда бы то ни было…

Нольдиус, похоже, искренне страдал. Закатывал глаза, пыхтел, подбирал слова… Потом покашлял, посмотрел на окаменевшего Кристо, осторожненько добавил:

— В том смысле, что я подумал… если я буду выглядеть и вести себя… ну, примерно как ты, когда прибыл в Одонар… скорее всего, они будут достаточно шокированы… возможно.

Не оглох, подумал Кристо. И не сплю. Сперва Дару учи человеком быть, потом этого — отморозком. Этак ещё свою школу открою.

Наверное, Нольдиус ждал, что он будет ржать вовсю. А уж никак не высматривать что-то в воздухе.

— Ну-у-у, если тебя обидело моё предложение…

— Да ты на свою рожу заумную в зеркале посмотри, — с мучительным горем сказал в ответ Кристо. — Тебе ж ведро ирисовки надо, чтобы человеком выглядеть!

Нольдиус сотворил оскорблённую мину и хотел было уйти, но тут Кристо всё-таки прыснул смешком и махнул рукой — погоди, мол!

— Да не боись, возьмусь! От такого-то кто отказался бы… Только шмотки надо на тебя откуда-то добыть — мои-то малы тебе будут. Эх, тебе б пару наколок ещё! Волосы красить будем? Ха, вот бы на лица остальных глянуть, когда ты им таким покажешься!

Бедолага Нольдиус открыл рот, но Кристо только закатился сильнее:

— Да не скажу я никому! И Мелите не скажу. И Хету, успокойся.

Трудновато, конечно, будет не лопнуть со смеху. Но такое нужно преподносить только через сюрпризы! Чтобы — как снег на голову.

Кристо вообразил себе лицо Бестии и опять зафыркал.

— Рад, что ты счастлив, — кисло заметил Нольдиус. — Но что, если я окажусь безнадёжным?

— Гы, — выдал на это Кристо. — Но я-то в любом случае оторвусь!

К занятиям приступили в тот же день. В целях маскировки (мало ли кто в жилые комнаты заглянет) выбрали зал, в котором Ковальски когда-то натаскивал Кристо на квалификацию. Нольдиус всё рвался составить подробное расписание, с почасовой таблицей и названием тем, но Кристо это отверг.

— Учиться отморозочности по часам нельзя, — с видом философа изрёк он. — Это того… от души надо.

Боевитый День приближался, Нольдиуса с напарницей еще и кидали по заданиям, так что заниматься в урванные часы приходилось усиленно.

— Зубом цыкай, кому сказано! — командовал Кристо. — И голову наклони. И взгляд тупее. Тупее! Да чего ж ты зыришь как подвыпивший академик, ты зырь как будто нечта по башке вдарило! Плюнь на пол! Не некультурно, а прям так и плюнь на пол! Теперь заржал! Громче! Тьфу ты, да громче же! А стоишь ты как? Плечи опусти! Руки вытяни. Не, не то… Так, на корточки сядь!

Да-а, а он-то ещё Ковальски за уроки ненавидел. Мелита вон хочет теориков артемагии учить — вот это геройство!

Нольдиус, точно, был безнадёжен. Все упражнения выполнял с мукой и без радости, зато со старательностью и с таким вдумчивым видом, будто собрался диссертацию писать. Кристо только стонал, когда видел, как Нольдиус собирает брови в кучку и сосредоточенно, прицельно плюёт на пол в семнадцатый раз.

Ещё он постоянно просил у Кристо литературу — пришлось сдаться и выдать стопку комиксов и два фривольных журнала. Комиксы Нольдиус послушно изучил и обозвал интересным феноменом, который необходимо исследовать. На журналах долго краснел и бубнил, что подобный уровень раскрепощения, определённо, не для него.

И если бы приходилось только пытаться сделать из кварласского отличника приличного отморозка! Но ведь обязанностей по подготовке-то с Кристо никто не снимал. Так что приходилось опять носиться по территории, уточнять-обсуждать-налаживать, заглядывать в Опытный отдел, потом к снабженцам, потом к аналитикам…

Отряды практеров и практикантов, составленные для приведения в порядок территории, приводили в беспорядок самих себя, потому что представляли собой чуть ли не враждебные кланы.

В книгарне кристалл поиска книг забарахлил (точно не без помощи сволочных практеров!) и возомнил себя духом лучника, а потому книги не подплывали к вам из глубин книгохранилища, а приносились с приличной скоростью прямо в голову.

Ренейла была Ренейлой, но это ей радужности не прибавляло. Отдел Статистики полным составом не мог ответить на вопрос, сколько денег может понадобиться на закуски для высоких гостей, посему глава отдела паниковала больше обычного, бродила по коридорам и пророчила апокалипсис, причем каждому индивидуальный.

Тайный ход из артефактория, который завалили после нападения Холдона, опять начали рыть какие-то умники, так что Кристо пришлось потратить четыре дня на засады.

К исходу третьей семерицы он чувствовал себя флюгерком под сильным ураганом: совсем закрутился. Счастье еще, хоть теорики его начали опять бояться после истории с иглецом и тяпкой («Ну всё, вы меня довели, ща как пойду за черенком от лопаты да как выйду на новый уровень!!»). Только вот толковости им это не прибавляло. Отобрав наконец у Яса свистнутый из целебни «костоправ» (для чего он этот артефакт применять собирался, Кристо решил лучше не думать), он направился в свою комнату рысцой. По пути мечтал только о том, чтобы не завернули и чтобы не было новых проблем. Просто растянуться, отдохнуть и никого, вообще никого не видеть! Особенно Нольдиуса…

Но ни растянуться, ни отдохнуть, ни тем более никого не видеть решительно не получилось: хлопнула дверь, и в комнату ворвалась бодрая, несмотря на последние хлопотные деньки, Мелита.

— Нашла! — с гордым видом заявила она.

С тех пор, как они с Мелитой начали «крутить амуры» (по выражению Фитона), к вторжениям пришлось привыкнуть. Кучерявой красавице и в голову не приходило, что он может не хотеть ее видеть.

Правильно вообще-то не приходило.

— Нашла? — переспросил Кристо и со стоном начал перетекать в сидячее положение. — Кто-то опять хотел смотать через подземелья?

— Да нет же. Я нашла то, насчет чего говорил Нольдиус. Вернее, это Хет нашел — алмаз, а не парень, и как только умудряется! Скриптор сейчас Дару отыщет, ей тоже будет интересно знать.

Слишком много имен, да еще Нольдиус. После последней провальной тренировки он умотал на задание, а Кристо этому душевно радовался. Ну, а уж соперником его Кристо и вовсе больше не считал, только фыркал свысока на красавчика. Так что сейчас его стукнуло не ревностью, а больше недоумением.

— Что он говорил-то?

— А? А, тебя ведь не было, — когда Мелита чем-то загоралась, ей трудновато было следить за мелочами. — То есть, он мне нудел об этом еще когда вы с Дарой и Ковальски мотались по внешнемирью. Он тогда погрузился в «изучение особенностей Одонара» — помнишь, еще занудствовал, что, мол, на вызовы ему рано выходить, потому что недостаточно знаний… Ай, неважно. Вот когда ты появился у нас — что тебя больше всего поразило?

Кристо собрал лоб складочкой в попытке припомнить. Припоминался только капитальный шок всех слоёв организма от свидания с Одонарской действительностью.

— М-э-э-э…

— А меня вот Мечтатель. Меня из семьи-то, знаешь, Бестия забирала. Ну, после того, как у меня появился талант к артемагии, и я заставила сапоги отчима почти откусить ему… кхм, ладно, в общем, он заслуживал. Так вот, Бестия меня меня к артефакторию тащит и по пути стращает: будешь делать не то — будешь драить уборные, вякнешь слово поперек — натравлю на тебя песенные артефакты… И тут навстречу выплывает такое нечто с пастушьей дудочкой в руке, останавливается и начинает таращиться. Смотрит минуту, две… потом говорит: «Закат сегодня красив, не правда ли?» — и уходит, наигрывая на дудочке. Я прямо не выдержала, поворачиваюсь к Бестии и говорю: «Ого! А вы тут и психов держите?». А она мне: «Еще и как. Этот у нас занимает директорский пост».

Мелита, посмеиваясь, присела рядом с ним на кровать.

— А вот Нольдиуса поразили стены. Вернее, картины, которые на них висели.

— Альтау, что ли?

— Альтау, это точно. Но его больше удивило, что ни на одной стене не висит портретов бывших директоров. Ни одного бывшего директора.

— Так, а кому они нужны?

— И я когда-то так же спросила. Но Нольд не успокоился, ты ж его знаешь…

— В книгарню полез?

— И не только в нашу. Потому что в нашей-то он как раз ничего не нашёл, и это уже было как-то совсем странно. Он уже и в каталогах копался — нет, не находится! А на последнем вызове они же с напарницей как раз помогали разобраться в архивах Септиласса — ну, у них же там тоже кристаллы поиска забарахлили, а директор в панику ударился и вызвал артефакторов… Так вот, пока Эссиа работала — Нольд нырнул в архивы. И как-то отыскал две или три хроники, где упоминаются директора артефактория. Но главное — там была ссылка на литературу. Оказывается, какой-то бывший артефактор, чокнутый на всяких исследованиях, ну, вроде Нольдиуса, тоже проникся этой темой лет триста назад. И накатал жизнеописание директоров: собрал по крупицам, даже портреты приложил — где-то поувеличивал с групповых магических портретов, которые телесной магией сохраняются, а где-то тоже в архивах добыл… И

Это уже стало интересно слушать. Кристо осторожно потянул Мелиту к себе и поторопил:

— Ну?

— Ну, и пришлось подождать, пока Хет через эти свои знакомства всё-таки нароет эту книгу про директоров Одонара. Понимаешь, их тут не так-то много сменилось за три тысячи лет: ну, два десятка, не больше. Но Нольд говорит, если смотреть на описания, то проступает одна деталька…

— Это какая?

Мелита таинственно улыбнулась, откидывая голову ему на плечо.

— Да так, мелочи. Ты читал биографии Магистров, ну или там королей при Альтау? Если хотят похвалить — непременно указывают: «имел добрый и весёлый нрав, и его лицо часто освещала улыбка, словно радуга небо». Так вот, в жизнеописаниях директоров Одонара что-то нет такой похвалы. Похоже, никто из них вообще никогда не улыбался.

* * *

— Теперь понятно, почему он так избегал этой темы на прошловедении, — торжествующе сказала Дара. — Он, конечно, упоминал имена прошлых директоров, но никогда не вдавался в подробности. Вроде как с…

— С Альтау, да?

— Возможно, какой-то комплекс или травматический синдром, — заметил Нольдиус, который бережно переворачивал страницы книги. Кристо зыркнул было на него предупредительно — мол, ты ж все мои старания гробишь! Но отличник не увидел и продолжил в своей манере: — Если спроецировать на это мнение одного психолога внешнемирья, то тут замешаны отношения с родителями, и…

— Нольд, заканчивай читать эту муть, мозги в узел завяжутся.

Нольдиус вздохнул и смолк, а они всей компанией рассматривали очередной портрет директора Одонара — седовласый и седоусый маг смотрел со страниц грустно.

— По взгляду легко узнать, — заметила Дара, вчитываясь в текст.

— А усы ему не шли, особенно длинные, — отозвалась Мелита. — О, понятно, почему есть портрет. Знакомая личность, Астарионикс Соловей. Тот, который пришёл на помощь войскам Семицветника во время драчки с Эммонто Гекарис и её последователями. А ещё он, вроде как, какие-то законы открывал…

— Основатель третьего закона артефакции.

На Дару все тут же скосились с выражением, говорящим «Ну, раз ты так сказала…»

— Закон потенциала? — осведомилась беспечная Мелита.

— Закон дистанции: при непосредственной работе с артефактом максима воли доминирует над максимой доверия.

Такое мог придумать только Мечтатель, подумалось Кристо. Он даже не хотел знать, что это обозначает.

— Да куда ты листаешь? — Мелита ухватила Нольдиуса за руку. — Дай посмотреть, тут портретов-то мало до обидного! Н-да, висячие щеки ему тоже не к лицу. И веснушки. Это Эрлайн Непобедитель, что ли?

— Кто-кто?

— Изобретатель Рога Изобилия, — пояснила Дара. — О нем Гробовщик пару слов как-то сказал. Руководил артефакторием дольше всех, почти шесть сотен лет. Объявил артефакторий закрытой зоной — сам не выходил, и сюда даже Магистров не пропускали… Потом, по преданию, его свёл с ума какой-то артефакт, и Эрлайн добровольно сошёл в Оскальную Пещеру…

— Угу, трагично.

— Если б Экстер боялся оскальников — было б трагично… Так, это явно сам автор рисовал… хотя причёсочка радует. Это у нас Такр Холерный, он, оказывается, почти семьдесят лет не выходил из кабинета, а все инструкции передавал через кладовщика. Можно поспорить, что через Вонду, он-то явно был в курсе, на кого работает…

— Ух ты! Вот этот привел в артефакторий Лорелею…

— А этот в основном науку двигал… ого, я училась по его учебникам! — Дара почесала подбородок. — Хотя стиль… могла бы и догадаться, кто написал.

Она вчитывалась в описания и легенды, а Мелита интересовалась больше портретами.

— Ну, одевался он тогда так же странно, как и сейчас… И кто ему только подсказывал, как себя менять? Какая фантазия, оказывается. Уф, ну, борода — это, конечно, слишком… Постойте-ка.

Сначала Кристо показалось, что этот портрет попал в книгу из-за ошибки. С портрета смотрела молодая темноволосая женщина, достаточно красивая, кстати. И, только приглядевшись, Кристо понял…

— Фантазия, говоришь?!

Мелита покатилась от смеха рядом с ним, беспомощно болтая ногами. Дара поворачивала портрет так и этак.

— Вербена из рода Арчинира… надо же, даже титул себе придумал. Сирота, незаконнорожденная дочь родители трагически погибли из-за артефакта. Действительно, фантазия.

Мелита упрямо качнула головой и затряслась в новом припадке хохота.

— Ну да, это было в две тысячи сотом после Альтау, «женский век», помните? Жёнушка тогдашнего Синего Магистра была такой хитрущей, что чуть не прибрала к рукам весь Магистрат. Кого шантажировала, с кем шашни крутила… и у неё была целая секта сторонниц, она их всюду пропихивала. Особенно на посты директоров школ. Мол, мужчины только горе несут, а потому рулить образованием должны женщины. Тогда был такой хаос, что аж Дремлющий проснулся, чтобы это разрулить. А эта Вербена, стало быть, как раз на этой волне и заняла пост… ага, тут ее описывают, как одаренную особу, «наделенную всяческими достоинствами», кто бы сомневался… гм, тут и легенды есть, и факты кое-какие…ушла из жизни из-за трагической истории любви.

Смех прекратился, хотя в жизни Экстера хватало трагедий, связанных с любовью. Дара вгляделась в строчки.

— Молодой артефактор по имени Порфир воспылал к невинной директрисе страстью, но она его отвергла. И тогда его что-то так обуяло, что он ночью покусился…

Дара уронила книгу и подавилась смехом. Кристо и так уже не мог ни слова выговорить.

Книгу подтянул к себе заинтересованный Скриптор и успокоил народ: «Попытка была неудачной».

— Спасибо, порадовал, — булькнул Кристо, утыкаясь лицом в собственную подушку.

«Тут написано, что по легенде сами Светлоликие пришли на помощь к испуганной девице, потому что сквозь окна внезапно пролился яркий дневной свет…»

Всем, кто был на Альтау месяц назад, было хорошо известна природа этого света. Кристо, вытирая слезы, попытался представить выражение лица Порфира, когда «испуганная девица» оказалась мало того, что мужиком — так еще Солнечным Витязем.

— А он после этого… хоть раз… ну…

Мелита кое-как отсмеялась и укоризненно шлепнула его по макушке. Скриптор перевернул еще страничку и радостно высветил:

«Порфир после этого дал обет безбрачия и стал тинторелем. До конца жизни скитался по лесам, нежить истреблял».

Крепкий артефактор попался. Кое-кто после такого и разговаривать бы не смог.

— А Вербена, то есть Мечтатель?

— Отравилась, якобы от позора, — Дара хмыкнула. — Конечно, он решил перевоплотиться в кого-нибудь другого и таких ошибок не повторять. А тут как раз и в Семицветнике всё наладилось, в школах опять вернулись к мужскому руководству. Уфф, здесь целая страница рассуждений о чистоте традиций в знатных родах…

— Достаточно интересная тема, — заметил Нольдиус мимоходом, просматривая очередную статью. Можно было бы сделать весьма познавательное исследование в диахроническом аспекте: я хотел расспросить Гиацинта…

— Но не успел?

Нольдиус кивнул. Кристо с трудом вызвал в памяти лицо молодого Оплота Одонара. Вроде как и близко они не общались, а все равно почему-то стало неудобно. В запарке подготовки к Боевитому Дню о Гиацинте совсем не упоминали, Кристо слышал только, что звену Урсулы пока не удалось его отследить во внешнем мире. Бестия ей, вроде бы, выговаривала за то, что не смогла обнаружить дракобиль… Нольдиус выдвигал предположения, что Гиацинту кто-то помогает скрываться, Мечтатель просил ускорить поиски, но все как-то не срасталось, а от Бестии ничего внятнее рыка: «И какого Холдона этот мальчишка там забыл?» — пока никто ничего не дождался.

А сейчас Кристо вдруг не к месту стукнуло воспоминанием о Кенарьках и о материнском доме, и он припомнил, что Гиацинт все вспоминал свою матушку. Интересно, а ей-то хоть сообщили?

Кристо открыл рот, чтобы поделиться мыслью с остальными, но в комнату уже всунулся Хет. Ябедник в последнее время забросил учебу совсем и перешел на легальное положение одонарского курьера и связного.

— О, Кристо, хорошо, что ты здесь, — ну, правильно, в последнее время он был где угодно, но не у себя в комнате. — Тебя Экстер зовет. Иди.

Остальные на пару секунд оторвались от книги, открывающей полноту преображений Мечтателя за последние тысячелетия.

— Наверное, опять что-то с уборными, — посочувствовала Мелита, не сдвигаясь ни на сантиметр.

Это сомнительно, подумал Кристо, оставляя веселую компанию в своей комнате. Уж слишком как-то прозаично для такой персоны, как Экстер.

Вообще-то директоров Кристо побаивался. Они все желали ему плохого.

Директор сельской предшколки, где Кристо учился читать и писать, просто как-то попытался его убить — нализался ирисовой водки. Директора заменили. Новый отнесся к Кристо лучше, но все старался привить ему хорошие манеры, на чаепития приглашал, читал длиннющие нравоучения… словом, был еще гаже первого.

Эл Одноногий, директор Кварласса, все время орал. Хотя и за дело. Еще он как-то подписал приказ о распределении Кристо к артефакторам. Нет, сейчас-то Кристо был не в претензии — но тогда…

Вот так и получилось, что единственным нормальным директором, с которым Кристо был знаком за всю сознательную жизнь, был, в некотором роде, Солнечный Витязь Альтау. Поневоле призадумаешься.

— Здравствуйте, — смущенно сказал Кристо, бочком проскальзывая в дверь. — Хет Дару не позвал, это ничего? Если что — я знаю, где она, найти несложно…

Мечтатель поднял глаза от каких-то свитков, приветливо кивнул и жестом пригласил сесть.

— Не нужно, Кристо. Я хотел бы поговорить только с тобой.

Еще не легче. Заныло где-то в районе неприятных воспоминаний: ничего хорошего встречи тет-а-тет в кабинете не сулили никогда. Кристо сел, поерзал и опасливо посмотрел на черный парик Мечтателя. Теперь-то он знал, что под париком скрыты седые кудри Витязя Альтау. Может, Экстер не расстается с этим дурацким париком именно чтобы никого не пугать?

Прошла минута. Мечтатель отложил перо и отодвинул свиток в сторону.

— Я хотел бы с тобой посоветоваться, Кристо. Как ты помнишь, не так давно назад нашим артефакторам пришлось столкнуться с возрожденным Холдоном. При этом, — он запнулся и заговорил не очень твердо, — мне пришлось… кое-что вспомнить из моего… далекого прошлого. Я надеюсь, что больше мне никогда не придется прибегать к таким воспоминаниям, но это едва ли так…

— Вы думаете, что вам еще придется драться как Витязю? — не утерпел и перебил Кристо.

— И не один раз, скорее всего. Кроме того, Сердцу Одонара, Комнатам, нужна будет защита более серьезная, чем раньше. Я поместил туда меч — тот самый, который…

И он болезненно поморщился, а Кристо с дрожью припомнил момент, когда воздух вокруг ножика сделался иридиевым сплавом — и остался таким до сих пор.

— Поэтому я… я хотел поговорить с тобой об этом.

Странно было видеть Рукоять не на столе из лунного камня. Там она смотрелась святыней, а в тесном директорском кабинете была до обидного обыденной и простой. Великая тайна истории. Хотя…

— А можно вот… почему тогда на Альтау у вас в ножнах не оказалось меча, а только рукоять? Ну, вы так и не узнали, что это было: темная магия или там…

— О, — сказал Экстер. Взгляд у него мало того что был грустным, так теперь еще затуманился воспоминаниями. — Нет, темной магии там не было, а было… был избалованный мальчишка, которому пришлось принять в свои руки королевство из-за ранней смерти отца. Грезивший о воинской славе. Не плохой, как мне казалось время от времени — просто слишком горячий, наивный… словом, сейчас юноши другие. Когда Холдон двинулся на завоевание Целестии, этот мальчишка рвался в бой, руководить войсками… не обладая ни способностями, ни нужным опытом. А его мать и сестра безумно любили его и так же безумно боялись, что с ним что-нибудь случится в сражении. Они опросили всех прорицателей, достали все книги пророчеств, какие смогли — и всё говорило об одном: что клинок, которым будет сражаться их сын и брат, станет для него источником жуткой участи… той, которая страшнее смерти. В ночь перед тем, как проводить его, они выплакали глаза, не зная, на что решиться. А потом умоляли его пажа, Тамариска: его молодой господин не должен прийти на битву вооруженным…

Кристо посмотрел на рукоять с узкой полоской металла. Наверное, она чудом держалась в ножнах.

— А…

— Была такая шутка во время моего детства — неопытным воинам подкладывали в ножны утяжелённые рукояти перед соревнованиями. Вместо клинков. Чтобы подчеркнуть: ты даже не заметишь подмены, разве ты боец? — Экстер говорил негромко и задумчиво. — Об этом, кажется, есть в шестнадцатой хронике, однако там это рассматривается как желание Тамариска опозорить своего господина. Только вот никто не засмеялся, когда у меня в руке оказалась лишь рукоять. Безоружным я бы не смог драться в Малой Крови — это против традиций…

— Поэтому Тамариск вам не передал свой клинок?

— И никто из моих воинов или командиров не сделал этого. Каждый готов был биться с Холдоном сам, умереть сам, но не толкать на смерть мальчика, давая ему в руки оружие. Я понял это тогда же…

— После битвы?

— В миг, перед её началом. В миг перед тем, как я… — Мечтатель поморщился и прикрыл глаза. — Потом была Сеча, и эта рукоять… и тот клинок, который я создал… в крови было всё…

Мечтатель снова смотрел не пойми-куда, но Кристо знал, что на этот раз директор отсутствует не до конца.

— Это был подвиг, — сказал он не особенно уверенно.

— У многих там были семьи, — тихо, напряженным голосом ответил директор. — В войсках Холдона была не только нежить. Маги… люди…

Он больше не прибавил ничего, только провел рукой по лбу так, словно ему стало дурно. Но Кристо вдруг понял недосказанное. О том, что в Сече Альтау не было времени разбираться и судить, кто больше виноват, или щадить и обезоруживать противника. Что те люди в войсках Холдона всей душой верили, что принесут в Целестию прогресс, или порядок, или что там этот драконский сын им наобещал. И когда голова Холдона покатилась на черные ирисы, а безжалостное солнце двинулось сквозь ряды воинов к ним навстречу — они смотрели на Витязя с ужасом и ненавистью, а может, и с тоской, потому что понимали, что всем мечтам — конец, и они не выполнят обетов, которые давали женам и матерям — вернуться с победой.

Вот теперь Кристо окончательно понял и почему Витязь так долго тянул перед тем, как проявить себя.

— А потом вы вернулись домой?

— Ненадолго, — глухо ответил Экстер. — Тайно… Когда мать и сестра увидели меня… его… они поняли, что предсказания сбылись. Это было страшное время для меня, Кристо… я не мог спать, не мог видеть людей и говорить даже с самыми близкими, и мои мать и сестра верно поняли, что их сына и брата нет больше, что они не знают человека, который вошел в их дом. Они не удерживали меня, когда я отправился скитаться, хотя и понимали, что мы не увидимся больше. Прощаясь с ними навсегда, я просил только об одном: забыть меня и сделать так, чтобы остальные забыли тоже. До конца жизни мои мать и сестра предавали забвению лицо Ястанира: поэтому не осталось ни одного портрета.

Мечтатель замолчал. Кристо до чертиков хотелось знать, что же было дальше и как Экстер очутился директором (или директорами?) артефактория, но Витязь, кажется, понял, что уж слишком углубился в свои воспоминания. Его бледность разбавил слабый румянец.

— Извини. Вернемся к тому, что есть. Как понимаешь, долгое время… бесконечно долгое время мне удавалось не проявлять свои способности. Сейчас же ситуация такова, что, если я останусь в стороне — это будет непростительно. Витязю придется появиться уже в ближайшее время, но… Тамариск погиб. У меня больше нет оруженосца.

Кристо открыл рот, чтобы поинтересоваться, в чем проблема? Тут рядом, знаете ли, Пятый Паж обретается, да и любой воин в Целестии от радости, небось, выше радуги сиганёт, если ему…

— Ты можешь отказаться, — тихо выговорил Мечтатель, и Кристо открыл рот еще шире.

Экспериментаторы, наверное, опять чудят. Он точно попал под очередной их артефакт для работы с сознанием. Или Экстер попал, ситуацию это не меняет.

— Так ведь, — отчаянно сказал Кристо, — Нольдиус мог бы, или кто-нибудь, у кого с магией лучше. Да во всей Целестии…

Он подавился воздухом и замолк, только руками продолжал размахивать, пока не нашел еще аргумент:

— Вы ж знаете, что у меня уровень…

— Я знаю о твоем уровне, — негромко подтвердил Экстер. — В конце концов, кроме тебя, у меня не было учеников.

Кристо сообразил, что речь идет об индивидуальном ученичестве, и его желание спорить как-то потухло.

Витязь подвинул к нему Рукоять и спросил просто:

— Может быть, возьмешь ее? У меня она вызывает слишком тяжелые воспоминания, — Кристо испуганно вытянул руку и протестующе булькнул, и Экстер уточнил устало: — Кристо, для меня она не представляет ценности. Я могу создать полный клинок, если очень понадобится. А тебе она может пригодиться в рейдах. Впрочем, даже если ты ее где-нибудь потеряешь — я не расстроюсь.

Сказал — потеряешь! Кристо опасливо протянул руку и потрогал святыню. Было дело, он касался её раньше — хорошо, Гробовщик не увидел, голову б отгрыз за такое кощунство. Она и сейчас была такой же — тепловатой, будто от чьей-то ладони. Печальной, древней и… сильной.

— Это все, о чем я хотел поговорить, — признался тот рассеянно. — Впрочем, если у тебя есть какие-то вопросы…

Кристо был слишком поражен, чтобы что-то спрашивать. Да и ещё, хлопнула дверь, и он спиной почувствовал присутствие Феллы Бестии. Почти сразу же последовал вопрос:

— Кристиан? Я думала, ты разбираешься со второй ареной.

Кристо подскочил на месте и как-то незаметно сунул Рукоять под рубашку. На чистых инстинктах вышло.

— Я… ага, уже почти разбираюсь, — пробормотал он и быстренько выскользнул мимо Бестии из кабинета директора.

* * *

— Уверен, что это было необходимо? — спросила Фелла, когда за Кристо закрылась дверь. В вопросе чувствовалась изрядное пренебрежение. Ну да, ну да. Мальчишка прячет Рукоять под куртку от опытного артемага. Образец скрытности.

Мечтатель неопределённо повёл плечами и исторг из груди лирический вздох.

— Он и Дара должны быть защищены. Если им действительно придётся…

— Раньше ты думал, что твоих сил хватит.

— Последние вести… разубеждают меня в этом, — мягко откликнулся Экстер.

Разговор явно вёлся не впервые, а собеседники явно понимали друг друга с полуслова. Но если Мечтатель хранил спокойную какую-то обреченность — Фелле, кажется, хотелось куда-то бежать и хоть что-нибудь делать. Ну, или кого-нибудь попросту убить.

— Всё-таки мне кажется, что мы медлим, — призналась она, расхаживая по кабинету директора широкими, нервными шагами. Фелле приходилось слишком часто поворачиваться: кабинета не хватало. — Если взглянуть на то, что ты мне рассказал… итак, ты отправился искать — что мог делать Холдон после своего возрождения. Отыскал несколько складов злонамеренных артефактов — спасибо, ещё не проснувшихся, но зато неизвестно чьей руки. Сильный фон — это явно что-то вроде манёвра отвлечения. Дальше ты наткнулся на следы нескольких одинаковых обрядов по всей Целестии. С жертвоприношениями, драконьей кровью… и все в разных местах. Знаки похожи на те, которые были начертаны на щите Холдона. А сами обряды тебе незнакомы, потому что они старше нас с тобой настолько, что… погоди, а ты не пробовал спрашивать о них Лорелею? Она же всё-таки из бывших Светлоликих.

— Я спрашивал, — кротко отозвался Экстер. — Вскоре после того, как ушёл Макс. Мне как раз приблизительно удалось установить древность символов… Она дала мне ни знака, Фелла. Боюсь, ей просто было всё равно.

Бестия хмуро кивнула — ну да, проклятый Ковальски, чтоб его нечты жрали, с его последствиями…

— Дальше ты пытался вслепую остановить обряд или хотя бы замедлить его, силами Витязя — и выяснилось, что это невозможно.

— Импульс, — прошептал Экстер, сложив руки под подбородком, — нечто, что проросло в самую глубь Целестии, и его нельзя выкорчевать… не… не…

— Не вывернув всю страну наизнанку, — Фелла мрачно махнула рукой. — Я помню, ты приводил эпитет насчёт тела, в котором зреет страшная опухоль, которую нельзя иссечь, не нанеся страшного ущерба…

— Это была метафора.

— Что? Так, ладно. Пока что ты предполагаешь, что обряд запущен таким образом, что его нельзя прервать без… последствий. Семь семериц назад ты обнаружил, что некоторые следы обряда есть и возле Кордона. Значит, что бы ни было призвано Холдоном — оно проснётся непонятно где и будет непонятно чем, но ничего хорошего ждать от этого не приходится.

— Призыв равного, Фелла. Они сказали… призыв равного.

— Они? А, оскальники. Которые куда-то подевались все до единого, так что когда ты решил спросить совета у них — спрашивать уже было не у кого. Майра тоже исчезла бесследно. По всей стране прорицатели сходят с ума, кончают жизнь самоубийством или пропадают…

Фелла постучала по переносице и добавила хмуро:

— Да ещё история с Обсидиановой пещерой. Хранилище Семицветника обчистили, у трупов выжжены глаза, а оставшийся фон — от мощной артемагии. Так что Магистры не сегодня-завтра могут заявить, что это сделал ты и просто двинуть войска на Одонар. Особенно после истории с Сердоликовым блоком. Судя по всему, их останавливает только то, что… ну да, это выльется в ещё один Альтау, только в роли Холдона окажутся войска Семицветника. На чьей вообще стороне Магистры?

Мечтатель не ответил. Он, кажется, не столько слушал Феллу, сколько рассматривал ландыши в вазе на столе — казалось, те выточены из белого камня.

— Встреч с тобой они избегают, — пробормотала Фелла. — Я пыталась, конечно… но и со мной они говорят общими фразами. Ничего невозможно уловить, и ясно только, что они обеспокоены потерей своего влияния. Слухи просачиваются… Жиль уже открыто спрашивал меня — правда ли, что Ястанир возвратился. Магистры, конечно, поработали с охраной Сердоликового блока, но нельзя же спрятать вулкашку в кошель… По крайней мере, они явятся на Боевитый День.

— Не они одни, Фелла.

Бестия наконец прекратила метаться по кабинету. Остановилась, поерошила ёжик волос. Уронила негромко:

— Говоря честно, я не понимаю, зачем сюда являться этим… Если верны твои предположения, что они обосновались в Хелденаре…

— Они явятся, Фелла. Потому что знают, что раскрыты. Потому что уверены в себе. И потому что их притягивает Одонар.

Фелла уселась на стул и придвинула его поближе к столу.

— И что же ты собираешься делать?

— После Боевитого Дня? Думаю, нам придётся… словом, я не всё рассказал тебе о своих поисках. Может быть так, что есть единственный способ узнать о том, что происходит… развеять неизвестность. Я не слишком уверен, что это именно там, и мне понадобится спутник, так что…

— Экстер.

Рука Феллы мягко легла на его ладонь.

— Ты расскажешь мне. Хорошо? Всё обязательно расскажешь. Но сейчас я имела в виду… более близкие планы.

Вечный Альтау, — подумала она, глядя как на изнурённом лице Экстера проступает слабый румянец. Три тысячелетия памяти и раскаяния. Да ещё неизвестность — которая окружает сейчас. С Холдоном легче было бы схватиться, чем с этими противниками.

Но если Сеча меня чему-то и научила — так это сражаться за то, что дорого.

* * *

Оруженосец Витязя! Кристо успел проскочить полдюжины запутанных Одонарских коридоров. И только потом перевел дух, огляделся и потрогал тайный карман, в котором притулилась Рукоять. Нет, ну это ж надо! Только вообразить себе рожи пацанов из родной деревни — и за спиной прямо крылья возникают. Мелита-то что скажет! Ну, Дара — это не так интересно, она с недавних пор немного не в себе, кажись… Нольдиус попросит Рукоять на исследования — дулю ему. А от свиданий теперь точно руками-ногами отбиваться придется — как только Хет узнает…

Он шел по коридорам, чувствуя себя метра на два выше себя самого. Пару раз подбегали практиканты из отряда, насчет трапезной и трибун для гостей. Он что-то отвечал, кажется, невпопад, а самому было приятно до жути: оруженосец Витязя снисходит к таким делам! От этого и сами дела приобрели какой-то интерес, так что с рабочими и снабженцами он вполне серьезно ругался насчет того, где воздвигнуть трибуну для артефакторных боев. Мелита и Дара подоспели через полчасика, но не было даже времени, чтобы перемолвиться словом: работа кипела, Боевитый День был на носу.

А тут еще и Сина прибавила хлопот. Эту вечно трясущуюся девчонку доставили в артефакторий перед вторым явлением Холдона, выдрав ее из лап сурового папаши. За четыре месяца Сина прижилась, проявила незаурядный для теорика талант к артемагии и даже почти перестала трястись. Но вот папаша постоянно требовал дочку назад, причем невероятным образом умудрялся проникать на территорию Одонара.

В этот раз он тоже как-то проник за ворота и даже нашел Сину, но потом его самого нашел Караул. А у стража ворот разговор с нарушителями был короткий.

По счастью, Кристо проходил мимо, так что незадачливого похитителя по крайней мере не съели. Но испуг и горячий разговор обеспечился всем: и Сине, и ее родителю, и самому Кристо, которому пришлось хватать беснующегося стража ворот и удерживать при помощи магии.

Спасибо ещё, медной росомахе укрепили хвост. После… в общем, к этому тоже был причастен Кристо.

— Жить надоело, дядя?! — надрывался он, напрягая мускулы и магию в левой руке, а на правой создавая щит от клыкастой пасти. — Нашел, тоже, когда!

— Дочку мне верните, понял, сопляк?! — орал усатый громила в разодранных штанах и с бешеными глазами. Последние две детали внешности громила приобрёл из-за встречи с Караулом.

— А я не хочу н-н-н-икуда… — ныла Сина, которая при виде своего отца вечно превращалась в трясущийся комочек сплошного испуга.

— Давай вали отсюда, дядя, пока я его не отпустил, понятно тебе?

— А ты меня не пугай, жухляк малолетний! Сина, давай руку, пошли. Кому сказал?!

Кристо выругался, чуть не отпустил росомаху, но такое было бы чревато кровью, так что он продолжал держать и заглушать криками рычание.

— Только шаг к ней сделай — спущу его на тебя. Сказала — не пойдет никуда, значит, не пойдет! Слышали, как ты с ней обращался, так что беги, пока кто-нибудь из наших не прикончил…

Но громила — и тоже, кстати, маг, — не особенно испугался угроз в пустынном саду. Всё-таки схватил плачущую Сину и поволок к воротам, а Кристо потащился за ними в тылу у Караула, изрыгая угрозы, сжимая медный хвост и придумывая, как бы дозваться Бестии.

Бестии не понадобилось, потому что вскоре их групка наткнулась на Нольдиуса и началось удивительное.

— Здравствуйте, — вежливо сказал отличник и выдал разошедшемуся папаше такой удар силовой магией, что того отшвырнуло от дочки на приличное расстояние и покатило по травке сада. Сина перестала реветь, а Караул — рычать. Кристо с облегчением перестал ругаться.

Папа Сины отлип от травки со скрипом и с трудом.

— Да я вас, — он совершенным образом шипел, — в Семицветнике засужу, смуррилы болотные! Да у меня брат…

— Извините, — все с той же вежливостью произнес Нольдиус, и сила его магии подняла разозленного родителя в воздух. Тот пытался что-то применить, но его словно спеленало или связало. В таком состоянии он услышал последнюю реплику отличника: — Счастливого пути, — прежде чем его с огромной силой катапультировало в вечернее небо за пределы территории Одонара.

Кристо и Караул переглянулись одинаково дико. Всем было известно, что у Нольдиуса уровень высокий, но чтоб настолько… И ладно бы это — но выражение лица отличника было уж очень сродни Фелле Бестии в гневе. Убийца чистой воды, словом.

Запыхавшуюся Мелиту такое лицо очень озадачило.

— О-о, Нольд, ты страшен, — отметила она, оказываясь рядом с Синой, которая больше не тряслась и не ревела. — Ну ладно, там почти разобрались с аренами, так что мы вроде как свободны до завтра. А что это было такое летучее и орущее?

— Дрянь какая-то, наверное, — легким тоном отозвался Нольдиус. Глянул на Кристо, который настроился ему похлопать, тряхнул головой и вернул на лицо маску заумности. — Могло бы получиться… исследование. По поводу НЛО над Целестией.

«Непутевая Летучая Орясина», — мысленно расшифровал Кристо и отпустил наконец этот проклятый хвост. Караул потряс головой, хотел было отгрызть у Кристо какую-нибудь конечность, потом поглядел на Нольдиуса и побрел себе к воротам.

Мелита удостоверилась, что с Синой все даже избыточно в порядке, потом осведомилась у Нольдиуса — а застраховал ли он «НЛО» на хотя бы минимально мягкое приземление. И развернулась к Кристо прямо-таки с предвкушением.

— Ну так, о чем с тобой хотел поговорить Мечтатель, а? Ты вроде как светился весь сначала и чуть ли не летал…

— А, это… — Кристо замялся и покрутился по сторонам. Почему-то пропало желание хвалиться. — Дал пару советов насчет моего обучения. Интересных. Да.

В темнеющие небеса взвилось дракси — наверное, мастера убывали восвояси. Нольдиус уселся на траву и извлек из карманов несколько листов с какими-то вычислениями. Бочком-бочком к нему подобралась Сина.

— А у тебя тоже папа строгий? — присела возле него на корточки и тихонько предложила: — Ну, хочешь я тебе помогу, как ты мне с моим…

Мелита прыснула в кулак, вообразив воинственную малявку, спасающую здоровяка Нольдиуса от предков. Сам отличник смотрел на Сину в недоумении.

— А… нет, не нужно, я сам, то есть, мы… И вообще, в какой-то мере насилие — это не выход…

— А в какой мере?

Сина осталась без конкретного ответа, немного подумала и предположила:

— Интересно, а моему папе кто-нибудь сказал, что насилие — это не выход?

Нольдиус продолжил ошеломленно молчать. Сина устроилась около него поудобнее, настраиваясь на долгую беседу. С молчащими объектами это, как известно, даже приятнее.

— А ты не ходишь в миры, да? А я очень хочу. Фрикс говорит, нам пока нельзя артефакты создавать, потому что опасно, мы еще же не знаем про всякие… какие у какого узлы, и что материал тоже разный бывает, и что в каждой там вещи потенциал. А все создают. Только тихонько. Ты не расскажешь?

Нольдиус помотал головой, а Кристо хмыкнул. О том, что и на уровне теорика ученики экспериментируют с артемагией, в Одонаре знали все. Другое дело, что не все были в курсе, чем такое заканчивается.

Хотя вот однорукий Леш из экспериментаторов мог бы об этом рассказать.

— А на занятиях не всегда интересно, — пожаловалась между тем Сина. — Нам Тилайда рассказывает про всякие камни и про деревья, а Фрикс про потенциалы и про узлы, а Гробовщик глупости разные рассказывает, хотя это же понятно, он старый совсем. А на прошловедение почти никто не ходит. Ну, потому что Мечтатель — он такой… немножко совсем Мечтатель, наверное…

Мелита потянула его за собой, как бы говоря, что уж теперь-то Нольдиус в надежных руках. Кристо подчинился охотно: сумерки опускались на артефакторий, и еще оставались часы, которые можно было провести с толком.

— Свадьба не за горами, — серьезно подытожила Мелита. Кристо ухмыльнулся было, но она наставительно воздела палец.

— Цыць, дилетант, ибо я знаю, что говорю. У бедненького Нольда никаких шансов. Ты видел, как она его обрабатывает? Вот теперь я правда боюсь представить, что из нее вырастет: она уже решительнее Бестии…

По мнению Кристо, Нольдиус мог жениться хоть на Ренейле, лишь бы на его территорию больше не претендовал. Так он и сказал Мелите, и это тут же вызвало колокольчиковый смех.

— Знаешь сказку о горбуне, который ревновал свою бороду? Так вот, у тебя столько же оснований…

Ночница пролегла по небу трепетной и пока еще неяркой полосой. Садовник Зерк вышел на ночной обход, бормоча про себя, что «ходють тут… ходють… траву топчуть… артефакторы, Магистры, Холдоны — все одинаковы… хоть бы сдохли…»

Возле кустов сирени Зерку пришлось затормозить, потому что он чуть не наткнулся на целующихся Кристо и Мелиту. Отчаянно плюнув, садовник изменил маршрут и взял ближе к зарослям боярышника. Теперь его бормотание стало еще более злобным.

Не прошло и минуты, как он почти споткнулся о Нольдиуса и Сину. Отличник повествовал о временах создания Одонара и незамедлительно включил садовника в повествование:

— А вот откуда появились Караул и Зерк никто не знает, этого нет ни в одной книге. Можно было бы, конечно, спросить у Мечтателя…

Сина слушала с таким целенаправленным вниманием, что даже Зерку все стало ясно.

С тяжким вздохом он отвернулся и заковылял к сиреневой аллее. Сиреневая аллея злорадно встретила Зерка звуком глубокого поцелуя. «Чтоб они сдохли… — заклокотал которышка. — Бестии-бабе расскажу. И солнечному воину». Оставалось только рассмотреть нарушителей, так что он на миг вытянул шею из кустов.

Самозабвенно целующимися нарушителями оказались Экстер Мечтатель и Фелла Бестия.

Шея Зерка вдавилась в плечи. Совершенно убитый открытием, он побрел себе прочь от сиреневой аллеи, а желтоватая его рожа выражала яснее некуда: «Совсем жизни не стало… утопиться, что ли?»

Ночница в небесах была тусклее, чем обычно, но все равно сияла романтично.

Глава 6. Драки мелкие и не очень

Мордобой начался ночью. Вне соревнований и без участия артефакторов: просто торговцы решили застолбить себе места пораньше, а площадка перед артефакторием не была рассчитана на такое количество грузовых драконов. Столкновения в воздухе потихоньку перешли в свалку на земле; торговцы использовали половину предназначенного для продажи оружия; драксисты извели весь накопленный запас ругательств. Всю ночь в окрестностях Одонара взвизгивали сцепляющиеся драконы, поминалась чья-то неверная мать и чье-то происхождение по прямой линии от Холдона. К рассвету вполне себе довольные торговцы носились взад-вперед быстрее драконов, разворачивали лотки с товаром, сияли фингалами и время от времени заряжали ближнему своему кулаком или силовым потоком.

— Да. Не сулит ничего хорошего такое начало… — вполголоса напророчила Бестия, глядя на эту суету. Оглянулась на Одонар, из дверей которого в надежде на какие-нибудь травмы топал Озз. Рукава у него были многозначительно закатаны, красная рожа, поросшая редкими, жесткими как у таракана волосами, выражала предвкушение праздника.

— В драку не соваться, — без особой надежды на повиновение предупредила Фелла. — Сколько у тебя помощников-целебников?

Озз, мечтательно глядя на распухшие носы снующих торговцев, хрустнул пальцами.

— Кроме наших, имеешь в виду? Одиннадцать вчера прилетели, к полудню прибудут зельевары и знахари. И в свите Магистров тоже… кто-нибудь… может… быть…

Он зачарованно проводил глазами особенно эффектный фингал, а с ним и лицо, на котором располагалось это произведение искусства.

— Не понимаю, что тебе за радость коллекционировать травмы, — проворчала Бестия.

— Так ведь… сама ведь знаешь, какое у меня прошлое. Шесть сотен лет, а четыре сотни — всё по боям, по лесам или по военному ведомству. А в жизни не хватает чего-то. Я вот как-то на Шанжанской Ярмарке зашел в шатер к Майре…

— Нарекательнице?

— Она ведь и Душечитательница еще. И она мне прочла. Сказала, что у меня душа тонкая, а нрав по-настоящему застенчивый. В общем, что мне нужно цельбой, а не убийствами заниматься. А силу приобретать посоветовала внутреннюю: чем больше раз удержишься от искушения ударить в ответ, тем легче жить будет…

Фелла едва слышно фыркнула: только по ее подсчетам Озз накопил внутренней силы немеряно.

— И как?

Озз расплылся в улыбке — жуткое зрелище, если учитывать его рожу потомственного палача.

— Счастье… покой… глаз, бывает, побаливает, а разницу-то еще лучше чувствуешь: внутри ничего не болит. Ты б попробовала хоть раз.

Бестия молчала, припоминая свое прошлое. Все, кто надеялся, что она не отвечает ударом на удар, недолго зажились на этом свете.

— И почему ты не пошел проповедовать это в народ, — пробурчала она, тряхнула головой и вернулась к темам насущным: — Прибудут к полудню, ты сказал?

— Да, где-то около того. А что?

— Как бы поздно не было.

Фелла была математически права: первые жаждущие мордобоя рожи начали тусоваться возле Одонара уже на первой фазе радуги. Именно рожи. Потому что их обладатели были завсегдатаями. Любителями, а не профессионалами, зато уж и любителями первостатейными!

Целестия была магической страной — это точно, но всё-таки в ней отчаянно не хватало развлечений, особенно в деревнях. Танцы, гулянки, ярмарки, цветистая магия, стычки с соседями и дружные гонки от голодного клыкана — вот и весь перечень забав для не слишком молодого целестийца. Еще была война, но это, как известно, не всегда, потому народ с нетерпением ждал Боевитого Дня, дабы намять друг другу бока и потом дружно отпьянствовать событие.

Здоровые, как на подбор, мужики скатывались с драконов или с телег, запряженных лошаками или василисками (зависит от состоятельности пассажира), или на своих двоих подходили от мест ночлега. И уже издалека начинали шнырять глазами по сторонам в поисках противников. Первая пара крепышей с вмятыми носами столкнулась у лотка торговцем горячими слойками и аж задохнулась от нахлынувших эмоций. Пару минут любители боев с диким восторгом озирали друг друга, махали руками и соображали, к чему бы прицепиться.

— Слышь… — наконец выдавил один. — Мне твое рыло не нравится.

Второй глубоко обалдел от того, что ему в голову не пришел столь блестящий предлог.

— Сам жухляк! — выдал он и почти успел уклониться от мощного прямого в челюсть.

Возникла потасовка без правил, и через пять минут всё вокруг оказалось в горячих слойках. Торговец не особенно растерялся, отполз в сторонку и принялся восхвалять свой товар уже на другой лад:

— Слойки! С места битвы! Вкусные, соленые, болью проперченные. Разные, занятные, кулаком помятые!

А Фелла Бестия принялась за то, ради чего и ошивалась здесь так рано: наводить порядок.

Обоих драчунов подняли в воздух за шиворот и потрясли как нашкодивших котят. Один попытался брыкаться, но более опытный узнал хватку, зашипел: «Сдурел?! Это ж Бестия!» — и повис вполне мирно, слизывая с носа мясной сок от слойки. Сама слойка прилипла к его реденькой шевелюре.

— Для поединков огорожены места, — в исполнении Бестии этот тон был почти дружелюбным. — Сами найдете, или сделать так, чтобы вы до них долетели?

Ее в два голоса заверили, что погода нынче нелетная, после чего бузотеры были отпущены и чуть ли не в обнимку отбыли в направлении ближайшей боевой площадки — добивать друг друга на законных основаниях. Бестия продолжила патрулирование. Одновременно с ней на охоту вышли Фрикс, Гелла, Дара, Кристо, Мелита и еще с полдесятка тех, на кого можно было положиться хотя бы условно.

Цель была одна: не допустить смертей.

Количество прибывающего народа подсказывало, что цель нужно было выбирать какую-то другую.

Не успели водворить по местам всех любителей битв, как прибыла делегация Кварласса. Зелёная Школа пользовалась отчаянно дурной репутацией, причем, вся, вместе с педсоставом и директором, который подскакивал впереди как на пружинке. Эл Колченог явился не драться и уж точно не присматривать за учениками, которых могли удержать в рамках закона только магические путы. Он явился вымогать взятки и сеять раздоры, ну, и, возможно, немного подлизываться к власть имущим.

Для этого девятьсотлетнего сморчка у Бестии тоже нашлось приветственное слово.

— Эл! Если ты попытаешься спровоцировать свару или сорвать хоть одно мероприятие — твоя искусственная нога немедленно окажется… там, где она оказалась триста лет назад. Попробуешь?

Воспоминания, видимо, были яркими. Эл Одноногий расплылся в подобострастной улыбочке, а над его плешью распространилось сияние добродетели. Директор Кварласса почти сразу же отбыл в сторону торговцев и контрабандистов, прихватив с собой чуть ли не всех учителей.

Ученики Зелёной школы решили, что могут себя чувствовать как дома.

А учеников Эл Колченог брал с собой в расчёте… ну, на Боевитый день. Крепкие, загорелые, с огрубевшими от ночных вылазок руками, кварлассцы принялись шататься по окрестностям в надежде напороться на учеников Одонара. И вскоре нарвались на группку непритязательных практеров. Эхо горячего знакомства до Кристо донес Хет, который непостижимым образом успевал быть сразу всюду.

— …и говорят, слышь: да вы тут хиляки такие, плюнуть прям некуда, артемаги нашлись, да мы сначала подумали, что вы девчонки и всё такое…

— А наши чего? — Кристо пока нечего было делать, так что он любовался стихийно вскипающими потасовкам и развлекался, слушая Хета.

— Молчат!

— А они?

— А эти так: а мы слышали, что у вас тут из-за ваших артефактов прям мозги сплавились и через уши текут, и прям вы тут слюни пускаете, и ложку в ухо несете…

— А наши?

— Молчат!

— А те?

— Ну, они вообще оборзели: говорят, если против наших выставить одного ихнего, тот одной левой, одним силовым ударом всех положит. Ну, и по девчонкам прошлись по нашим…

— А что наши?

— Молчат!

— Да какого ж смурла они всё молчат да молчат?!

— Кристо, а ты что, уроки Бестии не знаешь? Пока целятся — молчат…

Кристо вздрогнул, и внутри у него заплясал червячок дежурного.

— Так там драка, что ли? Разнять надо?

— Да какое там разнять, — успокоил Хет, ухмыляясь во весь свой безразмерный рот, — так, оттащить в сторонку… Озз уже там — хлопочет.

И удрал к площадке дракси, потому что на нее начали прибывать драконы зрителей. И родителей.

Первыми принеслись те из родичей одонарцев, которых условно можно было назвать любящими — от таких детки сами сбегали в артефакторий. Полные нерастраченной нежности и радужников, папаши-мамаши выскальзывали из кабин элитных драконов и спешили в артефакторий, уже заранее растопыривая руки для объятий. Одна такая попыталась сгоряча облобызать Кристо, он увернулся, как от Вечной Невесты, и мамаша пролетела мимо. Кристо посмотрел ей вслед озадаченно и поинтересовался у мира в целом:

— Она белены облопалась, что ли?

— Да нет, просто ей хочется кого-нибудь потискать, — откликнулась Мелита, с которой они составляли дежурную пару. — А ты такой миленький сегодня, что даже у меня руки чешутся!

И захихикала. Кристо пожал плечами: ну да, миленький, ее же стараниями, бирюзовая рубашка навыпуск очень даже пошла под брюки синего вельвета, и христопраз на груди пришелся в тему. Хотя джинсы и модно порванная майка тоже смотрелись бы неплохо.

— Вот не знал, что у нас такой народ водится.

Очередная пара родителей пыталась найти блудное дитяти, наверное, чтобы удушить в объятиях. Судя по тому, как колыхались невдалеке кусты, дитя уходило по ним классически — ползком.

— У богатых свои традиции, — отозвалась Мелита весело. — Обычно они своих деточек чересчур опекают… ну, то есть, если только это не бастард или не пасынок, ну или там падчерица. Вот тогда только и думают — куда бы сплавить!

В голосе у нее зазвучала мстительность, до того непривычная, что Кристо решил ни о чем не спрашивать. К нетерпеливым родителям уже примешивался другой сорт посетителей: потенциальные невесты. Они перемещались кучками, бросая на все живое и неживое завлекающие взгляды, или их чопорно провожали няньки, мамки а то и свахи. От оттенков платьев начало рябить в глазах: солнечно-желтый, лиловый, изумрудный, пурпур, индиго — мода сезона… Кристо перевел взгляд на довольно скромное бежевое платье Мелиты, потом поднял глаза и обнаружил, что она уже улыбается.

— Ну, сейчас тебя будут тащить в разные стороны. А что? Где им еще знакомиться, как не на ярмарках и не на таких мероприятиях?

Кристо поймал одновременно пятнадцать прицельных улыбок и почувствовал, как исчезает утренняя прохлада, а солнце начинает припекать нешуточно.

К счастью, тут прилетел запыхавшийся Хет. Он и несколько ему подобных мелких сплетников-колобков (чуть ли не все на одно лицо) были поставлены Мелитой следить за внезапными происшествиями.

— Эге-ге, Кристо, там драка! Оранжевая и фиолетовая школа что-то не поделили!

Глазки у Хета бегали, будто испуганные мыши. Драка-то, видно, серьезная, — прикинул Кристо и распорядился:

— Дару найди — и туда.

И — через сад, через сад, бегом, на место происшествия.

Дара успела раньше него. Погасила драку шариками из оникса, Кристо рыком припугнул тех учеников и практикантов, которые остались на ногах. Сплавил их к целебникам — приводиться в порядок.

— Ты уверен, что их можно оставлять? — осведомилась Дара.

— Чем хочешь поклянусь. Очухаются — и начнут тебя костерить вместе. Навели мосты… — он хмыкнул. — Что у тебя на участке?

— Родители носятся и девицы какие-то. Одна обронила колечко-артефакт с приворотными чарами. Семисотлетнее, — она подняла яркое золотое колечко с рубином. — Говорит, оно еще бабку этой девицы помогало замуж выдать. Правда, неудачно выдало, за какого-то атамана разбойников…

Кто о чем…

— Бестии с Экстером не видно?

— Фелла около озера — топит Сайрима из экспериментаторов…

— Это в целях эксперимента, что ли?

— По-моему, он ее просто достал. Опять какие-то опыты когда не надо. Мечтатель разбирается с музыкальными инструментами: их опять заартефактили в ненужный лад.

— А… того… Нольдиуса не было?

— Нет, а что?

Да ничего особенного, просто вчера ночью у Кристо сдали нервы. Стереть с заумной рожи отличника обычное выражение можно было только магией или чарами, а избавиться от всех этих, чтоб их, манер… Потому он грохнул на стол два мелких бутылька ирисовки и заявил:

— Во. Просто и действенно. Один примешь за час до начала, а второй — это на всякий случай, если первая доза не подействует.

А если он два сразу выпил и лежит себе, остывает? Потеря-то невелика, но Мелита огорчится, и вообще…

— Ну… увидишь — того… посигналь. Там к нему родители должны были подвалить…

Он лопатками чувствовал, что Дара смотрит вслед подозрительно, но сдержался, не оглянулся.

Солнце понемногу высушило росу, распустило лучи на половину неба, завеселило тускловатую радугу — и началось уже настоящее нашествие.

Казалось, что Приемный День в Одонаре побьет по количеству посещений последнюю ярмарку в Шанжане. Причем, и дневную, и ночную.

Драконы прилетали, улетали, задевали друг друга крыльями, огрызались и доставляли все новых персон — знакомых и незнакомых. Практиканты передрались с ребятами из Хайромана, а потом успели зацепиться еще с Академией Кордона. Пока Бестия добежала до места драки, все уже были в полном восторге друг от друга и делились секретами боевой магии. Подносы с едой опустошались с такой скоростью, будто случилось нашествие саранчи, или многожоров — редкий, но гадкий вид нежити с самой окраины Северного Края. Девицы-невесты успели завязать интересные знакомства и теперь усердно избавлялись от мамок и нянек, а иногда пытались еще устранять конкуренток, и отнюдь не безобидно.

От аромата душистых масел чихали и кашляли бедные драконы, а все слойки и ириски начинали пахнуть одинаково. Девицы теряли в толчее родителей или нянечек, замужние матроны — мужей, и вся эта знатная ароматная масса избегала арен за пределами стен артефактория, а всё больше прогуливалась в саду Одонара, стреляла глазками и делилась сплетнями.

«Ястанир», — вкрадчиво гуляло по толпе. «Витязь, Витязь, Витязь»…

Делегации хлынули потоком, грозя захлестнуть организаторов Боевитого Дня: Хайроман, Академия Кордона, Бересклевт, подгорники от Иридиевых Копей… Скриптор был на высоте, умудрялся выдавать приветствия сразу всем и в том числе на языках нежити. Хет, Мелита и Тилайда носились туда-сюда, объясняя гостям расположение арен.

Кристо чувствовал себя породистой собачкой, которую дергают за несколько поводков. Он уже начал бояться всего маленького, кругленького и смахивающего на Хета, но круглое, маленькое упорно прикатывалось и сообщало:

— Кристо, там какого-то учителя в озеро окунули…

— Кристо, там к нашим практеркам парни пристали, спасай парней!

— Кристо, теперь практерки пошли приставать к парням, ты уже всё понял, да?

— Кристо, ты Урсулу не видел? Ее мать найти не может…

— Кристо, ты не в курсе, что это с Зерком? Мать попыталась Урсулу обнять, а он как вылезет, как начнет в них гнилыми яблоками швыряться! Где взял-то, интересно…

— Кристо, там лупят Крета!

— Там теперь Крет кого-то лупит!

— Фитон подрался с торговцами!

— Кристо, там Нольдиус!

Совершенно замороченный Кристо проявил хотя бы подобие интереса.

— А? Где?

— Ну, там его родители спросили, где он… и я за ним послал…

— И что он?

В кои-то веки Хет хоть что-то не смог выразить словами. Он просто подтащил к себе откуда-то взявшегося Скриптора и сжал его ладонь, посылая мысленные образы. Скриптор какое-то время ошалело таращился в пространство, потом написал следующее:

«Ну, э-э…»

— По-моему, такое зрелище нельзя пропускать, — заметила Мелита благоговейно.

И оказалась права.

Родители Нольдиуса выглядели знатно: высокий, надменный отец в мантии старинного кроя, мать — с длинными льняными волосами и прописанной на лице унылой утонченностью, вся в жемчуге и опалах…

И Нольдиус — в драной контрабандной майке Кристо, в заляпанных джинках одолжённых по случаю у Крэя, с покрашенными в разные цвета волосами и сигаретой в зубах.

И ирисовка свое дело сделала — никакой интеллектуальности во взоре. Дегенерат — просто залюбуешься.

Кристо и Мелита успели, когда родители уже справились с онемением и начали отчитывать сынулю за неподобающий внешний вид, пренебрежение традициями древнего рода и «просто ужасный цвет волос, из-за которого ты похож на этого хама!»

Под хамом, конечно, разумелся Кристо, но он на такое обращение не обиделся. Тем более, что месть была тут же. Маячила, так сказать, во плоти, без пудры на щеках.

Нольдиус, хоть и на ногах нетвердо стоял, действовал строго по заученной инструкции. Прослушал десять минут мамочкиных причитаний и папочкиных угроз, потом вытаращился исподлобья угрожающе, дыхнул ирисовкой и вопросил:

— И чо?

Роли поменялись: угрожать начала мать, а причитать — отец. Кристо стоял и тихо млел от осознания того, какой отличный из него получился наставник.

Но Хет, как всегда, все испортил. Пухлый проныра подвернулся под локоть и сообщил шепотом:

— Там боевые маги прибыли, скоро соревнования начнутся!

— Угусь, — ответил Кристо, любуясь на то, как папа Нольдиуса все давит и давит из себя единственную, суровую мужскую слезу.

— То есть, показательные поединки… маги академии вон уже готовятся…

— Ну… пусть себе, что ли, готовятся…

Мать Нольдиуса дошла в своих угрозах до апогея: «Женю!!!». Не проняло и это.

— А Бестия сказала, чтобы вы с Дарой тоже дурака не валяли, вот ее точные слова!

— Ну, так я же и не валя… А мы-то с Дарой тут при чем?

Когда Хет делал такие испуганные и круглые глаза и вот этак лупил себя ладонью по щеке — это значило, что дела плохо.

— А тебе что, не сказал никто, что ли?

— Мы дали тебе всё, чтобы ты мог развиваться! — взывал к совести Нольдиуса отец, но совесть Нольдиуса, кажется, ушла в долгожданную кому. — Мы вложили в тебя столько усилий… Мы потакали любым твоим желаниям, да мы даже отпустили тебя в… в это место! И вот теперь ты осмеливаешься…

Нольдиус, кажется, икнул что-то в ответ, наглое и в высшей степени не аристократическое, но Кристо это уже не интересовало: он пытался сломать глаза о Хета.

— Что мне не сказали?

— Ну, насчет того, что Сайрим-то выбыл… Бестия его перетопила малость, так его сейчас Озз откачивает… так что вам бы надо и за этими поединками проследить! Чтобы, значит, если кто из зрителей подерётся…

Холдонов папа, дедушка и все его гадские родственнички! Кристо даже вслух не смог выругаться, потому что это отвлекло бы на него внимание и показало, что в артефактории есть кто-то страшнее Нольдиуса. Просто застыл со странно сморщенным носом и оскаленными зубами — то ли чихать собрался, то ли глотки перегрызать.

Одну конкретную глотку.

Глотка тут же появилась в его поле зрения вместе со своей обладательницей.

— Хет, ты сегодня не настроен приносить пользу? Найди хотя бы Дару, и поскорее, — недовольная каким-то обстоятельством Бестия окинула взглядом картину, не особенно удивилась при виде Нольдиуса и обратила взор на оскаленного Кристо. — Кристиан, я разыскиваю тебя уже четверть часа, зрители собираются, на тебе арена номер четыре…

Мозг Кристо словно разделился напополам. В первой половинке жило паническое осознание того, что сейчас спектакль с Нольдиусом окажется испорченным: достаточно родителям спросить об успехах своего чада — и Бестия со спокойной совестью выдаст длинный перечень этих самых успехов, а потом еще насчет талантов прибавит. Вторая половинка, видимо, хранила в себе следы прежнего оболтуса Кристо, потому что в ней кто-то выдавал: «Какие на мне арены? Мне что, сегодня не хватило? Не пойду никуда, жухляки смуррильные!»

К счастью, половинки не успели вступить в конфликт и выдать совместно какую-нибудь глупость. Отец Нольдиуса взмахнул унизанной перстнями рукой и взвизгнул:

— Мы немедленно забираем тебя отсюда!

А Нольдиус расплылся в такой дебильной улыбке, что Кристо понял: имели место все-таки две бутылки, одна за другой.

— Ага, давайте забирайте. А то только этого и жду. Надоело тут, понимаете… — и он сплюнул под ноги. — Ни пожрать, ни с девками пообжиматься — жухляк полный! Домой хочу…

Мать обратила свирепый взор на Бестию, которая просто от нее отмахнулась.

— Желаете забрать — пожалуйста. Нам хватает подобных кадров. Артефактор он никудышный.

Рядом с Кристо от смеха сдержанно затряслась Мелита. Родители же переглянулись между собой и сменили вид решительный на вид неуверенный. Постепенно. Видимо, им казалось, что с таким сыночком стыда в высоком обществе не оберешься, а богатых невест он будет скорее отпугивать, чем привлекать.

— Мы… подумаем, — процедила мамаша.

— Мы пожалуемся, — уточнил папаша.

И исчезли. Нольдиус, покачиваясь, глядел им вслед. Потом со вздохом выкинул в сторону сигарету, которую так и не успел зажечь, и произнес, слегка растягивая слова:

— Имидж — така-а-ая стра-а-ашная вещь… — и прибавил без малейших признаков хмеля, но зато удивительно нормальным, незанудным голосом. — Кто бы мог подумать, что подобные средства раскрепощения так влияют на актерское мастерство. Определённо, если это исследовать…

— Нольдиус?! — вгляделась в него Бестия после этих слов.

Отличник шмыгнул носом, отдал ей честь на внешнемирский манер — и, чеканя шаг, отбыл в Одонар. Бестия тряхнула головой, как бы убеждая себя в галлюцинациях, и решительно обернулась к Кристо.

— Шагом марш на арену!

Настроение тут же и упало. Правда, Мелита подкралась на цыпочках и проинтересовалась:

— Это ты так бедного Нольда уработал? Придётся его протрезвлять, пока Бестия и за него не взялась!

— Может, и не надо, — отозвался Кристо рассудительно. — Так-то он почти что… знаешь, шарм приобрёл.

Мимо пролетел Скриптор, который взял на себя обязанности экскурсовода. Буквы над его головой непредсказуемо меняли цвета, показывая, что настроение у теорика радужное.

«А здесь вы видите местную достопримечательность. Эпическая пара — красавица и чудовище…»

Девчонки из Жёлтой школы захихикали, глядя на них с Мелитой, Кристо собрался уже было вспылить, но девушка заявила с широкой улыбкой:

— Ну да, мне всегда говорили, что я просто монстр! — смеха стало больше, а портить атмосферу не захотелось. Кристо махнул рукой и побрёл на четвёртую арену — самую дальнюю, её обустройством занимались экспериментаторы, а потому…

Ну да, ожидаемо.

На четвёртой арене пришлось переоборудовать трибуны так, чтобы вместилось побольше народу — и все равно люди сидели друг у друга на коленях. Между ними пытались и не могли пролезть подносы с едой, бедным артефактам приходилось парить над головами болельщиков, время от времени постукивая по макушке тех, кто уж слишком вытягивал шеи.

Те, кому не нашлось мест, катались по арене.

Разбегались и катались по скользкому, белому льду.

— Холдонова прапра…

— Бестия, наверное, со зрелищностью перестаралась, — вздохнула Мелита. — А там еще будут всякие артефакты… враждебно настроенные.

— Холдонова тещ…

— Ну ведь все же жаловались, что в прошлый раз Боевитый День в Хайромане как-то одноодразно… мол, задания для магов Алого Ведомства неинтересные…

Кристо без звука разевал рот.

— Так что Бестия решила поставить несколько артемагических ловушек! — радостно присовокупила Мелита. — Ну там, знаешь… Пара бешеных мечей, несколько «тягучек», два летающих парализатора и одна «выбивалка». Пушечное ядро.

— И что за условия? Все тупо гвоздят всех?

— А это я еще и сама не знаю… а, начинается.

Мощный поток довольно деликатно расшвырял копошащуюся на льду мелюзгу. На арену вступила Бестия, перед которой по воздуху плыла невысокая, резная тумба из тяжелого дуба. Бестия опустила тумбу точно в центре арены, а на нее водрузила…

— Это пряник, — с благоговением сказал Кристо.

— Ага, — весело отозвалась Мелита. — Сначала должны были кубок поставить, но малышня куда-то кубок свистнула. На его месте почему-то лежал имбирный пряник. Кстати, в форме дракона.

— Такие вкуснее, как почерствеют.

— Ага.

Зрители с сомнением посматривали на пряник, а двое крепких парней из Академии Семицветника (один из-за вьющихся волос смахивал на неприлизанного Нольдиуса) с шоком на лицах выслушивали инструкции Бестии. Мелита в основном присматривалась к жестам.

— Ага, понятно. Пряник — это артефакт. Они должны его защищать… и, кажется, она все же добавила что-то вроде «хоть и ценой своих жизней». Ох, бедненькие…

Один из парней особенно эффектно жестикулировал. «Пряник?!» — просто-таки звучали его руки. — «Конкретно этот? От кого-то защищать? От кого?»

Бестия кивнула на другую сторону арены. Там одиноко стоял Фрикс. Артефактолог тряхнул головой, провел большим пальцем по горлу и скорчил рожу человека, которому конкретно этот пряник сделал много нехорошего и который готов убивать всех подряд, чтобы только добраться до этой имбирной сволочи.

Ребята из Кордона попытались драпануть с арены, из чего ясно стало: их не совсем предупредили, с кем они имеют дело. Наслушались, небось, баек о ненормальных артефакторах…

Слабость, впрочем, оказалась минутной, а ребята понятливыми: уже через секунду они стояли на льду в боевых стойках и с дистанции показывали кулаки — мол, хоть на ушах стой, а пряника тебе не видать.

— Эге, — сказала Мелита, проследив взгляд Кристо. — Кажется, тут у тебя работы не будет. Фрикс вряд ли даст кому оторваться от зрелища.

И точно, бой с первых же секунд пошёл зрелищный — с артефактами, враждебными к двум противникам, с красивыми вспышками, потоками телесной магии, мудреными обходными манёврами и финальным аккордом — пряником, отчаянно драпающим и от Фрикса, и от своих защитников. С воплями: «Да они же тут все долбанутые!»

Фелла иногда умела проявлять чувство юмора, просто оно у нее было… своеобразным.

Первые настоящие поединки, как всегда, начались с прибытием магов Кордона и Алого Ведомства. Не практикантов из Академии — эти после нескольких схваток уже благополучно познакомились с практикантами Одонара и теперь взахлеб обсуждали с ними применение боевых артефактов (между делом потирая отшибленные места). Элита внутренних войск — те, кто обычно выходил на арены, чтобы показать высший уровень боевой магии. Маги в сиреневой форме приветственно махали знакомым, приглашали на арену, полюбоваться на новые приемы. Кристо все же не выдержал, сбежал с поста на третью арену и посмотрел один бой — и остался под впечатлением. Пассов почти что не было, кордонщики умудрялись сражаться с завязанными за спину руками, проводили магию через глаза, через колени, ставили грудные щиты, взлетали в воздух, если было нужно… Кристо век бы не оторвался от зрелища, если бы не пришлось бежать на место и разнимать группу перебравших бойцов, которые поспорили, какое оружие мощнее — серп или меч.

— С утра залились, — проворчал он, сортируя мечников отдельно, а любителей серпа — во вторую кучку (малость перестарался, но ничего, скоро в себя придут). — И успели ж как-то!

Хотел было побежать посмотреть на поединки еще, но тут взмыленный Скриптор заявил, что хайроманцы задирают Нольдиуса.

Кристо прикинул нравы магов-боевиков из школы Хайромана, помножил на состояние Нольдиуса и развил двойную скорость.

И обломался. Оказалось, что Мелита уже успела привести отличника в порядок. А Нольдиус уже успел и набелиться, и прилизаться, и сменить костюм на свой обычный чопорный вариант «академик на покое». И в таком вот виде занимался исследованием контрабандного оружия.

Контрабандисты с честными глазами уверяли, что собираются «только продемонстрировать», да и вообще, они не из Прыгунков, и вот они официальное разрешение получали, видите, какая печать? Нольдиус вертел в руках автомат и нудил. Хайроманские девушки вились вокруг него густой стайкой и вздыхали на каждый его поворот головы. Понятное дело, парням такое не нравилось, и они старались зацепить Нольдиуса как могли.

— Что это у тебя, красавчик? Я такую пижонскую одежку в паре фильмов видел знаешь на ком? Короче, они девушек не любят, гы-гы…

— А волосики, волосики видал? Ты голову в зад лупосверлу, что ли, сунул, чтобы они так лежали?

— О, парфюмчик! У меня таким мамка душилась!

— М-м, при такой скорострельности… удивительно, что вам выдали разрешение на демонстрацию, знаете ли. Думаю, нужно будет проверить вашу лицензию дополнительно. Впрочем, возможен компромисс. Если мы убедимся, что пули у вас не артефакторные и окружим полигон для вашей демонстрации щитами…

— Ребята, може, он глухой, а? Эй, пижон! Как перестанешь мечтать — дай знак, а?

Нольдиус продолжал нудеть, девушки — вздыхать, контрабандисты — фигеть, Кристо — любоваться.

Наконец терпение отличника подошло к концу, и у него слегка дрогнул мизинчик. Узкий поток силовой магии рассек автомат на четыре части и как скорлупку расколол стол, на который контрабандисты выложили оружие. Держа в руках дуло и приклад, Нольдиус развернулся к хайроманским забиякам.

— Извините, рука дрогнула. Вы что-то хотели?

Его ждали очень вежливые, дружелюбные личности. В Хайромане учились северяне-середняки, но они могли оценить потенциал мага, у которого вот так «дрогнула рука». Кристо пожалел парней, сгладил неловкую ситуацию.

— Приветик, нашли с кем задираться. Идите лучше артемагию посмотрите: там на центральной арене наши показательный бой устраивают.

Его разве что не облобызали из благодарности. Нольдиус задумчиво кивнул, развернулся и продолжил как ни в чем не бывало выносить мозг контрабандистам.

В природе развелось много Мечтателей, решил Кристо, возвращаясь на пост…

Магистры прибыли на четвертой фазе радуги, когда почти на всех аренах завязались оживленные поединки, а через руки Озза и его помощников прошло не меньше сотни тел. Но вот яркие скоростные драконы на миг затмили солнце — и даже эти тела от почтения поползли ближе к великим магам.

Красный, Оранжевый, Фиолетовый — тот же состав, которым Кристо видел их впервые. Странно, теперь почему-то не было особого почтения, был только зверский голод, усталость от беготни и разнимания свар и раздражение — неопределенное.

Навстречу Магистрам вышел Солнечный Витязь Альтау.

Прямой, как стрела, Мечтатель, без парика и в старомодного покроя мантии, которая смотрелась как неотделимая его часть, неторопливо проследовал от входа в артефакторий и склонил голову перед Магистрами с железным достоинством, от которого за милю веяло королевской кровью. Знать зашепталась, высшая нежить позеленела вся, вне зависимости от видовой принадлежности, имя Ястанира пронеслось по толпе зарницей, вместе с «Слухи-то не врали…» и «Да не может быть, обман это!».

Алый Магистр понял, кто приветствует его сегодня. Бубенцы в бороде недовольно звякнули. Рубиниат свёл тёмные брови, но сотворил приветственную мину и отвесил поклон даже чуть ниже, чем у Экстера.

— Надо же, — заметила Мелита над ухом у Кристо. — Всего-то парик снял, а как изменился!

Экстер теперь приветствовал прочих важных гостей, извинялся, что не вышел встречать раньше, а внимание Кристо привлекло лицо Феллы Бестии. Вроде как ей было положено светиться от гордости за своего Витязя, но Бестия была… хорошее слово — напряжена. К ней старались даже Магистры не обращаться, а магнаты или бонзы нежити тихонько обтекали Пятого Пажа по хорошей траектории.

— Куда они пойдут?

— Сейчас — смотреть артемагические поединки, а потом — наверное, угощаться или веселиться, — доложила Мелита. — Знаешь, это чиновное веселье: два бутерброда и тридцать договоров… Ну, ты как, держишься?

— Эй! Мой вопрос!

Девушка засмеялась, чмокнула его в нос, показывая, что все в порядке — и дежурство продолжилось, только появление Мечтателя внесло в ход Боевитого Дня какую-то задумчивость и лиризм.

Или это Кристо так казалось?

Поединки вспыхивали тут и там, по планам и просто так. На аренах кулачного боя наконец-то вышли стенка на стенку, деревенский люд встречал месилово радостными воплями. Практиканты Одонара и Академии чуть ли не побратались и объединились против учеников Кварласса, но после десятка бутылок верескового пива побратались и с ними. Около арены для подростков вцепились друг другу в волосы две знатные мамаши по принципу «твой жухляк мою деточку обидел», деточки стояли рядом и с видами знатоков созерцали бой.

Кристо бегал туда-сюда, ругался с торговцами, направлял, куда надо зрителей, принимал спеленутых воров, откачивал их и отправлял к Оззу — сращивать конечности. И понемногу до него вдруг начало доходить, из-за чего Мечтатель затеял этот Боевитый День.

Одонар впервые показал Целестии свое лицо, и оно оказалось нестрашным. Как там Хет и остальные говорили? Семицветник думал, что Мечтатель пойдёт против них? Наверняка ведь и народ накручивали — мол, тут всякие-разные козни плетутся, и никто не знает, что… Да ещё иглец, понимаешь ли.

А так Ребята из Хайромана вовсю ухлестывали за практерками, какой-то бледный кровосос по пятам следовал за Геллой Нереидой, кто-то из кварласцев выспрашивал Фитона: «А что это у вас так на башне сверкает? Что, правда? Ого…» Скриптор вовсю расписывал какой-то девчонке насчёт Ковальски и иглеца. Тут и там народ восхищался артемагией, высшая нежить общалась со снабженцами по поводу поставок лунного серебра и камней, наемники собрались в кружок вокруг Тилайды и довольно вежливо обсуждали с ней приемы «старой школы»…

В какой-то момент Кристо с удивлением понял, что больше разнимать некого. Все устаканилось, народ отправился на основную арену — смотреть показательные поединки артемагов, так что можно было перевести дух. Отловил Сину, послал за парой слоек с грибами — девчонка как на крыльях слетала. Хихикая, доложила, что Скриптор завис с парой магов Семицветника над тайной каких-то рукописей (когда успел?!). Убежала туда, где теорики налаживали игры чуть подальше от поединков.

Кристо остался стоять, проглатывать большими кусками слойки и ждать, пока подойдет Мелита. В какой-то момент послышалось было имя Гиацинта, произнесенное женским голосом, обернулся — никого. Ладно, мало ли Гиацинтов в Целестии. Главная арена соблазнительно шумела в отдалении, охала сотнями голосом, тревожно почему-то.

Хет чуть не пролетел мимо, пришлось магией останавливать.

— Что там? — Кристо кивнул на арену. — Все в полном восторге?

— Какое там! — охнул сплетник. — Там Урсулу чуть ли не в блин раскатали!

— А с кем из наших она так дралась?

— Да если б из наших! А! — и Хет понесся куда-то дальше.

Ради таких новостей можно и дезертировать с боевого поста.

Урсулу уже подняли с песочного покрытия арены, и над ней в сторонке хлопотал Озз Фингал (сверкал новоприобретенными травмами, как боевыми орденами). Посреди арены прохаживался победитель в бою — незнакомый для Кристо парень в темно-синем, с искрой плаще.

На вид ему нельзя было дать больше пятнадцати, потому было решительно неясно, как малявка возраста практера могла одержать верх над оперативницей Урсулой, да еще так, что приходилось откачивать оперативницу.

— Наконец-то, — шепнула Мелита, пробиваясь к нему. — Ну, зрелище было! Он ее минуты за три сделал, очень эффектно.

— Что за пацан? Рожа незнакомая.

— Холдон его знает. Видишь их группку, вон, в синих плащах?

Знакомая одежда, если подумать. Плащики такого цвета Кристо видел на Альтау четыре месяца назад. Хотя к одежде-то и не придерёшься, вон, Шестая Школа тоже вся в синем выперлась. Да и некоторые нежитные кланы вполне себе в этих же цветах.

Но эти ребята были наособицу. Группка — дюжина человек — стояла молчаливо и неподвижно, своего победителя не приветствовала. Все молодые — юноши и девушки от четырнадцати до восемнадцати. Один, правда, был в капюшоне, так что его возраст нельзя было определить.

— Хамит, скотина, — заметил Кристо, имея в виду капюшон. Приходить с закрытым лицом на такое открытое мероприятие… — Откуда они заявились?

— Вместе с остальными гостями, на второй фазе радуги. Ничего, ходили тут, смотрели выступления. А потом вот этот, мелкий, предложил Урсуле померяться силами.

Бестия спустилась на арену, подошла к Оззу, о чем-то спросила его. Потом сделала несколько шагов навстречу чужому артемагу.

От группки отделился полноватый парень возраста Кристо, подошел к товарищу и встал у него за спиной.

— Вы уж извините, — насмешливо и довольно громко проговорил он. — Эйт просто силы не особенно рассчитал. Думал, щиты у вашего артефактора будут помощнее, да, Эйт?

Он надменно вскинул голову, глядя в напряженное лицо Феллы.

— Но по мне — так бой вышел слишком короткий. Может, от Одонара выйдет кто-нибудь другого уровня, чтобы зрителям было на что посмотреть?

Алый Магистр как-то тревожно и неуверенно заворочался на своей трибуне, негодующе брякая бубенцами в бороде. Взгляды всех зрителей приковались к лицу Мечтателя, но тот уже вернулся к прежнему имиджу и отвлеченно созерцал облака.

Бестия чуть приподняла брови, хотя ее немигающий взгляд остался все таким же острым.

— Хорошо. Устроим зрелищный поединок, — после этих слов она развернулась и покинула арену, освобождая дорогу Даре.

Мелита ойкнула над ухом у Кристо, а у него самого начали дробно постукивать зубы. Взгляд чужака-артемага был полон жуткого предвкушения, хотя представился он любезно:

— Тернак.

— Дара, — отозвалась девушка, и это вызвало волну новых возгласов на трибунах: видно, шепталы что-то такое проведали насчёт Дары и Прыгунков.

— Наслышаны, — улыбаясь углами губ, заметил артемаг.

— Мы о вас нет.

— А нам незачем.

— Скромность цените?

— Спокойную жизнь.

Ритуальных поклонов не было, и до Кристо за этим диалогом не сразу дошло, что поединок уже начался. У виска Дары неподвижно замер шарик из коричневого оникса. Под опущенной ладонью Тернака синевато светилось что-то такое… атакующее, но пока не дающее результатов.

А разговоры пока не кончались.

— Так зачем сюда явились?

— Да вот посмотреть на вас, а то, знаете, слухи про вас какие-то странные ходят…

— И как ощущения?

— Пока не окупились.

— Не окупились?

— Радужники за дракси. И слойки тут жутко дорогие.

— Не на что смотреть, значит?

— Ну, не на тебя же…

Первая вспышка была неожиданной и как бы фоновой, пришедшей ниоткуда, а Мелита ойкнула за плечом у Кристо, показывая, что ей знаком этот эффект. Оникс Дары рассыпался в прах, но у нее, видно, была какая-то еще защита. Песок задвигался и начал больше походить на жидкость, Тернак подскочил вверх, замораживая его, казалось, что просто жестом, в лицо Даре черной кляксой полетела перчатка, от которой девушка ушла просто в уклоне…

— Не на меня, стало быть? — два меча из кучи хлама одновременно взмыли в воздух, образуя «союз льда и пламени».

— Ага. Честно говоря, по внешности ты в моем вкусе, но вот по мастерству…

Мечи почти завязались в узел неподалеку от артемага, нейтрализовав друг друга. Тернак тронул несколько камешков у себя на груди, расцветив их в разные тона, Дара в ответ выставила перед собой руку с браслетом…

Холдоном об стенку да полхолдоном об потолок! Если бы Кристо мог еще сказать, что и как тут действует, а то догадывайся тут по чужим реакциям!

Не сказать, чтобы поединок был зрелищным. Большую часть времени противники напряженно смотрели даже не на друг друга, а перед собой, и молча выделывали руками странные пассы. Дуэль двух ветряных мельниц — и все. Кристо припомнил вдруг фразу Дары о том, что нет ничего скучнее, чем поединки двух артемагов.

— Ну, не знаю, — усомнился он тогда. — Ты против Бестии на арене — не скучно было, знаешь ли…

— Это был рикошет, — невозмутимо отозвалась артемагиня. — Остаточные проявления не сработавших артефактов.

— Э-э… а бой тогда как же?

— А боя вы не видели.

«Избави нас Светлоликие от таких рикошетов», — подумал Кристо, когда рядом с Дарой из ниоткуда возникла оплавленная дыра в земле.

— Эффективно, но опасно. Ты не дистанцируешься от вещей. Слишком доверяешь своим артефактам.

— Зато силы не трачу, как некоторые.

Тесак из кучи оружия рядом взвился вверх, и по лезвию пробежали молнии. Дара сделала очередной жест — и оружие зависло на полпути к ней. Взгляды артемагов сошлись в единой точке, силы — в одном предмете.

— Открываться для вещей — так можно и заиграться.

— А ты наполовину потенциал каждой не раскрываешь, потому что их боишься. Думаешь, они не чувствуют?

— Вещи не чувствуют.

— Врешь же и сама это знаешь. И кто тебе так мозги промыл, интересно?

Нож начал оплавляться, не выдерживая перегрузки противоположными по назначению узлами. Тернак, не отрывая взгляда от тесака, выкинул в песок арены маленькую змейку, вырезанную из камня. Совершил пару пассов одной рукой — свободной.

И из песка начало проклевываться что-то вроде земного дракона или уменьшенной Гидры Гекаты.

— Кристо, — ломким голосом попросила вдруг Мелита. — Ты, пожалуйста, когда все закончится, — скажи мне, я глаза открою.

И крепко зажмурилась, и Кристо чуть не взвыл, потому что только что хотел просить ее о том же.

Впрочем, у Экстера на его трибуне было такое лицо, будто еще немного — и он последует примеру Мелиты.

Дракона Дара перекинула в камень при помощи одного из своих боевых артефактов.

Бой был настолько равным, что становилось жутко. Казалось, противники друг друга предугадывают: один артефакт не успевал сорваться с места, как его тут же блокировали, щиты лопались один за другим, что-то искрило и плавило песок. У чужака-артемага растрепались волосы, перекосилось от напряжения лицо, губа поползла вверх в хищном оскале; медленно, прессуя Дару в основном стихийными артефактами, он сокращал дистанцию. Бой наконец стал зрелищным, но Дара отступать не собиралась: среди огня, ветреных вихрей и прочих магических спецэффектов ее фигурка стояла незыблемо. Противник двигался, совершал рывки, менял дистанцию одновременно с ведением боя, а Дара просто стояла, изредка поворачиваясь на несколько градусов в нужном направлении.

Очередной со стремительной скоростью несущийся на нее «вышибала» был отведен левой рукой и плюхнулся далеко за спиной артемагини. Мановением правой Дара активировала «песню аспида», и на трибунах позажимали уши от жуткого воя, сотрясшего землю. Тернак только вздрогнул, почти мгновенно соорудил вокруг себя «сосуд тишины» и взмахнул руками, наводя «канат».

Фрикс, который теперь сидел на трибунах, сочувственно и профессионально охнул со своего места. Он-то знал, что такое «канатная структура» артефакта. Узлы располагались таким образом, чтобы связать между собой двух артемагов. Более мощный получал силы за счет более слабого, отвести «канат» было невозможно, приходилось принимать борьбу и или надеяться, что выиграешь, или разрывать узлы артефакта между делом.

Одно хорошо: ни у кого из противников не оставалось времени на создание дополнительных боевых артефактов.

Тернак и Дара застыли лицом к лицу, как будто держась за невидимые нити. Между ними невозмутимо парила косичка, связанная из волос, нитей и проволоки: основа артефакта. Победа не спешила увенчать кого-нибудь лаврами. Похоже, она решила, что награждать лучше посмертно.

Алый Магистр задумчиво позвякал бородой, пожевал губами и всё-таки снизошёл к напряженной Бестии.

— Сиятельная Фелла… если память мне не изменяет, артефакты этого вида могут быть смертельны для одного из противников?

— Или для обоих, — четко обозначила Бестия, — если они равны.

Она покосилась на Мечтателя, но тот пока не торопился вмешиваться в поединок. Его взгляд был направлен куда-то в толпу.

Зато глаза Мелиты, которые она не выдержала и распахнула полминуты назад, углядели что-то необычное и на арене.

— Кристо, — прошептала она. — Смотри, «вышибала»…

Последний боевой артефакт, отведенный Дарой, снова взлетел за ее левым плечом. Вообще-то артемагиня должна была это почувствовать, но она почему-то даже не обернулась, как если бы опасности не было.

Просчиталась. Обычно «вышибала» бил напрямую, но этот вдруг нанес удар, сходный с силовым потоком боевого мага.

— Берегись! — заорал артефакторий в едином порыве.

В последнюю секунду девушка освободилась от «каната», дернулась в сторону, будто и правда не осознавала опасности, потом спохватилась и активировала щит, но поздно или слабый. Удар пришелся по ней не в полную меру, но оглушил на несколько секунд, швырнул шагов на пять вперед, Дара чудом удержалась на ногах… и ее запястья оказались зажатыми в хватке Тернака.

Бестия поморщилась. Плохо. Блокированные руки для артемага — проигранный бой. Алый Магистр покосился на неё, сделал жест — мол, прошу прощения, результат боя очевиден. И поднялся на ноги, готовясь объявлять победу.

— Ай-яй-яй, расстроилась, — просюсюкал победитель, легко перехватывая запястья Дары в одну свою ладонь, а второй погладил ее по щеке. — Ну, не огорчайся, ты себя еще найдешь. А пока — может, примирительный поцелуйчик, девочка?

Бестия поморщилась вторично, а Мечтатель испустил тяжкий сочувственный вздох. Обе реакции случились из-за избыточного знания о том, что сейчас произойдет на арене.

Не пытаясь освободить рук, Дара слегка подпрыгнула и тюкнула Тернак головой в челюсть, после чего всем весом приземлилась на его правую ногу, извернулась и локтем с силой заехала противнику под дых. Артемаг от неожиданности разомкнул пальцы, Дара шагнула назад, на нужную ей дистанцию, и провела последний прием: пинок ногой, после которого вся мужская половина трибун громко сглотнула. Тернак же просто повалился на песочек, хватаясь за ушибленное место и истошно воя.

— Да как-нибудь в другой раз, — прошипела Дара, удивительно напоминая одного иномирца в гневе, — девочка…

Она брезгливо передернула плечами и зашагала с арены, не дожидаясь объявления победителя. Всё равно никто ничего и не собирался объявлять: Алый Магистр открыл рот совсем не для того, чтобы назвать чье-то имя. Многомудрый мозг Рубиниата завис под тяжестью прожитых лет в попытке припомнить, видел ли он когда-нибудь столь наглый прием на Боевитом Дне.

Янтариат был попроще, так что он игриво заметил, наклонившись к Экстеру:

— Не хотел бы я встретиться с вашими ученицами, когда вас нет поблизости! Хо-хо, и что же это за новый прием артефакторов?

— Насколько я знаю, это было сеншидо, — ответил Мечтатель рассеянно. — Э-э, в ходу во внешнем мире.

Пока Мечтатель читал гостям лекцию по внешнемирью, Бестия была в гуще событий, у выхода с арены. Она взглядом осадила Кристо и Мелиту, которые уже бросились к вышедшей Даре, и подошла к ней сама.

— Может быть, ты объяснишь, что это было? — Дара попыталась пройти мимо нее, но Бестия преградила ей путь. — Годы обучения на тебя были потрачены, чтобы ты дралась кулаками, как деревенская баба?

Дара сделала еще одну попытку. Губы у нее были плотно сомкнуты, лицо серое. Кристо торопливо отошел еще на пару шагов и оттащил Мелиту — он-то знал, сколько у напарницы в омутах чертей…

— Каким образом ты проспала «вышибалу» за спиной? Возомнила, что невидимый хранитель закроет тебя крыльями? Любой практер почувствовал бы артефакт на таком расстоянии! Позор, а не бой. Если у меня спросят о твоей квалификации — я, пожалуй, назову уровень практиканта.

— Дайте пройти, — сквозь зубы предупредила Дара. Именно предупредила, а не попросила и даже не приказала. Девушка часто дышала, щеки начали пылать нездоровым румянцем, но Бестию не так-то просто было остановить, если она давала кому-нибудь выволочку.

— Артемаг твоего уровня не имеет права на подобные ошибки. Бой проигран, чем бы он ни закончился. Авторитет Одонара…

Дара не дослушала про авторитет. Последний оставшийся у нее шарик оникса выскользнул из кармана — и Бестию отодвинуло с дорожки на зеленую травку лужайки. От неожиданности она выставила блок, только когда её снесло в сторону шагов на пять. Артемагиня продолжила свой путь быстрым, ровным, тяжелым шагом, не оглядываясь, а Фелла поднялась с примятой травы, щелчком пальцев стерла в пыль оникс и посмотрела Даре вслед. Нехорошим взглядом.

Еще более нехорошим взглядом были окинуты все, кто стал свидетелем атаки Дары на Бестию. В смысле, кто мог бы быть свидетелями, потому что таковых не оказалось. Все, кто обретался поблизости: артемаги, маги, люди и нежить, — были заняты разговорами, или едой, или рассматриванием своей обуви, а кто просто вглядывался в небо на манер Мечтателя. Вид у народа был невинным до тошноты.

Фелла свирепо фыркнула носом и зашагала на трибуну, к Магистрам и директору.

— Ну, вот, — весело заметила Мелита. — Самое интересное позади.

На арену теперь вышла Тилайда, но противников ей не находилось (просто боялись убить из-за недокормленного вида оперативницы). Девяностолетняя артемагиня с надеждой сжимала-разжимала полупрозрачные пальцы. Кристо поерошил волосы.

— Наверное. Эх, возвращаться пора, народ растаскивать…

— Кого растаскивать? Большинство уже лежат. А раз так, то я предлагаю, — она встала на цыпочки, чтобы дотянуться до его уха, — сбежать.

— С дежурства? Бестия из нас ириски сделает.

— А как она узнает, что нас нет? — озорная улыбка

Тьфу, и правда, в такой неразберихе еще попробуй за всеми уследи. И вообще, раньше его такие мелочи не останавливали.

С востока раздалась пальба: там контрабандисты демонстрировали желающим внешнемирское оружие. Кристо посмотрел туда задумчиво и понадеялся, что гранат Нольдиус не допустил. Мелита взяла его за руку и потянула.

— Ты собрался корни пустить? За нерешительность у нас наказания суровые!

— Так готов понести, — изобразил покаяние Кристо.

— Ах, вот как? Ну, тогда пошли, увидишь, какие муки я тебе приготовила…

Взгляд у Мелиты был многообещающим, как и улыбка. Кристо растянул губы в ответ, но остановился и только переминался с ноги на ногу.

— Я… это… — ему до боли хотелось пойти, и он прямо приплясывал на месте, но все-таки выдавил: — Я тебя догоню, хорошо? Через пять минут, честно!

Мелита недоуменно улыбалась, не понимая, какие еще могут быть минуты, но Кристо уже изобразил на лице хитрое выражение, которое обозначало: «Сюрприз! Кой-какая мелочь, но довольно важная, скажу потом!» Тогда Мелита подмигнула ему и зашагала по направлению к Одонару.

— Ну и смуррило я, — пробормотал Кристо, который только что умудрился соврать лицом.

И как оправдываться? И до чего ж хочется прямо сейчас все бросить и побежать следом, но другому человеку, девушке, сейчас очень плохо, и хотя Кристо не мечтает на ней жениться или там детей завести…

Дару оказалось найти легче, чем он думал: Кристо собирался направляться в Хламовище или в ее комнату, но Хет (клонировали его, что ли?) высмотрел артемагиню возле озера, под серебристой ивой. Это значило одно: Дара не хотела общаться даже с предметами.

Она сидела на берегу, обхватив колени и глядя в землю, и с виду была прежней Дарой, которая помешана на артефактах и на своей ненависти к Бестии и которая не знает, как разговаривать с людьми.

Вот только прежняя Дара никогда бы не оставила неприкрытой спину в бою.

— Ты ожидала, что тебя прикроют, — просто сказал он, садясь рядом с ней и вытягивая ноги. — Только не я: я-то был далеко, ты это знала. Ты ожидала, что тебя прикроет он.

Дара не ответила, только бросила быстрый взгляд сквозь полуопущенные ресницы. Упрямый подбородок выдвинулся вперед еще больше, как всегда бывало, когда она принимала решение или командовала.

Или пыталась сдержать слова.

— Если бы он был тут — он прикрыл бы, — сказал Кристо. — Он, когда уходил… знаешь, что сказал на прощание? «Если с девочкой что-нибудь случится — я вернусь, чтобы свернуть тебе шею». В его стиле, да?

— Он не вернется, — совсем тихо ответила Дара. Не была она такой, как всегда, Кристо с самого начала был прав. Она как будто не знала, куда деться от самой себя или своих мыслей.

— Так ведь иначе его убили бы, а Лори навсегда осталась бы богиней…

— Не вернется и даже помнить ни о чем не будет, — перебила его Дара. Она говорила с откуда-то взявшейся, прорвавшейся горечью. — Вернее, будет… но… как будто всё было сном. Просто неважными происшествиями, каждый день, все мы…

— Да ведь если бы не эта «холодная память», он бы просто не ушел, понимаешь? — Кристо сердито повысил голос. — Не смог бы уйти, а если б смог — то дня бы не прожил в своем мире, потому что на самом деле он был бы тут, ясно тебе? Каждую секунду думал бы только о Целестии, о Лори и о тебе, да он бы там с ума сошел через месяц!

— Какие чары наложить на меня? — крикнула вдруг Дара, с недевичьей силой сгребая напарника за грудки и встряхивая. — Как забыть мне? Как мне не чувствовать? Я же… я же не должна?

Подбородок, выставленный вперед, задрожал, и Дара сердито дернула челюстью — только попробуй, мол, пойти на большее

— Мне ведь уже восемнадцать, — прошептала она так, будто сообщала, что ей сто восемьдесят. — Я оперативник. Я же не должна… Так почему я тогда…

Кристо подозревал, что Экстер Мечтатель ответил бы на это лучше. Наверное, сказал бы, что возраст — это не главное, и в восемь лет, восемнадцать или в восемь тысяч — нам отчаянно хочется опереться на кого-то, кто старше, кто прикроет и кто может позаботиться о тебе, когда ты наделаешь глупостей. Что, может быть, в Целестии оттого никак не наладится жизнь, что в ней слишком много сирот или тех, кто уже в тринадцать лет забыл, как выглядят лица родителей. А может, он сказал бы, что Макс и Дара просто не могли не понять друг друга, потому что и он, и она долгое время отвергали общение с людьми, она — из-за мира предметов, он — из-за того, что хотел пробиться. И что теперь, когда единственный человек, который понял ее и попытался облегчить ей жизнь хоть чем-то, ушел — не больно быть не может, и не стоит этому удивляться…

Так сказал бы Мечтатель, но Кристо не обладал его опытом, характером и хотя бы словесным запасом. Он просто немного помычал, подпустив в этот звук неопределенного сочувствия, потом поднялся, отряхнул брюки и сказал:

— Пошли.

— Куда?

— Ну, так… праздновать сейчас будем. Мелита там чего-то интересного в честь дня наготовила — посидим, поболтаем, пожрем… Давай-давай, вставай, нечего рассиживаться.

— И Мелита не будет против? — с ехидцей осведомилась Дара, но все-таки медленно начала подниматься.

Это было основной закавыкой в плане Кристо, но что-что, а врать он умел.

— Да она только рада будет, сама ж мне как-то говорила: чем больше, тем веселее. Пошли-пошли.

Точно, говорила. Когда решила его продинамить на первое Весеннее Полнолуние. Дара все еще медлила и колебалась, так что пришлось прикрикнуть:

— Ты… это… корни пустила, что ли? Пошли, а то всё остынет!

И она неуверенно поднялась и пошла за ним.

Ничего, помиримся, решил Кристо, когда они уже подходили к жилому крылу. Подумаешь, притащил на романтическое свидание напарницу. С кем не бывает.

Мелита, кажется, действительно планировала что-то такое только на двоих. Брови у нее так и прыгнули, когда она узрела за туловищем Кристо поникшую артемагиню. Кристо почувствовал, что теряет контроль над лицом: оно начало само собой принимать непотребные выражения. Сперва сделалось виноватым, потом, наоборот, невинным, потом на нем написалось: «А это не я, это она так пристала, что и не прогонишь…»

— Привет, — сказала Мелита, улыбаясь и отступая в сторону. — А я думаю — куда это ты делась? Задала сегодня всем жару на арене — такое было зрелище! Ну, что вы не садитесь?

Кристо уселся на пуфик и почувствовал, что пока казнь отменяется. Мелита щебетала как ни в чем не бывало, совала в руки Даре чашку с мятным чаем, жаловалась, что остальных не доискаться, а надо бы позвать… Словом, выходила из положения и ухитрилась даже объяснить наличие в комнате ароматических свеч «Поцелуй звезды» — между делом брякнув, что вот, завалялись, всегда мечтала посмотреть, как они горят и пахнут.

Убьет, подумал Кристо. Но попозже, когда вдвоем останемся. Глаза у Мелиты подозрительно блестели, пока она описывала, как поединок Дары смотрелся с трибун:

— Нет, я ожидала просто жутко эффектной развязки, но ты перекрыла ожидания — ну, как всегда. Сеншидо против артемагии — это было что-то, теперь только и слухов будет про то, что артефакторы дерутся голыми руками: так круты, что им и магия не нужна…

Дара, вяло усмехаясь, пригубила чай. Мелита всплеснула руками.

— Ну, где ж там остальные, в саду, что ли, завязли? Может, ты вызовешь Скриптора ментально, Дара? Сейчас вот плюнем и сами все поедим! Ну вот, так я и знала, пирожки с сыром прямо заледенели, Кристо, ты не поможешь?

Кристо с покаянным видом нагнулся было над пирожками — посмотреть, можно ли их реанимировать, как вдруг почувствовал на своей руке ладонь Мелиты и заметил, что глаза у нее не просто как-то там блестят, а натуральным образом сияют.

— Молодец, — шепнула она одними губами и чмокнула в щеку так, что он чуть потерял равновесие и не ткнулся в пирожки.

Показала глазами за его спину, где Дара уже понемногу втягивалась в беседу с прибежавшим Скриптором. И отошла к бутылкам с ежевичной шипучкой.

Кристо остался стоять так, будто он притронулся к Арктуросу и замерз насмерть.

Не каждый день понимаешь, что встречаешься с лучшей девушкой в мире.

Глава 7. Взгляд сквозь хрусталь

Экстер Мечтатель поправил блюдечко с малиновыми ирисками. Придвинул ближе к нему вазочку с кремовыми стрекозами. Все операции директор выполнял с таким сосредоточенным видом, будто сочинял музыкальное произведение.

Небо за его спиной занялось зарей, такой яркой, что она совершенно скрыла скромную утреннюю радугу. Или все же радуга стала тусклее?

— Кончено, — буркнула Бестия, вваливаясь в директорский кабинет в неизменной кольчуге и с серпом у пояса. — Озз с остальными целебниками вправляет кости и заливает в желудки зелья. День удался на славу.

Директор кивнул и принялся за составление травяного чая. Контрабандную заварку в Целестии не использовали принципиально: здесь были в ходу душистые травяные отвары с добавлением ароматных масел. Сейчас Экстер неторопливо стряхивал в заварник сушеную вербену, чабрец, васильки, мелиссу — только немного, чтобы не перебила остальные травы — но все это проделывал все с тем же отвлеченным видом.

— Это замечательно, Фелла, да… Тебе удалось найти достойного противника?

Бестия издала пренебрежительное «мг-э».

— Схватилась четыре раза, просто попросили показать мастерство. Конечно, не в полную силу. Кажется, я теряю вкус к поединкам… — она оглядела сладости на столе, поморщилась, выбрала медовый пряник. — Если говорить о других результатах… ты играл как следует. Мы не нарушили договорённости с Семицветником и не объявили о возвращении Витязя открыто… но большинству хватило. Вести разнесутся по Целестии молнией. И мы не зря поставили на бывших участников Альтау: уж они-то тебя точно узнали, несмотря ни на что. Думаю, многие поняли даже, что все эти смерти и исчезновения в последнее время — не просто так. Кое-кто из знакомых спрашивал меня — правильно ли они поняли насчёт того, что грядёт что-то вроде новой Сечи…

Экстер мягко коснулся пальцами чайника с водой — и над ним начал подниматься лёгкий парок.

— Рубиниат был недоволен, конечно. Мой разговор с ним…

— Ничего не дал, я слышала. Стоят на том, что разберутся сами, — Бестия фыркнула. — При том, что у них же в войсках нарастает неповиновение. Конечно, на командирских постах — сплошь маги Семицветника, взятые за преданность Магистрам, но у них же нет авторитета среди солдат. Никто из них даже не в статусе героя, не говоря уже об…

Она помолчала, глядя, как кипяток льётся на душистые травы.

— Если бы ты позвал сейчас — уверена, они пошли бы за тобой.

— Это всё равно привело бы к розни, — возразил Экстер устало. — В любой армии достаточно тех, кто подчинится приказу. Кто-то поверит, что Витязь хочет пошатнуть мир и свергнуть Магистров… Мы не можем воевать с Семицветником, Фелла. Я уже говорил — я предпочёл бы видеть их как наших союзников.

Бестия свирепо хмыкнула, как бы говоря: ну да, ну да, от таких союзничков добра не жди.

— И это не всё, — тихо добавил Экстер. Теперь он расставлял по столу чашки в форме распускающихся тюльпанов — алых и белых. — Мы бросили вызов, Фелла, мы заявили о себе. Теперь следующий шаг: нужно просить о помощи. Сейчас, пока не стало слишком поздно.

— Ну что ж, ты хоть сказал это не стихами, — пробормотала Фелла, дожевывая пряник. — К чему это застолье? Ждешь кого-то?

— Гостей.

Единственное слово было сказано таким тоном, что Бестия сразу подобралась и раздумала опускаться на стул.

— Думаешь, кто-нибудь явится?

— Не могут не явиться, Фелла. Днем они слишком ясно обозначили свое присутствие. Не устояли перед искушением показать себя, да еще в полную силу — а бой с Дарой вынудил Тернака к тому, чтобы полностью раскрыться. Теперь они должны понять, что глупо играть в таинственность.

— Кажется, я выпроводила всех, кто стоял на ногах…

Вместо ответа Экстер слегка кивнул на дверь в коридор.

За дверью звучали неторопливые, размеренные шаги — ближе, и ближе, и ближе.

— Роль не доиграна на сегодня, Фелла, — едва слышно сказал Мечтатель, усилием воли сгоняя с лица усталость и отстраненность и опять превращаясь в Ястанира.

Дверь приоткрылась без стука.

— Вы ждали меня, — утвердительно сказал человек в капюшоне.

— Действительно, — отозвался Витязь спокойным, но сильным голосом. — Может быть, чаю?

Мужчина кивнул одобрительно, снял капюшон и уселся так, будто заявился к себе домой после долгого отсутствия.

— Неуютно у вас тут, — заметил он, рассматривая кабинет. — Хотя чашки вот красивые. И цветочки в вазочке со смыслом. А почему белые фиалки?

— Ирисы мне успели намозолить глаза, — отозвался Экстер, передавая ему чашку. Он почти не смотрел на собеседника и был всецело занят столом, а вот Бестия с гостя глаз не спускала.

Молод, тревожно и неправильно молод. Пожалуй, не более двухсот лет, но юность эта какая-то неприятная, несвежая, что ли. Лицо чистое, надменное, вызывающе красивое, так что, пожалуй, он может составить пару для Лорелеи. Не только красотой, но и безжизненностью черт. Светлые волосы стекают на плечи женскими волнами, на губах небрежная и довольно добродушная улыбочка а-ля «наконец я завернул к старым друзьям». Пальцы, которые он вытянул, чтобы взять чашку — длинные, гибкие, сильные. Оружие опытного артемага.

— Закон гостеприимства — вещь хорошая, — он прихлебывал чай и говорил вроде бы весело, но где-то внутри этой весёлости затаилась ледяная, пугающая ирония. — Ребята вот со мной напрашивались. Уверяли, что дальше порога вы меня пропустите только без головы. Серп Пятого Пажа и Меч Витязя — большая опасность для моей бедной шеи, а?

Он сделал уважительный жест в сторону Бестии, но она не была сильна в вежливых улыбочках. А потому посмотрела на шею гостя с нетонким намеком.

— Извините, коллега, — гость отставил чашку, — заболтался и забыл представиться. Берцедер Кокон, странное имя дала мне Нарекательница, не правда ли? Ну, не более странное, чем мамочка при рождении. Глава заведения, которое сродни вашему, хоть на гордое имя артефактория мы и не претендуем. Хотя вы ведь уже знаете об этом?

Мечтатель безмятежно кивнул, поднося к губам чашку. Многолетняя практика помогла Бестии сохранить на лице выражение… Бестии.

Берцедер Кокон прихлёбывал чай, поедал кремовую стрекозу и источал доброжелательность.

— В последние месяцы, Экстер, вы так часто начали появляться возле наших владений, что я понимал неизбежность такого разговора. Да я понимал это и еще раньше: вы же не могли не заинтересоваться, откуда в Целестии такое количество артефактов, которые вы не создаете. Заранее извиняюсь, что отбиваем у вас клиентуру, но питаться же чем-то нужно, а Ниртинэ требует затрат…

Мечтатель вскинул брови, и Кокон пояснил:

— Ниртинэ — «Великая Ночница». Мою… школу, если вам угодно будет называть ее так, мы назвали в честь великой ночной радуги, которая засияла на небе в первую ночь после создания Целестии. Кажется, у меня был другой вариант названия, но я совсем замотался, и ученики назвали школу без меня.

Он изобразил примиряющую улыбку, но Бестия на нее не ответила, а Витязь ответить не мог по определению.

— Ниртинэ, пришедшая после Ястэйны, Первой Радуги Дня, — уточнил он негромко. — И как давно вы обучаете желающих артемагии?

— Век, не больше, — отозвался безмятежный Берцедер. — Я и сам-то самоучка, так что пока овладел техниками, пока разработал свою систему… Извините, что не пошел к вам: видно, природа у меня такая, чтобы до всего доходить своим умом.

Мечтатель отставил чашку.

— Вы не пошли ко мне обучаться артемагии, — негромко проговорил он, — потому что тогда не было Одонара. Вы были на Альтау. Способности артемага у вас проявились после Сечи, потому вам пришлось овладевать ими самостоятельно.

Бельцедер покаянно взмахнул пустой чашкой.

— Наверное, нужно было прикидывать, кому врать?

— Как минимум, — сухо отозвался Витязь.

Бестия переводила взгляды с одного на другого — одинаково юных с виду. Она уже достигла той стадии нетерпения, когда просто не могла не вмешаться.

— На Альтау? Экстер, ты хочешь сказать, он был на стороне…

— Нет, Фелла, наш гость сражался в войске одного из семи королей, не так ли?

Бельцедер наградил Мечтателя покаянно-наглой улыбочкой и откусил крыло очередной кремовой стрекозе.

— Если уж совсем честно, то в вашем. Был в лучниках от отрядов Лебреллы. Извините, что не обращаюсь к вам «мой король» — с тех пор, как не стало королевства…

Мечтатель кивнул, но Фелла ничего закрывать тему не собиралась.

— Хотите сказать, вы бились так же, как… вы получили столько же сил и…

— А, это, — Берцедер ткнул в свой лоб без единой морщинки, — нет, в своих подвигах мне далеко было даже до Пятого Пажа… Всего лишь неунывающий нрав — вы ведь знаете, что если не унываешь, то и не стареешь? И щепотка-другая артемагии.

Фелла с трудом сдержала невежливый звук, который рвался из груди. Звук обозначал бы: «Ну да, конечно, щепотка-другая!»

— Артемагия может гораздо больше, чем вы думаете, Экстер, — Кокон потянулся за еще одной стрекозой, но говорил уже серьезнее, — чем можете представить себе даже вы. Я столетиями жил как отшельник, занимался изысканиями. Следил за вами, конечно. Артефакторий в Целестии! Иногда мне жаль, что я оставался в стороне. Одонар удивил меня, Экстер, очень удивил. Эта ваша теория о том, что все вещи — зло, а артефакты в особенности… Сами судите — разве может человек обходиться без вещей?

— Не может, — спокойно отозвался Экстер. — Но может не привязываться к ним.

— Но что в этом плохого? Окружи человека привычными, милыми вещами — и он сразу чувствует силу, которую они ему дадут…

— Если бы этот человек изначально не привязался к вещам — он бы открыл эту силу в самом себе, и ему было бы безразлично, где он и что его окружает.

— Догма на догме, — усмехнулся Берцедер, — и учите этому же своих артефакторов. Эта девочка, Дара — ведь про нее я слышал, что она одна из лучших в Одонаре? Задатки бесподобны, запредельная чуткость к вещам! Но вы ее сковали по рукам и ногам. Она не доверяет ни одному артефакту, которые создает, то есть собственному же оружию! Что было бы, если бы воин не был уверен в остроте своего клинка или опасался бы его? А телесный маг, по-вашему, должен бояться своего тела и собственной магии? Может быть, некоторые ваши ранние выкладки и имеют смысл, но потом вы сами запутались в запретах, которые создавали! Именно тогда я взялся набирать учеников: просто было жаль видеть, что вы делаете с хорошим материалом…

— Я не считаю своих учеников материалом, — очень тихо подчеркнул Экстер. — Ко мне приходят люди. Я стремлюсь, чтобы они оставались людьми.

Фелла Бестия неловко кашлянула. Даже ей было неудобно думать о том, сколько «людей» она припечатала магией во время боевых тренировок. Берцедер замахал руками.

— Ну да, ну да, опять игра слов. Так вот, смысл моего учения… ну, хотя бы возьмем воина и клинок. Смысл в том, что клинок должен стать частью тебя. Другом. Продолжением руки. И тогда в бою он повернется сам, подскажет тебе, кого разить, и его нельзя будет разрубить — потому что настоящие друзья не предают. В чем смысл вашего?

— В том, что настоящие друзья не предают. И если твой друг просит о помощи — спасая его, ты обойдёшься без клинка, если потребуется. Веря только в себя и только в друга.

— А на остальное, значит, доверие не распространяется? — Кокон качнул головой. — И к чему привело это на сегодняшней арене?

— К тому, что ваш боец не будет иметь успеха у женщин еще пару месяцев, — заявила Бестия, которая потихоньку начинала звереть от всей этой философии.

Берцедер не обиделся, а скорее озадачился таким ответом. Взял чашку чая, которую Мечтатель уже успел наполнить. Очередную стрекозу — ириски, слойки или мармелад его не привлекали.

— Да, окончание было эффектным. Но я, видимо, не о том. Согласен: мы до поры до времени проводили свои эксперименты тайно, не кричали на каждом углу о Ниртинэ, ученики находили меня сами… кстати, часто это были те, кто сбежал из артефактория именно из-за шор, которые вы накладываете на всех и вся. Вы уничтожали наши творения, часто и наших поставщиков. Мы просто молчали и не пытались действовать вам во вред, так что у вас не может быть к нам никаких особенных претензий…

— И это не вы помогали Эльзе и контрабандистам в ее экспериментах? — невинным тоном осек Мечтатель.

Берцедер поперхнулся. Пышные длинные волосы взлетели и опали, когда он нервно встряхнул головой.

— Проклятая история. Мне казалось, мы с этой девушкой думаем об одном, и выход на внешний мир нам был нужен позарез: там люди гораздо больше доверяют вещам, это просто интересно исследовать. А потом она начала излагать эти утопии насчет того, чтобы открыть двери Кордона, и мы почли за лучшее держаться от нее подальше. Я ей еще предсказывал, что она не снесет головы. Но — молодость! — он развел руками и улыбнулся свежими, сочными губами. — Экстер, Ниртинэ — не враг Одонару. Если бы вы разрешили нам… мы открыли бы вам такие глубины артемагии, самую суть вещей… Вы же просто выбрасываете и знания, и мощь, закрываете глаза! А между тем, зачем отрицать, насколько вещи могут быть драгоценны…

Он перебрал пальцами в воздухе, и в ладони возник небольшой иридиевый медальон, явно старинной целестийской работы. Замысловатый герб вился на крышке: тонко вырезанные левкои оплетали меч. Герб Лебреллы, виденный Бестией много раз во время поиска Витязя. Более того — герб одной конкретной семьи, единственный представитель которой сидел теперь за директорским столом, глядя в лицо Берцедеру остановившимися глазами.

— Вы думали, что вещей вашей матушки уже не осталось? — тихо спросил тот. — Напрасно. Мне удалось добыть его еще в первое тысячелетие после Альтау. Тот пожар во дворце уничтожил почти всё, но благодаря полученным знаниям… в общем, мне удалось. Что там? Прядь ее волос, портрет, какое-то послание сыну, которого она больше никогда не увидела и о котором уничтожила все следы? Возьмите.

Медальон мягко улегся на стол перед директором. Тот, ни на секунду не изменившись в лице и всё так же глядя в глаза Кокону, протянул руку.

Иридиевая вещица почернела и обратилась в прах под ладонью Витязя. Берцедер неодобрительно качнул головой.

