Роберт Янг

ДОМ, ЗАБЫТЫЙ ВРЕМЕНЕМ

УДК 82.035

ББК 84.7

Я 60

Robert F. Young

The House That Time Forgot (2011)

Memories of the Future (2001)

Составитель А.А.Лотарев Рисунок на обложке Лена Снегирева

Фронтиспис George Schelling

Янг, Роберт Ф.

Я 60 Дом, забытый временем: Фантастические рассказы / Роберт

Янг; [пер. с англ.]. -Ясноград: Бригантина, 2013. - 388 с., илл. — (Зарубежная фантастика).

Сборник рассказов прославленного американского писателя-фантаста. Большинство произведений печатается на русском языке впервые.

Без объявл.

Отдел научно-фантастической прозы

© состав, Бригантина, 2013

ДОМ, ЗАБЫТЫЙ ВРЕМЕНЕМ

Сидя в вольтеровском кресле у ярко пылающего камина, она снова услышала приглушенное хлопанье кожистых крыльев в застывшем горячем воздухе.

— Ну же, давайте, — проговорила она. — Знаю, что я вам не нравлюсь, но вы все-таки мои гости, так что покажитесь и составьте мне компанию, пока решаете, как от меня избавиться.

Очевидно, ее приглашение их удивило. По крайней мере, как только она заговорила, хлопанье крыльев смолкло.

«Должно быть, — подумала она, — им встречались только те люди, кого страшит даже мысль о смерти. Или, возможно, они привыкли к ненависти, и теперь ее отсутствие их тревожит. В дружелюбной обстановке им труднее делать свое черное дело».

Она открыла глаза, вглядываясь в пустоту комнаты. Когда достаточно долго живешь в пустоте, к тебе приходит умение видеть ее, различать в ней образы. Элизабет Дикенсон их различала. В последние годы она вообще стала специалистом по пустоте.

Элизабет нацепила очки в роговой оправе — когда зрение начало портиться, пришлось извлечь их из бабушкиного комода. Очки не могли полностью избавить ее от дальнозоркости, но это все-таки лучше, чем ничего. Взяв книгу, она открыла ее наугад и опустила взгляд на знакомые слова: «Все вмиг переменилось в этом мире. Шаги твои впервые услыхала, и для меня не стало больше смерти, от пропасти спасла меня любовь».

Закрыв книгу, она тихо уронила ее на пол подле кресла, сняла очки и положила на желтый плед, укутывающий ноги. Когда-то и она услышала шаги, звучавшие в туманном отдаленном будущем. Но позволила ему уйти, и больше он никогда не возвращался.

Хлоп-хлоп! — крылья завели свою мрачную шарманку.

Она снова оглядела пустоту комнаты. Мебели в доме почти не осталось, только вольтеровское кресло, табуретка для ног и в комнате наверху кровать со столбиками. Впрочем, пустота появилась еще раньше, чем исчезла мебель. Часть мебели Элиабет продала, чтобы заплатить налоги, остальное пустила на растопку. Книги тоже сожгла — кроме той, что лежит сейчас на полу возле кресла. Что же касается мостов, то их она сожгла намного раньше.

Теперь, когда дом наконец-то обрел себя и очутился в своем времени, дрова найти несложно. Но их нельзя заказать, потому что невозможно оплатить деньгами со счета, которого еще не существует. То же самое и с деревьями во дворе: несомненно, это ее собственность, но нельзя топить ими камин или кухонную печь — надо нанять кого-то, кто бы их спилил и порубил на дрова. Кроме того, даже если она найдет способ не замерзнуть насмерть, то все равно умрет от голода, ведь все припасы закончились. Неудивительно, что за ней пришли Крылатые Гоблины.

На каминной полке стояли часы без стрелок. У всех часов в доме Элизабет не было стрелок — они исчезли раньше, чем сами часы. А от календарей она избавилась давным-давно, еще в самом начале. Дом был больше похож на корабль времени — корабль, который она сама отправила в плаванье к далеким островам прошлого. Но океан времени на поверку оказался темной, бездонной, опасной рекой. И еще до отправления на борт успели пробраться крысы памяти, и долгие годы одинокими ночами она слушала, как они скребутся за стенами. Но ничего, Гоблины все исправят. Элизабет Дикенсон радовалась их появлению.

Жутковатое хлопанье крыльев снова затихло. Но она знала: они все еще здесь, в комнате. Чувствовала их присутствие. «Чего же они ждут?» — спрашивала она себя. Впервые услыхав шорох крыльев, Элизабет поняла: за ней пришли. Почему тогда они уже не возьмутся за дело, не покончат со всем сразу? Откинувшись в кресле, она закрыла глаза. Хлопанье крыльев усиливалось.

«Лягу я спать, глаза затворю, — проговорила она про себя, — Гоблинам душу доверю свою. Если во сне я случайно умру, гоблины душу мою заберут…»

Дом был с историей. В 1882 году Теодор Дикенсон приехал в городок Свит Кловер, дабы основать «Зерновой комбинат Дикенсона», и влюбился в этот дом с первого взгляда. (Так происходило в той временной плоскости, о которой мы говорим сейчас, в другой же плоскости этот дом он выстроил сам). Большой особняк из красного кирпича в викторианском стиле стоял в полукилометре от городка, неподалеку от пыльной дороги, которую когда-то назовут улицей Лип. На первом этаже располагались большая библиотека, просторная гостиная, огромная столовая, впечатляющих размеров кухня и компактная кладовка, на втором — шесть больших спален. Подвал тоже был большой и совершенно сухой. Вокруг особняка раскинулись обширные нетронутые угодья, которые в руках опытного садовода обещали превратиться в прекрасный ухоженный сад.

Примериваясь к покупке дома, Теодор провел опрос местных жителей. Всплыло несколько неоднозначных фактов. Все местные прекрасно знали дом, но никто не мог вспомнить, кем и когда он построен. В доме давным-давно никто не жил, что для большинства обитателей городка однозначно указывало на присутствие приведений. Поскольку владельцы не объявлялись, управа конфисковала дом и теперь стремилась продать его как можно скорей почти за бесценок, лишь бы покупатель заплатил наличными. Этот факт перевесил всю неоднозначность предыдущих, и Теодор, недавно получивший скромное дядюшкино наследство, немедленно воспользовался щедрым предложением: купил дом вместе с обширным участком и спустя совсем короткое время въехал в новое жилище вместе с женой Анной.

Супруги немедленно взялись за работу. Наняли маляров, каменщиков и плотников, дабы отреставрировать особняк внутри и снаружи. В 1882 году викторианский стиль мебели уже утратил популярность, однако в маленьких городках наподобие Свит Кловера все еще считался модным. Исходя из этого, Теодор и Анна обставили дом викторианской мебелью, самой лучшей, какую только смогли купить, перемежая ее, впрочем, современными произведениями искусства. Чисто из сентиментальных чувств они оставили несколько древних предметов интерьера, сохранившихся в доме, и бережно их отреставрировали. Теодор к тому же выписал из-за границы клавесин, надеясь, что супруга будет музицировать. Однако Анна совершенно не вдохновилась, и инструмент оказался предоставлен самому себе — стоял в дальнем углу гостиной, собирая пыль и рискуя постепенно прийти в негодность.

А вот «Зерновой комбинат Дикенсона», напротив, расцветал на глазах. Несмотря на экономический кризис, под чутким руководством Теодора заводик, первоначально размещавшийся в нескольких шатких сараях, превратился в крупное предприятие, которое принесло городку невиданное благосостояние. В 1888 году, как будто в награду за тру-ды, Анна подарила супругу сына, которого назвали Нельсон. Теодор начал готовить наследника к руководству комбинатом буквально с того момента, как ребенок встал на ноги. Процесс обучения продолжался в отрочестве и юности, а комбинат тем временем пережил еще три кризиса и стал одной из самых стабильных компаний штата.

Нельсон оказался столь же умным и проницательным бизнесменом, как и отец. В 1917 году он женился на Норе Джеймс, скромной девушке двумя годами старше его, но, как выражался Теодор, «с хорошей аристократической закваской». В городке судачили, что Нельсон женился якобы затем, чтобы не подпасть под мобилизацию. Однако это были всего лишь слухи. Если б Теодор захотел, он бы избавил от воинской повинности всех молодых людей Свит Кловера, не говоря уже о собственном сыне. Так или иначе, на войну Нельсон не пошел, и в 1919-ом, когда отец внезапно скончался от удара, стал главой и комбината, и Дома Дикенсонов (так теперь жители городка называли особняк из красного кирпича). Спустя несколько месяцев умерла и мать Нельсона. С ее уходом привычный уклад жизни, сложившийся в доме за тридцать семь лет, прекратил свое существование.

Хотя… не совсем. Нельсон унаследовал сентиментальность, свойственную как матери, так и отцу, и не собирался полностью разрушать несколько архаичную атмосферу своего жилища. С другой стороны, он хотел, чтобы в доме появились и свидетельства его собственного существования. Теодор и Анна противились любым переменам, когда речь шла о мебели, и Дом Дикенсонов по большей части был обставлен все теми же викторианскими предметами интерьера, которые супруги купили в самом начале. Все эти предметы, сработанные на совесть, содержались в прекрасном состоянии и выглядели точно так же, как в день покупки.

Нельсон любил их все в целом и каждый в отдельности, но, к счастью — или к несчастью, — любовь эта имела пределы. Каждый день фабрики выпускали новую мебель, и, конечно, они с Норой имели полное право покупать что-то современное, не отставая от своих не столь состоятельных соседей. Тем более что привносить новое и, вместе с тем, сохранять старое — достойный подход к убранству дома, указывающий на хороший вкус и известную долю смелости. Так что Нельсон и Нора начали заменять некоторые — далеко не все — викторианские предметы интерьера мебелью, произведенной после Первой мировой войны, стараясь гармонично сочетать старое и новое. Завершив проект, оба были приятно изумлены. Никакой разнородности, одно сплошное очарование — очарование двух миров, спаянных воедино с изяществом и подлинным вкусом.

В 1920 году Нора родила мальчика, и его назвали Байрон — в честь ее любимого поэта. Он тоже был единственный сын, но на том его сходство с отцом заканчивалось, и начиналось сходство с обладателем основоположника байронизма. Он даже выглядел, как Джордж Гордон Байрон; ну и, разумеется, вел себя так же буйно. По сути, единственное, что отличало его от поэта — упорное нежелание писать стихи. Это отличие воодушевляло Нельсона; в любом случае, несмотря на Великую Депрессию, он видел, что его сын досконально изучил анатомию комбината. Вторая мировая война, конечно, вмешалась в планы отца, но не разрушила их окончательно. Понятно, что Байрон стал героем войны; к тому же он вступил в короткий «военный» брак, подаривший ему ребенка — девочку. После того, как жена оставила младенца в корзине у дверей управления демобилизации, а потом сбежала с любовником, заботы о ребенке полностью легли на плечи отца. Нисколько не колеблясь, Байрон принес дочку в Дом Дикенсонов, к своим родителям, которым ничего не оставалось, как любить ее и лелеять. После этого Байрон окончательно успокоился, отправился работать на комбинат, а страстность своей натуры тешил лишь бешеной ездой на спортивных автомобилях, которые как раз начали входить в моду.

Девочку назвали Элизабет. С самого детства она была чувствительна, застенчива и одиночество предпочитала любой компании, кроме компании отца. К отцу она относилась с огромным почтением. И это неудивительно, учитывая атмосферу, в которой она выросла — антикварная мебель, литографии Карриера и Айвза, дедушкины часы… Естественно, старое она предпочитала новому и, естественно, пожелала играть на клавесине, который пылился в дальнем углу гостиной. Играя Баха, она чувствовала себя, как рыба в воде, она любила Куперена[1] и Скарлатти. Но не музыка была ее главной страстью. Едва научившись говорить, она начала читать, а в девять лет написала первое стихотворение. В двенадцать в ее жизни появились три женщины, которым суждено было остаться с ней навсегда, а одна из них стала для нее примером во всем. Вот эти трое: Элизабет Барретт Браунинг, Кристина Джорджина Россетти и Эмили Дикинсон[2]. Нежно подшучивая, Байрон называл дочку «Элизабет Джорджина Дикинсон».

Байрон старательно трудился на комбинате, однако было очевидно, что деловой хватки отца и деда он не унаследовал.

Но ему все-таки пришлось взять на себя руководство компанией — летом шестидесятого года Нельсон и Нора погибли: их яхта попала в бурю на озере Эри. Байрон и шестнадцатилетняя Элизабет торжественно отсидели поминальную службу в церкви, торжественно выслушали соболезнования на кладбище под тентом, установленным над двумя гробами, затем сели в машину и торжественно поехали в огромный пустой дом.

Горевали они недолго. Комбинат был теперь целиком на Байроне, и эта внезапно свалившаяся ответственность напрочь лишила его душевной и физической энергии. Что же касается Элизабет… Она, конечно, любила деда и бабушку, но основная доля ее любви всегда предназначалась отцу, так что ее скорбь ограничилась написанием оды в память о погибших. Закончив ее, она взялась за другие стихи более насущной тематики, а потом лето закончилось, и она отправилась в пансион благородных девиц.

Она никогда не любила школу, а пансион и вовсе терпеть не могла. Учеба лишала ее привычного уединения. В Доме Дикенсонов ее комната была святая святых, и все ее существо противилось тому, чтобы делить жилище с двумя однокурсницами. Тем не менее, она честно старалась это преодолеть и писала стихи по ночам, прячась с карманным фонариком под одеялом. По большей части она сочиняла короткие лирические строфы, представляя себе, что пишет в манере Эмили Дикинсон. «Летним днем я нашла свое счастье, — написала она однажды ночью, — отплясывая с собственною тенью».

Летом шестьдесят второго она познакомилась с Мэтью Пирсоном, инженером, которого ее отец нанял на должность главного экспедитора. Достаточно молодой для своей профессии, Мэтью все же был десятью годами старше Элизабет. Он считался завидным женихом, но те, кто знал Элизабет, вряд ли могли предположить, что она в него влюбится. Однако это произошло — она влюбилась. Это была ее первая и последняя любовь, и память о вечере их встречи она увековечила в таких строках: На холмы пустынной жизни я взбиралась одиноко. Озаренный светом солнца, он явился предо мною. Небо осени сияло в его ярко-синем взоре, зимний лес делился тенью с облаком его волос.

Дела на комбинате шли неважно. Байрон смирил свой буйный нрав, держал себя в руках и волю безумству давал лишь, гоняя на спортивных автомобилях по холмам за городом. Его новый «феррари» идеально для этого подходил. Но умение держать себя в руках не всегда равнозначно умению держать компанию на плаву: к сожалению, с момента смерти отца Байрон нисколько не продвинулся в изучении бизнес-стратегий и планов продвижения. Комбинат пал жертвой научно-технического прогресса. До появления Мэтью Пирсона, которого Байрон нанял по совету юрисконсульта компании Кертиса Хэннока, все рабочие процессы на комбинате происходили точно так же, как во времена Нельсона Дикенсона. Естественно, компания не могла конкурировать со своими продвинутыми собратьями. Реорганизацию необходимо было начать еще лет десять назад, вводя инновации постепенно, шаг за шагом. Но этого не произошло, и вовсе не потому, что Нельсон так сильно цеплялся за традиционные методы производства. Просто Байрон не проявил вовремя инициативу и не выступил с новыми идеями, когда компания в них так нуждалась. Теперь же спасти комбинат могли только радикальные перемены, причем проводить их следовало срочно, а денег на это не хватало. Мэтью Пирсон знал, как выбраться из кризиса, но Байрон, не вняв совету Кертиса Хэннока, отказался брать займы на покупку и установку нового оборудования. Пытаясь выкарабкаться, компания хваталась за мелкие контракты, от которых отказывались конкуренты, рассчитывающие на крупную рыбу. Дела шли все хуже, работники сокращались, а Байрон все чаще устраивал бешеные гонки на феррари.

Любовь Элизабет вначале была безответной: девушка жила романтическими мечтами и воображением, Мэтью же об этом даже не подозревал. Но внезапно все изменилось, и между ними вспыхнуло сильнейшее чувство. Однажды вечером Байрон пригласил Мэтью в Дом Дикенсона, чтобы поговорить о нововведениях на комбинате. По чистой случайности Мэтью подошел к лестнице, ведущей на второй этаж, в тот момент, когда Элизабет, одетая в белое девчоночье платье, спускалась вниз. При всей поэтичности своей натуры, она не знала, что такое бывает — при правильном освещении и определенном внутреннем состоянии, в некий волшебный момент высокая, стройная девушка, не красавица, но с четкими, нежными чертами лица и грациозной осанкой в глазах смотрящего превращается в сказочную принцессу. Так оно и случилось. Холодным дождливым вечером Мэтью впервые вошел в Дом Дикенсонов, и дом принял его в свои объятия, окружил теплом, очаровал старинными интерьерами — правда, с некоторыми вкраплениями привнесенной Байроном современной техники. Во всем этом Мэтью увидел невероятную прелесть, возможно, открытую только ему одному. Но это первоначальное ощущение от встречи с Элизабет осталось с ним до последнего дня жизни.

Мэтью стал частым гостем в доме. Свои визиты он не стремился оправдывать необходимостью обсудить плачевное состояние комбината. А после того, как в конце шестьдесят третьего он признался Элизабет в своих чувствах, никакие оправдания уже не требовались. Впрочем, Мэтту они и вовсе были не нужны, а вот Элизабет, предпочитавшая приватность даже в самых обыденных вещах, хранила свою любовь в глубокой тайне, так же, как стихи, которые писала в своей комнате в пансионе. Весной шестьдесят четвертого она закончила учебу, и они с Мэтью объявили о помолвке. Объявление об этом появилось в местной газете ровно в тот же день, когда Байрон Дикенсон на полной скорости влетел в опору моста. Рулевая колонка разбитого феррари раздавила ему грудь и аккуратно срезала макушку.

Хуже всего было с цветами.

Элизабет любила дикие цветы, а вот культивированные терпеть не могла. Больше всего она ненавидела хризантемы. Но хризантемы были в каждом букете, в каждом венке. И цветочная композиция с уродливой золоченой надписью «От дочери», заказанная по телефону, почти вся сплошь состояла из хризантем. Лучше бы там были фиалки и незабудки, горечавка и донник, тысячелистник и наперстянка, лютики, вероника и люпины…

«Как выразить мою любовь, бескрайнюю любовь к тебе? Словами? Нет, слова пусты, они избиты и мертвы. Пусть скажет о любви рассвет, и солнца луч, и синь небес».

Шел дождь. Торжественно-печальная процессия автомобилей проследовала на кладбище. Гроб установили внутри бетонной будки — эти сооружения кладбищенские власти придумали для того, чтобы сделать проводы в мир иной максимально комфортными для провожающих. Будка была выкрашена в травянисто-зеленый цвет, внутри пахло сыростью и затхлостью. Скорбящие, частью друзья Байрона, частью враги, выстроились рядами позади двух стульев, стоящих у гроба. На одном из стульев сидела Элизабет, на другом — Мэтью Пирсон. Друзья и враги у Байрона имелись, что же касается родных, то, кроме дочери, у него было лишь несколько кузенов, которые жили так далеко, что их прибытие на похороны даже не рассматривалось.

Элизабет молча слушала банальные слова священника. Она не знала про существование бетонной будки, думала, что будет стоять под трепещущим на ветру тентом. Ей бы хотелось и вовсе стоять под дождем, чувствовать его на своем лице. В дожде есть поэзия, он приносит умиротворение и покой. В бетонной будке — только безразличие и смерть.

— Прах к праху…

Нет, только не прах. Мой отец никогда не станет прахом. Он станет ветром. Проезжая по ночным холмам, вы услышите его голос. Он будет говорить с вами сквозь открытые окна автомобилей, он расскажет вам множество удивительных историй. Он станет ветром, мой отец!

Священник протянул ей цветок — конечно же, хризантему. Она поднялась и бережно положила цветок на гроб. «Вот тебе колокольчик, отец. Я сорвала его на лугу, к югу от города. Сорвала, потому что он напомнил мне твои глаза — нежные, глубокие, понимающие — глаза, которые я никогда больше не увижу…»

Мэтью стоял рядом с ней.

— Элизабет, милая, ты в порядке?

— Да. — Она смотрела ему в лицо. — Твои глаза тоже похожи на колокольчики.

Он взял ее за руку.

— Пошли, Элизабет. Нам пора.

Притихший Дом Дикенсонов дремал под дождем. Байрон и Элизабет некоторое время назад уволили всех слуг, только дважды в неделю приходила уборщица. Мэтью помог Элизабет выйти из машины и проводил до порога.

— Для меня невыносимо оставлять тебя сегодня, — сказал он, — но по отношению к компании было бы нечестно пропустить аукцион Шварца и Берхарда.

— Почему же ты не отправишь кого-нибудь вместо тебя?

— Потому что нельзя рисковать. У компании не так много денег, а купить надо именно то, что необходимо. Не грусти, это всего на два дня.

— Два дня… Как два столетия. — Она изо всех сил постаралась изобразить храбрую улыбку. — Ну что ж, надо так надо… поезжай.

— Вот что мы сделаем. Я попрошу миссис Бартон прийти и побыть с тобой, хотя сегодня не ее день. Но…

— Ничего подобного ты не сделаешь! Если я захочу послушать банальности, то включу телевизор. Уезжай скорее. Я же не маленькая девочка.

— Ну, хорошо. Я остановлюсь в отеле «Уилтон». Если что, сразу звони. — И он поцеловал ее на прощание.

— Пока, — тихо сказала Элизабет.

Беда в том, что на самом деле она была маленькая девочка.

Проводив взглядом машину, она вошла в дом, сняла шляпу и пальто. Не глядя по сторонам, прошла в гостиную и поднялась по лестнице в свою комнату. Окна были открыты, и занавески промокли от дождя. Небольшой относительно современный письменный стол, за которым она писала стихи и в ящике которого их прятала, стоял возле антикварной кровати, по возрасту превосходившей дом. На подушке лежала открытая книга — она тоже была старше, чем дом: «Сонеты» Элизабет Баррет Браунинг. Элизабет села на кровать, взяла книгу и прикоснулась к поблекшим буквам… «Как когда-то Электра урну с прахом, подняла я торжественное сердце и к ногам твоим высыпала пепел. Этой скорби во мне сейчас так много — посмотри, как пылают эти угли, красный цвет пробивается сквозь серый»[3].

Наконец-то Элизабет смогла заплакать. Она лежала на кровати поверх шелкового покрывала. Свет дня плавно перетек в сумерки, и вот уже в комнату на цыпочках вошла ночь. Около полуночи дождь прекратился, взошли звезды. Лежа на спине, Элизабет видела их в оконном проеме. Сосчитала драгоценные камни в поясе Ориона, провела взглядом по хвосту Малого Пса, ощутила туманную магию Волос Вероники. И наконец заснула.

Ответы на свои вопросы она нашла в теплом сиянии раннего солнца, в сладком дуновении утреннего ветра, и выбросила вчерашний день из головы. «Встав из утренней постели, я пойду навстречу дню. Я пойду туда, где город ветром солнечным омыт. Брызги солнца колют кожу, будоражат и манят. Мрак и прах для тех, кто верит в миф о смерти. Смерти нет».

Она шла по аллее в тени кленов, чьи кроны пели чудесные песни, шелестя на ветру. На станции она села на электричку в девять сорок пять, в городе оказалась чуть позже полудня и решила пока не ехать в отель «Уилтон». Она отправится туда позже, когда Мэтью вернется с аукциона. Это гораздо лучше, чем сидеть и ждать его в пустом номере, как перепуганная маленькая девочка. Тем более что она хорошо знает город, не так ли? О да, спасибо, вполне хорошо.

Элизабет зашла в небольшое кафе, съела чизбургер и выпила стакан молока. Потом купила билет на дневной спектакль из двух частей. Первая часть была про девушку, которая встретила свою любовь на одном из островов Тихого океана, вторая — про Моисея. Обе ей очень понравились. Выйдя на улицу, она обнаружила, что уже вечер — ну, не совсем вечер, на востоке еще виднелись проблески дневного света. И все же, не тот час, чтобы в одиночку разгуливать по улицам большого города.

Элизабет легко нашла «Уилтон», она бывала в нем раньше с отцом. Долгие годы Дикенсоны останавливались здесь, когда дела приводили их в город, здесь всегда ночевали и руководящие работники комбината. Элизабет помнила, каким роскошным когда-то было лобби отеля — с толстыми коврами и большими уютными креслами с бархатной обивкой. Теперь же, хотя кресла и ковры никуда не делись, лобби выглядело обшарпанным, дешевым и безнадежно устаревшим. Как будто с тех пор, как она сюда приезжала в последний раз, прошло не несколько лет, а целое столетие.

В лобби никого не было. И за стойкой рецепции ее никто не встретил. Ну что ж, она прекрасно знала, где хранится книга регистрации. Она быстро заглянет туда, только и всего. Где же его фамилия? А, вот она… или нет? Написано как-то странно. Но кто еще это может быть, если не он? Напротив фамилии значилось — номер триста четыре.

Лифт поднял ее наверх, и скоро она уже пересекала холл, застеленный ковром. Ковер был потертый, стены отчаянно нуждались в покраске. Нужный номер находился в самом конце. Прежде чем Элизабет успела подойти к нему, дверь распахнулась, и в холл вышла молодая женщина с ярко-рыжими волосами.

Женщина как будто только что сошла с конвейера завода, где таких, как она, собирают, как новые «форды» или «шевроле». Увидев ее, Элизабет сразу почувствовала себя неуклюжей, неуместной и инстинктивно прижалась спиной к стене. Много лет спустя, вспоминая эту минуту, она представляла себя существом из прошлого, кем-то вроде Эмили Дикинсон, которой внезапно продемонстрировали некий аккуратно упакованный аппарат, какого она не могла увидеть даже в самом фантастическом сне. Возможно, в самой глубине сознания, куда не добралась игра в маленькую девочку, Элизабет действительно впервые почувствовала себя выпавшей из времени. Ведь когда еще могла начаться вся эта путаница?

Молодая женщина не смотрела на Элизабет. Она ее просто не видела. С тем же успехом Элизабет могла быть картиной на стене, ростовым портретом высокой стройной девушки с обманчиво строгим выражением лица, голубыми глазами и изумленным детским взглядом. А вот мужчина, который стоял в дверях номера — тот самый, которого Элизабет собиралась (хотя теперь уже не собиралась) навестить — прекрасно ее видел. Он вышел в холл — в сером костюме, встревоженный, с алым отпечатком помады на щеке.

— Элизабет, я никак не мог подумать, что ты… — начал он, запнулся. — Что с тобой? Ты выглядишь странно.

Портрет Элизабет Дикенсон не шелохнулся.

Мэтью беспомощно стоял перед портретом.

— Лиз, со мной произошла одна из тех невероятных историй, которые случаются, когда ничего подобного не ждешь, — наконец заговорил он. — Разбирая старую корреспонденцию, я наткнулся на письмо с логотипом «Уилтона» и, естественно, подумал, что это вполне респектабельный отель. Я даже не представлял, что он превратился в настоящую дыру, пока не увидел все это собственными глазами, а ведь я уже заплатил за две ночи вперед. Один из коридорных сказал мне, что никто из нашей компании здесь не останавливался, но я все-таки решил рискнуть. Я даже вообразить не мог, что они… что они пришлют мне проститутку.

Портрет оставался неподвижным.

— Заходи и садись, Лиз. Ты же бледная, как привидение. Поверь, это совсем не то, что ты думаешь, и не имеет к нам никакого отношения…

Портрет ожил и превратился в девушку. Девушка повернулась и пошла прочь. Мэтью следовал за ней до лифта, отчаянно доказывая, что все не так, что она ошибается, и при этом след помады на его щеке разгорался все ярче и ярче. Элизабет вошла в лифт и молча смотрела, как двери, закрываясь, стирают его страдальческое лицо. Часом позже, садясь в поезд, следующий в Свит Кловер, она навсегда оставила на перроне маленькую девочку, которой когда-то была.

Дом Дикенсонов, задраив все двери для внешнего мира, встал на якорь, как большой корабль посреди реки времени.

Элизабет Дикенсон сидела в вольтеровском кресле у холодного камина. Телефон звонил, наверное, десять раз подряд, но она не подняла трубку.

Вскоре звонки прекратились, потом начались снова. Элизабет не шелохнулась.

Рядом на табуретке для ног стоял поднос, на нем — тарелка с остатками тоста, которым она позавтракала, и полчашки остывшего кофе. Часы показывали четыре-шестнадцать. Значит, сейчас день. Первый день после женщины с рыжими волосами.

На подъездной дорожке взвизгнули шины, хлопнула дверца автомобиля. Телефон, наконец, замолчал, но начал звенеть дверной звонок. Он звонил, звонил и звонил.

— Я знаю, что это ты, Мэтт, — прошептала Элизабет. — Уходи. Пожалуйста, уходи!

Звон прекратился. Его сменил стук медного дверного молока. Бесплотная душа Элизабет бросилась в холл и ухватилась за защелку, изо всех сил стараясь сдвинуть ее и отпереть дверь. Но сил не хватало. «Помоги мне, помоги же! — кричала она той себе, что осталась в комнате. — Еще мгновение — и он уйдет, и тогда будет поздно!»

Но тело, управляемое разумом, не двинулось с места.

«Почему ты хочешь, чтобы он ушел? Потому что ты видела в нем отца, и значит то, что он сделал — вдвойне отвратительно? Или потому, что в глубине души ищешь повод навсегда затвориться в этом доме и писать свои стихи?»

Элизабет Джорджина Дикинсон не ответила.

Стук в дверь умолк. Хлопнула дверца автомобиля. Еще раз взвизгнули шины.

Тишина.

Элизабет встала, подошла к резному бюро в стиле шератон[4], взяла телефонную трубку и набрала номер конторы Кертиса Хэннока.

— Это Элизабет Дикенсон, — сказала она секретарше. — Извините, вы пытались связаться со мной сегодня?

— О да, мисс Дикенсон. По правде говоря, звонили битый день. Пожалуйста, останьтесь на линии — мистер Хэннок хочет с вами поговорить.

— Элизабет? Где же, прости меня Господи, ты бродила, девочка моя?

— Это неважно. Что вы хотели, мистер Хэннок?

— Конечно, увидеть тебя, а как иначе я смогу прочитать тебе завещание отца? Что, если я заеду завтра примерно в полтретьего?

— Хорошо. Мне надо связаться с кем-нибудь еще?

— Нет. Это касается тебя одной. Значит, в два тридцать, договорились? Береги себя, девочка.

Элизабет повесила трубку и постояла немного, глядя в стену. Наверное, пора готовить ужин. Она прошла на кухню, пожарила яичницу с беконом и сварила кофе. Кухня, огромная, обставленная по-современному, с множеством блестящих аппаратов, была, как другой мир — мир, совершенно ей чуждый. Байрон переоборудовал кухню по полной программе, но надо отдать ему должное: ничего из старой мебели и предметов, купленных еще во времена Теодора Дикенсона, он не выбросил. Все это хранилось в подвале дома вместе с другими предметами разных эпох, которые Байрон, повинуясь здравому смыслу, заменил новыми.

Покончив с ужином, Элизабет вымыла посуду, вытерла ее и убрала в шкаф. Потом смотрела телевизор в библиотеке, не зажигая свет и не обращая внимания на время от времени звонивший телефон. Один раз позвонили в дверь, что она тоже проигнорировала. В половине одиннадцатого она отправилась в постель и долго лежала без сна в темноте своей спальни. Около трех часов утра усталость, наконец, взяла свое, и она уснула.

Кертис Хэннок появился ровно в полтретьего. Лысеющий, с острым взглядом, он сел напротив нее за большой чиппендейловский[5] стол.

— Мэтт попросил меня передать тебе вот это, — он протянул ей конверт, который он взяла и тут же выронила. — Он сказал, если ты не ответишь на письмо, он больше тебя не потревожит. Хочешь прочитать сейчас или позже?

Она не дотронулась до лежащего на столе конверта.

— Позже.

— Как знаешь. — Хэннок открыл портфель, вытащил бумаги, разложил их и одну начал читать. Закончив, перешел к объяснениям. — Это значит, что твой отец завещал тебе все, что имел, или, точнее, дом и комбинат. С сожалением должен сообщить, что его банковские сбережения полностью исчерпаны… — Хэннок поднял глаза. — Что касается дома, то здесь все в порядке — нет долгов по налогам, нет ипотеки, и право собственности бесспорно. С комбинатом другая история…

— Я хочу, чтобы вы его продали, — перебила его Элизабет.

— Попридержи коней, девочка. Дай мне сказать, а потом уже принимай решение. Сейчас, как ты, конечно же, знаешь, комбинат переживает не лучшие времена. И твой отец, как ты тоже знаешь, взял на работу Мэтта в надежде вдохнуть в компанию новую жизнь, сделать конкурентоспособной. Беда в том, что финансовое положение компании не позволило Байрону предоставить Мэтту достаточной свободы действий. Мэтт сделал все, что в его силах, но этого оказалось недостаточно. Я советовал твоему отцу занять денег на покупку нового оборудования, но он меня не послушал. Я бы посоветовал тебе, Элизабет, ровно то же самое, но, к счастью, сейчас в займах нет необходимости. За вычетом расходов на похороны и даже с учетом оплаты налога на наследство, страховая премия твоего отца составит около двадцати тысяч долларов, и все эти деньги теперь твои. Вложи все до цента в комбинат, девочка моя, дай Мэтту возможность вытянуть компанию из ямы! Клянусь, это самое разумное, самое правильное вложение и самая надежная гарантия стабильного будущего. Ужасная глупость — даже допустить мысль о продаже компании!

— Возможно, мистер Хэннок, но я все равно хочу, чтобы вы ее продали, и чем быстрее, тем лучше. Вырученные деньги, сколько бы их ни было, прошу приложить к страховке отца и высылать мне ежегодно на мое содержание. Разумеется, равными платежами.

Лицо Хэннока побагровело, ноздри затрепетали.

— Черт возьми, Элизабет, ты же толковая девушка! При необходимости ты и сама могла бы управлять компанией, а уж с Мэттом в роли директора дела сразу пойдут на лад. Послушай моего совета, вложи деньги в комбинат и дай Мэтту карт-бланш. Ты перестанешь уходить в себя, снова почувствуешь вкус к жизни. Уж слишком ты замкнутая, девочка моя, и всегда такая была. А теперь подумай обо всем, как следует. Не знаю уж, чем там Мэтт так тебя обидел, но, по-моему, ты делаешь из мухи слона. Послушай меня, девочка, прости его. Забудь, и начните все с чистого листа.

Элизабет встала.

— Простите, мистер Хэннок. Но я не могу.

Он собрал бумаги в портфель и тоже поднялся.

— Мэтт, скорее всего, уволится, сама понимаешь. — Он пожал плечами. — Будем на связи, девочка.

Она проводила его до двери. Когда он повернулся, чтобы уйти, Элизабет тронула его локоть.

— Как вы думаете… Мэтт… он найдет другую работу?

Хэннок посмотрел на нее в упор.

— Наверное, сейчас уже поздно тревожиться об этом, правда? — Внезапно глаза его наполнились состраданием. — Да, да, конечно, он найдет работу. Береги себя, девочка моя.

— До свидания, мистер Хэннок.

Он уехал, а Элизабет вернулась в библиотеку. Конверт все еще лежал на чиппендейловском столе. Некоторое время она смотрела на белый прямоугольник, затем решительно взяла в руки, и, не распечатывая, порвала на мелкие кусочки и выбросила в мусорную корзину. На мгновение ей показалось, что она ощущает запах дыма. Иллюзия, конечно… но ведь дыма без огня не бывает: это горели сожженные ею мосты.

В первый же месяц своего отшельничества Элизабет заказала памятник на могилу отца. Но не пошла на кладбище даже после того, как этот памятник установили. Продукты и все необходимое она заказывала по телефону. Счета оплачивала чеками, передавая их в конвертах почтальону. Она отменила подписку на газеты и журналы, перестала слушать радио и смотреть телевизор. Ее контакты с внешним миром ограничились редкими телефонными звонками от Кертиса Хэннока, случайными письмами от бывших подруг, на которые, впрочем, она никогда не отвечала, кратким общением с курьерами и огромным водопадом слухов, который обрушивала на нее дважды в неделю миссис Бартон, когда приходила убираться.

Шли месяцы, и у Элизабет сложился свой собственный распорядок дня. Она вставала в полседьмого утра, готовила завтрак, ела, мыла посуду и прибиралась на кухне, потом возвращалась в свою комнату и до полудня писала стихи. В полдень готовила себе скромный обед, а после обеда занималась участком: когда трава подрастала, включала отцовскую газонокосилку; секатором подравнивала живую изгородь, надежно скрывающую дом от чужих глаз; полола свой маленький огород возле гаража. Около четырех она шла домой и готовила ужин. Иногда она тушила фасоль или запекала мясо, тогда, конечно, приходилось включать духовку на несколько часов раньше, но по большей части она предпочитала простые, легкие в приготовлении блюда. По вечерам она играла на клавесине Баха, Куперена или Скарлатти, с каждым днем оттачивая свое мастерство. В воскресенье устаивала себе выходной. Вставала в восемь или даже в полдевятого, спускалась вниз, съедала легкий завтрак и неспешно выпивала две или три чашки кофе. Затем ставила в духовку воскресное блюдо — какое именно, она решала заранее, — садилась в вольтеровское кресло в гостиной и до полудня читала Библию. Около часа дня она обедала, мыла посуду и убирала кухню, после чего шла в библиотеку, брала с полки книгу и возвращалась в кресло в гостиной. Читала она бессистемно, повинуясь настроению, бросая одно и начиная другое, и получалось, что возле кресла лежало одновременно с полдюжины книг. Она прочла «Пармскую обитель», «Моби Дика», «Замок» Кафки, «Маленьких мужчин» Луизы Мэй Олкот, «Ребекку с ферма Саннибрук» Кейт Дуглас Уиггин, «Улисса» и «По направлению к Свану» Пруста. Кое-что из этого она, конечно, читала и раньше, но теперь смысл заключался не собственно в чтении: книги, новые и старые, составляли ей компанию, без которой она вряд ли бы справилась, что, к счастью, понимала сама.

Лето плавно перетекло в осень. Прислали квитанцию на оплату школьного налога, и сумма привела Элизабет в ужас. Городской налог уже отнял у нее триста шестьдесят четыре доллара шестьдесят пять центов, а теперь за школы округа надо платить еще пятьсот два с мелочью. В приступе ярости она собралась было продать дом, но потом подумала про населяющие его вещи, столько бережно хранившиеся ее предками, и продала одну из машин Байрона — «крайслер» шестьдесят первого года выпуска, который все равно пылился в гараже. Кертис Хэннок позаботился о продаже. После оплаты налогов осталось еще несколько сотен — Элизабет попросила Хэннока сохранить их до первого января, когда придет расчет по окружному налогу и налогу штата.

Выпал снег, и Элизабет позаботилась о том, чтобы подъездную дорожку к дому чистили всю зиму. Не то чтобы она ждала гостей — знакомые давным-давно перестали звонить в ее дверь, и, хотя она в конце концов начала подходить к телефону, большинство звонков было от «не туда попавших». Но надо было подумать о доставке провизии, не говоря уже о молочнике и миссис Бартон. Последняя с каждым новым визитом приносила все больше новостей и отличалась удивительной разговорчивостью. Иногда, провожая ее, Элизабет впадала в отчаяние и теряла надежду на то, старую даму удастся-таки выпроводить.

«Тема: Амелия Келли только что родила еще одного, так что теперь их уже четыре, а муж без работы, и как только они все живут на пособие! Тема: Новые хозяева зернового комбината остановили производство до послепраздников, и бедные работники остались без получки на Рождество! Тема: Сид Уэстовер снова слег с радикулитом, а значит, готовьтесь к долгой, холодной зиме. Его спина — самый точный синоптик: никогда не ошибается! Тема: Говорят, что Мэтт Пирсон, ну, тот самый, что уволился с комбината после смены владельцев и вернулся в родной город, сейчас вовсю крутит роман со своей старой любовью, и, говорят, свадьба не за горами. Тема: Ну разве не ужас? Младший Гилберт на машине своего папаши врезался в трактор с прицепом и убился насмерть».

В середине января Элизабет сообщила пожилой даме, что из-за постоянно растущих налогов и подорожаний вынуждена с ней расстаться. «Пф!» — фыркнула миссис Бартон, получив расчет и покидая дом.

В середине марта Элизабет позвонил Кертис Хэннок. Он бы сообщил раньше, сказал он, но сам узнал только что: четвертого марта погиб Мэтт Пирсон. В последнее время он работал в Вэллейвилском филиале компании «Фулкрас Индастриз». Помогал выгружать токарный станок, тот сорвался с полозьев, перевернулся, рухнул вниз и задавил несчастного насмерть.

Шли годы, долгие одинокие годы, они проходили мимо медленной и грустной чередой. Есть два времени, запомните, это важно: мировое время и время дома — настоящее и прошедшее.

Элизабет вставала, Элизабет одевалась, Элизабет спускалась по лестнице. Элизабет писала стихи, играла Баха, плакала в подушку по ночам…

Элизабет Джорджина Дикинсон старела.

Участок, за которым раньше заботливо ухаживали, с каждой весной все больше зарастал сорняками. На когда-то ярких подоконниках и карнизах облупилась краска, кирпичи потемнели от влаги и грязи. Каждую неделю на крыльцо, видавшее лучшее времена, доставляли коробку с провизией — Элизабет забирала ее и мгновенно скрывалась в доме. Она уже не знала, солнце на улице или дождь, ориентировалась во времени по звяканью молочных бутылок или по лаю собак. Лицом к лицу с темнотой она встречалась только зимами, когда выходила в гараж за дровами: их каждый год исправно доставлял фермер, которого она никогда не видела.

Впрочем, город, в котором жила, Элизабет тоже никогда не видела. Да, Свит Кловер стал частью большого города. Он и раньше был его частью, только вот никто об этом не знал — частью гигантского мегаполиса, раскинувшегося от Кливленда, штат Огайо, до Буффало, штат Нью-Йорк. Мегаполис с легкостью проглотил городок Свит Кловер, и все зеленые луга вокруг него, и все цветы, и все деревья. Элизабет не знала, что фермер, который доставляет ей дрова, в буквальном смысле уже не фермер, а главный поставщик. Его имя и телефон занесены в базу данных местного бюро услуг, служба информации которого дает Элизабет его номер, когда она спрашивает, где купить дрова для камина.

Но одну вещь Элизабет знала очень хорошо: ее недвижимость выросла в цене втрое. Бесчисленные незнакомые люди по телефону назойливо упрашивали ее продать дом и участок, а ее налоги взлетели до небес, причем так высоко, что на их уплату уходило все ее содержание. Она думала, что во всем виноват дом, но ошибалась. Дело было в земле. Ее участок был последним островком зелени в городе, и городские власти хотели превратить его в общественный парк. Наверное, хорошо, что Элизабет об этом не знала, потому что разбивка общественного парка означала бы, что ее дом сметут с лица земли, а дом был ее миром. А может, наоборот, было бы лучше, если б она знала о парке. Тогда бы она подумала о своем завещании и сделала бы так, чтобы ее собственность попала не в столь кощунственные руки. Но, по большому счету, все это не имело значения. Потому что вскоре в стране произошли бы некоторые изменения, и город получил бы землю для своего общественного парка, практически не прилагая к тому никаких усилий.

Осенью доставили квитанцию на оплату школьного налога — тысяча пятьсот сорок долларов девятнадцать центов. Четыре месяца она жила в режиме строжайшей экономии, но, когда ей удалось, наконец, накопить нужную сумму, пришла квитанция на оплату городского налога и налога штата — точнее, теперь они объединились и назывались «налог мегаполиса». Вместе с неоплаченным школьным налогом общая сумма составила две тысячи пятьсот тридцать шесть долларов двадцать один цент. Надо было каким-то образом изыскать эти деньги. Если Элизабет их не найдет, то следующий налог будет совершенно неподъемным. Ее единственный контакт во внешнем мире, Кертис Хэннок, умер много лет назад, так что обратиться к нему за помощью она не могла. А поскольку ее содержание выплачивалось равными платежами, забрать со счета больше, чем обычно, ей бы не удалось. Оставалось только одно. Нет, нет, не заложить дом, об этом речи не шло! Продать что-что из имущества, вот что она собиралась сделать. Надо было решить, с какими вещами ей легче всего расстаться, но с этой проблемой она справилась достаточно быстро: конечно, с «новыми».

Элизабет провела инвентаризацию мебели, картин, посуды, бытовой техники, всяких мелочей и, наконец, книг, определяя примерный возраст каждого предмета. Переписала их в хронологическом порядке, затем разделила на четыре основные группы: «до-Дикенсоновский период», «Теодор и Анна», «Нельсон и Нора» и, наконец, «Байрон и Элизабет». Вряд ли стоит объяснять, чем она собиралась пожертвовать в первую очередь.

Она прошлась по дому, тщательно инспектируя каждую вещь в отдельности. За редким исключением, все, что купили они с отцом, превратилось в рухлядь. Про никудышнее состояние некоторых предметов, она, конечно, знала — например, про холодильник, отдавший концы десятилетия назад, или про телевизор, который начал барахлить через год после начала ее отшельничества, а она не потрудилась его починить. Но Элизабет и помыслить не могла, что «современная» мебель окажется в столь плачевном виде. «Что же я выручу за это барахло?» — спрашивала она себя. И сама же отвечала: увидим.

«Увидим» означало то, чего она не делала уже много лет, — встретиться лицом к лицу с человеком. Но выбора не было. Когда явился коллекционер, которому бюро услуг перенаправило ее предложение, она встретила его на пороге. Трудно сказать, кто из них был более ошеломлен. Коллекционер увидел перед собой высокую худую даму с суровым лицом и серебристыми волосами, чья одежда, безупречно чистая, устарела лет как минимум на пятьдесят. Элизабет же недоуменно взирала на коротышку с брюшком наподобие арбуза, с круглым лицом, волосами травянистого цвета, в волосатой рубашке, ярко-зеленых коротких штанах и черных туфлях с длинными змееподобными носами, напоминающими корни небольшого дерева. Так или иначе, первым в себя пришел коллекционер. Элизабет провела его в гостиную, где он направился прямиком к клавесину и сказал:

— Это беру за пару сотен баксов.

Элизабет покачала головой.

— Эта вещь не продается. Пойдемте, я покажу вам то, что можно купить.

Она водила его из одной комнаты в другую, с большим трудом отвлекая от предметов эпох Теодора-Анны и Нель-сона-Норы. Когда они вернулись в гостиную, коллекционер сказал:

— За рухлядь на кухне два бакса, за барахло из гостиной шесть баксов, за книжки десятка… за клавесин дам две сотни, за кровати, викторианские, шератоновские и в стиле ампир — по двести баксов, за настенные часы со второго этажа — полтинник, и за напольные тоже, за буфет хепплуайт[6]из столовой двести, за книжный шкаф с бронзовой отделкой — сотня баксов…

— Но эти вещи не продаются, — повторила Элизабет. — К тому же, вы предлагаете очень низкие цены.

Коллекционер пожал плечами.

— Стандартные цены двадцать первого века, леди. Антиквариат сейчас не особо ходовой товар.

Элизабет осенило.

— Я только что вспомнила — в подвале тоже кое-что есть. Не хотите посмотреть?

— Показывайте.

Он предложил ей по сотне долларов за каждый предмет, великодушно согласившись не трогать древнюю плиту и раковину до-Дикенсоновской эпохи, и даже пообещал прислать «своих амбалов», чтобы те переместили этот антиквариат ей на кухню. Но это предложение, объяснил он, действует только, если она продаст ему все, что он перечислил раньше, плюс коллекцию венецианского стекла, которую он заметил в одном из шкафов на кухне. Элизабет вздохнула.

— Думаю, у меня нет выбора, верно? — сказала она и распрямила плечи. — Хорошо. Но кровать из моей спальни я не отдам. И за все, включая коллекцию стекла, я хочу получить тысячу бак… простите, долларов. Если хотите, добавлю еще ковер из гостиной.

Коллекционер сморщил нос.

— Идет. Тыща баксов за все.

Дом казался голым после того, как «амбалы» сделали свою работу и отбыли. На месте проданной мебели зияли тоскливые пустоты. Самая страшная пустота образовалась там, где прежде стоял клавесин. Дрожащими руками Элизабет вложила чек коллекционера, свой чек и налоговые квитанции в конверт, надписала его и вместе с еще одним чеком — на этот раз на двадцать центов за марку — положила на почтовый ящик на двери. Сверху, чтобы бумаги не унес ветер, опустила небольшой камушек, который хранила специально для таких случаев. Счет за газ должен прийти со дня на день, почтальон, который его принесет, заберет письмо и отправит по назначению. Он все еще произносила про себя слово «почтальон», хотя знала, что доставкой почты теперь занимается багрово-волосатая женщина, которая ездит на чем-то вроде скутера, в желтой униформе, похожей на костюм аквалангиста. Элизабет однажды видела через окно холла, как эта дама, тарахтя, подъезжает к крыльцу, и этого одного раза ей хватило. Впрочем, Элизабет редко смотрела в окна. Даже зимой деревья и разросшийся кустарник скрывали мир, простирающийся за границами ее владений, стирали его, делали несуществующим, и это ее вполне устраивало. Новый мир привлекал ее еще меньше, чем тот, который она покинула более чем полвека назад.

Идея путешествия во времени никогда прежде не приходила ей в голову, она и теперь не мыслила такими категориями. Просто с течением дней она заметила, что дом, утратив всяческие связи с «будущим», обрел некую новую, свежую атмосферу. Ощущение свежести и новизны усиливалось, и, чтобы придать ему еще большую четкость, она начала переносить в гараж предметы, которые не вписывались в эту атмосферу. Постепенно это выкорчевывание лишнего стало для нее своего рода одержимостью — вечера не проходило, чтобы она не отнесла в гараж хотя бы одну выпадавшую из времени вещь. Исключение она сделала для «современного» стола в спальне, за которым все еще писала стихи. Некоторые предметы из «будущего» тоже сопротивлялись уничтожению — например, электроприборы. Электричество в дом провели в эпоху Нельсона и Норы, но с тех пор многое менялось, и старая проводка не сохранилась. Первым импульсом Элизабет было уничтожить всю электропроводку, но, к счастью, ей хватило здравого смысла отказаться от замены электрического света свечами, которые пришлось бы покупать ящиками. Хотя свет он включала редко. Иногда вечерами обходилась даже без свечей, обнаружив, что может читать и при свете камина. Отправляясь спать, она зажигала свечу и поднималась с ней по лестнице, воображая, что уютное тепло в доме — это не результат работы автоматического электрокотла, который она сама и установила в 1990 году вместо газового отопления, а от очага, который остался в гостиной.

Однажды вечером, читая в вольтеровском кресле, Элизабет почувствовала: что-то не так. Что-то в доме (не считая письменного стола, электричества и телефона на шерато-новском бюро) не совсем вписывалось в воссозданную ею атмосферу эпохи «Нельсон-Нора». Она внимательно осмотрелась по сторонам, надолго задержала взгляд в темном углу, затем снова опустила глаза на книгу, которая лежала у нее на коленях. Книга называлась «Громы мелодии. Новые стихотворения Эмили Дикинсон». Безусловно, стихи Эмили Дикинсон принадлежали миру Нельсона и Норы. Да, но именно этот сборник датировался тысяча девятьсот сорок пятым, в сорок пятом эти стихи были опубликованы впервые. То есть, миру Нельсона и Норы они не принадлежат. Значит, от них надо избавиться.

Как и от других книг, на дату издания которых Элизабет прежде не обращала внимания. Их было около десяти. Одну за другой она бросала книги в камин. «Громы мелодии» оставила напоследок. Слеза скатилась у нее по щеке, когда она безжалостно отдала драгоценный томик на расправу огню. Обложка потемнела, скукожилась; страницы стали красными, потом почернели. Хлопья пепла взлетели, как маленькие серые призраки, и устремились вверх, в дымоход.

Внезапно весь дом вздрогнул, и комната наполнилась теплым свечением. Свет исходил от старомодных ламп с абажурами, отделанными кистями, от люстры из картона с нарисованными на нем свечами и лампочками в форме пламени. Пустоты заполнились мебелью, возникшей из ниоткуда — мебелью Нельсона и Норы вперемежку с мебелью Теодора и Анны, и все это прекрасно гармонировало с лампами и люстрой. Унылые коричневые стены нарядились в цветастые обои, потускневшее дерево засияло. На мохеровом диване, которого мгновение назад не было, сидел молодой мужчина и читал газету. В комнату вошла женщина чуть старше его, она несла поднос с небольшим чайничком и двумя изящными чашками. Пара была одета в одежду, которая была в моде после Первой мировой войны. Элизабет замерла. Молодой мужчина — это же ее дед, а женщина — бабушка! Это Нельсон и Нора, и они счастливы в доме, который теперь принадлежит им, который они только что с большим вкусом обставили новой мебелью, сохранив при этом и наследие прошлого.

Иллюзия — если это была иллюзия — исчезла. Свет потускнел, а потом и вовсе угас. «Новая» мебель превратилась в пустоту, стены снова стали уныло-коричневыми, дерево утратило свой блеск. Нельсон и Нора растворились в воздухе. Видение длилось всего минуту, и эта минута прошла.

Элизабет оглядела стены и увидела, что электрических светильников больше нет. И у часов на каминной полке пропали стрелки.

Она зажгла свечку и прошлась по комнатам первого этажа. Стрелок не стало везде, а некоторые часы — новые, которые она не заметила и не успела отнести в гараж — исчезли. Исчезли и шкафы, которые Байрон поставил, когда обновлял кухню. Исчез линолеум на кухонном полу. Элизабет поднялась наверх и не обнаружила своего письменного стола, в ящике которого хранила все свои стихотворения.

По крайней мере, ее кровать была на месте. Простыни, одеяла и подушки тоже никуда не делись. Понятно, что кровать из до-Дикенсоновских времен в любом случае не исчезла бы, но белье и подушки были относительно новые. Возможно, происходящее с домом затрагивает только значимые предметы? Перепуганная, с колотящимся сердцем Элизабет разделась, забралась под одеяло, задула свечу и закрыла глаза. Лежа в темноте, она старалась себя успокоить. Слишком долго она прожила в одиночестве — в этом все дело. Она позволила одержимости прошлым взять верх над здравым смыслом. Конечно, утром к ней вернется разум, и все придет в норму.

Но утро не наступило.

Она проснулась в кромешной тьме, и вначале не могла поверить своим глазам, ведь она проспала самое меньшее восемь часов. Зажгла свечу, встала, подошла к окну. Чернота лежала перед ней, сплошная чернота, без единого просвета, без малейшего проблеска.

Стоя возле оконной рамы, она вдруг осознала, что в доме очень холодно. Неужели электрокотел перестал работать? Надев голубой халат, она поспешила вниз. Гостиная была, как холодильник, кухня — как морозильная камера. Освещая дорогу свечой, Элизабет спустилась в подвал. Электрокотел исчез так же, как и водопроводные трубы и электропроводка.

Ну что ж, по крайней мере чайник у нее полон воды.