— Страшный вы человек, Ястанир, — проговорил он задумчиво, — вы только что уничтожили последнюю память о своей матери.

— Лишь вещь, — холодно откликнулся Мечтатель. — Она не нужна мне, чтобы помнить и любить мать. Это и так со мной.

— Вещь, которую она носила на груди, к которой прикасалась, которую, может быть, подарил ей ваш отец, которую она любила — ничего не стоит для вас?

— Для меня больше стоят ее поцелуи поутру, и то, как она улыбалась отцу, и то, как заплетала косы моей сестре, ее смех, глаза, руки — а эта железка по сравнению со всем этим не стоит гнутого пузырняка, и она менее реальна и осязаема для меня, чем все, что я только что назвал!

— То, что вы уничтожили только что, пережило бы вас — и оставило бы память о вашей матери…

— Это была бы мертвая память. Кому и зачем она нужна?

Берцедер как-то непонятно хмыкнул. Судя по его виду, он уразумел, что Мечтатель окончательно закоснел, а потому нет смысла с ним спорить. Лучше сладости поглощать. Он взял еще одну кремовую стрекозу и принялся расправляться с нею прямо-таки садистки: сперва отгрыз половинку одного крыла, потом второго, потом откусил от хвоста. Мечтатель молчал, выжидая, и вместе с ним молчала Бестия, хотя у нее пальцы прямо чесались вытащить серп.

— Значит, для вас мелочно то, что составляет основу жизни каждого человека.

— Просто у меня другое понятие об основе и о мелочах.

— И мои благие намерения поделиться с вами тайнами артемагии пропадают втуне?

— А что вы мне можете показать? — Экстер говорил совершенно не по своему: холодно, тяжело и веско. — Эту идею о доверии вещам три тысячи лет назад успешно воплотил Холдон. Тот самый Холдон, которого вы четыре месяца назад подняли из небытия.

Берцедер вскочил на ноги, Фелла Бестия невольно шагнула вперед, Экстер остался сидеть и любоваться лепестками васильков в своей чашке.

— Нет, не говорите. Видите, фиалки в вазе уже завяли, это нежный цветок, не выносящий лжи. На прощание — потому что, пожалуй, пора прощаться, — я отвечу вам на вопрос, который вы задаёте себе всё время, пока мы ведем этот разговор. Да, я с самого начала знал, что это вы и ваши люди толпились вокруг Холдона четыре месяца назад. И да, я отпущу вас живым.

Бестия поглядела на Экстера с недоумением и обидой, а Берцедер — с кривой, стариковской усмешкой.

— Что — благородство не дает…

— Я отпущу вас, потому что ваша смерть не сыграет никакой роли в событиях, которые уже начинают совершаться. Потому что, если я убью вас — вас тут же заменят такой же марионеткой. Потому что остановить это можно только устранив того, кто это начал, а это не вы. Я знаю, что могу вас задержать, применять на вас чары, пытать — и вы его не выдадите. Можете не говорить об этом вслух. Вы считаете, что абсолютно преданы ему, между тем как вы от него абсолютно зависимы, и здесь еще одна причина того, почему я не могу вас убить: вы не человек.

— Верно, — прошептал Берцедер, делая шаг к двери. — Я больше. Я…

— Лишь вещь.

На прощание они скрестили взгляды — юность против юности, древность против древности.

— Вы верно поняли о неотвратимости судьбы, Ключник, — проговорил Кокон. — Сколько бы вы ни убивали нас — она придет за вами.

— Судьба придет за всеми, — отозвался Мечтатель, сцепив пальцы. — Только не обольщайтесь, если думаете, что знаете её в лицо.

Хлопнула дверь, и зазвучали удаляющиеся шаги по коридору. Бестия с сожалением уставилась на стену, за которой затихал звук.

— Мне плевать на судьбу и на всё прочее, но я бы всё же проводила из артефактория его и его голову по отдельности, — пробормотала она. — Может, мне…

Она обернулась — и осеклась.

Перемена была разительной. Только что в хрупком сосуде кипела невероятная мощь — и вдруг сосуд треснул, мощь куда-то подевалась. За столом сидел осунувшийся, измученный Экстер Мечтатель, и тер виски, и голос его был прежним — как тихое шелестение ручья.

— Это ни к чему, Фелла. Это ничего бы не дало.

Бестия взмахнула рукой, заставляя чашки-блюдца убраться подальше от стола директора. Обхватила Экстера за плечи.

— А он не проберется в артехран или…

— Нет, он покидает артефакторий, — Мечтатель прижался виском к ее щеке. Устало билась жилка под тонкой кожей.

— Ты так просто читал его…

— Проще, чем того мальчика, с которым сражалась Дара. Они все забывают об одном, Фелла, — горьким шепотом, — слишком юны или слишком горды, чтобы помнить: мы всегда подобны тому, что мы больше всего ценим. И если это вещи — ты сам становишься вещью. Я видел его насквозь, словно артефакт из хрусталя…

Он обхватил ее за талию, и Фелла почувствовала, как дрожат его пальцы. Губы тоже, кажется, дрожали.

— Что, милый?

— Больно, Фелла… Даже с Холдоном не было так, потому что тот изначально не был до конца человеком. Видеть живое существо, которое внутри… хуже камня, потому что камни не умеют лгать…

Он замолчал наконец, но облегчения не пришло. Фелла почувствовала, как опустились плечи Мечтателя, заглянула ему в лицо — и увидела, что он уже смотрит в никуда.

Теперь она стала бояться этих провалов не в пример больше.

— Экстер, вернись. Ну, что же ты, мы же не закончили разговор. Ну, куда ты? Экстер, я понимаю, что больно, но ты посмотри на это, ну, как мотив для стихов, или что-то в этом роде, прочитай мне что-нибудь или сыграй, только не молчи…

Что за чушь она несла? Она сама себя не слышала, видела только взгляд Мечтателя, уходящий в далекое прошлое, к черным ирисам, к жадным теням, которые там ждут…

— Не молчи же, говори, читай, очнись…

Он разомкнул губы и начал медленно, будто в сомнамбулическом полусне выговаривать строчки:

С кем бы мне посидеть под изменчивым небом,

С кем бы мне помолчать о любви и о нежности?

С этой башни земля превращается в небыль,

Растворяясь в безлюдной и звездной безбрежности.

Одиночество — явь. Ожидать нет резона –

Лишь стоять, и молчать, и глядеть в постоянное…

И замерзшие слезы с неласковым звоном

Упадут, не разбившись: они не стеклянные.

Облегченный вздох Бестии, когда она увидела, что глаза Мечтателя становятся более осмысленными, застрял в горле: Экстер читал так, будто его что-то заставляло выговаривать рифмованные строки:

Я — лучистый хрусталь, воплощенная ясность,

Легче камнем прожить: не болит и не греется.

Но зачем, уходя в пустоту и безгласность,

Каменея до сердца, продолжаю надеяться?

Лицо директора исказила гримаса страдания, и последние слова он дочитал, давясь собственным шепотом и чьей-то чужой болью:

Может быть, хоть слезинка с ресницы сорвется

Просто каплей воды, а не искрами зимними?

Может быть, кто ушел — тот однажды вернется,

И прозрачные губы разомкнутся

для имени.

И недоуменно потрогал свою мокрую щеку. Потом виновато посмотрел на Бестию.

Фелла была бледной и перепуганной насмерть.

— Экстер, — глухо проговорила она. — То, что ты читал… было точно не про этого Берцедера. Это… это не его. Ты видел что-то или кого-то? Кого-то другого?

— Наверное, да, — прошептал Мечтатель, который как всегда не помнил ни образа из своих поэтических видений. — Но кого?

* **

Лестница длинная, но натренированые ноги не устают. И ничего, что раннее утро. Какая, в конце концов, разница, в какой фазе радуга?

Сто лет назад надо было сходить, а она — балда эгоистичная. Кристо как-то сказал, что насчет общения она безнадежна. Тут он был прав.

Еще дюжина ступенек, тут одна раскрошилась, перепрыгнуть.

Кристо и Мелита вокруг нее только что не танцевали вчера — всё доказывали, что жизнь хороша. Молодцы.

Они — молодцы. Она — уродка моральная и хуже вещей, с которыми болтала. Раз не догадалась.

Утреннее самобичевание Дары закончилось вместе со ступеньками. Она преодолела последние и сделала еще несколько шагов, оказавшись напротив единственной белой двери. Постучала и дважды спросила: «Можно?» — перед тем, как войти.

С обитательницей этой комнаты вообще хотелось поостеречься, но Дара с некоторых пор ее не боялась. И вошла, хотя так и не дождалась даже утвердительного жеста.

Лори, стоя вполоборота к двери, смотрела в окно. Золотым жаром полыхали ее волосы. Она не взглянула на посетительницу, никогда не смотрела, если приходила Дара.

Они начали пересекаться после того, как Макс пробудил иглеца, когда Ковальски лежал в целебне без сознания. Сначала Дара, если в комнате была Лори, удалялась от двери со скоростью, приличествующей любому обитателю артефактория. Если же возле Макса сидела Дара, а в комнату заглядывала богиня — Лори мгновенно прикрывала дверь и шествовала дальше, ни на что не претендуя.

Только в последний раз, за день перед тем, как Ковальски очнулся, Лори шагнула в эту комнату, не прячась. Дара поднялась, чтобы уйти, но богиня, кажется, на этом и не настаивала, так что артемагиня просто отступила к стене. Она не видела лица Лорелеи, зато видела, как дрогнула рука богини, когда та погладила Макса по щеке. Лори постояла пару минут, глядя ему в лицо, прикоснулась губами к бледному лбу — и вышла, не глядя на Дару, и артемагиня услышала еще тихий звон перед тем, как закрылась дверь. Тогда она наклонилась, пошарила по полу, и в руках у нее оказалось крошечное зернышко — капелька из прозрачного горного хрусталя. Дара сунула окаменевшую слезу богини в карман и вернулась на свое место у кровати Макса.

Когда он очнулся, она так и не сказала ему о визитах Лорелеи, хотя и хотела. Но как бы это звучало: «Макс, а ты знаешь, тут Лори к тебе заходила. Целовала, плакала…» — так что она не решилась.

Но зато начала заходить к Лори время от времени. Просто по наитию. Сидела у нее в ботинках на кровати, застланной неизменно белым покрывалом. Или заглядывала в окно рядом с ней. Или рассказывала о том, что случилось в артефактории важного или интересного, или даже обычного.

Богиня не возражала, и, если разговор заходил о Максе Ковальски — присаживалась рядом и слушала, наклоняя голову то в одну сторону, то в другую, печально и вопросительно глядя темными глазами. Потом Макс ушел, и у Дары будто что-то выдрали из груди, и только после Боевитого Дня она вдруг осознала, что Гиацинта нет тоже, и значит — Лори осталась совсем одна.

— Можно? — повторила она зачем-то в третий раз, стоя уже внутри комнаты. — Здравствуй. Извини, что я так долго не заходила, но у нас там были всякие… рейды, подготовка… Боевитый День, — уселась, как раньше, на постель, посмотрела на белые, выточенные из камня ландыши на морозно-снежном столе, махнула рукой и призналась: — Много чего было, но только я вру. Просто я не помнила… и не думала. Мне было как-то…как будто сплю и вижу сон, и во сне начинаю задыхаться. Я пыталась спрашивать совета у вещей, но они не понимают и не помогают. Они только твердят, что это пустяк, и это пройдет, а от этого становится еще хуже…

Глухой, тихий и мерный звон отдался в комнате, как отзвук ее собственного голоса. Дара подтянула колени к груди и продолжила негромко:

— А теперь я знаю, что это пройдет, но знаю еще, что это не пустяк. Самое смешное в том, что мы с ним большую часть времени… не ссорились, а пикировались, что ли. При этом он терпеть не мог Кристо, а не меня, хотя мог наорать так, что в ушах звенело. Я рассказывала тебе про «пояс воина»? А какое у него было лицо, когда я по рассеянности сунула лифчик в холодильник… Потом он говорил — спасибо, джемом не намазала, но у меня на уме был совершенно особенный проект…

Лорелея не отворачивалась и ничем не показывала, что слушает, но Дара не прекращала говорить. Выговориться она могла только здесь — потому что в артефактории было только одно существо, которое могло тосковать по Максу так же сильно.

— Гид, который всё время лез за нами в пекло, — сказала Дара, глядя на хрупкие каменные лепестки ландышей. — Зачем лез? В сто раз проще было бы подождать, пока нам свернут шеи, а потом вернуться в Целестию и начать работу с новым звеном. Бестия бы только порадовалась. Я помню, он жутко раздражал меня со своей стратегией и с тем, что постоянно маячил поблизости. А потом, когда он упал… ну, в том поединке, с Гиацинтом… мне никогда так больно не было. Знаешь, я когда-то думала, что влюблена в… одного человека, который любит другую… и воображала себе, что это такая боль, что сильнее просто ничего быть не может. А потом увидела, как Макс… в общем, хорошо, что меня тогда держали, — продолжила она уже другим тоном, глухо.

Снова донесся тихий звон. Она наконец посмотрела на Лорелею, но та все не двигалась. И Дара не стала больше говорить ничего, из уважения к этому молчанию. В тишине с Лори тоже было интересно. Можно было с большей ясностью слышать собственные мысли. И сейчас она знала, что ее мысли связаны с раздумьями Лори одним и тем же образом — человека, которого обе любили по-своему.

— Может, ты тогда не выставила меня из комнаты, потому что хотела, чтобы я ему сказала, — это был чуть слышный шепот, он почти не нарушил тишину и потому был в рамках правил.

Что она могла сказать? Макс сам знал, что Лори его любит. Повторить еще раз — значит, сделать прощание еще более болезненным. Откуда-то Дара знала, что будет прощание, с первого момента, как очнулся Макс, и она увидела его глаза — глаза того, кто уже не отсюда.

Или, может, стоило сказать ему еще кое-что? Мол, плевать, что ей уже семнадцать с чем-то, но он для нее — все равно, что старший брат или даже больше того, и она хотела бы, чтобы у него все было в порядке, только бы он не забывал… Что очень трудно смириться, когда человек, который прикрывал тебя и как мог, о тебе заботился — что этот человек сказал: «Тебя больше нет в моей жизни» — и махнул рукой. Что этот человек…

— Ушел и не вернется.

Да, именно так. Очень точные в своей безнадежности слова.

Вот только кто их нашел, эти слова? Ведь не она же сама?

Это не ее голос звучал в белой комнате. Дара привстала с покрывала и недоуменно оглянулась. Подсказок не было — только незыблемо-белые ландыши на столе, да тихий звон, будто лопнула какая-то струна в груди.

— Ушел и не вернется.

Голос раздался опять — грудной, надтреснутый, будто от слез, звучащий морем безысходности… Женский.

Вздрагивая от предчувствия, Дара приблизилась к Лорелее, обогнула ее и заглянула в лицо.

Губы богини были плотно сомкнуты. Глаза глядели не в сторону ворот Одонара, а куда-то гораздо дальше, на то, что видно было только Лори. И только глаза казались живыми на этом лице: Лорелею многие сравнивали с прекрасной статуей, но сегодня она действительно казалась статуей из-за застывших, неподвижных черт. Точеных, изысканных, но безжизненных.

Но губы этого совершенного подобия человека вдруг раскрылись и обрисовали уже знакомое, тоскливое:

— Ушел — и не вернется, — тем же страшным тоном, какой до этого слышала Дара. Губы сомкнулись. Сверкнула в глазах и скатилась по щеке камушком лучистая слеза богини — сверкающий хрусталь. Скатилась, зазвенела, и отдалась тревогой в горле у Дары.

— Лори, ты… — девушка даже не думала, что делает, но схватила богиню за руку. Отдернула пальцы, недоверчиво посмотрела на собственную ладонь. Только что она притронулась к чему-то холодному и такому неживому, что никак нельзя было назвать плотью.

— Ушел и не вернется…

Дзынькнула об пол очередная слеза. Дара взглянула под ноги и увидела, что пол засыпан мелкими осколками хрусталя. И с этими прозрачными каплями жутко, неправильно гармонировал своей прозрачностью подол прежде белого платья Лорелеи. Босые ноги богини чуть выше лодыжек, платье, которое их прикрывало — все было холодным хрусталем, жилки которого по белой шелковой ткани подбирались выше, к коленям.

— Ушел и не вернется.

Дара, не спуская глаз с Лорелеи, отступила на несколько шагов. Ей не хотелось оставлять богиню даже на секунду — но и оставаться в комнате было невыносимо. Слышать звон слез, голос, который звучит впервые за несколько тысячелетий и повторяет всё те же слова:

— Ушел и не вернется.

— Я ненадолго, Лори, — глупо сказала Дара, подвигаясь к выходу. — Я только… я сейчас.

Богиня, кажется, не слышала.

** *

Фелла Бестия зачем-то взвесила на ладони крошечную хрустальную слезинку.

— Лучистый хрусталь, воплощенная ясность, — пробормотала она под нос, не спуская глаз с Мечтателя. Тот помедлил и отпустил руку Лорелеи. Плавно, но безжизненно, будто конечность манекена на шарнирах, рука вернулась в исходное положение.

— Ушел и не вернется.

Это прозвучало на памяти Дары уже не меньше десятка раз. Артемагиня была тут же, переминалась с ноги на ногу, а у самой двери топтался еще и Кристо. Он-то сунулся в белую комнату больше из любопытства! Но почти сразу же о своем намерении пожалел: среди всей этой холодной белизны, в тишине, которая прерывалась звуком падающих на пол слез, он чувствовал себя мелким и глупым.

Здесь еще и молчать было невозможно: только кто-то что-то произносил, как тишина начинала ощущаться почти физически, звук соприкосновения хрустальных капелек с полом становился невыносим, и нестерпимо хотелось тоже сказать хоть что-нибудь, все равно, что.

— А она… когда-нибудь, что-нибудь… то есть, она уже говорила?

— На моей памяти — никогда, — тихо отозвался Мечтатель. Он вглядывался в застывший профиль Лори. — И оставалось лишь гадать, не может она разговаривать или не хочет…

— Так почему сейчас?..

Звякнула еще слезинка. Экстер, что-то прошептав, положил кончики пальцев на плечи Лори и прикрыл глаза. Никаких изменений не последовало — в который раз. За те минуты, что они пребывали в комнате богини, Мечтатель пробовал многое из своего магического арсенала. Видимо, из арсенала Ястанира — тоже.

— Что с ней творится? — прошептала Дара сочувственно. Она кивнула вниз, где Лори частично была уже хрустальной статуей. — Сюда кто-нибудь пробрался? Это какое-то особое заклятие, действие артефакта? Но я не рассмотрела никакого остаточного фона. Может, из-за Комнат…

— Гораздо хуже, — уронила Бестия. — Это ее собственная магия и ее воля.

— Она сама себя перекидывает в камень? — охнул Кристо.

— Не хочет жить. Мне приходилось слышать о том, как умирают от тоски и горя, но это…

Мечтатель вздохнул и опустил руки.

— Ничего не могу поделать, но и смотреть на это не могу. Хуже всего здесь то, что мы не знаем, когда это началось: она не появлялась в саду уже давно. А значит, не знаем, сколько это продлится.

— С течением времени все будет становиться только хуже, — напророчила Бестия, глядя на Лори с состраданием. — Такая тоска день ото дня только набирает силу.

— Ушел и не вернется…

Донн. Дзонн. Блестящих камешков на полу становилось все больше. Лори не жалела слез. Словно хотела показать, что ценить нужно другие — те, которые соленые и горячие, а эти, которые звенят об пол — что им вести счет? Пусть себе звенят, такие же неживые, какой скоро будет она сама.

— И что, она вот так… станет камнем? — не вытерпел Кристо. — Но что-то же можно сделать… там… пробудить ее? В легендах это всегда как-то… поцелуй любви! Или он тут не подействует?

— Нет, он подействует, — голос Бестии был таким напряженным, что Кристо даже не возликовал оттого, что с ним согласились. — Но кто должен ее целовать? Может, ты не помнишь, у нас нет никого из двух Оплотов.

— Но один точно уходил, чтобы никогда не возвращаться, — тихо проговорила Дара. — И любила она только одного.

— Ушел и не вернется.

Эти слова отдавались внутри — то ли горькая явь, то ли мрачное пророчество, и не только для Лорелеи. Экстер Мечтатель взглянул в сторону ограды и ворот так, будто ожидал кого-то увидеть на дорожке. Перевел взгляд на застывшее от горя лицо Лори и поник головой.

— Ошибки делаются так просто, — выговорил он, преодолевая себя. — Особенно легко совершить ошибку, оставляя все на самотек и не смея дать даже совет другу. А самое подлое — видно, что и исправлять придется не мне…

Выдав это в своей лучшей придыхательно-мечтательской манере, он поднял глаза — и частично сделался Ястаниром. Взгляд был решительным, голос — твердым.

— Исправлять придется тем, кто ждал этого рейда. Дара!

Артемагиня всё последнее время пожирала директора глазами и теперь сделала шаг вперед, как будто не веря, что слышит это.

— Во внешний мир отправляется твое звено. Найдите Макса Ковальски. Я мог бы направить других, но ни сила, ни мастерство тут ничего не решат: вы отыщете его быстрее. Когда найдете — вы понимаете сами.

— Понимаю, — прошептала Дара, глаза у нее блестели. Она хотела прибавить еще что-то — и не смогла. Мечтатель, снова становясь собой, тепло кивнул и покинул комнату. Кристо показалось, что он успел поймать многозначительный взгляд директора, адресованный конкретно ему. Холодком обдало затылок — это об Рукояти! Неужели затем и отдавал?

Бестия задержалась на пару минут. В основном она потратила это время на изучение лица Дары.

— Есть один артефакт во внешнем мире… — начала она, потом оборвала себя и махнула рукой. — Вряд ли он у него. Помните о том, что Ковальски связан чарами «холодной памяти». Так что не ждите объятий, когда его найдете.

Кристо про себя сказал, что особенных объятий от этой встречи и не ждет. Дара кивнула, не спуская с Бестии горящего взгляда.

— Горячки не порите, ваше дело — убедить его дойти с вами до двери. Мы постараемся встретить вас на выходе. Вряд ли «холодная память» помешает вам в этом, такие чары действуют только на воспоминания. А вы — это настоящее, так что и общаться с ним сможете по-прежнему… скорее всего.

Два последних слова Кристо не понравились. Они звучали неуверенно, а попробуй еще поищи что-нибудь более странное, чем неуверенная Бестия. Впрочем, Дара видела даже Бестию потерянную и Бестию жалкую, так что — наверное, всё не так страшно…

— За пропусками и разрешением зайдете ко мне, за снаряжением — к снабженцам, за прощальными инструкциями — к директору.

Дара наконец шевельнулась и спросила:

— Когда?

— Это ты мне скажи — когда, — Бестия скрестила руки на груди. — Вы же у нас на крайне особом положении…

Дара взглянула на Кристо, и его опять обдало холодком, когда он увидел в глубине карих глаз пробуждающихся зеленых чертенят.

— Успеешь за час?

Ну вот, несись теперь, как на пожар. А ведь и собраться, и одеться, и как же без прощания с Мелитой? Но зеленые чертенята выделывали в глазах у артемагини какие-то умоляющие манипуляции, так что Кристо покивал со вздохом, похожим на тихий плач раненого осла.

— Жду, — сказала Бестия, пару секунд еще помешкала, глядя на Лори, но потом удалилась из комнаты. Вроде, хотела пожелать им удачи, но потом вспомнила, что сегодня они еще увидятся. Кристо поволокся к дверям тоже, но Дара подошла к Лори. У нее еще оставалась надежда на одно средство.

— Он скоро будет здесь, слышишь? Ты просто потерпи, и очень скоро… видишь вон ту дорожку? Мы появимся оттуда, как всегда. Тут и ждать-то немного осталось…

— Ушел и не вернется.

Звякнули об пол еще несколько слезинок, отмеряя оставшееся у них время. Кристо поежился от нехорошего предчувствия — ведь могла же Лорелея знать что-то, о чем они понятия не имеют? Но Дару эти слова будто подстегнули, и она в кои-то веки сделалась прежней: подбородок выпячен вперед, глаза искрят зеленью, ониксовые шарики так и прыгают в кармане кофты — рвутся на волю, к славным битвам.

— Вернется и закроет тебе рот поцелуем, чтобы не говорила глупости! — крикнула артемагиня яростно. — Пошли, Кристо, пора исправлять ошибки и благородные традиции!

— Ага, а ты не помнишь случайно, что сама была жуть какой благородной? — Кристо обождал ее у двери.

— Стало быть, была дурой. Но даже эта болезнь проходит.

— Только я б не сказал, что она у всех проходит…

— Потому что еще не всем въелись в печенки эти чертовы кодексы так, как мне!

— Говоришь прям как он.

— Это хороший знак!

— Ушел и не верн… — прошептала опять Лорелея.

В ответ яростно хлопнула дверь.

Глава 8. В два рейда

Мелита всплеснула руками.

— Она назвала Лори дурой?!

— Дурой она назвала себя. Благородной, — Кристо, шныряя по комнате в поисках жизненно необходимых предметов, изрядно запыхался и наглотался пыли. Последнее слово прервалось оглушительным чихом. — А потом еще прибавила насчет чертовых кодексов…

— О, это тогда она совсем выздоровела. Ну, куда ты полез? Вот твоя рубаха, я её еще позавчера заштопала!

— Что, правда? Да ты просто…

— Богиня.

— Лучше, а то я тут знаю одну, и она на такой подвиг неспособна.

Мелита помрачнела и присела рядом на кровать. Рядом — это потому, что Кристо как раз под кровать заполз, в поисках своей левой кроссовки. Для внешнего мира у него была особая пара «найков», которыми он очень дорожил. Но ходить в рейды во внешнемирье не приходилось уже Холдон знает сколько, результат — исчезновение ценной обуви.

— Над Лори грех смеяться, она не умеет иначе. Макс ведь, наверное, первый, кого она полюбила за века — смертного, не мага и даже не своего спасителя. Кто там знает, что у них случилось, она была не в себе уже сразу после того случая с иглецом. Хотя догадываюсь. Макс, наверное, решил благородно отойти в сторонку и дать Гиацинту шанс себя проявить. Мол, совет вам да любовь. И ничего не придумал лучшего, как заявить об этом Лори — видно, перед тем, как пробудить иглеца.

— Дурак, — донеслось из-под кровати мрачно.

— И не говори. Всегда за ним замечала: стратег, моральностью не страдает, а потом как выкинет что-нибудь — так Магистры под лавки с мигренью валятся…

— С геморроем они валятся — мы ж о Ковальски сейчас.

— Фи, — Мелита назидательно попрыгала на кровати. — Не знаю, что это, но звучит противно и, наверное, оскорбляет мой слух. Как кроссовок?

— Помаленьку…

Под кроватью обнаружилась такая куча вещей, что Кристо озадачился: как это там по определению могло вместиться? Не последнее место занимали носки, все почему-то разных цветов. Из одного тут же поползли пауки, настроенные не отдавать уютную квартирку. Кристо чертыхнулся, отодвинул в сторону волейбольный мяч, хранивший следы серпа (была попытка расслабиться с контрабандной игрой, этак полгодика назад), и потянулся за кроссовкой. Та был замаскирована при помощи двух носков, кепки, нескольких артеперьев и бутылки верескового пива.

— Послушай, а когда он успел так крепко нахвататься наших традиций? — озадачилась тем временем Мелита. — Ковальски, конечно. Помнишь — там, на арене он… «Самозванец — я». И потом, уйти из Целестии в такой момент… это что, так заразно?

— Вроде чесотки, наверно, — отозвался Кристо. Из кроссовки вылез глаз на стебельке и уставился на парня с подозрением. Кристо не отступил, и теперь они играли с обувью в гляделки. Мелита тем временем откинула голову и продолжила рассуждать:

— Ну, говоря честно, он мне никогда не нравился. Я вообще не могу терпеть деловых людей, а уж Ковальски был с ног до головы деловой, даже когда влюбился в Лори. По мне — так пусть бы он жил себе в своем мире, организовал бы этот… как у них? Бизнес. Завел бы семью, собачку, машину и эту смешную штуку, которая автоответчик. Большего он не заслуживает.

Кристо прислушался, а через это немедленно стукнулся головой о собственную кровать.

— Думаешь?

Память нарисовала кровавые пятна в коридоре у Трех Комнат — кровь не успели затереть к их возвращению с поля Альтау тогда. Оказалось, ее вообще невозможно отмыть.

И бледный, трясущийся Скриптор, который после вопроса Кристо: «Ну, что тут у вас было с Ковальски и иглецом?» — махнул рукой и не выдержал, расплакался.

— Не думаю, — тут же ответила Мелита. — Просто мне и Гиацинта жалко — его-то за что? Пришел ведь вроде как на свое место, а теперь — даже непонятно, где он…

— Потому как понял, что пришел на самом деле не на свое место, — заявил Кристо глухо и гнусаво. Пыль лезла в нос. Кроссовка гипнотизировала его неизвестно кому принадлежащим взглядом. Потом, после некоторых раздумий, поползла в его сторону. Кристо по-тигриному напряг мускулы, готовясь отвоевывать свое обувку.

Хлопнула дверь, и кроссовка со свистом прилетела Кристо в лоб. Вернее, почти в лоб, потому что реакция оперативника не подвела: успел заслониться. Черную ползучую тварь с единственным глазом — зародыша лупосверла — Кристо прикончил тут же, не уползая с места.

— Привет, Дара, — тем временем поздоровалась Мелита. Артемагиня, которая непонятно когда успела собраться и прихватить сумку, нетерпеливо кивнула и обратилась к левой пятке Кристо:

— Идешь?

— Так часа же еще не прошло! — возмутился он, вылезая на свет и потрясая кроссовкой. — Куда ты летишь?

— Я — к Кордону, во внешний мир, а вот ты пока ползаешь под кроватью.

— Дара, но не у всех же сумка и костюм три месяца как готовы к рейду, — мелодично заметила Мелита. Дара сбавила обороты и слегка даже смутилась.

— Была у снабженцев, Бестии и директора, — заявила она, усаживаясь рядом с Мелитой.

Будь Кристо еще под кроватью — он проломил бы головой кровать.

— Уже?! Ты ракетного топлива облопалась, что ли?

— Пару чашек крепкого кофе с утра… — лукаво начала Мелита, но Дара посмотрела на нее укоризненно, и она, хихикнув, опустила глазки.

Кристо же заглянул в кроссовку, обнаружил там следы жизнедеятельности личинки и с сомнением посмотрел на ногу. Ноге явно не хотелось в оскверненную обувь.

— И что? Интересное что-то?

— Бестия расщедрилась на крупную сумму денег и универсальную карточку — ну, для этих, как их, банкомётов. Снабженцы почти повалились, когда увидели ее подпись и сумму…

— С ге-мо-рроем повалились? — спросила Мелита, гордясь собой.

— Да нет, удушьем от внезапной жабы, — Дара хмыкнула и что-то перебрала в своей сумке. — Звонничков в этот раз не дали: идем не за артефактом, так что в Перечне отражаться не будем. Разрешения для Кордона… несколько интересных артефактов — все по особым разрешениям Бестии… в первый раз в жизни иду такой снаряженной!

— А… ну, это… да, — без особого энтузиазма сказал Кристо. Он уже плюнул на кроссовку и теперь, повернувшись к Мелите и Даре спиной, прятал под куртку заботливо завернутую в шерстяную ткань Рукоять. — Наверное, хорошо это…

— Это хуже некуда, — вдруг сказала Мелита, а Дара подтвердила мрачным кивком и словами:

— А теперь полюбуйтесь на прощальную инструкцию от Экстера.

На ее ладони лежала подвеска в виде стрекозиных крыльев на цепочке. На крыльях посверкивала мелкая россыпь алмазов, изумрудов и опалов. Кристо заинтересовался только с виду, а Мелита сунулась посмотреть с профессиональной точки зрения, сделала пару пассов на выявление узлов — и открыла рот.

— Ого-го ж, — донеслось из ее рта немного погодя.

— Что такое?

— Дара, я не ошиблась? Портал?

— Не просто портал, а без привязки к конечному пункту, — Дара любовно покачала на ладони артефакт. — Да еще какой — с возможностью перемещения между мирами. Правда, только одного на человека и на один раз. Ну, как вам?

— А это еще хуже, — заявила Мелита, вскочила и повисла у Кристо на шее. — Вот теперь мне хочется тебя связать, а потом сесть на тебя и сидеть, пока Дара не вернется из того мира с Ковальски…

— Да что не так-то?! — поразился Кристо.

— Глупый! — она ласково погладила его по щеке. — Раз они снаряжают вас так, значит, думают, что вы можете там столкнуться с чем-то таким… с чем еще не сталкивались.

— Или же они хотят стопроцентной гарантии, что мы вернемся как можно скорее, — мрачно подытожила Дара и спрятала портал. — А почему они такого могут хотеть?

— Так ведь Лори же…

— Ради одной Лори? Мечтатель — это я еще поверю, но Бестия на прощание мне триста раз повторила не лезть на рожон и, если что, ставить «маяк» — можешь себе представить такое?

Мелита только брови подняла. «Маяком» пользовались, когда звену артефакторов срочно нужна была помощь. Создать «маяк» — обозначало сотворить настолько мощный артефакт, чтобы его заметил Перечень. Идея, мягко говоря, рискованная для окружающих, так что обычно звенья старались выкручиваться сами.

— Значит, Фелла думает, что Лори им почему-то очень нужна, понимаешь? — продолжила Дара. — Нужна живой, мало того — скорее всего, со «зрячей» магией, а не такая, какой была раньше.

— Ого ж, — встрял Кристо. — Ну, вот теперь мне уходить расхотелось, а хочется сидеть и… вообще никуда не двигаться.

— Потому что во внешнем мире нам может настать каюк? — безмятежно осведомилась Дара.

— Потому что какой-то каюк в Целестии намечается! Раз уж Витязю богиня нужна, и он… вроде того думает, что сам не справится.

Это Кристо договорил потише, вспоминая разговор с Экстером. Мелита и Дара смотрели на него пораженно. Наверное, не ждали настолько логичных выкладок.

— Ух, — восхищенно подытожила Мелита. — А ведь и правда, мне что-то с вами захотелось…

Кристо глянул на нее встревоженно, хотел что-то сказать на прощание, вроде того, что они скоро вернутся с Максом и тогда вообще никакого каюка не будет, но выдавилось жалкое:

— Ты того… не высовывайся тут особо, ладно?

— Ну, это у меня получается просто замечательно, ты не находишь? — Мелита приподнялась на цыпочки для глубокого прощального поцелуя. Пока они с Кристо… прощались, Дара с крайне нетерпеливым видом рассматривала вышитые картины по стенам.

— А вот еще я хотела спросить, — как ни в чем не бывало поинтересовалась Мелита, отрываясь от губ Кристо и подталкивая его к выходу из комнаты, — как вы собираетесь его искать? Ну, какой параметр ты задашь поисковику? Любовь к кофе? Форма носа? Сеншидо? Ненависть к кодексам?

— Вот этот.

Они теперь шли по коридору, Кристо за Дарой чуть поспевал и все время пытался припомнить, что важного он мог не впихнуть в свой рюкзак. Потому и не смог рассмотреть, что такое артемагиня демонстрирует Мелите.

— Пуговица от рубашки, — оптимистично озвучила девушка. — Да уж, плох артемаг, который не собирает вещи знакомых… Эй! Это из-за тебя Ковальски вечером перед своим уходом прямо бесился, потому что его рубашки сплошь облысели?

— Вообще-то, я взяла только одну пуговицу. Ну, две — запасной вариант…

— Гм, наверное, не одной тебе эта идея пришла. По-правде говоря, я бы… вот, если нужно…

Дара мельком взглянула на ее ладонь.

— Да уж, плох тот артемаг… Ладно, давай, будет три.

— Что ты так на меня смотришь? Никто ведь не верил, что он уйдет навсегда! Кстати, можно у Хета попросить. Или у Тилайды. Или…

И как это бедного Ковальски на сувениры не порвали. Между прочим, в среде артефактория это было вполне реальной угрозой.

— Ну, ладно, — продолжила Мелита, которая после минутки молчания благополучно задавила смущение. — А вот как вы собираетесь мимо Кордона пробираться — это продумали? Вы в черном списке, а всех наших теперь ого-го как проверяют. Кажется, это после ухода Гиацинта началось. Хет говорил, смотрят не только на маскировочные чары, но и на то, что с собой несешь, так что вас могут просто не пустить с порталом, так?

— Я думаю, — безмятежно и неспешно выговорила Дара, — нас пропустят.

Она смотрела на ворота Одонара, где не было привычной фигуры медного стража. Вместо этого перед воротами стояли Бестия и Мечтатель в дорожных плащах, Фелла еще и с сумкой на боку. Рядом обретался недоумевающий Хет, который выслушивал последние наставления завуча:

— Печать спадет сама собой на шестой фазе радуги. Постарайся, чтобы это было донесено до всех. Исполнять неукоснительно: если хоть услышу, что кто-нибудь пытался ослушаться…

— Фелла… — мягко начал Экстер.

— Ты понял, — угрожающе уточнила Бестия по отношению к ябеднику. — Шестая фаза. Дара, Кристиан, вы думали собираться до ночницы?

— Уложились в час, — ответила Дара и с недоумением посмотрела на ее плащ. — А вы…

— Мы вас проводим, Дара, — негромко ответил Экстер. — И позаботился о том, чтобы вы без помех прошли через Кордон.

— Надеюсь, все попрощались? — несколько бесцеремонно встряла Бестия. — Дракси только что спустилось. Пора.

Конечно, чтобы выйти за территорию Одонара, этим четверым не понадобились никакие пропуска. Мелита помахала вслед звену, Кристо оглянулся и тоже ей махнул.

— С такими тылами их бы и к Дремлющему за просто так пустили, — заметила девушка невесело. Хет вздохнул. Подошел Караул, посмотрел подозрительно и на всякий случай ощерил пару рядов клыков — самых устрашающих. Мелита на пару шагов отошла от ворот, продолжая глядеть вслед четверке артефакторов.

— А что это Фелла тебе такое говорила? — припомнила она. — Какая-то печать, о которой все должны узнать…

Хет молча приподнял перед собой свиток, перехваченный сурового вида зеленой лентой, на которой болталась глиняная печать. На печати кругом были изображены древние руны, по которым артемагиня Мелита догадалась: открыть этот свиток не смогли бы все практиканты Одонара с Фриксом вместе. Работа Феллы Бестии.

— Ух ты. И ты не знаешь, что там?

Хет помотал головой с самым скорбным видом.

— И должен его сегодня перед всеми огласить, да? — теперь кивки. Мелита частично отвлеклась от разлуки с Кристо.

— Хет, почему это ты ведешь себя, как Скриптор?

Ябедник посмотрел укоризненно, ткнул пальцем в плотно сжатые губы (непривычный вид), потом вперил непередаваемый взгляд в небеса, куда только что вознесся дракон с Феллой на борту.

— Ого. Откуда это у Бестии такие замашки насчет секретности, — пробормотала Мелита. — Постой-постой… ты должен это огласить перед всеми, а почему не она сама, или не Мечтатель, или даже не Фрикс… Или вечером Бестии с Мечтателем здесь еще не будет? То есть, они собираются не просто Дару и Кристо за Кордон провожать?

— М-м-м-м? — в глазах у Хета жило отчаяние сплетника, который только сейчас понял, что упускает нечто важное. — Исто и ара — за орон?

Талант, оценила Мелита. Это ж какое нужно иметь желание болтать языком, чтобы преодолеть чары Бестии?

— Долгая история, — отмахнулась она. — И тоже секрет. И вообще, если я правильно понимаю, мы скоро тут пожалеем, что всем артефакторием не с ними.

Она и Хет вперились в свиток в руке ябедника с одинаковой подозрительности. Караул немного подумал и составил им в подозрительности компанию.

* * *

Пусть к ближайшей двери Кордона (одной из тех, что выводили в Вашингтон, ибо вероятнее всего было найти Ковальски в Штатах) был проделан гладко. Кристо перебирал в памяти вещи, которые не успел собрать, Дара рассматривала локон Лорелеи — Кристо отдал его ей уже в полете, посчитал, что у нее прав больше. Драксист пожирал глазами Бестию и Мечтателя, из-за этого чуть не вывихнул шею, но молчал и был вполне терпим. Уже перед снижением Бестия наконец разомкнула губы.

— Надеюсь, ты озаботилась зацепкой для своего проводника? Если нет — вот…

Дара целых пять секунд смотрела на пуговицу на ладони завуча перед тем, как удариться в тихую смеховую истерику. Кристо пуговицу забрал и даже выдавил из себя что-то вроде «Э, да, большое спасибо», но Бестия все же замкнулась в мрачном молчании до конца пути.

И к двери с ними почему-то не пошла.

У сферы Кордона царил легкий дух паранойи. Вязали двух молодых контрабандистов, которые пытались пройти в дверь по туристическим визам Семицветника. Один орал что-то насчет произвола. Старший из кордонщиков, добродушного вида малый пришлепнул контрабандиста ладонью по спине и пробасил:

— Это ты малость перепутал. Такое можно орать за дверью, а ты пока что здесь. Ну-ка, не прыгай, мне бумагу нужно составить, — бумага писалась прямо на спине арестанта. — Полежишь пару часиков — а потом заберут и доставят куда надо…

— Шеф, — окликнул его младший, — тут из Одонара, вроде.

— А-а, особые протоколы. Ну, полежишь и… еще сколько-то, — кордонщик легко подхватил контрабандиста и передал его на руки коллеги. — Положи куда-нибудь, пусть поваляется, а пока тут разберемся. Одонар, значит?

В истинном обличии он не видел никого из троих. Мечтатель сразу предупредил Кристо и Дару не заморачиваться на чары изменения внешности и занялся этим сам. Так, минуты три поперебирал пальцами струны в воздухе, коснулся перстня Кристо, потом обруча Дары. Потом неторопливо поправил застёжку плаща.

Сначала, правда, Дара стала Крэем, а Кристо — пухлой Найорой, из практикантов. Но потом Мечтатель оценил выражения их лиц, пробормотал извинения и поменял обличия местами. Сам пошёл в образе Убнака — как-то непривычно было видеть директора кряжистым и с седыми усами.

Мастер, подумал Кристо. Теперь-то ясно, как он сколько веков всех за носы водил в артефактории. Над своими-то обличиями, небось, не по три минуты старался.

— А что ж вы втроем? — поинтересовался кордонщик, проверяя бумаги — разрешение на выход.

— Практиканты, — ответил Мечтатель. — Их за ручку до двери не доведешь — заблудятся.

Голос у него тоже сделался другим — низким и сиплым. Да и ещё он начал говорить иначе — короткими, военными фразочками. Кордонщик хмыкнул.

— Вы учитель, стало быть?

— Оперативник. Старший коллега.

— А чего сами не идете на рейд?

— Дела в артефактории.

Кордонщик пристально и, вроде бы, с применением магии, рассмотрел его лицо, на Дару и Кристо даже не взглянув.

— Угусь, вон оно как. Ну что ж, бумаги в порядке… артефакты с собой проносите?

— Без этого никак, — отозвалась Дара в той же манере. — Работа такая.

На нее взглянули уничижительно, фыркнули — мол, умничаешь тут, малявка! Потом кордонщик приказал:

— Выгружайте, проверим уровень. И вас самих заодно.

Кристо и Дара сделали предельно честные лица. Ну да, ну да. Проверять уровень артефактов при помощи артефактов! Да еще когда рядом стоит Ястанир. Всё равно что с попытками прощупать их на ложные личины с помощью магии. Силёнок-то не хватит…

Проверял кордонщик долго. Возился с какими-то артефактами, сверялся с таблицами, чесал в затылке, крякал, лез в инструкции, потом опять чесал в затылке — и всё шепотом ругал «дрянные штуки» и «артемагов безруких, понапридумывают тоже». Фыркал под нос: «Опять барахлит, нечт подколодный!»

— Да, вроде как, в порядке, — протянул наконец, возвращая Даре портал. — Правила знаете? Не колдовать при жителях внешнемирья — это и артефактов касается — не болтать о Целестии направо-налево…

— И не приволакивать оттуда ничего живого, — подтвердил Кристо то самое правило, которое они собирались решительным образом нарушить.

— Не приволакивать оттуда ничего, — уточнил кордонщик, смерив его суровым взглядом. — Кроме того…

— …что мы притащим по нашей специальности…

Дара тут же ему отдавила ногу. Ох, жухляк, да они ж новичков играют, а что поделаешь, если эти самые правила знаешь от зубов, потому что проходил через Кордон уж точно не один раз? Но кордонщика это, кажется, не взволновало, он хмыкнул и подтвердил:

— Ну да, так и есть. Эй, Тайвар! Проводи к сорок шестой.

Мечтатель кивнул им на прощание коротко и сурово, как должен был по роли, но Кристо не мог бы его за это винить: у него самого было очень странное чувство. Сравнимое с тем, которое он испытал, когда в первый раз шел к кордонской двери вместе с Дарой. Только тогда он рвался вперед и раздувался от гордости, а теперь ему до ужаса хотелось обратно в Одонар. Он даже почти не слышал бормотания Дары:

— Не понимаю, почему летела она? Ведь не для моральной же поддержки? Они что, куда-то собираются?

Он только чувствовал, что должен, обязан, хочет — остаться здесь и вернуться в артефакторий.

Но задержаться перед открытой дверью Кристо не посмел: ощупал Рукоять под курткой, шагнул — и Кордон отделил их с Дарой от Целестии.

— Ушли, — доложился наблюдавший за этим старший кордонщик. Понизил голос и добавил устало: — А мы вас, Ястанир, уже месяца два как ждем. Все думали, в какую дверь вы их отправите на его поиски. Хорошо хоть, на нашу сферу попали — оно, как будто, и все наши предупреждены, а только кто там знает, какая погань между своими затешется, а то и от Семицветника припрётся…

Мечтатель чуть повернул голову в его сторону, и кордонщик махнул широкой ручищей.

— Да дрянные штуки эти… артефакты-то… они не на маскирующие чары. Из Семицветника прислали месяца три назад. Хитро выделанные — уровень магии засекать, стало быть. Ну, вы ещё из кабины дракси не вылезли, как мой перегорел… это уж я для вида пыхтел, чтобы товарищи видели — проверяю. Но они ведь за ним? За Февралем?

— За ним, — отозвался Мечтатель тихо.

— Фух, — сказал кордонщик и затопал к контрабандисту, который начал вопить о том, что у него руки в кандалах затекли.

Мечтатель, ни слова не говоря больше, вернулся к дракону, в кабине которого ждала Бестия. Драксист окончательно свихнул себе шею, и теперь был похож на спятившую сову. Хотя всё равно из-за искажающих артефактов он не смог бы видеть чудес вроде изменения облика.

— В чем дело? — спросила Фелла, кивком показывая драксисту, что можно поднимать зверя. Одновременно она мановением ладони установила вокруг них с Экстером заглушающую стену из телесной магии. — Он что-то заподозрил?

— Если бы, — пробормотал Экстер. Он ошеломленно тер лоб. — Послушай, Фелла, ты говорила что-то о волнениях в Алом Ведомстве и Ведомтсве Воздуха. Что-то, связанное с Максом. Ты ведь посылала туда артемагов, чтобы унять беспорядки?

Бестия мимоходом пожала плечами.

— Два звена, я особенно не присматривалась к их отчетам. Подготовка к Боевитому Дню, Гиацинт исчез… насколько могу припомнить, там все в порядке. Начальство было встревожено, но так и не объяснило — чем, а вот вояки были вменяемы, обрадовались гостям из Одонара, вопросами их засыпали… звенья не заметили особенных волнений, тем более не заметили, при чем тут может быть Ковальски. Семицветник рехнулся на почве ненависти к Февралю, вот и всё.

— Правда? — спросил Экстер, задумчиво глядя на быстро исчезавший пункт Кордона. — Как знать, может, у них и есть для этого причины.

Взгляд Бестии вопрошал лучше любых слов, но Мечтатель только слегка свел брови и качнул головой, так что Фелла обратилась к новой теме:

— И ты не думаешь, что наше путешествие может иметь… последствия?

— Строго говоря, оно и должно иметь последствия, правда, Фелла? Чем больше, тем лучше.

Мечтатель со своей манерой задумываться не в тему бывал все же достаточно невыносим.

— Я не о том. Последствия… для Одонара. Из-за нашего отсутствия.

Она помолчала и добавила:

— Я знаю о защите, которую ты замкнул на себя. Но подумай о другом: с Жилем мы встретимся через два часа. Потом поиски… общий сбор… мы ведь даже не можем сказать, сколько нас не будет. Я не опасаюсь нападения на артефакторий извне, но вот что будет твориться в нем самом…

— Что? — Мечтатель вздрогнул, будто его разбудили. — А, нет, Фелла, я не думаю… ну, в конечном счете, мы же его оставили в достаточно надежных руках, ведь правда?

Лицо Бестии в ответ выразило сильнейшее сомнение.

* * *

Наверное, за пару последних веков это был единственный случай, когда в одном месте собрался весь артефакторий. Кроме тех, кто торчал в рейдах или валялся в целебне.

Трапезная гостеприимно приняла в себя всех: теориков и оперативников, экспериментаторов и снабженцев, преподавателей и практикантов. Галдеж стоял невообразимый, каждый занимался своим делом, а Рог Изобилия на это крайне обижался и потому норовил попасть в кого-нибудь яблоком или блином в горячем масле. Пара практеров со слабой реакцией уже обзавелись отменными шишками.

Хет за день похудел и осунулся: невозможность говорить его убивала. Он в нетерпении подпрыгивал на одном месте и бросал взгляды на часы на стене: до шестой фазы оставалось немного. Скриптор, Мелита и Нольдиус стояли неподалеку, они помогали загонять народ в трапезную и совершенно умотались, особенно Нольдиус, с которого облезла вся пудра, а волосы у отличника вообще начали печально походить на прическу Фрикса.

— Если это не окупится, я сделаю Бестии какую-нибудь гадость, — мечтательно высказалась Мелита. — Ну, даже не знаю… обмажу ей серп ирисовым вареньем, хотя нет, она меня убьет, серп она слишком ценит…

«Обмажь Мечтателя», — хихикнул Скриптор, на которого тут же с очень большим интересом покосилась половина зала.

— Скриптор, миленький, ты бы буквы поменьше, что ли, делал…мысль хорошая, но трудновыполнимая. Во-первых, неизвестно, что она больше ценит, во-вторых — серп — это артефакт, а Экстер — Витязь Альтау. Так что ирисовое варенье ему как-то не к лицу. Ничего, можно посоветоваться с Дарой, у нее большая практика гадостей Бестии…

Мелита убивала болтовней волнение. Часы показали радугу в шестой фазе, и недоубитое волнение гордо подняло голову в девушке:

— Хетик, ну, как?

— Ох! — вырвалось у Хета. — Говорить могу! Ребята, ну, спасибо, я у вас прям в долгу, что вы сюда столько народа поната…

— Хетик, а как свиток?

Печать действительно спала сама собой. Хет окинул скептическим взглядом зал, который не горел желанием узнавать распоряжения Бестии, потом направил магию в голосовые связки, покашлял и начал:

— Распоряжение директора Одонара, вступает в силу с полудня нынешнего дня. В связи с тем, что требуется… э…

Буквы на свитке мигнули и беззастенчиво поменялись местами. Хет послушно прочел:

— «Хет! Поскольку ясно, что из официального распоряжения никто не поймет ни полнечта — смысл можешь донести следующими словами…», — по стилю безошибочно определялось авторство Бестии. — «Директору и мне нужно отлучиться на неопределенный срок. Вокруг Одонара выставлена мощная защита: с враждебными намерениями в артефакторий не попасть, так что за безопасность не опасайтесь. Исполняющим обязанности директора и главы звеньев назначается…»

Хет всмотрелся. Поморгал. И уронил в мертвой тишине самым офигевшим тоном, какой можно было вообразить в артефактории:

— Фрикс?

Мертвая тишина сохранялась еще семнадцать секунд.

— Холдонов копчик, — произнес в ней новоявленный глава артефактория, — за что?!

А потом уже все отреагировали как могли.

Большинство просто недоумевало. Теорики пришли в бурную радость и принялись отплясывать, храбро отдавливая ноги соседям. Экспериментаторы значительно перемигнулись, как бы говоря: «Уж теперь-то развернемся!» Ренейла бросила свой ученый тон и взорвалась проникновенным воплем: «А-а-а-а-а!! Мы все умрем!!!»

Рог Изобилия — и тот не сдержался, во всех смыслах. Из него хлынул целый поток холодного горохового пюре, слегка потушивший эмоции. Трапезная почти мгновенно стала ровного серо-зеленого оттенка. После чего послышались три характерные фразы.

Первая — от Крэя, как ни странно:

— Н-да. Даже Рог сблеванул, а что с нами-то станет?!

Вторая — от гороховой с головы до пят, но уже опять оптимистичной Мелиты:

— Ну… вообще-то, всё очень даже окупилось.

И третья — от Геллы, которая соизволила прервать сладкую дрему. Просто потому, что спать в гороховом пюре неудобно.

Нереида оглядела изрыгающий пюре Рог, потом равномерно-зеленых обитателей артефактория и изрекла с видом философа:

— Хорошенькое начало. До чего ж вовремя они решили отбыть в романтический вояж!

Глава 9. "В Лунном холодце"

Названия в Целестии всегда были романтичными и чуточку необычными. Мясная лавка запросто могла именоваться «Грезы малиновки», а пивная где-нибудь на задворках Шанжана — носить громкое название «Звуки лиры». Хотя внутри вот уже пятьсот лет самым приличным звуком был чпок открываемой бутылки.

Если же дело касалось харчевни, постоялого двора или подобного заведения, то уж тут фантазия хозяев выдавала такие оригинальные комбинации, что выяснить, откуда они брались, было просто невозможно. Названия вроде «Блоха и маргаритка», «Оранжевый вулкашка» и «Холдон в холодильнике» (последнее точно было навеяно контрабандистами) встречались чуть ли не на каждом шагу.

Таверна называлась «Лунный холодец», и это было воспринято как должное.

— Надеюсь, Жиль не пошутил, и нам действительно сюда, — вполголоса произнесла Бестия, когда дракси взмыло в ночное небо. — Но я бы тебе не советовала…

Она остерегала Мечтателя уже который раз, просто предыдущие наставления ему пришлось выслушать в полете.

Экстер потирал озябшие руки.

— Кто знает, Фелла. После разговора с Рубиниатом стало ясно, что от Семицветника можно в лучшем случае ждать нейтралитета — значит, мы не можем рассчитывать на Алое или Голубое ведомство. И Южный Край слишком сильно подотчётен Магистрам. Если уж начинать, то отсюда.

— Это я понимаю, но для чего беседовать с ним?

— Разве ты сама не обмолвилась о том, что у него слава неназванного господина Северного края? Так или иначе, но с ним связаны и магнаты, и горняки… да, и я хочу заручиться помощью оставшихся участников Альтау. К тому же, если у него собственная сеть… как это назвать?

— Наемников, Экстер. Наемников! Послушай, две тысячи лет назад у него уже не было ни капли совести, а ты хочешь…

— Может быть, я даже не буду взывать к его совести, Фелла.

Утоптанная дорожка начала потихоньку подниматься. Вывеска «Лунный холодец» гордо закачалась над головами.

— Прекрасное решение — начать поход беседой с главарем наймитов Целестии.

— Я решил, что самое неприятное нужно оставлять напоследок, — с бесхитростным вздохом отозвался Экстер. — Начнем с легкого.

Бестия ничего не ответила, толкая тяжелую дверь.

В нос ударил запах дыма, жира и выпивки, а кожу закололо мелкими разрядами магии: защита на развалюхе-харчевне лежала более чем серьезная. Но не для участника Альтау.

Изнутри «Лунный холодец» выглядел… примерно как должно выглядеть питейное заведение в глуши. Грязные стены, пропитанные запахом дыма, жира и выпивки; масса бутылок на столах; вперемешку с бутылками — боевые серпы, мощные луки, кинжалы и украшения. Во всей комнате можно было насчитать человек пятнадцать, из них двое валялись под лавками, один пытался сообразить, на каком свете находится и один со вкусом блевал в углу в подставленный кувшин.

— Отдыхаем, мальчики? — сумрачно спросила Фелла, делая шаг вперед.

Компания, облюбовавшая самый длинный стол, примолкла и уставилась на нее. За главного был высокий, крепкий маг с загорелым, иссеченным шрамами лицом, к которому основательно пристали многие пороки. Присмотревшись, на этой физиономии можно было обнаружить склонность к насилию, азарт, страсть к деньгам, сквернословию, ирисовке — и с десяток иже с ним. Но сейчас Зух Коготь, некоронованный король Северного края, был лишь слегка под хмельком. Развлекался он иначе. Например, он обожал окружать себя мелкой швалью и наблюдать, как она напивается и режет друг другу глотки из-за пары радужников. А потом философствовать над трупами.

Только одному магу хватило идиотизма вскочить из-за стола и потянуться за кинжалом при виде Бестии, но Зух с хриплым смешком потянул его назад.

— Сядь, Задира. Это дорогая гостья. Не видал тебя три века, Фелла! Садись и выпей.

Бестия брезгливо осмотрела табурет, который Зух подпихнул к ней ногой.

— Позже. Мне говорить при всех или можно побеседовать с тобой одним?

— Сперва при всех, а потом и с одним сойдет, — Зух похабно подмигнул своим дружкам. Двое догадливых (явно заместители или партнёны по делам) понятливо побледнели сразу же, как поняли, с кем идёт разговор. — Соскучилась по старым временам, Бестия? Я говорил тебе как-то, что ты вернешься. Таких мужиков, как я, уже не делают, а тебя вечно тянет на опасных… что-что?

— Мы к тебе по делу, Зух, — с силой сказала Фелла, ее голос разнесся по всему помещению. Звуки рвоты, усиленные кувшином, прекратились. Кто-то из тех, кто валялся под лавкой, заинтересовался и попытался подползти ближе. Молодой Задира опять взвился на ноги:

— Да как она так…

— Да сядь ты, — Коготь пнул его в голень. — «Мы». Значит, «мы», а кто же этот второй? Ах, да, вот кто-то тощенький на заднем плане. Цып-цып, парень, я тебе ничего не сделаю, давай на свет… выпьешь?

Голубые глаза Мечтателя печально скользнули по батарее бутылок ирисовки, которые были выставлены на столах.

— Нет, спасибо.

— Ну, и пожалуйста, — хмыкнул Зух, оглядывая его. — Фелла-Фелла, а у тебя вкус-то пропадает! Что это там, паричок? Теперь ты западаешь на смазливеньких и молоденьких? Парень, а, парень, у тебя хоть имя есть?

— И не одно, — заверил директор. — Но вам лучше знать меня как Экстера Мечтателя.

— Директор Одонара, — когда надо, у Когтя была нужная информация обо всем, что происходило в Целестии. — Я-то, помнится, всё Жилю не верил, что ты сейчас там, Фелла, так я верить не хотел. Что тебе делать среди сопляков-артемагов? Этого подцепила, — он мотнул головой в сторону Экстера. — Это не тот, которого Магистры собирались выдать за вернувшегося Витязя? Хах, надеюсь, ты-то не купилась на эти байки, от которых несёт Семицветником. Или ты с ним как раз из-за этого? Ну, может, на пару ночек он тебе и ничего — поиграться, так ведь его ж защищать нужно! Ну, грелочку там, чтобы не простудился, а то покашляет и помрет, вон он бледненький какой…

Экстер действительно был излишне бледненьким, Фелла заметила это с невольной тревогой.

— Зух. Ты собираешься выслушать или…

— Позже, — отмахнулся Коготь, с любопытством рассматривая Мечтателя. — Я бы лучше потолковал с твоим новеньким, у нас с ним найдется пара общих тем. А, новичок? — он подмигнул. — Да не жмись ты так, руки-ноги я тебе не повыдергаю, личико твое красивое тоже останется. Как она тебе, ничего, а? И ведь формы под кольчугой как-то не теряет…

Мечтатель не спеша придвинул к себе грязную табуретку.

— Фелла, — тихо сказал он. — Разговор будет короче, если ты… словом, подождешь несколько минут на улице.

— Может, не надо? — прошептала Бестия, наклоняясь к нему. — Конечно, они понимают только силу, но… давай я, а? Еще не выдержат, вон тот, в углу, — вообще человек…

— Да ты совсем раскисла, я погляжу, — неодобрительно и громко встрял Зух. — В прежние времена если б я тебя попросил не встревать и отвалить… Эй, красавчик, как ты это с ней сделал? Какими позами уговаривал, а?

Мечтатель легко и ободряюще коснулся ее руки, как бы говоря, что не позволит себе лишнего. Фелла молча вышла. Последним, что до нее донеслось, было:

— Не очень-то ты ей нужен, если она тебя просто так оставила! Да ладно, куренок, не дрейфь, она никого не любит. Только этого своего Витязя, которого всё искала. Или вы с Магистрами ей проконопатили мозги так, что уже и не ищет? Да какая разница, лишь бы в койке была хороша, верно я говорю?

Бестия задавила в себе желание вернуться обратно. Нужно было вообще зайти первой и как следует накостылять Зуху еще до начала разговора, тогда и беседа пошла бы лучше. Впрочем, он бы все равно не поверил никаким словам о том, что Ястанир жив.

К Витязю Зух относился без всякого трепета. Он даже не видел его во время битвы, потому что стоял в последних рядах, видел только сияние. И если Фелла вспоминала день Альтау с неизменным трепетом, то Зух — с откровенным удовольствием. Пожалуй, он чуть ли не единственный, кто использовал немалые полученные силы для того, чтобы получать все наслаждения от жизни. Рассуждал он при этом просто: «Я был зеленым мальцом в тот день, дрался изо всех сил, но из идиотских побуждений. В награду мне дали кучу магии, мое дело, как ее тратить».

Альтау был его кормушкой, и со временем к Целестии Коготь тоже начал относиться, как к своей кормушке. Он брал, что хотел, столетиями жил в роскоши, участвовал в состязаниях, дуэлях и любовных историях, не брезговал делами с нежитью и разбойными братствами и под конец осел в Северном Краю, подмял под себя наёмников во всей Целестии, завёл сеть курьеров и связи с магнатами и шепталами… И зажил так, как хотел — то развлекаясь по грязным трактирам, то утопая в роскоши, то устраивая безумные гулянки, то пропадая на целые годы. Соперничества или заговора он не боялся, бунты подавлял железной рукой и мощной магией, из магов признавал только равных по силе или тех, кто был заведомо могущественнее. Потому осмотрительно не нарывался на конфликты с Семицветником, поговаривая философски, что силы Альтау — это силы Альтау, а драконы — это драконы. Больше всего Зуху по вкусу были яркие впечатления типа битв и авантюр, а со временем к этому добавилась тяга к воспоминаниям. Бестия не сомневалась: она — из ярких воспоминаний Когтя.

— Конечно, он себе ничего не позволит, — нервно бормотала она, расхаживая под окнами трактира, — но если только Зух помянет ту ночь семьсот пятьдесят лет назад…

Через окна трактира пролилось сияние, как будто внутри вдруг наступил солнечный день. Бестия с усталым вздохом потерла лоб.

— Надеюсь, он не добрался до подробностей.

Иначе ещё вопрос — останется ли в таверне хоть кто-то живой.

Бестия не спеша вернулась внутрь — дверь была не заперта. Мечтатель работал аккуратно и основательно: от бутылок осталась глиняная пыль напополам с ирисовым ароматом; половина забулдыг была разложена по лавкам, а вторая половина, которой не нашлось места, по столам, ровными жгутиками. Кинжалы и прочее оружие, которым пытались воспользоваться в первые секунды, были сложены на отдельном столе, ровной сверкающей горкой.

Совершенно трезвый Зух Коготь сидел за своим столом в одиночестве и мертвой рукой сжимал недопитый стакан. На Бестию он поднял глаза.

— Значит, ты его все-таки нашла. Это ведь Ястанир?

— Так его звали раньше, — отозвалась Фелла холодно.

Мечтатель стоял у окна, вглядываясь в прохладную ночь. Его одухотворенное лицо заслуживало кисти величайших художников.

Коготь поставил стакан на стол и задумчиво запустил пальцы в длинную, рыжую, с обильной проседью шевелюру.

— Ну, вот, — сказал он. — Витязь, надо же. А зачем он бутылки перебил?

Бестия помахала ладонью у него перед лицом. Нет, кажется, шок был вполне допустимый. Информацию Зух, по крайней мере, может переваривать.

— Ты, наверное, понимаешь, что мы здесь не ради битья посуды.

— Уж хотелось бы верить, — Зух мертвой рукой поднял стакан ко рту и осушил его. — Значит, не врут шепталы, была вторая заварушка на Альтау? А я-то думал, слухи… Магистерские выдумки… считал ещё, что я так надрался, что радуга стала серой. И что, Холдон правда встал, ходил, бился?

— До тех пор, пока его вторично не уложили в землю, — Бестия бросила косой взгляд на Мечтателя.

— Надежно-то хоть уложили? — усомнился Зух.

— Холдон — не самое худшее, что может случиться с Целестией, — отозвался Экстер от окна. — Мы чересчур привыкли все мерить меркой Альтау, и теперь, видимо, нам придется за это платить.

По лицу Когтя ясно можно было прочитать: «Надо же! Мерка Альтау о себе такого нелестного мнения». Но вслух не брякнул ничего и только показал, что слушает внимательно.

— Опасаюсь, что в Целестии подняло голову зло, превосходящее Холдона.

— Да ну? — не вытерпел Коготь. — И каким же это ветром к нам его занесло?

— Я не говорил «появилось», я сказал «подняло голову», — кротко поправил Мечтатель. — Боюсь, его корни куда древнее, чем мы можем себе представить и, боюсь, именно этой силой был когда-то порожден сам Холдон. Это часть древней Целестии, древней настолько, что о ней почти не сохранилось вестей. Целестии времён ухода Первой Сотни — той были, которая живет только в мрачных легендах и древних песнях — и их опасаются петь, чтобы не испугать даже стариков…

Зух Коготь обратил страдающий взор на Бестию.

— Он всегда так?

— Когда не рубит головы.

— Эге, — Зух попытался отыскать хотя бы условно целую бутылку и обнаружил, что в комнате таких не осталось. — Ну, как любят говорить мои пропойцы — напугали до отрыжки. Древнючее что-то, говорите, лезет, и злое. Так какого ж нечта Витязь делает в Северном Краю, в таверне, когда давно пора бы бежать к Семицветнику? Глядишь, показал бы Магистрам свои штучки — авось, и прониклись бы. Дремлющего бы разбудили — и пошла б потеха!

— А Семицветник, конечно, с радостью поделится властью, — резюмировала Бестия. — И даже если бы согласился поделиться — как минимум один из Магистров… не на нашей стороне.

— Эва, куда прыгнуло, — изрек Коготь. Он начинал получать удовольствие от беседы и тихонько покачивался на стуле туда-сюда. — Вот, значит, в чем дело. Вы, стало быть, думаете, что эта зараза уже и до Семицветника добралась. Что они не просто болваны зажравшиеся, а холдоновскую хворь прихватили… А который Магистр? А? Не знаете? Вот уж еще веселее: а вдруг их несколько или все. Ага, говорил Жиль насчёт той истории с Сердоликовым Блоком и с Обсидиановыми Копями. Что Магистры, мол, вовсю намекают: Витязя рук дело… Так, стало быть, и войска могут против вас развернуться… — он причмокнул от удовольствия, потирая шрам над бровью.

— Магистры опасны и в силу своей тупости: они, знаешь ли, не любят торопиться, особенно Нэриум Гхал. Дремлющий слишком привык спать, а если просыпаются, то невовремя. И ты вообще видел тех, кого они насадили на все мало-мальские посты? У них в мозгах, помимо преданности Семицветнику и кормушке, не водится ни единой загогулины. Так что, скажем, в нужный момент… войска просто могут опоздать.

— Так вы свою армию вербуете, что ли? Под знамена Витязя?

— Под знамена Одонара, — Экстер впервые отвернулся от окна. — Потому что именно по Одонару придется основной удар. Как и в тот раз. Но теперь у него может не хватить защитников.

— И вы, стало быть, меня приглашаете, — Зух хмыкнул и откинулся на стуле особенно далеко. — Вежливо так переговоры начали…

— А ты понимаешь иначе? — поинтересовалась Бестия.

— А я все понимаю, особливо ежели со мной вежливо и ласково, — Зух оскалился, хотел было подмигнуть ей, потом перевел взгляд на Экстера и раздумал. — А после вашего приглашения мне больше хочется в войска Холдона записаться — вдруг что приобрету?

Бестия потерла кулаки, но большего, чем наглая ухмылка, не дождалась. Мечтатель устало пожал плечами.

— И это было бы понятно — будь это новый Холдон и его войска. Три тысячи лет назад то была битва старой и новой Целестии, и лозунги Холдона… да, те, которыми он вербовал простаков… Эти лозунги притягивали.

— Ага, «бессмертия нет»…

— Но нынче будет битва жизни против смерти, мертвой Целестии против живой — и если кто-то захочет оказаться на стороне тлена… это по меньшей мере удивительно.

Зух поставил давно пустой стакан. Он смотрел Ястаниру в глаза так, будто пытался поймать его на лжи, или хоть на фанатизме — но в этих глазах всегда плескалась только печаль. Теперь Фелла знала, что ее порождало то самое соприкосновение со смертью, о котором шла речь.

Коготь, кажется, тоже что-то такое уловил. Он закряхтел и неловко потер ладони.

— Сядь, Ястанир. Как хозяин прошу. Ты мне скажи — ты пришел за долгом? Взыскать? То, что я получил тогда, на поле Сечи?

Бестия едва слышно фыркнула в сторону — таков уж Зух Коготь, все у него в цифрах и долговых обязательствах. Экстеру бы ответить сейчас — «Так точно, с процентами!» — и Коготь совершенно сдуется.

Но Мечтатель устроился на грязном табурете напротив и отозвался:

— Тогда ты получил заслуженное от павших. Накладывало ли это на тебя обязательства — судить тебе и, может быть, им, но уж никак не мне. Я пришел, чтобы предложить тебе союз, как живой человек, как человек Целестии, потому что в стороне остаться — не знаю, выйдет хоть у кого-нибудь, а если ты вдруг решишь уйти к тем…

— Опять недомолвки, — подытожил Зух. — Да пойми ж ты, я тридцать веков блюл свою выгоду, а ты говоришь: валяй к нам, сложи голову, а если останешься как есть — будет еще хуже. Так я понял? А с кем сражение-то? Что за древняя быль Целестии? Назови, кто будет на той стороне! Нежить, что ль?

Мечтатель сцепил тонкие пальцы. Выпивохи, которых он разложил по столам и лавкам, начали слабо пошевеливаться и недоумевать заплетающимися языками. Больше всего интересовались, «что это было».

— Я назову тебе одну из частей войска противника, — медленно выговорил Мечтатель. — На той стороне будут смертоносцы.

Зух поверил. Кадык его нервно загулял по горлу, как будто Коготь проглотил взбесившееся яблоко. Он даже не попытался найти в глазах Экстера опровержения.

— С этими я бы точно не хотел оказаться в одних рядах. И в случае их победы мне вряд ли что обломится, — Зух выдавил это из себя натужно. — А-а, Задира, очухался? Сбегай, ирисовки принеси. Есть что обмыть, хвала Радуге… Так что ж тебе нужно, Ястанир? Мне брать серп, собирать ребят и топать защищать твой артефакторий?

— Как пожелаешь, — тихо отозвался Мечтатель. — Я не за этим сюда. Но мне нужно поговорить с народом в здешней местности. С шепталами, с магами и с людьми.

— А высшую нежить ты, стало быть, не включаешь?

— Не думал об этом… однако, боюсь, глупо разговаривать с теми, кто уже по названию своему не относится к жизни.

— А точно, — Коготь густо хихикнул. — Значит, и нежить против вас. Ну что ж, ты хочешь общего сбора тех, с кем я делишки имею? Кто у местного народца в авторитете, а? Устрою я тебе сбор, так, чтобы молва о Витязе прошла по этой стороне Целестии. Ха! Вот буча-то будет — мама не горюй!

В комнату протиснулся Задира, прижимающий к груди столько бутылок, что это попросту казалось за гранью человеческих возможностей. Одну бутылку он сжимал за горлышко зубами.

— Спец, — тепло заметил Зух Коготь и загреб себе побольше бутылок. — Ну, теперь-то, Витязь, выпьем, или снова мне посуду перебьешь?

Экстер поднялся и отвесил легкий прощальный поклон.

— Благодарю, но мне, пожалуй, не следует. К тому же мы с дороги, а завтра опять в путь…

— Изучать древние были, значит, — Коготь удивительно точно определил цель их путешествия. — Ну, и ладно. Милости просим переночевать у нас, гости дорогие, я распоряжусь, чтобы вам комнаты получше приготовили, без пауков и нежитью незагаженные…

И вот тут-то Фелла Бестия с лихвой вернула Когтю все его издевательские ухмылочки этого вечера. Она расплылась в улыбке, полной такого коварства, что кто-то недоочнувшийся на лавке опять уполз в обморок.

— Распорядись, — и уточнила преспокойно: — Одну комнату.

Мечтатель заалел, как маков цвет. Зух Коготь, глядя на него, поцокал языком с искренней завистью.

* * *

Вовне происходила суета и свалка. Кто-то топтался, шипел, раздавались неразборчивые крики и заковыристые ругательные комбинации… Обычно подобные звуки раздавались под окнами, когда Фрикс выводил практеров второго года потренироваться на свежем воздухе. Бестия попыталась сунуть голову под подушку и пробормотала:

— Ну уж нет, раз в два века обойдитесь без меня, — и почти тут же поняла, что она вне Одонара.

И что она проспала, вот что совершенно удивительно.

Врывавшиеся в окно таверны солнечные лучи были яркими, спелыми и принадлежащими по времени второй, а то и третьей фазе радуги. Один из лучей нахально прыгал по носу спящего рядом Экстера, два других золотили седые волосы. Нехороший намек. Бестия нахмурилась и потянулась было пристроить голову Мечтателя на свое плечо, но тут особенно настырный луч попал директору прямо в глаз, и Экстер пробудился.

Какое-то время он рассматривал скачущие по стенам блики, а потом недоверчиво осведомился:

— Первая фаза?

— Куда там, — со смешком ответила Бестия и потянулась к его губам. — Мы безбожно проспали. Забавно, кажется, это был первый раз, когда меня оставила бессонница… за последние лет пятьсот.

— Я надеюсь, твои сны были светлыми, — ухитрился выговорить Экстер между поцелуями.

— Видела детство, — Фелла посерьезнела и устроилась на его плече. — Вот странно, я думала, что уже никогда не вспомню того, что было до Альтау… знаешь, многие участники мне говорили: всё, что случалось до Сечи для них словно в тумане…

— И даже лица близких и друзей — всё словно стерто и погребено, и какими были мы сами — уже не помнится…

— Да. Да. А вот сегодня я вспомнила себя семнадцатилетнюю, перед тем, как сбежала на войну. Мать меня, помню, все обряжала в платья, и непременно светло-голубые или сиреневые. Единственная дочка знатных родителей… меня обучали и музыке, и составлению букетов, и цветистой магии, и готовили к тому, что я стану женой какого-нибудь вельможи и нарожаю ему кучу ребятни. А женихи — кстати, их куча была — влюблялись в мои косы.

Мечтатель приподнялся на локте в молчаливом изумлении.

— Не можешь себе представить? — Бестия невесело засмеялась. — Да вот, у меня были светлые косы по пояс, и мать в них постоянно заплетала ленты. Помню, вся эта мишура жутко мешала мне, когда я убегала в лес пострелять или попрактиковаться в боевой магии… Отец меня тайком учил, да… А косы я себе отрезала перед тем, как уйти воевать — мне это казалось жутко романтичным. Когда я вернулась с Альтау, уже как пятый паж, даже мать, посмотрев мне в глаза, не пыталась уговаривать опять отрастить волосы. Хотя, наверное, ей сложно было говорить в обмороке…

Бестия призадумалась над этим фактом своей биографии и над последовавшей маминой истерикой (истерика была после Альтау, так что Фелла ее помнила и через три тысячи лет). Мечтатель смотрел на нее пристально и серьезно, опершись на локоть.

— Это ничего не значит, — тихо сказал он. — Может быть, только то, что «Песенка о девушке лихолетья» была написана о тебе. Помнишь?

Не посмеет и смерть на тебя посягнуть —

Ты шагаешь и твердо, и ясно…

Ты обрезала косы, идя на войну —

Но осталась прекрасной.

Уголок губ Феллы невольно пополз вверх в глупой улыбке, которую она попыталась задавить ворчанием:

— Во имя Светлоликих, эти вирши пели полторы тысячи лет назад! Ты что, помнишь все, что наши поэты напридумывали со времён Альтау?

Мечтатель пожал плечами, продолжая читать:

Лихолетье промчалось, и годы — не срок,

Но одно мне по-прежнему дивно:

Ты прошла сотни тысяч дорог и тревог —

Но осталась наивной.

— Хочется верить, что уж это-то не про меня, — капризно заметила Бестия. — За три тысячи лет я избавилась от большей части наивности… хотя я знаю одного иномирца, который с этим не согласен. Твоя память сохранила еще что-нибудь?

Одного лишь об этом нелегком пути

У небес попросить я посмею:

Чтобы ты и сквозь счастье успела пройти —

Оставаясь моею.

По мнению Бестии, на это нужно было отвечать не словами, а действиями.

— Фелла, так мы не поднимемся до полудня, — напомнил Мечтатель через полчаса. — И наш хозяин будет беспокоиться.

Фелла только хмыкнула, затыкая его очередным поцелуем. У нее были подозрения, что Зух Коготь очень даже хорошо понимает причины столь долгого отдыха своих гостей.

Крики со двора стали громче, свалки как будто прибавилось, и Бестия неохотно приподнялась.

— Я сейчас, — пробормотала она, — только взгляну, что там за драка средь бела дня… О-о, Холдон!!!

Вопль Феллы был столь эмоционален, будто под окном таверны действительно околачивался Холдон, да еще в таком же неглиже, в каком была сама Бестия. Мечтатель подпрыгнул на постели, как будто рядом с ним обнаружилась Вечная Невеста. Фелла резко пригнулась и нервным шепотом уточнила:

— Я не в этом смысле… но вот же мерзавец! Когда успел их собрать?

— Что такое, Фелла?

Бестия отскочила от окна и принялась торопливо шарить по комнате в поисках одежды.

— Там толпа народу. Пара сотен, если не больше. И новые драконы приземляются… проклятие, выходит, что они еще тихо себя ведут, если смотреть на их количество!

Как раз в этот момент относительная тишина кончилась, и со двора раздалось дружное: «Пущай выходит! Где он?!»

— И, кажется, они это про тебя, — уточнила Бестия.

Мечтатель попытался выпутаться из одеяла и простыней, но вместо этого завернулся в них до состояния гусеницы.

— Ч-что?!

— Это общий сбор, которого мы вчера так добивались! Вот только вместо того, чтобы его назначить и начать сборы, Зух решил устроить сего сейчас… и притащить людей прямо сюда! Но когда ж он успел… так всех расшевелить… — Бестия, пробегая мимо окна, мельком заглянула в него и прошептала себе под нос: — Зурак ан бейн тан!

Экстер, который пока еще забыл не все древнецелестийские ругательства, воззрился на нее из-под слоев покрывал.

— Так плохо?

— Там бонзы шептал, главы урядников, старосты деревень, торговые магнаты, главы горняцких поселений… но как же… он бы не успел разослать гонцов!

— Если он рассылал гонцов, Фелла… он мог воспользоваться артефактами, и странно, что мы не подумали об этом раньше. И мы недооценили его уровень влияния. Мы полагали, что для организации сбора потребуется несколько дней: переговоры, условное место… Но Зух, похоже, пошёл иным путём.

Он уже упокоился — взяла свое привычка директора Одонара. Выпутываться из одеял получалось медленно, но верно.

— Это слегка… изменяет наши планы: я думал поговорить с людьми Северного края на обратном пути, чтобы до Семицветника это дошло позже… Но ладно, думаю, это уже неважно. Нам просто нужно слегка привести себя в порядок, и потом…

— Экстер, — перебила его Бестия. — Ты не помнишь, где должна быть наша одежда? А то я…

Мечтатель забыл о медленном и планомерном выпутывании и вылетел из своего кокона пробкой.

Следующие пять минут прошли в хаотичных поисках по всей комнате, комната была небольшой, так что ее успели обшарить никак не менее пяти раз. За окном возросшая толпа начала мало-помалу терять терпение и скандировать как по команде: «Яс-та-нир! Вы-хо-ди!» Видимо, Зух Коготь предупредил, с кем можно будет побеседовать, вот народ и примчался, средств на транспорт не пожалел. Вообще-то Фелла и Экстер должны были порадоваться этому, но сейчас они были заняты другими проблемами.

— Ты смотрел под кроватью?

— Д-да, там только сапог. Вот, кажется, это твой.

— Мечтатель, он мужской!

— Правда? Но ведь он мне явно не по размеру, э-э…

— Тьфу… спрячь назад под кровать, пока мы не погибли от удушья. Так. В шкафу совершенно точно ничего… холдоновы твари, узнаю, кто это сделал, — порежу на ленточки… ничего!

— Фелла… мой парик тоже исчез!

— Советую подумать о более интимных деталях гардероба!

«Выходи! Выходи!» — орали под окнами. Бестия, раскрасневшаяся и злая, наконец прекратила поиски. Ей удалось извлечь из пространства между шкафом и стеной носок — видимо, его нужно было поделить на четыре ноги — а с самого шкафа ей на голову свалился ее же серп в ножнах. Фелла поприветствовала любимое оружие ругательством на древнецелестийском, но тут же сгребла его и намертво зажала в кулаке.

— Ошибка с их стороны оставлять мне это, — прошипела она.

Экстер сосредоточенно тер переносицу.

— Фелла, ты выставляла защиту на ночь?

— Разумеется! Общую защиту над нами и стандартный блок от воров и чужеродного проникновения на дверь.

— Дополнительные узлы на защиту от нежити…?

— Нет, а зачем? — запальчиво отозвалась Бестия. — В любой самой захудалой таверне должны быть пугалки…

Мечтатель теперь потер лоб и тяжело вздохнул.

— И я тоже не позаботился. Ты не находишь, что наш с тобою сон был уж слишком крепок?

— Да, но я-то это приписала… бох-тей ахалланас! — Бестия вновь сорвалась на древние наречия. — Нощники-тати…

Этот вид высшей нежити славился умением напускать туман и темень. И своей нелюбовью ко дню. После Нежитного Пакта нощники вечно околачивались в разбойных отрядах и шли в наёмники. Некоторые, правда, ушли в законопослушный образ жизни, основали пару поселений возле Хелденары и приторговывали серебром…

Но кто редко выбирал праведную дорожку — так это те, кому передался особый дар: усиливать сон у спящих.

А сквозь двери нощники точно ходили редко.

— Узнаю, кто подослал. Найду. Повешу кверху ногами. Мучить буду, — почти мечтательно выговорила Бестия и села рядом с Мечтателем. — Нужно что-то делать, Экстер. Не можешь же ты явиться народу нагишом.

О себе она не упомянула, Экстер поглядел удивленно, и это тут же вызвало кривую ухмылку и демонстрацию серпа.

— Пока эта штука при мне — я могу хоть в перьях вываляться, и никто не посмеет даже хихикнуть.

Авторитет — великая вещь, Мечтатель об этом знал, потому что сам «великой вещью» пользовался исключительно мало.

«Выходи! Выходи!» — слова теперь перемежались нетерпеливым и недовольным ревом. Бестия решительно встала, примерилась к одеялу, потом содрала с кровати простыню и обмоталась ей в несколько слоев.

— Схожу за добычей, — бросила она, прихватила серп и исчезла за дверью. Мечтатель слова не успел сказать, не говоря уж о том, чтобы ее остановить. Соскучиться он тоже не успел: Фелла вернулась минут через пять, с охапкой вещей и в бешенстве.

— Холдоновы кишки! Вся таверна пуста, ни души! Дверь заколочена и завалена, ни в одной из комнат никаких вещей. Кроме этого.

Принесенный Феллой ворох тряпья оказался интересным набором. Для начала, там была кольчуга — кстати, принадлежащая самой Фелле. Следом шли контрабандные затертые джинсы таких размеров, что в них можно было засунуть половину Одонара; цветастая цыганская юбка, сиреневая блузка с избытком оборочек и контрабандная же майка необъятных размеров с гордой надписью на животе «Прусь от хомячков». Все венчали пушистая шерстяная шаль и кружевной чепчик.

— Набрала в разных комнатах, — пояснила Бестия. — Все остальное успели вытащить, смуррилы…

Экстер не ответил и тоскующими глазами вперился в кровать. Завернуться в простынь на фоне этого всего казалось предпочтительнее.

— Фелла… я подумал… может быть, мороки?

— А ты хорошо помнишь, как их создавать?

Экстер осекся. Он с закрытыми глазами смог бы соорудить артефакт на изменение внешности или «хамелеон», он мог распределить потоки магии по телу так, чтобы стать невидимым — но он не помнил заклятий и схем распределения потоков, которые были хлебом городских модниц и их любовников: видимость одежды и изменение вида одежды. Зато помнил, что такие чары нестабильны и могут пропасть, если маг отвлекается, скажем, на поединок.

Толпа за стенами, кажется, собралась пойти на приступ. Идею насчет мороков нужно было отбрасывать.

Бестия тем временем невозмутимо примерялась к огромным джинсам. Мечтатель глянул на нее с тихим укором.

— Фелла…

— Что? Прости, забыла, — джинсы были отданы Экстеру. — Холдон знает сколько не надевала юбку… — и ее рука коварно поползла за контрабандной майкой. Под грустным взглядом Мечтателя рука изменила маршрут и неохотно схватила блузку с оборочками.

Через три минуты гардероб был прилажен на место, а на полу сиротливо лежали шаль и чепчик, последний сверху. Мечтатель поглядывал на него подозрительно.

— Собственно, а зачем вот это?

Глядя на Экстера, без остановок поправлявшего сползавшую майку, Бестия не выдержала и хихикнула.

— Знаешь, а по-моему, хуже не было бы… и ведь ты так скучал по своему парику?

Внизу уже серьезно обсуждали штурм и выкрикивали что-то вроде: «Надуть решили!», «Витязь, как же!», «Ловушка, небось!»

— Мне кажется, пора, — колеблясь, сказал Мечтатель. Фелла кивнула и ободряюще сжала его руку. Второй рукой она сжимала рукоять серпа.

Выход из таверны был найден очень просто: Бестия слегка стукнула по заколоченной двери кулаком.

Для нервов собравшейся толпы такое начало было чем-то вроде дождя из ирисовки. Народ, который околачивался вокруг таверны, заторопился обратно к высокому крыльцу, где явно начали происходить какие-то события.

Крики вроде: «Ну, наконец!», «Сподобились!», «С первой фазы ждем, Холдона вам в печенку!» — утихли почти сразу.

Тишь стояла полнейшая и шокированная.

Кажется, больше всего народ поразила все же юбка на Бестии. Может быть, еще сиреневая блузочка с оборками, поверх которой была натянута кольчуга. Мечтателя в его безразмерных джинсах, подпоясанных отрезанной от простыни полосой ткани, и майке с провокационной надписью, просто не сразу увидели. Или не приняли всерьез.

Потом какой-то старейшина рудокопов из задних рядов, кашлянул и тоскливо спросил:

— Ну, и кто нас сюда вызвал?

Зух Коготь перестал давиться смехом где-то в задних рядах, и счел за лучшее куда-нибудь убраться. Маленькая месть за вчерашнюю выходку Витязя ему удалась, вот только он не удосужился просчитать, чем это может кончиться для него самого.

Но Мечтатель негромко отозвался из-за плеча Бестии:

— Вас вызвал я.

И вышел вперед, чтобы лицом встретить первую, оглушительную волну хохота, которая поднялась, когда его рассмотрели во всех подробностях.

Женщин в толпе было немного, в основном зрелые мужики из Северного края. Так что комментарии были соответствующими.

— Этот куренок — Витязь Альтау?

— Гля, гля штаны какие!

— Да он бабу в руках не удержит, не то, что меч!

— Ага, кольчужку на него — и повалится!

— Малец, а у тебя молоко на губах-то обсохло?

— Вот, смуррилы жухлячие, я ж говорил — надувательство!

Зух, затерявшись в толпе людей, с предвкушением потирал руки. Он уже представлял, что должно сейчас случиться, и считал, что за такое зрелище стоит деньги заплатить.

Толпа бушевала долго. Кое-кто махнул рукой и отправился к дракси, расположившимся неподалеку. Кто-то извел весь запас слюны, плюясь по сторонам и попадая в соседей. Толпа хохотала, свистела, смеялась, а Экстер молчал, скрестив руки на груди. И по его царственной осанке, по распрямленным плечам и по ощущению силы, которое от него исходило — Бестия догадалась, что рядом с ней уже Ястанир, король и воспитанник магов древности, легендарный Витязь Альтау.

Когда веселье начало выдыхаться, он затушил его остатки взглядом — и заговорил в тишине:

— Мне жаль, что на мне нет доспехов. Но уж так вышло, что с некоторых пор мне не по душе ратная одежда. Или мне стоило прийти к вам в окружении свиты, в расшитом серебром кафтане, размахивая головой Холдона — и тогда бы я вызвал уважение? С кем вы хотели говорить — со мной или с вещами, которые меня окружают? Кому больше верите: мне или вещам? Я — Экстер Мечтатель, глава артефактория Целестии, и я — Ястанир, король древней Лебреллы и тот, кого долгое время называли Солнечным Витязем Альтау. Каких внешних доказательств вы хотите? Я дам их!

Каждое слово рассекало воздух клинком и падало в толпу камнем. Фелла почувствовала, как заволновалась магия в теле, заколола в кончиках пальцев: даже не проявляя себя окончательно, Ястанир вызывал какую-то отдачу. Солнечные лучи падали на его лицо, обливали сиянием фигуру и путались в волосах, и нельзя было сказать, идет свет снаружи или изнутри. Не нужно было никаких усилий, чтобы увидеть в нем юношу, который десять тысяч лет назад без меча шагнул навстречу Холдону.

Кто-то в толпе выдвинул было пару предложений насчет доказательств, вообще же люди Севера молчали. Первым заговорил старик с бородкой клинышком и военной осанкой. Он стоял в первых рядах, и по стати было видно: из старой знати.

— Доказательств не нужно. Думаю, все видят… или чувствуют. Из тех, кто может, — и брезгливо покосился в толпу с чернью. — Вопрос в другом. О чём пойдёт речь?

Ястанир расслабил плечи — и с них тут же едва не свалилась вредная майка с «хомячками».

— Вас разве не известили?

Старик из знати открыл было рот, но голос подал глава урядников — с широченными плечами и лихой бородищей.

— Слышали, будто, что новая война собирается. И будто бы Семицветник в ней будет против тебя. Ты, что же, предлагаешь нам свою сторону?

— Да, — просто ответил Витязь. — Предлагаю вам свою сторону.

В несколько минут молчания всем явно померещилось, как напротив Ястанира встали семь разряженных в мантии разных цветов Магистров и последним — Дремлющий.

— И просто-таки все Магистры гады? — осторожненько осведомился пухлый магнат, разодетый в фиолетовый бархат.

— Некоторые уж точно, — сквозь зубы заметила Бестия. Ответ был услышан, принят и почему-то даже не оспаривался.

— Возможно, с некоторыми из них нам по пути, — пояснил Ястанир. — Вот только мы понятия не имеем, с кем, а война между тем уже витает в воздухе.

Он взглянул на радугу, и это был взгляд Мечтателя. За ним посмотрели все.

— Тускнеет, — сказал кто-то. — В четвертой фазе так не бывает.

— Эх… — тоскливо выдохнул какой-то старец из середины.

Из легенд и былей до всех дошла информация о том, что бывает, когда тускнеет радуга.

Голос наконец опять поднял знатный старец:

— Насколько мы поняли из создавшейся ситуации — вы имеете в виду что-то, что страшнее Холдона. Какого-то рода нашествие или битву… и при этом удар придётся по Одонару, однако Магистры не будут его защищать?

— В нужный момент — едва ли, — тихо отозвался Экстер, вызвав встревоженный взгляд Феллы: явно знает больше или подозревает, но ведь не говорит!

— А ты армию набираешь, чтобы в нужный момент была и защищала? — подтянулись к вопросам из той группы, где стояли наёмники.

Мечтатель кивнул.

— И решил, стало быть, обратиться к народу, потому как от войска вряд ли чего дождешься, а своими силами не справишься?

— Именно.

— Это, то есть, ты у нас помощи просишь? — тон уже был повышенным и точно нехорошим, но Витязь этого не пожелал замечать и откликнулся кивком.

Наёмник открыл рот, чтобы то ли спросить, то ли сказать, но потом раздумал, махнул рукой и замолчал. Толпа тоже была молчаливой, только шушукались о чем-то своем шепталы. Видимо, прикидывали, как подать такую информацию Жилю. И не стоит ли продать новости куда-то на сторону.

А потом впервые раздался женский голос, сорванный и яростный.

— Ты нас просишь? А где ж ты был раньше, Витязь, когда сам был нам нужен?

Аристократы и магнаты переглянулись было и открыли рты, чтобы ещё что-то спрашивать, но поздно. Народ попроще разом оживился, заволновался и опять раскричался:

— В артефактории сидел? А нас нежить жрала!

— Сколько войн…

— У меня сын в разбойники ушел: дома лопать нечего!

— Магистры тебе не нравятся? А что ж ты им головы не открутил, за все-то века?

— Сколько лет молились: хоть бы Витязь уберег, а ты где ошивался-то?

— Порядка в стране хочешь — ну, так и навел бы его пораньше!

— Это ты у нас помощи просишь? А дулю не видал? — самое простое и самое эффективное высказывание долетело от самого древнего старца, который тут же от мощи собственного голоса чуть в песок не рассыпался. Как он добрался до «Лунного холодца» — было непонятно.

Мечтатель молча выслушал упреки. Губы дрогнули пару раз на особенно болезненных уколах, но пилюлю он проглотил безропотно. Потом прикрыл глаза и выдохнул — явно набираясь сил для ответа.

Ответить ему не дали: Бестия шагнула вперед, по пути довольно резко оттолкнув его с дороги.

— Помолчи и дай сказать мне, — тишина после такого вступления восстановилась, а может, причиной тому было выражение лица Бестии. И цветастая юбка, и оборочки под кольчугой не портили впечатления: паж Альтау во весь рост и перед битвой. — Вы спрашиваете — где был он? А где были вы все эти годы? Три тысячи лет — где были вы? Ждали, что придет Витязь и наладит в жизни сразу все, от вечного мира между всеми до цен на пиво? Пасли коз, добывали руду, лакали пиво по вечерам? Заявляли родителям, что учиться — только голову забивать, а магией пользовались, чтобы набить морду соседу? Вы — сидели по своим домам и не высовывали оттуда носа; вы жаловались по углам, что все в мире не так; вы отпускали своих детей в разбойники и воины; воевали с соседями за пастбища! Тридцать веков я сражалась и истребляла нежить ради вас — и я знаю, где вы были. И знаю, что вы с шайкой разбойников неспособны справиться всей деревней без разрешения Магистров и войск Кордона; вы разучились думать сами, без приказов из Семицветника; вы привыкли, что за вас устраивают все, а если устраивают недостаточно — то можно посетовать, что вот, явился бы Витязь — и стало бы лучше! И вы — высмеете что-то требовать у него? У того, кто спас вас всех на том проклятом поле — считаете, что он что-то должен вам? Обязан вечно вас спасать, ни на секунду не смыкая глаз? Дважды! Он дважды сходился с Холдоном и выходил победителем, а вам все мало? Он, значит, должен жить ради вашего блага — нет, умирать ради вашего блага, и ни дня… ни минуты не может взять себе?

В глазах у нее сверкнули слезы ярости. Толпа разом отхлынула на несколько шагов, перепуганный Экстер попытался придержать ее за руку, но Бестия стряхнула его пальцы:

— Молчи! Ты ведь привык к этому, не так ли? Вечный защитник, у которого не может быть защитников! Так пусть это буду я — пусть скажу я, я имею право. Им недостаточно боли, которую ты пережил, им мало смертей, которые ты уже видел, им плевать на то, что ты чувствуешь, когда убиваешь ради них, главное — это не они, а ты! Так где ты был тридцать веков, Витязь Солнца? С чего ты был всего-то щитом Одонара и щитом Целестии, зачем не горел вместо них на войнах, не лез в политику, не очищал страну от нежити и не гонялся за контрабандистами? Неужели ты ждал, что однажды они перестанут уповать на твое возвращение и хоть что-то сделают сами? Ждал зря!

Она отдышалась и договорила тихо:

— А теперь ты вернулся и просишь помощи, потому что боишься, что не сможешь победить один, и думаешь, что хоть кто-нибудь тебе поверит и поможет…

Она зло топнула ногой и отвернулась — обычный ее жест, чтобы скрыть исказившиеся черты. Витязь и толпа уставились друг на друга и понятия не имели, что говорить и что дальше делать. Настырно тинькала синичка на ближайшей березе — душевно радовалась затишью и возможности проявить себя. Народ переглядывался — исподлобья — шуршал одеждой и оживал медленно, по человеку.

Среди помертвевшей толпы живым оказалось, пожалуй, одно лицо. Если, конечно, так можно было назвать шуструю бабенку, которая пропихалась в первые ряды откуда-то из середины. Физиономии таких представительниц слабого (слабого ли?) пола обычно обозначают, что пришла пора скандала.

Бабенка подвинула с места старика-аристократа, остановилась напротив крыльца, уперла руки в бока и язвительно осведомилась, обращаясь к Бестии:

— А что это ты его пихаешь, а?

Бестии пришлось обернуться, чтобы недоуменно поморгать. Ей, пятому пажу только что сказали…

— Ишь, умная нашлась — Витязя затыкать! Имеешь право, говоришь! Какое у тебя там право — что на Альтау кого-то посекла? А что ж у тебя твой Витязь такой некормленый ходит?!

Мечтатель от таких слов в принципе потерял дар речи и начал выглядеть совсем как в старые времена, что немедленно породило отклик народа:

— Во-во, его, бедака, ветром качает, а она толкаться!

— А что это с ним, может, раненый или заболел?

— Что ж вы за Витязем-то не смотрите? — возмутился голос старческий. — Вон, бледный он у вас какой — куда ему в битву?

— Ага, и худой — одёжа мешком висит! Вы бы там хоть откармливали его, в своем артефактории.

— Может… того, помочь чем? Вы сами-то не голодные?

— Ограбили вас, да? Народ, так давайте скинемся, а то перед Светлоликими неудобно, срам-то какой!

— Довели Витязя до такого состояния!

— Э, магнаты, давайте раскошеливайтесь! Сами ж потом стыда не оберетесь!

«Поздравляю, Экстер, — подумала Бестия, глядя то в волнующуюся толпу, то на Мечтателя, готового хвататься за седую голову. — Не знаю, как насчет остальных планов, но вот сплотить народ тебе точно удалось».

Глава 10. Ледяная сиеста

Лучший прием — это когда тебя не замечают.

В соответствии с этим правилом артефакторов населенный пункт, который числился на карте Гайаны как «Номер 4», принял Кристо и Дару с распростертыми объятиями.

Ни одна собака из тех, что лежали у по большей части деревянных домов не подняла морды в их сторону. Из редких машин на них не обратили внимания водители, которые выясняли отношения между собой и с пешеходами так, будто движение тут было как минимум шестиполосным. Детишки, из которых немногие могли похвастать растоптанными кедами или кроссовками, были заняты делами посерьезнее: они играли в вечную игру — войну. И при этом тщательно прятались в тень домов или деревьев с сочными листьями.

Только голоса детей малость и оживляли улицы, на которых царствовала сиеста. Было два часа дня, духота стояла невыносимая, и во влажном мареве городок смотрелся до того непрезентабельно, что Кристо тут же совершил вывод:

— Дыра.

Дорогу перебежала пара крыс, которым, наверное, забыли сообщить про начало сиесты. Дара досадливо пощелкала пальцем по очередному артефакту-проводнику. Разнообразия ради это был простой компас.

— Эй, — потеребил ее Кристо. — А можно соорудить какой-нибудь артефакт, вроде маленького кондиционера?

— Что такое кондиционер?

— Чтобы было холодно.

Магия уже отказывалась работать на охлаждение. Как только Кристо приказывал ей растечься по телу приятной прохладцей, она вырывалась из ушей в высшей степени неприятным паром. Не холодным.

— В такой жаре будет трудно, — неохотно ответила Дара. — И подожди, пока я разберусь с проводником.

— Что — и этот, что ли?

Дара забарабанила по компасу с ожесточением, стрелка лениво вильнула и закрутилась, будто изображала вентилятор. Четвертому проводнику настал конец по неизвестным причинам.

— Разучилась?

Улочка, по которой они шли, была не заасфальтированной, кривой и бедной. Хотя Кристо уже заметил, что в этом городке почти все улочки такие. Он как будто состоял из сплошных окраин — и почему вот это все назвали городом?

— Это же всего лишь пуговица с рубашки. Может быть, проводнику нужно что-то покрупнее, чтобы работать нормально.

— А может, Макс уже отдал концы, а разыскать труп труднее, чем разыскать человека?

Кристо подождал три секунды, а потом нашел взглядом ближайшее дерево, на котором можно было бы удавиться из-за собственной глупости. Вон то, ствол которого чуть ли не в узел завязан, очень подходит.

— Может быть.

Кристо глубоко вдохнул горячий и влажный воздух, составил из пальцев стрелку и сосредоточил мысли на желании выпить чего-нибудь холодного и съесть, всё равно что. Магия ушла в пальцы и сама собой подвинула ладонь в направлении ближайшей забегаловки.

— Да пошутил я. Слышишь? Пошли навернем чего-нибудь, а потом создашь пятый проводник — и поедем дальше.

Улочка свернула, и слабый ветер донес несколько в меру аппетитных ароматов.

— Куда поедем? Проводник показал на этот город.

Угу. Город. Любая деревня Целестии могла похвастать более красивыми домами и ровными улицами, а собаки там были гораздо упитаннее и с не такими тоскливыми мордами. Они могли вам пооткусывать руки-ноги — но сделали бы это с целестийским огоньком в глазах. И почему люди из внешнего мира никак не поймут, насколько важно то, как выглядит твой дом или твоя улица?

— Да кто тут будет жить? — пробормотал Кристо, брезгливо рассматривая кучу хлама, сваленную возле какого-то крыльца. — Злыдни разве что.

— Может быть, тот, кто не хочет, чтобы его убили.

Кристо фыркнул носом и приласкал крашенные пряди на голове. В этом бесцветном мире с ними было гораздо спокойнее.

Местный бар выглядел в своем роде: он расположился возле маленькой и на редкость грязной речки, и есть полагалось прямо во дворе, в тени просторнейшей веранды. Это был тонкий намек на то, что кондиционера внутри не предвидится. Из раскрытых дверей бара настойчиво тянуло пивом, дымом и тушеным сладким перцем. Семь или восемь столиков на веранде было занято на редкость ретивыми мужчинами, которые не собирались спать в сиесту, а собирались пропустить по рюмочке, обсудить сплетни, поиграть в карты, а если повезет — то и заехать кому-нибудь в глаз.

На чужаков уставились без всякого стеснения и тут же начали обсуждать, что «что-то много нынче гринго шастает, наверное, туристы».

Кристо на это плевать хотел. Выбрал выбрал столик из незаплёванных и поближе к реке, а величественных объемов девица в невероятно цветастой рубахе и шортах плюхнула на столик меню. Кристо оценил список незнакомых блюд, сказал:

— Чего-нибудь пообедать и холодного сока, — и сунул меню Даре. Артемагиня меланхолично кивнула и пихнула его в район живота официантки. Кристо проводил взглядом уплывающую девицу.

— Да что с ним могло случиться? — зашептал он, хотя мог бы и кричать: гам стоял отчаянный. Кто-то настойчиво орал, что его обсчитали, компания молодых парней громко хохотала, подкатывая к какой-то девице (тоже из туристов, что ль?), а местные сплетники сдвинули два стола и старались перекричать друг друга.

Дара молча подняла на него глаза, и Кристо присмирел.

— Я тут… э… насчет проводников. Может, у них это из-за жары? У меня уже мозги сплавились…

Дара потрогала пальцем солонку, которую кто-то находчиво привинтил к столу.

— Бывает, что температура влияет на артефакты, но не на все, а в основном на погодные. При жаре трудно создать… как ты назвал? Кондиционер. Сил уходит больше. При холоде нелегко вязать узлы огня: нити не хотят складываться. Нужен уже проложенный энергетический контур, мы с экспериментаторами над этим работали…

Она почему-то похлопала по своей сумке.

— Но проводники — это простейшие универсальные артефакты, они должны везде работать: и в огне, и под водой, если понадобится, — она с досадой стукнула компасом о стол. — Наверное, попробую другую основу.

— Клубок попробуй. Мелита говорила, они самые надежные…

— Нужно найти шерсть семнадцати собак, иначе работать не будет.

О таких компонентах клубка-проводника Мелита не упоминала. Кристо загрустил. Ловить собак по жуткой жаре не хотелось.

Парни на веранде оставили девушку-туристку в покое и присоединились к сплетникам за обсуждением большой политики и местных новостей в духе «кто у кого спёр бутылку вискаря». Из-за бутылки спорили с ожесточением. Из окна визгливый женский голос возвестил, что сейчас позовет хозяина, шум смолк, но только на секунду.

Новая, но в такой же рубашке девица притащила зеленый чай вместо сока и блинчики с мясом — в качестве обеда. Кристо понюхал чай, посмотрел одним глазом сначала в кружку, потом на мутные воды реки. Картина получалась примерно одинаковая.

— Э-э, Дара, а как ты думаешь…

Но Дара уже сделала глоток. Кристо решил обождать и пока принюхаться к блинчикам.

— Артемагия, да… Ты, небось, уже все артефакты из Одонара перещупала?

— Многие.

— О реликвиях все назубок, да? Ну, хоть о… — он невольно полез под рубаху: — Вот Витязева Рукоять, ей что-нибудь может помешать? Жара или холод, или там…

— Спроси у того, кто ее создал.

— Шутишь? Это ж Ястанир, как у него спросишь? А ты же, наверное, не один раз на нее смотрела, реликвия все-таки. Изучала эти ваши… энергоузлы?

Дара медленно поставила чашку на место.

— В Рукояти нет артемагических узлов.

— Как нет? Это же…

— В обычном понимании ее нельзя считать артефактом, как Витязя нельзя считать магом.

Кристо показалось, что Рукоять зашевелилась под сердцем.

— А что она тогда?

— Тайна, — сказала Дара, рассеянно поглаживая карман, где укрывалась прядь Лорелеи. — Я знаю, всем обычно разъясняют, что это — единственный «чистый» артефакт в мирах. Но когда растешь — начинаешь понимать… Витязь никогда не создавал артефакта. Он просто поднес Рукоять к губам и наполнил ее чем-то таким, что было в нем самом. Силой. Светом. Настоящей магией. Навсегда…

Кристо сглотнул. Голоса спорщиков постепенно стихали, наверное, кто-то все-таки позвал хозяина. Девица, к которой больше не приставали парни, скучала за столиком в одиночестве.

— И она смогла… удерживать артефакты, которые доставляют из других миров?

— Что-то вроде этого. Мне кажется, они просто его боялись, — Дара безрадостно хмыкнула, что-то вспоминая. — Магистры не зря хотели прикарманить Рукоять. Это такие возможности…

Кристо одним глотком выпил горячий чай — на вкус тот и впрямь напоминал речную воду. Зачем Витязю было отдавать ему такое оружие? Главное — почему не Даре, которая хоть что-то знает об артефактах. Хотя это же не артефакт…

— Дара, а эта Рукоять действует только на темные артефакты?

Девушка не глядела на него: ее больше интересовала река. Отвечала она механически, терзая в пальцах вилку.

— Все артефакты в каком-то смысле темные: они все требуют жизненных сил. Но создавать, например, проводники рядом с Рукоятью как-то никто не додумался.

В горле у Кристо тут же пересохло совсем, от подтвердившихся подозрений. Четвертый проводник выходит из строя. Рукоять Витязя в двух шагах. Как он раньше не додумался спросить, ведь выходит, что из-за Рукояти все проводники могли лгать!

И придется сказать об этом Даре.

Он яростно вперился в блинчики на своей тарелке, поискал глазами вилку или нож, не нашел и буркнул в сторону очередной цветастой рубахи:

— Дайте вилку.

Вилку незамедлительно всадили в столешницу в миллиметре от ладони Кристо. Сервис, однако, только и успел подумать он, и тут вслед за вилкой пришел холодный голос, спросивший над ухом по-английски:

— В какую могилу мне лечь, чтобы вы меня не нашли?

* * *

Макса трудно было узнать. Он был небрит, коротко стрижен и загорел дочерна, так что глаза на бронзовом лице теперь казались совсем светлыми. На нем красовалась наглухо застегнутая рубаха с психоделическими узорами, и эти узоры обрисовывали некоторое увеличение области грудной клетки, живота и плеч, так что непонятно было, то ли Ковальски растолстел, то ли занялся бодибилдингом.

Но самым большим сюрпризом в его внешности было неприветливо-настороженное выражение лица. Кристо не ожидал, что при встрече Ковальски кинется к нему на шею, но и такого приема не ждал никак. Хотя что с него взять — Февраль.

— Наверное, в глубокую, — туповато отозвался он, вытаскивая вилку из столешницы. Дара пока молчала и с изумлением изучала лицо Макса. Тот ногой придвинул к себе стул и сел.

— Что от меня понадобилось Мечтателю?

— Ну, это вроде как… разговор долгий, — отозвался Кристо. Он ждал, пока в себя придет напарница.

— Сократи его до двух предложений.

Кристо тут же сократил всё до одного слова и выдвинул версию:

— Помощь.

— Молодые люди, — скривил губы Макс, — это я понял и без вас. Какого рода помощь от меня требуется?

Тут Дара отмерла, но ее слова маловато относились к делу.

— Макс, что такое… мы тебе мешаем, ты не рад нас видеть?

— С чего мне радоваться? — логично удивился Ковальски. — Если вы помните, я уходил навсегда. Навсегда — это значит, я не собирался возвращаться. Покончил с этим периодом жизни. Вы знаете — что такое «не оборачиваться»? Вот и я не собирался. Марселла, — он щелкнул пальцами. — Кофе. Так вот, я лелеял надежды со временем окончательно зажить по-человечески…

— В этом городишке? — удивился Кристо.

— Чем дальше, тем лучше. Ягамото тоже лелеет кое-какие надежды. Несколько раз я натолкнулся на его наемников, и я очень удивлюсь, если за вами нет «хвоста»…

Оценивающий и крайне подозрительный взгляд вогнал в ступор Дару и в гнев — Кристо.

— Какой «хвост», да мы сами нанялись к Ягамото тебя замочить. Только перед этим решили поболтать. За кофейком, по старому знакомству.

— Шутки шутите, — Ковальски кивком поблагодарил цветастую официантку и глотнул дымящегося кофе. Потер почему-то грудь. — Мне не до шуток. Ягамото решил, что выживет из нас кто-то один. Он заломил такую цену за мою голову…

— Так в чем проблема, айда с нами!

— В Целестию, — уточнил Макс, неприятно улыбнувшись, — Туда, где голову мне снесут наверняка, как только я пройду в дверь. Или моей помощи просит и Семицветник тоже?

Дара открыла рот, но Кристо уже порядком надоела эта вроде как дипломатия.

— Семицветник, — сказал он, дождавшись очередного глотка Макса, — хочет, чтобы ты сдох. Может, не весь Семицветник, но пара Магистров точно. А помощи твоей просит Экстер, и это связано с Лорелеей, если до тебя еще не дошло. Так что или ты идешь с нами, или…

— Или? — Макс со скучающим видом отставил чашку.

— Или жди, пока тебя пристрелит Ягамото!

Мысль материальна. В этом Кристо убедился почти тут же. Девица через два столика от них, к которой как раз опять подвалила хмельная компания, вытащила из сумочки пистолет.

Компания присмирела и протрезвела, а дуло мгновенно оказалось наведено Максу в грудь.

— Чтоб тебя, — успел еще сказать Ковальски до первого выстрела.

Бах. За первым последовало еще два, Макс соскользнул под стол и своим падением помешал провести контрольный.

А девица преспокойно открыла беспорядочную пальбу по всем и вся на веранде. Одалиска Ягамото косила то ли под террористку, то ли под сумасшедшую, потому что еще и выкрикивала между выстрелами:

— Свободу меньшинствам! Разрешите аборты! Долой налоги!

Кристо не успел выставить щиты в первые минуты, а потом уже было поздно: Ковальски упал, на веранде воцарились выстрелы, звон битой посуды и тихое подвывание всех, кто пытался укрыться за столиками. Хотя какой-то находчивый гайанец утащил с собой под столик и тарелку.

Выкрикнув последнюю фразу о налогах, наемница устремилась к выходу бегом, не оборачиваясь. Кристо, который так и остался один из всех сидеть неподвижно, задумался: останавливать ее? Бить магией вслед?

А, да ну ее к Холдону — и он соскользнул на пол, к Даре, которая уже была рядом с Ковальски.

Тот был в бешенстве. Нет, прежде всего, он, конечно, был жив, но, зная Макса, — именно бешенство было более интересным фактом.

— Если я узнаю, что на меня вышли через вас… — первое, что услышал Кристо, когда нырнул под стол.

— Как ты… — остолбенела Дара.

— Жилет, идиоты! Навязались на мою голову… ладно, уходим, давайте внутрь бара.

Макс перевернулся на живот, шипя и потирая грудь, в которую угодило три пули. Цветастую рубашку они пробили, а вот бронежилет не взяли: одалиска недооценила противника. Хотя не всякий параноик стал бы носить жилет при сорокоградусной жаре в захолустье Южной Америки и под цветастой рубашкой.

Одалиска точно не знала Ковальски…

Зато Кристо знал и даже подниматься не стал, когда услышал про отступление.

— Ползком? — с готовностью спросил он.

— Черт, ну не во весь же рост, нас не должны видеть. Искажалки есть?

Ползком, по занозистому деревянному полу, под столами и с артефактами-искажалками. Макс успел подняться на новый уровень паранойи. Путь на брюхе до бара оказался для Кристо страшнее сдачи любых экзаменов.

У тех посетителей, которые только-только вылезли из-под столиков и теперь метались кто куда, три ползущих куда-то человека никаких вопросов не вызвали.

— Врача! — орала часть посетителей.

— За обед платить не буду! — голосило абсолютное большинство, а дальше вопили уже исключительно индивидуальности.

— Не будешь платить? Искупаешься в реке!

— Какой, к черту, врач, нужно сбегать за старым Хосе, он умеет делать перевязки…

— Аптечка…тут есть аптечка?

— Меня ранили… это наверняка смертельная рана… о, черт! О, дева Мария!

— Это все политика, я вам говорил…

— Скажи спасибо, что у тебя такие ляжки, пуля засела в жире…

— А в кого стреляли? Кого-то убили?

— Я же говорил, что этот гринго мафиози!

— Где этот гринго, которого убили?

То, что убитый гринго со стоическим упорством проползал мимо их ног, разгоряченные завсегдатаи не замечали. Хотя, может быть, это все искажалки Дары.

Сразу же после входа в бар на них натолкнулась перепуганная то ли официантка, то ли помощница.

— Мистер Фебрэри, — охнула она, увидев Макса. — Что такое? Выстрелы…

— Прими дела, мне нужно уйти, — бросил Ковальски на ходу, из чего следовало, что хозяином заведения был он.

— Но… полиция…

— Посылай их к черту или ко мне на квартиру, — и Макс хлопнул дверью в подвал, пропустив перед собой Кристо и Дару. До них еще донеслось жалобное «Мист…» — а потом тяжелый и очень женский вздох, из которого чувствовалось, что у помощницы были на Макса какие-то виды.

— Ни фига себе, устроился, — шепнул с уважением Кристо. Дара молчала.

«Черный ход», который нашелся в подвале, вывел их в небольшой лодочный сарайчик у реки. У сарайчика к внушительному столбу был прикован катер — подозрительно невзрачной цепочкой.

— Не трогайте цепь — под напряжением, — предупредил Макс, чем-то щелкая у столба.

С приборной панелью он тоже проделал какие-то манипуляции, из которых следовало, что без владельца катер не особенно заведешь. Жестом указал на их места и приказал пригнуться.

— Искажалки работают?

Дара кивнула. Чем больше она наблюдала за действиями Макса, тем меньше в ней заметно было радости от встречи. Особенно пристально она почему-то разглядывала руки Ковальски. Кристо до рук или до еще каких-нибудь частей тела не было особого интереса, его занимало другое.

— И у тебя так всегда, что ли?

— Второй жилет, четвёртый город, — обозначил Макс от руля.

— И только?

— Была пара попыток со взрывчаткой и несколько с ядом… — он сплюнул за борт. — Дилетанты.

— На тебя что, разом вызверились все старые знакомые?

— Всего лишь Ягамото, молодые люди.

— Что ему нужно-то от тебя?

— Мой труп. Но пока что я не давал согласия его предоставить.

Кристо с надеждой скосился на Дару — ни звука, нервно поглаживает карман с локоном богини. И все такое же пристальное внимание то на лицо Макса, то на его руки.

— Да что он пристал к тебе, этот япошка — сроду был мстительный такой или как?

— Вообще-то, да. Но это уже выходит за рамки обычной мстительности. Больше смахивает на кровную месть. Не знаю, кто сообщил ему о моём возвращении, но попытки начались почти сразу же. Более того — он не ограничивается наёмниками. Таскается за мной следом сам, будто я — его идея-фикс. Похоже, добрался и сюда и обосновался где-то в окрестностях. Чёрт. Две недели, как я здесь — и придётся убираться в очередной раз. Видимо, на сей раз он обосновался где-то в окрестностях собственной персоной. Эти попытки слишком настойчивы. Придется убираться в очередной раз…

— Так айда в Целестию, какие проблемы!

Макс не ответил, но посмотрел так, что Кристо решил закрыть тему. До поры до времени, пока либо момент не станет подходящим, либо обстановка не будет располагать.

Жилище Макса находилось над берегом реки и было оборудовано по всем правилам военной стратегии: с реки не рассмотришь из-за зелени, при ближайшем взгляде — развалюха, вход не сразу найдёшь, вместо подвала — потайной причал для катера, тоже замаскированный зеленью. Макс на ходу буркнул, что раньше здесь обитал его знакомый, промышлявший контрабандой. Знакомый уступил Максу кафе и базу по сходной цене, потому что в спешке рвал когти в США. «Об этом месте никто не знает», — добавил Ковальски. Тон ясно предполагал: «Если, конечно, вы не наведете на мой след Ягамото или кого-нибудь еще пострашнее». Кристо почувствовал, что желание общаться у него пропадает тоже, примерно как у Дары.

Артемагиня безмолвствовала, гладила карман, как любимую кошку, и с совершенно отстраненным видом озирала комнату, куда Ковальски их впихнул. Стул, стол, диван, телевизор с вековым слоем пыли, несколько брошенных книжек, больше ничего лишнего, но комната так и намекала, что в ней расположено с десяток тайничков с интересным содержимым. Потом Дара повернула голову в сторону кухни, откуда раздраженно звякали посудой.

— Э-э, — решился напомнить о себе Кристо. — Так что ему говорить-то будем?

Артемагиня пялилась в сторону двери так, будто за ней скрывается сотня смертоносцев. Кристо занервничал вдвое против прежнего.

— Нет, я понимаю, что насчет Лори, но, может, ты вставишь хоть пару словечек?

Молчание.

— Ну там, про портал, про артемагов этих на Боевитом Дне и всякое такое, а то я боюсь, что путано получится. Дара, ты хоть слышишь?

Артемагиня подняла руку. Опустила. Рука повисла безжизненной плетью. Кристо проследил ее взгляд — тот упирался в Ковальски. Макс только что возник в дверях, в одной руке держа дымящуюся кружку, второй растирая грудь.

— И?

Кристо перевел взгляд с кружки на Макса и постарался избавиться от мысли о том, что лакать горячий кофе в такую жару могут только вулкашки.

— Чего там «и»?

— Что на этот раз не так в стране Озз? Радуга приобрела дополнительный оттенок? Дремлющий жалуется на хроническую бессонницу?

Кристо взглянул на лунатичную Дару и выдохнул:

— Лорелея…

И что-то нехорошо ёкнуло в груди, когда взгляд Ковальски не изменился при этом имени.

— И?

— Она. ну… — Кристо представилась белая, частично хрустальная фигурка, прислышался звон каменных слез, а вслед за этим накатила такая волна злости, что он вскочил, и слова забарабанили одно за другим, как пули о силовой щит. — Ты тут кофе попиваешь, а она каменеет! Из-за тебя, потому что жить не хочет, ясно? И плачет, всё время, и даже заговорила, только повторяет одно, что ты ушел и не вернешься. И остановить это никак нельзя, Экстер, то есть, Ястанир, так и сказал, и Бестия тоже… То есть, остановить можно, но нужен ты, потому что она из-за тебя вроде как свихнулась, а не из-за Гиацинта или того, что он там дракобиль свистнул, смурня это все!

Действительно, смурня какая-то получается. Он попробовал было задуматься, но слова не желали прекращаться, текли бесконечным яростным потоком:

— А радуга уже вроде как тускнеет, и никто ничего не знает, почему, и артемаги эти другие непонятно откуда появились, а у Одонара теперь ни одного Оплота, и Магистры вроде как уж совсем не за нас, и Ястанир, то есть, Экстер — он знаешь, чего сказал? Сказал, что может, ему придется драться как Витязю опять, только не знает, поможет это или нет, а тогда выходит, что остается только Лори! Понимаешь? А Лори — она умирает, по-настоящему умирает, превращает саму себя в хрусталь, а может быть — так уже совсем превратилась. И одна надежда — что ты, придурок, ее поцелуешь, ну или там, я не знаю, обнимешь, извинишься — как там вы это делаете? Поэтому…

Тут получилась пауза. Кристо совсем забыл, что легким нужен воздух, вдохнул — и понял, что говорить вроде как нечего. За стенами дома умеренно тихо катилась грязная река. Дара каменела себе на стуле не хуже Лори. Макс, морщась, растирал грудь — наверное, все же ушибло пулей.

— Экстер идет против Семицветника, — он хмыкнул. — Нас убьют еще на Кордоне.

— Чего б? — огрызнулся Кристо. — Для вояк ты герой. Да и Бестия нас обещала встретить сразу после выхода.

Ковальски отхлебнул из кружки и водрузил ее на стол. На лице у него определенно была нехорошая задумчивость.

— Семицветник и с большой вероятностью приспешники Холдона — в Целестии, Ягамото с его арсеналом артефактов и одалисками — скорее всего, в этой местности. В ста случаях из ста я бы предпочел Ягамото…

— Да что ж у тебя любовь такая к этому косорылому?! — выдохнул испуганный Кристо. — Макс… да слушай ты. Там, кажись, такое начинается, что сам Витязь понять не может. Если ты с нами не пойдешь — так…

— …но придется тащиться с вами, — продолжил Макс раздраженно. — Дайте мне наконец договорить! Я понимаю, что иначе случится что-то ужасное — стоит мне отвернуться, как Экстер обязательно сотворит что-то ужасное. Ладно, мне плевать. Я пойду с вами и постараюсь привести в порядок Лорелею, а может, и не только ее. Я не дурак и знаю, что иначе вы с меня просто не слезете…

— Кристо, — сухим тоном вдруг сказала Дара, — сонные чары. Сейчас же.

— Какого дьявола вы оба… — начал Ковальски, но Кристо уже научился повиноваться напарнице без раздумий. Сказано — сделано, магия выплеснулась через глазницы и отправила Макса в глубокий сон почти мгновенно. Кристо же пришлось еще его и подхватывать.

— Ого, тяжелый! — он наполовину погрузил Ковальски на диван, полюбовался композицией, махнул рукой и оставил как есть. — Зачем мы его усыпили? Он ведь согласился вернуться.

— Это не он.

— Что?

— Не Макс. Он бы никогда не заговорил так.

— Он только и делал, что так разговаривал!

Дара усмехнулась дрожащими губами. Вышло горько. Она нашарила ближайший стул и села так, будто у нее подкосились ноги.

— Сними с него кольцо.

— Кольцо?

— На правом безымянном пальце — кольцо с насечкой из иридия.

— Артефакт?

Она кивнула и зажмурилась так, будто не хотела видеть ни кольца, ни лица Макса, ни вообще того, что их окружало. Люди так жмурятся от какой-нибудь страшной догадки.

Кристо посмотрел на напарницу с опаской, присел на колени и принялся стягивать кольцо с пальца Ковальски. Кольцо не стаскивалось. Кажется, оно вцепилось в палец бульдожьей хваткой, а может — просто к пальцу приросло.

— Цветок, — обморочным голосом произнесла Дара. — На кольце есть нарцисс?

Кристо все-таки совладал с упрямой игрушкой, поглядел на лицо Макса — оно не изменилось — и покрутил кольцо в пальцах.

— Есть, как же, — отозвался он почти сразу же. — Не рассмотрю, нарцисс или нет…

Он бросил кольцо на стол, сам подошел к окну — проверить, нет ли кого. У него тоже была догадка. Ей только нужно было несколько секунд, чтобы превратиться в уверенность.

— Значит, никакой «холодной памяти» и не было? Когда он уходил? А что с ним сделали вместо этого?

Дара выдохнула, и Кристо показалось, что он услышал в выдохе всхлип. Но говорила она по-прежнему сухо.

— Убили.

Кристо даже почти не удивился. Удивился бы он, если бы речь шла не о Ковальски.

— Каким способом на этот раз?

— Отняли все чувства. Вернее, еще не все. Злиться он пока что может…

— Пока что?

Дара кивнула. Глаза у нее были широко раскрытые, без обычных отчаянных искорок, какие-то измученные, почти старые…

— Кольцо называется «Ледяной нарцисс». Одно из произведений Холдона. Из… ранних. Если кто-то его надевает — оно как будто запускает что-то внутрь, понимаешь… человек леденеет изнутри, сначала ему нет дела до других… потом исчезают интересы, желания… потом плевать и на себя тоже… потом остается только тело, кровь… она горячая, но сердце уже всегда стучит ровно… никогда не сбивается. А ведь надеть его можно только по своему желанию…

«Сейчас заплачет», — подумал Кристо и начал понемногу впадать в панику. Женские слезы — страшнее и быть ничего не может, а если уж заплачет Дара… можно поискать у Макса «беретту» и вышибить себе мозги, чтобы только этого не видеть. Нет, он как-то видел ее заплаканной после Дня Витязя, но самого процесса не наблюдал. Что делать в случае такого «процесса» — он не представлял совершенно.

— Это же можно исправить, — зачастил он скороговоркой. — Дара, ты чего, посмотри! Вот этот самый «нарцисс», хочешь я его расплавлю или там… сплющу, вот и всё…

Сам почувствовал себя дурнем и простаком и смолк.

— Это что, не лечится?

— Необратимо, — выдавила девушка.

Кристо запустил руку в волосы и осел на диван рядом с Ковальски. Он сам начинал впадать в какое-то оцепенение от жути происходящего, а проклятый мозг, как назло, работал и работал. Впору было пожалеть о тех временах, когда он не поспевал в размышлениях за Дарой.

— Ему дали кольцо при проводах, — глухо заговорил он. — Могли сказать, что это средство от памяти… Значит, это кто-то из верхних шишек, из… Магистров? — ему окончательно подурнело. — Вот почему они настаивали, чтобы Экстера не было на проводах: Витязь бы сразу опознал это колечко! И Феллу не пустили, а на Озза, значит, чары какие наложили или просто вокруг пальца обвели… Жухляк! Надо директора предупредить!

Он подскочил с пуфика, но Дара не шевельнулась. Она смотрела на маленькое колечко с нарциссом так, будто удивлялась: из-за одного цветочка столько неприятностей!

— Из-за этого он замерзал, — прошептала она. — И горячий кофе…при такой жаре. Пытался согреться, как будто можно…

Она теперь уже явно всхлипнула, и по спине Кристо прошел озноб. Ой, не к добру…

— Нужно предупредить директора, — повторила она и поднялась. — Ты вернешься и предупредишь.

— А ты будешь держать его за ручку?! — возмутился Кристо. — Дара, ты сейчас мне насажаешь, но если ничего нельзя сделать…

— Одно средство, — усмешка у нее была порядочно лихорадочной, — он станет прежним, если вдохнет аромат золотого ириса.

— Той мифической дряни, о которой ты говорила, что…

Вот именно. Она говорила, что видела этот мифический цветок в этом мире. В коллекции у Ягамото. Раз так — Кристо придется ее на плечи взваливать и тащить в Целестию силой, чтобы удержать от поисков.

А Ягамото — поблизости, Макс это предполагал. Если таскает с собой свою свиту из боевых девах — может и артефакты таскать. Он же на них был совсем помешанный.

Так что Дара собирается направиться прямиком к нему.

От обилия плохих новостей у Кристо просто голова закружилась.

— Ты прав, — огорошила его Дара. Она не собиралась плакать, стояла прямо, а смотрела как Фелла Бестия. — Экстера нужно предупредить, пока не случилось чего-нибудь еще. Но я не смогу вот так просто вернуться к Лорелее и сказать, что Макс… что он действительно никогда не придет. Или еще хуже — привести его в Целестию таким. Я не права. Но я всё равно попытаюсь найти этот цветок.

Все сказала. Точно и без особых эмоций, как у нее было в заводе. Дара еще пару раз вдохнула-выдохнула, чтобы почувствовать себя легче, потом нашла на столе какую-то квитанцию, подцепила ручку и принялась составлять послание. Максу, догадался Кристо. Чтобы его не занимал вопрос, куда они подевались.

Русые волосы упали на стол. Дара хмурила лоб, прикусывала губу — словом, подбирала выражения — а Кристо смотрел и удивлялся. В который раз. Ведь она же идет на сущее безумие, можно сказать — на самоубийство, а все ради чего, то есть, ради кого…

— Все-таки они хотели от него отделаться, — тихонько сказал он себе под нос.

Дара на секунду отвлеклась от куска бумажки и кивнула.

— Да, еще как. Подумаешь об этом по пути и расскажешь Экстеру, ладно?

— Он ведь ее не разбудит.

— Кто кого?

— Макс. Такой, как сейчас. Если Лори увидит, какой он — она ведь сразу в камень от горя перекинется…

— Шел бы ты… в Целестию, — сказала артемагиня раздраженно. — Видишь — пишу. Что ты вообще взялся за рассуждения?

— Так ведь чтобы пойти на такую дурость, одного Ковальски мало! А так подбадриваю себя: на весах судьбы Целестии! Так как-то легче.

Дара поставила точку с такой силой, что ручка осталась торчать в столешнице. Потом медленно-медленно повернула к нему лицо.

— Экстера нужно предупредить, — повторила она.

— Экстеру три тысячи лет, догадается сам, если уже не догадался, — огрызнулся Кристо. — Он же не просто так нас послал возвращать Макса? Всем-то от него что-то надо… вот и давай возвращать, пока он еще злиться не разучился.

Одно слово — дура. Хотя в лицо он ей бы это не сказал. Они ведь уже больше года напарники, а она все рвется делать сама. И что она сделает без прикрытия, только своей артемагией — против Ягамото? И чего смотрит теперь, спрашивается?

Дара и впрямь смотрела на него странно. Зеленые искры не прыгали в глазах, сами глаза были строгими и заглядывали внутрь, в самую суть. Артемагиня как будто старалась увидеть: сам ли это Кристо перед ней? Или кто-то принял его облик?

— Идем, — наконец тихо выговорила она. Помедлила немного, потом вынула из сумки артефакт, который дал ей Экстер: подвеску в виде крыльев стрекозы с вкраплениями из камней. Опустила на стол — без малейшего сожаления.

— Он ведь переносит только одного. Значит, нам ни к чему.

Кристо согласился. Наконец-то он увидел записку, которая по-целестийски была нацарапана Дарой поверх квитанции.

«Макс! Мы поняли, что ошибкой было тебя беспокоить. Решили вернуться домой, по пути заскочим к старому другу за гербарием. Уверены, ты не будешь волноваться напрасно. Крылышки — от директора, способ смыться за Кордон (просто надень на себя и подумай о Целестии. Только не думай одновременно о двух местах).

Наверное, еще увидимся.

Дара.

И еще. Твоё колечко мы сломали. Извини».

Как раз когда Кристо дочитывал, Дара мимоходом пару раз коснулась пальцем кольца на столе — и оно рассыпалось на мелкие осколки. Легко уничтожается, но это только потому, что уже выполнило свое предназначение.

— Хорошо бы, он таки надел крылышки и подумал о Целестии, — ухмыльнулся Кристо, дописывая свое имя сразу после имени Дары. — Ну, или чтоб хотя бы не загнал портал на чёрном рынке. Ну что, идем?

Дара все-таки немного помедлила. Потопталась между столом и диваном так, будто хотела подойти к Максу, что-то сказать ему, а может, даже поцеловать на прощанье, но взглянула на Кристо, тряхнула головой и передумала. Только достала из нагрудного кармана бесполезную прядь красно-золотых волос и положила на стол рядом с артефактом Экстера.

— Пробуждать его? — Кристо кивнул на диван, а вместе с диваном — и на Ковальски. — Я усыплял ненадолго, скоро всё равно поднимется.

— Пусть спит, — голос у Дары был приглушенный, а глаза — сухие и лихорадочно блестящие. — Это неважно. Время дорого.

Она вышла первой, и Кристо не смог удержаться, чтобы не подколоть:

— Да, и к тому же «наверное, еще увидимся…»

— Самое слабое место в моей записке, — призналась Дара, закрывая и зачаровывая дверь.

— А мне-то показалось, так красноречиво.

— Грешит излишним оптимизмом, это так Гробовщик выражается.

Пока они шагали по тропическому лесу, Кристо молчал и подбирал слова, щурясь то на брызжущее лучами солнце, то на ярких птиц, перелетавших с дерева на дерево…

— А это ничего, — выдал он когда дом Макса стало не различить из-за стволов. — Насчет оптимизма мы с тобой по жизни жуткие грешники.

Глава 11. Чертоги памяти

Дневная радуга уходила вяло, не хотела уступать место ночной сестрице, и даже солнце обленилось и не желало прятаться. Последними лучами оно потянулось к темным кронам деревьев, словно надеясь зацепиться за них…

— Какой, к Холдону, столб?!

Титанической силы вопль взорвал окрестности, солнце торопливо отдернуло закатные лучи и свалилось за горизонт в панике. Более флегматичная луна осталась на небе в одиночестве и равнодушно взирала на картину внизу.

На полянке дымил и потрескивал костерок. Экстер Мечтатель, он же Ястанир глядел на пламя и явно в очередной раз совершал невозможное: сочинял в нескольких метрах от разъяренной Феллы Бестии.

Бестия орала. Она тактично отошла на сколько-то шагов, но расстояния оказалось недостаточно, чтобы загасить мощь ее голоса.

Впрочем, новости из Одонара еще не до того могли довести.

— На кой черт ему малахитовый столб?! Что значит — «Это же Пресначок»? Я в курсе о его мании, Фрикс, у тебя на столе лежит стопка моих инструкций, и одна из них — временно не высылать Лотара на рейды! Или ты хочешь сказать, у тебя не было никого другого? — она сдержанно выдохнула, отворачиваясь от слюдянки, которую сжимала мертвой хваткой. — Фрикс, сын Афаманта, если это еще не все новости — дай мне только верну… что… свиньи? С номерами? Кто додумался нарисовать на свиньях номера?

Она еще немного послушала доклад артефактолога, потом, видимо, успокоилась и бросила в слюдянку:

— Мне всё ясно. Впредь выходи на связь только в чрезвычайных ситуациях. Что? Не задавай глупых вопросов. Что с нами-то может случиться?

Она решительно сунула слюдянку в карман и посмотрела в лес, до которого было метров пятьдесят. Лес светился множеством разноцветных и разноразмерных огоньков, которые к тому же ни секунды не оставались спокойными. Алые, синие, крупные зеленые, золотистые — они переползали с места на место по темным зарослям плавно и бесшумно.

Похоже было на праздничную иллюминацию, хотя вообще-то это была жаждущая крови нежить.

— Это было… весьма оптимистично, Фелла, — заметил Мечтатель, кутаясь в плащ. Одежду им удалось вернуть без всяких проблем: Зух Коготь отдал всё еще до того, как Бестия подвесила его кверху ногами. Правда, парик Витязя так и остался в чьей-то частной коллекции, и Экстер по-прежнему щеголял седыми кудрями.

— Все лучше, чем там, — свирепо отозвалась Бестия, доставая ветчину из дорожной сумки. — Экспериментаторы нашли время для испытаний артефакта, создающего полную тьму в любом помещении. В темноте кто-то умудрился запустить в коридоры свиней под номерами. Номера один, два и четыре пойманы, третьей пока удалось избежать этой участи.

Экстер отвлекся от огня и хотел что-то сказать, но Бестия махнула рукой.

— Нет, это не та шуточка из внешнего мира с пропуском номеров. Третья свинья есть, но она летает. К несчастью, быстро. Похоже, очередное опытное животное экспериментаторов — эти их работы с полетниками…

Ветчину она ела прямо с ножа, не обращая внимания на то, что лезвие мелькает у нее прямо под носом. Мечтатель смотрел на нее удивленно.

— Хочешь?

— О? Нет, спасибо, я не голоден, я просто… может быть, тебе лучше вернуться в Одонар?

— Чего ради? — пожала плечами Фелла. — Он защищен от вторжения тобой, а если Магистры сунутся — там сейчас такое, что дальше порога они не пройдут. Здесь я нужнее, так?

Она кивнула в сторону леса, в котором кипела нежить. Сотни голодных глаз устремлялись на стремительно темнеющее небо, потом на костерок, и алые глаза вспыхивали с воодушевлением: вулкашки не боятся огня. Пугалки, выставленные Бестией, работали безупречно, но в этом самом месте даже артефакты не спасали.

Дохлая Долина — лаконично и просто, а главное — очень понятно каждому, кто захочет туда сунуться. Уникальный, можно сказать, невероятный заповедник нежити, на час драконьего лета от которого не было не то что человеческого жилья, а даже рудников. Дальше уже осмеливались строить свои замки кровопийцы, были поселения татей-нощников и пещерные лабиринты арахнеков. Сюда — никто не совался. Дохлая Долина — дохлое дело. Единственное место, где обитали все виды целестийской нежити, место их расселения, к которому не особенно желали подлетать даже боевые драконы Семицветника. Драксист, который довез Феллу и Мечтателя до места, согласился на эту авантюру только после получасовых внушений Когтя и Бестии. И то за сумму, почти равную стоимости дракона.

— Пугалки не спасут долго, — сказала Бестия, изучая расцвеченный огоньками лес. — Ко второй фазе ночницы тут начнется что-то вроде прилива. Нам придется по очереди дежурить по утра.

— Не придется, Фелла. Мы пойдем ночью.

Отрешенный взгляд Мечтателя тоже уходил в лес. Бестия этот взгляд перехватила и занервничала.

— Я думала, мы будем двигаться вдоль кромки, а потом у Камышинки свернешь к…

— Копям? Но ведь мы могли до них долететь, если хотели. Нет, Фелла, ты все поняла правильно.

Фелла еще раз недоверчиво посмотрела в лес. В юности (триста шестьдесят лет после Альтау) она как-то сунулась сюда на спор — и всех ее сил едва хватило, чтобы выбраться. Днем.

— Почему именно ночью?

— Потому что днем я уже был здесь. Несколько раз в последние месяцы. Обошёл едва ли не всю долину… И не нашел того, что искал. Значит, знаки были проложены для ночницы…

— Кем проложены?

— Моим наставником.

Экстер поднялся, отряхнул камзол и легким движением кисти затушил огонь.

— Пойдем. Я расскажу тебе по пути. Не хотел говорить об этом, пока мы были в дракси или в таверне. Пожалуй, так удобнее…

В одном Мечтатель не изменился: после некоторых фраз его все же хотелось потрясти за плечи и заорать в лицо: «Ты чо, совсем?!» Подходящая обстановочка для бесед: лезть в смертоносное болото, кишащее тварями!

Разноцветные огни жадно надвинулись из темноты, и Фелла, хоть она и не знала страха, предупреждающе начала:

— Экстер…

— Они не тронут, — с этими словами он шагнул между двух высоких осин, и разноцветные глаза словно отхлынули в разные стороны. — Они помнят, чем это кончилось тридцать веков лет назад. У мертвых память дольше, чем у живых, Фелла: живые чувствуют, думают, переживают, а кое-что и хотят забыть. Эти — не забывают.

Он поднял ладонь — и в горсти вспыхнул бело-желтым шарик света. Фелла нахмурилась, попыталась повторить, но ее огонь получился ближе к пламени лампы. Нежить зашипела со всех сторон, стали видны тени, силуэты, смутное и злобное мелькало что-то в кустах, таилось за стволами, перелетало и переступало над головой по ветвям. Но ни одного удара не было нанесено, хотя Бестия хорошо знала, как выглядят глаза огнеплюев и лупосверлов. Эти давно могли постараться убить их с дистанции — но нет, даже не пытались. Они углублялись в лес, петляя между стволов, Экстер шел так, будто исходил тут все вдоль и поперек, и говорил негромко:

— Это началось когда истекал третий век после битвы Альтау. Я скитался по лесам, избегая людей, преодолевая зов тех, кто остался на поле Сечи… но однажды в голоса мертвых вплелся иной голос — живой. Он звал и обещал покой. Годами… десятилетиями я не верил в него, но меня тянуло — просто тянуло в том направлении. Я шел и шел пока не оказался в окруженной лесами и скалами долине, которую тогда называли Зилиит — Беспокойная.

Бестия вскинулась и хотела что-то спросить, но Экстер кивнул, продолжая идти вперед.

— Именно об этой долине ходили слухи, что там остается часть великой Колыбели Магии. С детства я слышал сказки о том, что туда тянутся маги и артемаги — за знаниями и за силой… правда, никто их них не рассказывал, что там довелось увидеть. Говорили, что оттуда приходят странные маги, уничтожающие зачарованные предметы, но откуда брались эти маги, куда уходили, какие цели преследовали — не знал никто… Итак, я шел, заплетался ногами в цветах, слышал зов… и в какой-то момент передо мной будто открылась невидимая завеса: я стоял посреди сада, в центре которого возвышалось небольшое строение. Над дверью была изображена восьмерка и надпись…

— «Вот столько раз подумай, а после войди», — прошептала Бестия. — Да?

Витязь чуть склонил голову, на секунду останавливаясь посреди своей невидимой тропы. По обочинам тропа кипела нежитью, но Экстера это не волновало ничуть.

— Рано, — прошептал он и двинулся дальше. — Да, та самая надпись. Дверь открылась, и навстречу мне вышел маг с очень усталым лицом…

— И пригласил пожаловать внутрь?

— Вообще-то сперва он сказал мне, что я глухой ишак, которого не дозваться за целый век, но после этого… да, Фелла, да. Войти — чтобы остаться навсегда. Он ждал преемника слишком долго, и силы его иссякали, так что он мог уделить мне очень мало времени перед тем, как двинуться в путь за остальными.

— Кто это был? Он сказал тебе, или…

— Его звали Айдонатр, если ты об этом, — негромко отозвался Мечтатель. — Последний из Первой Сотни Магов, создавших Целестию.

За три тысячи лет Фелла еще не разучилась удивляться. Она затормозила посреди тропы, освещая собственное изумленное лицо.

— Один из… Светлоликие!

— Иногда их называют и так, — преспокойно отозвался Экстер. — Впрочем, их обожествляют не совсем верно. Просто они были людьми былой эпохи… иных миров, где магия и чувства сущевствовали неразделимо.

— Что ему нужно было от тебя? Он звал тебя, чтобы…

Но Экстер остановился вторично, запрокинув юное лицо в небо. Крупные звезды посверкивали наверху сапфирами и перемигивались с глазами нежити. Луна поднялась теперь высоко, но поглядывала опасливо, будто предвкушала, что сейчас прольется кровь.

— Время, — сказал Мечтатель. — Погаси огонь, Фелла.

Бестия выполнила это с неохотой.

— А теперь закрой глаза.

Это Фелла вообще не выполнила. Она не считала, что быть разорванной на части через пару минут — замечательная идея. В темноте нежить оживилась, по стволам пробежали отблески от огоньков вулкашек. Слышалось нетерпеливое пощелкивание челюстей клыканов, почва вибрировала — подземная нежить тоже ждала своего часа…

— Закрой глаза, Фелла. Он сказал мне: «Если будешь в полной тьме»…

Будем надеяться, подумалось Бестии, что он не попросит меня еще и расслабиться. Она стиснула кулаки и зубы и закрыла глаза. Пальцы Экстера нашли ее руку.

— Теперь пойдем.

— Вслепую?

— Мы всегда продвигаемся вслепую, Фелла, — долетел до нее шепот. — Закрытые глаза — отнюдь не самое страшное.

Философия была очень к месту, если учесть, что первый же шаг утащил их в болото. Ноги обтянула густая слизь, властно повлекла вниз, легкие затребовали воздуха, но перед глазами вдруг забрезжил свет.

Бестия не сразу поняла, что не так с ее картиной мира. Глаза ее теперь, вроде бы, были открыты, но ноги не увязали в жидком месиве, а упирались во что-то успокоительно твердое. И листья, ветви деревьев вокруг нее — они были странными и сплетались во что-то невероятно сложное, рукотворный узор немыслимой красоты, завораживающий своей естественностью…

— Экстер! — ее руки больше не было в его ладони, но сам Мечтатель тоже стоял здесь, рассматривая узор, который сплетали листья и кроны деревьев.

Бесконечные лиственные и цветочные орнаменты образовали тонкие стены, оплели небо над ними, обрисовав потолок. Нечто вроде коридора с множеством дверей, больших и малых, отмеченных цветами или сидящими на них бабочками, оплетенных плющом, ощетинившихся шипами…

— Чертог первый, — прошептал Экстер. — Здесь она жива.

Бестия вопрошала его взглядом, и он наконец сказал нужное слово:

— Память.

Какое-то время они просто стояли и вслушивались. Душистый ветерок дул в лицо, где-то щебетали птицы, и вся эта идиллия вызывала у Феллы глубочайшее отторжение. Она невольно потянулась к серпу — просто в качестве поддержки, но Мечтатель снова взял ее за руку.

— Не стоит, Фелла. Не знаю, к чему может привести оружие в мемориуме — вряд ли к чему-то хорошему…

— Мем…

— Чертоги Памяти Целестии. И вместе с этим — Чертоги Боли и Старости. Их воздвигла здесь Первая Сотня. Видишь ли, ими было решено, что столь долгая жизнь не идет магам и людям на пользу: они быстро пресыщаются, наполняются опытом и цинизмом и становятся противниками самоей жизни. Они создали Чертоги как отпечаток Целестии — как место, куда уходит то лишнее, что тяготит людей. Наша память стареет без нас, потому в Целестии и царит вечная юность. А здесь…

Фелла подошла к одной из дверей, которая казалось приоткрытой. Зазвенел чей-то серебристый смех, послышался плеск воды — и тут же пропал, дверь чуть не прищемила Пятому Пажу нос.

— Значит, Чертоги Памяти…

— Везде и нигде, — отозвался Экстер. — Вечно у нас за плечами — и никому не дано войти в них. Нет, Фелла. Память остается при нас, но она не окаменевает, не заставляет стать…

— Старше?

Коридор казался бесконечным и очень успокаивающим, похожим на Сад Одонара. Фелла подставила руку, и в нее послушно легла откуда-то бархатистая роза. Не открывая следующую дверь, она знала, что за ней — ее «Только ты…», его сначала неуверенные губы в первом поцелуе…

Вечно живая, вечно юная память.

Экстер взял ее под руку и неспешно двинулся по коридору. Из-за дверей слышались голоса. Переливчатые песни. Кажется, смех. Так можно было идти век, или два — и наслаждаться этим очарованием, и молчать, но Бестия преодолела себя и спросила тихо:

— Ты сказал — никому не дано…

— Но мы здесь, — отозвался Экстер. — Благодаря моему наставнику. Артефакт, который позволил нам пройти в Чертоги, был создан им.

— И пропустил только нас?

— Не знаю, — пожимая плечами, отозвался Мечтатель. — Может быть, он пропустил бы любого. Но вот вопрос — что этот любой смог бы увидеть в Чертогах… Боюсь, и нам тут не следует задерживаться: нужно выйти к… другим воспоминаниям.

Бестия осмотрела совершенно бесконечный с виду коридор и кашлянула. У нее идей не находилось.

— Я не могу нащупать артеузлов.

— Посмотрим, — мягко произнес Мечтатель, подходя к ближайшей двери. — Пожалуйста…

Дверь открылась, выпуская их в другой коридор.

Теперь понятно, почему этот Айдонатр не боялся за свои секреты, — подумала Бестия. Холдон бы до такого выхода точно не додумался. Кристо — вот тот, наверное, мог бы, с его-то манерой подбрасывать сюрпризы…

Второй коридор был странным. Узоры стали более хаотичными и острыми, словно нарисованными на морозном стекле. Мертвая память, поняла Фелла. То, о чем желают забыть. Неприятно потянуло сердце: сколько она вот так заморозила в себе и как легко это далось — значит, из-за этих самых Чертогов…

— Не жалей об этом, Фелла. Если бы не они — мы бы просто не выдержали бремени лет.

Здесь в стенах словно отпечатались когда-то знакомые лица, двери были полированными и гладкими, как зеркала, и по углам гуляли шепотки из прошлого. Холодно, — Фелла поежилась, стараясь не раздробить пальцы Мечтателя в своем пожатии.

— Ты так и не сказал мне… о том Айдонатре. Из-за него ты стал Ключником?

— Так и было. Долгие годы он хранил могущество Малой Комнаты в одиночку, не решаясь даже умереть, пока не пришел я. Он отдал свою ношу, помог мне создать Перечень, завещал строительство артефактория… и вскоре его не стало. Айдонатр стал моим учителем в мире вещей, который он успел изучить досконально и опасности которого успел узнать. В честь его назван артефакторий, хоть за годы название и начало звучать иначе…

Какое-то время они молча брели по бесконечному ледяному лабиринту с зеркальными дверями, пока двери не стали сменяться подобием темниц. С ажурными решетками, но все же — с решётками.

И в каждой из бесконечных камер были старики. И старухи. Много, прямо-таки толпами. Эти не говорили, не смеялись и не пели — смотрели спокойно, но чересчур много знания было в их глазах. И пол под ногами подернулся пылью, откуда-то запахло старыми книжными страницами, полынью, плавленым воском. Фелле не хотелось спрашивать, где они теперь.

— Что там? — негромко спросила она вместо этого. — В Малой Комнате?

— Доподлинно не было известно даже Айдонатру, — ответил Экстер тихо. — Он не мог войти в Комнату — она не впускала его в себя. Однако опасался этого. Говорил, то, что там — почти живо…

— Осколок Колыбели? Или какой-то артефакт?

— Нечто над артефактами, насколько я сумел понять. Не только власть, но и соблазн. Соблазн силою вещей и их очарованием. Что-то, что даже будучи закрытым в Целестии — может влиять на вещи в иных мирах, пробуждать их и очаровывать с их помощью людей. Нечто, что привлекает к себе души и растлевает их. Что-то, из-за чего Целестию оградили от мира, в котором она была. Привлекательное и опасное настолько, что хранить это может только тот, кому это совершенно не нужно… просто потому, что ему уже ничего не нужно.

Фелла невольно потянулась погладить его по плечу — раньше она бы руку себе отрубила за такой жест. Экстер, кажется, не почувствовал прикосновения: он застыл напротив одной из камер — единственная приоткрытая дверь среди плотной вереницы. Единственная камера, в которой — только один человек: длинные седые кудри стекают на плечи, голубые глаза потускнели со временем и как будто полуслепы, но изнутри светятся спокойным знанием. Этот заключенный стоял у самой двери, и Фелле невесть с чего стало страшно, что он выйдет. Она сильно потянула Экстера за рукав, увлекая его дальше.

Следующий коридор был жуток: весь в отблесках пламени, стены ощетинились зазубренными ножами, мечами, серпами — кровавая память… Здесь звенели крики и проклятия, хрипели чьи-то надорванные голоса, и пахло густой, телесной гарью — от пепелищ деревень и погребальных костров.

Бестия и Экстер стиснули пальцы одновременно, глядя друг на друга. Это был их коридор — самый страшный, и они вдвоем знали, что там, за дверью, которую прикрывают, будто змеи, извивающиеся черные ирисы.

Голос Экстера был надтреснутым и торопливым, когда он продолжил:

— Мой наставник многое недоговаривал, Фелла. Мне ясно только, что из-за Одонара, то есть из-за Малой Комнаты однажды была война…

Бестия вопросительно повернула голову к страшной двери с черными цветами, но Экстер покачал головой.

— Раньше. Настолько раньше, что о ней не сохранилось письменных свидетельств, а мой наставник не желал… или не мог о ней рассказывать. Это горькая и страшная память, Фелла…

— Хуже, чем здесь?

Воинственные крики начинали глохнуть. Коридор начал словно бы понижаться, пламя больше не обжигало кожу… и надвигались сумерки. Нет — просто все стало серым. Потрескавшийся камень стен — простой холодный базальт, на полу проросли и тут же умерли какие-то цветы. Мечтатель тронул ее за плечо.

— Вверху, Фелла.

Над головой было, кажется, небо. Опять — почти такое же, какое было всегда в Целестии, обычное, звездное.

И его широкой дугой пересекала льдисто-серая радуга.

Дверь была только одна, напоминающая вход в гробницу. Это и была гробница — мертвая память целых поколений. Ладонь Экстера похолодела, едва он коснулся этой двери, и тоже стала похожей на базальт.

— Здесь «пожалуйста» не работает? — пробормотала Бестия. Она вдруг поняла, что здесь, именно здесь — она сильнее Мечтателя. И поняла, зачем они в этом месте.

Потому что не должно быть мертвой памяти. Потому что единожды забытое умеет иногда воскресать.

— Идем, — решила она за них двоих, открывая дверь вполне в своем духе — пинком ноги.

Перед глазами запестрела радуга — яркая, переливчатая, юная. Ястейна — первая радуга дня. Память перестала быть мертвой, пробудилась, как только за дверь шагнули двое живых, жадно хлынула в вены, стала своей.

Это была память Первой Сотни — Магов Золотого Века. Бежавших из миров, которые перестали быть единым целым, послушным воле Творца. Из распадающихся на отражения миров, где маги и люди начали обращаться к знаниям, где прорицания начали впихивать в пухлые тома книг, а магию — исследовать и препарировать, возводя к чистому знанию. И всё меньше значили чувства, а мудрецов всё больше занимали отвлечённые умствования и поиск сути вещей.

Там, откуда они ушли, с каждым годом всё меньше умели просто жить. Радоваться рассветам. Слагать песни под журчание ручейка. Целоваться под сенью листьев. Получать удовольствие от того, что у тебя есть.

А они всё это умели и были переполнены жалостью к остальным, и их магия была — светом. Но они сознавали, что не смогут ни остановить распад миров, ни удержать людей от войн, ни просветлить сердца.

Потому они решили уйти. Но даже исходом своим совершили благодеяние.

Потому что сперва Первая Сотня со своими последователями явилась в уже отделившийся мир — окунувшийся в хаос и кровавое безумие. Причиной этого было нечто, скрывающееся в небольшой комнате — запертой и зачарованной так, что никто не мог в неё войти. Что скрывалось там? Нечто, что называли Колыбелью Магией и Сутью Вещей, то, чему приносили кровавые жертвы, то, что звало и обещало невероятную мощь любому, кто сумеет с ним совладать.

Но маги Первой Сотни не желали этой мощи. Они не могли ни войти в Малую Комнату, ни уничтожить её. И они забрали её из мира — убрали причину войн.

Забрали вместе с обширной страной, превратившейся в чёрную пустошь. Забрали и отгородили от мира… нет, от миров. Тем самым спасая мир… миры.

Забрали и заперли в долине, которую назвали Беспокойной.

А потом они принялись строить свой мир — наполняя изуродованную землю светлой магией чистых сердец. Легла Занавесь, ограждая страну от мира, в котором она находится, делая ее невидимой, неощутимой, заставляя Солнце давать тепло почти круглый год. Вечная Радуга явилась в небесах — и страну назвали Эммертион-Цел-Элестиа, Кочующей Страной Радуги, ибо Первая Сотня решила, что их страна будет путешествовать по мирам.

Потом появился Кордон — бесконечные двери, позволяющие выходить в разные точки мира, где обитает Кочующая Страна Радуги теперь. И явились проводники, Сомневающиеся, Стражи Занавеси — на тот случай, если не станет Кордона и его дверей, но кому-то все же нужно будет пройти в страну или из страны…

Магии было так много, что остатки ее хлынули в реку, обратив ее в вечный радужный поток с карамельным вкусом. А на иссушённой почве вновь прорастали цветы, и птицы вновь запели, и пришли люди — не только последователи Первой Сотни, но все, кто хотел просто и радостно жить.

Фелла видела их, вернее, помнила — совсем не тех, каких изображали в величественных легендах. Эти Светлоликие были юношами и девушками, отчаянно хохочущими над шутками, справляющими свадьбы, от которых дрожали небеса, танцующими, возящимися с детишками в пыли до умопомрачения. Верными, веселыми, честными, чем-то смутно похожими на Гиацинта, но без его тинторельского пафоса. Они ходили, если нужно, в драных рубашках или босиком. Они приходили в восторг от розыгрышей и пели по вечерам сильными теплыми голосами — своим детям. Они и сами были детьми — маги, которым стукнуло несколько тысячелетий, а они просто не умели стареть.

«Ну, конечно, — подумала Фелла. — Целестию создали юные. Кто еще бы додумался до Вечной Радуги или до Кислотницы?»

Они были беспечны — в силу своей вечной юности — и это их подвело.

Они не сразу вспомнили о людях, ранее обитавших на куске суши, который называли ещё Сиалострой — Разделённой. Потомки тех, кто помнил прежнюю Сиалостру, до вмешательства Первой Сотни, понемногу образумились, включились в постройку деревень, добычу самоцветов, а то и просто принялись пахать и сеять…

Но не все.

Были те, кто веками бродил вокруг Беспокойной Долины, сбивались в своры и отряды, совершали жертвоприношения и обряды — и магия, которой они владели, начала странно изменяться, сперва она была обращена только на вещи, потом начала видоизменять самих магов и людей. Не-живая магия — ибо с её помощью они могли лишь убивать, а создавать они постепенно вовсе разучились. И жизнь их теперь была — не-жизнь, в вечном тоскливом стремлении к Малой комнате, в вечных блужданиях в Беспокойной Долине… И в вечном желании пищи — а поглощали они как собственных сородичей, так и тех, кто жил и дышал в полную силу.

Так появилась первая нежить.

Они — живые с виду, но с неживой, искажённой магией — хоронились по лесам и болотам, образовывали свои кланы, размножались с такой быстротой, что истребить их полностью попросту не удавалось. Нет, они не могли противопоставить ничего тем, кто наполнен жизнью, как светом.

Но Светлоликим претило убивать — и они настойчиво пытались вернуть, исцелить, поделиться светом и живой магией…

И не заметили ещё и раскол в своих рядах.

Фелла и Экстер так и не узнали имени отступника, будто имя, как и он сам, были вытравлены даже из здешней, мертвой памяти. И пришлось собраться, чтобы понять: сначала это не было даже предательством. Просто излишнее любопытство. Просто желание понять мир, суть вещей, глубже. Он набирал учеников, обучал их тайнам магии, вместе с ними исследовал драконов, нежить, вещи…

Когда остальные спросили себя: «Зачем?», — было поздно.

Он рвался к Малой Комнате.

Утверждал, что за ее порогом — совершенство, которое может сделать совершенным и мир. Не хотел слушать о том, что нет совершенства и нет совершенных миров, потому что мир — множество маленьких вселенных, имя которым — человек. Его речи были слишком поспешными, и он был слишком непохож на себя, чтобы ему можно было поверить хоть на секунду.

Фелла и Экстер, руки которых давно сплелись, видели, вернее, вспоминали, стоящих на поляне посреди золотых ирисов магов — явно оторванных от полевых работ или плясок, раскрасневшихся и в рабочей одежде. Перед ними маячила зыбкая, серая фигура полустертого воспоминания — без лица. Это было немое и непродолжительное противостояние — что может сделать один против многих, пусть даже любого из них он мог бы одолеть легко?

Отступник ушел, но не оставил мечту получить Малую Комнату. Недалеко от Драконьих Нор он выбрал место, где произвел над собой и своими учениками магический обряд.

Бестия все же вздрогнула — не сдержалась. Знак был тот же, что когда-то нарисовал на листке бумаги Кристо, и тот, что был изображен на Холдоновом щите, но здесь этот знак был больше, и каждая его линия была выведена живыми существами — людьми, или нежитью, или драконами. Над ними парили зачарованные предметы, оружие, таинственные книги — то, что должно было дать просто одаренным магам силы, превыше сил Первой Сотни.

Отступник провел обряд, который преобразил его самого и его последователей. Влил в них силу вещей, и силу нежити, и силы драконов.

Там, в сером мареве, взметнулись, выламываясь из кокона, черные с серебром крылья. Мелькнули янтарные глаза…

И знака не стало — только черный след да серая радуга в небесах.

А потом разломилась земля, и явились они.

На Бестию вместе с памятью обрушилось и понимание, когда она увидела, как шагают по умирающей за ними траве воины, закованные в инеистую драконью чешую с головы до пят. И лица — неразличимые, схожие лица, на каждом одно и то же бессмысленное выражение, одна и та же печать вещи.

— Лютые Рати…

Древняя-древняя быль ожила, и всё, о чем пела мать, рассказывали шепталы и баечники — воскресло в памяти одновременно. Древний страх, который таился в самых закутках сердца, поднялся волной, грозясь захлестнуть.

Воины, которые были порождены смесью магии, артемагии и крови нежити, шли по Целестии, отравляя ее. Они начали убивать с первой секунды, как очнулись — потому что не были живы в полном смысле этого слова, не помнили, что такое жизнь… Сколько их было? Наверное, не менее тысячи — и перед ними по земле ложилась трупная, серая завеса, клубилось болотное марево, яд не-жизни, убивавший живое при сопротивлении…

И их предводитель — былой Светлоликий, а ныне Морозящий Дракон — был страшнее всех и в небе, и на земле.

Черно-серебристые крылья рассекли, изрезали небо и бесцветную радугу. Сыпались в траву мертвые головки золотых ирисов. Птичье пение словно застывало в воздухе; кричали дети, глядя на застывающие лица матерей, ломались клинки, рушился весь старательно построенный на мир — так страшно и неправильно, что хотелось куда-то бежать, спасти, предостеречь.

Вернуть время вспять…

И стало ясно, почему Светлоликие так настойчиво пытались убить эту память.

Калейдоскоп разоренных и опоганенных деревень, изуродованной природы становился все страшнее; Фелла услышала, как задохнулся Экстер, и поняла, что пора уходить; но еще раньше, чем она это подумала, захлопнулась тяжелая базальтовая дверь и отгородила их от ужаса.

Не захлопнулась. Ее захлопнули.

— Здравствуй, Эустенар, — тихо проговорил чей-то голос.

Женщина выглядела неопрятно, будто еще минуту назад возилась в хлеву или убиралась дома. По одному этому в ней можно было опознать одну из Первой Сотни. Черные тяжелые волосы были небрежно подвязаны цветастым платком, рукава кофты засучены, одежда несколько мешковата — но женщину это не портило. «Красивая», — с неохотой признала про себя Бестия, в то время как Мечтатель просто наклонил голову в церемониальном поклоне и произнес коротко:

— Айдонатр. Ты — лишь память?

— Образ памяти, — согласилась женщина, — твоей и моей. Собранный из частиц силой моего артефакта.

Она наклонила голову, изучила лицо Экстера и вынесла вердикт:

— Ты похудел. И побледнел. Неужели некому у вас печь пироги со сливками и медом?

Нелепость этого заявления просто не могла не вернуть Фелле дар речи:

— Айдонатр?! Это — твой наставник? Она?

— Правда, пироги бы тут ничего не решили, — с недовольным видом заключила одна из Первой Сотни. — Тебе бы мяса побольше и вина… И сколько раз говорила — прекрати заглядываться по ночам на звезды или вирши сочинять, или чем ты там еще занят! Ночь — время для сна, а ты…

— Она? Твой наставник?!

— Гм! А ты все так же не улыбаешься? Дева, а ну-ка, посторонись, — Айдонатр ловко оттерла в сторону Бестию, схватила Экстера за плечи слегка загрубелой рукой и подтянула ближе. — Ох, свете утренний, да ты просто упырь! Только не говори, что еще и страдаешь от неразделенной любви…

— Как раз нет, — отчеканила Бестия с самым воинственным видом. Когда ей что-то не нравилось — она именно такой вид и принимала, а к наставнице Мечтателя она ощутила антипатию с первой секунды, как ее увидела.

Зеленые глаза смешливо прищурились — Айдонатр наконец обратила внимание на Бестию. Секунду рассматривала ее с довольно критичным выражением. Потом вздохнула.

— И вкуса у тебя с годами не прибавилось, Эустенар. Впрочем, как и ума: сколько ты намеревался там оставаться? Той боли нет конца, и ни одно живое существо не способно вместить ее. Потому мы и заперли её здесь.

Она погрустрела, и загорелое лицо чуть утратило свой здоровый, совсем не призрачный румянец.

— Там, — она кивнула на дверь, — искалеченная Сиалостра… Или как вы зовёте её ныне? Язык изменился за века.

Она помолчала, будто давая им возможность: спрашивать или нет? Бестия снова решилась первой:

— Что было дальше?

— Мы спохватились быстро, но они уже успели многое… — губы Айдонатр искривила застарелая боль. — Они были страшны в бою — и они не умирали до конца, просто утекали с поля боя, становились странными, туманными тварями, собирались потом в низинах и падях, поднимали головы через годы… Мы так и не поняли, что заставляет их подниматься после смерти и стремиться вперед, они словно сами не понимали, что мертвы. А тот… кто был нашим братом, а стал их предводителем… Мы пытались сразиться с ним, однако он был хитёр настолько, что никогда не сражался сам.

— Морозящий Дракон? Шеайнерес?

— После его так назвали в легендах, — презрительно отозвалась Айдонатр, — а мы его звали «хмырь летучий», не до красивых имен было. Ни разу не довелось с ним встретиться, а то бы… — она потерла крепкие кулаки. — Мы сделали, что могли. Братья… сёстры… стали светом ради того, чтобы лишить тех плоти всех до единого. Мы заточили их под землю, в колодцы, привязали их к ним, чтобы они не смогли их покинуть.

— Смертоносцы? — переспросила Фелла недоверчиво. — Они — Лютые Рати? Вернее, не сами Рати, но… их сущности? Та их часть, которую нельзя было истребить?

И тут же, как мостик, связующее звено между прошлым и настоящим мелькнул в памяти тот самый знак — Кристо говорил, смертоносцы его вывели в воздухе, когда назвали сестрой Гидру Гекаты — ту самую, которая помогла возрождению Холдона, Сына Дракона…

— Что же сталось с предводителем Ратей? — словно прочитал ее мысли Экстер.

— Пропал. Мой муж… и наши дети… и многие из братьев и сестёр заплатили своим уходом за то, чтобы лишить его силы, но на пооле боя мы не обнаружили тела… и заточить его не смогли, — Айдонатр говорила неторопливо, устало. — И потом опять настал мир — в котором оставшиеся из нас всё равно не могли жить, потому что видели… то что видели. Последние силы мы отдали на то, чтобы сделать Целестию прежней и убить в себе и уцелевших жителях память, которая мешала существовать. Потом мои братья и сестры простились со мной — и ушли в свет… Нас осталось двое — одна, та, что любила танцы среди цветов…

— Лорелея? Да?

— Язык изменился, — повторила Айдонатр задумчиво. — Та… хотела юности, и вечной весны. И любви, с которой была единым целым. Она не участвовала в битве с… теми. Говорила, что ей нет дела ни до каких битв, что важна лишь любовь… Я предупреждала её, что мы все связаны с этим миром, что в него каждый из нас вложил часть себя. Но она смеялась, танцуя. А когда последние из наших стали светом — их нерастраченные силы частично хлынули в неё… и магия её стала застывать и мертветь, и танцы и птичье пение перестали радовать…

Она помолчала и кивнула Экстеру, как бы говоря: ну, а дальше ты, наверное, не хуже меня знаешь. Мы же с тобой поднимали эту тему, да?

Мечтатель чуть опустил подбородок, безмолвно отвечая: да, говорили. Бестия покосилась было на него, но обращалась всё равно к Айдонатр.

— Почему остались вы?

— По своей воле, — та упрямо усмехнулась. — Мне не казалось, что оставлять Малую Комнату без присмотра — хорошая идея. Я стала её ключником — не могущим войти, ибо она меня не впускала… Но знающим — как войти. И хранящим это знание. Я отказалась от части силы и света тех моих братьев, что ушли — опасаясь стать как та, вторая. И всё равно я всегда была далека от битв. Так что я могла лишь хранить. Однако когда я услышала, что Дракон подох, чтобы вернуться в облике своих сыновей — сперва не поверила, а потом решила, если нужно, принять последний бой.

— Сыновей? — переспросила Бестия. Голос подрагивал. — Но Холдон был единственным…

— Мне удалось узнать, что Дракон надеялся на многих детей, но только Холдон родился в человеческом обличии. Прочие… не смогла узнать, что с ними сталось, может быть, были мертворожденными, кто их знает. Видно, как раз на Холдона старый хмырь возлагал надежды, что тот поднимет Лютые Рати из колодцев вновь.

Перед глазами Бестии вновь мелькнул щит старого врага, и она проговорила глухо:

— Но он не стал.

— Он не стал, — подтвердил тихо Экстер, — слишком был уверен в собственном пути. Был слишком самостоятелен… или же понимал, что Лютые Рати не будут его послушным орудием. Потому он сотворил своё. Арктурос.

Айдонатр, глядя на него, одобрительно кивала.

— Правильно. Правильно. Он создал своё учение о власти и силе вещей… И о том, что бессмертия нет. Он набрал своих сторонников. Ты остановил его, Эустенар. Дважды. Хорошо было сделано, особенно во второй раз.

Она подмигнула Экстеру, и Фелла негодующе засопела. Хотя и понимала, что ревновать к памяти глупо. Но разве к ней не ревнуют с мрачной регулярностью?

— Последний вопрос, Эустенар, — вдруг сказала Айдонатр, и Фелла запоздало заметила, что она произносит имя «Ястанир» на старый лад, но говорит вполне на языке новой Целестии — или их общение не было словами в обычном смысле? — Разрешаю тебе, как старому другу, прежде чем вы отсюда уйдете, а то до груди дошло уже, небось…

Фелла нахмурилась, пытаясь понять окончание фразы, а Экстер спросил сразу же:

— Чем Холдон отплатил Берцедеру за свое возрождение?

— Обрядами возле колодцев недалеко от холма, который носил его имя, — ответила Айдонатр и презрительно сплюнула на пол: — Да и в иных местах тоже, да. Обряды и жертвы. Он оплатил не Берцедеру, он оплатил старый долг. Хоть и не до конца: они не поднялись сразу. Не облеклись в плоть, которую он начаровал для них. Это было как с ним самим. Как с ребёнком, который не сразу покидает лоно матери. Как с нарывом, который должен вызреть.

Фелла догадалась, о чем и о ком она и стала очень напоминать призрак. Экстер сжал зубы и кивнул, но в глазах у него застыл новый, мучительный вопрос.

— Ох, что ж с тобой делать-то… — пробормотала Айдонатр. — Нет. Их возвращения не остановить. Ты и не смог бы его остановить, даже если бы взялся сразу же после обрядов. Страшная вам доля выпала, Эустенар… ну, что стоишь? Иди! А то по самую маковку будет!

Мечтатель что-то хотел сказать, подался навстречу, но его наставник уперла руки в бока и рявкнула:

— Кому сказала?! Шагом марш вон в том направлении! Успеем еще свидеться — в Лунных Далях!

Экстер кивнул и развернулся, не говоря больше ни слова.

Бестия последовала за ним, но вдруг получила прощальное напутствие в спину:

— Эгей! А ты научись печь пироги со сливками и медом, а то от него скоро одни кости останутся!

Фелла не вытерпела и обернулась, но каменный коридор был пуст. Передернула плечами. Сказала себе, что не время думать о сливках и меде…

— Для пирогов время есть всегда, особенно если ты вроде как женщина, — наставительно откликнулся воздух, но из него никто не появился.

Бестия поспешила за Мечтателем. Экстер брел по коридору неторопливо, словно в раздумьях, взгляд — обращен вдаль, словом, до боли знакомая картина.

— Их возвращения не остановить, — прошептал он, поворачивая к ней лицо. — Где же выход, Фелла?

Под его вопросительным взглядом Бестии стало еще холоднее. Мечтатель должен был знать выход. Не потому, что он — Витязь и Ястанир, а потому… просто потому, что долгие годы он поступал вернее ее, хотя она и не желала этого признавать. Он должен был чувствовать выход, а не смотреть на нее с таким отчаянным вопросом в глазах.

И тут в ближайшей стене появилось окно — не дверь. Широкое, прозрачное, ведущее в яростный, огненный закат. Алые солнечные блики плясали по полю черных ирисов, полному фигур. Люди и маги — все молчаливо ждали, и семь фигур стояли впереди, протягивали руки…

Бестия среагировала тут же — рванула его назад от окна со всей силой, от проклятой бессмертной памяти, которая в нем живет. Но словно мощи в ее руках было как в крыльях у бабочки — Экстер стоял неподвижно и жадно вглядывался в зовущие фигуры.

Всего лишь один, невероятно ужасный для Бестии миг. Потом через силу выговорил:

— Не время, — и отвернулся к другой двери, за которой сразу же угадывался выход.

Дверь приветливо распахнулась навстречу, и Бестия чуть не сиганула туда с того места, на котором стояла, но рука Экстера чуть придержала ее.

— Фелла… будь готова.

— К чему?

— Ко всему, — последнее Экстер пробормотал, торопливо шагая первым, — боюсь, что там уже по горло…

— Где? Что?

Слова Экстера сбылись, стоило ей ступить за порог: подбородок тронула вязкая болотная слизь. Ногу пронзила острая боль: видно, в нее впилась какая-нибудь из разновидностей магических тварей. Мечтатель уже погрузился с подбородком: над гладью грязи виднелся его нос и слегка затуманенные глаза, будто он еще не до конца понял, где они оказались.

А отовсюду наползала нежить, которая окончательно расхрабрилась, когда увидела, что от Витязя и пятого Пажа остаются только головы, торчащие в тине.

— Да, Экстер, — пробормотала Бестия, — вот теперь я совсем поняла, зачем я здесь…

Артефакторный серп вылетел из тины, быстрой полосой чиркнул по подступающей нежити, описывая круг. Сверкнул иридием, отрубая головы — и на секунду Бестии показалось, что в небесах тем же цветом отозвалась радуга.

Глава 12. Самый теплый и самый нравственный

Тело изогнулось под немыслимым углом: ноги на полу, голова — упала на плечо, рука придавлена боком. Сам он едва ли упал бы так, значит…

— Кристо… — прохрипел Макс.

Внутри всё так и плавал комок льда. Придется опять заваривать кофе. Ладно, сейчас, только сказать пару ласковых этой парочке за то, что вздумали его усыплять…

Макс разлепил глаза и удостоверился, что никакой парочки поблизости нет. Более того, в доме ненормально тихо, чего не могло быть, если где-то находились двое этих надоедливых тинейджеров. Что же они ему, приснились, что ли?

Он принял нормальное положение и потер переносицу. Тогда это был бы не самый плохой сон. После возвращения из Целестии ночи давались Ковальски с трудом, он постоянно видел в снах разного рода смерти и мертвые, окаменевшие лица тех, кто был ему знаком по тому миру. Не то чтобы он от этого вскакивал с криком, просто надоедало.

Но куда же могли деться эти двое? Даже не поднимаясь с дивана, он увидел на столе записку, рядом с ней золотистую прядь и что-то незнакомое — крылья на цепочке. Рядом — осколки, кажется, от того кольца, которое он получил при проводах. А детки не теряли времени даром, надо же.

Он прочитал записку, потряс головой, подумал и опять перечел. Что за… как бы это назвать. Они решили, что было ошибкой его беспокоить — превосходно, но не верится ни на грош. Таких ошибок эти двое не признают, это Ковальски знал достоверно. Скорее они решили, что он по какой-то причине проявляет слишком мало рвения при возвращении в Целестию… а с чего его проявлять?

Он перечел записку в третий раз. Сломали кольцо, значит, проблема была в кольце. И ведь сомневался же, брать или нет, соглашаться на «холодную память» или ну ее в болото… согласился, и верно, зря. Макс хмуро поглядел на след от кольца на пальце. Что за дрянь ему подсунули на прощание?

Девочка смотрела как-то странно. И на кольцо, и на него. Очевидно, решила, что кольцо — причина его поведения… или отношения к Целестии? Макс потер грудь, где опять начал скапливаться холод. Кофе подождет. Для начала разберемся.

Фраза насчет волнения попахивает иронией. «Мы знаем, что ты не будешь волноваться, потому что ты не можешь волноваться». Что-то в духе Дары. Насчет «еще увидимся» — неясно, они ведь явно собрались не в Целестию обратно. Так он и поверил им, что они оставят его в покое.

А куда тогда? За «гербарием», разумеется. Что у нас там с гербариями, связанными со старыми знакомыми? Старый знакомый — Ягамото, понятно, у звена Целестии не так-то много знакомых здесь. Гербарий… Дара как-то упоминала золотой ирис, а Макс, валяясь в целебне, ещё и читал об этой дряни, порождении одного из Светлоликих, если судить по легендам. Цветочки, которых надышишься — и ловишь приход теплоты и нравственности.

Выводы? Глупая девчонка решила сделать Макса более тёплым и более нравственным и понеслась прямо в руки Ягамото. Для надежности прихватила с собой столь же тупого напарника. Правда, они оставили Максу подарочек — портал, путь отступления…

И намёк: давай, мол, вали в Целестию. Или куда ты там знаешь. Может, Витязь сможет тебя откачать от последствий весёленького колечка. А мы нагоним.

Или не нагоним — не зря же там это «наверное» перед «увидимся».

Голова почему-то начала кружиться, и затошнило. Холод внутри болезненно разросся, будто хотел охватить целиком, но не перекидывался на кожу, от этого южноамериканская жара разрослась многократно, в лицо как будто ткнули факелом. Макс тяжело оперся о стол, понимая, что обычное средство — кофе, от такого не спасет…

Идти за ними? Сумасбродство и мальчишество, но они погибнут, хотя какое ему дело, а как же Лорелея, возвращаться ли в Целестию, что в очередной раз не так с Экстером и Феллой, хотя нет, ему же было все равно!

Он отпустил стол и сжал гудящие виски. Слишком много мыслей в голове, они появлялись независимо от него, будто вода, которая стекает в чашу и переполняет ее до краев. Мысли сошли с ума, утратили четкость и метались, как стая перепуганных мышей, их было столько, что они просто не могли принадлежать ему одному…

Сознание вдруг раздвоилось. Из какого-то темного его уголка выступил тип странного вида — бронежилет поверх майки, длинные волосы сзади связаны в хвост, в руках деревянная палка, нет, не палка, меч…

— Ну, здравствуй, — недовольно поздоровался тип, в котором Макс с недоумением опознал самого себя. — Думал, уже и не увидимся. Спрашивается, нужно было брать это проклятое кольцо? Один раз в жизни испугался боли…

— И имел на это полное право, — спокойно возразил внутренний голос. Он звучал холодновато: нынешнему сознанию Макса не нравилось такое вторжение. — Интересно, каким образом я бы смог жить и скрываться от Ягамото, если бы все время думал о Целестии и о…

— Лорелее. Ее звали так, помнишь? Та штука, которую к тебе применили, кажется, не влияет на память, только на чувства, а? Хотя ты и до своего ухода старался о ней не думать, а если думать — то не называть по имени, и отсюда еще вопрос — чем ты стал? В кого превратился?

— Потому что в этом не было смысла. Называть по имени. Отыгрывать обратно и пытаться что-то вернуть. Смысла не было вообще ни в чём. Я сказал — кончено. Я подозревал, что после сделанного не смогу вернуться, да какого черта — я вообще не рассматривал возможность вернуться. И в любом случае — она осталась по ту сторону, а я — не Экстер Мечтатель, чтобы верить, что прошлое возвращается…

— Окстись! — воззвал голос «второго я». — Какое прошлое, разве она — это прошлое? Разве Целестия не стала для тебя…

— Она стала для меня жутчайшей головной болью с первого момента, как я в ней очутился. До того, что я бы согласился на стирание памяти, только бы не помнить эту страну…

— Ой ли? — усомнился тип в бронежилете. — Головной болью — и только? Так с чего ты не ушёл раньше? Почему не попросил стереть тебе память? И я скажу тебе больше — ты бы глотку перегрыз любому, кто попытался бы заставить тебя забыть встречу с ней. Или поцелуй в саду. Помнишь его? Ты же его помнишь?

— Да. Я помню. Она целовала своего суженого. Которого ждала столетиями. Пророчество во плоти. Оплота Одонара, черт знает кого — но не меня. Ты сам-то помнишь ее выражение лица, когда я сказал ей, что я самозванец?!

— А эти дети? Конечно, они тебя раздражали, но ты же не можешь отрицать, что привязался к ним. Не ради них разве ты пошёл на арену?

— И меня вообще-то убили. Не очень-то приятные ощущения, а?

— Стоило потерпеть ради того, чтобы тебя воскресила Лори.

Он смеет называть ее неполным именем? Что-то вроде ревности шевельнулось внутри, но Макс тут же отбросил глупое чувство. Ревновать к себе же — верх сумасшествия… ведь он же — это я? Или все-таки не я?

— Нет уж, ты нас не равняй, — обиженно ответил тот, с деревянным мечом. — Я, знаешь ли, серьёзно усовершенствованная за счет Целестии версия…

— И когда успел усовершенствоваться? — разозлился Макс. — Пока таскался с этими детьми за артефактами? Пока сидел в артефактории и обучал учеников бюрократии? Пока иглец протыкал тебя насквозь — то одним шипом, то другим? Пока ты совершал самую большую глупость в своей жизни?

— Это ты про иглеца или про свой уход? — вздохнул в ответ двойник, и тон у него был похож на тон Мечтателя. — Потому что самой большой глупостью в твоей жизни была попытка играть не по своим правилам, а по их кодексам. Благородный герой, который уходит в закат, уступая путь сопернику и повторяя: «О да, будь счастлива» — ну-ну. Можешь полюбоваться, к чему это привело: дети могут погибнуть, в стране кавардак… — его голос зазвучал устало. — Да знаю я, что тебе наплевать, не повторяй. И ты знаешь, что я скажу: в Целестии ты впервые оказался на своем месте. Но ведь это же для тебя больше ничего не значит, так? Как не значат эти дети, Экстер, Фелла и эта… которая в хрусталь из-за тебя превращается… как же ее…

— Лорелея… — ответил Макс.

Тип отсалютовал мечом и исчез. Кажется, перед этим посмотрел брезгливо. Макс заморгал: совсем забыл, что стоит в собственной комнате. Но он там и стоял, и на столе перед ним по-прежнему лежали нацарапанная на квитанции записка, подвеска-портал на цепочке и прядь золотых с красноватым отливом волос. Осколки кольца Макс сразу же брезгливо смахнул на ковер: мешали думать.

Но думать уже было не о чем. Он с его подсознанием высказали друг другу в лицо все аргументы, подсознание отошло в сторонку, Макс, как всегда, остался принимать решение в одиночестве.

Он поднял со стола золотой локон и бережно уложил в нагрудный карман. Холод больше не беспокоил, вместо него в груди появилось и нарастало чувство невыносимой, раздирающей и обжигающей боли, так болят замерзшие, но не отмороженные руки или ноги, когда ты входишь в натопленное помещение с морозной улицы. Боль парализовывала, мешала думать и действовать, ее так и хотелось придушить недавним холодом…

Макс поднял листок с запиской Дары и тоже сунул в нагрудный карман. Потом взялся за сборы. В основном он обращал внимание на оружие, документы и деньги. Того, другого и третьего в его жилище было вполне достаточно. Последним в сборную сумку отправился запасной бронежилет.

Боль достигла уровня белой раскаленной, при которой нормальные люди скручиваются в клубок и тихо стонут.

— Стало быть, жив, — процедил Макс, проходя с сумкой мимо стола. Портал Экстера Мечтателя он прихватил с собой.

* * *

Спешить, конечно, ни в коем случае не стоило. Макс Ковальски, которому в скором времени предстояло стать то ли покойным, то ли просто очень спокойным, вколачивал в них все время совместной работы:

— Я понимаю, что магия из вас брызжет через край, но не могли бы вы придержать эти брызги для более серьезных случаев? Вдохните глубоко, молодые люди, и попытайтесь активировать мозг. Эту ситуацию можно разрулить простейшим способом, без жертв, стрельбы и траты магии…

Кристо еще каждый раз шутя ему возражал: «А какой тогда смысл?»

Вот им бы подождать да подумать, когда артефакт Дары отследил, где обосновался Ягамото (кстати, удачно оказалось — всего-то часик пути от логова Макса). План разработать. Стратегию. Чтобы даже если и с жертвами, то не с их стороны…

Но Дара повернула голову к Кристо и приглушенно, виновато сказала:

— Не могу. В мозгу пусто. Я только подумаю, что он там, а эта дрянь сжирает его изнутри… в голову ничего не идет.

— А мне по жизни не так уж много чего в голову идет, — отозвался Кристо и взлохматил волосы. — Да и ты ж сама говорила: часики тикают. Придется не по-февральски, а по-целестийски!

Дара кивнула и сделала шаг ко входу, формируя узлы первого артефакта…

И вышло по-целестийски: пленниками они стали с удалью и размахом. Первая волна одалисок укатилась в неизведанные дали, а одновременно со второй волной в лоб Кристо прилетел искусно вырезанный из камня скарабей. Мало того, что набил шишку, так еще и магию отнял!

Его братец, жучок поменьше, так и не долетел до Дары, но спутал узлы в ее артефактах. Девушка сперва определила класс зачарованных предметов мгновенно: «усыпители магии». Да еще просыпающиеся только от прикосновения к магу. В мирах такая мерзость водилась сотнями, а отследить ее Перечнем не было почти никакой возможности, пока она не начинала действовать. И даже тогда Перечень считал ее мелочью: много ли вреда может принести такая штука, усыпляет магию на полчаса, да и при сноровке можно раньше освободиться…

Всё это Дара сообщила ему, пока их, связанных, тащили в обитель Ягамото. Одалиски косились подозрительно, не понимали целестийской речи и время от времени пинали под ребра. Кирпичные стены вокруг, которые недавно помпезно разрисовали иероглифами, казалось, излучали собой злорадство.

И теперь им только и осталось, что играть роли смиренных узников.

Пока получалось плохо.

— Да почему пачка-то?

— Кристо…других проблем нет?

— Другие проблемы мы сейчас решить не можем… почему пачка?

— Какого дохлого нечта ты у меня это спрашиваешь? Спроси у него. У одалисок вон спроси…

— Ну, ты ж у нас умная и сразу не прибьешь. В отличие от некоторых. Но мне просто интересно, почему именно пачка?!

— Кристо!..

Остальные проблемы на секунду отвлеклись от своих дел и посмотрели на них. Потом помещение, которое Ягамото выбрал под свою мини-базу в Гайане, опять начало оживать. Юные наемницы волокли какие-то ящики и расставляли по столам вазочки — осторожно расставляли и с испуганными лицами. Кто-то волок стул, кто-то водил точильным бруском по катане…

С виду казалось — обычная деловая суета при переезде. Подумаешь — вазочки там расставляют, салфеточки раскладывают. Вот только Дара настолько напряжённо пялилась на некоторых одалисок и на предметы у них в руках, что становилось ясно: в комнате многовато артефактов. Ягамото, наверное, настолько спятил, что и впрямь таскает с собой любимую часть коллекции.

Да, и ещё посреди всей этой суеты с блаженным видом порхала главная проблема боевого звена Одонара. В балетной, как уже было сказано, пачке.

— Почему?!

— Может, штаны у него постирались, откуда мне знать-то…

— Так ведь он в джинсах.

— Кристо, по-хорошему прошу…

Действительно, пониже балетной пачки виднелись кривые ноги Ягамото, облаченные в дизайнерские джинсы. Повыше пачки располагались: скрюченное тулово, облаченное в растянутый джемпер, плоская и косоглазая физиономия (сразу, без шеи). Физиономия заканчивалась плешкой с очень редкими и седыми волосами. Коллекционер редкостей заметно постарел с их последней встречи. А ещё растерял где-то своих любимых «дефотек», раньше их было побольше. Оно и понятно, с таким-то поведением…

— Не ставить нефрит к розовому хрусталю! — по-петушиному высоко выкрикнул он, взмахнул ручками и в пятый раз подбежал к Даре и Кристо. — Переезды, переезды… совсем забываю своих молодых гостей. Ах, моя дефотика! — он опять деланно зашепелявил на японский лад. — В тот раз мы так нехолосе попурасярись! Я бежар… бежар… и теперь пока бегаю, да…

Он еще больше сощурился, а потом нагнулся вперед.

— Я вас убью. Вы же это знаете, да? Я уже долго всё жду… когда придет кто-то из Целестии. За мной и за моими вещами. Никто не получит этих вещей, — он обвел рукой зал, — чудесных вещей, никто недостоин из вашей своры… Девочка-самурай, ты можешь? Ты слышишь, какая музыка идет от них?

И он замахал руками, слегка подпрыгивая на своих кривых ногах. Плиссированная юбочка раскачивалась, как у заправской балерины. Кристо взглянул на Дару, выразительно вытаращив глаза.

— Артефакторная ломка, последняя стадия, — прошептала девушка на языке Целестии. — Он наполовину не соображает, что делает. Эти вещи сосут из него разум, а у него его и так кот наплакал.

Ягамото остановился и ощерил редкие мелкие зубы.

— Не мой язык, ни одной из моих родин, — зашептал он. — Невежливо, невежливо… какой артефакт помогает понимать иные языки? Ты знаешь, девочка? Однажды я пил из нефритовой чаши — и знал, о чем говорят крысы по углам…

— Оно и видно, — резюмировал Кристо.

Ягамото забегал опять, подпрыгивая на поворотах, как очень старая и очень кривоногая балерина.

— Такие вещи… так мало уцелело после той нашей встречи… дефотика моя, сьто ты решира исукать тут? Это? Или это?

Дара окинула глазами артефакторный хаос, творившийся в комнате. Будто прикидывала — есть ли надежда на то, что именно то, что они искали, попало в избранную коллекцию Ягамото.

— Один цветок, который когда-то рос в нашей стране. Золотой Ирис.

— О-о! — расцвел Ягамото и в кои-то веки стал выглядеть более нормальным. — Да-да-да, цветок истины и тепла. Хороший выбор!

Он вприскочку, как девочка за леденцом, попрыгал к какому-то стеллажу, что-то отодвинул в сторону, зашебуршал, забормотал…

Когда повернулся — в его руках был Золотой Ирис.

Кристо понял это мгновенно. Во-первых, по лицу Дары распространилось неприличное благоговение, прямо как у прежней Бестии, когда речь заходила о Витязе. Во-вторых, в стеклянной колбе действительно находился бутон ириса необычного золотого цвета, распространяющий вокруг себя мягкое сияние. Ну, и в-третьих Ягамото сам это сообщил самым торжественным тоном:

— Золотой Ирис, — и поднял колбочку, чтобы ее можно было рассмотреть. — Да-да-да, невянущая истина. Эриза… Эльза рассказывала мне легенду о нём. Ты знаешь эту легенду, девочка-артемаг? О том, что этот цветок — тоже произведение… как вы называете строителей своей страны? Что когда-то, когда ваша страна была только создана, на ее лугах росли сотни таких, и их аромат смешивался с воздухом, потому в Целестии процветали мир и радость. Хе-хе. А потом пришли — как они назвали это? Какие-то рати, я плохо помню ту легенду, да. И истребили золотые ирисы все до единого. Очень грустно, хе-хе. Но осталось одно семечко, которое случайно попало в руки бедной маленькой девочки… Оно жило у вас в стране, да. Хранилось в семье бедной маленькой девочки. Маленькое золотое семечко, которое не хотело прорастать в почве родной страны. Так грустно. Эльза говорила — сотни лет назад кто-то додумался вынести семечко в наш мир через этот ваш… Кордон. И посадить здесь, чтобы потом вернуть в Целестию. И семечко проросло, только вот что-то случилось. Глупая сказочка, да-да. Тот, кто выносил семечко, остался здесь. Влюбился в местную… как это? Решил не возвращаться и забрал цветок с собой. Заточил, видишь? Эльза говорила — он хотел оживить магию этого мира. Чтобы у нас на полях тоже зацвели такие цветы. Но ему что-то помешало — может, пуля или нож. Длинная история, хе, не буду рассказывать ее целиком. Невесело, да. Ирис давным-давно попал за пределы Целестии — вот что важно. Его прятали. Хранили. Потом он был в коллекции, в Париже. Теперь у меня, уже четвертый год как у меня. Последний. Правда, красивый?

Дара не ответила, и Кристо струхнул при виде выражения ее лица. Там было что-то вроде «только дайте мне вернуть свою артемагию». Но голос был ровным.

— Да, очень. А он… ну, вы знаете… всё еще пахнет?

— Конечно, — Ягамото ласково погладил колбу. — Я не проверял, но это то, для чего он существует. Значит, пахнет. Эльза не хотела покупать его. Хотя я и так бы не продал. Такое искушение. Открываю эту крышечку… один вдох — и я становлюсь самым искренним, теплым, милосердным… Каждую секунду могу стать таким. Как только захочу.

— Так почему не хотите?

Ягамото вновь разъехался в своей кривозубой улыбке. Он полагал Дару совершеннейшим несмышленышем.

— Потому что могу сделать это в любую другую секунду. Такое искушение. Когда-нибудь, может быть…

Он замечтался, глядя на Золотой Ирис, закованный в стекло, с такой же жадностью, как и Дара. Потом передернул плечами и заявил с акцентом:

— Сказотики законитирись. Гуде Макс?

Дара молчала. Кристо тоже. Не отвечать же: «Дрыхнет на своем диване». Спасибочки, накушались абсурда. Им тут и без того только что японец-мафиози в пачке читал прошловедение.

— Вы же вусутуретирись, да? Это он вас посурар? Те-те-те, как мы нехоросё моручим! Нитево-нитево, мозьно подозьдать его самого. Он ведь пуридет за вами, так?

Особенностям речи Ягамото Кристо уже не удивлялся. Он только шевелил связанными запястьями: что там магия, не вернулась? Ого, возвращается прямо на удивление, так скоро и щит можно будет создать… Что это так артефакты-блокираторы быстро ослабли, а?

— Не придет, — сказала Дара сухо. — Мы для него никто. Просто знакомые.

— Те-те-те! — Ягамото погрозил ей пальцем, недоверчиво ухмыляясь. — Врушка-врушка. Придет.

Он потеребил край своей юбочки, потом осознал что-то и прибавил, гнусно сияя во всю рожу:

— А есри он и так пуридет — зачем вы мне живые?!

Так. Кристо напряг запястья, понимая, что сейчас начинается самое интересное, а может, даже трагичное — это если освободиться не удастся. Ягамото повернул голову, чтобы отдать какой-то приказ, а входная дверь неожиданно распахнулась, и перед общественностью предстал предмет их недавнего спора.

— Макс! — возликовал Ягамото, будто узрел старого друга после давней разлуки. Дара открыла рот от такого опровержения своих слов, а Ковальски окинул окрестности недовольным взглядом, швырнул что-то на пол и опять захлопнул дверь.

Вспышка и звуковой удар последовали одновременно. Бахнуло так, что стало ясно: Ковальски учел размеры комнаты и использовал не одну светошумовую гранату. В последнюю секунду Кристо выставил щит, какой мог, ограничитель магии все еще вработал, потому все мышцы отчаянно болели, не желали повиноваться… надо! Кажется, он успел еще прикрыть Дару перед тем, как отрубился. Ненадолго, на полминутки, то ли от перенапряжения, то ли успело все же зацепить.

В сознание вернулся медленно и с таким ощущением, будто в двух шагах от него резвятся Витязи Альтау. Но голоса к Витязям как будто не подходили: померещится же такое…

— …медленно… сначала отрублю пальцы…узнаешь по-настоящему…будешь плакать и ботинки мне целовать…

— Странно слышать такое от примадонны на пенсии. Ты б снял свою дурацкую юбочку, прежде чем угрожать, а?

И девичьи стоны, но это понятно, такие гранатки — вещь нешуточная, одалиски выведены из строя…

А Ягамото что — нет?

Кристо направил магию в глаза, чтобы привести зрение в порядок. Получилось.

Ягамото действительно был в целости и выглядел полным угрозы, несмотря на юбочку — вот тут Макс был неправ. Сам Ковальски держал Ягамото на мушке и был слегка озадачен неуязвимостью бывшего шефа.

Кристо попытался подняться и растормошить Дару, но оказалось, что ее ушибло сильнее, чем его. Что за бред, как будто магия не может защитить от светошумовой гранаты, ведь пробовали же пару раз…

— Хочешь стрелять? — Ягамото не мурлыкал больше, а почти свистел, без малейшего акцента, зато с жутчайшей ненавистью. — Ну, что ж ты, Макс — жми курок! Как у тебя там с этим — научился убивать безоружных?

Какая-то одалиска пошевелилась, застонала, но осталась упорной — вытолкнула по полу в сторону шефа длинную и тонкую катану. Нужно бы ее к рукам прибрать, подумал Кристо, машинально отбивая ладонь о щеки Дары. Когда ж она очухается?

Артемагиня наконец оттолкнула его руку, пошевелила губами:

— Артемагический… выброс… — а открыть глаза и не подумала.

Грохнул выстрел. Кристо только вздохнул — вот и конец приставучему япошке — затряс Дару с новыми силами, но тут позади послышалось:

— Что такое, Макс? Тебя не учили стрелять? — и Кристо обернулся, да еще как! Ковальски промахнулся — на это стоило посмотреть, чтобы потом порассказывать в артефактории.

Макс по-прежнему сжимал оружие и целился в лоб Ягамото, а тот ощерился в дуло самым кошмарным образом. Бухнули еще два выстрела — никакой реакции, пули пропели где-то недалеко от чокнутого коллекционера.

— Макс, — почти сентиментально спросил тот. — Как там называется боевое искусство, которому ты учился?

И одним прыжком выбил из руки Ковальски пистолет, почти распластавшись при этом в воздухе. Кристо забыл о Даре, пистолет улетел далеко в угол, а Макс шарахнулся назад, разрывая дистанцию.

Сеншидо учит оценивать противника. Ягамото нельзя пристрелить, нельзя вырубить светом или звуком, и эта сволочь применяет какой-то вид восточных единоборств, которым раньше при Максе не хвасталась. Позиция «недооценил» — налицо.

Все это Макс думал, пятясь от мелькающих в воздухе ног Ягамото. Кажется, эти ноги даже стали ровнее… Ч-черт же. Ковальски выставил руки в защитной стойке, выждал пять секунд… вновь разрыв дистанции… рано или поздно ошибается любой противник…

Противник, который надевает поверх джинсов юбочку балерины — ошибается дважды. Макс наконец нырнул под удар, одной рукой сгреб плиссированную ткань, дернул на себя, так, чтобы физиономия Ягамото влетела прямиком в его подставленный кулак, сам пропустил подсечку — и они покатились по полу, прямо как в вульгарной уличной драке.

— Что происходит? — справедливо озадачилась Дара, которая только сейчас пришла в себя.

— Угу, — ответил Кристо, сожалея об отсутствии попкорна.

Дара приподнялась, держась за голову.

— Среагировал какой-то артефакт… на свет или на звук… а где цветок? Что с ирисом?

Ковальски и Ягамото уже расцепились и приняли боевые стойки, и, кажется, обдумывали стратегии боя. Кристо поискал глазами стеклянную колбу, нашел, почему-то разбитую и пустую, видно, Ягамото выпустил ее в момент эпического прыжка навстречу пистолету… но где же тогда ирис?

И вдруг Кристо увидел его: золотой бутон висел в нескольких сантиметрах от пола, поворачивался, кажется, радовался свободе. Красивый, как… Лорелея, наверное. Только более живой.

— Давай к нему, — шепнул он артемагине, — прикрою, если что.

Пересечь нужно было почти все помещение, а в комнате, наполненной стонущими одалисками, всякое могло случиться.

Ягамото на перемещения Дары чихать хотел: у него была своя проблема, поближе. Они с Максом стояли в двух похожих стойках и ели друг друга глазами. Ел в основном Ягамото, в глазах Макса еще отражалась пара-тройка мыслей. Он-то занимал худшую позицию по отношению к катане, и потому счастливый шанс был просто необходим, нужно отвлекать этого гада, пока он не схватился за оружие…

Ягамото кувырком ушел в сторону, Макс успел только попытаться преградить ему путь, не рассчитал движение, получил вскользь ногой по плечу — и через секунду коллекционер встал на ноги с торжеством. И с катаной.

Лезвие свистнуло в воздухе пока еще далеко и на пробу, но звук все равно был… полным предвкушения. Макс попятился уже в который раз, попытался успокоить себя, что вот, хуже бывало…

Дверь распахнулась настежь, и две недоубранные Максом одалиски влетели в помещение с огнеметами, сверкая бешеными глазами и преисполняясь самурайского духа прямо с порога.

— Да-а, огня! — завопил Ягамото, вновь впадая в детство и подпрыгивая. В балетной пачке и с катаной он был очень колоритен.

Одалиски не стали особенно разбираться, по кому наносить удар. Сказано «огня» — и нечего тут философствовать. Обе выставили перед собой короткие посохи с огнисто-алыми камнями на конце. Огненные артефакты, сообразил Кристо, уже сигая наперерез возможному удару, чтобы прикрыть Дару, которая оказалась как раз в зоне поражения. Простейшие «огнеметки», создают направленный выброс пламени, длина зависит от уровня запитки кровью или магией, могут использоваться как магами, так и людьми, но с последствиями для последних… тьфу ты!

То ли строки из учебника, то ли пояснения Фрикса молнией вспыхнули в мозгу — пока Кристо сплетал дистантный щит, на автомате выставил привычным толчком, только потом с опозданием услышал крик Дары:

— Не на отражение! «Губку»!

Щит типа «губки» забирал энергию огня в себя и позволял её перенаправить. Простой дистантный действовал как обычный щит, со всеми плюсами и минусами… вроде рикошета.

Это Кристо тоже понял с опозданием, когда менять что-то уже не было смысла.

Языки пламени ударились о щит, образовав огненный вал. Огонь соскользнул со щита, шуганул вбок — и ударил по Золотому Ирису на излете, уже затухая. Дара, которая уже была от цели в трёх шагах, и почти успела швырнуть в воздух шарик оникса с артемагическим щитом, увидела только как пепел падает на пол. Кристо охнул, каким-то чудом не убрал щит: ничего не соображающие одалиски продолжали поливать Дару огнем.

— Убери их! — не выдержал и выкрикнул он, когда заломили от напряжения плечи. Но Дара была слепа и глуха: она не могла оторвать взгляда от пепла на полу.

Убьет меня, понял Кристо. Ох, убьет. Но это она потом, а пока… раз… два…

На счет «три» он до отказа запитал свой щит магией, заставляя его перейти в силовой поток.

Одалисок с их посохами снесло в коридор и там, наверное, отключило, потому что донеслись вскрики и звук падающих артефактов. Самого Кристо отдачей его же удара протащило по полу и впечатало в стенку (опять недорассчитал!). А в борьбе Макса и Ягамото наметился победитель, и это был не Макс: катана свистнула в опасной близости, дистанцию тоже не будешь разрывать до бесконечности…

Ягамото загонял Ковальски в угол, причем действовал так грамотно, будто был в своем уме. Он тяжело дышал, но еще не упускал возможности комментировать:

— Что же ты дергаешься, Макс? Зачем ты мечешься? Я подарю тебе милость. Это будет быстро. А потом твоя девочка, она обязательно догонит тебя там, куда я тебя отправлю…

— И куда же это ты меня отправишь? — поинтересовался Ковальски с бравадой, несколько странной для запыхавшегося человека, над головой которого вот-вот взовьется катана.

— В ад! — радостно взвизгнул Ягамото, сделал шаг вперед, занося свой меч… и вдруг испарился. Просто пропал неизвестно куда, а перед этим успел дико выпучить глаза. Наверное, что-то почувствовал, и это что-то явилось для него новостью.

— Это уж ты без меня, — пробормотал Макс и вытер вспотевший лоб ладонью.

Кристо отлепился от стены. Он всё думал, что Макс сейчас произнесет что-то вроде «Стар я становлюсь для таких вещей», но Ковальски молчал, глядя на валяющийся на полу меч. Тогда Кристо осмелился заговорить:

— Куда это он?

— В ад, наверное, — отозвался Ковальски, так и глядя на катану. — Он ведь озвучил этот маршрут?

— Портал директора?

— Портал директора.

— И куда ты его прицепил?

Было странно стоять вот так напротив вполне живого Ковальски, смотреть на него — и одновременно знать, что настоящего Макса больше нет или наверняка скоро не будет.

— Обмотал вокруг запястья, когда мы сцепились. А он и не заметил сгоряча.

— Ты же вроде сам нам вкручивал, что орехи телескопами не колют.

— Гвозди микроскопами. Не забивают. В любом случае, у меня остальные варианты кончились, а вы что-то не торопились предлагать свои.

Дара подошла к пеплу, который остался от золотого ириса. Она опустилась над ним на колени и коснулась сначала в одном месте, потом в другом, будто сгоревший цветок был артефактом, который можно было вернуть назад. Снова и снова она притрагивалась к тому, что когда-то было лепестками, с маниакальным упорством, не желая поверить, что — все…

«Оживлять, — сказал Экстер Мечтатель как-то в одной праздничной игре. — Хотя бы цветы…» И Фелла тогда даже не усмехнулась, наверное, за свои три тысячи лет научилась мечтать о том же. Наконец-то Кристо понял, что магия — односторонняя, несправедливо односторонняя вещь: она может убить, иссушить и испепелить, но ей не дано оживлять и возвращать по-настоящему. Не с грани, как когда-то вернула Ковальски Лори, а из небытия. Хотя бы цветы. Хотя бы один цветок, который сейчас лежит сухим пеплом на полу.

Пепел уже не был сухим. Он смешивался со слезами Дары, которые падали прямо туда, где совсем недавно были лепестки. Артемагиня плакала беззвучно и всё дотрагивалась, дотрагивалась до бывшего цветка, на котором расплывались капельки слез, но она уже не пыталась вернуть его, она просто не знала, что еще может сделать. И не хотела оборачиваться и смотреть на Макса.

Но Ковальски был славен тем, что очень мало внимания уделял желаниям других.

— Превосходно, — сухо сказал он, голос отдался в опустевшем помещении злым эхом. — Для полного счастья не хватало слез. Еще для драматизма недостает трупов. Ваших.

Дара не обернулась, только согнулась, как от боли, когда услышала его голос. Смотреть на ее одинокую фигурку было так жалко, что Кристо не выдержал:

— Еще слово — и прикорнешь прямо на полу.

Макс зааплодировал — вернее, изобразил четыре насмешливых хлопка.

— Вот это по-вашему, так? Ты мне еще вызов брось — на дуэль, в духе ваших кодексов. Иногда мне жаль, что там не значится слова «думать»: кажется, вы с ним не знакомы вовсе…

Кристо честно попробовал применить сонные чары, и у него столь же честно не получилось. Перенапряг нервные окончания из-за гранаты. Так и ослепнуть недолго.

Он закатил глаза и представил себе продолжение фразы. Как выяснилось, верно:

— …чёртовы птенцы! Какого дьявола вы понеслись за этим цветком? Без страховки! Без разведки! Ладно, без меня — без плана! Фронтальное проникновение — как будто я вас никогда ничему не учил!

Прекрасно. Теперь придется ждать, пока он выговорится. Дара льет слезы над ирисом и ничем помочь не может, а от каждого слова Макса несет такой правдоподобной злостью, что на душе только гаже становится…

— Чудо, что мы все выжили! Желторотые поганцы, оставили мне эту записочку в духе прощальных приветов — и пришлось нестись за вами на курьерской скорости…

— Тебя никто не просил никуда нестись! — огрызнулся Кристо.

— Да, конечно, вы бы справились сами! — заорал Макс. — Вы превосходно отбыли бы на тот свет без моей, чтоб вас черти взяли, помощи! Бестолочи, хоть понимаете, что могли погибнуть?! Вы же шли на чистый суицид! Вы… глаза бы мои…

Дара вдруг подняла голову и уставилась на Макса огромными удивленными глазами. Кристо так и не понял, чему она удивляется, по его-то мнению, свара шла в до боли привычном направлении.

— Так и дрых бы себе на своем диванчике!

— Да я вообще не понимаю, что я тут делаю, ведь поручиться ж могу, что нажил очередные неприятности, — Макс зло скривил губы и не подумал приглушить голос. — Каждый раз, как я кого-нибудь из вас спасаю, вы меня втравливаете в такое…

— Ну-ну, «ах, зачем я с вами встретился с самого начала»… — рассеянно пробормотал Кристо. Он так и не мог определиться, что с напарницей: глаза у нее уже занимали чуть ли половину лица, а бескровные губы силились выговорить что-то по звукам.

— Да! — Макс яростно взмахнул руками. — Я хотел бы этого! Я мечтал об этом — чтобы мы никогда не встречались! Чтобы мне никогда не пришлось… чтобы… Идиоты! Сколько еще вы будете выводить меня своими выходками?! До каких пор…

— М… Макс? — недоверчиво прервала его Дара. — Макс, ты… это ты, ты настоящий!

Кристо подавился воздухом, а потом вдруг понял. Тон. В голосе Ковальски звучали и ярость, и злость, только вот былого безразличия не было ни на грош. Вместо этого там звучали другие нотки — привычные по совместным рейдам.

Тревоги за них.

— А каким мне еще быть, глупая девчонка? — рявкнул Макс на остатках дыхания. Дыхание тут же и кончилось: Дара мистическим образом оказалась висящей у него на шее, причем, вцепилась как клещ, и когда только успела? Он смерил взглядом расстояние до испепеленного цветка. Далеко же прыгают юные артемагини.

— Ты настоящий… — прошептала Дара уже в его плечо, а потом зарыдала как следует. Макс обнял ее с усталым вздохом.

— Каким мне быть, — повторил он. — После вашей записки я чуть с ума не сошел. Золотой Ирис, видите ли… Оболтусы.

— Хотели тебя вернуть, — пожал плечами Кристо. Ковальски ответил ему мрачным взглядом а-ля «с тобой у меня будет долгий разговор по многим темам». Потом смилостивился и признал:

— Вернули.

— Но ведь… это необратимо, — призналась Дара его плечу.

— Что необратимо?

— «Ледяной нарцисс»… кольцо…

— Ну, я же, вроде как, бездник.

— Да, но ведь они именно поэтому дали тебе то, что влияет не на разум, а на чувства…

— Значит, и с этим просчитались. И вообще, выкинь ты из головы эти глупости. Сама знаешь, что на самом деле необратимо, — он смотрел на испепеленный ирис на полу. А теперь рассказывайте по порядку — что там?

— Где? — не понял Кристо.

Ковальски сделал над собой усилие и растянул губы в горькой усмешке.

— Дома.

Глава 13. Адский ресторанчик

— Да, — только и сказал Макс. На ладони у него расположился локон Лорелеи, и он задумчиво поглаживал его пальцами.

Дара сидела рядом на корточках и встревоженно вглядывалась в его лицо.

— Только не надо себя бичевать, ладно? Ты же не мог знать, что она так…

Макс дёрнул ртом и не ответил. Не мог знать? Не хотел знать — вернее сказать. Вообще ничего не хотел знать, и слышать, и чувствовать. Бессилие и равнодушие — хуже любых артефактов. И если б эти двое детей не кинулись ради него на верную смерть — подох бы окончательно, только изнутри. Дара уже успела ему изложить насчет кольца работы Холдона, а сам он успел оценить иронию: Лорелея превращается в хрусталь с виду, а он был бы ходячим, живым, дышащим камнем.

Так во сколько же лет наступает совершеннолетие, или в сорок тоже можно мыслить, как инфантильный подросток?

— Макс, — Дара потеребила его за рукав. — Заканчивай. Если ты начнешь биться головой о стены — я могу и не вынести.

Кристо пробормотал себе под нос, что он бы попробовал такое вынести. Пока что он переходил с места на место, аккуратно пакуя одалисок Ягамото при помощи липкой ленты. Липкой ленты вокруг было в изобилии: Ягамото постоянно переезжал со своим маленьким музеем. Развлечения ради Кристо придавал девушкам колоритные позы и формировал что-то наподобие скульптурных групп. Мечтатель мог бы им гордиться — дело выглядело очень творчески. Правда, некоторые одалиски пытались очнуться и помешать процессу упаковки, так что приходилось их успокаивать магически.

К Максу и Даре (ладно, почти что только к Даре) он прислушивался всё равно. И последние минуты только фыркал под нос — женщина, тоже. Да что она понимает в утешениях.

— Слышь, я вот все думаю насчет Ягамото… Повезло ему, что он в ад тебя хотел послать, так сам туда и провалился. Но вот если бы он тебя, например, захотел послать в задницу — где б он очутился, а? Ну, в смысле — в чьей…

Макс поднял от локона тяжелый взгляд, и Кристо тут же взял отвод:

— Я ничего, я молчу!

— Мне кажется, молодой человек, у тебя даже это не выходит.

Заговорил наконец. Кристо поймал благодарный взгляд Дары и ухмыльнулся — мол, обращайся, если что.

— Верхушка айсберга.

С этими словами Ковальски спрятал локон в карман, встал и от души приложил ногой ближайшую тумбу.

— Что?

— То, что вы мне рассказали. Отдельные события, связь между которыми просматривается… но не так, как должна была бы, из-за недостачи фактов. Потому что всё было связано с самого начала. Сами судите: иглец на свободе, Целестия гудит от слухов о возвращении Ястанира, а сам Ястанир тем временем пропадает черт знает где. О своих отлучках никому не докладывается, пытаешься спросить — мямлит что-то о глубинных корнях истории Целестии…

— Ты спрашивал?!

— Черт, да конечно! Не сидел же я в артефактории совсем без дела, пока вы носились за этим клятым артефактом. Значит, и Витязь не сидел.

Кристо присвистнул, то ли от новостей, то ли потому, что на очередной одалиске одежда исчерпывалась шокирующим минимумом.

— И что он делал, по-твоему?

— По-моему, не грибы собирал. Видно, и ему в голову пришла идея насчет многорядовки.

Дара, бросив напоследок настороженный взгляд, отошла к артефактам. То, что она не кинулась к ним на полчаса раньше, а усидела возле Ковальски, говорило о многом. Какое-то время все увлеченно занимались своими делами: Дара отслеживала энергетические узлы и нити, Кристо облизывался на одалисок и напоминал себе о верности Мелите, а Ковальски думал.

— Комбинация, в которой связано было всё… С самого начала — с Гидры Гекаты. И возрождение Холдона было только шагом, продуманным… а потом им пожертвовали даже чересчур просто, будто изначально знали, что Витязь не сможет устоять и проявит себя. Видимо, хотели оценить, реально ли его стоит опасаться, а вот Холдон должен был выполнить какую-то задачу до того, как уйти в небытие… ему же даже не сказали, кто его может ждать в Одонаре. Убрали оттуда Витязя на время, дали Холдону шанс — и только. Да, разменная монета…

Дара обернулась к нему на цыпочках, сжимая в руке шахматного коня.

— Что ты…

— Угу, — Макс мельком глянул на фигурку. — Витязь не такой дурак, чтобы думать, что поставил им мат на этот раз. Холдон был пешкой, этого бы только имбецил не понял. Неудивительно, что Экстер так подорвался вовне артефактория: понятия не имею, что он там ищет или что сумел найти, но…

Он прервался и осмотрел свою аудиторию. Двое юных артефакторов, которых он только что обозвал имбецилами, выглядели не ахти как. Кристо наворачивал четвертый слой скотча вокруг головы очередной наемницы. Девушка уже была больше похожа на мумию. Дара запустила пальцы в волосы, отчего обруч съехал набок.

— Макс, — выговорила Дара, — кто «они»? Эти… о которых говорила мне при прощании Бестия? Артемаги из Ниртинэ?

Кристо почесал нос. Он-то насчет Ниртинэ узнал от Дары, пока они добирались из США до Гайаны. И уяснил только то, что эти ребята подняли Холдона, а для чего… Холдон же знает. А хотя нет. Этот точно не знал.

— Нечт его знает, — откликнулся Макс задумчиво. — Не хватает фактов, я уже сказал. Судя по твоим рассказам, Дара, глава этой школы… Ниртинэ… отбитый фанатик, тоже помешанный на Малой Комнате. Может, он до чего-то докопался… узнал о чем-то, что древнее Холдона — раз уж Мечтатель искал что-то о древностях. Мне вообще не слишком-то нравится это его демонстративное появление в духе «О, привет, я тут вселенское зло». Смахивает на попытку отвлечь Мечтателя от истинного виновника всей этой катавасии. И в любом случае, Семицветник по уши увяз во всём этом, сколько Магистров — пока неизвестно, но… скорее всего, попытка убрать меня — это как раз не их собственная инициатива.

Дара кивнула, присматриваясь к крупной шкатулке из темного с яркими травянистыми узорами малахита.

— Значит, сговор, — подытожил Макс. — При этом меня нельзя убрать в открытую, потому что это вызовет резонанс в народе и отдачу со стороны Витязя. То есть, они вроде как попытались с Сердоликовым Блоком. Но быстро поняли, что работать нужно тоньше. И сыграли на моем желании уйти.

Он скрипнул зубами, но это уже было не чувство вины, а холодная, мстительная ненависть к тому, кто двигал фигуры в этой партии.

— Но я ж, что б меня, Макс Ковальски. Меня не убил Браслет Гекаты и не прикончил иглец, да что там — со мной осекся даже Дремлющий! Поэтому нужно подстраховаться: есть шанс, что я не околею вовремя или сделаю это не по сценарию. А я-то гадал, почему Ягамото меня так легко находит…

— А вот об этом могу рассказать в подробностях, — отозвалась Дара. — Вот. Стандартный артемагический поисковик — «ищейка». Вот этот кулон, сделан… да, знакомый почерк, работали ребята из Ниртинэ. Объект поиска задан с помощью… это ведь твоя пуговица?

Это был точь-в-точь близнец той пуговки, которую Дара оставила себе на тот случай, если придется отыскивать Ковальски. Кристо охнул и позабыл о скотче.

— Думаешь, кто-то из Одонара сработал?

— Похоже на то, а может, и нет. Может, кто-то и пробрался внутрь незаметно, хотя Экстер защиту ставил в последнее время… очень сильную. В любом случае, кто-то передал пуговицу артемагам Ниртинэ, те пристроили её на поисковик и передали через Кордон Ягамото. И снабдили его инструкциями, по поводу того, как тебя отыскать.

— И свели с ума, чтобы ему хотелось меня найти?

— А надо было? — спрошено было в два голоса.

Шаги Макса сделались более широкими и нервными.

— Ягамото не был клиническим психом. Он был маньяком, помешался на своей коллекции — в принципе, это ясно. Но дела он вести умел. Если что-то не сулило прибыль — он этим не занимался. С чего ему было тратить ресурсы, носиться по всем континентам и пытаться меня убить из чистой мести?

Кристо развел руками. За время знакомства с Максом он привык, что Ковальски пытается ухлопать целая куча народу. У него и у самого не раз и не два возникало такое желание…

— Почему они вообще не грохнули тебя сами? Взяли бы этот медальончик, прошли через Кордон как туристы — и устроили бы тебе… да что угодно, в конце-то концов. Труп с моста в реку — и прощай.

— Так поступил бы я. Может быть, ты. Но эти… — Макс выдохнул сквозь зубы и заговорил почти скороговоркой: — Вариант первый: они считали, что со мной всё кончено. Ты говорила, эта дрянь с колечком не лечится? А вас они во внешний мир пропускать не собирались. В случае, если бы за мной явилось из артефактория другое звено — я бы вернулся и…

Они с Дарой переглянулись, и их обоих передёрнуло. Представили, наверное, что было бы с Лорелеей.

— Вариант второй: они не хотели, чтобы я умер быстро. Хотели, чтобы я бежал. Видел сны о той стороне. Чтобы меня загоняли в угол раз за разом. А я бы становился при этом… чем я там становился. Неужели этот Берцедер настолько мстительная и изощренная скотина… Или всё же приказ исходил не от него?

— Или у него какие-то комплексы, или ты ему слишком сильно насолил, так что он посчитал, что дать тебе просто помереть — это вроде как уж очень милосердно, — с готовностью перечислил Кристо. — Что? У тебя варианты не лучше.

Дара разочарованно отложила в сторонку очередной артефакт — тяжелое монисто из китайских монет.

— Здесь нет подсказок. Я о том, почему Ягамото сошел с ума. У него явно была артефакторная ломка, но ни один из этих предметов так не действует. По большей части эти все вообще спят — ну, кроме вон того медальона, который ждет, когда его поцелуют, чтобы наградить этого человека способностью влюблять в себя…

Кристо посмотрел на медальон без малейшего желания (его, как ни крути, ждала Мелита!) но с некоторым интересом.

— А потом?

— Да ничего особенного. Человек влюбляет, но сам не влюбляется, как результат — разбитые сердца, семья, куча ревнивых мужей, проклятия на его голову, а потом в конце концов в этой голове появляется дырка от пули, ну, или от холодного оружия. Потому что какая-то девушка не желает мириться с разбитым сердцем. Или попадается особенно ревнивый муж…

Дара ленивым, но отточенным жестом настоящего профессионала разорвала узлы артефакта, повернулась к Максу и отметила его чересчур застывшее выражение лица.

— Что — опять себя мучаешь?

— Хочу задать тебе пару вопросов… по теории артемагии.

Дара отнеслась к такому лестному интересу с подозрением.

— Из какого раздела?

— О порталах. Насколько я понимаю, они переносят в конкретное место, указанное владельцем артефакта?

— Конечно.

— Допустим, я говорю «Париж» — и окажусь там?

— Само собой. Правда, тебя может закинуть на окраину при сбое работы или недостаточной сосредоточенности на конкретном месте…

— Но в мире несколько Парижей. Пара штук в Америке, например. И когда нам пришлось гонять за Полесским бубном-убийцей…

— Ага, там была деревня «Парыж»! — возликовал Кристо. — А в этом мире так несколько деревень называются? Вам что тут, слов не хватает?!

— Так в котором Париже я окажусь, если решу воспользоваться порталом?

Дара задумалась. Кристо в который раз проникся к Максу уважением. Мало кому на его памяти удавалось заставить артемагиню забуксовать на родной почве.

— В том, в который хочешь переместиться, — наконец сказала девушка. — Узлы портала тесно связаны с сознанием того, у кого он находится. Артефакт соотносит твои слова не только с внешним миром, но с твоим представлением о том, куда ты хочешь попасть. Потому-то ты окажешься не просто в городе, а в месте этого города, на котором сосредоточишься. Это носит название «Узловая страховочная линия», разработана семьсот лет назад тогдашним директором Одона…

— Экстером, — напомнил Кристо.

Ковальски вскинул брови, как бы говоря: «Это еще что за новости?» — но заостряться не стал. Он ерошил ежик волос.

— Дело вот в чем. Не знаю, атеист я или параноик, или и то, и другое… но ведь Ягамото назвал не очень-то конкретное место перемещения, нет? Я к тому, что существуют различные представления, и…

Дара стукнула кулаком о ладонь.

— Так вот ты о чем. Да, ад по-разному воображают. При этом, по теории Целестии, это не мир, а скорее, над-мир, то есть, суб-мир, существующий не на том уровне, что остальные параллельные реальности…

Кристо завел глаза в потолок и застонал. Поток информации ввинчивался в виски шурупами, и он себя чувствовал примерно как в свою первую семерицу после попадания в Одонар.

— А портал может перенести в суб-мир?

Дара руками очертила какую-то схему и твердо припечатала:

— Нет. Даже то, что этот портал может переносить между мирами — исключительный случай. Такое под силу только действительно великому артемагу.

— Так куда же вынесло Ягамото?

— Ну и вопросы ты задаешь. Можно было бы создать особую «ищейку», отследить перенос хотя бы примерно… нет, не так. Ягамото задал неконкретную точку перемещения. При этом у него наверняка в сознании вспыхнул какой-то образ…

— М-м, — протянул Макс, вспоминая занесенную катану шефа. — Это уж вряд ли. Скорее это было фигуральное выражение, знаешь ли…

— Да, он имел в виду, что ты отправишься на тот свет, но туда портал тоже не мог бы его переместить. У портала нет узлов, которые отвечали бы за убийство владельца. Адрес назван — он находит выход и переносит. В такой ситуации он, скорее всего, прошерстил сознание Ягамото и нарыл оттуда что-то крайне неприятное. Его представление о чем-то, как о реально существующем месте. Ад на земле, понимаешь? Или хотя бы то, что он вслух озвучивал в таком смысле. У многих людей есть конкретные представления о чем-то таком. Ну, некоторые считают, что ад на земле — это огромный холодильник, где тебя никто не услышит, или комната без воздуха, или… Гелла вот рассказывала про такую штуку, где палили людей — кре-ма-то-рий?

— Так этим же сейчас здесь никто не занимается, — заметил Кристо и тут же призадумался: — Что, или занимаются?

Макс не ответил. Он сглотнул, глядя прямо перед собой.

В память, как по заказу, попросились те деньки, когда Ягамото относился к нему, как к ученику и частенько распинался на разные темы. «Терпеть не могу закусочные, — была одна из тем. — Есть ли что-либо более омерзительное, чем десяток людей, жрущих рядом друг с другом? Они болтают, они чавкают, они заглядывают друг другу в рот при разговоре, они кладут свои кошельки на стол, протертый влажной тряпкой официанта. А эти запахи — они как в хлеву! Поверь мне, Макс, если есть ад на земле — это…»

Он так и говорил — ад на земле. Макс, как лунатик, двинулся к двери. Поверить в то, что он сам мог допустить такую ошибку, было слишком сложно. Кристо за его спиной уже вовсю интересовался у Дары, есть ли побочные эффекты у «Ледяного нарцисса».

— Макс? — раздалось опять же, из-за спины. — Надумал что-то? Что мы должны искать?

Макс вздрогнул и решил рефлексировать позже.

— Ближайшую закусочную! — и перешел на бег.

— Тебе что, так пожрать приспичило? — равняясь с ним, осведомился Кристо.

Зато Дара уже всё поняла, потому что бежала быстрее всех.

Движок у Максового катера пришлось заводить ей: с артемагией вышло быстрее. Как только по две стороны от них засвистели прибрежные заросли, укутанные неизменным гибискусом, Ковальски отвел душу. Его монолог был тих, монотонен, но содержал обороты, за которые передрались бы все филологи мира. Общий смысл монолога прослушивался ясно: «Я — кретин».

— А меня за такое ты по башке лупила, — мрачно припомнил Кристо. — Ну, и где справедливость? Хотя не, у меня так художественно не получалось.

— Ты просто незнаком с сущностью артефактов, — утешила Макса Дара.

Ковальски втянул воздух сквозь зубы, заставляя катер вписаться в поворот реки.

— Нужно было прострелить ему башку — и дело с концом.

— Чем — супер-пупер бластером? — осведомился Кристо. — Ты ж пробовал — у тебя не вышло. Дара, эй, а какой артефакт этого старикашку защищал?

Артемагиня отчаянно развела руками. Ветер бешено трепал ее волосы. Кристо немного подумал и начал опять:

— А что мы вообще куда-то летим? Ну, выкинуло его в каком-нибудь баре, ну, загребет его местная полиция…

Макс издал что-то вроде смешка, который высказал все его мнение о здешних блюстителях закона.

— Ну, не загребет. Но рано или поздно его повяжут? А мы тут время тратим, а нам уже давно пора к выходу — или о Лорелее ты уже и забыл?

Дара показала ему кулак. Ковальски заставил катер влететь в очередной поворот на максимальной скорости.

— Нет, не забыл. Но, во-первых, тут закусочные не на каждом углу понатыканы… а во-вторых, если всё так, как я подозреваю — с Ягамото всё же нужно разобраться. Оставлять его за спиной опасно.

— А что ты подозреваешь?

— Худшее.

Будто Кристо бы сам не понял.

Катер несся по реке, распугивая более медленные средства передвижения. Чахлые рыбачьи лодки, например. Напряжение внутри можно было, кажется, потрогать руками.

Дара первая попыталась разрядить обстановку подобием светской беседы.

— Макс, а как ты нас-то нашел? Ты же не знал, где база у Ягамото?

— Зато когда-то я знал Ягамото. И был в курсе, что выше по реке пустует крупное складское помещение — я и сам там хотел расположиться… Малость глянул ваши следы — направление, в котором вы ушли. Понял, что пешком не догоню, решил рискнуть и нагнать по воде. Думал вас перехватить, кстати. Кто ж знал, что вы туда сразу полезете.

— А река ему была обязательна? Влюблен в воду, что ли?

— Обожает. Удобно топить трупы.

Кристо поглядел на мутную желтоватую водичку за кормой, вообразил, что в ней вполне могли оказаться они с Дарой, и расхотел разговаривать Максу под руку.

Дара проверяла арсенал боевых артефактов. Впереди быстро рос знакомый берег: от него они вместе с Максом отчаливали сегодня в канун сиесты…

Путь был повторен точно в обратном порядке: от катера — мимо сарайчика, через тайный проход, внутрь ресторанчика — и к той самой веранде, где они встретились с Ковальски.

На веранде всё было уже в принципе привычно. Появление невменяемого Ягамото в пачке в забегаловке восприняли, как нечто должное и не ахти какое опасное. Публика схоронилась под столами и терпеливо доедала обед. Под один из столов затесался паренек в черной маске с прорезями — наверное, грабитель. Он странно раскачивался и взмахивал перед лицом руками — то ли отгонял возможную галлюцинацию, то ли молился.

А по веранде носился Ягамото и выл, орал, пел, хохотал — словом, создавал полное впечатление того, что портальный перенос окончательно стесал его многострадальные извилины.

В целом — мирный сумасшедший. Ну, если бы не здоровенный тесак, которым японец обзавелся где-то по дороге.

Когда они остановились в дверях веранды — Ягамото даже не заметил их появления.

— Куда вы фусе попурятарись? Выходите, мы пуросто поигураем! Раз-дува-тури, я вожу! Что? Я вас не понимаю, вы все говорите с такими акцентами, что мне кажется — вы просто молчите! А может быть, это я молчу? А у меня теперь есть акцент? Зонучик! Побуратачься! Есчь!

При этом он бегал по веранде почти что правильными кругами. И явно нарезал уже не первый круг.

— Дара, можно я… — взмолился Кристо, но артемагиня тут же возмущенно прошипела:

— Магией? На людях?

Ее шипение привлекло из недр помещения барменшу, которая подошла на цыпочках и незамедлительно накинулась на Макса с объятиями.

— Ох, Мэтт! Вы здесь… вот теперь я уверена, что все будет в порядке…

Макс отодвинул сотрудницу, следя, как Ягамото описывает по веранде девятый круг — на одной ножке, для разнообразия.

— Откуда у него нож?

— Но… я же не знала… он просто появился, будто из ниоткуда, улыбнулся, заказал чай и рыбу, полчаса посидел, а потом попросил принести ему нож… б-б-б-большой… — девушка всхлипнула и попыталась пристроить голову на Максово плечо. — Он казался приличным!

— Воросы — это групосчи! — орал между тем Ягамото, носясь по кругу, как заколдованный хомячок. — Они расатут внучрь и мешают движениям ума! Есри вы хочиче этому помешачь — идиче сюда, хоросий спосоп — осукарупирование!

Может, не все поняли, что он предложил, но желающих не нашлось даже за предложенное «бесупуратно». Дара, не двигаясь с места, прошептала:

— Кто из них?

— Тип в маске, остальные местные, — шепотом же ответил Макс, выкручиваясь из борцовского захвата своей помощницы.

— Угм. Судя по рукам — похоже на то.

Кристо из сказанного вынес только то, что ситуация осложнилась и нужно в очередной раз делать умный вид.

— Что это он выделывает своими клешнями?

— Пытается вправить мозги марионетке, — ответил Макс, присматриваясь к Ягамото. Тот пошел на восемнадцатый круг, причем активно изображал зайчика.

У незнакомца в маске, кажется, не получалось.

— Он маг, что ли? — дошло до Кристо.

В ответ на него посмотрели: Дара — раздраженно, Макс — с этим вечным выражением «О, наконец дошло!», и официантка — с тихой покорностью судьбе.

Но зато она наконец перестала пытаться захватить Ковальски в объятия. Макс получил больше возможностей для оценки ситуации.

Не ахти ситуация, и Ягамото с тесаком тут почти ни при чем. Нет времени, вот в чем дело. По всему раскладу нужно следить за этим молодчиком: что он сделает, куда направится после этого, кому отчитается, что из этого следует. Хотя ясно куда — к двери. Значит, надо брать, по возможности — живым, и он всё равно скоро их заметит, слежку тем более пробьёт, если мощный артемаг, вокруг люди, вот же чёрт…

— Кристо! На сколько можешь вырубить окружающих?

— На контакте — на четверть часа, дистантно могу вообще не во всех попасть.

— Начинай, только незаметно.

Первой мишенью Кристо выбрал ту самую то ли официантку, то ли помощницу, которая уже всерьез начала подумывать, на каком она свете. Выбросил вперед руку с плотно сжатыми пальцами, пропустил сонную магию сжатым, узким потоком. Макс подхватил падающую девушку и оттащил в угол. Кристо опустился на четвереньки, проклял тот самый пол с занозами и пополз к ближайшему столику. Работка предстояла немаленькая, спасибо ещё, артемаг в маске ничего не замечал, пытаясь вернуть Ягамото в сознание.

Ковальски и Дара прикрывались стеной веранды и вели переговоры шепотом.

— Что можешь сказать?

— Ниртинэ. Явно не самоучка, грамотно работает… и при нём маленький арсенал из артефактов. Щитовые… боевые… с дистанции не всё чувствую. Как ты вообще узнал, что он тут будет?