Она дрожала, отчасти от страха, но больше от холода. Вернувшись в кухню, затопила дровяную печь. Когда та разогрелась, отправилась в гостиную и разожгла камин. Стало теплее, и она немного успокоилась. Вспомнила, что на улице лежит снег, нашла на кухне кастрюлю и вышла на заднее крыльцо. Но свет свечи внезапно сжался в маленькую бледную полусферу, и Элизабет поняла, что видит вокруг себя не больше, чем на полметра. Холод стоял невыносимый, темнота пугала. Вдруг пришла страшная мысль: дом уже не стоит на земле, и если сделать шаг с крыльца, это будет шаг в пропасть. Содрогнувшись, она вернулась в кухню и плотно закрыла за собой дверь.

«А как же быть с дровами, — подумала она. — Если я не смогу попасть в гараж, откуда взять дрова? Как поддерживать огонь?»

Ответ был единственный — жечь мебель.

Надо сказать, реакция Элизабет на происходящее отличалась от реакции нормального человека. Она очень много времени провела в одиночестве, и потому сразу не подумала о том, что катастрофа, случившаяся с ней, могла случиться и с другими, и даже со всем миром. Когда эта мысль, наконец, пришла ей в голову, она поспешила в гостиную, впервые за долгое время желая услышать человеческий голос. Однако желание не могло осуществиться. На шерато-новском бюро не осталось ни пылинки, напоминающей о том, что там когда-то стоял телефонный аппарат.

Элизабет стояла неподвижно, изо всех сил сжимая кулаки.

— Нет, я не буду кричать, — сказала она. — Не буду. Нет.

Может быть, где-то в недрах дома сохранился радиоприемник, от которого она не успела избавиться? Может, его батарейки сохранили хотя бы немного заряда для того, чтобы поймать ближайшую станцию? Эта мысль подарила надежду, правда, совсем ненадолго. Она прекрасно знала: если приемник и был, то исчез, как телефонный аппарат и все, что несовместимо с эпохой Нельсона и Норы. Кроме того, даже если бы он каким-то чудом сохранился вместе с заряженными батарейками, то от этого все равно не было бы никакого толка: радиоволны вряд ли способны проникать туда, куда не проходит свет.

Проникать? Но сквозь что? Она нахмурилась, пытаясь во всем разобраться. Возможно, на уровне подсознания она понимает, что произошло, но подсознание не хочет мириться с неприятными фактами?

Элизабет закрыла глаза и постаралась представить себе ситуацию в виде образа.

Вначале она не увидела ничего. Потом постепенно перед внутренним взором возникла река. Широкая река, чьи воды неспешно текли меж размытых берегов. Посредине реки возвышалась скала. Камень был влажный, значит, совсем недавно его скрывала вода, но сейчас ее уровень опустился. Элизабет ждала еще каких-то деталей, но картинка не изменилась. Подождав еще некоторое время, она открыла глаза, так ни в чем и не разобравшись.

Огонь затухал, она подбросила еще поленьев. Вспомнила, что так и не позавтракала, пошла на кухню и сварила немного кофе. Подняла одну из решеток древней дровяной печи и пожарила кусок хлеба прямо на открытом огне. Еды у нее хватит, чтобы продержаться неделю — может быть, две, если расходовать запасы очень экономно. И еще у нее есть пакетов двадцать фруктового сока, им она будет утолять жажду, раз нет воды. Правда, на соке не сваришь кофе, но без кофе она обойдется. «Почему я сейчас думаю о таких глупостях? — спросила она себя. — Как будто еще важно, жива я или нет».

Позже она нашла в подвале старый топор, принесла его наверх и начала рубить мебель на дрова, как обычно сохраняя то, что старше. Точно так же она поступила с книгами — на растопку пустила издания, которые, как и отправившаяся в топку мебель, принадлежали эпохе Нельсона и Норы. Взяв в руки томик Эмили Дикинсон «Дальнейшие стихи», она на секунду замешкалась, но потом решительно положила книгу на стопку других, подготовленных для сожжения.

Она посмотрела на вольтеровское кресло и табуретку для ног. Нет, их она никогда не сожжет. Так же, как и свою кровать. Эти три предмета, вместе с часами без стрелок на каминной полке и дровяной печью на кухне, — самые старые в доме. По сути, они и есть дом.

Аккуратно сложив книги и порубленную на куски мебели возле камина, Элизабет приготовила скудный ужин. Потом села у огня с «Сонетами» Элизабет Баррет Браунинг. Всю, условно говоря, ночь она провела в вольтеровском кресле, греясь у камина, в который то и дело подбрасывала книги и дерево, и кутая ноги в желтый плед. Холод не отступал, но и не усиливался. Ветра не было, хотя, даже если бы он дул, она бы его не услышала: все звуки заглушал гул огня в камине. Потом она решила, что наступило утро, пошла на кухню и приготовила завтрак. В следующие три «дневных периода», как она решила их называть, она разломала всю оставшуюся мебель эпохи Нельсона и Норы, и сожгла вместе с книгами той же эпохи. С огромным сожалением она отправляла в камин последние томики. Ей казалось, что она разрушает не просто целую эпоху, но целую жизнь, целый образ жизни, и это разрушение было еще более ужасным из-за того, что последней она бросила в огонь книгу Эмили Дикинсон «Одинокий пес».

Она смотрела, как скручивается обложка, как чернеют страницы. «Слова, слова, — подумала она. — Твоя жизнь, Эмили, как и моя, это одни слова, слова, слова — слова, написанные в наших одиноких комнатах, в тайне, в тишине и душевных муках. А за окнами поют птицы, и влюбленные, взявшись за руки, гуляют по аллеям. О Мэтт, Мэтт, слов недостаточно, чтобы наполнить существование смыслом, слова питают душу, но сердце остается голодным; узоры, которые мы создаем из слов, это всего лишь узоры, ничего больше. Бессмысленные узоры, жизнь, которая осыпается, как осенние листья, и падает на запыленные колени смерти».

Страницы съежились, превратились в пепел, обложка рассыпалась в прах. Пламя потухло, в комнате стало темно. Дом Дикенсонов внезапно снова содрогнулся, и все вокруг озарилось светом газовых светильников. Викторианский столик с мраморной столешницей материализовался у пустой стены, на нем сияли свечи в готическом канделябре. В дальнем углу гостиной возник знакомый клавесин. Плетеные ковры с яркими узорами как по волшебству расстелились на голом полу. Под чистым свежевыкрашенным потолком засияла огнями роскошная люстра, стены и дерево посветлели, викторианская софа из розового дерева раскинулась посреди прежде пустого пространства. Молодая женщина, одетая по моде девяностых годов девятнадцатого века, сидела на софе и вязала крючком в свете лампы со стеклянным абажуром. С кухни неслись божественные ароматы, и где-то в доме музыкальная шкатулка играла «Колыбельную» Брамса.

Видение было мимолетным, как и в первый раз, — как будто пролистываешь книгу, и перед тобой на мгновение возникает картинка. Но вот книга захлопнулась, и комната снова стала такой, как прежде: полной теней, темной, освещенной лишь слабым светом догорающих углей, необитаемой — не считая сидящей в вольтеровском кресле старой женщины, которая, несмотря на слабое зрение, сумела среди пролистываемых страниц времени увидеть собственную прабабушку.

Сквозь полусон Элизабет почувствовала, что в комнату снова прокрался холод. Значит, пришло время ломать оставшуюся мебель и жечь книги.

Она расколола мебель — всю, кроме вольтеровского кресла, табуретки для ног и кровати, — и сложила деревяшки возле камина вместе с книгами, сохранив только «Сонеты» Элизабет Баррет Браунинг. Потом завела часы на каминной полке, надеясь услышать их ритмичный ход. «Тик-так, тик-так», — заговорили часы, отсчитывая несуществующее время.

Третье и последнее видение явилось спустя два «дневных периода». Камин еще пылал, но скормить ему было нечего, кроме остатков чиппендейловского комода. Дом дрогнул, но на этот раз его не заливало ярким светом, просто тени побледнели, и в комнату тихо вступили сумерки. Элизабет подошла к входной двери, открыла ее и выглянула на улицу.

Смеркалось, но света хватило, чтобы оглядеться вокруг. На земле лежал снег, но не тот, что раньше. Земля стала какой-то другой. Деревья изменились, и заросли кустарника исчезли. И улица была уже не улица, а проселочная дорога, на другой стороне которой росли высокие липы. Неподалеку виднелись небольшие деревенские домики, Элизабет слышала звон колокольчиков, какие вешают на шею коровам.

И в этот момент она поняла, кто она, кем она все время была.

«Я умерла прежде, чем родилась, — подумала она. — Прежде, чем увидеть свет дня, я вдохнула воздух ночи. Мое солнце зашло до того, как я впервые открыла глаза. И это я, только я одна виновата в том, что время сыграло со мной такую шутку».

Она вошла в Дом Смерти и закрыла за собой дверь. Внимательно прислушалась к тишине и, наконец, с глубокой радостью различила хлопанье крыльев.

Что есть дом, в котором жило несколько поколений? Это сумма живших в нем поколений, а она, в свою очередь, складывается из тех вещей, которые оставило после себя каждое поколение. Возьмем число восемь и предположим, что оно появилось путем таких вычислений: 2+2=4; 4+2=6; 6+2=8. В Доме Дикенсонов было время Теодора, время Нельсона и время Байрона. А прежде всех них было время старой женщины в вольтеровском кресле. Пусть ее время равняется двум, время Теодора — четырем, время Нельсона — шести, а время Байрона — восьми. А теперь давайте представим себе дерево. Ствол состоит из колец, и по их количеству можно судить о возрасте дерева. Теоретически, если убирать годовые кольца одно за другим, дерево должно постепенно становиться все моложе и моложе. В случае с деревом это невозможно. Но дом — не дерево. «Годовые кольца» такого дома — вещи, оставленные жившими в нем людьми: кресла, диваны, столы, часы, книги. Эти «кольца» можно убрать, наверное, не полностью, но по крайней мере так, чтобы «кольцо» потеряло принадлежность к тому или иному временному периоду. И, если дом обставлялся строго по периодам, то, убирая «кольца», можно обмануть законы времени.

А теперь пойдем от восьмерки назад. 8–2=6; 6–2=4; 4–2=2. Подумайте: что связывает с настоящим временем такую сложную структуру, как дом, где жило несколько поколений одной семьи? Конечно, присутствие вещей, принадлежащих настоящему времени. И присутствие людей, живущих в настоящем. Заброшенный и необитаемый дом, в конечном счете, приобретает репутацию «дома с привидениями». Соседей это тревожит, город ищет возможность быстрее избавиться от такой достопримечательности. Таким образом, люди вступают во взаимодействие с силами времени, которые тоже не особо благоволят заброшенным домам. Дело в том, что о существовании таких домов очень легко забыть, и дурную славу о них распространяют специально для того, чтобы привлечь к ним внимание. Такой дом действительно преследуют призраки, но не из прошлого, а из будущего — могущественные крылатые приспешники сил времени.

Но бывает, что дом теряет связь с настоящим, не будучи заброшенным и необитаемым. О таких домах силы времени неминуемо забывают. Тогда дом возвращается в самый подходящий для него временной момент, синхронизируется с ним и находится в нем, пока этот момент не проходит, после чего оказывается в пустоте и в безвременье. В обычных случаях там он и остается, и память о нем стирается из сознания людей. Но Дом Дикенсонов нельзя назвать «обычным случаем»: его «годовые кольца» были настолько индивидуальны, и их «убирали» так точно, что он возвращался в прошлое не один, а три раза. В третий раз причинно-следственные связи полностью нарушились, да так, что исчезла первоначальная отправная точка. Тогда силы времени пробудились, обнаружив, что цикл изменился без их ведома, и немедленно отправили своих приспешников исправлять ситуацию. Задача у них была такая: сделать так, чтобы двойка равнялась восьмерке, воздействовать на теорию вероятностей таким образом, чтобы Дом Дикенсонов построил Теодор, и тогда первоначальный интерьер датировался бы более поздним периодом. А ключом ко всему была старая женщина, дремлющая в вольтеровском кресле.

Приоткрыв глаза, старая Элизабет Дикенсон увидела комнату, освещенную слабым огнем камина, и трепещущие крылья цвета лаванды.

— Ну же, — сказала она с нетерпением. — Давайте. Делайте свое дело, и покончим с этим. Почему вы заставляете старую женщину ждать?

Тишина, и снова — жуткое хлопанье кожистых крыльев. Элизабет опять задремала. Пламя в камине гудело, пожирая остатки чиппендейловского комода. Что-то холодное и шелковистое коснулось ее щеки, но она не пошевелилась и не открыла глаза.

— Облачите меня в саван, если так нужно, — пробормотала она. — Укройте одеялом из сырой земли. Делайте свое дело скорее.

Хлопанье крыльев усилилось, и этот шум действовал на нее, как снотворное.

— Прости меня, Мэтт, — прошептала она. — Сама не зная, я держала твою жизнь в своих руках. Сама не зная, я позволила тебе умереть.

Она глубже вжалась в кресло. Здесь так тепло, так покойно…

«Лягу я спать, глаза затворю, гоблинам душу доверю свою. Если во сне я случайно умру, гоблины душу мою заберут…»

В дверь громко стучали.

Медная колотушка мерно ударялась в обшивку двери.

Молодая Элизабет Дикенсон открыла глаза.

Серебристая паутина окутывала ее и вольтеровское кресло. Взмахнув рукой, она скинула паутину, и как будто пелена упала с глаз. Часы на каминной полке показывали четыре девятнадцать.

Мэтт, подумала она. Пришел просить прощения. Ее бесплотная душа бросилась в холл и ухватилась за защелку, изо всех сил стараясь сдвинуть ее и отпереть дверь. Но сил не хватало. «Помоги мне, помоги же! — кричала она той себе, что осталась в комнате. — Еще мгновение — и он уйдет, и тогда будет поздно!»

Но тело, управляемое разумом, не двинулось с места.

Внезапно череда долгих, одиноких лет пронеслась перед ее внутренним взором — долгие, одинокие годы, ведущие вниз, вниз, назад, назад, в леденящую черноту… Она увидела старуху у камина. И две надвигающиеся страшные крылатые тени.

И все же она не шевельнулась.

Образ старухи у камина померк, на смену явился образ молодого человека, раздавленного токарным станком.

— Мэтью, нет!

Она вскочила на ноги и бросилась в холл. Дернула защелку, рывком распахнула дверь. Мэтт стоял на крыльце в лучах вечернего заходящего солнца. Вот он увидел Элизабет, и его глаза засияли. Мгновение — и она упала в его объятия.

«Все вмиг переменилось в этом мире. Шаги твои впервые услыхала, и для меня не стало больше смерти, от пропасти спасла меня любовь».

РЕЙС НА ГОМОРРУ

Леди Вероника была красива даже для звездной леди. Глядя на ее короткие светлые волосы, Кросс невольно подумал о спелых початках марсианской кукурузы. Голубые глаза, широко расставленные на загорелом овальном лице, напоминали о ледяных озерах Фригидии. Роскошное тело с пышными формами затмило все виденные эротические фотографии, обесценило все горячие пассажи из прочитанных любовных романов, — тело, которое пока еще не выдавало свидетельств ее преступления.

Кроссу стало интересно, кто ее любовник и почему она отказалась назвать его имя.

Лифт Иакова[7] достиг шлюза «Пандоры» и остановился. Леди Вероника, не дожидаясь приглашения, шагнула мимо капитана на корабль. Сопровождавший ее представитель корпорации передал Кроссу документы, потом махнул дол-гонавтам внизу, и через секунду лифт с единственным пассажиром скрылся из виду.

Леди Вероника пристально посмотрела на Кросса, словно пытаясь понять, что скрывается за холодной серостью его глаз, и спросила:

— Как скоро мы взлетаем?

— Через пятнадцать минут, миледи.

Она кивнула и прошла внутрь корабля. Кросс поспешно закрыл люк и догнал ее, чтобы сопроводить по спиральному трапу к пассажирской каюте.

В дверях каюты она задержалась:

— Пожалуйста, принесите мой багаж.

— Как только войдем в режим а-приори, миледи. А сейчас, пожалуйста, займите место на противоперегрузочном диване и пристегнитесь.

Он проследил, как она выполняет указание.

— Вы можете встать, когда прозвучит отбой тревоги.

Она снова кивнула, не выказывая ни малейшего недовольства. Интересно, сохраняла бы она спокойствие, будь противоперегрузочный диван чем-то иным, нежели просто допотопным термином из додегравитационной эпохи? Оставалась бы сдержанной, если бы пришлось иметь дело с тремя или четырьмя g перегрузки вместо незначительной болтанки при взлете?

«Скорее всего, да», — решил он. Выкидыш не отменил бы ее депортацию на Гоморру, но уберег бы от последствий рождения мутанта.

Кросс откланялся и поспешил в рубку управления.

После запуска а-приорный двигатель не требует присмотра за собой, за исключением чрезвычайных ситуаций. «Пандора» относилась к классу кораблей «один пассажир-один пилот». Корпорация «Фалькон» славилась в цивилизованном секторе галактики своим быстрым и недорогим сервисом, и все ее корабли, даже самые маленькие, были оснащены современным автоматизированным оборудованием.

Заперев дверь рубки, Кросс спустился по винтовой лестнице в трюм, куда долгонавты порта Вино-Женщины-И-Ро-мане закинули багаж леди Вероники. Даже при искусственной гравитации в половину g две ее сумки чувствительно оттягивали руки. Кросс запыхался, пока поднялся к пассажирской каюте.

— Да? — ответил на его стук голос, сопровождаемый плеском воды.

— Ваш багаж, миледи.

Шум воды стих, дверь открылась. В проеме стояла женщина, небрежно обернутая полотенцем. Белизна махровой ткани подчеркивала загар и чистоту кожи. Капельки воды поблескивали на золотистых плечах, сверкающие ручейки сбегали по бедрам и икрам цвета меди.

— Пожалуйста, занесите внутрь.

Кросс исполнил просьбу. Она не отступила назад, чтобы пропустить его, и его рука, как он ни старался, коснулась ее бедра.

Кросс отдернул руку. Ладони предательски задрожали. Он отвел глаза, чтобы она не смогла ничего в них прочитать.

— Если вам что-то понадобится, я буду у себя каюте, — сказал он и повернулся, чтобы уйти.

— Подождите, — остановила она его.

— Да?

— Как долго… мы пробудем в а-приори?

— Чуть больше четырех часов по времени корабля.

— Скажите, а есть вероятность того, что мы угодим во временной шторм?

Вопрос удивил его. Пассажиры с таким статусом, как у леди Вероники, обычно не интересуются проблемами межзвездных перелетов. Они воспринимают происходящее, как данность, если вообще что-то воспринимают.

— Теоретически да. Но вам нечего бояться. В случае зарождения шторма диспетчеры нас предупредят.

— Но вдруг что-то пойдет не так? Допустим, они не успеют предупредить и мы попадем в шторм. Что тогда?

Он не мог вечно прятать глаза и заставил себя встретить ее взгляд. И очень удивился, увидев, что ее хладнокровность сменилась неуверенностью.

— Вероятно, вы в курсе, миледи, что а-приори — это результат выделения чистого пространства и чистого времени из метафизической, или первичной реальности. После выделения чистое пространство поддается сжатию до такой степени, что парсек становится равен пятидесяти девяти километрам. В той же мере сжимается и чистое время. Но иногда возникает рассогласование, и тогда фазы а-приори могут содержать больше времени, чем пространства. Если угодить в одну из таких фаз — иначе говоря, попасть в шторм, — теряется осознание текущей реальности и начинается повторное переживание субъективной реальности, а именно спорадическое проигрывание эпизодов личного прошлого. По сути, с нами может произойти лишь то, что уже когда-то происходило — с той лишь разницей, что мы будем повторно переживать не только эпизоды своего прошлого, но и прошлого друг друга. В чистом времени индивидуальность размывается.

— А наша реальность? Она может измениться?

Он кивнул.

— Теоретически, да. Поскольку в отсутствие реального течения времени она будет во временном отношении к нашей вовлеченности в прошлое, это может втолкнуть ее в совсем непохожую временную плоскость.

Она опустила глаза.

— Значит… вопреки вашему первоначальному утверждению, что-то все-таки может произойти… то, чего в прошлом не случалось.

— Полагаю, да, миледи… Что-нибудь еще?

— Нет… пока нет.

— Я у себя в каюте.

«Каюта» — это просто эвфемизм для «одноместной кабинки». Примыкающий к рубке тесный отсек вмещал в себя диван, стол, небольшую библиотеку микрофильмов и хорошо укомплектованный бар, и все. Кросс плеснул в бокал щедрую порцию бренди, залпом выпил, лег на диван и постарался уснуть. Во время фаз а-приори, когда они длились меньше восьми часов, он всегда спал. Но сейчас он не был уверен, что сумеет заснуть. Так и случилось. Закрыв глаза, он увидел белое полотенце, золотистые округлости плеч, две восхитительные колонны загорелой, поблескивающей плоти… Какой уж тут сон!

Кросс громко выругался. Она, конечно, понимает, что он простой пилот и не может позволить себе ничего такого в отношении нее. Тогда зачем она так откровенно демонстрировала ему свои прелести? Для чего задержала под надуманным предлогом, якобы обсудить нестабильность а-приори? Он не настолько наивен, чтобы подумать, что звездную леди, пусть и падшую, больше не интересует плата за услуги. Четырнадцать лет, проведенных в космосе, научили его, что любовный акт вне пределов Земли — деловая сделка, не более того.

И все же…

Он раздраженно повернулся на бок и попытался отогнать соблазнительное видение. Пусть катится ко всем чертям…

Но соблазнительница никуда не делась. Вместо этого она переместилась в Нью-Америку. На солнечном проспекте Мини-Чикаго он подошел к ней и заговорил. Потом они взялись за руки и пошли вниз по узкой, обсаженной кленами улочке. Теплый весенний воздух активировал термодатчик звуковой системы, и воздух наполнился пением малиновки. Вскоре они достигли затененной аллеи, которая вела к уединенному коттеджу. Миновав душистую прохладу, они оказались перед дверью. Тут он заметил, что все это время на ней не было ничего, кроме полотенца. Должно быть, недавно, несмотря на чистое небо, прошел дождь, потому что капельки воды блестели на ее плечах и сверкающими струйками стекали по длинным загорелым ногам…

Кросс сел на диване и стер пот с лица.

— Будь я проклят! — сказал он вслух.

Пение малиновки оказалось зуммером коммуникатора.

Кросс перешел в рубку и вытащил из приемопередатчика аккуратно отпечатанное сообщение:

От: начальника порта Вино-Женщины-И-Романс, Таис

Кому: Натаниелю Кроссу, «Пандора»

По обновленному прогнозу возможно возмущение а-приори на пути вашего следования. Немедленно перейдите в обычное пространство и ждите дальнейших указаний. Подтвердите.

Кросс уставился на листок. Леди Вероника — ясновидящая? Как она узнала о зарождающемся шторме? Он торопливо повернулся к панели управления.

Внезапно он снова подумал о полотенце и преднамеренном душе. «Нет ничего неэтичного в том, что звездная леди пытается отработать свой проезд», — сказал он себе, но это не помогло. Его злость продолжала расти, пока не вытеснила здравый смысл и не превратила опытного пилота в отчаявшегося школьника. Вот только панель управления не была рассчитана на отчаявшихся школьников, и поэтому когда его пальцы отстучали команду, которая должна была перевести «Пандору» в обычное пространство, на самом деле получился набор символов достаточно невразумительный, чтобы активизировать сигнал тревоги.

Система контроля выполняла двойную функцию: предупреждала всех причастных о вводе неадекватной команды управления и временно выводила из строя того непричастного, что стал причиной активизации системы тревоги. Кросса отбросило к переборке. Пальцы покалывало после автоматического шока, тело онемело. Он медленно сполз на пол — по-прежнему в сознании, но неспособный двигать конечностями.

Первая волна шторма ударила, и корабль замерцал. Лежа на полу и наблюдая, как комната вокруг плавно растворяется, он испытывал странную отрешенность. Ему стало интересно, насколько хорошо он себя знает: была ли вопиющая ошибка, которую он допустил, результатом его злости? Или злость была надуманным предлогом для совершения ошибки? А может, причина всех его действий — мазохистское желание заглянуть в прошлое леди Вероники?

Дерево оказалось намного выше, чем он думал, и мечта вступить в вожделенный клуб избранных улетучивалась на глазах. Он успешно переплыл реку. Не дрогнув прошел через Пещеру Дьявола. Страх перед водой можно победить. Так же как и боязнь темноты. Но высота — это другое.

Он взобрался по стволу еще немного и с тоской посмотрел вверх, на последнюю развилку, где самая высокая ветка начинала свое изящное путешествие в летнее небо. Он услышал смешки мальчишек, стоящих на лужайке внизу. Они были уверены, что у него не получится. В известном смысле, они даже хотели, чтобы у него ничего не вышло. А вдруг он справится? К кому тогда придираться? Когда еще в городе появится новичок!

Ну хорошо, он им докажет!

Некоторое время он яростно цеплялся и подтягивался, потом снова замер. Он устал и оцарапал грудь. Голени саднило от частого проскальзывания по коре.

Он снова посмотрел вверх на развилку. Она оказалась совсем близко. Достаточно близко. Он протянул руку, умудрился перекинуть ее через большую ветку. Усилил захват второй рукой. Потом подтянул тело, помогая ногами. Казалось, сейчас все получится. Но левую руку свело судорогой, и правая, не выдержав веса тела, начала соскальзывать.

Сорвавшись, он закричал, но даже в состоянии отчаяния умудрился перебросить здоровую руку обратно к стволу и зафиксировать ноги в правильном положении, так что на самом деле он не падал, а скользил по стволу к ветке, на которой недавно стоял. Мельком увидев далеко внизу землю, он окончательно поддался страху высоты. Вцепившись в ветку, прижался к ней всем телом и заплакал.

Один из мальчиков начал взбираться по стволу, чтобы помочь ему спуститься, и тогда он услышал свое новое прозвище, перелетающее из уст в уста…

— Эберхардт, Эберхардт, Эберхардт Кросс!

— Папа, ты снова уезжаешь?

— Да, уезжаю. — Отец с трудом оторвал взгляд от внутренностей чемодана.

— Но… ты же только что вернулся.

Лицо отца выглядело странно и смешно, как всегда после перепалки с матерью: как будто разум хотел придать лицу одно выражение, но мышцы не слушались, стремясь к чему-то другому, и в результате получалось нечто среднее.

— К сожалению, Вероника, так надо.

— Но…

— Не плачь, солнышко. Ну пожалуйста.

Но она все равно плакала, ей тоже так было надо. А что прикажете делать? Всю весну она планировала, как будет проводить летние деньки, представляла походы в лес, рыбалку и лагерные стоянки, маленький костер и отца, сидящего рядом с ней в погожей летней ночи?

Он опустился на колени и обнял ее. Сейчас его лицо напоминало один из этих воздушных шаров с нарисованными рожицами, только не совсем такой же, потому что воздушные шары не плачут…

— Я напишу тебе, солнышко. Будь умницей и позаботься о маме.

Мальчишки стояли на углу, поджидая его. Стиснув зубы и прижав к груди учебник галактической географии, он заставил себя шагать дальше, сдерживаясь, чтобы не побежать.

— А вот и Эберхардт Кросс!

— Привет, Эберхардт!

— Давно не лазил по деревьям, Эберхардт?

— Эберхардт, Эберхардт, Эберхардт Кросс!

Он продолжал идти. Если остановиться, будет хуже. Тогда они не ограничатся словами — их пятеро, а он один, к тому же он им не ровня.

А про себя твердил: «Я им все равно докажу! Даже если потребуется вся жизнь!»

— Входи, — сказала ее мать, и высокий, выхоленный мужчина вышел из летней ночи и шагнул в благоухающую духами гостиную. — Я очень рада, что ты зашел… Вероника, ступай поиграй во дворе, только веди себя хорошо. Нельзя же весь день сидеть в четырех стенах…

Андроидные глаза мисс Десятый Класс ярко вспыхнули, и она приняла привычную осанку лектора за кафедрой.

— Наша последняя тема на сегодня, — сказала она, — посвящена капитану Александру Эберхардту. Вероятно, это имя вы уже слышали от родителей. Возможно, они даже рассказывали о том, что он пилотировал первый корабль на Луну, потерпел крушение при посадке, не справился с душевным напряжением, сорвался и несколько дней взывал о спасении на весь мир по открытому радиоканалу. Всё это правда, и капитан Эберхардт в глазах общественности считается не оправдавшим доверия. Но надо понимать, что даже самые отважные бойцы, попав под пресс обстоятельств, могут терять самообладание. На самом деле капитан Эберхардт погиб смертью героя. Все мы люди, и не должны забывать об этом, когда судим товарищей…

Кросс чувствовал на себе косые взгляды ребят и не поднимал глаз от парты. «Эберхардт, Эберхардт, Эберхардт Кросс», — услышал он, как только прозвенел звонок и мисс Десятый Класс отступила в нишу позади кафедры и отключилась. Потом он услышал внутри себя голос, беззвучно повторяющий старую мантру, но на этот раз дополненную: «Я им докажу! Космос — то же дерево. Космос — огромное дерево, раскинувшееся в бесконечность. Я заберусь на него так высоко, насколько смогу, и с высоты рассмеюсь в лицо им, сидящим в своих глупых пригородных домишках. Я зачерпну пригоршню звезд и рассыплю по Земле, как сверкающие желуди…»

Слезы капали на письмо, фиолетовые чернила расплывались, и некоторые строчки становились неразборчивыми. Но она уже прочитала их, и одного раза было достаточно, чтобы понять: отец не вернется, его обещания — не более чем ложь, а веселые фразы — избитые штампы, которые она читала много раз.

Как странно. Прошло восемь лет, а она все еще хорошо его помнит, все еще хочет, чтобы он вернулся. Ей было десять, когда он ушел. Нескладная, застенчивая девчонка. А сейчас ей восемнадцать — искушенная молодая женщина, достаточно взрослая, чтобы не зависеть от родительской привязанности…

С нижнего этажа донесся дверной звонок, потом мужской голос. Она поняла, что мать опять занялась тем же самым. Вероника встала из-за стола и подошла к окну, чтобы полюбоваться летней ночью. Перед окном цвела яблоня. Вероника выключила защитный экран, протянула руку и сорвала цветок. Поднесла к лицу, наслаждаясь сладостью и непорочностью аромата. Потом перевела взгляд на звезды, мерцающие в черной бескрайности. Знакомые узоры созвездий: длинная беспорядочная линия Скорпиона, буйно распустившаяся — Стрельца, тетраэдр Весов, туманное пятно Волос Вероники… Внезапно то, что она вдыхала, то, что видела, и то, в чем нуждалась и в чем ей было отказано, соединилось вместе, и она подумала: «Звездная леди — вот кем я стану. Звездная леди…»

Она увидела себя ярко одетой и эффектной, шагающей от звезды к звезде в сопровождении легиона любовников, благоговейно следующих за ней. Задержала взгляд на звездном скоплении, потом перевела на сине-зеленую крапинку Земли. Подумала с презрением о своей прозаичной матери, обреченной на копеечные свидания в своей копеечной гостиной, об отце, безуспешно бегущем от реальности. Засмеялась и прыгнула вверх, в Большое Магелланово Облако, где ее с нетерпением ждал Император Вселенной…

— Как ты не понимаешь, — говорил отец. — Космос — для неудачников. Как может нормальный человек променять земное гражданство, право вступить в брак и завести детей на привилегию мотаться черт знает куда?

Кросс поерзал на крылечке. Стояла тихая августовская ночь. Яркие звезды, казалось, задевали верхушки кленов, растущих вдоль пригородной улочки.

— Сам подумай, Нейт. — Отец прищурил глаза и пыхнул трубкой с полным осознанием правоты. — Ты еще молод, тебе девятнадцать. Почему бы не подождать годок? Может, еще передумаешь.

Кросс помотал головой:

— Нет, ты не понимаешь. Я просто должен так поступить… Я… должен…

Кросс помассировал ноги и с трудом встал. Стены рубки управления вновь обрели материальность, но он знал, что это обманчиво. «Пандора» всего лишь вошла в относительно стабильный центр шторма, его «глаз». Любая попытка вернуть корабль в обычное пространство приведет лишь к тому, что «Пандору» разорвет на мелкие кусочки вместе с ее содержимым, и образовавшиеся частицы живой и неживой материи рассеются по пространственно-временному континууму.

Кросс вспомнил о своей подопечной и ее предчувствии шторма и поспешил к пассажирской каюте. «Моя обязанность, — сказал он себе, — в минуту опасности находиться рядом с пассажиром. Мой долг — защищать его». Но знал, что обманывает себя, что никакой опасности нет, есть только смущение от того, что твои личные воспоминания стали достоянием другого. И еще — страх, что она не ждет его.

Он постучал, и она открыла дверь. Посмотрев ей в глаза, он понял, что она ждала. Один взгляд на великолепное тело, не прикрытое даже полотенцем, убедил его, что он должен обладать ею, невзирая на последствия.

Она втянула его в комнату и захлопнула дверь. Внезапно он осознал, что это — не обычная сделка, что она хочет его так же отчаянно, как и он ее. Он попытался осмыслить это и даже уловил проблеск истины. Но тут почувствовал прикосновение теплого тела и влажных губ и, казалось, растаял, растворился, а потом вокруг растворились и каюта, и корабль, и само время…

— Прежде чем принять ваше заявление, я должен кое-что объяснить, — сказал мужчина, проводящий собеседование от имени корпорации «Камелия». — Мы не хотим, чтобы кто-то из будущих звездных леди однажды раскаялся в своем решении и обвинил нас в принуждении… Скажите, у вас есть представление о выбранной профессии?

— Поверхностное, — нервно ответила Вероника.

— Так я и думал… Что ж, первым делом выбросьте из головы все вредные ассоциации, которые могут быть связаны с будущей профессией. На Земле еще сильны древние предрассудки. Возможно, они сохранятся еще не один век. Но в космосе даже обычный домработник — уважаемая личность, ну а вполне оперившаяся звездная леди — все равно что принцесса или дочь президента. Древнейшая из профессий на Земле стала благороднейшей профессией галактики. Однако радиация в космосе отличается от той, которой подвергается человек на укутанной атмосферой Земле. Ее длительное воздействие вызывает генетические изменения в хромосомах мужчин и женщин. Межпланетные перелеты благодаря технологии а-приори занимают не так много времени, и люди на корабле получают незначительную дозу облучения. Другое дело — межзвездные полеты. Даже с использованием технологии а-приори путешествия между звездами длятся недели и месяцы. Как следствие, ни одна женщина не может выйти в межзвездное пространство, не отказавшись от своего главного предназначения, если не хочет родить мутанта, или, если говорить прямо, монстра. Наверняка вы слышали о знаменитом Двойном Решении Совета Земли, принятом два поколения назад: ограничить место пребывания межзвездного персонала на Земле зонами космопортов и определить Полярис-2 в качестве убежища для монстров — как уже родившихся, так и еще вынашиваемых. Однако, сколь бы похвальным Двойное Решение ни было, оно упустило один важный аспект- потребность космонавтов в женщинах и отсутствие у них доступа к ним. Единственное решение было очевидно. Однако не все люди, особенно те, чьи религиозные убеждения заставляют смотреть на секс как на грех, оказались готовы принять это решение, по крайней мере, с порога. Передовой десант звездных леди состоял из француженок, шведок и японок. За ними последовали остальные. Со временем их стало так много, что Совет Земли больше не мог закрывать на это глаза и вынужден был либо заняться борьбой с новой профессией, либо ее легализацией. Последнее представлялось неизбежным, но могло затянуться на годы, если б не усилия лоббистов. Могу с гордостью сказать, что одним из самых красноречивых и влиятельных лоббистов по данному вопросу был основатель корпорации «Камелия». Именно благодаря его усилиям Закон о проституции № 2340 получил путевку в жизнь. Создание и обслуживание межзвездной системы красных фонарей оказалось делом непростым, но я не буду вдаваться в подробности. На Марсе в нашем женском монастыре вам расскажут обо всем. Если, конечно, вы не передумали. Но о двух моментах я обязан упомянуть. Во-первых, это кастовый характер системы. Марсианские монастыри, основанные разными корпорациями, придерживаются общего стандарта, опирающегося на профпригодность, индивидуальность и степень овладения техникой каждой потенциальной звездной леди. Это влияет на ее классификацию, от которой в свою очередь зависит размер оплаты ее услуг. Во-вторых, беременность. Покидая Землю, вы получите небольшое устройство, миниатюрный генератор контрацептивного поля Фарбс-энд-Донигера с пожизненной гарантией. Всегда держите его при себе. Нет оправдания звездной леди, согласившейся на позор рождения монстра. Совет Земли дал нам право изгонять беременный персонал вместе с их любовниками на Полярис-2 и позволил поменять название планеты на более уместное — Гоморра. Примкнув к нам, вы каждые два месяца будете проходить медосмотр. Не вздумайте их избегать, иначе немедленно загремите в изолятор. Но при условии, что вы всегда будете держать при себе источник контрацептив-поля, вам не о чем беспокоиться. Какие-нибудь вопросы?

Вероника покачала головой.

— Нет.

— Тогда осмелюсь предположить, что вы по-прежнему хотите стать звездной леди.

Ей захотелось убежать. Но потом она вспомнила, что и так бежит, и кивнула через силу.

— Да.

Интервьюер просиял.

— Отлично! Ваша потенциальная профпригодность оценивается очень высоко. Корпорация «Камелия» будет рада видеть вас в своих рядах…

— Значит, хочешь стать космонавтом? — переспросил капитан «Персея». — Но с чего ты взял, что тайное проникновение на борт моего корабля поможет тебе в этом?

— Ну, вы же не можете вернуть меня на Землю, значит вам придется что-то со мной делать. Насколько я знаю, на большинстве кораблей нехватка рук.

— Допустим, лично я не могу вернуть тебя на Землю. Но ч го мешает мне посадить тебя под замок и по прибытии в ближайший порт сдать властям? Уверяю, из карантинной зоны выбраться гораздо труднее, чем попасть в нее. Застрянешь там на всю жизнь, как долгонавт.

— Не застряну, если проберусь на другой корабль.

Капитан секунду сердито смотрел на него:

— Скажи на милость, почему ты не пошел законным путем?

— Не смог заключить контракт.

— То есть тебе не хватило терпения заниматься этим достаточно долго?

— В том-то и дело… Я узнал, что судовладельцы умеют утрясать вопросы вроде этого.

Лицо капитана накрыла мрачная туча, и некоторое время казалось, что вот-вот грянет шторм. Но вскоре пробилось солнце, и туча исчезла.

— Что ж, ты прав, мне не хватает рук, — сказал он. — На камбузе.

Кросс просиял.

— Я согласен. Готов приступить к работе.

— Иди на корму и доложись Обронскому. Ты когда-нибудь управлял блоком утилизации отходов?

— Нет, сэр.

— Научишься…

— Боже мой, — осклабился пьяный косморпех. — Ведешь себя так, будто в жизни не видела живого мужика. Чего боишься меня? А ну-ка, улыбнись!

Ее спина уперлась в стену комнаты отдыха, и она поняла, что дальше тянуть некуда. Она заставила себя расслабиться и растянула губы в улыбке.

— Совсем не боюсь, — тихо проговорила она.

Взгляд морпеха замаслился.

— От это хорошо! От это я и хотел услышать!

Он шагнул к ней, растопырив руки, с перекошенным от вожделения лицом. Она подождала, пока он приблизится, потом резко качнулась вперед и резко ударила его коленом в пах. Морпех согнулся, и она рубанула его ребром ладони по шее. Морпех упал, и она принялась пинать скорчившееся тело остроконечными носками туфель. Когда морпех перестал двигаться, а носки туфель окрасились красным, тогда она остановилась. Стояла, бледная и дрожащая, под резким светом флуоресцентных ламп.

— Превосходно! — раздался голос. В помещение вошла женщина-инструктор. — Отличный спектакль, Вероника. То, что для тренировок мы подбираем реальных жертв, может показаться жестоким. Но это самый эффективный способ обучения самозащите. А этот морпех — просто животное, неспособное постичь своим пропитым мозгом несложные правила нашей профессии и уважать святость звездных леди. Если ты помнишь, мы не приглашали его в монастырь. Мы просто не активировали силовое заграждение, оставили дверь незапертой и не выключили свет, чтобы он обратил внимание и сунулся сюда на свой страх и риск.

Вероника содрогнулась. Она видела экстатическое выражение восторга на сморщенном, потемневшем от времени лице инструкторши и думала, что однажды тоже станет инструктором, или хозяйкой пансиона, или наставницей по любовным утехам, когда ее красота померкнет, кожа потеряет упругость и на ее тело не покусится самый последний долгонавт. Она снова содрогнулась.

— А разве это… не приглашение? — спросила она.

— Конечно, нет! Ладно. Нужно перенести его и связаться с его кораблем. Он должен быть трезв к тому времени, когда выйдет из лазарета… если выйдет…

— Ну и где монстры? — Кросс перегнулся через перила смотровой площадки и оглядывал летное поле.

— По ту сторону гор, — ответил Обронский. — Там, где их поселение. А сюда соваться им запрещено.

— А нам запрещено покидать порт…

— Вот именно. Так что забудь о них.

— Но наверняка есть способ их увидеть?

— Конечно. Например, приземлиться возле их поселения. Правда, администрации порта это не понравится. А тебе зачем глядеть на них? Меня, например, ничуть не тянет.

— Меня, в общем-то, тоже, — соврал Кросс.

Он перевел взгляд вниз, на вереницу покидающих корабль падших леди в сопровождении своих возлюбленных.

— Не понимаю, — сказал Обронский. — Им тут что, медом намазано?

— Кому?

— Звездным леди, конечно! Вся галактика лежала у их ног, а они позволили каким-то олухам выставить себя пинком под зад! Чего ради?

— Может, любви.

— Любовь! — сплюнул Обронский. — Ты, парень, еще молод и многого не знаешь, хоть и дослужился за четыре рейса до второго помощника капитана. В космосе любви нет. Единственная женщина, которая у тебя будет, — та, услуги которой ты сможешь оплатить!

— Да я знаю, — вздохнул Кросс и посмотрел через поле на взъерошенные холмы, которые служили зелено-розовой прелюдией величественной горной гряды. «И все же интересно, как они выглядят, — подумал он. — Когда-нибудь я это узнаю».

— Посол Нью-Иерихона просит засвидетельствовать свое почтение, миледи, — сказала хозяйка пансиона. — Ваш ознакомительный ролик заинтриговал его, и он просит оказать ему честь и составить компанию.

— На какой срок? — устало спросила леди Вероника.

— На одну ночь. Утром он покидает Вино-Женщины-И-Романс.

— Ну хорошо.

Хозяйка пансиона вышла, через минуту донесся звук закрывающегося лифта. Леди Вероника села и стала ждать. Она гадала, будет ли ненавидеть нового клиента так же сильно, как и остальных до него, и будет ли завтра ненавидеть себя так же сильно, как и в предыдущие завтра.

Вскоре донеслось шипение лифта и шарканье приближающихся шагов. Негромкий стук в дверь…

Она встала и открыла. Послу Нью-Иерихона было лет девяносто. Небольшой парик, подтянутая кожа — он пытался выглядеть пятидесятилетним. Даже с натяжкой не Император Вселенной. Леди Вероника подавила дрожь отвращения.

— Входите, — сказала она.

Нью-Токио лежал в стороне от оживленных трасс, но работа в компании «Фалькон» часто забрасывала Кросса в отдаленные захолустья. Он шел по узким улочкам Какуена мимо выложенных плиткой фасадов домов, в фойе которых сидели мадам с вечными улыбками на лице. Девушки в красивых накидках, смеясь, перегибались через перила балконов, и звездный свет мерцал у них в волосах.

Кросс вспомнил отрывок, который прочел давно, еще в бытность юнгой на «Персее», и с удовольствием мысленно повторил его: «Я одинок тем одиночеством, которое приходит ко всем мужчинам на кораблях без женщин, в море ли, в космосе ли. А если нет женщины, чтобы поприветствовать меня, когда мой корабль достигнет континента или планеты, то я одинок вне всяких пределов, вне всякой способности это перенести…»

Девушка на балконе, мимо которого он проходил, привлекла его взгляд. Возможно, тем, каким образом звездный свет падал на ее лицо, а возможно, своей печальной улыбкой. Кросс остановился в прохладной ночи, глядя на девушку снизу вверх. Ее черные волосы были искусно уложены в сложный куафёр, а брови напоминали распахнутые крылья птицы.

Она коснулась груди и тихо произнесла:

— Хисако.

Он вернулся к фойе, мимо которого только что прошел, и назвал услышанное имя улыбающейся мадам.

Почувствовав холодок на щеках, Вероника поняла, что побледнела. Взгляд инспектора говорил, что протестовать бесполезно — приговор окончательный и обжалованию не подлежит. Никакие слова не изменят того факта, что Гоморра — конечный порт на ее жизненном пути.

Но обвинение было столь чудовищным, столь несправедливым, что она не могла не оспорить.

— Вы определенно ошибаетесь, — сказала она. — Я не могу… влюбиться!

— Кто твой любовник? — холодно спросил инспектор.

— У меня нет любовника. Я же говорю вам. И мое защитное поле всегда было включенным!

Инспектор пожал плечами.

— Ну, хочешь быть дурой — защищай его. Я бы на твоем месте назвал его, пусть бы разделил ответственность.

— Но я никого не защищаю. Такого человека просто не существует. Возможно, вы ошибаетесь, или у моего поля дефект.

— Я слишком давно на этой работе, чтобы ошибаться. И я никогда не слышал о дефектах поля.

Он открыл дверь и приказал помощнику:

— Зарезервируйте полет на Гоморру для леди Вероники. А до отбытия поместите ее под арест. И не забудьте изъять контрацептив-поле.

— Бронь для одной персоны?

Инспектор вопросительно взглянул на Веронику:

— Ну?

Она вызывающе вернула взгляд:

— Для одной.

Странствующий проповедник установил переносную кафедру у границы космопорта. Собралась толпа. Кросс подошел, чтобы послушать. Разрешение на взлет у «Пандоры» только на завтра, а пассажир явится на посадку перед самым отлетом. И Кросса это устраивало. Его всегда мучило чувство вины, когда он сопровождал падших леди на Гоморру, а на этот раз будет еще хуже, ибо во время последнего рейса он наконец посетил поселение по ту сторону гор…

Проповедник, изможденный парень с темными кругами под глазами, размахивал руками и ходил взад-вперед. Над ним несообразно горбилось ночное небо Таиса, а фаллообразные строения Вина-Женщин-И-Романса служили гротескным фоном для его проклятий.

— Когда-то они без стыда ходили по улицам старой Земли, а теперь бесстыдно разгуливают по улицам новых миров. А вы, мерзавцы, человеческие отбросы, виляете перед ними хвостами, как собаки, ожидая распутной благосклонности и недостойной привилегии потратить трудом заработанные деньги, дабы вкусить запретных плодов, которыми они вас кормят, но не насыщают…

— А ты почем знаешь? — крикнули из толпы.

Раздался дружный смех. Проповедник невозмутимо продолжал:

— Истину говорю, счастье не в похоти. Якшаясь со звездными леди, вы не обретете ничего, кроме страданий! Они к вам приходят не за тем, чтобы спасти от одиночества, а чтобы лишить денег, самоуважения и…

— Ну, они-то хоть приходят! — крикнули снова. — В отличии от праведниц, что сидят в своих мещанских домиках на Земле и гладят себя по головке за то, что родили детей, которых боялись не родить!

— А позвольте вас спросить, — проповедник указал пальцем на оппонента в толпе, — почему же они приходят?

— Для начала скажу, почему пришли мы. Наши комплексы привели нас сюда. Мы хотели доказать миру, что мы не те, за кого нас держат, доказать самим себе, что мы нечто большее. Но, несмотря на нашу браваду, мы простые люди, и в наших сердцах по-прежнему страх бездны, который мы якобы побороли. Одинокие, напуганные, отвергнутые… А разве женщина не вправе чувствовать то же, что и мужчина, то же разочарование, ту же потребность доказать что-то себе и другим? И разве не правильно, если она доказывает свою состоятельность тем единственным способом, который ей оставило современное общество? Особенно если учесть, что без этого не было бы ни космических перелетов, ни поставок сырья для домоседов Земли, которое затем превращается в механические новинки, разукрашенные вигвамы и четырехколесных золотых телят…

— Но они же шлюхи! — крикнул проповедник.

— Конечно, шлюхи… для тебя и остальных с Земли. А для нас они — женщины, единственные женщины, которые у нас есть. А если у тебя зуд осуждения, то осуждай проституцию корпораций, ибо они, и только они, ответственны за эффективность их продуктов, напрочь лишенных любви!

— Шлюхи…

Угрожающий ропот, витающий над толпой, стремительно перерастал в рев. Кросс почувствовал, как его увлекает водоворот происходящего, услышал свой голос, смешанный с ревом толпы. Увидел побледневшее лицо проповедника, спускающийся полицейский вертолет и потом испуганного человека на шатающейся кафедре, неуклюже ловящего веревочную лестницу. Когда вертолет начал набирать высоту, проповедник погрозил сверху кулаком толпе, которую сам же собрал, и крикнул:

— Армагеддон близится! Все вы, грешники, и воспеваемые вами шлюхи и их клиенты сгорите в его огне!

Есть вещи, которые вы знаете не понимая откуда. В тот момент, когда Вероника увидела Кросса, стоящего в шлюзе «Пандоры», она поняла: он — тот самый. Но это невозможно, твердила она себе. Абсолютно невозможно. Потом, уже в каюте, когда он упомянул а-приори, она вспомнила старого космонавта, однажды рассказывавшего, что в состоянии а-приори могут происходить самые невероятные вещи, а во время а-приори шторма — вообще все что угодно.

Она не до конца понимала, как это возможно. Сейчас, стоя в душе под туманной струей капелек, мягко бомбардирующих кожу, она решила, что будет действовать, исходя из предположения, что космонавт сказал правду и что невозможность станет не такой невозможной, если она в нее поверит. Она чувствовала вполне оправданным то, что делала, и то, что намеревалась сделать. В конце концов, даже монстр имеет право на отца, и в любом случае то, что должно было случиться, случилось несколько недель назад.

— Да? — сказала она, когда в дверь постучали.

— Ваш багаж, миледи.

Она выключила воду и завернулась в полотенце, заранее выбранное. Потом пересекла каюту и открыла дверь. Его глаза при виде ее слегка расширились, но худощавое лицо осталось бесстрастным.

— Занесите, пожалуйста, — попросила она.

Выполняя просьбу, он не мог не коснуться ее тела. Ее учили, что это должно ускорить сближение. Но только не в этот раз. Он поспешно ретировался, пряча глаза.

— Если вам понадобится что-то еще, я у себя в каюте, — сказал он на пороге.

В первый момент она растерялась. Потом внезапно вспомнила, что он простой пилот, и звездная леди, наверное, далеко за пределами его устремлений, поскольку совершенно не по карману. Она почувствовала, как ее уверенность тает.

— Подождите, — остановила она его.

— Да?

— Как долго… мы пробудем в а-приори?

— Чуть больше четырех часов по времени корабля.

— Скажите, а есть вероятность того, что мы угодим во временной шторм??

— Теоретически да. Но вам нечего бояться. В случае зарождения шторма диспетчеры нас предупредят.

— А вдруг что-то пойдет не так? Предположим, они не успеют предупредить, и мы попадем в шторм. Что тогда?

Он наконец поднял глаза и встретился с ней взглядом. Его лицо удивленно вытянулось.

— Вероятно, вы в курсе, миледи, что а-приори — это результат выделения чистого пространства и чистого времени из метафизической, или первичной реальности. После выделения чистое пространство поддается сжатию до такой степени, что парсек становится равен пятидесяти девяти километрам. В той же мере сжимается и чистое время. Но иногда возникает рассогласование, и тогда фазы а-прио-ри могут содержать больше времени, чем пространства. Если угодить в одну из таких фаз — иначе говоря, попасть в шторм, — теряется осознание текущей реальности и начинается повторное переживание субъективной реальности, а именно спорадическое проигрывание эпизодов личного прошлого. По сути, с нами может произойти лишь то, что уже когда-то происходило — с той лишь разницей, что мы будем повторно переживать не только эпизоды своего прошлого, но и прошлого друг друга. В чистом времени индивидуальность размыта.

— А наша реальность? Она может измениться?

Он кивнул.

— Да, вполне. Поскольку в отсутствие реального течения времени она будет во временном отношении к нашей вовлеченности в прошлое, это может втолкнуть ее в совсем непохожую временную плоскость.

Она опустила глаза.

— Значит… вопреки вашему первоначальному утверждению, что-то все-таки может произойти… то, чего не случалось в прошлом.

— Полагаю, да, миледи… Что-нибудь еще?

— Нет… пока нет.

— Я буду у себя в каюте.

После его ухода она закрыла дверь, но не на замок. Позволив полотенцу соскользнуть на пол, подошла к дивану и легла. Она знала, что он вернется, иначе и быть не может. И когда он вернется, его будет ждать радушный прием, такой же, какой раньше ждал других…

Нет, не совсем такой же, подумала она, нахмурившись. Он, в конце концов, будущий отец ее ребенка, ее… монстра. Но, ребенок ли, монстр ли, он будет плоть от плоти его, так же как и ее. И это, вдруг поняла она, совершенно уникально… и необыкновенно чудесно.

Когда стены комнаты начали мерцать, она растерялась. Нет, она не сомневалась, что они попадут во временной шторм. Но она ожидала, что, когда все начнется, он будет у нее в объятьях.

Потом она вспомнила, что слышала о временных штормах кое-что еще.

Подобно ураганам у них есть «глаз»…

Кросс приподнялся на диване, сел. Шторм остался позади. Леди Вероника лежала с закрытыми глазами. Она дышала тихо, почти незаметно. Выражение холодной циничности, подаренное ей цивилизацией, стерлось с ее лица, и сейчас оно походило на лицо маленькой девочки.

Теперь он ее знал почти так же хорошо, как и она себя…

И она знала его почти так же хорошо, как и он сам…

Он сидел, наблюдая за ней, и в нем росло незнакомое чувство нежности.

Потом он подумал: «Но она же звездная леди…»

Потом: «Но она же женщина, единственный тип женщины, который я мог знать и с кем иметь близость… мать моего ребенка, который будет…»

И потом: «Она провела меня. Она знала, она наверняка догадывалась…»

И потом: «Нет. У нее не было свободы воли, не больше, чем у меня. Свободы воли во время шторма нет. По крайней мере, не больше, чем порядочности, сострадания и любви в цивилизации, созданной и ведомой авантюристами…»

И потом: «Но это… Возможно, это любовь, а если и не любовь, то может превратиться в нее в других условиях, в другой обстановке…»

На Гоморре?..

— Гоморра, миледи.

Ее упакованные сумки стояли у двери. Она подняла одну, он взял другую. На ней было белое утреннее платье, ее волосы еще сильнее навевали мысль о спелой марсианской кукурузе, но глаза теперь не имели ничего общего с ледяными озерами Фригидии. Ведь ледяные озера Фригидии никогда не тают.

Она проследовала за ним вниз по спиральной лестнице к открытому люку. Он услышал вздох: перед ней открылся неожиданный вид — поля, фермы, леса, реки.

— Но это не Гоморра, — сказала она. — Где… где космопорт?

— По ту сторону гор. Но не беспокойся, о нас не забудут. Прилетят, заставят вернуться и пройти все бюрократические процедуры. Но я хотел, чтобы прежде ты взглянула на монстров.

Она обвела взглядом раскинувшиеся поля. Вдруг ее лицо побледнело. Кросс услышал, как она опять охнула, а потом — шум детских крыльев и беспечный утренний смех.

— Но почему?.. Они же не монстры! — Ее глаза широко раскрылись.

— Монстры — их родители и родители их родителей… По крайней мере, в глазах Совета Земли и корпораций, таких, как твоя и ей подобных. Какому-нибудь тираннозавру даже птица счастья показалась бы монстром… Понимаешь, для завершения мутации требуется три поколения — возможность этого Совет Земли не учел.

— Почему сейчас не учтет? Зачем скрывать этих дивных созданий?

— У корпораций мощное лобби. Представь только, как информация об этой эволюции, став доступной, отразится на их бизнесе. К тому же, подозреваю, у них врожденный страх перед ангелами. Но я уверен, что это вопрос времени: рано или поздно Совету Земли придется что-то решать, а тем временем «монстры» будут спокойно жить и развивать свое общество.

Первая гоморритянка, красивая голубоглазая девушка с крыльями амура, легко приземлилась на палубу шлюза.

— Добро пожаловать на Гоморру, — сказала она.

Вероника протянула руку, чтобы поздороваться.

— Ох… как же она восхитительна!

— Да, миледи. И все остальные тоже.

— Перестань называть меня «миледи»! А… мои правнуки тоже будут такие?

— Да, будут, миле… то есть Вероника. Но только не твои, а наши.

ПОСЛЕДНИЙ ГЕРОЙ

Ларами не переставал удивляться собственной меткости. Похоже, он просто не способен промазать! Вороненый револьвер в его ловкой загорелой руке выплевывал пулю за пулей, и с каждым выстрелом еще конокрад валился с седла, превращаясь в пыльную кучу тряпья.

Ларами слышал прерывистое дыхание Эллен за своей спиной и чувствовал, как ее ладонь мягко вжимается в его плечо. Он бросил на нее быстрый взгляд — и ее удивительная красота заставила его вздрогнуть, как будто от резкой боли. Она, как обычно, ободряюще улыбалась, живые блестящие глаза светились любовью и восхищением, а волосы у нее были как облако солнечного света — чистый и светлый символ Дикого Запада, бесконечных прерий, куда он приехал, чтобы жить и любить.

Еще один угонщик повержен — и револьвер защелкал вхолостую. Ларами быстро заменил его другим, который только что зарядила Эллен, и на неприятелей снова обрушилась яростная мощь огня. Но врагов было слишком много. Горохом они рассыпались по долине и теперь взбирались вверх на холм. Ларами знал, что не сможет обороняться до бесконечности: рано или поздно кто-то из них доберется до скалы, за которой они с Эллен нашли убежище, когда конь под ними упал. И тогда…

Он содрогнулся — не от страха смерти, а от ужаса перед тем, какая участь ждет Эллен, если они попадутся в лапы врагам. Куда страшнее смерти. Нет, он этого не допустит. Никогда! Ларами дотянулся до руки девушки и ободряюще похлопал ее. Но Эллен прочитала его мысли.

— Пообещай, что не позволишь им взять меня живой, — сказала она.

Ларами уклонился от ответа.

— Сдаваться рано, детка, — проговорил он сквозь зубы. — Пока есть, чем стрелять, им до нас не добраться!

Но надолго ли хватит патронов? Ларами меткими выстрелами выбил еще троих из седла. Даже если патронов хватит, продержится ли он, пока не подоспеет помощь?

Как будто в ответ на его мысли, револьвер снова застучал вхолостую. Хрипло рыкнув от ярости, Ларами схватил из руки Эллен заряженный и выпустил во врагов всю обойму. Шестеро всадников, вскинув руки, рухнули со своих коней, но остальных это не остановило. Наоборот, они разразились триумфальными воплями, как будто чувствуя, что с Ларами что-то неладно, и ринулись вперед с горящими глазами, одержимые похотью и жаждой крови.

Ларами яростно перезаряжал оружие, но из-за спешки пальцы плохо повиновались, и патронник заклинило. Поднятая всадниками пыль парила над холмом, как зловещее облако, и земля содрогалась под топотом копыт.

Внезапно Эллен обвила руками шею Ларами и приникла к его губам в страстном прощальном поцелуе. Это придало ему сил. Поднявшись во весь рост под огнем противника, он швырнул тяжелый револьвер прямо в лицо предводителя бандитов. Парень выпал из седла, и лошадь, скакавшая позади, споткнулась и сбросила своего всадника, следом еще одна, и еще одна. Это было, как цепная реакция: один за другим бандиты падали оземь. Но тут же поднимались и продолжали наступление пешком, готовясь к рукопашной схватке.

Ларами отодвинул Эллен себе за спину и закрыл своим телом. Вокруг свистели пули, одна из них оцарапала мочку уха, другая впилась в плечо. Враги подошли вплотную, и он бешено молотил кулаками, слыша хруст разбитых скул, сломанных челюстей и выбитых зубов.

Но Ларами был совсем один, безнадежно один, а их так много! И они теснили его прямо к краю обрыва. Он почти потерял надежду. Оставалось обнять Эллен и прыгнуть вместе с ней вниз, навстречу неминуемой смерти, разбиться об острые камни.

Но вдруг словно гром грянул среди ясного неба: радостный грохот копыт, подхваченный эхом, разнесся по долине, и в жаркое летнее небо взвилось стаккато выстрелов из шестизарядных револьверов. Враги тоже услышали эту музыку — и, подняв руки, растерянно сбились в жалкую стаю на краю обрыва. А помощники шерифа уже взбирались на холм — красные шейные платки развеваются, кожаные наколенники хлопают на ветру, загорелые руки триумфально размахивают шляпами-сомбреро.

Ларами был изумлен и немного встревожен, когда увидел, как с тяжело дышащего жеребца-паломино спрыгивает отец Эллен. Он и подумать не мог, что седовласый старец в свои годы способен выдержать такие скачки по прериям. И сердце его забилось от восхищения и уважения к Большому Папе.

— Ты спас наши ранчо, — сказал Большой Папа, обнимая Эллен. — Избавил мою дочь от участи, которая страшнее смерти. Никто и никогда не называл меня неблагодарным. Кто старое помянет, тому глаз вон, сынок. Я отдаю тебе мою дочь, а с завтра в твою честь мы устроим грандиозное барбекю. Я все сказал!

Эллен бросилась в объятия Ларами, и он прижал к себе девушку, наслаждаясь ее теплом и невинной прелестью. Затем, чуть отстранившись, склонил голову и поцеловал ее в багровом свете заката. Их силуэты четко вырисовывались на фоне величественной долины и многоцветного неба…

Ларами никогда не мог понять, почему именно в этот момент он бросал все и отправлялся в город — в кинотеатр. Наверное, это был какой-то условный рефлекс, неизменно повторяющийся импульс, ставший точно такой же частью его жизни, как горные тропы и погони, как бобы с бэконом, приготовленные на костре под звездами Дикого Запада.

Кинотеатр был все тот же — огромный, пустой, с проектором, подвешенным к потолку. Старая сломанная лестница, ведущая туда, болталась на высоте десяти метров от пола. Ларами вспомнил, сколько раз безуспешно пытался забраться наверх и отключить автоматический проектор или, по крайней мере, вставить в него другую пленку. Один и тот же фильм каждый день! Его давно уже тошнило от этого фильма, он знал его наизусть вплоть до каждой секунды. И все равно приходил в кинотеатр опять и опять.

Он шел по проходу, все еще чувствуя вкус поцелуя Эллен. Пустой ящик для попкорна тускло отсвечивал в углу, конфетный автомат, тоже пустой, сиротливо ютился у двери. В кинотеатре было холодно, повсюду гуляли сквозняки. Огромный экран засветился, по нему побежали тени, постепенно фокусируясь. С большой неохотой Ларами узнал единственного героя и сейчас же очутился в его шкуре…

Героя звали Смит.

С бейсбольной битой в руке Смит плелся по грязной, замусоренной улице, постоянно оглядываясь по сторонам и чутко прислушиваясь. Из темноты доносились шорохи, где-то вдали время от времени выли собаки. Над ломаной линией спящих зданий показались звезды, вскоре они уже сияли ярко, отражаясь в осколках окон. Ноябрьский ветер гнал опавшие листья по разбитым дорожкам и гудел в ржавых остовах автомобилей. Смит поежился.

На углу под кривым фонарем он остановился. Господи, как же он голоден! Вечно голодный, продрогший, жалкий и несчастный. И еще ему нужна женщина, а здесь, в этом сумрачном мире, женщин нет. Как, впрочем, и мужчин. Нет никого, только он сам.

Но зато здесь есть еда. Крысы и собаки съели все, что могли найти, а вот с консервами не смогли справиться. Добравшись до супермаркета, Смит залез внутрь через разбитую витрину и пошел по темным проходам между полками. Здесь все было давным-давно ему знакомо, и он точно знал, где взять то, что ему нужно — консервированные бобы, груши и пиво. Смит присел в углу, по-прежнему оглядываясь и прислушиваясь, и начал есть бобы из банки, накалывая их на перочинный ножик. Груши брал пальцами: вытаскивал мокрые половинки и целиком заталкивал в рот. Потом выпил оставшийся от груш сок, а следом — пиво.

Он не собирался спать, но еда, спиртное и усталость взяли свое, и он опустился на пол в углу, по-прежнему сжимая биту. В голове проносился мысли об Эллен и ранчо, и он отчаянно желал, чтобы фильм закончился скорее. Тогда бы он снова стал Ларами. Будь его воля, он остался бы Ларами навсегда, но фильм шел своим чередом, подчиняя его себе, так что он должен был оставаться Смитом. Оказаться на ранчо раньше окончания фильма — пустая затея. Когда-то он пытался это сделать, но его действия каким-то непонятным образом вплелись в сюжет, и фильм, разумеется, продолжился. Решение его проблемы, конечно же, скрыто в кинопроекторе. Если бы только получить доступ к нему! Тогда бы он выключил проклятое кино и избавился от Смита навсегда. Выключил? Или, наоборот, включил? У него на мгновение закружилась голова. Если выключить проектор, он перестанет быть Смитом? Или перестанет быть Ларами? Он прижал пальцы к вискам. Медленно, очень медленно к нему возвращался разум. Ну конечно, он перестанет быть Смитом! Смит — вымышленный персонаж, а Ларами — настоящий. Что же с ним творится сейчас? Тело клонилось набок, голова опустилась на пол, веки сомкнулись…

Он проснулся от лая собак. На серой рассветной улице их было четверо, и они обнюхивали тротуар перед супермаркетом. Собаки, конечно, взяли его след, и он знал по опыту, что перехитрить их невозможно. Смит поднялся и взял биту. Одна из собак прыгнула в разбитое окно, и его охватил ужас, но он тут же напомнил себе, что это, в конце концов, всего лишь сон, и никто не сможет причинить ему вреда. Со всей силы он ударил пса — это был огромный колли — битой по голове, и в то же мгновение остальные кинулись на своего сородича, разрывая тело на части и пожирая куски мяса. Путь был свободен. Смит выбежал на улицу и направился к своему многоквартирному дому.

Оказавшись дома, он запер дверь. Это была одна из немногих квартир в здании, пригодная для жизни. На мгновение он задался вопросом, кто в ней жил раньше, хотя на самом деле это его не волновало. Мысли обратились к его собственному прошлому. Лица жены и сына мелькнули перед его внутренним взором, но он тут же отмел эти воспоминания: «Бред!» Потом лег на кровать и погрузился в беспокойный, прерывистый сон — правда, ненадолго. Он чувствовал, что должен что-то сделать — что-то очень важное для продолжения жизни, даже более важное, чем пища и вода.

Он встал, взял биту и вышел на улицу. Над городом висело небо, похожее на грязное белье. Холодный влажный ветер насвистывал: зима, зима… Сутулясь, Смит плелся по улице, потом свернул на широкую дорогу, дошел до наполовину разрушенного кирпичного здания и остановился. Над зданием в сером дневном свете возвышались трубы, неподвижные, похожие на стальные голые деревья. Некоторые полуразваленные, некоторые согнутые, некоторые целые.

Он вошел в здание и спустился в подземный зал управления. Проверил приборы, с подозрением прислушался к гудению большого генератора. Сделал несколько необходимых измерений, потом лег на потрепанный диван и попытался снова заснуть. Сон заставлял кинопленку бежать быстрее, и, к тому же, он так устал, бесконечно устал… В полусне или в полуяви ему пригрезился этот самый подвал, опыты, которые он проводил, и особенно тот день, когда, прячась за толстую стену фундамента, он в ужасе прислушивался к страшным звукам Армагеддона. «Бред», — подумал он снова и раздраженно повернулся на бок.

Когда он проснулся, за грязными стеклами окон было уже темно. Он встал, еще раз проверил панель управления и вышел на улицу. Вдалеке лаяли собаки, листья шуршали под ногами. Он поужинал в супермаркете, а затем пошел дальше, насвистывая ковбойскую песенку. Наступила ночь. Фонари, питаемые последним в городе генератором, вспыхивали беспорядочно, как безумная азбука Морзе, и вели Смита к старому кинотеатру. Он ускорил шаг.

Холод, одиночество, страх — все куда-то исчезло. Кинотеатр был, как оазис надежды, на нем сияла разноцветными огнями афиша с надписью: «Человек с золотым револьвером». Смит вошел в зал, поспешил вниз по проходу меж пустых кресел к своему обычному месту. Широкий прямоугольный экран уже светился яркой и цветной кинематографической реальностью: равнины, горы, реки, долины, деревья холмы…

Ларами ехал верхом по краю долины. Устроившись в седле поудобнее, он сдвинул сомбреро на лоб так, чтобы шляпа слегка прикрыла проницательные серые глаза. В долине раскинулось ранчо с обширными угодьями; пасущиеся стада пунктирными линиями расчерчивали зеленую поверхность земли. Вдалеке виднелся небольшой город. Ларами представил себе ворота салуна, жаркие перестрелки и красивую женщину, за честь которой стоит сражаться.

Пришпорив коня, Ларами поскакал по зеленому склону вниз. Он уже вдыхал полной грудью аромат приключений, любви и счастья, которое вот-вот окажется в его объятиях. И он пообещал себе, что больше никогда не променяет Эллен на мрачный фильм ужасов о единственном человеке, пережившем Третью мировую войну.

Но он знал, что обманывает себя. Через полтора часа прерии Дикого Запада, такие реальные и настоящие, начнут превращаться в разбомбленный город из мира киношных фантазий. Когда-то давно, кажется, все было наоборот: город — реальность, а прерии — выдумка.

Но если ты последний человек на Земле, ты должен ради чего-то жить, даже если для этого придется пожертвовать здравым рассудком.

Тем более что никто уже не назовет тебя сумасшедшим.

ВТОРОЙ ПОТОП

Свой рев прервала медная гортань Войны. Везде веселье и разгул, Забавы, пляски, пышные пиры.

Д. Мильтон, «Потерянный рай»

Как и Стендаль, он искал любовниц, но завоевывал их мало; как и Стендаль, он был уродлив; как и Стендаль, он был наделен даром предвидения. Правда, не смог бы подарить своему миру ни Жюльен Сорель, ни утонченную мадам де Реналь. Да и за них его мир был бы признателен еще меньше, чем Стендалю — его мир. Свой он одарил кое-чем более материальным, и все же, по иронии судьбы, в награду ему достались усмешки, а не слава.

Звали его Антон Берк.

Он посмотрел вниз, на вельд, над которым его бесшумно несла охотничья платформа. Это был обширный вельд, и весь принадлежал ему, до последнего дюйма. Здесь бродили зебры, гну, окапи и жирафы. Лев и львица катались в согретой солнцем траве. В мутных потоках воды нежились гиппопотамы и буйволы. На пологих равнинах паслись носороги и слоны. Тут же гуляли, казалось бы, неуместные тигр, кенгуру и оцелот. Акры непроходимых джунглей приютили шимпанзе, гиббонов и бабуинов, горилл, мартышковых и орангутангов. Как гласил сияющий знак над богато украшенным входом с улицы Развлечений в Олд-Йорке, «Вельд» — это зона охоты на кого угодно. Антон Берк, и без того богатый, под завязку населил его представителями фауны, которые почти вымерли еще в эпоху до Исхода, и в результате разбогател еще больше.

Вдалеке справа в небо поднимался прозрачный столб сизого дыма. На охоту сегодня выбралось много групп, и одна из них вполне могла приземлиться и начать готовить обед. Или же это один из андроидов-уборщиков просто жег мусор. Берк взвесил обе эти возможности и все же отверг их: с недавних пор дикари, что жили в резервации по соседству, нашли способ проникать через силовое поле в его угодья и браконьерствовать. Собственно, это обстоятельство и вынудило Берка отправиться сегодня на проверку. Костер могли и дикари развести.

Повернув вправо, Берк откинулся назад в страховочной упряжи и снял с плеча винтовку. Пролетая над неглубокой канавой и следуя перепадам рельефа, платформа слегка накренилась. Оказалось, что источник дыма — небольшой костер на берегу реки. У огня на корточках сидела одинокая фигура и жарила на вертеле мясо. Это была девушка. Платформы она не заметила, пока та не зависла практически у нее над головой. Слишком поздно вскочила девушка на ноги и бросилась бежать. Берк вскинул винтовку, прицелился и нажал спуск. Девушка рухнула как подкошенная и скатилась в ручей.

Берк приземлился, спешился и вытащил тело на берег. Одета девушка была в скудное подобие саронга из шкуры антилопы — так одевались все женщины из резервации. Волосы у нее были цвета полуночного неба, а темные брови — такие тонкие и выразительные, что казалось, будто их нарисовали. Поразительно молодая, девушка скорей всего едва-едва разменяла третий десяток. Хотя тело у нее необычайно симметричное… Может, ей и тридцати нет. Жертвы добровольного апартеида, изгои оказались не столь чувствительны к космической радиации, как цветные, и бесплодие постигло их не сразу после памятных бурь.

Пока девушка не очнулась от шокового выстрела, Берк вернулся к костру. Там, насаженная на самодельный шампур, жарилась лопатка окапи. Метрах в пятнадцати от огня, едва скрытая в траве, лежала туша: в боку у животного торчало примитивное копье. Берк уставился на труп в холодной ярости; мысленно прикинул, во сколько ему обошелся не съеденный обед дикарки. Затоптав костер, он спихнул угли и головешки в воду, а после вернулся к платформе. По радиофону связался с базой и, назвав координаты, попросил жену прислать андроида — чтобы тот убрал убитое животное. Нельзя чтобы хищники отведали плоти окапи, иначе станут предпочитать ее ежедневному рациону из говядины.

Окапи — как и прочие питомцы в вельде — не подверглись воздействию радиации и успешно плодились, однако число их по-прежнему оставалось мало.

Девушка так еще и не отошла от выстрела. Берк сел на платформу, положил винтовку поперек колен и ленивым взглядом окинул тело дикарки. Он ненавидел каждый его сантиметр, однако не мог не признать, что каждый сантиметр этого тела был приятен взору. По иронии судьбы, солнце подарило коже девушки золотисто-коричневый загар, по сравнению с которым кожа самого Берка имела цвет белый, как лилия. Правда, он сам по себе был человек бледный.

Он невольно задумался о своей нынешней любовнице: Юлалия Бернард была лучшим, что могла предложить улица Фривольностей, однако ее красота и белокурые пряди меркли, точно искусственные, по сравнению с живой и натуральной красотой смуглой дикарки. Юлалия ненавидела Берка всей душой, и он об этом знал; а еще она терпела его — но лишь потому, что он мог позволить себе куда более роскошное любовное гнездышко, нежели его соперники. Вот только человеку в его положении нужна была любовница поразительной внешности, а внешность Юлалии была самой поразительной.

Любовница поразительной внешности… А как насчет дикарки из резервации? Разве она не поразительна? Отмыть ее, приодеть и сделать прическу в соответствии с модой? Исправить грубые манеры, приведя их в соответствие с нормами середины XXVI века? Берк вообразил, как явится на предстоящий бал у мэра Олд-Йорка с ней под руку; картинка показалась волнующей, настолько волнующей, что когда девушка распахнула глаза, сердце его принялось бешено колотиться, и в висках застучала кровь.

Глаза у нее были насыщенного голубого оттенка. Едва их взгляд коснулся Берка, в них появилось отвращение. Тогда Берк нацелил ствол винтовки девушке в лоб и приказал:

— Вставай.

Та неохотно подчинилась. Берк достал из «бардачка» нейлоновую сеть и опутал ею девушку до пояса, оставив свободными ноги. Подтолкнул ее к платформе:

— Залезай.

Она резко обернулась и яростно сверкнула глазами.

— Не трогай меня, ниггер!

Тогда Берк замахнулся, хоть и знал, что не отвесит ей оплеухи. Он, Антон Берк, был неспособен ударить кого бы то ни было, даже дикарку из резервации. Исполнившись ненависти к себе, он повторил:

— Залезай.

На платформе места было для двоих; пристегнув пленницу, Берк пристегнулся сам, поднял платформу на двадцать метров и полетел обратно на базу. Западную окраину вельда обрамляли горы, и некоторое время на их туманно голубом фоне не было видно ничего. Постепенно, однако, проступили очертания высокого конусовидного корабля — его корабля, отремонтированного и восстановленного, а вскоре уже засверкал на солнце купол старой обсерватории, в которой размещались жилые комнаты. Позади нее, у подножья гор виднелись смутные очертания корпусов базы, а справа, в отдалении, пустовала военная часть банту.

Стоило на горизонте показаться силуэту корабля, и девушка уже не сводила с него глаз — до того момента, как они приземлились у обсерватории. Несмотря на то, что девушка испытывала к Берку открытое отвращение, картинка, которую он вообразил себе раньше, казалась ему все более и более интригующей. Имелся отличный шанс претворить план в реальность. Изгоев за браконьерство ждала смерть, и в свете такой альтернативы девчонка должна была стать очень даже сговорчивой.

Берк велел ей пройти под свод купола и по обшитому панелями коридору проводил в гостиную. Комната занимала всю дальнюю половину здания, а широкое окно, тянущееся от макушки купола до пола, открывало шикарный вид на поросшие джунглями склоны гор. Сняв с девушки сеть, Берк указал ей на трехметровый диван; девушка неохотно присела.

Берк не стал терять времени даром и сразу изложил ей свои намерения. Он стоял перед ней коренастым силуэтом на фоне горных склонов в окне и первым делом предупредил, что ее ждет в случае, если он сдаст ее властям; затем рассказал о своей идее. Когда он закончил, девушка сидела, будто кол проглотив и сверкая глазами от ненависти.

— Думаешь, я стану спать с тобой, ниггер? — требовательно спросила она.

Он хотел указать на то, что он — не негр, а просто цветной, и что негритянская кровь в его жилах значит не более чем негритянская кровь в жилах большинства современных американцев; правда, тогда у нее возникло бы ложное впечатление, будто он этой крови стыдится. Поэтому он пропустил эпитет мимо ушей.

— Ты станешь мне любовницей только номинально, — объяснил он, — а дактило-замок, который я установлю на любовном гнездышке, будет отзываться лишь на твое прикосновение. Уверен, ты понимаешь, какие преимущества получишь. Впервые с рождения ты забудешь о голоде, и вместо навеса из шкуры у тебя над головой будет полноценный кров. Появятся наряды — лучшие во всем Олд-Йор-ке, а еще ты станешь уважаемым членом цивилизованного общества. От тебя же требуется только одно: посещать со мной публичные мероприятия и делать вид, будто уважаешь меня и восхищаешься мною. Я в благодарность предлагаю коснуться тебя волшебной палочкой, а моя волшебная палочка — это надежные наличные деньги.

Она посмотрела на него с прищуром.

— Зачем это тебе?

— Мне… мне нужна девушка вроде тебя. Необычная, которая привлечет благосклонное внимание ко мне и моим делам. — Из кармана пошитой на заказ охотничьей куртки он извлек бледно-лиловый платок и промокнул лоб. Поразился, заметив, что рука дрожит. Убрав платок в карман, Берк глубоко вздохнул. — Если согласишься, тебя ждет еще один плюс в жизни.

— Слушаю?

— Этот участок земли я приобрел по двум причинам, — начал Берк. — Первая — его большой потенциал как охотничьих угодий. Вторая — космопорт и звездолет, которые шли к нему в довесок. Корабль — последний в своем роде, последний, построенный Всемирным бюро звездной эмиграции. Им так и не воспользовались, потому что когда его достроили, уже начались предсказанные ранее бури космической радиации, и улетать с Земли запретили. И корабль, и порт тогда перешли в собственность нового центра мирового правительства, Олд-Йорка, а когда немногие оставшиеся на планете банту телепортировались в город, и порт, и космолет стали никому не нужны. Мне они достались практически даром, а несколько месяцев назад, убедившись, что экстраполяции моего сейсмографа верны, я починил корабль. Когда начнется грядущая тектоническая революция, у меня — и только у меня — будет ключ к спасению, и я — один я — выберу себе попутчиков. Многих я, кстати, уже выбрал, но никого пока не известил. Мест на борту еще много.

Он замолчал, ожидая увидеть в глазах дикарки благоговейный трепет, но не нашел его.

— Позволь объяснить, — сказал он тогда. — В технической школе я изучал сейсмологию. Сегодня ее больше не дают, а робот-преподаватель отправился в утиль. Правда, этот предмет уже тогда не пользовался популярностью, но меня занимал. Занимал настолько, что и по сей день остается моим хобби. Сегодня, в подвале Вельд-билдинг в Олд-Йор-ке размещен мой центральный координатор, настроенный на сотни гиперчувствительных датчиков-сейсмографов в ключевых точках по всему миру. Координатор интерпретирует их показания, коррелирует и выводит результат на большую таблицу. Этот механизм я устроил потому, что ранние исследования убедили меня: века контролируемого климата вмешались в нормальные процессы охлаждения планеты и создали условия для возникновения нового вида тектонической революции. Со временем я лишний раз убедился в своей правоте и, благодаря эффективности этого механизма, могу предсказать начало конца с точностью практически до суток. Новая тектоническая революция состоится примерно — или же точно — седьмого июля, то есть менее чем через месяц.

Берк принялся расхаживать по комнате, а когда вновь заговорил, голос его уже звучал немного громче:

— Правда, я пришел к выводу, что на сей раз, революция станет результатом расширения, а не сжатия. Горы не восстанут, но опустятся материки, а для начала пройдут ливни, каких человечество не видывало! — Он провел рукой по широкой дуге и, еще повысив голос, продолжал: — Все утонет, на поверхности останутся лишь верхушки высочайших гор, да и те превратятся в пустынные, как лунные моря, острова. Пусть сливки общества и их любовницы смеются за моей спиной, мне наплевать! Вот придет срок, и они запоют иначе: «Спаси нас, Антон Берк!» станут они просить. «Спаси нас, умоляем!»

Берк метнулся к широкому теле-окну и настроил его на изображение космопорта. Жестким, негнущимся пальцем указал на звездолет.

— Вот он, мой «Девкалион». Мой и больше ничей! Он доставит меня и избранных попутчиков на Альфу Центавра-6, и там я обосную новую колонию, намного превзойду колонию на Альфе Центавра-5, где живут неудачники, которые успели спастись от радиоактивных бурь. Свой новый дом я назову Асгард, в честь обители богов!

Он обернулся к девушке и посмотрел на нее победным взглядом. Все впечатление от речи портили его грушеобразное тело и круглая, как полная луна, рожа. Впрочем, Берк, к своему счастью, об этом не догадывался.

— В качестве моей любовницы, — продолжил он, успокоившись, — ты, разумеется, ступишь на борт первой.

Вот теперь-то она взирала на Берка с благоговением… или то был просто страх?

— Да-даже вперед твоей супруги?

Берк кивнул.

— Даже вперед моей супруги. В обществе Олд-Йорка, — принялся он пояснять, — брак — всего лишь союз, слияние. Моя супруга владела передней частью улицы Развлечений, которая нужна была мне для обустройства «Вельда». У меня же имелись деньги и деловая хватка, необходимая для того, чтобы эта часть улицы начала приносить доход. Потому мы и заключили брачный — или уж деловой — союз. Само собой, на корабль у жены прав нет: и судно, и космопорт оформлены исключительно на меня. А теперь назови имя — или прозвище, под которым живешь, — и я справлю нужные бумаги. Уже завтра ты сделаешься гражданкой Олд-Йорка.

Девушка встала с дивана и подошла к окну. Долго осмотрела на покрытые зеленью склоны и наконец ответила:

— А здесь очень мило.

Берк понял, что победил, и его переполнило облегчение. — Так как тебя зовут? — чуть хрипловато произнес он.

— Леа Волькертсен, — не оборачиваясь, ответила девушка.

— Сократим до «Волькер». — Изгои часто брали себе в качестве псевдонимов имена исторических личностей, чтобы приписать себе ложную родословную. Эта дикарка, скорей всего, понятия не имела, ведет ли она свой род от голландских переселенцев, британцев, прибывших следом, или от американских экспатриантов, эмигрировавших в Южную Африку в конце XX века, когда у них на родине победила десегрегация.

— Я извещу робота-дворецкого о твоем присутствии, и он позаботится о тебе. А еще о том, чтобы ты не покидала этот дом. Я приду за тобой утром.

Она так и продолжала смотреть в окно на горный склон. Постояв еще немного, Берк зло развернулся и вышел. По спиральной лестнице поднялся в спальню, где переоделся в обычный костюм пастельных тонов. Потом вызвал робота-дворецкого, оставил ему необходимые указания и вышел. На охотничьей платформе вернулся на базу.

От ангара до павильона Сафари было всего несколько шагов. Жена Берка, Памела, проводила краткий инструктаж с полудюжиной клиентов. По пути к телепорту Берк предусмотрительно — и заискивающе — улыбнулся каждому. Сегодня Памела надела прозрачную желтую блузку и песочного цвета бриджи; медно-рыжие волосы были уложены по последнему писку моды: разделены посередине, справа заплетены в косы и убраны за ухо, слева расчесаны так, будто разлетаются по груди. Лицу Памелы это придавало аристократический вид. Когда Берк проходил мимо, она взглянула на него умными серыми глазами — но не искренне; искренность все привлекательные женщины прятали от Берка.

Растянув губы в пустой улыбке, Берк мысленно послал ей проклятие. В минуту слабости он включил супругу в мысленный список попутчиков, но сейчас — с диким злорадством — вычеркнул.

Отперев телепорт, он перешагнул северо-западную часть Африки, Атлантику, Бруклин — этот город-призрак — и Ист-Ривер и оказался на мезонине Вельд-билдинг. Он так часто совершал переходы, что уже не замечал покалывания в нервных окончаниях. По мраморным ступеням он спустился в главный вестибюль как ни в чем не бывало, словно только что покинул кабину одного из частных лифтов, которая доставила его в башню, принадлежащую ему и Памеле. Вот он вышел на улицу Развлечений и взмахнул рукой, подзывая аэротакси.

Улица пролегала на месте бывшей Парк-Авеню, jtohho так же, как Олд-Йорк стоял на месте бывшего Нью-Йорка. Одна перемена в названиях произошла после того, как на Альфе Центавра-5 основали свой Нью-Йорк, а другая — после постисходной перестройки Манхэттена, единственной части города, все еще пригодной для проживания. А еще, отчасти, благодаря исчезновению последних капель пуританства из натуры самих перестройщиков — когда выяснилось, что, вопреки прогнозам, бури космической радиации не изменили их гены и не породили неизбежных мутаций, но сделали людей бесплодными и заодно впятеро продлили им жизнь. Олд-Йорк стал одновременно и Вавилоном, и Содомом, и Гоморрой. Кроме самоизгнанных белых дикарей, которым в праве эмигрировать отказало Объединенное правительство Востока и Запада (созданное несколько веков назад, когда даже холодная война остыла окончательно), да разбросанных тут и там прочих примитивных племен, там жили все. А почему нет? Местные телепортаторы обладали максимальной транспортной мощностью и могли перенести в любой, достойный посещения уголок мира; и, что важнее, они обеспечивали доступ к автоматизированным фермам — богатейшим источникам пропитания на Земле. Стоило попросить — и можно было получить непыльную работенку. Деньги текли непрерывным потоком, точно вино. В мире еще оставались люди, обеспеченнее прочих, и на улицах по-прежнему встречались путаны; правда, не осталось больше бедняков, а путаны выходили на улицы по собственной воле. На планете, где некогда обитало три миллиарда душ, поселившиеся в нужном месте полмиллиона могли уже не отказывать себе ни в чем. Они и не отказывали.

Такси подняло Берка над землей и быстро пронеслось над улицей Фривольностей, ранее известной как Пятая авеню, и опустилось в Садах Афродиты (Центральном парке). По зеленой лужайке были разбросаны круглые дома, напоминающие чашки на блюдцах или эскадрилью недавно приземлившихся НЛО. Дом Берка был тут самым большим. Велев водителю-андроиду ждать, Берк вышел из такси на бетонную площадку и проследовал к дому за живой изгородью. Нажал большим пальцем кнопку дактило-замка.

Дверь открылась, и он вошел в просторную гостиную, главной достопримечательностью которой было временное окно с диагональю в два метра. Огромная и сложная хроносетка вылавливала из прошлого любые моменты, интересные зрителю, и выводила их на экран; а в соответствии со стандартами современной архитектуры она функционировала еще и как своеобразный нижний ярус потолка. Если не считать крупного шкафа, который, собственно, и вмещал временное окно, мебели в комнате больше не было.

Пол служил еще и невероятных размеров диваном; лежа на его мягкой поверхности, заложив руки за белокурую голову и закинув ногу на ногу, Юлалия Бернард наблюдала на экране за изнасилованием сабинянок.

При виде Берка она в знак приветствия небрежно качнула ногой в домашней туфельке и вернулась к прежнему занятию. Комнату наполняли крики сабинянок. Берк подошел, отключил окно и взглянул на Юлалию.

— Выметайся, — сказал он.

Она приподнялась на локтях и испуганно посмотрела на него блестящими серыми глазами.

— В чем дело, Антон, мой дорогой? Что на тебя нашло?

Он прошел в спальню, схватил что-то из ее шмоток и, вернувшись в гостиную, швырнул ими в Юлалию. Добавил пригоршню кредитов, прошел к двери и распахнул ее.

— Снаружи тебя ждет такси, — сказал он.

Юлалия сгребла наряды, деньги, а в дверях обернулась к Берку. Ее некогда роскошные чувственные губы превратились в тонкую бледную полоску, а щеки словно запали.

— Кого бы ты ни нашел себе, она тоже будет тебя ненавидеть! — пообещала она. — Ты не мужик, а пародия. Делаешь то, что делают прочие мужики, считая это своим долгом, а не потому, что этого хочешь. Ты…

Он захлопнул дверь и, дрожа, привалился к ней спиной. Потом резко подбежал к временному окну и включил его. Настроил на нужный период времени и опустился на пол; подтянул колени к груди и обнял их. Сосредоточил все внимание на экране, постаравшись отгородиться от всего прочего. Постепенно экран прояснился: свинцовое небо поливало землю дождем, на заднем фоне темнел крупный силуэт грубо сколоченного судна, а на переднем — у неаккуратных и в то же время добротных сходен стоял и командовал погрузкой Утнапиштим. Рабы грузили на борт артефакты и сокровища, их мокрые тела тускло поблескивали в сероватом свете. Утнапиштим выкрикивал приказы на языке, который умер много веков назад; Берк знал наизусть каждое слово, звук, жест. Вслед за сокровищами и артефактами на борт повели животных — сперва по семь, затем по парам. Дождь все усиливался и усиливался. Берк плотнее обнял колени и стал раскачиваться взад-вперед. Зашептал:

— Вверх, взлетай, корабль!

Мэрский бальный зал был крупнее, чем Мэдисон-Сквер-Гарден, и занимал место, где прежде располагался Колумбийский университет. На стенах транслировалось декоративное изображение по последнему писку трехмерной моды: открытый космос, усеянный разноцветными звездами, — а под сводчатым потолком светила люстра в форме спиральной туманности. От широких парадных дверей полированные ступени вели на огороженный, устланный роскошными коврами подиум, где располагались не менее роскошные диваны и кресла.

Когда Берк с Леа Волькер вошли, на подиуме уже собрался цвет общества, а прочие гости — выказавшие свое почтение верхушке — столпились внизу, в ожидании танцев. Все шло так, как Берк и задумывал: не успели они ступить в залу, как взоры собравшихся обратились на них. Одетая в платье-бикини за тысячу кредитов, которое на ходу позволяло мельком разглядеть ее золотистого оттенка загорелые бедра и грудь, Леа являла собой образец пламенной женственности среди тех, кто до момента ее появления знать не знал, какой свет излучает настоящая женщина. Ее черные волосы, уложенные в модную ныне прическу, смотрелись просто поразительно, а в голубых глазах словно бы прибавилось бриллиантового блеска. Глядя на нее краешком глаза, Берк сам не верил, что всего неделю назад Леа была еще босоногой дикаркой в саронге из шкуры антилопы.

Когда они поднялись на подиум, мэр — высокий, белокурый и радушный — вышел им навстречу. Лет ему было примерно столько же, сколько и Берку, — около сорока восьми — а оттенок кожи прямо-таки кричал о долголетии, которое, по счастью, досталось тем, кого бросили на Земле. Рядом с ним встала поразительная рыжеволосая женщина, любовница. Шишки рангом поменьше — тоже с любовницами — выстроились позади мэра. В конце их шеренги Берк заметил Таунсэнда Мэллори, директора Отдела водных путей, одетого в безупречную пару: синие отутюженные брюки и белый с золотой окантовкой пиджак, — и застонал про себя. В стремлении выставить Леа напоказ, он совершенно позабыл, что Мэллори — банту, и этот просчет мог стать смертельным.

— Добро пожаловать, бвана[8] Берк, — сказал мэр, используя эпитет, под которым Берк был известен с самого открытия «Вельда». Потом он выжидающе посмотрел на Леа.

Исполнившись гордости, Берк глубоко вздохнул:

— Мэр Линдквист, позвольте представить мисс Волькер. Леа, это мэр Линдквист.

Линдквист был очарован, в чем поспешил признаться. Затем он представил Леа своей любовнице, а после — повел вдоль шеренги высоких гостей. Берк, обеспокоенный, старался не отставать от нее. Он был уверен, что Леа прежде ни разу не видела полноценного негра. Просто не могла видеть: с тех самых пор, как в кровавые войны времен апартеида негритянское население Южной Африки было практически полностью истреблено, Мировое правительство загоняло изгоев в резервацию Ботсвана. Если сейчас Леа даст волю инстинктивной ненависти, то этим выдаст себя, и Берку конец. Какой же он дурак, решился сыграть в Пигмалиона, поставив на кон свой социальный статус, добытый с таким трудом!

Когда Леа приблизилась к Мэллори, она слегка напряглась, щеки ее немного зарделись. И все же Мэллори она приветствовала тем же учтивым тоном, каким общалась с остальными гостями. Сам Мэллори изящно поклонился, выдавая эмоции — а он был поражен красотой дикарки, — лишь тем, что заморгал чуть чаще. А потом — о чудо! — все закончилось, и Линдквист вскинул руку, давая знак, чтобы заиграла музыка.

Из скрытых где-то в потолке динамиков плавным дождем полились первые аккорды. Линдквист обернулся к Леа:

— Положение дает мне право рассчитывать на первый танец, — сказал он.

Леа подала мэру руку, и он повел ее вниз в танцевальную зону. Берк отправился следом, глядя, как они исчезают в толпе танцующих. Они неплохо смотрелись вместе. Поговаривали, будто у Линдквиста в жилах нет ни капли негритянской крови, что неудивительно: белое население Америки полностью поглотило негритянское, однако изгои — не единственные, кто никак в этом поглощении не участвовал.

Берк проследовал в бар у основания помоста и заказал себе двойной бренди. Правда, выпивка никак не помогла растопить ледяной комок страха в горле, и Берк заказал еще. В столь ранний час в баре клиентов было немного, и двоих из них Берк даже знал: Буффало Билл Макинтайр, владелец Прерий, и Аллигатор Смит — владелец Амазонки. Берк кивнул им в знак приветствия, но решил не присоединяться, как поступил бы в ином случае. Вместо этого, выпив второй бренди, вернулся в бальный зал. Леа он отыскал не сразу; еще больше времени прошло, прежде чем он сумел наконец потанцевать с ней. Ее синие глаза находились вровень с его, и от этого Берк еще острее ощущал, какого низкого он роста. Леа больше не сторонилась его прикосновений, но Берк чувствовал: он ей по-прежнему отвратителен. Он отчаянно пытался придумать, что сказать, а когда наконец нашел нужные слова, вклинился Линдквист и увел Леа.

Берк отошел к стене. Ледяной комок страха в горле сделался больше. Вечер тянулся медленно. Несколько раз Берк замечал в толпе высокую фигуру в белом пиджаке — Таун-сэнда Мэллори; вспомнив, каким эпитетом Леа наградила его, Берка, еще в вельде, он ужаснулся при мысли о том, что Мэллори может пригласить Леа на танец. Однако страхи остались страхами: Мэллори так ни разу к ней и не приблизился.

Вспомнив о собственном статусе, Берк решил перетанцевать с любовницами различных шишек. С Леа удалось позже потанцевать еще разок, и наконец, когда вечер завершился, он испытал лишь облегчение. Но когда они покидали бальную залу, Леа слегка вздрогнула; проследив за ее взглядом, Берк различил справа от выхода, в тени — и то лишь благодаря белому пиджаку — высокую фигуру. Впрочем, Леа ни словом не обмолвилась о Мэллори, и вскоре они уже летели на аэротакси к Садам Афродиты.

Берк велел водителю-андроиду ждать и проводил Леа до двери дома. Июньская ночь была тепла и благоухала, а яркий свет почти полной луны, казалось, сделался осязаем.

— Тебе ведь понравилось, да? — спросил Берк, останавливаясь у окаймленного кустами порога.

Взглянув на залитую лунным светом лужайку, Леа ответила:

— Очень, очень понравилось.

— Мэр — сам очарование.

— Ральф? Да, он и правда очарователен.

— Думаю, — откашлявшись, продолжил Берк, — нужно прямо сейчас, раз и навсегда, прояснить один момент: то, что ты моя любовница лишь на словах, не дает тебе права… путаться с другими мужчинами.

Леа залепила ему такую пощечину, что онемела щека. И вот Берк уже стоял на пороге дома в полном одиночестве.

Он постоял у двери еще некоторое время, ведя мысленный спор. Свое обещание он сдержал лишь наполовину: дакгило-замок теперь срабатывал от прикосновения большого пальца Леа — как его и его пальца тоже. Ничто, кроме гордости, не мешало сейчас открыть замок и войти, а в делах сердечных Антону Берку гордость не мешала никогда.

Он попытался вообразить, что там делает Леа. Он почти наверняка знал, что она сейчас настраивает окно времени, готовая смотреть через него на сцены расправ, несколько часов кряду. Спать она ляжет не скоро. С тех самых пор, как Берк устроил ее в любовном гнездышке, Леа каждую минуту свободного времени проводила у экрана: сидела на полу, скрестив ноги, и наблюдала казни, одну за другой, одну за другой. Берк вздрогнул. Нет, сегодня он ее силой брать не станет. Возможно, позже, когда она еще немного окультурится…

У него все не шел из головы Линдквист. Мысли о белокуром привлекательном мэре все не шли из головы, когда Берк прибыл в Вельд-билдинг. Зная, что сна ему сегодня не видать, он сразу поднялся на мезонин и при помощи телепорта перешагнул треть мира, выйдя затем в павильоне Сафари. В прилегающей комнате горел свет: это супруга заработалась допоздна. Впрочем, Берк не стал к ней заглядывать, а сразу отправился в ангар. Сел на первую попавшуюся охотничью платформу, пристегнулся и полетел над вельдом.

Заслышав внизу какой-то звук, Берк развернул платформу и включил прожектор. На землю легло озерцо яркого света, выхватывая из темноты все до мельчайшей детали рельефа. И вот Берк увидел льва: величественного черногривого самца, что лежал на рыжеватом боку и лизал левую переднюю лапу, из которой торчал обломок крупного шипа.

Выругавшись, Берк остановил платформу, и она зависла над землей. Львы были главным украшением «Вельда», и было их мало. Конкретно эта была необычайно роскошная особь, и ее наверняка «убивали» сотню раз, а после хвастались в барах. Другие охотники-любители, заслышав россказни, тут же мчались к Берку в вельд, с единственной целью — добавить эту зверюгу в список своих трофеев.

Сейчас Берк решил все сделать сам. Работа предстояла непыльная: всего-то оглушить льва парализующим лучом, извлечь колючку и обработать рану, а после улететь с территории хищника, пока он не очнулся. Берк попытался нашарить в темноте ремень винтовки… и не нашел его.

На сей раз он выругался крепче. Он ведь даже не забыл винтовку — у него попросту не было причин помнить о ней. Он не мог вылететь без нее. Только дурак сунется в вельд безоружным. Но… не дурак ли он?

От мысли связаться с женой и попросить прислать на помощь андроида Берк отмахнулся сразу. Жена не спросит, какого лешего он в одиночку делает посреди вельда ночью? Однако ее это озадачит, а так даже хуже. И потом, летя над вельдом, Берк совершенно не следил за направлением и теперь не мог знать своих координат. Так что и помощь он скоординировать тоже не мог. Если же он вернется на базу за оружием, то рискует потом не найти льва.

Берк присмотрелся к животному: в луче прожектора увидел злые желтые глаза; хвост извилисто подергивался из стороны в сторону. Рискнет ли зверь? Он еще не познал вкуса человеческой плоти, но его столько раз «убивали» существа вроде того, что оказалось сейчас перед ним… Если бы не прожектор, бьющий в глаза, и не ветер, уносящий прочь запах Берка, лев — невзирая на шип в лапе — кинулся бы на ненавистную платформу.

Или побежал бы прочь.

Внезапно лев снова взревел, и на сей раз боль в его голосе слышалась отчетливей. Решившись, Берк достал из набора инструментов щипцы и порылся в аптечке в поисках бактерицидной мази. Аккуратно, не сводя глаз со льва, опустил платформу на землю. Зверь не шевельнулся, и тогда Берк осторожно вышел в круг света.

В этот момент лев дернулся, и Берк замер. Желтые глаза долго и загадочно смотрели на него, а потом лев снова принялся лизать себе лапу. Берк двинулся дальше. Похоже, зверь так и не научился отличать платформу от охотника на ней и потому не воспринял прямоходящее создание как угрозу. Так это было или не так, но мысль успокаивала.

Когда до льва оставалось несколько шагов, Берк опустился на четвереньки и дальше двигался медленно. Лев жалобно взвыл. Берк осторожно протянул к нему руку с щипцами и, когда зверь не пошевелился, сомкнул инструмент на кончике шипа. Внезапно ситуация показалась Берку до невозможного абсурдной: вот он, Антон Берк, рискует жизнью ради льва, который в конце концов все равно подохнет — когда начнется тектоническая революция. Что еще хуже, сам он был единственным, кто предсказал неизбежный конец остатков цивилизации и держал в руках ключ от ее спасения, однако сейчас рисковал этим самым спасением ради бесчувственного хищника, совершенно неблагодарного и способного убить избавителя при первой возможности. Но разве человек не позволяет увлечь себя непосредственным угрозам, пренебрегая грядущими? И разве он, Антон Берк, не такой же близорукий по природе своей, — несмотря на дальновидность — как и прочие представители человеческой расы?

Собравшись с духом, Берк резко дернул. Миг — и все было кончено. Берк по инерции завалился назад, сжимая в щипцах извлеченный шип. Лев зарычал от боли и вскочил на лапы, взглянул на человека дикими глазами. Берк не смел пошевелиться, и тут лев столь же внезапно лег обратно и продолжил лизать лапу.

Тогда Берк снова придвинулся к нему. Теперь-то он был гораздо уверенней в себе, и руки у него даже не дрожали, когда он открыл баночку с мазью и тщательно нанес антисептик на лапу зверю. Затем он встал и смело направился к платформе. Обернулся и посмотрел на льва: тот лишь разок лизнул лапу и скорчил такую мину, что Берку сделалось смешно. Он в голос расхохотался, залез на платформу и поднял ее на тридцать метров. Повел ее по широкой дуге, пока наконец не различил вдали огни базы — они горели в темноте, точно пригоршня алмазов у подножья темных силуэтов гор, высоко над которыми уже загорались первые проблески рассвета. Берк помчался над вельдом навстречу новому дню. Все было хорошо, и он мог поспать.

Восемнадцатого июня Антон Берк приступил к погрузке на «Девкалион». Огромный гидропонный сан на борту будет обеспечивать половину потребностей в еде для пассажиров в количестве двух сотен человек, в течение трех субъективных месяцев пути протяженностью в 4,35 световых года; вторую половину покроют фрукты, мясо, молоко и яйца. Правда, минуют месяцы, прежде чем новая колония станет полностью автономной, так что на период становления потребуется еще запас продуктов, а также инструменты, временные убежища и оружие. Расходы превосходили все ожидания, но Берк был настроен решительно: его пассажиры будут обеспечены всем — и едой, и комфортом.

Припасы переправлялись по грузовому телепорту со склада на Восточной Пятьдесят седьмой улице, а после — со склада в вельде — на грузовых платформах на борт. Несмотря на необычность работ, андроиды справлялись успешно, и к двадцатому числу «Девкалион» был полностью снаряжен.

Далее Берк приступил к списку попутчиков. К тому времени он уже составил его в уме, и оставалось перенести имена на лист бумаги. В заветный список вошли: мэр, его жена и любовница; шишки меньшего ранга, их супруги и любовницы; деловые партнеры Берка, их жены и любовницы; кое-кто из клиентов «Вельда», чье покровительственное отношение к Берку следовало вознаградить, а также их жены и любовницы; и, наконец, Леа Волькер. За исключением Леа, Берк еще никому из будущих попутчиков не рассказал о грядущем спасении. Расскажет позже, когда начнутся ливневые дожди… и вот тогда они все поймут, как ошибались, насмехаясь над предупреждениями Берка. Они пожалеют, что, шутя, звали его «маленьким Утнапишти-мом» и «маленьким Зиусудрой». Они взглянут на него с восхищением и уважением, и отнесутся к нему, наконец, с заслуженным почитанием. А в долгом и одиноком пути на Альфу Центавра жены и любовницы попутчиков станут приходить по ночам к двери в его каюту, а он станет небрежно давать им от ворот поворот.

Двадцать пятого июня — за двенадцать дней до тектонической революции — Берк взял Леа с собой в космопорт и провел по кораблю. С памятной ночи на приеме у мэра он заставлял себя не приближаться к ней и потому был поражен, увидев сегодня, как она исхудала, как под глазами у нее залегли синяки. Неужели она скучает по нему? В сердце у Берка расцвела надежда. Неужели она поняла наконец, что Антон Берк — не тот человек, которого можно выбросить, словно старый ботинок?

Сердце его пело, шаг стал пружинистей. Он провел Леа по вместительным каютам, через огромную гостиную и гидропонный сад. Показал реакторную и объяснил, какие процессы происходят внутри, за дверью. Затем они поднялись в носовую часть, и Берк впустил Леа в рубку, описал, как всего один человек сможет управляться с судном, просто наговаривая команды в микрофон автопилота. В глазах ее читалось восхищение. Правда, восхищалась Леа не Берком. Ну ничего, она еще успеет им навосторгаться.

Они вернулись на базу, через телепорт — в Вельд-билдинг и вышли на улицу Развлечений. Там Леа немало поразила Берка, взяв его под руку.

— Давай сходим в мэрию, — предложила она.

— Боюсь, — нахмурился он, — тебя ждет разочарование. Там и смотреть-то не на что. Практически все административные процедуры сегодня автоматизированы, а кабинеты чиновников — это по большей части личные ложи.

— Сегодня наверняка будет теплая ночь. Я просто уверена в этом. Может быть, я даже оставлю дверь приоткрытой. Люблю свежий воздух.

Берк взглянул на нее. Синие глаза Леа смотрели прямо на него, и в их омуте читалась спонтанная многообещающая страсть. Не своим, каким-то далеким голосом Берк ответил:

— Ну хорошо. Я отведу тебя в мэрию.

Здание муниципалитета располагалось на месте собора Святого Патрика. Каждый из ее двадцати этажей был отведен под какой-нибудь отдел. Линдквист расположился на самом верхнем. Когда ему сообщили, что пришли Берк и Леа, он охотно вышел к ним в богато обставленную приемную.

— Приветствую, бвана. Приветствую… Леа.

Лицо Леа показалось Берку непроницаемым. Мэру же он сказал:

— Мисс Волькер выразила надежду, что у вас найдется время устроить нам экскурсию. — Слово «нам» он произнес с небольшим нажимом.

— С превеликим удовольствием, — отозвался Линдквист.

Он показал им собственный кабинет, затем провел их по Отделу увеселений, по Отделу строительства, Отделу парков и Отделу улиц. Когда они спустились на этаж с Отделом водных путей, Берк занервничал. Как и прочие отделы, этот предварялся большим роскошным офисом, заставленным впечатляющими рядами позолоченных картотечных шкафов. И, так же, как и начальники прочих отделов, начальник этого был извещен о приходе гостей. Он вышел лично поприветствовать их, когда они покинули кабину лифта.

Таунсэнд Мэллори, одетый в неизменный безупречный белый пиджак и темно-синие брюки, выглядел еще более поразительно, чем обычно. Он гордился цветом своей кожи и наряд подбирал соответствующий, чтобы как можно сильнее подчеркнуть свою внешность — несмотря на преобладающую моду. Берк находил эту прихоть оправданной и уместной. Правда, сейчас эффект, который она производила, лишил его покоя. Он уже горячо жалел, что исполнил просьбу Леа.

Снова он ощутил в ней напряжение. Снова ее щеки зарделись. Однако речь девушки звучала вежливо, и тон ничуть не выдавал в ней уроженку резервации. Берк расслабился: похоже, Леа оказалась куда культурней, чем он думал.

Мэллори был сама учтивость: предложил гостье лично показать каждый уголок своего роскошного офиса и объяснил каждый аспект своей работы на посту. Он даже настоял на том, чтобы показать ей свою личную библиотеку. Берк удивился и в то же время испытал облегчение, когда Леа любезно согласилась.

Пока они не вернулись из прилегающей комнаты, Берк коротко переговорил с Линдквистом. Во время остальной части импровизированной экскурсии мэр как будто о чем-то задумался, а когда обход мэрии завершился, Леа задержалась немного и горячо поблагодарила главу администрации за то, что тот уделил ей и Берку время. Затем они вышли на улицу.