— За Ягамото должны были следить. Но близко к его логову соваться опасно, с его-то параноидальным синдромом. Отслеживали при помощи артефакта. И они не могли не заметить, что он куда-то пропал, а потом появился в этом ресторанце. Кто-то должен был заявиться и выяснить, что случилось, попутно — попытаться убрать последствия…

И он, и она окинули критическим взглядом артемага в маске. Тот из сил выбивался над каким-то предметом, но результатом пока было только то, что Ягамото перешел на зигзаги и чтение хокку собственного сочинения:

Оранжевый слоник,

Жуя листву, прошептал:

«Как хочется риса!»

В общем, более вменяемым выглядеть не стал.

Кристо тем временем обполз уже почти все столы, оставляя за собой храпящие тела — и ухитрился остаться незамеченным, чем гордился до чертиков.

Пора было и посмотреть на противника. Макс в последний раз кивнул Даре перед тем, как шагнуть прямиком на веранду и поинтересоваться:

— С чего это ты так увлекся спортом?

Артемаг в маске подпрыгнул под столом, а Ягамото остановился и разъехался в антипатичной своей улыбке от уха до уха.

— Макс! Кицуне — лис-оборотень! Я думар, ты пойдешь в ад, а сам — чик, и тут! Хитурый, хитурый, как ты это судерар?

— Да оставь ты свой идиотский акцент! И положи тесак, — Макс неспешно взял бывшего шефа на мушку «беретты». — У меня к тебе только один вопрос. С кем из Целестии ты встречался кроме Эльзы?

— О-о, Эриза! — Ягамото расцвел, как ромашка в погожий день. — Показала мне такие замечательные вещи. Куроме нее, ты сказар так? Дай-ка подумачь…

Подумать ему не дали. Артемаг в черном поднял перед собой предмет, над которым пытался производить свои манипуляции — толстую длинную иглу, больше похожую на небольшое шило. И отломил у нее блеснувший серебром кончик.

В ту же секунду Ягамото охнул, схватился за сердце и осел на пол. Максу на прощание достался укоризненный взгляд, который ясно показывал: бывший шеф во всем винит его. И только его.

А в следующую секунду артемагу пришлось закрываться щитами от двух ударов сонными чарами — от Кристо и Дары. Закрыться он успел довольно ловко, а вот из-за стола вылез не сразу, будто прикидывал: а не остаться ли там?

С маской расставаться тоже не стал.

— Стандартная «кощейка», — презрительно заметила Дара, занимая позицию напротив него. — Правда, интересная модификация с защитными узлами и контролем сознания. Теперь понятно, почему он рехнулся: такая «гидра» спихнет набок любую крышу.

По маске не слишком-то можно было прочитать — что думал артемаг из Ниртинэ. Макса и Кристо он окинул коротким взглядом, глянул на усыпленных людей в кафе. Вновь посмотрел на Дару.

— И почему он так долго жил, — понятно тоже, — продолжила Дара ненавязчивым лекторским тоном. — В сущности, под конец он стал уже огромной марионеткой, в которой жизнь поддерживалась только благодаря силам артефакта. Интересно. Эй, не лезь сразу за артефактами, а? Никому ты не нужен. У нас, правда, есть к тебе парочка вопросов, но…

Дальше ученик Берцедера мгновенно сместился влево, чтобы не оставлять тылы открытыми. Ладонь вылетела вперед, выбрасывая почти незаметный метательный нож по направлению к Даре. Артемагиня цокнула языком:

— Как хочешь, — и из ее ладони выскользнул на пол защитный шарик оникса. Нож затормозил в сантиметре от ее лица, завихлял, изменил направление полета и воткнулся в пол.

С ближайшего стола слетели и вспыхнули огненными бликами две тарелки.

Дуэль двух артемагов на относительно небольшой территории — не есть хорошая вещь. Кристо сделал это открытие, когда в его открытый рот едва не залетела пепельница, которой тип в маске придал ракетное ускорение. Щит от этой штуки бы не спас, но спасли рефлексы: Кристо мгновенно растянулся на полу, а пепельница унеслась куда-то за реку, оттуда вскоре последовал неслабый взрыв.

Макс растянулся на животе еще раньше, откатившись подальше, чтобы не попасть кому-нибудь из противников под горячую руку.

Повезло, что никому из добропорядочных жителей населённого пункта № 4 не вздумалось перекусить именно в эти пять минут. Один из огненных артефактов здорово подкоптил ближайшие столы, еще один проел здоровенную дыру в веранде, сквозь которую почти тут же проросло хищное дерево.

И — всё та же картина, что и при бое с Тернаком. Напряженные лица. Непонятные пассы руками. Разлетающиеся осколки артефактов…

«Избави нас Светлоликие от таких рикошетов», — подумал Кристо, когда рядом с ним возникла из ниоткуда оплавленная дыра.

Дара уставала. Это было видно по упрямому подбородку, по четко обозначенным скулам, напряженным пальцам. Но именно она первой разомкнула молчание:

— Спрашивается, ну и зачем? Ты же так подставишься под собственные артефакты.

— Или сделаю тебя, — задорно отозвался её противник. — Не обидно будет, во второй-то раз проиграть?

Тесак рядом с Ягомото взвился вверх, и по лезвию пробежали молнии. Дара сделала очередной жест — и оружие зависло на полпути к ней. Взгляды артемагов сошлись в единой точке, силы — в одном предмете.

— Во второй раз я не проиграю.

— Это почему же это? Как это у вашего директора… сильна своим духом?

— Да как бы тебе сказать…

— Да скажи уж как-нибудь. По артемагии-то ты продумаешь вчистую. Не хочешь вслушаться получше, а?

— Нет смысла, нового не услышу.

— Могу подсказать, что слушать и как искать. Жаль всё-таки, когда потенциал пропадает из-за того, что мозги промыли…

Нож начал оплавляться, не выдерживая перегрузки противоположными по назначению узлами. Артемаг в маске, не отрывая взгляда от тесака, выкинул на деревянный пол пятиконечную звездочку, вырезанную из камня. Совершил пару пассов одной рукой — свободной.

И спящие под столами зашевелились, а вместе с ними зашевелились волосы у Кристо на голове. Уж очень картина смахивала на ужастики про зомби: люди, не открывая глаз, поднимались на ноги и топали по направлению к Даре.

— Апатит! — выдохнула она сквозь зубы, взмахнула руками, разрубив узлы на каменной звездочке, с трудом успела защититься от генератора молний, в который все же превратился тесак…

Люди попадали обратно и продолжили спать как ни в чем не бывало. Дара раздраженно дернула рукой, и один из двух оставшихся у нее ониксовых шариков сделался мелкими острыми осколками — прием «пчелиный рой».

— Знаешь ли, это здравый смысл. Артефакты подчиняются тебе, пока ты в полной силе. До тех пор, пока не вздумаешь отвернуться. Поэтому я и не доверяюсь им полностью: тот, кому не доверяешь, не может нанести удар в спину.

— О, это уже слог Мечтателя пошел, — под маской была заметна ухмылка. — «Удар в спину», как же! И где твой «рой»?

Осколки оникса словно в никуда канули: вспыхнули и растворились на какой-то границе у лица противника. Дара сорвала с себя обруч и швырнула в воздух его — но и он упал так, будто был простой железкой.

— Видала у себя в Одонаре хоть что-то подобное? — насмешливо осведомился артемаг, трогая медальон на шее. — Любую магию и артемагию убирает на подлете. А теперь увидишь еще кое-что…

Он поднял в ее сторону ладонь, на которую мгновенно надел массивный железный кастет.

И натолкнулся глазами на с жалостливую улыбку артемагини.

Она сказала только одно слово.

— Макс!

И четыре выстрела раздались один за другим.

Ладонь правой руки, локоть левой, две коленные чашечки — Ковальски, о котором артемаг в пылу боя успел позабыть, не дремал и успел выбрать хорошую позицию для стрельбы. Уж он-то знал, что Дара не забывает о страховке. Восемь месяцев рейдов вместе — не то, о чем можно так просто забыть.

— Убирает любую магию и артемагию, — сказала Дара, подходя. — Не пули. Из-за второго ряда узлов несовместим со щитами от материальных предметов. Ладно, сейчас подлатаем тебя, только не дергайся, навредишь.

Говорила она деловито и быстро. Присела на корточки над артемагом, первым делом попыталась снять с окровавленной руки кастет, но хрип из-под маски переключил ее на другое.

— Мед… меда…льон…

Цепочка сжалась вокруг шеи артемага. Дара, не прикасаясь к артефакту напрямую, сделала пару пассов, попыталась разрушить узлы, но с первой попытки не вышло, структура артефакта была незнакомой, а сам он только ускорился. Артемаг перестал хрипеть через две секунды: цепочка ало сверкнула и перерезала хозяину горло. Кровь залила медальон, который изнутри довольно засветился алым. Тем временем рука, на которой был кастет, почти совсем истлела.

Когда Кристо подошёл к бывшему противнику — тот являл собой совсем неаппетитное зрелище.

— И что это такое?

— Они дождались, пока он отвернулся, — ответила Дара тихо. — Такое бывает с артемагами, которые надеются не на свои умения, а на потенциал вещей. Отойди-ка в сторону!

Ей понадобилось больше минуты, чтобы уничтожить и медальон, и кастет. Потом ещё она возилась с боевыми артефактами, которые посчитала опасными.

Кристо за это время с опаской подобрал и принес ее обруч: без него Дара смотрелась непривычно.

— Угум, — поблагодарила артемагиня, напяливая на себя резервный боевой артефакт. — Разумнее было бы эти штуки с собой захватить, только что-то мне не хочется разгуливать с ними в сумке. Даже если бы я их усыпила.

Макс присел рядом и стянул с трупа маску. Артемаг оказался молодым с виду чернявым парнем, чем-то похожим на Фрикса, только не таким смуглым и с более нежными чертами лица. Девушки в него, наверное, влюблялись без памяти. Три крашенных под мнимую седину пряди выделялись в волосах.

— Пижон, — сказал Кристо, ревнуя собственную прическу.

— Эрмен, — сказала Дара и поднялась, нервно разминая мальцы.

— Знаешь его?

— Не очень хорошо, он старше меня лет на пять. Виделись по учебе, но почти не пересекались…

— То есть он из Одонара?

— Был из Одонара. Учился у нас, прошел практику, но так и не сдал квалификации на оперативника. И ни в какой из отделов тоже не стал распределяться. По-моему, ему просто было лень. Ушел года три назад, во время Шанжанской Ярмарки или в День Витязя — не помню…

— Что еще? — Макс слушал внимательно, глядя за тем, как артемагиня брезгливо обшаривает покойника на предмет еще каких-нибудь артефактов. — Сильный артемаг?

— Не припомню за ним. С тренировок Бестии его пару раз уносили, и на отработках мы с ним, кажется, встречались… отработок у него была куча. Больше за девчонок, за дисциплину и за попытки проникнуть в Хламовище. Да, вот еще что… — она подняла палец. — Раз товарищи сдали его Оззу в целебню. Он у себя в комнате настоящую барахолку устроил — тащил туда все, что под руку попадется. Говорил, что может слышать вещи. Озз его вроде как вылечил… а потом я начала готовиться на сдачу квалификации на оперативника, так что сама не помню, что с ним там и как он исчез.

На пол шлепнулся бумажник, несколько камешков — основа под артефакты — дорогая, с бриллиантами брошь и пара радужников. Кристо потянулся было к бумажнику, но сразу же получил по рукам.

— Эй! Чего дерешься? — он надулся и решил с горя пошевелить мозгами. — Так за Ягамото, значит, следили артемаги из Ниртинэ. Вернее, этот Эрмен следил. Только что ж он тут, в одиночку шарахался?

Макс отошел от трупа и уселся на какой-то уцелевший от побоища стул.

— Едва ли. Дара, при нём есть средства связи? Как там у вас… сквозные зеркала?

— Нет, — мрачно отозвалась Дара. — По той же причине, что и у нас нет такой штуки. Они нестабильны и тянут много сил. Даже если созданы мастером. Это почти как с порталами: в пределах одного мира нормально, а вот наладить связь через миры… Бестия, например, такой вещицей пользоваться может, а он или я… Но зато у него есть мобильник.

— Значит, он мог сообщить своим сообщникам, что вы во внешнем мире. И что с Ягамото дело не сладилось. И если эти сообщники ещё не принеслись сюда, то значит…

— Ну, что уже?

— А вы еще не догадались, молодые люди?

Хищное дерево, выросшее из дыры в полу, начало потихоньку тянуть к себе за ногу ближайшую спящую официантку. Кристо с двух раз обрубил плети, а Дара приступила к усмирению мутанта.

Так что Кристо как-то не услышал, что там Ковальски пробормотал под нос. Понял только что-то про Кордон и про выход. Потом посмотрел на угрюмое лицо Дары, и тут-то до него дошло: дома дела еще хуже, чем можно представить.

Глава 14. Гости на пороге

Артефакторий безумствовал. На самом-то деле припадки сумасшествия в нем случались регулярно и по разным поводам: комиссия из Семицветника, прибытие новых практикантов, Витязев День, весна, наконец…

Но нынче причина была особенно впечатляющей: отсутствие директора и главы звеньев, шутка ли! Потому и безумие было особенным.

— И как бы это назвать? — мечтательно осведомилась Мелита, оглядывая поле боя.

Полем боя была трапезная. Только что какой-то умник из практеров-магов заявил, что артемагия — отстой, практеры-артемаги отреагировали болезненно, и словесные прения долго не продлились. Очень скоро в ход пошли магические щиты, артемагические вилки и тарелки, зачарованные на парализацию. Теорики, которым не хватало уровня магии, поддерживали свою сторону, метая в супротивников куриные ножки, яблоки или тарелки — что в руку легло. Рог Изобилия пока что стоически подкидывал на стол продукты, но все медленней и задумчивей, так что можно было сказать наверняка: минут через пять весь зал утонет в какой-нибудь каше.

Оперативники и учителя на поле брани попросту отсутствовали: у них головы болели по тысяче иных причин.

— Не берусь судить, но я бы назвал это анархией, — признался Нольдиус. Отличник щелчком пальцев остановил летящую в него сардельку, пристально осмотрел ее со всех сторон и заставил опуститься на собственную тарелку. — Как прошли твои уроки по артемагии?

— Я уже почти передумала преподавать. Они не знают даже формулу потенциала предмета, пытаются соорудить щитовые артефакты из аметиста, а их пугалки стараются им же нос отхватить. И меня все время щиплют.

— Э-э, пугалки?

— Нет, это уже сами практеры, — Мелита потерла бедро. — С теориками как-то полегче в этом отношении. Ну, а как твои обязанности?

Нольдиусу не выпало учебной нагрузки. Вместо этого ему приходилось вместе с Геллой, Хетом и Тилайдой поддерживать дисциплину в этой «бочке с бешеными тараканами», как сгоряча отозвался об артефактории Фрикс.

— Более или менее… — отличник возвел глаза к Рогу Изобилия и уверенно изрек: — Хотя скорее менее, чем более. Не сказал бы, что я так уж симпатизирую Бестии… но ей, очевидно, лучше быть здесь.

— Угу, потому что если она задержится, то может просто не застать артефактория?

Нольдиус, методично прожевывая сардельку, кивнул.

— Говоря откровенно, я предпочёл бы вызов… в любые миры. Однако, пока моя напарница в лекарской у Озза… видимо, придётся наводить порядок здесь. С визитами в Хламовище или Большую Комнату мы почти разобрались, теперь там выставлены патрули. Озз, думаю, приведет в порядок тех, кто все же туда проник…

— Ага, рано или поздно…

— С часами учебной нагрузки… впрочем, это тебе известно, график составлен, прошловедение будут читать по очереди Ренейла и Майлита — из аналитиков…

— Гм! Вы уже придумали, чем связывать учеников?

— Проблему с визитами контрабандистов пока удалось решить, но не могу сказать, чтобы до конца…

— А тот хряк все еще летает? — азартно осведомилась Мелита. Она сочно хрустела яблоком и даже особенно не прикрывалась от летающей в округе еды. Только немного — от рикошета.

Нольдиус пожал широкими плечами.

— Фрикс связался с ними, и они обещали решить проблему.

«Они» — это, конечно, экспериментаторы. За двое суток отсутствия Бестии и Мечтателя Нольдиус приучился называть сотрудников Опытного Отдела только так. Чтобы не накликать.

На всякий случай прикрывшись артемагическим щитом, Мелита подошла к единственному окну трапезной. Хмыкнула.

Хряк нарезал круги в небесах уже не в одиночку: за ним гонялся летучий же волк. Вообще-то хищнику полагалось истребить летучую свинину и таким образом «решить проблему», но волк и хряк прониклись товарищескими чувствами и, кажется, просто практиковали фигуры высшего пилотажа.

— Понятно, — произнесла Мелита в окно и вернулась к жующему Нольдиусу. Продовольственная война вокруг начинала приобретать угрожающие масштабы. — Как думаешь, может, нам их утихомирить?

— Полагаешь, это хорошая идея? — с потаенным ужасом поинтересовался Нольдиус. С утра он успел навидаться пьяных практеров, влюбленных оперативников, истеричных унитазов и просто снабженцев, и расхлебывать потасовку в трапезной ко всему прочему — это уж…

— А, нет, — тут же произнесла Мелита радостно. — Фрикс всё же справился без нас. Вот это Ковальски называл стратегией: «Не можешь сделать сам — обратись к специалисту!»

Квалифицированным специалистом успокаивания выступала Наида.

Низенькая девчушка-теорик вступила в хаос трапезной — и хаос начал ликвидироваться как по команде. Юбочка с черным кружевом подметала пол. Сандалики шлепали по-особому, кладбищенским звуком. Головенка Наиды покачивалась в такт очередной загробной песенке, а глазки смотрели точно за левое плечо того, к кому она поворачивала голову.

Одним своим существованием Наида умудрялась погасить искру любого веселья. Неудивительно, что Фрикс в последние сутки на нее почти молился.

В ручонках девчушка держала контрабандную плюшевую зверушку с веселенькой мордой. И неторопливо прямо на ходу ее потрошила. Перочинным ножичком. Видимо, для того чтобы набить себе руку.

Почти все присутствующие мгновенно решили, что уже сыты и что пора заключать мир. Наблюдать, как питается Наида — для такого нужны были только совершенно стальные нервы…

Мрачное дитя не успело дошлепать до середины трапезной, а помещение начало пустеть с катастрофической быстротой, пока в нем не остались Нольдиус и Мелита.

— Подействовало? — поинтересовался от двери голос Фрикса. — Наида, ты просто сокровище!

Артефактолог потерял изрядную долю своей веселости. Зато приобрел привычку ходить очень осторожно и заглядывать за каждый угол.

— Можно присоединиться? Ф-ф… — он плюхнулся рядом с Мелитой и потянулся за куском домашней колбасы. — Война не за горами. Кто-то из его производственников случайно разнес все запасы хрусталя. Отдел снабжения уперся и не дает. До выхода «стенка на стенку» еще не дошло, но Пион, кажется, все же назначил кому-то дуэль… Мелита, не посмотришь к вечеру, что там с Гробовщиком? Ребята жалуются, что он опять влез в какие-то артефакторные дали. Это может быть опасно, не говоря уже о том, что старый хмырь не спит и кидается на каждого входящего похлеще Караула.

— Я? — удивилась девушка. — Фрикс, а тебе не кажется, что я и Гробовщик — этокак-то… неравноценно? Может, к нему Наиду подослать?

Наида препарировала куриную грудку. Она проделывала это с сосредоточенностью опытного хирурга, и окружающие мелочи вроде взрослых артефакторов ее не волновали.

— Боюсь, он ее не выдержит, — признался Фрикс. — Не пойми неверно: я бы Геллу попросил, только она совсем закопалась с этой документацией. Да и… в общем, Гробовщик нас с сестрой недолюбливает. Еще со времен нашей оперативной работы.

Сильно сказано. Если учесть, что деартефактор ненавидел живых почти так же, как вещи…

Мелита отложила в сторону кремовую стрекозу.

— Фрикс, а скажи…

— Почему я сижу в запасе? — артефактолог закинул в рот кусочек жареной печенки. — Загадка века, а? Темперамент у нас с сестрицей — точно не детей учить. А рейды — да, и интереснее, и опаснее в сотни раз… только вот был случай. Давно, больше века назад.

Нольдиус и Мелита вперились во временного директора Одонара с интересом. Из-под стола, в обнимку с книгой, выполз Скриптор, огляделся и закатил глаза в потолок — мол, наконец все кончилось. Наида продолжала изощряться в издевательствах над курятиной.

— Если уж совсем честно сказать, мы тогда нарвались на «кощейку». Вот и весь случай.

Всё равно что бывалому грибнику сообщить, что вчера в лесу ты натолкнулся на мухомор. «Кощейки» и их разновидности создавались в мирах с завидной частотой: кому из магов не захочется жить долго. То, что артефакты такого типа продлевают жизнь за счет окружающих — маги часто не знали. Еще чаще они на это плевали в силу злобности натуры, почему и становились проклятием мест, где обитали.

Мелита потрясла головой.

— И всё? «Кощейка»? Кто-то захотел вечной жизни?

— Угу, — спокойно отозвался Фрикс. — Чего уж проще. Только он не для себя создал «кощейку». Для умирающей дочки. Милая, знаете ли, девчушка. Лет двенадцать или, может, одиннадцать. Носилась, смеялась, игру какую-то сама выдумала — с шаричками и цветками…

И, конечно, не подозревала, что каждый день ее жизни — год чьей-то чужой. А потом десяток лет: «кощейки» становятся жаднее с каждым днем.

Нольдиус заоглядывался по сторонам, будто искал повод, чтобы сменить тему. Мелита смотрела на артефактолога. Почему-то она не удивилась бы, если бы Фрикс сейчас создал какой-нибудь артефакт для опьянения или притупления сознания — аналог ирисовки. Опасно, зато результативно.

— В общем, вы ж в курсе: при уничтожении «кощейка» мгновенно отбирает жизнь у носителя. Забирает с собой. Ну, и… я не смог. Хотя понимал, что она и так должна была умереть. А просить ее отца, чтобы он сам… в общем, Гелла тоже не решилась. Вот мы и сидели там. Люди, понимаешь ли, помирают в окресностях, а два артефактора боевого звена, у каждого — стаж по двадцать лет, — сидят себе и не знают, что делать.

Прямо в окно выставил рыло летающий хряк, длинно и с явной издевкой хрюкнул, как бы говоря: «Что, взяли?» За ним в воздухе мелькал покровительствующий силуэт волка, но Фрикс как будто не видел ни волка, ни насмешливого рыла.

— В конце концов Гробовщик донес до Феллы. Из опытных больше никого в артефактории не оказалось… Ну, она явилась за нами, наорала — год потом в ушах звенело. В общем, я до сих пор ей благодарен.

— Что? Благодарен?

— Потому что она не уничтожила «кощейку» у нас на глазах. А могла бы заставить и меня… Но ей, видно, проще было самой. Так что на нашу долю достался создатель артефакта — отец, то есть. Держали, на случай, если помешать вздумает.

— Помешал?

Фрикс качнул головой.

— По-моему, даже не понял, что проиходит. У него, видно, в голове не помещалось, что кто-то может вот так…

Свое внимание он делил между тарелкой и пачкой бумаг, с которой почти не расставался. Распоряжения Семицветника здесь мешались с короткими заметками Бестии, вроде «Снабженцам отпусков не выписывать» или «Не подпускать к Рогу экспериментаторов», или «Не слушать Ренейлу!».

— В общем, после этого мы с сестрицей решили, что лучше оставаться в резерве. Если драка — в драку всегда. По оперативке скучаем, конечно, — он хмыкнул. — Иногда получается и на боевые выйти. С пиратами тогда здорово поплавали… а только лучше уж так. Слушай… хотел Хета спросить, может, ты знаешь, что у нас с почтовыми артефактами? Перегруз какой-то, так мало того — еще и птицы дни напролет ломятся, и курьеры какие-то.

Мелита сделала вид, что верит его попытке сменить тему.

— Боевитый День. Ребята с кучей народа передружились, теперь рвутся общаться на расстояниях. Если еще влюбленных учесть… а побегов еще не было?

— Холдон! Вот куда эти дуры собирались на ночь глядя, — Фрикс что-то вычеркнул в своих записях. — Хорошо хоть, Караул самую малость пришел в себя и не стал их есть…

Нольдиус неловко кашлянул и наконец перестал изображать античную статую.

— Возможно, это не моя область… но ведь масса знакомств не объясняет общие неполадки почтовых артефактов?

— В какой-то мере как раз объясняет, — проворчал Фрикс. Он разделывался с куском хлеба так, будто это был опасный вид нежити. — Артефакты связи нельзя активировать в больших количествах на такой территории, как Одонар. Хочется верить.

Он с остервененим вонзил вилку в очередной кусок печенки. Наида оторвалась от своих операций и посмотрела на Фрикса с уважением.

Мелита и Нольдиус замерли не дыша.

— Что там? — прошептала наконец девушка. — Так и нет связи?

Фрикс постарался придать своему лицу обычное беспечное выражение. Наида посмотрела с еще большим одобрением — стало быть, не удалось.

— Ну, вы ж Феллу знаете. Может, она просто не желает нас слышать — вот и нет связи. Да и она сама говорила мне: что с ними-то может случиться?

С беспечностью в голосе переборщил — это можно было угадать уже по перепуганному виду Скриптора. Фрикс мужественно заставил себя прожевать очередной кусок.

— Попробую еще раз. После планерки. Если, конечно, она состоится.

— Ты предпологаешь обратное? — удивился Нольдиус.

— Не-а. Просто мне хочется, чтобы она не состоялась. А такие желания имеют тенденцию сбываться… о-о, нет!

Стон Фрикса случился из-за дробного топота в коридоре. Артефактолог смерил глазами стол, как бы прикидывая: прятаться или нет? Мелита и Нольдиус посмотрели во входной проем взглядами экспертов.

— Не Хет, — сходу определил Нольдиус.

— Ага, он меленько топочет, — Мелита прислушалась. — Это что-то такое старое и вроде как больное…

Гробовщик, который влетел в трапезную минуту спустя идеально подошел под это описание.

Челюсть деартефактора была перекошена и прыгала от какой-то новости явно неприятного свойства. Он затормозил, принялся размахивать руками, но кроме выпученных глаз и брызг слюны от него ничего нельзя было дождаться.

— Красная «гидра»? — произнес Фрикс с видом полной покорности судьбе. — Здесь, в Целестии, да?

Гробовщик надулся от гнева, что его не понимают, а Скриптор хихикнул и вывел в воздухе с надеждой: «Может, просто бешенство?»

Уничтожитель артефактов вздохнул раз, другой — и обрел голос.

— Вызов! — гневно каркнул он, тыча пальцем в сторону Фрикса. — Во внешнем мире начинают просыпаться артефакты.

— Уровень? — Фрикс взглядом вопрошал судьбу о снисхождении.

— Пока «синий», а там — кто разберет… «синие» — они ведь и «красными» бывают, а?

Судя по взгляду Гробовщика — в этом был виноват именно Фрикс.

— Что я-то?! — взвился новый глава артефактория. — Есть же стандартный порядок: вызываешь свободное звено, я только утверждаю пропуск, если нет никаких… особых…

Он совсем прекратил говорить, и лицо у него стало на редкость несчастным.

— Нет звеньев?

— Нет звеньев.

— Совсем нет звеньев? Может быть…остался…кто-нибудь…

— Практиканты и практеры.

— И Крэй, — прошептала Мелита, но Крэй только что защитился на первую квалификацию и входил в особую категорию «опасно, в миры не пускать», так что ее не приняли всерьез.

— А Камелия и Камбала?

— В мирах.

— Пресначок? А, в целебне, помню этот случай. Что ж мне во внешний мир — самому отправляться?

Гробовщик сморщился как печеное яблоко. После чего издал неимоверно омерзительное «хю!» — и покинул трапезную, всем своим видом говоря: «Не мои проблемы!» Из коридора долетел полный злорадства голос:

— Жду нужное звено рядом с Перечнем. Я-то могу ждать долго…

И по коридору затопали в обратном направлении, оставляя на Фрикса три тонны отчаяния.

— Да Холдоном об стенку и полхолдоном об потолок, хоть самому туда несись! В другом случае — подождали бы какого-нибудь звена, «синий» артефакт, и правда можно потерпеть… Но он же сказал — «синие»? Чего доброго еще правда «гидры», а если около дверей… если так…

Весь этот монолог был напряженным и проходил на фоне тишины. Время от времени сверху, из рога, летела слойка или кусок рыбы, или капустный лист. Фрикс задумчиво созерцал Мелиту и Нольдиуса, как будто прикидывая: звено необходимо… внешний мир — территория, которую нельзя оставлять без присмотра… вести занятия могут и те практиканты, у которых нет боевого опыта…

— Всё что угодно, кроме объяснения теорикам разницы между комбинированными и точечно-распространенными артефактами, — весело сказала Мелита в ответ на этот взгляд. — Когда зайти за пропусками?

Нольдиус несколько удивлённо поднял глаза в потолок, будто хотел осведомиться у Светлоликих: а не решили ли они заняться исполнением его желаний?

На потолке был только Рог Изобилия, и он ответов не дал никаких.

* * *

С пропусками и сборами они уложились быстро, как и полагается уже почти профессионалам. Вот задание насторожило: артефакт числился как «Кошачья лапка» и погружал в сон всякого, кто войдет в круг действия. Ничего смертельного, но почему этот артефакт проснулся так внезапно и так близко к двери Кордона в какой-то Гаванне, то ли Гайне — было непонятно и требовало разбирательств.

— О, попадем в Южную Америку! — возрадовалась Мелита, когда услышала, куда им придется отправиться. — Макс всегда говорил, что хотел бы смотаться именно туда… ну, кроме его высказываний про «край света», «за Полярный Круг» и «хоть в ад, но от вас подальше».

Фрикс, который стоял здесь же, у Перечня, помрачнел.

— Если есть признаки опасности — назад немедленно. Не торопитесь во внешний мир. Может, еще удастся связаться с Бестией.

Нольдиус с крайне серьезным видом отвечал на каждую инструкцию кивками. Мелита не переставала радоваться жизни до самой площадки взлета дракси, и после взлета …

А потом вдруг случилось это.

— Нольдиус. Вообще-то я никогда не хотела быть оперативницей.

— М-м?

— И во внешний мир мне тоже не особенно хотелось. Ну, то есть, я иногда говорила это Кристо, но это больше за компанию. Опять же… внешнемирья я не знаю. Слушай, ну не могут же там правда платить за всё этими смешными штучками, как там… карточки?

Нольдиус молчал. И страдал. Собственно, они вместе с драксистом страдали.

Да и дракону в последний час начало становиться как-то не по себе…

— Ой, может, я надоедаю тебе своей болтовней? Это просто нервное, понимаешь, ведь первый же раз…

Какое-то время галантность в Нольдиусе боролась с инстинктом самосохранения. Умоляющие глаза драксиста говорили в пользу инстинкта. Но хорошее воспитание взяло верх, и отличник промямлил:

— Нет, то есть… все в порядке… я понимаю…

Драксист смерил его ненавидящим взглядом. Выкинуть этих двоих из кабины ему не позволяли только опасения: свяжись с артефактором — себе дороже. В последние дни шепталы передавали страшные слухи о том, что девахи из Одонара запросто могут заехать тебе и без магии. А уж куда заехать…

— Интересно, а почему во внешнем мире эти… деньгобумажки зеленые? Да, конечно, цвет радостный, но ты ж на них посмотри: это просто болото какое-то! Сделали бы их под малахит — и вдвое больше радости. Или под рубин… нет, тогда деньги будут по-настоящему кровавые. Ой, слушай, а мне раз Урсула такое про тот мир рассказывала… Говорят, там есть такое побоище, что два толстяка пихаются животами — ой, умора! У Урсулы и комиксы есть…

Драксист нещадно погонял дракона и проклинал злой рок, который заставил его подобрать эту парочку у Одонара. Нольдиус с участливой улыбкой каменел на своем месте. Наконец звуки, которые он производил — типа «кхм», «гм» и «м-э, конечно…» Мелите прискучили, и она как следует ущипнула отличника за руку.

— Э, — в порядке компромисса выдал несчастный Нольдиус. — Так почему ты… не хочешь быть оперативником?

Мелита секунд пять смотрела на него, распахнув карие глаза. Нольдиус смущенно кашлянул и выудил из кармана одну из заметок Бестии, выпавшую из кучи бумаг Фрикса — не успел вернуть артефактологу. На обрывке листка острым почерком было лаконично выведено: «Мелита хочет учить».

— А, — сказала Мелита весело. — Да. Поместить в целебню под круглосуточное наблюдение. Три раза в день потыкивать мечами в качестве профилактики. Нет, я правда это решила. Не знаю как там насчет здравого ума, но уж сколько есть…

— А щипки и прочее…

— Ну да, мешают немножко. Когда после урока чувствуешь, будто учил стадо гусаков… Но со мной выходит вот так. Не подхожу для оперативной работы.

Нольдиус не сказал ничего, но в глазах у него читалось серьезное несогласие.

— Нет, в артемагии я ничего себе, — прибавила Мелита, немного подумав. — И за рамки не выхожу, не прислушиваюсь к артефактам. Тут гораздо хуже. Понимаешь, я — лужица.

Кажется, Нольдиусу захотелось действительно поместить ее в целебню.

— На поверхности, — спохватилась Мелита. — Помогаю всем и всё такое… Всем нравится, да. И как я пою, и что со мной легко. Только лучше бы им не ходить со мной в рейды. Потому что… понимаешь, я совсем не умею жертвовать собой.

Обитатели артефактория, если бы они каким-то чудом оказались в кабине дракси, увидели бы диво дивное: несколько расстроенную Мелиту и не по-научному безудержно ржущего Нольдиуса.

— Великолепный аргумент, но я… пожалуй… ой… не согласен. После боя за артефакторий, в котором ты приняла такое участие…

— С остальными, — уточнила Мелита. — И то у меня сердце куда-то упрыгало, я даже не в курсе была, куда, думать времени не было. А если бы как с Дарой… Кристо мне рассказывал, как она тогда сняла фон с Браслета Гекаты, чтобы люди перестали сходить с ума. Ведь знала же, чем такое может грозить! Все равно приняла решение.

— Кстати говоря, неверное с точки зрения артефактологии.

— Или как Макс тогда, с иглецом — вот так просто, раз и… Я так не могу. Никогда не смогу. Со всеми — да, как тогда, в Прыгунках… Ты дерешься, другие дерутся, все решения приняты за тебя, бежать как-то… некуда и неудобно, что ли. А если одной — нет, никогда. А на звеньях такое нужно через раз: помнишь, как Тилайда вернулась два года назад? Чтобы хоть немножко разомкнуть узлы на той «гидре», нужно было отдать жизнь. Вернуться мог только один. И… да я даже имени того парня не знаю, он старше меня года на два был, тихий такой, незаметный. Сказал, чтобы она шла или погибнут оба. А я бы — я бы никогда такого не могла сказать. Выговорить просто не смогла бы! А если бы я осталась одна и нужно было бы отдать жизнь, даже чтобы спасти… ну, сто тысяч… Нет. Не смогла бы. И не улыбайся, я себя знаю. Меня просто знать, потому что я — лужица. А не колодец, как нормальные люди.

Нольдиус чуть было не прокомментировал насчет нормальности. Он потянулся было пригладить шевелюру, но ветер в кабине дракси давно превратил его волосы во что-то причудливое. Мелита усмехалась, как бы говоря: «Да, я вот такая!»

— Просто мне очень нравится жить. И всё вокруг нравится. И чтобы от этого отказаться ради чего-то… не могу. Поэтому Дара лучше меня в сто тысяч раз, и почему этого остальные не понимают?

— Дара? — удивился Нольдиус.

— Ага. Потому что я вроде как могу только жить для кого-то, а она может еще и умереть для кого-то. В общем, я ее не за артемагию уважаю, а так… как-то саму по себе.

— Как я понял, потому что она — колодец?

— Закрытый очень большой крышкой колодец, — уточнила Мелита, пораздумав. — Только ты снимаешь крышку, — а там вдруг сокровища!

Нольдиус молчал, глядя на нее с некоторым изумлением. Сколько он помнил Мелиту, это ему все время приходилось проповедовать ей серьезное отношение к жизни, важность философии и науки — но она держалась стойко, так что со временем он уже отчаялся ей привить что-то подобное. Сейчас было почему-то обидно, будто Мелиту, которую он знал, вдруг заменила выросшая незнакомка. А хуже всего — то, что хотелось повести себя вразрез со всеми постулатами поведения и подыграть, заметив, что иногда сокровища в колодце не к месту — когда ты изнемогаешь от жажды. И тогда ты радуешься простой лужице…

Но, поскольку Нольдиус в свободные часы штудировал еще и книги по психологии, а вот поэтическими томами не увлекался вовсе — он избрал свою тактику. А именно: со всей старательностью воспроизвел чудовищно унылый вздох из арсенала Экстера Мечтателя.

— Ты чего это? — тут же подскочила Мелита. — Заболел, что ли? У меня в сумочке есть пара пузырьков, ну, правда, один из них не подписан, а в одном слабительное… или оно как раз в том, который не подписан?

Нольдиус послал извиняющийся взгляд драксисту. Мелита пришла в себя — вот что главное. Какое-то время, пока о нем пытались позаботиться, он просто сидел и тихо радовался жизни. Но в конце концов девушка все же перестала сооружать диагностические артефакты и пробормотала:

— Нет, ничего такого. Вроде как здоров, — Нольдиус смущенно кивнул. Он выглядел настолько здоровым, что к нему не рискнул бы прицепиться ни один недуг. — Ну, наверное, это нервное, как у меня…

Драксист застонал в голос, а Нольдиус не внял гласу разума. Глас утверждал, что задавать такие вопросы — это слушать Мелиту до конца полета.

— Что — как у тебя?

— Просто звенит что-то, — она постучала по лбу, потом подумала и шлепнула по груди в области сердца. — Понимаешь, как будто дверной колокольчик, который слишком сильно дергают. Динь-динь!

Она усмехнулась, но без тени веселья, и больше не заговаривала.

* * *

— Там… там… там к вам…!

Фрикс отшвырнул очередной артефакт, при помощи которого он хотел связаться с Феллой.

Хета распирало от новости. Это не было хорошо. Скорее всего, это обозначало новую тонну штрафов от Семицветника.

— Холдон снова восстал или опять практиканты дерутся? — тон Фрикса не вызывал сомнений: он предпочел бы первое.

Хет затряс головой и замахал руками: это обозначало, что случилось нечто более масштабное.

— Там… у ворот… Алый Магистр!

Фрикс зевнул и пересмотрел свои заметки. Магистра в них не значилось. Последняя закорючка лаконично гласила «убить» и, кажется, обозначала визит к экспериментаторам. А с чего бы он туда собирался? А-а, насчет пропадающей связи, но Мелита ведь объяснила, что с ней такое? Или нет все-таки?

— Между прочим, он не может войти! — выпалил ябедник.

Фрикс отложил заметки. Медленно поднялся из-за своего стола. Он так и заседал в кабинете артефактологии, который представлял пеструю смесь основ под разные артефакты, схем узлов и их комбинаций по стенам, а в углу кабинета почему-то росло деревце, и никто никогда не спрашивал, откуда оно появилось.

В письме Бестии значилось, что в артефакторий не попасть с враждебными намерениями. Рубиниат появился возле границ Одонара отнюдь не с учебной ревизией. А хуже всего — что и увернуться от визита нельзя: это будет расценено как открытое неповиновение Семицветнику.

— Разыщи Геллу, пусть собирает боевой отряд… — вспомнил, что звеньев нет, — из кого получится. В сад никаких вылазок. Всё, я убегаю.

…Воинственный трезвон бубенцов в бороде Алого Магистра долетал до самого входа в артефакторий. Официальное лицо пылало негодованием, хотя с виду все было в полном порядке: ворота Одонара были распахнуты — гостеприимно. Караул тоже не препятствовал гостям, он лежал в сторонке и делал вид, что выкусывает что-то в медной лапе (а на самом деле издевательски в нее щерился).

Идилия, словом.

Вот только Магистр не мог сделать шагу внутрь: будто натыкался на невидимый барьер. Свита — в памятных синих с искрой балахонах — выделывала руками артемагические пассы, но не особенно преуспевала.

— Помочь? — почти сочувственно вопросил Фрикс, но тут же спохватился и отвесил Магистру поклон.

— Сделайте милость, — отозвался Магистр воинственно. — Нам немедленно нужно поговорить с директором.

Фрикс принялся выделывать артемагические пассы, зная, что это все равно ничего не решит, надеясь просто потянуть время, чтобы придумать ответ. Бестия не давала никаких пояснений насчет их отлучки, значит, информация не секретная…

— Директор и завуч, находятся в отъезде. К… большому сожалению.

— Причины?

Фрикс поднял глаза в небеса, надеясь сойти за эталон неосведомленности. Лицо Рубиниата как-то странно дернулось. Свита за его спиной перестала махать руками, но у Фрикса создалось ощущение, что все глаза из-под капюшона направлены куда-то в воздух. Нет, на невидимый барьер, который в этом воздухе ощущался.

— Но если вы хотите им что-то сообщить — вы можете сделать это… ну, через меня.

Синий Магистр на памяти Фрикса умел изображать презрение лучше. Алый только потряс бородой и губы скривил.

— Жаль, что они отсутствуют, — сухо произнес он. — Я хотел просить помощи звездоликой Феллы в поимке опасных государственных преступников из числа нежити. До нас дошли слухи, что они скрываются где-то в этих местах и могут пытаться пробраться в Одонар…

— Наверное, до директора тоже дошли эти слухи, — вежливо отозвался Фрикс, обводя рукой невидимый барьер.

Под капюшонами сгустилась враждебность.

— Такое поведение Ястанира мягко говоря, неразумно, — пробрюзжал Алый. — Он всегда славился тем, что не допускал в артефакторий чужих, но это…

Неразумно — по отношению к Мечтателю, который снискал славу своим полным неумением вникать в дела Одонара? Однако, круто, подумалось Фриксу.

— Я ухожу, — промолвил Магистр. — Возможно, позже пришлю несколько отрядов для обеспечения безопасности Одонара. Сражение на втором Альтау уже показало его исключительное значение…

Но никуда не двинулся, а остался стоять и сверлить взглядом растерявшегося Фрикса.

— Ну… спасибо, — сказал Фрикс, натуралистично изображая сожаление. — До свидания. Вы уж к нам… как-нибудь… за чем-нибудь… в общем, милости просим.

В ответ он дождался только гневного звона колокольчиков. Видимо, Рубиниат это не считал вежливым прощанием.

— Большая честь, э-э, — попробовал еще раз Фрикс, но Алый продолжал испепелять его взглядом. И сомнений не было: не будь барьера Экстера — Фрикс бы уже осел кучкой пепла на дорожку.

Новый глава артефактория предпринял еще одну попытку.

— В общем, вы… залетайте время от времени…

Светлоликие, ну и смурню я несу. Да ну их там, в Семицветнике. Если экспериментаторы в его отсутствие растащат Хламовище — Фелла по возвращении его колесует.

— В Тартар, — определился со своим мнением Фрикс, развернулся и направился в артефакторий. Его сверлили взглядами между лопаток, но с расстоянием ощущения сверления, как известно, падало.

Фрикс же свернул на аллею камелий. Так путь к артефакторию удлинялся, но зато рассветного цвета аллея обещала хоть какой-то покой. То ли камелии слишком пахли не так, то ли чересчур кололись, но на этой аллее никогда не зажимались влюбленные парочки, по кустам не шастала малышня, а в тиши кустов не устраивали разборки артемаги с боевиками.

Ну, правда, там мог встретиться Зерк, он как раз и случился посреди дорожки со своим вечным:

— Ходють тут, ходють… лицо такое… сдохни?

Фрикс посмотрел в желтоватую рожу недосадовника озадаченно.

— Да уж только это мне и осталось, — заявил он и расхохотался в голос.

Кажется, он только что пригласил Алого Магистра в Тартар, то бишь провел переговоры типично в стиле Феллы Бестии. Оставалось нацепить парик на голову и взять в руки свирельку: может, сумасшествие в крови у директоров Одонара?

Зерк со вздохом покрутил пальцем у виска и поковылял дальше, а Фриксу расхотелось смеяться.

Рубиниат только что не прошел в артефакторий. Нет, это-то к лучшему, к худшему — те, кто торчал за его спиной. Эти, в темно-синих капюшонах. Семицветник и Ниртинэ. Открытый союз.

Да и ещё скоро Одонар окажется в осаде, если только он верно понял слова об «отрядах для безопасности артефактория».

Кровь из носу — а с Бестией нужно связаться. Или с Мечтателем. Хотя у них-то наверняка дела поважнее, чем попытки Алого при помощи артемагов прощупать оборону Одонара.

Тем более: что артемаги могли увидеть?

Надпись «Даже и не рассчитывайте» здоровыми буквами на очень высокой стене. Фрикс хихикнул под нос. Он и не совался в механизм защиты, сотворенной Экстером. Посмотрел мельком — закружилась голова: это была не артемагия, нечто другое, более высокого уровня, но одна нота в этом механизме была ясной: пока жив тот, кто его создал, никто из врагов не шагнет на границу Одонара.

«Пока жив тот, кто его создал», — мысленно повторил Фрикс и поежился.

Но не могли же они за этим приходить… Стоп: если они действительно заявились только чтобы рассмотреть, что за защита нынче у артефактория — зачем прихватили с собой Магистра? Нет, это просто. Если бы учеников Ниртинэ застукали у границ Одонара без такого сопровождения — вполне возможно, местные артефакторы бы пустили их на ленточки. А так они вроде как действуют от лица Семицветника.

Но тогда к чему эта чушь о каких-то преступниках, лазутчиках… Просто как предлог? Ничего получше выдумать не сумели? А вдруг правда, искали кого-то? Кого?

— Приветик!

Перед лицом задумавшегося Фрикса возникла улыбающаяся клыкастая физиономия.

Артефактолог в норме был существом дружелюбным и несколько дурашливым. Но новая должность наложила на его нервы нехороший отпечаток. Кроме того, он все же был артефактором-оперативником — хоть и в резерве. А эти вообще всегда славились непредсказуемыми реакциями.

Вопль Фрикса, в котором поминались некоторые органы Холдона, всколыхнул акации. Одновременно пальцы его правой руки сложились в два мгновенных пасса, активировав амулет на запястье. Последовала короткая зеленоватая вспышка и долгий, неимоверно омерзительный плюх.

И уже через секунду Фрикс вместе с прибежавшим на крик Зерком могли созерцать новое украшение сада: кровососа и нощника, густо покрытых парализующей слизью.

— Сдохли? — с надеждой осведомился Зерк.

Фрикс поскреб затылок.

— Может быть… — чем поверг садовника в состояние полной эйфории.

Артефакт, который Фрикс машинально активировал, всё же был обратимого действия. Или хотя бы парализовывал не полностью. Нощник мрачно лупал глазами и определенно с ненавистью поглядывал на своего напарничка. Кровосос, или вампир, или вурдалак, или венокус, или… словом, как только не звался этот вид высшей нежити, поводил туда-сюда глазами, попробовал улыбнуться и выдавил через слизь:

— Фрикс.

— Холдон, — с непроницаемым лицом ответил Фрикс, которому совсем не понравилось, что он становится чуть ли не популярнее Витязя.

— Не сдохли, — уныло резюмировал Зерк, смачно плюнул и побрел куда-то, волоча ноги.

Неловкая пауза стала еще более неловкой.

— А Витязь в Одонаре? — сипло осведомился нощник.

Фрикс какое-то время напряженно смотрел на визитеров. Потом хмыкнул и покачал головой.

— Хвала Холдону! — хором воскликнула парализованная нежить и не сразу поняла, на что нарвалась с такими восхвалениями.

Артефактолог размял длинные пальцы, готовясь сотворить что-нибудь болезненное для незваных гостей.

— Витязю тоже хвала! — торопливо добавил импульсивный кровосос. — И… и Бестии.

Бестия была последним существом в Целестии, о котором хотел слышать измотанный артефактолог, но остановиться его заставило имя Витязя.

Да нет, нежить, если ее к стенке припереть, готова воспеть хвалу хоть Камелии с Камбалой, но каким макаром эти двое объявились в саду Одонара, когда через защиту Мечтателя не смог пройти Алый Магистр вместе с артемагами Ниртинэ?

— Как вы здесь очутились?

— Перелезли через стену с севера, — усмехнулся кровосос. — У вас там не стена, а барьер для прыжков — я в контрабандных фильмах такие видал. Кстати, если вам понадобятся нормальные стены — у меня есть знакомые из горняков…

— Заткнись и не позорь наши кланы! — зашипел нощник из слизистого кокона. — Альтау тебе на голову и меч Витязя пониже крестца! Если нас здесь убьют — да падет на тебя вечное проклятие…

— Кто убьет? Это же Фрикс! — судя по голосу вампира, Фрикс должен считаться его лучшим другом. Оказалось, всё еще хуже. — Да мы с ним почти родственники!

Только измотанность удержала артефактолога от того, чтобы непроизвольно сотворить что-нибудь убивающее.

— Что ты несё…

— Фрикс, сколько можно тебя искать? — осведомился голос Геллы где-то за кустами. — Алый со свитой убыл четверть часа назад, мы торчим на подстраховке, а ты тут… о, привет Эрринейм. А когда это вы успели познакомиться?

Новый глава артефактория молча повернулся к сестре и изобразил эффектный «пффф!» руками.

— Гелла! — радостно завопил вампир. — Моя ночница в безлунном небе! Безлунник, я ж говорил тебе, что нас тут встретят!

Нощник в ответ скорчил рожу, которая отчасти перекрыла даже гримасу Фрикса.

Гелла осмотрела всех присутствующих, зевнула и сделала короткий вывод:

— М-да.

Она повела руками, освобождая двух представителей высшей нежити от большей части слизи. Вампир просиял и тут же кинулся целовать ей руку. Фрикс почувствовал, что, если он постоит тут еще немного — его лицо вечно будет сохранять это выражение. То есть он будет страшнее Гробовщика.

К счастью, нощнику романтические порывы были неведомы.

— После я приму у вас извинения, — свысока бросил он, отряхиваясь от последних остатков паразилующей дряни (причем, старался, чтобы они летели именно на Фрикса). — Но это только потому, что наше дело слишком значительно, чтобы снисходить к таким мелочам. Я — Безлунник, потомок Полунощника, главы южного поселения Ночного Народа. Мой товарищ…

— Эрринейм. Я понял.

— Мой товарищ — идиот, вот все, что я хотел сказать, — резюмировал нощник. Он сумрачно наблюдал, как Нереида и вампир обмениваются фразочками «Ты как?» — «А ты как?» с энтузиазмом очень давних знакомых. — Повторюсь, мы прибыли сюда для переговоров.

Смотрелся он со своей серьезностью даже комично, притом, что лет с виду ему было около двадцати. Хотя с нежитью трудно судить, они не оглашают сроки своей не-жизни…

Вампир схватил слово «переговоры» и наконец отвлекся от Нереиды, бросив ей до того многообещающий взгляд, что пальцы артефактолога опять заплясали, вывязывая в воздухе артемагические пассы. Счастье, что основы подходящей не было.

— Вы уже начали? — осведомился бледный юноша. — А, да, мы же незнакомы. Я Эрринейм Пунцовый, наследник Алой Артеры, это, наверное, вам что-то говорит?

Дела, подумалось Фриксу. Кровососик-то знатный. Да и Алая Артера — что-то вроде верховной жрицы у кровососной нежити. Непререкаемый, то бишь, авторитет. Лет двадцать назад Фриксу пришлось наведаться к знатной кровососке по поводу безумной свирели, которую Артере прислали в подарок какие-то недоброжелатели. Замок у границ Хелденары пропах плесенью, мокрицы бегали по коридорам табунами, а все жильцы, как на подбор, цедили двусмысленности с тонкими ухмылками. Ненавязчиво поглядывая тебе на шею и показывая клычки.

Артефактолог осмотрел своего визитера, задержался на приветливой клыкастой улыбке и почувствовал, как в сердце вползает раскормленный червяк сомнения.

— В семье не без урода! — сияя, пояснил Эрринейм. — Или как у вас там говорится? А что, внутрь нас не пустят?

Фрикс посмотрел на небо — надвигался Хмурый Час. Покосился на Геллу — у той на лице было написано безоговорочное доверие визитерам.

— Идемте в кабинет, — выдохнул он. — Изложите, с чем пожаловали.

В кабинете вампир тут же огляделся и выдохнул «ух ты», а нощник опустился на стул с таким видом, будто делает артефактологу снисхождение.

— Мы слышали, что Витязь набирает армию, — проговорил он неспешно.

Фрикс стрельнул глазами в сестру, но та задремала, прислонившись к дверному косяку.

— Допустим.

— Он набирает армию, — отрезал Безлунник. — До нас донеслись вести с Северного Края. И после Боевитого дня ходят слухи… среди шептал и наёмников. О достигнутых договоренностях. О переговорах. Он набирает армию, и мы прибыли выразить протест.

— Витязю?

— Или его наместнику, это не имеет значения, — нощник говорил медленно и холодно, глубокие черные глаза перебегали с Фрикса на Геллу. — Мы возмущены и пришли выразить несогласие.

Эрринейм в кои-то веки перестал клыкасто улыбаться и начал скалиться.

— Мы думаем, это попросту несправедливо, — прибавил он опасно мягко.

— Угу. Потому что это нарушает Нежитный пакт, и вы считаете, что эта армия будет развернута против вас?

— Потому что мы в нее не входим.

Гелла резко открыла глаза, больше в комнате ничего не переменилось. Фрикс замер как сидел, глядя на двух представителей высшей нежити.

— Видимо, переутомление, — сказал он. — Вы считаете несправедливым, что…

— Что наши кланы не получили приглашения к сотрудничеству от Витязя или его подручных, между тем как другая сторона такие предложения присылала не раз.

— Синие плащи, — подсказал Эрринейм. — Нет, одевают-то они их не всегда, а вот лица вечно прячут, но у нас обоняние получше вашего, — он втянул воздух носом. — Вы печенку на обед ели? В общем, эти артемаги меняют внешность, но забывают о запахах.

— И что же они вам предлагают?

Эрринейм зевнул — мощно, с хрустом челюстей. Нощник неприятно улыбнулся.

— Что и раньше. Власть. Открытые двери Кордона. Новые умения, продление существования… Независимость от людской крови и магии. И возможность размножаться без ее помощи, в том числе. То, что обещал нам Холдон еще до Альтау — помните? «Все склонились под стяги его…» Исподволь они вербовали сторонников все время, но теперь обращаются к главам селений и кланов, к тем, чье слово имеет вес. И торопят с ответами.

— И вы явились сюда, чтобы решить, из чего выбирать?

— Мы заявились сюда, потому что выбрали, — просветил его Эрринейм.

— Вы? Или те, кто вас послал?

— Не суть важно, — холодно заговорил нощник. — Это решение многих, нас лишь уполномочили выступить посланцами. Видите ли, нас не устраивает то, что предлагают они.

— Власть, открытый Кордон и новые умения? Вот не думал, что вы такие консерваторы, — Фрикс пытался соскочить с издевательского тона, но это было выше его сил.

Кровосос фыркнул носом и принялся рыться в карманах куртки, бормоча при этом «Куда ж я задевал, ну куда ж, такая иллюстрация хорошая, ну, не просить же их бежать за своими экземплярами, может, они тут такого и не держат…». Потом с торжествующим возгласом вытащил из кармана бумажку, сложенную в несколько раз, и всунул в руку Фрикса. С таким видом, будто это всё, решительно всё поясняло.

Это была выдранная страница из какого-то альбома по живописи. Пониже портрета художника (Хэйр Темноцвет, подсказала Фриксу память, основал школу живописи лет семьсот назад) шло изображение самого известного творения. Ниже — подпись: «Без Альтау». Хотя вернее было бы назвать картину — «Без Витязя». Художник красок не пожалел и сочно изобразил владычество нежити: клыканы топчут окровавленные трупы людей; из углов наползают светящиеся глаза; где-то далеко пожары — горят деревья и дома… На переднем плане картины застыла парочка кровососов с молодыми, но утомленными лицами, занимающаяся тем, что проще всего охарактеризовать как разврат. То, что картина перенесена на бумагу, яркости красок не умаляла. Фрикс молча вернул ее Эрринейму.

— Мы воевали с магами и людьми и после Альтау, — заговорил тот. — За территории, или из-за денег, или из-за каких-то старых обид. Но за века мы привыкли быть в этой стране. Мы породнились с вами, — тут он все же не выдержал, послал игривую улыбку Нереиде, и Фрикс начал привставать. — Мы приспособились. Нежитный пакт, а? Ваши магия и кровь взамен наших искусств и умений, а? Мы не бедствуем. И умирать ради этого…

Тут он перехватил взгляд Фрикса и скорчил гримаску:

— Ну да, ну да, у нас циклы размножения другие. Магия неживая, паразиты вроде как… Так что вроде как и умирать не можем. Но мы же радуемся, а? Злимся. Провожаем своих. Чувствуем. Разве это не значит, что мы… умираем, когда перестаём существовать? Эти, в синих плащах… говорят — вы древнее величие обретете. Станете такими, как были до битвы. А мы не хотим — такими, как до битвы. Знаете, говорят — мертвые помнят дольше, чем живые? Наши помнят это. И Альтау, и то, какими мы были до Сечи. На низших мы смахивали, вот мы какими были. Или на смертоносцев. Ну, пусть. Может, мы стали похожими на вас за века. Переродились, а? И… теперь пойти с ними — значит потерять то, что мы получили. И вот за это, — он потряс листком с картиной, — за это мы умирать не хотим.

Гелла шевельнулась. Спросила от двери тихо:

— За что же вы хотите умирать?

Эрринейм пожал плечами и что-то промычал, а вот Безлунник ответил мгновенно:

— За Целестию.

— Вашу? Нашу?

— Такую, как она есть. Артемаги, которые заявляются к нам посланцами, намекают на что-то грандиозное. Многое не говорят, но… после этого даже ночница останется навечно серой. Если, конечно, вообще останется.

Нощник, что-то вспомнив, передернул плечами.

Напуган, вдруг понял Фрикс. Вряд ли знает что-то, но мог о чем-то догадаться — вот и прискакал посланцем.

— Могу ли я передать остальным ваше согласие? Будем ли мы сражаться в одних рядах?

Фрикс, страдальчески кривясь, представлял лицо Бестии, когда она узнает о союзе, который он заключил. Наверняка там будет что-нибудь вроде: «Высшая нежить в войсках Витязя? Фрикс — ты…» — и дальше множество эпитетов на древнецелестийском. И что он ответит? «Очень просились, отказать было неудобно?»

— Не в моем праве принимать такое решение, — сказал он осторожно. — Но я передам.

Безлунник величественно кивнул — видимо, на другое и не рассчитывал. Хотя и добирался сюда, рискуя шеей. Кстати, а почему такой риск-то?

— Почему вы не пошли в Семицветник?

— Да потому что он на их стороне! — ляпнул вампир, блестя клыками. — Последний контрабандист в курсе, что эти типчики из Ниртинэ теперь торчат у дверей Кордона как у себя дома. Кстати, вот контрабандисты просили передать: а может, и их заодно? То есть, в плане сотрудничества. По правде говоря, они-то нам и помогли сюда добраться: после того, как наши приняли решение с вами сотрудничать, низшие начали похаживать возле селений, а вот недавно и маги Семицветника прибавились. Так что нам бы нипочем сюда не попасть, если бы не…

Безлунник толкнул товарища под руку, и вампир только сейчас заметил, что Фрикс его не слушает. Артефактолог сидел с расфокусированным взглядом и выглядет так, будто его ухнули по голове большим и не пустым мешком.

— У дверей Кордона? — едва слышно переспросил он. — Ты сказал, что они сейчас распоряжаются у дверей Кордона? Но ведь это значит, что…

* * *

— Разрешите узнать, что это значит? — воинственно поинтересовался Нольдиус. Гнев придавал его красивому лицу неповторимое выражение занудства. И величия — немножко. — У нас есть все необходимые документы…

— Выход из Целестии лицам из Одонара запрещен, — в восьмой раз повторил кордонщик. Получилось виновато и жалобно — мол, пропустил бы, да никак.

— Назовите мне причины такого решения! — гремел Нольдиус. — Поймите, мы на официальном рейде, во внешнем мире активирован артефакт, вполне возможно — опасный и набирающий силу, и мы должны…

Тут он умолк. Дверь, в которую они так хотели пройти, преспокойно распахнулась, и из нее один за другим вышли двое в одежде внешнего мира, причем одного они знали — Тернак, ученик Ниртинэ, который дрался с Дарой в Боевитый День.

— …уже пару дней как, — договаривал Тернак, — но лондонские двери проработаны еще вчера, так что…

И тут же встретился глазами с Нольдиусом и Мелитой.

— Очень жаль, что выйти нельзя, — тут же сказала девушка кордонщику, обиженно дуя губки и создавая на лице мину «не одонарские мы и вообще тут никого не знаем». — Но это ничего. Может быть, как-нибудь в другой раз. Извините, что мы вас отвлекли…

И потянула Нольдиуса за рукав к площадке для дракси.

Но между площадкой и звеном Одонара обнаружилось неожиданное препятствие в виде еще двух артемагов Ниртинэ. В принципе, это еще не было безнадежным — если бы перед артемагами Ниртинэ не стоял собственной персоной Фиолетовый Магистр, который знал Мелиту и Нольдиуса в лицо.

— Клянусь всеми семью королями! — выдохнула Мелита в последней, отчаянной попытке (вдруг знал, да забыл?). — Что же вы сразу не сказали, что всё так серьезно? Ну, мы с другом пойдем.

Аметистиат слегка качнул головой, показывая, что память на лица у него отменная, и за невинных туристов сойти не удастся.

— Что… что это значит? — невпопад поинтересовался Нольдиус.

Мелита оглянулась на дверь в Гайанну, которую неспешно запечатывали артемаги Ниртинэ — так, чтобы она открывалась только снаружи.

— Они закрыли им вход.

Глава 15. Дверные страхи

— А с волосами у тебя что же?

Макс откинул голову на кресло и тихо застонал. Дара бросила на него сочувствующий взгляд, но ничем не помогла.

Именно она дала Кристо гениальное распоряжение: «Дергай его все время, чтобы он не успел подумать о Лорелее».

Кристо было нетрудно. Если бы он захотел — он мог бы организовать в Одонаре занятия по курсу «Как достать насмерть даже неодушевленный предмет».

Пока они по воздуху пересекали океан, на лице Макса медленно сменялись выражения — от желания убить до тихой обреченности. «Беретту» в салон с собой взять не удалось. Вырубить мага-оперативника вручную, на малой дистанции — нужно постараться.

Если бы Кристо не заткнулся на время обеда — Ковальски бы уже удавился при помощи кислородной маски.

Но процесс поглощения пищи занял на диво мало времени.

— Ну, давай, колись, как ты постригся?

Молчание не действовало. За последние пять-шесть часов Макс перепробовал молчание, язвительность, откровенную грубость, прямые приказы отстать от него к чертовой бабушке — и Кристо был непрошибаем.

— Постригся. Ножницами. В моем мире есть такой вид оружия, который чаще используют для борьбы с растительностью на голове.

За последние два часа мысли Ковальски были направлены исключительно в сторону орудий убийств.

— Ага, кому другому ври. У нас вон одна практерка утащила у Мелиты тот гребешок, ну, знаешь, «лошадник» переделанный. Причесала косыньки. Теперь эти косыньки за ней по земле таскаются, а экспериментаторы придумывают, как их укоротить. Дара, придумали?

— Не-а. Хотя Наида как-то предлагала идею…

— Это скальп содрать, что ли?

— Ну да, это решит проблему, только вряд ли она согласится… Макс, а правда — как тебе удалось?

Интересно, подумал Ковальски, если надавить на жалость — прокатит или нет? Ну, зарыдать там, заорать о том, как он хочет тишины… Имидж — ничто в конечном счете.

— Я уже сказал. В парикмахерской. Ножницами, — для наглядности он изобразил ножницы двумя пальцами.

— И как получилось?

— Отлично, — Ковальски ткнул в свой короткий «ёжик». — Есть еще вопросы о моей внешности?

Кристо смерил его глазами, но признал, что зацепиться больше не за что. Дара достала из своей сумки листок бумаги и артеперо, замаскированное под авторучку.

— Видимо, действие гребня не распространяется на этот мир, — заметила она, набрасывая какую-то схему. — Скажу экспериментаторам, когда вернемся. По-моему, они и сами об этом не знают.

Кристо многозначительно фыркнул носом. Ну да, а когда это в Опытном Отделе были осведомлены обо всех побочных эффектах тамошних изобретений? Если бы не Бестия, экспериментаторы бы выкидывали на рынок артефакты сразу же после реализации на них своих фантазий.

Ковальски только успел понадеяться в небеса, что больше его дергать не будут, но небеса, которые были вокруг, подложили ему очередную подляну.

— А зачем мы летим в Европу? — осведомился Кристо.

В кои-то веки задал правильный вопрос, опоздав с ним всего лишь часов на двенадцать.

— Мы же, кажется, договорились, что ближайшая дверь закрыта.

— Да вот не знаю, с кем вы так договаривались — с Дарой, что ль? И без слов, что ль? Сколько помню — ты молчал, она молчала… С какого рожна двери быть закрытой?

Дара закатила глаза, как будто всё предыдущее время они не провели на бешеных скоростях и почти в полном молчании. Ковальски только и осведомился — сможет ли портал директора перекинуть их всех куда-нибудь подальше от Гайаны, хотя бы в США. Дара немного повозилась с порталом и покачала головой: один перенос в пределах мира уже был, энергии из портала отожрано порядочно, теперь с ним не то что в Целестию не попадешь — и по этому миру особенно не попрыгаешь. Хотя можно рискнуть, конечно… с риском потери конечностей. Тут Дара замялась, а Ковальски тряхнул головой, заметил, что такой расклад его не устраивает. И уволок их через свои связи и контрабандные тропочки — сперва до ближайшего аэропорта, потом до ближайшего международного аэропорта, оттуда ближайшим рейсом до другого аэропорта… ну, а потом они запихнулись на лондонский рейс. Макс рот если и раскрывал, то исключительно по делу, Дара косилась на него тревожно, а если Кристо пытался заговорить — цыкала. Только уже перед погрузкой в самолет обронила это, насчет Лорелеи. А пояснениями так и обделила.

Спасибо хоть — сейчас сподобилась.

— У Эрмена при себе был мобильник, — исключительно терпеливо начала Дара. — С кем бы он мог держать связь и кому докладываться, если поблизости нет никого из Ниртинэ? Ну, например, с теми, кто торчит у двери на всякий случай. Так что или кто-то вскоре мог пожаловать, чтобы проверить — почему это Эрмен не отвечает…

— Ну, так хорошая заварушка…

Дара отвлеклась от наблюдений за своей соседкой — та отчаянно сжимала в руке бумажный пакетик. То ли воздухобоязнь, то ли реакция на артефакторные заглушки.

— Не хочется признавать, но бой с Тернаком я проиграла. Если бы по наши души явились хотя бы два артемага этого уровня — у нас не было бы никаких шансов. Сцепляться с ними в бою для нас — не выход.

— Ну, это я б еще поспорил, — пробурчал Кристо, но ответ принял и поинтересовался: — Ну, ладно, это вроде как ясно. Нам не с руки махаться с Ниртинэ: они в артемагии доки. Так что мы валим. А почему они двери-то будут закрывать?

Ковальски втянул воздух сквозь сжатые зубы.

— Молодой человек, да пошевели ты мозгами! Если в Целестии всё так, как вы мне описали, если там затевается многорядовка, в которой и Холдон был пешкой, если в это втянуты все — Семицветник, эти ваши артемаги, нежить… если Экстер думает, что остановить это сможет только она…

Он замолчал, глядя на золотой локон, уютно расположившийся на ладони. Дара бросила значительный взгляд на Кристо, который припомнил свою почетную обязанность — дергать Ковальски.

— То?

— Что?

— Ну, ты сказал — если то и если это… если все так и есть — то что?

Ковальски сжал кулак с золотым локоном.

— Значит, их первейшая цель — не пропустить нас назад. И первое, что они сделают — начнут всеми силами перекрывать ближайшие двери. Погоня с целью устранения всего нашего звена для них вряд ли вариант: они едва ли хорошо ориентируются в этом мире. Вы приспособлены к нему лучше, я вообще отсюда. Есть вероятность, что уйдём, и артемагия не поможет. К тому же, их едва ли много в этом мире. Дара… ты, вроде, упоминала, что они всегда появляются небольшими группами. Этот Берцедер не сумел бы навербовать себе целую армию артемагов: эти способности проявляются в Целестии не так часто. Большинство, я думаю, задействованы в том, что творится в Целестии, что бы там сейчас ни творилось. Ну, а остальные будут перекрывать двери от Гайанны и дальше, с засадами и артефактами. Так, чтобы мы не смогли пройти или хотя бы… понесли потери.

Кристо почесал затылок. Затылок порядочно гудел от вопросов, которые всё время приходилось измышлять. Спросить — какие потери… слишком тупо, Ковальски-то о себе, скорее всего. Он иномирец, защищён меньше остальных, а если его грохнут — Лори останется статуей. Ладно, пойдем с другой стороны:

— А чего Европа? Не проще дунуть в Штаты?

— В Европе наибольшее количество дверей на часть света, — ответил Ковальски негромко. — Будем надеяться, все не успеют закрыть. Пропустят хоть какую-нибудь.

Он прикрыл глаза. Мозг работал ясно, прорисовывая план наперед: теперь все зависит только от того, какие у их противника связи с контрабандистами. Именно контрабандисты могут просчитать, что они не сунутся в дверь, а попытаются выбраться по воздуху. Не хватало еще, чтобы они отследили рейс…

Дара думала о том же.

— Воздушный удар у них нечем наносить, — заметила она. — Мы идем на такой высоте и с такой скоростью, что ни один артемаг не придумает, что сделать. Если только у них никого нет в Лондоне или они не пользуются порталами…

— Или двудонным зеркалом, — поправил Макс. — И не забывай еще, в Гайанне у них дверь под боком.

— А что они могут сделать, дверью-то? — не вытерпел Кристо. — Ну, кроме как закрыть?

— Они могут выйти в Целестию, связаться с кем надо — и другой отряд встретит нас у лондонской двери. Или они могут выйти в Целестию, кликнуть дракси — и сами окажутся у лондонской двери. Может быть, уже так и есть, — добавил он, глянув на часы.

Дара опять посмотрела на Кристо с укоризной. «Ты мало его дергал, вот он себя и накручивает», — читалось в ее глазах.

— Ага, только ты забыл об одном. О Кордоне, например, который в этом случае должен поддерживать их.

— Да, этого я не учел, — почти безмятежно согласился Макс. — Но и вы упустили одну маленькую детальку: то колечко, которое вы сняли у меня с пальца.

«А ведь точно, забыли», — поскреб затылок Кристо. Столько всего навалилось — Золотой Ирис, Ягамото в пачке, портал, перелет — тут своё имя забудешь.

— И что с ним?

— Его мне дал Фиолетовый Магистр. Перед тем, как я вышел во внешний мир.

Дара широко распахнула глаза, а Кристо раззявил рот. Информация была непростой. Информацию следовало переварить.

В пределах «лакуны тишины», организованной Дарой, наконец действительно наступила тишина.

Макс покосился на панораму за бортом самолета и попытался прикинуть, сколько он не спал. Вроде бы, как раз можно воспользоваться блаженным затишьем и если не задремать, то хотя бы подумать…

Земли под ними не было видно. Рассмотреть можно было разве что клубящиеся хлопья облаков вокруг. Завихрения и узоры на фоне стекла, как будто белые прожилки в камне… в горном хрустале.

Хрусталь.

Его наконец захлестнуло. Наверное, из-за тишины: пока он прикидывал, есть ли способы заставить Кристо умолкнуть — не было возможности сосредоточиться на этом целиком, а вместе с тишиной пришел страх. Безжизненная фигурка из камня просто встала перед глазами, и в ушах отдалось «Ушел и не вернется» — и он был уверен, что это действительно ее голос, хотя никогда не слышал его раньше. И каждая секунда, минута этого бессмысленного полета — ведь это же мука страшнее иголок иглеца, он здесь над океаном, а она там, все больше становится камнем. И если они опоздают из-за его домыслов, потому что он отказался даже от мысли идти в прорыв, если всё будет кончено, когда он вернется — что останется? «Беретту» к виску, Макс Ковальски, такие, как ты, не умеют обращаться в камень от горя, им приходится пользоваться подручными средствами. И никаких тебе больше стратегий, ты всю жизнь наперед расписывал, а если не станет ее — планировать уже будет просто нечего. Потому что — внимание: ты — никогда в жизни — ничем — не дорожил — по-настоящему. Кроме нее. И если она умрет из-за тебя… сколько ты там раз фыркал над самоубийцами — мол, слабость? Просто не знал, из-за чего можно захотеть умереть, но если вдруг… если вдруг…

Макс расслабил мертвую хватку на подлокотниках кресла. Хватит. Его пытался убить еще Холдон, и это не было связано с Лорелеей. И сейчас то же самое, а значит, может быть, и Мечтателю нужен не Оплот Одонара, а Макс Ковальски. Прежний. Этим детям он уж точно нужен прежний, потому что им по восемнадцать, оперативникам желторотым, только успевай направлять, чтобы сами не угробились и не ухлопали половину земного населения. И уж если к ним прибавится импульсивный сорокалетний подросток, в которого Макс превращается во время своих паникерских выкладок — Целестию они тоже могут угробить, с большой долей вероятности, это если еще этот мир цел останется…

Макс обнаружил, что Дара уже отошла от шока и теперь всматривается в его лицо с неприличной прямо тревогой. Кашлянул и заметил ворчливо:

— Сними свой барьер тишины, черт, я даже кофе не могу заказать!

Дара снимать барьер не торопилась.

— Надумал что-то?

— Ситуация не ахти. Рейс на самолет слишком легко отследить, боюсь, нас могут ждать на месте прибытия и у лондонской двери. Зато отследить нас в метро, автомобиле или автобусе совсем не так просто. Думаю, придется поискать дверь за пределами Лондона, вариантов здесь много, едва ли они смогут просчитать все…

Он излагал свой план, как в прежние времена: сухо, четко, полная раскладка, каждый в курсе, что делать. Дара слушала внимательно, и складки на лбу у нее потихоньку разглаживались. Кристо молчал и симулировал внимание. Он даже дождался, пока Дара опять уберет заглушки, и Максу принесут его кофе.

И только после этого все началось заново.

— Слышь, а вот с той официанткой у тебя что было?

Макс похоронил надежды на сон.

** *

— Нежить, — пробормотала Дара.

Они удачно попали в час пик в Лондонском метро, и Кристо затруднился бы сказать, что хуже: разгуливать по местной погоде, напоминающей затяжной Хмурый Час, или давиться в подземке среди толп народа. Он не мог сказать, что это напоминает, но толстяк, к спине которого его притиснуло, пах как двадцать протухших жевнюков.

— Угу, еще какая, — он смерил потную спину ненавидящим взглядом.

Третья пересадка, а они все не могут отвязаться от «хвоста»!

Какой-то неумеренно хамоватый парень попытался отпихнуть Ковальски с дороги и тут же об этом пожалел.

— Кто-нибудь посерьезнее есть? — тихо осведомился Макс.

Дара потрясла мягкого медвежонка с такой яростью, будто собиралась выбить из него все глобальные ответы.

— Непохоже или не вижу, — игрушка в ее руках задёргалась, производя мудреные жесты. — Нет.

— Количество нежити?

Из сумки ближайшей дамы выглянула острая мордочка злыдня. Кристо постарался следовать инструкциям и противника не замечать, хотя злыдень в вязаной шапочке и ошейнике… тьфу ты, просто кошак странный, лысый какой-то. Болеет, наверное.

— Два десятка наберется. Основная проблема — над головой, мелкие упырки.

— Убрать можно?

— Только огнем, и незаметно не получится.

— Давай заметно, потом вешай искажалки и на улицу в толпе. Сможешь?

Дара чуть опустила вниз подбородок. Кивнула Кристо, который уже давно нетерпеливо ломал пальцы: ну, ведь новое умение, ну, дайте же применить, что ж вы жадничаете…

Магия легким облачком окутала лицо, придавая ему другие черты. Трюку Кристо научился в Малиновой Комнате, от скучающей Мирты, которой приходилось по триста раз менять внешность, чтобы не позориться с таким напарником как Лотар Пресначок. «Ты себя сам вообрази другим человеком, а потом уже магии прикажи тебе лицо подобрать, — наставляла Мирта, смешивая очередную убойную дозу яда для родного напарничка. — И характер себе придумай, и историю, еще лучше получится. Тут же все от воображения зависит, а не от магии… хочешь кексик? На досуге пекла».

Кексика он поостерегся, а науку впитал жадно. Правда, надолго пока изменять внешность не получалось, но уж для этого-то представления — должно хватить. Кристо прикрыл глаза и вообразил: гнусные янки убили его… нет, ее семью, потом она тренировалась на тайном полигоне, повторяя в подушку, что неверные поплатятся… она смуглая, косоглазая, с уродливым носом, поэтому она ненавидит всех, особенно вон того, потного и толстого… стоп, поезд на подходе, пора.

В ту секунду, когда электричка распахнула дверь перед толпой народу, Кристо поднял руку и завопил высоким женским голосом:

— Аллах Акбар!!!

И из воздетой ладони ударило пламя, расширяясь к потолку в широкий клуб огня.

Огонь в секунду слизнул всех упырков с потолка, Кристо тут же опустил руку, снял чары и занырнул в толпу уже в своем истинном обличии, а народ разделился на два лагеря. Половина завопила и в спешном порядке кинулась к выходу из метро, половина с точно такими же воплями кинулась к ближайшей двери электропоезда.

Ни один из злыдней, которые крались за звеном Одонара, просто не выжил: все были снесены и затоптаны сотнями ног. Очумевшая от страха толпа неслась вверх по эскалаторам, толкаясь и давясь; прозвучали первые команды сохранять спокойствие, но они мало помогли. Движение, к счастью, заблокировали мгновенно, потому что на рельсы посыпались люди, которых столкнули те, кто посильнее.

Паника в чистом виде: Кристо такое видел разве что когда народу бесплатно раздавали ирисовку в честь Витязева Дня. Его не сшибли только потому, что он был магом: щит приходилось держать слабый, но постоянный, с опорой на плечи. Перед глазами замелькали оскаленные от страха лица, трясущиеся спины, разинутые рты, где-то заплакал ребенок, кто-то выкрикивал: «Люси! Люси!» — и Кристо понял, почему Макс так долго тянул перед тем, как дать команду, все прикидывал, не удастся ли избавиться от слежки иначе…

Толпа вынесла его на улицу, где уже начали скапливаться стражи порядка. Кристо сунул руку в карман, понурил голову в кепке, скрывающей цветные пряди, и позволил народу протащить себя еще немного. Потом его дернули за рукав, и он на ходу ввинтился в автобус.

На них никто не обратил внимания, да и выглядели они как вполне обычная парочка. Дара даже за проезд оплатила честно. Медвежонок в руках куда-то подевался.

— В урну сунула?

— В полицейскую машину. Если они отслеживали мою артемагию — пусть повозятся.

Номер маршрута попался хороший, нужный — первое везение за день. Они ехали, пока неприметная серая «Шкода» не посигналила кому-то, обгоняя их автобус.

— Быстро ты, — заметила Дара, устраиваясь на заднем сидении машины. — Хороший знакомый?

Макс поморщился.

— Я думал, более хороший.

Кристо присвистнул, скрючился и извлек у себя из-под ног шикарный тесак.

— Он тебя и оружием снабдил?

— Просто стрелять он поостерегся — не захватил глушитель.

— Ну, зато мы сэкономили, — рассудительно произнесла Дара. — Ты же ему не заплатил?

Ковальски не ответил, но дела и без того были ясными: как тут успеть заплатить, пока выкидываешь бывшего приятеля из его же машины…

— Слушай, а он насчет угона не заявит?

— Зная Айки, — равнодушно обронил Макс, — машина и без того угнана.

— А, ну, тогда нормально, — с иронией буркнул Кристо. Он нетерпеливо ждал, когда же наконец можно будет разогнаться.

Искажалки или другие артефакты больше не использовали: опасались, что их отслеживают именно по артемагии и могут определить направление. «Шкода» двигалась на запад, затерявшись в толпе таких же безликих машин, на максимально допустимой правилами скорости. На магистрали разогнались чуть серьезнее. Дара прижалась лбом к стеклу, время от времени задремывала. Кристо все равно считал езду слишком медленной, а магией пользоваться было нельзя даже для развлечения, а тесаком поигрывать надоело, так что он пристроил в уши плеер с набором самых разрушительных мелодий, которые только можно было отыскать в этом мире. Чем-то это напоминало о родной Целестии, о «ночах нежити», которые выпадали раз в семь лет, когда нежить выла и бесновалась под самыми окнами…

Перед тем, как отрубиться за компанию с Дарой, он покосился на стянутое в маску напряжения лицо Ковальски, и ему показалось, что рука того дернулась от руля — к карману, где лежал золотой локон.

— Подъем, молодой человек!

Кристо продрал глаза. Вечно он засыпал в этих машинах, и вечно Макс давал ему здоровенного тычка в бок. Дара, конечно, уже прогуливалась вокруг автомобиля.

— Километра два, — сказала она вполголоса, — найдем.

На сей раз они не могли воспользоваться поисковиком, чтобы найти дверь, так что идти пришлось по пути наименьшего сопротивления: через дверь, в которую уже однажды выходили. Правда, не они, а Дара.

— Кажется, это было после второго напарника, — припомнила она еще в самолете. Потом призадумалась: — Или он был третьим по счету?

И гадала до тех пор, пока Ковальски не взвыл и не попросил ее прекратить считать могилки на личном кладбище, а то он ведь может и взаимностью ответить…

Кристо усмехался, вспоминая это, пока шагал за Дарой через мокрый луг, а потом через такие же влажные кусты барбариса. На личном кладбище Ковальски будет масса могилок самого Ковальски, а на каждом надгробии — надпись: «Почти», «Еще вот столечко» и «Это была третья попытка». Да чего уж там, рассуждал Кристо. В конце концов, когда Макс умрет по-настоящему, смерть просто вмажет ему кулаком с гневным воплем: «Приполз? Где раньше шлялся?!», — а потом добавит, что видеть его больше не может, и, зная Макса — он это использует…

В раздумьях о вечном они дотопали до чего-то ангароподобного, стоящего посреди очередного мокрого луга. Луг радовал взгляд полным отсутствием табличек о частной собственности, которые так мозолили глаза Кристо в законопослушных странах. А к помещению подходила большая труба, которая, наверное, как-то была связана с его функциями.

И, конечно, там и была дверь в Целестию. За восемь месяцев совместной работы Кристо каких только дверей не навидался. Колоритнее всего оказался гей-клуб в Голландии, где им обрадовались, как родным. Макс почти пролетел помещение, но у него успели трижды спросить телефончик; у Кристо ничего не спросили, но он спер пару сигарет с марихуаной и был доволен до ушей. Вот Дара, кажется, кого-то чуть не ухлопала, когда ее назвали «сладким мальчиком»…

— Ничего не отследить, — голос Дары вырвал его из воспоминаний. Артемагиня рискнула сотворить артефакт — индикатор магического фона. Кристалл прозрачно-зеленого флюорита на ее ладони слегка поменял цвет в сторону желтого. — С виду — стандартный фон от двери. Могут, конечно, быть спящие артефакты, зачарованные на вторжение — их отследить сложнее. Или они могли установить какие-то глушилки магического фона — мы же до сих пор не знаем их способностей. Что еще? Нежить тоже поблизости не шастает, из магов — только мы…

Она остановилась, тревожно поглядывая на Макса. Тот рассматривал дверь так, будто надеялся просветить её взглядом.

— Идем втроем, — наконец произнес Ковальски.

— А если… — начал Кристо.

— Если там что-то есть — поодиночке можем не справиться, а подстраховка с вашими артефактами не всегда помогает. Втроем.

Как будто кто-то спорил.

Видно, в ангар все же кто-то захаживал: здание было ветхим, а входная дверь новой, со смазанными петлями. Внутри не оказалось ничего обычного: земляной пол, сложное переплетение труб у одной из стен, какие-то вентили… дверь. Старая, запертая, с виду тоже ведущая наружу…

Она и вела наружу, но уже не в этом мире.

«По Мелите соскучился, — думал Кристо, пока они осторожно приближались, будто дверь могла заорать и кинуться в бегство. — Приедем — расскажу ей все, потом утащу в сад…»

Макс остановился, и Кристо почувствовал это спиной — обернулся. Ковальски застыл, будто его что-то держало, рванулся — и застонал от боли, попытался передвинуть ноги — они не слушались, как будто были не его, и только боль стала сильнее, прокатывалась по позвоночнику в мозг… Еще работающий мозг.

— Уходите! Бегом, сейчас же! Не ждите — бегом!!!

Дара, которая рванулась было к нему, тоже застыла. Перевела недоуменный взгляд на свои ноги.

Ступни были мраморными. Кристо охнул, когда увидел это, а лицо девушки исказилось так, будто ее прижгли каленым железом.

— «Страх потаенный»! — выдохнула она. — Спал… пока мы сюда не пришли…

— Что? Что? — громко переспросил Кристо. Голос артемагини вдруг отдалился, и видеть ее он стал хуже: контуры как будто размывались. — Дара, ты куда?

Девушка закричала. От стопы до колен ее ноги стали деревянными — гладким, обточенным деревом, кажется, даже пахнущим свежей стружкой. Макс рванулся к ней — и свалился на землю с ощущением, что его мышцы превратились в холодец. Попытался потянуться рукой — и боль стала нестерпимой, даже пальцы отказывались повиноваться…

— Макс! Не двигайся, хуже будет! — он замер, задыхаясь, а Дара продолжила скороговоркой: — Он воплощает наши тайные страхи. Если пытаемся сопротивляться — усиливает воздействие, и если мы… если не вырвемся — он…

Макс понял недосказанное, дернулся — и задохнулся от жгучей боли. Ног он больше не чувствовал, руки были вялыми и дряблыми, он не мог ими даже пошевелить.

— Что… что делать…

— Кристо!

— А? — отозвался Кристо, который уже совершенно их не видел, так, размытые пятна, и слышать тоже не мог. Вокруг смыкалась туманная серая пелена, и никого больше не было. — Ребята, вы что? Что это такое? Куда вы делись?

Помещение — было, он мог его рассмотреть. Даже дверь. А их — не было, будто сгинули.

Никого. Кроме него.

— Э-эй, ребята!

Дара закричала, только где-то далеко. Ковальски вообще, кажется, ни звука не издавал… а дверь была. Но не выходить же в нее, когда остальных нет! Вот черт, и что теперь-то делать? Самому? Против артефакта?

Паниковать.

Да нет же, некогда паниковать, артефакт действует и поубивает их тут всех к холдонской бабушке, или нет, хуже. Их поубивает, а он останется тут. Или в Целестию вернется. Один.

— Ребята-а-а!

Дара больше не кричала. Она напряженно смотрела на Кристо, который, как слепой, тыкался во все стороны по помещению и звал их. Дыхание артемагини было прерывистым, она с трудом держала равновесие: поясница была из плюша, кажется, еще издевательски фиолетового цвета. Но пальцы девушки оживленно порхали над камешком-искоркой синего цвета, создавая очередной артефакт.

Вот только она не успевала.

Макс попытался повернуть голову — и не смог. Тело отнялось едва ли не полностью, каждая мышца, которую он пытался напрячь, тут же словно отмирала, невероятное, унизительное чувство собственной беспомощности, того, что не можешь даже просто двинуться, не говоря о том, чтобы стремиться куда-то, помочь, действовать…

— Макс, я же просила… ты только хуже делаешь… потерпи…

И опять вскрикнула от боли, и как он мог терпеть, когда слышал, знал, что она умирает рядом с ним?

— Ребя-а-ата?

Густой туман сомкнулся вокруг Кристо окончательно. Он не слышал даже собственного голоса, не говоря об остальных, и страшно становилось уже просто кричать и звать, а мысли вообще сошли с ума и бегали по кругу, как стайка напуганных злыдней.

Ну, хоть бы один человеческий голос, хоть знак чего-то живо…

Что-то горячее обожгло грудь, а в голове прояснилось. Почти тут же Кристо обо что-то крепко двинулся головой и понял, что с живым ему не повезло, а со знаками — очень даже.

Труба, об которую он набил шишку, ободряюще загудела. Будто говоря: эй, не хочешь сотворить со мной что-нибудь такое глупое? Очень может быть, что и повезёт…

Кристо от души кивнул, потом резким движением плеч бросил магию через руки и выплеснул через концентраторы острым силовым потоком, в секунду разорвавшим трубы.

Потоп вышел неслабый. Кристо только удивленно булькнул, когда на него обрушилась масса воды, но это еще было полбеды, вот то, что его почти мгновенно вынесло из ангара и смыло в протекавшую мимо речку… К такому он был не готов. Спасибо еще, плеер в машине оставил, — мелькнула почему-то мысль, потом подумалось: а зачем плеер мертвому? Потому что руки болели от отдачи магии и не хотели загребать воду…

Чья-то сильная рука приподняла его голову над водой. За волосы, но Кристо даже не обиделся. Вдохнул воздуха — и почувствовал, как прошла отдача, вернулись силы, наконец-то он мог более или менее плыть…

На берег их с Ковальски выкинуло одновременно — больше течением, чем их усилиями. Метров за двести от того самого ангара.

— Макс! — простонал Кристо, чуть ли не рыдая оттого, что на этом свете и все же не один. — Родненький!

В ответ ему влепили две полновесные оплеухи. В голове тут же прояснилось, он буркнул что-то о смуррильном артефакте и попытался отплюнуть воду. Ковальски, сидя рядом, отфыркивался и сжимал-разжимал пальцы.

— Хорошо сработал, — выговорил он наконец. — В-вовремя. Где Дара?

Кристо огляделся и смог придумать единственное пояснение:

— Там же. Она стояла у стены, ее вряд ли потоком зацепило… куда?!

Ковальски сорвался с места с такой скоростью, что Кристо едва успел в него вцепиться.

— Стоять, сказано! Она артемаг, а ты помрешь, как только войдешь туда, ясно?

От толчка в грудь он едва устоял на ногах, и вот тут уж не выдержал, влепил силовой удар, такой, что Макса пронесло метров пять по воздуху, и он удачно спикировал в лужу грязи.

Только бы не поднялся, — попросил Кристо у кого-то абстрактного, но кто-то был занят и не услышал: Ковальски оказался на ногах через секунду.

Что было делать? Кристо отпрыгнул назад и вытянул руки в боевом пассе.

— Шаг в ту сторону — и я ударю по-настоящему. С дистанции, и не промахнусь, не бойся. Неделю лежать будешь, понятно?

Макс вытер рукавом грязь с лица и выдернул из-за пояса «беретту». Правда, дула Кристо особенно не испугался — глаза у Ковальски в тот момент определенно были пострашнее…

— И щит поставлю от пули, спасибочки, что напомнил! — а сам подумал, что вряд ли успеет поставить щит и нанести удар одновременно, да еще при такой дистанции.

Макс опустил оружие.

— Пойдем, — тихо сказал он, кивая на ангар. — Может, еще что-то можно сделать. С расстояния. Не сунусь туда, не опасайся.

И побрел в сторону здания, спотыкаясь о кочки. Кристо догнал его, но держался чуть позади: мало ли что…

Дара вышла навстречу, когда они были метрах в пяти от распахнутой настежь входной двери. Махнула рукой, попыталась из себя выжать улыбку, но вместо этого всхлипнула.

— Что? — выкрикнул Макс, оказываясь рядом. Она нервно усмехнулась.

— Д-до груди дошло. Пласт… пластмасса. Л-лишь вещь…

Макс, кажется, хотел ее обнять, но в таком виде обнимать можно было разве что водяного. Он протянул мокрую ладонь и неловко потрепал девушку по плечу.

— Вздор. Таких живых еще поискать нужно.

— О… жухляк, — проникновенно вмешался голос Кристо в их разговор.

Кристо решил одним глазком глянуть в страшный ангар и очень об этом пожалел.

В поле его зрения оказался пони. Розовый, с омерзительной белой гривой, заплетенной косичками. С такой слащавой мордой и длинными ресницами, что Кристо чуть не заорал от ужаса.

Ужаснее всего было то, что пони не один. Еще несколько жутко розовых животных расхаживали по ангару — минуточку, когда это он успел стать зеленым? — распугивая радужных бабочек и всем своим видом приглашая дружить…

В общем, в ангаре стало страшнее, чем было.

— Что это за… розовое… — Макс не знал, как выразиться точнее, но хоть подтвердил, что не у одного Кристо глюки. Дара немного пришла в себя и фыркнула.

— Мое спасение. Уничтожить «Страх потаенный» напрямик — слишком медленно, мне не хватило бы времени. Он, правда, работал как-то странно, будто ему чем-то все узлы перепутало… Но артефакт это мощный, я бы всё равно не успела разобраться. Зато из-за этой его слабости мне удалось… ну, внедриться в структуру. И создать артефакт-паразит.

Пони прямо рвались познакомиться поближе и приглашающе моргали огромными глазами. Из травы тем временем прорастали такого же противного вида цветы.

— Что?

— Ну да, нечто, что будет пожирать энергию другого артефакта и перенаправлять ее в иное русло… Ну, только русло должно было быть примерно таким же. Сходу у меня получилось только замкнуть его на умилительные фантомы.

В траве возле пони принялись резвиться котята с розовыми бантиками не шее. Кристо почувствовал, что никакая сила не затащит его внутрь.

Макс думал прямо противоположное.

— Это безопасно?

— Если у тебя нет котятофобии, — Дара помрачнела. — Только это бесполезно. Дверь запечатана.

— Как?!

— Изнутри.

От выражений их лиц шарахнулась подальше даже река. Фантомы же продолжали безмятежно резвиться на своей нереальной лужайке.

Кристо на подгибающихся ногах добрел до бережка и сел. Макс шагнул внутрь ангара, видно, не поверил. И не страдал никакими фобиями.

— Кордон точно на их стороне, — выдавил Кристо.

— Угу, — ответила Дара и шлепнулась поблизости. — Закрытую портальную дверь не проломишь. Они так и создавались, что их отпирать-запирать можно только со стороны Целестии. Будь даже с нами Ястанир — мы не прошли бы. Макс, конечно, этого опасался… только всё оказалось ещё хуже.

— А почему они… артефакт поставили, а сами на нас не накинулись?

— Экономия сил и средств. Мы не пройдем в Целестию и так, но есть еще шанс, что нарвёмся на ловушку и погибнем. «Страх потаенный» — вещь страшная, — она невесело усмехнулась своему каламбуру.

Кристо поднял руку. С пальцев капала местная неэкологичная водичка.

— А как они узнали, что мы здесь объявимся?

Артемагиня не ответила, поеживаясь. Ну и пусть себе, подумал Кристо, избавляясь от лишнего минора. Похуже бывало.

Минуту спустя Ковальски вышел из ангара и молча уселся рядом с ними на траву. Кристо подкрался к зданию и заглянул в щелку.

— У них там что-то вроде турнира, — уже бодро сообщил он Даре. — Э-э, ты что, уже успел их обучить сеншидо?

Макс не ответил. Весело булькала речка возле их ног. В ней начинало подпрыгивать что-то вроде золотых рыбок, а из травы нахально полезли феи.

— Артефакт слишком мощный получился, — безнадежно заметила Дара.

— Так сверни его.

— Угу, как? Он «подмял» «Страх потаенный». Сожрал его потенциал и теперь им пользуется. Часов пять еще будет фонить…

Кристо попытался ткнуть пальцем фею. Фантом увернулся, серебристо захихикал и взмыл, осыпав его изумрудной пыльцой.

— Круто. У местных будет не жизнь, а сказка. Во, глянь, единороги поперли…

На полноценного единорога сил артефакта не хватило, и по полянке теперь бродило что-то вроде белого худосочного ишака с шилом во лбу. Ладно, все равно выглядело достаточно волшебно.

— Бесполезно, — выдохнул Макс.

— Ага, надеюсь, оно попытается создать прекрасного принца…

Из потока перед ними выскочила золотая с рубиновыми плавниками и сапфировым хвостом щука. Драгоценные рыбы у артефакта получались лучше.

— Они нас опережают, — тихо сказала Дара. — Либо у них есть какой-то отслеживающий мегасильный артефакт, либо они запечатывают двери с такой скоростью, что…

— Так убираться надо, — оживился Кристо. — Срочно, а то навалятся еще, а чем ты от них отбиваться будешь — котятами, что ли?

Макс в ответ на это не шевельнулся и обхватил голову.

— Куда? Любая дверь, к которой мы пройдем, будет закрыта.

— Значит, нужно сделать так, чтобы они не знали, к какой двери мы пройдем, — невинно продолжила Дара. — Все двери они всё равно не закроют и около всех ловушек не наставят. Слишком много работы. Значит, нужно переместиться к двери раньше, чем они сумеют ее закрыть, так?

— Идея прекрасная и невозможная, как… — Макс резко дернул головой, охватывая полянку. По ней теперь разгуливали тошнотворные розовые пони. — Разве что где-то в этом мире есть единый центр… что-то вроде портала, из которого можно выйти к любой двери.

Дара по-прежнему невинно щурилась в серые небеса, и Кристо не на шутку забеспокоился.

— Э-э, тебе твой артефакт там ничего не сдвинул?

Но это еще были пустяки по сравнению с реакцией Ковальски: тот вскочил на ноги, не обращая на разлетевшихся фантомных феек.

— Что?! Почему я ничего о нем не зна…

— Ну, наверное, потому что мы им никогда не пользуемся, — спокойно отозвалась Дара и тоже поднялась на ноги. — Разработка экспериментаторов почти столетней давности. Было дело, сбежала группа энтузиастов из Одонара. Причем, выбрались в страну, где оседали многие наши — и маги, и артемаги. Так они с местной общиной связались и с их помощью начали создавать… это самое. Ну, и оказалось, что… экспериментаторы раздолбаи, так? В общем, местные маги оказались ещё похлеще. В результате отдачей жахнуло по всей территории. Так там теперь даже артефакты просыпаются как-то редко и вкривь и вкось, а артемаги не суются: закрытая зона. Я вот, кстати, давно мечтала там побывать: такие возможности для исследования… Макс, и тебе же там будет привычно, да? Все эти… знаешь, родные корни…

Макс закрыл глаза, потряс головой и тихо выругался на русском языке. Потом уже громче и увереннее — и через пару секунд даже розовые пони начали непритворно шарахаться от потока трехэтажной ругани, после которого к Ковальски проникся бы уважением любой тамбовский грузчик.

Кристо слушал с уважением и с легким непониманием ситуации, а потому решил прояснить у Дары:

— Чего это он?

— Наверное, готовится, — пожимая плечами, ответила та.

Глава 16. Без границ

Фелла потрясла слюдянку. Пару раз ткнула в нее пальцем. Попробовала выполнить несколько артемагических пассов. Наконец признала поражение и выкинула бесполезный артефакт за спину.

— Сдохла. Не знаю, что на нее подействовало, может, Чертоги Памяти… или, может, я её перегрузила… дай я еще раз отряхну.

Мечтатель махнул рукой. Эту грязь и эту кровь не брали даже чары — выяснилось двое суток назад, когда вылезли из памятного болота в Дохлой Долине.

— Им там хватит пищи на неделю, — пробормотала Бестия, вспоминая схватку, которая за этим последовала. После схватки лес оказался заваленным трупами нежити, Фелла в подробностях припомнила Альтау, а Мечтатель ни разу не воспользовался способностями Витязя. Бестия осмелилась спросить его об этом только на следующий день. Ответ очень подходил к личности Экстера: «Почему я не… О! Прости, Фелла… я задумался».

Они ополоснулись в ближайшей речке, но под кольчугой все отчаянно чесалось, будто к спине одновременно присосались три-четыре шуточные «зуделки», популярные в артефактории. Хотелось в это верить. Если какие-нибудь паразиты…

— Экстер. Подать сигнал дракси?

Мечтатель чуть пожал плечами. Бестия шмыгнула носом и решила не пробовать. Проб было достаточно — и ни одного дракона не явилось на вызов.

Причина — местность, в которую они забрели. Хелдерена, вотчина Холдона. Здесь родился Сын Дракона. Здесь подчинял нежить и ставил свои эксперименты.

После Альтау в этих краях и нежить не селилась — просто мертвый кусок Целестии. Второе место в стране, над которым не летают драконы — после Одонара, конечно.

— Значит, Берцедер и его товарищи подняли Холдона, чтобы Холдон поднял Лютые Рати…

— Да, Фелла. И их возвращения не избежать.

Если он еще раз это скажет, подумалось Бестии, — мне придется себе врезать. Потому что ударить его я не смогу.

— Но зачем это им? Холдон был артемагом и здесь всё понятно: если они хотели добраться до Малой Комнаты, постичь суть вещей — то только к нему и следовало обращаться. Но Лютые Рати просто уничтожители всего и вся, я поняла верно? Или им настолько надоела Целестия?

— Берцедер и его ученики не могут воспринимать Целестию, как должно, — глуховато отозвался Экстер. — Они живут в мире предметов, и для них кусок мрамора дороже сотен человеческих жизней. Потом, они не помнят ничего, что было связано с Лютыми Ратями. Ты видела сама: ту память убили…

Бестия предпочитала сражаться, но за две сотни лет в артефактории ей волей-неволей пришлось научиться размышлять.

— Но если они ничего не знают о Лютых Ратях — как они могут желать их воскрешения? Или это не они? Ах да, ты говорил Берцедеру, что не он начал это… Тогда — кто? Кто-то, кто помнит еще Лютые Рати?

Она умолкла, услышав собственные слова. Звучало верно, только жутко. Какая ж это древность и значит — какая мощь?

Каменистая земля шурала под ногами, сумрачно и с осуждением глядели ивы — чёрные, с искривлёнными стволами, — над головой входила в очередную фазу основательно поблекшая радуга. Фелла ждала опровержения своих слов — и не дождалась.

— И у него связи в Кордоне? — спросила она тихо — просто чтобы проверить, слышит он или нет. Мечтатель кивнул — но и только. За два дня, которые пришлось провести в пути, он сказал на диво мало, зато вид у него постоянно был задумчивый и… испуганный? Бестия устала перебирать темы, которыми его можно было бы отвлечь.

Дорога опять пошла вверх — местность здесь была гористая. Вернее, вверх двинулась не дорога, а Мечтатель, дорог тут было немного. Слева шептались почти лысые сосны с облезающей корой — больные. Раньше лес был смешанным и могучим — и простирался дальше еще на день пути… Фелла помнила эти места. Сразу же после Альтау ей вместе с остальными выжившими пришлось вытравливать отсюда сторонников Холдона, по камням разрушать его резиденцию — сколько там пути до нее? Часа четыре, наверное. Может, пять. Хотя там даже руин не осталось.

Помнится, славный своими подвигами Дремлющий, Нэриум Гхалл, ещё до погружения в свою вечную дрёму провозглашал, что пройдет время — и здесь будут селиться люди, разведут сады — и злодейство Холдона сотрется из памяти. Но время шло, а люди все не селились и всё реже совались в Хелденару, а потом и вовсе перестали. Еще один заповедник Альтау. Убитые временем деревья — хотя им-то что мешает жить? Жалобы замученных, убитых и обманутых — в каждой пяди земли. Холдон очень хорошо умел обещать, но те, кто сомневался в его обещаниях, часто пропадали — и их нашли только потом, когда победители начали громить его логово. Комнаты, выложенные человеческими костями, причудливые узоры, странные нити артефакции, вплетенные в них. И напоминание у входа — «Бессмертия нет».

Оказывается, она до сих пор помнит, как ее рвало после визита в личный музей того, кто хотел создать «новую Целестию». Смерть дышала даже из стен, казалось бы, безобидных с виду, смерть пропитала окрестности так, что даже сейчас не желала уступать жизни.

Заповедник небытия. Картина «Без Альтау», только в большем масштабе.

Но какого ж нечта они застряли здесь, если всё это может вернуться, если может стать еще страшнее, если…

— Их возвращению не помешать…

Воздух в здешних местах словно застоялся и не хотел обдувать лицо — или это казалось? Ветчина была давно съедена, но организм еды не хотел: желудок скручивало что-то, похожее на тошноту.

Как собрать воинов, если Семицветник — не на стороне Витязя? И куда с этими воинами потом отправляться — к бывшему Холдонову Холму, где расположены основные скопления колодцев смертоносцев? Может быть, если не удастся остановить возрождение Ратников — удастся принять бой, пока они не расползлись по Целестии…

Но есть другие колодцы. Они рассыпаны по стране — и из какого поднимутся ратники? Если из всех? Их же опять будет около тысячи, так? И их опять нельзя будет убить в полном смысле этого слова? Развоплотить, привязать к колодцам… как? Что их вообще держит здесь?

Чем защитить города? Можно ли к такому вообще быть готовыми? Этим тварям когда-то не смогли помешать Светлоликие — а значит, что если даже соберутся все бывшие участники Альтау во главе с Витязем — это может быть бесполезно…

Разве что Лорелея в полной силе — как наследница Светлоликих. Если бы она была с ними… но её нет. Может, Макс Ковальски ещё успеет — до возрождения Ратников? Но тогда почему они сейчас не у дверей Кордона, почему Экстер шепчет одно и то же…

Не помешать.

И с чего бы они поволоклись в это место, рядом с которым и Дохлая Долина веселит сердце. И откуда у нее это ощущение, что нужно его постоянно дергать, все равно, чем, что он не размышляет над планами — это ж не Ковальски, про которого шутили, что он перед сном вместо пролетающих через пещеру драконов в уме начинает считать варианты ниспровержения Семицветника. Почему ей кажется, что проклятые Чертоги Памяти просто пихнули Ястанира в спину — и теперь он куда ближе к тому самому вечному полю Альтау, о котором рассказывал ей …

— Экстер! Давно хотела тебя просить… нет, ладно, после.

Холдоном об стенку и полхолдоном об потолок! Она перепробовала все: вопросы, уговоры, просьбы, попытки разговорить — а на него действует мнимое смущение?

— Фелла?

— Нет, я…идиотская мысль, тебе сейчас не до этого. После.

Женское коварство точно способно на чудеса. Мечтатель замер, в кои-то веки выскочив из задумчивости, внимательно глядя ей в лицо.

— Ты хотела о чем-то спросить?

Отвести глаза с показным смирением. И покраснеть. Никого не волнует, что ты разучилась краснеть на втором тысячелетии жизни, для дела нужно — ну!

— Фелла?

— Просто…я хотела попросить тебя. Ты давал уроки Кристиану… Не могу сказать, чтобы они прошли даром… Что в его случае удивительно.

Не выдержала — вклеила все-таки. Но смущенных глаз не подняла, так что Экстер заинтригован окончательно и благополучно отвлечен от своей проклятой памяти.

— Может быть, ты мог бы…

Экстер задумался. Не так, как в эти два дня — иначе, глядя ей в глаза. Бестия затаила дыхание со странным ощущением, что сейчас Мечтатель читает у нее в душе, видит ее душу, словно прозрачный кристалл…

Истекла минута, отмеренная усталым шелестом деревьев за спиной. Экстер покачал головой.

— Прости, Фелла. Я не смогу научить тебя.

«Тебе, жалко, что ли?» — едва не брякнула вслух Бестия.

— И это не потому, что я хочу от тебя что-то скрыть, — продолжил Экстер. — Просто… насколько ты доверяешь мне, Фелла?

Вопрос был глупым, это Бестия прямо выразила на лице. Мечтатель отступил на шаг и предложил:

— Дай мне свой серп. Если хочешь — можешь считать это началом обучения.

Бестия, не колеблясь, извлекла из ножен оружие и протянула Мечтателю. Гелиодор на рукояти подарил прощальный солнечный блик своей хозяйке. Экстер взял оружие и отвел руку в замахе.

— А теперь закрой глаза.

Бестия помедлила перед тем, как проделать это. Инстинкты воина вопили в голос, выли истошными голосами, магия автоматически начала уходить в плечи, готовясь создать щит… К нечтам, в болото. Это Экстер. Она закрыла глаза.

«Ага, конечно, а ты всегда знаешь, что можно ждать от Мечтателя, — тут же послышался внутри гаденький голосок. — Хоть поле Альтау вспомни». Бестия мотнула головой, вытесняя голос спокойной уверенностью в том, что Экстер любит ее, а значит — она могла бы этот самый серп приставить к собственной шее — и остаться невредимой…

Уверенность — была. А что-то другое внутри нее дико металось, вопя, что напротив — маг, про которого она никогда не могла сказать, что у него на уме, и ему она только что отдала свое оружие, и теперь…

Зазвучал свист распоротого воздуха. Звук приближающегося клинка был слишком знакомым: Фелла загородилась магическим щитом. Удар силовым потоком в сторону предполагаемого противника вышел уже инстинктивным — за секунду до того, как она открыла глаза.

Мечтатель стоял в десятке шагов от нее с опущенным серпом в руках. Силовой поток взрезал землю у его ног, и Экстер задумчиво постукивал носком сапога по крупному комку земли.

Фелла в ту же секунду поняла, что серп ни на миг не покинул руки Мечтателя.

— Как…

— Телесная магия, Фелла. Не доведенный до конца хлыстовой удар сходен по звуку с серпом — если вовремя оборвать магический поток.

Он подошел и протянул ей серп. Она взяла и почувствовала себя набедокурившей ученицей перед лицом мастера — уже испытанное тогда, на поле Альтау, чувство.

— Прости.

— За что? Ты сражалась тысячи лет. Привыкла доверять инстинктам воина — и это верно, если бы не ты, мы остались бы в том болоте… Но то, чему учу я, заставляет забыть о боевом мастерстве или опыте. Не отвлекаться на это. Не помнить ни об оружии, ни об умении, не пытаться искать нужные пассы…

— Что совершенно точно не выйдет у меня, потому что я привыкла полагаться на опыт и мастерство?

Серп скользнул в ножны. Мечтатель смотрел встревоженно, и Фелла рассмеялась, хоть и немного делано:

— Ничего. Может, если я посвящу твоему учению следующие тридцать веков…

Опять забыла. Очень трудно смеяться в присутствии человека, который никогда не ответит на твою улыбку. Пусть даже ты знаешь, что он просто не может.

— Но мне хотя бы теперь понятно, почему ты выбрал Кристиана. Ни инстинктов бойца, ни магических умений — на нем можно писать как на чистой доске.

Кажется, у их путешествия появилась цель. Довольно зловещая: скрытое за каменистыми холмами строение, само выглядящее точь-в-точь как холм, так что сверху и не отличить, а если идти по земле — виден достаточно широкий вход. Примитивная маскировка… ах, в Хелденаре же никто не появляется. Тогда местоположение хоть куда.

— И еще кое-что, Фелла, — вдруг сказал Экстер, продолжая прерванный разговор. — Еще кое-что… верность.

Фелла издала придушенный звук, который на самом деле был радостным. Он обозначал: «Ну, наконец-то Экстер в форме и несет всякую лирическую чепуху!»

Мечтатель остановился, глядя на замаскированное под холм здание.

— Ниртинэ, Фелла. Мне пришлось здесь побывать не раз и не два, но раньше они ограждались мощными отвлекающими и искажающими артефактами, и мне непонятно, почему… разве что они покинули свою школу и перебрались куда-то в другое место.

— В Семицветник, — предположила Бестия негромко и зло.

Основания для таких мыслей были: перед входом в Ниртинэ собственной немаленькой персоной торчал Оранжевый Магистр и делал приглашающие жесты. Поблизости от него находилась свита — и если бы на них даже не было этих дурацких синих с искрой плащей, было ясно, что они из Ниртинэ. Мощные артемаги.

— Кажется, нас приглашают на беседу, — с нехорошим предвкушением прибавила Бестия.

Мечтатель не ответил, но выражение его лица внушало тревогу.

Янтариат был в полном восторге. Его живот так и трясся от добродушного смеха, когда Экстер и Фелла подошли на достаточное для разговоров расстояние.

— Вообразите, какое соврадение! А мы как раз вас разыскиваем, можно сказать — всеми силами Семицветника! Охо-хо, ну и задали же вы нам задачку, а вы, оказывается, здесь! Устали? Проголодались? Кухня тут не то, что в Одонаре, но что-либо сообразим…

Мечтатель молчал, рассматривая артемагов из-под опущенных ресниц. Бестия опустила пальцы на рукоять серпа.

— Если я правильно понимаю, Семицветник и Ниртинэ теперь союзники официально?

— Ну, ничто от нее не укроется! — Янтариат радостно замахал руками. — Буквально на днях приняли решение, вот вчера, можно сказать, да! Конечно, уважаемый Нэриум Гхалл ещё рассмотрит это решение в момент одного из своих провидческих пробуждений, ага. Но возможности-то ошеломительные! Плодотворное сотрудничество! Только не думайте, что это перечеркивает наши договоренности с артефакторием, нет-нет, все контракты на поставки защитных артефактов, «пугалок» и…

Физиономия Магистра, отвечающего за всеобщее примирение, прямо сияла от довольства, а с губ не сходила, улыбка, но вот глаза немного выбивались из общей картины.

Они смотрели попросту никак, будто у трупа.

— Они не знают, Фелла, — вдруг сказал Мечтатель.

Оранжевый отвлекся и уставился на него.

— Мы что-то пропустили?

— Никто из вас не знает, где и когда восстанут Лютые Рати, — спокойно объявил Экстер. — Вам известно лишь, что это случится очень скоро, потому вам дан приказ задержать нас, насколько можно.

Янтариат перестал улыбаться. Глазки добродушного выпивохи сошлись в опасные щелочки, но выражение осталось все тем же — полной пустоты.

— Но это знает ваш пленник внутри, — Экстер приподнял подбородок и указал на вход. — Пропустите меня.

Он еще не успел договорить, а шесть артефакторных ударов и один силовой словно слились воедино.

«Меч Танатоса», «Звезда полынь», два очень мощных парализующих и два — направленных на дезориентацию и отключение органов чувств. Фелла успела заслониться, больше телесной магией, Мечтатель вообще не заметил ударов, просто шагнул вперед, оттолкнул с дороги Магистра — тот улетел в сторону оранжевым мячиком — и проскочил в открытые двери, крикнув:

— Идем, Фелла.

— Я догоню, — ответила Бестия негромко, зная, что Экстер всё равно слышит ее.

У нее не было привычки оставлять опасность за спиной.

Серп вылетел из ножен будто сам собою.

Шесть противников. Еще четыре удара одновременно. Принять на телесный щит, повести пальцами правой руки, нащупывая нити защитного артефакта у крайнего левого… есть — серьга в ухе. Разорвать нити, одновременно метнув серп — пока противник не успел создать еще какую-нибудь защиту…

Ее ученики знали этот прием и всегда, всегда держали на очереди второй артефакторный щит, которому недоставало только активации…

Пять противников. Сменили тактику: пытаются пробить ее телесную магию, не зная, насколько это бесполезно. Вы не были на Альтау, сопляки, в вас нет той мощи… Движение ладонью вперед, резко подсечь — и волна вернувшейся магии сбивает с ног еще одного, не давая ему опоясать ее «стальным вьюнком». Теперь «крученый» поток магии сквозь пальцы, чтобы пробить щитовой фон артефакта. Еще один открылся, нанося удар — метнуть серп, просто для острастки, а самой подловить его же артефакт — и обратить против хозяина.

Трое. Не пытаются сбежать, или кричать — живые они или нет? Ведь понимают же, что не выстоять — и отчаянно пытаются ее убить, но схватка с универсальным магом им не по зубам, даже при числовом превосходстве… разорвать узлы еще одного щита, ударить концентрированным силовым, прикрыться от какой-то модификации ослепляющего артефакта…

Такой противник вообще мало кому по зубам.

Двое. Теперь хотят сбить с толку, потому что поняли ее слабость: ей надо одновременно пользоваться потоками магии в теле, работать с нитями и узлами артефактов и целиться, когда нужно орудовать серпом. Хотят сделать так, чтобы она запуталась в собственных действиях, не понимая одного: она почти не думает во время этого боя. Сражается тело, предугадывая все их действия ровно за секунду. Мозг вступает по мере необходимости, если сталкивается с чем-то нестандартным.

Сопляки — несмотря на то, что одному из них не меньше шестисот. Им бы Макса Ковальски в тренеры — глядишь, и удивили бы ее чем-нибудь в поединке. А так… какой смысл в артефакторной мощи, в том, что оружие — часть тебя, во взаимопонимании с вещами, когда все равно пользуешься всё теми же приемами?

Да, они выходят точнее и лучше.

Но вы, взрослые и опытные артемаги Ниртинэ, еще не видели, что вытворяла на арене против Бестии одна девчонка, которую угораздило влюбиться в Мечтателя…

Последний артемаг понял, что остался в одиночестве, и активировал все щиты — девять или одиннадцать. В какой-то момент он оказался даже защищеннее Бестии.

А потом медальон на его груди вдруг тоненько прозвенел — и перерезал своему хозяину горло цепочкой.

Доверяй артефактам. Только помни, что случится, если ты вдруг ослабнешь или отвернешься.

Бестия покривилась, глядя на труп — как раз этот ученик Ниртинэ был совсем мальчишкой, и двадцати, видно, не стукнуло. И девчонки от него, наверное, были без памяти: редкостный красавчик, пышные рыжие волосы разбросаны по плечам. Открытые глаза пусты. На груди, в луже крови, довольно посверкивает медальон. Рядом раскинулись тела сотоварищей — двое отключены, один ранен тяжело, один при смерти, еще одному не подняться — словом, полный набор.

Хотя, если подумать — они не закончили беседу с Оранжевым Магистром.

Бестия повернулась — и не нашла Янтариата взглядом. Наверное, куда-то уполз — и гоняться за ним ей было недосуг. Пора было узнать, что там с Экстером.