Берк отвез ее на виллу, где они поужинали в прохладе патио с видом на Средиземное море. В этой части земного шара уже наступила ночь, и небо вовсю искрилось звездами. Леа ела с отстраненным видом, однако Берк этого почти не заметил, он думал лишь о многообещающем взгляде ее синих глаз — скоро ей предстояло сдержать свое слово. Берк свою часть сделки выполнил; пришла пора Леа выполнить свою.

В Олд-Йорке, когда они вернулись через телепорт, наступили сумерки, а когда достигли Садов Афродиты, на город опустилась ночь. Берк, покинув салон такси следом за Леа, велел водителю не ждать. Леа же холодным тоном отдала противоположный приказ, пожелала Берку доброй ночи и пошла к дому.

Какое-то время Берк стоял пораженный. Затем, опомнившись, устремился за ней и перехватил на пороге.

— Ты же обещала, — сказал он. — Ты говорила…

— Я просто сказала, что если сегодня будет тепло, то я оставлю дверь приоткрытой, — она плотнее обернула свою милую шейку боа за две тысячи кредитов. — Но сегодня холодно, ты сам наверняка заметил!

Пришлось признать: ночь и правда стояла холодная. Поразительно холодная для Олд-Йорка.

— Ну хорошо, — напряженно произнес Берк. — Я тоже умею так играть: завтра же с утра сдам тебя.

Леа рассмеялась ему прямо в лицо. Ее глаз он не видел — небо затянуло тучами, — но чувствовал, что взгляд ее полон отвращения.

— Сдашь меня и утратишь свой драгоценный престиж? Тебе такое и во сне не снилось! Ты не вынесешь того, как станут говорить о тебе люди. Не сможешь…

— Какая разница, что станут говорить люди? До конца света осталось меньше двух недель. — Он умолк, поразившись собственным словам. И правда, какая разница? Прежде он этого не сознавал, потому что не мог заглянуть в будущее достаточно далеко, разве что как спаситель цивилизации. — И даже если кто станет что-то говорить обо мне, я просто вычеркну его из списка попутчиков. Я и тебя из него вычеркну.

И снова она расхохоталась ему в лицо.

— Дурак! Ничтожный дурак! Да ты посмешище для всего Олд-Йорка. Думаешь, хоть кто-то верит в твое идиотское пророчество? Думаешь, я в него верю? По-твоему, я стала твоей любовницей, потому что надеялась на спасение? Ты бы никого не смог спасти, Антон Берк, даже себя самого. Я согласилась с твоим планом лишь потому, что была голодна и устала жить в грязи. А главное — я знала: дав мне то, в чем я нуждалась, забрать это ты побоишься!

Она уже отворачивалась от него, когда перед мысленным взором у Берка встал длинный и пустой коридор одинокой ночи — он тянулся в бесконечность, и Берк кинулся к ногам Леа, словно испуганный темнотой мальчик, цепляющийся за юбку матери.

— Прошу, не прогоняй меня, — взмолился он. — Ну пожалуйста!

Садист в ней был тронут, но мазохист испытывал омерзение. Высвободив ногу, Леа приложила палец к кнопке дактило-замка. Дверь хлопнула. Наступила полная тишина.

Какое-то время Берк лежал неподвижно, потом встал и слепо побрел к такси. Бесшумно вращая лопастями, машина поднялась в низкое небо. И там, высоко над улицами и их огнями, над смехом, вином, женщинами и песнями Берк заплакал.

Такси высадило его на крыше Вельд-билдинг, и Берк, спустившись в свое логово, прошел в бар. Налил себе в высокий стакан бренди и выпил его залпом. Налил еще. Подумал мельком: где-то сейчас жена? Наверное, с любовником. Или работает на базе «Вельда»? Ну и ладно; еще меньше заботила Берка личная жизнь супруги, которую он почти не знал.

Он выпил бренди, налил себе еще, ощутил, как внутри разливается приятное тепло. Коридор ночи больше не казался ему таким уж пустым.

— Нет пророка в своем отечестве, — пробормотал он себе под нос. Обдумал эти слова и произнес их громче: — Нет пророка в своем отечестве. — А следом: — Вверх, корабль, взлетай!

И выпил третий стакан.

В комнату вошла робот-служанка и сделала книксен.

— Вызывали, сэр?

Берк запустил в нее пустым стаканом.

— Пошла вон!

Он промахнулся, и стакан разбился о стену. Робот снова сделал книксен.

— Простите сэр, — сказала служанка, послушно пятясь из комнаты.

Берк не стал заморачиваться с новым стаканом и приложился к горлышку. Время помчалось, точно девица, подхватившая юбки: мимо проносились часы и свистели минуты. Глубоко погрузившись в туман опьянения, Берк отыскал там истину и вцепился в нее. А ведь Леа Волькер — его собственность! Знает она об этом или нет, примет она это или нет — но он ею обладает. И пол-диван, на котором она возлежит, и окно времени, в которое пялится, кровать, в которой спит, вещи, которые носит, кондиционированный воздух, которым дышит, — все это принадлежит ему. Она всецело принадлежит Берку, как тот же «Девкалион», как тот же космопорт. Собственность — одушевленная ли, нет, — не может дать мужику от ворот поворот. Напротив, мужик волен распоряжаться ею, как ему заблагорассудится.

Когда он выбрался на крышу и залез в такси, с неба уже лил дождь. Берк этого не заметил. Над Олд-Йорком сверкали молнии; гром смыкал исполинские челюсти, словно перемалывая зубами кости ночи. В Садах Афродиты любовные гнездышки стояли под дождем, как ряд серых капустных кочанов. Берк выбрался на улицу — в лицо хлестали холодные струи, но он не обращал внимания, — и направился к обрамленному кустарником порогу.

В темноте он нашарил кнопку дактило-замка и сразу прижал к нему подушечку большого пальца. Он не мог позволить себе остановок и задержек, иначе в нем пропадет та новая личность, которую пробудил бренди. А без новой порции спиртного Берк рисковал стать прежним Антоном Берком… И все же через секунду он замер, прямо на пороге. Он-то ждал, что застанет Леа в гостиной, что она будет сидеть там на мягком полу, скрестив ноги, и таращиться в окно времени. Весь его хрупкий план начинался с этого момента, но Леа в гостиной не было. Там царила темнота, и экран окна не работал.

Так может, Леа в спальне?

Коленки задрожали, и трепет охватил все тело. Берк наконец вошел в тускло-освещенную комнату и, осмелев, — в сторону спальни. Наткнулся там на пиджак, лежащий справа от двери. Берк замер, точно получив камнем промеж глаз. В каком-то смысле, так оно и было.

Перед мысленным взором возникло миловидное нордическое лицо Линдквиста. Берк вспомнил, как Леа, кружась в танце с мэром, уходит от него, и в горле снова встал ледяной комок страха. Теперь-то ясно, для чего ей потребовался визит в мэрию. Точнее, мотив был бы ясен сразу всякому, разве что не дураку. А Берк еще думал, что это он — причина ее синяков под глазами и худобы!

Пиджак маячил в тусклом свете расплывчатым пятном, и Берк тешил себя слабой надеждой, что это ему лишь мерещится, что это он вообразил себе — чтобы самого себя помучить. Молясь, что вот сейчас пиджак исчезнет, Берк наклонился… но никуда пиджак не делся. Напротив, Берк увидел его ужасающе четко и ясно и только сейчас отметил его цвет.

Белый.

Протрезвев, Берк вышел на улицу под дождь. С неба лило еще сильнее, и когда Берк забирался в салон такси, он вымок до нитки. Должно быть, холод окончательно вернул его к жизни, и Берк внезапно поразился, осознав, что не так с дождем.

Отклонений было несколько. Во-первых, было начало трехдневных выходных, а по выходным дождя не бывает. Во-вторых, дождь лил с небывалой силой; а ведь дождь бывает нежный, никак не проливной. И в-третьих, он был холодный, хотя дождям положено быть теплыми…

Берк резко выпрямился. Возможно ли, что он ошибся в вычислениях? Возможно ли, что тектоническая революция уже началась? Сердце бешено заколотилось. Берк велел водителю везти его к Вельд-билдинг и уже десять минут спустя вышел из лифта на подвальном этаже и приблизился к большому координатору. Один взгляд на таблицу, и он понял все: предсказанные им сейсмические колебания вдоль западного южноамериканского побережья начались преждевременно, и первая точка из глобальной системы станций по контролю климата, существовавшей еще до Исхода, оказалась разрушена. Из строя вышла вся система. До начала революции оставались считанные часы.

Если только пророк из Берка — не такой же идиот, как и любовник.

Прогнав эту мысль, он направился к лифту. Оставалось еще время собрать попутчиков, однако следовало торопиться. Первым делом Берк направился домой к мэру; там робот-дворецкий известил его, что Линдквист вместе с группой других высокопоставленных горожан уединился в кабинете и проводит небольшую конференцию. Просили не беспокоить. Заворчав, Берк отпихнул робота в сторону и ворвался в кабинет к мэру. Как он и думал, под конференцией подразумевалась ночь покера.

В свете экрана, на котором отображалась выпавшая Линдквисту «рука», его глаза приобрели льдистый оттенок. Экран с результатами на стене показывал, что мэр проигрывает.

— Как следует понимать это вторжение, бвана Берк?

Берк тысячи раз представлял себе этот миг: как он с безупречным достоинством входит и с отстраненным видом сообщает новости. Однако сейчас он принялся расхаживать из стороны в сторону, голос его звенел, а тон — даже ему самому показался излишне мелодраматичным:

— Тектоническая революция вот-вот начнется, и я здесь, дабы предложить спасение. Лишь на моем звездолете мы сможем улететь! Я…

Мэр вскинул руку:

Бвана Берк, полагаю, даже вы согласитесь, что я и прочие высокопоставленные граждане довольно долго терпели это ваше сумасбродство. Но вот вы врываетесь без приглашения и вновь несете наскучивший нам бред. Истощаете наше терпение до предела. Умоляю, покиньте нас и не вынуждайте говорить вам неприятные вещи.

Донельзя пораженный, Берк встал как вкопанный.

— Но ведь дождь льет! — ахнул он. — Как вы не понимаете? Идет дождь, а на дворе ночь четверга. Да там льет как из ведра!

Линдквист устало вздохнул:

— Система контроля климата не может всегда работать безупречно. Не сомневаюсь, скоро роботы-ремонтники выявят причину неполадки; пройдет пара часов — и все вернется к норме. Кроме того, всем известно, что неполадки могут иметь место даже в непосредственной близости от Олд-Йорка. Советую вам вернуться домой и почитать Монтеня: «Кого град молотит по голове, тому кажется, будто все полушарие охвачено грозою и бурей».

Услышав цитату, Берк пришел в ярость. Он вспомнил, как потратил состояние на глобальную сеть сейсмографов, о годах, отданных на скрупулезные исследования, о тщательно проведенных вычислениях, и глаза ему застила красная пелена.

— Ну хорошо, — прокричал он, — будь по-вашему, оставайтесь тут со своим презренным городом и тоните в море! Я полечу один!

Линдквист одарил его насмешливым взглядом.

— А как же ваша любовница? Ее разве не прихватите?

Все за столом понимающе переглянулись, а кто-то, не стесняясь, подмигнул соседу. Один из гостей даже захихикал. Берк похолодел. Не чуя под собой ног, он развернулся и вышел. Не успела за ним закрыться дверь, как зазвучал смех.

— Я провожу вас, сэр, — произнес робот-дворецкий.

Дождь уже стоял стеной. Берк шел под упругими струями, понурив голову, а в ушах у него звучали собственные слова: «Я полечу один!» Правда, он и сам знал, что один не улетит, иначе некому будет благодарить его, некому станет взирать на него с уважением, которое он заслужил. Кого же тогда взять с собой? Смысла звать деловых партнеров нет — они ему не поверят, как не поверила элита города. Не стоит обращаться и к клиентам «Вельда», которых Берк выделил. Кто же тогда? Юлалия Бернард? Она теперь любовница директора Центра исследования долголетия, но если удастся убедить ее, что начался второй потоп, и что лишь Берк, один только Берк, может спасти ее, она, возможно, согласится полететь. Попытка не пытка.

Любовное гнездышко директора Центра исследования долголетия располагалось недалеко от его собственного. Нашел его Берк без труда и, когда Юлалия открыла дверь, он заговорил:

— Юлалия, я здесь, чтобы…

В руке она сжимала бокал шампанского, содержимое которого выплеснула ему в мокрое лицо.

— Проваливай, ты, мерзкий гном, пародия на мужика! — сказала она и захлопнула дверь.

Позвать жену?

Ее Берк отыскал в частных апартаментах на шестнадцатом этаже Вельд-билдинг. Она смотрела свою любимую сцену на экране окна времени: день рождения Ирода Анти-пы. Берк рассказал о неизбежной катастрофе, о том, что нужно торопиться. Жена терпеливо выслушала его, и под конец он выпалил:

— Ты полетишь со мной?

Жена долго и пристально смотрела на него, а на экране тем временем Саломее поднесли свежеотрубленную голову Иоанна Крестителя.

— Я ничего не сказала, — заговорила наконец супруга, — когда ты с дуру прикупил эти свои корабль и космопорт. Но ты ошибаешься, если думаешь, будто я соглашусь на твою наивную авантюру в попытке впечатлить людей. А теперь будь паинькой и беги в вельд, играй там в свои взрослые игрушки.

Берк сам не заметил, как вышел на улицу. В какой-то миг ему почудилось, что земля под ногами дрожит. Впрочем, скоро она не просто задрожит, она содрогнется, ее станет так трясти, что континенты покроются зияющими ранами-трещинами; она в конвульсиях уйдет под воду, и лик планеты скроется под пеленой бушующего моря. Но он, Антон Берк, к тому времени будет уже далеко…

Как Ной на пустом ковчеге. Утнапиштим без своего груза. Девкалион на пути к одинокому Парнасу.

Неужто никто ему так и не поверит, пока не станет слишком поздно?

А Леа? Она ему не поверила, но с таким ливнем на дворе Берк наверняка убедит ее… если захочет.

С отвращением он понял, что и правда этого хочет, и поймал аэротакси. Экипаж взмыл в небо, а в его окна, как в корабельные иллюминаторы, хлестала вода. Сады Афродиты еще больше напоминали капустную грядку, и кочаны на ней прогнили до самой кочерыжки. Ненавидя себя самого, Берк прижал палец к датчику замка и ступил в темную гостиную. Убьет ли он Мэллори, если тот все еще здесь? Нет, не убьет. Просто не сможет. Берк знал это и ненавидел себя за это.

По ушам ударили крики, нестройный многоголосый хор. В комнате стояла темень, если не считать свечения окна времени. Берк подошел к экрану и взглянул на него: он не был включен, но тем не менее в его недрах разыгрывалась сцена из истории — сцена линчевания. Ослепительно горели в ночи факелы, освещая фанатичные лица и еще одно, не охваченное фанатизмом, но искаженное страданиями и страхом смерти.

И пока Берк стоял там, озадаченный, что-то чиркнуло его по макушке, а, задрав голову, он увидел ступни Леа: одна босая, другая — в домашней туфельке за двести кредитов. Он увидел ее стройные загорелые ноги, полупрозрачные складки неглиже, что окружали ее плоть, точно легкая дымка. Увидел ее безвольно обвисшие руки… вывернутую шею… опухшее лицо и вывалившийся изо рта язык… Увидел ниспадающие на плечи локоны, черные, как сама смерть… Леа повесилась на чулке: один конец завязала петлей, другой закрепила на одной из балок временной шкалы, прежде чем ступить с крупной рамы-шкафа. Под ее-то весом шкала и сместилась, выведя на экран жуткую сцену.

Берк перерезал чулок, но было слишком поздно. В ужасе он выбежал на улицу, под слепящие струи дождя — к аэротакси. Машина взлетала тяжело: поднявшийся ветер мешал лопастям вращаться с прежней силой. Высоко над улицей Фривольностей Берк, глядя в прозрачный пол, увидел, как от океана в сторону города катится темная масса огромной волны. Первый раз с тех пор, как начался ливень, он испугался. Атлантического цунами он никак не ожидал.

Теперь дождь объединил силы с ветром; лопасти аэротакси вращались с трудом, и машина пошла на посадку. Миновав последний заслон из зданий, она опустилась посреди улицы Развлечений; работающий обычно бесшумно мотор фырчал и плевался. Вода отступила, но все еще была по колено, когда Берк выбрался наружу из салона. Он тут же ощутил сильное подводное течение, что едва не сбило его с ног. До Вельд-билдинг оставалось шесть кварталов, и, опасаясь второго вала, Берк решил идти сразу к складу на Пятьдесят седьмой.

Двигаться было трудно. Уличное освещение не работало, и тьму пронзали только спорадические вспышки молний. Кругом орали и вопили люди; несколько раз Берк спотыкался и падал. Один раз даже натолкнулся на кого-то, и они с этим человеком схватились друг за друга, чтобы устоять на ногах. Сверкнула молния, и в нескольких сантиметрах от себя Берк увидел красивое накрашенное лицо уличной проститутки. Тьма вновь сомкнулась, и она вывернулась, пошла дальше.

— Постой, — крикнул вслед проститутке Берк. — Я могу спасти тебя! — Она не ответила. — Как ты не поймешь! — продолжал орать он. — Я же Антон Берк. Я — Ной! Девкалион!

Дождь лил все сильней.

Он уже почти добрался до склада, когда вода, которая начала было отступать, вновь стала подниматься. Берк понял: второй вал на подходе, и у него осталось самое большее несколько минут, чтобы достичь грузового телепорта. К счастью, первая волна снесла двери склада, так что здесь Берк времени не потерял, но к тому времени, как он оказался внутри, вода дошла ему до подмышек. К телепорту пришлось плыть. Берк принялся нырять, отчаянно ища заветный датчик дактило-замка; вода прибывала все быстрей и быстрей. С третьей попытки Берк отыскал знакомую вогнутую поверхность и с силой надавил большим пальцем. Телепорт сработал, но прежде чем его замки успели вновь закрыться, вместе с Берком по ту сторону, на склад при вельде перенеслись тысячи тонн воды. Они снесли дверь, и, подхватив Берка, покатили его через вельд на быстро опускающемся гребне, забросили в канаву и оставили там умирать.

Но он не умер. Очнулся под серым небом, с которого так же лил дождь, — правда, не столь мощно, как над Олд-Иор-ком. Берк лежал на скользком илистом склоне, по пояс в быстрой воде. Он сразу понял, что не один — еще прежде, чем увидал над собой черную гриву, прежде, чем уловил зловонное дыхание. Окаменев от ужаса, Берк лежал и смотрел на льва, а тот схватил его зубами за плечо. Однако мощные челюсти не стали рвать плоть, а лишь вытащили из канавы. Разжав челюсти, лев посмотрел на Берка сверху вниз.

Потом он чинно поднял переднюю лапу, на подушечке которой виднелась почти зажившая рана от шипа, и легонько опустил ее Берку на грудь. Берк понял, какая судьба ему уготована, и смирился с ней. Встал на ноги, вцепился в гриву льва, и вместе они пошли к базе.

У Ноя было три сына: Сим, Хам и Иафет. У Антона Берка было тридцать андроидов. Под льющим с низкого кобальтового неба косым дождем началась погрузка: по паре тигров, буйволов и гиппопотамов. По паре носорогов, горилл и орангутангов. По паре кенгуру, зебр и окапи. По паре жирафов, леопардов и львов — самец был тот, что оказался добр к человеку, который в прошлой своей ничтожной и заблудшей жизни вообще не знал, что такое доброта.

— Взлетай, корабль. Вверх! — скомандовал Ной Утнапиштим Девкалион Берк, когда шлюзы были задраены, а натекшая в них вода — сброшена. «Девкалион» выплюнул из сопл пламя и устремился в космическое море…

И в столь роскошных некогда дворцах

Теперь морские чудища кишат

И множатся…

О, как, при виде жалкого конца

Твоих сынов, ты взгоревал, Адам…

Д. Мильтон, «Потерянный рай»

ДА БУДЕТ НОЧЬ!

Глубинные течения в космосе — явление редкое, но если одно такое подхватит, можешь смело прощаться с семьей и друзьями, потому что больше их не увидишь.

Течение, утянувшее мой одноместный катер во время маневров 2324 года у Проциона-16, протащило меня примерно через полгалактики. В общем, когда я вынырнул в нормальном пространстве, вокруг не оказалось ни одного знакомого созвездия.

Для протокола: мой серийный номер в системе — КФНЗ-44В-6507323, звание — пилот ракетного катера второго класса, имя — Бенджамин Хилл. До призыва я преподавал в школе.

Должно быть, течение оказалось не без совести, потому как позволило катерку всплыть возле звезды, окруженной шестью планетами. В голову не пришло ничего лучше, кроме как окрестить систему Системой Икс; и я направился к планетам, надеясь отыскать среди них пригодную, где получилось бы прожить остаток лет. Икс-4 показалась вполне сносной: наклон оси — 2,3 градуса, а значит, есть смена сезонов; спектроанализ показал наличие атмосферы земного типа. Еще у планеты имелась луна: огромная, вращавшаяся по такой же орбите, как луна вокруг Старой Земли. Впрочем, в лунах я не нуждался, а потому, удостоив спутник беглого взгляда, направил катер к планете, дабы присмотреться к потенциальному дому.

Примерно четыре пятых поверхности покрывали океаны, среди которых нашелся лишь один пригодный для жизни материк. Небольшой массив суши, от которого подобно рукам и ногам, отходило четыре длинных луча. Прочие континенты, если можно их так назвать, располагались в арктической и антарктической зонах. Если не считать прибрежных территорий, то к теплокровным созданиям они были столь же гостеприимны, как скопление айсбергов.

Что ж, один континент — лучше, чем ни одного. Я стал кружить над материком, и в то же время, словно бы дождавшись, что я, наконец, сделал выбор, сдох ионный двигатель.

Видимо, течение все-таки оказалось бессовестным.

Спасли меня реверсивные двигатели и тормозной парашют. Двигатели позволили дотянуть до поверхности, — пусть и в районе скалистых гор — а парашют позволил мягко приземлиться, так чтобы не сдетонировал боекомплект. Сел я в сумерках и когда выходил из шлюза, на небе как раз показалась луна.

Я сказал «луна»? Оговорился, значит. Технически определение верное, однако при виде этого спутника на ум пришло другое слово. «Человек», а то и «бог». Сейчас уже не вспомню.

Образ человека на лунной поверхности — феномен, знакомый каждому, кто бывал на Старой Земле, а сами спутники с лицами — явление, что встречается не реже хвостатых комет. Если долго и пристально смотреть, то лицо можно увидеть во всем. Однако тут лицо было не на луне, оно было самой луной. Или, точнее, той ее стороной, что была невидима от меня, когда я подлетал к планете. Поэтому, занятый посадкой, я ее проглядел. Целиком же луна представляла собой голову.

В отличие от прославленного спутника Старой Земли, эта луна была молода, чего не скажешь о ее лице. Физиономия старого-престарого человека, — брезгливого хрыча, ненавидевшего планеты, людей, ненавидевшего свет и смех, в общем, ненавидевшего всех и вся. Его угрюмостью был пропитан даже льющийся на планету свет.

Я вернулся на борт и направил на луну один из телескопических прицелов, навел фокус. Лоб оказался плато, брови — лесистыми прибрежными зонами, глаза — морями. Нос — горной грядой, губы — парой пустынных кряжей, бородатые щеки — лесистыми долинами. Подбородок — тундрой, а уши — мезами. Плато-лоб, поднимаясь, переходило в «безволосую» макушку. Атмосфера сглаживала этот вид, но не настолько, чтобы смягчить строгость выражения.

Плато, пара морей, горная гряда, два кряжа, два плоскогорья, палеозойский лес и тундра — занятное сочетание, ничего не скажешь, — однако впечатляющей такая портрет-ность мне не показалась. Я — выходец из продвинутого общества. Но как насчет членов отсталого общества? Вернее расы людей, построивших примитивное селение, которое я заметил, опускаясь на горный склон? Какова была бы — точней, была — их реакция на подобный феномен?

Ответа я не знал, и потому вопрос тревожил меня. Плюнув, я отправился спать. Всю ночь пролежал в полудреме, пытаясь забыть прежнюю жизнь, к которой не суждено вернуться. Наутро собрал кое-какие жизненно необходимые вещи, чтобы точно дойти до деревни, спрятал в карман небольшой ионный пистолет, — так, на всякий случай, — запер люки катера и стал спускаться с горы. Есть люди, которым для насыщенной жизни никого рядом не надо. Так вот, я не из таких.

Как Заратустра, в одиночестве я спускался с горы. Однако в лесу у подножья не встретил старика, собиравшего корни, зато повстречал девушку, купавшуюся в ручье. Признаться, тот спуск дался мне значительно сложнее, чем нынешнее его описание. Местами я шел, местами сползал по камням на брюхе, и это заняло у меня три дня — каждый по двадцать шесть часов, — а львиную долю четвертого я брел по лесу.

Волосы у девушки были золотисто каштановые, но мокрые смотрелись гораздо темнее. Глаза — серые, большие, ярко блестящие; нос — привлекательный; губы — довольно пухлые, а подбородок — с ямочкой. До этой встречи меня одолевали сомнения: вдруг аборигены окажутся негуманои-дами. В архивах есть записи, что на некоторых планетах типа Старой Земли живут отнюдь не представители человеческого разума. Однако при виде девушки все сомнения рассеялись. Если на то пошло, человека она напоминала безусловно; внешне, во всяком случае. Наблюдая за тем, как мелькают над водой ее длинные пропорциональные ноги и изящные руки, я ощущал себя Адонисом, подглядывающим за Венерой. А если сравнение не совсем удачное, то вина в этом полностью моя: если из меня Адонис — так себе, то девушка в ручье — вылитая Венера, да еще какая.

Расположившись в подлеске, я ждал, когда она вылезет из воды, оденется и пойдет домой. Наконец девушка выбралась на берег и начала обтираться грубым хлопковым полотенцем, дрожа при этом на холодном весеннем ветру. Затем натянула хлопковое нижнее белье и расстелила на земле похожий на коврик отрез непонятного материала, легла на него и завернулась так, что наружу остались торчать только ее голова с плечами да лодыжки. После чего с трудом встала на ноги. Сексуальности в ней теперь было, как в дымоходе. Казалось, уже ничто не нанесет большего урона ее женственности. Как бы не так. Девушка натянула бесформенное серое платье, укутавшее ее с шеи до щиколоток и сделавшее похожей на серый конус. Так оживший дымоход превратился в оживший вигвам.

Наконец, надев пару грубых башмаков, она извлекла из объемистых недр серого платья гребень и принялась расчесываться. Волосы ниспадали ей на спину, до самой поясницы; уж не знаю, как девушка умудрилась расчесать их по всей длине, да еще уложить в узелок размером не больше бильярдного шара. Однако она и причесала и уложила, а после водрузила на голову чепец под стать платью, да еще скрывший половину лица. Так она преобразилась до неузнаваемости, но к счастью — или к несчастью, тут уж как посмотреть — у меня хорошая память.

Тропинка, по которой ушла купальщица, начиналась у противоположного берега ручья. Я дождался, пока девушка скроется в чаще, перешел вброд ручей и рысцой побежал ей наперехват. Опередив девушку, вышел на тропинку и лег, сделав вид, что упал. Трюк исполнить оказалось не так уж сложно: три дня спуска по горному склону и три четверти местных суток в лесу вымотали меня изрядно. А спринт так и вовсе чуть не угробил.

Одним глазом я приглядывал за дорогой — на тот случай, если вид моего беспомощного тела вызовет не совсем ту реакцию, на которую я рассчитывал. Зря волновался: едва выйдя из-за поворота и увидев меня, девушка обратилась живым и неустанным воплощением заботы; она налетела на меня, как вихрь и сама женская нежность. Упав на колени рядом со мной, — тот еще подвиг, в ее-то одежде, — она потрогала мой лоб. Приложила ухо к груди и послушала, как бьется сердце. Все это время я подглядывал за ней, чуть приоткрыв глаз. Наконец открыл оба глаза и приподнял голову, посмотрел ей в лицо. В этот момент мы с ней едва носами не терлись.

— Pervitu es lliren? — спросила она, резко выпрямившись.

Я сел. Изложить легенду: якобы я покинул деревню (раз есть одна, должны быть и другие), как-то там утратил память и заблудился в лесу — оказалось непросто. Пришлось импровизировать: объясняться знаками, которые я изобретал на ходу. Но в конце концов я справился и был вознагражден теплым взглядом, исполненным сочувствия и понимания. Девушка помогла мне встать и указала вдоль тропы в сторону деревни. Такими же придуманными на ходу жестами объяснила, что мне надо идти с ней и у нее дома обо мне позаботятся. Она даже хотела плечо мне подставить, однако я, хоть и шкурник, доверием женщин не злоупотребляю.

Мы медленно брели по тропинке, и она то и дело бросала любопытные взгляды на мою грязную космофлотскую форму. Оставалось надеяться, что мой наряд не сильно отличается от мужской одежды аборигенов. По-видимому, так оно и было: довольно скоро любопытство девушки угасло. Постепенно тропинка превратилась в широкую, изрытую колеями дорогу. Судя по следам, тут проезжали фургоны, запряженные конеподобными животными. Вдоль пути журчал ручей, на противоположном берегу которого, в подлеске, мелькали дикие звери. На стволах некоторых деревьев были вырезаны непонятные письмена. Кругом пели птицы, и вечер полнился их сладостным хором. В тенистых участках еще лежал снег… Что-то рановато моя спутница решила искупаться в ручье.

Постепенно тени удлинялись, и, судя по тому, как моя провожатая ускорила шаг, она торопилась добраться до дома еще засветло. Заметно похолодало, и мне показалось, что я понял, в чем причина спешки. Однако действительно я все понял, когда стемнело. Девушка упала на колени, прямо посреди дороги, и склонила голову. Она боялась.

Боялась дурацкого спутника, взошедшего на небе.

Тогда я тоже поспешил упасть на колени. Молиться, — позже я выяснил, что просила она о прощении за то, что оказалась после захода солнца за пределами селения да еще в компании мужчины, с которым не была помолвлена, — я не собирался, однако вышло так, что этот жест пришелся кстати. Минуло несколько мгновений, и девушка поднялась с колен, взглянула на меня с благодарностью.

Я тоже встал, а перед тем, как мы продолжили путь, украдкой взглянул на горноносого старикашку. К тому времени его привычки были мне известны, а именно траектория и скорость движения по орбите, и я знал, что каждые сутки он встает и заходит в одно и то же время, не претерпевая никаких фазовых изменений. На сей раз взгляд бога мне не понравился. Кстати, было что-то в этой хмурой физиономии знакомое. Где-то я ее видел… Конечно же! Вылитый Яхве с потолка Сикстинской капеллы.

Деревня появилась внезапно. Она располагалась на берегу небольшого озера. В ней было тысячи три домиков, разделенных улицами и переулками, достаточно широкими, чтобы на них могли разъехаться телеги средних размеров. Если не считать полудюжины крупных, похожих на фабрики построек на просторной опушке у окраины поселения, то все дома выглядели одинаково. Поэтому будет достаточно описания дома, в который меня привела девушка: первый этаж, примерно десять на десять метров, был обшит тяжелыми досками. Его фасад отличался от остальных трех сторон парой квадратных окон и плотной прямоугольной дверью. От улицы дом отделял небольшой участок земли. Второй этаж представлял собой голые, не покрытые гонтом, стропила и обрешетку: несколько крутых двускатных пиков. Однако, внимательно присмотревшись, я различил, что кровля — стеклянная и сквозь нее видна просторная комната. Стены и потолок в ней заменял один большой световой люк. Вдоль дальней стены тянулась, проходя прозрачную крышу, каменная печная труба, а над ней курилась тонкая струйка дыма.

Открыв дверь, девушка вошла в дом. Как и второй этаж, первый состоял всего из одной комнаты — довольно, впрочем, удобной. Она служила сразу и гостиной, и столовой, и кухней. Кухонная зона размещалась у дальней стены и была оборудована большим каменным очагом, где на дровах вяло горел огонь. Рядом с очагом вдоль стены поднималась лестница и через люк уходила на второй этаж. Обеденная зона состояла из круглого деревянного стола, деревянных стульев да угловатого шкафа, заменявшего одновременно и буфет, и сервант. Гостиная казалась столь же удобной, как и зал ожидания в космопорту третьего класса: длинная деревянная лавка, деревянное кресло и деревянный столик, на котором помещался единственный источник света в комнате — примитивная керосиновая лампа со стеклянным колпаком. У столика имелся нижний уровень — полочка, присобаченная к ножкам в метре над голым деревянным полом — и на нем лежала толстая книга в черном кожаном переплете. Что это за книга и о ком, точнее, о чем, мне объяснять не пришлось.

На кухне женщина в чепце-маске и платье-вигваме помешивала что-то в бокастом чугунном котле. В гостиной сидел мужчина в черных облегающих брюках и черном же сюртуке. Положив на колени гроссбух, он делал пометки.

Когда мы вошли, оба уставились на нас. А стоило девушке произнести несколько слов, как мужчина с женщиной бросились ко мне. Мужчина, высокий, худой и бородатый, примерно вдвое старше меня (мне тогда было двадцать девять), выглядел так, словно утратил последнего друга. Женщина, несколько моложе его и почти такая же худая, тоже выглядела так, словно утратила последнего друга. Взглянув на девушку, я только сейчас заметил в ее глазах меланхоличное выражение и понял: да ведь она тоже выглядит так, словно утратила последнего друга. И чего мне на горе не сиделось?

Мужчина жестами пригласил мне прилечь на лавку, а сам выбежал из дому. Пока он отсутствовал, девушка извлекла из недр платья-вигвама корзинку зелени — теперь ясно, зачем она уходила из деревни, — и поставила на виду на буфет-сервант. Затем преснула немного содержимого котла в плошку и, подойдя ко мне, собралась кормить с ложечки. Тогда я немного пристыженно сел и, забрав у нее плошку и ложку, принялся кормить себя сам. Вкус у еды был постный, однако после четырех дней на флотском пайке он показался мне почти изысканным. Я съел все до капли. К тому времени вернулся хозяин дома в компании другого мужчины, тоже высокого, худого и бородатого, одетого в те же облегающие черные штаны и сюртук до колен. На плече у него висела кожаная сумка, в каких американские первопоселенцы носили рожок с порохом. Но в сумке оказался вовсе не рожок с порохом, там были сушеные корешки. Мужчина передал их хозяйке дома, она сложила все это дело в другой котелок, поменьше, залила водой и поставила на огонь. Если я не ошибся, то мне готовились дать порцию местного весеннего тонизирующего напитка, повышающего уровень железа в крови.

Волей-неволей я задумался: какого уровня тут медицина и практикуется ли кровопускание? Похоже, нет. Опустившись в предоставленное хозяином кресло, второй бородач ограничился тем, что ощупал мой лоб, заглянул в каждый глаз, а потом, прищурившись, в уши. После этого надел сумку обратно на плечо, сказал несколько слов и был таков. С несказанным облегчением я улегся обратно на лавку.

Накрыли на стол, и семейство: муж, жена и дочь (если я правильно понял их родство), сели ужинать. То есть сели они не только для еды, хотя трапезе и отводилась некоторая роль; сев за стол, они стали молиться. Муж выступил за главного, и речь его заняла чуть ли не полчаса, и все это время обе женщины неотрывно смотрели в круглую столешницу. Тогда я еще не знал, что круглая столешница символизирует лик луны, зато понял, что молитва обращена к божеству, которое воплощает эта самая луна. Лица у хозяев были такие, будто остывающее рагу могло загадочным образом исчезнуть прежде, чем они сумеют взяться за ложки. А судя по тому, как они быстро проглотили ужин, страх этот сохранился и по окончанию молитвы.

После ужина хозяйка убрала со стола и занялась мытьем посуды. Хозяин вернулся в гостиную к своему гроссбуху, а дочь озаботилась помешиванием варева во втором котелке. Через некоторое время она налила немного зелья в чашку, поднесла мне и показала, что это мне нужно выпить. Я неохотно выпил. Отвар по вкусу напоминал смесь вареной росички и коры пекана.

Далее на повестке дня был сон. Девушка взяла вторую керосиновую лампу, зажгла ее и повела меня на второй этаж. И это обстановку внизу я считал безумной! Комната на втором этаже напоминала парник. Да, цветов и овощей тут не было, но не было и мебели. Я разглядел три матраса и большой деревянный ящик. Из него, правда, девушка достала четвертый матрас и расстелила его у основания одной из прозрачных стен; затем все из того же ящика извлекла два одеяла и подушку, которая, как мне показалось, была набита стержнями от кукурузных початков, и вручила все это мне.

Оказалось, что мне не казалось, и подушка правда была набита стержнями от кукурузных початков. Как и матрас. Впрочем, я настолько устал, что уснул бы на чем угодно, и, когда девушка ушла вниз, прикрыв за собой люк, я блаженно растянулся и укрылся одним из одеял по самый подбородок. Глянул вверх и увидел смотрящего на меня старика-горноноса. К тому времени он успел высоко взобраться на небосклон, что, впрочем, ни капельки не смягчило его сурового вида. Смотрел он на меня все так же мерзко, как и прежде. Боженьки, подумалось мне. Да он же видит, что творится под крышами в этом городишке! Неужели поэтому тут все кровли и стены вторых этажей прозрачные?

Я в голос рассмеялся:

— Да ты и впрямь запугал этих бедных овечек до беспамятства, а, старичок? Меня не напугаешь — нисколечко, — так что глазей сколько влезет, и черт с тобой!

Я закрыл глаза, а когда открыл, то увидел, что старик исчез, а в небо поднимается его дед, солнце.

Задание «восстановить мою память» хозяин поручил дочери. Так я оказался в еще более комфортных условиях для изучения местного языка и не только. Как видите, небольшая скрытность порой приносит неплохие дивиденды. Да, я мог бы захватить деревню, паля направо и налево из ионного пистолета, и провозгласить себя Вождем по праву технического превосходства, и, может даже, добился бы успеха. Но предполагаемые подданные никогда не приняли бы меня, а что еще важнее, я не понимал бы их по-настоящему. Единственный способ познать расу — выяснить, что заставляет функционировать их культуру, а единственный способ выяснить, какова движущая сила культуры, — познать ее изнутри. Незнакомцу люди никогда не выдадут свои сокровенные тайны, сколько ты их ни впечатляй. В моем же случае я притворился членом изучаемой расы, и этот непреодолимый барьер исчез, и для меня не осталось тайн по той простой причине, что мне ничего как бы и не раскрывали. Я хотел узнать как можно больше, ведь нельзя действовать внутри данной культуры в полную силу — и неважно, насколько ты ее превосходишь, — если ты не понял культуру от и до. И наоборот, когда изучишь культуру досконально, то сможешь действовать, оставаясь в ее рамках, и добиться чего пожелаешь.

Первым делом я выяснил, что мою купальщицу зовут Угла Фирреннха. Впрочем, именовать ее подобным нелепым звукосочетанием я не собирался. На наш язык имя Угла переводится примерно как «непорочность», а фамилия Фирреннха — «кузнечное дело». Получалось «Непорочность Смит». Не собирался я называть настоящими именами и прочих обитателей планеты Икс-4, как и использовать местные топонимы. Думаете, я позволяю себе неуместную вольность? А вот вам три топонима, взятых наугад: Тити-тикноттофунгилилибус-Ренла, Седисфоппентоттен-Харгг и Фреддираппропполандис. Сравните их с нашими эквивалентами: мыс Небесный, озеро Синее и Чистота.

Чистотой — выяснил я вторым делом — называлась деревня, где жила Непорочность. Это был один из четырех крупных городков на внутренней территории Совершенства, материка (для местных — «мира»). Остальные три городка носили названия: Праведность, Искренность и Вознесение. Кроме поселений в глубине континента, имелись шесть крупных поселка на побережье: Правда, Благоразумие, Прямой-И-Узкий-Путь, Осмотрительность, Добродетель и Смиренность. Континентальные города служили центрами фермерского хозяйства, лесозаготовительной промышленности и шахтерства, а прибрежные — рыболовной промышленности.

Год на Икс-4 состоял примерно из трехсот двадцати дней. Денежным стандартом на Совершенстве служила платина. Отца Непорочности звали Возвысься, а мать — Старательность. Возвысься руководил кузней на окраине городка, а в дополнение к основному занятию был — как и прочие женатые мужчины — еще кем-то вроде патриарха, в обязанности которого входило учить, проповедовать и в редких случаях даже отправлять правосудие. Большую часть времени его власть не выходила за пределы стен собственного дома, однако патриархи отвечали за моральный и интеллектуальный уровень Чистоты. Возвысься вместе с остальными помогал в делах семьям, оставшимся без мужа. Случались вечера, когда его не было дома. В такие дни ужин — единственный формальный прием пищи — оставался нетронутым до его возвращения, ибо трапеза за столом Небесного Наблюдателя была немыслима, если прежде не произнесли молитву о Разрешении. Обязанность эту мог исполнить исключительно патриарх.

Все это подводит нас к теме зловредного старикашки в небе. История, рассказанная Непорочностью, — после того, как я выучился местному языку — звучит примерно так: тысячи лет назад Небесный Наблюдатель взобрался на облака, не имя иного занятия, кроме как гордо созерцать сотворенное им Великое Море, дабы видеть в нем свое отражение. Тогда у него еще было тело, и тело это было воистину прекрасно; Небесный Наблюдатель несказанно гордился им и не скупился на заботу о нем, дабы оставалось оно прекрасным вечно — в свете Великой Лампы, которую он же и сотворил, повесив затем в небе. Но однажды явился его заклятый враг Незаслуживающий Жизни, и разразилась тогда в небесах великая битва, подобных которой мир не знал и не узнает. Незаслуживающий Жизни вооружился могучим клинком, тогда как Небесный Наблюдатель презирал всякое оружие и дрался голыми руками. Сражение продолжалось годы, века. Наконец Незаслуживающий Жизни понял, что встретил равного себе, и прибег к коварству: наклонил меч так, что свет Великой Лампы, отразившись от клинка, угодил в глаза Небесному Наблюдателю и ослепил его на мгновение. Великий меч описал дугу и обрушился на шею Небесного Наблюдателя, почти срубив ему голову. Мгновение казалось, что исход битвы ясен, бой закончен. Однако все обернулось не так. Иной признал бы поражение, но только не существо разряда Небесного Наблюдателя. Рискуя лишиться головы окончательно, набросился он на Незаслуживающего Жизни, стиснул его исполинскими руками и порвал в клочья. Клочья эти потом зашвырнул в дали вышние, где они сделались звездами. Клинок Незаслуживающего Жизни он переломил о колено и забросил половинки на восток и запад — так, чтобы до окончания веков всякий мог лицезреть пролитую им кровь, когда вставала и садилась на небосклоне Великая Лампа. Однако сей подвиг стоил Небесному Наблюдателю остатков жизни: голова, что висела на двух, а то и вовсе одном сухожилии, отделилась от шеи. Но потом случилось странное: не голова упала в Великое Море, а тело. Голова же осталась висеть в небе. Стоило телу упасть в воду, как оно тотчас утратило великолепие и обратилось глиной. Зато голова великолепия нисколько не утратила; напротив, сделалась краше, ибо в ней сосредоточилась сущность Небесного Наблюдателя. Со скорбью взглянув на свое некогда прекрасное тело, решил он до конца времен присматривать за ним, дабы не случилось какого вреда. И создал Небесный Наблюдатель крохотных существ, по бывшему образу и подобию своему, и поручил им стражу над плотью своей. Одно из тех существ стало любимцем Небесного Наблюдателя и получило прозвище Маленький Наблюдатель. Вместе они составили договор, по которому Небесный Наблюдатель позволял людям жить и процветать на плоти своей, а те в обмен на его милость не должны были таиться от его бдительного ока и жить без греха, то есть не совершать деяний, вредящих достоинству священного и бесполого тела Небесного Наблюдателя. Люди согласились на такие условия, и Маленький Наблюдатель от их имени подписал договор.

Я невольно задумался, какую религиозную космогонию или какой договор придумал бы Маленький Наблюдатель и его приспешники, если б на лице бога играла улыбка. Впрочем, можете смело прозакладывать свои космоботы, что этими мыслями я с Непорочностью делиться не стал. Вместо этого я признался, что история звучит для меня знакомо — в некотором смысле, это было правдой — и что память, похоже, начала восстанавливаться.

Мы возвращались с ручья, у которого я впервые встретил Непорочность и у которого мы собирали съедобную зелень. Сами понимаете, я ни словом не обмолвился о том, что бывал у ручья прежде и что сидел в подлеске, пока Непорочность плескалась в воде в чем мать родила.

— Хорошо, что твой разум проясняется, Бенджамин, — сказала Непорочность. (Взяв свои имя и фамилию, я назвался буквальным их переводом: Стремись-к-Совершен-ству.) — Отец твердит, что с радостью взял бы тебя в подмастерья, когда б не твоя поврежденная память. Он с нетерпеньем ждет вестей о полном твоем исцелении.

Значит, все идет по плану.

— Я хоть и не помню, какой из десяти городов мой родной, — отвечал я, — и не могу вспомнить многое другое, но думаю, что отцу пора взять меня на работу. Мне не терпится отплатить за гостеприимство. А тем временем ты продолжишь мое образ… лечение по вечерам.

— Ну разумеется, Бенджамин.

В этот момент на дороге показался фургон, запряженный небольшими, но крепкими лошадками. Когда он проезжал мимо, Непорочность сделала замысловатый реверанс в сторону возницы — поджарого бородатого мужчины лет тридцати-сорока, с темной бородой и строгими карими глазами. Тепло улыбнувшись девушке, он одарил меня недобрым взглядом и поехал дальше.

— Твой знакомый? — спросил я.

Чепец скрывал ее щеки почти полностью, но даже так у меня возникло стойкое впечатление, что Непорочность залилась румянцем.

— Это Мужайся Димити. Мой… суженый.

Я так и вытаращился на нее.

— Да он тебе в отцы годится!

— Так ведь это делает мне куда большую честь. Всякая девушка мечтает выйти замуж за мужчину много старше себя, способного обеспечить ее не хуже, чем родной отец. Бенджамин, тебе и правда еще многое предстоит вспомнить.

И правда, многое.

— Давно ты ему обещана? — спросил я.

— С тех пор, как он просил моей руки, а мне тогда сравнялось девять.

Я все гадал, как мужчины в этом обществе способны выбирать себе невест, когда обычай требует от девочек старше десяти заворачиваться в коврики, вигвамы и чепцы-маски, и вот теперь все понял.

— И долго еще тебе ожидать замужества?

— Год. К тому времени я как раз достигну брачного возраста.

— И уже ничто не отменит решенного?

— Лишь неудача в делах моего суженого, если выбранное им предприятие — производство одежды для женщин — потерпит убытки. Но и этого будет недостаточно, если убытки не сделают его беднее моего батюшки.

— Гм-м-м… Я так понимаю, успех твоему суженому сопутствует немалый.

— Да, он один из богатейших мужчин в Чистоте, а кроме того самый набожный и чистый. Ибо лишь тем, кто праведно идет по жизни в свете Небесного Наблюдателя, сопутствует финансовый успех.

Старая добрая этика протестантов, подумал я, а вслух сказал:

— Скажи правду, Непорочность, ты правда хочешь за него замуж?

Она вдруг как-то уж больно сильно заинтересовалась дикими цветами, что цвели у дороги.

— Я… считаю, этот союз будет выгодным и правильным.

— Так я и думал. Что ж, чем скорей я стану трудиться у твоего отца, тем лучше.

Не зная ничего о моих планах, девушка приняла смену темы совершенно естественно, и больше мы о ее замужестве по дороге в город не заговаривали. А со следующего утра я отправился работать в кузню. Это было крупное дощатое строение с отверстиями в потолке — для отвода жара и чада. Кузня стояла на широкой опушке посреди леса, чуть поодаль от берега озера. Горны здесь были устроены до смешного просто, как и сам рабочий процесс. Вот так средний представитель технически развитого общества и не находит проблем на пути продвижения в обществе, где техника находится в стадии эмбриона. Впрочем, сразу показывать все фокусы я не спешил. Вместо этого стал вводить тут и там маленькие новшества — с одобрения Возвысься, разумеется, да и сам, когда очередное изменение повышало производительность и качество продукции, притворялся удивленным не меньше, чем хозяин кузни. Кроме меня, работал там еще один подмастерье — смекалистый парнишка по имени Служи-Утешением Мидоус. Вскоре мы с ним выполняли всю работу за половину отведенного хозяином срока. Это приблизило момент, которого я терпеливо ждал. Возвысься теперь был морально готов, и я скромно обратился к нему: а не употребить ли нам свободное время на постройку крыла? — с тем умыслом, чтобы устроить комбинат: кузню с литейным цехом. Начать производить собственную сталь. О конечных планах я не сказал, потому что сталь, как таковая, была еще неизвестна на Совершенстве. Тем не менее, Возвысься за идею ухватился и велел закупать необходимые материалы. Мы со Служи-Утешением занялись строительством.

Я вовсе не претендую на лавры плотника или каменщика, равно как и на лавры инженера, однако получив общее образование на Новой Земле, знал об этих ремеслах достаточно много, чтобы без проблем соорудить небольшой сталелитейный цех. Когда пришла пора закладывать печь, — самый важный этап проекта — я не стал мудрить. Не только потому, что не мог построить современную электропечь, но и потому, что просто еще не «открыл» электричество. Более того, я не собирался «открывать» его еще какое-то время. Все же Совершенство пока не доросло до таких радикальных инноваций. Преподнеси я вдруг, на ровном месте, таковую, мой подвиг сочли бы действием колдовской природы. Народ решил бы, что я — из приспешников Незаслуживающего Жизни, чьи разрозненные части, если верить молве, порой влияют на тех, кто живет не столь уж праведно в свете Небесного Наблюдателя. Нет, я предпочел не высовываться и выбрал небольшой бессемеровский конвертер. Для работы хватило за глаза. Потом я еще немного припудрил им мозги, начав работать с маленькой доменной печью, а после — с набором маленьких ковшей, после чего опробовал скромный прокатный стан, материалы для которого изготовил сам — при помощи расторопного Служи-Утешени-ем, — и нагревательный колодец. И наконец, при помощи все того же Служи-Утешением, просто идеальной правой руки, соорудил простой формовочный пресс и изготовил несколько болванок приемлемого качества. Тем временем я наладил поставку сырья, и через неделю «Возвысься Смит и Ко», к ужасу владельца, начала производить горшки и сковородки из нержавеющей стали. По сравнению с ними, чугунная утварь на рынке смотрелась убого. Старик выделил мне долю в предприятии в размере десяти процентов, и я продолжил двигаться по намеченному пути.

Убрать Мужайся Димити с горизонта было лишь частью моего плана и далеко не главной. Тем не менее я решил, что чем скорей избавлюсь от него, тем лучше, и следующим моим шагом стало строительство текстильной фабрики. После окончания строительства я оснастил ее самым передовым оборудованием, какое только смог собрать. И хотя по стандартам Новой Земли станки были отнюдь не современными, по меркам Совершенства они стали прорывом.

Едва я наладил поставки хлопка из Прямого-И-Узкого-Пу-ти — самого южного из внутренних городов материка, — как завертелось производство женской одежды по ценам вполовину рыночных. Треть женщин Чистоты, включая Непорочность, перешли работать ко мне. У старины Мужайся не было ни одного шанса, и вскоре предприятие «Димити и Ко» закрылась навсегда. Как-то я встретил соперника на улице… до сих пор ношу шрамы от двух дырок, что он прожег во мне взглядом.

За три месяца до намеченной свадьбы Возвысься сам расторг помолвку: не отдам-де дочь за нищеброда. Этим решением он практически записал Непорочность в старые девы — точней, записал бы при обычных обстоятельствах, поскольку ни один из годных женихов Чистоты не стал бы свататься к девушке, чьих физических данных не ведал. Даже если найдется человек-другой, способный вспомнить, как выглядит Непорочность, не будучи завернутой в коврик и платье-вигвам, он скорее всего уже будет связан помолвкой. В общем, вы поняли: путь я себе расчистил.

Впрочем, я не торопился воспользоваться преимуществом: оставалось еще несколько невыполненных задач. Вы, небось, подумали, что я удовольствуюсь десятипроцентной долей в прибыльном сталелитейном предприятии и стопроцентной — в успешном текстильном? Как бы не так. Мужчины не потому прозябают в середнячках, что им не хватает воли; мужчины прозябают в середнячках оттого, что не могут в своем развитии обогнать цивилизацию. В родном мире я и правда был мелкой сошкой; в этом же, благодаря удаче и образованию, с легкостью мог стать царем горы. На родине мне, может, и приходилось довольствоваться низкооплачиваемым трудом учителя, а с приближением войны стать пилотом второго класса на Звездном флоте Новой Земли, зато в этой цивилизации мириться ни с чем не приходилось. В этой цивилизации я мог подняться на самый верх — при условии, что стану держать нос по ветру и не выходить в делах за навязанные верой рамки.

Религиозные структуры типа Священного долга перед Небесным Наблюдателем просто созданы для того, чтобы в них правили оппортунисты вроде меня. Рецепт подъема прост. Сперва подаешь себя как верующий, богобоязненный член социума, затем навешиваешь на все свои достижения ярлык божьей милости, держась все это время строго на пути праведности. Откладываешь каждый грошик, платишь работникам как можно меньше и демонстративно раздаешь мелочь детям. Люди, поклоняющиеся эгоистичным богам, любят, когда с ними обращаются как с грязью; они обожают, когда о них вытирает ноги какой-нибудь нувориш. При условии, что упомянутый нувориш не замарал ноги во грехе. Я же свои старательно держал чистыми.

Я «изобрел» двигатель внутреннего сгорания, а вскоре — и первый на Совершенстве автомобиль: «холмопроходец». И снова я не стал мудрить, собрал простенький агрегат, приспособленный для местных улочек и проспектов, легкий в управлении: надо — завел, надо — заглушил. К тому времени я обзавелся дюжиной помощников под наблюдением Служи-Утешением, которые в свою очередь обзавелись своими помощниками. Довольно скоро у меня заработал штамповочный завод, а потом и сборочный цех. Отсутствие электричества, конечно, здорово мешало, но люди Совершенства еще не достигли той ступени развития, которая позволила бы им спокойно принять его. Я решил немного повременить с «изобретением» электричества. Пусть люди привыкнут к авто, а уж потом я облагодетельствую их переменным током — и всем, что к нему прилагается.

Следующим моим проектом стала компания по строительству шоссе. В идеале следовало построить их еще до того, как я начал производить и продавать машины, однако требовалось взымать налоги с людей, которые станут этими шоссе пользоваться. А чтобы люди согласились терпеть подобное непотребство, нужно, чтобы они эти шоссе захотели. Вот я и начал с продаж автомобилей. Для начала сборов я — при поддержке Возвысься Смита — надоумил других патриархов создать Совет десяти городов. Каждый из населенных пунктов выбрал своего представителя, а после Возвысься — которому я помог выиграть выборы в Чистоте — собрал их в здании Капитолия. Его я возвел в Искренности, расположенной ближе всех к центру материка. Убедить собрание в необходимости соединить города дорогами «с жестким покрытием» труда не составило, а вот убедить их профинансировать это самое строительство за чет налогов из карманов электората оказалось делом нелегким. Но, как и в предыдущем случае, едва я начал, как покорил их, ведь патриархи не хуже меня знали: если люди хотят ездить на машинах за пределами городов, придется заплатить за роскошь из собственного кошелька. Утвердили закон, запустили систему налогообложения, и она стала собирать для меня необходимые средства.