Мечтатель как раз показался в дверях, неся на руках тонкую женскую фигурку. Поперек глаз пленницы шла темная полоса ткани, губы запеклись, и Бестия даже на глазок смогла определить, что женщину пичкали «Несокрушимой истиной» — это кроме артефактов, которые к ней применяли…

— Майра, — сказала она. — Ее охраняли?

Мечтатель скользнул глазами по телам, и Фелле невесть с чего стало стыдно. Но Экстер ничего не сказал. Отнес Майру подальше от трупов и раненых и только тогда отозвался:

— Оскальники. Мне всё не давало покоя — куда они могли деться из своей пещеры… Однако здесь, в подземельях Хелденары, они тоже чувствовали себя… вполне дома. Наверное, их хотели сделать стражами этих мест — вместо артефактов. И им приносили жертвы. Исчезнувших провидцев, да… Но на мои вопросы они не смогли ответить: теперь они немы, и я задаюсь вопросом, Фелла: что могло заставить их умолкнуть…

— Что?

— Или кто.

Пальцы Экстера легко порхали над лицом Нарекательницы — он не пользовался ни артефактами, ни артемагией, но самые кончики пальцев чуть светились, будто на них падали солнечные лучи. Блики плясали по лицу Майры — невесть откуда взявшись, потому что приближался Хмурый Час.

Нарекательница провела по шершавым губам языком. Слабо зашевелились ее пальцы, потом поднялась правая рука — словно не завися от нее самой — и ладонь Майры коснулась щеки Экстера.

— Я так давно, — прошептала Нарекательница, — так давно не видела солнца… Теперь вижу. Как я не догадалась тогда, что это ты? В тот раз, когда давала тебе твое нынешнее второе имя…

— И нарекла меня правильно, — мягко ответил Экстер Мечтатель.

— Ты пришел спросить… остановить их? Помешать их возвращению?

— Их возвращению не помешать, это я уже знаю, — Экстер по-прежнему стоял рядом с ней на коленях, а разговаривал тоном, каким обычно говорил с самыми младшими учениками Одонара. — Я хотел бы лишь узнать, как и когда…

Майра издала сухой звук, странно дернувшись при этом, и только с опозданием стало понятно, что на самом деле это всхлип.

— Ты опоздал, Витязь Солнца. Это не обычный Хмурый Час — это буря в отдалении. А последние песчинки уже падают на дно часов судьбы…

— Значит, сейчас?

— Они поднимутся. Поднимутся в том месте, где были рождены — в ущелье к востоку от Драконьих Нор. Их пробуждение уже начинается. Чувствуешь ли ты? Всему живому нынче душно…

Воздух в самом деле загустел и омертвел, если такое было возможно с воздухом Хелденары. По земле пробежала сдержанная дрожь — словно первая судорога боли перед мучительными схватками родов.

— Экстер, — окликнула Бестия.

Радуга на небе Целестии стремительно теряла свой цвет. В подступавшем Хмуром Часе лицо Феллы казалось призрачным, но решимость на нем была иридиевой.

— Мы знаем это место — видели в Чертогах. Этого достаточно, чтобы соорудить портал…

Мечтатель качнул головой, и Фелла поняла почти мгновенно: никакая артемагия не будет работать в этом воздухе, насыщенном пробуждающейся мертвой магией.

Потеря связи с Одонаром вдруг стала очень понятной.

Через этот кокон ненависти и разрушения, который вылеплялся в воздухе, не пройти было и Витязю Альтау.

— Майра, — теперь он шептал. — Ответь всего на один вопрос: их цель — Одонар? Всех до единого — Одонар?

Почему он об этом спрашивает так, будто надеется, что ратники и правда направятся к Одонару? Бестия еще не успела подумать, а Нарекательница, которой, становилось все хуже в этом полном предвкушения воздухе, выдохнула вяло:

— Половина — Одонар. Половина… Кордон… Незапечатанные двери… и мир, где много вещей… где нет Витязя… где можно подчинить всё и вся, и это приумножит её могущество…

Кордон. Драконовы Норы — на востоке, значит, место обряда — в двух шагах от восточных дверей. Фелла только не поняла — чьё могущество можно приумножить таким образом.

Мечтатель поднялся с колен. На секунду на лице мелькнуло что-то вроде колебания, затем мгновенная вспышка — сродни отчаянию, потом эмоции прочно заклинило на решительности и глухой горечи.

— Только так, — сказал он, — не иначе.

Бестия с трудом поймала его взгляд — рассеянный и полный солнечного света — еще не Витязь, уже не Экстер…

— Они… половина их пройдет через Кордон во внешний мир?

Он чуть наклонил голову.

— Запасной вариант, так? Те, кто возрождал их, знали, что здесь ты, что битву с тобой они могут и проиграть, потому половине тварей будет приказано выбираться из Целестии?

Еще один кивок. Экстер начал отступать, уходить назад, не сводя с нее глаз, в которых все сильнее и сильнее сиял зовущий солнечный свет.

— И когда они пройдут туда — людей внешнего мира ничто не сможет защитить?

Экстер сделал еще несколько шагов, он шел так свободно, будто не мог споткнуться, будто ему не приходилось пятиться… Горечи на лице больше не было — спокойная решимость.

— Что ты сделаешь?

— Это должно остаться в Целестии, Фелла… чем бы это ни кончилось для нас.

Она кивнула — коротко, по-военному. Роли поменялись, Витязь был командиром, а она — солдатом, который подчиняется беспрекословно.

— Что делать мне?

И на секунду она увидела прежнего Мечтателя — с подрагивающими губами и растерянным взглядом, но в ореоле солнечного сияния, которое грозило затопить его фигуру. Голоса не было слышно, только пошевелились губы, но она прочитала не по ним, а больше по глазам:

— Пожалуйста, удержи меня.

Новая волна болезненной дрожи сотрясла землю. Радуга на небесах выцветала нелепо, неправильно: фиолетовая полоса уже стала темно-серой, а рядом еще пыталась бороться за себя тусклая, не целестийская, синева… Сдавило горло, и навалилась давящая тоска, озноб, какой бывает во время мерзкой погоды, не хотелось пошевелить даже пальцем — эту обреченность нельзя было прогнать…

Бестия невольно схватилась за сердце — предчувствие, разлитое в воздухе, было невыносимым. Свинцовое предчувствие того, что встает из небытия убитая, жуткая память. Все силы Феллы, полученные на поле Альтау, словно заморозились, как будто мертвые соратники закричали в страхе — такое она чувствовала только в присутствии Холдона.

А потом недалеко, в полусотне шагов, внезапно вспыхнуло солнце. Его сияние росло и ширилось, и Фелла закрыла глаза, чего не делала на Альтау — потому что такого не было на Альтау. Она невольно пригнулась, прижалась к Майре — на всякий случай, защитить собственным телом — и услышала, как восхищенно шепчет Нарекательница:

— О, я не зря отдала свои глаза ради этого!

Земля заходила ходуном, словно извернулась судорогой — и простой Хмурый Час налился смертельным, угрожающим холодом, в ушах и во всем теле отдался оглушительный треск — будто разошелся камень выпуская что-то, что было долгое время спрятано в нем…

Бестия уже давно закрыла глаза, но все равно видела, как они поднимаются в ущелье на востоке страны — ратник за ратником, во весь рост, проклёвываются из камня плотными тенями, потом обретают плоть, раскалывая булыжники как скорлупу. И все — будто на одно лицо: пустые глаза уничтожителей, безгубые рты, тусклые мечи и чешуя — на лицах, на телах — отличающая тусклым металлом.

Ощущение холода и подавленности стало еще страшнее, будто болотная жижа заползла внутрь. Даже солнце в небе, кажется, почувствовало это, потому что поблекло и перестало греть…

На небе, но не на земле. Здесь оно разгоралось невиданным жаром магии человеческой души, фигура в центре этого солнца была уже не видна, и оно прогоняло ощущение тоски, ободряло, дарило надежду — и одновременно пылало не просто так, а с какой-то целью, словно посылая во все стороны невидимые волны своей мощи, внутреннего света…

Откуда ни возьмись на фоне невообразимого солнца вдруг появилась фигура Оранжевого Магистра — кругленькая, нелепая как клякса. Он бросился навстречу сиянию, что-то кричал, нанося какие-то удары — но был отброшен, смят и больше не поднимался.

Это нельзя было остановить — как и то, что происходило на востоке Целестии.

Свет рос и ширился, а потом затопил все вокруг.

* * *

— Он на маятник похож, правда?

Нольдиус оценил сравнение. Фиолетовый Магистр расхаживал туда-сюда уже не первый час: тридцать один шаг, поворот — и ровно тридцать один шаг.

— Здоровый такой, фиолетовый маятник, — мстительно продолжила Мелита. — Покупайте часики с Аметистиатом! Нольдиус, сколько мы смотрим на этого старого…

Нольдиус меланхолично вздохнул, в очередной раз запечатывая ей рот магией. От ожидания Мелита начала малость дуреть. И нельзя сказать, чтобы громкое распевание «Песни о Витязе» хорошо действовало на ребят из Ниртинэ, которые их стерегли.

Четыре артемага застыли неподалеку, время от времени угрожающе разминая пальцы. Но ничего не предпринимали, не пытались их даже в клетку посадить. То ли ожидали попытки к бегству, то ли приказа никакого не поступало, а сами они были не очень-то инициативны…

А может, просто хотели их доконать ожиданием. Под прицелами враждебных взглядов, в окружении мощных артемагов, сидя в неудобной позе на земле, Нольдиус уже ко второму часу почувствовал… ну, дискомфорт. А тут еще Мелита решила продемонстрировать полное отсутствие благоразумия.

— Мгы-мгы! — она уничтожающе воззрилась на него, потом подняла нос в небо — Пф! — и принялась мычать себе под нос модный мотивчик. Без слов, но громко. Артемаги с Тернаком во главе захрустели костяшками пальцев, но с места не двинулись. Нольдиус временно махнул рукой на Мелиту — когда она пела со словами, выходило гораздо более издевательски.

Попались ли Кристо и остальные в одну из ловушек, выставленных у лондонских дверей? Как скоро Гробовщик заметит, что их с Мелитой звоннички так и застряли возле двери этого поста Кордона, что боевое звено не покинуло Целестию? Как предупредить Фрикса, чтобы он не высылал подмоги, потому что и она может угодить в точно такую же ловушку?

И это ожидание, которое было разлито в воздухе — становилось невыносимее с каждой секундой. Фиолетовый отмерял свои шаги, словно забыв о боевом звене Одонара. Ребята из Ниртинэ стерегли, но тоже чего-то ждали.

Чего-то не слишком хорошего — и от этого часы тянулись еще более мучительно.

Корчи земли заставили Мелиту и Нольдиуса вскочить на ноги и невольно прижаться друг к другу. Что-то жуткое ревело и ворочалось в отдалении, продирая холодом до костей, отнимая даже жизнерадостный румянец Мелиты. Аметистиат было застыл на секунду, потом провозгласил:

— Началось! О, началось! — и замер в патетической позе, вознеся руки кверху, где радуга сохраняла свои тусклые краски еще несколько секунд — а потом окончательно стала серой.

Земля тряслась и стонала, будто протестуя против того, что продирается из её глуби наверх.

— Это что-то, что страшнее… страшнее, — шептала Мелита. Нольдиус слышал ее и понимал, что сравнивает она с Холдоном. С Целестией вокруг них творилось что-то непоправимое, ломался хрупкий баланс жизни и смерти, и и где-то в сердце надсадно ныло: «Это страшнее… страшнее…»

А потом по дверям Кордона пронесся солнечный ураган.

Сфера Кордонщиков — следящий пост — треснула и раскололась под воздействием этой мощи, как мыльный пузырь, но сами кордонщики, а также маги Ниртинэ, Магистр и боевое звено остались невредимыми. Хлестнула тугая, но мягкая волна, и в голове у Мелиты прозвенел повелительный голос:

— Возвращайтесь в Одонар.

«Нас же не выпустят», — подумала Мелита, и у нее в мозгу возник ответ, сказанный голосом Витязя:

— Просто задай им вопрос, когда придет время, а потом уходите.

— Вопрос? Какой?

— Этот.

Голос Ястанира ушел, и солнечный вихрь прекратил свое действие. Тяжести в воздухе тоже не ощущалось, только радуга была совершенно серой, да еще обиженно вздрагивала под ногами земля. И было ощущение, что в Целестию явилось что-то, чего в ней быть никогда не могло.

— Вот и оно, — едва слышно прошептал Магистр и развернулся к Мелите и Нольдиусу, будто вспомнив о них. Сделал знак артемагам охраны отойти.

Заговорил вроде бы знакомым потусторонним голосом, но в глазах у него не было обычной таинственной дымки. В них смешалось равнодушие и злорадство.

— Сожалею, но нам придется задержать вас, поскольку вы пытались совершить запрещенное законом деяние.

— Какое? — устало осведомился Нольдиус. Смысла в вопросе не было, но принципов он придерживался свято.

— Вы незаконно пытались проникнуть за Кордон.

Мелита выждала три секунды и собралась с духом, как при прыжке в глубокий омут.

— Какой? — тихо, ласково и даже с какой-то жалостью к Магистру осведомилась она…

Аметистиат повернулся к дверям Кордона — да так и застыл.

Дверей попросту не было. Кордон, который раньше нельзя было рассмотреть из-за дверей, стал сплошным — перламутрово-блестящая поверхность, отливающая радугой и отражающая синь небес, сливающаяся с этими небесами на высоте метров пяти от земли…

То, на что величайшим магам страны требовалось около сотни лет, ради чего бросались кличи и выполнялись сложнейшие ритуалы — Витязь Альтау разрушил за полминуты.

Никто не мог больше покинуть Целестию.

И никто не мог в нее войти.

Это просто нельзя было осознать в единый миг. Фиолетовый Магистр замер с приоткрытым ртом, рядом с ним стояли Тернак и остальные ученики Берцедера, и рты у них были раскрыты не хуже магистерских.

У кордонщиков еще и вылезали глаза.

Глаза Нольдиуса тоже покинули орбиты и устремились было на лоб, но рядом случилась Мелита. Девушка настойчиво потянула отличника за рукав. Сильно потянула.

В сторону площадки дракси, на которую только что спустился какой-то совершенно пришибленный атмосферными явлениями дракон.

Драксист и его ящер были слегка не в себе, но на звяканье радужников отреагировали инстинктивно — резким взлетом вверх. Мелита приказала коротко:

— К Одонару, так быстро, как только можно, — и откинулась на свое сидение в кабинке. Вдаль уносилась лопнувшая наблюдательная сфера Кордона и длинная фигура в фиолетовой мантии. Магистр так и застыл, не подумал оглянуться.

Мелита молчала минут пять, покусывая губы, потом заговорила:

— Нольдиус, давай напрягай весь свой ум, а то у меня прямо сил никаких нет из-за всей этой чепухи.

Нольдиус странно посмотрел на нее при слове «чепуха», потом взмахом рук лишил драксиста возможности подслушивать и заговорил:

— Кажется, нам придется придумать, как попасть обратно в Одонар. Понимаешь… скорее всего мы последние, кто смог его свободно покинуть. Если Семицветник заодно с этими… как называл их Хет? Ниртинэ? В общем, они наверняка взяли артефакторий под надзор, который может иметь… двойственные функции.

— Не впускать и не выпускать?

Нольдиус расстроено кивнул.

— Таким образом, нам необходимо добраться до ворот или любой другой границы Одонара, по которой проходит защита директора. Внутрь они войти не смогут.

— Это ты сейчас разумно сказал, — отозвалась Мелита, бездумно перебирая свои кучерявые волосы. — А как нам это сделать? Их там точно будет не двое и не трое.

— Согласен, лобовой вариант в таком случае годится менее всего. Мы можем создать иллюзию того, что находимся под действием артефактов контроля сознания и посланы в артефакторий с каким-либо заданием…

— Ха. А если они нас прощупают на наличие этих самых артефактов? Ведь даже если я смогу что-то такое создать… Дара мне говорила, что у этих ребят свой почерк. Сразу можно определить, что создавали они, а что нет. Такое я подделать не в состоянии, так что нас раскусят.

Нольдиус кивнул, принимая ее прямоту. Напряженно размышлял еще минут десять, потом проговорил:

— В этой ситуации у нас лишь один выход: оградиться от чужого внимания при помощи моей магии, а не артефактов, скрытно подобраться к Одонару, насколько сможем близко — а потом дождаться того, кого они не решатся останавливать.

— Бестию или Витязя?

— Или их двоих. Будем надеяться, что мы не разминемся.

— И что они вообще вернутся.

— Что-то подсказывает мне, Мелита, — отозвался Нольдиус, но не занудно, а просто голосом взрослого человека, — что после случившегося им нет смысла оставаться вне Одонара.

* * *

Фелла решилась открыть глаза. Солнца все еще было слишном много, сгустки света плавали в воздухе, касались кожи, растворялись медленно, как бы нехотя, противодействуя холоду и страху, который исходил из места пробуждения Лютых Ратей.

Нарекательница уже сидела — ей произошедшее явно пошло на пользу. Вот об Оранжевом Магистре такого сказать нельзя: он явно был мертв, лежал, распластавшись, совсем недалеко, и даже в смерти умудрился сохранить на лице оскал. Только не добродушный. Выражение лица трупа как бы сообщало: «Ну, посмотрим, кто будет смеяться последним…»

Мечтатель стоял там же, куда отошел, и его фигура расплывалась, смешиваясь с сиянием, которое гасло вокруг. Казалось, что он сам гаснет вместе с этим сиянием, так что, когда исчезнет последний луч — с ним уйдет и Экстер.

Когда Бестия добежала до него, стало ясно, что Мечтатель еще и видит не больше, чем Нарекательница — в этом мире. Что он видел на самом деле — было неизвестно, но первые слова, которые он произнес, были сказаны неуверенно и просительно:

— Может быть, еще не сейчас? — и он обращался точно не к Бестии.

Она тормошила и звала его несколько минут, целовала и просила — и всё зря, он продолжал разговаривать с теми, кто был сейчас на Альтау, и голос звучал все глуше и глуше, будто он уходил вместе с ними…

Бестия стиснула зубы и кулаки. Нечта они получат, а не Мечтателя. Она с ним двести лет знакома — в первый раз, что ли…?

Она глубоко вздохнула и грубо встряхнула его за плечи.

— Мечтатель, Холдон тебя побери! Опытный Отдел опять проводит свои исследования, так что вернись из мира розовых грез, пока экспериментаторы не поубивали нас всех. И ты не мог бы уходить в свои экстазы после того, как разберешься с бумагами Семицветника? Заодно пошли туда запрос от меня — как такое ничтож…

У нее еще не успел закончиться воздух, а Экстер уже очнулся.

— Что? Экспериментаторы опять… — тут он очутился в объятиях Феллы и пробормотал пораженно: — Очень эффективно, спасибо. Похоже, я ушел даже глубже, чем ожидал…

Его пошатывало, но выглядел он не хуже обычного.

— Что с Кордоном? — спросила Фелла тихо.

— Двери уничтожены, — Мечтатель отступил на несколько шагов и потер рукой лоб. — Чтобы открыть их вновь, потребуется столетний труд… или Витязь, но и тогда это будет делом нескольких лет… или хотя бы месяцев. Строить — не ломать или как-то так…

— А мы сейчас — в Одонар?

— Да, нужно будет лишь миновать посты Ниртинэ, которые там дежурят…постой, — по лицу Экстера пронеслось какое-то предчувствие, — Фелла, вернись к Майре. Будь с ней.

— Что? — Экстер сделал несколько шагов назад, Бестия было дернулась за ним, но он остановил ее жестом. — Погоди, а ты?

Мечтатель повернул лицо в сторону бывшего убежища Ниртинэ. Из распахнутых дверей только что шагнул Алый Магистр собственной персоной, а вслед за ним начали выходить маги охраны Магистрата. И артемаги в синих плащах — все вместе.

— Ястанир, — голос Рубиниата рокотал, а вот бубенцы в бороде в кои-то веки молчали. — Мы не ожидали от вас такого. Это величайшее предательство из всех, которые мне довелось увидеть со времен Альтау…

— Но не величайшее, которое пришлось увидеть мне, — отозвался Мечтатель грустно. — Вы перенеслись при помощи портала, Магистр?

— Напасть на обитель наших союзников, — каждая фраза сопропождалась продвижением вперед, — сокрушить Кордон! Серая радуга в небесах — такого не бывало со времен Холдона! И… о, Светлоликие, что это?

Один из магов наклонился над телом Оранжевого, посмотрел в застывший оскал и даже не стал проверять пульс.

— Мертв.

— Вы убили одного из Магистров? — натуралистичная скорбь на лице Алого разбавилась негодованием. — Вы будете взяты под стражу, Ястанир!

— Сперва спросите разрешения у его заместителя!

Бестия не стала выхватывать из ножен серп, но сами глаза ее были острее любых лезвий.

Экстер отвернулся от Магистра и взглянул ей в глаза — и Бестия попятилась. Во взгляде Витязя недвусмысленно читалось: «Не смей вмешиваться». Вслух Ястанир сказал другое:

— Останься с Майрой, Фелла. Береги ее.

Сцепив зубы, Бестия отступила по направлению к Майре, встав рядом с ней в недвусмысленной боевой стойке: если кто-то сунется — ему несдобровать. Никто не решился: силы были откровенно неравными, даже с учетом Рубиниата. И потом, у них были свои дела: например, надеть на руки Витязю кандалы.

— Вас будут судить за ваши преступления, — сообщил Алый. Он поглядывал на Экстера недоверчиво, словно не мог поверить, что им удалось заковать в кандалы самого Витязя.

— Вот это едва ли, — пробормотал Экстер, который на ногах не стоял от усталости. Силы, отданные на ломку Кордона, вымотали его до основания. — Но что мне вынесут приговор — не сомневаюсь.

Он бросил прощальный взгляд в сторону Феллы, явно говоря, что прощаются они ненадолго и что так было нужно, потом шагнул за своей охраной — и пропал в дверях Ниртинэ. Всё случилось до смешного быстро: только что были Магистр, охранники и Витязь — и вдруг нет.

Труп Янтариата и тела его свиты так и остались лежать в тех же положениях на своих местах. Почему-то Алый не озаботился судьбою тела сотоварища.

— Мудрый выбор, — прошелестела Нарекательница. — Они опасаются только его, а потому ничего не будут предпринимать, пока не окончится суд и то, что за этим последует. Они попытаются купить его. Уговорить возродить Кордон. И Ратники тоже не покажутся — ибо тогда цепи и подземелья могут не удержать Витязя. Он выиграл для нас время. Мудрый выбор.

Бестия молчала и не оставляла боевой стойки.

Просто оцепенела. И в то, что это мудрый выбор и в то, что они скоро увидятся — мешал поверить голос, который внутри нее медленно и мерно читал стихи. Любимый голос — и она знала, что Мечтатель там, куда перенес его портал Рубиниата, выговаривает губами то же самое, безрадостное:

Вдруг сорвало, завертело, вскружило…

Якорь мой верный, что же ты? Где ты?

Или не видишь: твой парусник милый

В море уносит безжалостным ветром?

Цепи надежной порваны звенья;

Ты остаешься на ласковой суше,

И в штормовом, неотвратном круженье

Вижу тебя я все реже и хуже.

Грудью я бьюсь о холодные волны,

Парус — повис, как иззябшие крылья.

Время, мой якорь, проститься безмолвно:

Я против ветра пути не осилю…

Может, так лучше? Наш пусть нам неведом…

Тонет твой шепот в бушующей хмури…

Что? Собираешься броситься следом?

Остановись! Я пойду против бури!

Она понятия не имела, что это обозначает, но от последних слов тугой узел в груди ослаб — потому что она и правда собиралась броситься за ним, куда бы он ни позвал. Бестия опустила плечи и развернулась к Майре.

— Я сооружу портал до Бересклевта, — сипло сообщила она. — Это не слишком далеко, и оттуда летают драконы. Мы отправляемся в Одонар, где ты сможешь прийти в себя.

— Там сейчас соглядатаи Ниртинэ, — заметила Душечитательница.

— У меня на пути они не встанут, так что внутрь мы попадем беспрепятственно, — Бестия говорила сухо, — о тебе там позаботятся, и можно будет подождать… пока закончится суд.

И изо всех сил постаралась заглушить, не добавить это самое «и то, что за этим последует».

Глава 17. За сбычу мечт!

В поезде Макс вел себя… нервно. Проводник почти поседел, глядя, как Ковальски высыпает один за другим пять пакетиков кофе в единственный стакан, потом размешивает и пробует с комментарием:

— Нужно будет прикупить кофе на станции.

Процедура повторялась в третий раз, отчего бедный проводник и не удержался — притащился поглазеть.

Кристо валялся на верхней полке, Дара сидела напротив Макса и была занята пристальным анализом выражения его лица. Анализ подсказал, что Макс дергается из-за конечного пункта их прибытия.

Ковальски предупредил почти готовый ее вопрос.

— А они не могли выбрать место с другим названием? Ну там, Саратов, Владивосток… почему именно Бобропужск[1]?

Он произнес название правильно, но с омерзением. Дара слегка приподняла брови: ее удивляло такое начало разговора.

— Ну, им показалось — это так по-целестийски…

Ковальски фыркнул прямо в кофе, и ему пришлось вытираться рукавом.

— Дети…

— Макс. Скажи только честно: тебе почему-то не нравится Россия?

— А с чего бы я должен к ней воспылать?

— Но ведь это же немножко твоя родина — или я ошибаюсь?

Макс посматривал в окошко на леса и поля с открытой враждебностью.

— Мать была отсюда. Ничего хорошего это не принесло… никому.

— Поэтому ты ненавидишь страну?

— Не поэтому… черт, — Макс наконец перестал отвечать механически, глядя на кофе. — Не ненавижу. Но можешь ты припомнить — сколько раз мы были в славянских странах и сколько раз что-нибудь случалось?

Дара немного подумала:

— Болгария…

— Нарвались на «гидру», во время обезвреживания угробили половину урожая томатов, — охотно припомнил Кристо.

— Украина…

— О, это когда нас пытались отправить на какую-то гиляку?

— Я о твоем отравлении. Как ты вообще… как вообще можно отравиться шоколадом?

— Ну, я не то чтобы отравился… кхм… скорее, переборщил.

— Беларусь?

— Гонки от местного ОМОНа или все-таки час-пик в электричке?

— Словакия?

— Так, вот это я вообще вспоминать не хочу!

— Делайте выводы, молодые люди, — подытожил Макс, обращаясь к полупустому стакану с кофе.

— Да ладно, — тревожась, заговорила Дара, — а может, с Россией всё будет не так плохо. Сколько раз ты там бывал, я имею в виду — по делам?

— Четыре. И все четыре раза потерпел фиаско. Может, не с теми людьми работал или не везло… но стратегические выкладки там мне не помогали.

Дара, кажется, серьезно раздумывала над всей этой информацией.

— А США ты…

— Тоже недолюбливаю, — подтвердил Макс почти мгновенно. — Но, поскольку именно там я прожил большую часть жизни — я бы предпочел, чтобы мы были на территории Штатов.

Последнюю фразу Макс произнес по-английски. Что и дало свои результаты: проходивший мимо их купе мужчина немедленно втиснулся внутрь с восторженным воплем: «О-о-о! Вы тоже американцы!»

— Нет, — по-английски отсек Макс. — Я тут просто рассказывал, как я недолюбливаю Америку.

Предельно честный ответ не убавил энтузиазма янки. Грег Мартинс был из особой породы американцев: он по вечерам смотрел «Дискавери», так что мог считаться личностью просвещенной. Святой целью его жизни было искать приключений на свою обширную пятую часть, так что он почти мгновенно втянул в разговор Кристо и даже слегка заинтересовал Дару. В тридцать пять лет Мартинс испробовал все: влезал на горы, таскал за хвосты крокодилов, прыгал с парашютом, ездил на собаках, но так в его жизни чего-то и не хватало. С досады он начал посещать удаленные от цивилизации уголки планеты — ему дважды сломали челюсть, пару раз хотели принести в жертву, за ним гонялась местная мафия, его кусали змеи, бешеные собаки, тарантулы из-под подушки, игривые старушки. Он заболевал разными болезнями, пытался есть живых осьминогов и спорить с таможней — потом возвращался в Аризону, залечивал переломы и болячки и опять несся на поиски острых ощущений.

Бобропужск должен был стать одним из них. Грег, как и целестийцы, выбрал город за колоритные название и глухое расположение. Он лелеял мечту встретиться на улицах с медведем.

— Да откуда он там возьмется? — резонно возразила Дара. — Россия — индустриальная, продвинутая страна, конечно, со своими особенностями, но…

— Но ведь я же не думаю встретить медведя в Москве или в Санкт-Петербурге! — оскорбился американец. — Каждый образованный человек знает, что крупные города — оплоты цивилизации. Но Бобропужск…

Он произносил это название с таким удовольствием, что Ковальски чуть не откусил край стакана.

До прибытия говорил в основном Мартинс. Дара только назвала их имена и заметила, что они едут в Бобропужск по делам, не имеющим отношения к медведям. Этого хватило: следующие несколько часов они молчали и от души наслаждались порцией американского патриотизма и стереотипов о России, которые в них перекачивал славный любитель экстрима.

Макс молча смотрел в окно, будто подгонял поезд. Время от времени он тихонько поглаживал золотую прядь — неизменно мягкую и неизменно ободряющую. В стекле отражалось его лицо — сведенное в маску стремления вперед и только вперед, лицо человека, которому не нужно читать, или слушать музыку, или еще как-нибудь отвлекаться, которому чуждо здесь вся и всё, потому что его цель — там, его жизнь — там…

«Иду, потерпи…»

Он первым сорвался с места, когда вагон начал замедлять ход перед нужной станцией.

Поезд помедлил полминуты — и унесся к более значимым городам. На вокзале Бобропужска сошли только одонарская тройка и американский искатель экстрима. Искатель продолжал грузить информацией, только теперь время от времени щелкал «зеркалкой»:

— Именно то, что я ждал здесь увидеть! Какие колоритные бараки! — этим эпитетом он обозначил вокзал. — Дороги! Урны!

Они вышли на привокзальную площадь, от которой расходилось несколько не слишком опрятных улиц. Было как-то слишком и нехорошо тихо. Ни человека у грязноватых киосков. Даже грачи, прогуливающиеся по щербинам асфальта или таскающие отходы из урны, имели усталый вид. Одинокий троллейбус склонился на левую сторону, будто собирался поразмыслить над тщетностью бытия.

Правда, где-то кому-то в отдалении били морду, но кроме этого, затишье стояло полное…

— Я это знал! — счастливый голос и щелканье фотоаппарата напомнили, что кое от кого следует отделаться, а уж потом разбираться.

Грег Мартинс был счастлив. «Зеркалку» щелкала без перерыва, снимая то самое, что он предвкушал все путешествие: прямо из-за одного из киосков вперевалку вышел здоровенный бурый медведь.

Дара смущенно кашлянула, пересматривая свои сведения о стереотипах и суровой русской реальности…

Медведь равнодушно окинул взглядом соловых глазок Макса, Дару и Кристо, остановил взгляд на фотоаппарате, поднялся на две лапы и с ревом устремился приветствовать американца на русской земле.

— Р-р-ря… — прозвучало у него из брюха, но прозвучало не особенно приветственно, а слегка по-людоедски. Грег тут же побледнел: он ощутил нужным местом, что нашел себе очередное приключение.

— Кажется, он дикий? — пролепетал он.

— Р-а-а-ау! — подтвердил медведь, становясь на четыре лапы и беря с места в карьер…

Вопль американца ввинтился в небеса, ноги замелькали быстрее велосипедных спиц: достойный сын гамбургеров достиг пика своего экстрима.

Кристо позволил себе несколько секунд полюбоваться картиной и мысленно похихикать. Он даже вообразил себе газетные заголовки: «Американского туриста задрал медведь в русском городе Бобропужске» — подтверждение всех страхов США о России… Потом, конечно, хотел пугануть мишку, но Дара сделала предупредительный жест.

— Ничего не трогать!

Пальцы артемагини вспорхнули крылышками бабочек, переплелись в воздухе.

— Откуда здесь взялся медведь именно здесь и сейчас? — бормотала Дара.

«Из лесу пришел», — подумал Кристо. Он прислушивался к удалявшимся крикам американца: орет — стало быть, не догнали.

— Не веришь в такие совпадения? — тихо осведомился Макс.

— Такое — не совпадения… он ждал, а тут — все сбылось… ждал…

Артемагиня с каким-то напряжением отряхнула пальцы.

— Ждал, — повторила она. — Город закрыт.

— В каком смысле?

— Помните, я говорила, что после установки артефакта-переноса всё в округе бахнуло артемагической отдачей? Не знаю, маги Ниртинэ здесь поработали или за годы отдача силы набрала… но действие схоже с «Волшебной лампой» — есть такая артемагическая структура. Довольно мощная, в Перечне, что характерно, не отражается, потому что людей не убивает, зато… — договаривать ей, видно, не хотелось, но честность взяла свое: — Он оправдывает людские ожидания.

— Что? — тупо спросил Кристо. Макс схватил суть быстрее и ткнул пальцем туда, откуда еще доносился топот медведя:

— Морок?

— В том-то и дело, что нет. Артефакт тасует нити вероятности. Увеличивает случайности в сотни тысяч раз. Ему подвластны даже временные нити: если бы Грег не ожидал встретить медведя, то здесь не было бы медведя. А так, например, три дня назад он вдруг сбежал из цирка или зоопарка… реальность прошлого перестроилась.

— Так город…

— Закрыт. Здесь буквальным образом воплощается всё, чего люди ожидают. Есть, конечно, те, которые ждут от жизни самого прекрасного, но в основном…

— А-а-а, обычно люди ждут чего-то плохого?

— В точку, Кристо.

Кристо почувствовал, что тело само принимает боевую стойку.

Кто-то ждал, что у соседа дом сгорит. А кто-то — что от него жена уйдет. Ну, или цены опять поднимут, ага. Только их-то такой расклад как касается?

Это он уже спросил вслух. Дара выдохнула сквозь зубы и развернулась к ним.

— Отвечайте, оба, — в ее голосе были нотки Феллы Бестии, Кристо даже показалось, что он слышит звук иридиевого серпа, вылетающего из ножен. — Чего вы ждали от этого города?

Кристо достался более подозрительный взгляд, и он покраснел.

— Да ничего такого я не ждал! Просто не был в этой стране, а слышал много разного, ну и… Контрабандисты всякие там байки травили. Мол, есть город Омск — так из него уехать как будто ни-ни. И что дорог тут нету совсем, и что будто бы того… тут кошки пьяные ходят, вот я и думал: как это… это… ого ж.

Дорогу прямо перед ними пересекли два кошака, идущие нехорошими зигзагами. Хвосты их переплелись, и коты явственно подпирали друг друга боками. В довершение всего оба хрипло мяукали в одной тональности что-то явно ужасно пошлое.

Дара посмотрела на Кристо с укоризной. Он развел руками.

— Ну, где-то так я это себе и представил…

— Ме-е-е-е-евввв… — гнусно завывала очередная поддатая кошачья компания, показавшаяся со стороны одной из улиц.

— Пьяные… кошки, — в тоне Дары, помимо попытки не расхохотаться, звучало, что она считает Кристо неисправимым. — Спасибо, не медведи с балалайками. Макс, что у тебя?

— Лично я ожидал, что здесь будет почище, — отозвался практичный Ковальски. — Дороги получше, а пьяных разборок поменьше.

Кристо и Дара старательно посмотрели по сторонам. Ничто не говорило о том, что из ожиданий Макса хоть что-нибудь сбылось. Одна из урн была опрокинута, и два грача дрались за содержимое. По дороге для троллейбусов желательно было ехать в танке.

Морду кому-то далекому упорно били и дальше.

— Ну-у, наверное, местные ожидали другого, так что ты обломался, — заявил Кристо, пожимая плечами. — Не могло ж тут быть еще хуже. Дара, а что у тебя?

Артемагиня вдруг побледнела. Она открыла рот с удивительно пораженным и очень виноватым видом и единым духом прошептала:

— Макс, прости меня, пожалуйста… это всё оперативная работа. Я просто… просто привыкла ожидать худшего…

— Что?!

— Я ожидала ловушки. Ловушки для нас в этом городе!

— Бывает такое, — отозвался Ковальски, доставая пистолет и снимая его с предохранителя. — Насколько серьезно всё ожидалось?

Дара только сглотнула, так, что мужчины поняли: серьезнее некуда.

Земля дрогнула под ногами, как будто они стояли на брюхе у икающего великана. Раз. Потом что-то булькнуло, тоже внизу.

— Надеюсь, что это… — начал было Кристо, но был в самом начале остановлен Максом:

— Нет!

— Что — нет?

— Не надеяться. Заткнуться. Не думать ни о чем идиотском!

Интересно, поинтересовался внутри Кристо кто-то ехидный и, видимо, новый — а это как? Умеет Ковальски озадачивать…

Голм-голм, сказало внизу что-то, напоминая о просмотренных контрабандных фильмах. Крышка ближайшего люка начала нервно подпрыгивать, будто закрывала собой кипящий чайник. Остро запахло помойкой.

— Ребята, — нарушив запрет, прошептала Дара. — По-моему, я знаю, что это…

И тут крышка люка слетела окончательно. Просто унеслась в небеса от мощного удара, и непохоже было, что она собирается из небес обратно.

А из люка выметнулась сплошная куча зловонной слизи и мусора, короткой дугой ушла было вверх, но тут же сгруппировалась и обрела очертания огромного шара, из которого торчали кости и недоразложившиеся фрагменты животных.

— Колобой! — простонала Дара, прижимая руку ко рту и сгибаясь в три погибели. Макс и Кристо оказались не столь терпеливыми: кофе покинул организм Ковальски мгновенно, Кристо стошнило менее обидно, но несравненно громче.

Определение дряни, которая на них свалилась, вспомнилось прямо в процессе, пока его выворачивало.

Колобоями в Одонаре называли разновидность артефактов, позволяющих создавать из любого подобия теста посланцев или чаще воинов. Круглой формы, отсюда и «коло». И чаще воинов, отсюда «бой». Фрикс ещё, было дело, травил в Пурпурной гостиной байку о вызове в какой-то мир. Мол, решили два престарелых артемага при помощи колобоя из муки и воды избавиться от лесной нечисти. Колобой благополучно уделал массу лесного зверья вроде зайца, волка и медведя, но лиса его все же доконала, а все потому, что артемаги подвергли его термической обработке…

К сожалению, экземпляр, который сейчас находился перед боевой тройкой, такой обработке не подвергался, а если бы подвергся — вряд ли стало лучше. Он был таких размеров и из таких материалов, что худо пришлось бы не только лисе…

Колобой определил противника не сразу, и это дало им возможность наконец разогнуться и прикрыть носы рукавами. Дара вообще стояла без всякой защиты, с вытянутыми вперед руками, пытаясь провести пассы, нащупать основные нити артефакта…

У нее, кажется, не получилось. Слизкая и вонючая тварь завертелась, подпрыгнула, как баскетбольный мяч, и обрушилась на них со страшной силой и со страшной же скоростью. Вернее, на то место, где они стояли: Кристо заорал «Врассыпную!», как только угадал намерения противника, — потому колобой со всего размаху влип в асфальт. Тошнотворный чвяк, которым это сопровождалось, породил в организме Кристо новый приступ рвоты.

Кристо запихнул организм на место, потому как не время. Желеобразная субстанция из мусора стремительно обретала форму шара. Среди мусора барахтались живые крысы, но слизь тянула их обратно, к центру твари.

— За столбы и укрытия! — рявкнул Макс.

Спасибо за совет. Колобой явно нацелился на Кристо, и тот нырком ушел за автобусную остановку. Подстраховался магией при падении, поток вышел неровным, так что все равно ладонь ободрал, а колобой ударился об остановку со всего размаха и выдрал ее из земли.

Размах был слишком большим, поэтому Кристо не придавило остановкой или самим колобоем. Металл и пластмасса с чавкающим звуком влипли в пузо твари, а она неслась с такой скоростью, что просто перепрыгнула через Кристо. Он завороженно наблюдал, как над ним проносится серо-зеленая масса с обильными вкраплениями мусора. Одним из элементов мусора была какая-то табличка с русской надписью. «Осторожн», — прочитал обалдевший Кристо. Несколько капель слизи упало ему на лоб, он смахнул их мертвой рукой и только тут подумал, что По Ту Сторону Радуги, наверное, пахнет получше, а потому он, видно, еще живой, а потому… ой-ёй, что ж он тут разлегся, спрашивается?!

Такому старту из положения лежа мог позавидовать любой спортсмен.

К счастью для Кристо, колобой теперь выбрал себе новую мишень. К несчастью для Макса, мишенью стал именно он. После двух эффектных прыжков артемагическая тварь избавилась от искореженных остатков остановки и целенаправленно взяла курс на Ковальски.

Макс уже давно спрятал «беретту», потому что здесь ей можно было воспользоваться только как лекарством от тошноты. Вместо этого он выбрал позицию точно за бетонным столбом хорошего диаметра, прикидывая, что прыгает колобой невысоко, так что столб может сыграть роль преграды.

Столб честно играл свою роль целых пять секунд. Он дрогнул, когда в него с разгону влетела туша колобоя, но выстоял (спасибо массе и стальной арматуре). Вот только артемагический шар разделился на два слизких сгустка, которые явно стремились взять Ковальски в клещи.

Макс никогда не подозревал в себе таких способностей к балету, а собственные ноги — в возможности двигаться с такой скоростью. Какое-то время они просто играли с двумя агрессивными (и вонючими!) сгустками в «а у меня реакция лучше», но долго так продолжаться не могло. Соединившийся в единый шар колобой едва не закатал Макса в асфальт на очередном вираже.

И тут привокзальную площадь накрыла волна яркого света со стороны Дары. Макс воспользовался ситуацией и отпрыгнул за ближайший троллейбус, колобой омерзительной жижей стек на асфальт, а на место действия явился Грег Мастерс, который устал носиться по улицам и призывать на помощь по-английски и теперь просто вопил звук «А», зато очень громко.

Громкость сошла на нет, едва только янки увидел, во что превратилась площадь. В асфальте красовались огромные вмятины, пара автомобилей превратились в бурые лепешки, остановка снесена в неведомые дали, а посреди всей красоты плескалась огромная лужа слизи и мусора. Живая лужа.

— А-а-а-а-а…. — продолжил кричать Грег, но без должного запала и как-то неуверенно.

Все равно на него внимания не обращали.

— Дара, чем ты его? — крикнул Кристо. Перед напряженным лицом девушки висел пульсирующий светом лунный камень.

— Стандартный «светлячок», только сил много вложила. Это его не удержит.

— Что удержит? — заорал уже Макс.

— Почти ничего. Колобой живет, пока у артефакта, который его создал, не выйдет запас потенциала. Где артефакт — мы не знаем, где-то внизу, в канализации. А у этих… Реакция только на свет и на драконов.

— Что?!

— Драконов эта сволочь боится, понятно?!

— А-а-а-а-а? — спросил Грег Макстерс у кого-то невидимого. На его глазах жуткая живая лужа обернулась не менее жуткой и живой тварью шарообразной формы и с кровожадными намерениями.

— Р-ры… — ответило что-то позади озадаченным тоном. Прямо за спиной Грега замер тот самый медведь, который так хотел познакомиться с гражданином Штатов. Медведь тряс башкой, глядя на жуткое создание, которое поворачивалось по своей оси, словно ища добычу.

Крышка ближайшего к Мастерсу люка вдруг подпрыгнула с неприятным «глик!», а потом усвистела в небеса. Из прорвы канализации ринулся колобой номер два, и уж этого-то и янки, и медведь смогли рассмотреть в подробностях.

Первым, как разумное дитя природы, задал стрекача именно медведь. Вторым, как тот, кто предпочитает общаться с нормальными порождениями этой самой природы — Мастерс. Он не кричал — вся сила уходила на то, чтобы работать ногами. И, кажется, он перегнал медведя — так показалось Кристо, который нашел пару секунд, проводил американца взглядом.

«Светлячок» Дары сверкнул еще раз, и оба колобоя стекли на асфальт живыми лужами. Но на этот раз тот, который появился первым, принялся отходить быстрее.

— Адаптация к свету! — выкрикнула артемагиня.

Крышки еще двух люков начали зловеще подпрыгивать, и девушка добавила уже тоном повыше:

— Не удержу всех!

Кристо заметался: где там Ковальски с его мозгами? Нужно срочно заводить какой-нибудь транспорт — и прочь от этих монстров. За город… все равно, куда. Хорошенькое дело, если напорются на кого-нибудь по дороге… Да и если кто-нибудь просто в окно выглянет, хотя нет, город закрыт, люди живут в плену у своих сбывшихся ожиданий…

— Макс, твою маму за ногу!!!

— Оставь в покое конечности моих родителей, молодой человек, — раздался мрачный голос над ухом. Ковальски, перемазанный и с ссадиной на щеке, обнаружился прямо за плечом. — От них не уйти, слишком быстро передвигаются.

— Машина…

— Они прут напролом, не смотрят на препятствия, мы не уедем по здешним дорогам.

Сверкнуло еще раз, и Дара начала отступать. Три колобоя шлепнулись на асфальт, четвертый провалился обратно в люк, но процесс собирания воедино слизи и мусора шел теперь еще быстрее.

— Так чем же их… надо бежать как-то!

— В данный момент надо стоять, — Макс развернул его к себе за плечо и заговорил четко: — Стой и надейся.

— А-а, на что? — от шока Кристо даже не догадался стряхнуть его ладонь.

— А как ты думаешь. Стой и надейся на то, что здесь и сейчас окажется дракон.

— Ч-что?!

Услышать такое из уст Ковальски — все равно что поймать Феллу Бестию за распеванием детской песенки и поеданием ирисок.

— Д-дракон, з-з-з…

— Здесь! Сейчас! В этом мире! В России! — каждое слово сопровождалось встряхиванием. — Молодой человек! Заканчивай! Уже! Тупить!

Еще одна вспышка — и как будто в мозгу у Кристо мелькнула такая же. Артефакт «Волшебная лампа», или как там его, наверняка все еще работал. Свет на этих тварей скоро перестанет действовать. Остается одно средство, из-за которого колобоев перестали широко использовать в войнах Целестии: при виде даже маленького дракона что-то замыкало в несущих артефактах — и они просто отмирали.

Но чтобы надеяться на такую глупость надо быть… ну, Мечтателем, что ли.

Еще раз полыхнуло. Трое ушли в жидкую форму, но первый прямо в состоянии лужи полз в сторону Дары, которая теперь отступала по направлению к ним. Кристо сглотнул.

— А ты сам… того… не мог бы?

— Ну-у, тут есть проблема. Я как-то… маловато умею в это дело.

Кристо посмотрел дико, но в целом — осознал. Макс не надеялся — он рассчитывал. В основном на себя и свои силы. И уповать на чудо в небеса — это уж было точно не в его натуре, а между тем именно в небеса и приходилось уповать.

— Надумали что-нибудь?

Дара наконец допятилась до них. Пространство площади время от времени озарялось мощной вспышкой, приходилось прикрывать глаза, но на колобоев уже почти ничего не действовало: «старшой» упрямо собирался в шар, продвигаясь в их направлении.

— Н-ну, можно и так сказать, — чувствуя себя очень несчастным, пробормотал Кристо. Волна невыносимой вони забивала дыхание, выпачканный в слизи рукав не спасал, на драконов почему-то не уповалось, положение уже явно было за пределами понятия «плохо»… Он схватился за голову и замотал руками, пытаясь выжать из себя какую-нибудь надежду, но то ли «лампа» его не слышала, то ли ничего не выжалось. Сквозь сомкнутые веки он почувствовал вспышку «светлячка» Дары, а в следующую секунду выкрикнул Макс:

— Бегом за укрытия!

Это значило только одно: свет перестал действовать, а у колобоев теперь еще и численное преимущество.

Грохот разнесенной стены здания вокзала очень мешал сосредоточиться. И гудок далекого поезда. И тяжелые удары по слизкому асфальту: один колобой выбрал его, один поскакал в сторону Макса, на Дару нацелилось два.

Но в эту секунду Кристо всей своей затуманенной головой понял, что надеяться осталось только на чудо. Или с небес сейчас спустится дракон — любой, хоть искусственный, хоть потомок тех, которые вместе с холдоновскими прихвостнями уходили в этот мир… В общем, или будет дракон, или на небеса поднимутся они, обзаведясь по пути всеми атрибутами небожителей.

Кристо только понадеялся, что ему достанутся вилы, чтобы он мог в полете шпынять Ковальски за очередную безумную стратегию.

Вилы свалились ему на голову почти сразу же. Кажется, не с неба, а с ближайшего дерева, которое еще не укатали колобои. Что делали вилы на дереве — было известно только «Волшебной лампе» и Бобропужску.

Важнее то, что пока он был жив: артефакторные шары застыли посреди остатков привокзальной площади. Они нервно подпрыгивали и подвигались поближе к люкам.

Потому что с небес спускался дракон.

Его силуэт был не слишком виден из-за бьющего в глаза солнца, но гибкие, движущиеся крылья, хвост — все это было, так что это был именно дракон, а не самолет, каких полно в этом мире.

Кристо почувствовал, что от гордости спирает дыхание. Колобои неохотно уползали в люки, как будто обещали вернуться. Дракон снижался, медленно описывая круги. Что-то в нем было неправильное, не присущее целестийским ящерам. Как будто не хватало грации…

Разгадка стукнула Кристо по голове почти как вилы, когда он увидел бледное лицо Макса. Ковальски смотрел в небеса так, будто призрака увидел, и, кажется, не собирался бухаться на колени и возносить хвалу за их спасение.

— Что за… — прочитал Кристо по губам. — Как он… они не могли тут оказа…

Могли. Оглушительное «би-и-и!» с небес посеяло окончательную панику в рядах колобоев, а вслед за этим прозвучал молодой голос, рассеявший все сомнения:

— Когда мы спустимся — немедленно запрыгивайте, они могут вернуться!

[1] Поскольку в России-матушке есть Выдропужск, а в родной Беларуси — Бобруйск, автор решил никого не обидеть и сотворить их противоестественный гибрид. Так что депрессивное место действия — плод авторского вымысла, а не российской действительности.

Глава 18. Общественное порицание

Обычно к изобретательности целестийцев примешивалась изрядная доза лени. Если что-то было лень придумывать — это изобретательно утаскивали из внешнего мира (спасибо туристам и контрабандистам). На утащенное народы волшебной страны накидывались с жадностью — касалось то имен или новых сортов растений, или блюд, или, одежды.

Или, например, видов казни.

Поэтому лет триста назад на площади любого захудалого городка можно было встретить гильотину. Чуть раньше миновала мода на вязанки хвороста и висельницы — ну, а старое доброе отсекание головы всегда было популярно. Кроме того, не следовало забывать о традициях: была ведь, в конце концов, еще и магия.

Так что у Экстера Мечтателя был достаточно богатый выбор, какою злою смертью помереть. Вернее, был бы — не будь Экстер целестийской легендой и вообще Ястаниром. Правда, конечно, то, что и на самого мощного мага подействует кирпич по голове — если маг щит не выставит. Но Ястанир не был магом. Он был Витязем Альтау.

В общем, Магистры ломали головы трое суток, пока изобрели способ казни.

— Я думал… словом… они будут его судить, — промямлил Нольдиус, когда Хет принес мрачные вести.

Мелита сидела на кровати Лорелеи, обхватив колени руками. Всё последнее время она предпочитала проводить именно здесь — после того, как у стен Одонара появилась Фелла с бесчувственной Майрой на руках и помогла им с Нольдиусом попасть в артефакторий. Попутно подтвердила, что дверей Кордона больше нет, а Витязь арестован.

— Какой суд?! — Хет выпучил глаза. — Папаня говорил, там речи не шло… Только и решали, чем его сподручнее… Потому как особо опасный и всякое такое. И в книгах рылись, и вообще… в общем, вот так решили, да.

Смутился и приглушил голос. Лорелея, прозрачная и каменная уже по грудь, нервировала — неподвижная статуя у окна. Блестящие осколки слез бусинками раскатились по полу, усыпали гладкую белую поверхность.

— Ушел и не вернется.

Мелита сглотнула что-то непомерно горькое.

— А почему именно казнь, а не тюрьма там или что-нибудь такое…

В Целестии не так уж любили смертные казни. Гильотины на площадях чаще использовались для сноса голов чучел, олицетворяющих Холдона или еще какую-нибудь нечисть. А если уж чьи-нибудь преступления были действительно страшны — при нраве целестийцев он не всегда доживал до казни. Чаще же преступников ждала тюрьма — или Сердоликовый Блок.

— Розового Сердолика больше нет, — напомнил Нольдиус. — И они явно опасаются, что никакая тюрьма не удержит Витязя.

— А если тысяча человек ему нанесет по удару — он станет это терпеть?

Нольд от двери развел руками. Загадка. Но пока что Ястанир не попытался сбежать — наверное, ослабел после ломки Кордона. Так что с казнью через общественное порицание могло получиться.

— Ушел и не вернется…

Мелита шмыгнула носом.

— И пусть его. Если бы можно было — я бы ему сама по зубам…артефактом бы каким-нибудь… за Лори. И за Дару с Кристо. Они, может, еще и не знают… — шмыганье стало чаще.

Хет у двери мгновенно притворился мертвым. Стоя, но все равно очень эффективно. Дзинь, дзинь, — зазвенели в знак согласия с Мелитой слезы Лорелеи. Нольдиус выдохнул, сжал кулаки — и вдруг решительно растрепал себе волосы и уселся рядом с девушкой на чистое покрывало.

— Может, они еще и пройдут, — сказал он скупо, без своей обычной зауми. — Может, найдут другой путь… или Витязь восстановит барьер. Потом. Но если тебе так уж хочется ему заехать — придется отстоять очередь, правда, Хет?

Хет уже почти не притворялся мертвым. Он молча глазел на Нольдиуса, который в кои-то веки начал выглядеть сообразно внешнему виду. Отличнику даже пришлось поторопить его угрожающим жестом.

— Точно. Народ начал собираться с позавчера. Дракси приземляются, а кто и на своих двоих… в общем, куда там Боевитому Дню! Пришлось даже отнести место казни подальше от Семицветника, а то люди не умещаются.

— И куда? Неужто на поле Альтау?

— Да нет, это же слишком далеко. На Эйнелиу, Лилейное, то есть — это и от Семицветника близко, и простор для дела… ну, это… много… места… там…

Нольдиус смотрел на Хета так, что тот понемногу начинал скукоживаться и как будто втягиваться в пространство. Не сразу отличник перевел взгляд на Мелиту — и обнаружил, что она усмехается.

— Ты б сейчас себя видел. Любой Холдон на карачках уползет. Ладно, раз такие чудеса, не буду развешивать сопли, а то Одонар и так на ушах стоит. Директора казнят, Нольдиус прическу растрепал, а Бестия… что Бестия, кстати?

Хет пожал плечами, но сделал это опасливо. Не хотелось ему упоминать об этом явлении.

Фелла, которая никого не пристукнула за неполных три дня, была чем-то не слишком привычным, а потому пугающим. С ней уже было такое — до ухода Ковальски — но теперь у Бестии ко всему прочему все валилось из рук. Она не ела и не спала, а Озз, который попытался ей выговорить за это (перед этим завещав развеять свой прах над озером) вышел из кабинета завуча без единого синяка, но каким-то потерянным, будто заразился от Феллы неуверенностью. Если она не просиживала в своём кабинете — вызывая кого-то по зеркалам и с кем-то советуясь — то или металась по коридорам, временами налетая на учеников или коллег, ломая пальцы и бормоча что-то под нос, то замирала у окон. Смотрела на радугу. Потом на дорожку, идущую от ворот — пустую дорожку. Потом опять на радугу.

Самое поразительное — она отвергала все предложения устроить директору побег. За два дня с такими предложениями к Бестии обратились даже Наида и Зерк, причем подловили ее в саду одновременно. Про основной персонал и говорить нечего, но ответом служило одно: Фелла отмахивалась с досадой и коротким «Оставьте!»

— Может, это и не она вовсе? — понадеялась на что-то Мелита, но решительно тряхнула кудряшками. — Мда, если еще и я начну вести себя не по-своему — у нас тут стены рухнут. Хет! А ну-ка давай последние сплетни — что там будет на Эйнелиу?

* * *

К полудню на Лилейном Поле счет перевалил за десять тысяч — и солдаты Семицветника оставили счет. Урочный час казни приближался, а народ все прибывал, возмущенно бурлил вокруг высокого помоста, который воздвигли в центре поля, опустошал лотки торговцев и собственные котомки с едой, торговал чем-то с телег… Женщин среди собравшихся было маловато, все больше из Шанжана и ближайших городов и селений. Но это даже лучше соответствовало задумке Магистров: Витязю предстояло давать ответ перед теми, кто мог держать в руках оружие. Мог нанести удар при надобности…

На радугу смотрели немногие — ну, серая и серая, Ястанир умрет — и станет она обычного цвета. Так звучало обвинение: в том, что Витязь «воспылав жаждою власти» всё плёл да плёл козни в своём Одонаре, а потом вообще, стакнувшись с одним иномирцем, принялся захватывать власть в стране. Тут тебе и притворство, что возродил Холдона, и уничтожение Сердоликового Блока, и натравливание иглеца на мирных жителей… И самое страшное — уничтожение извечного Кордона и убийство Магистра мира, сотворенные дабы запугать Дремлющего и остальных Магистров. И серая радуга, и холод в небесах — это из-за Ястанира — говорили Магистры. Корчи земли были из-за Витязя — уверяли Магистры. Не смотрите на радугу — мы всё исправим после его казни — клялись Магистры в своих обращениях…

Фелла не могла отвести от радуги глаз. Третья фаза… закончится это когда-нибудь или нет? Пару раз ее пихнули и сто сорок раз обругали за то, что торчит у кого-то посреди дороги — но она и не подумала ответить на это ударом.

Чары, скрывающие внешность, лежали крепко, и с лица она была — деревенским мужланом, не слишком умным при этом. Приходилось время от времени приоткрывать рот и рассматривать окрестные чудеса.

Маги Ниртинэ — числом под три десятка, те самые соглядатаи — убрались от артефактория нынче ночью. Возле Одонара теперь оставался кое-кто из наемников и охраны Семицветника, эти пропустили бы ее даже в открытую, поостереглись бы останавливать. Но Фелла прошла и незамеченной — без труда. Труда стоило никого не поубивать и вообще вести себя тихо.

Ее толкнули еще раз — мужиковатая баба в косо сидящем сарафане. Подобных женщин туда-сюда сновало немало: настоящие дамы явно решили остаться подальше, смотреть, но участия не принимать, а вот такие…

Тс-с… Бестия заметила солдат Алого Ведомства, а с ними пару фигур в темно-синих плащах Ниртинэ — и подалась поглубже в толпу каких-то наемников. Здесь могут отслеживать чары изменения внешности. Или артемагию. Словом, искать тех, кто попытается встать на сторону Витязя.

Нет. Еще умнее и тоньше: разума коснулось что-то мгновенное, чужеродное. Выясняют общий настрой и намерения.

Ну, здесь им не светит: не услышат ничего, кроме ее мучительных сомнений. Потому что в висках все так и звучит та его фраза: «Не смей вмешиваться». И не добавленное, но угаданное: «Если ты в меня веришь».

А во что не вмешиваться, Мечтатель? В естественный порядок вещей? В твою смерть? Неужели ты, Витязь, не слышишь, что эта толпа переполнена гневом и желанием казнить? Маги Ниртинэ — эти слышат. Может, не они, но их вещи.

Да, она просила помощи. Говорила с союзниками. С Зухом Когтем. С теми, с кем были достигнуты договорённости на Боевитый День. Со своими знакомыми — теми, что ещё с Альтау. Все пожимали плечами и обещали быть. Все говорили, что что-то да сделают.

Все прятали глаза.

— …говорит эти их артефакты просто зашкаливает, представляешь?

Бестия вздрогнула. Секундно. Почти в то же мгновение она рванулась вперед и вцепилась в плечо худенького кудрявого паренька в великоватой ему куртке.

— Мелита, Холдон побери…! — голос перешел в невнятное шипение.

А Мелита пришла в восторг.

— Вот это везение! А мы вас как раз ищем… Скриптор, Нольда вызови…

— Скрипт…

— Ага, мы его брать не хотели, только как же иначе общаться? Пара усиливающих артефактов — и вполне можно координироваться, хотя Скрипт потом, конечно, жалуется на головную боль. Но без него и Хета — как без рук…

— Здесь и Хет?!

Бестия почувствовала, как теряет контроль над собственной магией.

— Да-а, а еще Убнак, Тилайда, Коготок, Имма, Эссиа, Урсула… — Бестия мертвой хваткой сжала ей плечо, и Мелита обиделась: — Ну, зачем вы так, я же еще не закончила!

Бестия задохнулась. Скорее всего, она убила бы Мелиту просто автоматически, даже не желая этого. Но выскочивший по левую руку Нольдиус оттащил девушку на дистанцию и доложил опасливо:

— Здесь не все. В артефактории Фрикс, Гелла и… ну, там достаточно народа. Но если мы его не вытащим — какой тогда смысл вообще во всем?

Бестия едва успела создать барьер тишины, чтобы это не было оглашено на половну поля.

Первое, что она сказала после этого, было:

— Как вы выбрались?

— Вообще-то, нас пропустили, — ответила Мелита, сияя улыбкой. — То есть, поинтересовались: мы на казнь? И сразу после этого сказали, что раз так — пожалуйста.

Бестия смотрела на нее молча и с выражением лица, которое очень подходило ее маскировочной личине.

— Но Убнак и Тилайда их все равно немного пристукнули — ну, то есть, на всякий случай, чтобы никому не сообщили, что мы здесь. А то мало ли, чего они хотели…

Такое поведение магов охраны и наемников было за пределами разумения Бестии, поэтому она переключилась на другое:

— Безмозглые птенцы. Если здесь отслеживают намерения…

Мелита хитро улыбнулась.

— Отслеживают да не так! У них индикаторы не могут нормально работать — зашкаливают от общего накала страстей. Похоже, они такой толпы не ожидали.

— Эта толпа вас поубивает, если вы только попытаетесь…

Убнак, которого с трудом можно было опознать в безусом юнце-тинтореле, пробился ближе. Солидно поскреб с виду отсутствующие усы.

— Работенка нелегкая, но надо бы попробовать. Мы, в конце-то концов, не одни — Хет связался кой с кем, да я, да остальные тоже. Скоро начнется. Наши уже там, около помоста… По артемагии они нас не отследят?

— Да тут у каждого второго пугалка на шее болтается или меткий кинжал в ножнах, или неворуемый кошелек, — Мелита была все столь же радостна. Будто явилась не на казнь, а на Ярмарку. — У них просто мозги спекутся. Скажите, а у вас есть какой-нибудь план… ну, как его лучше освобождать? А то знаете…

И она кивнула туда, где вскоре неполным составом появятся Магистры. Под их охраной Ястанира должны были доставить на место казни.

Это если не считать боевых драконов и несколько сотен магов.

Бестия глядела поверх голов гудящей толпы. На Семицветник, который отсюда казался не больше пряничного домика, только очень уж тонким.

— Никак.

Она повернула лицо к остальным — и под ее взглядом потупился даже Убнак.

— Ждать моего сигнала. Не высовываться. Что бы там ни было — мне начинать. Ясно?

Тон был вполне ее — возражения даже не предполагались. Понемногу, не особенно отдаляясь друг от друга, артефакторы начали рассасываться в толпе. Фелла вздохнула. Сердиться не было сил: решение приняли верное, подстраховались. А что приказ не выполнили…

Как будто она собирается выполнять его приказ. Стоять и не мешать. Пока они будут…

Долина кишела народом — куда там муравейнику. Лилии давно вытоптали сотнями ног, но оруряющий аромат поднимался над полем, смешивался с запахами пота, ирисовки, хлеба в невозможную для носа симфонию. Фелла прокладывала себе локтями путь среди людей — самых многочисленных на этом сборище. Правда, и магов хватало, и всюду — разные сословия, разные профессии… С другой стороны помоста — толпа пореже, но там — нежить. Эти, кажется, выбрались всеми семьями — высшие. Ну да, как же. Праздник. Победа. Как долго они этого ждали — бывшие союзники Холдона…

Фрикс, правда, говорил, что среди нежити будто бы есть отступники — но она от него отмахнулась. Прибежали просить милости, зная, что Ястанир в силе. А после вот даже на связь не выходили. Что последыш Алой Артеры, что этот нощник. Может, их уже сожрали свои же.

Вот эти. Которые наверняка уже приготовились отмечать до умопомрачения — вот только зря. Повода не будет. Им никто не даст повода.

Артемаги Ниртинэ стояли вокруг помоста, не открывая лиц. Вот, значит, куда делось оцепление Одонара.

Первыми вестниками казни явились боевые драконы в воздухе. Обычно стремительные, они летели, тяжело и редко взмахивая крыльями, а их наездники что-то пристально высматривали на земле. Драконы Ведомства Воздуха сделали круг и поднялись выше — пропуская вперед двух других ящеров, особых, Магистерских. Мощные чёрные звери с шипастыми крыльями — чистопородные потомки драконов древности. Их редко выпускали в воздух, но они не радовались возможности размять крылья. Они летели туда, куда их направляли, с мрачной сосредоточенностью на мордах, а на галдящую толпу поглядывали с брезгливым презрением.

Это было прикрытие сверху, а сама процессия шла по земле.

Впереди выступала свита Магистров — лучшие из лучших — а потом на всеобщее обозрение явились сами Магистры, неполным составом. На физиономиях застыло выражение по случаю — торжественная скорбь.

И уже потом, за ними — шла охрана.

Магов было несколько сотен, все из отрядов элиты, все — с такими лицами, будто двигаются прямиком на смертельную войну. Их торжественное спокойствие здорово приуняло шум в толпе. Ровные колонны магов смыкались, ограждая иридиевую клеть, которую везли восемь пар василисков — медленно и тоже с величавостью на петушиных рожах. И хотя клеть была далеко и фигура в ней различалась с трудом — Бестия невольно подалась вперед. И так же невольно вытолкнула из горла слово, которое горело у самого сердца:

— Зачем?

На это не могло быть ответа. Но ответ пришёл. Тихий, виноватый голос рядом с ней вдруг отозвался:

— Потому что иначе я не умею, Фелла.

Бестия вздрогнула, обернулась, не сразу догадалась посмотреть вниз. Скриптор стоял совсем рядом, только не вертелся, как обычно. И взглядом ничего не высвечивал. Зато у него шевелились губы, но говорил он тоном, каким не может заговорить ребенок:

— Понимаешь, это всё… это мой проклятый дар. Мне не дано настолько просчитывать, выстраивать планы… невозможно что-то строить, когда ты наполовину не здесь. А те, что вечно на поле Сечи… они требуют ответа. С каждым веком. С каждым годом и днём они требуют ответа всё громче. И я — я сам хочу знать…

— Они убьют тебя.

— Зато мы узнаем, Фелла.

— Что узнаем?

— То, о чем спрашивали себя столетиями, а я — каждый день и час. Зря или нет. Тогда, на Альтау… Потому что может быть… — голос Скриптора сорвался в глухой шепот, — и мы тоже проиграли тогда. Может быть, мы не можем воевать за Целестию, потому что нет Целестии. Вместо неё — нечто иное.

— Мечтатель, опомнись. Здесь Целестия. Вся Целестия.

В уменьшенном варианте, но вся. Едва ли на Лилейном нынче не было представителей хотя бы какой-нибудь деревушки. Магнаты и тинторели, рудокопы и селяне, ремесленники и контрабандисты, подростки и бывшие участники Альтау — море лиц, почти такое же войско, как и в день Сечи.

А с другой стороны помоста — нежить — как вторая стихия. Нощники и кровососы, арахнеки и пещерники — и рядом с ними сомкнули ряды наемники Когтя, которые выглядели опаснее нежити. Чуть дальше стояли представители «лесной братии» — разбойники, а с ними бродяги и дорожный сброд — эти были допущены для колорита, придания шума и ярости. Вот к ним не совались даже артемаги Ниртинэ со своими детекторами: очень просто можно было нарваться на воровской «кинжальный» удар магией в бок.

И в проход, образованный в этой толпе его охраной — сделал свой первый шаг Ястанир, Витязь Альтау, произнеся при этом одними губами:

— Увидим, она или нет.

Руки Ястанира были скованы спереди — Жиль Колокол передал через Хета, что над оковами маялись сами Магистры с привлечением и Берцедера, и лучших магов Семицветника. Фелла смотрела, как устало ступает Мечтатель, а ее губы выговаривали невольно:

— Экстер. Уходи сейчас. Неужели ты не можешь?

— Цепи — прах. Всё это — прах. И клетки. И стены. Помнишь, я как-то читал тебе одно стихотворение, где стены и цепи не значат ничего?

— И кто захочет пройти — пройдет?

Берцедера в толпе не было видно. Наверное, он с Лютыми Ратями, мелькнуло в голове у Бестии, но как-то туманно, будто думала не о важном. И еще: а где же сами Рати? Почему здесь нет ни одного из их числа? Ах да, по магистерским байкам — их же не существует…

— Ты была права. И Макс был прав. Биться вслепую — нельзя. Когда не знаешь, кто враг…

— Ты разве не видишь, что теперь они все — они все считают врагом тебя?!

Каким-то чудом она кричала шёпотом. Каким-то чудом различала молчание — успокаивающее и ласковое. «Не бойся, не бойся, Пятый Паж, если всё получится — мы узнаем, с кем мы сражаемся на самом деле. Это момент истины, Фелла. Всего лишь момент истины. Помнишь, как на Альтау? Каждому придётся снять маску».

Скриптор говорил задумчиво, совсем по-экстерски глядя в небо, на серую радугу.

— Что тебя пугает, Фелла? Мечи? После Альтау — нет клинка в Целестии, который смог бы меня поразить. И нет руки, которая смогла бы сделать это. Не бойся. Если вокруг нас с тобой всё еще Целестия — ничего страшного не будет.

Мечтатель, ты идиот, чуть не выкрикнула Фелла над головами толпы. Ты годы твердил мне, что после Альтау мы пошли не туда. Ты десятки лет пытался доказать, что мы делаем из учеников убийц. И ты еще можешь надеяться, что от Целестии времен Альтау остались не только мы с тобой и горстка ветеранов, что жив какой-то дух… или что эта толпа сюда не убивать пришла? Мечтатель, ты… Мечтатель.

Хуже оскорбить не получалось даже в мыслях.

Экстер теперь стоял на приготовленном для него помосте, а внимание народа теперь обратилось на трибуну Магистров. Та, будто в насмешку над небесами, сияла радугой, только ущербной. Не было оранжевого цвета, но был золотой — в золото был обряжен крепко спящий Дремлющий. Приближалась самая торжественная часть — чтение приговора.

Алый поднялся на ноги, направил магию на усиление голоса — и начал, конечно, с Альтау:

— Светлые жители Целестии! Тридцать веков назад мы думали, что обрели героя…

А на помост за спиной Ястанира тихо взошел палач.

Нет. Палач.

Все иные имена этого существа затерялись где-то в прорве столетий после Сечи. Осталось жуткое и самое верное. Палач — с того времени, как он разбойничал в лесах. Сражался в войнах — и оставался Палачом. И в конце концов профессию себе выбрал под имя. Не так часто ему приходилось работать, но время от времени к нему обращались, извлекали из каких-то подземелий Семицветника. И опять извлекли — потому что знали: он не откажется.

Не отказался.

Алый Магистр повысил голос и с надрывом расписывал о том, как велико было коварство Ястанира, на долгие годы скрывавшего своё имя и сущность — с какими помыслами, спрашивается? Конечно, исключительно с преступными! Ястанир в разных обликах директоров Одонара копил могущество — в зачарованных вещах, ради чего создал целый артефакторий. А его ученики отнимали и уничтожали ценные артефакты у целестийцев…

А Палач ухмылялся за спиной Экстера — хотя какая там ухмылка, на месте рта — сплошной косой шрам. Он весь сам будто состоял из шрамов — воплощение своей профессии.

И в его единственный глаз никто не осмеливался взглянуть без страха.

Нет. Был один человек. Женщина, которая семь столетий назад сражалась наравне с ним и помнила его настоящее имя.

Но сегодня Фелла Бестия боялась его — чуть ли не до остановки сердца. А может, не его самого — просто фигура, олицетворяющая смерть не хуже Холдона, эта фигура за спиной Мечтателя — для нее была непереносимой.

Очередную просьбу она не успела даже произнести.

— Что тебе дороже, Фелла: моя жизнь или то, что ты оберегала тридцать веков?

Скриптор на этом замолчал. Встрепенулся, дико осмотрелся по сторонам, постучал по голове, как будто хотел послушать эхо в черепе. Взглянул на помост с палачом и Экстером. Изобразил что-то определенно ругательное — буквами в воздухе и на древнем внешнемирском языке.

А Рубиниат всё говорил — неспешно, гулко и со смаком. Раскрыл ужасную картину смерти Оранжевого собрата, вынес благодарность артемагам Ниртинэ — те помогли раскрыть козни Ястанира. И призвал в свидетели решительно всех присутствующих — кто был возле Кордона и кто помнил ощущение холода и корчей земли. Ястанир, надрываясь, продолжил Магистр — наследник болезни Холдона, вобравший в себя силы поражённого им врага. Ах, как жаль, что мы поняли это так поздно. Но и после этого милосердный Магистрат во главе с Великим Дремлющим — знак в сторону Восьмого Магистра на его троне — вовсе не хочет убивать предателя. Даже после того, как тот оборвал жизнь одного из Магистров. Но поскольку Витязь, гад такой, не собирается раскаиваться, а горит жаждой продолжения своей преступной деятельности, и как только он наберется сил — его станет уже не остановить — единственный выход…

Щель на месте рта у Палача скривилась сильнее.

Хотя какой он палач? Он должен только нанести первый удар. Потому что потом, один за другим, на помост поднимутся люди, маги и нежить — и остальные удары нанесут уже они.

Магией. Мечами. Камнями, если захотят. В Целестии в этом отношении вариантов масса.

И никто не виноват — другие тоже били. И отказаться было неудобно — перед глазами остальных.

Магистры с Берцедером выдумали гениальный выход. От Витязя Альтау должны были отречься потомки тех, кого он заслонял собой в день Сечи.

Эта казнь будет длиться несколько суток — пока каждый не нанесет удар. А такого не выдержать ни Витязю, ни даже Лорелее в облике богини. Один против ненавидящей толпы — такое убьет кого угодно.

Фелла стиснула челюсти. Один удар, Мечтатель. Я удержу себя, пока тебе не нанесут один удар. А после этого твоя охрана сильно поредеет — и плевать на все твои романтические бредни. Второго удара я не перенесу.

Алый Магистр взмок от собственного ораторского пыла, а останавливаться и не собирался. Но тут его постучал по плечу Аметистиат, и Красный опомнился. Всё было сказано. Оставалось только совершить приглашающий жест в сторону Палача.

Синий Магистр выглядел обескураженным и напуганным, Жёлтый брезгливо поджимал губы, Зелёный глядел в никуда, Голубой — пялился в небо.

Главное взял на себя Дремлющий. Набрякшие веки приподнялись, глаза сверкнули древней магией. Ладонь взметнулась в том самом долгожданном, повелительном жесте — и толпа остекленела в ожидании.

Мгновение… три… пять…

Палач заржал.

Истерично, неприлично и впервые за невесть сколько тысячелетий. На трибуне Магистров произошло движение, Дремлющий в кои-то веки распахнул глаза совершенно, а короткий и неуместный смех смолк почти в то же мгновение, и Палач оскалил ряд крепких, местами повыбитых зубов.

— И что мне сделать? — визгливо выкрикнул он. — Его ударить? Ручками вы мне машете… Витязя! Да вы бы мне сотню младенцев лучше привели б — может, с ними бы легче пошло…

И втянул сквозь зубы воздух со звуком, похожим на всхлип.

Толпа офонарела, и это только добавило ей оцепенения. Алый Магистр, поднялся, открыл рот, но ничего сказать не успел.

— Нашли дурака — быть навеки проклятым за такое! Да то, что вы тут несёте — это… — Палач, видно, успокоился, выдохнул, раздувая искалеченные какой-то пыткой ноздри, и с силой швырнул под ноги Мечтателю свой серп — страшное, зазубренное оружие еще времен Сечи.

Дремлющий все так же, широко раскрыв глаза, таращился на помост, а Рубиниат открывал-закрывал рот, как огромная марионетка.

— Ты… ты же согласился.

— Просто хотел посмотреть: какой же тварью вы меня считаете, чтобы подписывать на это? Тьфу! — плевок был направлен в сторону Магистерской трибуны. — Всё, насмотрелся, ищите себе нового Холдона! — и сбежал по лестнице в толпу. Артемаги Ниртине из оцепления попытались стать у него на пути, но их расшвыряла в сторону сила непонятного происхождения.

Мечтатель остался на трибуне в одиночестве. Ученики Ниртинэ неловко переминались с ноги на ногу под насмешливыми взглядами из толпы. Алый Магистр молча тряс бородой, оглядываясь по сторонам. Он был растерян совершенно, и Фиолетовому пришлось слегка потеснить коллегу.

— Пусть так, — сказал он натянутым, высоким голосом. — Здесь все добровольно. Кто поднимется на помост и нанесет удар преступнику?

Толпу затопила тишина, в которую явственно вплелись несколько смешков.

Тогда Фиолетовый Магистр повернул голову к начальнику Кордона, который стоял в десятке шагов от него. Немой приказ был ясен.

Ретас Пунцовый мгновенно утратил весь свой вошедший в анекдоты румянец и стал белее иридиевого знака, который носил на груди. Старый вояка, в кабинет которого даже Магистры не входили без стука, смотрел в глаза начальству с непониманием.

— Это же Ястанир, — сказал он так, будто пояснял что-то ребенку. — Да во всей Целестии не найдется того, кто…

Он упал, хватаясь за горло и корчась так, будто на его шею вдруг легла неведомая петля — и стянула её. Аметистиат перевел глаза дальше, на его первого заместителя.

Но Гозек Всполох, сущий юнец в свои триста лет, был известен таким чертовским упрямством, что его ответ был ясен заранее.

— Ну, попробуйте, — сказал новый Глава Кордона, выставляя магический щит, и его действие было тут же подхвачено всеми, кто стоял рядом. Щиты поднимала и охрана Ястанира — сливки Целестийской армии. Кордонщики сомкнули ряды вокруг Ретаса Пунцового (тот, покряхтывая, поднимался с земли), и по их глазам было ясно, что приказы отдавать бесполезно. Любые приказы.

— Бунт, — прошептал Фиолетовый, он еще не до конца понимал ситуацию, а его академическая бородка подрагивала. — И вы думаете, здесь не найдется, кому вас усмирить?

— Мы думаем, что не найдется, — грянул из толпы чей-то голос.

Голос принадлежал Зуху Когтю, вокруг которого толпились наемники. Сам Зух стоял впереди всех, оскаливая зубы в хищной улыбке, с закатанными рукавами засаленной рубахи, будто собрался биться врукопашную.

И он, и все его окружение держало магические щиты. Маги прикрывали и себя, и людей, вооруженных мечами и луками. Наемники были профессионально невозмутимы и стерильно непроницаемы, но почему-то сразу стало ясно, что они не на стороне Магистров.

Количественный перевес был страшен. Коготь со своим войском сброда, силы Кордона, которых была не одна сотня, да еще охрана Ястанира — такое Магистрам и их гвардии было не потянуть. Оставалось взывать к народу.

Но в толпе народа уже лязгали щиты, скрежетали вынимаемые из ножен мечи, и стрелы ложились в луки и арбалеты. Женщины разминали пальцы, готовясь бить магией, а частично так и вовсе посрывали чепцы с передниками и превратились в мужиков. Засучивались рукава. Из-под широких одежд показывались кольчуги, кто-то снимал с телег щиты и раздавал соседям шлемы. Все проделывалось в тишине, прерываемой негромкими окриками, очень деловито и согласованно, как будто каждый вне зависимости от другого принял решение и прекрасно знал, что делать — то, чего никогда не бывает в толпе.

Это была не толпа. Это было воинство, где не было лишних. Где каждый знал, зачем пришел сюда.

Артемаги Ниртине начали торопливо отступать от помоста к трибуне Магистров. До них вдруг все дошло одновременно: и почему они за весь день не встретили здесь никого младше шестнадцати, и молчаливость женщин, и то, почему артефакты показывали им в сознаниях окружающих гнев и ярость…

И шепталы, которые сновали повсюду, но не собирали вокруг себя людей и не брали с них денег; и роскошные кареты магнатов, из которых третьего дня выгружались какие-то тюки — «еда для простого народа»; и торговцы, телеги которых василиски и лошади с трудом тянули… всё прояснилось до того, что стало страшно. Кроваво-интересное «казнь» превратилось в жуткое «война» в одну секунду, и что народ Целестии при необходимости начнет эту войну, стерев их в порошок — это чувство было разлито в воздухе.

Теперь встал Желтый Магистр — оттолкнув Фиолетового. Голос у Цитриниата был на редкость скрипучим и тихим, даже когда он усилил его магией. Может, ему просто немного в жизни приходилось кричать.

— Значит, хотите второго Альтау? Ну что же! Мы обратимся за помощью к нашим союзникам иных рас!

Толпа нежити — а она была внушительной — пришла в движение. Арахнеки сняли повязки, обнажив провалы на лице, затянутые паутиной. Поцелуйши взмахнули длинными волосами и высвободили из рукавов оружие. Медленно и угрожающе их ряды качнулись вперед…

И остановились, поняв, что больше никто из нежити за ними не последовал. Вампиры и пещерники, нощники и болотники — все стояли молча и неподвижно, глядя в землю.

Потом над клацаньем затворов оружия контрабандистов прозвучал одинокий голос, по которому Фрикс смог бы без труда опознать своего знакомца, назвавшегося Безлунником:

— А кто сказал, что мы ваши союзники?

Арахнеки и поцелуйши зашипели, засвистели что-то на своем наречии, проклиная предателей — но высшая нежить уже отступала к наемникам Когтя, доставая оружие на ходу и держась лицами к бывшим собратьям. Из вампиров и пещерников не более пары сотен остались на иной стороне — и те тоже шипели то ли проклятия, то ли ругательства, в которых имя Холдона переплеталось с другим, более длинным и страшным, но забытым…

Аметистиат, словно с опозданием, опомнился, поднял руку, чтобы нанести удар…

— Довольно.

Мечтатель на своем помосте слегка поднял кисти — и кандалы опали с них прахом. Седые кудри трепал ветер подступающего Хмурого Часа. Магистры и их гвардия, артемаги Ниртинэ — разом вскинулись, нанося по нему магические удары, но он просто махнул рукой — и они свалились с ног там, где стояли, будто на каждого из них разом грохнулась пара сотен кирпичей.

— Довольно прятаться за марионетками, — Экстер говорил, вроде бы, негромко, но его голос покрывал все Лилейное Поле, и шум подступающей грозы ему не мешал. — Гайтихор! Теперь тебе осталось лишь проявить себя.

Ему никто не отозвался, хотя смотрел он на трибуну Магистров.

— Кому это он? — прошептала Мелита на ухо Нольдиусу. Тот пожал плечами и ответил, тоже шепотом:

— Понятия не имею. В переводе с древнецелестийского это значит — «хмырь летучий».

Бестия уже поняла, о ком речь, и хватала ртом воздух, а вот в толпе недоумевали, повторяя имечко на разные лады.

— Или мне называть тебя Шеайнерес, Морозящий Дракон, отец Холдона? Я держусь того мнения, что титул Восьмого Магистра — не для тебя.

Удар магии разметал помост, на котором стоял Мечтатель. В секунду прочные доски превратились в щепки, смешанные с опилками, взвилась древесная пыль, которую тут же осадило возникшее из воздуха ледяное пламя.

Дремлющий на трибуне Магистров стоял во весь рост, а за его спиной медленно таяли в воздухе капли металла — все, что осталось от подобия трона. Восьмой Магистр раздался в плечах, исчезли борода и седые волосы, мантия сменилась тускло блеснувшей кольчугой вороненой стали, а из лица на секунду вылепилась неподвижная чешуйчатая морда — и тут же пропала, оставляя после себя голодные, янтарного цвета глаза.

Пророкотал гром, и ему эхом отозвалось утробное рычание, прокатившееся по площадке.

— Доволен собой, Эустенар? Что же не улыбаешься?

Ястанира даже не зацепило ударом, уничтожившим помост. Появившийся из ниоткуда свет уже облекал его фигуру, выделяя ее на фоне надвигающейся грозы. Витязь чуть сжал пальцы — и воздух словно загустел в этом месте, намечая контуры клинка…

— Впрочем, я ошибся. Это не твоё имя. Своё ты попрал и предал. Не потому ли годами у тебя были только клички?

Морозящий смеялся страшно — с присвистом, щеря зубы, действительно по-змеиному.

— Время для беседы, Витязь? Собрал войско за плечами — и спокоен?

— Почему бы не поговорить? Ты в жизни не сражался лицом к лицу. Всегда заслонялся — ратниками ли, своим сыном… Своими ли собратьями, теми, что лишили тебя сил.

Морозящий зашипел и сделал шаг вперед, небрежно наступив на Фиолетового Магистра. Свет вокруг Витязя стал ярче. В опущенной правой руке из воздуха начал появляться меч.

— Сочинял бы ты лучше песенки, Эустенар, — прошелестел Дракон. — Что ты будешь делать? Сражаться со мной, с Ратниками? Чем? Взгляни, если не веришь!

Грохот был слышен даже с этого расстояния, и даже от Лилейного Поля видно было, как вздымается над башней Семицветника клуб пыли, огня и дыма. Огромный цветок вдалеке на какое-то время начал казаться состоящим из чистого пламени, лиловые языки лизнули небо — и опали.

— Кордон, армия, боевые драконы — ты потерял всё. Чем ты собрался воевать? — Морозящий откровенно наслаждался ужасом на лицах целестийских солдат. — При помощи этого сброда? И во имя чего вы будете биться? Лютые Рати остались там, Эустенар, возле городков и деревень Северного Края, и пока твое войско дойдет до них — половины Целестии не станет. Каково?

Кажется, он был полностью, совершенно счастлив. Правда, в нем поубавилось злорадства, когда он увидел, как в руке Витязя материализуется клинок.

— Половины Целестии — и тебя в придачу, — казалось, на земле сверкнуло что-то более яркое, чем молния в небесах. — Тебе не сбежать отсюда. Хочешь или нет — мы сразимся. Ты знаешь, чем кончится наш бой. Ты не увидишь торжества своих ратников.

Шеайнерес облизнулся. Язык у него был не раздвоенный, а толстый, темно-синий и довольно комичный при других обстоятельствах.

— И что же ты хочешь предложить мне? Вторую Сечу? Два войска лицом к лицу, по старым кодексам?

— Лицом к лицу. И по старым кодексам. Рати не касаются городов или деревень. Мы сойдемся с ними…

— Перед Одонаром, — перебил его Морозящий. — Хочешь купить себе пару дней передышки? Плати тем, что будешь драться под стенами своей крепости. И потом, есть ли смысл сражаться в другом месте, если уж ты захотел решать сразу всё?

Витязь молчал, стиснув губы. Недолго.

— Пусть решится все, — сказал он наконец. — Послезавтра перед Одонаром. И знай, что если Рати начнут шествие раньше…

— Не начнут, — с отвратной улыбкой пообещал Морозящий. — Нам незачем. Теперь — я ухожу.

Немного помедлив, Витязь убрал клинок из руки — просто растворил в воздухе. Сияние вокруг него стало тускнеть.

И почти в ту же секунду на Лилейном закрутился смерч. Казалось, блеснули серебряно-черные крылья, раздался шип, как от колодца смертоносцев, грозовое небо на секунду слилось с землей — а когда это прекратилось, не было ни Морозящего, ни трибуны Магистров вместе с Магистрами. Артемагов Ниртинэ или магистерской охраны не было тоже — голая, вымороженная, убитая земля.

Первыми опомнились арахнеки и поцелуйши, которые сообразили, на чьей стороне превосходство. Они ретировались с образцовой скоростью — впрочем, их особенно не преследовали, неписанное перемирие распространилось и на них.

Потом себя проявил народ — загомонил, но с места не двинулся, подтверждая, что здесь войско, а не толпа. К Мечтателю кинулись командиры отрядов, магнаты, главари разбойников — но при этом ни одного лишнего человека. Первым добежал Зух Коготь, который поинтересовался несколько бесцеремонно:

— Ты не сбрендил — его отпускать?

— Речь шла о половине Целестии… — нервно отвечал Экстер, одной рукой отстраняя тех, кто лез с вопросами особенно рьяно. — Он ещё не знает о тех, кого мы вывели из-под удара, ладно, пусть уж. И мне нужно было собрать их воедино, привести в одно место, к общей цели. Но без командира Ратники разбрелись бы по всей стране и уничтожили бы ее, а мы… мы не успели бы…

— А теперь?

— Видимо, готовятся к войне, — пробасил какой-то магнат, отталкивая Зуха. — У них нет времени на уничтожение городов…

— Ага, им бы с нами разобраться!

— Командиров надо бы представить, не все знают Ястанира в лицо…

— Нужен военный совет!

— Что ж, и нежить на него звать?!

— Войска отводить к Одонару?

— Что? Да, нужно будет создать что-то вроде штаба… ох, Светлоликие, что нам еще нужно?

— Разведка! Кто-нибудь, наройте Жиля!

На Мечтателя насели всерьез, и Фелла могла видеть их лица — сосредоточенные и горящие решимостью. Лица людей, которые знают, за что будут биться и которые готовы стоять до последнего. Она стояла, будто окаменев, смотрела на эти лица — и понимала, что Целестия здесь, вокруг них, что она жива…

И что ей, Фелле Бестии наплевать на это. Потому что, если бы не стало Мечтателя — для неё радуга на небе навсегда сделалась бы черной.

Глава 19. Чудо из подручного материала

Тинторель Гиацинт тихо недоумевал. Иные языки, общение с нецелестийцами, дракон-автомобиль, средства к существованию — всё это с некоторых пор не представляло для него почти никаких проблем.

Россия после Целестии тоже не особенно удивляла.

Но вот он встретился со звеном из Одонара — и тут же уперся в тупик.

Матушка его этому не учила.

Друзья-контрабандисты о таком не предупреждали.

В селениях так не поступали.

Даже разбойники Целестии были на их фоне вменяемыми.

Он полчаса назад спас их от верной гибели — и что ему досталось в ответ? Он не ждал особенных благодарностей, но льстил себе мыслью, что заслужил хотя бы простое «спасибо». И он ожидал лавину вопросов, поэтому по пути к своему пристанищу — деревянному домику на окраине города, — Гиацинт поглядывал на спутников скорее виновато.

Спутники, вваливаясь внутрь, первым делом поинтересовались:

— А стиральная машина тут есть?

— Ым, — сказал Гиацинт, и это было принято как согласие.

Дара и Кристо переглянулись и наперегонки кинулись в ванную, после минутной схватки победила Дара, а Кристо остался в коридоре и в истерике:

— Ну, пусти меня, мне же тоже надо!

Из ванной донесся торжествующее хмыканье и ответ девушки:

— Ну уж нет, а то еще попросишь потереть тебе спинку…

Кристо пнул дверь напоследок, но чем себя еще занять — не придумал, потому застыл в коридоре.

Ха, нужна ему была эта ванная. Правда, от рубашки несло тухлой рыбой и всякой канализацией, но, если подумать, похуже бывало. Вот находиться в одной комнате с Максом и Гиацинтом — пытка. Прикидывай теперь, кого Ковальски прикончит первым: самого вроде-как-Оплота или их, за то, что не сказали о гиацинтовой отлучке из Целестии.

Он осторожно заглянул в основную комнату: Гиацинт в обалдении таращился на дверь, нет, уже прямо на Кристо. Наверное, чего-то ждал.

Но ничего хорошего у него не было шансов дождаться, ибо Макс Ковальски буравил его затылок тяжелым взглядом. Кристо понял, что у него здоровья не хватит соваться между этими двумя.

— Пойду пожру чего-нибудь, — сообщил он торжественно и удрал на кухню.

От волнения не елось. Он укусил бумажную на вкус колбасу, подавился булкой и заел сметаной, но все это — прислушиваясь к тишине за стеной. Поковырял обои. Развлекся, прикинув, что сейчас творится на привокзальной площади. Как там эти… дворники-бобропужцы? Ожидали такого или нет?

Отмерил десять минут и вернулся обратно в комнату.

Там так ничего и не изменилось, разве что молчание Ковальски начало носить откровенно демонстративный характер. Оно застывало тягучей замазкой в воздухе и было каким-то неблагодарным и даже откровенно враждебным. Макс явно чего-то ждал, глядя теперь в пол. Гиацинт с неловкой миной рассматривал стены и обрадовался Кристо как родному.

Кристо не оправдал его ожиданий. С блудливой физиономией оглядев окрестности, он промямлил:

— Вообще, пойду пожру еще что-нибудь…

На арену действий прибыла из ванной Дара — вернее, огромный передвигающийся махровый халат, из-под капюшона которого почти нельзя было рассмотреть артемагиню. Халат запестрел оранжевыми бабочками на оливковом фоне и уселся в кресло с замечанием:

— Я позаимствовала, ничего? Моей одежде сохнуть да сохнуть.

Гиацинт встрепенулся так, будто у него гора с плеч свалилась.

— А? А, ничего, это всё равно не мое. Наверное, прежнего хозяина или что-то такое…

— Смотрю, ты совсем освоился с драконитом. Заметила, как он тебя слушается.

— Да, Сакур — отличный зверь, понимает с полуслова…

— Сакур?

— А-а-а, ну, он почему-то откликнулся на это имя. В смысле, мы с ним как-то общались, и я решил почитать ему японскую поэзию… Ну, и вот. Не знаю, почему так вышло, может, из-за того, что ему больше всего нравится аромат вишни… ну, понимаете, в алкогольных смесях.

Кристо недоверчиво хмыкнул. Когда они спешивались неподалеку от этого домика, он попытался похлопать на прощание дракобиль по морде. Еще секунда — и Кристо бы остался без пальцев.

— Тебя послушать — так милейшее создание.

— Это так и есть… ну, со мной, во всяком случае. Мои знакомые… которые помогали мне обустроиться в этом мире… тоже пробовали — и он тоже был к ним настроен недружелюбно. Особенно когда приходилось накладывать на него чары отвлечения. Больше с ним вряд ли кто сможет справиться, я даже не знаю, отчего это…

— Индивидуальная привязанность артефакта. Это встречается достаточно редко, но все-таки бывает, и выражается…

Ставшую почти светской беседу прервал тихий голос Макса:

— Ты что здесь делаешь?

Юный Оплот чуть не взмыл под потолок от облегчения.

— Вообразите, какая забавная вещь — я и сам понятия не имею! Но мы здесь уже вторую семерницу — первые три дня искали прибежище, ну, а потом наладилось. Но это из-за Сакура, да. Его сюда просто как будто тащило, мы не меньше двух недель добирались. Сакур, конечно, никак не пояснял мне — что я должен увидеть здесь, но я-то полагал, что это перст судьбы. Ожидал, что нечто непременно должно произойти — конечно, в этом странном городе… он даже для России странный, да? В нём всегда что-то такое происходит… Но я ожидал чего-то… судьбоносного. И вот нынче, когда Сакур просто рванулся к вам на помощь — я понял!

Всё понятно. И на Оплота подействовала «Волшебная лампа» с ее тасовкой вероятностных нитей. Кристо метнул было в Дару значительный взгляд, но попал, конечно, в халат, который только что скрестил на груди широкие рукава.

Из халата донеслось неопределённое бормотание из области артефактологии.

— Я не это имел в виду, — Ковальски говорил холодно. — Почему ты не в Целестии? И как давно…

— Восемь семериц назад, — признался Гиацинт и виновато смерил взглядом Кристо. — Это… местных восемь недель? Я не слишком…

— Пойду… э-э… пожру, — ответил Кристо, не в силах придумать лучшей причины для бегства. Торопливо хлопнул дверью и помчался на кухню, счастливый по уши, что оказался вне зоны боевых действий.

— Восемь… недель, — с запинкой повторил Макс. — Ты восемь недель в этом мире…

— Да, мои друзья из контрабандистов помогли нам с Сакуром выйти во внешний мир. Я приобрел некоторые знакомства, когда ещё был тинторелем и скитался по лесам… и мне давно обещали показать поселения тех целестийцев, которые с концами ушли во внешний мир. Тут в России таких закрытых поселений то ли пять, то ли шесть… как это… иммигранты? Словом, мы посетили два из них, и мне помогли с документами. О, и Дара, там нашлись два артемага, они даже учились в Одонаре, так что помнят правила безопасной работы с артефактами, и они соорудили мне отвлекающие артефакты для Сакура, потому что он не пожелал со мной расставаться. Меня, в общем, приглашали там и остаться, но мне хотелось посмотреть на другие поселения, а к реалиям этого мира я уже вполне приспособился… и тут Сакура начало словно тянуть в этом направлении… И мы, конечно, в основном по ночам передвигались…

— Восемь… недель, — Макса основательно заклинило на этой фразе.

— А… Дара и Кристо вам не сказали разве?

Макс выметнулся из кресла мгновенно. Если бы не расстояние, которое их Гиацинтом разделяло и не артемагический щит, поставленный Дарой — от тинтореля бы мало что осталось. Гиацинт даже встать не успел и с удивлением обнаружил скрюченные пальцы Ковальски у своего горла.

— Макс, — пальцы артемагини показались из рукавов халата и слегка подрагивали, удерживая шарик оникса. — Сядь, пожалуйста. Ты не в себе.

— Назвать причину?

— Причин не надо, я понимаю, только барьер не уберу. Макс, это всё очень усложнит…

Макс, тяжело дыша, опустил руку и сделал шаг назад. Гиацинт переводил взгляд с него на закутанную в халат Дару с диким недоумением.

— Усложнит? — переспросил он. — Что всё усложнит?

— Твоя смерть, — любезно пояснили из халата. — Если он тебя сейчас придушит — нам и о помощи-то просить будет некого…

Наглость этого заявления заставила тинтореля вернуться в сознание и признать, что он не спит.

— О помощи? О какой-то еще помощи? Но ведь я вас уже спас один раз, сегодня — от этих тварей? Холдон побери, и вы хотите убить меня вместо благодарности? Мне многие твердили о твоём характере, Февраль, но это уже как-то чересчур, вам не кажется?

Из халата донесся тяжкий вздох, порицающий дурость некоторых здесь присутствующих.

— Мне не кажется, — натянутым как струна голосом, произнес Макс. — Мне кажется, тебе надо бы сказать девочке спасибо за твою жизнь, если бы она не держала щит… — он удержал руку, дернувшуюся к оружию, Гиацинт проследил этот жест, оценил, с каким усилием он был сделан, и побледнел, понимая, что тут не шутки шутят.

— Послушайте, вы… ты что, и правда не в себе? Я…

— Какого черта делаешь в этом мире? — рявкнул Ковальски, отбросив сдержанность. — Почему ты не там? Не с ней?

Тинторель отличался здоровым цветом лица, поэтому ему еще было, куда бледнеть. Он и не прекращал этого процесса.

— А-а, вы… я просто… ты…

— Жду! Какая надобность погнала тебя из Целестии, Оплот?

Гиацинт остановился на оттенке алебастра, шмыгнул носом и уставился в пол.

— Никакой, — тихо ответил он. — Никакой я не Оплот. Печать не понадобилась. Вы все сделали сами. Мне просто… я был там лишним. В этом не было смысла — оставаться там. И возвращаться не было смысла. И я подумал… может, мне удастся хотя бы здесь найти какой-то смысл… предназначение.

Наступила тишина, в которой на кухне панически загремел посудой Кристо.

Дара плотнее укуталась в халат и застонала из его пушистых недр.

— У тебя мозгов не хватило соврать, что ты искал самого Макса?

— Я не искал, — ответил окончательно запутавшийся Гиацинт. — Ну, то есть сначала я как бы думал, что да, но потом осознал, что как здесь можно кого-то найти…А… надо было врать?

Неопределенное мычание, которое раздалось в ответ, обозначало, что в таком случае Гиацинт был бы целее.

— Так ты ее просто бросил? — лицо Макса потемнело, заострились скулы и даже глаза, кажется, стали свинцовыми из серо-голубых, и в целом получилось на редкость кошмарное зрелище. — Ты — ее — просто — бросил — умирать?! Ты… щенок! Я ушел, чтобы дать вам шанс… ей шанс, по этим вашим треклятым кодексам, чтобы она не осталась такой, как была, чтобы смогла жить, чтобы не убить её тем, что я рядом, а ты… оставил ее одну? На этой проклятой башне, в артефактории — оставил ее одну?! Ты…

К большому счастью всех присутствующих, он подавился воздухом. Иначе в следующую минуту Гиацинт услышал бы о себе много нового. Пока Ковальски кашлял и пытался вернуться в строй, Дара выглянула из своей халатной крепости, оценила угрожающую жестикуляцию Макса (страшен даже в кашле) и взглядом посоветовала Гиацинту бежать к дракобилю и взлетать в небеса от греха подальше.

Но знатных юношей Целестии с детства учили спокойно смотреть в лицо опасностям, даже таким, как разъяренный Макс Февраль.

Гиацинт рывком поднялся со своего места, сжал пухлые губы и подождал, пока Ковальски перестанет кашлять и наберет воздуха для реплики.

И не дал ему произнести ни слова.

— Я ее не бросал, — Макс почти подавился вторично, а Гиацинт продолжил: — И не мог ее бросить: вещи никого не бросают и не предают, спросите у Дары, она знает… А для Лорелеи — для нее я был вещью! Она смотрела на меня… — голос дрогнул, и Гиацинт сжал кулаки, — нет, не на меня, сквозь меня. Все время. Улыбалась не мне. Любила не меня. Вас. Не знаю, за что, ей там виднее, только у меня не было никаких шансов ни быть рядом с ней, ни исцелить её. Даже если бы я сто лет торчал рядом с ней — она всё равно бы думала только о вас. А теперь знаете что, Макс Февраль? Вы об этом знали. И не я ее бросил — вы ее бросили.

Кристо потом волосы на себе рвал, когда Дара описала эту сцену: Макс и Гиацинт поменялись ролями. Разозленный тинторель читал нотацию чуть ли не отцовским тоном, по временам только срываясь на крик, а Макс стоял напротив и не мог найти слов, чтобы его перебить. Разве что вот это:

— Оплот…

— Не вы, конечно! — рявкнул Гиацинт, вырастая, кажется, на голову. — А на арене против меня это вас не остановило? С деревянным мечом против железного? Прыгунки! Холдон! Да вы плевать хотели на то, кто вы, кто я, вы же все время твердили, что все эти традиции и предсказания — ничего не значат, так? Ну так они ничего и не значат! Да вы Целестию на голову поставили — и после этого вы хотите сказать, что не нашли бы способа спасти ее, если бы остались рядом? Да она… она сама бы нашла способ, если бы вы не… предали ее. Но вы предали.

Дара в своем халате отчаянно завозилась, устанавливая щиты помощнее. У нее не было уверенности, что Макс не воспользуется огнестрельным оружием. Но на Макса, кажется, нашел какой-то вид столбняка, и это было хорошо, поскольку Гиацинт выпалил финальное:

— Но вы ж у нас умный, так что всё это знали, так?

И шагнул к двери. Потом остановился, развернулся и добил:

— А, совсем забыл. Завтра утром мы с Сакуром улетаем. Знать не хочу, какая помощь от меня вам нужна. Я не Оплот. Не тинторель. И не целестиец больше. И не желаю ничего общего иметь с тем, что там — понятно? В общем, чувствуйте себя как дома.

Истерически всхлипнула дверь под напором сильной тинторельской руки. Макс потер лоб и опустился на стул.

— Черт, — резюмировал он.

— Очень поддерживаю, — откуда-то из халата отозвалась Дара.

Воротившийся с кухни Кристо застал Ковальски и халат в мрачных раздумьях и приободрился. Если ты пропустил что-то плохое — это повод для радости.

— Кому разножранье?

Что-то не просто плохое, а почти катастрофическое. Рука Макса машинально дернулась к тарелке, а на лице в первые секунды даже брезгливой гримасы не объявилось.

— Вы что же, укокали Оплота?

Из толщи байки хмыкнула Дара.

— В принципе, был бы выход.

— В принципе, не было бы. Ты сама говорила насчет этих… ваша треклятая терминология… связей…

— Индивидуальная завязанность нитей драконита? Угу, там сложно. Непонятно, с чего она появилась, но такое бывает — когда артефакт либо делается под определённый тип хозяина, либо избирает себе хозяина. И да, я могла бы покопаться, вот только вопрос — смогу ли я развязать эти нити, не нарушив ценности дракобиля… А дракобиль нам нужен.

Кристо сунул тарелку с разножраньем куда-то в район халата. Тарелку тут же уцапали, хотелось верить, что это была Дара.

— Зачем он нам вообще? Ну, и дракобиль, и тинторель этот?

— Затем, что непонятно — какие неприятности нас поджидают вокруг артефакта-перебросчика. Там может быть, к примеру, сотня колобоев. Ты же помнишь, какие у них уязвимости?

— Есть такое дело, — Кристо хмуро поскрёб затылок. — С чего эта погань вообще тут ошивается. Ниртинэ?

— Может такое быть. Только уж как-то слишком масштабно для них. Я думаю, что артефакт-перебросчик перестраивается. В Опытном Отделе в него наверняка впихнули мощные узлы защиты. Думаю, ребята из Нитринэ сюда полезли в первую очередь. Может, даже несколько недель назад. Ну, а он активировал защитные чары. Колобои вот… может, и Сакура сюда неспростра тянуло. Но если перебросчик воспринял его в качестве защиты — то он и нас за компанию с ним может пропустить, так что… словом, лучше бы тинторелю и дракониту быть с нами.

— А другого выхода, то есть, входа, нет?

— Разве что махнуть в Антарктиду, дождаться мифических Поводырей и попасть в Целестию напрямую, а не через одну из дверей.

Кристо нахмурился, вспоминая все, что слышал об этой самой Антарктиде. Вроде как, там жуть как холодно, но на Целестию это не влияет, конечно. Спасибо Первой Сотне — эта страна все равно как вырванный кусок другого мира со своей погодой, землей, природой…

А холод целестийцы не любят.

— Как-то не очень хочется с этими твоими… проводниками. А может, поговорить с Гиацинтом? Расписать ему, что, мол, в Целестии дела нехороши… а, ну да, он же вроде как уже и не целестиец.

Ковальски пожал плечами. Из халата высунулась чистая тарелка и донеслось предложение:

— Есть пара хороших артефактов по контролю сознания…

— А ты сможешь их держать в бою? Нет уж, — Ковальски поднялся, храня на лице мрачную решимость пойти до конца. — Придется всё же мне… Дара! Я верно понял, что ваши тинторели держат данное слово?

— Ну да, у них свой кодекс.

Кристо вытянул шею, чтобы сполна насладиться гаммой презрительных интонаций. Макс просто не мог удержаться, чтобы не сказать это:

— Традиции, черт бы их… ладно, а насчет способов примирения между мужиками я тоже уловил верно?

Волны халата распахнулись, и из них, как Афродита из пены, вынырнула розовая Дара.

— Макс, ты на это не пойдешь…

— Ты — запахнись, — Ковальски, не оглядываясь, ткнул в нее пальцем. — Ты — подбери челюсть и марш в ближайший магазин.

— Ага, кофейку тебе прикупить, а потом еще и сварить прикажете?

— Возьмешь водки.

Размерами глаз Кристо мог бы померяться с лупосверлами.

— Чего-че…

— Прозрачной алкогольной жидкости, которая в изобилии встречается в России, Кристо, хорош строить из себя младенца! Если нет местных денег — так и скажи.

— В-водки?

— Ну, можешь виски прихватить. Если тут есть приличный.

Дара хранила насмешливое молчание. Кристо деньги взял, но с места особенно не двинулся.

— Что застыл?

Вообще-то, ничего. Просто он боялся их оставлять одних. У Ковальски явно шурупы в башке раскачались сильнее, чем им казалось, может, не надо было сразу ему про Лорелею…

А что у Дары с головой не все нормально — всем и каждому известно с самого начала.

С такими мыслями Кристо начал свой алкогольный поход. По пути он оглядывался через плечо, но кроме напутствия «донести хоть бутылку» ничего не дождался.

Когда дверь за ним захлопнулась, двое в комнате помолчали.

— А вдруг не донесет, — сказала Дара. — Мог бы сам сходить.

Ковальски хмыкнул, потирая щетину на щеке (надо бы все-таки побриться, что ж такое-то!).

— Отчасти я на это надеялся. Ты, конечно, поняла?

Дара опять увернулась в гигантский халат и испустила из него тяжкий вздох.

— Не все слышали про игру в «синюшники»…

Больше этими двоими ничего сказано не было.

* **

В прошлом Оплот Одонара, а теперь Гиацинт держался стойко. Он просидел в своей комнате без малого три часа, старательно избегая встреч с нежданными гостями. Даже вытащил меч на случай, если придется отстаивать свое решение любой ценой. Зная одонарскую настойчивость и, в частности, натуру одного иномирца — он был готов к любым кошмарам, самое меньшее — что дверь в его комнату в ближайшую минуту вышибут ногой.

Но старый дом хранил тишину, только за стенкой, где комната была завалена хламом, хамовато-громко что-то грызли мыши. Казалось, там пилами работают.

День упал к закату, гостей не было слышно, а миляга-Сакур побибикивал под окном. Гиацинт наконец расслабил пальцы на рукояти меча. Проверить бы дракона, что ли. Завтра в путь.

А переубедить он себя не даст. Хватит с него Целестии и всего, что с ней связано. Он выполнил долг. Теперь…

Он приоткрыл дверь и убедился, что за ней никаких кошмаров не скрывается, а просто полутьма и тихо. Скрипучие половицы составляли неплохую гармонию с мышиной грызней. В груди аж полыхало от осознания собственного эгоизма, но это почти заглушалось бурчанием в животе — ведь не обедал же нормально. Если Кристо хоть что-нибудь оставил на кухне…

Гиацинт заглянул в утлую кухоньку — и чуть не шарахнулся оттуда с воплем «чур меня!»

— Ну что ж ты там застрял, — произнес сидящий за столом Макс. — Вроде как это мы у тебя на положении гостей. Хоть и чувствуем себя как дома.

И с видом аптекаря, отмеряющего миллилитры ценнейшего лекарства, наполнил стоящую на столе кружку с резвящимся у отбитого края розовым слоником. Водкой.

Бутылка перед ним была наполовину пуста, но рядом стояла еще одна — полная. Ковальски явно настроился душевно провести вечер.

Гиацинт понял, что понятие «абсурд» отныне приобретает для него новый смысл.

— Ты же… — начал он опасливо от порога, — ты же не пьешь.

— М-м, тебе это кто-то сказал?

— Хет…

— А-а. Он прав, — и Ковальски сделал залихватский глоток из кружечки со слоником.

— А что же ты тогда…

Ковальски пожал плечами и попытался посмотреть сквозь кружку, но она была непрозрачной, и это испортило дело.

— Пытаюсь ассимилировать к данной территории, как сказал бы Нольдиус. Кристо и Дара спят, я освободил их от этой обязанности… в конце концов, они целестийцы, так что их, кажется, не надо… ассимилировать. И диссимилировать тоже.

О-о, готов, — с дрожью понял Гиацинт. Под ложечкой засосало от чувства вины: ну, ладно, я порвал с Целестией, но зачем же так ему про Лорелею, в лицо…

— Я тогда пойду разбужу Кристо, — пробормотал он, буквально помирая от неловкости ситуации. — Вам… тебе нельзя.

Макс усмехнулся, созерцая кружку глазами художника.

— Чтоб ты знал — половина моих американских знакомых… тех из них, кто был в курсе насчет моих русских корней… были уверены, что я конченый алкоголик. Черт возьми, мне приходилось их убеждать, что пью я исключительно по ночам. Днем — ничего безобиднее страсти к матрешкам и балалайкам.

— Я… э-э, пойду разбужу Дару, — Гиацинт понял, что Кристо едва ли справится с масштабами катастрофы.

— Угу, и похоронишь мой авторитет папочки. В смысле, кому нужен пьющий отец, с которым приходится возиться как с младенцем? Лучше сядь и попытайся не сойти с ума, пока я буду выносить тебе мозг пьяной исповедью.

— А ты… будешь?

— Скорее всего, — безмятежно ответил Макс. — Насколько помню предков, это у меня в крови.

Ничего хорошего предложение не сулило, но Гиацинта все еще давило чувство вины, да и потом, Ковальски просто нельзя было бросать в таком состоянии. Друг-контрабандист рассказывал, что во внешнем мире люди даже прыгают с крыш просто так, и за два месяца Гиацинт сам понял, что тут многие не в себе.

Потом, ему просто было жутко любопытно. И отчасти лестно, когда бывший соперник перестал наконец запираться и заговорил как с равным. Ну, а нетрезвый Ковальски — определенно такое стоит повидать…

— Куда направишься? — спросил Макс, как только Гиацинт осторожно присел напротив.

Тинторель замялся. Ответ у него был. Просто в этот момент из-под стола появилась вторая кружка — с синим зайчиком и отколотым краем. Макс, сосредоточенно щурясь, набулькивал в кружку из бутылки, и Гиацинт понял, что просто посидеть на стульчике не удастся. «А почему бы и нет? — прошептало в ухо любопытство. — Хоть узнаешь, каково это».

— Вообще-то я думал попутешествовать по этой стране, — начал он, осторожно принимая у Макса емкость. — Я уже говорил — есть другие поселения целестийцев. Они разбросаны по стране, и туда нелегко попасть… но я попытаюсь их отыскать. Это очень интересно — то, как они там живут. И причины у всех разные — чтобы уйти из Целестии. И там вместе маги, люди… иногда даже высшая нежить, представляете! Конечно, немного сложно путешествовать с Сакуром, у него бывают свои причуды… но люди здесь добрые. Меня даже хотели на днях угостить!

Гиацинт умолчал о том, что угощение было сродни нынешнему. Но Макс, кажется, понял сам и слегка приподнял свою кружку. Чокаться было глупо: синий зайчик и розовый слоник на кружках к этому не располагали.

— А жить у меня есть на что, здесь же очень ценятся… знаете, целестийские металлы… — бывший Оплот пригубил водку, обжег себе горло и на секунду скривился из-за слишком резкого запаха: ирисовка — дело другое. Хотя ничего, понравилось. Ему все тут нравилось. — И камни. Только нужно их как следует прятать и не болтать на каждом углу, а так здесь всё довольно просто, ну, конечно, если есть знакомые, которые объяснят тебе правила. Я, знаете, с детства читал внешнемирские книжки, мечтал увидеть этот мир, может, пожить в нём… ну, до того, как к нам пришел Аметистиат с Печатью. И да, тут столько всего…

— То есть по родине ты не скучаешь.

— Нет, туда я не верн… — потом Гиацинт понял, что Макс спрашивает не об этом. — Не скучаю. Знаете, тут все-таки здорово. Просто люди. Просто живут. Улыбаются.

— Воюют и бьют морды, — пробормотал Ковальски, допивая до дна.

— У нас тоже воюют и тоже бьют морды, и у вас стреляют, а у нас магия и нежить, и стоматологов нет, — Гиацинт усмехнулся и снова пригубил. Убрал отросшие волосы со лба. — Да нет, я понимаю, что неправ, вы же тут всю жизнь прожили. Но для меня тут — что-то вроде седьмой дуги радуги, рая по-местному. Именно для меня. Потому что тут никто не будет говорить, что я — Оплот Одонара, что у меня, знаете ли, судьба такая — с этой печатью… и… и пробудить богиню, разделить с ней ее магию… Вы меня можете считать ребенком или эгоистом, но я правда не хочу возвращаться. Не могу видеть Целестию.

— Из-за пророчества Майры и твоего предка… Танейха?

— Из-за… всего. Послушайте… послушай, — он невольно перешел на русский язык, сочтя его более душевным. — Послушай меня. Мне двадцать два. Странствовать я ушёл в шестнадцать, как положено тинторелю. И у меня были… мечты, желания, и планы были, а потом — на пороге нашего замка Аметистиат с этой Печатью, и всё, как отрезало. Матушка будто обезумела, всё повторяла — каким великим я стану, как прославлюсь… Оплот, Оплот — и ничего! Ничего! Для! Себя! Ты же тоже от этого бежал, разве нет? Когда на тебя все… будто у тебя на лбу написано: «Я — Оплот Одонара, надейтесь на меня, пожалуйста, у меня ж такая особая судьба!» Кому мне объяснять, что нет особой судьбы и всей этой чепухи? Что я просто жить хочу? Что я в колодце смертоносцев видал и бессмертую славу, и любое бессмертие, потому что я хочу — просто — жить! А у нас такое не принято.

Водка на вкус показалась не сильнее воды. С чего бы это. Ковальски молча налил еще, подвинул на стол тарелку с нарезанным сыром. А ведь это я ему мозг выношу, подумал Гиацинт. Хотя — а что б нет, а?

— У нас такое не принято. Это волшебство… проклятое… я когда родился — я знал, что мама может сделать что угодно. И любой человек может обратиться к магу… артемагу… если нет денег — то может, кто-то сжалится… Магия. Каждый день. И если случается что-нибудь…что-нибудь страшное… мы тоже ждем чуда от них. От магии. А маги ждут чуда от Витязя или от кого-нибудь еще. И так хорошо просто жить и знать, что можешь на кого-то это перевалить… пока ты сам не стал тем, от кого ждут чуда. Ха.

Он треснул кружкой об стол так, что чуть не расколол то ли кружку, то ли стол. Ковальски, впрочем, слушал благодушно, открывая вторую бутылку.

— А у вас тут… честнее, да. Нету — и нету, — водка действовала на неокрепший организм, речь Гиацинта сначала была неровной от эмоций, а вот теперь он запинался по другой причине. — И сам всё решаешь. Ты вот, например, верил в чудеса?

У Макса дрогнула рука, и струйка водки пробежала мимо кружки.

— Я?! — он отставил бутылку, потом задумался и произнес: — Я не верил, я был в курсе их существования.

Очередная порция алкоголя пошла Гиацинту не в то горло. Пока он кашлял, Макс напряженно рассматривал сыр на тарелке.

— Лет с девяти знал. После отцовской смерти, знаешь ли, вывел формулу. Чудеса существуют, но каждый человек творит их в своей жизни сам. И не на пустом месте. Знания. Реакция. Чем больше умеешь — тем лучше. Первое — умей приспосабливаться. Второе: других чудес не бывает. Санты нет, волшебники передохли давным-давно. Я не верил: я знал это. До той самой секунды как…

— Ты встретился с Кристо, Дарой и клыканом.

Наверное, каждый в Целестии уже в курсе этой встречи, спасибо Хету. Макс покачал головой.

— Подумаешь, двое детишек с паранормальными способностями и мутант, смахивающий на «чужого»… нежить, браслет, радуга… мелочи. Нет, я… встретил кое-что другое.

— Ее?

Макс молчал, сжимая кружку так, что побелели костяшки.

Минут десять они пили молча, но упорно, задавшись целью прикончить эту проклятую бутылку. Вообще-то, ее кончина была не страшна: помянуть можно было с третьей. Третья стояла под столом и ждала своего часа.

С речью была полная труба, но Ковальски был стоек и умудрялся задалбывать своей стратегичностью и в нетрезвом состоянии:

— Говорю тебе: полная чертовщина. Ладно — это колечко. Ладно — Экстер сначала шлялся месяц непонятно где, потом спохватился, что война скоро… Но сделать пешкой этого бородатого гада — вот у кого на такое мозгов хватило, ты можешь себе представить?

— Бородатого га… э-э… Дремлющего?

— А, нет, второго… Холдона. Они же понимали, что Экстер его… вторично. Вызвали Мечтателя в эту Оскальную Пещеру — ну да, думали дать Холдону шанс. Но понимали ведь.

— Э-э… Магистры?

У Гиацинта было плохо с логическим мышлением. И в силу возраста, и в силу характера, а сейчас — в особенности.

— Или тот, кто их контролирует, черти б его… Потому что я склонен думать, что их контролируют. Может быть, даже всех. Знаешь, я разговаривал малость… с Хетом в основном, источников было немного, да. Но целестийская армия, мягко говоря, в упадке. Даже Воздушное Ведомство. Доносительство и лизоблюдство, на основных должностях — нечт знает кто, и выслужились они нечт знает как… хотя нет, я тоже знаю, сам когда-то так же выслуживался. Толковых командиров нет. Никто не берёт на себя ответственность, разве что кордонщики более или менее… В общем, если кому-то нужно было, чтобы страна осталась беззащитной…

— Стоп-стоп, — Гиацинт поводил кружкой. — А Холдон им на какого… смуррила?

— Вот не знаю, — отозвался Макс. — Но что-то он сделал в оплату за свое возрождение. Экстер, наверное, нынче расхлебывает…

— Вот кому не везет, — посочувствовал Гиацинт, — это ж насколько хуже… и бросить не может. Думаешь, он так… из-за пророчеств или традиций?

— Думаю, просто не может иначе. Этот бородатый хмырь… Холдон… хотел видеть Ключника Малой Комнаты. И Экстер, прежде чем снести Холдону башку, вроде бы, именно так и представился. Едва ли это что-то, что можно оставить просто так.

— А ты туда… ты из-за нее?

— В первую очередь — да.

— И… есть вторая очередь?

Звякнула поставленная кружка.

— Вторая — я хочу этого. И вернусь туда, пусть хоть все предсказатели в голос орут обратное.

Гиацинт молчал, приходя в себя после очередной обжигающей порции.

— Вернешься, — сказал он вдруг. — Слово мое — вернешься. Я… я знать не хочу ничего, что связано с Целестией, слышать не хочу. Но ты туда вернешься, это мое слово.

— Слово?

— С-слово, — подтвердил Гиацинт. — О, это да! Это у нас такая вещь! Вот матушка мне, кстати, тоже говорила… отговаривала… чтобы не шел в тинторели отговаривала. До того, как… Аметистиат с Печатью. Потому что, говорит, у того, кто слово держит — короткий век… в Целестии. Там честность не у всех в чести, — и он хихикнул над собственным каламбуром. — Ох, если б она меня сейчас видела… Макс, а ты?

— А я?

— Ты давал когда-нибудь слово?

— Я швырялся словами направо-налево. Правда, это никого не особенно удивляло…. как ты там сказал? — Ковальски взвесил неопределенную по счету кружку. — Честность не в чести… Жить с этими… тинторельскими кодексами в моем мире…

— Плохо?

— Недолго, — теперь хихикнул Макс и тут же оборвал непривычный звук.

Тинторель тем временем пытался то ли сфокусировать глаза на пейзаже за окном (пейзаж этого не заслуживал), то ли настроиться на нужный лад и что-то удивленное выразить из груди.

— То есть ты никогда не клялся по-настоящему… себе?

— Нет, было дело. Было дело… однажды я поклялся, что никакая сила не заставит убраться меня из Целестии. Даже все семь Магистров вместе с этим вашим… Дремлющим. Представляешь?

Гиацинт засмеялся за компанию, хотя и ему, похоже, было совсем не весело.

— Ты это вслух сказал?!

— Экстеру, кажется… точно был не в себе. Она меня еще поцеловала тогда… — Макс резко поставил кружку на стол: прозрачная жидкость дрожала и грозила расплескаться.

Гиацинт застонал, опрокидывая в себя еще одну порцию доброго русского напитка.

— Ну, почему я не улетел из Целестии раньше… Ведь… нет, Макс, послушай… я же чувствовал. Я же знал, что мне там нечего делать, в Одонаре… я же меньше всего на свете хотел туда попасть! — он грохнул бутылкой по столу, и сырки на миг ожили на тарелке и попрыгали — в знак согласия. — Я не люблю ее, а она меня не полюбила бы никогда… Даже если бы я был сто раз Оплот… даже если я вернул бы ее…

Он начинал медленно клевать носом, а через это — с трудом нащупывал нить высказывания. Макс, кажется, тоже сомневался в своей способности связать хотя бы пару слов.

У Гиацинта все же получилось.

— Завтра, — сказал он. — Завтра вернешься в Целестию. Вернемся. Я с вами, я помогу, раз такое… слово…

— И что будешь делать — воевать? — у Макса тоже нашелся резерв речи. — Помоги мне пройти. Этого выше крыши…

Гиацинт попытался встать, понял, что вряд ли сумеет, отодвинул тарелку и пристроил голову на сложенные руки.

— А может, и воевать… — донеслось уже невнятно. — Я же не… не эгоист… ох, матушка бы видела… ты, например, человек хороший, Макс… Так рвешься туда… а я…

Он засопел. «Хороший человек Макс» какое-то время посидел, глядя на него и сжимая в руке чашку с остатками алкогольного пойла. Потом залпом допил, неуверенно поднялся из-за стола, преодолел коридор и добрел до двери в комнату. Качало его так, будто он шел по палубе корабля в шторм.

До двери, по крайней мере. Как только Ковальски закрыл ее за собой, с ним свершилась разительная перемена. Расслабленные мышцы лица напряглись, глаза стали ясными и мрачными, только плечи не распрямились, обнажая жуткую усталость. Он прислонился к дверному косяку, расстегнул ворот рубашки и снял с шеи аметист на шнурке — артефакт на нейтрализацию действия спиртного…

Кристо уже давно храпел так, что одеяло приподнималось от каждого залпа. Дара не спала: она безмолвно вынырнула из темноты, забрала артефакт и попросила тихо:

— Только не начинай врать, что с тобой все в порядке.

Макс дернул головой. Очень хотелось вспомнить славное прошлое, выдать что-то вроде: «Черт, конечно нет, три часа без кофе!» Пять шрамов на ладони — напоминание об иглеце — горят, или только кажется?

— Он назвал меня хорошим человеком.

Дара спрятала аметист от греха подальше. Со временем этот артефакт у нее стал получаться гораздо лучше: Макс не чувствовал никаких признаков опьянения. Как и во время недавней попойки.

— В артефактологии есть такой закон — «самовосполнения артефактом энергии». У каждой вещи свой потенциал. Иногда, если это вещь сильного мага, и она долго напитывалась его силой — потенциал огромен. Ты завязываешь нити в узлы, моделируешь нужное тебе действие… и первое время артефакт питается за счет собственного энергетического потенциала. Но в какой-то момент он истощается, и тогда нужно либо уничтожить артефакт, либо дать ему возможность восполнить энергию. Взять энергию от живых — самый простой путь, который выбирают почти все вещи. Классика, правда? «Чтобы получить что-нибудь — пожертвуй чем-нибудь». И когда я раньше общалась с вещами… они все напирали на то, что мы поэтому и не отличаемся от них. Что у нас действует этот закон и что мы всегда… чтобы получить что-то, жертвуем чем-то другим…

— Или кем-то.

Ему что — так на роду и написано бегать по граблям? Жертвовать кем-то ради чего-то, что ему кажется более ценным? Решать за кого-то?

— Один бой, — голос уже почти прежний, ладонь почти не горит, — я даю слово. Поддержит нас, поможет пройти — и пусть катится хоть на Аляску.

— Один бой, — подтвердила Дара. Погладила его по плечу. — Ложись спать, Макс. Его даже не ранят. Я прикрою, насколько смогу. Тебе так будет спокойнее?

Видимо, все же не так что-то с этим проклятым аметистом. Куда-то подевалась его великолепная способность врать.

— Мне будет спокойнее, если завтра не ранят тебя. Изволь следить за этим в первую очередь.

Дара, кажется, усмехалась ему из темноты.

— Вещи сказали, что разорвать этот круг — «отдай, чтобы получить» — нельзя никак. Может, просто не знали, потому что они только вещи?

Звезды в небе светили неярко, не по-целестийски. Два кошака (может быть, из тех, пьяных, которых так ожидал Кристо), забрались под окно и начали по очереди выводить рулады. Казалось, что орда сатанистов решила призвать на этот дом все нечистые силы во вселенной.

— Рано или поздно, а все это кончится, — сказала Дара то ли о жутком вое под окном, то ли о ситуации в целом. Потом прибавила: — Может, тогда назовешь моим именем дочь или что-нибудь в этом роде.

— Зачем. Ты и так для меня…

С аметистом точно было что-то не так, но это в принципе неважно. Дара молча боднула лбом его плечо и отплыла укладываться к единственной в комнате кровати. Кристо храпел все так же отчаянно.

Коты под окнами смилостивились и начали исполнять что-то более приличное. У одного точно был оперный тенор.

** *

— Это артефакт так действует?

За приготовлением завтрака Кристо разработал целый план: как заправить дракона. План включал в себя: проникновение в местный магазин (благо, уже было известно, где там вино-водочный отдел), маскировку и примерение артефактов, контролирующих сознание. Похмельный Гиацинт очень одобрил. Правда, ситуацию решил в своем духе: подогнал зверя к заправке и принялся заливать бензин в пасть.

И на заправке хоть бы кто чухнулся — подумаешь, дракона заправляют. Кристо не выдержал и достал всех вопросами:

— Артефакт, да?

Ковальски, тоже злой, но вроде как не с похмелья, на пятой минуте вопросов буркнул под нос:

— Менталитет…

Дара, тоже хмурая (сговорились, да?!) промолчала, а Гиацинт минуте на десятой осчастливил Кристо ответом:

— Это действие дополнительных артефактов отвлечения. Хотя мне говорили в селениях, что у этого… драконита есть какое-то побочное действие. Будто бы люди внешнего мира видят Сакура как автомобиль… ну, в основном.

Говорить ему было трудно, и он все время норовил попасть дракону наконечником шланга для заправки не в пасть, а в глаз. Сакур веселился, ловил шланг зубищами, оставляя на металле длинные следы.

— Пока пешком, — сказал Ковальски после заправки. — Там увидим, нужно ли взлетать.

Недобрые предчувствия терзали всех, кроме дракона. На улицах появились люди — какие-то очумевшие и будто вышедшие на улицу после долгой отсидки дома. Кристо предложил дружно стиснуть зубы и понадеяться на благополучный исход. В ответ Дара стиснула зубы, выполнила пару пассов и сообщила, что с артефакторным фоном что-то не то. Так что вряд ли ожидания теперь сбываются. Ковальски отозвался:

— Значит, у этого вашего артефакта появились другие идеи. Поисковик — и вперед.

Над головой была осенняя какая-то хмарь, а на улицах всё толкался народ. Дракобиль и правда не замечали. Зато делились впечатлениями о вчерашних событиях. До Кристо время от времени доносились выражения вроде: «На вокзале канализация крякнула» или «Америкос такое на уши вешает!» — и он проникся глубоким уважением к таинственности языка. Они петляли по улочкам, следуя только указаниям проводника, а люди все попадались и попадались. Дара покосилась на Макса.

— Думаешь, придется лезть в бой?

— Хорошо бы не пришлось. Чревато для местных.

И для Гиацинта, который всё не мог продрать глаза. Но Кристо не стал высказывать своего мнения вслух.

Дракобиль не тревожился, колобои не появлялись, Дара была спокойна и отмечалась в основном фразами вроде «Уже недалеко», «Скоро придем», «Мы совсем рядом», — словом, тишь да гладь. Если бы еще Макс не дергался так после каждой ее фразы…

— Ждешь засады? — сипло поинтересовался Гиацинт. Он вооружился мечом, но пока что не торопился вынимать его из кабины дракобиля.

— Уже ничего не жду, — прошептал Ковальски себе под нос. — Если уж нас до сих пор не попытались убить…

— Может, попытаются еще, — утешил Кристо. — Ну, или это… вдруг нас заодно с драконом распознали как защитников местного портала?

— Надеюсь.

Во всяком случае, пока что всё выглядело так, будто Кристо напрасно гонял за водкой. До нужного места дошли без помех. Чуть ли не носом уткнулись в здание возле мусорных контейнеров — без окон и словно целиком отлитое из бетона. Здание было исписано русскими словами с нехорошим значением, среди ругательств виднелась неожиданная надпись по-целестийски: «Да, это здесь». Ну, хоть какой-то знак.

Дверь тоже была целестийская — серьезная, со сложными коваными узорами и вставками из соколиного глаза. Заметны были неоднократные попытки дверь отковырнуть и утащить.

А за дверью — никого. Пустота и запах пыли. Макс, Кристо и Дара замерли на пороге, переглядываясь со значением.

— Мои индикаторы не видят артефактов, — предупредила девушка.

— «Страх потаенный» они тоже не заметили, — напомнил Ковальски.

Внутри почти стопроцентно обреталось что-нибудь ужасное — жаль, они не сказали этого Гиацинту. Тот попросту не понял, почему они застряли около входа, преспокойно отстранил Кристо с дороги и вошел, прежде чем ошеломленный Макс успел поймать его за рукав.

— Здесь достаточно темно, — заметил тинторель, — можно проглядеть дверь. Сакур, посвети!

Дракончик выставил морду в дверной проем, отжав в сторону Ковальски, и распахнул ярко светящиеся глаза. Гиацинт покрутился, оглядываясь. Воскликнул с изумлением:

— А двери нет! — потом посмотрел себе под ноги и: — Ого!

Он стоял в центре диковинного цветка. Тонкие серебристые линии, врезанные в пол, намечали его контур, шли по стенам, отливая иридиевым блеском, образовывая чашу. Центр цветка приходился на середину помещения, там виднелось внушительное углубление. Углубление было обрамлено кристаллами правильной формы разного цвета. В основном здесь был кварц, но Кристо, поднапрягшись, опознал флюорит, аметист и дымчатый хрусталь, остальные камни были редкими.

Вид у этого произведения экспериментаторов был совершенно невозмутимый.

— Ну, и? — пробормотал Ковальски. Даже его придавило величие зрелища.

Дара совладала с собой и с трудом избавилась от мины благоговения.

— Я… ой… подожди, сейчас соображу. Фон у него средний сейчас, спокойный… вроде как, агрессивная защита отключена. Это может быть потому, что мы с Кристо из Одонара, да и вы с Гиацинтом несете на себе его отметины…

«Темный лес», — подумали Гиацинт и Макс, выразительно переглядываясь.

— Так он, вроде, своих в нас признал? — невозмутимо спросил Кристо. — А колобоев чего натравил?

— Не знаю, тут крайне сложная структура, Опытный Отдел что-то совсем мудрит. Может, не сразу признал… хм. Или ещё что повлияло. Пока что меня волнует угасающий фон… Ладно, нужно встать в центре, а потом… ну, что-то произойдет.

К углублению в центре цветка двинулся только Гиацинт. Дара смерила взглядом скептические физиономии Макса и Кристо, протянула руки, прислушиваясь…

— Кажется, мы еще должны будем ответить на вопросы.

Макс чуть расслабился. Кристо напрягся.

— Какие вопросы?

— Наверное, что-нибудь философское и глубокомысленное, — ответила Дара, вставая в центр круга и приглашая их сделать то же самое. — Вроде как… последняя преграда. В духе древних баллад. Каверзные вопросы о смысле жизни и всяком таком. Сейчас посмотрим.

Она протянула руку и коснулась ближайшего кристалла. Тот полыхнул белой вспышкой, которая незамедлительно сложилась в воздухе в слова: «С каким видом нежити сражался в 1016 г. от Альтау князь Мертенак Кабанчик?».

Какое-то время в помещении царило молчание.

— Жухляк! — громко озвучил свои чувства Кристо.

Белая вспышка создала иную комбинацию букв: «Ответ неверный».

В следующую секунду Кристо обнаружил, что лежит на полу, у него болит каждая клеточка тела, а над ним наклоняется Ковальски с мрачным резюме:

— Теперь мы знаем, почему этот путь оказался закрыт для всех желающих.

Кристо с трудом выпрямил шею, потом перекатился на живот и поднялся без помощи. Он взмок, руки-ноги подрагивали от напряжения, но это ни в какое сравнение не шло с тем, что предстояло отвечать проклятым кристаллам и дальше.

Не зря он ненавидел прошловедение…

Одно утешение — Дара его любила.

— Битва была с пещерниками, из-за цен на изумруды, — заявила она непререкаемым тоном. Кристалл умиленно полыхнул и погрузился в приготовленный для него паз. От пола до потолка протянулась прочная нить белого сияния.

— Волшебно, — заметил Гиацинт, зачарованно глядя на эти манипуляции.

— Точнее не скажешь, — со вздохом прошептала Дара, прикасаясь к очередному камешку.

«Что обозначает в переводе с древнецелестийского имя Витязя?»

— Свет во тьме, — дружно отозвались все присутствующие, в том числе Ковальски. Всё, что было связано с Альтау накрепко впаялось не только в головы коренных целестийцев.

— Еще девятнадцать штук, — после этого запечалился Кристо.

— Это ничего, — с нервным смешком отозвалась Дара. — Может, они будут несложными…

«Каким блюдом был отравлен на пиру у нежити Желтый Магистр в 1938 г. от Альтау?»

— …вот же смурлятина.

«Ответ неверный».

Да, подумал Кристо, помогая Даре подняться. Это будет похуже «Страха потаенного». Колобои вообще в этом смысле рядом не валялись.

Час прошел в муках разума и корчах эрудиции. То и дело приходилось кого-нибудь поднимать с пола; эпитеты в адрес ушибленных экспериментаторов с их линиями защиты успели поистощиться; кристаллы потихоньку занимали свои позиции; нити разных цветов пролегали от пола до полотка, а вежливость закончилась у всех присутствующих.

— Война за прекрасную Магнолию была на два столетия раньше, вы б читали что-нибудь, молодые люди!

— Ковальски, ты б не влезал, а?

— Да чей же он был любовник?!

— Э-э, если я не ошибаюсь, там была история с коварным дядей, которого лишили магии…

— Ты ошибаешься, магии лишили тетю.

— На три сотни лет раньше.

— И не ту тетю, к тому же…

— Что? Я вообще не знаю, я по прошловедению не спец…

— А также по всему остальному, что требует работы мозговых клеток.

— Макс, заткнись, думать мешаешь.

— Слушай, а там отрубали кому-нибудь голову?

— Да, но не голову, а… стоп. Гиацинт, ты помянул трех сестер… дочери первого из Синих Магистров. Как их звали?

— Цветочные имена?

— Молодой человек, у всех родов такого уровня знатности такие имена, не веришь — обратись к своему собственному!

— Я… ой. Но какими цветками он мог назвать дочерей?

— Э-э, народ, может, синими, он же Синий Магистр… всё, молчу, Макс, убери «беретту»…

Вот так все и продвигалось, но артефакту, наверное, не хватало развлекухи. Это Кристо понял, когда увидел одиннадцатый вопрос.

«В каком произведении Достоевского фигурирует князь Мышкин?».

— Опять князь какой-то, — отметил он. — Это вроде как мышиный король? А то я видел фильм, так там…

— «Идиот», — процедил Ковальски. Судя по тому, как он смотрел на Кристо, имелось в виду не только название произведения.

Кристо надулся, но ненадолго. Очередной кристалл занял место. Дитя эмигрантов, Макс Ковальски гордо скрестил руки на груди, как бы говоря: «Ничего, поборемся!» Правда, следующий вопрос его заставил перекоситься: «Как назывался первый хит Бритни Спирз?»

— Кто такой этот Спирз? — подозрительно осведомилась Дара.

— Черт, — ответил Макс с таким выражением лица, что это можно было принять за серьезную версию. Правда, голос Ковальски был намеренно тихим. От громких реплик их команда отучилась уже в середине этого мучительного часа.

— Как они вообще могут задавать такие вопрос — это же из… более или менее современной музыки?

— Да он фонит на весь город, — хмуро отозвалась Дара. — И явно не в своем уме… ну, если можно сказать такое про артефакт. Подслушивает и крадет у всех понемногу, думаю. И мы не можем отсюда уйти. Иначе нам придется отвечать на вопросы сначала.

Гиацинт тихо вынул смартфон и предложил поискать что-нибудь о Бритни Спирз. Смартфон икнул и треснул пополам, обозначая, что подсказками пользоваться запрещено.

— А-а, ну, я могу поназывать сколько-то ее песен, но какая из них первая — не знаю, — побагровев, заявил Кристо. — Что? Это у меня подружка была в Кварлассе — она слушала!

Судя по лицам остальных — пронесло, поверили. И нечего им знать о его тайных увлечениях юности. Да.

После того, как они расправились с Бритни Спирз, дело пошло веселее. Артефакт был удивительно покладист. Он прямо-таки сиял от добродетели, подкидывая им несложные вопросики типа: «Как звали пажа пятого короля при Альтау?», или «Какие камни заложены в основу Семицветника?», или «Назовите денежную единицу США». Вопросы были настолько издевательски легкими, что хотелось поискать в них подвох. Но нет, ответы принимались, кристаллы занимали места… А напряжение ползло вверх, поскольку уже очевидно было, что напоследок клятый артефакт им готовит нечто совершенно феерическое.

«Как звали двух друзей-предателей Гамлета в трагедии У. Шекспира?»

Ну, дождались, подумал Кристо, глядя на издевательскую надпись.

Какое-то время в помещении царила тоскливая тишь, а он чувствовал удивительное родство с остальными. Как будто у них тоже нет ни единой мысли в голове.

Потом Ковальки очень тихо выругался по-русски. Шекспира он читал, когда еще позволял себе хоть что-то для пополнения общей эрудиции. В школьные годы, то есть. И сейчас весьма смутно представлял, в чем там была проблема с Гамлетом. Хотя нет, стоп, там была тень отца, череп Ёрика и нимфа Офелия, в смысле, откуда там нимфа, утопленница, конечно… Гамлет, вроде бы, терзался насчет смерти папаши — быть или не быть? Черт, оказывается, у него ко всем загвоздкам были еще и неверные друзья?

Лузер. Надо же, впечатление от прочтения живо до сих пор. Макс сжал виски руками и тряхнул головой, пытаясь нащупать хоть какую-то нить…

— Как же их звали, этих, мать их, предателей?!

Дара почесала щеку.

— Кто такой Гамлет? — спросила она нерешительно.

— Кто такой Шекспир? — отозвался бедный Кристо тоном пониже.

— Розенкранц и Гильденстерн, — выговорил нечто неудобоваримое виноватый голос Гиацинта.

Тишина в помещении стояла еще несколько секунд. Затем к Оплоту Одонара развернулось три лица. Три пары глаз уставились на юношу с одинаковым выражением.

Хотя выражение — слишком сильно сказано. Просто эти глаза были квадратными.

— Нам часто доставляли контрабандные книжки, — смущенно прошептал Гиацинт. — Про Гамлета… это моя любимая. После «Гарри Поттера».

Глаза Ковальски вернулись в орбиты последними. Первой отвлеклась от ненормально просвещенного Гиацинта Дара.

— Ответы приняты, — сказала она благоговейным шепотом. — Он работает.

Слабая искра пробежала от вставленных в пазы кристаллов по линиям, обрисовывавшим центр цветка. Тусклым светом озарились сами линии, так что видимость в пределах комнаты сразу выросла. Кристаллы вылетели из пазов, перестроились и образовали в воздухе что-то вроде разноцветной мозаики.

— Навигатор? — спросил Макс.

— Да, в воздухе нужно сложить номер нужной тебе двери, — глаза Дары азартно поблескивали. — Но я артемаг. И без этого обойдусь.

Азарт заставил Кристо и Макса насторожиться. Гиацинт неловко осматривался по сторонам.

— Там… кажется, Сакур зовет, — кивнул он на дверь. Оттуда действительно неслись нетерпеливые поскребывания. — Если вам нужно что-то еще…

Ковальски отмахнулся. Бывший Оплот Одонара мог валить на край света. Хоть с Шекспиром помог — правда, это не очень компенсирует вчерашнюю комбинацию с попойкой, излиянием души и аметистом…

— Интересно, — изрекла в пространство Дара. Она прижимала пальцы к кристаллам и вслушивалась в артефакт — то есть, делала то, за что Бестия бы ей голову отвернула. — Обратный прыжок на одного человека… Ребята, а ну-ка… подождите снаружи!

Кристо выскочил сразу, Гиацинт выбрался из углубления еще раньше, Макс вообще никуда не собирался. Дара закатила глаза.

— Хорошая функция, — она говорила успокаивающим тоном. — В первые тридцать секунд оно может мгновенно перенести обратно по слову мага. Я только проверю, есть там засада или нет, а потом вернусь за вами.

Молчание.

— Оно может перенести только одного.

Напряженное молчание.

— И чтобы воспользоваться обратной переброской — нужен артемаг.

Еще более напряженное молчание.

— Макс, это не ты у нас, случайно, стратег?

Кристо не выдержал и хихикнул в тишине, заполненной недоумением Гиацинта.

Макс поднялся из углубления, смерив его уничижительным взглядом.

— Что-то смешное увидел, молодой человек?

— На Аляску? — бормотала Дара. — А можно и на Аляску, вряд ли они туда добрались… пошла!

Она исчезла. Сразу, без предварительных спецэффектов. Макс сжал кулаки, а Кристо опять зафыркал.

— Ну, ты прям такой весь из себя бешеный папочка…

Дара появилась опять. С удивленным видом. Махнула рукой, показывая, что с ней все нормально, но вопросы задавать не следует. Прошептала что-то про Африку и растворилась.

Гиацинт смотрел на них так, будто с этими существами его уже ничего не удивляло.

— Она же только посмотрит, — сказал он. — А если там засада — то он ее вернет… по первому слову…

— Вали к чертям со своей ящерицей! — вспыхнул Ковальски. — Ей может времени не хватить на это самое слово!

Кристо перестал фыркать, а Гиацинт сдавленно охнул. Дара же, будто издеваясь над Максом, появилась еще раз, озадаченно произнесла: «Гонконг?» — перебрала пальцами в воздухе, коснувшись кристаллов — и на ее месте опять оказалось пустое пространство.

— Что это она? — выговорил Кристо.

Пять секунд. Девушка возникла на прежнем месте, лицо стало теперь уже перепуганным. Она не стала больше говорить ничего, дотронулась до кристаллов и исчезла.

Только чтобы появиться опять, не прореагировать на вопрос Кристо: «Эй, что там?» — и пропасть.

Еще раз. И еще раз. На третий, то ли на четвертый раз уже все поняли, что дело неладно. Кристо потрогал Ковальски за рукав.

— Остановить ее?

Но Макс только покачал головой, хмурясь.

Дара появилась еще раз, взглянула в их сторону и бросила:

— Со мной все в порядке, просто мне нужно время. Пакистан…

И — нет ее. Она продолжила переноситься и возвращаться все с той же скоростью: несколько секунд — появление — прикосновение к кристаллам — исчезновение. Наверное, менялось только ее лицо: там начало проявляться что-то сродни отчаянию.

Стоп.

Артемагиня возникла в углублении артефакта в очередной раз. Подняла было руку, чтобы коснуться кристаллов, но раздумала, помотала головой и выбралась к остальным. Шла, волоча ноги и, не говоря ни слова, оттолкнула Макса от центра переноса, проходя мимо. Безмолвный приказ «Назад» был ясен до боли.

— Что там? — нарушил молчание Гиацинт. — Там засада? Всюду засады? Да?

Дара помотала головой. Ее здорово пошатывало, лицо такое, будто она только что из мира мертвых.

— Ни засад. Ни охраны. Да и охранять нечего. Дверей нет.

— То есть они закрыты?

— То есть их нет. Кордона больше нет. Уничтожен. Закрыт. Стены. Оно… он перенес меня. Но дверей больше нет. Ни одной.

Она прижала ладонь ко рту и согнулась так, будто ее тошнило.

В комнату засунулась голова дракобиля. Уловив траурные настроения, голова протянула «вьюуууу…» — и нырнула опять на улицу.

— Пойдемте назад, — вдруг сказал Макс. — Не хватало на кого-нибудь нарваться.

Подчинились ему без вопросов, хотя так и хотелось спросить — куда идти? Зачем идти? Главное — как?

Молча.

Так они и проделали весь обратный путь — в онемении. Гиацинт смотрел испуганно, Дара чуть переставляла ноги. Макс жестом предложил было ей занять место в кабине дракобильчика, но она только мотнула головой и пошла рядом с Ковальски, уткнувшись взглядом в землю. Кристо это видел — но не замечал, сердце внутри медленно начинало заходиться одуревшим кузнечиком: двери… уничтожены… в Целестию… не попасть… Одонар, Мелита, Кенарьки …

Остановились только раз — у киоска с продуктами, по воле Макса. Кофе, разумеется. Что-то внутри Кристо удивилось тому, что у Ковальски есть силы думать об этом… хотя какая разница.

После они сидели в той самой комнате, где вчера Макс с Гиацинтом выясняли отношения. Молчали. Кристо ни на кого не смотрел — его интересовали исключительно кроссовки да прыгающее в горле сердце. Гиацинт, напротив, бросал отчаянные взгляды на каждого по очереди. Дара испуганно вглядывалась в Макса.

А тот попивал кофеек и откапывал какую-то информацию через смартфон.

— Так, — сказал он через полчасика. — Денег требуется до черта. И будем надеяться, что здесь удастся раздобыть всё нужное… Местный портал может перекинуть нас к любой бывшей двери, так?

— Пока что, — через силу отозвалась Дара. — Он держит остаточные следы, но надолго его памяти не хватит: скоро он перестанет переносить… раз нет дверей. Хотя можно воспользоваться порталом директора. Если я смогу связать их в единое целое — то энергии хватит, и он нас перенесёт…

— Значит, лимит времени. Ладно, на какую ближайшую точку он может нас перекинуть?

— Ближайшую от чего?

— От Антарктиды.

Какое-то время Дара вглядывалась в лицо Макса. Пыталась поймать его на попытке подшутить.

— Ты сказала, что в Целестию можно пройти, минуя двери. Напрямик — оказавшись рядом с ее границами. Нужно только добраться до Антарктиды и найти каких-то проводников — я запомнил верно?

Дара открыла рот. Зажмурилась. Пока она совладала с собой, Макс успел допить свой кофе.

— Это ведь… всё, что мы знаем — только легенды… Это всё, наверное, ещё Светлоликие создали… туда очень давно никто не проходил… если вообще кто-нибудь проходил, конечно…

— Похоже, мне на роду написано быть первопроходцем, — отозвался Ковальски, просматривая карты. — Австралия — далековато. Возможно, какие-нибудь острова поближе…

Он поднял глаза, оценил их взгляды и добавил почти мягко:

— Помнишь тот лазурит — покровитель зимнего времени? «Кто захочет вернуться — вернется, пройдя сквозь стены».

— Это же был артефакт…

— Ну так значит — теперь я обойдусь без него. Я возвращаюсь в Целестию. Начхать на остальное.

Дара, кажется, наконец смогла вдохнуть. Потерла лоб.

— Можно попробовать задать местному порталу дверь в самой Антарктиде. Я сомневаюсь, что её там нет. Но как ты собираешься передвигаться дальше?

— Думал над этим. На полётниках не выйдет, а транспорт туда не протащишь. Если будут какие-нибудь базы поблизости — попробуем реквизировать у исследователей, или…

Дара сосредоточенно кивала, а вот Кристо наконец справился с сердцебиением и выдавил натужно:

— Ты?

Макс даже не взглянул, пришлось переспрашивать.

— В каком это смысле — ты возвращаешься в Целестию? А мы…

Ковальски наконец отложил чертов смартфон и посмотрел артефакторам в лицо.

— Если я не ошибся — в Целестии сейчас такое, что вам вряд ли стоит тащиться туда со мной.

Секундное молчание. Пристально глядя в лицо своему гиду, Дара негромко хлопнула в ладоши. Стул Макса взбрыкнул, как норовистый конь, сбрасывая Ковальски на пол.

— Я так понял, это было «нет»? — язвительно осведомился он с пола. — Не могла бы ты в таком случае пояснить своему напарничку…

— Ковальски, — перебил Кристо хрипло, — если я тебе заеду при помощи магии — будет гораздо больнее.

Макс поднялся, потирая поясницу и сердито глядя на своих артефакторов. Вы только посмотрите на такое единодушие: сверлят его взглядами так, будто он их на части разделывать собрался! Оперативники желторотые. Ладно, он с самого начала понимал, что разумные доводы бесполезны, и заставить их остаться он не сможет.

— Тема закрыта, молодые люди.

Смотрели они еще оскорбленно (и совершенно по-детски, кстати), но Дара хотя бы соизволила поинтересоваться:

— Так что такое в Целестии, из-за чего туда не стоит соваться? Ты это насчет той твари, которая уничтожила Кордон?

Макс тускло улыбнулся, придвигая к себе второй стул.

— Только не называй его так в лицо. Витязь все же, может и обидеться.

Если бы Дара не впала из-за недавних событий в ступор — она бы, наверное, удивилась. А так промолчала.

— Но зачем Витязю уничтожать Кордон? — непонимающе спросил Гиацинт. — То есть, чтобы вы… или кто-то другой не могли войти?

— Думаю — как раз чтобы кто-то другой не смог выйти. Или что-то другое.

Сердце Кристо решило еще раз изобразить кузнечика. Дара снова смотрела в пол, только теперь не пораженно, а задумчиво.

— Да, Витязь единственный, у кого хватило бы сил. Не считая Лорелею, но… но ведь в Целестии не принимают такие решения. Он закрыл нам дорогу внутрь! Он же… а если мы не сможем добраться до Антарктиды, или если мы доберемся, но не пройдем проводников, или если мы из-за этого опоздаем с Лори…

Кристо цыкнул на напарницу. Не так часто он осмеливался на такое, но теперь посмотрел в глаза Максу — и осмелился.

— Значит, все это не показалось ему высокой платой, — Макс говорил негромко, довольно отстраненно. — Работать будем или предположения строить? Мне нужна информация, может ли эта штука завтра к вечеру перенести нас троих в…

— Пятерых.

Макс только хмыкнул, как бы говоря «Этого не хватало».

— Потому что я думаю, что Сакур не отстанет от нас, и я думаю, что он точно нам может пригодиться, — прибавил Гиацинт. Он сидел очень прямо, будто школьник, отвечающий урок. — Тогда можно действительно переместиться к двери Антарктиды, да? А от нее просто полететь, он развивает невероятные скорости, когда нужно, и придется только запастись топливом…

Макс поморщился.

— Заканчивай мельтешить со своей добропорядочностью, ладно? Тут ты нам не в помощь, а от слова, которое ты дал мне в нетрезвом состоянии, можешь быть свободен.

— Да лупосверлу под хвост все слова на свете! — Гиацинт вскочил. — Ты что — не понимашь, что сейчас сказал? Если там такое… Я не имею права быть здесь! Я понял это уже ночью, когда ты говорил мне об этой… многорядовке… — Макс попытался прервать его: — Да понял я, что ты был трезвым, но говорил-то верно! Миссии — к черту. Предсказания — к болотному нечту. У меня там мать, и горит земля, на которой я родился. В такое время не живут для себя.

Кристо чуть было не поаплодировал такому риторическому пафосу. Ковальски кривился все больше — и от услышанного, и от того, что кофе попался невероятно омерзительный на вкус.

— То есть и тебя отговаривать бесполезно?

— В таком случае я просто тебе врежу, — глухо ответил Оплот Одонара, неаристократично, но очень решительно поворачивая перед носом у Макса кулак. — Попробуй лучше Сакура отговорить. Может, с ним тебе повезет больше.

Глава 20. Взгляд с другой стороны

Максима энергопотенциала есть совокупность свойств материала, формы и возраста предмета, плюс остаток магических воздействий, совершенных над предметом — если таковые имели место.

Закон энергетического потенциала любой вещи. Сухие, отвлеченные строки. Всё равно что заявить, что любой человек складывается из тела, опыта, ума и душевных качеств. Впрочем, что о людях — все они в какой-то мере одинаковы.

Несовершенны. Недолговечны. Непрочны. Лишены понимания истинной красоты.

И им не дано осознать, как зарождается жизнь артефакта.

Еще до того, как ему придадут форму, в нем — уже память тысячелетий. Дерево знает шум ветра в своей кроне и разговор пролетающих птиц; камни — звуки грохочущей лавы, следы древних животных и подземные толчки; холодный металл помнит, как он кипел; части животных или человека — носят свидетельства битв за выживание, переживаний и мелких радостей. Стеклу памятны времена, когда оно было песком и по нему проползали невиданные твари. И все — все без исключения помнят звезды, и небо, и ветер. А память — это крошечная составляющая жизни, и значит — вещь живет еще в материале, получая уже в нем предчувствие цели, для которой ее создадут. Люди ориентируются только на свойства материала: потому из железа делают орудие труда или оружие, а камни используют для украшений. Артемагия более разнообразна. Если для людей и поточных магов мир — клумба, то для артемага она — бесконечный цветущий сад, где каждый материал отзывается тебе своим языком, раскрывается и говорит, для чего создан природой…

Для артемага неспроста шелестит осина: это дерево страха и печали заберет испуг у больного малыша или ослабит призраков, повадившихся в дом, а кровосос и вовсе близко не сунется. И кто только выдумал про осиновый кол? Маленький брусочек, один узел завязать в нужном направлении — и вас будут обходить по далекой кривой. Вампиры не любят этого дерева. Оно — само вампир, разве что пьет силы.

А если силы нужно влить — тут можно прибегнуть к артефактам из березы или рябины, такой уж характер у этих деревьев: вливают чистую, светлую энергию в жилы, как сок. Попробуй еще сотвори из них какой-нибудь темный артефакт. Убить кого-нибудь — это лучше к дубу, но он для этого слишком тяжеловесен и задумчив, медлителен в реакциях… вяз подойдет больше. Вообще же деревья слишком благородны, потому что сами принадлежат к миру живых. Убивать всегда лучше металлами — оттого-то они включены во многие боевые артефакты.

Из металлов только солнечное золото и чисто-строгое серебро недолюбливают коварство и противятся причинению вреда — но это не беда, их всегда можно перебить камнями.

Это — маленькие идолы артемагов. Воплощение столетий и нерушимой вечности, самая прекрасная аллея в саду предметов. Только артемаг может сказать, для чего было создано это разнообразие — или, может, кто-то вообразил, что для того, чтобы служить украшениями, материалом для отделки зданий и кладбищ, дурацкими, ничего не значащими амулетиками? Вечность, сама вечность дышит в этих созданиях земли, а вы строгаете их кусками, пропускаете через них глупые шунты, «чтобы было красивее», дробите, убиваете природную силу…

Цитрин! Желто-оранжевый, как глаза хищника — ложь в каждом изгибе прихотливых линий, готов помочь своему владельцу выиграть в любом споре и сплести любую интригу.

Малахит! Мягкий и податливый, живой и радостный, как трава, может, из-за цвета он благороден, как деревья — всегда будет на страже благополучия твоих детей, и если ты хочешь, чтобы кто-то из твоих родных забыл свои горести — ты всегда можешь передать им частичку своего мужества и счастья через этот камень.

Сардис, бирюза, жадеит, перламутр, яшма, оливин — бесконечны виды, оттенки, свойства. И — алмаз, король артемагии, сияющий всеми цветами, позволяющий любые комбинации энергоузлов…

Все живы, и это — жизнь первая, «предназначение».

Вторую жизнь в вещь вливают руки мастера. Под резцом, под прессом, под кузнечным молотом — обретается форма. И энергетические нити прочнеют, потому что вещь получает свой смысл, уже от нее не зависящий, но задуманный человеком. Будь то книга или погремушка для малыша, или часть упряжи, или меч — они пробуждаются, когда получают свой замысел, и это — жизнь вторая, «существование».

А потом вещи пускаются в путешествие. У некоторых оно неинтересно: к ним не прикоснутся ничьи руки, они не услышат голосов, просто пролежат в чулане, пока их не вышвырнут в печку. Другие вещи впитывают кровь своих жертв и, лежа в теплых ножнах, каждый раз приращивают силу… а некоторые удостаиваются любви или даже поклонения, и проходят сквозь века, обретая мощь от памяти или возраста, сохраняя знания о каждом человеке, который с ними соприкасался…

Оттого ли старые вещи обладают таким обаянием? Торговцы антиквариатом знают эту тайну, или догадываются, только никому не говорят… а в их лавочках копится год за годом такая мощь, что ее не стоит любая из армий. Если бы люди могли видеть настоящую ценность того, что иногда у них лежит по чердакам… Или нет, живет на чердаках: это жизнь третья — «путь».

И когда вещь со своим предназначением, существующая в замысле формы, прошедшая свой путь — попадает в руки к артемагу — тут начинается самое интересное. Процесс творения — вернее, со-твочества. Потому что артемаг должен прислушаться к себе и к предмету, который держит в руках, и увидеть все три его жизни, и сделать так, чтобы он получил над-жизнь, четвертую, высшее предназначение, приравнять предмет к человеческим существам, мыслящим, заставить его не шептать, а звучать в полную мощь…

Энергетические нити оказываются связанными в узлы и напоёнными магией. Сила предмета, его опыт — получают направление. Сверх-цель. Смысл жизни, который артефакт — теперь уже артефакт — начинает выполнять.

Но случается так, что приходят… им нет имени, пусть они и называют себя артефакторами. Хотя лучше бы назывались — деартефакторами. Уничтожители — ещё ближе.

И тогда все прекрасное, пройдя целых четыре жизни, обращается в прах.

— Учитель, почему так?

Берцедер скривил губы и тронул пальцем останки изящной вещицы на столе. До своей смерти эта подвеска дарила радость, продлевая жизнь и оберегая от болезней — пока ей на жизненном пути не попалось звено Одонара. Он почти мог слышать ее внутренний крик, когда мощный импульс энергии разорвал в клочья энергетические узлы, раскромсал и убил нити, которые образовывались сотнями лет — в течение всех жизней. Убийцы. Не лучше Холдона — тот твердил, что бессмертия нет, упорно его достигая при этом, а разгадка-то всё время была рядом.

Бессмертие — есть. Но оно — не в мире людей или магов, а в более сложном, высоком и изысканном.

— Почему так, учитель? Они этого не видят?

Яспис, самый младший из его учеников. Семь лет и три месяца. Очень хорошие способности — да и как тут иначе…

— Не видят. Но это только потому, что не хотят. Я говорил тебе уже: у каждого артемага есть дар слышать вещи. У некоторых он мал. У некоторых, как у Холдона — велик. Только нужно их слушать. Смотри, — он берет со стола ракушку, большую, сияющую перламутровыми оттенками. Протягивает белобрысому сорванцу. — Что она говорит?

— Ух! — задохнулся, как при виде лучшего лакомства. Цапнул с ладони, поднес к личику, сосредоточился, вслушиваясь. — Это из внешнего мира, да? И там, где она родилась, было очень тепло. И она попала к одному рыбаку, который подарил ее какой-то девушке, а девушка была очень сварливой, — засмеялся. — Говорит, могла ворчать дни напролет. А про контрабандистов эта вещь почти ничего не помнит…

Голос его перешел в чуть различимое бормотание: увлекся услышанным. Берцедер усмехнулся умиротворенно, глядя на сосредоточенно нахмуренные брови. Вспомнилось, как сам впервые погрузился в невероятный мир предметов, как учился выговаривать «вещь» как нечто драгоценное — первая наука, которую он сейчас дает своим ученикам…

Осколки убитой подвески он бережно собрал и завернул в платок. Некоторые камни еще можно использовать как основу под другие артефакты, но что это — все равно что пришивать человеку конечности от трупа. Они все равно будут помнить смерть.

— Смотри и слушай, — сказал он Яспису перед тем, как выйти из комнаты.

В Ниртинэ нынче было немного народа. Это даже вообще не было Ниртинэ: помещение его школы, так тщательно замаскированное на севере страны, в Хелденаре, пришлось покинуть пару месяцев назад: слишком уж часто в тех окрестностях стал мелькать силуэт Витязя Альтау. Встреча была делом времени, и при помощи союзников из Семицветника Нитринэ всем составом перебралась сюда.

Мажорные леса. Это было вызовом Бестии, которая именно здесь не так давно обнаружила возрожденный Арктурос — едва при этом не умерев. Недалеко от нынешнего места обитания Берцедера и его товарищей располагалась та самая база в Кошкиных Горах, где были выведены «пасынки» и скрывался сам Сын Дракона. Словом, места знакомые, хотя Мажорные Леса были достаточно велики, чтобы в них можно было отыскать еще одно убежище.

Когда-то здесь был город, не просто город — одна из столиц маленьких княжеств, которые их правители предпочитали называть королевствами. От города мало что осталось, но что стоит для артемага организовать себе убежище?

Берцедер Кокон неспешно шел по полуосыпавшимся коридорам — наполовину древним, наполовину вопиюще новым. Голос вещей вел вернее любого проводника. В его Ниртинэ всегда царил идеальный порядок, но сегодня было тихо по-особенному: многие ушли на Лилейное поле, чтобы помочь с казнью Витязя. Этим нескоро предстоит вернуться.

Но младшие на месте. Низший уровень — который он именует «техниками» — способны создавать артефакты и работать с ними, но не понимают красоту вещей. Не хватает природного дара, чтобы по-настоящему услышать. Такие ребята обычно корпеют над тем, что один из учителей шесть сотен лет назад окрестил «ухаживанием». В вещь нужно влюбиться. Представить, что она для тебя — единственная в мире. Пусть даже это чрезвычайно уродливая статуя клыкана, созданная из человеческих костей. Она — прекраснее любой земной девушки, потому что ни одна земная девушка не может позволить себе такое внутреннее совершенство.

Середняки — «слышащие» — бьются над тем, чтобы верно истолковывать ответы вещей и задавать им свои вопросы. Работают над диалогом с предметами, поэтому здесь шума немного больше: кое-кто пытается высказать что-то вслух. Вон тот рыжий парнишка в крапинку, то есть, в веснушки, конечно, сейчас раскрошит свой кусок кварца в пальцах от старания — природного таланта ему не хватает.

Молчание и созерцание — всё, чем они захвачены. Каждая свободная секунда. Ближе к вечеру начнут отрабатывать бои: доверие артефактам при поединках. Тогда всё станет более зрелищным — хотя бы потому, что на полное доверие способны немногие.

— Тернак?

Его ученики никогда не наклоняют даже головы в знак приветствия: сам отучил. Он просто совершеннее их и знает, какое почтение они к нему испытывают — зачем еще мелочные жесты?

— Я о вчерашней тренировке, — негромко сказал один из группы «быстрого прогресса». — Лайрена закрывается.

— Насколько это точно?

— Я проверил ее в бою. Не вслушивается в свои артефакты. Режет связь с вещами. Хуже этих… — он скривил губы, явственно заново переживая свой бой с Дарой.

— Посмотрю позже, — отозвался Берцедер, продолжая путь.

Лайрена, Лайрена… что под этим именем? Большой талант в пятнадцать лет — расцветал и распускался день ото дня, но завял после краткого визита в Одонар на Боевитый День. Ему уже не однажды доносили, что она пытается лезть в доверительные отношения с другими ученицами. Дружбу строит. И как сделать так, чтобы она доверяла только вещам?

Впрочем, это отработанный процесс ломки особо закоснелых. Всего лишь увидеть людское несовершенство. Насилие со стороны других учеников. Предательство подруг, которые были рядом. Отречение учителей. Несколько недель в компании артефактов — и она будет слышать лучше других, понимать вещи тоньше других…

Он вышел на улицу, вдохнул воздух безо всякого удовольствия, и осмелился на осторожный взгляд. Алмазные Рати (Лютыми их называли лишь враги и жертвы) стояли вокруг одинокого здания неподвижно, ровными цепями, одни за другими… все семьсот семьдесят семь — столько удалось пробудить после обряда, проведённого Холдоном.

Вечная броня, в которую они были закованы целиком, как в чешую, посвёркивала холодным блеском — будто тысячи бриллиантов медленно вбирали в себя серую, заострившуюся радугу с небес. Глаз там, за бронёй, не удавалось различить, Берцедер видел только общие очертания: идеально ровные носы, плотно сомкнутые тонкие губы. Ратники несли свой дозор, не касаясь пока что прямых клинков, которые, казалось, составляли с ними единое целое.

Вечное совершенство. Завораживающее и неповторимое. Даже природа рядом с этой идеальной гармонией, казалось, стала более упорядоченной и бесстрастной.

Мороз собственного несовершенства пополз под кожей — это чувство не оставляло с тех пор, как он увидел Ратников. Они, впитавшие в себя силу многих магов, артефактов, нежити — были настолько выше, что… обида царапнула горло. Вот опять. Настолько выше, что не испытывали не просто чувств — голода, боли, страха. Совершенные как алмаз, они подчинялись лишь высшей цели, зов которой ощущался здесь пока неосознанно, но был уже нетерпеливым.

Были они, была цель — и больше не было ничего.

— Скоро, — попробовал прошептать Берцедер, но вышло жалко. Экстер Мечтатель поторопился со своим комплиментом, когда говорил ему, что он — как вещь. Да, вещи могут чувствовать страх, и предвкушение, и Холдон знает что еще, но каждая вещь для себя — совершенство, универсальный микромир, и ни один предмет не будет буквально внутренне выть от осознания собственной ничтожности.

С Холдоном было не так. Сын Дракона был великим артемагом, но все же рождённым от живой женщины. Потому не мог избавиться от того, что связывало его с живыми: гордости, злорадства, ошибок… и страха. Иногда Берцедер забывал даже трепетать перед ним — настолько Холдон был непохож на отца.

Но Холдон, подобно лучшему артефакту, выполнил предназначение, как только были выполнены его условия. После того, как был возрождён Арктурос, Холдон провел обряд по призыву равного — последнее, чего не хватало Великому Шеайнересу в эти бессчётные годы. Последнее, без чего он не сумел обойтись тогда, перед Альтау — для чего и породил Холдона. Не смог и сейчас.

Холдон запустил невидимый механизм — а потом пал, и явились они, и стало гораздо хуже, потому что трудно испытывать вечный трепет низшего перед высшим.

Солнце давно ушло за четвертую фазу. Витязю должны были уже нанести первый удар. Жаль, нельзя этого увидеть: как Ястанир корчится от боли — за все те вещи, которые были истреблены его артефакторами в эти бесконечные века! Берцедер, взглянул на ближайших ратников и в очередной раз подивился их величавому спокойствию, молчанию… бессмертию, которое сразу угадывалось в них. Хотелось подойти и прислушаться к этому бессмертию, разгадать его тайну, хоть как-то ней причаститься…

Он уже почти набрался смелостит подойти и хотя бы взглянуть поближе, когда прямо перед ним плеснули черные драконьи крылья и прихотливой спиралью закрутился смерч. Потоки воздуха опали у его ног, а потом распластались тела — кажется, ученики, какие-то военные и даже Магистры, а потом он поднял глаза, чтобы увидеть…

Спина сама собой изогнулась в поклон.

— Ну, полно. Мне этого хватило еще пока я спал.

Морозящий встряхнул плечами и повел рукой по воздуху, приветствуя Рати, которые, словно угадав своего предводителя, подались вперед. Сила пульсировала в пальцах, не так, как в прежние времена, да. Тысячелетия сна уберегли его и позволили накопить силы — но силы вытекали всё равно, их словно выпивала магия, в древние времена обрушенная на него теми… былыми братьями. Теперь придётся пробудиться — он всё же отдал спячке слишком много. Многое сотворил и в том покойном состоянии, многих подчинил и даже нашел способ вернуть чад своих — но все же: как славно наконец проснуться и чувствовать знакомую пульсацию магии. Как славно отбросить древнюю оболочку и набившее оскомину имя — Нэриум Гхалл, легендарный герой и мудрец, тот, что помог захоронить Холдона и погрузился в провидческие странствия! Как славно знать, что Светлоликие кипят от бессильной ярости, глядя с небес….

Берцедер разогнулся, глядя на него, как и следовало глядеть: как на легенду. Он ни разу не встречался с Шеайнересом лицом к лицу, держа с ним связь через артефакты или через Магистров — как правило, Фиолетового, тем было легче всего управлять. Теперь он попросту онемел, глядя на то, как перед ним расправляет плечи былой Светлоликий, тот, кто в незапамятные времена бросил вызов Первой Сотне — и не проиграл. Совершенный настолько, что казался почти живым.

— Послезавтра мы должны быть у Одонара, — зычно объявил Морозящий, и по рядам Ратей пробежало движение, но никаких эмоций не было проявлено. — Времени немного. Впереди путь и битва, — он понизил голос и обратился к Берцедеру. — Прибывают ли союзники?

По-прежнему онемевший Берцедер только больше смешался от того, что с ним разговаривают как с равным. От молча наклонил голову.

Нежить начала свой безостановочный прилив еще три дня назад, с самым появлением Ратей. Может, ее привлекало это появление, а может, Шеайнерес бросил какой-то клич — но теперь Мажорные Леса кишели нелюдями сильнее, чем Дохлая Долина, где, как известно, клыкан на вулкашку ползет, а злыднем погоняет.

— Хорошо. Эти, — он небрежно махнул рукой в сторону раскинувшихся по земле Магистров, — могут побыть где угодно. После решу, как с ними поступить.

Он неспешно прошествовал к Алмазным Ратникам, а Берцедер остался распоряжаться. Ученики его лежали без сознания — то ли после переноса, то ли после магического удара. Впрочем, хотя бы даже они были мертвы — какое это имеет значение? Охрана Магистров уже приходила в себя. Это были маги, преданные Морозящему со всеми потрохами, отчасти посвящённые в тайну, увязшие по шею и напитанные его чарами — так что долго искать общий язык не пришлось. Вскоре гвардия подхватила Магистров при помощи магии и потащила складывать их в помещениях Ниртинэ. Разноцветные одежды Магистров подметали землю, собирая на себя сор. Берцедер проводил это зрелище взглядом, еще раз равнодушно осмотрел артемагов Ниртинэ — и заметил, что Морозящий Дракон вновь направляется от Алмазных Ратников к нему.

— Спрашивай, — велел он, останавливаясь напротив. — И не сомневайся, и уж тем более не бойся: мы — в одних рядах. Вещи отвечали тебе всегда? Я тоже отвечу. И я вижу, что ты хочешь спросить.

Берцедера действительно мучил недостойный вопрос по поводу такого скорого появления в Мажорных Лесах Дремлющего со всеми Магистрами. Кроме того, Морозящий Дракон пробудился окончательно. И эта битва послезавтра, которой ранее не было в планах. Означало ли это, что…

— Витязь… мертв? — решился он.

— Жив, — равнодушно обронил Шеайнерес. И Берцедер не поверил глазам, потому что в этот момент предводитель Ратей улыбнулся. Перед тем, как добавить: — Ненадолго.

Он совершил повелительный жест и пошел к зданию, а Берцедер двигался за ним, словно зачарованный, и каждое слово Дракона открывало ему новый свет истины.

— С самого начала было мало шансов убить Витязя. Едва ли он сам даже знает природу своих сил… а я долгое время пытался постичь её. И пришёл к выводу, что дело в Светлоликих. Силы, которые они отдали в бою с Ратниками, не рассеялись и не пропали. Часть их обратилась на Льярелей…

Шеайнерес сделал паузу, словно что-то вспоминая из неимоверно дальнего прошлого.

— Ту, что ныне называют Лорелеей, — почтительно кивнул Берцедер. — И о которой говорят, что ей назначено быть стражем Одонара, разделив при этом силы с Оплотом…

— Эустенар не знал, — спокойно вымолвил Шеайнерес. — Айдонатр едва ли знала тоже. Льярелей сама согласилась взять эти силы. Ради того, кого любила. Думала, что сможет его вернуть. Но когда коснулась его с обретённой магией Светлоликих — магия умерла и застыла, превращая её в то, что… тот хотел бы видеть. Может, от горя. Может, от прикосновения к истинной магии вещей — неважно. Однако она так и не смогла достигнуть совершенства. Жаль. Айдонатр лишь надеялась, что чувства смогут оживить магию Льярелей. И что, разделив силу с кем-то иным, она вернется и будет прежней.

— По последним сведениям, она обратилась в хрусталь уже до груди, — сообщил Берцедер. Морозящий утвердительно качнул головой.

— И это хорошо. Тогда на арене… мне показалось, что я вижу её прежней. Теперь же даже если бы вернулся тот бездник — он не спас бы её. Потому что каждый спасает себя сам. Что же касается сущности Витязя…

Древние камни пели под их ногами. Голосами тайн.

— Оставшиеся силы Светлоликих всё так и витают в Целестии — ведь она была их творением. Уходя… в свет, так сказала бы Айдонатр, так сказали бы они сами… они оставили вечную защиту для этой страны. Однако сделали это в своём стиле, — он слегка приподнял угол губ, — Эти огромные, безграничные силы снисходят лишь к тем, кто подобен Светлоликим. Не знаю, какие критерии сходства они закладывали в эти чары и закладывали ли вообще, или так вышло, что силы признают подобного своим прошлым обладателям… Однако в час Альтау эти силы выбрали Ястанира и до сих пор не оставили его. Спрашивай. Я вижу, ты хочешь.

— Но разве с той поры не было тех, кто…

— С той поры не было Альтау. А может так статься, что Ястанир был избран защитником с концами, кто знает. Есть что есть: в нём — сила многих Светлоликих. В честном поединке его не одолеть никому, и в Целестии не найдется клинка, который бы его поразил — и всё из-за того дня, тридцать веков назад, — он говорил так, будто это было вчера. — Из-за его клича и из-за того, что он бился за Целестию. Ничто в ней не может убить ее защитника.

Теперь Берцедер осмелился усмехнуться за компанию. Морозящий Дракон продолжал неторопливо и мерно, шагая по древним камням коридора, сточившимся от старости:

— Но Витязь не знал, что в иных мирах такое оружие может и найтись. Мне доставили его контрабандисты, с атаманшей которых ты держал такую ненадежную связь…

— Эльза? — в памяти всплыла плоская бархатная шкатулка, которую около двух лет назад ему не отдали в руки, как все артефакты. Контрабандисты доставили эту шкатулку напрямик в Семицветник, якобы Фиолетовому, на самом деле — Шеайнересу.

— Тот человек, Ягамото, годы искал его для меня. По странному совпадению к нему ее доставил тот, кто через год убил Эльзу в бою возле Кислотницы.

Остановиться на месте и разинуть рот Берцедеру Кокону помешал вовсе не возраст: всему причиной его почтение к Морозящему.

— Тот самый иномирец?

— Наверняка операция была проведена блестяще, — ответил Дремлющий, вновь усмехаясь. Он безошибочно открыл дверь и вошел в ту самую комнату, которую так недавно оставил сам Кокон. Яспис еще был здесь: заворожено вглядывался в перламутровую ракушку. Морозящий словно не заметил мальчика. Он подошел к столу, совершив приглашающий жест, и выложил из плаща сверток, завернутый в кровавую бархатную ткань.

— Взгляни, что было в той шкатулке, — пригласил он.

Клинок не был красив в обычном смысле этого слова. Кое-кто счел бы его неказистым: стертая резная рукоять, в которую вмурован единственный камень — сардис, камень убийц. Сточенное от времени, но все еще острое — видно было — лезвие. И однако Берцедер сразу же потянулся к нему, как к великому сокровищу — и то же чувство испытался бы любой человек, может, только, если бы он был не артефактором. Опасливо взглянув на Морозящего и получив поощрительный кивок, Кокон коснулся кинжала кончиками пальцев и вслушался.

И перед ним открылся один из самых таинственных артефактов внешнего мира: Каинов Нож. Его предыстория была коротка и скучна: обычное орудие садовода, каким можно перерезать бечевку или разрезать спелые плоды. Удобно ложащееся в ладонь — хозяин дорожил им за легкость и остроту…

А история началась с вероломного удара в спину. Брат — брата. Крови этого предательства хватило, чтобы в орудии убийства пробудилось сознание — и это сознание окрепло, когда нож подобрал через столетия какой-то волхв, понял его ценность и начал пытаться пробудить его по-настоящему…

И пробудил — потому что вскоре ученик вонзил Каинов Нож ему под лопатку.

Так шли века. Клинок менял обличья — становился богаче с виду, временами перековывался и затачивался — и обретал все большую власть с каждой новой изменой, с каждой каплей крови жертвы, которая умертвлялась дважды: клинком и отречением любимого существа.

Могущество этой вещи было велико, но оказалось подпорченным последним случаем. Когда неверный возлюбленный уже собирался ударить девушку кинжалом, она обернулась — и в секунду поняла его намерения. И со словами «Для тебя — что угодно, милый» — всадила лезвие в грудь сама, не испытывая ни злости, ни ужаса, ни досады на предателя.

Не зная, что этим же клинком он прервет и свой жизненный путь через два года: не сможет каждый раз видеть во сне ее любящие глаза.

Берцедер ласково погладил вещь, которая из-за двух глупых юнцов могла утратить свое предназначение. Кровь этого двойного самоубийства лишала клинок половины прелести.

— Его нужно пробудить, — сказал он, поднимая взгляд.

Морозящий Дракон наблюдал за ним с одобрением.

— Верно, — сказал он. — Ты пробудишь его. Не хочу отдавать эту честь никому иному.

И он чуть повернул голову в сторону Ясписа, который уже дослушал истории ракушки и теперь с некоторым испугом изучал Морозящего Дракона.

Берцедер целых три секунды непонимающе смотрел на белую головку мальчика, потом еще две — на заманчиво-холодное лезвие клинка.

Яспис был последним из его сыновей. Кокон изжил плотские инстинкты в последние столетия, так что думал никогда больше не иметь детей, но мать Ясписа хотела подарить своему учителю именно невинность, а подарила еще и сына с необычайным даром к артемагии, и теплый комочек стал его единственной слабостью, за которую он себя чуть ли не разорвать был готов. Зарекался — и все-таки допускал мальчишку в свой кабинет, отбирал вещи с самыми интересными историями — побаловать. Думал, что наследник…

Пять секунд — непозволительно большое время для раздумий.

— Яспис, — выговорил Берцедер твердо, — подойди.

Мальчик подошел беспрекословно — в Ниртинэ вообще всё выполнялось именно так. Вот только обычно в Ниртинэ не смотрели тебе в самую душу глазами, напоминающими чистые родники в летний день — от этого Ясписа так и не удалось отучить, хотя Берцедер все собирался.

Вот и отучу, — мелькнула мысль, пока он стискивал рукоять кинжала. Он только человек. Хрупкий. Недолговечный. Это легко.

Он не заставил мальчика повернуться спиной перед ударом — хотел видеть, как отразится осознание предательства в глазах, чтобы пробуждение Каинова Ножа было настоящим. И, после короткого свиста лезвия (вскрика не было, Яспис только губы приоткрыл), глядя как темнеют и умирают родниковые глаза на лице, — Берцедер почувствовал себя гораздо лучше.

Давно нужно было это сделать. Избавиться от последней слабости.

Клинок сверкал в его руке алым и был пробужден, а значит — совершенен.

— Хорошо, — прошелестел Дракон, принимая от него клинок. — Для Витязя это лезвие — отрава.

Берцедер смотрел на Каинов Нож с благоговением.

— Это может убить его?

— Не совсем, — ответ прозвучал задумчиво. — Для всякого клинка нужно подобрать руку, возносящую его. В случае же с Витязем… — он усмехнулся, и Берцедер понял эту усмешку и вновь наклонил голову.

— Клинок нужно доставить? — спросил он после этого.

— Мы решим, кому поручить его, — отозвался Морозящий, вновь говоря с ним как с равным. — Пусть пока будет у тебя. Скоро мы выступим. Твои ученики должны быть готовы. Я позову тебя, когда будет нужно.

Он вышел из комнаты, перешагнув через тело мальчика, оставляя кровавые следы на древних камнях.

Следующих шесть часов Берцедер провел в хлопотах. Нужно было озаботиться доставкой клинка в Одонар, связаться с той высшей нежитью, которая осталась верна, выяснить расположение сил противника — он даже не думал, что Морозящий Дракон будет радеть о мелочах. Мелочи — удел небезупречных.

К тому же, нужно было выяснить, что осталось от сил Семицветника. Удар по казармам, по Воздушному Ведомству и по самой башне был произведен одновременно, силой лазутчиков, которые долгие годы прикармливались Дремлющим через Магистров, проталкивались силами Ниртинэ, опаивались зельями, исподволь обрабатывались при помощи артефакторов и магии поцелуйш — эти твари владели убеждением лучше всех в Целестии…

Картины, возникшие на его артефактах, вполне удовлетворяли. От казарм элитных магических подразделений Махаона и Золотого Ириса остались только головешки. Ненамного больше повезло казармам для людей: сейчас на их развалинах слышались крики и ругательства, из-под завалов выносили раненых…

Берцедер, сосредоточепнно щурясь, поторапливал свои артефакты: увидеть хотелось как можно больше.

Завесная Цитадель — обитель кордонщиков — шерится выбитыми окнами, из которых идёт дым. Контрабандная взрывчатка, доставленная еще во времена сотрудничества с Эльзой, не дала осечки. Надписи над входом — «Всегда на страже Завесы» — нет и в помине, но удивительно немного тел. Проклятые кордонщики наверняка почти все были на Лилейном Поле — теперь, значит, в войсках у Витязя.

Хайроман — затоплен нежитью, которую провели агенты Ниртинэ, но ученики держатся стойко, огрызаются магией, как могут… ничего, ненадолго. Приласс… пустое здание. Ну, от этой школы никто ничего хорошего изначально не ожидал: наверняка все до последнего сбежали искать милости Ястанира…

Воздушное Ведомство. Птичник с его специально обученными птахами, нетронут, как и было задумано, а вот все звенья драконов…

Кокон по примеру Морозящего даже позволил себе усмешку, глядя на плавающих в крови, извивающихся от боли, сеющих хаос ящеров. Один, два… полдюжины… Всё.

Всё?!

Торопясь, он пересмотрел еще раз. Небо его артефакты не могли увидеть: проводящие зеркала были подвешены на груди наймитов, а с ними связи не было. Он взглянул в хрусталь, посчитал: да, шесть драконов, вот ещё два подранка, их добивают. Где остальные?

Удар по летучим отрядам Семицветника планировался тщательнее всего. Драконов убить сложно, потому расчет делался на то, чтобы выкосить наездников: без управления ящеры не опасны, а управлять ими — еще научись. Нежить, которая прошла через сметенные боевыми артефактами посты, должна была накидываться на крылья. Союзники Морозящего из людей и магов — те, что уже показали себя в прошлой битве за Одонар — должны были заняться самими наездниками, не допустить их до драконов, не дать взлететь…

Мелькнула очередная картина: разрушенные стены Тюрьмы Целестии, причудливо свернутые головы стражников, — но Кокон уже не обращал внимания на мелочи, он торопливо взмахивал руками, наводя связь со своими агентами.

Дремлющий застал его над следящими артефактами. Услышав его шаги, Берцедер торопливо подхватился со своего места — и с отвращением услышал в своем голосе призвук вины:

— Драконы Ведомства Воздуха…

— Пропали? — осведомился Шеайнерес.

— Сообщают, что они не стали ввязываться в драку, а отступили после первых же ударов. В небо.

— Это было разумно с их стороны, — без всякого сожаления признал Морозящий. — Силы действительно были неравны — драконы против Ратников…

Берцедер не выказал своего изумления, хотя ничего не знал об участии Лютых Ратей в уничтожении армии Семицветника.

— Удивительно не по-целестийски они поступили, не так ли? Неожиданное решение. Однако нас оно не должно тревожить.

Кокон наклонил голову. В этот план Шеайнереса он не был посвящён, знал лишь, что он связан был с Обсидиановыми Копями, откуда нежить доставила что-то важное для Морозящего Дракона. Приказ из Семицветника гласил: охранять, ждать, не соваться, расположить рядом побольше мощных артефактов.

«Пасынки», — подумал Берцедер теперь, когда они вышли в коридор.

Коридор был заполнен элитными магами из охраны Магистров. При помощи магии они осторожно буксировали перед собой огромные неправильной формы кристаллы, похожие на необработанные куски черного хрусталя. Каждый кристалл пронизывали причудливые узоры, похожие на те, которые возникают на окне при сильных морозах, и оттого нельзя было рассмотреть, что находится внутри. А внутри ведь явно что-то находилось — невнятно стучалось и царапалось, желая выбраться во внешний мир.

— Не пасынки, — отвечая на мысли Берцедера, промолвил Шеайнерес. — Дети.

Он положил ладонь на чёрную поверхность обсидиана — и существо внутри забилось сильнее.

— До Холдона… я пытался передать свою кровь иначе. Сотворить помощников лишь силой артемагии. Но они не обретали человеческий облик. И ждать их пробуждения было бы долго… я был всё же слаб. Тогда я пошёл другим путём, найдя женщину, чья магия была сильна, а тщеславие — велико… Которая дала бы мне всё, что я бы не пожелал, за мою науку. И она подарила мне сына в нужном облике. Эти же…

Обсидиановые глыбы выплывали и выплывали из дверей — Берцедер знал, что их не один десяток в подвалах…

— Они выросли за годы, — молвил Морозящий, глядя на кристаллы холодными глазами. — Теперь оставь меня с ними. Детей нужно разбудить. Мы вскоре отправляемся, а путь неблизкий.

Берцедер с тайной гордостью отметил, что никто из его учеников не показался в коридоре: им не было отдано такого приказа. Впрочем, они — пыль. Он избавился от последней слабости и теперь желал сделать для Шеайнереса еще хоть что-нибудь.

— После пробуждения вашим сыновьям понадобится пища…

— Да.

— Выводить ли мне на улицу учеников?

Несколько мгновений Морозящий смотрел ему в лицо. Не одобрительно или как-то еще — просто изучающе.

— Выводи, — ответил он после этого. — Любая вещь может быть обращена в дело — если попадет в умелые руки. Создашь порталы до Семицветника. Пусть твои ученики принесут драконьей крови и драконьей плоти. Это будет пищей. А когда мои дети поднимутся на крыло — им потребуются всадники.

Он отвернулся и направился туда, куда сносили большую часть черных, с прожилками, неровных глыб, высота которых доходила до четырех метров. Берцедер принялся выгонять из помещений учеников и осмысливать сказанное.

Поднимутся на крыло…

Мелькнули перед внутренним взором чёрные с серебром крылья. Морозящий Дракон был так назван неспроста. Во время обряда его магия действительно смешалась с магией драконов древности — не этих одомашенных ящерок, которые шныряли в небесах Целестии, а настоящих летучих хищников. Поэтому-то он был почти неуловим даже для Первой Сотни, и чтобы справиться с ним, понадобился уход большей части Первой Сотни в свет.

Однако Дракон не погиб. Как и Алмазные Рати, он уже находился за пределом смертности — ибо не был в полном смысле живым существом, а приближался в своем совершенстве к артефактам. Артефакты же существуют, пока существует их цель.

Отданные Светлоликими силы лишили Дракона способности летать и ослабили настолько, что силой он едва не сравнялся со смертными. Однако не погиб и, затаившись среди людей, дождался, пока все из оставшихся Светлоликих уйдут из Целестии. Он ждал терпеливо — потому что знал: и он тоже ослабил братьев. Сотворенное Лютыми Ратями навсегда отравило память Светлоликих и лишило их покоя.

Но даже и после их ухода он не мог достичь цели. Беспокойная Долина охралянась единственной, которая не ушла — ключницей-Айдонатр. До Малой Комнаты было не добраться, и Алмазные Рати, оказавшиеся в заточении, было не поднять. Тогда он решил вернуть своих воинов, возродив свою мощь по крови — в детях. Призыв равного, нужный для возрождения Ратей, мог выполнить не только их командир, но и тот, в ком текла его кровь.

С Холдоном Шеайнересу улыбнулась удача, однако независимый нрав того навлек на Морозящего новую напасть: в Целестии объявился страшный противник. Стоя в воинстве Холдона в день Альтау, Шеайнерес увидел сияние — и сперва было подумал, что это уходит в свет Айдонатр, и возликовал: Малая Комната и то, заветное в ней, оставались без охраны…

Но силы Светлоликих снизошли к мальчишке. Дракон видел это знакомое сияние — и знал, что пока не умрёт Ястанир, цель недостижима…

Однако Витязь пропал. Появится ли новый? Сколько их вообще может быть? В битвенной неразберихе Морозящий успел сделаться Нэриумом Гхаллом из разрушенного Холдоном городка Северного Края. Пришедшим мстить за семью и соседей. И снискавшим подвиги и славу.

Оставшихся сил едва хватило, чтобы очаровать нужных людей, преобразиться в Великого Дремлющего, славящегося своей мудростью. Он проследил, чтобы голова сына была погребена достойно — чтобы Холдон совсем не ушел в небытие. И погрузился в целительную спячку, водворившись в построенном Семицветнике на должности Восьмого Магистра. В полупровидческих видениях ему всё ярче виделась Малая Комната и слышался чарующий зов из неё — зов, который, как прежде, обещал знание, силу и бессмертие.

То, что скрывалось за дверью, призывало того, кто слышал его.

Однако в Беспокойной Долине воздвигся артефакторий. А в артефактории сел Ястанир — его Шеайнерес узнал с первого взгляда, не знал только — чем смертный маг, не принадлежащий к Первой Сотне, заплатил за роль защитника Целестии. И при нём ли эта роль и его сила.

И он снова ждал. Ослабляя армию Семицветника. Растравляя учеников Холдона — например, Эммонто Геккарис… Натравливая на артефакторий то комиссии, то нежить.

И всё не мог понять во время пробуждений — в силе ли Витязь или нет.

Он ждал и набирался сил, и подталкивал людей или магов обращаться к смертоносцам за помощью — Алмазные Рати тоже должны были копить силы. Пока сил не станет достаточно, чтобы опрокинуть Витязя в бою…

И вот, Ратники возрождены, а сам Шеайнерес вновь на крыльях, и всё равно — чтобы одолеть Ястанира понадобился предательский кинжал.

Берцедер дернул головой, отогнал кощунственную мысль. Ученики уже вышли во двор, теперь боязливо жались подальше от Алмазных Ратей, переминались с ноги на ногу. Несовершенные. Хрупкие. У них еще столько слабостей…

Он смотрел на здание, которое было последним пристанищем его Ниртинэ — и знал, что внутри сейчас происходит великое таинство пробуждения, что только теперь, когда у него самого достаточно жизни, Шеайнерес может дать ее часть своим детям…

Эхо глухого вскрика раскатилось по древним коридорам здания так, что качнулись стены, и задрожали окрестные сосны. Крыша брызнула мелкими осколками, и в небеса взвились тени, за которыми трудно было уследить глазами. Берцедер услышал свист крыльев, дыхание магии с неба — и понял то, что давно было очевидно: Витязь и его войска обречены, кто бы ни был в их составе.

С крыльца разрушенного здания медленно сошел Морозящий, и глаза у него сияли двумя алмазами.

— К Одонару! — велел он, сопровождая свои слова жестом — туда, откуда все яснее и яснее слышался чарующий, напевный зов.

Зрелище его воинов, движущихся в сторону этого зова, наполнило силой и… жизненным холодом.

Глава 21. В попытках согреться

— Вот же… Холдон побери.

— Н-не поминай, н-накличешь…

— А даже если бы и… я бы посмотрел на него. В такой обстановке.

— Ф-февральская обстановка, как раз под тебя…

— Сколько мы здесь?

— Часа два… ч-черт, у меня стали часы.

— М-магия?

— Холод.

Четыре фигуры медленно брели по белому пространству. Бесконечному пространству. Разнообразия не было почти никакого: твердый, слегка похрустывающий под ногами намороженный наст, местами слегка припорошен снегом: тут недавно была оттепель, а теперь все опять замерзло. Наносы и холмы, причудливые глыбы льда, припорошённые снегом.

Ноги не проваливались, но холод убивал, глаза уже не поднимались, чтобы посмотреть на очередную ледяную горку: неровность почвы? Бывший сугроб? Разницы-то…

— Вот о чем в Семицветнике думали… когда Целестию… сюда сажали?

— Они думали «враг не пройдет», — мрачно отозвалась Дара. — Ну, и как-то неожиданно оказались правы.

— Жаль, Сакура нет, — с грехом пополам выдохнул Гиацинт. — Если бы вернуться и…

— Сам лезь за своей ящерицей, — огрызнулся Макс. — Я постою на краю и понаблюдаю. Спасибо еще, Дара нас выдернула из кабины, а то…

Холоднее стать уже не могло, но кусачие мурашки по и без того замерзшим путникам всё же забегали.

Дракона им пришлось бросить как раз два часа назад. Или вернее, бросил он их: закончилось ли у него топливо, или сработала привычка впадать в спячку при низких температурах, только дракобиль сложил крылья в воздухе и грохнулся в отвесное пике. Реакция Дары при вязке узлов на полетные артефакты оказалась очень кстати: пара секунд — и пассажиры просто провалились бы вместе с транспортным средством в глубокую расселину. А так они всего лишь шлепнулись, правда, тоже не очень вежливо, в холодный снег лицом, на один из местных пригорков. До них еще донеслось печальное и прощальное «би-и-и-и!» — дракобильчик как будто недоумевал, почему хозяева не бегут его спасать? Гиацинт рванулся было в ту сторону, но в него вцепились Кристо и Ковальски. Дара встала первой, отряхивая снег с воротника.

— Это только вещь, — сказала она коротко и жестко. — Она создана чарами, артефактом, но это только вещь. Она не стоит.

Рыцарь промолчал, но дышал тяжело и всё смотрел в сторону глубокой трещины, куда упал дракобиль. Печальные и длинные гудки донеслись еще несколько раз, потом что-то скрежетнуло — и смолкло. Белое безмолвие, которое так хорошо описывается в книжках, упало и придавило разом, и ощущалось даже и теперь, когда они перекидывались фразами…

— В сущности, зачем мы идем? Я думал, достаточно добраться до Антарктиды…

— Ага, а проводники тебе прям так на шею и повесятся, от самого бе-бе-берега…

Кристо пытался не стучать зубами, но это не получалось.

— Я думал, они маги, так что должны были знать, что прибудут гости.

— Проводники — не маги, — скупо отозвалась Дара. — И не нежить. Какие-то сущности — и до сих пор неясно, мертвые или живые, созданные Первой Сотней… Никто не знает, как их позвать…

— И мы идем черт знает куда, потому что не знаем, как их позвать?

— Мы идем, чтобы оказаться достойными этого разговора. Проводники просто так не приходят: им нужно что-нибудь… подвиг… жертва…

— Кодексы, — пробормотал Макс. В этом ледяном воздухе с ностальгией вспоминались даже смертоносцы: о них-то хоть было ясно, где их достать и как разбудить.

Кристо полез в карман за фляжкой, которой каждой из путешественников запасся еще на конечной их остановке, перед вылетом. Во фляжке была водка — прощальный привет из России, и Кристо к фляжке прикладывался уже третий раз.

— Замерзнешь окончательно, — буркнул Макс недовольно. — Это на крайний случай.

— А я не от холода, — не потерялся Кристо. — Жуть тут какая-то, ясно?

— Антарктида, как Антарктида…

Гиацинт, который чувствовал себя, соответственно имени, как цветок на морозе, жалобно охнул. На него, уже почти привычно не обратили внимания. Ледяная корка скрипела под ногами, под уходящим солнцем брызгала под ноги кровавыми отсветами, а иногда — червонным золотом сквозь хрусталь, заставляя Макса прикрывать глаза и ускорять шаг.

— Да, как же, мы же будто по кладбищу идем. Тихо, глухо, сейчас прямо мертвяки полезут…

— Не дури, какие мертвяки могут здесь быть?

— Мороженые… — ответил честный и очень озадаченный голос Гиацинта. Такие честные голоса бывают, только когда описываешь предмет, находящий в твоей непосредственной видимости.

Макс, за ним Дара, а потом уже и Кристо, оглянулись.

В двух шагах от Гиацинта стоял и нагло щерил зубы хорошо сохранившийся покойник. Вечная мерзлота не особенно обтрепала даже его меховую одежку, и о том, что он мертв, говорили только белесые, потрескавшиеся, словно выеденные глаза и совершенно синие, застывшие щеки. Покойник со скрипом потянулся и поднял руку, с которой тут же потерялась толстая рукавица. Жест смахивал то ли на приветствие, то ли на попытку схватить, но Гиацинт не стал вдаваться в такие подробности: он снес мертвяку башку в качестве ответного «здрасте». После чего, как полагается рыцарю юному и честному, задумался:

— Дара, а это не мог быть проводник?

Обледеневшее тело рухнуло вдогонку голове. Дара проводила падение глазами и машинально сказала:

— А… я не знаю.

— Теперь он полупроводник, — буркнул Макс. — Ну, будем считать, мы попросились в Целестию.

Боковым зрением он сразу же уловил зашевелившиеся вокруг сугробы и ничего отмечать больше не стал. Проводники это были, или их подручные, или еще что-то, посаженное тут просто для охраны, но Кристо оказался прав: они шли по снежному кладбищу, которое начало оживать.

Покойники, судя по одежде, разной «выдержки», поднимались отовсюду. Безо всяких зомбических жестов, душераздирающих стонов, и скрюченных пальцев. Просто и деловито, как будто прозвонил невидимый будильник. Какой-то летчик с полуоторванной рукой обмахивал с мундира снег. Еще один деловито ощупывал ледоруб. У одного ботинок намертво вмерз в лед, и ему помогали два дюжих крепыша, почему-то в немецкой форме. Не торопясь.

Такая деловитость характерна только для людей (или нелюдей) с самыми серьезными намерениями.

— Они собираются нас убить? — озвучил очевидное Гиацинт. По привычке он почесал нос, но нос был синим и почти отмороженным, и это испортило жест.

Макс полез в карман за пистолетом. Дара неохотно стащила перчатки, подышала на пальцы и выполнила пару пасов артемага на пробу. Пальцы всё равно гнулись плохо, а холод мешал сосредоточиться.

— Ну, наверное, они просто хотят, чтобы мы согрелись, — почти невинно предположила девушка.

— Мрый, — сердито и непонятно ответил Кристо. Дрожь у него пропала вместе с речью, глаза обессмыслились, что было верным признаком близкой драки.

Первым нанес удар Макс. Он малость подождал и дал возможность мертвецам начать переговоры (хотя он ни на секунду не верил, что создатели Целестии придали проводникам именно такой вид), а потом выстрелил. Один раз, в ближайшего. Тот вздрогнул, будто не забыл страха смерти, потом недоуменно почесал черепушку, в которую вошла пуля, потом зашипел черным ртом и ступил ближе — и расстался с головой, правда, Гиацинту это удалось не с первого удара, а с двух.

Рыцарь задорно оглянулся на Ковальски, а тот с унылой миной опустил пистолет.

— Вопрос, конечно, тупой, — проговорил он за секунду до начала настоящего боя. — Но ни у кого нет, как бы это… меча?

— В сторону! — рявкнуло в три глотки молодое поколение вместо ответа. Кристо дернул Ковальски вбок, чтобы тот оказался под прикрытием Дары, сам встал с третьей стороны. Теперь маг, артемаг и рыцарь закрывали Макса от своры трупья, лезущей со всех сторон.

Взлетел и вспыхнул, салютуя заходящему солнцу, первый артефакт Дары — простейшая огненная «семихвостка». Жидкое пламя прошло по льду, обращая его в воду, которая тут же стала замерзать опять. Семь мертвецов тут же выбыло из строя, у того, с ботинком, оторвало ногу, но как раз ту, которая никуда не вмерзала. Не расставаясь с сосредоточенным выражением лица, мертвец рухнул в снег.

Гиацинт будто расписался в воздухе стальной полосой меча. Раз-два, отскок, раз-два, вот только лезвие не всегда доходит до конца, нелегко это — рубить мясо такой глубокой заморозки. Рыцарь все же остался довольно спокоен и даже успел пошутить в перерывах между ударами:

— Этот бой так хочется посвятить какой-нибудь даме… Но если я о нем ей расскажу… она меня куда-нибудь сдаст! Вот же нечт болотный!

Один из мертвецов коварно насадился на меч животом, и клинок увяз, глубоко и надежно. Три других жмура тут же вырвались вперед, Дара была занята, ее пальцы как раз торопились вывязать последний узел над очередным артефактом…

— Пригнись! — рявкнул Макс, протягивая дуло над головой Оплота Одонара и нажимая на спусковой крючок четыре раза подряд.

Какая-то из пуль все же оказалась артефакторной: голова неуместно умного трупа брызнула во все стороны осколками замороженной плоти. Трое других приостановились, Гиацинт, упершись сапогом в живот упавшего, выдернул меч и при этом не изменился в лице, как тот, кого действительно всю жизнь готовили к ратным подвигам.

С трех ударов он закончил еще с одним, сместился и поинтересовался:

— Еще такие пули есть?

Макс окинул пространство взглядом — не меньше десятка помороженных уродов, и это только на них, откуда здесь столько трупов-то, это ж Антарктида, а не Освенцим!

Обойма с разрывными артефакторными пулями отыскалась в третьем кармане, неохотно подвернулась негнущимся пальцам в кармане. Макс торопливо выполнял привычные операции, не отрывая глаз от боя перед ним, отмечая, что Гиацинт все же слишком нарывается, по-мальчишечьи, и одновременно успевал боковым зрением замечать, что у Дары все в порядке, хотя силы, кажется на исходе: артефакты огня в такой морозной среде — не шуточки.

Лязг затвора. Выпуская первую пулю в какого-то пожилого, с наукообразной и даже в смерти интеллигентной физиономией, Макс на секунду задумался было о том, почему не слышно Кристо.

Хотя разве услышишь за выстрелами? Главное — что с той стороны нападения нет, и всё тихо.

Вот здесь Макс ошибался. Ему бы обернуться, хотя бы для того, чтобы увидеть почти невозможное зрелище: Кристо размышляющего. Тот, кого считали не слишком-то способным на такой подвиг, натуральным образом стоял и мыслил. Драться ему пока не приходилось: Кристо был настолько синим и с таким отмороженным выражением лица, что мертвяки пока принимали его за своего, просто стояли напротив плотной стеной и втихую тормозили. Наверное, не понимали, что тут не так, и ждали, пока он откроет им дорогу с тыла.

Но зато их и было не менее сотни, и поэтому Кристо выделил себе минутку подумать: отвлекать остальных от драки или как? Если отвлечь — лучше, кажется, не будет, они вон сами с трудом справляются, Дара почти задыхается со своими артефактами, раз еще такую толпу слева от себя не заметила…

И щиты не помогут, и магия тоже. Тут же количество, да и кровь в жилах от мороза стынет, как еще Ковальски стреляет? Поручиться можно — ни одного силового потока он, Кристо, создать не сможет.

И выход… выход…

Выход отозвался теплом около сердца. До этого Рукоять лежала спокойно, да он и вспомнил-то о ней, когда начал перекладывать вещички из своей куртки в зимнюю. Удивился ещё слегка — точно же, она ж там всё время была, сроднилась вон с внутренним карманом, как это раньше не вспомнил? Подумал — сказать или не сказать, прикинул, а не прибьют ли его Дара с Ковальски за то, что не воспользовался подарком Экстера в бою с колобоями (воспользуешься тут, когда эти твари сигают и воняют, а Ковальски орет: «Давай, надейся» — да он чуть свое имя не забыл). Рисковать не стал, прибрал в карман молча. Ну, а теперь…

— Альтау, итить, — хмуро и почти пафосно проговорил додумавший мысли Кристо и извлек из-под куртки согретую теплом тела гладкую рукоять с нестрашной, маленькой полоской лезвия на ней. Не зная, что делать с этой штуковиной, он просто выставил ее перед собой, как будто в руке был меч — и конечно, ничего не случилось, разве что вся стая вдруг поняла, что он, несмотря на цвет лица, совсем не с ними. Мертвецы заворчали и двинулись вперед.

Тонкий луч солнца, один из последних, прорезал небо и упал на полоску стали возле рукояти. Алый луч словно вобрался в то, что когда-то было мечом, замерцал золотом и налился настоящим, целестийским солнцем, которого никогда не видывали здешние белые просторы. Луч стек с рукояти и прыгнул солнечным зайчиком вперед, к тем, которые поднялись из снега — и они начали опускаться в снег, уже с совсем другими лицами, как будто теплый маленький блик напомнил им о чем-то другом, тоже теплом, чего им так не хватало за эти стылые годы. Кристо развернулся в сторону Дары — и солнечный зайчик побежал туда, куда ему приказывал клинок. И все новые и новые тела ложились спать, накрывались снегом, как пушистыми одеялами, сами, будто хотели досмотреть далекие, милые и недосмотренные сны. Мертвецы оставили Ковальски и Гиацинта, как только увидели, что происходит — и сами поковыляли к забавному прыгучему солнечному зайчику на снегу. Он погладил по щеке одного, мигнул второму — и через несколько секунд его не было.

Ничего не было — по крайней мере мертвого, движущегося и мороженного. Отрубленные и разнесенные головы, воронки в округе, тела — красноречиво напоминали, что бой был. Но противников не осталось. Кристо с недоумением и восторгом пялился на чудесное оружие в своей руке.

— Меч Витязя, — прошептала Дара, отряхивая руки. — Экстер? Да?

— Сказал, что я теперь вроде как его оруженосец, — смущённо пробормотал Кристо. — А почему они…

— В округе наложены чары. Очень жестокие. Заставляют тела собираться сюда и вставать, если появляется кто-то живой. Какая-то ловушка. Ниртинэ, думаю… Рукоять Клинка Витязя разрушила эти чары. Это как с теми артефактами в Особой Комнате…

— Ловушка? — тут же насторожился Гиацинт. Он оживился и принялся шнырять глазами по окрестностям, но окрестности были… антарктическими. Макс, который уже спрятал пистолет, просто сказал:

— Идемте.

Идти уже никуда не хотелось, да и темнело, но не оставаться же на ночь посреди этого побоища.

Следующий час запомнился мучительной усталостью, вытягивающей остатки сил из сухожилий и нервов. Мороз всё усиливался, и в лицо уже летели отдельные снежинки — наверняка собиралась пурга. Кристо смущенно сопел и время от времени пытался начать какие-то объяснения типа: «м-мык» или «ну, я…» Но про Рукоять с ним больше никто не заговаривал, так, Макс глянул в лицо, со вздохом покачал головой и пошёл себе, удивляясь то ли Кристо, то ли выбору Экстера. Так что Кристо понемногу решил, что сойдет и так. Ну, не сказал, так ведь Экстер и не просил орать об этом направо-налево. И потом вся эта история с оруженосцами… вдруг шутка. Или еще что-нибудь. Куда ему быть рядом с Ястаниром.

Наверное, довольно смешной каламбур — отморозок на морозе… Кристо в очередной раз полез за фляжкой.

— Привал, — решительно объявил Макс. — Остановка на ночь.

— У м-меня еще не кончились силы! — возмутился труповидный Гиацинт.

— Нет, но начинается снежная буря, и еще через полмили нас заметет, а Кристо сопьется. Дара?

Девушка, которая все время молчала, задумчиво кивнула и пару минут шарила во внутренних карманах, перебирая заготовки.

Нужный артефакт она сотворила на удивление быстро. Слегка светящийся диск с вырезанной половинкой солнца неторопливо проплыл по воздуху и стал медленно вращаться, испуская волны тепла. Холод стремительно отступил, хотя снег и не растаял. Гиацинт наклонился, приложил руку к ледяной поверхности и вытаращил глаза:

— Теплый лед!

— Лед холодный. Это полусфера теплая.

Дара сняла шапку и бросила прямо на лед. Расстегнула куртку. Температура была вполне приемлемой, градусов пятнадцать, не меньше. Кристо ожесточенно зашмыгал носом: оттаивать начало сразу все, и организм это воспринял как какой-то шок.

Артемагиня уселась по-турецки и вытерла рукавом вспотевший лоб.

— Это «лето в кармане». Вроде мыльного теплого пузыря, то есть, полупузыря. Все тепло внутри, вовне не просачивается ни капельки. Даже стенки будут теплыми, а снаружи холодными — и она кивнула куда-то туда, где возникли «стенки», очень похожие на неприятно знакомый стазис контрабандистов. Едва заметное свечение опоясывало неровный круг диаметром метров в пятьдесят.

— А что такой здоровенный?

— Экспериментаторы и производственники так и не придумали, как уменьшить радиус. Мне тоже не удалось. Действовать будет часов восемь, правда, носитель с базовыми узлами потом придется выбросить, а второго у меня нет… этот — экспериментальный образец, полуартефакт с намеченным контуром.

Ее никто не понял, но Дара в этом не особенно нуждалась: после привычки говорить с вещами, научишься общаться и с окружающей средой в целости. Гиацинт, правда, что-то одобрительно промычал, верный своему аристократическому воспитанию. Он как раз недоверчиво ощупывал свой излишне бледный нос.

— Разотри чем-нибудь, а то отвалится, — безжалостно посоветовал Ковальски, проходя мимо него и начиная потрошить рюкзак. Рюкзак был легким и единственным: только Макс, сигая с полетным артефактом из кабины дракона, прихватил с собой купленные вещи. Провиант давно превратился в камень, разделить его на куски можно было разве что молотком; чай не спасли даже стенки термоса, и поблизости не было никаких признаков дров. Ковальски какое-то время размышлял о теории магии и артемагии, потом кивком подозвал Кристо.

— Отмерз? — осведомился он. — Разогрей еду и подогрей воду, только никого не испепели. Сумеешь?

Кристо не поймался на тон. Отмерзшие пальцы слушались уже лучше, и кровь в жилах как будто быстрее стала течь, и магия ощущалась около сердца, будто и она тоже была заморожена, а теперь радовалась теплу. Огненная струя из ладоней была бы не к месту, так что он создал волну сухого жара, достаточную для того, чтобы хлеб оттаял, а вяленое мясо так даже начало подрумяниваться. Кружка у Макса была только одна, так что воду пришлось кипятить прямо в термосе. Макс сложил руки в недоверчивых аплодисментах, глядя на его достижения.

— Как здорово, — зачарованно заметил Гиацинт. — Я родился в магической стране, но каждый раз, как вижу магию — это… — он показал на свою грудь, показывая, как замирает сердце. — Представляю, что ты почувствовал, когда впервые оказался в Целестии.

Ковальски попытался выкопать из своей памяти тот день, когда он очнулся в целебне артефактория, и найти в самом себе хоть каплю благоговения. Благоговения почему-то не находилось. В порядке компромисса Макс пожал плечами и перевел разговор на другую тему:

— Выставляем дежурных. Места тут что-то не располагают к беспечности.

— И могут явиться проводники, — заметила Дара. Макс честно попытался сдержать гримасу сомнения, а артемагиня столь же честно сделала вид, что ему это удалось.

— Тогда я первый, — предложил Кристо. — Я как-то еще не совсем устал, и Рукоять у меня с собой, так что… сколько мне тут сидеть?

Ковальски молча выставил два пальца, а потом ткнул указующим перстом себе в грудь.

— Два часа, потом будить тебя? — догадался Кристо. — Так ведь у тебя стали часы — как я догадаюсь…

Макс в ответ пожал плечами буквально из состояния сна, чем в очередной раз доказал, что все-таки он не железный. Волнение и мысли о Лори (и не надо забывать о кофе) наградили его бессонницей в несколько предыдущих ночей, и теперь его просто подкосило. Кристо хотел было подняться на цыпочки полюбопытствовать — сжимает ли Макс и во сне локон богини? Но тут он наткнулся на укоризненный взгляд Дары, которая тоже располагалась на покой, принял вид караульного и начал вышагивать неподалеку с контуром круга.

Шагать надоело довольно скоро. Трое попутчиков заснули удивительно быстро. «Лето в кармане» слабо светилось из центра круга, как будто отражая свет звезд, стенки теплой полусферы тоже подсвечивали, но все равно было темновато, смотреть приходилось «кошкиным глазом». Не слишком тяжело, горняки, например, почти всю жизнь так в забоях перебиваются, но как-то скучно, что ли. Кристо почти хотелось, чтобы кто-нибудь рядом завыл диким голосом или выпрыгнул из темноты. Мелькнула мысль подвыть самому, для развлечения, но он дал себе мысленного пинка — и помогло. В мирное время шуточки шутить хорошо, а теперь — кажется, война… война…

Он так задумался, что не заметил, как кто-то подходит сзади, и с большим опозданием понял: это Дара не спит, а стоит за его плечом и ждет, пока он перестанет пялиться в одну точку.

— Что-то я совсем, — смущенно промямлил Кристо, когда до него все это дошло. — Сейчас пройду, контуры посмотрю…

— Я посмотрела. Ничего нет.

Можно было говорить хоть и негромко, но не шепотом и внятно: они стояли метрах в двадцати от Макса и Гиацинта.

— Что-то придумал?

— Да я просто так… — Кристо смутился. — Дара, а ты видала настоящую войну? Не, я, конечно, как все: и разбойников, и наемников, налетов вот на деревни насмотрелся. Нежить — это без вопросов, у нас в соседнюю деревню пара клыканов повадилась: самка и самец, потомство у них было рядом. Так и пугалки не брали, почти полдеревни выжрали, пока нормальных охотников нашли… А вот чтобы настоящую войну — ты видела?

— Не знаю. Мою деревню сожгли… соседи. Был какой-то спор за урожай, а может, голодный год… нет, не знаю, не узнавала. Может, это где-то в летописях Семицветника написано. Я тогда была на улице, когда они пришли. Кто-то их, наверное, впустил: не было предупреждения, охрана не заметила, они просто пришли и начали убивать. За мной вот тоже один погнался. Я юркнула в дом, и в дом он почему-то не пошел. И я потом из дома уже не выходила, пока меня не нашли Экстер и Бестия…

Она помолчала с сосредоточенным выражением лица, будто вспоминая, как выглядели эти двое двенадцать лет назад.

— А старые гусли отца рассказывали мне сказки, — зачем-то пробормотала она. — Как думаешь, это была война?

Кристо поискал ответ в звездах, но они смотрели с холодного неба ясно и тоже, кажется, озадаченно. В его родных Кенарьках такого не случалось… ну, по крайней мере после его рождения. Насчет других деревень — он, как было сказано, слышал или даже видел.

— Не знаю, — сказал он наконец. — Я просто слышал… раньше вот были войны! Бароны против Семицветника или люди против магов, только вот последняя была…

— Четыреста лет назад, — подсказала Дара, она-то посещала прошловедение. — Тогда магов остановило то, что на сторону людей вдруг встала Бестия: желающих схватиться с ней даже десять на одну, не нашлось, Малая Кровь по кодексам не получилась, вышла заминка, и Оранжевый Магистр очень быстро помирил вождей. Правда, есть легенда, по которой он их просто споил и заставил подписать нужные бумаги, но ее считают недостоверной

Она немного помолчала, а потом заговорила тихо и, кажется, грустно:

— Войны в Целестии никогда не прекращались. Большие или маленькие. Что-то такое было всегда, это как… какая-то болезнь или зараза. Это как будто внутри каждого и поэтому рано или поздно где-нибудь вспыхнет. Может быть, из-за этого Экстер так… помнишь: «Мы делаем из них убийц…» Он же все это видел: каждого, как они воспитываются, кем становятся, как умирают, все эти войны…

— Так сделал бы что-нибудь.

— Он однажды сделал. Всё, что мог и гораздо больше, чем мог. И вот так это кончилось: все захотели стать воинами. А он очень долго не знал, как это можно исправить, пока не понял, что это нельзя исправить. Одному человеку можно было бы дать вдохнуть аромат Золотого Ириса, а что делать с целой страной? Это как… в этом мире. Тут всюду война.

— Тут ее нет, — заметил Кристо и кивнул вовне. Дара слабо усмехнулась.

— Это ты подметил точно. Никого нет — и войны нет тоже…

— Век бы так жил, — хмыкнул Кристо, но хмыкнул совсем без задора, потому что сам в этот момент чувствовал в себе что-то нецелестийское. Или нет — не принадлежащее той Целестии, которую он знал. Почти восемнадцать лет жизни он хотел стычек (да-да, из колыбели!), войнушек, побед и трофеев, а тут, под артефакторным пузырем, который защищал от страшного холода, вдруг захотел просто себе жить. Не один, а… с Мелитой вот, наверное. Пусть были бы рейды за артефактами, это — работа, а вот ни боев, ничего больше — не надо… И тут он понял еще что-то, что как будто знал с самого начала.

— В Целестии вспыхнуло. Уже вспыхнуло. Там война…

— Там война, и мы на нее пока что не успеваем, — спокойно подтвердила Дара.

И еще несколько минут они молчали, как будто стараясь рассмотреть за легкой голубоватой артемагической сферой вход в родную страну.

И ни у него, ни у нее даже не возникло вопроса — идти или нет.

— Кристо, — заговорила наконец Дара. — Я тебе хотела кое-что отдать. На память.

— На какую, к Холдону, память?

— На добрую.

Артефакторы же не прощаются, припомнил Кристо. Но Дара, кажется, и не собиралась прощаться: лицо у нее было спокойное и выражало вопрос. Кристо пожал плечами и кивнул — с него не убудет, он бы и на злую память взял, напарница все-таки…

Какое-то мгновение она стояла напротив него, а потом шагнула вперед и прижалась своими губами к его губам. Очень неумело и чересчур просто, и губы у нее не горели, как у девушек, которых он целовал до этого. Просто были теплыми и, кажется, слегка солоноватыми. Кристо неловко растопырил руки и еще не успел понять, что делать: обнимать? Отвечать? Ну, не отталкивать же? Но Дара сама шагнула назад, отошла дальше, чем была до того. Она озадаченно потрогала губы и тихонько сказала:

— Извини. Больше мне было некому его отдать.

— Ты… в первый раз, что ли? — голос у Кристо охрип, он тоже трогал свои губы, будто не понимая, что такого могло на них остаться. Дара кивнула, будто речь шла о само собой разумеющейся вещи.

— Можешь рассказать Мелите, — добавила она, глядя куда-то мимо него, — потом. Я думаю, она не будет на тебя сердиться.

— А, ну да, — он сам не очень понимал, что говорит, зато отчетливо понимал, что получил что-то невероятно ценное, ценнее, чем Рукоять Клинка Витязя, а достоин этого был даже меньше, чем Рукояти. И он этого где-то внутри начиналась паника. — Я пойду п-проверю контур?

— А я Макса разбужу, — ответила Дара и кивнула на звездное небо. — Уже время.

* * *

Макса сменил Гиацинт. Двух часов не прошло, едва ли миновал даже час, но недобравший норму Ковальски засыпал просто на ходу, так что рыцарь в конце концов подхватился со своего места и заговорщицким шепотом сообщил, что он, кажется, выспался, совершенно нечаянно, так что может и посторожить. Кристо и Дара уже спали, с энтузиазмом, присущим молодости, Кристо еще и аппетитно причмокивал. Макс открыл было рот, чтобы спорить, потом махнул рукой, напомнил:

— Поднимешь через два часа, — и свалился, не доходя до своего места в центре их лагеря.

Ковальски вообще-то не был небрежен: если бы часовой поднял тревогу, Макс взвился бы на ноги в мгновение ока, уже с пистолетом в руках, причем, предохранитель бы снял в прыжке, а левая рука у него была бы выставлена вперед, наподобие щита — если придется драться врукопашную или от чего-то заслоняться. Но покамест сигналов организму не подавалось — и организм жадно восполнял потерю сна.

Гиацинт пошел по контуру — все было спокойно, но он до сих пор вздрагивал при мысли о том, что было бы, если бы Максу вздумалось поставить в дежурство пару.

Тогда ничего бы не вышло.

Оглянувшись на остальных в последний раз и больше не мешкая, он шагнул за пределы действия «карманного лета».

Сфера выпустила его сразу, и тут же на него обрушился холод: после тепла внутри он казался особенно страшным. Вой метели ворвался в уши, закружил, запутал рассудок и помешал сделать еще шаг, силы пришли только после того, как он напомнил себе, что делает.

Нельзя оставлять других без караульного, но ведь иначе не получится вообще ничего.

Куда он шел? К проводникам. Знал он дорогу или нет? Смешно, в Целестии с древних времён признавали настоящим, благородным, только одно направление: вперед, до конца, никуда не сворачивая. Действуя лишь по законам слепой веры и не цепляясь за собственную жизнь. Как видно, нужно родиться в этой стране, чтобы понимать это…

И сейчас он просто шел вперед, а как это направление соотносилось с картой, побережьем или лагерем — это было неважно, главное — не прекращать Пути…

А Макс ведь никогда не согласится на такое. Просто переставлять ноги, не видя конечной цели, просто веря, что она сама найдет тебя — не для этого человека. Он пожертвовал собой тогда, в Одонаре, обрек сам себя на мучительную смерть, но даже это сделал хладнокровно и расчетливо, просчитав каждый шаг Холдона.

Что можно здесь просчитать?

Больше не было белого безмолвия: вокруг что-то выло, шумело и вихрилось, ноги проваливались в снег, который становился то глубже, то мельче. Лица он уже почти не чувствовал, но даже не пытался его растирать: не было смысла.

Макс убил бы его, если бы он только заикнулся… если бы Дара попыталась пойти вместо него, а она ведь может, она такая… Ковальски бы, наверное, опять начал излагать свои взгляды на целестийские кодексы.

Идиотские — вот что он бы первым делом сказал. Но в Первой Сотне не было идиотов. Просто там искренне считали, что радуга на небе — веселит сердца, что песни важнее звона монет, что отвага и вера значат больше, чем все остальное вместе взятое…

И если захочешь пройти — пройдешь.

И хотя кодексы изменились за годы после Альтау, и мать ему говорила уже немного о другом — Гиацинт в это верил, а это значило — ему и идти, тянуть ноги в бессмысленной, изматывающей пытке, пройти еще хоть немного, перебарывать ветер и холод. Это противники, которых нельзя убить. Это битва, которую нельзя выиграть.

Это всё… ничего.

Он споткнулся и чуть не вывихнул лодыжку: провалился в какую-то ямку, которую не заметил, он вообще ничего не замечал из-за кружившейся перед глазами снежной каши. Стиснув зубы, Гиацинт выдернул ногу из ямки, боль на фоне всего остального была почти незаметной, но все-таки как-то мешала идти. Хорошо. Всё кончится быстрее.

Пальцы ощупали меч на бедре. Нужно было его оставить, самому ведь не пригодится, а Макс спрашивал, есть ли меч. Тут мешает только. Гиацинт попытался отстегнуть ножны, но рукавицы были слишком толстыми, а снимать он их не решился. Тогда он просто обнажил клинок и бросил в снег, не прекращая идти.

Благородный рыцарь никогда не должен расставаться с оружием… Некстати вспомнилось лицо той, которую он старался себе не представлять: матушки. И вот и слезы, конечно, режут глаза, потому что замерзают сразу же. Не то оружие, мама. И смерть не та, о которой ты могла бы сказать: достойная. Сообщили ли тебе о бегстве твоего сына из Целестии? Наверняка? Посчитала ли ты своего сына предателем и трусом? Может быть. Останутся ли в живых эти трое, которые могут тебе всё рассказать?

Страшна неизвестность. Гиацинт в нее и шел, с трудом волоча ноги: ночь Антарктиды убивает быстро, а это была метельная ночь, а он все-таки был из Целестии, где зима не длится больше недели. Он шел, шипя, прикусывая почерневшие губы, с мальчишеским своим (или тинторельским?) упорством и повторял про себя сначала где-то там, за мыслями, а потом все яснее и яснее: «Не пожалеть, не пожалеть, не пожалеть…»

Но жалеть было не о чем, потому что все в жизни чего-то хотят. Мать желала бессмертной славы для смертного сына, сам сын понял, что желает просто наслаждаться жизнью, а судьба, которой, как известно, нет, хотела что-то свое. А потому…

Колени подломились и, он упал в снег, не успев додумать мысль, и почти сразу понял, что не поднимется больше. Обида, глупая и детская, поднялась где-то внутри груди (даже с девчонками не гулял, всё совершал подвиги и мечтал встретить Даму!), припомнилось лицо какой-то официанточки из России, ее улыбка, а потом стылый холод втиснулся внутрь, и боль там начала отступать.

Сквозь толстую пелену метели и его изнеможения прорвался чей-то голос. Голос был женский, молодой, слегка усталый и немного — насмешливый.

— Пришел, значит. Ну, надо же, какой герой.

Последним усилием он перевернулся на спину и приподнял заиндевевшие ресницы. Холодно больше не было, и метель осталась где-то в стороне, как будто вокруг было «карманное лето». Над ним стояла девушка с приветственной улыбкой, почему-то сразу стало понятно — целестийка, вот только одета она была в контрабандные вещи. Летние.

— Дай им пройти, — звука изнутри не доносилось, но почему-то казалось, что девушка (проводник?) с такой искренней улыбкой и с такими веснушками по всему лицу не может не понять.

— Красивый мальчик, — заметила она, рассматривая его. — Зачем же ты сюда полез один? Меч вот выкинул… а если я сейчас выпущу клыки, превращусь в кого-нибудь — ну, хоть и клыкана и оторву тебе руку или ногу? Как приветствие и на обед.

— Дай им пройти…

— Или ты пошел сюда потому, что там остался кто-то, ради кого ты готов сложить голову? — она подняла подбородок куда-то в неопределенность. — М-м, кажется, что нет. И какая идея может заставить просто выбросить собственную жизнь?

Он уже почти не слушал. Лицо проводника расплывалось перед глазами, строгое и ждущее лицо матери появлялось все чаще и яснее — «Мама, я ухожу» — рябила радуга…

— Ты… их… пропустишь?

— Будь спокоен, — сказала проводник и расцвела в улыбке так, что ему показалось — прямо над ним раскинуло лучи солнце. — Пройдут как миленькие.

— Я… умру.

— Ты уснешь, — поправила проводник и нагнулась над ним, — ты это сегодня заслужил, правда? Долгий сон, чтобы отдохнуть. Ты спи, а я посижу с тобой тут.

Она и правда уселась рядом, прямо в снег, и руку положила ему на лоб. Рука была теплой и какой-то невесомой — проводник…

— Могу даже спеть тебе колыбельную. Моя мама знала их столько… на каждое настроение. А потом я все позабывала — думала, есть какие-то более важные дела. Разве есть что-то важнее хорошей колыбельной, а?

Гиацинт вдруг почувствовал, что тоже может улыбаться, и слегка растянул оттаявшие губы. Веснушчатая девушка над ним продолжала улыбаться в ответ и болтать:

— А тогда все вспомнила. На радугу посмотрела, уже с земли — и вспомнила, вот счастье-то было. И до сих пор не забываю. Могу про леса и моря, а могу на любой цвет радуги. Тебе какой цвет нравится больше всего?

— Голубой, — выдохнул он, вспоминая колокольчики, которые росли в саду родного замка.

— Такой хороший цвет, — обрадовалась проводник. — Здесь, в этом мире, его исказили, но здесь вообще так любят искажать прекрасное, а я-то еще хотела… ну, ладно, это тебе не обязательно слышать, слушай лучше колыбельную:

Тихо-тихо ночь крадется,

Мягко-мягко в окна бьется,

И равнина засыпает,

Перед ночью, голубая.

Над деревней у реки

Бирюзовые дымки

Сонно вьются выше крыш,

Разве ты еще не спишь?

Она пела негромко и медленно, и ее голос постепенно начал становиться для Гиацинта единственным, что вообще существовало, а то, как он добирался сюда, его цель, его переживания — начали таять в легкой голубой дымке…

Крепко-крепко спится детям

На лазоревом рассвете,

Ведь, едва лишь солнце встало,

Небеса горят опалом.

Ты послушай: средь леска –

Трепетанье родника,

Что лениво в летний зной,

Ввысь течет голубизной.

Заботливый голос убаюкивал. Гиацинт приоткрыл было глаза в последнем усилии, но лица девушки уже не было над ним, а было прозрачное утреннее небо Целестии с ленивым солнцем и широкой, зовущей радугой, тоже ленивой и неяркой, зато очень родной. Под руками почему-то зашуршала трава, а в лицо подуло душистым ветерком, и в его шелест вплетались доносящиеся откуда-то слова песни, которая звучала все грустнее, протяжнее и тише:

И, всепомнящи и чутки,

Мягко дремлют незабудки,

Собирают спящих память,

Голубыми лепестками.

В небесах — дорожки край…

Спи, мой милый, засыпай,

Чтоб проснуться далеко,

Средь лазурных облаков…

Эти слова, сказанные шепотом, были последним, что Оплот Одонара Гиацинт слышал в жизни.

* * *

Макс проснулся оттого, что сирена интуиции внутри оглушительно, болезненно взвыла. Он не был идиотом, чтобы не доверять своей интуиции: Ковальски подхватился на ноги с оружием и первым делом оглянулся, ища источник тревоги.

Совсем неподалеку мирно спала Дара и похрапывал Кристо. Гиацинта среди спящих не было, скорее всего, еще патрулировал контуры полусферы.

— Я у тебя за спиной, — невежливо прервал его наблюдения женский голос. — Думала оказаться перед лицом, но ты вскакиваешь в совершенно диких направлениях!

Сирена интуиции выдала внутри печальное «у-у-у-у…», после чего перегорела. Макс стиснул пистолет до побеления костяшек, прежде чем обернуться. Узнал голос, хотя мог бы легко и забыть: слышал его недолго и год назад.

Только вот он однажды прострелил обладательнице голоса грудь выстрелом из винтовки.

— Эльза, — он прошептал это скорее для себя, чтобы поверить в собственную галлюцинацию.

— Эльза, — согласилась бывшая атаманша контрабандистов и расцвела в хорошо знакомой ему улыбке. — А что ж сразу не пулю в лоб для проверки — зомби или нет?

Макс с сомнением посмотрел на пистолет, и видение это одобрило:

— Правильно, осторожность — прежде всего. Ты в меня стрельнешь — и я разозлюсь, а кто знает, к чему это приведет: разозлить дамочку, которая вообще-то год как мертвая!

Она слегка затуманилась по этой причине, и Макс сумел выдавить из себя:

— Ты… проводник?

— Ага, — отозвалась Эльза, которая и при жизни не умела долго унывать. — Поводырь и Страж Завесы. Конечно, не одна я, нас тут сотни шатаются по границам Целестии, но этот юноша наткнулся именно на меня, так что вам повезло.

Юноша? Глаза Ковальски обшарили окружающее пространство: Гиацинта не было.

— Где он?

— Там, — просто сказала она, указывая на небо. — Поводыри просто так не пропускают. Нас создала Первая Сотня, а там больше всего ценили чистоту души и умение пожертвовать собой ради других. Он долго шел, и я с каждым его шагом была все ближе и ближе. Потом он упал…

— И ты убила его.

— Точно. Мы с тобой тут два убийцы. Или двое убийц? В общем у нас равная беседа, ты не находишь?

Макс промолчал. Он не стал оправдываться, потому что не мог ничем оправдаться.

И к тому же он прекрасно понимал, что у него есть шанс проследовать не в Целестию, а прямиком за бедным Гиацинтом.

— Светлоликие придумали такую странную вещь, — рассуждала тем временем Эльза. — Сюда попадают такие, как я. С благими мотивами и трагическим финалом. Нас наделяют силой и дают нам работу. И время подумать. Больше не дают ничего. Кое-кто уходит иногда, я не знаю, куда. А кто-то тут торчит тысячелетиями. Но никто пока что не встречался с собственным убийцей. Наверное, у нас с тобой правда какая-то судьба.

Макс постарался сохранить невозмутимое выражение лица.

— Наверное.

Эльза очень приободрилась, когда он это признал. Улыбка с ее лица пропала, но появилось удовлетворенное и более зрелое выражение.