Первую линию шоссе я провел от Чистоты до Праведности, потом соединил Праведность с Искренностью, а Искренность — с Вознесением. Соединяя Искренность с Пря-мым-И-Узким-Путем, я создал истинный шедевр, а после связал и прибрежные города. И наконец вернулся из Правды и Смиренности — самого восточного и самого западного из прибрежных городов — обратно в Праведность и Вознесение соответственно. В качестве последнего штриха протянул шестирядную платную магистраль из Вознесения до Чистоты и продолжил ее через лес — в направлении горы, на которой оставил катер, до густой чащобы, на месте которой в будущем планировал построить лесопилку.

Видели бы вы, как люди пристрастились к ровным дорогам. Какое-то время мне даже казалось, что я построю собственные Соединенные Штаты конца XX века. Точней, я надеялся на это, ведь на нечто подобное и нацеливался в самом начале, однако ничего не вышло. Люди Совершенства не ездили чисто ради удовольствия. Дорогами пользовались исключительно тогда, когда нужно было перевезти себя из точки А в точку В или наоборот, либо же когда требовалось переместить между вышеупомянутыми точками какие-нибудь материалы или товары. Именно этот момент в развитии и открыл мне глаза на один аспект моего дивного нового мира, который я поначалу проглядел: необходимость в механических грузотранспортерах. Собрав помощников, я внес кое-какие изменения в работу заводов по производству дорожно-строительного оборудования и запустил линию тягачей и автофургонов. Дабы осветить путь, сам занялся грузоперевозками, сколотив на этом скромное состояние, и вот уже мне не хватало мощностей для производства тягачей и фургонов. Не беда: я построил еще один завод. Вскоре шоссе пришли в негодность. Тоже не беда: я просто уведомил Совет десяти городов, что надо бы начать строить новые. Запустил автомобильное предприятие в Праведности, один заводик в Благоразумии и еще один — в Осмотрительности. Организовал нефтеперерабатывающую компанию — на замену работавшей как придется нефтяной вышке в Вознесении. По всей стране открыл сети станций техобслуживания, придорожных закусочных и мотелей. Наконец-то над Совершенством взошло солнце технического прогресса, и на подходе было тысячелетие эволюции. Если сомневаетесь, вам хватило бы одного взгляда на небо во время утренних и послеобеденных пробок на дорогах — там висел смог.

Пришло время «открыть» электричество, и я «открыл» его.

В общем, к тому времени, как я посватался к Непорочности, я занимался всеми видами производства, какие существовали в этом мире. Мне исполнилось тридцать два года, и я был богатейшим человеком на материке. Возвысься и Старательность возражать не стали. Да что там, они сами чуть не бросили мне на колени драгоценную дочурку. Прошел особый добрачный период в полгода, затем не кто иной, как сам Возвысься, свершил над нами обряд в фамильном имении. Конечно, я к тому времени обзавелся собственным домишком: чуть больше стандартного жилища со стеклянной крышей. После свадьбы мы с Непорочностью по обычаю удалились в лес, где большую часть брачной ночи провели, завернувшись в ее подъюбник-ков-рик, под покровом древесной кроны. Ближе к утру вырезали на стволе дерева свои инициалы, чтобы сохранить его за собой; затем, взявшись за руки, вернулись домой. Расстелили матрасы у противоположных стен и проспали остаток ночи. Несколько раз, просыпаясь, я видел этого мерзкого старикашку в небе. Он таращился на меня сквозь прозрачную крышу, словно знал, что произошло в лесу под сенью нашего дерева.

Мы прожили в браке почти год, когда начался спад. В таком повороте дел ничего загадочного не было: люди прикупили все необходимое, а товары еще морально не устарели. Оставался еще где-то год. Я и не расстраивался, поскольку был готов к такому повороту. Я приступил к выпуску предметов роскоши, дабы помочь моему дивному новому миру преодолеть первый экономический барьер. Не прошло и недели, как мои точки сбыта уже ломились от всевозможных электроприборов и развлекушек. Я удобно устроился в мягком директорском кресле и готовился пожинать плоды собственной предусмотрительности.

Однако плодов так и не последовало.

Поначалу я не мог поверить, когда стали звонить мои продавцы (телефонные линии я провел в качестве приятного бонуса к электричеству) и сообщать, что новые товары не продаются. Но ведь доказано: человек приобретает предметы роскоши, даже когда это ущемляет его в плане приобретения предметов первой необходимости. Однако мои потребители — состоятельные люди, закупившиеся всем необходимым, но еще не ведающие, что техника обречена на износ и поломку, — наотрез отказывались покупать нечто несущественное. Я недоумевал: что с ними такое? — и отправился с проверкой по точкам сбыта, опросил десяток выбранных наугад продавцов. Никто из них не пролил свет на тайну, пока я чисто случайно не поинтересовался у последнего: сам бы он купил что-то из новых товаров?

— Нет, конечно же! — ответил он, чем немало озадачил меня.

— Что это значит? С новыми вещами что-то не так?

— О, нет, мистер Хилл. Качество, как всегда, отличное, по-иному у вас не бывает.

— Тогда почему ты ничего не купишь?

— Мне ничего не нужно.

— А тебе не обязательно в чем нуждаться. Достаточно хотеть.

— О, я бы не купил ничего из простой прихоти. Это будет самоугождение, а вы не хуже меня знаете: потакающие себе становятся неугодны Небесному Наблюдателю.

Так вот в чем дело!

— Так ты все это время знал, почему товар не расходится! Почему сразу не сообщил?

— Ничего я не знал, мистер Хилл. Мне было ведомо лишь то, почему я сам не купил бы ничего из этого, а я — продавец, не покупатель.

— Если ты думаешь купить что-либо, пусть даже у самого себя, то ты автоматически становишься покупателем. Ну или хотя бы потенциальным покупателем. Разве не ясно?

У продавца слегка отвисла челюсть.

— Я так не думал об этом прежде, мистер Хилл. Вы, разумеется, правы, но что нам делать?

Хороший вопрос. Возвращаясь домой по одному из своих отличных шоссе, я отчаянно пытался найти решение. Спад — или, точнее, депрессия, если называть вещи своими именами, — продлится, как минимум, год. Моему дивному новому миру просто не хватит живучести выдержать подобное испытание. Этот год не успеет закончиться, а люди уже начнут отказываться от моих технических даров и вернутся к прежнему укладу, и я, Бенджамин Хилл, останусь без штанов.

Ну, не то чтобы совсем без штанов: кое-какие средства я могу сберечь. Зато планы свершить свою законную судьбу были обречены.

Стояла середина лета, и ночь выдалась теплая. Небесный Наблюдатель взошел почти в зенит. Не знаю, как так получилось, но когда я посмотрел на него, мне померещилась усмешка на его лице.

А может, и не померещилась. В конце концов он победил.

Или же нет?

Съехав на обочину, я остановился и всмотрелся в это суровое лицо. В лоб-плато и берега-брови. В глаза-моря и гору-нос. В губы-кряжи и леса-щеки. В подбородок-тундру. Вот если бы слегка приподнять уголки его рта… Смягчить чуть-чуть линию сведенных бровей.

А ведь и правда!

— Так чего же ты ждешь, Бенджамин Хилл? — спросил я себя. — Дня независимости?

Я заехал в Чистоту за припасами и заодно предупредил Непорочность, что отлучусь на несколько дней. Затем отправился на место будущей лесопилки; оставил там машину и пешком пошел к своей горе. К ракетному катеру… и, собственно, к боевым ракетам.

Вы ведь понимаете, что происходило, правда? Я сказал: «Идем», и мой дивный новый мир пошел за мной, но там, где предстояло изменить образ бога, остановился. Понятно почему: совершить это мой мир был неспособен.

Все потому, что у этой цивилизации — в отличие от большинства — образ бога не был вымышленным. Это был даже не образ, в строгом смысле слова, а нечто конкретное.

А если не изменить лик бога, то и его отношение к тебе останется прежним.

Люди Совершенства ничем не отличались от населения других миров: они бы с радостью, если б могли, подправили образ бога, дабы он соответствовал времени перемен. Они давно бы это сделали, и наметившиеся социальные перемены произошли бы. И тогда средневековью конец. Впрочем, даже если б они знали, как проделать необходимую работу, возможностей им не хватало.

Зато хватало мне.

На то, чтобы добраться до катера, ушло три дня. Еще два — на то, чтобы рассчитать траектории и навести ракетные стволы. А на рассвете шестого я выстрелил — четыре раза. Небесного Наблюдателя еще, конечно, не было, но вот когда вечером он взобрался на небосвод и показался среди звезд, то получил свое с лихвой. Термоядерная ракета средней мощности не создает особого визуального эффекта, если наблюдаешь шоу с расстояния в пятьсот тысяч километров.

Я лишь увидел четыре крохотных грибочка, что выросли на исполинском лице: два в области бровей и по одному в уголках рта. Этого хватило: я точно знал, что не промазал.

Довольно скоро на лице старика появилась улыбка: не то чтобы широкая, а так, вроде Джокондовой. Линия бровей очень быстро разгладилась, и постепенно суровый вид сменился умеренной твердостью. Именно этого я и добивался: перемена вышла тонкая, такая, что люди не заметят сознательно. Подсознательно — иное дело. Я спас мой дивный новый мир.

Стоя на горе, оглядел землю обетованную и вскинул руки.

— Да будет ночь! — провозгласил я.

Прошло еще три дня, и я наконец вернулся в Чистоту. Ехал по вечерним улицам и проспектам, гадая: возымела ли эффект устроенная богу подтяжка лица? Город ярко освещался электрическими фонарями, которые я понатыкал на каждом углу, но кроме пары новобрачных, направлявшихся в лес, я не заметил никого.

Разочарования я не испытывал, потому как знал, что перемен ожидать рано. Дух времени так просто не умирает.

И тем не менее, думал я, должен же быть хоть какой-то признак того, что дух нынешнего времени готовится преставиться.

Таковой нашелся. Правда, не на улицах города — там его вовсе искать не следовало. Я отыскал его в собственном доме: на полке буфета-серванта. В форме электрической открывалки-точилки для ножей.

— Я… я увидела это утром в лавке He-Гордись Грея и просто не смогла устоять, — призналась Непорочность. — Я… надеюсь, ты не возражаешь, Бенджамин?

Я положил ладони ей на щеки и поцеловал в узкую щель между краями чепца.

— Возражаю? Милая, да я люблю тебя за это!

Наутро позвонил торговый представитель из Праведности и сообщил: новая линейка товаров начала расходиться. После обеда такую же новость я получил от представителя из Осмотрительности. Изучив обстановку на рынке в Чистоте, я понял, что Непорочность — далеко не единственный покупатель, поддавшийся соблазну моих новых товаров, и что с каждым часом продажи растут. Депрессию я разгромил наголову.

Я уже «изобрел» радио, и вот наступил момент, когда люди оказались морально готовы к величайшему моему «открытию» — телевидению. Я занялся вопросом и «изобрел» его.

Само собой, пришлось построить телестанцию, но это оказалось просто. Когда она заработала, я поручил руководить популярными программами Служи-Утешением, а образовательные передачи доверил Возвысься, предложив последнему отобрать группу самых способных патриархов — пусть распространяют знания на всю страну, а не ограничиваются пределами семьи. Идея тестю пришлась по вкусу, и он даже согласился подключить технологический институт, который я недавно начал строить в Благоразумии.

Непорочность родила мне сына, а год спустя — дочку.

Все больше и больше людей покупало машины и ездило на них ради удовольствия. Транспортный поток увеличился, и пришлось строить новые дороги. Не говоря уже о новых станциях техобслуживания, придорожных закусочных и мотелях. Дабы экономика и дальше развивалась, я установил семь ежегодных праздников, так подгадав с датами, чтобы они выпадали с равными интервалами по календарю, созданному на основе грегорианского (его я ввел чуть раньше), и непременно на пятницу или понедельник. До сих пор прогресс на планете осуществлялся моими силами, однако теперь, по мере того, как обитатели Совершенства расставались с наивным взглядом на мир, у меня появилась конкуренция. Один патриарх по имени Иди-Вперед Таунсон открыл сеть придорожных закусочных по всей стране; другой паренек по имени Добрая-Воля Ферроу занялся производством сельскохозяйственной техники; а Мужайся Ди-мити вернулся на ниву производства женской одежды, употребив в дело тот самый конвейер, что некогда способствовал его краху. И это было только начало.

Совет десяти городов полноценно функционировал, по мере необходимости принимая закон-другой. Однако структура экономики все более усложнялась, и в конце концов стало ясно, что нам нужен куда более крупный правительственный аппарат, но под руководством одного человека. Короче, пришла пора выдвигаться в президенты. Я запустил политическую машину, и меня выбрали на этот пост сроком на шесть лет.

К тому времени Бенджамину-младшему исполнилось девять, а маленькой Непорочности — восемь. Супруга моя стала зрелой, прекрасной женщиной тридцати двух лет. В Искренности я построил Белый дом, и мы вчетвером перебрались туда. Обжившись на новом месте, я собрал кабинет министров и назначил над ними главного; затем выбрал советника, Служи-Утешением Мидоуса. Вместе мы занялись работой: создали законодательство, учредили судебную систему, чтобы наше молодое и цветущее общество не взорвало себя, как землекоп, собственной же миной[9]. Упростили неуклюжую денежную систему и установили налоги, необходимые для пополнения нового федерального бюджета.

Я отпустил бороду и был рад этому, ибо она придавала мне вид достойного мужа, как того и требовало новое положение. Я даже сделался чуток похож на Авраама Линкольна.

Бенджамину-младшему нравилось жить в Белом доме, как и маленькой Непорочности. Что до моей супруги, то она это место просто обожала. Я вовсе не пытался воссоздать оригинал образца Соединенных Штатов на пороге Третьей мировой, и все же поразительное сходство имело место быть, как имело оно место быть и между моим дивным новым миром и существовавшей в конце XX века на территории США цивилизацией, еще до войны и междувластия. Впрочем, как я упоминал прежде в мемуарах, на то и был расчет. Опять-таки, вы ошибаетесь: высовываться я не собирался. Да, изобрел электричество и бензиновый двигатель, а еще — порох. Но оставалась одна форма пороха, которую я не изобрел и изобретать не собирался. Атомная энергия. У моего дивного нового мира не было Ахиллесовой пяты.

Долгое время меня волновал один вопрос — мода. Женщины по-прежнему одевались как до технической революции, да и мужчины — тоже. Прежде я ничего не мог поделать с этой упрямой приверженностью прошлому. Теперь же руки у меня были развязаны.

— Непорочность, — обратился я в один прекрасный день к супруге, — сними уже этот свой дурацкий чепец и сделай что-нибудь с волосами!

Сперва она, конечно, опешила, но потом я объяснил: у первой леди Совершенства есть моральный долг — показать пример. И тогда женушка проявила рвение, да такое, что мне пришлось даже поумерить ее пыл, отклонить некоторые из идей, а прочие подкорректировать. Изменения, сказал я, должны происходить постепенно. Сперва нужно избавиться от чепца-маски и накрутить на голове что-нибудь консервативное. Затем чуть-чуть подправить платье-вигвам… ну, и так далее.

— Ты будешь исподволь менять женскую моду, а я — мужскую.

Мы просто не могли просчитаться. О, попались твердолобые упрямцы, не желавшие расставаться с традицией, — без таких не обходится. Зато подавляющее большинство подражало нам, как шимпанзе. Чепцы пропали. Как и сюртуки длиной по колено. С рынка исчезли платья-вигвамы, а в конце концов — и подъюбники-коврики. Люди, наконец, приобрели человеческий вид, производство одежды переживало бум. По иронии судьбы, Мужайся Димити выиграл больше остальных: расширил производство в сторону мужских нарядов и практически за ночь стал миллионером. Но я не огорчался: богатеть — так всем и каждому. Раздражало другое: вскоре старина Мужайся переключился на спиртовую промышленность и наводнил мой дивный новый мир дешевым виски. Некоторым людям всегда мало, и неважно, сколько они заработали.

На других фронтах дела шли гладко. Моя неофициальная деятельность окупалась сторицей, рейтинг рос. Когда закончился первый президентский срок, меня переизбрали — борьба вышла чисто символической, — и мой дивный новый мир сделал очередной гигантский шаг навстречу тысячелетию эволюции.

Воистину тысячелетию! Порой, оглядываясь назад, вспоминая свои надежды и ожидания, я с трудом сдерживаю смех.

А порой — слезы.

Мне следовало насторожиться, еще когда человек пуританского склада характера вроде Мужайся Димити в погоне за легкой наживой познакомил мой мир с зеленым змием: Совершенство перестало быть таким уж совершенным. А еще преступления на материке давно вышли за рамки мелких нарушений, тюрьма в Праведности, единственная во всем мире, переполнилась, а волна преступности все росла. Но я и в ус не дул, даже когда узаконили бракоразводный процесс. Даже когда на сцене появилась детская преступность. Спуститься с небес на землю и столкнуться лицом к лицу с реальностью заставило мздоимство в собственном кабмине. Я бы и его прохлопал, если бы виновником оказался кто-то другой, а не министр по вопросам здравоохранения и образования, сам Возвысься Смит. Оператор строительной компании подмазал старика, дав ему на лапу двести тысяч кредитов, чтобы тот заключил контракт на постройку четырех новых технических вузов — причем за сумму, намного превышающую реальную стоимость контракта. Когда мне сообщили эту новость, я не сразу поверил.

Что ж, скандал пришлось замять. Кумовство так кумовство — по полной программе. Но Возвысься я устроил головомойку, и лишь тогда, наверное, впервые осознал факт, что мой дивный новый мир болен. Старик не прятал взгляда и не показал раскаяния. Напротив, смотрел на меня невинными глазами, а уходя, лукаво подмигнул.

Меня так и подмывало выскочить вслед за ним и дать понять, что распекал я его не проформы ради, мол, положение требует… Однако, провалиться мне на месте, если я мог встать из кресла. Слишком был обескуражен.

Не знаю, сколько я так просидел, прежде чем удалось собрать волю в кулак. Час с гаком, наверное. Близился вечер, когда я вызывался Возвысься к себе, и вот уже на лужайку Белого дома опустилась ночь. Я распахнул стеклянные двери и вышел на террасу, рассчитывая глотнуть морозного зимнего воздуха, чтобы прочистить мысли и понять, какая нелогичная причина сподвигла тестюшку оставить пьедестал праведности, который он занимал более трех четвертей века? Морозный воздух не помог: отупелость, испытанная мною в кабинете, не ушла.

Не знаю, что заставило меня взглянуть на лик Небесного Наблюдателя, но тут на серебристую, заснеженную лужайку легли резкие тени деревьев, образовав поразительный рисунок. Сделав богу «пластику» лица, с тех пор я взглянул на него едва ли с десяток раз, да и то мельком, особо не всматриваясь. Сейчас он взирал на меня благодушно, а губы его растянулись в широкой дружеской улыбке. Казалось, он говорит: валяй, приятель, не стесняйся в средствах. Неважно, что ты натворишь, я все прощу.

Я чуть было не грохнулся с террасы.

Понимаете, что произошло? Слегка подправив божий лик, мои ракеты запустили тектонические процессы, которые продолжаются до сих пор, усиливая изменения. Процессы происходят медленно, по крайней мере, с точки зрения наблюдателя, находящегося в полумиллионе километров от бога, и потому никто из жителей Совершенства ничего не заметил. Сознательно, я имею в виду. Я сам увидел их лишь потому, что годами не смотрел на старика из-за полного безразличия к нему.

Неудивительно, что мой дивный новый мир покрылся язвами. Неудивительно, что старик Возвысься добровольно покинул пьедестал благочестия. Неудивительно, что мужья и жены внезапно разонравились друг другу и решили что-то делать с этим. Неудивительно, что разгулялась преступность. Неудивительно, что виновных никто не карал. Хмурое выражение на лице бога служило отражением совести народа. Оно было как полисмен за углом. Представляло власть, которую никогда не заменит власть человеческая.

«Пластика лица» несколько смягчила ее авторитет, но не убрала полностью. Выражение лица Небесного Наблюдателя сразу после взрывов сделалось мягче и все же сохраняло твердость, достаточную для того, чтобы держать людей в узде. Позволь себе небольшую слабость, говорил новый бог. Покути чуток, но не забывай: я по-прежнему приглядываю за тобой.

Зато теперь он разрешил… а впрочем, об этом я уже говорил.

Я вернулся в кабинет и достал из буфета бутылку виски Мужайся Димити. Налил себе приличную порцию и выпил.

— Ну, что будешь делать, Бенджамин Хилл? — спросил я себя.

И не ответил.

Впрочем, сдаваться я не спешил. Перепробовал несколько мер. В попытке снизить число разводов организовал кампанию за семейную близость — количество разводов выросло. В каждом городе открыл секции для мальчиков, для девочек и турбазы, лишь бы новое поколение не шлялось по улицам — преступность среди несовершеннолетних выросла вдвое. В технических вузах ввел курсы по половому воспитанию — беспорядочные связи случались теперь втрое чаще. Чтобы сдержать рост преступности, учредил Совер-шенское бюро расследований — уровень преступности взлетел до небес. И все это время, пока я крутился, старик на небе продолжал взирать на меня снисходительным взглядом; улыбка его становилась все шире и благосклоннее.

Время шло, и неспособность побороть монстра, которого я сам случайно создал, повергла меня в такое замешательство, что я впал в ступор и уже не мог отличить причину от следствия. То ли это изменения во внешности бога так влияли на людей, то ли изменения нравов на планете так влияли на выражения его лица. Но под каким углом я ни крутил проблему, результат оставался одним: моральное разложение.

Я думал пойти на третий срок, а после — в отставку. Однако третьего срока не случилось. Мужайся Димити расстался с политической невинностью еще живей, чем остальные современники, и организовал партию под названием «Протекторат бедняков». Наобещав электорату с три короба: уверенность в завтрашнем дне, равенство, пособие по безработице, снижение налогов, повышение зарплат и бесплатную медицину, — стал президентом. Мы с Непорочностью, маленькой Непорочностью и Бенджамином-млад-шим вернулись домой в Чистоту. Служи-Утешением покинул Белый дом вместе с нами, тогда как Возвысься и Старательность Смит перебрались в большой особняк, построенный в Праведности на деньги налогоплательщиков.

Я взялся писать мемуары.

А чтобы суметь составить отчет от первого лица о новом духе времени, препоручил заботы о семье Служи-Утеше-нием, а сам отправился в странствие по десяти городам. Достаточно будет привести по одному примеру для каждого из них, и вам станет ясно, что творилось в мире:

В Праведности пятидесятидвухлетнего патриарха судили за изнасилование двенадцатилетней девочки. Дали два года условно.

В Правде слепую женщину забили камнями за то, что она пеняла соседям: живете, мол, как свиньи. Не осудили никого.

В Благоразумии в ночной суд доставили трех девушек-подростков — за то, что клеили на лобовые стекла автомобилей картинки оскорбительного содержания. Судья сделал патрульному выговор за излишнюю строгость и велел убираться, а сам сунул девчонкам по кредиту и отослал с напутствием: идите и развлекайтесь.

В Прямом-И-Узком-Пути рыбак переделал свою лодку в бордель и за месяц заработал столько, сколько не заработал за все прожитые годы вместе взятые.

В Осмотрительности патриарх убил другого патриарха, застав его в постели со своей женой. Судья приговорил его к двадцати годам, а после отменил решение.

В Добродетели восемь женщин насмерть затоптали таксиста острыми каблуками за то, что его машина не вместила их всех сразу. Получили они за это по полгода условно каждая.

В Смиренности два молодых ученых провели эксперимент по вивисекции на пятилетием мальчике. Последнему опыт стоил жизни. Оба ученых получили по году тюрьмы в Праведности.

В Искренности Мужайся Димити и его товарищи-протекторы наголосовали себе приличное повышение в жаловании и подкрепили это дело приличной же прибавкой к представительским расходам.

В Вознесении женщина перестала заботиться о трех своих детях, и в результате двое умерли от голода. До суда так и не дошло.

В Чистоте юноша по имени Бенджамин Хилл-младший проник в лавку He-Гордись Грея, вскрыл сейф и, похитив девять тысяч кредитов, скрылся в неизвестном направлении.

Сразу после того, как шеф полиции сообщил мне эту новость, я отправился домой. Распахнув дверь, с порога позвал:

— Непорочность!

Жена не ответила, зато отозвалась дочь. Она в это время развлекала нового дружка на лавке в гостиной. Оба были упороты. От одного только вида дочери мне стало дурно.

— Не повезло тебе, папаня, — сказала Непорочность-младшая, — она сбежала со Служи-Утешением.

Я схватил ее за плечи и встряхнул.

— Лжешь!

— Чистая правда, папаня. С какой стати мне врать-то? Спустись уже землю, посмотри по сторонам.

Я залепил ей пощечину, и дочь в ответ рассмеялась. Я выбежал из дому.

Взглянул на Небесного Наблюдателя: он теперь смотрел на меня с хитрецой и, казалось, подмигивал правым глазом. Лик его стал отображением полнейшего распада. Мне сразу вспомнился портрет Дориана Грея.

Впрочем, вещи надо называть своими именами: это был не портрет Дориана Грея. Это был портрет Совершенства, принадлежащий «кисти» Бенджамина Хилла.

К счастью, у «художника» еще остались «краски».

Я постарел. На то, чтобы добраться до катера, ушло четыре дня. Еще два — на подготовку. Три — на запуск…

Послушайте, я вовсе не хочу сказать, что строгий бог — ответ на все проблемы. Ответа я вообще не знаю. Знаю лишь то, что строгий бог — нечто такое, что ближе к истине, чем боги терпимые.

Я выпустил остатки боезапаса, и ракеты взмыли со склона горы, точно четыре злобных банши. Я ждал весь день, и вот, когда настала ночь, этот старый повеса взобрался на небо. Один, два, три, четыре. Улыбка исчезла, глаз больше не подмигивал. Извергся вулкан, и берега морей скривились. Кряжи-губы приобрели суровый изгиб. На огромном лице появилось хмурое, едва ли не злобное выражение, которое и закрепилось. Непорочность скоро вернется. Как и мой сын.

Как и средневековье.

Плевать. Я вскинул руки и провозгласил: — Да будет ночь!

НИ ЛЕСТНИЦ, НИ ДВЕРЕЙ

Фрау Шнабель не видела, как приземлился космический корабль и как потом взлетел. Если бы приземление и взлет произошли у нее на глазах, то мы бы с вами никогда не узнали ту романтическую легенду, которую рассказала она сама, а следом за ней и другие. Человек оценивает мир, глядя на него сквозь призму своего развития. У фрау Шнабель не было никаких проблем с интерпретацией того, что видели ее собственные глаза. А вот третий закон Ньютона в действии, несомненно, оказался бы слишком сложным для ее средневекового разума.

Строго говоря, то был не космический корабль, а принадлежащее флоту Меттенабулита судно под безумной аббревиатурой ШКППК — шлюп «корабль-планета-планета-корабль». По сравнению со своей базой, вращающейся сейчас по орбите, шлюп этот был совсем небольшой — так, мелкая рыбешка в космическом пруду. Но восторженные глаза фрау Шнабель увидели его огромным, как дом… или, если быть точным, как башня.

События, предшествующие этому знаменательному моменту, заслуживают отдельного рассмотрения. Космический корабль, с которого прибыл шлюп, дрейфовал вдали от родных берегов. Топливо заканчивалось, и запасы необходимо было срочно пополнить. Капитан проложил маршрут к ближайшей системе и встал на орбиту планеты с самым высоким содержанием урана — а именно, третьей планеты от Солнца. Вскоре детектор обнаружил богатое месторождение урана на одном из крупных континентов, и ШКППК был немедленно отправлен вниз с экипажем, состоящим из одного космонавта. Ему предстояло точно определить место, где урана больше всего, и передать координаты на базу. После этого база направит на нужную область специальный луч, который извлечет и передаст уран кораблю.

Единственного члена экипажа шлюпа звали Анаксель. Как и большинство мужчин Метеннабулита, он был высокий, с благородной осанкой, классическими чертами лица и вьющимися каштановыми волосами. Одет был в форму метеннабулитского космического флота, а именно, в белый удлиненный кафтан, бледно-голубые свободные шаровары и туфли из позолоченной кожи. Он хорошо знал свое дело, и ШКППК очень скоро присел на свои металлические корточки на лесной поляне, который Анаксель выбрал в качестве отправной точки для выполнения своей миссии.

Приземлившись, Анаксель прежде всего надел шлем-коммуникатор, напоминающий чалму, сложно сплетенную из серебристых проводов, затем поднялся в шлюз, расположенный в верхней части корабля, открыл люк и всунул ноги в стремена, прикрепленные к подъемной ленте. Лента мягко опустила его на землю, а когда он освободил ноги, втянулась обратно — медленно и плавно, как ленивая золотая змея. Анаксель быстрым шагом направился вглубь леса, то и дело поглядывая на детектор урана, вмонтированный в золотой перстень на указательном пальце его правой руки. Детектор, похожий на огромный рубин, жадно взирал на мир своим большим красным глазом.

Анаксель бродил по лесу долго, но лишь к вечеру, уже по пути к шлюпу, детектор на его пальце начал выдавать долгожданные серии вспышек. Покрутив перстень, Анак-сель определил верное направление и двинулся туда, где сигнал усиливался, не сводя глаз со своего пальца. Он был настолько поглощен задачей, что, очутившись на небольшой полянке, не заметил молодую женщину, которая сидела на коленях в окружении голубых цветов. Анаксель едва не споткнулся об нее. Она вначале тоже его не заметила, потому что увлеченно возилась с цветами: срывала их и тут же жадно отгрызала корни. Наконец она подняла голову от своей странной трапезы и в изумлении взглянула вверх: колено незнакомца находилось лишь в нескольких сантиметрах от ее носа. Лицо у нее было округлое, волосы цвета льна, а глаза голубые и такие огромные, каких Анаксель никогда в жизни не видел. С каждой секундой глаза ее становились все больше, и он даже испугался, что они вот-вот выскочат из глазниц прямо на цветы. Молодая женщина, казалось, утратила способность двигаться — она так и застыла на коленях наподобие молящейся статуи, хотя этот эффект несколько портила грубая хламида, скрывавшая ее тело от горла до щиколоток. Наконец она ожила, вскочила на ноги и тут же скрылась за деревьями.

Сказать, что Анакселя озадачили ее действия, — значит покривить душой. Он вовсе не был озадачен, потому что все это его просто не интересовало. Он был техник, а не антрополог. Конечно, он кое-что знал о мире, в котором сейчас находился. Например, что здесь царит эпоха глухого средневековья. Но вдаваться в детали местной жизни у него не было ни малейшего желания. Вернувшись на корабль, он, в соответствии с правилами, напишет рапорт обо всем, что видел и слышал — но не более того. Мозг его всегда работал линейно, ни на что не отвлекаясь, его интересовало исключительно месторождение урана. Так что он напрочь забыл о молодой женщине ровно через две секунды после того, как она скрылась в лесу. До фрау Шнабель ему не было никакого дела.

А вот ее он взволновал безмерно. Темнота опустилась на лес, и Анаксель отправился на корабль, решив продолжить изыскания завтра. Фрау Шнабель кралась следом, не сводя с него взгляда огромных голубых глаз. Анаксель подошел к шлюпу и произнес пароль, активирующий подъемную ленту. Золотая змея выплыла из люка наверху и опустилась на землю. Если бы в этот момент Анаксель увидел фрау Шнабель, он с легкостью мог бы поставить свой последний муркель на то, что ее голубые глаза все-таки выскочат из орбит. И, кстати, с большой вероятностью выиграл бы: когда лента подняла его в шлюзовой отсек, глаза у нее окончательно вылезли на лоб.

Люк закрылся, и фрау Шнабель направилась домой, в деревянный домишко, где жила со своим немолодым мужем Петером. Тот сидел у очага, погруженный в мрачные думы. Супругу Петер встретил отборной бранью, да такой, что ее голубые глаза вмиг наполнились слезами. Мало того, что за два года брака она так и не родила ему сына, орал он, так еще и шляется каждый день по лесам вместо того, чтобы кормить свиней и готовить ужин!

Ее так и подмывало рассказать мужу о невероятных событиях, свидетельницей которых она стала. Но момент был явно неподходящий, и фрау Шнабель отчаянно начала перебирать в уме тех, с кем могла бы поделиться впечатлениями. Увы, делиться было не с кем. Родители ее умерли, и вокруг на многие мили не было никого — только она и Петер. Правда, на самом краю леса в дряхлой хижине жила одна старушонка. Но знающие люди — а именно, супруг Петер — говорили, что бабка эта ведьма, так что фрау Шнабель не осмеливалась даже приближаться к хижине. После ужина ей пришлось лечь спать, так и не рассказав никому о чудесном происшествии. Она лежала без сна рядом с храпящим мужем, ворочаясь на хлипком настиле над свинарником. Все смешалось у нее в голове: невероятное явление прекрасного незнакомца, ее ужасное одиночество, вкус сладких кореньев, к которым она так пристрастилась в последнее время, старая ведьма в избушке на краю леса…

К утру все это, наконец, обрело законченную форму.

Не успел Петер выйти за порог, как она выбежала из дома и помчалась в лес, одержимая желанием увидеть волшебную башню и ее благородного обитателя. Как только башня оказалась в поле ее зрения, оттуда высунулась золотая лента и опустила Анакселя на землю. У фрау Шнабель перехватило дух. Проворно, как птичка, она прыгнула за ближайшее дерево и спряталась за его толстым стволом. Анаксель прошел так близко, что она могла до него дотронуться, если бы осмелилась. Вместо этого она тихонько направилась следом за ним, и сердце ее билось в унисон с его быстрыми шагами. Не подозревая о следящих за ним огромных голубых глазах, Анаксель шел точно к тому месту, где остановился вчера, по заранее проложенному маршруту. После недолгих поисков около полудня он обнаружил большое месторождение урана, передал базе координаты и уже собирался ретироваться из опасной зоны. База готова была в любой момент занять необходимую позицию; скоро из небесной синевы протянется луч-передатчик и запустит в землю невидимые пальцы. В некотором смысле это все равно, что залезать в карман планеты. Но, как объясняли в космофлоте Метеннабулита, делается это только в случае крайней необходимости, и урана никогда не берут больше, чем нужно. Внезапно острые глаза Анакселя поймали в опасной зоне движение и золотой всплеск светлых волос. Он внезапно вспомнил про вчерашнюю молодую женщину. Неужели она до сих пор здесь?

Выбора у него не было. Жизнь — даже если это жизнь представителя иной планеты — в цивилизации Метеннабу-лит почиталась священной, а контакт с передаточным лучом смертелен. Рискуя собственной жизнью, Анаксель ринулся в лес, отыскал фрау Шнабель, которая сидела на корточках за кустом крыжовника, схватил ее на руки и молниеносно покинул опасную зону. Через пару минут передатчик глухо пророкотал, сообщая, что луч закончил работу и миссия Анакселя завершена. Бесцеремонно поставив фрау Шнабель на землю, он направился к ШКППК.

Долгое время фрау не могла пошевелиться. Она стояла и смотрела на подлесок, в котором исчез Анаксель, и вид у нее был такой, будто на нее обрушился кусок неба. В каком-то смысле так оно и было. Пройдут годы и годы, но фрау Шнабель уже никогда и не станет прежней.

Наконец она очнулась и сделала первый робкий шаг в сторону подлеска. Нет, она не лежит в постели над свиным загоном и точно не спит, все это явь. Значит, надо следовать за ним. Подойдя к поляне с волшебной башней, она услышала отдаленный грохот, но никак не соотнесла его с той пустотой, которая открылась ее взгляду. Да и как она могла связать одно с другим? Всем известно, что волшебные башни беззвучно растворяются в воздухе. Была башня — и нет ее.

Всхлипывая, фрау Шнабель присела на землю. Слезы падали на грубую ткань ее простого платья. Еще в тот момент, когда Прекрасный Принц произнес волшебные слова, она поняла, что у нее нет надежды. И все-таки надеялась… Когда он взял ее на руки и понес, надежда эта вспыхнула ярко, как свеча. Но почему же он передумал, почему решил вернуться в волшебную башню к своей златовласой принцессе? Может быть, фрау Шнабель чем-то его обидела?

Нет, не могла она его обидеть. Чем дольше она думала, тем сильнее верила в простую и ясную причину произошедшего: в последнюю секунду обязательства перед страной и златовласой принцессой взяли верх над чувствами к бедной крестьянской девушке, которая случайно встретилась ему на пути. Принц остался верен чувству долга и своим высоким принципам, как и положено сыну Короля. Конечно, ее выводы никак не объясняли исчезновения башни; но, подумав еще немного, она решила, что это проделки старой ведьмы из хижины на краю леса. В конце концов, ведьмы вечно устраивают какие-то исчезновения.

Разобравшись во всем, фрау Шнабель снова разволновалась. Ей до смерти хотелось все это кому-то рассказать! Но кому же, кому? Только не супругу, это понятно. Прекрасные принцы — вполне пристойная тема для разговора супругов, но только не в том случае, когда определенный принц берет определенную жену на руки и несет в тридевятое царство с определенными намерениями, а именно, чтобы жить долго и счастливо. Родители умерли, так что им тоже ничего не расскажешь, впрочем, даже если бы они были живы, то не поверили бы. Тогда кому? Никого здесь больше нет, кроме госпожи Гётель, старухи, которая живет на краю леса.

Фрау Шнабель вздохнула.

Нет, ей она точно ничего не расскажет. Умрет, но не расскажет.

Тем не менее, как это часто бывает, рассказала она все именно госпоже Гётель. Ведь старая дама была не только ведьма, но и акушерка, а фрау Шнабель уже некоторое время носила под сердцем ребенка, о чем и сама не догадывались. Страсть к поеданию колокольчиков-рапунцель и некоторые другие признаки могли бы заставить ее задуматься о такой возможности, но никто никогда не рассказывал ей о пестиках и тычинках, и она пребывала в блаженном неведении относительно своего состояния.

То, что она рассказала госпоже Гётель о своих приключениях в лесу, имело мало общего с действительностью, и не только потому, что фрау изрядно романтизировала происшедшее. Просто разговор шел во время родов, и от боли у фрау Шнабель малость помутился рассудок. Но в любом случае, мы бесконечно благодарны ей за дошедшее до нас через фольклор свидетельство высадки инопланетного десанта на земле. И хотя, исключительно от одиночества, фрау в итоге идентифицировала себя с принцессой, которая, что вполне естественно, сидела в башне, и изменила ряд других деталей так, чтобы они соответствовали придуманной ею истории, мы должны признать: описание ШКППК, которое дала фрау Шнабель — почти фотографическое. Судите сами: «Башня без лестниц и дверей, но с маленьким окошком наверху». Что же касается пароля, с помощью которого Анаксель активировал подъемную ленту, то до нас этот текст дошел практически дословно. Ни фрау Шнабель, ни народ, передававший легенду из поколения в поколение, так и не решились изменить волшебные слова Анакселя. Возможно, именно их звучание так повлияло на фрау Шнабель, ведь фонетические соответствия в ее родном языке и придали событию особый оттенок, без которого легенда не стала бы легендой. Эти слова мы все хорошо знаем с детства, и они переведены на множество языков:

Рапунцель, Рапунцель, проснись

Спусти свои косоньки вниз.

ЛЕС БЕЗУМИЯ

Мортби вскинул руку, делая остальным знак остановиться, и вброд пошел через ручей. Формально не он руководил экспедицией, но раз уж ему удалось уговорить Бюро галактических исследований организовать конкретно эту, то в сложившейся экстренной обстановке он чувствовал себя вправе принять командование. На противоположном берегу он увидел две цепочки следов: одна вела из лесу, вторая — обратно. Это были следы раздвоенных копыт. Кроме того, у кромки воды обнаружились две круглые вмятины: обладатель копыт — кто бы он ни был — припал тут на колени и пил.

Сердце Мортби колотилось. С самого начала, едва услышав о Телиставве, он понял, что напал на след внеземного аналога мифа о сатирах. И вот ему попалось первое вещественное доказательство, что контавабский человек-козел реален. Сперва Мортби опасался, что Талиставва — существо из прошлого, и легенды, которые ему поведали жители равнин, — это лишь наследие предков. Но теперь-то он понял: все не так.

Оторвавшись от созерцания следов, Мортби выпрямился и взглянул на отряд, оставшийся по ту сторону ручья: Брюс Саммертон с утонченными чертами лица, Анита Моррисон с золотисто-каштановыми волосами, заплаканная София Мазур, Жюн Вондрю с телом, как у богини. На лицах коллег застыло выражение — смесь страха и любопытства. На лице Софии преобладал все же страх: она любила Рейнмана.

— Я пойду вперед, поищу тропу, — сказал Мортби. — А вы ждите здесь, пока не вернусь.

Чем дальше он отходил от берега, тем тверже становилась почва, и постепенно — метров через десять — следы раздвоенных копыт совсем исчезли. Мортби некоторое время стоял по колено в зарослях папоротника и цветов, оглядывая покрытые трещинами стволы деревьев с темными листьями и стараясь задавить в себе странное неуютное ощущение; затем вернулся к берегу. Оказалось, группа уже перешла ручей и толпилась у следов.

София быстро обернулась, и Мортби в ответ на тревожно-вопросительный взгляд сказал:

— Пока еще не знаю, но вряд ли Рейнмана похитили. Судя по глубине следов, существо, которое их оставило, не слишком крупное, а Рейнман — далеко не пушинка. Похоже, ему взбрело в голову в одиночку, на свой страх и риск, отправиться в чащу.

— Посреди ночи, голышом? — София покачала головой. — Алан, ты сам в это веришь?

Мортби пожал плечами:

— Как бы там ни было, мы тут только время тратим зря. Вернемся к лагерю другим путем — может, отыщем какие-нибудь следы Рейнмана.

Мортби повел отряд через лес, который был как зачарованное место, полное деревьев, цветов, тенистых прогалин, прудов и обрамленных зарослями тростника озер; полное пьянящих ароматов, переносимых нежным ветерком. Мортби с первого взгляда влюбился в этот лес, но вернуться сюда его заставила не любовь, а предчувствие славы, которую принесет открытие. А оно близко, в этом Мортби не сомневался. Он был страстным мифологом, а еще — эвге-меристом. Не просто верил, что в галактике существуют аналоги земных мифов, но и в то, что у всех мифов есть реальные прототипы. Он уже отыскал за сотни световых лет от Земли эвгемерические параллели с мифами о богах Асгарда, Махабхараты и вавилонского эпоса о сотворении мира. И вот, на Денебе-12, самой отдаленной точке цивилизации, он оказался на пороге открытия параллели мифа о сатирах.

Правда, в настоящий момент куда важнее было отыскать Рейнмана.

Жюн Вондрю догнала Мортби и — к его неудовольствию — пошла рядом. С самого начала экспедиции она не отлипала от него — как София не отлипала от Рейнмана, а Анита — от Саммертона. Мортби никогда не разделял теорию Бюро о том, что экспедиционная группа лучше функционирует, если ее набирают из сверстников, а они потом еще и разбиваются на парочки. Мортби обладал ясным и хорошо отлаженным мыслительным аппаратом, в котором мыслям о сексу отводилась отдельная секция «С», а мыслям о работе — отдельная секция «Р». И хотя в тридцать один год он уже не полагал, будто от секса можно совсем избавиться, его походы в секцию «С» случались куда реже, чем в секцию «Р». Более того, длились они недолго.

Жюн Вондрю была воплощением секса. Каждый изгиб ее тела кричал о сладострастии; своей походкой она словно воспевала секс пятистопным ямбом: гиацинтовые волосы придавали ему оттенки классики, а глаза — глубину. В юности она могла бы стать рекламным воплощением мужских желаний, однако сейчас она была всего лишь разочарованным мифологом с фрейдистским уклоном.

— Это ведь был сатир, да? — спросила она.

Надеждами Мортби делиться не спешил.

— Почему сразу сатир? Почему не дикий козел?

— Козел о двух ногах? Алан, я тоже видела следы, видела отпечатки колен на берегу. Ты и сам понимаешь, что это сатир.

— Возможно, его подобие, — уступил Мортби. — А может, даже некий аналог самого Пана. Судя по описаниям аборигенов, этот человек-козел не просто дух, а божество. О том же говорят и периодические жертвоприношения, хотя я так и не смог в них разобраться. Понял только, что местные верования основаны на некой форме анимизма.

— Как по мне, обычай посылать пару влюбленных в идиллический лес больше отдает культом секса.

— Для тебя, может, и отдает, — иронично заметил Мортби.

Наконец они вышли из леса к лагерю, который больше напоминал деревеньку. Тщательно проработанная окраска шести пластиковых палаток создавала трехмерный эффект обшитых вагонкой и крытых гонтом домов раннего американского периода. Они образовали улочку, ведущую к палатке — общественному центру, который словно был сложен из кирпичей и покрыт шифером, однако на деле его собрали из того же универсального пластика, что и прочие «дома». Рядом с ОЦ — как привыкли называть эту палатку обитатели лагеря — стоял гусеничный турбо-грузовик, на котором группа два дня назад выехала из приграничного городка Б’крован и пересекла равнину.

Мортби запоздало сообразил, что перед уходом следовало оставить охрану, но в смятении, последовавшем за исчезновением Рейнмана, эта мысль не пришла ему в голову. Впрочем, осмотрев все семь палаток, группа не обнаружила следов проникновения.

Затем все собрались на обед в общественном центре. В последнее время София предпочитала молчать, а взгляд ее карих глаз сделался каким-то далеким — чего за ней прежде не замечалось. Мортби не придавал этому значения, однако когда выбрасывал вакуумные контейнеры в мусоросжира-тель, вдруг спохватился:

— А где София?

Все равнодушно взглянули на него. Потом Анита Моррисон пожала плечами:

— У себя в палатке, наверное. Скорее всего, не голодна.

— Пойди проведай ее.

Анита сбегала туда и обратно и, запыхавшись, сообщила:

— Ее нет. Думаешь…

Мортби не думал, он знал:

— Следовало догадаться, что она снова пойдет искать его. Правда, я думал, ей хватит ума не ходить в одиночку.

Саммертон поднялся из-за стола и предложил:

— Пойдем следом.

— Нет, — покачал головой Мортби. — Вы оставайтесь тут, я пойду один. Если будем без конца гоняться друг за другом гурьбой, то миссию так и не выполним.

Перед уходом Мортби проверил заряд фотонного пистолета. Мертвый Телиставва ему без толку, однако своя шкура дороже, и рисковать ею Мортби не собирался. Искать следы Софии он даже не думал. Вместо этого сразу направился к ручью. Мортби здраво рассудил, что София там. Если женщина вроде нее что-то вобьет себе в голову, то разубедить ее невозможно. Она пошла искать логово Телиставвы, по-прежнему считая — несмотря на возражения Мортби, — что человек-козел унес ее возлюбленного к себе, и намеревалась в одиночку вызволить Рейнмана.

Оказавшись на противоположном берегу, Мортби довольно быстро отыскал следы Софии: они смешивались со следами копыт, ведущими в лес, а местами — и с его собственными. Мортби уже собирался войти в чащу, как раздался крик.

Это был вопль чистейшего ужаса, и Мортби, которого на мгновение даже парализовало, устремился на него. Крик раздался снова — на этот раз дальше, — а после застучали копыта. Затем послышался громкий всплеск. И наступила оглушительная тишина.

Мортби бежал через лес в кричащей тишине, с фотонным пистолетом наизготовку. По лицу хлестали ветки, за ноги и за руки цеплялась лоза, корни так и норовили утянуть за ногу. Но Мортби не обращал на это внимания. В ушах по-прежнему звучал стук копыт, и разум, вытесняя тревожные мысли о судьбе Софии, рисовал образ Телистав-вы, составленный по рассказам жителей равнины: чешуйчатые плечи и серый торс, мохнатые бедра и щетинистые жилистые лодыжки, оканчивающиеся раздвоенными копытами. Мортби мысленно видел треугольное лицо с зелеными глазами и кроваво-красными губами, витые рога на белом челе, прямые черные волосы и остроконечные уши. Антрополог в нем восхищался, но пуританин испытывал отвращение.

Наконец Мортби выбежал из леса и оказался на травянистом берегу небольшого, ярко-голубого озера. На отмели густо рос тростник, у самой кромки воды — зеленая-зеленая и пышная трава. В мягкой земле у берега Мортби заметил следы Софии; в одном месте они смешивались с отпечатками копыт, которые дальше тянулись уже в одиночестве.

Там, где следы сандалий обрывались, вода была взбаламучена, однако самой Софии нигде не было видно.

Мортби разделся до трусов, спрятал пистолет в ботинок и нырнул, раздвигая тростник. Вынырнув, снова скользнул под воду, однако на илистом дне ничего и никого не заметил. Отплыв подальше от берега, еще раз скользнул под воду: здесь было чище и лучше видно, однако все равно никакого тела на дне Мортби не обнаружил. Тогда он сдался и поплыл обратно к берегу. Рациональный по своей природе, он решил, что к этому времени София должна была утонуть, и поэтому нечего тратить силы впустую.

Уловив какое-то движение на противоположном берегу, Мортби поднял взгляд — прямо на него смотрел человек-козел. Он был по пояс скрыт кустами, но видимая часть тела в точности соответствовала описанию Телиставвы. Живой, сатир впечатлял куда сильнее, нежели мысленный образ, и Мортби невольно ахнул. Еще никогда он видел таких ярко-зеленых глаз и таких ярко-красных губ. Чешуйчатые плечи и руки вызывали омерзение. От вида серого торса тошнило. Загнутые рога вызывали одни лишь дурные ассоциации.

Позднее Мортби даже не мог вспомнить, сколько они так простояли, глядя друг другу в глаза, но вот Телиставва повернулся и исчез в чаще. Мортби запомнил лишь выражение насмешки в зеленых глазах, да собственное отвращение, которому неприятно удивился. Стук удаляющихся копыт возвестил о том, что Мортби остался на берегу один, и вот, когда стук смолк, повисла полная тишина.

К тому времени, как Мортби возвратился в лагерь, солнце уже опустилось за горизонт, а небо приобрело тот самый ярко-синий оттенок, что предшествует наступлению темноты в умеренных зонах Денеба-12. Мортби собрал группу в общественном центре и коротко доложил о произошедшем. Анита побледнела; на лице у Жюн отразилась смесь страха и восхищения. Утонченное лицо Саммертона стало мрачнее тучи.

— Должно быть, она утонула, спасаясь от этого существа, — сказал он. — Правда, странно, что ты не нашел тела.

— Поищем завтра. Жаль, не прихватили акваланг.

— Слушайте! — внезапно призвала Анита.

Звук, поначалу слабый, постепенно сделался отчетливей и громче — это пела свою грустную песню флейта. Группа вышла под синее-синее сумеречное небо и вслушалась в траурное звучание, что долетало до них поверх застывших, точно статуи, деревьев, — такое необъяснимо знакомое и в то же время мучительно неузнаваемое. Вот на мгновение мелодия зазвучала еще громче и пошла на спад, пока наконец совсем не умолкла.

Повисла долгая и пустая тишина.

— Флейта Пана, — произнес наконец Саммертон. — Сиринга.

Мортби кивнул: Телиставва — как и его давно почивший земной родственник — был музыкантом. Мелькнувшая в голове ниточка мысли порвалась, стоило ухватиться за нее чересчур живо: что-то связанное с озером, камышом, смехом Телиставвы и его игрой на флейте… Но мысль ушла, и Мортби, как ни старался, вспомнить не мог.

— Я бы выпила, — внезапно сказала Жюн. — Как насчет вас, народ?

— Рюмку, не больше, — ответил Саммертон. — Потом я иду спать.

— На ночь выставим караул, — решил Мортби.

Саммертон кивнул:

— Хорошо. Первая вахта — твоя. Беготня по лесу вымотала меня, нужно отдохнуть. Ноги болят — сил нет.

Мортби нахмурился. Рейнман вчера, перед тем как исчезнуть, тоже жаловался на боль в ногах. Есть ли тут связь? Мортби поспешно прогнал мысль: придавать значение столь распространенному среди людей недугу — верх глупости.

— Разбужу тебя примерно в час, — сказал он Саммертону.

Жюн тем временем смешала ему напиток.

— Будем, — сказал Мортби, поднося к губам прозрачную питьевую емкость.

Жюн задумчиво отпила из своей.

— У меня такое чувство, — сказала она, — что ты не все нам рассказал. Что ты видел у озера?

— Даже если и видел, то не запомнил. Насколько я могу судить, София бросилась в озеро и утонула.

— Она была отличной пловчихой. Могла запросто переплыть озеро и присоединиться к Телиставве на том берегу. Ты ведь не знаешь наверняка, правда?

— Нет знаю! Если бы ты видела Телиставву в лицо, то поняла бы, что ошибаешься.

Жюн взболтала содержимое емкости.

— Ну, не знаю… По-моему, он даже симпатичный.

Мортби посмотрел на нее с отвращением. В этот момент Саммертон с Анитой вышли на улицу, и палатка осталась в полном распоряжении Мортби и Жюн. Наконец он сказал:

— По-моему, ты перегибаешь палку.

— Правда? Вряд ли. Сатиры всегда казались мне интригующими. Я бы не стала убегать.

Глядя на улыбку, что играла на тонких и в то же время чувственных губах Жюн, можно было подумать, что она шутит. Впрочем, Мортби так не казалось.

— Ты поэтому вызвалась добровольцем в экспедицию? — спросил он.

— Отчасти. Еще из-за тебя. Уверена, ты об этом догадался.

— Ты довольно красноречиво дала мне это понять. Но почему тебя влечет ко мне?

Жюн отпила еще глоточек.

— Не знаю. Может, из-за того, как ты порой улыбаешься, а может, из-за того, что носишь волосы на пробор. Разве можно знать, за что нравится человек? Думаю, если ты изгонишь своего пуританина, то с тобой будет очень даже весело.

— А может, и в тебе сидит пуританка? — парировал Мортби. — Почему ты до сих пор не замужем? Тебе самое меньшее двадцать шесть, и, я уверен, в женихах отбоя не было.

— Мне двадцать семь, и женихов была туча. Однако я уже сказала, чего ждала — тебя. Подсознательно ждала, с тех пор как исполнилось семнадцать. Правда, пуританина я не заказывала. Почему бы тебе не избавиться от него раз и навсегда?

— И выпустить сатира?

Жюн неожиданно покраснела:

— Я вовсе не это имела в виду.

— Правда? Но если я изгоню пуританина, кто тогда сдержит сатира?

— Я… я не знаю. — Она резко отставила напиток. — Пойду спать. Голова разболелась. Спокойной ночи.

— Спокойной, — тихо ответил Мортби.

Когда она ушла, Мортби вышел на улицу и посмотрел на небо. Ночь выдалась теплой, но в воздухе не было дымки: звезды светили ярко и четко. Бледные верхушки крон тихо вздыхали на слабом ветру. Мортби опустил взгляд. В палатке у Аниты все еще горел свет, а у Саммертона в жилище было темно. Когда Мортби взглянул на палатку Жюн, свет в ней только-только погас; он представил, как Жюн забирается в надушенную постель в одном неглиже — тонком и прозрачном, словно дымка. Мысленно он вернулся к ее парадоксальному поведению: отчего термин сатир так привлекал ее в буквальном смысле и отвращал в фигуральном?

Впрочем, голову Мортби над этой загадкой ломал недолго, потому как мысли его уже занял Телиставва. Было ли это существо простым сатиром или же Паном, богом стад, полей и лесов, что исполняет грустные мелодии на сделанной собственноручно флейте? Возможно, оно было и тем, и тем. Как бы там ни было, занимал Мортби именно Телиставва, не Жюн. Пуританин в Мортби освободил ученого и остался стеречь сатира, что томился в подземелье; так и должно быть, так того хотел сам Мортби, и так оно и будет — рассуждать тут не о чем.

В половине второго он вошел в палатку к Саммертону и зажег свет. Саммертон сел на койке и поморгал. Лоб у него блестел от испарины.

— Время заступать на вахту, — сказал Мортби. — Вид у тебя какой-то нездоровый. Все хорошо?

Саммертон прижал ладони ко лбу.

— Голова болит, — пробормотал он. — Иди ложись. За меня не беспокойся.

Мортби отправился к себе, а когда встал утром, Саммертон уже пропал.

Новость принесла Анита. Едва она вошла в палатку к Мортби, как он уже все понял по ее взгляду, а потому, когда она сбивчиво принялась рассказывать, в чем дело, это не стало для него сюрпризом. Мортби перебил Аниту на полуслове и принялся спешно одеваться. Потом отправился в палатку Саммертона.

На месте их ждала Жюн. Трава у палатки была примята, но ничего необычного в этом Мортби не увидел. Внутри царил полный порядок: одежда висела, аккуратно сложенная, на спинке стула у койки. Под койкой стояли ботинки. Саммертон либо не потрудился одеться после того, как Мортби его разбудил, либо позже вернулся и разделся. Как бы там ни было, лагерь он покинул, как и Рейнман, в одном исподнем.

Чем дольше Мортби размышлял над этим делом, тем меньше верил в то, что Рейнман — а теперь и Саммертон — ушли со стоянки добровольно. Он склонялся к версии, что это Телиставва неким образом похитил двух мужчин. Зачем? Если принять за версию — сомнительную, хотя, — что Рейнмана он увлек в лес, чтобы выманить потом Софию, то не проще ли было сразу выкрасть Софию?

Возможно, ответ крылся в обычае местных жителей равнины приносить в жертву новообразованную пару накануне жатвы и перед наступлением весны. Судя по рассказам аборигенов многочисленных племен, которых успел опросить Мортби, пара просто входила в лес и не возвращалась. Правда, разные версии происходящего изобиловали эзотерическими подробностями и толкованиями, определявшими назначение обряда: «освободить лес и накормить поля» или «приходит время Телиставве родиться заново», или «что за печальную песню слышит одинокий пастух в сумерках? — то песня, возвещающая, что покровитель ублаготворен». Возможно, если разгадать значение этих фраз, то найдется решение проблемы. Правда, сколько Мортби ни бился, истолковать их не получалось.

Жюн тоже смотрела на брошенную обувь под кроватью.

— Следов борьбы нет, — заметила она. — Должно быть, он ушел добровольно.

— Это вряд ли, — возразил Мортби.

— Вчера я не говорила, — продолжила Жюн, — но пока ты искал Софию, мы с Брюсом и Анитой сделали с десяток рентгенограмм земли в глубине леса. Помнишь теорию Рейнмана о том, что у здешних деревьев — общая корневая система? Так вот, он оказался прав: весь лес — это одно дерево. Колоссальный росток из одного семени. Рейнман назвал его аркадийским.

— А это значит, — продолжил за нее Мортби, тут же возмутившись, что Рейнман покусился на его епархию, — что наш Аркадийский лес и местная чаща произошли от общего предка.

— Почему нет? Лично мне куда проще поверить в то, что миф о сатирах родился благодаря особенностям местной экологии, а мифический Аркадийский лес и местные чащи выросли из идентичных семян, нежели в то, что две практически одинаковые религии могли возникнуть по чистой случайности… Постой, где Анита?

Мортби огляделся: в палатке ее не было. Тогда он подбежал к двери и выглянул на улицу: пусто. Верхушки деревьев лениво — и даже как будто надменно — покачивались на утреннем ветру. Мортби побежал к палатке Аниты, Жюн — за ним. Внутри тоже никого не было. Мортби выругался.

— Как она могла так сглупить и отправиться за Саммертоном в одиночку? После того, что стало с Софией!

Жюн задумчиво смотрела на лес.

— Кто знает, — произнесла она. — Может, это Телиставва призвал ее?

— Чушь! Идем за ней. Если поторопимся, то, может, еще догоним.

Мортби побежал прямиком к озеру, Жюн следовала за ним попятам. Но не успели они добраться до водоема, как раздался крик Аниты. Ее следы, частично затоптанные копытами — как и в случае с Софией — вели печально коротенькой цепочкой к кромке воды и там обрывались. Заросли тростника словно сделались гуще со вчерашнего дня.

— Как она могла так сглупить? — снова произнес Мортби.

Жюн остановилась возле него и ахнула.

— Смотри — вон там, на том берегу!

Мортби, еще не подняв глаз, уже знал, что увидит: лицо сатира, напоминающее треугольный бутон уродливого цветка. Кроваво-красные губы, скривившиеся в надменной усмешке. Чешуйчатые руки и плечи, как серые гнилые сучья. В порыве отвращения Мортби выхватил фотонный пистолет и прицелился в Пана.

Жюн выбила оружие у него из рук.

— Как ты смеешь думать о его убийстве! Он прекрасен!

Мортби нагнулся подобрать пистолет, а когда выпрямился, Телиставвы уже и след простыл. Руки у Мортби тряслись:

— Прекрасен, говоришь? — резко произнес он. — Он зло, непотребство! Как ты не видишь? Это же сам Пан! А Пан — прототип сатаны.

Жюн облизнула пересохшие губы и отвернулась.

— Я и забыла, что в тебе сидит пуританин. Само собой, для тебя такое создание — воплощенное зло. Ну что, возвращаемся в лагерь?

Обратно шли молча. Едва они покинули пределы чащи, как Мортби ощутил острую боль в пальцах ног. Очутившись у себя в палатке, он разулся — боль немного унялась, но не прошла совсем. Остаток дня он приводил в порядок записи, а когда закончил, хмуро перечитал их. Два члена группы пропало, еще двое погибли — в таких обстоятельствах ему надлежало вернуться в Б’крован и сообщить обо всем в местное отделение Бюро галактических исследований. Если повезет, дадут второй шанс, если нет — что вероятнее, — поручат дело соответствующим органам, и тогда уже кто-то другой удостоится чести рассказать миру о параллели между контавабским культом и мифом о Пане и сатирах.

Мортби присоединился к Жюн в общественном центре, где они без особого аппетита поужинали. Когда заканчивали трапезу, вновь зазвучала флейта Пана, и они вышли на улицу послушать. На сей раз мелодия звучала еще грустнее. И вновь она показалось Мортби неуловимо знакомой: эти нежные переливы и увядание, и страдальческий уход в тишину.

Жюн побелела.

— Надо уходить, Алан. Нельзя задерживаться ни секунды. Происходит что-то ужасное. Не знаю что, но… я просто чувствую это.

Мортби замотал головой:

— Сейчас нельзя уходить — близится ночь, и я толком не знаю маршрута. Уедем завтра, а сейчас мне надо прилечь: ноги болят просто чудовищно.

Мгновение Жюн взирала на него с ужасом, а после убежала к себе в палатку. Вжикнула «молния» на клапане — Жюн закрылась. Мортби ощущал странное оцепенение, будто находился где-то в другом месте, будто перестал быть Мортби. Заболела голова, а боль из пальцев ног перекинулась на стопы. Он нетерпеливо вернулся к себе в палатку и разулся.

Мортби лежал на койке, но спать не собирался. Если его догадка верна, то Телиставва похитил и Рейнмана, и Саммертона, а теперь придет за ним, и он, Мортби, будет ждать. Эта мысль — то, что он будет дожидаться человека-козла у себя в палатке, — показалась ему ироничной, и он хихикнул в темноте. Боль распространилась на лодыжки, голова начала пульсировать.

Мортби все же заснул. Он не знал, сколько проспал, но сколько бы он ни проспал, этого явно не хватило, чтобы унять боль в ногах и стук в голове. Боль поднялась уже до самых колен, а голова пульсировала в верхней части лба. Коснувшись его, Мортби обнаружил, что под кожей у него образовалось два плотных нароста.

Внезапно боль в ногах прошла, и в голове перестало пульсировать. Тогда Мортби сел, а ступни его, коснувшись пластикового пола, издали глухой стук. Мортби этому, впрочем, не удивился, как не удивился и тому, что, когда он снова коснулся лба, у него там проклюнулись рожки. Новая форма и тонкие черты лица тоже не удивили Мортби; напротив, они показались ему не менее естественными, чем чешуя на руках и шерсть на бедрах. Нисколечко не смущал и короткий козлиный хвостик. От прежнего Мортби осталось совсем немного, в остальном же он стал Телиставвой. Он стал лесом — лесом, воплощенным в человеке.

Телиставва встал во тьме и, цокая копытами, направился к двери. Оказавшись снаружи, он двинулся к лесу. Ощутив легкое, как пух, и возбуждающее прикосновение листьев папоротника, он скинул белье, дал волю членам. Ему, как обычно, было жаль, что воплощение продлится не больше суток и что новое тело, когда придет время вновь стать лесом, будет поглощено чащей. Три воплощения за прошедшие три дня избаловали его, и он желал обрести свободу навечно.

Всю ночь он бегал по устланным папоротником тропам и поросшим травой полянам, то и дело останавливаясь, чтобы напиться из присыпанных звездной пудрой ручьев и прудов; и все это время разум его ласкала сладостная мысль, рожденная из знаний, почерпнутых в голове Мортби: «Эта от меня не побежит. Она видела меня и узрела красоту, которую не в силах были оценить другие, не отвернулась». Утро застало его на берегу озера: он ждал ее, зная, что она придет, ведь даже сейчас центр его лесного сознания посылал ей месмерические волны; ее губы будут влажно поблескивать, и она будет жаждать…

Чу! Не ее ли это шаги?

Стоя в тени, он следил, как она выходит из леса: очертаниями подобна богине, волосы — что полночное небо. Застенчиво шла она к озеру, и вид ее был сладок. Она еще не видела его, и он, стремясь узреть желание в ее глазах, — а он узрит его, — выступил из тени на свет солнца и тихо позвал ее по имени.

Она обернулась и посмотрела на него распахнутыми глазами. С восхищением? Нет, со страхом. Часть Мортби, еще сохранившаяся в Телиставве, злорадствовала. Выходит, догадался он, ее в нем привлекал именно пуританин. А сексуальность, которую она столь беззастенчиво выпячивала, была всего лишь подсознательной защитой, прикрытием, призванным отвлечь внимание окружающих от ужаса, который она, старая дева, испытывала перед плотью. И красоту в Телиставве она разглядела лишь потому, что не могла даже вообразить себе близость с сатиром. Теперь же, когда близости было не избежать, она видела не красоту, но звериную сущность, и испытывала отвращение большее, нежели София или Анита. Еще мгновение — и она закричит и бросится бежать, как кричали и бросались другие… сколько их было? Так же, как давным-давно бежала от пана Сиринга, в таком же лесу — чтобы обратиться зарослями тростника..

Теперь Мортби все понял, но знание уже не принесет ему славы.

Телиставва с грустью смотрел, как девушка убегает от него вдоль берега озера. Ее вопль звенел у него в ушах. А потом он инстинктивно бросился в погоню. Когда воды сомкнулись над беглянкой и утянули на дно, в ил, он не побежал, потому что на сей раз скрываться было не от кого.

Вместо этого он стоял и смотрел на воду, пока из-под нее не показались новые ростки тростника. Лес жил по своему обычаю.

Телиставва выбрал самые лучшие побеги и остаток дня мастерил из них флейту, а когда закончил, уселся на травянистом берегу под кривым деревом, и там, у вод, что были голубее глаз возлюбленной, извлек из дудки первую грустную ноту сладкой песни о ней.

И пана остудил тростник,

Едва Сирингу он настиг.[10]

Эндрю Марвелл, «Сад»

ЗВЕЗДНЫЙ РЫБАК

…Да не пощадит его глаз твой: душу за душу, глаз за глаз, зуб за зуб, рука за руку, нога за ногу.

Второзаконие, 19:21

Кристофер Старк был человеком из разряда «почти»: почти умен, почти высок, почти широкоплеч, почти мускулист и почти привлекателен. Себя же он, естественно, видел таким, каким в действительности не был.

Ну, а коли восприятие себя любимого не совпадает с реальностью, то на душе не то что бы кошки скребут, а прямо-таки тигр. Тигр Старка скреб на душе непрестанно, и боль порой становилась невыносимой. Старк не мог не воображать себя кем-то большим, не мог не убеждать остальных в том, что он — некто больший, чем есть на самом деле. Довольно многих убедить удалось, а в конце, умирая, он убедил в этом и себя самого.

В двенадцать лет он похвалялся перед своей детской любовью, что когда-нибудь купит сверкающий катамаран и отправится в плавание по звездному морю, закинет там невод в черную пустоту и наловит тысячу рыбок, которыми украсит ей локоны. Детская любовь Криса потом вышла замуж за сына сосисочника и сделалась принцессой, но Крис — верный слову и подвластный тигру — купил-таки себе катамаран и отправился в солнечное море, где забросил невод в черную пустоту. Для рыбалки в космосе он годился так же плохо, как и для охоты за юбками, но тигр в душе заставил отточить навыки — да так, что со временем Крис мог посрамить и завзятых звездоловов. С презрением отказывался он от мест на траулерах бесчисленных рыболовных компаний — хотя получить таковые мог с легкостью — и промышлял в одиночку. В порты Тефии приносил поразительные уловы, обратно в море забирал поразительное похмелье. С годами росло его презрение к коллегам, оно гнало его на все большую глубину; и наконец, на закате юности он как-то забросил невод и вытащил из пустоты мертвеца.

На том его история закончилась и началась другая, но тоже его.

Мертвец дрейфовал в архипелаге Альфы Центавра, примерно в пятнадцати миллионах километров от планеты, на которой — как и на семи ее сестрах — жизни было не больше, чем в выловленном покойнике. Мертвеца Крис выловил нечаянно. Он вообще не знал о нем, пока не вытащил сети на борт — и даже тогда не сразу сообразил, что на палубу легло, сокрытое в мешанине магнитных ячеек, тело в громоздком скафандре. Нередко в хвосте метеоритов летят мелкие камни, похожие на алмазы; их жаждут мужчины, а женщины носят их в волосах. Лишь протащив невод сквозь внешний и внутренний люки грузового шлюза и вытряхнув содержимое на пол ярко освещенного трюма, Крис сообразил, что за улов ему нынче достался.

Стоило отключить магнитные захваты, как на пол — в дожде сверкающих «рыбешек» — бухнулось тело в скафандре. Крис медленно и осторожно отстегнул и снял покрытый инеем шлем. Лицо, в которое он заглянул, принадлежало очень, очень старому человеку. В уголках глаз залегли паутинки морщин, щеки ввалились, да и вообще все тело усохло. Но оно излучало некое сияние. Сияние это быстро таяло, заставляя усомниться в гибели старика, хотя глаза его уже закатились. И тем не менее, смерть его постигла, а до или после того, как жертва очутилась в открытом космосе, оставалось загадкой, и ответа на нее Крис уже отыскать не мог.

Стащив со старика остальные части скафандра, Крис обнаружил на мертвеце прогулочный наряд (явно великоватый). Крис методично обыскал карманы мертвеца, но не нашел никаких документов, только небольшой рулончик синих купюр, ручку, неисписанный блокнот и глянцевую фотографию. Ручку и блокнот Крис отложил в сторону. Деньги прикарманил — в качестве компенсации за упущенный улов. Под конец рассмотрел снимок.

После этого ему уже не суждено было стать прежним.

Снимок запечатлел девушку. Ее тело — от шеи до самых лодыжек — было скрыто строгим черным платьем, а волосы томились в плену столь же черного чепца с девственно-белой оборкой. Наряд был призван, скорее, скрыть, нежели подчеркнуть ее женские прелести, и все же красота пробивалась наружу. Она сияла с такой силой, что отодвигала на второй план мрачные серые тени комнаты, где происходила съемка. Из-под темницы чепца выбивались, обрамляя лицо и смягчая суровые черты губ и подбородка, вьющиеся золотистые локоны. Лицо девушки имело форму сердца; зеленые глаза были посажены широко, широкими были и славянские скулы. Щеки смотрелись худее, чем им полагалось, а нос был слегка вздернут. Впрочем, ни один из этих дефектов не мог нарушить близкий к совершенству образ. Что до строгого черного платья, то оно лишь подчеркивало плоский живот, округлые бедра, а еще оно, словно этакая портновская литота, выделяло налитые груди.

Дрожащими руками Кристофер Старк перевернул снимок. На обороте тонким неразборчивым подчерком были написаны имя и адрес:

Присцилла Петрова Мильтония, Европа

Конечно же, Европа. Где, как не на Европе женщины одеваются так, чтобы отпугнуть мужчин? И где еще, кроме Европы секс приравнивается к греху? Сам Крис на Европе не бывал, но беседовал с рыбаками, которые туда наведывались. Там, где сильна гравитация, и гигант Юпитер навевает мысли о преисподней, католики, протестанты и иудеи вынужденно сплотились, породив новый пуританизм. Чтобы выжить в сущем аду, требовался пуританский Господь; по пустынным равнинам брели рука об руку Джон Мильтон с Джоном Баньяном, и горе тому, кто вставал у них на пути.

Стоя посреди россыпи рыбок-метеоритов, которые однажды украсят волосы и серьги в носах женщин Земли, Новой Земли (а точнее, Венеры) и Тефии, стоя подле мертвеца, из-за которого лишился двух третей улова, стоя в трюме управляемого робомозгом катамарана, приросший к палубе магнитными подошвами рыбацких ботинок Кристофер Старк снова посмотрел на фото девушки и понял, в чем его судьба. Женщины в его жизни — за исключением тех, которым и за которых он платил, — встречались хоть редко, но достаточно часто, чтобы понять: женщина, портрет которой он сейчас пожирал взглядом, создана для него.

Крис взглянул на мертвеца. Наверное, дедушка девушки с фотографии, а возможно, и прадед. Как бы ни было, Присцилла Петрова будет признательна тому, кто вернет его тело на Европу для достойного погребения. А Кристофер Старк вернет его. На Европе, на базе КФНЗ можно пополнить запасы — за цену, вдвое превышающую их реальную стоимость, но все же… Топливо там тоже имеется. Кристофер Старк нуждался в припасах, топливе и не только. Ему нужно было нечто куда большее. Он хотел любви. Ее ему не хватало всю жизнь, и оттого в душе сквозила пустота, природу которой до сего момента Крис не понимал.

Он скинул ботинки, баллоны с воздухом и скафандр; затем поднялся по лестнице и через люк прошел на камбуз. От камбуза рукой было подать до рубки. И вот, когда уже Крис миновал очередной люк, внимание его привлек обзорный экран по левому борту. Взглянув на него, Крис недоуменно замер: такого созвездия он еще не видел. Даже не догадывался о его существовании.

Обзорный экран работал на электроннолучевой трубке с углом обзора сто градусов и уменьшал объекты втрое, но все равно не мог целиком вместить транслируемый с камеры звездный рисунок: макрокосмического звездного рыбака, забрасывающего макрокосмический невод.

По сравнению с рыбаком Орион выглядел карликом, а Андромеда — ребенком. Звезды в руках и плечах рыбака светили в диапазоне от красного до синего, имели величину от гигантской до карликовой, возраст — от первого поколения до второго. Глазами рыбаку служили сверхновые, волосами — космический шторм. В пупке бледнел смутными очертаниями отдаленный остров Вселенной. Столпы-туманности его могучих ног отражали сияние красного шарика из триады Центавра. Невод же, которым он как будто накрыл катамаран, состоял из обширной россыпи соседних звезд, и в ячейки его проглядывали сверкающие волны солнечного моря.

Великолепие это было выше всякого понимания, и Кристофер Старк невольно опустил взгляд, а когда поднял — созвездие исчезло, хотя какие-то его части все еще оставались.

Никуда не делись сверхновые, что служили рыбаку глазами, равно как и космический шторм, бывший его волосами. Острова Вселенной — его живот — по-прежнему слабо пульсировали в безбрежном пространстве, а туманности — ноги и торс — отбрасывали красно-золотое сияние. Однако увидеть картину в целом не получалось. Лишь разрозненные детали, не желающие складываться в единый образ.

«Да и было ли то созвездие на самом деле, — размышлял Крис, отбивая перфокарту с координатами Европы. — Или это игра воображения? Спроецированный подсознанием желанный образ, вплетенный в канву близлежащих космических феноменов?» Знать этого Крис не мог, но в одном не сомневался…

Он и был тем звездным рыбаком.

Чтобы получилась Европа середины XXIII века, уберите юность в ямочках ланит, смех, целящий от кручины и стирающий морщины[11]. Уберите теплый свет солнца и ласковые дожди. Уберите пение птиц и цветы, что произрастают из земли, и уберите вино — мудреца и алхимика, что превращает разом в пыль золотую жизненный свинец[12]. Затем подкиньте в небо пылающий желудь и назовите его солнцем. Чтобы получилась Мильтония, рассейте по замороженной топи Уныния[13]> пригоршню панельных домов и добавьте к ним два дома побольше: один — со шпилем, пронзающим хмурое небо ржавой иглой, а другой — с восставшими, подобно фаллосам, трубами, извергающими густой зловонный дым. Дом со шпилем — неопуританская церковь, а знание с трубами — фабрика, на которой производится омазон, единственное, что есть ценного на Мильтонии. Дабы получились Кальвинвилль, Браунсвилль, Хатчинсон-Корнере и Баньянтаун, проделайте вышеупомянутые действия ровно четыре раза. Далее разбросьте пять городов по широкому кругу, а в центре поместите космопорт Европа. Осталось разместить на карте еще три фигуры: башня, в которой круглые сутки лениво несет вахту гарнизон Космического флота Новой Земли; казармы, в которых отдыхает персонал, и топливная станция. Башню поместите на периметре космопорта, а рядом выройте две ямы: в первую опустите казармы, а во вторую — топливную станцию.

Стоя у окна башни, Кристофер Старк наблюдал, как тяжело тащится по колее снегоход. Перед снегоходом ехал небольшой транспорт, а в нем — вестник, которого оператор башни отправил в Мильтонию с новостями: прибыл корабль, на его борту — неопознанный мертвец. Мертвеца выловили в архипелаге Альфы Центавра, при нем была фотография Присциллы Петровой. На широком сиденье в снегоходе разместились мужчина и две женщины.

Дождавшись, пока небольшой конвой достигнет пункта назначения, Крис спустился по лестнице к шлюзам в основании башни. Проглотил кислородную таблетку и вышел на холодный разреженный воздух. Присциллу узнал сразу, даже закутанную в объемистую парку. К ней и обратился, как только снегоходу, попыхтев, остановился:

— Меня зовут Кристофер Старк, — сказал он, отдавая девушке снимок. — Человек, которого я нашел, видимо по всему, ваш дедушка.

Она взглянула на снимок глазами цвета зеленого золота, тогда как Крис жадно всматривался в ее профиль. Да, это была она — он знал это всем своим существом, — и его душа пела.

Наконец Присцилла спрятала снимок в карман и посмотрела на него сверху вниз:

— Пожалуйста, покажите тело.

Крис кивнул. Присцилла, а следом высокий мрачный мужчина — ее батюшка — и кряжистая женщина — ее матушка — спустились на землю и проследовали за Крисом в башню. Там поднялись на второй этаж, где на складе на импровизированной койке, завернутый в брезент лежал мертвец. Крис приоткрыл его лицо, и трое из семейства Петровых некоторое время смотрели на застывшие черты. Наконец Присцилла подняла взгляд на Криса:

— Не оставите нас ненадолго, мистер Старк?

Он стоял в тусклом свете угасающего дня и пытался закурить сигарету. В разреженной атмосфере ничего не получалось. Наконец Крис щелчком отправил сигарету в сторону заходящего солнца-желудя.

К нему подошла Присцилла.

— Это тело моего дедушки, — сказала она. — Отец моего отца. Отец матери умер, когда она была еще ребенком. — Помолчав, девушка нерешительно добавила: — Не хотите отправиться с нами, в наше скромное жилище и погостить, пока не закончится срок вашего пребывания здесь? Это наименьшее, что мы в силах предложить в благодарность за ваше доброе дело.

— Благодарю, — ответил Крис, едва скрывая восторг. Взглянув на горизонт у нее за спиной, он вздрогнул — там вспыхнули огни, над всей линией, насыщая небеса мертвенной бледностью.

Присцилла обернулась, пытаясь понять, что его встревожило.

— Не стоит пугаться, — сказала она, догадавшись. — Это восходит Юпитер.

По пути в Мильтонию, сидя в тележке рядом с телом мертвеца, Крис наблюдал за восходом планеты. Поначалу Юпитер напоминал чудовищную полосатую скалу, восстающую из окаменевшего моря. Затем на его боку появилось красное пятно, и сравнение умерло само собой: никакая это не скала, но жаждущий мести Полифем, во лбу которого горит единственный глаз. Метафора, однако, оказалась столь же натянутой, сколь и первое сравнение. Небеса словно разлетелись в клочья, открывая путь огромному и неспокойному гиганту, что не был ни луной, ни солнцем, ни планетой, но воплощением ада. Мало того, сама Европа, охваченная тусклым красным сиянием, словно обратилась долиною Смертной Тени.

Тягач медленно полз в тени, и сквозь тарахтение двигателя пробивались молитвы троих Петровых. Еще ни разу Кристофер Старк не видел Юпитер так близко, и его вера, унаследованная от родителей, состоящая из доброго слова, елок на Рождество, пасхальных корзинок, индеек, клюквенного соуса, процветания и милосердного и всепрощающего Бога, казалась ему в тот момент совсем неуместной. На Европе человеку требовался Бог суровый, способный забрать око за око, способный бороться и победить дьявола на его территории его же оружием. На Европе логично — и в равной степени неизбежно — было ждать появления именно такого Господа.

Поминки длились семь дней. На Европе день почти не отличался от ночи, но все же восемнадцать часов — сутки, за которые луна обращалась вокруг Юпитера, — делили на три равные части: утро, день и ночь. По утрам мать Присциллы бдела над покойником в пристроенном к дому холодном сарае; днем ее сменял муж, а ночью наступал черед Присциллы. Рядом с ней сидел Кристофер Старк.

Нетрадиционное получалось ухаживание, хотя нетради-ционности в нем было не больше, чем безнадежности. Кристофер Старк говорил, а Присцилла Петрова слушала. Он рассказывал ей о космосе, о звездах и рыбках, о дворце наслаждений, который однажды построит в собственном Шанду… правда, с местом еще не определился. Когда же эти темы не нашли отклика в сердце Присциллы, Крис заговорил о книге, которую однажды напишет. Когда и это не возымело эффекта, он сдался на волю обезумевшего тигра и поведал о женщинах, которых некогда знал, пополняя их скудные ряды за счет числа выдуманных. Открыто он не говорил, что все они готовы были ему отдаться, но делал на это прозрачнейший намек. Тогда Присцилла одарила его долгим и холодным взглядом, а тишина, последовавшая за этим, смущала даже больше, чем молчание девушки.

Наконец, отчаявшись, Крис открылся и прямо сказал то, что намеревался сказать. Это было в последнюю, седьмую ночь. Днем температура воздуха поднималась чуть выше точки замерзания, и в сарае стоял запах смерти.

— Я понимаю, — начал Крис, — что поминки священны, но и любовь тоже священна. А раз я завтра отбываю, то, думаю, вправе сказать: едва взглянув на вашу фотографию, я сразу же…

Присцилла поднялась на ноги:

— Желаете стакан воды? — спросила она. — Я принесу.

Не дожидаясь ответа, она покинула сарай.

Когда она вернулась и протянула Крису стакан, он постарался коснуться ее руки. Присцилла отшатнулась, точно от прокаженного. Тогда в порыве ярости Крис схватил ее за руки и притянул к себе. Стакан упал и разбился. Крис целовал ее локоны, выбившиеся из-под чепца, ее лоб, губы. Вонь разложения усилилась и висела в комнате зловредными испарениями.

Наконец он отпустил ее и отступил на шаг. Присцилла точно окаменела, лицо ее сделалось белым. От нее веяло холодом, зато в глазах зажглось крохотное золотое пламя. Крис даже слышал, как оно потрескивает.

— Простите, — сказал он, ошеломленный собственным поступком. — Мне очень жаль.

Не говоря ни слова, Присцилла отвернулась и опустилась на колени у грубо сработанного гроба. Склонив голову, она заговорила:

— Отче, всемогущий и карающий, взыщи, как сочтешь нужным, за отступничество, свершенное пред лицом Твоим сей ночью, но даруй нам назавтра милосердие Свое, дабы сей паломник Твой, что наконец вернулся в дом, узрел милостивое сияние Твоего солнца, прежде чем опустится в пучину ада. Даруй также ему силы, дабы выдержал он пребывание в чистилище и покинул его, возвысившись, придя к Твоим вратам сияющим. Аминь.

Кристофер Старк на цыпочках вышел из сарая.

Должно быть, молитвы Присциллы были услышаны: утро выдалось ярким и солнечным, насколько ярким и солнечным оно могло быть на Европе. Дабы на похороны могли явиться все жители поселения, работы на фабрике по производству омазона остановили — как и на далеких полях, где выращивали похожее на лишайник растение. Отсидев вместе с мильтонцами мрачную церемонию в церкви, Кристофер Старк вместе со остальными отправился на кладбище. Угрюмые лица взрослых и детей как нельзя лучше соответствовали траурным речам баньянескного пастора, но когда гроб наконец опустили в свежевырытую могилу, не было пролито ни слезинки. И в самом деле, когда все три члена семьи Петровых бросили в яму по пригоршне снега со льдом, Крису показалось, будто печаль их — и остальных мильтон-цев — вызвана вовсе не похоронами, а их окончанием.

Позже днем отец Присциллы вернулся в поле, а девушка с матерью отправились работать на фабрику. Оставшись в доме один, Крис расхаживал взад-вперед по комнате, освещенной голой электрической лампочкой под потолком. Дольше он здесь оставаться не мог: его катамаран, заправленный и нагруженный провизией, ждал на приколе. Трюм был пуст и жаждал принять в себя свежий улов, как жаждал принять в себя пачки купюр бумажник Криса. Его катамаран? Ну нет, не совсем его. Спасибо мотовству, которому Крис давал волю в домах развлечений Нового Вавилона: сумма выплат за судно была не меньше, чем количество девушек в тех домах, где Крис бывал. Нет, оставаться он больше не мог, но и улететь тоже. Он заболел Присциллой Петровой, а вылечиться мог, лишь овладев ею. Сурдинка, что высокие моральные правила ее веры заставили надеть на рог женского естества, лишь заставляла этот рог реветь в ушах Криса.

Уедет ли она с ним? Невысказанный вопрос показался Крису столь абсурдным, что он почти расхохотался в голос. Нет, Присцилла с ним не полетит. По своей воле — точно.

Крис замер на середине комнаты. Резкий свет лампочки выхватывал убогую обстановку всю до последней детали: примитивный каменный очаг, в котором горел неуместный электрический огонь; анахроничный железный чайник, неуместно висящий над раскаленной спиралью; жесткие стулья с прямыми спинками; узкие окна, почти не пропускающие свет; кривая лестница, ведущая на продуваемый сквозняком чердак. Разве это преступление — забрать женщину отсюда? Разве не милосердие? Катамаран рассчитан на троих, поэтому для двоих места хватит за глаза, а припасов — на добрых полгода. За это время Крис уж точно добьется любви Присциллы, а если ее ненависть сохранится и девушка выдвинет обвинения в похищении, то это будет схватка между его миром и ее — если, конечно, он сумеет выкрасть ее без свидетелей. А, впрочем, их показания не будут ничего стоить.

Внезапно Крис вспомнил о гипнокамере: он прикупил ее, повинуясь внезапному импульсу, во время последнего визита в Новый Вавилон. Единственное назначение прибора заключалось в том, чтобы гипнотизировать объекты перед объективом на момент съемки, однако в определенной ситуации он мог стать даром Божьим. Крис достал из сумки прибор и прочитал инструкцию; дрожащими пальцами выставил гипнотаймер на максимум. Отдел на фабрике, в котором трудилась Присцилла, открывался на час раньше и закрывался, соответственно, тоже, в отличии от отдела, в котором трудилась ее мать. Отец же Присциллы задерживался в поле еще дольше. Если только Присцилла не откажется сфотографироваться, то до ее похищения остается несколько часов.

Крис немного побаивался, что Присцилла откажется, но та согласилась без колебаний. После этого осталось приказать ей собрать вещи, забраться с ним в снегоход, а в космопорту создать впечатление, что садится на катамаран по собственной воле, чтобы чиновник из КФНЗ не заподозрил неладного.

Крис стартовал, устремившись вверх, точно восставший на небеса дьявол.

Узел управления гравитацией автоматически задал нужные параметры, а искусственный интеллект катамарана вывел судно на подходящую орбиту вокруг Европы: на ней суденышку Криса предстояло держаться, пока стандартная рабочая процедура не сменится чем-нибудь вроде данных с конкретными координатами. Кристофер Старк времени зря не терял: подготовил их и ввел в компенсатор пространственно-временного нексуса — стандартного бортового устройства, стирающего расхождения во времени при полетах на транссветовых скоростях. И вот, когда катамаран оставил орбиту спутника и начал ускоряться, Крис покинул рубку и направился в небольшую каюту, где томилась Присцилла.

Она уже некоторое время как отошла от гипноза и лежала на койке, глядя в потолок невидящим взором. Встав на пороге, Крис сказал:

— Прости, мне пришлось обмануть тебя, но обращаться с тобой я буду достойно. Честное слово!

Присцилла не ответила. Даже не взглянула в его сторону.

— Послушай, — продолжил Крис, — ты все усложняешь. Ты здесь, и с этим уже ничего не поделать. Мы станем вместе рыбачить, — как можно теплее говорил он. — У меня есть запасное снаряжение и скафандр. Поможешь управляться с сетями, а выручку станем делить пополам. Идет?

Катамаран слегка вздрогнул, переходя на скорость С-плюс; дверь в каюту скрипнула. И все, больше ничего Кристофер Старк не услышал.

— Посмотри на меня! — потребовал он. — Я не чудовище. Если хочешь, поженимся. Как только вернемся с уловом, клянусь!

Присцилла не ответила. Только повернулась набок и уткнулась лицом в переборку. Охваченный гневом, Крис подошел к ней и, схватив за плечо, грубо развернул к себе; дешевая ткань, из которой было пошито ее платье, не выдержала и порвалась.

— Да по какому праву ты ставишь себя выше природы?! — крикнул он. — Ты хоть знаешь, на что идет вещество, которое вы производите у себя на фабрике? Ну так я скажу: с его помощью омолаживают стариков! Омазон, тестостерон и ванные из черной воды — соедини три компонента и получишь старого хрыча в теле юноши, здорового, как мальчик, и жаждущего юных дев, которые ему во внучки годятся!

Коснувшись нежной кожи, он опустил взгляд на прореху в платье — сквозь которую виднелась обнаженная белая кожа. Коленки у Криса подогнулись, и он опустился рядом с койкой, притянул Присциллу ближе и поцеловал ее. Она не воспротивилась, но и не пошла навстречу; просто лежала, точно бревно, у него на руках. Когда он отпустил Присциллу, та рухнула на койку, подобно резиновой кукле в натуральную величину.

Пресытившись ее пассивным сопротивлением, Крис решительно покинул каюту.

Впрочем, не последний раз столкнулся он с таким отношением. На борту появилась кукла Ганди по имени Присцилла Петрова: возьмешь ее за руку, отпустишь — и рука безвольно падает. Целуешь ее в губы — они остаются холодными. Говоришь с ней — не отвечает. Кукол Ганди изготавливают из резины, а резина не чувствует, не говорит. И не любит.

Отойдя на световые годы от орбитальных берегов Плутона, Кристофер Старк впервые забросил сети и сгрузил в трюм первый улов. Месяц за месяцем, дюйм за дюймом наполнялся трюм — и точно так же наполнялся разочарованием Кристофер Старк. Кукла Ганди не подходит мужчине: безмолвная, бесчувственная — лежит на руках, глухая к его чувствам, безразличная к желанию и безответная к любви.

И неважно, насколько сильна эта любовь; если кукла не любит в ответ, то дальше поцелуя дело не заходит, а со временем перестает доходить и до этого. И все же его любовь — которой препятствуют и которой не замечают — живет. Он — как страстный Адонис, обремененный пассивной Венерой, не знающей о любви ничего и считающей пылкое единение полов грехом в нарушение заветов строго пуританского Бога. Он — Адонис, обреченный неосознанно стремиться к саморазрушению, но не потому, что неспособен любить, а потому, что не способен дать выход переполняющей его любви.

Прибыв на Тефию с полугодовым уловом, Кристофер Старк вошел к своей Венере и сообщил:

— Я запру тебя в кают-компании, а сам отправлюсь на рынок. Корабль встанет в сухом доке для ремонта корпуса и пополнения запасов. Однако кричать или ломиться в люк бессмысленно. Персонал тебя не услышит, а если и услышит и даже выпустит — то все равно, смысла в этом нет. Без паспорта ты не покинешь порт. Прощай.

Молчание.

Хлопнула, закрываясь, дверь.

Чтобы получилась Тефия середины XXIII века, уберите отшельницу, что вся — терпенье, раздумье, самоотреченье; в наряде, чей черен цвет[14]. Уберите одиночество и страх. Уберите топь Уныния и долину Смертной Тени. Верните вино, мудреца и алхимика, что превращает разом в золотую пыль жизненный свинец, а заодно изгоните дух Джона Мильтона и Джона Баньяна. Потом подкиньте в небо желудь еще меньше размером и назовите его солнцем, а после впустите бробдингнегский редкий перл, что, волнами сокровенный, в бездонной пропасти сияет красотой, и назовите его[15] Сатурном. Чтобы получить Новый Вавилон, выдуйте из макрокосмической трубы пузырь в триллион долларов и покройте его землей, засейте травой и покройте россыпью хрустальных построек. Добавьте улицы и смех, танцовщиц и джин; присыпьте все это щедро проститутками и сутенерами. Перечеркните темным переулком-другим и сделайте так, чтобы сыпались, подобно синим хлопьям снега, сотенные купюры, которые рыбаки получают на рынках, что кольцом охватывают порт. Дабы получились остальные семь городов на равнине[16], проделайте все вышеупомянутое семь раз.

Продав улов, Кристофер Старк отправился в Рыбный переулок. Это была длинная извилистая улица — настоящая змея, — где можно разжиться чем угодно, хоть самым аморальным и незаконным. Лотерейные билеты, паспорта, свидетельства о рождении и аэрозоли-афродизаки; пистолеты, которые прятались во рту; лезвия, что наслаивались на ногти; убийственные каблуки, глазодавилки и таблетки стрихнина со вкусом кофе; грязные картинки, грязные книжонки, грязные комедии, грязные киношки (художественные и документальные). А если уж совсем нужда одолела, то можно и грязную грязь прикупить. Но, что важнее всего, здесь можно было отведать стонга.

Стонгом называлось контрабандное вино с Марса, однако исключительность его этим не ограничивалась.

В сравнении со стонгом обычное спиртное — как сарсапарель; от него не просто хмелели, от него с ума сходили. Не на седьмое небо поднимались, а на орбиту. Не просто из себя выходили, но расставались с собой напрочь. Стонг был лучшим другом подсознания, а в Рыбном переулке подсознанию еще никогда так хорошо не гулялось.

Кристофер Старк зашел в первый попавшийся кабак, где подавали стонг, и сделал заказ. Попросил барменшу не убирать бутылку. Крис не боялся сойти с ума, ведь он уже спятил. Сходил с ума по резиновой кукле, помешался от ее холодности. О рассудке волноваться не приходилось.

Первый стакан был, как солнце после долгого ливня. Второй настежь распахнул дверь в весну. Третий превратил барменшу — жирную, болезненного вида бабищу — в Ифигению. Четвертый превратил бар — идеальные декорации для пьесы Горького «На дне» — в храм Артемиды в Эфесе, а пятый превратил продажную девку за ближайшим столиком в саму Артемиду.

Прихватив бутылку, Крис подсел к ней.

— Ты когда-нибудь слыхала про кукол Ганди? — спросил он. — Слушай, я расскажу тебе об одной.

— Есть местечко для разговора получше, — ответила Артемида.

— Так вот, насчет этой девчонки Ганди, — не уступал Крис. — Понимаешь, я как-то ловил в космосе косяк рыбешек, а в сети мне попал дрейфующий труп старика. — Он хватил кулаком по столешнице, из глаз его брызнули слезы. — Проклятый старик. Проклятый грязный старикашка! Если бы не он, я бы ее и не встретил.

— Конечно, рыбачок, я все понимаю. Идем ко мне, и все расскажешь.

Храм Артемиды трижды совершил оборот вокруг Криса, и Артемид стало две. Крис ухватил ее за одну из четырех рук.

— Ладно, — согласился он. — Веди.

Грязная коморка, в которой он очнулся двенадцать часов спустя, напоминала съемную квартиру где-нибудь в старинном Санкт-Петербурге, вроде той, что снимал Раскольников. Голова трещала, Артемида куда-то исчезла — вместе с бумажником. Крис сел, и в этот момент по столбику кровати сбежал жирный таракан. Прошуршал по полу и скрылся в дырке на стене.

Крис отправился на поиски Артемиды. Хорошо, что он не хранил все деньги в одном кармане, и к тому времени, как нашел беглянку, успел слегка опохмелиться при помощи известных средств традиционной терапии. Артемида сидела в людном баре, где подавали стонг, в компании сутенера. Правда, это была уже не Артемида, а старая шлюха с лицом, напоминающим руины Рима.

Злой на себя за то, что польстился на нее, Крис подошел, схватил ее сумочку и вытряхнул содержимое на стол. Бумажника среди вещей не оказалось; шлюха была настолько одурманена наркотиком, что даже не признала Криса и начала орать. Впрочем, она бы и трезвая, наверное, раскричалась. Тогда Крис схватил ее молоденького напомаженного сутенера и принялся шарить у него в карманах. Отыскав рулончик синеньких, забрал себе.

Сутенер схватил его за руку и заорал:

— Вор! Карманник!

Обернувшись к обступившей их толпе мятежников, негодяев и отбросов, он спросил:

— Все видели, как он обшмонал меня. Неужели отпустите его?

Крис никак не мог высвободить руку — сутенер держал его мертвой хваткой. Живое кольцо сужалось вокруг столика. Крис ударил наотмашь — и попал в кого-то; во внезапном порыве ярости нанес еще три удара вслепую, перемахнул через упавшего, насилу протиснулся к выходу и выскочил на улицу. Кто-то вызвал полицию, и сверху уже спускался патрульный вертолет. Крис инстинктивно сорвался на бег.

Спохватившись, он понял, что лишь привлекает внимание, и перешел на быстрый шаг. Если бы не Присцилла на борту катамарана, он вернулся бы в бар и попытал удачу: изложил бы свою версию событий. Но он отвечает за Присциллу: немыслимо оставить ее без пригляда хотя бы на несколько дней. Если полиция не поверит его версии случившегося и задержит, придется рассказать о пленнице. А она в отместку обвинит в похищении; если то, что он держал ее на борту под замком, не сойдет в качестве доказательства, то сойдет гипнокамера, в которой осталась катушка непроявленной и неуничтожимой пленки, которую Крис по глупой небрежности забыл выбросить за борт. Нет, нельзя ему возвращаться, пусть даже побег с места преступления и лишает его, в глазах местного правосудия, права на презумпцию невиновности. Из всего, что Крис слышал о судебной системе на Тефии, следовало, что он сам подписал себе обвинительный приговор.

Миновав городские шлюзы, он прошел в портовый офис и расплатился по счету. И вот, когда клерк уже выписывал чек, зазвонил визифон.

— Да? — ответил клерк, включив экран.

Возникший на дисплее тип излучал ауру власти.

— Я лейтенант Берранд из полиции Нового Вавилона. Поступила ориентировка на рыбака по имени Кристофер Старк. У вас в порту случайно не стоит его судно?

Выходит, им известно его имя! Должно быть, давешняя Артемида успела порыться в его документах, прежде чем уничтожить их, а после сообщила данные Криса легавым. Не лично, конечно же, а через кого-то. Мгновение — и Крис выскочил из офиса и уже мчался к кораблю.

— Задержите его! — заорал клерк. — Остановите!

Никто не пошевелился. Катамаран Криса уже вышел из дока и стоял у свободного причала, готовый взлететь. Заперев за собой внешний и внутренний люки шлюза, Крис глянул вниз через решетчатую переборку — убедиться, что грузовой люк тоже заперт. Затем включил радио в рубке и настроился на полицейскую частоту: ему уже шили ограбление, а срок давности по такому преступлению ни много ни мало пять лет — так гласил вновь утвержденный межпланетный закон. Кто знает, может, это — дар божий, просто неявный? Сколько лет Крис желал, чтобы некая сила — превыше его собственной воли — оградила его от Тефии, и вот сама судьба ниспослала ему таковую. Тефия недавно вышла из состава Земной империи, да к тому же имела дурную славу у Земли и Новой Земли, никто не сотрудничал с ней в плане экстрадиции. Отныне Крис станет сбывать улов на Новой Земле и копить денежки в каком-нибудь надежном банке. Да, и на Новой Земле имелись свои злачные места, однако по сравнению с Новым Вавилоном Нантакет-2 был просто детским цветником стихов[17] и не мог предложить бывалому рыбаку вроде Криса почти ничего из соблазнов. Крис будет наведываться в эту клоаку так часто, как потребуется, чтобы справить новые документы, но и только.

Несколько минут — и он уже мчался сквозь звезды, и палубы катамарана сияли в отраженном свете огненных выхлопов. Когда же судно перешло на скорость С-плюс, Крис прошел в кают-компанию проведать куклу Ганди. Сперва проверил в салоне, но ее там не было. Посмотрел в камбузе — но и там ее не нашел. В каюту Крис отправился в последнюю очередь. Наверное, лежит в койке и хандрит. Впрочем, и там ее не оказалось. Койка была пуста. Как и сама каюта.

Пустота внезапно образовалась и в душе Кристофера Старка.

На несколько часов он погрузился в ступор, из которого вышел, когда на камбузе загрохотала крышка люка. Проверив, в чем дело, Крис понял: замок на люке вскрыли — ломом, который валялся тут же. Навестив собственную каюту, он обнаружил, что и в столе, где он хранил скромные сбережения в наличке, порылись, забрав все. Ну, теперь хотя бы понятно, как его кукла сумела выбраться с корабля и где достала необходимые средства, чтобы купить выход из доков. Не понимал Крис только одного: как без нее он продержится долгие пять лет. Пусть пьяница и понимает, что ему лучше держаться от выпивки подальше, это знание жажды не облегчает.

Как поступает пьяница, когда его напиток изымают из бара, а сам бар закрывается на пять долгих лет? Если пьяница мудр, он извлечет из ситуации всю выгоду и постарается избавиться от своего порока. Вот так и Кристофер Старк попытался исцелиться от Присциллы Петровой. Первым делом он стал искать замену, которую нашел отчасти в том, что довел свое ремесло до совершенства, а отчасти — в написании книги, сюжет которой годами зрел у него в душе.

Рыбачил он отныне не в случайном порядке: тщательно изучил карту солнечного моря, пока не запомнил на зубок координаты всех рыбных мест и мог на годы вперед рассчитать вероятные траектории косяков. Во время перерывов, когда он наведывался в Нантакет-2, чтобы сбыть товар, заправиться и пополнить припасы, то отправлялся гулять — но не по барам, а по банкам и библиотекам. В одних оставлял на сбережение деньги, во вторых собирал все возможные сведения по звездной рыбалке.

Книгу он переписывал четыре раза, пока не овладел в достаточной степени языком — чтобы сказать то, что хотел, и именно так, как должно. Добившись мастерства, выбросил четыре прежних варианта и взялся за написание пятого. Слова теперь изливались свободно; сцены, наконец, обрели глубину и цвет, действие вырвалось из болота банальных фраз и расправило крылья. Крис писал о себе — или думал, что пишет о себе. Его героем стал он сам — такой, каким он себя воображал. Это ничего, ведь мало кто из романистов наделен честностью Стендаля, да и Стендаль частенько позволял себе небрежность, когда описывал себя. Протагонистом у Кристофера Старка стал звездный рыбак по имени Саймон Питерсон, высокий, широкоплечий, ладно сложенный, умный и красивый. По сути, полубог. И, как многие полубоги, — со своей ахиллесовой пятой. Его ахиллесовой пятой были женщины. Рыбак, промышлял он не только рыб, но и женщин: и там, и там успехи его были колоссальны. На заднем фоне маячило созвездие Исполинского Звездного Рыбака, которое Крис мельком видел, — казалось, лет сто назад — и тенью над повествованием висел сам космос. Название пришло само собой: «Морские рыбы».

В конце четвертого года, зайдя в Нантакет-2, он отослал рукопись в одно из издательств Нового Бостона и стал ждать ответ. Ждал полтора месяца: к концу этого срока успело устареть обвинение в ограблении, выдвинутое против него в Новом Вавилоне, и врата этого города вновь открылись для Кристофера Старка. К тому времени, когда ответ, наконец, пришел, Крису не терпелось отчалить. Его тянуло к кукле Ганди — еще неудержимее, чем прежде.

Период воздержания не исцелил его, а лишь усугубил жажду, которую он пытался притупить; недомогание обернулось серьезной болезнью.

Но если воздержание не принесло эффекта в одном, в другом вознаградило сторицей: издательство заинтересовалось книгой. И когда Крис наконец отправился на Тефию, его счет в банке на Нантакете-2 — и без того немалый — увеличился на аванс от издателя. К тому времени Крису исполнилось тридцать четыре: осень его юности миновала, но впереди была зима, а зима для рыбака — милейшее время года. Что ему и предстояло проверить.

Прежде чем отправиться на поиски Присциллы, Крис наведался в полицейский участок и сдался. Выпустили его менее чем через час, напутствовав гневным предупреждением, чтобы не распускал рук, и столь же гневным предупреждением, что уж в следующий-то раз Большой Брат будет следить за ним и, если что, накажет обязательно. Крис посмеялся и отправился в Рыбный переулок. На дворе было первое апреля 2253 года.

Правда, на сей раз Крис не стал заходить в первый попавшийся бар, где подавали стонг. Не зашел он и во второй, и в третий. Вместо этого принялся систематически заглядывать в теневые конторы, где справляли поддельные документы. Сведения, которые он искал, было нелегко раздобыть, однако синие купюры умеют развязывать язык; и вот, в шестой по счету конторе сутулый старичок вспомнил-та-ки, как пять лет назад к нему наведался клиент, подходящий под описание Криса. Да, сказал старик, она заходила. А запомнил он ее благодаря странному наряду. Как было ее имя? Его старик тоже запомнил — из-за странного звучания: Петрова. Присцилла Петрова. Нет, покидать Новый Вавилон она не собиралась. Напротив, старику показалось, что решила обосноваться здесь.

Крис поморщился. Он бы сэкономил полсотни синеньких, просто заглянув в телефонный справочник. Так он и поступил, покинув Рыбный переулок. В справочнике нашел всего одну Петрову — мисс Присциллу Петрову. Крис облегченно вздохнул: значит, она все еще не замужем.

Может позвонить ей?

Да нет, не стоит. Куклы Ганди, может, и холодны, но у них есть привычка выключать визифоны. А еще они могут закрыть дверь у тебя перед носом — если только не успеешь вклинить ногу. В справочнике был указан адрес: аллея Плеяд, 209-9. На антигравитационном такси это несколько минут езды.

Район был отведен под дома скромного типа. Поднимаясь по лестнице дома номер 209, Крис заметил, что дрожит, и это его разозлило. Неужели эта неопуританка, презиравшая саму землю, по которой он ходит, — лишь за то, что он совершил грех в глазах ее мстительного Бога, — значит для него так много, что он до конца жизни готов лебезить перед ней?

Крис возненавидел себя до глубины души. Ладно, прямо сейчас он развернется и бросится со всех ног обратно в порт, сядет на катамаран и отчалит в море! Подумав так, Крис пошел дальше.

На девятом уровне он свернул в узкий коридор и шел по нему, пока не увидел дверь с именем Присциллы на табличке. Все еще дрожа и презирая себя, Крис нажал кнопку звонка. Он почти обрадовался, когда автоматический голос произнес:

— Мисс Петровой нет дома.

— Она не сказала, куда направляется?

— Сказала: на работу, по адресу улица Утешная, шестьсот десять.

Ответ Криса огорошил: Присцилла работает в доме развлечений? Присцилла — танцовщица? Его маленькая неопуританская кукла Ганди зарабатывает на жизнь тем, что развлекает мужиков? В это просто не верилось. Крис и не верил в это, пока не переступил порог дома номер шестьсот десять по лице Утешной и не увидел ее танцующей на столе.

Исполняла она не то чтобы стриптиз, но все же Крис был поражен. Поразил его сам факт того, что танец исполняет Присцилла. Он поразился бы даже, если бы она стояла по стойке смирно. Его поразило бы уже то, что она взобралась на стол. Да что там, ошеломляла ее внешность: короткое облегающее платье, кольцо в носу и короткая стрижка «в кружок». Танцевать ей и не нужно было.

Крис замер на пороге, не в силах сделать еще шаг. Тем временем взошел Сатурн: он засиял сквозь прозрачную крышу, точно огромный драгоценный камень. Обильный серебристый свет омывал предметы в зале, равно как и людей, его лучи по яркости — но не резкости — не уступали солнцу Старой Земли. Наблюдая за нежной игрой серебристого света и чуть более темной серебристой тени, Крис начал понимать, отчего Присцилла так изменилась.

Она изменилась оттого, что больше не боялась геенны огненной. Она изменилась оттого, что секс для нее больше не равнялся греху. Она изменилась оттого, что больше не нужно было ходить долиною Смертной Тени.

Крис силой заставил себя шагнуть вперед, пройти вглубь утопающего в алмазном сиянии зала. Заметив его, Присцилла остановилась на середине танца. Музыканты перестали играть, и какофония их музыки потонула в оглушительной тишине. Нарушила ее сама Присцилла:

— Крис! — закричала она, спрыгивая со столика и устремляясь ему навстречу. — Крис!