— Так что мне делать с тобой, Макс Ковальски? Ты пришел просить меня пропустить тебя в Целестию, хотя пока за тебя просил тот бедный мальчик, которого сейчас уже замело снегом. Будешь просить меня ты?

Макс не издал ни звука. Он стоял с опущенным пистолетом в руках, где-то за пределами действия артефакта свистела и бесновалась вьюга, и ему оставалось только сломать себя: произнести просьбу, на которую он попросту не имел права.

— Гордый, — одобрительно заметила Эльза. — Ладно, не проси, будем считать, попрошено. И мы ж с тобой старые знакомые, так что разберемся по-дружески? Я пропущу тебя в Целестию… — она сделала паузу, — за одну жизнь.

Ковальски открыл рот, но ему не дали ничего сказать:

— Да-да, за еще одну жизнь. У Поводырей свои причуды, и имей в виду, что без ответа я не уйду, а ответ я получу сейчас. От тебя, — прибавила она жестко. — Они нас не услышат, даже если ты начнешь кричать.

Снежинки вовне отмеривали счет секунд. Макс вглядывался в спокойное и какое-то просветленное лицо Дары, а Эльза хихикала, деликатно прикрывая рот ладошкой.

— Вот сейчас ты назовешь себя, — с удовольствием заметила она, — хотя ведь всю жизнь твердил, что бессмысленное самопожертвование — идиотизм. Макс, а как же Лорелея — так и станет куском хрусталя? А Целестия, если ты вдруг не пробудишь свою богиню? Ты ведь просто не имеешь права умирать! Где там твой хваленый рассудок? Ты так хорошо с ним обращался, когда разгромил мое маленькое войско — давай, подключай, я разрешаю!

Какой рассудок! Ковальски в кои-то веки был потерян совершенно. Он отвел взгляд от лица Дары, глубоко вздохнул и…

— Сложно, да? — помогла ему Эльза. — Оказывается, ты дорожишь девочкой даже больше, чем думаешь, она тебе прямо как дочь, раз ты все-таки готов назвать себя. Убить и себя и ту, которую так любишь, и еще, наверное, кучу народа — из-за глупой упрямой артемагини. Как-то не по-твоему. Макс, я все равно не стану тебя убивать: мне все-таки небезразличны судьбы моей страны. Это выбор не из трех жизней, а из двух, и он такой простой, что даже кто поглупее тебя мог бы догадаться.

Взгляд Макса теперь прошел по лицу спящего Кристо. Парень заворочался и что-то тревожно забормотал во сне. На лице Ковальски резко выделились белым скулы, и он медленно процедил:

— Я не стану делать этот выбор.

— Ой ли? Да ведь ты просто мечтаешь, чтобы я выбрала мальчишку, так за чем же дело стало? Как маг он совершенно бесполезен, и ты к нему не особенно привязан: просто необходимая жертва, чтобы…

— Я не стану делать выбор, — повторил Макс.

— А если я убью ее?

Подбородок Ковальски чуть дрогнул, но лицо тут же окаменело.

— Я не буду выбирать.

— И предпочтешь потом смотреть на него, — она кивнула на Кристо, — и мучиться мыслями о том, что выжить должна была она, что ты хотел бы, чтобы он, а не она умерла?

Макс закрыл глаза. Будущее, о котором говорила Эльза, вспыхнуло у него перед глазами, будущее, из которого он сам вычеркнул Дару, но в котором оставался Кристо. Было что-то простое и понятное в этой формуле необходимой жертвы, в том, чтобы привычно взять предательство на себя, выбрать из двух зол меньшее…

Но Макс только сцепил зубы и повторил глухо:

— Я не стану выбирать.

Эльза улыбнулась, болезненно и горько, как, кажется, никогда не улыбалась при жизни.

— Любить так трудно, правда, Макс? От любви к одному человеку недалеко до понимания всех остальных, и вот ты уже неспособен предавать, ум говорит одно, сердце — мешает. Поэтому я никогда не любила, чтобы не было помех. Дура набитая, — она усмехнулась уже шире, почти по-прежнему. — Скажи, а когда ты планировал ту операцию… у тебя был вариант, хоть один, где я оставалась бы живой?

Искушение было огромным. Просто солгать, сослаться на обстоятельства, сказать, что не собирался стрелять до последнего (ведь и правда тянул, сколько мог!), это пресловутое «я не мог иначе»…

Но Макс посмотрел ей в глаза и ответил тихо:

— Нет.

— Ну, а вдруг я смогла бы остановиться… одуматься… исправиться с течением времени…

Макс молчал, и по лицу его прочитать что-то было невозможно. Наверное, потому что он и не задумывался над ответом, и болтовня, которую он слышал сейчас, была для него откровенной мукой. Сейчас для Макса существовал только этот проклятый, несделанный выбор.

— Ты прав, натура не та, — согласилась Эльза с ответом, которого он не давал. — Ну, смерть — это было не особенно страшно, хотя наблюдать со стороны за тем, как к твоему телу присобачивают голову Холдона… бу-э-э! Уф, я опять отвлеклась. Так ты точно отказываешься выбирать? Ну, если это тебя утешит — он или она… умрет гораздо приятнее, чем я, во сне…

Она сделала шаг в сторону спящих юноши и девушки, и Макс бессознательно тоже шагнул — заслонить, защитить, на одних рефлексах, пусть бесполезно, но всё же… Эльза остановилась и с удовольствием рассматривала его исказившееся лицо. Если бы он сам себя увидел в зеркале, первое, что сказал бы — «Это не Макс Ковальски».

— Больно? — тихо уронила Эльза. — Больнее, чем было с иглецом, правда. Ну, что же ты, Макс, ты еще ничего не понял?

— Больно — значит…

— Это значит, что я не причиню тебе зла. Мертвые не могут вредить живым, Макс, это всё сказки, — по ее щеке скользнула маленькая слезинка. — Только если это настоящие живые. Ты сейчас жив по-настоящему, а я… я мертва, сколько бы власти мне ни дали. И хотя мы стоим рядом, ты — в мире живых, а я — в мире смерти. Где и пребуду навек.

Она обернулась, чтобы уходить, и он с удивлением заметил, что вокруг больше нет «карманного лета». Бушевала вьюга, выл ветер, но почему-то он не ощущал этого. Фигура Эльзы тихо удалялась в снежную круговерть, уже намело хрусткий валик из снега на ее плечах, снежинки набивались в рыжие волосы, и она сутулилась, обхватывая себя руками. С ветром и ледяной пылью до него еще донеслись слова:

— Ты лучше… живи, Макс. Ты не представляешь, как здесь холодно…

Ковальски наконец смог вдохнуть, судорожно поднес руку к лицу и открыл глаза.

Он продрог. Артефакт действительно прекратил свое действие, и снег, в котором он лежал, был, как и подобает снегу, холодным. А ещё рыхлым и мокрым — кажется, намело за ночь. Макс вскочил на ноги, провалившись по колено, обнаружил, что неподалеку по-прежнему лежат Дара и Кристо. Он торопливо стащил перчатку и прижал пальцы к щеке девушки — теплая, жива. Отрывисто выдохнул и посмотрел на Кристо.

— Какого нечта? — сердито пробурчал тот и как по команде продрал глаза. Попытался встать и тут же провалился в снег. — Уже утро, что ли?

Макс только махнул рукой, набрал пригоршню снега и протер лицо. Рассвет еще не занялся, хотя светлело небо, может, от этого в глазах летали какие-то дурацкие мошки. Сон. Такой реальный, что до сих пор не хватает воздуха, но все-таки…

Дара тоже открыла глаза и недоуменно потрогала щеку, к которой недавно прикоснулись холодные пальцы Ковальски.

— А кто последний дежурил? — поинтересовалась она. — Мы могли тут насмерть замерзнуть после окончания действия…

Ее голос оборвался, и какое-то время Макс не понимал, почему на него глядят так пристально. Потом Дара, бледнея, прошептала:

— Твои волосы, Макс…

Ковальски запоздало вскинул руку к волосам — и по его ладони скользнули длинные, темно-каштановые с проседью пряди. Секунду он смотрел на них, потом взглянул вверх.

По хмурому, низкому небу широкой полосой проходила серая радуга.

Глава 22. Судьба вещает

Дзынь. Дззынь. Дзынь.

— Ушел и не вернется.

Дзынь. Монотонный звук. Бестия потерла лоб, глядя на Лорелею. Зачем она сидела в ее комнате — паж Альтау сама не могла сказать.

Немая дань уважения той, о которой не было надежды, что она когда-нибудь проснется. Экстер тоже заходил — сразу после возвращения с Лилейного Поля. Но этот визит тяжело дался — это Фелла могла сказать по тому, каким он вернулся оттуда.

Хрустальная статуя, которая была живой только от шеи и выше, пугала. Смерть как будто уже царствовала в Одонаре, вкралась внутрь — и нужно было принести ей жертву, чтобы она не забрала многих, может, поэтому…?

— Ушел и не вернется.

Дверь позади скрипнула, Бестия даже не вздрогнула. В этой комнате, несмотря на предрассветный час, перебывала уже куча народа. С сообщениями о воздушной блокаде, о доставке провианта для снабжения, о том, что ребята из Кварласса спаивают вампиров, о том, что нужно куда-то деть учеников на время боя…

Бестия кивала, обещала разобраться, на самом деле ничего делать не собиралась. Не было смысла. Потому что конфликты улаживались с потрясающей скоростью, магнаты спорили с экспериментаторами о перекидках продовольствия через Рог Изобилия, а вернувшиеся вчера звенья сами заявили, что никуда не собираются и будут принимать участие в бою…

Она — Пятый Паж Альтау — сейчас была не нужна, и потому могла просто сидеть, чувствуя неясную боль в груди, и слушать ударяющиеся о пол слезы, и думать: что же, собственно, ей нужно поблизости от Лорелеи?

— Проси ее.

Майра. Нарекательница отошла от своего плена удивительно быстро, нахваливала теперь снадобья Озза, а сам Озз ее при надобности чуть ли не на руках таскал — млел от благоговения. Так что Бестия не особо удивилась ее появлению здесь: старушка обожала совать нос во все помещения.

Старушка. Они, ведь, кажется, в один год родились.

— Проси ее!

— Что?

— А зачем же ты еще пришла? Почему не скажешь ей то, что хочешь сказать, — что всё это ее проклятье — глупости, и если она хочет быть со своим любимым — то пусть пройдет через Кордон, и что она каменеет напрасно и глупо, растрачивает силы, которых у нее больше, чем у Ястанира — и из-за ее трусости именно Ястаниру придется рисковать собою…

Бестия поджала губы. Показалось, или слезы Лорелеи зазвенели чаще?

— Это «слепая магия». Это от нее не зависит.

— Ты сама не веришь в то, что говоришь. Уж ты мне поверь — слепота не особенная помеха.

Бестия мельком взглянула в лицо собеседницы — фиолетовая полоса по глазам — и тут же отвернулась. Майра схватила самую суть. Если бы Фелла могла — она бы сама запихала в Лорелею всю ее магию, а потом приволокла б богиню на поле перед Одонаром и подтолкнула бы в спину, навстречу Ратникам.

— Боишься за него? Напрасно. Нынче день его славы. Радуга станет прежней…

Ночница шла к своей последней фазе, а подготовка к бою не утихала, так что времени оставалось угрожающе мало. Вот еще причина, подумала Бестия. Если бы она осталась внизу, со всеми — не миновать Особой Комнаты. А там уже один шаг — до стола из обсидиана, на котором лежит пухлый том Предсказальницы. И почему она его так боится?

— И солнце будет светить, как раньше?

— Даже ярче — потому что его свет смешается с тем светом, который будет нынче на земле.

Бестия поджала губы — всё равно Нарекательница этого не видела. Один Витязь Альтау. Армия магов, нежити и людей, бывшие участники той самой Сечи. Артемаги…

Какой смысл, если против них — Лютые Рати, с которыми до сих пор могли совладать только Светлоликие?! Экстеру она бы никогда не сказала этого — но что они могли сделать? Что мог сделать он?

— Победить.

— Как в Сече?

В Сече был лишь Холдон, а за его спиной — туча мрази, и союзные войска хоть чем-то могли помочь Витязю. А против Ратников…

— Он одолеет их.

Майра, кажется, даже не колебалась.

— Не останется ни единого. Он шагнет к ним навстречу…и свет будет так ярок, что они не смогут даже смотреть на него. Он вернет их туда, откуда они пришли — и уйдет сам, но только в другую сторону, вверх, а не вниз…

Дзынь. Дзынь. Дзынь.

— Ушел — и не вернется.

Кто не вернется, Фелла? Что ж ты вскакиваешь, будто тебе не три тысячи лет, а семнадцать?

— Ястанир… умрет?

Какой там Ястанир, когда это имя для тебя — чужое. Экстер…

— Бессмертие не есть смерть. Он достигнет такой степени совершенства, что не сможет оставаться в телесной оболочке. Станет чистым светом и растворится в небесах. Уйдет в вечность, минуя стадию праха и тления, — Майра слегка улыбалась. — Лучшая участь из всех возможных…

— Он…его…его не станет?

— Как плотское создание — он перестанет существовать. Но останется в мире — в каждом лепестке и в солнечном луче, в смехе детей и журчании ручьев. Это вечность Светлоликих, из последний дар своему избраннику. Уйти в свет, как уходили они — спасая остальных. Улыбайся, Фелла. Он один из нас пройдет свой путь до абсолюта…

Бестия вскочила, сжимая кулаки.

— Мне — улыбаться?! Ты говоришь мне, что он умрет — и…

— Умирают люди. Разве ты не видишь, что он уже не человек?

— Лжешь!

— Разве не видишь, как мало в нем принадлежит земному? Как я не чувствовала этого раньше… Ястанир был воином — Витязь был защитником… Мечтатель превыше них. Стоит ему лишь объединить то, что в нем от Витязя и то, что от философа — и он станет тем светом, о котором я уже сказала. И получит покой наконец.

Слепота — иногда даже полезное свойство. Если бы Майра увидела выражение лица Бестии в тот момент — она залезла бы под белую кровать Лорелеи и пониже опустила белоснежное покрывало. Фелла стояла напротив Нарекательницы, как против ратей Холдона при Альтау и едва ли за серпом не тянулась.

— Это не так, — жестко сказала она наконец. — Предсказания всегда таковы. Ты видишь один из возможных вариантов.

— О, да, — согласилась Майра. — Но все дело в том, что это — наиболее вероятный вариант. А судьба не любит оригинальничать.

Бестия сделала резкое движение к двери, но все еще не уходила. Она явно хотела выпалить что-нибудь оскорбительное. Майра терпеливо ждала.

— Ушел — и не вернется…

— Нет, он не вернется, — сказала Нарекательница, но сказала, кажется, совсем не о Максе Ковальски. — И он не остановится, пусть и хотел бы этого. Иначе не был бы самим собою.

Бестия грохнула дверью, покидая комнату. Дверь от силы удара треснула пополам. Майра посидела немного неподвижно и послушала звук падающих слез.

— А может, ты и права, — вдруг дружелюбно обратилась она к наполовину каменной Лорелее. — Может, плакать в такие времена — как раз и есть самое мудрое.

Бестия в это время уже шагала по коридорам артефактория.

Поджав губы и прищурив глаза. Тверже своего серпа. Отстраняя жестами тех, кто случайно перегородил ей дорогу — а таких нынче было много, и час здесь ничего не менял. Присутствие перед Одонаром войска Целестии свое дело сделало.

Туда-сюда шныряли хитрые теорики, которых все не могли выловить и выкинуть в другие миры. Гробовщик отказывался открывать двери больше раза в сутки, потому теориков и практеров нужно было собрать воедино, снабдить провожатыми — и после этого выпихивать за наиболее безопасную дверь. Но одонарская мелочь не собиралась покидать артефакторий в такие трудные времена. Кое-где слышалось слабое нытье:

— Да мне уже почти тринадцать! Да я силовым потоком могу шибануть лучше любого практиканта, хочешь посмотреть? Ухо… пусти ухо!

Отловом тех, кто не шел в бой, ведала Гелла, ей помогали Пеночка из снабженцев и половина производственников — этим по военным временам было нечего делать, а в боевой магии они не особенно смыслили, так что их решили эвакуировать с детьми за компанию. То и дело по коридору какой-нибудь запыхавшийся производственник волочил пару теориков, причем, орал на ходу:

— Гелла! Так наручники или кандалы, я не понял? — из чего следовало, что терпение Нереиды иссякло, и она решила отправить в эвакуацию что-то вроде каравана невольников.

Здесь же, в коридорах, мелькал Хет. Каким образом он держал связь с Жилем Колоколом — оставалось сыновьей тайной, но ябедник носился по всему Одонару как ходячий источник информации. Причем, такую скорость без одышки он мог развивать только при помощи магии.

Напротив Бестии Хет резко затормозил и выпалил:

— А вас там Фрикс и Гозек Всполох разыскивают. Разведчики вернулись от Семицветника. И Убнак там, он спрашивал, может, можно подумать как-то насчет налаживания связи, ну, знаете… может, директор сделает?

Фелла сосредоточила на нем взгляд — будто сфокусировала поток убийственных лучей. Хет в запарке был созданием почти бесстрашным, но тут сглотнул и по своему обыкновению попытался притвориться мертвым: замер, где стоял. Но Бестия только губы изогнула.

— Вы обращались к нему сами?

— Ну, так… только ведь он… — и Хет развел руками.

Мечтателя с ними действительно не было. Он ушел куда-то вглубь себя после предыдущих суток, прошедших в неимоверной суете. Распределение войск, решение тысячи вопросов, командиры тянут в разные стороны — Бестия и Экстер не сомкнули глаз и друг другу не сказали ни слова, она ограничилась только пожатием его пальцев — рада, что все в порядке, а остальное потом… и это «потом» всё не наступало и не наступало. Надежда была только на эту, последнюю ночь, но Экстер просто шагнул к окну — и пропал, провалился, и из этого состояния она не решилась его вытаскивать. Это не было его обычным общением с прошлым — что-то более нужное и важное, Мечтатель будто вслушивался в себя и спрашивал у себя самого, хватит ли ему на что-то сил …

И теперь она знала, что это за вопрос, — и боялась отвлекать его от таких размышлений. Но Хету об этом знать необязательно.

— Обратитесь еще раз, если хотите. Я не собираюсь дергать директора по пустякам.

Мимо протопали две снабженки солидных габаритов. Тетушки тоже собрались на эвакуацию, во все горло сетуя, в какие неспокойные времена они живут.

— Ну, может, вы хотя бы… э…

— Хет! — рык вышел очень внушительным. — Все, что хотела — я решила вчера. Если только войска Морозящего не явятся, или не вернется Ковальски, или не случится что-то подобное — не желаю слушать. У меня достаточно дел и без этого!

Уход тоже получился эффектным: крутой разворот и чеканный шаг по коридору.

Всё, чтобы не дать увидеть гримасу на лице и пустоту в глазах.

Всё, чтобы не дать заметить: ей неинтересны их штабы, эвакуации, потуги планировать и что-то исправлять…

Потому что два слова: «Ястанир умрет» звучат у нее в груди и заслоняют весь окружающий мир.

Хет об этом не знал, потому посмотрел Бестии вслед, пожал плечами и поскакал в обратном направлении — к Большой Совещательной Зале. Малая не смогла бы вместить весь люд, который туда набился.

Ябеднику пришлось попыхтеть, чтобы добраться до цели без помех. Во-первых, он напоролся на Сину, которая тряслась и истерила, что никуда без Нольдиуса не собирается (Хет записал новую сплетню в подкорочку, потом подумал и выкинул — не до того). Во-вторых, его чуть не затоптал табун взбеленившихся экспериментаторов — их неадекватность в последнее время оказалась возведенной в квадрат, и теперь они бегали по артефакторию, предлагая всем и вся новые боевые артефакты. Несколько пещерников уже серьезно пострадали и теперь слали умоляющие послания из целебни Озза. Промелькнули носилки — в сторону той же целебни, ну, как же без этого. Наверное, кто-нибудь из ребят Хайромана опять перепутал Хламовище с совещательным залом или, того хуже, с уборной. Последний представитель этой школы был слегка в подпитии, потому обнаружил разницу в самый последний момент, а спасти его вообще едва успели…

Напоследок Хет натолкнулся на Нольдиуса, Мелиту и Скриптора, которые крались куда-то с самым воровским видом. Это оказалось самым серьезным препятствием в силу своего искушения. Хет даже остановился на секунду, прикидывая: а не увязаться ли следом?

Долг возобладал. Толстенький ябедник преодолел последние метры, скользнул внутрь постоянно открытых дверей, протолкался между вампирами, представителями селян, оттер в сторону какого-то магната и доложился Фриксу:

— Сказала, у нее и так дел много, а самих нас послала… к Мечтателю!

— Узнаю Феллу, — со смехом заметил Зух Коготь. — Ее всегда бесили подготовки.

— Наслушались уже воспоминаний, — сухо осек Убнак. — Хет, она все оставляет на нас?

Ябедник только сделал утвердительный жест — и его тут же вынесло наружу. В эти часы особенно хорошо проявилась мистическая особенность Хета: он всегда чувствовал, где его присутствие нужнее.

Фигурку связиста даже не проводили глазами. Разношерстная, но сугубо мужская компания согнулась над картой Целестии, разложенной на нужном столе. У компании были свои дела: отчитывался Эрринейм, собратья которого вместе с контрабандистами и шепталами умудрились разведать, что творится у Семицветника.

— Потеря времени, — повторил клыкастый юноша то, что сказал перед визитом Хета. — Все, кто уцелел, и так направились в сторону Одонара. Если вы хотите помощь высылать или собирать их, или что угодно еще — мы на это издали посмотрим…

— Мы тоже, — со значением вставил Коготь.

Заместитель главы Кордона, которого Майра за дело нарекла Всполохом, треснул ребром по ладони.

— Драконы, — повторил он. — Сколько раз говорил — не тяните, что там с ними? А с наездниками? И с…

— Много будешь знать — помрешь, — наставительно заметил Зух.

— Не своей смертью, — радостно присовокупил Эрринейм (эти двое замечательно спелись). — Я же и говорю, только вы меня все время перебиваете. Командный состав уничтожен целиком. Особая казарма — ее разнесли мгновенно, там только тела валяются. Но многие из Алого Ведомства ушли уйти — спасибо связям с контрабандистами… ну, и с нощниками, конечно. Эти, которые туда заявились… эти были не Ратники. Ниртинэ, наёмники… собратья вот, — он едко и клыкасто ухмыльнулся. — Словом, не ожидали они, ни что на них тьму напустят, ни что вояки начнут эвакуацию — кто по туннелям, кто по намеченным путям отхода. Некоторые, правда, при взрывах погибли, а кто-то попытался в бой лезть — этих добили Ратники, когда прибыли…

— Половина Алого Ведомства вообще была не на местах, а направлялась на Эйнелиу — Витязя спасать, — хмыкнул Ретас Пунцовый. — Я-то знаю, какие там настроения были — спасибо, еще портрет этого иномирца на стенку не вешали. «Давайте что-нибудь делать, никто кроме нас!» Пока связь артефакторная совсем не накрылась — мы держали с ними связь. Кто успел — присоединился к нам, некоторые еще и преследователей положили ударами боевой магии. Кто-то идёт сюда. Многие в Шанжан направились — защищать. Ну, и селения тоже. С некоторыми связаться не удалось, но птиц шлют — эти дойти до нас не успеют, будут прикрывать селения, скорее всего. Потери в основном — работники Семицветника, этих вчистую смело. Думаю, до тысячи всего потеряли, остальные вырвались. Драконы…

— Драконы отступили, — опять заговорил Эрринейм. — Мы говорили с ребятами из Алого Ведомства, которые видели краем глаза, но успели смотаться. Лютые Ратники прибыли, ударили, с одного удара свалили десяток драконов… остальные наездники не приняли бой, подняли зверей на крыло и рванули было в сторону Одонара. А дальше вы знаете. Не долетели они, потому что в воздухе появились эти гады.

Он поднял палец, который уткнулся в потолок, а на самом деле обозначал воздушную блокаду, которая установилась в Целестии вскоре после неудавшейся казни Ястанира.

— Да знаем мы, знаем! — вспылил Всполох. — И знаем, что стычку с этими… тварями они проиграли и отступили на восток. Потеряли в воздухе ещё драконов двадцать, не меньше. Но всё таки — драконы Воздушного Ведомства единственное, что может…

Фрикс и Убнак молча закатили глаза. Спор шел уже на четвертый круг, причем повторялось почти одно и то же.

— На востоке не так много мест, где может скрыться больше полусотни драконов, — заметил Фрикс. — А если и гражданские с ними, дракси ведь тоже куда-то делись? Что у нас тут? Драконовы Норы — место гиблое, но есть ведь шанс… Оловянная Падь — ну, это слишком близко от нас, мы бы знали… выслать разведчиков?

— Вышлите смертников! — истерично заявил вампир. — Шагу никуда не ступлю. Кругом нежить…

Неловкое молчание показало, что лучше бы он помянул какую-нибудь другую опасность. На вампира оглянулись все в зале, особенно его же сородичи, которые неподалеку решали с горсткой магнатов вопросы насчёт «а как бы нам добыть на пропитание крови».

— Угу, — буркнул Зух. — Вот уж точно, повсюду…нет смысла высылать разведчиков, они далеко не уйдут. А уйдут — не успеют найти драконов. Связь нужно налаживать артефактами.

Опять молчание. Эрринейм все еще корчился под тяжелыми взглядами собратьев. Нощники вполголоса пытались уговорить каких-то ополченцев поменяться с ними позициями — неизвестно, что их не устраивало, кажется, почему-то соседство контрабандистов.

Связи с помощью артефактов не было. Жиль общался со своими шепталами благодаря природным способностям тех к ментальному восприятию, основанным на родственной крови — способности держались в строгом секрете и воспитывались годами. А артемагия была блокирована почти все время, артефакты связи словно с ума сходили сразу же, как их создали, и в этом виделось влияние Лютых Ратей, которые уже двигались к Одонару…

Фрикс вздохнул, потирая лоб. Они бились над проблемой с драконами уже почти час, ряды их компании поредели, а снимать блокаду надо было — кровь из носу, те твари в воздухе пока что не показывались, но изредка мелькали в небе и с издевкой роняли время от времени к палаткам защитников Одонара куски драконьих туш, отмеченные шашечками. Артефактолог надеялся, что сыновья Дракона сожрали по крайней мере не все дракси.

— Ладно. Набираем птиц, сколько их ни есть здесь, и направляем на восток. Задание… ну, чтобы они поняли. Что-то вроде «передать первому попавшемуся наезднику драконов». Информации секретной сообщать не будем, известим только о времени начала боя. Надеюсь, что этим гадам в небе будет не до погонь за попугаями и стрижами.

Фрикса выслушали не очень чтобы доброжелательно. Во-первых, он был гораздо младше большинства присутствующих. Во-вторых, почтовых птиц было всего несколько десятков, и они были единственной возможностью связи, а тратить их так бездарно…

Артефактолог уже предвкушал, как его заровняют критикой в холодный пол здешнего зала, но тут дверь распахнулась, и в Совещательный Зал влетел Хет.

Но не так, как обычно, а с помпой и вытаращенными глазами, что обозначало: на этот раз дело действительно из ряда вон.

— У нас тут того… Синий Магистр на пороге! — выдохнул он панически. — Смог войти. И спрашивает директора.

Совещание после такого фурора закончилось само собой.

** *

— Нольдиус, если ты еще раз вздохнешь, я… не знаю, петь начну! Прям тут. Громко.

Нольдиус хотел было еще раз вздохнуть, но Мелита выглядела такой решительной, что он передумал.

Отличник очень-очень надеялся, что Кристо вернется. Потому что энтузиазм главной красавицы Одонара иногда можно было выносить с трудом.

Вот сейчас этот энтузиазм привел к тому, что они торчали чуть ли не в самом опасном месте в Одонаре — после Комнат и Хламовища, понятное дело.

Кабинет Витязя Альтау выглядел совсем неопасно, но не надо было забывать, что каждую секунду в него мог войти сам Витязь — что было бы неловко, или Бестия — что было бы фатально.

Казалось, что цветки люпина в вечной вазочке на столе взирают на них почти как Мечтатель — с печальной укоризной.

— Скриптор? — прошептала Мелита. — Я тут долго не простою, еще немного — и правда начну петь… только от нервов.

Теорик, из-за которого визит в кабинет Мечтателя и случился, глянул на Мелиту, сочувственно покивал — и с хозяйственным видом нырнул в гору бумаг на директорском столе.

Скриптор вообще всё время, что до неслучившейся казни Витязя, что после, имел такой вид, будто хотел что-то рассказать или показать, но не решался из-за важности событий. Сегодня его терпение иссякло, и он перехватил Мелиту в коридоре, радостно сообщив ей посредством букв в воздухе: «Мне нужно покопаться в бумагах директора».

Нольдиус, который случился рядом, прямо закоченел от ужаса, а Мелита обрадовалась.

— Это что-то новенькое. А что ты хочешь в них найти?

«Его стихи».

И сунул ей какой-то клочок в руку. Клочок Мелита прочитала, нахмурилась, потом задумчиво взглянула на Скриптора и предложила:

— Идем сейчас, пока Экстер в трансе?

Повздыхаешь тут от такой жизни, подумалось Нольдиусу при виде того, как малявка-теорик самозабвенно копается в витязевских документах. Еще и жалуется: «У него жуткий беспорядок на столе».

— Мелита! — взмолился Нольдиус шепотом. — Почему мы рискуем жизнью из-за чужого пристрастия к поэзии?

Мелита тряхнула головой, будто опомнившись. Протянула Нольдиусу тот самый клочок.

— «Нынче для холода сделан преградой белый нарцисс, окольцованный терном…» — прочитал Нольдиус. — Стихотворение?

Бумажка была здорово запачкана чем-то, так что строчки выступали неровно и были видны не все, выскакивали как-то по-отдельности: «музыка капель в пронзенных ладонях…», «это шипы — вам они незнакомы?»

Нольдиус опустил бумажку и посмотрел на Скриптора с непониманием. Тот, не отвлекаясь от рытья в бумагах директора, вывел над головой: «Эти стихи Экстер читал на Витязев день перед Оранжевым Магистром и его свитой. Мне просто они понравились, так что я их записал, только бумажку долго не мог найти. Оказывается, я в нее слойку с грибами завернул. Я об этой бумажке вообще только недавно вспомнил, когда к снабженцам бегал и наткнулся там на щит Февраля».

— Что?

— Щит, с которым Макс вышел на Правый Бой, — шепотом подсказала Мелита. — На нем был нарцисс — мы с Дарой как герб изображали. А теперь ты можешь представить себе, что такое «окольцованный терном»?

Нольдиус поперхнулся и опустил глаза на строки. И раньше были слухи, что в моменты своих поэтических экстазов Экстер может пророчествовать, но никому не приходило в голову это проверять.

— А Кристо мне рассказывал, что когда Лори начала каменеть, — продолжила Мелита, — Бестия прошептала что-то вроде «я прозрачный хрусталь…» — в общем, что-то стихотворное. Как думаешь, от кого она нахваталась?

Нольдиус поперхнулся вторично, когда сообразил, что теперь ищет Скриптор в бумагах директора.

— Экстер может об этом просто не знать, — продолжила Мелита шепотом. — Он редко запоминает эти свои стихи. Или он мог что-то записать и забыть…

Скриптор закатил глаза, поднимая несколько листочков перед собой.

«Пока тут все о любви к Бестии».

— Фу, — шепотом произнесли разом Нольдиус и Мелита — невольно, но от души.

«И все о неразделенной. И это. И вот это. А это вот что-то…»

Но в эту секунду побледневший Нольдиус шепнул:

— Магия реагирует, кто-то приближается к кабинету!

Отступление было мгновенным. Одной рукой отличник сгреб из-за стола Скриптора и рванул на себя — только трынькнула невидимая скрипка, по которой проехался ботинок теорика. Второй рукой Нольдиус подхватил Мелиту и ломанулся из кабинета с прытью молодого лося, за которым гонится стая волков.

Не прошло пяти секунд, как все трое схоронились в темноте в глубокой нише и уже из нее наблюдали, как к заветной двери приближается Фелла Бестия, поднимает руку, чтобы в дверь войти…

И не входит. Фелла постояла, посмотрела на дверь и побрела дальше по коридору, а троица в нише издала такие вздохи, как будто всё еще за этой дверью скрывалась.

— Нольдиус, — шепотом заметила Мелита. — Я чего-то не знаю о тебе или о твоих рефлексах…Скриптор, ты листок захватил?

Теорик скорчил обиженную мину и продемонстрировал прихваченный из кабинета листок. Читали все втроем, согнувшись в три погибели и прикрывая ладонями огонек, засвеченный Нольдиусом над листком при помощи магии.

Тлен не страшен: известна невинная истина столь —

Будто что-то живое наносит удары покрепче…

Что ж застыла ты камнем, моя застарелая боль —

Почему ты не взглянешь и имя мое не прошепчешь?

Мне б слезинку одну, чтоб о горе своем рассказать:

Может — ты пожалеешь и чуть улыбнешься сквозь камень?

Только слезы мои перелиты в чужие глаза,

И приходится мне обходиться сухими щеками!

О незримую стену разбиты ладони с душой,

Бьюсь еще и кричу, только голос все глуше и тише…

Я уже не уйду! Позвала ты — и вот я пришел.

Но пришел в ту минуту, когда ты и крика не слышишь.

Что ж! предательства боль пусть стена между нами хранит:

Я смирюсь, прописав нашей песни последнюю строчку:

Слышишь — бьется в груди? Нет, не сердце — холодный гранит…

Не позволю тебе — так и знай — каменеть в одиночку.

Нольдиус, как человек основательный, перечитывал написанное по второму разу, а Мелита уже шептала:

— Ой, не нравятся мне эти строки, совсем не нравятся…У нас тут, кажется, только одна застыла камнем, правда? И она ни на кого не смотрит и повторяет одно и то же.

Скриптор сложил губы трубочкой, показывая, что хочет присвистнуть:

«Лорелея?»

— Экстер пишет не только от своего лица, это всем известно, да? — отозвалась Мелита. — «Позвала ты — и вот я пришел», «в ту минуту, когда ты и крика не слышишь» — нет, мне это совсем-совсем не нравится! А это, про холодный гранит… ну, эту муть надо или подтверждать, или опровергать, и чем скорее, тем лучше. И я не успокоюсь, пока не… что?

И мелкий теорик, и более чем крупный Нольдиус смотрели на нее с одинаковым ужасом.

— Ну, да, я хочу залезть в Предсказальницу. А что?

Скриптор приподнял руки и показал, что нет, ничего, идея забраться в Особую Комнату, когда там сидит окончательно спятивший от паранойи Гробовщик — просто замечательна.

Нольдиус вообще ничего не показал. Это был как раз тот случай, когда от него все равно ничего не зависело.

* * *

Зух Коготь хмыкнул и немедленно выдвинул свою версию:

— Башку с плеч долой. Чего с этой братией разговаривать?

Сапфириат в окружении сборной свиты караульных смотрелся непривычно жалко. Его окружали вперемешку элитные маги, наемники и нощники — отличные метальщики кинжалов. Хорохориться в такой компании Тофаниаху Плющу, видно, не хотелось. Да и у самого него был вид растерянный и потрепанный, будто долго пробирался где-то лесом.

— Ох, не верю я в его добрые намерения, — пробормотал Убнак.

Никто не верил, потому никто не возразил.

— У него при себе мощный артефакт, — поделился Фрикс. — Не сказал бы, что добрый…

— Как его защита пустила?

— А может, у него и нет злых намерений.

— Башку с плеч, — в очередной раз предложил Зух. Предлагалось с готовностью.

— Экстера, говоришь, просит, — пробормотал Убнак. Хет, который терся где-то у его локтя, пискнул что-то согласное. Одинокий волк артефакции хмыкнул и шепнул:

— Ну, ладно, будет ему Витязь. Только не маячьте близко: не спугнуть бы… хочется выяснить, что у него на уме.

— Да нет, мы никого не спугнем! — издевательски заверил Фрикс. — Такой-то компанией…

Зух и вампир посмотрели друг на друга. Рожа клыкастая плюс рожа наемника и правда могли напугать кого угодно.

Убнак ухмыльнулся, вывязывая над костяным ожерельем на груди артефакторные знаки.

— Подсоби со щитами, — велел он Фриксу, и тот тоже включился в работу, — чтобы не рассмотрел. И пару узлов на голос. Вот так.

Последние слова он произнес уже несомненным голосом Экстера. И выглядел он теперь как Экстер — разве что манеры остались несколько суровыми.

— Я впереди, ты страхуешь, — шепот относился к Фриксу, а потом Убнак выплыл из дверей артефактория навстречу Магистру, совершенно в Экстерской манере. — Здравствуйте. Большая честь в такие нелегкие времена… я могу чем-то помочь?

Синий дернул щекой. Усы у него были повыщипаны, а под глазом сиял фингал, и непонятно было, то ли это следствие его блужданий, то ли следы дружеской встречи Магистра караульными.

— Ястанир, — пробормотал он. — Рад видеть. Никто другой бы не понял. Только вы. Понимаете, я сбежал. Он думал… он думал, что контролирует нас всех. Это не так.

Фрикс возблагодарил небо, что Убнак, а не он изображает Экстера. Глумливый ржач со стороны Витязя прямо в лицо — явно не то, что нужно Сапфириату… Кажется, тут уже все понимали, что Дремлющий не контролировал Магистров полностью — во всяком случае, до Эйнелиу, где он попытался взять полный контроль — и из-за этого раскрыл себя перед Витязем. А так-то он не рисковал прерывать свою спячку надолго и разбрасываться силами. Видимо, он действовал в основном через Фиолетового и Оранжевого — этими наблюдениями Мечтатель успел поделиться в спешке предыдущих суток. Оба участвовали в Альтау и занимали нужные ему должности. Алый поддавался контролю лишь частично, зато был гордецом и карьеристом. Желтый и Зеленый были Морозящему почти не нужны, с Голубым дело обстояло неясно, а вот Синий был самым молодым, а потому…

А потому его даже не нужно было контролировать: достаточно было не ставить в известность.

— Я не думал… думал, у них на уме свое. Реформы. Другие законы. Я… простите, там… эта казнь. Я не верил, что вам нанесут хоть удар, я правда…

Убнак качнул головой, как бы говоря, что сейчас не время, а Сапфириат продолжал бормотать:

— А потом мы пришли в себя. В их… в их обозе. Р-ратники, — он зацокал зубами. — И… и Аметистиат и Рубиниат, они… они были уже как мертвы…нет своей воли… но остальные, они… они смогли, они завязали бой… бой с артемагами охраны, и я смог бежать.

Он мелко-мелко закивал, подбитый глаз смешно дергался.

— Вы… вы должны это слышать. Только вы. Только вы можете помочь. То, что они готовят… только вы!

Какое-то время Убнак в обличии Экстера вглядывался ему в лицо, очень хорошо пародируя задумчивость.

— Хорошо, — проговорил он негромко, — мы поговорим наедине. Следуйте за мной.

И повернулся к Синему Магистру спиной.

Движение того было мгновенным. В воздухе мелькнуло лезвие, прожужжало, как оса или муха — и должно было бы воткнуться Убнаку под лопатку, если бы Убнак не был артефактором.

Он ушел от удара, даже не оборачиваясь, сорвал с пояса две прочные веревки и двумя движениями артемага скрутил Синего по рукам и ногам.

— Ну, вот и выяснили, стало быть, — заявил одиночка, принимая собственный облик. — Контроль.

Синий лежал неподвижно, глядя вытаращенными глазами куда-то вбок. Изо рта тянулась тонкая ниточка слюны.

— В целебню его, — махнул рукой Фрикс. — Не развязывать. Н-да, контроль такого уровня, что и Витязева защита не распознала вражды…

— Экстер по жизни самоубийца, вот она и не распознала, — свирепо фыркнул Убнак, а Зух с порядочного расстояния ткнул пальцем в лежащий на камнях дорожки нож и поинтересовался:

— А чем это они его хотели?..

Артефактолог протянул над ножом руку — и отдернул с гримасой отвращения.

— Мерзость, — прошептал он. — А уж я навидался…

Он проделал пару пассов на разрыв узлов, но нож на это не прореагировал никак. Фрикс протянул руки еще раз… и получил по рукам.

— Кажется, деартефакция не твоя профессия, а, Фрикс? — мягко поинтересовался жуткий голос из-под капюшона, выросшего слева. — Не старайся — выше головы не прыгнешь. Уничтожить его не по силам и мне. Дай-ка сюда.

— А ты-то что вылез из Особой Залы? — вполголоса поинтересовался Убнак. Гробовщик издал пару дробненьких смешочков.

— На вас, дурней, посмотреть. Нож я помещу в безопасное место. А вы бы поискали себе дел, что ли, а то у вас какая-то битва намечается…

Бережно держа Каинов Нож деартефактор поспешил в артефакторий, оставив остальных продолжать дискуссии о драконах.

Если он думал, что его отлучкой из Особой Залы никто не воспользуется — он сильно ошибался.

* * *

Мелита сморщила нос: в Комнате отчаянно пахло курятиной.

— Священное место, как же, — пробормотала она. — Так и знала, что он внушал нам это, просто чтобы никто не видел, как он тут курицу трескает. Одной рукой ножку в зубы пихает, второй — артефакты уничтожает…

Скриптор покрутил головой по сторонам.

«Интересно, все эвакуировались?»

— Скорее всего, — отозвалась Мелита между делом, подходя к Предсказальнице. — Эй, а тебя-то забыли, а ты ведь тоже практёр первых уровней!

Скриптор развел руками с блаженной улыбкой на остреньком личике — как будто остаться в Одонаре в такие времена было наградой.

— Это довольно странно, — пробормотал Нольдиус, который, понятное дело, нагнулся над Перечнем. — Артефакторная активность в мирах почти утихла. Неудивительно, что наши звенья не требуются на вызовы: Перечень практически нем!

— Интересно, с Предсказальницей то же самое? — Мелита открыла толстую обложку с надписью «Узри возможное». — Да нет, старушка как всегда многословна. Ну, где она, эта плавающая страница…

Скриптор было опомнился и сунулся помогать, но девушка подняла палец — нашла.

Какое-то время она водила глазами по строчкам. Потом молча захлопнула книгу и направилась к выходу.

— Что там? — не выдержал и крикнул вслед Нольдиус, не считаясь со священностью места.

— Всякие глупости, как я и думала.

Для безмятежного голос Мелиты был уж слишком сдавленным. Нольдиус и Скриптор переглянулись и разом шагнули к Предсказальнице, и чуть не столкнулись возле нее плечами. Чтобы отыскать ту самую плавающую страницу заново им понадобилась добрая минута.

— «Буре не сделать камень немертвым, даже если это буря извне», — прочитал Нольдиус в самом начале этой страницы. — Разве не удивительно Скриптор: страница почти пустая, в такие-то времена… Может, будущее еще не определилось?

Внизу страницы была еще одна надпись — и тоже исключительно лаконичная, совсем не в духе Прорицательницы.

Нынче день, когда закатится солнце.

Нольдиус запустил крепкую пятерню в волосы, его прическа была испорчена еще со дня казни Ястанира, и он, похоже, махнул на нее рукой.

— Закатится солнце, — повторил он. — Говоря откровенно, Скриптор, я не силен в толковании предсказаний, возможно, потому что эти толкования бывают крайне неоднозначными… но даже мне трудно истолковать это оптимистично. Впрочем, с другой стороны — ведь солнце закатывается каждый день? И этот будет не исключением, так что ничего плохого, кажется, это изречение не сулит. В конечном счете ведь главное не то, что солнце закатится, а то, что каждый раз оно поднимается заново?

Отличник выпалил это нервной скороговоркой и оглянулся на Скриптора.

Теорик стоял в двух шагах с таким выражением лица, как будто ему было чрезвычайно жаль Нольдиуса. И Мелиту заодно. И себя, конечно. И, кажется, еще кого-то, о ком было сделано это предсказание — уж Скриптор-то всю жизнь возился со словами и мог разобрать в них нужный смысл.

* * *

Голоса в коридорах звучали все реже, но перекликались отчаянно. Даже сюда долетали известия о том, что враг в нескольких часах ходьбы. Рассветные лучи понемногу начали прокрадываться в кабинет, через плотные стекла…

Скрипнула дверь — без стука. Бестия рывком подняла голову от сложенных рук.

— Что там? Рати или все-таки Ковальски?

— Уж лучше бы этот холдонов иномирец, — проскрипел Гробовщик. — Нехорошие вести, Фелла.

Голос у него был вполне серьезный — не приторный яд и не стариковское бурчание, которое от Локсо можно было слышать обычно.

— Четверть часа назад в Одонар пожаловал Синий Магистр. С вот этой штуковиной, — он выложил клинок на стол Пятого Пажа. Бестия протянула руку — и остановилась с точно такой же гримасой омерзения, какой исказилось лицо Фрикса.

— Каинов Нож, — сказала она.

— А теперь угадай, кому предназначался удар.

На лице Феллы не дрогнула ни одна черточка, но бешено сверкнувшие глаза показали: догадалась.

— Магистра контролировали?

— Было дело, — хмыкнул Гробовщик. — Сейчас он в целебне, у Озза. Но меня не это тревожит. Уничтожить этот ножик может разве что сам Витязь. А он на такие мелочи как артефакты не разменивается, иначе у нас не было бы Большой Комнаты.

— Но они не могли рассчитывать, что мы не заметим артефакта такой силы при Магистре, — отозвалась Бестия, складывая руки на груди. — Значит, хотели, чтобы нож был помещен в Большую Комнату?

— Да, как в хранилище. Чтобы потом, — Гробовщик тут почти засипел, вытягивая шею, — чтобы потом кто-то смог взять его из артехрана и воспользоваться по назначению.

И замер, кажется, вглядываясь под капюшоном ей в лицо. Бестия сидела неподвижно.

— В Одонаре? — наконец спросила она.

— В Одонаре.

— Предатель?

— И вряд ли теорик или практер, —Гробовщик потер морщинистые ладони с сухим звуком. — Всех нам все равно не проверить. За основные звенья ручаться можно… а аналитики? А экспериментаторы? Холдон же знает, что у них там в головах… вдруг кого-то контролируют?

— Под носом Витязя?

Гробовщик начал тереть ладони еще ожесточеннее — так что кости скрипели друг о друга. Он ни слова не сказал, но из-под капюшона долетел тихий и многозначительный смешок.

Бестия потерла лоб, глядя на нож на собственном столе.

— И ты думаешь, это сможет его убить? Он говорил мне, что нет меча…

— Убить? — переспросил Гробовщик. — Нет. Ослабить. Отнять силы Витязя, там в схеме линий так и рисуется… отличненько просто рисуется. Думаю, Ястанир восстановится часа через два-три после такого удара… Но ведь и этого хватит, чтобы проиграть битву? Если Витязь не сможет сражаться — кого выставит Одонар на Малую Кровь вместо него?

Теперь уже Фелла молчала, уставившись на клинок немигающим взглядом. Прошла пара минут, прежде чем она встряхнула головой и заговорила:

— Так что ты предложишь — отправить его в артехран и посмотреть, кто попадется?

— А есть у нас на такое время? — возмущенно просвистел Гробовщик. — С эвакуацией вашей… у Сердца Одонара кто только не шастает. И к тебе я завернул не просто посидеть — отчитаться смог бы и Фрикс, на такое у него вполне хватит ума. Держи эту вещь при себе. Оберегай как можешь. И смотри, чтобы ее кто-нибудь не стащил.

Фелла чуть наклонила подбородок, не спуская взгляда с отшлифованного лезвия. Гробовщик поднялся совершенно бесшумно, что странно было для такого мешка с костями, и выплыл в коридор.

Рассветные блики теперь плясали по лезвию Каинова Ножа, притягивали взгляд Феллы Бестии, и ей почему-то казалось, что лезвие в крови. Она превозмогла себя, положила пальцы на рукоять и сделала то, что запрещала своим же ученикам: вслушалась в артефакт по-настоящему.

И перед глазами у нее вспыхнули тысячи лет предательств.

— Прав ты, Локсо, — пробормотала Бестия, убирая из ножен на боку кинжал и вкладывая в них Каинов Нож — ножны пришлись просто удивительно впору. — Я с него глаз не спущу.

** *

Дзынь. Дзынь. Дзынь.

— Такая молодая — и уже такая серьезная?

Мелита обернулась на женский голос. Майра продолжала удивлять всех, с кем встречалась. Как, например, она умудрилась добраться до этой башни при своей слепоте?

— Глаза — не главное. А за тридцать веков легко научиться ходить и вовсе без них. В особенности если ты маг.

Она живо прошла в комнату и уселась на белое покрывало рядом с Мелитой. Чем замечательно подтвердила свое высказывание.

— Вы не ушли со всеми, — сказала Мелита. Прозвучало немного обвиняюще.

— К чему? Я пережила одну Сечу не для того, чтобы бежать от другой. Умереть в собственной постели или сражаться за то, чтобы радуга была радугой — какой конец предпочтительнее?

— Вы будете сражаться?

— Для боя тоже не всегда нужны глаза. Снести пару голов магией я еще вполне могу, — просто отозвалась Душечитательница. Мелита чуть было не хихикнула, представив зрелище (наверняка всем вокруг придется залегать, пока Майра будет бить). Но тихий звон отрезвил и опять повернул мысли в сторону печали.

Хрустальные жилы медленно ползли от плеч Лорелеи по шее и волосам. Волосы хрусталь захватывал медленнее, они почти все были живыми, но уже начинали стремительно выцветать и каменеть прямо на глазах. И голос, кажется, становился тише, хотя интонации и слова не менялись:

— Ушел и не вернется…

— Время на исходе, — сказала Майра так, будто могла это видеть. И прибавила несколько не в тему: — Ты ведь тоже не ушла.

— Так ведь я тоже смогу кому-нибудь снести голову. Если с остальными за компанию, — Мелита передернула плечами, — ничего, не особенно страшно. Если я останусь, а их не будет… вот это… это почти так же худо, как и если наоборот…

Майра, кажется, улыбалась, повернув затянутое повязкой лицо в сторону белого стола с каменными ландышами.

— У нас здесь… Книга Прорицаний… — вдруг торопливо начала Мелита. — Ну, Предсказальница. Я была возле нее недавно. Там написано… Там написано, что сегодня закатится солнце… то есть Витязь умрет?

— Его сегодня не станет, это верно, — негромко отозвалась Майра.

— И он об этом знает?

Голос Лорелеи, повторявший одни и те же слова, начал казаться только фоном для их разговора.

— Наверное. Мне трудно судить: он изменился за годы. Теперь он — Экстер Мечтатель, и я не ошиблась с этим его именем. Прежний Ястанир живет в нем, но показывает лицо лишь в бою…

Мелита почти ее не слышала: она была захвачена новым.

— Скажите, а предсказания всегда сбываются?

Нарекательница грустно улыбнулась, и Мелите стало стыдно за вопрос, на который ответ бы дал любой теорик.

— Они сбываются, — сказала Майра. — Только до того времени, пока не нашелся тот, кто сможет хоть что-то противопоставить предписанной судьбе.

— Что?

Майра пожала плечами.

— Ушел и не вернется…

Звук слез Лорелеи словно отмерял время, которое осталось до Малой Крови. Той самой, после которой Ястаниру суждено было стать чистым светом и уйти в небеса, навеки оставив радугу цвести разными красками. Мелита не стала спрашивать то, что хотела — о той буре извне, которая не сможет сделать камень немертвым.

Она и так уже знала — это февральская буря. А камень был здесь, скатывался искорками хрусталя на пол.

Наверное, нужно просто тряхнуть головой, как в старые времена, так? А потом пойти и поднять настроение Нольдиусу и Хету, и кто там еще в артефактории остался — потому что работа у нее такая. Нелегкая, да. Настроение поднимать. Но уж какая есть: пусть ребята посмеются и споют пару песен, что бы потом не было, даже если все прописано наперед, даже если…

— Ушел и не вернется.

— Вот это правильно, — заявила Майра, и Мелита онемела, пока не сообразила, что Нарекательница обращается к ней, а не к богине. — Вот это верно. Иногда за самыми страшными словами кроется надежда. Уж какое страшное дала я имя одному иномирцу — а и то…

— Февраль? — переспросила Мелита. — Сердце, которое нельзя растопить? Ага, мне Кристо рассказывал. Жуть как оптимистично.

Майра вздохнула так, что совершенно заглушила очередной стук хрустальной слезки об пол.

— И кто только учил тебя прошловедению? Ну, да неважно.

— А что важно?

— А важно то, что во внешнем мире есть только один месяц, за которым приходит весна.

Нарекательница вышла из комнаты первой. Мелита, глядя ей вслед, почесала нос. Она очень смутно понимала смысл сказанного сейчас, зато как нельзя лучше осознавала другое: пришел час ее битвы.

Чтобы накормить и обогреть артефакторов в такое время потребуется мини-солнце — и куда там Витязю Альтау… Мелита, выходя из белой комнаты, засыпанной осколками хрусталя, мужественно изобразила нужной яркости светило своей улыбкой.

Шедшие ей навстречу невольно улыбались тоже. В коридорах теперь встречалось не так много народу: даже Озз эвакуировался, вместе со всеми больными. Одно из распоряжений Мечтателя, которое он отдал еще вечером накануне: артефакторий должны покинуть все. Или эвакуация, или поле битвы. Мечтатель ни слова не сказал о причинах такого приказа, но все, кто проходил мимо Малой Комнаты, очень хорошо все понимали. В Сердце Одонара волновались какие-то силы, чем ближе были Ратники, тем сильнее ощущалось это возмущение.

Мимо Мелиты шли последние оперативники и запоздалые снабженцы. Мелькнул Гробовщик, который ожесточенно доказывал Фриксу, что никуда из артефактория не собирается, а если его попытаются выдворить силой — он тут «корни пустит»… Пробежал Фитон, который, кажется, решил, что она с ним заигрывает. Эхо голосов молкло, и все меньше магов или артемагов откликалось на улыбку девушки.

Одонар пустел.

Глава 23. Небесные напасти

— Где мы? Черт, что это за местность?!

— Ну, э-э, мы в горах?

Ковальски перестал паниковать и смерил Кристо почти что ненавидящим взглядом. Кристо устремил глаза вниз.

Там была отвесная скала, которая как нельзя лучше доказывала: да уж, действительно в горах.

— В центре страны гор нет, только в Северном Краю и на востоке, — заметила Дара. Она пыталась вытрясти снег из волос. — А снег вообще только в одном месте. Мы сейчас на Морозящем Нагорье.

— Это там, где жил папочка Холдона когда-то?

— Да, тут где-то, вроде, должна быть даже пещера, где он учеников обучал… а прямо за ней — Кровавая Падь и в ней — Драконовы норы. Нас занесло в самые мрачные места на востоке.

Кристо поежился, хотя куртка у него была теплой. Хорошо хоть, во фляжке еще немного осталось.

Максу же было глубоко плевать, занесло их в какую-то падь, или в пещеру оскальников, или в саму Кислотницу. Его интересовало только:

— Далеко отсюда до Одонара?

— Лётом часа два на хорошем драконе, — Дара пыталась выдернуть ноги из холодного плена, но снежное месиво упорно цеплялось за сапоги. — Нам еще и спуститься надо, а здесь нежити до жухлячной бабушки.

— Значит, спускаемся.

Кристо поглядел сначала на отвесную скалу, потом на Ковальски. Дара на скалу вообще не посмотрела, а сразу вперилась в Макса.

— А ты ни о чем не забыл?

Ковальски повернулся лицом к обрыву, намереваясь приступить к альпинистским упражнениям. Ощущения ожидались те еще: их площадка со всех сторон обрывалась отвесно вниз, а с четвертой уходила так же отвесно вверх.

— Макс, а Гиацинт…

Макс, ни слова ни говоря, дернул головой в сторону серой радуги, а потом уже сделал нетерпеливый жест, обозначающий: «Да идете вы или нет?»

Что-то смерзлось внутри, будто он провел в снегу слишком много времени. Мальчишка отдал жизнь только за то, чтобы они прошли; вышло, что они тащили его с собой, как оплату — и всё это Макс понимал, но всё это отодвигал на задний план. Будет время разобраться, если выживут, конечно. Не выживут — вообще никаких проблем.

— Молодые люди, вы тут до третьего холдонова пришествия торчать собрались?!

Подействовало, а может, по лицу прочитали, что лучше не спорить. Дара, торопливо копаясь в карманах, создавала полетники. Кристо разогревал закоченевшие руки, заодно и себя — фляжкой, изнутри, пока Макс не отобрал фляжку и не наградил его подзатыльником. В общем, все были при деле, и спуск получился стремительным.

Ну, правда, Кристо раза три чуть не расколотился о скалы, потому что не смог совладать с полетником, и сделал для себя несокрушимый вывод:

— Ух, пить натощак — отстой все-таки. Дара, слышь, а где б раздобыть пожрать и дракона?

Девушка недоверчиво рассматривала собственные артефакты, как будто ей что-то в них очень сильно не нравилось.

— Что-то они быстровато нас спускали… Может, конечно, Рукоять действует, но чтобы она так сразу вот… Что? Нет, я не помню, есть ли тут какие-нибудь поселения, так что и вызвать дракси будет сложновато…

— Дара, заканчивай! — Ковальски не выдержал, тряханул ее за плечо. — Мне хватает одного недоумка. В стране явно военное положение, какое к чертям дракси? Поисковик…

Он замолк, глянув вверх. Показалось, или в небесах мелькнула черная тень с крыльями?

Дара связала из шнурка и кварца поисковый кулон, с пары движений создала поисковик и прошептала, указывая глазами вверх:

— Он показывает, что там никаких драконов нет.

Тень мелькнула над головой вторично, а кварц вяло дернулся в руках Дары к небесам, но тут же натянул шнурок в сторону ближайшего леса.

— По крайней мере, там нет настоящих драконов, — заключила артемагиня.

Тут уж даже Ковальски не мог сравниться по реакции с Кристо.

— И с какого смурла мы на месте стоим? — прошипел тот уже на бегу под защитную сень деревьев. Ковальски и Дара добежали до леса почти одновременно с ним, в небесах послышался свист крыльев, и что-то недовольно рявкнуло.

— Крупнее дракона, — шепотом определил Кристо. — Что ж это за твари такие?

— Что ж творится в этой проклятой стране?! — в унисон простонал Ковальски. — Дара, есть направление?

— Да, к Драконовым Норам…

Ну, а кто бы сомневался.

— Дара, есть какое-нибудь другое направление? — попытался открутиться Кристо. Не вышло, поисковик тянул шнур так, будто хотел вырваться у артемагини из рук, и им волей-неволей пришлось направиться в сторону очередного места Целестии, которое имело нехорошую славу.

Лес, по которому они шли, рос вдоль Морозящего Нагорья и утыкался в Кровавую Падь, по стенам которой располагались эти самые Драконовы Норы. Место обитания диких драконов — еще до того, как Целестия была оторвана от своего мира Первой Сотней. Наверное, жители этого самого мира сказали спасибо неведомым благодетелям: драконы, обитавшие в норах, ничего общего не имели с теми зверушками, на которых рисовали шашечки драксисты. И даже с мощными военными ящерами. Эти воздушные монстры пожирали все, что видели, в том числе себя самих, никого к себе не подпускали, а все, что не могли сожрать, истребляли огнем или холодом — таковы, во всяком случае, были легенды. Ещё легенды говорили, что легендарных чудищ большей частью истребили Светлоликие. Так что остались те, которые поменьше и потрусливее — и их всё равно пришлось столетиями приручать. А Драконовы Норы так с тех пор с землей и не сравняли, наверное, много других дел было — Кордон, например, создавать. Так эти норы и остались — навечно опаленные, возле которых ничто не могло расти — и никуда не делась Кровавая Падь, которая на самом деле была кровавой давным-давно, когда древние драконы заливали землю вокруг кровью своих жертв…

Веселенькое местечко, и Кристо даже не хотелось представить, какие там могут быть драконы. Он так и сказал.

— По-твоему, легче пешком идти? — отозвалась Дара.

Ноги Кристо ушли в отказ, напоминая о вчерашней антарктической прогулке.

— Ну, путешествовать по кишкам дракона не лучше как-то, да?

— Пойдем пешком — нас все равно сожрут, — Дара ткнула пальцем в небо. Лапы голубых елей скрывали и небеса, и серую радугу, но вверху все равно мелькало что-то этакое. — Как только выйдем на открытую местность.

— Можно на нее и не выходить, — Кристо попытался припомнить карту или рассказы о здешних местах и уточнил под нос: — Или нельзя?

— Разве что подкоп рыть.

Кварц настойчиво дергал шнурок, как бы показывая — да, там дракон, даже не один дракон, быстрее! Кристо от души не нравилось это нетерпение: поживешь в артефактории — разучишься доверять любым вещам. Ковальски молча мерил шагами лес, стараясь двигаться быстро, но мерно, не срываясь на бег. Дара поравнялась с ним, когда Кристо отстал, наступив во второе по счету гнездо жевнюков.

— А-а-а! Жухляк!

— Гиацинт… — заговорила она тихо. — Всё по тому же закону? «Отдай, чтобы получить»? Проводники, да?

— Ну, не я ж, в самом деле, — ответил Макс негромко. До нытья в груди хотелось выложить про Эльзу и про то, как они прошли, только к чему? Мало им тут проблем.

— Неужели они всё же были правы? — пробормотала Дара, но о чем она — он спрашивать не стал. Главное — она не продолжала тему.

Кристо догнал их скоро, чуть прихрамывая на левую ногу.

— Лодыжку все-таки потянул. Пустое гнездо оказалось. Слушай, а вот ты говорила, тут нежити до холдонова пупка, это я один ее не вижу?

Ощущение своей правоты бывает двух видов. Приятное, когда ты прямо купаешься в собственном одобрении. И неприятное — когда уж лучше б ты триста раз не был прав. Макс остановился первым, выхватывая пистолет: приутихшая было сирена интуиции заорала с особенной страстью. Дара наконец отвлеклась от манипуляций со своим поисковиком, сделала пару простейших пассов и прошептала:

— Что за нечт, тут по периметру пугалки…

И тут же из ближайших зарослей послышался ленивый голос:

— Короче, валите отседа, ясно?

Судя по интонациям, голос принадлежал пупу земли в магической ипостаси.

Растасканные джинсы пузырятся и продраны на коленях. Поверх такой же обтрепанной майки — дюжины две амулетов, концентраторов на пальцах больше, чем чинуш в Семицветнике, как сгибаются пальцы — непонятно. Копна волос приведена в художественный хаос, там и сям виднеются перья или тоже амулеты. Намека на лоб не видать, и это не из-за волос, а из-за природных особенностей. Нос расплющен в каком-то бою, ухмылка наглая, поза боевая, возраст… о, возраст несколько за двадцать, точнее трудно определить.

Ковальски чуть расслабил руку с оружием: или они окружены со всех сторон — или перед ними полный идиот. Потому что только идиот может разговаривать так с противником, который его превосходит как минимум по количеству. А если он в своем уме — значит, не повезло уже им, одно вытекает из другого и так далее.

— Кто приказывает? — осведомилась Дара с иронией. Перед ней плавно взмыл зеленый — атакующий шарик оникса.

Чучело зашевелило челюстями, пережевывая контрабандную резинку.

— А ты вообще зашейся, поняла, деточка? О, а ты в меня стрелять будешь, да? Короче, валите отсюда, пока я вам не накостылял.

Все-таки один. Кристо сделал шаг вперед первым.

Секунду они стояли лицом к лицу, глядя друг другу в глаза.

В эту секунду Кристо успел осознать, как далеко Одонар увел его с прежней дорожки. Потому что сейчас перед ним стоял он сам, только лет на пять старше. Вернее, то, что из него могло бы получиться, все черты как на подбор: нагловатый взгляд исподлобья, презрительно выпяченные губы, манеры речи, да даже осанка, чтоб на ней злыдни танцевали.

А потом секунда истекла, и наглый тип, вылезший из лесной части, растянулся в улыбке.

— Ну, и чё ты мне сде…

Он не успел даже поднять руку: Кристо провел удар сквозь чуть приподнятые запястья. Хлыстовым сковырнул щит, «кувалдой» в грудь выбил воздух из легких противника; воспользовался временем и выбросил вперед руки, нанося последний апперкот — силовой концентрированный.

По неудачному для чучела стечению обстоятельств позади оказалась сосна, в которую оно незамедлительно вмазалось. Не упало, но только потому, что потеки смолы на стволе были очень густые. Вид у парня был неважнецкий.

Кристо отряхнул руки.

— Пошли, что ли?

— Резковато ты с ним, — посетовала Дара.

— С отморозками только так и надо.

— Да ну? — вкрадчиво вмешался Макс позади.

Кристо не обернулся, собираясь взять прежнее направление.

— Да, так и надо.

Потому что если бы Бестия не ломала ему ребра на тренировках, если бы сам Ковальски не впечатывал его в стену, готовя к квалификации, если бы не было восьми месяцев рейдов, если бы Холдон не полез на Одонар — Кристо сейчас с Крэем малышню в артефактории гонял, а не расхаживал с Рукоятью за пазухой. Бестия говорила, что он не умеет учиться — только приспосабливаться. Макс Ковальски был правее, когда утверждал, что есть ситуации, в которых полезно побывать отморозку: нельзя не стать человеком.

Прежнее направление они все же брать не стали: сначала требовалось оторвать от густой целестийской смолы несчастное чучело. С целью учинить допрос.

— Дара, Кристо, на вас местность, — с этими словами Ковальски как следует дернул на себя несчастного отморозка. Спинная часть майки осталась на сосне. — Ну-с, молодой человек, какого черта ты делаешь в этих местах?

После нескольких секунд булькающего дыхания до него донеслось:

— Пфх… х… вам каюк, понятно?

Бацилл милосердия в крови у Макса с рожденья было маловато, а теперь они вообще перевелись. Ни одна угроза не сработала бы так, как его взгляд «ну, сейчас тебя будут пытать» и тихий, ровный голос:

— Кто вы и сколько вас здесь?

— Контр… кх… банд…

— Я спросил — сколько?

Пальцы Ковальски отнюдь не нежно переползли на горло парня, тот уже заранее вывалил язык и выпустил из носа весь запас соплей — умирать так с музыкой — но над лесом раскатился негромкий голос:

— Руки всем поднять и держать на виду. Если кто-нибудь хоть попробует выставить щит — мы стреляем сразу.

Ковальски окинул взглядом окрестные сосны-ели-кусты, но никого не обнаружилось. Дара и Кристо тоже осматривались по сторонам без особого результата.

— Кто-то выставил щиты против артемагических поисковиков, — не разжимая зубов, выцедила Дара.

— Руки, — повторили непонятно откуда. — Никаких пассов. Никакой артемагии. Это всё бессильно.

В доказательство возле уха Дары прожужжала пуля.

— Снайпер, — одними губами выговорил Макс, поднимая руки. Контрабандисты все-таки выползли, впору пожалеть о том, что год назад не позволил нежити добить Прыгунки… доделывать надо начатое, сто раз себе говорил!

Кристо и Дара проделали операцию поднятия рук медленнее и с гораздо более мрачными минами. Вообще-то, и он, и она могли бы попробовать защититься, но вот Макс оказывался в этом случае смертником. Неизвестно, сколько там снайперов и смогут ли Кристо или Дара выставить дистантные щиты над Максом со всех сторон.

Стоило им оказаться на поляне с поднятыми руками — и где-то позади них заржали.

— А я говорил, что, если Нарыва взять — попадется кто-нибудь, — прокомментировали там. — Его в пустыню закинь — и там ему наваляют бедуины…

Говорил точно контрабандист, но отряд, который посыпался из кустов, был больше смешанный. Четыре-пять, с винтовками и автоматами наперевес, представителей Прыгунков, а вот с деревьев спрыгнули еще с полдюжины явных рабочих, вооруженных кто магией, кто мечом и здоровыми плечами.

Все в отличном настроении, которое сулило одонарской тройке большие пакости.

— Тс-с, — по виду старший, а по выправке — военный, вскинул ладонь. — Не светитесь со своим гоготом — слетятся гады… что у нас тут?

— Маги по виду, — охотно ответил контрабандист со снайперской винтовкой. — Он как следует съездил Кристо по спине кулаком. — Будешь знать, паршивец, как выскакивать. Закопаем тут же или драконам скормим?

Старший махнул рукой.

— По башке и в землю, времени нет возиться. Минуты капают. Рты им позатыкайте, обыскать не забудьте — и дальше на патруль. Чувствую, учуют псы пугалки — начнется…

— Черт возь…

Макс не успел закончить проклятье: его как следует двинули под дых, руки скрутили за спиной, в рот сунули кляп. С остальными проделали то же самое, малейшая попытка дернуться или раскрыть рот пресекалась ударами. Дару не особенно щадили в силу пола.

Картина «мы попали в плен к противнику и помрем в двух шагах от пункта назначения» выступала все явственнее.

Обыск был мгновенным и тщательным.

— Одеты — будто из морозилки вылезли.

— У девки все карманы дрянью какой-то набиты.

— Ага, сумка тоже. Камни, деревяки…

— Ясно, артемаг. Из этих, значит. Повезло с добычей. Хватит ее щупать, кому сказал, нашел, когда…

— У пацана фляга, рукоятка от меча, концентраторы…

— У этого ни вулкашки, зажигалка, нож, пистолет, ага, «беретта»…

Старший уже хотел было уходить, но тут замер, будто ему выстрелили в спину.

— «Беретта»?!

И тихо стало в лесу. Только получивший от Кристо отморозок что-то булькал о своей ужасной мести.

На лицо Макса оказались направлены решительно все взгляды.

— Да неужели ж, а?

— Похож, вроде, по слухам…

— На нос посмотрите. Точно как шепталы говорили.

— Так это мы Февраля зацапали, что ль?

— Да выньте у него кляп изо рта!

Главный вернулся. Макса вздернули на ноги, и их лица оказались на одном уровне. Ничего хорошего на физиономии у контрабандиста, или военного, или кто он там, не было.

— Макс Февраль? — переспросил он. — Ты — Ковальски?

Макс кивнул. Судя по всему, особых преимуществ это не давало, но они уже были в том положении, когда цепляются за любой шанс.

— Ну, и кто там Светлоликих о таком просил? — непонятным тоном протянул главный. — Откликнулись, значит, Светлоликие-то. Давайте-ка их к норам, а ребят наперед оповестите. Чтобы приготовились… к встрече.

Его злорадная улыбка сказала Максу, что он еще пожалеет о том, что остался жив.

Хотя умереть всегда успеется — к этому выводу он успел прийти, пока их волокли по лесу какими-то неведомыми и явно короткими тропами. По пути из разговоров узнать больше ничего не удалось, контрабандисты и остальная братия переговаривались всё больше нецензурно или намеками, вроде: «Ну, понеслось! Началась пляска, стало быть».

Вместе с ними волокли и нарвавшегося на Кристо парня. Тот все полчаса дороги не желал приходить в себя.

Когда лес начал редеть и впереди замаячил вход в ущелье — Кровавую Падь — из кармана у Дары вылетел поисковик и по воздуху рванул вперед, будто его примагнитило что-то большое.

В небесах еще раз мелькнули тени, когда они подошли наконец ко входу в ущелье.

Их встречали, и встречали очень странной делегацией.

Десяток крепких магов в голубой форме Воздушного Ведомства выстроились у входа в ущелье. Воздушные войска, мысленно охнул Кристо. Семицветник! Теперь точно каюк, как и предсказывало незадачливое чучело.

Навстречу вышел крепкий, загорелый маг лет четырехсот с каким-то подозрительно знакомым лицом. Да и голос у него звучал знакомо, выговаривая, кстати, довольно приятные вещи:

— Поставьте их уже на землю. Уберите кляпы. Руки развяжите.

Он подошел на расстояние в три шага и посмотрел Максу в глаза. У Ковальски что-то шевельнулось в памяти: Шанжанская Ярмарка, нападение пасынков…

Додумать ему не дали.

— Ну, с прибытием, Макс Февраль, — выдохнул маг, коротко размахнулся и выкинул вперед кулак. Макс не успел увернуться, вообще не успел среагировать — свалился, как подкошенный, зажимая окровавленный нос. Дара рванулась к нему, но ее удержали за руки, так что и артемагией она воспользоваться не могла.

— Макс!

— Зря беспокоишься, девочка, ничего с этой мразью не сделается, — с невеселым смешком процедил маг Воздушного Ведомства. — А ты вставай, чего разлегся! Приполз, холдонов сын, в последний день, где шлялся раньше?! Было б время — одним бы носом не отделался…

Он прошелся взад-вперед, смерил Макса полным отвращения взглядом и обратился к остальным:

— Летная готовность два, мою должность на себя принимает Чижик. Ладно, ребята, вяжите, чего уж там!

И вытянул вперед собственные руки, которые его же товарищи незамедлительно скрутили веревками.

Кристо всю жизнь мечтал понять, что такое когнитивный диссонанс, которым иногда ругался Нольдиус. И теперь он об этом очень быстро догадался — когда посмотрел на лицо Ковальски.

Макс был оглушен и происходящим, и ударом, так что задавать вопросы пришлось Даре.

— Да что тут такое творится? Почему связывают вас?

— Стандартное дисциплинарное взыскание, — хмуро отозвался драконолет. — Пойду под трибунал за то, что врезал прямому командиру. Но не сделать этого я не мог…

Остальные сочувственно подтвердили, что да, без такого ну никак нельзя, потому что Февраль — ужаснейшая сволочь, но устав есть устав, такую его и разэтакую… При этом они продолжали опутывать Намо Кондора веревками.

Намо Кондор. Кристо наконец вспомнил имя аса, с которым их судьба свела во время Ярмарки Шанжана. Правда, это совершенно не объясняло сумасшествия, которое тут творилось.

Один из вояк в голубой форме, наверное, Чижик, вышел вперед и обратился к Максу:

— Штаб собран, разведчиков ждем, территория патрулируется. Целителя вызвать?

Макс обрел голос.

— Что тут происходит? — голос обрелся в самой угрожающей ипостаси. — За кого вы, черт возьми, меня принимаете?!

— Чижик, а ну-ка, развяжи меня, я ему еще раз съезжу! — процедил в ответ Намо Кондор. — Мы за кого тебя принимаем? Ты-то сам себя кем возомнил? Смыться из Целестии, когда весь Кордон был на твоей стороне! Да тебе нужно было только свистнуть — и Воздушные Войска первыми послали бы Магистров к Холдону, или ты сам еще не понял, кого мы в тебе видели все это время? После Прыгунков? После той истории с иглецом?! Ты хоть понимаешь, что сделал и что показал — когда нас столько лет бросали в лобовые атаки, когда мы выслушивали бред от Магистров, когда у нас все командиры — вроде олуха Сапфириата или хуже? Да у тебя дважды статус героя, ты что — не знаешь, что он обозначает?!

Четырехсотлетний маг тяжело дышал, сжимал связанные запястья в кулаки и испепелял Макса ненавидящим взглядом. Бледный Макс прижимал к носу пропитавшийся кровью рукав.

— Заканчивай с фарсом, — отрывисто сказал он. — Прикажи, чтобы тебя развязали.

— Они меня не послушают, — уже спокойнее отозвался Кондор. — Я наездник и командир лётного звена. Ты дважды в статусе героя. Ты главный с той секунды, как появился здесь. Да и задолго до того.

— Развяжите, — Макс успел только сказать, а коллеги Кондора уже принялись его распутывать, с тем же энтузиазмом, что и пеленали.

Если бы тонна кирпичей сверзилась Максу на голову в этот момент — он бы почувствовал себя легче. Всю жизнь он стремился к власти — и это можно было бы считать пиком его карьеры… Если не учитывать ответственность, которая прилагается к местным должностям. И то, что эти вояки посматривают на него с неприличной надеждой, будто победу он вытащит из кармана.

Но…

— Кондор, мне нужно в Одонар. Как можно скорее. Я понятия не имею, что у вас тут творится, но может стать еще хуже, если мы не…

— Ты туда не доберешься, — Намо разминал запястья. — Воздушная блокада. Поэтому мы тут и сидим, а не в Витязевых войсках.

Кровотечение, кажется, остановилось, хотя в ушах еще звенело, а во рту стоял металлический привкус. В ушибленной голове медленно, с болью складывалась картинка.

— Вводи в курс дела, — разрешил Макс. Перевел дыхание и задал первый вопрос: — Когда пал Семицветник?

* * *

Кровавая Падь представляла собой странноватое зрелище.

Широкое дно и узкий, как горлышко бутылки, выход наверх. Терновник и оползни, голые, серовато-розовые скалы. Огромные, ранее пустовавшие норы по стенам Пади наконец-то заполнились. В самых крупных и хорошо сохранившихся что-то ворочалось, недовольно ревело и сверкало оттуда разноцветной чешуей. Из других неслась приглушенная ругань, а из одной до носа Кристо долетел запах вареного мяса.

Штаб тоже располагался в норе, и из нее даже не позаботились убрать какой-то нежитью накиданные обглоданные кости. С первого взгляда создавалось полное впечатление того, что немало вояк полегло на поле стратегическое брани…

В курс их вводили быстро и обстоятельно. В смысле, Макса — обстоятельно, а их — быстро. Кристо не стал смотреть на карты или артефакты, мигнул Даре, вместе с ней отловил одного из вояк, которые в штабе околачивались, и вытянул все нужные сведения минут за пять. Просто чудо, что с людьми творит авторитет бешеной артемагини.

Отпущенный вояка торопливо подался с глаз долой, а Кристо подпер голову рукой и приуныл. Он немногое знал о Лютых Ратях, зато помнил кое-что о смертоносцах. Занервничаешь тут, когда вокруг Одонара ошивается это отребье, если не считать артемагов-отступников, конечно.

— Шеи им надо было откручивать, — свирепо выдал он в пространство.

Дара стаскивала с себя свитер, надетый поверх её обычной кофты. Теплые куртки, шарфы и шарфы они сняли ещё раньше, а вот с обувью не повезло — она была в рюкзаках. Так что приходилось сидеть в теплых сапогах.

— Всем, что ли? Куча ведь тех, кто нежить истребляет. Или с Одонаром сотрудничает. Или просто живет себе в глуши, творит по артефакту в год для хозяйственных нужд и не особо высовывается. Вон, тут таких тоже пара есть, они щиты и ставили…

Кристо угрюмо засопел. Ну да, а есть психи сдвинутые, из-за которых поднялись из недр Целестии те, кого даже Холдон (!) боялся призвать. Это кем надо быть, спрашивается?

Ополченцы чего-то суетились. Вернулась партия разведчиков и теперь отчитывалась то ли Максу, то ли Кондору, было не понять. Вообще, в Кровавой Пади собралась пестрая компания: контрабандисты, вояки Кордона, Ведомство Воздуха, солдаты Алого Ведомства, просто крестьяне и рабочие — все, кто успел избежать того удара, который пришелся по Семицветнику, но не успел добраться до Экстера Мечтателя. Причина того, что до Одонара и Мечтателя нельзя было добраться, теперь бороздила небеса где-то над головами.

— Нечт знает, что за твари, — подытожил Намо Кондор, передавая Максу примерный набросок от руки. — Ходят слухи, что холдоновы братья. Крылья как бритвы, сами крупнее дракона, всадники у них не из Лютых Ратей, зато мощные артемаги, нашим боевикам не чета. Впятером одного завалим при лобовой атаке — и то не факт. После первой стычки вылезли только за счёт знания местности и мастерства, прикрывающие погибли до единого.

— Сколько их?

— Сотня, не меньше, большинство в окрестностях Одонара. Слышал ребят из тех, которые вернулись с разведки? Эти твари блокируют Одонар так, чтобы не пропустить к Витязю подмогу ни по воздуху, ни по земле. Если б рати Экстера не собрались до падения Семицветника… — он безнадежно махнул рукой, показывая, что тогда дела Одонара были бы плохи. Потом вернулся к карте. — Так вот, видишь примерный круг? Три часа лета драконьего от Одонара во все стороны — и всюду эти гады, не проскочить. Хорошую сетку построили — патрулируют небо на разной высоте.

— Если их всего сотня — шансы есть…

— Если б они не летали втрое быстрее нас — шансы бы были, — отрезал Кондор, потирая глаза. Теперь стало заметно, что он не спал как минимум пару суток. — Слушай, Февраль… Я ж не дурак, я пытался считать. Пустое. Как только попытаемся прорваться — эти уроды накинутся на нас всем скопом, при их скорости это случится очень скоро, от наших ящерок даже пары крылышек на память не останется.

— Маневренность…

— Превосходят.

Ковальски бросил на него взгляд, полный сомнения, и Кондор вспыхнул:

— Что? Я проверял сам, выход один на один. Ребята нас с Айо чуть успели заслонить, чтобы мы ушли. Слушай еще. Уязвимых зон у этих чудищ — раз-два и обчелся, боевая магия от них будто отскакивает, с трудом справляемся огнем. И потом, если седока сшибают — они продолжают летать и драться, седоки у них только чтобы сложные команды давать, вроде сигнала атаки или там перестроения… А наши драконы без наездника теряются.

Макс взглянул на Дару, которая непроизвольным и истинно женским жестом вскинула руку ко рту. Кивнул ей коротко и ободряюще — мол, погоди, выкрутимся.

Кондор не заметил этого жеста: он был во власти пессимизма.

— Самого худшего ты еще не слышал. Они встречаются всюду на три часа лета от Семицветника, так я сказал? Так да не так: над городами и деревнями их больше. Сейчас первая фаза радуги. На четвертой у Одонара начнется Великая Кровь, общее, то есть, побоище. Так вот, если так случится, что вдруг Витязь и его войска покажут Лютым Ратям полный Альтау… в общем, ты понял, Февраль?

Макс молчал, глядя на карту и потирая лоб.

Девушка-наездница в кожаном комбинезоне поставила перед Кристо и Дарой две тарелки с вареным мясом, хлебом и острой перечно-помидорной подливкой, рецепт которой вот уже лет триста как был уволочен из внешнего мира.

— Угу, — поблагодарил Кристо. — Дара, что это он там насчет полного Альтау сказал?

Ответила наездница, которая выглядела не намного старше его самого, а судя по нашивкам, ей было лет двести.

— Эти сволочи летучие скапливаются над селами и городами. Если Витязь победит — ему подпортят победу: на три часа лета от Одонара никого живого не останется. Может, и больше. Приятного аппетита.

Кристо уныло посмотрел на дымящееся мясо. Аппетита не было и близко.

Намо Кондор от своей порции еды отказался сразу.

— Так вот, Февраль… Ребята сейчас прям без драконов готовы на небо взлететь, энтузиазм у них попер, потому что ты с нами… — он поймал яростный взгляд Макса, мотнул головой и договорил: — Только если ты ничего не сможешь сделать — я пойму. И выход есть: мы все-таки поднимемся на крыло. Соорудим маневр отвлечения: одни смертники оттягивают их на себя, остальные пытаются пройти к Одонару. Скорее всего, погибнем до единого, зато их как минимум ополовиним — и у населения будет шанс. Но если ты хоть что-то сообразишь… Мы тебе не хлюпики-чинуши: мы просим, понимаешь, просим, чтобы ты бросил нас туда, куда надо, распорядился по уму, пусть мы и в этом случае все гробанемся — только чтобы и они вместе с нами, понимаешь?

Макс поднял глаза от карты.

— Закончил? — ледяным тоном переспросил он. — Тогда хватит соплей и ответь на простой вопрос: какова их точная скорость при полной выкладке?

Цифра вышла ошеломляющей. Седокам на воздушном воинстве Лютых Ратей нужно было постараться, чтобы плоть не сдуло с костей. Не реактивный истребитель, конечно, но пятьсот километров в час на короткой дистанции при максимальном разгоне — это впечатляло.

— На длинных они, конечно, медленнее летают, но смысл…

— Цыц! При таких скоростях напрашивается один вывод: при воздушном таране у них остаётся маловато шансов.

— Твою ж смуррилку! — испуганно высказался какой-то ветеран штаба и зажал себе рот. Идея таранить летучих тварей никому не казалась привлекательной: сразу трое перевернули на себя обеденные миски, еще двое подавились — словом, Ведомство Воздуха выглядело… поражённым.

— Я думал, — хмуро отозвался Намо. — Думал… это последний план: заставить их разогнаться до предела, а потом развернуться им навстречу. Двое наших так уже поступили. Получилось.

Похоронная тишина подтвердила, что тараны выдались урожайными на трупы.

— Я не имел в виду вас, — отозвался Ковальски. — Но у вас же есть связи с этой вашей… воздушной почтой… словом, со всем, завязанным на птиц?

— Смуррилку твою-у… — выдохнул ветеран еще раз, но уже восхищенно. Кристо чуть ли не в первые в жизни подумал, что хочет такие мозги, как у Ковальски. Эти наездники летают всю жизнь, сотни лет, каждый год в Целестии несколько драконов падает из-за столкновения со стаями птиц, но вспомнил об этом иномирец!

Спрашивается, откуда, или во внешнем мире такие же проблемы?

— Можно сделать проще, — подала голос Дара. — Если найти материал — я смогу соорудить что-то вроде манка… если ещё и ваши артемаги помогут… всё крылатое в Целестии полетит сюда просто как ненормальное!

Впору было позавидовать еще и способностям артемагини и почувствовать себя вконец ущербным. Вот только тон Дары был уж слишком неуверенным, что поразительно, потому что речь шла об артефакте.

— В чем подвох? — разом поинтересовались Кристо, Макс и заляпанный соусом штаб.

— Ну… строго говоря, эти, в небе… они ж тоже с крыльями, да? Так что они тоже полетят сюда как ненормальные…

Кто-то из штаба вывернул на себя миску с мясом во второй раз. Кто-то наконец открыл рот не для ругательств.

— Может, так и лучше. Чтобы уж сразу со всеми. Все равно пришлось бы их сюда стягивать…

Кто-то тоже включил думалку и засомневался.

— Птицы птицами, но на спинах у этих, летучих, тоже артемаги. Ну, сначала не поймут, а потом на раз-два соорудят что-нибудь, чтобы птиц отпугивать!

— Знаю, — раздраженно отозвался Макс. — Думал уже. Нужно еще что-то, что вывело бы из строя органы чувств этих тварей…

— Э-э…

— И органы чувств тех крылатых уродцев, на которых они летают.

Наконец-то случилась пауза. Особо голодные штабисты ей воспользовались и начали торопливо впихивать в себя еду. Судорожно дышала в углу какая-то контрабандистка, припоминая битву за Прыгунки.

— Большого Фуфуню…

— …так, чтобы не убить нас, — отрезал Ковальски. — Я думал скорее о глазах или ушах. Пара сотен прожекторов тут была бы кстати, только сейчас не ночь, я не Жуков, а мы не Берлин штурмуем…

— В воздухе драконы и подобные им больше ориентируются по звуковым сигналам, — заметил Намо, пропустив мимо ушей незнакомую информацию. — Вроде как нетопыри. Зрение-то у наших ящерок ни к нечту.

— Тогда удар по слуху более актуален. Чем?

— Нужно что-то жуткое, — высказался ветеран.

— Отвратное, — подтвердила ас-драконолет.

— Чтобы кишки завернуло и тварям, и седокам…

— Хуже «песни аспида», — проговорила Дара, все измерявшая в артефактах.

— Э-э, панк-рок? — предложил Кристо, показывая свой плеер и выдергивая из него наушники.

Визг тяжелых гитар всколыхнул пещеру, заставил затанцевать лежащие на полу кости, а пара мисок стабильно оказалась опрокинутыми на своих хозяев. Опять.

— Определились, — подытожил Макс. — У контрабандистов найдутся несколько магнитофонов или что-то вроде того?

Контрабандистка из угла пискнула что-то согласное.

— Дара, насчет усилителей…

— Сделаю. Только с местными артемагами соберемся, а так… Небеса будут трястись.

— Кристо, озаботься подобрать свою любимую композицию.

— Как же, помню, ты меня за нее чуть не ухлопал полгода назад…

Намо Кондор смотрел на этот консилиум с безмолвным благоговением. Судя по его лицу, он понял, почему Семицветник так хотел избавиться от этих троих.

— Так ведь наши драконы заодно с этими сволочами с небес повалятся? — вдруг высказался ветеран. — А сами-то мы как будем драться или прорываться — ведь вам же троим нужно к Одонару, и ждать конца боя вы не будете?

Ковальски, который набрасывал на листе бумаги какую-то схему, зыркнул на ветерана так, что тот почувствовал себя незрелым юнцом, которого будут сейчас пороть при всем строе.

— Если за все ваши века, — металлический голос нарезал нервы мелкими кубиками, — вы не научились, нечт побери, уши затыкать — это не моя забота! Подберите с формы жратву и найдите себе дело по уму. Это касается всех, у нас одна фаза на сборы!

По штабной пещере будто вихрь пошел. Кажется, даже кости построились по стойке «смирно». Кажется, даже последнюю летучую мышь, висевшую под сводом, стукнуло мыслью: «Ох, с таким командиром они еще наплачутся…»

Миски были брошены, похлебка — втоптана в пол десятком бегущих ног: как выразился один из разведчиков, которые тащили сюда Кристо, «началась пляска». Полный час Кристо любовался на неимоверную беготню, мелькание драконьих хвостов, перекошенные шоком спешки лица и прочие прелести, которые после Одонара его не пугали нисколько.

Макса, кажется, кто-то размножил колдовским способом. Он сидел с Дарой и Намо над картами, уточняя, где выставить усилители и откуда вести атаку звуком, но уже через пять минут его силуэт мелькал около контрабандистов, еще через минуту он наорал на Кристо за то, что тот все еще не предоставил запись песни. И все бы нормально, если бы это не было чуть ли не на другом конце Драконьих Нор.

Дара вместе с еще четырьмя артемагами творила будущие усилители и манки для птиц, Кристо помогал придавать основе под артефакты нужную форму, а Макс время от времени бурей проносился туда-сюда, в основном в сопровождении штабных или Кондора, и каждый раз не жалел выражений. Пожалуй, самым мягким словосочетанием, которым он наделил свой штаб в запарке, было «криворукие дебилы». Кордонщики и драксисты трусили за ним с глазами по суповой тарелке.

— Сдается мне, они уже жалеют, что поставили его над собой, — весело напророчила Дара. — Ну-ка руки убери… оп!

Манок взмыл в воздух — деревянная птичка со стеклянным глазом и крыльями из чешуек драконов.

— Что-то ты сильно радуешься, — проворчал Кристо, берясь за сооружение усилителя. Эти штуки должны были выглядеть как среднего размера деревянные кульки, на дне которых требовалось закрепить разного спектра камни. Камни пришлось собирать со всех, кто обосновался в Норах. К счастью, в Целестии у любого мага Кордона мог висеть на шее изумруд.

— Почему нет. Он прежний — в первый раз за последнее время. Какой из этого вывод?

— Этим жухлякам в воздухе каюк?

— И всему, что станет между нами и Одонаром.

Ковальски думал так же. Во всяком случае, за минуту до того, как Дара активировала манок, он произнес напутственную речь перед подчиненными истинно в своем духе.

— Если кто-то не понял расклад — можете выйти из рядов, чтобы я вас пристрелил к холдоновой матери!

Из рядов не вышел никто, но это, скорее всему, потому что расклад был доведен до внимания Воздушного Кордона не единожды.

Глава 24. Холода приходят с февралём

Мечтатель заговорил. Само по себе явление удивительным не было, но он ведь молчал с ночи, когда доставили известия о том, что Лютые Рати в компании нежити и артемагов Ниртинэ движутся в сторону Одонара. Известие передал через Хета Жиль Колокол, а потом еще прибавил насчет воздушной блокады. Экстер тогда чуть кивнул возбужденному новостями Хету, повернулся к окну — и словно окаменел, уйдя в свой мир.

Фелла не пыталась вернуть его. Она будто сама провалилась в какую-то параллельную реальность. Последние часы металась среди защитников Одонара, проверяла посты, отдавала приказы, кого куда расставить, а предательский кинжал сидел в ее ножнах и даже на расстоянии издевательски покалывал острым кончиком в сердце.

Парламентеры со стороны противника прибыли час назад, и говорила с ними тоже она. Берцедер со своими артемагами не сказал ничего нового: предложил сдать артефакторий, Ключника и вообще всё остальное, посулил великие знания и власть над вещами, получил ответное предложение убираться, пока башку не снесли, после чего заговорил по делу и сообщил, что бой состоится в соответствии с кодексами сражений Целестии. Это значило — как на Альтау. Сперва — Малая Кровь, когда сходятся по одному воина с двух сторон. А после, на четвертой фазе радуги — Великая Кровь, то есть, собственно, Сеча.

— Бывший Светлоликий решил играть по кодексам своих собратьев? — спросила Бестия устало. — В войне с ними он, кажется, не придерживался правил. Когда уничтожал селения.

Берцедер издевательски развёл руками.

— Как знать, может, вы передумаете после Малой Крови. Но мы будем… хм, придерживаться ритуалов.

Это значит — восемь воинов с одной стороны, восемь — с другой. Победивший в одной схватке может принять и следующий бой. Вмешиваться в поединок запрещено — здесь приносятся древние клятвы…

Традиция Малой и Великой Крови в войнах была древнее Альтау. Бестия и сама не знала, кто установил её. Знала только, что ритуал древен настолько, что Холдон не решился его нарушить.

Восемь схваток до смерти. Возможность для тем, кто проиграл, поразмыслить и сдаться. И далее — Великая Кровь.

Кокон, сладенько ухмыляясь, намекнул, что со стороны Морозящего Дракона на Малую Кровь выйдут сражаться отнюдь не артемаги. А это означало, что бойцом со стороны Одонара может быть только один — тот, что неподвижно замер у окна и молчал так, будто кричал перед этим месяцы.

На третьей фазе радуги она вошла в его комнату, опустилась на кровать — и почувствовала, что сама не хочет ничего говорить. В особенности говорить то, что должна: что все готово, противник на подходе, что ждут только его…

И вот теперь она услышала его голос. Мечтатель не просто говорил — читал, но не как обычно — лихорадочным шепотом, захлебываясь строчками, а размеренно, звучно, будто обращаясь к кому-то невидимому:

Изысканно и искренне просты,

У ног твоих заголубели всходы…

Да, незабудки — вот твои цветы

С сегодняшнего дня — на дни и годы.

В губах застывших спрятана тоска,

Глаза — пусты, как пара старых комнат:

Здесь нет тебя…Но нет тебя — пока.

Ушла на время. Незабудки помнят.

Когда же, гостьей из небытия,

Шагнешь по ним, устало пальцы грея —

Кто будет ждать? Хотелось бы, чтоб я.

Но, видимо, есть кто-то, кто сильнее.

И, воздухом любви его дыша,

В тот день — не плачь, а просто тихо слушай,

Как хорошо целить и воскрешать

Умеют незабудочные души.

В строках слышалась неясная скорбь по какому-то живому существу, и та же скорбь мелькнула в глазах Экстера, когда он обернулся. Но Бестия не успела спросить, что он видел и о чем читал.

— Пора, Фелла.

Он сбросил старомодного кроя длиннополый кафтан, подошел к шкафу и вынул оттуда простую льняную рубаху, шитую по вороту ирисами. В этой некоролевской одежде Экстер еще больше стал похож на юношу — и седые волосы не старили его. Бестия сглотнула.

— Наденешь кольчугу?

— Нет кольчуги, которая убережет меня от удара Ратника. И нет оружия, которым можно с ними сражаться, — он прошел к подоконнику, на котором лежал клинок — тот самый клинок, который он всего четыре месяца назад скрестил с Арктуросом Холдона.

— Даже это?

— Это не совсем оружие. Впрочем, может быть, мне придется и от него избавиться.

Он поместил клинок в ножны, какое-то время еще колебался, но Бестия сказала:

— Дай я, — и опоясала его мечом сама.

И потом какое-то время они молчали, глядя на серую радугу, которая неуклонно стремилась разделить небо пополам.

— Сегодня она станет прежней, — проговорил Мечтатель. — Навсегда. И солнце будет светить каждый день.

— Ты так уверен? — едва слышно переспросила Фелла.

— Я так решил, — и свет в его глазах подтвердил решение, но Бестию это только испугало.

— Экстер, — голос все равно задрожал, как она ни старалась, — скажи мне другое. Скажи мне, что останешься невредим… нет! Скажи мне, что просто останешься жив сегодня. Какой бы ни была радуга.

Свет в глазах Витязя потускнел, и взгляд его теперь уходил куда-то за спину Феллы.

— Мы в любом случае не разлучимся с тобой. Смерть — слишком тонкая грань для этого и слишком зыбкое понятие, чтобы…

— Чтобы что?! Экстер, — она вцепилась в рубаху на его груди, — меня не волнуют понятия, грани, случаи, скажи, что будешь жить! Ну, что ж ты молчишь…

Он взял ее лицо в свои ладони и после долгой паузы тихо и внятно произнес:

— Да. Я останусь жить.

Потом отвернулся и пошел к двери, оставив Феллу Бестию задыхаться от боли. Потому что Витязь Альтау только что солгал, глядя ей в глаза.

Совершенно при этом не умея лгать и не учитывая, что имеет дело с завучем собственной школы.

Витязь отправился на поле боя, эхо его шагов еще звучало в коридоре, а она сидела в его комнате и понимала, что он ушел, чтобы никогда не переступать больше этот порог. Что всё так и останется: брошенный небрежно кафтан, какие-то бумаги, в беспорядке разложенные тома по прошловедению, — а его здесь больше не будет. Только солнце, заглянув в это окно, будет приносить память о том, кто вскоре растворится в свете, достигнет лучшей участи из всех возможных.

И на пути к этой участи его нельзя остановить, потому что это будет непростительно, потому что это будет…

Фелла Бестия сорвалась со стула и вылетела за дверь.

Лютые Рати прибыли ко времени и крайне основательно. Они двигались, соблюдая идеальный порядок и при этом еще успевая уничтожать все живое. Не целенаправленно — просто попутно. Ни цветов, ни птиц, ни деревьев за спинами войска Морозящего Дракона не оставалось — вымороженная, с почерневшей травой пустошь. Защитники Одонара ежились, поглядывая на противника. В рядах наемников Когтя, где с утра для поднятия духа громко орали застольные песни, наступило затишье. Высшие из нежити почувствовали себя явно неуютно под взглядами своих же сородичей, но не растерялись, дружно зашипели и зарычали в сторону Лютых Ратей и продемонстрировали на флангах весь набор клыков, когтей и оружия. Это никого не впечатлило, а стоящие рядом горняки еще и обиделись на союзничков:

— Во спасибо, предупреждать надо. Теперь вдвойне хочется в штаны накласть!

— Ага-ага, не говори. Мало нам этих…

Два войска выстраивались напротив, оставляя между собой площадку для Малой Крови — пространство около ста шагов шириной.

Феллу задержал Хет, и она отыскала Мечтателя не сразу. Экстер обнаружился в окружении командиров, раздающим последние инструкции. Мечтатель не был особенно силен в тактике, поэтому инструктаж больше смахивал на прощание. Увидев Феллу, командиры торопливо схлынули на положенные им места.

— Жиль сообщает последние новости, — приглушенно заговорила Бестия, становясь рядом с Экстером и озирая по его примеру Лютые Рати. — Воздушную блокаду смяли войска Кордона. Сейчас ведут бои, оттесняя сыновей Дракона к северу.

Раздалось несколько радостных восклицаний от Убнака, Фрикса и остальных артефакторов, до которых эта весть еще не успела дойти. Ястанир посмотрел на нее пристально.

— В самом деле? Они разработали какую-то стратегию нападения?

— По сообщениям Жиля — настолько невероятно наглую, что твари тянут в одну сторону, их наездники — в другую, и никто не понимает — на каком они свете, — она с трудом выдавила смешок. — Это может обозначать одно.

— Макс в Целестии…

— И на пути сюда.

Значит — осталось подождать. Даже перешептывание селян в задних рядах примолкло — и до них дошла эта новость. Может, Февралю удастся успеть и каким-то чудом пробудить Лорелею — и может, она решит исход этого противостояния. Плечи Бестии опустились с облегчением — впервые невесть за сколько часов — когда Мечтатель тихо уронил:

— Не предпринимайте ничего. Начинают они.

Словно в ответ от войска противника донесся высокий, переливчатый вопль:

— Эустенар!

Раньше, чем они думали. Третья фаза радуги была пройдена, до четвертой оставалось меньше получаса, а перед войском Лютых Ратей теперь расхаживал Шейанерес собственной персоной и вопил. Это занятие точно пришлось Морозящему Дракону по вкусу, потому что он не собирался прекращать:

— Эустенар! Ястанир! Мы договорились о встрече с тобою — что же ты прячешься за плечами своих козявок?

— Оборзел, — сказал Фрикс тихо.

— Он всегда таким был, — негромко откликнулся Экстер. — То есть… мне так кажется. Ну что ж, не будем злить голодного клыкана… Холдона… ах, я никогда не запоминал поговорки.

Командиры сохранили на лицах похвальную бесстрастность — видимо, и так и так настроились сегодня помирать. Морозящий продолжал демонстрировать свои вокальные данные.

— Ястанир! Когда ты успел стать трусом? Или натура Мечтателя пересилила — и теперь ты только воодушевляешь свое войско стихами? Я не собираюсь заставлять тебя драться — выйди и полюбуйся на подарки, которые я тебе принес!

Просвистели в воздухе, как пушинки, тела — и упали на то, что когда-то было цветущей лужайкой между двумя войсками. Трупы пяти Магистров лежали в разных позах, глядя в небо или вбок бездумными глазами, а рядом с ними распластались тела магов Кордона, чиновников, горожан — последствие падения Семицветника. Сотни тел, некоторые — по частям, изуродованные, видно, после нападения нежити…

— Не все, конечно! — голос Шеайнереса был высоким и насмешливым, и совсем человеческим. — Но это мы захватили для тебя, чтобы ты мог полюбоваться… а те, кто с тобой — узнать, как они будут выглядеть после Большой Крови. Каково?

Фелла Бестия насмотрелась за жизнь кошмаров. Но именно этот оказался самым жутким: наблюдать, как на глазах Мечтатель медленно превращается в Ястанира. Сначала это отобразилось в глазах: они больше не были бледно-голубыми, зрачки словно превратились в два миниатюрных солнца, и из-за этого глаза начали казаться зеленоватыми. Потом затвердела линия рта, на чистый юношеский лоб легла морщина, и складка залегла между бровями… развернулись плечи и выпрямилась спина, отчего начало казаться, что Экстер прибавил в росте. Витязь поднял голову так, будто на ней была корона — и от Мечтателя в нем не осталось ничего.

Может быть, только нерешительность, потому что он ничего не сказал и ничего не сделал.

Это озадачило Шейанереса, но ненадолго.

— Может статься, ты решил отойти от старых традиций? Что же, если ты не хочешь Малой Крови…

— Щиты! — вскрикнула Бестия, первой сообразив, что за этим последует.

Лютые Рати нанесли удар одновременно, как по команде. Серое, липкое, туманное нечто, напоминание о смертоносцах, вскипело перед их строем, в секунду преодолело расстояние между двумя войсками — и обрушилось на ряды защитников Одонара. Поток мерзкой гнили не давал дышать, лип и давил чем-то чужеродным — в первых рядах застонали, задыхаясь, маги и артефакторы… Щиты растворялись так, будто их просто не было. Раздались крики в рядах нежити — некоторые там упали, чтобы больше не подняться.

Клочья тумана рассеялись, когда по ним ударили солнечные лучи. Полоса сияния, пришедшая не пойми откуда, побежала вперед и обожгла сперва Ратников, потом нежить, которая толпилась за ними. Ратники выстояли все до одного, Морозящий еще и ухмылялся, из людей или магов никого не задело, а потери в несколько сотен клыканов или вулкашек никого не волновали.

Фигура Витязя теперь без труда опознавалась среди защитников артефактория. Артефакторы расступились, и Ястанир стоял, выпроставшись, сияя появившимся щитом, в руке — готовый к бою меч.

— Гайтихор, — интонации его голоса до костей пробрали последнего клыкана в войске Дремлющего. — Малая Кровь состоится.

Нельзя сказать, чтобы это вызвало у Дракона большое удовольствие. Он поджал губы, повернул голову — и из Лютых Ратей выдвинулся рослый воин, закованный в чешуйчатую, тускло посвёркиващую броню. Чешуя шла и по лицу, по безжизненным чертам, и загороженный щитом ратник источал какой-то металлический холод, и в войсках защитников Одонара начали ежиться. Кажется, каждая кольчуга и каждый щит потяжелели и принялись обжигать своих обладателей морозом.

Витязь, который в легкой холщовой рубахе шел между своих артефакторов, пробираясь в первые ряды, не повел даже плечом. Его свет становился все ярче с каждым шагом, как будто по мере приближения к противнику нынче крепла его уверенность.

Наконец он оказался стоящим чуть впереди остальных, точно так же, как и Морозящий — тот занял пост за плечом своего воина.

— До восьми смертей? — в голосе звучал намек на быль Альтау, насмешка и обещание, что смерть Витязя будет только первой…

— До восьми — и далее, — ответил Витязь тихо, и в его голосе звенела уверенность, что восемь Ратников не поднимутся сегодня после Малой Крови, а остальные — после Великой. И что радуга станет прежней, чего бы ему это ни стоило.

Что-то переплелось в воздухе — взывающее то ли к небесам, то ли к Первой Сотне, старинный кодекс Малой и Большой Крови был приведен в действие, пути назад не стало…

Рука Ястанира сжалась на клинке, полыхнувшем светом, и фигура начала обретать сияние, от которого было больно глазам — перед рывком навстречу ратнику, перед боем, который положит конец прошлому: и Ратям, и Морозящему, и Ястаниру…

Он почти сделал этот шаг, когда закричала Майра.

Слепая Нарекательница кричала так, будто ее пытали, в хриплом, почти птичьем вопле был невозможный ужас:

— Нет! Что ты делаешь, что делаешь?!

И тогда все увидели, как за спиной Витязя Альтау поднимается, почти сливаясь с солнечным сиянием, лезвие клинка.

Узкая стальная полоска неожиданно прорезала свет, пробила защиту, о которую разбились бы все мечи в Целестии. Клинок вошел под правую лопатку, Витязя бросило вперед, и тихий, удивленный, болезненный вскрик отдался в ушах защитников артефактория хуже взрыва.

Солнечное сияние вспыхнуло в последний раз — и пропало, щит истаял и смешался с отблесками небесного светила. Перед своим строем стоял ошеломленный Ястанир с широко распахнутыми, непонимающими еще глазами — а губы уже выговаривали неверящее:

— Фелла.

Потому что только один человек мог нанести ему этот удар.

Каинов Нож выскользнул из омертвевшей руки Бестии. Никто не попытался ей помешать, или нанести ей удар, или вообще сделать хоть что-нибудь. Все стояли и смотрели так, будто случившееся до них дойдет лет через десять. И когда у Ястанира подломились колени — ей пришлось самой подхватывать его и опускать на вытоптанную траву, чувствовать под пальцами его кровь, видеть широко распахнутые глаза — снова бледно-голубые: Экстер Мечтатель вернулся, а Витязь ушел навсегда…

Фрикс, словно закоченевший, первый сделал два шага вперед, загораживая собой Экстера от посторонних глаз. Вслед за ним последовали остальные, войско перед Одонаром продвинулось на семь шагов, подровнялось в мертвой, непонятной, растерянной тишине…

— Теперь ничего не видно, — с сожалением прошептал Берцедер. Шеайнерес услышал и улыбнулся довольно.

— Ничего и не нужно видеть. Он труп. Для мага это ранение глупое — но он труп. От удара, который нанесли этой рукой, ему не будет исцеления.

Берцедер встрепенулся, сделал жест, как бы спрашивая: «Начинать наступление»? Морозящий качнул головой.

— Знаешь ли ты, что кодекс Малой и Великой крови — моё изобретение? Братьям это казалось так честно. Выход один на один. Возможность подумать. А мне давало возможность расправляться с ними по одному. Пусть себе пока что. Они выставят других бойцов. Сильных бойцов, которые погибнут. Но пока не умрет Ключник, наша цель недостижима. Он еще жив и еще защищает их. Подождем. Мы-то можем позволить себе время.

Недоговоренное «а у него времени нет вообще» повисло в воздухе и долетело до другого войска.

Обман. Уже в ту секунду, как клинок опустился, и брызнула кровь — самая дорогая для нее кровь — она поняла: обман. Не было никакого «отнимет силы у Витязя», есть только смертельный, предательский удар, отравленное лезвие, которое убьет его, именно потому, что было вложено в ее руку.

Убнак и Всполох наконец опомнились и шагнули к ней, но не это было страшно — страшно было то, что Мечтатель пытался заговорить.

С ней. Глядя на нее.

Она боялась того, что услышит сейчас, больше, чем всех Ратей взятых вместе и с прибавкой Морозящего Дракона. Хотя что он мог сказать из того, что она сама не сказала себе? Обвинить… укорить…

— Неужели ты любишь меня настолько?

Ах, да, это же Мечтатель. Фелла с трудом сдержала облегченные рыдания, сдавленный звук, который у нее вылетел, больше напоминал кудахтанье. Она попробовала еще раз — и теперь получилось заговорить.

— Гораздо сильнее. Ты себе представить не можешь…

Уголки губ Мечтателя приподнялись, рисуя на его лице улыбку — счастливую и спокойную, какой она должна была быть после такого долгого перерыва. Увидев это явление на лице вечно грустного директора, Убнак и кордонщик шагнули назад, и артефакторы посторонились. И Нарекательница где-то на десяток метров севернее провозгласила: «Солнце еще не угасло!»

Шеайнерес в этот миг дрогнул, а Берцедер поёжился за его спиной, понимая, что его учитель испугался явления, о котором догадался — да не только он, почему-то догадались все.

А предательница Фелла Бестия, смаргивая слезы, улыбалась своему солнцу в ответ.

— Как просто, — шепнул Мечтатель вдруг. — Я должен был… я с самого начала должен был знать…

Он улыбался не просто ей — теперь на его лице было озарение от какой-то догадки. Позади вновь поднялась и не дошла до рядов клубящаяся масса серой мерзости, выкрикнул какие-то приказы Дремлющий…

— Малая Кровь была объявлена. Бой состоится, — прошептал Экстер всё с той же безмятежной улыбкой, которая говорила, что он и сейчас оберегает свои рати.

Малая Кровь. Бестии пришлось сосредоточиться, чтобы вспомнить, что противник наверняка так и ждет, а сражаться с Ратником может только она — самый мощный маг из всех собравшихся.

Пальцы медленно, будто не веря себе сжались на рукояти клинка Экстера. Меч покорно выскользнул из его руки, лег в новую ладонь.

— Потерпи. Ты — просто потерпи. Тебе помогут, рану залечат… — Светлоликие, где там Озз. — А я ненадолго, мне нужно… радуга станет сегодня прежней, Экстер.

И если мне нужно будет вспыхнуть ярче тебя и сгореть вместо тебя — с радостью.

Улыбка пропала с лица Экстера, как только он увидел меч.

— Не бой… — голос негромкий и как будто в полубреду. — Иначе всё потом снова… воин… сражения… мы делаем из них убийц, Фелла…

— Что?

— Это решается иначе. Там… причина, по которой они здесь, их цель… Сам я не смог бы. А когда понял, кто сможет — она была уже далеко.

— Она? Кто? Экстер?

Губы Мечтателя задвигались, обрисовывая два знакомых слога, имя…

— Что, Экстер, что?

— Дара…

Он не бредил и не перебирал варианты — он звал.

На востоке появилась и росла темная точка с двумя широкими крыльями — Айо, своим цветом перекликающаяся с радугой в небесах.

** *

— А-а-а-а, Холдон и все его холдонята, я Рукоять выронил!

— О, ну, отлично, молодой человек. Может, нам вернуться и поискать?

— Шутишь? — крикнул Кондор, надрываясь из-за свиста ветра в крыльях. — С нашей-то скоростью?

— Дара, ты можешь ее призвать? Ну, как артефакт? Эгей, Дара?

Напряженное лицо артемагини с прыгающими чертенятами в карих глазах ничего хорошего не сулило. Голос, который вибрировал от внутренней силы — тоже.

— Скорее. Мне нужно туда.

— Так подтолкните сзади! — раздраженно отозвался наездник. — Мы со старушкой и так все мыслимые рекорды побили, да если учесть, что после боя…

Тут Намо преувеличивал, они-то не попали в настоящий бой, и все благодаря Рукояти. Потому-то Кристо так и жалел о ней: совсем недавно она помогла им пройти через строй детей Дракона — и не остаться без головы или без крыльев (это в случае с Айо).

А так-то заварушка вышла — хоть куда. Воздушное ведомство тоже не ушами хлопало и кое-что припасло для шеайнересовых тварей — видать, для того, чтобы идти в прорыв. Кое-что Макс оставил в плане, кое-что — убрал, потому что подготовиться не успевали.

В уши пришлось запихать контрабандные беруши — спасибо, нашлось у контрабандистов, хоть и хватило не на всех, кое-каким наездникам пришлось воском уши набивать. Но зато бахнуло — на заглядение.

На свою же голову чёрные твари летали быстрее любой птицы. А артемаги Ниртинэ, наверное, отслеживали артефакторный фон. Так что шеайнересовы отродья рванули со всех сторон и скопом — крушить Ведомство Воздуха. И оказалось, что они тоже ориентируются по слуху, хоть и вроде как не совсем живые. И еще оказалось, что к панк-року жизнь артемагов Ниртинэ не готовила…

А небеса и правда затряслись — аж серая радуга в них заплясала. Кристо и через беруши слышал, как орёт и надрывается в небесах его «маневр отвлечения», а черные твари начали дергаться в воздухе туда-сюда — и тогда в них снизу вверх влетела первая партия таранных драконов — не боевых, а дракси, самых старых. Спутали крылья, внесли сумятицу, потом еще и огненные зелья вспыхнули в воздухе, и Кристо еще успел понадеяться, что из возниц драконов хоть кто-то успел спрыгнуть вниз на полетниках… сами ведь вызвались… драксисты-камикадзе, как их Макс обозвал.

А потом, когда артемаги Ниртинэ не успели еще выровнять своих зверей в воздухе, на Драконью падь обрушилась первая волна из птиц — тоже бешено орущих и не понимающих, чего они сюда летят-то. Гуси, утки, вороны, совы, ласточки — всё, что было в окрестных лесах и полях, неслось и орало, и сцеплялось крыльями, и билось в лицо артемагов, сбивая их на землю, и вот упала уже одна черная тварь… вторая…

Тогда взлетели и рванули в прорыв драконы Воздушного Ведомства.

К местам им пришлось накрепко пристегнуться ремнями — чтобы не сдуло. Вокруг пылало небо, и мелькали вспышки боевой магии и артемагии, и ревели, сцепляясь, огромные крылатые твари, и истошно визжали электрогитары, и носились ошалелые птицы. И каждую секунду Кристо думал: «Все, конец, не пройдем!» — но Намо Кондор как-то проскакивал через самую гущу боя, крылья Айо свистели и бились, и ветер стегал по лицу наотмашь.

Потом их всё-таки зажали, черная тварь кинулась слева, со стороны Кристо, и он успел ее заметить, а подумать ничего не успел, только Рукоять выставил перед собой. А тварь зашипела и шарахнулась подальше. Сперва она, потом и остальные.

Они все не решались сунуться: страшно шипели, открывая черные пасти, две-три попытались кинуться в слепой таран — но страх заставил их сменить направление, а маневренность Айо довершила дело. Так что свое мастерство наездника Кондор показывал больше, когда приходилось уклоняться от своих драконов да от птиц: те в азарте боя могли подшибить и не заметить. Так вот они и пробились через неразбериху боя: крылья Айо, мастерство Кондора и Рукоять Витязя, которую Кристо стискивал побелевшими пальцами.

Макс еще обронил, когда понял, что погони нет:

— Только время зря тратили. Надо было брать Рукоять и взлетать два часа назад!

Кондор, услышав такое, пообещал врезать Ковальски по второму разу, как только не нужно будет управлять драконом.

Хотя еще неизвестно, могла ли Рукоять сохранить их от пары десятков детей Дракона, кинувшихся с небес одновременно. А если бы не птицы, нагоняющие панику, не звуковая атака, от которой артемагам на спинах тварей пришлось прикладывать массу усилий, чтобы управлять своими зверюгами, создавать заглушки — и не было времени на боевые артефакты…

Кристо только носом засопел, когда попытался сам себя убедить в том, что Рукоять была не так уж нужна, потерялась и потерялась. Сжимал в пальцах, сжимал, осмелился расслабить, а пальцы мокрые от пота — она и соскользнула, ветер-то в лицо. И вообще, Витязь заявлял, что не обидится, если он где-нибудь ее посеет… обидно только, что перед боем.

Бой намечался знатный: войска уже появились вдали и росли с каждой секундой. Два продолговатых черных пятна — и зеленое пространство между ними, арена Малой Крови…

И Одонар позади одного из войск — отсюда здание артефактория не было видно, оно утопало в зелени деревьев, и только самая высокая башня иглой уходила в небеса.

Айо задергалась и испустила недовольный рык.

— К Одонару я ее не подведу! — предупредил Кондор. — Насколько смогу близко — а там… вам куда нужно-то?

— К войску! — разом ответили Дара и Кристо.

Макс ничего не ответил: он до боли в глазах щурился на башню, но так и не мог разобрать привычных огненных бликов.

Дара тронула его за рукав.

— Макс. Я бы очень хотела пойти с тобой, но мне очень нужно… я просто знаю…

Он отмахнулся и смерил скептическим взглядом Кристо, который тоже хотел что-то говорить.

— Одонар сейчас под защитой. Доберусь сам. Главное — вы не угробьтесь в этом месиве.