И снова Крис не мог поверить тому, что видел и слышал. Однако в чувство его привели поцелуи Присциллы.

— Крис! — повторяла она. — Крис, Крис! Я считала дни, месяцы, часы. Я знала, я надеялась, молилась, что ты вернешься!

Рука об руку, омываемые серебристым светом Сатурна, они вернулись к ее дому; бок о бок, сплетя пальцы и чуть покачивая руками, поднялись на ее этаж. Крис словно погрузился в сон, полный чудес и наслаждения. Неужели эта та самая Присцилла Петрова, что молча сидела с ним в холодном сарае на Европе? Неужели это — та же холодная кукла Ганди, что почти свела его с ума, пока они бороздили просторы солнечного моря? Куда подевался тот золотой огонь ненависти, что ярко пылал в ее глазах?

Проводив его в гостиную, Присцилла призналась:

— Я скучала по тебе, Крис. — В спальне она произнесла: — А вот это — другие.

Было тяжело так быстро вынырнуть из неглубокого сна в явь.

— Другие? — переспросил он, точно вырезанный из дерева голем. — Какие еще другие?

Присцилла указала на ряд фотографий над кроватью:

— Сам знаешь какие.

Крис подался вперед, упершись рукой в изголовье кровати. Это были снимки мужчин. Он не присматривался к ним, зная, что ему станет худо, но зато сосчитал их: девять. Девять других мужчин.

Тогда он выпрямился. На мгновение ему показалось, что он вот-вот упадет в обморок. Присцилла смотрела на Криса победным взглядом, и в ее глазах снова полыхал золотой огонь.

«Господи, — подумал Крис, — как же она меня ненавидит!»

Он знал, конечно, что у нее были мужчины — определил по кольцу в носу, — но чтобы вот так похваляться!.. Она точно хлыстом ударила. Как все-таки сильна бывает ненависть.

Пошатываясь, Крис пошел прочь, но у самой двери Присцилла перехватила его:

— Ну, и что будешь делать, Кристофер Старк, теперь, когда все узнал?

Криса обуяла ярость, и он схватил Присциллу за горло.

— Убью тебя, — сорвалось у него с языка. — Выдавлю из тебя твою поганую жизнь, всю до последней капли!

Она не пошевелилась, не выказала и тени страха. Знала — не хуже его самого, — что слова эти пусты. Она, может, и ранила Криса, но любовь не убила. Мужчина не убьет женщину за ненависть к себе, для этого он должен сам ее ненавидеть, а Кристоферу Старку этого чувства как раз и недоставало.

Отпустив Присциллу, он выбежал в коридор и помчался дальше, вниз по спуску, а на тротуаре чуть не сбил с ног женину, которая как раз приближалась ко входу в дом. Убавив темп, Крис пошел обычным шагом. Он шел и шел, а серебристое сияние Сатурна тем временем поблекло и угасло, когда планета зашла за горизонт. Зажглись фонари, а Крис все шел. Постепенно ноги сами привели его к портовым шлюзам, и так он оказался в доках. Конечности вдруг налились свинцом, и Крис по привычке забросил в рот кислородную таблетку. Краем глаза заметил, как через шлюзы в порт проникли двое полицейских — и побежали в его сторону. Крис замер и стал ждать, лениво гадая, что им от него нужно. Не то чтобы его это сильно волновало. Один из офицеров сжимал в руке гипнопистолет. Крис не придал этому значения, но вот легавый прицелился, и перед глазами у Криса вспыхнул калейдоскоп цветов.

— Вы арестованы за убийство Присциллы Петровой, — сообщил полицейский.

— Так точно, сэр, — безжизненно ответил Крис и вслед за офицерами пошел обратно в город.

Имя жертвы: Присцилла Петрова

Время и дата смерти: 17:23–17:34, 1 апреля 2253 г. по времени СНЗ

Место преступления: аллея Плеяд, 209-9, Новый Вавилон, Тефия

Причина смерти: удушение

Орудие убийства: пара рук

Свидетели: 1) автоответчик квартиры 9; 2) Сара Беннетт

Примечания: несмотря на то, что отпечатки пальцев обвиняемого были обнаружены на шее убитой и в ее спальне, а также несмотря на показания автоответчика, в банках памяти которого сохранились угрозы («Убью тебя! Выдавлю из тебя твою поганую жизнь, всю до последней капли»), а также на показания Сары Беннетт, которая видела, как обвиняемый выбегал из дома, где жила погибшая, примерно в 17:25 в день убийства, сам обвиняемый настаивает, что якобы любил погибшую без ума и никак не мог задушить ее. Впрочем, послужной список обвиняемого указывает на его склонность к насилию, а всепоглощающая любовь к убитой заставляет усомниться в его невиновности, особенно если принять во внимание фотографии других мужчин на стене в спальне жертвы. Обвиняемый сознался, что видел их. Суд отказал в проведении расследования в отношении объектов на снимках, аргументируя это тем, что репутации этих людей безо всякой на то причины может быть нанесен ущерб.

Имя обвиняемого: Кристофер Старк

Род деятельности: звездный рыбак

Его приговорили к сорока годам исправительной колонии на Деймосе, по сравнению с которым остров Алькатрас — мирный атолл в водах Тихого океана. Деймос — настоящая скала. Если верить марсианскому фольклору, то это — одна из двух гор, которые некогда Феликаннибаб в порыве гнева вырвал с корнем и швырнул в солнце. Правда, Феликаннибабу не хватило сил, чтоб швырнуть их достаточно сильно, и скалы не сумели преодолеть марсианского притяжения. А жаль, ведь небо красной планеты смотрелось бы куца лучше без Деймоса. Спутник Марса — уродлив и не имеет формы; чувства вызывает столь же удручающие, сколь и старый ботинок.

Колония, которую добрые жители Тефии построили для содержания особо жестоких преступников, давно превратилась в руины. Их тень сохранилась в облике новой тюрьмы из крупных каменных блоков, окружавшей, мягко говоря, невзрачную площадку — прогулочную зону. Занятий у заключенных имелось всего два: прогуливаться по зоне внутри тюремных стен и спать в камерах. Предусматривалось, правда, еще и третье: размышления — они же дыба, тиски и позорный столб. Безумие. Цена, что платил узник за преступление, совершенное против ближнего.

Если только узник не мог направить мысли, как Кристофер Старк, в определенное русло. Если только он, как Кристофер Старк, не стремился обратить вспять гибель своей настоящей любви. Если только он, как Кристофер Старк, не поставил себе целью ее увидеть вновь.

Из тюрьмы Кристофер Старк выйдет семидесятичетырехлетним стариком. Если повезет, ему останется еще лет десять. Как лучше потратить оставшиеся годы? На что пустить дни, недели и месяцы, чтобы, когда Смерть явится и возьмет Криса за руку, не застала его с пустыми карманами? Одинокие ночи сменяли друг друга, а Кристофер Старк лежал на нарах и, глядя сквозь окно на оранжевую тушку Марса, размышлял. Ответ, правда, он уже знал: если есть на свете две Присциллы, то будет и третья. Присцилла-не-опуританка — это одна крайняя точка хода маятника; Присцилла-танцовщица — вторая, а между ними, посередине хода, должна быть третья Присцилла, объединяющая в себе качества и той, и другой: наполовину неопуританка, наполовину танцовщица. Короче, такая женщина, в которую влюбляется мужчина и на которой женится. На поиски этой Присциллы Крис и отправится, а по пути исправит прошлое и отменит ее гибель.

Запрос немалый, если честно, однако «Морские рыбы» оказались бестселлером, имели шумный успех. Крис разбогател. Не так, конечно, как, к примеру, Крёз, но денег на определенные вещи хватило бы. И вот он лежал ночами на нарах и глядел в окно, как наступает новый день. Деймос вращался на своей орбите, словно деталь в механизме гигантских и сложных напольных часов; вращались и Марс с Землей, а Солнечная система незаметно ползла куда-то, продолжая свой путь; Млечный путь лениво вращался вокруг оси вместе с сестрами NGC-147, NGC-185, NGC-205, NGC-221, NGC-278, NGC-404, NGC-598 и М-31 — стремясь в такие дали, о которых человек никогда не узнает. И вот наконец, когда они миновали одну триллионную часть своей доли Вселенной, сорок лет утекли в сточную канаву времени.

Табличка на двери из матового стекла гласила: «КЛИНИКА ОМОЛОЖЕНИЯ ХИКМАНА. Новоземное отделение». Старик вышел из лифта, открыл ее и зашел.

— Мне назначено к доктору Хикману, — сказал он девушке в приемной. — Меня зовут Кристофер Старк.

Девушка взглянула на него со смесью понимания и презрения, после мотнула головой в сторону кабинета.

— Проходите.

Доктор Хикман был сбитым человеком небольшого роста, с яркими карими глазами и похожей на пух каштановой шевелюрой. Он вышел из-за стола навстречу Крису и пожал руку.

— Присаживайтесь, мистер Старк.

Крис сел.

— Перво-наперво, — сказал он, — я хочу знать, сколько лет скину.

Доктор Хикман наклонился к нему:

— А я перво-наперво желаю знать, на сколько лет вы хотите выглядеть?

— На двадцать пять, — ответил Крис.

— Гм-м…

— И мне нужно новое лицо: приятнее родного и отличное от него, чтобы меня не узнавали. Прибавьте к этому широкие плечи и сантиметров пять роста. Это вам под силу?

— О да, — заверил доктор Хикман. — Это стандартные процедуры для нашей клиники. Сколько вам сейчас?

— Семьдесят четыре.

— Понятно.

Из ящика стола доктор Хикман достал глянцевый буклет, полистал и, дойдя до нужной страницы, провел пальцем по двум параллельным колонкам цифр. Потом его яркие карие глаза снова взглянули на Криса.

— Если у вас относительно крепкое здоровье, мистер Старк, то оставшиеся вам десять лет сократятся до двух.

Крис кивнул. Он-то надеялся на три, но бедняки — даже богатые — не выбирают.

— Сколько потребуется времени?

— Месяца три — четыре. — Доктор Хикман откашлялся. — Профессиональная этика, однако, требует предупредить, — продолжил он более серьезным тоном, — что мы не рекомендуем ускорение пять-к-одному. Всегда есть риск, что под конец ускорится клеточный распад, к которому присовокупится быстрый синаптический износ и…

— Я все же рискну, — перебил его Крис, — только дайте мне мои два года. Итак, когда можно начинать?

— Прямо сейчас, — со вздохом произнес доктор Хикман, — если пожелаете.

— Отлично, — сказал Кристофер Старк. — Устал я от старости.

Табличка на потертой двери гласила: «В. УЭСТОН, эксперт-электронщик. Специалист по ремонту узловых соединений». Дверь открылась, и вошел высокий, широкоплечий юноша с глазами старика, который только что покинул салон антиграв-такси на острове Нантакет-2. За грудой инструментов на столе, который также служил стойкой и верстаком, стоял мужчина средних лет с усталыми лицом и редеющей шевелюрой.

— Мистер Уэстон? — поинтересовался гость.

— Да, сэр, — ответил пожилой.

— Меня зовут Саймон Питерс, — представился юноша и тут же спросил: — Что вам известно и компенсаторах пространственно-временного нексуса?

— Как же, — мигом оживился Уэстон, — о них мне известно все. Я их с завязанными глазами перебираю. Могу…

— Отлично, — прервал его Саймон Питерс. — У меня есть один, и я хотел бы, чтобы вы его разобрали. Он установлен на борту кеча, который я прикупил недавно. Правда, когда будете заново собирать механизм, измените настройки так, чтобы я мог направиться в любую точку пространства-времени, после чего он проложит маршрут, учитывающий необходимое пространственное расстояние, и синхронизирует его с необходимой транссветовой скоростью, чтобы привести судно в заданную точку в течение нескольких часов. Вам это под силу?

В. Уэстон побледнел.

— Да, мне это под силу, но есть заковыка, мистер Питерс. Вам, несомненно, знакомы нормы межпланетного кодекса об использовании нексуса.

— Несомненно, — ответил Саймон Питерс. — Знаю кодекс на зубок и могу процитировать слово в слово: «Любой замеченный в сознательных манипуляциях с компенсатором пространственно-временного нексуса должен быть приговорен к тюремному сроку от десяти до двадцати пяти лет. Любой замеченный в намеренном изменении компенсатора пространственно-временного нексуса с целью путешествия в прошлое должен быть приговорен к смертной казни». Нас учат, мистер Уэстон, что прошлое принадлежит тем, кто живет в нем, а мы, живущие в сегодняшнем дне, должны держаться подальше от дня вчерашнего. Но нам никогда не скажут, что все эти запреты — из страха, что кто-то отправится в минувшую эпоху и, используя там знание о будущем, сколотит состояние. Запустит таким образом цепочку финансовых событий, которая сделает сегодняшних нищих богатеями, а богатеев — нищими. Понимаете, мистер Уэстон, путешествия в прошлое этически вовсе не плохи, они лишь опасны экономически — для нынешних власть предержащих.

Уэстон часто-часто заморгал, а значит, смысл сказанного до него дошел. Впрочем, радоваться было рано.

— И все же, мистер Питерс, наказание за такие дела — смерть, — напомнил он.

— Послушайте, — ответил Саймон Питерс, — я не знаю, удастся ли мне изменить прошлое, но думаю… надеюсь, что небольшую поправку получится внести. И даже, если меня ждет успех и в будущем события изменят ход, этого никто не заметит. Поэтому, если вас и арестуют, то не за то, что я сделаю — или уже сделал — в прошлом. Каждый год пропадают корабли с экипажами и ведь они, насколько нам известно, отправляются во вчера. При этом никого ни разу еще не судили и даже не обвинили в манипуляциях с компенсатором пространственно-временного нексуса. В общем, волноваться вам стоит лишь по поводу моей оплаты услуг, а волноваться тут, поверьте не стоит: сколько скажете — столько заплачу Итак, мистер Уэстон?

Усталость немного сошла с лица Уэстона, и он чуть выпрямился.

— Надоела мне бедность, — сказал он.

— Отлично, — обрадовался Саймон Питерс. — Тогда идем со мной на кеч.

Дату он выбрал тщательно: в центре омоложения дали гарантию на два года, но рисковать он себе позволить не мог. Поэтому допустил крюк в две недели, и 15 апреля 2251 года вошел в атмосферу Тефии — ровно за год, одиннадцать месяцев и две недели до того, как Кристофер Старк покинет квартиру Присциллы Петровой и будет — или не будет — осужден за убийство.

Оставив судно на приколе, Саймон отправился в Новый Вавилон. Первым делом заглянул на улицу Утешную, рассчитывая, что его любовь уже начала свою карьеру. Предположение оправдалось: он нашел ее в том же доме, где найдет ее Кристофер Старк через год и одиннадцать с половиной месяцев.

Она сидела за столиком в углу, одна. На плечи ей ниспадали золотистые пряди, еще не остриженные. Щеки слегка пухлее, чем когда он повстречал ее в Мильтонии, а в линии губ и подбородка уже не видно той суровости.

Он присел рядом.

— Ты новенькая.

Она вздрогнула, посмотрев на него, и Саймону даже показалось на мгновение, что она его узнала. Но нет, скорее всего, не узнала, потому как ответила просто:

— Не то чтобы новенькая. Я здесь почти месяц. До этого три года работала в магазине модной одежды, чтобы притереться, зато теперь как в раю.

— О, тогда ты точно не новичок. Меня зовут Саймон Питерс.

— Присцилла. Присцилла Петрова.

— Потанцуем?

Она живо поднялась из-за стола. Музыкантов видно не было, и в зале просто звучала приглушенная мелодия из скрытых динамиков. Сквозь прозрачную крышу было видно, как над горизонтом только-только показался краешек внешнего кольца Сатурна. При встрече с Присциллой сердце Саймона едва не разорвалось, но когда он стал танцевать с ней — оно все же не выдержало. Он крепко прижал ее к себе, чтобы она не видела, как по щекам у него струятся слезы. Едва представилась возможность, Саймон тайком утер их. Почти никто больше не танцевал, а потому никто не заметил, в каком он раздрае.

Дождавшись, когда окончится смена Присциллы, он вместе с девушкой вышел на улицы Нового Вавилона и проводил ее до дома. В этом же доме она будет жить, когда прилетит Кристофер Старк. Саймон Питерс подумал: интересно, а стена у нее над кроватью еще чиста или уже осквернена фотографиями других мужчин? Нос у Присциллы еще не проколот — это да, но кольцо в носу — это обычай, а не закон, так что его отсутствие — вовсе не признак девственности. На прощание, правда, когда они желали друг другу спокойной ночи, Присцилла поцеловала Саймона в щеку, словно неопытная девочка, и, получив доказательства ее невинности, Саймон отправился искать подходящее место для постоя. По дороге он мычал под нос мелодию.

Он стал навещать ее каждый день, и Присцилла не возражала. Он покупал ей меховые боа, платья, белье и рыбки для волос, однако любви в ее глазах так и не увидел. Ее поцелуи отличались от поцелуев куклы Ганди, которых добивался от Присциллы Крис в море, но отличались они и от тех, которыми женщина одаривает любимого мужчину. Неудивительно, что всего через несколько месяцев ухаживаний Присцилла поразила Саймона предложением: стать его любовницей.

В этот момент они танцевали. Оправившись от потрясения, Саймон произнес:

— Ответ ты знаешь. Ты знала его, еще когда я первый раз подсел к тебе за столик.

— Да, — сказала Присцилла, — наверное, знала. Странно, ты не находишь, как двое сразу все понимают по одному только взгляду друг друга?

— Верно, — ответил Саймон, глядя ей в глаза и все так же не находя там любви. — И раз уж речь зашла об этом, почему бы тебе не попроситься ко мне в жены? Я бы не отказал.

— В жены? — поразилась Присцилла. — О, на это я бы не пошла. Видишь ли…

— В чем дело?

— Да так, ни в чем. Просто я не хочу выходить замуж. По крайней мере, пока. Может, пойдем?

— Я принесу твое пальто, — сказал он, а в ушах у него оглушительно стучала кровь.

Назавтра они вместе отправились в салон, где Присцилле прокололи нос, а после Саймон купил самое дороге кольцо, какое смог найти. Сердце его пело, пока Присцилла выбирала подвеску-рыбку под стать блеску своих глаз. В конце концов он стал ее первым любовником — он, Саймон Питерс. Он же Кристофер Старк.

Эйфория слегка развеялась, когда Присцилла настояла на том, чтобы купить небольшую камеру и сделать его снимок. Похоже, время посмеялось над ним. Похоже, он сам толкнул Присциллу в объятия будущих любовников, от которых, напротив, хотел оградить. Похоже, его фотография станет первой в ряду тех, что Кристофер Старк увидел — еще увидит — на стене у нее в спальне. Он ждал, когда Присцилла повесит его фото на стену, но этого не произошло. Как и на следующую ночь, и на следующую. Шли месяцы, а над кроватью оставалось пусто, и постепенно страх прошел.

Правда, ненадолго. Присцилла хоть и была Саймону любовницей, все же не соглашалась перебраться к нему, да и к себе не впускала. Не позволяла она ему навещать себя каждую ночь, мол, так он быстро устанет от нее. На людях Саймон показываться не решался — опасаясь, что в нем признают Кристофера Старка, на арест которого все еще действовал ордер, и потому он большую часть времени просиживал на съемной квартире в захолустном районе. Впрочем, просиживал он на квартире вовсе не из страха, что устанет от Присциллы, но из страха, что она устанет от него.

Время шло, и Саймон заподозрил, что у Присциллы есть и другие любовники. Не потому, что были доказательства, а потому, что она, молодая женщина, вошла в пору цвета. Саймон был уверен, что не он причина тому, как с каждым днем в ее золотисто-зеленых глазах все сильней разгорается огонек ожидания, как с каждым разом улыбка на ее губах становится все мечтательней, как ярче и ярче светится счастьем ее лицо. А если причина тому не он, то значит, кто-то другой. Возлюбленный Присциллы.

Возможно, он устранил всех ее любовников — за исключением одного. И этот последний в конце концов, наверное, и покусился — покусится — на ее жизнь.

Скоро Саймон это выяснит. Очень скоро.

Ориентируясь на два года оставшейся жизни, Крис рассчитывал на два года жизни молодой. В центре омоложения ему вернули тело юноши, но не ум, и в результате время он воспринимал, как старик, а для человека семидесяти четырех лет два года — как скоростной спуск на санях с ледяной горы. За финишной чертой Саймона Питерса ждала долина Смертной Тени.

Дни, недели, месяцы сменялись, точно пейзаж за окном; постепенно стали проявляться признаки того, что финиш близок. Шаг потерял упругость, дыхание ослабло, в глазах мутилось, да и слух стал подводить. Хотя по внешнему виду Саймона никто бы не сказал, что скоро он пересечет черту. Внешне он по-прежнему оставался молод, здоров; на лице не отражалось следов болезней, а взгляд казался чистым и ярким.

Однако он умирал и прекрасно понимал это. Порой, просыпаясь ночью и не в силах снова уснуть, он клал голову на грудь Присцилле и жался к ней, точно испуганный ребенок. Если ее не оказывалось рядом, или он спал в своей постели, то просто зарывался лицом в подушку и плакал. А время медленно и неизбежно таяло.

Днем 1 апреля 2253 года Саймон Питерс стоял в тени позади оркестрика в доме развлечений, когда в бар вошел Кристофер Старк. Кристофер Старк не заметил его; он вообще не видел никого, кроме девушки, что танцевала на столе.

Саймон последовал за ними, когда они покинули дом развлечений, а когда вошли в дом 209 по аллее Плеяд, то затаился справа от входа. Он был ошеломлен, когда точно в известный срок Кристофер Старк выбежал на улицу. Ведь Саймон думал, что, уничтожив снимки, хотя бы немного изменит ход событий. И вот, когда Кристофер Старк чуть не сбил с ног Сару Беннетт, Саймон поспешил в дом. Эти двое не заметили его, и он ни с кем не столкнулся на лестнице. На девятом этаже остановился перевести дух. Взглянул на часы: 17:27, а значит, надо торопиться. Убийца Присциллы уже, наверное, вошел к ней. Выхватив из правого кармана пальто прикупленный утром гипнопистолет, Саймон помчался по коридору.

Дверь была приоткрыта и, распахнув ее, Саймон ворвался в квартиру Присциллы. Она стояла посреди гостиной, и на лице ее было выражение, какого Саймон прежде не видел. Присцилла испуганно вздрогнула, а после разочарованно сказала:

— А, это ты.

Не обратив на нее внимания, Саймон прошел на кухню. Там никого не было. Прошел в спальню — там тоже никого. Вот и хорошо, Саймон подкараулит убийцу.

И тут он увидел снимки — они висели на стене. Саймон приблизился и наклонился к ним над знакомой кроватью. Пересчитал. Девять. Снимков было девять, и лицо на первом из них казалось поразительно знакомым. А присмотревшись, Саймон понял, что это его снимок.

Вошла Присцилла и спросила:

— Саймон, что на тебя нашло?.. — Проследив за его взглядом, сказала: — О, ты увидел… Я ведь не для тебя их тут повесила.

— Это все твои любовники, верно? — спросил он в ответ.

— Нет, не то чтобы… не считая первого, тебя. Остальные — просто мужчины, которые цепляли меня на улице и уводили к себе. Я никого из них потом не видела. Знаешь, одного было бы мало. — Она почти нежно коснулась его лица. — Бедный Саймон, тебя-то я не хотела обидеть.

Мускулы лица свело, во лбу родилась пульсирующая боль.

— А кого ты хотела обидеть?

— Попробую объяснить, ты, главное, послушай, — со вздохом ответила она. — Когда-то я жила на Европе, и вот однажды к нам прилетел незнакомец. Он привез труп старика, которого принял за моего деда. На Европе живется очень плохо, а когда людям отчаянно плохо, утешение они находят лишь в одном — используют тех, кому еще хуже. Привести европианке труп старика — это как подарить но-воземлянке коробку конфет. Она не откажется, даже если подарок предназначен не ей. Не позволят родители, не позволят односельчане. Нет, она примет дар, а если она к тому же человек, то найдет в своем сердце тепло для того, кто ее одарил. Мне же не пришлось стараться, потому как я… с первого взгляда влюбилась в того мужчину. Да так сильно, что боялась заговорить в его присутствии, лишь бы не выдать себя.

Саймон Питерс снова посмотрел на ряд снимков.

— Продолжай, — велел он надтреснутым голосом.

— О да, снимки. Другие… мужчины.

В глазах Присциллы ярко полыхал золотой огонь. Огонь любви, который он прежде считал огнем ненависти.

— Тот мужчина хвастал, как много женщин у него было, — сказала Присцилла, — и вот я решила похвастаться мужчинами, которые были у меня. Теперь мы квиты. Пять лет я ждала, готовилась к его возвращению. И вот он снова бежал, на сей раз — чтобы зализать раны. Но он вернется, не сможет не вернуться, потому что любит меня так же сильно, как и я его. Знаешь ли, Саймон, каково это — любить человека до боли? Так я люблю этого мужчину. А знаешь ли ты, каково это — любить, но быть не в силах отдаться чувству, ибо наказание еще не свершилось? Каково это — поклоняться самой земле, по которой ходит любимый, и знать, что земля эта для тебя заказана? Знаешь, Саймон? Знаешь?

Он далеко не сразу осознал, что его руки сдавили ее стройную шею, что его пальцы яростно впиваются в ее нежную плоть, а когда он разжал хватку, Присцилла упала на пол, и ее невидящий взор уставился в потолок. На ум пришел один образ: резиновая кукла.

Снова бары, где подают стонг. Зайдя в Рыбный переулок, Саймон заглянул в первый попавшийся, сел за стойку и заказал напиток. Попросил барменшу не уносить бутылку. Почти так же все было в прошлый раз. Только сегодня бар не превратился в храм Артемиды. Он обернулся длинным коридором без дверей, стены которого алели от крови, а в конце на обсидиановом пьедестале восседал идол. Саймон медленно, то и дело запинаясь, пошел по коридору навстречу истукану. Его волосы золотистого оттенка оказались на поверку крохотными металлическими змейками. Черное платье он задрал выше колен, а чепец сдвинул за затылок. В открытый вырез лифа вывалилась мраморная грудь. На алтаре перед троном свершили жертвоприношение, и вот она, этот идол, что-то выковыривала из лица жертвы. Жертвой оказался Кристофер Старк, и она стремилась лишить его глаза.

Саймон Питерс швырнул в нее бутылку и рухнул без сознания на пол.

Очнулся он в темном переулке. Пахло канализационным газом. Бумажник пропал — вместе с гипнопистолетом и часами. В голове пульсировала боль. Полежав еще немного, Саймон встал на ноги и вышел на улицу. Попытался вдохнуть глубже, и в груди забулькало. Ноги едва держали. Брюки отчего-то сделались велики, и он постоянно наступал на штанины. Минула вечность, прежде чем он наконец достиг городских шлюзов, и еще одна — прежде чем он наконец оказался на борту кеча.

Не медля ни минуты, он стартовал и настроил компенсатор пространственно-временного нексуса на конечную точку своего путешествия. Если немножечко повезет, то он еще утрет нос времени. Если чуточку повезет, то он, изменив один-единственный момент, перекроит всю свою жизнь. «Уйди! — скажет он Кристоферу Старку. — Закидывай невод в других водах, где безопаснее!» Однако сейчас он устал, сейчас ему нужен сон.

Пройдя в маленькую каюту, Саймон рухнул на койку. Проснулся, когда кеч задрожал, сбрасывая транссветовую скорость.

— Присцилла, — пробормотал он, не открывая глаз, и потянулся к ее возлюбленному телу. Однако пальцы сомкнулись на скомканных простынях, и только сейчас внезапно снизошло осознание: Присцилла мертва, и это он убил ее. Саймона пронзила невыносимая боль. Он вскочил и принялся рыться в своих пожитках, ища некий знак, некий символ, который подтвердил бы, что она еще жива; он искал некий след ее, который отогнал бы тень смерти в темный угол. И наконец нашел — маленькая гипнокамера, в которой все еще осталась непроявленная пленка. Возбужденный, словно маленький мальчик, он достал набор для проявления и печати, как маленький ребенок уселся с ним посреди каюты и принялся играть. Фотография получилась идеальная. Присцилла на ней была такая красивая, что захотелось плакать. Саймон расцеловал ее изображение, а после написал на изнанке снимка имя и адрес: «Присцилла Петрова. Европа, Мильтония».

Внезапно раздался сигнал, и Саймон, спрятав фотографию в карман, побежал в рубку, проверить, в чем дело.

Сработал поплавок: к катамарану приближался косяк рыб. Пора было надевать скафандр. Скорректировав курс и задав скорость чуть ниже средней скорости метеора, Саймон поспешил в трюм. Откуда эта слабость? Руки и ноги отчего-то сделались тощими. Кисти атрофировались и напоминали сморщенные когти. Из густеющего леса памяти пробилась мысль и пронеслась по туманной опушке разума: «.. ускорится клеточный распад, к которому присовокупится быстрый синаптический износ…» Саймон мотнул головой. Бессмыслица какая-то. Из шкафа он достал один из скафандров и кое-как залез в него. Куда же подевалась сеть? Неважно, он и без нее ухватит рыбешку.

— Ради тебя, Присцилла, — прошептал он. — Ради тебя, — повторил и, открыв люк, шагнул за борт.

У кеча нет внешней палубы, и ботинки у скафандра не снабжены магнитами. Кеч — не катамаран, никогда им не был и никогда не станет.

И так Саймон Питерс, он же Кристофер Старк, в порыве импульсивности вылетел за пределы гравитационного поля корабля навстречу архипелагу Альфы Центавра, где, по наивности, надеялся распустить один-единственный стежок во вселенском полотне времени. И пока он падал, Смерть протянула руку и коснулась его.

— Нет, — отстранился Саймон, — не сейчас… Я еще не знаю, кто я.

У его ног горел красно-золотым бильярдный шар Альфы Центавра. Под локтем вращалась бледная планета. Стало холодно, и холод этот разрастался изнутри, а вместе с ним рос и Кристофер Старк. Красно-золотое солнце погасло, потускнела и бледная планета. В ушах звучали шепотки необъятных просторов. Он посмотрел на мироздание глазами-сверхновыми и глубоко вдохнул бездонную тьму ночи.

Осталось еще время забросить невод. Зашуршали мириады звезд макрокосмической сети, когда он развернул ее, и туго натянулись звездные жилы великанских рук. Замах — он выгнул плечи. Медленно развернулся, рука пошла вверх, рука из звезд — гигантов и карликов, из пылинок, которые микронарод зовет планетами. Рука из звезд вздымается, раскручивая звездный невод, зашвыривает его, опускает. Звезды, подумал он, звезды — мои гены, хромосомы, корпускулы, моя сила, жизнь, упадок и гибель. Звезды белые и синие, красные, пылающие желтые — это все я; я — это все. Я, Кристофер Старк — бесконечность, скопления и космические бури, туманности и плеяды, и островные Вселенные. Я — звезды и космос, я — звездный рыбак в сиянии молодости… И он взмахнул огромной сияющей рукой, забросил невод…

И сам угодил в него.

СТЕКЛЯННЫЕ ДОМА

Она стоит у окна и ждет меня. Она стоит у окна каждую ночь, когда я дежурю. Она не хуже меня знает участок, который я патрулирую: точно знает, в какой момент я появлюсь из-за изгиба силового поля. Мы виртуальные любовники, которым противостоит время и электронное колдовство.

В свете фонарей, натыканных армией вокруг Временной Колонии, мы видим друг друга как при свете дня. Она улыбается мне, и я не могу отвести от нее глаз, такой близкой за незримым барьером. Марианна.

Когда смотришь на ее красивое лицо, кажется, что это лицо женщины и одновременно ребенка. Она только что расчесала свои золотистые волосы. Ее пеньюар лишь немногим розовее тела, которое прикрывает.

Силовое поле попутно выполняет функцию звукового барьера, но мы научились читать по губам. Она говорит одними губами: «Я люблю тебя, Вэйн», и я беззвучно отвечаю: «Я тоже люблю тебя».

Кому бы мог подумать, что любовь способна поразить часового в момент патрулирования участка? Кто бы мог представить, что караульный способен пробудить любовь в девушке, прибывшей из будущего?

Я повторяю вопрос: «Марианна, ты нашла выход?», и она отвечает: «Нет, но уже скоро».

«Я хочу обнять тебя, целовать твои волосы».

«Я тоже».

«Ты обязана бежать».

«Барьер можно прожечь только распылителем, но его трудно достать».

«Почему тебя заточили в прошлом?»

«Я уже говорила, это неважно».

«Тебе нужно бежать, Марианна. Я не могу без тебя жить».

«Я найду выход. Обязательно».

Я продолжаю обход. В любой момент может нагрянуть проверяющий капрал, и я не хочу, чтобы он застал меня за разговором с Марианной. Я шагаю туда, где мой участок граничит с соседним. Из-за изгиба поля появляется охранник. Его скрывали стоящие почти вплотную к барьеру дома колонистов. Я благодарен архитектору, спроектировавшему колонию, потому что такое расположение домов скрывает от глаз моих коллег свидания с Марианной.

Я скидываю с плеча винтовку и некоторое время отдыхаю, прежде чем начать обратный обход. Стоит теплая августовская ночь. Из-за ртутных ламп звезд не видно, но я знаю, что они там. Думаю, луна тоже уже на месте.

Я снова закидываю винтовку за плечо и отправляюсь в обратный путь. Винтовка — лишний багаж. Ее назначение — отпугивать зевак от барьера. Но по ночам колония словно вымирает, и к ней никто не приходит.

Когда я оставил Марианну одну, она исчезла из окна. Сейчас она появляется вновь.

«Я думала о тебе весь день», — говорит она одними губами.

«Я тоже думал о тебе».

«В твоей жизни, наверное, есть другие женщины».

«Нет никого, кроме тебя».

«В это трудно поверить».

«Но это так. А возле тебя уж точно крутятся ухажеры».

«В сравнении с тобой все мои знакомые мужчины — просто сухая листва, перекатываемая ветром».

Так, периодически прерываясь, мы разговариваем всю ночь. Мы разговариваем так каждую ночь, когда я заступаю на дежурство. В 6:30 мы прощаемся, и в 7:00 приходит моя смена. Марианна уже, наверное, крепко спит. Возможно, видит во сне меня.

Я знаю, что и мне она приснится.

Я недолюбливаю армию, но если бы не пошел на службу, то не встретил бы Марианну.

Конечно, я приехал бы посмотреть на Временную Колонию. Толпился бы среди экскурсантов, дивясь на постройки и людей по ту сторону силового поля. Но я не увидел бы Марианну, даже если бы она подошла к окну. Я не увидел бы ее, потому что экскурсантам запрещается приближаться к барьеру. А в колонии слишком много окон, через которые люди из будущего смотрят на прошлое. Глядя издалека на море лиц, я бы никогда не выделил лицо Марианны.

Впервые заступив на дежурство, я получил смену с одиннадцати вечера до семи утра. Некоторое время все окна оставались пустыми. Потом в одном из них появилась Марианна. Я смотрел на нее снизу вверх, она на меня — сверху вниз. Впоследствии я всегда старался попасть на этот участок. Другим все равно, где патрулировать — они не знали о существовании Марианны. Вскоре мы с ней научились читать по губам, а потом и влюбились друг в друга.

Я вызвался всегда ходить в смену с одиннадцати вечера до семи утра. Лейтенант посмотрел на меня, как будто у меня не все дома, пожал плечами и сказал, что ему все равно. Меня так и подмывало спросить, не могу ли я заступать каждую ночь, но потом решил, что это прозвучит подозрительно.

Я всегда предупреждаю Марианну, когда на мой пост заступает кто-то другой. Тогда я уверен, что Марианна не подходит к окну. Я знаю это точно, потому что парни каждый раз, когда увидят привлекательную женщину, потом долго обсуждают ее.

В день, когда появилась Временная Колония, в стране объявили общенациональную тревогу. Армия немедленно организовала запретную зону. Когда выяснилось, что колония не представляет угрозы и, более того, окружена безопасным для людей непроницаемым силовым полем, запрет сняли. К новоявленному поселению устремились любопытствующие со всех уголков Земли. Ближайший к колонии городок Вебервиль ожил и расцвел. Сейчас барьер охраняется ограниченным контингентом, хотя вначале привлекалась вся наша армия.

Со временем интерес к колонии ослаб, потому что смотреть там особо не на что: скопление домов на другой стороне барьера мало чем отличается от любого городка. Так к колонии и стали относиться. Правда, городок этот выглядит каким-то неживым — в нем никто не работает. Люди или прогуливаются по улице, или часами сидят в парке. Более-менее активно двигаются, только когда играют во дворах в игру, напоминающую наш крокет.

Дома у них такие же неинтересные, как и они сами. Модульной конструкции, они мало чем отличаются от современных двухэтажных жилищ. Но кое-чем колония отличается от наших городков. В ней нет детей. И колонисты все красавцы как на подбор.

Моя Марианна самая красивая из них.

«Марианна, пожалуйста, придумай, как тебе выбраться».

«Единственный вариант — распылитель».

«Значит, нужно его достать».

«Это непросто. Они для экстренных случаев, их хранят за семью печатями. Но я обязательно найду ключ, Вэйн, обещаю!»

«А ключ у кого? У надсмотрщика?»

«Здесь нет надсмотрщиков. Мы не в тюрьме. Просто уходить отсюда против правил».

«Почему?»

«Тебе это не нужно знать».

«Мне нужна ты, Марианна».

«А ты мне».

«Жду не дождусь, когда обниму тебя».

«Я достану ключ, Вэйн… обещаю!»

Письмо от моей матери. «У нас все хорошо… Отец шлет привет… Р. S.: Дженнифер вышла замуж».

Дженнифер?

Ах, да… кажется, я встречался с ней. Забытое имя из прошлого…

«Марианна, ты достала ключ?»

«Да, он у меня. Я его спрятала».

«Теперь достань распылитель».

«Сегодня не могу, только завтра, ночью его охраняют… Ох, Вэйн, я так боюсь!»

«Не бойся ничего. Как только выберешься оттуда, я позабочусь о тебе».

«Твой мир так сильно отличается от моего!»

«Ты будешь счастлива в нем. Я сделаю тебя счастливой».

«Где я буду жить?»

«Сниму жилье в городе. Мы поженимся и будем жить вместе».

«Ты не обязан жениться».

«Не обязан, но я так хочу».

«Как мне добраться до города?»

«Я отвезу тебя. Как только ты выберешься».

«Ох, Вэйн, мне так страшно!»

Поначалу людей из будущего приняли за пришельцев из космоса. Обменявшись мнениями, ученые пришли к выводу, что колонию переместила на Землю инопланетная раса, чьи технологии значительно опережают земные. При дальнейшем изучении выяснилось, что пришельцы ничем не отличаются от людей. Потребовался другой ответ. Вероятность возникновения идентичной формы жизни на разных планетах была пренебрежительно мала. Прошло немало времени, прежде чем ученые пришли к выводу: поскольку колонию не переместили из космоса и русские, как и мы, не обладают технологией телепортации, следовательно, колония прибыла из будущего.

Другой вопрос: для чего? Определенно не для того, чтобы изучать прошлое, поскольку живущие в ней люди не выходили за пределы своего кокона. И хотя они часто посматривают из-за незримого барьера на окружающий их мир, выражение их лиц свидетельствует скорее о том, что они делают это со скуки, а не из научного любопытства.

Наши ученые попробовали установить контакт с ними, но они проигнорировали все их усилия попасть внутрь. Попытки «закоротить» поле не только не увенчались успехом, но и показали, что уровень знаний современных экспертов настолько же недостаточен для постижения природы данного феномена, насколько уровень развития пятилетнего ребенка недостаточен для понимания квантовой механики.

Говорят, слова «атомная бомба» промелькнули в некоторых умах и даже сорвались с некоторых губ. Верится в это с трудом.

«Почему они не говорят с нами? — сокрушался один из телеведущих. — Ведь только представьте, о скольких чудесах они могли бы рассказать! А сколько насущных проблем помогли бы решить!»

Иногда колония представляется мне огромным батискафом, погруженным в толщу времени. Сидящие в нем люди разглядывают плавающих вокруг рыб. Марианна увидела одну, которая ее восхитила, и эта рыба — я.

Утром я еду в город и арендую небольшую квартиру в центре. Потом возвращаюсь в лагерь и пытаюсь поспать. Из этого ничего не выходит. Вечером я сижу на кровати и выкуриваю сигарету за сигаретой. В четверть одиннадцатого военный грузовик отвозит меня и других к колонии. Марианна уже ждет у окна. Я спрашиваю, достала ли она распылитель, и она отвечает «да». Я объясняю, что нужно ждать рассвета и только потом пробивать проход. Она в неглиже, и я говорю, чтобы она оделась. В следующий раз, когда я останавливаюсь под ее окном, на ней короткое голубое платье. Оно отличается от тех, что носят современные женщины, но не радикально. В следующий проход я прошу Марианну собрать вещи. Она кивает. Возможно, она уже собрала их. Всю ночь она повторяет, что ей страшно, и я терпеливо успокаиваю ее. Когда небо на востоке светлеет, я говорю «пора», и она исчезает из окна.

Через минуту она появляется из-за угла дома: в одной руке чемодан, в другой небольшой предмет. Встав на колени перед барьером, она направляет на него предмет. Вспыхивает копье света. Участок силового поля окрашивается огненно-голубым. Пламя дрожит, распространяя едкий запах, и в барьере появляется дыра. Марианна бросает предмет на землю и с чемоданом в руке прыгает в отверстие. В следующее мгновение оно схлопывается.

Марианна у меня в объятьях — мягкая, душистая и чуть выше ростом, чем я ожидал. Я набрасываюсь на нее с поцелуями, она целует меня в ответ. Наконец заставляю себя отстраниться и показываю на акацию метрах в тридцати от нас.

— Спрячься в тех кустах. Я приду за тобой, как только освобожусь.

— Ох, Вэйн, мне так страшно!

Я целую ее в щеку.

— Ничего не бойся, Марианна. Все будет хорошо.

Она торопится к зарослям акации и исчезает в темноте.

Закончив смену, я не сразу иду к Марианне. Сначала вместе со всеми возвращаюсь в лагерь и сдаю оружие. Потом наскоро бреюсь, принимаю душ и облачаюсь в чистую форму. У ворот вызываю такси. Оно отвозит меня обратно к колонии. Я выхожу на шоссе и иду по пашне к кустам акации. Марианна свернулась калачиком под одним из них. Чемодан стоит рядом. Я трясу ее за плечи:

— Марианна!

Помогаю подняться, и она вцепляется в меня, словно боится, что ее унесет ветром. Она вся дрожит.

— Марианна, за тобой отправят погоню?

— Вряд ли они рискнут.

Я веду ее обратно к шоссе. От такси уже нет и следа. Но я и не просил таксиста ждать меня, потому что он мог что-нибудь заподозрить. Поэтому мы идем в город пешком.

Я веду Марианну по лестнице наверх в нашу квартиру. Закрыв дверь, мы немедленно оказываемся в постели.

Потом она лежит, тихо дыша, рядом со мной. Несмотря на внешность юной девушки, в занятии любовью она явно искушена. Кожа у нее розовая, как у ребенка. По контрасту моя кожа выглядит старческой.

— Здесь мы будем жить? — спрашивает она.

— Некоторое время. Через полгода я увольняюсь, и тогда отвезу тебя домой.

— Я думала… ты женишься на мне.

— Обязательно. Но пока я даже не знаю твоей фамилии.

— У меня нет фамилии.

— Ну, какую-нибудь придумаем. — Я смотрю на часы: скоро полдень. — Пойдем где-нибудь перекусим.

— Я не могу. В тех кустах порвала платье.

— Надень другое.

— У меня нет другого.

— В чемодане наверняка что-нибудь найдется.

— Я не взяла одежды.

— Тогда что в нем?

— Это неважно.

— Хорошо, надевай порванное. Пойдем купим новое.

Она выбирает простенькое платье из хлопка с полиэстером. Я предпочел бы купить что-то красивое и нарядное, но она уверяет, что ей этого достаточно. Платье не требует подгонки, и мы возвращаемся в квартиру, где она переодевается. Потом мы идем в ресторанчик. У нее причудливые манеры вести себя за столом. Наверное, попади я в Древний Шумер, мои манеры тоже показались бы причудливыми.

Всю вторую половину дня мы занимаемся любовью. Вечером идем ужинать. Потом снова занимаемся любовью. Возвращаясь в лагерь на дежурство, я чувствую себя как выжатый лимон.

Заступив на дежурство, я часто поглядываю в сторону колонии. Там все спокойно. Возможно, исчезновение Марианны еще не вскрылось. Или вскрылось, но никакого переполоха не вызвало.

Часы тянутся еле-еле. Я радуюсь, когда смена заканчивается. Приняв душ и побрившись, спешу в город. Марианна, кажется, чувствует мое возвращение: она лежит на кровати, откинув одеяло, готовая заняться любовью.

В тот же день я расспрашиваю ее о будущем.

— Марианна, расскажи о своем мире.

Она улыбается:

— Как бы ты описал свой мир тому, кто жил за тысячу лет до тебя?

— Это было бы сложно.

— Это было бы невозможно.

— Из какого ты века?

— У него нет номера, поскольку грегорианский календарь больше не используется.

— Тогда скажи, сколько лет разделяет наши миры.

— Очень много. Мне пришлось осваивать английский язык с нуля.

— Десять тысяч лет? Двадцать?

— Нет. Не совсем… Говоря о будущем, мы с тобой зря тратим время в настоящем.

— Тогда последний вопрос. Как долго колония пробудет у нас?

— Планов возвращаться пока нет.

— Зачем ее переместили в прошлое?

— Ты уже задал последний вопрос.

— Ну хорошо, оставим это.

В конце концов, какая разница, почему она здесь? Она со мной, и это главное.

Невзирая на протесты, я покупаю ей другое платье, пару туфель и нижнее белье. Кроме того зубную пасту, расческу и одежную щетку. В чемодане у нее, судя по всему, ничего этого нет.

В лагере уже знают, что у меня появилась девушка. Видели нас в ресторане. Все интересуются, как мы познакомились. Я представляю ее моему приятелю Стиву, когда тот приезжает в город.

Она в новом платье, белом с глубоким вырезом. В нем она похожа не телезвезду.

— Я и не думал, — восхищенно говорит Стив, — что такие девушки еще бывают!

В окне Марианны торчит мужчина!

Я притворяюсь, что не замечаю его, и не сбавляю шаг. Но чувствую, что он сверлит меня взглядом.

Когда я снова прохожу мимо окна, оно пусто. Возможно, человек выглядывал из праздного любопытства.

Но что ему понадобилось в доме Марианны?

— Марианна, в твоем доме еще кто-то жил?

-.. Нет.

— Сейчас там кто-то есть. Я видел его в окне.

-.. Наверное, вселился.

Косой утренний свет падает на ее лицо. Лицо невинной девочки. Она лежит в кровати и ждет, когда мы займемся любовью. Я отбрасываю мысли о человеке.

Следующей ночью он снова торчит в ее окне. Я снова пытаюсь отбросить мысли о нем, на этот раз безуспешно.

На следующий вечер, когда я готовлюсь заступить на участок, Стив спрашивает, не поменяюсь ли я с ним сменами: он отдежурит сегодня, а я завтра. У него какое-то важное дело. Я соглашаюсь. Пусть человек в окне пока понаблюдает за Стивом. Согласовав подмену с капралом, я возвращаюсь в город.

Тихонько вхожу в квартиру, собираясь сделать Марианне сюрприз. Но, заглянув в спальню, столбенею от изумления. Марианна лежит на кровати, свет включен, рядом с ней чемодан. Его крышка откинута, внутри — металлическая панель какого-то устройства. Из-под панели тянутся провода ко лбу, шее, груди, животу, рукам и ногам Марианны. Как будто для снятия электрокардиограммы.

Заметив меня, она сдергивает провода, и они втягиваются в чемодан. Марианна садится в постели, захлопывает крышку и засовывает чемодан под кровать. Она похожа на девчонку, которую застали у буфета во время таскания конфет. Но она быстро овладевает собой и тянет ко мне руки. Как всегда, я не в силах противостоять.

— Мне казалось, ты должен быть на дежурстве, — говорит она, когда мы лежим уставшие.

Я отвечаю, что поменялся сменами. Она ничего не объясняет про чемодан. Я тоже ничего не спрашиваю. Если живешь в стеклянном доме, не стоит бросать камни в других.

На следующий день, вскоре после нашего возвращения из ресторана, кто-то стучит в дверь.

— Не подходи! — просит Марианна. Я вижу, как она бледнеет.

— Почему? Это может быть Стив.

Она убегает в спальню и закрывает за собой дверь.

Но это не Стив. Пришел человек, которого я по ночам видел в окне. Несмотря на августовскую жару, на нем темно-синий костюм. Его покрой отличается от тех, что я привык видеть. У человека светлые волосы, голубые, как и у Марианны, глаза и фигура греческого бога. И он почти на голову выше меня.

Заглядывая поверх моего плеча, он произносит что-то невнятное. Единственное понятное слово — «Марианна».

— По-моему, она не хочет вас видеть, — говорю я.

Человек продолжает сыпать бессмысленными словами, и я по-прежнему его не понимаю. Он не только сложен как греческий бог, но, видимо, и говорит на их языке. Шагнув через порог, он отодвигает меня в сторону. Увидев закрытую дверь в спальню, идет прямиком к ней. Когда он берется за ручку и поворачивает, Марианна кричит:

— Вэйн, прогони его!

Я хватаю плечо человека. Он оборачивается и снова пытается что-то сказать. Потом поворачивается и собирается войти в спальню. Я хватаю его за руку и пытаюсь оттащить от двери. Неожиданно для меня он делает несколько шагов назад и теряет равновесие. Я дергаю его сильнее, и он падает на пол. Отпустив его руку, я с удивлением наблюдаю, кщс он перекатывается на живот, встает на одно колено и с трудом поднимается на ноги. В его голубых глазах читается страх.

Он снова чуть не падает, когда я выталкиваю его в коридор. Я захлопываю дверь и слышу быстрые удаляющиеся шаги. Потом возвращаюсь в спальню.

— Он ушел, Марианна.

Она лежит, свернувшись калачиком. Я сажусь на кровать рядом:

— Он ушел.

Она медленно распрямляет ноги и поворачивается на спину. Ее щеки розовеют.

— Твой бывший любовник? — спрашиваю я.

— Ну… в некотором смысле.

— Почему не сказала раньше?

— Я… я боялась.

— Вот и зря. Я бы понял.

— Думаю, ты и сейчас не понимаешь.

«Все я понимаю, Марианна», — говорю я про себя.

— Он… не вернется?

— Это вряд ли. Но все равно, когда меня нет дома, закрывайся на замок.

— Он может выломать дверь.

Меня разбирает смех:

— Ну, дверь-то ему точно не по зубам.

— Вэйн, ты на меня не сердишься?

— Нет.

Она протягивает руки.

— Давай займемся любовью.

— Только не сейчас, я устал.

— Тогда позже?

— Возможно.

Люди за барьером играют во дворах в похожую на крокет игру, неспешно прогуливаются, греются в парке на солнышке и беседуют — красивые люди из будущего. Они не смогли захватить с собой площадки для гольфа, но я уверен, телевизоры у них есть.

Когда Марианна утром уходит принять душ, я достаю из-под кровати чемодан, открываю и рассматриваю панель. На ней ряды заглубленных циферблатов и тумблер, с помощью которого устройство включается. Где-то внутри должен находиться источник питания. Наконец я нахожу скрытое гнездо, вытаскиваю батарейки и ставлю крышку на место. Таких батареек я еще не видел. Они столь маленькие, что даже не оттопыривают карман рубашки. Я захлопываю чемодан и убираю его под кровать.

В последующие дни я наблюдаю, как моя возлюбленная стареет.

Она не подозревает, что я вытащил батарейки. Возможно, она и не знает, что ее устройство работает на батарейках. Ночами обходя свой участок, я мысленно представляю ее лежащей на кровати в паутине проводов, тянущихся из чемодана.

В первую очередь возраст проявляется в ее глазах. Я вижу, как выцветает их голубизна, как они все глубже проваливаются в череп. Скулы заостряются. Походка становится шаркающей.

Я не садист, поэтому ставлю батарейки на место.

Марианна молодеет на глазах. Моя совсем было зачахшая возлюбленная снова цветущая роза. Ее глаза полны желания. Но я больше не могу его утолять.

— Ты догадался, да? — спрашивает она однажды утром.

Я киваю. Потом иду в спальню и достаю чемодан:

— Ты еще можешь вернуться назад?

Она старается не смотреть на меня:

— Да. Он меня примет.

Я вызываю такси. По дороге спрашиваю:

— Для тебя нет места в твоем времени?

— Увы, нет. Нас слишком много, и выбор невелик: либо прошлое, либо эвтаназия.

— Значит, твоя колония не единственная?

— Они есть в каждом веке. — Она передергивает плечами. — Я не хочу стареть. Не хочу умирать.

— Никто не хочет.

Экскурсантов возле колонии не так много. Мы выбираемся из такси и идем по пашне, пока в поле зрения не появляется ее окно. Потом мы выжидаем момент, когда оба охранника скрываются за изгибами силового поля. Ее «любовник» наблюдает за нами из окна. Он исчезает и через минуту появляется из-за угла дома. В руках у него распылитель. Он прожигает отверстие в силовом поле, и Марианна с чемоданом в руке перепрыгивает на ту сторону.

Он забирает у нее чемодан, они обнимаются и, взявшись за руки, идут к дому.

Сегодня днем они, вероятно, будут играть в крокет. Потом обязательно выйдут на прогулку. Возможно, посидят в парке, поболтают с соседями. Вечером будут смотреть телевизор или эквивалент телевизора из будущего. Смотреть программы, передаваемые из будущего, с актерами, которые еще не родились. Сидя перед экраном, они, вероятно, будут держаться за руки, будут притворяться, что прошедшая юность еще живет в их омоложенных телах. Потом лягут спать. Но они не займутся любовью, потому что старики, какими бы красивыми они не были, в душе остаются стариками.

Дома в колонии сделаны из стекла, и я не осмеливаюсь бросать камни в других. Со временем даже сделанные из армированного стекла дома ветшают и рушатся.

Один из охранников появляется из-за изгиба силового поля, и я машу ему рукой. Он машет в ответ. Без сомнения, ему интересно, что я здесь делаю. Не дожидаясь, пока он сообразит потребовать у меня пропуск, я ретируюсь.

Сегодня ночью не моя смена. Я найду какой-нибудь бар, где молодежь выпивает, танцует и наслаждается своей юностью, присоединюсь к ним и буду наслаждаться своей. И если мы продолжим наслаждаться достаточно долго и достаточно громко и постараемся не бросать камни в других, то, возможно, наши стеклянные дома рухнут нескоро.

ДАЛЬНИЕ РОДСТВЕННИКИ

Кладбище было небольшое, и я без труда нашел ее могилу.

Конечно, я знал, что ко времени моего возвращения она будет давно мертва.

Могилы ее родителей находились рядом, а братьев и сестер у нее не было.