«Месиво» уже было близко, и можно было различать стяги, колышущиеся над войском Целестии: кровавая луна вампиров, танцующая лиса, малиновка на фоне рассвета… Над другим войском стягов не было, только скопился холод — кусал щеки и пробирался под одежду дрожью: даже с высоты смотреть на Лютые Рати было боязно.

Полет стал неровным: приближалась ограда Одонара. Макс закрепил на запястье полетник, отданный ему Дарой — надежный, из бирюзы, которая нашлась у кого-то из войск…

Пора.

Ах, да — на прощание пару слов.

— Головой за нее отвечаешь! — рявкнул Макс по отношению к Кристо, выпрыгивая из кабины дракона. Широкие крылья Айо понесли Дару и Кристо к позициям Витязя. Полетник опустил Макса в нескольких сотнях метров от войска, защищающего Одонар и шагов за пятьсот от границы самого Одонара.

Один из кодексов сеншидо: ты должен уметь драться в любых условиях.

Ты должен ориентироваться в любой среде.

Ты должен…

К черту! Нынче для него существовал только один кодекс: он не должен останавливаться.

За сорок лет своей короткой по целестийским меркам жизни Макс не бегал так никогда. Лет пять назад ему пришлось сматываться со склада контрабанды, когда таймер бомбы отмерял последние секунды — но этот рекорд он с успехом побил сегодня.

Не было ничего: ни недостатка воздуха, ни боли в ногах, ни даже ветра, хлещущего в лицо, была только невидимая рука, которая настойчиво пихала в спину. Или, может быть, это был шепот, который твердил, что он вот-вот опоздает?

И это к черту.

Лепестки цветов хрустели и сминались под кроссовками — холод Лютых Ратей доходил и сюда. На бегу он успевал придерживать «беретту», но стрелять пока было не в кого, почему-то его не останавливали. То ли какая-то невидимая защита, то ли здесь была территория войска Одонара — неясно, он не собирался думать об этом, вперед, вперед!

Через ограду артефактория он просто перемахнул в месте, где стена была раскрошившейся. В Одонаре никогда не уделяли должного внимания видимости стен, больше заморачивались на артефакторную защиту, но в этот раз почему-то не было и магических препонов, или же они пропустили Макса. Плевать, дальше!

Караула видно не было, но из-за дальних кустов слышалось низкое, страшное рычание и грызня, сопровождаемая взвизгами… нежить. Откуда они здесь? Как, черт возьми, прошли, или Мечтатель настолько глуп, что попросту вообще не выставил защиты, надеялся, что никто не догадается обойти его с тыла?

Отчаянно выругавшись про себя, Макс замедлил темп, чтобы его не услышали. Сколько их там? Судя по звукам — не один десяток, точно. Если сотня? По спине впервые побежали мурашки — нужно было все же тащить Дару за собой, его сейчас сожрут в сотне метров от цели…

«Ну, и что ты медлишь? — осведомился внутренний голос. — Тебя того и гляди учуют, а ты тут воздухом дышишь и цветочки нюхаешь! Бегом на полной выкладке, пробивайся к артефакторию, там ведь должен был остаться хоть кто-то, кто сможет…»

Макс не стал дожидаться, пока внутренний голос закончит поучения. Его старт был мгновенным и практически бесшумным, и он успел пронестись чуть ли не до трети сада, прежде чем его заметили.

Вибрация земли под ногами. Ковальски отпрыгнул в сторону, когда из раскрывшейся позади воронки полезла какая-то слизкая нечисть, с которой он раньше не встречался. Стрелять не стал, вместо этого рванул зигзагами, так что струю липкой жидкости удачно пропустил на каком-то из виражей. И на том же вираже успел заметить, как задымился куст, в который жидкость угодила.

Дрожь под ногами нарастала, эти твари по трое охотятся, как же их… гореструи… соплеплюи… такую бы напасть на того, кто выдумывал местные названия!

Очередная тварь вынырнула из-под земли перед ним — огромный бурдюк с узкими глазками, причем взглядом адски смахивает на Ягамото. Макс совершил балерунский прыжок, перелетая куст жасмина и откатываясь как можно дальше, куст задымился, и едкий запах взвился в небеса. Вспомнил, едкоструи-ныряльщики, редкий подвид подземной нежити… в зоопарк бы эту сволочь, но только не сюда!

Он определил нужное направление, вскочил и кинулся через лужайку, огибая деревья. Под ноги попала тетрадь, наверное, забытая теориком; еще раз вздрогнула земля, и очередная струя страшного яда (в ослабленном виде, кстати, от ревматизма помогает, всколыхнулось в сознании) прошла в полуметре. В памяти обнаружились отрадные сведения, не относящиеся к медицине: едкоструи не способны выпустить более одного залпа за пятнадцать минут. Если их тут только трое — есть время…

Свистнул огненный сгусток, воспламенив ближайший куст, и Макс понял, что круто просчитался насчет количества нежити. Пригибаясь, чтобы его не заметили вушкашки (зрение у них ни к черту, вот когда пригодились книги, которые он штудировал на досуге!), Макс опять выскочил на дорожку — и затормозил. Сил не было даже на ругательства.

В десятке метров от него посреди дорожки маячил клыкан. Отличнейший экземпляр с великолепными челюстями — и не было никаких шансов, что он не заметил Макса.

И по первому своему знакомству с этими чудными тварями Ковальски знал: спастись бегством от него нереально.

Он вскинул пистолет, понадеявшись на артефакторные пули и на то, что сумеет прицелиться в последние две секунды… одну… Шмяк!

Звук ломающегося позвоночника клыкана — неприятная вещь, но Максу он показался райской музыкой. Караул, который так удачно приземлился прямо на нежить, аккуратно перекусил клыкану шею и повернулся к Ковальски. В глубине сторожевых зрачков полыхнул красный огонь.

— Пропуск, — пролаял сторож.

Макс чуть не разразился истерическим хохотом, но решил поберечь это средство на потом, когда его будут сжирать за отсутствие пропуска.

— Гид боевого звена с рейда, — отрезал он, глядя росомахе в глаза — и прибег к несокрушимому аргументу, которым пользовались артефакторы в таких случаях: — А что, не видно?

— Очень, — хмыкнул сторож и сиганул в цветущие заросли, чтобы перекусить там кем-то еще.

Макс не стал задерживаться. Он бросился в направлении артефактория, надеясь только, что клыкан был последним, с чем предстоит столкнуться…

Двое лупосверлов посреди все той же дорожки его очень разочаровали. Макс снес головы одному и второму, не считаясь со звуками выстрелов: в саду было предостаточно звуков. Хуже было другое: кажется, нежити в саду столько, что к артефакторию не пробиться…

— Сдохни, сдохни, сдохни! — азартно проорало что-то в розовых кустах. — Сдохни…

Зерк выскочил на дорожку и закономерно столкнулся с Ковальски.

— Сдох… — и рассмотрел, на кого налетел. — А, это ты.

По желтоватой физиономии разлилось что-то сродни безнадеге. Только на секунду: потом Зерк ткнул коротким пальцем в сторону горящих кустов и захрипел:

— Нежить. Не слушают. Жгут. Хоть бы сдохли…

— Сколько их тут? — выпалил Макс, с облегчением понимая, что явно не Зерк наволок сюда всю эту ораву.

— Море. Ходят. Жгут. Не слушают! Хуже людей. Тьфу! — в траве на месте плевка проросла календула.

Макс спрятал пистолет. Или так — или он не попадет в Одонар. Отсюда он мог различать башню, на которой не было привычных золотых с алым отблесков…

— Зерк, мне нужно внутрь. Как можно быстрее.

Садовник еще раз сплюнул, потом поднял нос вверх.

— К ней?

Макса хватило только на кивок.

Несколько бесконечных секунд нелюдь колебался, и Ковальски чудом не сорвался с места. Потом садовник вытер подбородок и пробурчал:

— Сад подниму. Пройдешь. Беги — не оглядывайся!

Максу два раза повторять не нужно было.

Он бежал напрямик к артефакторию — больше не пытаясь лавировать или отслеживать противника. Опять не чувствуя жжения в легких или исцарапанных кустами руках. Он бежал — а вокруг него оживал сад, сминал нежить корнями и ветвями, расступались расселины или норы — и тут же смыкались, а когда на дорожку перед Ковальски выскочил очередной клыкан — его просто спеленало плетями хмеля, опутавшего ближайший дуб…

Последние метры открытого пространства Макс преодолел как на крыльях — и влетел все-таки в долгожданную дверь Одонара — конечно, открытую и, конечно, он не собирался думать восемь раз перед тем, как войти.

Внутри тоже была нежить. К счастью, в холле скопилось всего с полдесятка злыдней, да захудалый огнеплюй, и Макса тут никто не ждал. Он рявкнул на злыдней что-то нецензурное, но невнятное из-за недостатка воздуха, подскочил к стене — и скрылся в тайном проходе, который ему показал еще Экстер в славные деньки подготовки к встрече комиссии из Семицветника.

Ход был чистым: никаких лишних когтей-челюстей со всей мразью, которая могла бы к этим атрибутам прилагаться. Но главное — свернув пару раз и поднявшись по нескольким лестницам, можно было оказаться на середине подъема туда, к единственной башне, на которой были сейчас все мысли Ковальски.

Эту финишную прямую, состоящую из тайных переходов и узких, таких же тайных лестниц, он преодолел, кажется, на одном вдохе, не чувствуя тела, только в висках стучало слишком сильно. На выдохе, всё еще бегом — к белой треснутой двери, распахнуть ее, наконец-то, кто придумал закрывать, в первый раз шагнуть внутрь — я пришел, я…

Барьер оказался издевательски мягким, так что сначала он даже его не почувствовал, только когда понял, что что-то его не пускает, — рванулся сильнее — и его оттолкнуло назад. Его было не видно, этого барьера — прозрачнее стекла — и потому легко можно было увидеть Лорелею — нет, хрустальную статую, живыми на которой оставались только глаза и губы, а лоб, подбородок и часть щек уже сковывал хрусталь. Она замерла вполоборота к двери, потому так легко было различить скользящую по щеке прозрачную слезинку, и потом… донн.

— Ушел и не вернется.

Это оказалось страшнее, чем он себе представлял.

— Лори, — пальцы чувствовали лишь воздух, только плотный какой-то, не желающий пропускать внутрь, но не мешающий видеть или слышать. — Лори… Я вернулся, ты слышишь, я… Лори…

Откуда взялась уверенность, что, если он закричит — она не услышит? Хотя он все равно не мог кричать. Вдруг напомнил о себе недостаток воздуха, который Макс запрещал себе чувствовать всё время своей бешеной пробежки, и ожила боль в намертво пересохшем горле, так что он мог только губами выговаривать ее имя и снова и снова пытаться пройти через магическую преграду, но она не поддавалась — не зря же была магической.

— Ушел и не вернется.

Макс прикрыл глаза, попытался глубоко вздохнуть, не слышать, не поддаваться, думать… Стоп. Ему не пройти через дверь, но время есть — несколько минут. Окно или стены…

— Он есть и там.

Ковальски вскинул пистолет в сторону голоса — и оружие вырвалось из руки. Гробовщик повертел «беретту» и выкинул за спину.

— Это стазис, всего-то стазис контрабандистов, — прошелестел он мягко. — Только экспериментаторы создали на его основе артефакт. Удара настоящего артемага он не выдержит, но человек через него не пробьется и через несколько лет.

Макс молчал, тяжело дыша. Звук тихих слез из комнаты притягивал внимание, хотелось попытаться докричаться, пробиться…

— Можешь смотреть, — сладенько разрешил Гробовщик. — Этого у тебя никто не отнимет. Смотри… пробуй… убивать тебя я не стану. Если хочешь — можешь даже уйти отсюда и отправиться на поле боя к остальным. Может быть, чем и поможешь…

Смешок у него был мечтательным.

— Ты… провел нежить? — выдавил Ковальски.

Гробовщик чуть кивнул головой, на которой сегодня не красовался черный капюшон.

— Хотя можно сказать, что они прошли сами, как только ослабла защита… как только ему нанесли удар. Но сюда они вряд ли доберутся: много иных дел. Как и у меня, поэтому я ухожу, — он слегка пошевелил пальцами, и пистолет Макса лужицей растекся по полу. — Я ухожу, а ты любуйся. Посмотри на нее, Февраль — разве не совершенна?

Макс посмотрел — и уже не смог отвести глаз. Он не видел совершенства: с ним он познакомился, когда она однажды улыбнулась ему в саду. Он видел только страшное, отнимающее жизнь горе, отчаяние, у которого было имя… и это имя звучало знакомо: Макс Февраль Ковальски.

— Ушел и не вернется.

Я же здесь, — хотел он крикнуть. Я здесь, в двух шагах, ты просто не можешь этого видеть, и слышать, и знать, что я смотрю на тебя, и что я уже давно понял, какой я невероятный идиот, хуже всех Витязей с Бестиями, взятых вместе и помноженных на Кристо. Всё, я получил свой урок — достаточно, чтобы заречься от любых глупостей, ты только очнись сейчас — и больше никаких барьеров, я просто не позволю…

Издевательский шепот Гробовщика звучал в ушах и перекатывался нотками мнимого укора.

— Ну, что же ты не просишь ее, что же не говоришь о своей любви? Уже догадался, что она не может тебя видеть или слышать… что… не догадывался? Просто считаешь, что не имеешь права? Пожалуй… стой и смотри, как она умирает, как убивает ее горе, которому виной только ты — стой и смотри, и если хоть капля совести у тебя есть — ты окаменеешь вместе с ней, чтобы она не чувствовала себя брошенной хотя бы в смерти. Наслаждайся делом рук своих, Макс Февраль — а мне, пожалуй, пора.

Он неспешно зашелестел своим балахоном по коридору, оставляя Макса одного — нет, наедине с Лорелеей, ее шепотом о том, кто не вернется, и ощущением непоправимости своей ошибки.

Глава 25. Слишком живые

— Выше, — прошептала Дара. Кондор оглянулся на нее недоверчиво.

— Точно?

— Еще выше.

Айо решительно забирала в облака, и войска Дракона и Витязя отсюда становились всё менее различимыми.

— Да как мне вас высаживать-то оттуда?

— И еще выше.

Дракониха волновалась, но все меньше, по мере того как им приходилось набирать высоту. Кристо косился на Дару с легкой тревогой.

С легкой — потому что знал: ничего просто так эта девчонка не делает.

— Хочешь на полетниках спуститься?

Пальцы Дары вывязывали чересчур сложные узлы, чтобы можно было счесть их просто полетными.

— Знаешь другой способ?

Кристо помотал головой. Спускаться на драконе, когда под ними — Морозящий Дракон… «Я тебе башку оторву только за намерение, молодой человек!» — «Ковальски, заткнись, тебя же тут нету!!»

— А если они ударят, еще пока мы будем в воздухе?

— Не ударят.

Дара что-то шептала одними губами, намертво уйдя в себя. Отвлеклась от важного дела только раз — махнуть Кондору и показать ему, что можно остановить подъем, но всё равно остаться над войском Одонара.

Кондор уже не особенно различал это самое войско, но ориентировался по башне артефактория. Она едва-едва была видна из-за здешнего холодного тумана. Намо мог бы поставить все свое летное мастерство: туман тоже поднялся из-за ратников…

— Почему это не ударят?

Дара продолжила что-то вывязывать в воздухе пальцами, и Кристо пробормотал:

— Правда твоя. Я и знать-то этого не желаю…

— Намо, подергай ее в воздухе, как будто между нами идет бой, — прошептала Дара. — Кристо, когда мы выпрыгнем, не двигайся. Как будто летит труп, понимаешь? Полетники сработают в последний момент. А теперь я снимаю заглушки, и нам нужно создать иллюзию ссоры. Намо…

— Пожалуйста, — с кривоватой улыбкой отозвался наездник на то, что она не успела сказать. — Снимай!

Девушка коротко щелкнула по-особому вывернутыми пальцами и тут же вскрикнула:

— У меня заглушки из-за тебя полетели. Ты что, хочешь, чтобы мы свалились?

— Я к вам драксистом не нанимался! — заорал в ответ Намо Кондор. — У меня зверь прямо бесится, сам высоту набирает… вниз — ни в какую!

— А я тебе говорю — спускай свою ящерицу! — включился Кристо.

Дракониху действительно довольно сильно кидало из стороны в сторону, поэтому фраза получилась совсем искренней.

— Как ты назвал Айо?! — заревел Кондор, тоже очень правдиво. — Ну, все, дальше пешком, ребятушки, — и исполнил такую фигуру высшего пилотала, что им и выпрыгивать-то никуда не пришлось.

Быть трупом оказалось очень неудобно. Во-первых, нельзя было орать, а когда к тебе с траурным свистом приближается земля — такое, знаете ли, трудновато. Во-вторых, сложно было не махать руками, не напрягаться и вообще сохранять видимость смерти. В-третьих, именно из-за того, что он не пытался держать равновесие, Кристо кидало и переворачивало, и желудок то и дело подкатывал к горлу, но блюющий покойник — это довольно странно, так что приходилось еще и зубы стискивать.

В конце концов, главного они добились: на них не направили ни единого удара, ни одного артефакта не взвилось с земли наперехват. Во-первых, они падали на войско Одонара, во-вторых, были вроде как мертвы (артефакты Дары это усиленно симулировали), ну, а в-третьих, Морозящего Дракона и его Рати не особенно тревожили всякие дохлые падающие с неба подростки. Все внимание Шеайнереса было сейчас возле Витязя Альтау, который так упрямо цеплялся за жизнь, заслоняя ею свое войско, а значит, путь в Одонар.

— Будет ли кто-нибудь биться? — выкрикивал Дремлющий, меряя шагами поле рядом со своим воином. — Или Витязь был единственной вашей надеждой? Или вы…

Как раз на этом «или вы» с небеси грохнулись Кристо и Дара, причем, Кристо ожил буквально над головами воинов Одонара, проорав во все горло:

— Да заработают эти твои полетни… ох!

Они перестали падать, погрузившись в невидимую перину, потом растворилась и она, и Кристо с Дарой оказались в окружении знакомых лиц: Хет, Скриптор, Фитон, Урсула…

Кристо искал глазами Мелиту, а сам машинально выговаривал:

— Ну, и что они так долго, эти твои артефакты?

— Потому что их не было, — пояснила Дара. — Я просто связалась со Скриптором и попросила, чтобы нас подхватили магией. Скриптор передал Хету, а тот — остальным.

Хет разулыбался и ножкой шаркнул, но Кристо уже отыскал Мелиту — она выглядывала из-за плеча Нольдиуса, улыбаясь и плача одновременно.

Нольдиус не улыбался.

— Собственно… лучше бы вам быть в другом месте, — прошептал он, но Дара уже не видела и не слышала — шла, пробираясь между артефакторами и телесными магами — и перед ней расступались. Кристо было бросил взгляд на Мелиту, но напутствие Ковальски было живо в памяти, так что он направился за Дарой.

Идти оказалось недалеко: их встретил бледный и неимоверно растерянный Убнак.

— Скорее, — сказал он, поворачиваясь и начиная широкими плечами освобождать им путь, — а то ему вроде как хуже.

Ему? Кристо вдруг заметил, какие у всех вокруг перепуганные лица, потом понял, о ком речь, а потом и увидел — когда они шагнули на небольшую площадку, образованную людьми.

Мечтатель — с успокоенной улыбкой, какая бывает перед прощаниями, кровь растеклась по зеленой траве и не желает успокаиваться. Фелла рядом, коленопреклоненная, с выпачканными кровью руками и с таким лицом, как будто попросту не видит и не понимает, что вокруг происходит. У Кристо отнялся язык, и ему чуть не сделалось дурно, когда он понял, что именно происходит.

Из-за спины раздался еще один клич Шейанереса.

Но Мечтатель улыбался, глядя на Дару.

— Подойди, — слабо выговорил он, протягивая ладонь.

Дара сделала шаг вперед и взяла его за руку.

— Это… это твое по праву. Я надеялся, что мне не придется так скоро… потом опасался, что ты слишком открыта для… неё… но это твое по праву. Иди. Шагни туда.

— И что мне сделать потом? — прошептала Дара, тоже опускаясь на колени, не выпуская его руку.

— Выбрать.

Ладонь Экстера в ее руке была горячей, будто она держала солнце. Затуманились глаза — наверное, слезами, невыносимо было видеть Ястанира таким — но потом пелена очень быстро рассеялась, и Дара обнаружила, что стоит на той же площадке перед Одонаром, только вокруг нет войск, и трава не примята. Напротив, по колено в ромашках и дикой мяте, стоял седой старик с печальным лицом, которое, кажется, веками не освещалось улыбкой. И с бледно-голубыми глазами. Знакомыми глазами.

— Вы кто? — девушка настороженно оглянулась, но не заметила и признака Феллы или Кристо, а Одонар вдалеке остался прежним, и широко распахнутые ворота приглашали войти.

— Ключник, — отозвался старик негромко и почему-то глядя на Дару с жалостью, — и мудрость Экстера.

— Мудрость…

— Частица его мудрости. Та, что стареет за него. Как знать, быть может, мне не удалось бы появиться, если бы не его нынешнее состояние…

— Он… то есть, ты…

— Он, Дара. Люди умирают. Мудрость остается, когда ее передают.

— Он умирает?

Старик утвердительно качнул головой с крайне усталым видом.

— Кинжал не должен был навредить ему — пустячное ранение для мага. И не страшно предательство, потому что он принял его как высший дар любви, как лекарство, которое вернуло ему улыбку… Но клинок ослабил его, и видения об Альтау вернулись с новой силой. Он уходит в прошлое, в свой вечный день, откуда его так долго звали — а сил противиться у него теперь все меньше. Даже меня он отдал тебе, чтобы я помог тебе преодолеть этот путь…

— И как вы поможете?

— Отвечу на те вопросы, которые ты не знаешь сама, — Ключник ничуть не удивился, — и проведу тебя туда… если ты захочешь.

Девушка вслед за ним повернулась к воротам Одонара. Из артефактория шел зов… от него тревожилось сердце, муторно становилось на душе, и хотелось идти скорее, только бы он прекратился…

— Экстер никогда его не слышал, — тихо сказал Ключник. — Для него всё, что связано с вещами, лишено даже тени соблазна.

— А они — слышали? — Дара дернула головой туда, где должны были находиться Лютые Рати. — Почему она их так привлекает?

— Потому что их создало желание обладать ею. Шеайнерес создавал своих воинов как орудия. Пока ими движет их цель, они не остановятся и никуда не уйдут.

— Это как с артефактами. Ты задаешь задание…

— А они выполняют. Всё верно, — он отступил на нее на шаг, как бы выражая готовность стать ее проводником. — Ты не спрашиваешь у меня ничего, что другие бы назвали существенным. Ни то, что ты увидишь там. Ни какой выбор тебе предстоит. Ты даже не спрашиваешь у меня, почему именно ты…

— Потому что на эти вопросы ты мне не ответишь, — отозвалась Дара. — А если ответишь — я не хочу бояться перед тем, как туда шагнуть. А почему я — я и так знаю. Потому что я слышу это. Потому что я родственна… ему. И если Экстер до сих пор не уничтожил то, что там… значит, извне этого сделать нельзяя. Пойдем.

Она двинулась вперед, но вдруг остановилась, а проводник так и вовсе не трогался с места.

— Один вопрос я все-таки хочу задать. В чем отличие? Вещи и человека?

Бледно-голубые глаза заглядывали в душу.

— На этот вопрос я тоже не дам ответа, Дара. Потому что ты уже знаешь ответ.

Дара пожала плечами, как бы говоря, что в таком случае больше вопросов у нее не имеется.

— Тогда будем спешить… выбирать.

И она шагнула вперед, не оглядываясь и, только сделав сотню шагов поняла, что позади нее шумят два войска, что земля вытоптана, а перед ней — раскрыты ворота Одонара.

* * *

— Ушел и не вернется.

Кусочек блестящего хрусталя скользит по такой же прозрачной щеке, летит на пол, отсвечивая холодными гранями, чуть подпрыгивает, издавая все тот же печальный звук, катится к группе таких же осколков…

Пять отметин на руке — следы героической подлости — не горят, но что-то кровоточит внутри, будто открылись раны, которые она целила. Он упирается в невидимый щит ладонью — словно пробуя: есть ли он еще.

Смешно, таких чудес не бывает.

Мысли рассеянны, то исчезают, то появляются: ничего определенного, какие-то мелочи, которым нет здесь места, которые тут же глушатся болью от осознания того, что сейчас произойдет.

И вот оно приходит — страшнее шипов иглеца: размыкаются губы — пока еще живые, но уже выцветающие. И обрисовывают тихое, горькое:

— Ушел — и — не — вернется…

Каждый раз он ждет, что она скажет что-то другое. Что почувствует его присутствие рядом… И каждый раз она неизменно произносит эту фразу, и становится еще больнее, но надежда — тварь живучая, почище клыкана — и он невольно ждет, пока она заговорит опять, и опять…

— Ушел и не вернется…

Как укор. Как приговор. Как казнь — все вместе. И жилы хрусталя отвоевывают все больше места на ее лице, подбираются к глазам и губам — ничего больше живого уже не осталось, только губы, чтобы шептать и глаза, чтобы плакать. И он не может отвернуться.

Дзон. Дзон. Дзон.

— Ушел и не вернется…

Он прижался к барьеру щекой, будто магический холод мог хоть что-то облегчить. Запоздало пришло осознание того, что он тут уже какое-то время… а там, вроде бы, бой. И, может быть, ему нужно торопиться туда, чтобы помочь… тем, кому можно помочь.

— Глупости, Лори, — губы будто спеклись и почти не шевелились. — Я не уйду. Я уже не уйду теперь…

Пусть даже осталось немного. Бросить ее второй раз, оставить одну, пусть даже в смерти — нет, хоть бы и Целестия переворачивалась кверху ногами.

Изморозь хрусталя коснулась глаз и губ богини, стремительно поползла дальше, как бы стремясь закончить все поскорее, не оставить ему даже тени надежды, забирая то малое, что еще было, и теперь он уже с жадностью ловил звук ее голоса, зная, что еще несколько секунд — и она замолчит насовсем.

— Ушел и не вернется…

Глаза Лори тоже начали подергиваться хрустальной дымкой и выцветать, но перед тем, как застынуть окончательно, они обратились от окна к дверному проему, туда, где стоял Макс, как будто в самую последнюю секунду она услышала его или почувствовала, что он рядом. Но губы прошептали все то же:

— Ушел и не верн… — и застыли, не договорив. Из глаза немыслимой красоты хрустальной статуи вытекла и поползла по щеке последняя слеза — живая капля на неживом, холодном камне, капля, которая тоже должна превратиться в камень, упасть и звякнуть о десяток других хрустальных осколков.

Прижавшийся к барьеру, окаменевший во плоти Макс Ковальски зачарованно наблюдал за путем маленькой капельки по гладкой, холодной щеке того, что было когда-то его Лорелеей. Он уже знал, что оставить её ещё раз и уйти не сможет — уже никогда не сможет больше, потому что он же обещал ей, что ни за что больше не уйдет, и значит…

Холод пополз по пальцам, подбираясь к сердцу. Так, будто «ледяной нарцисс» всё еще действовал, нет — будто он делил с ней сейчас этот хрусталь, обращался в камень, сливаясь с плотью артефактория, на которой стоял…

Сухая, колющая боль приходила волнами и стискивала горло, и облегчения не было. Ни в жизненном девизе, потому что у него не вызывала ни малейшей радости мысль о том, что он жив. Ни тем более, в слезах: они не желали приходить и облегчать эту боль. Кто там сказал, что его сердце еще холоднее хрусталя? Если бы слёзы были — они всё равно бы звенели, как эти… как эта.

Крошечная капля сорвалась со щеки статуи и полетела вниз на пол, к блестящим осколкам, которые его покрывали. Она упала, но звука столкновения с полом, тихого звона падения не было. Макс не слышал его даже в абсолютной тишине, в которой не было и стука его собственного сердца.

Капля упала, но не разбилась, а почему-то растеклась. Глупым мокрым пятнышком, которое остается от дождя или от упавшей с лепестка капли воды. Или от человеческой обыкновенной слезы, которая только что упала на пол.

Хрустальные губы статуи разомкнулись, и с них слетело единственное слово, неуверенное и тихое, сказанное на вдохе:

— Макс?

И одно это слово как будто дало жизнь губам: они стали алыми и человеческими. Невиданная оттепель поползла по лицу Лорелеи, преображая щеки, возвращая жизнь в глаза и поднимаясь выше, к просвечивающим волосам. Хрусталь налился золотом, волосы богини разметались в воздухе — и вдруг полыхнули ярко-золотой вспышкой, во все стороны полетела хрустальная крошка, а Лори, сама Лори, сделала шаг вперед — и прозрачную стену между ней и Максом просто развеяло пылью, снесло в сторону, будто никакой преграды между ними никогда и не существовало…

Ковальски не успел осознать. Мозг не понимал и отказывался принимать происходившее, сердце кололо, все внутри так и твердило: «Конец!» — а сам он уже обнимал ее, чувствовал под пальцами волосы, такие же мягкие и текучие, как та прядь, которую он еще не успел выложить из кармана, слышал свой собственный задыхающийся шепот: «Я пришел и никогда больше не уйду, ты слышишь?» — и не мог поверить, что это говорит он… Проклятый внутренний голос твердил, что он сошел с ума от горя, пришлось его заткнуть. Сейчас было важно одно: целовать ее и знать, что у нее горячие губы, что слезы у нее соленые, каждую секунду доказывать ей и самому себе, что это не сон, сном был его уход отсюда…

Пол под ногами вздрогнул, качнулся — и Макс окончательно понял: явь. В одну секунду он вспомнил, зачем они так спешили, где остальные и что может случиться с ними, а заодно со всей страной. Еще грохот и взвизги, наверняка Гробовщик привел в артефакторий целую толпу нежити, мимо нее так просто не пройти, да и у остальных дела наверняка не радужные. Что делать-то?

— Ты пришел, — выдохнула Лори, она перестала обнимать его, но теперь держала за руки, на лице — смесь чувств, в которых Макс даже не пытался разобраться. — Ты вернулся в последний час для старого мира, — голос ее перешел в приглушенный шепот. — Рати холода у ограды, и радуга стала серой… Солнечный Витязь при смерти, и девочка-ключница уже на пороге Комнаты. Она шагнет туда, и всё закончится…

Пол под ногами дрогнул еще раз, и это вывело Макса из оцепенения, в которое он впал, когда услышал такие вещи. В том, что Лори не лгала, сомнений не было: чувствительность у нее была выше, чем у других.

— Пока ничего не закончилось, — прошептал он, высвободил одну руку, но крепче сжал другую. — Бежим отсюда!

Башня раскачивалась взад-вперед, будто артефакторий решил покивать головой. Там и сям пылали пожары, валялись покусанные и разодранные вещи учеников, книги, учебные артефакты… Макс и Лори бежали почти наравне, она следовала за ним беспрекословно, старалась только держаться ближе и не отпускать руку. На нежить они наскочили почти сразу, но арахнеки первыми шарахнулись при виде Лори. За ними — все остальные.

Настойчиво стучащий в висках вопрос «Что же делать?» — вдруг получил ответ. Не ответ — но осознание, будто Макс мог читать в душе Лори, будто делил с ней это понимание: нам не пройти в Малую Комнату, пройдет лишь Ключник… Макс затормозил на первом этаже и взглянул на богиню.

— Нам не пройти в Малую Комнату, — повторил он, и Лори кивнула, будто услышала то, что хотела сказать сама. — И девочка… она не подведёт. Значит, нужно спешить к Экстеру и его ратям. Попытаемся успеть.

Лори не отвечала. Ее лицо было перекошено ужасом, смотрела она куда-то вправо и вниз. Макс последовал за ее взглядом: на полу лежала раскрытая Книга Пророчеств. По страницам вязко текли кровавые буквы: «…средь черных ирисов закатится солнце, и паж последует за закатом… И оставивший клинок примет бой, но сгинет от предательства, и камнем станет плоть той, кто достойней всех…»

От пинка Макса Предсказальница неожиданно легко подскочила в воздух и влетела в кучу горящего хлама — произведение вулкашек. Полежала там секунду-другую, а потом занялась ярким оранжевым пламенем, скрючилась всеми листами, будто придавленное насекомое засучило лапками.

— Хватит с нас пророчеств и правил, — прошептал Ковальски, в глазах у него отражались два маленьких костра. — Для них мы слишком живые. Лори…

— Ты хочешь помочь Витязю… идти туда, — поняла она сразу же, — нет, не ты, мы, мы ведь теперь не расстанемся? Я с тобой, Макс, но я никому не могу помочь, я ведь не могу ей управлять, моя сила слепа!

Она вскинула руки в жесте отчаяния — и магия расцветила ладони под стать волосам. Макс бережно перехватил ее запястья, потом соединил свои пальцы и её, переплёл их вместе.

Внутри тихо-тихо, как из тлеющих углей, разгоралось пламя — не обжигающее, но согревающее. Блики, алые и золотые, танцевали вокруг них, и каменный коридор дрожал и расплывался, будто они стремительно кружились… вальсируя, как тогда, на арене. И казалось, просто было — шагнуть, и успеть, и сделать что угодно — так же просто, как отдать ей свою спокойную решимость: единым толчком, от сердца к сердцу. Так же просто, как стоять в разливающемся, поглощавшем всё водовороте магии — как в золотистом пламени, и впервые осознавать себя целым, единым, настоящим…

— Можешь совсем закрыть глаза, если хочешь. Я смотрю за нас двоих.

Глава 26. Любить настолько

Новая ключница отправилась к Одонару, и войско сомкнулось за ней и почти тут же забыло о ее существовании. Витязь все так же истекал кровью. С площадки между двух войск долетел очередной издевательский вопль Морозящего Дракона:

— Может статься, вы решили сдаться на милость победителя?

Нужно было хоть что-то делать.

Медленно, будто сама себе не могла поверить, Фелла убрала руку, поддерживающую голову Экстера, распрямилась, будто на плечи давила непосильная тяжесть. Все было в дымке, пелене непривычных слез, и собственные окровавленные ладони казались ей красными пятнами, лица размывались и были нереальны…

Рыжие всполохи пробились сквозь туман, и откуда-то из глубин памяти всплыло имя оперативника боевой тройки.

— Кристо… — голос был хриплым и мужским, и остальные лица вокруг нее отодвинулись поспешно. Кажется, решили, что она чем-то одержима. — Останься. Останься… с ним. Мне сейчас туда. Я дерусь.

А Кристо всё не мог сказать ни слова. Это было так, будто у него из сердца один за другим вырывают куски, то побольше, то поменьше. Сначала Гиацинт, потом Макс, потом Дара, Мечтатель, теперь вот Бестия еще… что ей надо? А, согласие. Ну, это можно без слов: он заставил себя один раз наклонить голову и подошел к лежащему на земле Витязю. Больше к нему так никто и не осмеливался приближаться.

Фелла Бестия подняла меч, которым Витязь не собирался пользоваться — тот самый, сотворенный из старого ножика несколько месяцев назад на поле Альтау. Потом, закрыв глаза, чтобы не бросить последнего взгляда на Экстера (потому что не смогла бы оторваться и знала это), она слепо шагнула в строй воинов по направлению к войскам Лютых Ратей…

Один шаг — больше не смогла. Сзади захрипел Экстер, будто в него всадили еще один кинжал, и Бестия оказалась на коленях рядом с ним еще раньше, чем успела подумать, что не должна делать этого. Последняя краска сошла с лица Мечтателя, его ладонь холодела под рукой Кристо, и только когда рядом оказалась Фелла, словно откуда-то изнутри по венам разлилось слабое тепло, Экстер приоткрыл глаза.

А Кристо вдруг понял, что может говорить, и понял, почему. Просто раньше нужных слов не было, а теперь они возьми да и появись откуда-то, вместе с осознанием того, что нужно делать… всем.

— Вы оставайтесь с ним, — сказал он, и у него тоже был не свой голос, только не хриплый и пугающий, а чересчур уверенный и ясный. — Он умрет без вас. Вы же его якорь.

Он повернулся туда, где стояли Лютые Рати и ждал своего противника Шеайнерес. Плечи распрямились сами собой, так, будто собирался лететь туда на крыльях… И Фелла даже сквозь пелену слез рассмотрела его переменившуюся осанку, а может, на лице что-то такое тоже было, из-за чего она поняла, что он собирается делать.

— А… ты?

— А я — его ученик.

Его никто не удерживал. Из тех, кто стоял ближе и мог слышать их разговор. То ли, не смогли приспособиться к ситуации, которая менялась уж слишком быстро и непредсказуемо, то ли просто поняли, что его бесполезно останавливать. Когда он шел через ряды артефакторов, они расступались перед ним молча, и у них на лицах было… понятия он не имел, что там было у них на лицах, у него перед глазами лежала только его дорога, а в мозгу будто брезжил свет. Становилось ясным все, о чем он раньше попросту не задумывался: и Мечтатель, отдавший ему свою Рукоять, и иглец, которому помешала простая оглобля, и их занятия в саду артефактория, где Экстер Мечтатель повторял ему о том, что нужно просто хотеть спасти что-то дорогое — а силы уж как-нибудь появятся… Он шел, только ускоряя шаг, и среди всего ему еще запомнился прощальный выкрик Феллы Бестии:

— Кристо, ты оставил меч!

Но он не обернулся, потому что был уже близок к цели и потому что Фелле надо было не отвлекаться по пустякам от самого важного. Каждому свое и всё такое.

Морозящий Дракон уже полсотни раз измерил шагами площадку, воины Лютых Ратей перед ним дышали угрозой, и истекало время Малой Крови, серая радуга стремилась на свою среднюю — четвертую фазу, в рядах противника намечалось движение…

— Где же ваш Витязь? — выкрикивал Дракон. — Мы знаем, что он еще жив, иначе вы все уже ушли бы в ничто. Так пусть выйдет и сразится, или он решил тянуть время? Нарушить Битвенную Клятву? Что ж! Мы начнем Большую Кровь срок в срок, и тогда он сдохнет в любом случае, но бой будет предрешен в нашу сторону! Или у вас был только один боец? Так пусть же выйдет любой из вас, чтобы мы могли…

Тут он заткнулся, потому что раздвинулись передние ряды артефакторов, выпустив парня лет восемнадцати, без оружия, в порванных джинсах и с безумно покрашенными волосами.

И обе стороны не сразу поняли, что замолчать Морозящего заставил не шок или рождающийся внутри смех. Он онемел от страха.

По опыту своего Холдона он слишком хорошо знал, как опасно связываться с зелеными и неопытными мальчишками.

Правда, первые слова Кристо все же заставили Дракона вытиснуть из себя пару каркающих смешков:

— Тебе трындец.

Но только пару, потому что звучало это как абсолютная истина. Кристо сообщил это дополнительно, на случай, если до бородатого гада еще не дошло. Морозящий, поочухавшись, разразился речью в том смысле, что артефакторы оживляют чучела с поля, чтобы отправить их в бой, или примерно как-то так, Кристо не вслушивался.

Внутри груди все полыхало, во рту было сухо и горько-солоно, и перед глазами время от времени выскакивали картинки из памяти, складывались, как разноцветные стеклышки калейдоскопа, и чаще всего это были лица. Улыбающиеся лица. Его собственное, и Дары, и Мелиты тоже, потом откуда-то привязались Нольдиус и Хет, Убнак и остальные. Потом пошли уже лица без улыбки: прощальный взгляд Ковальски перед «Головой за нее отвечаешь!», его наставник — бледный, на земле, кровь пропитывает траву, Фелла вся в слезах над ним…

Как же это все было просто, даже не верилось. Прекрасно — но просто, может, потому Мечтатель и решился учить именно Кристо, а не выбрал себе какого-нибудь Нольдиуса. Просто если ты хочешь защитить что-то дорогое — ты сможешь быстро двигаться или усилить магию, или поставить вовремя щит, который никогда не мог создать…

А если ты хочешь защитить самое дорогое…

Кристо сжал кулак, чувствуя в нем рукоять. Невесомую какую-то и, конечно, не ту, которую он посеял во время полета. Та была — Ястанира, сына королей и Витязя Альтау. А эта была его собственной, вместе с лезвием, которое к рукояти прилагалось. А из чего он создал и то, и другое?

Да ну, разве важно. Может быть, подобрал по пути какую-нибудь палку, он же все-таки не из королевского рода, негордый, ему необязательно из рукояти — меч. А может, вообще ничего не подбирал, потому что материал в таком деле — не просто второстепенная вещь, а неважная вовсе.

Лютый Ратник шагнул навстречу, но чувства холода, пустоты, ужаса, которое гнали перед собой Рати — почему-то больше не было, хотя противник приближался. Он шел тяжело и тупо, серп лежал в его руке как приклеенный, а Кристо не двигался с места и думал обо всяких глупостях, вроде того, что вот, тяжело тому идти, как будто кто-то его толкает или тянет, а ведь так не должно быть, потому что… Потому что, когда ты знаешь, за что бьешься — у тебя вырастают крылья.

А еще он вдруг разгадал тайну клича Витязя Альтау, над которым летописцы бились тысячелетиями. Просто на семнадцатилетнего мальчишку нахлынуло то же самое, что на него сейчас, он увидел семь погибших королей и их плачущих пажей, вспомнил мать и сестру, вспомнил все самое дорогое, и этого было так много, что он не смог выговорить: сдавило горло, и он выкрикнул только «Во имя…!» Во имя всего, что дорого и одним словом не назовешь, а эти летописцы никогда, небось, против холдонов не стояли вот и не поняли, куда им.

Но он, Кристо, всю жизнь знал, чего он хочет, и теперь сумел найти нужное слово, чтобы выразить самое дорогое.

— Одонар! — крикнул он за секунду до первого удара ратника и шагнул навстречу этому удару, как пушинку отбивая его своим мечом.

Он даже не замечал, что клинок светится, затмевая собой солнце.

Он не видел сияния, которое, как три тысячи лет назад на Альтау, сошло теперь на площадку у артефактория. Он не знал, что это сияние заставило онеметь войска артефактория, втянуть головы в плечи — остальных ратников и застонать — Морозящего Дракона

Отражая и нанося удары, разбрызгивая мальчишеские слезы радости правого боя, он не понимал, что у Одонара теперь появился свой Витязь.

** *

Кажется, за ее плечами был рассвет. Это значило — Кристо повезло, и он ушел туда, где было солнце. Но вокруг нее смыкались холодные сумерки, как когда-то, когда она получила удар Арктуросом — вечерние сумерки, которые нельзя было разогнать.

Экстер смотрел на нее.

Они были одни.

Остальных, кажется, отвлекло какое-то сражение, она даже не помнила, — какое. Улыбка Мечтателя — все, что важно. Его дыхание — единственный звук, который не дает сумеркам сомкнуться окончательно.

Ее собственный голос на фоне его вдохов-выдохов кажется тусклым и каким-то фоновым.

— Прости меня, прости, прости…

Он сжал ее ладонь своими хрупкими пальцами. Кудри растрепались по примятой, но все еще яркой траве, как тогда — по подушке цвета малахита…

— Как… хорошо, Фелла. Как хорошо… отдохнуть.

Кровь показалась в уголке улыбающихся губ, а в глазах больше не было улыбки. Они были бездонными совершенно и почти фиалковыми, как когда он смотрел на нее, решаясь пригласить на прогулку.

— Экстер… Экстер!

Что-то утягивало его из ее рук. Ладонь оставалась в ладони, но он пропадал и даже, кажется, удивлялся этому — ведь должен был остаться здесь, обязан был! Но будто поднялся ураган, и хрупкий стебель не выдержал, сломался — а цветок стал мотыльком, которого уносит в небеса. Сумерки сомкнулись плотнее, надвинулись на Феллу осязаемыми тенями, она подняла руку, чтобы отстранить одну из них — и вместо тени наткнулась на высокий черный цветок.

Ирис. Черные ирисы. Губы Экстера тоже поблекли, лицо, кажется, светилось в наступавшей ночи, но это был не свет Витязя, а кладбищенская смертельная бледность. Грудь приподнялась во вдохе и замерла, будто в нерешительности. Фелла наклонилась к его губам, чтобы, если нужно, отдать свое дыхание, но с губ Мечтателя уже сорвалось тихое, умоляющее:

— Не оставляй… — с последним выдохом.

Силуэт в белой рубахе так странно смотрится посреди черных ирисов. Он никогда не носил белого, предпочитал темные, но насыщенные цвета. Волосы, вьющиеся, русые, не развевает ветром, потому что нет ветра. Красное закатное солнце разукрасило небо за его спиной — от коралла и рубина до янтаря и бирюзы, и он смотрит в этот закат так, будто это кровавое солнце — самое прекрасное, что ему приходилось видеть…

Фелла сморгнула, и видение пропало. Она смотрела на бледное, спокойное лицо Экстера, в его открытые остановившиеся глаза, казавшиеся теперь неправдоподобно огромными. В ушах отдавался его виноватый голос:

— Они так долго ждали, Фелла… так долго ждали.

Глаза Экстера были зеркалом в иной мир, где посреди черного поля ирисов стояла фигура юноши в белой рубахе, с растрепанными волосами.

А из черных ирисов, одобрительно качая головами, к нему подходили фигуры. Царственные фигуры, и Фелла знала этих магов, всех до одного, а особенно невысокого, полного Нифазиата, в свите которого состояла…

За семью королями стояли остальные, погибшие на Альтау, когда они успели встать с этого поля? Они хранили молчание, но видно было, что ждали они действительно долго, что им уже невмоготу…

И что для полного счета им нужно, чтобы юноша с растрепанными русыми волосами стал одной из теней прошлого.

— Экстер!

Он не слышал. Качались черные ирисы, агонизировало в закате солнце. Она рванулась к нему, потянулась изо всех сил, но под ногами разверзлась пропасть, как разрыв между прошлым и настоящим — бездонная и непроходимая, и Фелла Бестия беспомощно заметалась по ее краю, наблюдая, как на другом берегу семь королей что-то говорят Экстеру, нет, Ястаниру, а он прислушивается и, кажется, готовится идти с ними…

Она захлебнулась криком, надорвала горло до боли в груди, но он даже не обернулся. Потому что я из настоящего, — подсказало что-то. А они тянут его в прошлое, в небытие, в вечный день Альтау…Но ведь Лорелея подняла своего любимого из смерти, не побоялась собственного прошлого, стала прежней ради него, и неужели я не сделаю того же?

Я сделаю больше!

— Милый, — позвала она шепотом, и это он услышал, обернулся. Застыл в недоумении — потому что на другом берегу пропасти стояла девушка в голубом платье и с длинными светлыми косами, протягивала к нему руку и улыбалась сквозь слезы.

Мы с тобою шагали не врозь в бесконечных столетьях —

Мы стояли в дозоре одном, а быть может — строю…

Витязь мой, ну куда ты спешишь, кто на это ответит?

Обернись — и тогда, обещаю, тебе я спою…

Откуда приходили слова? Почему связывались в напевные строки? Она вдруг вспомнила, что до Альтау сочиняла стихи, только не записывала их, считая признаком слабости. Но теперь она не сочиняла — просто говорила, а стихи вязали между ними нерушимую цепь, будто она взяла его строки, его слова — и заговорила ими. Будто обрела иной голос, которым можно было до него докричаться.

Тихий напев будто соединял два берега, семь королей что-то пытались сказать, но юноша уже обернулся к ней, шагнул — и в тот же миг его волосы растрепал откуда-то налетевший ветер.

…о руках, что сомкнулись, о светлых, зелёных равнинах,

О живом хрустале, о любви, неподвластной ножу,

О озерах и рощах, о свадьбах в лесах соловьиных,

Мой поэт, ну куда ты идешь? Задержись — я скажу…

Он узнал ее, улыбка недоверчивой вспышкой озарила лицо — и он тоже протянул руку, и в ту же секунду над пропастью, свиваясь, пролегла тонкая золотая цепочка, а за ней соткался мост — из мелодии ее песни, и ее слез, и всего настоящего, что было между ними. Угрожающе качнулись за спиной юноши черные ирисы. Руки королей опустились на его плечи, а он рвался из этих рук на другой берег, к ней…

…о веках и о стенах, которые больше не властны.

О тенях, что бессильны, о песнях, что гонят тоску…

Мой мечтатель, постой — ведь ещё не конец нашей сказки.

Просто холст порвался. Помоги мне — и вот я сотку…

Фелла шептала лихорадочно, слезы падали на мертвое лицо Экстера Мечтателя, но перед ней сейчас было другое лицо — юноши, который отчаянно вырывался из лап своего прошлого, а оно тянуло его прочь от спасительного моста. И она уже знала, что удержит его, потому что она — здесь, она — с ним, по любую сторону Радуги.

Девушка с длинными косами шагнула на мост над пропастью, и семь королей испугались, разомкнули руки. Трусливо начали исчезать рати за их плечами — уходя в вечность сами по себе.

Юноша стоял на мосту напротив нее, ветер трепал его стремительно седеющие волосы.

Два узора — в один, и две песни — в одну, и два слова,

И две сути — в одну, и две тени, и два же пути…

Потому что, любимый, на этом наш мир и основан.

Потому что нельзя нам с тобою не вместе идти.

Он улыбался открыто, широко и радостно, и она вдруг вспомнила, что видела эту улыбку еще до Альтау, на каком-то празднике и влюбилась в нее уже тогда, поэтому и не узнала Ястанира за все годы, что пробыла в артефактории: он ведь не улыбался. Закат за его спиной прекратился, и произошло невероятное, никем в мире не описанное явление: солнце начало подниматься обратно в небо, занималась заря рассвета.

И ирисы были теперь не черными, а белыми, но в рассветных красках казались кипучего алого цвета.

На плетеном золотом мосту над пропастью они стояли в одиночестве: ни на одном из берегов не было больше ни души.

— А где все? — спросила Фелла, оглядываясь.

— Ушли в прошлое навеки.

— Ты не уйдешь?

— Кажется, для этого я еще слишком молод, Фелла…

Его глаза были голубыми и замечательно живыми, и теплыми, как и улыбка. Лицо всё еще белело на фоне травы, но с улыбкой эта бледность уже не пугала.

И солнце почему-то переместилось: теперь оно оказалось за спиной у Феллы и как будто спустилось на землю.

Бестия недоуменно взглянула на собственную кольчугу, но решила отбросить это как несущественное.

— Экстер, — она приподняла его голову. — Ты…ты…

— Со мной все хорошо, Фелла. Пустячное ранение для мага, — услышав это, она всхлипнула так, что артефакторы, которые следили за битвой, обернулись с встревоженными лицами. — Прошлое стало прошлым. Теперь нужно тревожиться только о будущем.

Взгляд Мечтателя был устремлен туда, где за будущее дралось настоящее.

* * *

Минута. Ну, или, может, чуть больше. Он не считал времени, и наносимых ударов он тоже не считал, потому что чувствовал себя солнечным зайчиком, прыгающим в высокой весенней траве наперегонки с лягушками. И меч ничего не весил. И щит откуда-то взялся, и рука как будто сама направляла его под удар Ратника. Такие глупые, нелепые, предсказуемые удары, такие неуклюжие замахи, такие неживые попытки достать его смертоносной магией — просто хотелось смеяться…

Он и смеялся. Но что-то в нем, видимо, еще отсчитывало время, потому что, когда первый ратник распластался у его ног, он знал — прошла где-то минута с начала боя.

Солнечный зайчик торжественно уложил первую жабу.

Кристо Светлячок усмехнулся своей шутке и повторил, адресуясь Морозящему Дракону.

— Тебе трындец, ты же об этом помнишь?

Дракон смешно задергал щеками, и вперед шагнул еще один ратник.

С этим вышло короче — секунд за сорок.

— Одонар!

Никто из них сегодня не пройдет. И никогда не пройдет. Потому что там, за его спиной…

— Одонар!

Третьему повезло и того меньше — полминутки не протянул. Четвертый по сравнению с остальными оказался просто рекордсменом со своими двумя минутами.

А он смеялся — ну, то есть, не все время, конечно, но в промежутках между боями, опуская меч. Он знал: скоро радуга войдет в четвертую фазу и начнется Великая Кровь, и, может быть, он потом три тысячи лет не сможет улыбаться, вот как Мечтатель — и именно поэтому он смеялся сейчас, глядя на зеленеющую физиономию Морозящего Дракона. Тот, кажется, уже начинал ощущать свой «трындец».

Но после того как пятый и шестой Ратники отправились туда, откуда пришли, с физиономией Дремлющего наметилась тревожная перемена: он улыбался. Углом губ, холодно и мерзко, и как будто что-то предвкушал, но разве это было важно? Этот идиот с мордой ящерицы просто не мог понять важного: ни он, ни его Ратники, ни вся эта мелочь, которая скопилась за их спинами (Кристо туда не смотрел, а рожи там были гораздо зеленее, чем у Дракона) — никто из них не пройдет!

Седьмой ратник тяжко шагнул вперед, и от силы его удара пригнулись оба войска. Витязю Одонара прошлось потрудиться, чтобы отразить его, а ратник между тем отбил удар, нанесенный светящимся клинком — охнули артефакторы, и почти с надеждой всхлипнула смертная свита Морозящего.

— Может быть, он… — с тайной надеждой прошептал Берцедер, который внезапно обнаружил в себе удивительно много человеческих качеств. Шеайнерес снизошел и произнес, улыбаясь:

— Нет. Не он. Нет силы, способной превозмочь Витязя в честном поединке.

Он облизнул губы толстым синим языком и повторил, смакуя:

— В честном поединке…

Пальцы приласкали оружие, перенесшееся к нему в руки — Каинов Нож, который забыли уничтожить воины Витязя, обагренный кровью Ястанира, напитанный мощью, которой никогда не знал…

— У-учитель? Почему вы улыбаетесь?

— Легковерные глупцы. Думать, что мы будем блюсти старые кодексы… Мои кодексы.

Противники, казалось, не уступали друг другу, светоносный меч и тяжелая булава летали по воздуху, брызгая искрами при столкновениях…

— Вы… вы нарушите кодекс Малой Крови? Вы вмешаетесь в бой один на один?

Улыбка стала шире, глаза по-змеиному сощурились, выбирая подходящий момент.

— Это недолго будет боем один на один.

— Но ведь тогда…

— Тогда — Витязь будет мертв. И мы победим, вне зависимости от того, нарушали мы традиции или нет. Их войскам не выстоять без него в Великой Крови…

Он тихо хмыкнул, почти даже с сожалением, и добавил вполголоса:

— А человека, который смог бы предсказать это маленькое нарушение, я убил.

Ученик тихо охнул, то ли от восхищения, то ли от ужаса, то ли от всего взятого вместе. Теперь уже неважно. Двое на арене сцепились оружием, сошлись лицом к лицу — и секунда, миг триумфа разума над благородством — настал…

Морозящий Дракон исчез там, где стоял, а в следующий миг оказался за спиной у Кристо.

Как они закричали, когда до них дошло! Только какой смысл вопить и предостерегать — там булава, а здесь… Над головой Витязя высверкнуло, поднимаясь, лезвие — Каинов Нож взметнулся ввысь, прошил воздух — и воздух потемнел и захолодел, побеждая сошедшее на землю солнце.

Но из темного воздуха вдруг взметнулось пламя, обожгло землю и руку Морозящего Дракона, он вскрикнул, когда языки огня легли вокруг его запястья…

Это были не языки огня. Это были чьи-то стальные пальцы.

— Знаешь что, скотина? — прозвучало над ухом у Дракона. — Нарушать местные традиции — прерогатива моя.

Дремлющий медленно, неверяще повернул голову и уставился в лицо того самого «человека, который смог бы предсказать это маленькое нарушение».

Ему стало страшно вот уже третий раз за день — невероятный прогресс.

— Я убил тебя!

— Дважды, и я этого не забыл, — отозвался верный своей мстительной натуре Макс Ковальски и вывернул руку Шеайнереса так, что тот вскрикнул и разжал пальцы.

Он еще успел подумать, что этого попросту не может быть и что даже игра в перетягивание каната с двадцатью здоровыми быками не заставила бы его почувствовать боль в запястье. А потом Дремлющий, Морозящий Дракон и предводитель Лютых Ратей получил такой апперкот, что покатился по хрустящим зеленым льдинкам — бывшей траве — колобком, остановившись о сапоги Берцедера. Теперь еще более человечного, в смысле, то есть перепуганного, чем раньше.

О колено лежащего Шеайнереса стукнулась голова седьмого ратника: Кристо наконец завершил бой мощным ударом меча. Он слышал свист клинка за своей спиной, подумал еще, что не успеет увернуться или отразить, но удар так и не пришел, вместо него пришел голос, который показался Кристо отдаленно знакомым, а потом вдруг Морозящий покатился так, будто его лошадь лягнула. Теперь Кристо смог обернуться.

Два возгласа пронеслись над полем сражения, показывая, что отдельные личности все же неисправимы:

— Кристо? Какого черта ты, а не Экстер?!

— Макс?! Какого ж допинга ты нажрался?!

Промедление в такие минуты чревато.

Сразу четыре воина Лютых Ратей шагнули вперед, заслоняя собой Морозящего и нанося удары по замершим Максу и Кристо, но над полем словно взметнулся вихрь белых, золотых и алых лепестков — и Ратники просто растворились, обратившись в туманное, болотное нечто, стремительно утекающее с поля боя. Лорелея плавно и изящно опустила руки, мимоходом испепелила Каинов Нож и улыбнулась Кристо мило-виноватой и многое объясняющей улыбкой.

— Ты права, — негромко ответил Макс на ее взгляд. — Всё после. Сперва закончим.

Он сделал шаг к Морозящему Дракону, вокруг которого теперь была пустота: даже Лютые Рати отступили от того, кто их поднял, угадывая волю разбуженной преемницы Светлоликих, которая стояла тут же, рядом.

— Так значит, решил нарушить местные традиции? — голос Ковальски был холодным и яростным, и Кристо показалось, что каштановые с проседью волосы полыхнули червонным золотом. — Ничего, всё можно поправить. Похоже, ты сам выбрал, кто будет драться восьмым с вашей стороны. Встань!

Шеайнерес прижался к земле и зашипел, но подниматься не собирался. Он окончательно провалился в состояние страха, и его непросто было оттуда выдернуть — да никто и не собирался проводить с Драконом психологические тренинги.

— Я сказал, вставай, мразь! Если, конечно, не хочешь по доброй воле зашиться в колодец со своими дружками заодно. Встань! — Морозящий все же встал на ноги, метая загнанные, но от этого еще более бешеные взгляды. — А теперь выбирай: он или я.

Кристо бросил на Макса пораженный взгляд: Ковальски никогда сам не лез в такую-то драку! Шеайнерес переводил глаза с Кристо на Макса, судорожно облизывался и что-то шептал.

— Выбирай, кто будет твоим противником!

Известное против неизвестного. Никаких шансов против Витязя в честном бою у Дракона все равно не было. Он оскалился и кивнул Максу.

— Как видно, мне представится убить тебя в третий раз…

— Значит, я? — уточнил Ковальски.

Ненависть, которая бурлила внутри, все же вырвалась наружу потоком слов:

— Ты, иномирец! Почему я не развеял тебя прахом в первый твой день в Целестии? Ничего, я исправлю свою ошибку, ты узнаешь, каково стоять на пути мироздания! — он со скрежетом потянул из-за пояса зазубренный клинок. — Я выбираю тебя — и можешь считать, что тебя выбрала сме…

Макс неуловимым жестом выбросил вперед руки — и Морозящий Дракон обратился в серый порошок, осевший на землю аккуратной кучкой.

— Выбор поганый, — подытожил Ковальски и отряхнул ладони. Он поморщился, пошатнулся — но тут же встал рядом с Кристо твердо, расправив плечи. Лорелея стояла с другой стороны, ее волосы поблекли, но глаза светились вдвое ярче светом неразбавленной магии.

Над полем битвы стояла такая тишь, что можно было услышать, как неприлично громко бурчит в желудке у Озза.

Кристо, не веря себе, смотрел на кучку серого праха, которую уже начал раздувать ветерок.

— Что… что это с ним?

— Он не читал о сообщающихся сосудах, — бросил Макс непонятную фразу. — В общем, крупно нарвался из-за незнания физики. Похоже, они малость растеряны?

Не то слово. Впервые несущие смерть и не знающие препонов Лютые Рати серьезно призадумались, глядя на пыльцу, оставшуюся от их предводителя. Неясное шелестящее шипение пронеслось над их рядами: они переговаривались и решали, что делать.

Напротив них стоял Витязь Одонара, одетый в солнечное сияние, а по две стороны от него, будто крылья или хранители застыли Макс и Лори. За их спиной сомкнули ряды артефакторы, наемники, кордонщики и ополченцы.

Над Одонаром, над головами всех медленно входила в четвертую фазу серая радуга.

Глава 27. Лишь вещь

Дара разминулась с Максом и Лорелеей совсем немного, но об этом не знала и даже не думала. Она вообще мало о чем думала, пока пробивалась к Одонару с помощью артефактов огня, пока доказывала Зерку, что она своя, и пробегала в зазывно распахнутые двери. Отданное ей Экстером знание указывало путь, и ноги ее несли сами, руки выполняли пассы, а сама она смотрела на все будто со стороны. Где-то глубоко внутри осталась восемнадцатилетняя девушка, которая так хотела понять разницу между вещью и человеком. Она притаилась, выпустив наружу артефактора, ученицу Бестии и Ковальски. Артемагиня шла к поставленной цели по уже известному принципу «Если не я, то кто?» — и нежить разбегалась, только увидев ее лицо. Но это уже по другому принципу: «Да как бы хуже не стало…»

Она замедлила шаги только когда шагнула в коридор, ведущий к Трем Комнатам. Миновала черту, на которой когда-то стоял Макс, закрывая своей жизнью путь для Холдона: кровь впиталась в пол и стены коридора, и ее не взяли никакие заклятия. Три двери полукругом смотрели каждая из своей ниши: опасная Большая; черного дерева, со вставками хризолитов Особая…

Возле цельной гранитной глыбы, представляющей в этом ансамбле Малую Комнату, копалось скрюченное, черное существо. Дара не сразу опознала Гробовщика. Деартефактор царапал гранит ногтями, пытался сдвинуть в сторону камень, почти кусал его и прямо поскуливал от нетерпения. Время от времени он бормотал про себя:

— Неужели он еще живет? Ну, давай же, подыхай, подыхай!

Заметив Дару, Гробовщик вскочил с голодным огнем в глазах и зашептал:

— Немного уже осталось, совсем немного. Это все он виноват: слишком зажился, а может, она его кинжалом не туда пырнула. Но от таких ран исцеления нет: он уже задыхается у нее на руках, я это чувствую. А ты что сюда пришла, а? Тоже хочешь, да? Ну, если ты попросишь, она и с тобой поделится, она такая… щедрая…

Он погладил глыбу и потерся об нее костлявой щекой, вроде бы, даже лизнул.

— Только попросит тебя выполнить что-нибудь, но это уж совсем мелочевка: связаться кой-с-кем, ну там, кинжал, барьер, печать, всё глупости, если смотреть на то, что она дает, если слушать то, что слышишь после этого…

— Что с Максом? — перебила Дара, у которой в груди болью отдалось единственное слово — «барьер».

— Оплакивает свою Лорелею, а то как же, — деловито ответил Гробовщик, и на секунду стал выглядеть вменяемее. — Что тебе до него или до нее? Только слезы — хрусталь… красиво… но бывает ведь лучше! Если вслушаться… да?

Он вцепился в камень так, будто хотел обломать ногти, а шею вывернул в сторону Особой Комнаты и зашипел с ненавистью:

— Чтоб она сгинула… Семьсот лет убивал! Да еще вам в голову вкладывал как истину: «Вещи — ничто, ценности не имеют, уничтожайте их, не поддавайтесь им!» А они… кричали у меня в руках, и я их не слышал. Они меня умоляли, плакали, не хотели уходить… а теперь каждый… каждая… перед глазами стоит! Медальон Равноденствия… как сейчас помню…а Олимпова Стрела! Какая вещица… Браслет Гекаты… да? Да ведь ты же его помнишь тоже, ты же… видела? Слышала его? С него-то всё и началось, его услышал… Да ты же знаешь, это из-за тебя он исчез, а я бы никогда… такую красоту!

Дара смотрела на него, плотно стиснув губы, будто не давая вырваться тошноте. Макс не знал, а она слишком хорошо знала, как происходит такое. Это не было попаданием под действие артефакта, как у Ягамото: такое случалось только с артемагами, причем часто с сильными или опытными. В определенный момент они переставали видеть энергетические нити предмета, артеузлы, в которые связывались эти нити — они начинали видеть предмет как живое действующее существо со своей волей. Начинали прислушиваться к голосу вещей, и постепенно приходили к выводу, что прекраснее этого мира — мира предметов и артефактов — не существует.

И она знала, отчего такое может случиться.

— Вы зря в них вслушались, — тихо заговорила она, — зря привязались к ним. Людей слушать интереснее, просто вы отвыкли от этого дела.

Гробовщик хихикнул, терзая когтями камень.

— Людей? Людей! Со всеми их болячками, сплетнями, гнусностями и глупостями, ты хоть знаешь, как вещи устают от своих хозяев?

— А артефакты — от тех, кто ими управляет, — согласилась Дара. — Так устает мельничный жернов и изнашивается мост под ногами. Вы зря это приняли за живую усталость.

Гробовщик ее не слушал и не собирался, как видно, отходить от камня, загораживающего вход.

— Не предающие, — шептал он трясущимися губами, — вечные… совершенные и идеальные в своей красоте… всегда… на первом месте… как нож в руках убийцы, как украшения в шкатулке модницы — в мыслях… в сердцах… А артефакты — это боги среди вещей, а она — бог среди артефактов. Я так долго прислушивался, чтобы она заговорила со мной… когда догадался, что там… так умолял свою возлюбленную сказать хоть пару слов…

Дара протянула руку вперед, но не коснулась гранитной поверхности.

— Что там?

— Прекраснейший из них, — прошептал Гробовщик, глаза у него вылезали из орбит, и он судорожно кивал в такт каждому слову, — мудрейший и древнейший из них. Там скрыта вечная красота, которая станет тобой, а ты ею, и она даст тебе всё. Это песня… вечная песня… ты слышишь ее? Она проливается изнутри, и все ведет, ведет, и ты растворяешься в ней…

Он вдруг замигал и начал суетливо потирать шершавые, сухие ладони и время от времени бросал на Дару опасливые взгляды.

— Ты Ключник? — наконец прошептал он. — И ты пришла к ней?

Дара наклонила голову. Дыхание ее выровнялось окончательно. Шепот Экстера еще жил в ее сердце, и страшно не было, и вся спешка уже давно пропала: перед ней сейчас будто бы была вечность. Главное — какой-то частью себя она понимала, что там пока все живы.

— Несправедливо, — пробормотал перекосившийся Гробовщик. — Э-э, и ты же не дашь мне этот свой ключ, а я… мог бы отнять… что? Не мог бы. Не хочет, хорошая моя, — тут он начал бережно, любовно поглаживать камень ладонью. — Хочет, чтобы я пропустил тебя… доказал свою верность… А я и докажу! Соединюсь с ними, напитаюсь ими, я стану, как они, они примут меня, как своего — и вот тогда она распахнет мне объятия!

Он приподнялся и сначала на корточках, потом на четвереньках заполз в артехран. Дара потратила еще несколько секунд на то, чтобы взглянуть вслед и пожалеть того, кто так долго боролся с артефактами и вс же проиграл бой.

У каждой вещи заложена в природе лишь одна цель: напитаться нашими воспоминаниями и чувствами, прорасти нам в сердце и стать для нас как можно дороже. У артефактов воля гораздо сильнее, но цель всё та же — существовать и сделать для этого что угодно, в том числе отнять жизнь, если хватает возможностей.

У артефактов Большой Комнаты возможностей было с избытком.

Поступок Гробовщика мог вылезти боком, причем совершенно непонятно, каким именно, когда и даже для кого конкретно. Но Дара не полезла за деартефактором в артехран.

Наконец она осталась наедине с холодной глыбой гранита, которую так хотели отодвинуть с дороги Гробовщик, Дремлющий, Холдон, чинуши Министерства и поколения любопытных учеников артефактория.

Она все еще не касалась ее, она смотрела на камень — и видела вместо него артефакт, который не могла видеть раньше. Видела лишь потому, что знала, что нужно видеть.

Это знание появилось в ней самой, отданное Экстером, это знание и было ключом.

Любой, кто думал, что Комната закрыта, никогда не смог бы открыть ее. Любой, кто знал, что она никогда не закрывалась (и что ее попросту было невозможно закрыть), мог шагнуть в нее запросто.

Все зависело только от этого маленького кусочка уверенности в том, что двери на этом месте никогда и не бывало.

Этот кусочек был отдан новой ключнице.

Дара шагнула вперед, прямо в камень.

Туда, где больше не было камня.

Малая Комната открылась для нее.

Это действительно была комната с низким каменным сводом, стенами, гораздо толще, чем везде в артефактории, и тоже каменным, слегка растресканным полом.

И сперва Даре показалось, что в центре комнаты стоит зеркало.

Потом — что напротив замерла какая-то незнакомая женщина, которая вот-вот заговорит…

Потом — что Лорелея перенеслась сюда из своей башни.

Но Лорелея обращалась в горный хрусталь. А эта была из чёрного мрамора — слишком живая статуя, которая следила, и улыбалась приветственно, и раскидывала руки в объятии. Приглашала подойти.

И она была прекраснее Лорелеи. Красота сквозила, струилась из неё, кружила голову, и хотелось подойти, склониться и коснуться, и стать с этой прелестью и совершенством единым целым, навсегда остаться с ней…

Шагни на невысокий постамент, раскинь руки, как она — и погрузись в красоту и силу, как в безбрежный океан, камня нет — есть только звенящие нити притяжения, и она тоже хочет этого, потому что она такая же живая, как ты, нет, даже более живая. Потому что она говорит с тобой.

— Значит, он все-таки умер? — Дара слышала это, как слышала раньше предметы, к которым прикасалась внутренне. Изнутри. Но голос был громче, чище и слаще. — Тот, кто закрывал моим силам путь отсюда. Я ждала, что когда-нибудь он войдет ко мне, услышит мой зов, но он слышал только голоса прошлого. Умирая, он, наконец, прислал тебя?

— Да.

Дара тоже не говорила вслух: это было бы нелепым. Она приближалась и приближалась к Той, стараясь только не растаять в сиянии, в её воле… стараясь слышать.

Голос звенел внутри — будто говорила она сама с собой. Но второй голос был звонче. Ровнее. Совершеннее.

— Убийца артефактов думал, что я приму его. Он был глупее всех вещей, которые уничтожил за эти годы. Зачем он мне? Он способен был услышать красоту, но неспособен понять…

— Меня ты впустила.

— Ты способна. Ты слышишь. Я знала это все годы, что ты проходила мимо этого входа. Я знала это раньше, чем ты впервые появилась рядом со мной. Вспомни тот день, когда ты услышала нас.

Шепот был внутри нее, жил в ней, этот шепот принадлежал ей — так же, как она ему. Перед глазами поплыло тягучее воспоминание: дом родителей, в который она вбегает, спасаясь от преследования, и тихо-тихо забивается под кровать. И потом — голоса, но не живые голоса, а вещей. И — встревоженный голос Мечтателя:

— Фелла, у девочки исключительное дарование. Если ты говоришь, что нападение было десять дней назад — получается, что все это время ее держали предметы! Неконтролируемый выброс артемагии…

И — разгневанное рычание Бестии:

— Мне плевать, как ты собираешься контролировать это, Мечтатель, но она разбила мой щит… утюгом! По-твоему — это всего лишь выброс?!

— Двумя утюгами, — машинально поправила Дара одними губами — не могла не придраться к Бестии даже в памяти. Шепот внутри не смолкал.

— Ты слышала нас. Ты понимала нас. С самого начала ты была частью нас… И теперь мы породнились окончательно, ибо я — часть тебя, ты — часть меня…

— Кто ты? — спросила Дара у кого-то, и кажется, что у себя.

— Я — Дара, девочка из целестийской деревни и артемаг Одонара.

— Что ты?

— Я время и истина, и совершенство, превыше жизни. Я знание. Я сокровище и бесконечность путей.

— Ты — первый из них.

— Я первый из них, явившийся, когда миры были едины.

— Ты — первая, из-за которой начали убивать.

Чёрные глаза улыбались ей. И манили. Как не может манить камень.

— Я первая, которая стала для человека превыше жизни его собрата. Важнее того, что дышит и ходит. Они — станут прахом, а я — нет.

— Я знаю твоё имя… я слышала…

— Бездна имён во всех мирах. Бездна имён во всех временах. Все, кто слышал мой зов, нарекали меня, давая мне власть. Все, кто вплетал меня в песни и сказания, нарекали меня…

— Галатея…

— Они вплетали в меня в песни по-разному. И не ошибались лишь в том, что я есть. Рукотворное, ставшее сущим. Творение, превзошедшее творца.

Перед глазами Дары запестрели тысячи нитей, узлов, потоков магии. Все расплылось и словно просочилось внутрь — и пришло удивительное единение с окружающим миром, совершенная безмятежность. Времени было сколько угодно, потому что больше ничего не имело значения.

Ну, может, только Лютые Рати у ворот Одонара.

— Тебя тревожит это? Поведи рукой — и их не станет. Прикажи — и они согнут колени перед тобой. Ты хочешь кого-то спасти, кого-то из прошлого? Окажи им эту маленькую услугу — разве тебе жалко? Открой Кордон, верни запечатанные двери — если ты хочешь. Подними руку — и Семицветник поднимется из руин, а с ним казармы, дома, утварь… Для людей так важно это… им так важен мир вещей, я знаю, ведь в незапамятные времена и я была создана…

Я была создана — первое истинное произведение искусства. То, чем мой создатель решил прославить небеса… нет, он хотел прославить себя — годами придавая мне нужные контуры, и касаясь меня со своей магией, оживляя меня своим дыханием и потом, переливая в меня год за годом свою жизнь — ибо он хотел жить во мне, чтобы память о нем жила во мне, чтобы он мог обрести бессмертие со мной…

И с каждым его порывом вдохновения, с каждым новым потоком магии, менявшим мое лицо, я становилась прекраснее и обретала жизнь.

И другой маг увидел мою красоту и тоже захотел бессмертия во мне. Кровь моего создателя окропила меня, первая жертва пала к моим ногам — и подарила мне дыхание и сознание того, что я ценнее жизни смертного.

Мы ценнее жизни смертных. Мы долговечнее. Я знаю об этом, я ведь говорила с артефактами больше десяти лет… то есть, тысячелетия.

Человек был убит не из-за еды, не из-за вражды — а ради жажды прекрасного, ради обладания вещью, которая не приносит удовольствия или пользы — а дарит вечность…

Рукотворное было поставлено против человеческой жизни — родился первый из артефактов, который никто не собирался создавать. Он родился из потоков магии, отданных его создателем и из его страстного желания жить в веках, и из его крови, статую. Праматерь — единственный истинный артефакт, которому никто не указывал, какую волю человека выполнить на сей раз. Она сама была волей. Она сама повелевала людьми, приказывая им одно: восхищаться. Обожать. Впускать ее в сердце.

Они восхищались и впускали, принося ей в дар свое время — и она стала временем, и свою магию — она стала магией. Они входили к ней с кровавыми жертвами, прося избавить их от их людских невзгод — она стала их идолом и их верой, и избавляла, заставляя другие вещи подчиниться тем, кто приходил к ней. Она снисходила к ним, стоя в храмах, которые они воздвигали в её честь. Мечи убивали нужного противника, стрелы летели без промаха, камни, опущенные в воду, исцеляли болезни… Ей это было легко. Ей было приятно, потому что все больше людей шли к ней и верили в нее, хотели учиться у нее… Она учила их совершенству. Учила направлять магию на создание прекрасного — магических вещей. И из уст в уста шла молва о том, как нужно уважать предметы, с каким почтением нужно к ним относиться, к каким из них нужно стремиться. Потому что вещи не предают и не отвечают злом на добро: они зависят лишь от материала, из которого сделаны, да твоего отношения к ним. А еще почтительнее следует относиться к артефактам, потому что они — над вещами, и они могут дать тебе власть, и знания, и время.

— Время… — повторила Дара, вспоминая что-то. Сердце тикало в груди ровно, и мир по-прежнему виделся в другом спектре. Казалось, что она может слышать биение жизни в последнем зеркальце в любом из миров. Казалось, может приказать любым стенам стать прахом — но она не станет этого делать, потому что теперь знает их ценность…

…реки крови. Войны за нее следовали одна за другой, и еще более подчеркивали ее значимость: она была уже не просто вещь, но Праматерь, Колыбель Артемагии — так назвали её. Она давала знания и силу, и части её прорастали в объединённых мирах, и она чувствовала, как растёт и напитывается их мощью. И от этого она становилась все сильнее, и даже разделение миров не останавливало ее влияния: люди и маги всё больше начинали радеть о вещах, все больше ставили их над бренным и человеческим…

— Как там, — почему-то вслух сказала Дара, и ей в эту секунду представился внешний мир, люди, окруженные таким количеством предметов, что в это просто не верилось, покупающие их без надобности, собирающие вещи на дорогах, убивающие ради них, часто не умеющие с ними расстаться…

Да, согласилось то, что было ее частью, в последние столетия я увеличила свое влияние там. Они хотели — и я увеличила. Даже тогда, запертой, я что-то могла…

И неприятная тяжесть растеклась в груди: заперта. Лишена возможности делать то, что было моей целью. Очаровывать. Привлекать. Изливать себя в мир, достигая полной гармонии — моей цели…

Они — те, кого вы зовете Светлоликими — забрали часть моего мира и закупорили меня здесь, сделав так, чтобы ко мне нельзя было попасть, поставив стража-ключника… За что? Они просто не видели и не понимали, насколько я ценна, насколько ценны вещи… кроме одного, который меня слышал.

И они — те, которые сейчас стоят там, Ратники со своим предводителем — они тоже слышат мой зов. Они все еще его слышат, не подозревая, что всю власть, к которой они так стремились, уже получила девочка-артемагиня. Что ей достаточно пальцы согнуть — и их не станет. Но мне всё равно. Ты для меня ценнее их: они рукотворны, они с рождения родственны мне, только гораздо ниже, а ты — ты родилась живой, тебя никто не менял, ты сама выбрала меня, ты как мой создатель…

Было так легко. Нужно — и время пойдет вспять. А Рати, конечно же, проиграли — их просто нет смысла пока уничтожать. Но едва они только двинутся с места — она решит, что с ними делать: подчинить или распылить.

А потом все изменится и люди с вещами наконец-то придут к взаимопониманию.

Только сначала нужно шагнуть. Навстречу красоте. К ждущим теплым пальцам из черного мрамора. К улыбающимся глазам. Шагнуть — и развести руки, и погрузиться в чистую артемагию, чтобы плоть стала камнем, нет — камень стал плотью…

— А зачем я нужна… тебе? — задавать этот вопрос самой себе было как-то странно, но Дара пока не могла подобрать другого обращения. И ее же собственный голос откликнулся:

— Артемагу нужна основа для его творения. Нечто, во что он вливает свою силу, чему отдает часть себя. Я — настолько выше артефактов и магов, что вышло наоборот. Для того чтобы стать совершенной, мне нужно человеческое существо, с которым я могу слиться, чтобы жить и творить. Это союз творца и творения, где творение становится творцом, а творец — сотворяемым. И как артемаг для своей цели не берет один камень, а берет другой, я для своей выбрала ту, которая понимает меня, ощущает, которая уже была мне родственна. Ты идёшь ко мне?

— Уже не иду. Уже… пришла.

Странно было говорить с собой — и слышать себя-другую изнутри, и стоять напротив чистой красоты и чистой силы… до которой — лишь шаг.

Она сделала этот шаг просто и незаметно, поднявшись на постамент. Развернулась и откинулась назад, разведя руки. Казалось — сейчас прижмется к спиной к теплому мрамору, но вместо этого она словно упала в любящие объятия.

Камень поглотил её, и он был не камень — он был соткан из силы, текучей, мудрой и гибкой, и ослепительные нити облекали её руки, и она слышала их всех, всех, все свои части во всех мирах: артефакты в Большой комнате, и поющие вещи во внешнем мире, и Алмазные Ратники напротив троих, стоящих рядом между двумя ратями…

— Ты — я, а я — ты, — вышептывали два голоса, сливаясь в один. Но один — несовершенный и слабый — прошептал, уходя, наполняясь силой:

— А цена? Отдай, чтобы получить — разве принцип не верен?

И Праматерь-Дара ответила сама себе:

— Верен, и для вещей, и для людей. Ты ведь сама пыталась понять разницу между вещью и человеком — и не поняла. Ее нет. Вещь просто долговечнее. Разве мои собратья не твердили тебе, что мы схожи, что все мы живем только пока есть цель, что все отдаем что-то, чтобы получить? Но разве ты можешь потерять что-то важное, становясь мной? Ведь приобретешь ты в любом случае больше. В конце концов, разница между нами одна: мы можем существовать, если никому не нужны, в отличие от них…

И все артефакты Большой Комнаты и Хламовища, все предметы, которые лежали в комнате Дары или в экспериментальном Отделе, или в доме последнего бедняка — все подтверждали это. Артемагиня их слышала — и все они твердили одно.

Праматерь молчала удовлетворенно, покойно и радостно, готовясь сделать шаг — в новом, совершенном виде. Камень и плоть. Творение и творец.

Но голос, который прозвучал в Малой Комнате, принадлежал не Праматери. Тихий и немного удивлённый, он был — Дары и был — живым.

— Так они не понимали. Да, я давно уже… я услышала от кого-то это: что вещи могут существовать, когда никому не нужны, а люди не могут, и в этом отличие. Отличие не в этом. Это вещам никто не нужен. Никогда. Им нужно только то, что поддерживает их собственное существование, а значит, им и нужно только их существование. А то, что можно жить ради кого-то… умереть для кого-то…Они никогда не поймут, что может существовать что-то более ценное, чем они сами. Дорогое настолько, что… — у нее перехватило горло, — тебе даже смешно поставить это против собственной жизни, потому что ты прекрасно понимаешь, как мелочна твоя жизнь… когда видишь их лица…

Она сделала глубокий, неровный вздох, и по ее щеке проползла человеческая, горячая слеза.

И голос внутри нее перестал быть ее собственным и поперхнулся. Стены вокруг дрогнули.

— Что ты говоришь?!

— А тебе не понять, — почти весело ответила Дара. — Ты лишь вещь, сколько бы силы в тебе не было.

Она запрокинула голову и развела руки в сильнее, к стенам так, будто они давили ее. И еще секунду Праматерь молчала, потому что не в силах была осознать этого жеста, этих пальцев, которые складывались в странные пассы, будто Дара подцепляла на них крепкие, невидимые нити.

Потом что-то застонало в Малой Комнате или, может, там, внутри артемагини — это сила, которая была получена ей по праву, пыталась возмутиться обманом, собственной участью, отторгнуть ее, избежать того, что будет…

— Какой там обман, — прошептала Дара, шмыгая носом, — обыкновенная стратегия. Меня научил ей один человек, который тебе стал поперек горла.

Упоминание о Максе вызвало у нее резь в глазах и горькое желание увидеть в последний раз его, Кристо, Мелиту, Экстера, даже Бестию… И в какую-то секунду, пока к ее рукам стекались последние нити ослепительной, невероятной энергии, ей показалось, что стены расступились и она может видеть два войска, застывших друг напротив друга перед решающим боем, может различать счастливый шепот Феллы, наклонившейся над Мечтателем, что она видит уже не хрустальную Лори и все другие дорогие ей лица, которые так ясно выделялись на фоне неподвижных, звериных морд Лютых Ратей… Она так увлеклась этим зрелищем, что не видела, как ходят ходуном стены вокруг нее, как ползут по ним все более широкие, жирные трещины; не слышала, как недоумением и отчаянием надрывается голос Праматери у нее внутри:

— Ты не смеешь! Не смеешь! От таких даров не отказываются, ты не сможешь умертвить себя, ибо ты — это я, а я…

— Малая часть, — прошептала Дара, глаза которой светились от слез и смотрели не на окружающие стены, а сквозь них, где были те, благодаря которым она чувствовала себя сейчас такой живой и такой бесстрашной. — Только малая часть, потому что я — живая, а ты… лишь вещь.

И напряжением чужой, полученной ей власти и своей магии, напряжением собственной воли, она разорвала узлы и нити древнейшего из артефактов, так, будто рвала паутинку.

В этот миг должен был начаться бой: на поле перед Одонаром решались судьбы Целестии. Оставшиеся без предводителя Лютые Рати решились и качнулись вперед, начиная сближение, Кристо и Макс обменялись едва заметными кивками, как бы говоря: «Ну, вот это, пожалуй, они зря»; воины стиснули оружие, и расплавленным золотом засияли в воздухе волосы Лорелеи, которая тоже не собиралась стоять без дела в этой схватке.

И тогда, неизвестно откуда взявшись, а может быть, упав прямо с радуги, над ратями той и иной стороны взвился девичий сорванный голос:

— Родные мои! Улыбайтесь радуге, которая скоро опять зацветет в небесах, не расставайтесь друг с другом: нет сокровищ, ценнее вашего тепла! Вы — те, кто на другой стороне, я знаю секрет вашей мнимой непобедимости. Только цель держит вас здесь и толкает вперед, ну так вот: вы мертвы, у вас нет больше цели!

И потом уже вскрикнули как будто два голоса: предсмертный вой чего-то невообразимо мощного, старого и злобного слился с болезненным, прощальным вскриком девушки, пронесся над полем и затерялся в серых небесах. Треснула и расселась за спинами бойцов крыша артефактория, стены Одонара сотряслись так, что единственная башня не выдержала и переломилась, будто спичка, в самой середине, свалившись в сад. В воздух взвились пыль и крошево, и к этому пыльному облаку тут же намертво приковались глаза каждого воина из Лютых Ратей.

Они застонали — горловым, низким смертельным стоном, как будто понимали, что битва теперь уже проиграна окончательно, что сражаться не за что, утрачена опора, конечная цель. Они как будто впервые осознали, что действительно мертвы, причем уже давно — посмотрели на тех, кто стоял напротив них, узнали в них живых — и испугались. Потому что те, кто стоял там, были живы по-настоящему, и сил, которые могли бы им противостоять, у Лютых Ратей теперь не было… или нет — никогда не было, но они догадались об этом только сейчас.

А на той стороне ощутили это замешательство, услышали испуг противника — и приободрились. Не Макс и не Кристо — эти с самого начала были настроены стоять до последнего — но все остальные маги и люди вдруг тонко почувствовали, что у них есть что-то, чего боятся Рати: не оружие, не воинская отвага, а то самое, о чем прозвучало из воздуха: тепло, которого нет ничего ценнее.

И тогда они сделали шаг. Невольно, но одновременно, осознавая, что в эту секунду нет силы, которая может их остановить. В этом шаге не было вызова: просто каждый солдат в тот момент понимал, что душа его стремится вперед, и не знал, как это выразить, и потому устремился вперед сам.

Но Лютые Рати расценили этот шаг как свой приговор и как вызов — и этот вызов не был ими принят. Им нечего было больше делать в Одонаре, да и вообще в мире живых. Над полем закрутилась воронка, беспощадно калеча артемагов Ниртинэ и нежить, перемешивая осколки цветов с песком, убивая то, что еще не было мертвым на той стороне — и Ратей не стало. Кое-где оставались еще намерзшие сугробы и сосульки, обломки камней и вывернутой, исковерканной почвы. Среди них лежали тела — Магистры, нежить, артемаги и люди.

Тогда тихо и бережно, стараясь не нарушить наступившую тишину, Лорелея подняла руку к небу, к серой радуге. И с неба полетели пушистые белые хлопья, накрывая страшную память о Лютых Ратях, укутывая ватными легкими комочками бывшие цветы и бывших людей. Снег падал и на горячие щеки живых, охлаждал их и скатывался на одежду каплями, как будто старался деликатно замаскировать собой слезы. Снежинки летели, укрывая то, что отныне становилось прошлым, и казалось, что это в снег ушла вся безрадостность радуги на небе: с каждой минутой снегопада радуга возвращала себе краски. Вначале она была совсем тусклой и несмелой, но чем больше снежинок ложилось на землю — тем ярче в небе пролегала семицветная полоса.

Макс, как ему и полагалось, очнулся раньше всех. Солдаты из войска Витязева зачарованно вглядывались то в небывало чудесную радугу, то в тихо, по-земному улыбающуюся Лорелею; даже наемники Когтя недоверчиво трогали снег на щеках. А Ковальски уже пробивался сквозь воинские ряды в направлении, которое схватил на ходу — там находились основные артефакторы Одонара, а значит, был и директор.

Фелла помогала Мечтателю сесть, придерживая его за плечи. В седых волосах Экстера запутались снежинки, лицо было бледным, но глаза наконец улыбались, он бережно придерживал руку Бестии. Макс, протолкавшись к ним, издал облегченный вздох.

— Ты, значит, жив. Я черт знает что подумал, когда увидел Кристо на твоем месте… Когда тебя успели ранить?

Лицо Экстера приняло очень озадаченное выражение (более озадаченным было только лицо Феллы), но Макс уже осматривался, ища кого-то среди артефакторов, которые окружали директора.

— Где Дара? — наконец спросил он. — Мне казалось, я слышал ее голос.

В его устах это был необыкновенно глупый вопрос. Не мог Макс Ковальски пропустить мимо внимания слова Лорелеи о юной ключнице, которая шагнет в Малую Комнату, не мог он не заметить столба пыли над крышей артефактория. Не мог. Но и не хотел сводить все это воедино и делать выводы. К черту логику один раз в жизни — подсказало что-то изнутри. Пусть бы все это было просто глупыми совпадениями…

Но улыбка в глазах Мечтателя погасла, и он повернул лицо в сторону здания артефактория.

— Помоги мне подняться, Фелла, — прошептал директор.

У Ковальски с трудом хватило сил, чтобы не сорваться с места и не броситься к Одонару бегом. Или не переместиться магическим рывком. Рядом появился Кристо, уже не светящийся, но всё еще с созданным им клинком. Он заглянул Максу в лицо, посмотрел в сторону артефактория — и не сказал ничего, только первым шагнул в том направлении.

Мелита, Нольдиус, Хет и прочие тоже поняли и тоже поспешили следом. По выщербленным дорожкам, по опаленной нежитью траве — они почти бежали к артефакторию, и только когда до входа оставалось около тридцати шагов — вдруг все разом начали замедлять ход, как будто надеялись, что сейчас распахнутся двери и кто-то выйдет им навстречу…

Дверей не было — просто неровный проем в каменной стене. Осколок от башни Одонара валялся прямо перед входом, и им пришлось его обойти. Потолок в коридорах местами осыпался, и кое-где в дыры можно было увидеть потолок второго этажа. От едкой пыли першило в горле, камни перемежались с телами нежити: страшный выброс энергии убил все живое в артефактории в одну секунду. Кое-где были вырваны, будто жадными когтями, куски из стен, и пробираться приходилось, перепрыгивая через кучи хлама или же просто распыляя их при помощи магии…

Тоннеля, ведущего к Трем Комнатам, больше не было. Словно раскрылся бутон розы: монолитных стен, в которых был проделан тоннель, не осталось, и Комнаты можно было увидеть сразу же, из коридора…

Провидериум остался почти невредимой, отделавшись половиной одной стены и перекошенной дверью.

Ни Малой, и Большой Комнат больше не существовало.

Все артефакты, века хранившиеся в Большой Комнате, стерло с лица земли. Стены Хранилища были снесены аккуратно, внутри зияла одна сплошная воронка, как будто на этом месте танцевал смерч. Из воронки высовывалась отчаянно скрюченная, высохшая рука — все, что осталось от Гробовщика, оказавшегося в эпицентре удара. Ни один из артефактов Большой Комнаты не смог его защитить.

Стен Малой Комнаты тоже не было — наполовину они исчезли, наполовину лежали обломками. Комнату занимали груды больших и мелких обожженных камней.

И посреди этих обломков стояла Дара.

Она стояла неподвижно, как те камни, которые ее окружают, и она не подняла голову, когда Макс и остальные оказались у Комнат. Она стояла, словно статуя — потому что она и была мраморной статуей, или, вернее, она была обращена в мраморную статую. Артемагиня застыла, раскинув руки, будто собираясь лететь или обнимать кого-то, но только на лице у нее было несоответствующее выражение. На черном мраморе запечатлелась воистину каменная решимость, теперь уже неживые глаза сохранили насмешку: Дара знала, что победила. И только у губ сохранилось что-то то ли детское, то ли обиженное, что не может передать камень, а потому и разобрать это выражение было очень трудно.

Очень может быть, это все-таки была боль. Дара стояла неподвижно, обращенная в бездушный предмет — в то, чем она больше всего боялась стать — и ее решительный взгляд уходил вдаль, мимо тех, кто стоял совсем близко от нее. И от этого особенно ясно было, что она не может их ни видеть, ни слышать.

Лишь вещь.

Но Макс не удержался и все-таки позвал ее, в очередной раз не послушав собственный рассудок.

— Дара… девочка…

Потом ее имя повторили остальные, но мертвый камень не шелохнулся и не отозвался. Может быть, потому что камни не имеют имен.

Как это — камень? Что-то внутри Кристо не собиралось этого принимать. Может, он слишком ошалел от боя, а может, просто ума не набрался, только эта мысль не укладывалась у него в голове, слишком многое разделяло эти две сущности, чтобы взять — и их объединить в одну секунду.

Дара? Камень? Вы, ребята, шутите.

Потом он увидел, как ползут по щекам Мечтателя слезы — чертят дорожки и капают с подбородка, увидел оцепеневшего Ковальски, услышал тихий плач Мелиты — и пол как-то поехал вбок под ногами, а в ушах загудело, как после выпивки или музыки…

Макс же смотрел на каменное лицо девушки и не чувствовал попросту ничего. Боль должна была прийти — потому что мозг уже осознал произошедшее — но не приходила. Наверное, это просто было слишком для сегодняшнего дня, а он не привык к таким сильным эмоциям, и вот теперь его натура блокировалась от ударов горя при помощи какого-то своего сеншидо…

На него невесть с чего смотрели так, будто ждали чего-то, а может, чего-то опасались — но этого не было. Даже голос не дрожал, когда он спросил:

— Зачем? — и добавил: — Мы бы справились сами.

— Это нужно было уничтожить, — голос Экстера был почти неслышен. — Причину… чтобы не было ещё одного Альтау, чтобы всё это больше никогда не повторилось. И это… нельзя было сделать извне. Только слившись воедино с артефактом, оказавшись в центре его мощи и разорвав узлы при помощи полученных же от артефакта сил. Она поняла. Единственное правильное решение…

— Правильно? Это — правильно?! — как оказалось, запас гнева он не исчерпал. — Самая радужная развязка, не так ли, в духе этих ваших, чтоб их черти взяли, кодексов?!

Макс замолчал и махнул на Экстера рукой, как на безнадежного. Ну да, вечное «Отдай, чтобы получить»…а почему нужно было отдавать ее? Именно ее — других претендентов на алтарь справедливости не нашлось?

— Здесь должен быть я.

Видимо, Экстер прочитал на его физиономии то, что Ковальски чуть не брякнул вслух. Он один из всех смотрел Максу в глаза.

— Мне предназначено было покончить с этим. С самого начала, когда я только стал Ключником… Моя наставница надеялась — я мойду выход. Но я не слышал её. И она не пропускала меня, я мог только охранять снаружи…

«Да мне-то какая разница!» — у него едва не сорвалось это с губ. Мечтатель не виноват. И Кристо, который пыхтит сзади, — вспомнил, видимо, прощальное напутствие Макса — не виноват. Даже если кто-то виноват — время, чтобы сказать об этом, будет. Сейчас нужно говорить другое.

— У вас тут два Витязя, паж… армия магов. Разве нельзя…

Ему не ответили, просто прятать глаза начали ещё сильнее. Только Бестия, кажется, обрисовала губами: «Один Витязь». Но ни у кого не хватило смелости выложить перед Максом этот проклятый постулат, который в целестийских книгах авторы именовали «законом магической несправедливости». Макс, читавший целестийские книги, этот постулат прекрасно знал сам: магия может убить, превратить живое в неживое. Но вот обратный процесс…

Есть обратный процесс. Он обернулся, встретил серьезный взгляд темных глаз на неимоверно прекрасном лице.

— Лори. Ты вернула меня тогда…

Богиня кивнула — да. С любовью и тревогой коснулась его щеки и заговорила тихо:

— Я вернула тебя, Макс. Тебя. И мой танец был для тебя. И если бы ты не вернулся тогда — я последовала бы за тобой, потому что иначе не могло быть. Только вместе — по ту или иную сторону.

Теплая ладонь согревала, снимала оцепенение, а это опасно. Макс бережно снял пальцы Лорелеи со щеки, стиснул в своих ладонях, глядя ей в глаза.

— Ничего нельзя сделать… совсем?

— Этого я не говорила, — с изумлением встрепенулся каждый, кто стоял посреди руин. — Вглядись Макс, разве ты не видишь? Это заклятие, как многие, разрушится теплом, верой и памятью. И если вы хотите, чтобы она вернулась — она вернется, нужно только ждать ее…

— Как долго?

Лори перевела взгляд на Нольдиуса, который задал вопрос, и на лице у нее отразилось сомнение, будто она не хотела их огорчать. Но она ответила:

— Одну дату памяти поколений. Один людской век. День в день, час в час. Вспоминая ее каждый день, всегда с теплом и с надеждой, не забывая. Каждый день веря и ожидая, что она вернется.

— И тогда она оживет?

Лори снова помолчала, прежде чем выговорить это:

— Может быть.

Слепая вера без гарантий — то, на что делали ставку в Первой Сотне, что было заветом Целестии много веков до Альтау… и чего так не хватало одному иномирцу.

Из всех стоящих сейчас перед мраморной статуей только Бестия и Мечтатель (может, еще Лорелея) знали больше. Они знали о Чертогах Памяти, которые продолжают забирать боль и старость из страны, обеспечивая Целестии вечную юность. И у них из памяти за века стерлось такое множество лиц, что только они осознавали, какая это непомерная ноша: пойти против Чертогов, помнить ушедшее в прошлое каждый день и надеяться, что оно вернется…

Но ни Фелла, ни Экстер, не сказали ни слова, когда Макс Ковальски произнес:

— Плевать. Я дождусь.

Может, надеялись на лучшее или просто знали, что упертость Февраля еще и не на такое способна. Или они как раз и уповали на упертость Макса, которому даже в голову не пришло соотнести в этот момент срок со своей собственной прожитой жизнью: сорок — за плечами, сто — только на ожидание, не многовато ли для смертного?

Хотя высказывание было сделано знаменитым тоном «будет так, а на остальное чихал я с Семицветника». По сравнению с клятвой, которая только что прозвучала во всеуслышание — сменить жизнь человека на жизнь мага действительно казалось не так уж и сложно.

Больше никто ничего подобного не сказал, но что-то все-таки прозвучало в воздухе: помним и будем ждать. И казалось, что все эти люди просто соберутся — и вот так простоят эти нужные сто лет. Не один Макс, а все они: бывший Витязь Альтау, паж, Нольдиус, Скриптор, Мелита, богиня, Кристо…

Отдать сто лет из почтения к девушке, которая отдала за них жизнь — это разве много?

Но такого не могло случиться. Сначала пошатнулся Экстер Мечтатель: нанесенный ему удар был слишком сильным, ему нужно было отдохнуть, и предательница Бестия чуть ли не на руках вытащила директора из бывшей Комнаты. Как того, кто принадлежал теперь только ей и кто больше не был Витязем.

Нольдиус мялся и поглядывал на Мелиту, но она покачала головой и сделала ему знак идти, и не улыбалась при этом. И он что-то понял, кивнул Скриптору в сторону выхода и тоже ушел, ссутулив крепкие плечи, почему-то опустив голову…

«Жить, — подумалось Кристо. — Они все уходят отсюда жить».

Это была первая его осознанная мысль с того момента, как он увидел застывшее в решительной гримаске лицо Дары. Почему-то мысль была обиженной: куда это они все намылились? Хотя нет, пускай. Так даже лучше, они останутся тут втроем: он, Макс и Мелита, и будут вот так стоять и смотреть, пока она не сжалится, не улыбнется каменными губами…

Они стояли очень долго. И Кристо не сразу понял, что у него ноет спина и кружится голова. Потом затекли плечи, ноги… заболели глаза, в них с чего-то начали летать огненные мошки.

Но это была всего лишь Лори. Она тихо подошла к Максу, обняла его за плечи, что-то прошептала, потом взяла за руку и потянула. Он перевел на нее взгляд — и медленно подчинился, но, когда уходил, не отрывал глаза от гладкой каменной скульптуры, смотрел так, будто обещал вернуться…

Прошло совсем немного времени, и Кристо почувствовал чьи-то осторожные пальцы на плече.

— Пойдем? — спросил голос Мелиты.

Она бы осталась, если бы он попросил. Но он сказал иначе.

— Иди.

Она хотела еще что-то спросить, покашляла пару раз. И еще минут пять стояла за его спиной, ждала, может, он одумается. Но потом вздохнула и ушла.

Ну, и куда вы все? Ведь ей же будет страшно одной среди развалин!

Сад Одонара выглядел жутко: развороченный, с торчащими корнями деревьев, со спаленными ирисами — олицетворение страданий природы — но аллея сирени сохранилась. Зерк в два счета соорудил в ней уютную нишку под густым кленом — чтобы на скульптуру не капал дождь. Отыскал даже нетронутый нежитью травяной пятачок. По собственному почину побегал вокруг, посмотрел, хорошо, удобно или нет. Предложил, без обычных «Сдохни!»:

— Цветы. Буду следить.

Кристо кивнул, глядя на бархатистую, тёмно-зеленую траву. Теперь он не мог почему-то смотреть на каменное лицо скульптуры.

— Колокольчик, — предложил Зерк. — Постоянство и горе. Горе и постоянство. Черный колокольчик. Нет?

— Нет.

И больше не сказал ничего, а Зерк почему-то понял. Забегал, засуетился, что-то начал выкидывать из карманов, плевать в траву, и скоро эта трава из просто зеленой стала зелено-голубой.

Незабудки.

Эпилог

Макс Ковальски просто влетел в комнату. О такой мелочи, как стук, он и не вспомнил.

— Мальчик!

Экстер и Фелла странно и тревожно переглянулись, поднялись навстречу гостю, но Максу было не до выражений их лиц. Того сияния, которое сейчас исходило от него, могло с избытком хватить на троих.

— Третьего дня… — он запыхался, пока нёсся сюда, так что фразы дробились, слова вылетали отрывистые, и всё не хотели выстраиваться как надо. — Я не писал… всё было очень тяжело… а сегодня с утра… и с ними все в порядке! Лори сказала… слетай сам сообщи, не знаю, почему… у меня магия сбоит малость… В общем, сказала, чтобы я сам… Экстер! — он тряхнул Мечтателя за плечи. — У меня сын! У нас с Лори, наконец…

Он будто бы не замечал, что и Экстер, и его спутница жизни наблюдают за ним то ли с ожиданием, то ли просто с опаской. И взглядов, которыми они обменивались между собой, для него не было тоже. Но в такой день разве можно замечать хоть что-то, кроме собственного счастья, кроме двух самых главных жизней — уже двух — которые стали для тебя целым миром?

— Друг мой, — тихо выговорил Экстер. — Ты помнишь, что сегодня за день?

— Я… что? День?

Макс растерянно посмотрел на их лица. Этот вопрос, да еще тоном прежнего Мечтателя, несколько отрезвил его. Фелла коснулась пальцем локтя мужа, как бы говоря «Зачем ты так…» — и на этот раз это не ускользнуло от внимания Ковальски.

— Что у вас с лицами? — он всё еще улыбался, но теперь уже неуверенно. — Что сегодня за…

И вдруг улыбка исчезла, потухла — сначала в глазах, потом на губах, с опозданием. Макс смотрел на Феллу и Экстера с изумлением.

— Сегодня, — пробормотал он, — это разве сегодня? Постой, нет, это должно быть не… я что, напутал с календарём? Я же помнил, я же не мог… Как же я… я не мог вот так, в последний день.

Он сел, вернее, сполз на стул, поднес к лицу дрожащую руку, опустил, будто не понимал, что делает и зачем.

— В последний день, — шепнули онемевшие губы.

И тут же сжались намертво, и он не смог говорить больше: осознание сделанного ударило в полную силу, сдавило сначала грудь, потом горло, и до магов донесся только странный звук — будто бы судорожное рыдание, донесшееся из столетнего прошлого.

Больно — значит, ты жив, Макс.

Да, я жив. А она умерла. Теперь она умерла.

Теплая ладонь Экстера легла на плечо, чуть сжав его.

— Макс. Я прожил на свете три тысячи лет, и, поверь мне, для меня они не казались мигом. Это долго, бесконечно долго. И даже в Целестии, где иногда… живут тысячелетиями, век не может пролететь незаметно. Он тянется день за днем, и каждый день — новые заботы, радости и горести. Для тебя прошедший век был полон невиданных перемен, ведь раньше ты был человеком и воспринимал время иначе. Но за это время ты спас столько жизней, ты сделал столько всего…

Голос Мечтателя журчал и журчал, тёк себе тоненьким ручейком, обволакивал душу, Макс не старался прислушиваться. Он знал, что пытается сказать Экстер: что с самого начала помнить всё время было невозможно, что это все-таки сто лет, что никто не смог бы сделать этого, а ему, Ковальски — такое и подавно не суждено…

Но я же помнил, возразил голос где-то внутри. Я помнил о ней… почти сто лет. Если бы не этот последний день…

А помнил ли он? И может ли он поручиться, что за эти сто лет не было второго такого дня, что он не предал ее уже после первого десятка лет, или потом, на восьмом десятке, или…

Экстер и Фелла отвернулись, давая ему возможность хоть на секунду остаться одному. Может, просто не хотели видеть, как он плачет — впервые за последние сто тридцать лет жизни. Тогда, столетие назад, он стоял с сухими глазами, потому что у него еще была надежда, потому что он дал клятву, которую сегодня нарушил.

И теперь он вечно будет знать, что это он отобрал у девочки последний шанс.

Силы, чтобы поднять лицо и отнять от него ставшие солеными ладони, пришли нескоро. Но пробудившаяся ирония подпихнула в спину: «Это ж ты, Макс. Твой самый счастливый день в жизни будет и самым горьким в ней же. А у тебя что — бывает иначе?»

Голос безнадежно сел, но он не мог не заговорить, когда увидел лица Мечтателя и Бестии.

— Мне сто сорок лет. И у меня сегодня родился сын. Я… смогу пережить.

Фелла, ставшая гораздо более сострадательной после замужества, облегченно вздохнула.

— После…со временем, — добавил Макс, поднимаясь. — А теперь я хочу ее видеть.

Слезы принесли облегчение. Когда они шли по коридорам, он даже почувствовал что-то вроде злости: но неужели же, Холдон побери, только я один и попробовал! Неужели никто не мог даже попытаться…

Он то одергивал себя, то себя же ненавидел за свой промах, сам знал, что ничего постыдного в таком промахе нет — и не мог простить… но это странным образом помогло прийти в почти нормальное состояние. Когда они двигались по коридорам артефактория, он уже мог принимать участие в беседе.

— Как ваши, на рейдах?

— Судя по тому, что Клемат все время сидит в Особой Комнате — он хочет стать вторым Гробовщиком, — проворчала Фелла. — Он перечитал столько книг, что страшно стало даже Мечтателю.

— Я просто считаю, что для его возраста это странное увлечение, — деликатно отозвался Экстер. Их с Феллой старший сын перенял отцовский интерес к чтению и анализу, и это было темой постоянных разговоров при встречах.

— Рейды его не интересуют? Мне казалось, Эйла пыталась его увлечь.

— Я запретила ей проходить в иные миры.

— Пыталась запретить, — уточнил Мечтатель, и верно уточнил, потому что их с Феллой дочь как раз унаследовала характер мамы.

— Пусть занимается детьми, раз уж ей так этого хочется! Этот ее ранний брак…

— Фелла, ведь они счастливы, — вставил Мечтатель, пользуясь моментом. Бестия передернула плечами и ничего не ответила. Она сама не ожидала, насколько сильным окажется ее материнский инстинкт. — И Фрикс отличный отец…

— Превосходный. Ты слышал, что Тамариск собирается идти в войска внутреннего Кордона?

Макс, который на время выпал из беседы, повернул голову.

— Который из Тамарисков? Приёмыш Геллы или ваш внук? Второй? Тогда я мог бы поспособствовать. Видел его на прошлом Боевитом Дне. Талантливый парень, хотя я и не понимаю, что он забыл в Кордоне.

— Тебя. Говорит, что хочет служить под твоим началом, а дальше — как получится. О твоих уроках стратегии ходят легенды, а ты еще не в курсе? О тебе, как командире, тоже.

Макс не ответил. Разговор помогал отвлекаться ненамного, так, подкидывал темы, чтобы не молчать. И осознание прошедшего времени. Свадьбы, дети, внуки, артефакты… сколько всего произошло за век. Только последствия той разборки с Ниртинэ пару лет разгребали — особенно много работы было с недобитыми учениками Берцедера. Потом еще выползли какие-то умники с предложениями занять места Магистров и вот прямо сейчас обустроить страну. Пока формировали новое правительство, решали насчет права вето, спорили о допуске нежити в Мирный кабинет… Потом та драчка, когда магнаты сцепились с древней знатью… Может, Экстер прав, и эта дурацкая клятва была обречена с самого начала?

— Как наши? — спросил он наконец.

Кристо, Мелита, Нольдиус и Скриптор — об этих он спрашивал неизменно, хотя во время визитов в Одонар ему не со всеми удавалось увидеться. Хет с его способностями обо всем знать был позарез необходим в Семицветнике, так что с ним-то Ковальски виделся каждый день с устрашающей регулярностью.

— У Мелиты уроище — дрессирует практеров на арене, — Бестия, верная привычкам завуча, ответила первой. — Нольдиус и Сина где-то в мирах, Скриптор работает в архиве. Кристо здесь, для него пока что нет работы.

— Он так и ходит в миры в одиночку? — Ковальски невольно понизил голос.

— Так и ходит. Это понятно, он ведь универсал. Один из лучших артефакторов, — это Фелла добавила с невольной гордостью, а Мечтатель предложил, словно в попытке оттянуть печальный момент:

— Зайдем к нему.

Макс пожал плечами. Какая разница, сколько и о чем разговаривать перед тем, как увидеть ее окаменевшее лицо. Впрочем, Кристо — это уже кое-что, за последний десяток лет они с Максом виделись редко. После «второго Альтау» парень вытянулся, раздался в плечах — вошел в самый расцвет сил с виду, но приобрел странную задумчивость и рассудительность взамен. Иногда Максу не хватало в этих встречах прежнего отморозка-Кристо: взрослый человек, с которым приходилось разговаривать, сбивал с толку.

Но увидеть его сейчас — почему бы и нет. Да, Мечтатель, за годы ты не потерял ни крупицы своего ума. Жизнь идет своим чередом. Я понял.

Пока они шли по жилому крылу, Бестия задала еще один традиционный вопрос, подозрительным тоном:

— Как служба?

Прощупывает почву для внука, рассеянно подумал Макс. С тех пор, как полсотни лет назад двери во внешний мир вновь были открыты, у Макса, как у Главы Кордона прибавилось забот: внутренний порядок Целестии так и остался закрепленным за его ведомством.

— Что сказать? Мне прочат, что я не дотяну до двухсот, — он поймал взгляд Мечтателя, пожал плечами и добавил: — Традиция.

Характер Макса и его отношение к бюрократии и коррупции уже были известны всей Целестии, но не всем приходились по вкусу.

И вполне возможно, для того чтобы выдержать сто лет памяти и тепла, нужен был не Макс Ковальски, у которого семья, и служба, и такой характер.

Но кто тогда смог бы…?

Мечтатель постучал в нужную дверь. В ответ на стук она приотворилась.

— Наверное, ушел, — сообщил директор и нагнулся, приподнимая с пола пожелтевший листок. Листками был засыпан весь пол комнаты: казалось, Кристо что-то долго записывал в толстой тетради, а потом взял да и вырвал все страницы до одной, и разбросал их по полу, как осенние листья.

Несколько секунд Мечтатель безмолвно водил глазами по строчкам, потом протянул страницу так, чтобы написанное смогли рассмотреть Макс и Бестия.

На контрабандной страничке в клеточку буквы были выведены четко и красиво, и от этого почерк казался почти подростковым, несмотря на то, что записи принадлежали уже даже не юноше, а молодому мужчине.

«Я вот всё время думаю: когда она меня увидит — узнает или нет? Все-таки я сильно изменился. Бестия, и та говорит, что все еще отморозок, но уже получше, чем прежний. А Мечтатель твердит, что я вроде как возмужал. Да и волосы я красить перестал лет семьдесят назад, кажется.

Если узнает и все-таки догадается, тогда первым, что она скажет — будет мое имя. Наверное, спросит что-нибудь вроде: «Кристо? Это ты, что ли?» А может, скажет, что ей больно и тяжело, и тогда я засмеюсь прежним смехом и скажу: «Дура! Больно — значит, ты живая!»

И тогда она меня узнает окончательно».

По коридорам они бежали втроем. Практеры, теорики и действующие артефакторы расступались, открывали рты и смотрели вслед, увидев такую картину: глава Кордона в компании директора и завуча Одонара, все с одинаковыми выражениями на лицах, все несутся со всех ног. Но никому из этих троих не было до этого дела: они бежали, и внутри их откуда-то начинали звучать рифмованные строки:

Коли хочешь испытать ты —

Золото, иль грязь —

Можешь времени оставить

Выбор, не боясь.

Коли может похвалиться

Выдержкой вино —

Это значит — что таиться? —

Доброе оно.

Они переглядывались на бегу, как бы спрашивая друг у друга: «Ты слышал? А ты слышала?» — но строки не уходили, и они не были похожими на обычные сочинения Мечтателя, они были похожи на первую пробу пера мальчишки лет шестнадцати-восемнадцати.

Коль таланта бесконечность

Пробуешь кого —

Испытай талант на вечность —

Только и всего.

Строки звучали, как в тот памятный день, когда Экстер Мечтатель прочитал древнюю Песнь о Витязе целиком и поднял светящийся клинок, только теперь они были сами по себе, просто растворены в воздухе кем-то, кто сложил их сегодня, а может, в какой-то другой день на протяжении этого века.

Если ж у тебя сомненья:

Чувство или прах —

Проверяй на потрясенья,

Проверяй на страх.

Но от временем искусы –

Невеликий прок.

Ведь для памяти и чувства —

Год — немалый срок?

Последний коридор перед входом они преодолели уже медленнее, прислушиваясь: голос у них внутри как будто запнулся, а потом все же дочитал:

Тут уж вечность — что поделать —

Сущие мечты.

Почему же век мне — мелочь,

Если память — ты?

Когда они подоспели к заветной нише, спрятанной в густых зарослях сирени, у ниши уже никого не было. И той самой статуи, которая так долго на людскую короткую память стояла в этой нише — почему-то не было тоже. Но на посыпанной белым песком дорожке, были следы только одного человека. Одна цепочка мужских следов, ведущих к нише — и одна от нее.

Макс и Экстер остановились, недоуменно оглядываясь. Фелла Бестия наклонилась и внимательно рассмотрела следы. Потом чему-то кивнула.

— Тот, что ведет от ниши, глубже, — заметила она негромко. — Скажи, Макс, ты рассказывал ему об обычаях внешнего мира?

Ковальски посмотрел на нее дико.

— Каких обычаях?!

— Неважно, — пробормотала Бестия. — Он мог сам нахвататься, да и не только у вас принято носить на руках…

Ковальски несколько секунд постоял молча, глядя на углубленный обратный след, а потом рванулся в том направлении, но Экстер Мечтатель предупредительно положил ему руку на плечо.

— Ты увидишь ее, — тихо пообещал он, — ты поговоришь с ней и даже расскажешь, что сегодня родился ее названный брат. Но сейчас пусть побудут вдвоем. Я думаю, ему нужно ей рассказать столько всего…

— Кроме самого важного, — уточнила спокойная Фелла. — Тут уже все сказано.

Мечтатель кивнул, соглашаясь. И Макс Ковальски посмотрел на него, на нее, на следы — и смирился, остался ждать.

Он не мог видеть, что линия глубоких следов ведет все дальше, дальше, с песка переходит на мягкую траву, огибает заросли ольшаника, а потом рядом с глубокими мужскими — появляются неглубокие, поменьше. Но две цепочки следов все равно все время идут рядом, и там, где они проходят, вырываются из-под земли алые, цвета жизни, ирисы.

Больше книг на сайте - Knigoed.net

Content

Артефакторы-3: Немёртвый камень

Глава 1. Осторожнее с колющими предметами

Глава 2. Прошлое просыпается

Глава 3. Прощальные взгляды

Глава 4. Последствия Ковальски

Глава 5. В ожидании

Глава 6. Драки мелкие и не очень

Глава 7. Взгляд сквозь хрусталь

Глава 8. В два рейда

Глава 9. "В Лунном холодце"

Глава 10. Ледяная сиеста

Глава 11. Чертоги памяти

Глава 12. Самый теплый и самый нравственный

Глава 13. Адский ресторанчик

Глава 14. Гости на пороге

Глава 15. Дверные страхи

Глава 16. Без границ

Глава 17. За сбычу мечт!

Глава 18. Общественное порицание

Глава 19. Чудо из подручного материала

Глава 20. Взгляд с другой стороны

Глава 21. В попытках согреться

Глава 22. Судьба вещает

Глава 23. Небесные напасти

Глава 24. Холода приходят с февралём

Глава 25. Слишком живые

Глава 26. Любить настолько

Глава 27. Лишь вещь

Эпилог