Я унес ее с собой к звездам. Старался оставить в прошлом, но не смог. Мои коллеги-астронавты, Бомон и Моррис, не догадывались, что она все время со мной: я никогда не давал воли воспоминаниям.

Розы, которые я положил на ее могилу, уже начали вянуть под лучами летнего солнца.

Я еще раз прочитал поблекшую надпись на надгробии:

Бет Холлман. 6 апреля 1989 — 4 мая 2021

Холлман — ее девичья фамилия, значит, она так и не вышла замуж.

Но почему же она умерла такой молодой?

Я должен был жениться на тебе, Бет. Я так этого хотел! Но тогда бы они вычеркнули меня из списка. Астронавт, который путешествует со скоростью света, должен быть свободен от земных привязанностей.

Мне пришлось выбирать. Я выбрал звезды.

Потом я их возненавидел. Мерцая голубым светом, они смеялись надо мной, над моей жизнью, которую превратило в пародию сокращение Фицджеральда-Лоренца.

Старик и юноша одновременно, я стоял возле могилы.

Лучше бы я лежал там, рядом с тобой.

Неведомо откуда налетел ветер и взъерошил выгоревшую на солнце траву. Растущие вдоль узкой кладбищенской дороги клены зашептались друг с другом, охваченные дыханием ветра. Новенький «родстер», который я купил на часть выплаченных мне денег, томился в полуденной тени деревьев. Возле него стояла другая машина — элегантный красный «понтиак». Я и не слышал, как она подъехала. Из автомобиля вышла девушка в летнем белом платье и, лавируя между надгробий, направилась в мою сторону. Походка у нее была точно как у Бет — легкая и уверенная. Каштановые непокорные волосы, такие же, как у Бет, падали на плечи. Округлое, как у Бет, лицо, знакомый изящный нос, темные брови вразлет…

Я не верю в привидения, но, когда она подошла ко мне и остановилась, я изумленно застыл. Она смотрела не меня так, словно мое появление здесь поразило ее не меньше. Потом я рассмотрел ее. Да, сходство с Бет несомненное, но есть и различия. Тот же округлый овал лица, но нет полудетского невинного выражения, и подбородок более твердый. Нет и очаровательной родинки на щеке. А вот глаза… глаза те же самые: карие, глубокие, с золотыми искорками.

Она долго молчала, как будто все слова на время вылетели у нее из головы. Потом подалась вперед, поцеловала меня в щеку и тихо произнесла:

— Добро пожаловать домой.

Ей не нужно было объяснять мне, кто она. Я знал.

Но, увы, осознание пришло слишком поздно.

Почему ты не сказала мне, Бет? Могла же сказать: «Ты обязан на мне жениться, Джерри!»

И я бы послал звезды к черту!

Дети вырастают, у них рождаются свои дети, а у тех — свои. Ты об этом думала, Бет? Ты рассказала нашему сыну или дочери обо мне для того, чтобы в далеком будущем кто-то встретил меня и отвел домой. Но, Бет, ты не подумала, что этот кто-то будет настолько похож на тебя!

Если бы я знал про ребенка, я бы, по крайней мере, был подготовлен. Меня бы не застали врасплох, как сейчас.

С другой стороны, если бы я знал, то не улетел бы к звездам.

Почему ты не сказала: «Джерри, ты должен, обязан на мне жениться!»

— Я приезжаю сюда каждый день, — объяснила моя праправнучка. — Я всегда знала, что рано или поздно ты придешь на ее могилу.

«Почему же ты не приехала в Белые Пески в день приземления? Тебе не позволили бы поговорить со мной, но ты бы могла помахать рукой, когда я выходил из корабля». Вот что я хотел сказать ей, но вместо этого просто стоял, застыв, как Пруфрок из стихотворения Элиота[18]. А потом сказал совсем другое:

— Я принес ей розы.

Она посмотрела вниз, на цветы.

— Я люблю розы. Уверена, что и она их любила.

— Бет умерла так рано. Почему?

Она подняла взгляд, но смотрела не в глаза мне, а на карман моей рубашки.

— Родинка у нее на щеке превратилась в меланому. Та самая очаровательная мушка. Когда это обнаружили, было уже поздно.

Подождав, пока я свыкнусь с ее словами, она подняла глаза. Какой же глубокий карий взгляд! И как много в нем золотых искр!

— Думаю, ты знаешь, кто я.

Я кивнул.

— Она не сказала тебе, что ждет ребенка?

— Нет.

— Я Робинетт. Робинетт Филдз. Но все называют меня просто Робин.

— Ты… ты живешь в городе?

— Да. В большом роскошном особняке. Мой отец — директор «Метробанка».

— Мой внук?

— Да. А моя бабушка — твоя дочь — директор городской библиотеки. Ее муж, мой дедушка, умер в прошлом году.

Значит, у нас с Бет родилась девочка… но почему же моя дочь не приехала в Белые Пески?

— У тебя есть еще один правнук, он живет в Калифорнии. До сих пор не женат.

— А братья у тебя есть? Или сестры?

Она улыбнулась точно так же, как улыбалась Бет, когда хотела сказать что-то грустное, и на мгновение я снова поверил, что моя любовь воскресла.

— Нет. Я последняя из Филдзов. Но я делаю все, что в моих силах. Все, на что способна девушка. Окончила юридический, только что сдала экзамен на адвокатскую лицензию, и осенью поступаю работать в юридическую фирму. Теперь, когда я тебе все рассказала, можем ехать домой.

Я бы скорее провалился в черную дыру.

— Думаю, мне лучше идти дальше своей дорогой.

— Еще чего!

— Робин, я не могу поехать к тебе домой.

— Конечно, можешь. А где еще ты сможешь изучить свое генеалогическое древо?

Нигде. Но я не мог ей этого сказать.

— Робин, разве ты не видишь, что я — анахронизм?

— Нет, не вижу. Пожалуйста, садись в свою машину и поезжай за мной.

Она смотрела на меня с нетерпением. И я видел в ее глазах еще что-то, чему пока не мог найти определения.

— И что ты им скажешь? «Мама, папа, смотрите, кого я привела! Это прапрадедушка Уолш!» Так?

Она дотронулась до моей руки, и крепость, чей фундамент уже давно перекосился, зашаталась и рухнула.

— Нет, — покачала она головой. — Я скажу: «Мама, папа, это Джерри». И они сразу поймут, кто ты.

Наверное, я улыбнулся, потому что она улыбнулась в ответ. Прежде, чем последовать за ней, я опустился на колени и поправил цветы на могиле.

Маккинсливилль разросся, но не так уж сильно. Когда я учился в Центре подготовки космонавтов, город называли цветущим оазисом. Теперь это был маленький, тихий, сонный городок, выжженный летним солнцем.

Филдзы жили на окраине, в районе, застроенном новыми домами. Их особняк с колоннами стоял поодаль от остальных, перед ним была большая ухоженная лужайка с полукруглой подъездной дорожкой.

Я вырос у приемных родителей, а в шестнадцать сбежал. По сравнению с этим особняком их дом был сущая лачуга. Да и вообще, с шестнадцати лет я не знал, что такое дом. Моим пристанищем всегда были бараки и мрачные съемные комнаты.

И, конечно, тесный закуток, в котором я спал на «Звездном следопыте».

Жена моего внука не встретила нас у входа. Я стоял в огромной гостиной и смотрел, как она спускается вниз по широкой винтовой лестнице. Много нового появилось в мире, пока меня не было, но жена моего внука к числу нововведений не относилась. Готов побиться об заклад: эта стройная блондинка в струящемся платье цвета лайма и с повадками королевы наверняка была когда-то председательницей родительского комитета. Готов побиться о заклад: она и ее муж — члены местного загородного клуба. Каждую зиму они ездят на море, и у каждого собственное авто. Ее подтянутая фигура — результат еженедельных занятий аэробикой еще с тех пор, как она училась в старших классах, а над натурально-светлым цветом ее волос поработал мастер своего дела.

Глаза у нее были зеленые.

— Мама, это Джерри, — представила меня Робинетт. — Я встретила его на кладбище. Он принес цветы на могилу бабушки Холлман.

Она не протянула мне руку. Да и с чего бы? Я для нее — чужак, незнакомец, хотя она, возможно, и видела меня по тривидению. Она сказала:

— Фред будет чрезвычайно рад. Извините, я вас покину: должна сообщить домоправительнице, что к ужину будет гость.

— А моя дочь? — спросил я Робинетт, когда ее мать вышла из комнаты. — Она тоже живет здесь?

— Нет. В другом конце города. Я позвоню ей и скажу, что ты здесь. Но сперва пойдем к машине и принесем твои сумки.

— Робин, я не могу остаться здесь.

— Почему?

— Сама знаешь, почему. Твои родители лет на двадцать старше меня. В моем присутствии они будут чувствовать себя неловко.

— Зато я буду чувствовать себя хорошо, — сказала она, и в глубине ее глаз вспыхнули мерцающие искры. — Тем более что мы с тобой почти ровесники.

— Это еще хуже.

— Неужели, Джерри?

Мерцание в ее глазах погасло. А то, что пришло ему на смену, испугало меня. Испугало и обезоружило. Мы взяли мои сумки из машины и отнесли наверх. Точно напротив комнаты, которую для меня выбрала Робин, была еще одна спальня. Сквозь полуоткрытую дверь я увидел розовое покрывало, домашние туфельки на толстом ковре, желтый вымпел университета на стене над письменным столом.

Нет нужды объяснять, чья это была комната.

Мой внук оказался высоким, подтянутым мужчиной с каштановыми волосами, чуть тронутыми сединой. Узкое лицо, тонкий нос, тонкие твердые губы, решительно сжатые. Казалось, гены Бет вообще ему не передались, и сходства с собой я тоже не обнаружил.

Мы обменялись рукопожатием, и он сказал:

— Добро пожаловать назад.

Спасибо, что не добавил: «Дедушка».

Ужин был весьма пышный. Мой внук сидел на одном конце стола, его жена на другом. Мы с Робинетт — тоже напротив друг друга. Домоправительница, приземистая круглолицая женщина средних лет, подала нам семь смен блюд.

Вот, значит, как едят богатые. Правда, я сомневался, что мой сын богат настолько, насколько хочет казаться. Скорее всего, я много, много богаче. Космическая сумма, которую я заплатил за автомобиль, — всего лишь ничтожная, почти не ощутимая часть полученной мною выплаты. Но, сидя за столом, я чувствовал себя не богачом, а неотесанным деревенщиной. Мешковатый пиджак. Очевидно, неправильно завязанный галстук. Мои руки, привыкшие к приборной панели корабля, казались сейчас грубыми ручищами крестьянина, который не знает, как управляться с вилками и ножами.

Робинетт заговорила о планете, которую открыли мы с Бомоном и Моррисом. Мой внук быстро сменил тему и завел разговор об экономике. Как обычно, она пребывала в плачевном состоянии.

Открытая нами планета — младшая сестра в большом семействе Юпитера, такая же необитаемая, как Луна. Мы прочесали всю систему и обнаружили еще две планеты, обе — газовые гиганты, по размерам сравнимые с Нептуном, и несколько спутников. Впрочем, все они оказались совершенно непригодны для жизни, так что я не в обиде на внука за то, что он решил сменить тему.

Я не в обиде на него и за то, что он не проявил ни малейшего энтузиазма, когда Робинетт вспомнила про Почетные медали Конгресса, которыми нас наградили. Тем более что он, конечно, знал о награждении — пресса об этом вовсю трубила. Но, увы, медали эти ничего не стоили. Нас наградили только затем, чтобы придать хоть какую-то значимость нашему долгому путешествию. Хотя мы все прекрасно знали, что деньги налогоплательщиков, потраченные на наш полет, по сути, выброшены на ветер, и честнее было бы просто спустить их в канализацию.

По иронии судьбы, во время нашего отсутствия астрофизики научились управляться с кривизной пространства и проложили короткий путь у нашим планеты, сразу обозначив их, как необитаемые.

Так что я не виню своего внука в том, что он проигнорировал нашу сомнительную славу и предпочел говорить о более насущных вещах — например, о нынешней засухе. Конечно, из обычной вежливости он мог бы сказать хоть пару слов о том, что пытался сделать его дед. Но я не виню его. Так или иначе, никакого интереса ко мне он не проявил, и мне пришлось с горечью осознать, что я ему не нравлюсь.

И, поскольку моя дочь так и не появилась, я открыл для себя еще одну горькую истину:

Ей я тоже совсем не нравлюсь.

Робинетт страшно разозлилась. Ярость вспыхивала в глубине ее карих глаз, хотя видел это только я. Позже вечером мы поехали покататься на ее машине, и она сказала:

— Ты напоминаешь им ту главу семейной истории, которую они хотели бы забыть. Надо было предупредить тебя, но я сама ничего не знала. Они все держат при себе, стараются не показывать чувств. И кто мы мог поверить, что в наши дни трое снобов из среднего класса будут задаваться вопросом, испортит ли кто-то их репутацию или нет?

— Если бы я знал, что Бет беременна, мы бы поженились.

— Ты не должен передо мной извиняться. Я рада, что вы не поженились. Потому что иначе тебя бы не было здесь.

Она выключила фары. Путь нам освещала только полная луна. Вокруг не было ни души. Робинетт свернула в рощу, на дорогу, ведущую к озеру, и остановилась на крутом берегу прямо над пляжем.

— В тот день, когда «Звездный следопыт» приземлился, я не отрывалась от тривизора, — заговорила она. — Хотела увидеть, как ты выходишь из корабля. Я прочитала про тебя все, что нашла. В книжках писали, что, вернувшись на Землю, ты будешь старше себя улетевшего всего на несколько лет. Я мечтала, что так и будет, хотя не очень этому верила. Думала, что из корабля выйдет трое старцев. Ну а потом… потом я увидела тебя.

— Почему же ты не приехала в Белые Пески?

— Я и правда боялась, что ты окажешься древним стариком.

— Когда я тебя увидел впервые, подумал, что ты — Бет.

— Я и есть Бет. В некотором смысле.

Вдалеке над озером танцевали огоньки рыбацких лодок. Богиня Диана взирала на нас с лунных гор. Мы слышали, как дышит озеро: вдох, выдох.

— Когда мне было шестнадцать, — тихо заговорила Робинетт, — в старом журнале я нашла твою фотографию и вырезала ее. Она и сейчас со мной. Здесь, в сумочке.

Я почти осмелился поцеловать ее в щеку.

— Наверное, нам пора, — помедлив, сказала она. — Думаю, лучше не засиживаться допоздна, — она вывела машину обратно на проселочную дорогу, и все время, пока мы ехали назад, богиня Диана глядела на нас сверху всеведущими глазами.

На следующий день я отправился на встречу с моей дочерью.

Я даже не знал ее имени.

Она сидела за большим, совершенно пустым столом. Ее волосы были стянуты в пучок. Я изучал ее морщинистое лицо, стараясь найти хоть какие-то черты Бет. Но тщетно.

Ни малейшего сходства с собой я тоже не обнаружил. Она посмотрела на меня выцветшими голубыми глазами. — Что вам угодно?

— Вы должны знать, кто я.

Она ничего не ответила. Только смотрела ненавидящим взглядом. Я собирался поговорить с ней о Бет, но теперь не осмелился. Кто я для нее? Отец, которого она никогда не видела, сбежавший невесть куда и оставивший мать умирать.

В библиотеке не было книжных полок, за которыми я мог спрятаться. Только стеклянные стеллажи с микрофильмами. И дверь, в которую я вошел.

Я открыл ее и вышел на улицу.

Я ехал по улице, на которой когда-то жила Бет. От ее дома и соседних домов не осталось и следа. На их месте построили Дом Пенсионеров. На высохшей лужайке перед зданием старики играли в крокет.

Я поехал в Центр подготовки космонавтов. Меня встретили ржавые ограды, полусгнившие бараки и полуразвалившиеся кирпичные постройки. Я чувствовал себя археологом, блуждающим по развалинам Рима.

Меня познакомили со всеми развлечениями среднего класса. Мы с Робинетт играли в теннис, бадминтон и гольф. Плавали в бассейне ее отца. Она представила меня своим друзьям. Почти каждый вечер мы отправлялись в город. Гуляли, заходили в тихие кафе, садились за столик и подолгу смотрели друг на друга поверх бокалов. Смотрели и молчали. А что говорить? Какие найти слова?

Однажды вечером мы сидели в кафе и молчали, глядя друг на друга в желтом свете свечи. Молодой человек примерно моего возраста подошел и тронул Робинетт за плечо:

— Привет, Роб! — Он взял себе стул и подсел за наш столик. — Я заехал к тебе домой, и там сказали, что ты куда-то пошла со своим прапрадедушкой, и, скорее всего, вы в этом баре. Ты обещала написать — помнишь? — Он смерил меня странным взглядом.

— Джерри, — сказала Робинетт, и ее щеки порозовели, — познакомься, это Бад Даунз. Мы вместе учились в колледже. Бад, а это лейтенант-коммандер Джерри Уолш. Наверняка ты о нем слышал. Он был в космосе.

Бад просиял. У него было красивое, немного грубоватое лицо спортсмена.

— Да, конечно! Но я не знал, что он твой родственник. Здорово, дедуля! — И он положил руку на колено Робинетт.

Она сбросила его руку. Он непонимающе уставился на нее.

— В чем дело? Ты же здесь с дедулей, и он не возражает — точно, дедуля?

Взгляд у Робинетт был такой, словно ее ударили.

— Пожалуйста, Бад, уходи.

— Что?

— Я прошу тебя уйти.

Он тупо смотрел на нее. Перевел глаза на меня и задохнулся от злости. Потом бросил в ее сторону взгляд, полный ярости, и прошипел:

— Ах ты, сучка! Это же кровосмешение!

Я вскочил и бросился на него. Столик перевернулся, бокалы, звеня, посыпались на пол. Огни свечей превратились в падающие звезды. Бад был крупнее меня, но, даже будь он вдвое выше и крепче, шансов у него не было. Я хотел ударить его раз, но Робинетт перехватила мою руку. Все смотрели на нас, бармен выскочил из-за стойки и бросился в нашу сторону. Бад, погрозив мне кулаком, выбежал вон. Я заплатил за причиненный ущерб, и мы поспешили покинуть бар.

Потом мы долго ехали в ее машине, и вечерний ветер холодил наши лица. После затянувшейся паузы она сказала:

— Я и подумать не могла, что он будет меня искать.

— Я так и понял, особенно, когда он положил руку тебе на колено.

— Прости.

— Господи! Если уж ты хотела с кем-то переспать, зачем было выбирать такого идиота?

— Прости, — повторила она.

По узкой дороге она выехала к озеру и остановилась там же, где в прошлый раз. Луны не было, и всеведущие глаза Дианы уже не смотрели на нас. Только звезды сияли в небе, и огоньки рыбацких лодок танцевали над водой.

— Для меня всегда существовал только ты, — тихо сказала Робинетт.

Я коснулся ее руки.

— Это несправедливо, — проговорила она. — Ведь наше родство не ближе, чем у троюродных кузенов. Мы совсем дальние родственники.

На этот раз я решился поцеловать ее щеку. В один миг она очутилась в моих объятиях. Звезды, которые я ненавидел, с удовлетворением наблюдали, как мы вытаскиваем плед из багажника и по извилистой тропинке спускаемся на пляж.

Шли дни. Мы по-прежнему играли в теннис, бадминтон и гольф, плавали в бассейне отца Робинетт. По-прежнему по вечерам гуляли, сидели в барах или кафе. А ночью, когда на дом опускались тишина и темнота, она приходила ко мне, или я — к ней.

Утром по воскресеньям мы отправлялись в церковь с моим внуком и его женой. Они были методисты. И я был методистом прежде, чем улетел к звездам. Церковь была совершенно новая, но хор пел песнопения древние, как мир. Я сидел рядом с Робинетт на скамье Филдзов. Моему внуку нравилось демонстрировать меня окружающим. Конечно, он меня недолюбливал, но, с другой стороны, я повышал его престиж. Мой первый грех стал семейной его тайной. Про второй грех он еще не знал.

Я таила, что на сердце, —

чувствам потакать грешно…

Ах, кузен, ты вправду любишь?

Я люблю тебя давно.

[19]

— Каждый раз, читая эти строки, — шептала Робинет мне в ухо, — я понимаю, что должна быть здесь, в твоей постели. Это правильно.

У меня тоже были любимые строки из Теннисона. Они все время крутились у меня в голове —

Вот она идет сюда — ах!

Слышу: платье шуршит вдали;

Если даже я буду остывший прах

В склепной сырости и в пыли,

Мое сердце и там, впотьмах,

Задрожит (пусть века прошли!) —

И рванется в рдяных, алых цветах

Ей навстречу из-под земли.[20]

Днем мы носили маски, но иногда они спадали, открывая истинные лица. Друзья Робинетт начали странно на нас поглядывать. Когда мы входили в бар, голоса вокруг мгновенно стихали. Если мы садились у стойки, бармены глазели на меня и Робинетт с откровенным любопытством. Она снова и снова повторяла, что мы — не больше, чем дальние кузены, седьмая вода на киселе. И она была права, конечно. Но она не могла постичь истинной сути пресловутого среднего класса, потому что сама к нему принадлежала.

Мой внук был далеко не дурак, но он узнал обо всем последним. А может, и не узнал бы, если б не просветила супруга.

Однажды ночью он прокрался ко мне в спальню. Я слышал его тихие шаги. Но мы с Робинетт тоже не лыком шиты, и в ярком свете своего фонарика он увидел меня одного, крепко спящего в постели. Робинетт пришла ко мне позже, когда он захрапел в своей комнате.

За завтраком мы сидели с невинным видом, храня свои маски. Но семя уже упало в благодатную почву и даже без подкормки обещало вырасти в чудовищное дерево.

Робинетт вошла, когда я укладывал вещи.

— Джерри, пожалуйста, не уезжай.

— «Ты не была б мне так мила, не будь мне честь милее»[21]… Помнишь эти строки?

— Но ты же не уходишь на войну!

— Нет. Всего лишь бегу с поля боя.

— Я тебя не отпущу.

— Все знают о нас, Робин.

— Ну и что? Мы не первые дальние родственники, которые влюбились друг в друга.

— Но они относятся к этому по-другому, сама понимаешь.

— Если ты уйдешь, я уйду с тобой.

Я сел на кровать.

— Послушай, — заговорила Робинетт, — через месяц я уже буду работать в юридической фирме, мы переедем в город, а там никто не знает, что мы родственники.

— Узнают.

— Даже если узнают, это неважно. Жителям мегаполиса нет дела до таких вещей.

— Поверь, до нас им будет дело.

— Ну и наплевать. Нет таких законов, которые бы запрещали нам любить друг друга.

Нет. Пока еще нет.

— Просто я думаю о том, что будет с твоей жизнью.

— А что будет с моей жизнью, если ты сбежишь? Ты об этом подумал?

Я слабый человек. Я не стал собирать вещи и не поднялся с кровати.

В почтовом ящике я нашел запечатанное в конверт письмо от моей дочери и прочитал ее полные злобы слова:

«Ты разрушил жизнь моей матери и оставил ее умирать в одиночестве. Теперь ты разрушаешь жизнь моей внучки. Будь же ты проклят, старый грязный извращенец!»

Два века назад меня бы вымазали смолой, вываляли в перьях и на шесте вынесли из города. А Робинетт выбросили бы из дома на улицу.

Два века назад. Но, по большому счету, с тех пор ничего не изменилось.

Мы перестали ходить по барам, избегали людных мест, надолго уезжали за город. Я больше не осмеливался приходить к ней ночью. Зато она осмеливалась.

Вы можете сказать: ну разве ты знал, что так будет? Разве она знала? Вы можете сказать, что в нашем грехопадении виновен космос, или что виновато время, поймавшее нас в ловушку. Вы можете спрашивать себя, как бы поступили на моем или на ее месте. Вы можете сказать: теперь, когда все уже произошло, не стоит ни о чем сокрушаться. Вы можете сказать сотни, тысячи таких слов, но ваши слова упадут в бездну, как мертвые листья с осенних деревьев. А по улице будут идти люди. Люди, которые возносят лживые молитвы своим выдуманным богам, люди, которые пьют кофе, вино и чай. Люди, чья высокая мораль сияет, как нимб, вокруг их голов. Эти люди не обратят никакого внимания на ваши слова. Они вас даже не услышат.

Здание было старое, одно из старейших в городе, с готическими мотивами. Я посмотрел вверх — не наблюдают ли за мной с крыши горгульи? Но увидел лишь низко нависшее небо.

Робинетт поставила машину у тротуара, и я припарковался прямо за ней. Она подошла, наклонилась и поцеловала меня.

— Пожелай мне удачи.

— Я думал, с твоей работой все уже решено.

— Да, но я же еще не подписывала контракт. Они юристы и могут передумать.

— Передумать и лишить себя общества такой красавицы? Невозможно.

Она улыбнулась, и я навеки запечатлел ее лицо в памяти.

— Хочешь, пойдем вместе, и ты подождешь меня в офисе?

— Нет. Я подожду здесь.

— Я скоро вернусь, и мы сразу отправимся на поиски квартиры.

В костюме цвета лазури, стройная, незабываемая, она перешла улицу и, стуча каблучками, поднялась по мраморным ступеням. Дверь захлопнулась и скрыла ее от меня. По улице шли люди, много людей, но я их не замечал. Я завел мотор, тронулся и влился в поток машин. Крышу я не поднял, хотя знал, что пойдет дождь.

Я таила, что на сердце —

чувствам потакать грешно…

Ах, кузен, ты вправду любишь?

Я люблю тебя давно.

Город остался далеко позади. Ближе к вечеру начался дождь. Я слышал, как его капли стучат по моей надгробной плите, но не мог расслышать ее легких шагов. И тогда я понял, что теперь она умерла навсегда.

СИНДРОМ ТРИ-МАЙЛ[22]

Каждый раз, расставаясь с Землей, я становлюсь другим. Свою родину я презираю, там царит сплошное лицемерие. Люди притворяются, что любят ближних, на самом же деле сердца их полны зависти, неудовлетворенности и злобы. Ненависть они прячут под масками невинных овечек. Меня нисколько не удивляет, что именно они — и миллионы других столь же отвратительных созданий — были избраны для того, чтобы жить. Мы же, заточенные здесь, на корабле ста-зиса, обречены на смерть. Впрочем, и мы омерзительны: нас объединяет ненависть. Правда, с огромной долей безразличия. Нам все равно. Я ненавижу девушку, которая за нами ухаживает, потому что ей нет дела до меня, и ненавижу пилота, до которого ей есть дело. Но эти чувства заглушает бесконечная апатия.

Я сказал «расставаясь с Землей», и можно подумать, что наш корабль куда-то отбывает. На самом деле это не так. Корабль остается на месте, отбывает Земля. Она совершает ежегодное путешествие вокруг Солнца, и каждый раз мы с нетерпением ждем ее возвращения. Не потому, что нас так сильно волнует ее судьба — просто нам больше нечего делать. На Земле проходит год, для нас — часы. Так работает поле стазиса. Это не путешествие во времени, хотя мы и внушаем себе, что путешествуем: все-таки это лучше, чем просто оставаться на месте, даже если тебе некуда лететь.

Девушка по имени Джун, та самая, что влюблена в пилота, начинает разносить лекарства на железном подносе. Она медсестра и стюардесса в одном лице, и они с пилотом, в отличие от нас, не обречены на смерть. Я дремлю возле черного иллюминатора, Джун подходит и подает мне маленький картонный стаканчик. В нем волшебная капсула, одна из тех, что изобрели ученые во время одного из последних земных путешествий вокруг солнца. У девушки каштановые волосы и голубые глаза. Ее нельзя назвать красавицей, но у нее свежий здоровый вид, и с каждым днем, кажется, она становится все красивее. Наверное, так на нее действует очищенный воздух корабля.

Я проглатываю капсулу, хотя знаю, что эффекта от нее не больше, чем от простой воды. Джун напоминает, что я едва дотронулся до обеда и спрашивает, не голоден ли я. Я качаю головой. Она говорит, что принесет чашку кофе без кофеина, чтобы у меня хоть что-то было в желудке. Я пожимаю плечами. Сомневаюсь, что мне удастся влить в себя хотя бы глоток.

Девушка уверяет меня, что к следующему возвращению Земли ученые наверняка изобретут лекарство для нас, ведь там пройдет целый год. Но я ей не верю. Я знаю: повторится ровно то же, что было в прошлый раз: еще один земной год принесет нам груду бесполезных медикаментов. В предыдущий прилет санитарного корабля я сказал медикам, что они попусту теряют время. Но медики стали доказывать, что я неправ, и клялись, что к следующему прилету лекарство будет готово. «То же самое вы говорили десять лет назад, а воз и ныне там», — усмехнулся я. Но они упорно твердили, что медицинский прорыв непременно свершится, что ждать совсем недолго, ведь для меня десять лет — это всего десять дней. «Алилуйя!» — отмахнулся я, и тогда они фыркнули, что мне все безразлично. «Мне и вправду все безразлично», — ответил я. Они объяснили, что это один из симптомов моей болезни — пациенту все равно, вылечат его или нет. «Это вас надо вылечить, — сказал я. — По-моему, вы все больны».

Мое черное окно — не совсем черное: в нем проплывают светящиеся головастики. Это звезды; замедленное время корабля изменило их форму. Я часто смотрю на них, откинувшись в своем кресле; иногда мне кажется, что они отчаянно извиваются. Головастики плавают, извиваясь, в черном космическом пруду; стремятся куда-то, а попадают в никуда. Так и человечество, отчаянно дергаясь и извиваясь, вечно стремилось попасть из точки А в точку Б, не понимая, что точка Б — та же самая А, только замаскированная. Я никогда не любил человечество, а теперь его просто ненавижу. Какая ирония! Вот мы лежим здесь, полные ненависти, а наши благородные соплеменники на земной орбите, отбросив на время ненависть, сутки напролет ищут панацею от нашей мерзкой болезни. При этом для нас проходят всего лишь часы, когда для них — целый год.

Панацея, магический антиген, волшебная сыворотка. Мы, по сути, помещены в карантин времени, хотя наша болезнь не зараза. «НЕ ПРИБЛИЖАТЬСЯ: КОРЬ, СВИНКА, ВЕТРЯНКА, СКАРЛАТИНА!» Работа соплеменников по нашему спасению была бы трогательной и благородной, если игнорировать, сколько жизней в истории человечества было погублено из-за безразличия, пренебрежения и равнодушия. «Но чьего пренебрежения? — спрашиваю я себя. — Чьего безразличия? Других людей? Но почему кто-то должен быть небезразличным к тому, кто сам полон безразличия и пренебрежения? Как можно ждать от другого того, чего ты сам не можешь ему дать? Безразличие, равнодушие, пренебрежение — неотъемлемые черты человека. У меня нет права ждать помощи, и я никому не обязан помогать. Если ты не готов признать эту истину, ты заслуживаешь смерти». Так я хожу по кругу, споря с самим собой, и ничего не могу доказать; как ни стараюсь, не могу бросить тень сомнения на бескорыстие людей, которые пытаются спасти наши жизни.

— Выпейте, пока он теплый.

Это Джун с моим кофе. Я принимаю чашку из ее руки и ставлю на маленький столик возле кресла-кушетки.

— Как вы себя чувствуете? — спрашивает она.

— Нормально.

— Новых язв не появилось?

— Нет.

— Вы уверены? — Ее забота кажется искренней, но это не так. Она просто строит из себя Флоренс Найтингейл. — Вы не должны ничего скрывать.

— Знаете что? Вы занимайтесь своими делами, а со своими я разберусь сам.

Она смотрит на меня, чуть наклонив голову в сторону. Затем поворачивается и идет в кабину пилота, туда, где находится средоточие ее истинного интереса.

Прямо напротив меня в двойном кресле для супружеских пар лежат Уоррики. Когда-то, без сомнения, они были красивой парой, но язвы, покрывающие их лица, превратили их в парочку прокаженных. У меня пока поражены только живот и грудь, но, похоже, еще одна папула зреет на внутренней стороне бедра. У меня нет ни малейшего желания смотреть на нее, не хочется даже просовывать руку под одежду и проверять, действительно ли она есть. Еще одна язва — еще одна дыра в лодке, которая давно идет ко дну.

Первое время этиологи думали, что папулы и язвы — это новая форма базальноклеточного рака, и не стали проводить анализы костного мозга. Но немногим позже этиолог по имени Юстейс Сиддон настоял на этих анализах и обнаружил аномальные клетки, никогда прежде не встречавшиеся ученым. Клетки попадали в кровоток и быстро распространялись по организму. Новый недуг назвали «Болезнь Сиддона». Все новые и новые случаи регистрировались в разных частях мира. Причина болезни оставалась неизвестной, но ученые США, Великобритании, Франции и Советского Союза, объединив усилия, изобрели сыворотку, которая при своевременном введении уничтожала аномальные клетки и лишала костный мозг способности производить новые. Началась общая вакцинация по всему миру, но сыворотка помогала не всем — на тех, кто заболел первыми, она не действовала. Америка и Советский Союз уже владели технологией изоляции временных промежутков; были сконструированы корабли стазиса, куда, как в лазареты, поместили заболевших — до тех пор, пока не будет открыта более эффективная сыворотка. Корабли стазиса предоставили всем странам, и я не знаю, сколько их сейчас висит в космосе. Может быть, наш — последний. Да и он наполовину пуст.

Глядя в черное окно на звезды-головастики, я мысленно переношусь в земное прошлое. До болезни я был удачливым бизнесменом. Моя компания скупала социальные многоквартирные дома, которые государство в отчаянной попытке сократить бюджетные расходы лишало субсидирования.

Мы ремонтировали здания, приводили квартиры в порядок и затем предоставляли жильцам возможность выкупить свое жилье. В большинстве случаев купить его они не могли, ведь в цену закладывались наши расходы на реновацию и, конечно, наша маржа. В итоге квартиры покупали те, у кого есть деньги, а жильцам приходилось искать себе другое пристанище. Такой бизнес многие называют бесчеловечным, но это несправедливое утверждение: жильцы все равно не смогли бы оплачивать аренду без государственных субсидий, им все равно пришлось бы выселяться, со мной или без меня. Я просто воспользовался ситуацией, за которую никакой ответственности не несу. Так что если кто и бесчеловечен, то не я, а правительство.

Тем не менее, не могу сказать, что руководствовался в жизни благородными принципами. Слово, которое, пожалуй, лучше всего подходит ко мне и таким, как я, — беспринципность. Беспринципность — сама суть свободного предпринимательства. Если в тебе нет цинизма и беспринципности, ты будешь всю жизнь батрачить на того, у кого они есть, и будешь ходить не по широким улицам, а по закоулкам современной цивилизации.

У меня хватит ликвидных активов, чтобы купить корабль, в котором я сейчас умираю, да и все остальные такие корабли. Но я не могу купить то, что сейчас мне нужнее всего: лекарство от болезни, которая меня убивает.

Джун приносит нам сок и желает спокойной ночи. Я лежу в кресле-кушетке и смотри на головастиков за окном. Я знаю, что Джун спит с пилотом. Им оплачивают каждый день и каждую ночь в космосе, им уже начислили выплату за десять лет, хотя провели они здесь всего десять дней. Все, что делает пилот — деактивирует стазис, когда в поле зрения появляется Земля, и активирует поле снова, когда медики покидают корабль. Все, что делает Джун — разносит таблетки и приготовленную робо-шефом еду и еще проверяет, кто из нас умер, а кто еще жив.

Джун и пилоту не надо даже избавляться от трупов — они просто оставляют мертвых в креслах-кушетках до очередного прилета санитарного корабля. Они богатеют с каждым днем, не ударив пальцем о палец. Это возмущает меня до глубины души. Я плачу им из своего кармана, плачу всем Космическим Войскам, таково уж бремя налогоплательщика. Такие, как они, — типичные паразиты, которые сами ни на что не способны.

К санитарному кораблю приписан и владелец похоронного бюро — его помощники забирают мертвых. Он тоже богатеет с каждым днем.

Ночь очень долгая. Я почти не сплю. Утром Джун приносит мне тост, яичницу-болтунью и кофе без кофеина. Смотрит на наручные часы:

— Скоро прибытие Земли. На этот раз вам точно привезут лекарство;

— Сколько нас здесь осталось живых?

— Вы же не лежачий больной. Посчитайте сами, когда в следующий раз пойдете в туалет.

— Вы же знаете сколько. Неужели трудно сказать?

— Я не подсчитывала сегодня утром. Будьте паинькой и съешьте свой завтрак.

Я с трудом проглатываю яичницу, но тост уже не могу осилить. Прихлебывая кофе без кофеина, смотрю в окно на головастиков.

Я понял, почему меня так раздражает Джун. У нее прическа такая же, как у моей жены, и глаза того же голубого оттенка. Даже походка похожа.

Жену я ненавидел. Но не убивал.

Она выбросилась из окна спальни по собственной воле. Почему она так сделала?

Не знаю.

Она покончила с собой ровно за день до того, как в мире произошла серия ядерных катастроф на атомных электростанциях — у нас, в России, во Франции, в Израиле и в Китае. Об этом кричали все телеканалы, поэтому я так хорошо запомнил дату гибели жены. Я уже подал на развод по причине неисполнения супружеского долга. К тому времени она не разговаривала со мной почти год, и я оставил всякие попытки общения. Но мы по-прежнему жили вместе. Как пара идиотов, мы делили общие молчаливые трапезы. Она спала в своей спальне, я — в своей. К счастью, детей у нас не было. Не думаю, что она хотела детей после того, как пережила выкидыш. И я, с тех пор, как воцарилось молчание, перестал думать о детях.

Она не знала, что неисполнение супружеского долга — юридический термин. Не знала, что отчуждение и нежелание разговаривать — повод для развода. И это стало для нее шокирующим открытием.

Но я не верю, что именно из-за него она выпрыгнула из окна.

Мне кажется, она искала во мне скорее не мужа, а отца. Но была и другая, более глубокая причина нашего отчуждения. Она выросла в рабочей среде. Ее отец занимался физическим трудом, так же, как дед, братья и сестры. И она тоже работала, когда мы познакомились — на фабрике шелка, как и ее мать. И все они — и ее мать, и отец, и братья, и сестры, и она сама — думали, что люди должны заниматься физическим трудом, должны работать руками, а тем, кто работает головой, нельзя полностью доверять. Типичная крестьянская философия. Я подозреваю, что каждый заработанный мною доллар она считала отчасти фальшивым. По ее понятиям, как и по понятиям всего семейства, муж должен каждый день ходить на завод, стоять четыре часа у станка, обедать, потом опять стоять у станка, а потом идти домой. А если переработаешь — так это еще лучше. Я как-то сказал ей, что только дураки работают на заводах и фабриках, и, как подозреваю, это стало первым толчком, приведшим нас в итоге к полному отчуждению.

Я иду в туалет и по пути поглядываю на умерших. Но не считаю. Их легко заметить — Джун уже успела прикрепить ярлычки к большим пальцам их ног. Скоро я не смогу ходить сам так далеко. Тогда мне придется вызывать робота-андроида, который принесет утку. И я больше не смогу отойти от своего черного окна.

Когда моя жена еще разговаривала со мной, она объявила, что я зарабатываю, обкрадывая бедняков. Я ответил, что так зарабатывают все бизнесмены, в этом суть свободного предпринимательства, Бедняки, объяснил я ей, изначально обречены на рабство. «Но обкрадывать бедных и стариков нечестно и неправильно», — сказала она, имея в виду тех, кто получал социальное пособие и жил в моих многоквартирных домах. «Старики и бедняки — самая бесполезная ноша на плечах налогоплательщиков, — ответил я. — Кто-то должен их обкрадывать». «Ты сейчас говоришь о моих дедушке и бабушке», — тихо проговорила она. «Да, — кивнул я. — И о твоих двоюродных дедушках и бабушках тоже».

— Смотрите, — Джун останавливается возле меня и показывает на черный иллюминатор. — Земля возвращается.

Если смотреть с нашего корабля, Земля напоминает большого бледного головастика. Луну я тоже вижу. Она — серебристый головастик, и, как и Земля, тоже несется к нам. Внезапно темп замедляется: пилот деактивировал режим стазиса. Земля снова обретает знакомый голубоватый лик, и я даже могу разглядеть человека на луне.

Что ж, будем ждать медиков. И тех, кто забирает мертвецов.

Джун приносит ужин. К обеду я не притронулся, но аппетита нет и в помине.

— Они уже должны быть здесь, — говорю я Джун.

— Будут с минуты на минуту.

— Их корабль уже виден на мониторе?

— Нет, но вот-вот появится. Ешьте ваш ужин.

В памяти снова воскресает погибшая жена. Чем больше я зарабатывал, тем шире становилась невидимая пропасть, разделившая наш дом, и тем глубже жена уходила в себя. Я все чаще проводил выходные с секретаршей. На суде прокурор пытался выставить ее этакой роковой женщиной, хотел убедить всех, что я, не в силах ждать развода, убил жену, дабы жениться на секретарше. Под присягой я заявил, что не имел ни малейшего намерения на ней жениться, и секретарша тоже под присягой подтвердила, что я проводил с ней время только потому, что жена прекратила общаться со мной, и что замужество не входило в ее планы.

Меня признали невиновным.

Сразу после суда у меня начали появляться папулы.

Джун начинает обход со своим подносом. Санитарного корабля так и нет. Но девушка, как всегда, полна оптимизма.

— Нет причины тревожиться, — повторяет она, раздавая капсулы. — Они прилетят с минуты не минуту. И на этот раз точно привезут лекарство.

Позже она приносит фруктовый сок, и я спрашиваю, приходили ли радиограммы, объясняющие, почему санитарный корабль задерживается. Она качает головой.

— У нас небольшие проблемы со связью.

— Вы хотите сказать, радиопередатчик не работает?

— Не уверена насчет передатчика. Мы просто не получаем ответа на наши вызовы. Но я точно знаю, что санитарный корабль прибудет с минуты на минуту.

Джун идет дальше по проходу, и другие пациенты тоже задают ей вопросы.

— Они просто махнули на нас рукой, — говорит одна женщина. Судя по голосу, она давно потеряла надежду.

Я откидываюсь назад в кресле-кушетке и начинаю думать. Неужели ученые действительно сдались? Даже если так, то санитарный корабль все равно прилетел бы с бесполезными лекарствами и новыми порциями лжи. Но корабль не появляется. Значит, причина в чем-то другом.

Я ненадолго проваливаюсь в сон, потом просыпаюсь и смотрю на звезды. Трудно поверить, что совсем недавно они были похожи на головастиков в бесконечном черном пруду. Мне не нравятся звезды. В головастиках, по крайней мере, есть что-то живое. А от звезд веет холодом. Мне совершенно все равно, прилетит санитарный корабль или нет.

Теперь уже совершенно ясно, что корабль не прилетит.

Утро. Джун разнесла завтрак и теперь ходит по салону корабля со своим подносом и капсулами. Закончив обход, отправляется в кабину пилота. Спустя минуту оттуда выходит сам пилот. Он высокий, стройный, ему нет еще и тридцати. Он так и пышет здоровьем, и смотреть на него неприятно.

Пилот поднимает руку, чтобы привлечь к себе внимание, хотя все и так смотрят на него.

— Как вы знаете, — начинает он, — санитарный корабль до сих пор не прибыл, и мы не можем связаться с Землей. Я уверен, ничего серьезного не произошло, но, чтобы выяснить причины, нам придется спуститься на Землю и посмотреть, в чем дело. Вы не почувствуете никакого дискомфорта при входе в атмосферу, и вам нет никакой необходимости покидать корабль. Не тревожьтесь ни о чем — все будет просто замечательно!

Он возвращается в свою кабину, потом оттуда выходит Джун и велит нам лечь в наших креслах. Звезды плывут вверх. Корабль опускается на Землю.

Пилот и Джун выходят из корабля. Мы приземлились посреди большого поля. За окном больше нет черноты, есть синева и зелень, и вдалеке я вижу зазубренные стены города. Неподалеку пасутся коровы — мы приземлились беззвучно и нисколько их не потревожили.

Пилот не задраил люки, и я вдыхаю свежий земной воздух — он так отличается от стерильного воздуха корабля. Только что взошло солнце. На Земле весна.

Я сажусь в кресле-кушетке. Те, кто еще жив, тоже садятся. Мы ждем пилота и Джун. Солнце поднимается выше, но девушка и пилот не приходят.

Я опускаю ноги на пол, встаю и вдруг понимаю, что могу идти без труда. Прохожу в кабину пилота, спускаюсь вниз и выхожу из корабля. Девушку и пилота я вижу сразу — они лежат на земле, их лица посинели. Опустившись на колени, нащупываю на шее пульс у нее, потом у него.

Оба мертвы.

Неподалеку проходит шоссе, но на нем нет машин. И вообще нигде не видно признаков человеческой жизни. Только стаи птиц над головой.

Остальные пациенты выходят из корабля. Я вижу Уорриков. Язвы на их лицах почти исчезли.

Я расстегиваю больничную рубаху, осматриваю грудь и живот — мои язвы тоже начали исчезать.

Воздух как будто наполнен свечением, и каждый вдох возвращает меня к жизни.

Внезапно я понимаю, что город мертв. Большинство людей Земли мертво. И я, кажется, знаю, почему.

Болезнь Сиддона — это прерванная попытка человеческой расы адаптироваться к ядерной эпохе. Если бы не сыворотка, люди преуспели бы в этом, как животные и птицы.

Ядерных ударов не было. Этого даже не понадобилось.

Те, кто действительно был болен, заболели, во-первых, из-за того, что адаптировались слишком быстро, а во-вторых, были отравлены стерильным воздухом стазис-кораб-лей.

Мы унаследовали Землю.

Другие пациенты с корабля тоже догадались, что произошло. Они ошеломлены и не знают, что делать. Я прошу мужчин похоронить пилота, Джун и тела с корабля. В конце поля я вижу небольшую ферму. Ну что ж, на первое время этого достаточно. Я говорю бывшим пациентам, чтобы они начинали переносить все, что может пригодиться, с корабля в мои новые владения. Наконец-то я знаю, кто я на самом деле. Я дважды упал с неба. В первый раз я хорошо потрудился. На этот раз придется потрудиться гораздо лучше.

ШЕКСПИР В ОБЕЗЬЯННИКЕ

Лоури просыпается. Воскресное утро. Снизу из кухни доносятся знакомые звуки. Завтрак, похоже, уже готов, но Лоури не спешит вставать. Он лежит неподвижно под смятой муслиновой простыней и слушает отдаленный звон посуды, шум текущей из крана воды, тихие шаги Норы по плиточному полу кухни.

Спальня наполнена ярким солнечным светом и свежим утренним дыханием летней травы.

Стены моей тюремной камеры сотканы из времени. Дверь — шахматная доска: день-ночь, день-ночь. Маленькое окошко напротив двери распахнуто в будущее, но окно слишком высокое, и я не вижу, что за ним. Вся моя мебель — стул и небольшой столик. На столе стопка писчей бумаги, рядом с ней давным-давно высохшая чернильница с гусиным пером…

Лоури вдыхает аромат кофе. На завтрак яичница с беконом и тосты. Он отбрасывает простыню, ставит ноги на пол, нащупывает тапочки, скинутые перед сном. Мягко и бесшумно ступая в фетровых тапках, идет в ванную комнату, опустошает мочевой пузырь, умывает лицо и руки. Аккуратно зачесывает назад спутавшиеся во сне темно-каштановые волосы, убирает пряди с высокого лба. Проверяет, не пора ли бриться. Прямо сейчас не нужно, но уже скоро; и еще надо подправить усики. Это единственная деталь собственной внешности, о которой он заботится, ведь усики придают его облику некий намек на ученость.

Набросив пестрый халат, он спускается вниз по покрытой ковром лестнице, пересекает большую гостиную и оказывается на кухне, где витает кофейный аромат. На пластиковой барной стойке уже ждет ярко-оранжевый апельсиновый сок в тронутом изморозью бокале; Лоури выпивает его в три глотка.

Позади Нора тихо произносит:

— Мама и папа приедут сразу после мессы.

Лоури не отвечает. Нора, в отличие от ее родителей, ходит на пятичасовую мессу по субботам.

Она засовывает два куска хлеба в тостер. Завтрак накрыт на двоих, Нора раскладывает по тарелкам яичницу и бекон, наливает кофе в чашки. Ей тридцать восемь, волосы не прибраны, но мешковатый халат не может скрыть стройности ее тела и приятной округлости бедер. Покончив с завтраком и посудой, она расчешет волосы, и они упадут на плечи темным застывшим водопадом, обрамляя узкое красивое лицо с черными бровями и глазами ярко-синего цвета.

— Выбрав ее спутницей жизни, я в целом поступил правильно. Могло быть и хуже. Она не столь бесчувственна и не так прагматична, как прочие представители ее племени. Тем не менее, она крепче и выносливее своих генетических современников. Женщины моей хроно-родины выходят в тираж, едва достигнув тридцати. Там это в порядке вещей. Но здесь, в прошлом, хранить вазу, цветы в которой давно увяли, считается comme il faut. Поэтому ваза должна быть прочной.

Я должен обязательно включить это глубокое наблюдение в роман, который никогда не напишу…

Сцена 2. Дом обращен к востоку. Его тень на заднем дворе стала короче, но в траве по-прежнему сияют алмазные капли росы. Лоури в спортивных шортах и с пятикилограммовой упаковкой топливных брикетов в руке выходит на крытую веранду и оглядывает свои владения. Недалеко от веранды растет высокий красный клен с латинским названием Acer platanoides Schwedleri. Дверь справа от Лоури ведет в гараж, где стоит его «понтиак бонвилль». Между кленом и верандой — садовая печь: Лоури сложил ее прошлым летом своими собственными руками. Она точно такая же, как та, что построена на заднем дворе соседнего дома. Сосед, Голодный Джек (авторство прозвища принадлежит Лоури), тоже сложил ее своими собственными руками.

Еще слишком рано, чтобы разводить священный огонь, но Лоури по крайней мере может положить в печь четыре жертвенных брикета. Несколько лет назад, в сентябре, после жаркого лета, Лоури, повинуясь странному мазохистскому импульсу, поручил своему классу написать сочинение на тему «Как папа проводит воскресенье». Его мазохизм был удовлетворен: как оказалось, девяносто процентов папаш по воскресеньям поклоняются тем же богам, что и он, и проводят те же сакральные огненные ритуалы.

Сегодня нет нужды стричь лужайку, Лоури только вчера ее подровнял. Другое дело, что трава у подножия клена и вдоль фундамента веранды исхитрилась избежать ножей и теперь топорщится во все стороны. Лоури деловито выводит газонокосилку из гаража и приступает к работе.

В соседнем дворе Голодный Джек тоже заводит свою красную самоходную газонокосилку, и непривычная для воскресенья тишина вмиг улетучивается. Джек седлает игрушечное сидение косилки так, будто это бульдозер. Один из его семи сыновей выскакивает из дома, жмурясь й протирая глаза, и бежит за газонокосилкой.

— Папа! Можно мне покататься? Ну папа, ну можно?

— Нет! — рычит Джек, перекрывая рев косилки. — А ну марш домой, доедай свои хлопья!

Проезжая мимо, Джек приветственно машет Лоури. Поднимая глаза от подножия клена, Лоури смотрит на соседа и машет в ответ. Семеро сыновей…

.. Психохирурги Квадрипартитов расположили Блокировку Творчества между моим личным бессознательным и эндопсихической сферой. После этой операции электрохирургическое иссечение семенников, выполненное техномедиками, казалось же не мерой наказания, а обычным рабочим моментом. Прохронизмы, вызванные ретро-рассеиванием и последующей сборкой клеток, создают колебания временного потока настолько незначительные, что им можно бы и вовсе не придавать значения. Представьте себе, например, как мало ретро-рассеиваний и сборок нужно для того, чтобы заточить в тюрьме прошлого всего лишь одного политзаключенного. Тем не менее, отдельно взятый прохронизм, вклинившийся в схему развития определенных видов, может вызвать турбулентность достаточную для того, чтобы перенаправить общее эволюционное течение в другое русло. Очевидно, что ни одна диктатура с ее коллективным разумом, отправляя в заточение врага в далекое прошлое, не будет рисковать и не позволит ему оплодотворить женщину, которая стоит гораздо ниже его на ступенях эволюционной лестницы. Тем более, это чревато тем, что в своем времени он, сам того не подозревая, может вступить в связь с собственной очень дальней родственницей.

Ни за что на свете не хотел бы иметь семерых сыновей. Не надо даже и одного…

— Вик, — доносится из кухни голос Норы. — Твоя воскресная газета.

Лоури завершает стрижку газона у подножия Acer pla-tanoides Schwedleri, оставляет на потом обработку травы возле фундамента веранды и возвращается на кухню. Наливает себе вторую за утро чашку кофе и проходит в гостиную, где на низком столике рядом с его креслом уже лежит свежий номер «Сандей Джорнал». Сцена 3. «Джор-нал» обернут пестрыми страницами комикса, Лоури быстро избавляется от них, опускается в кресло и приступает к поглощению пиши для ума, упаковку которой мальчишка-газетчик швырнул ему на крыльцо — как и на крыльцо Джека, Тома, Дика, Гарри и всех остальных обитателей улицы.

Проглотив очередную порцию новостей о коррупции, продажных чиновниках, изнасилованиях, убийствах, погромах и погоде, он переходит к книжным обзорам. «Джорнал» отводит им целую страницу. Новый роман Набокова, еще одна трилогия Барта. В рамочке в центре страницы — короткая юмореска о Марке Твене. С тех пор, как в «Джорнал» появился литературный отдел, вышло уже около тысячи таких анекдотов в рамочке, и почти половина из них — про одного и того же писателя. Большинство этих баек Лоури прочитывает, но сейчас после первой же фразы с отвращением перелистывает страницу.

.. «Твенофилия» — этот термин придумал ваш покорный слуга — чрезвычайно распространена среди современных обезьян. По иронии, Сэмюэлем Клеменсом больше всего восхищаются те, кто никогда его не читал. Да и те, кто читал, восторгаются не собственно книгами, а тем пафосом, который развел вокруг него еще один американский литератор более поздней генерации. Ненадолго оторвавшись от кампании по борьбе с собственной импотенцией, которую проводил посредством своих сочинений, он объявил «Приключения Гекльберри Финна» лучшей книгой Америки[23]. Разумеется, Режим Сарна зарезервировал для Твена/Кле-менса определенную нишу в стене литературной славы, но эта ниша располагается гораздо ниже, чем ниша Набокова и еще одного-двух великих авторов двадцатого столетия, чахнувших в лохматой троглодитской тени. Да и вообще, будущей памятью о себе Клеменс обязан скорее ностальгии, чем истинной литературной значимости.

Я и сам живу в этой мрачной тени и часто задумываюсь, что Трибунал Квадрипартитов мог бы назначить мне куда более суровое наказание. Вместо того чтобы помещать Блокировку Творчества между личным бессознательным и эн-допсихической сферой, они могли бы сохранить тот огонь, что пылал во мне там, в моем времени. И я бы писал здесь с той же одержимостью, что и там — исключительно для того, чтобы видеть, как золото, выплавленное и выкованное мною с такой отчаянной страстью, тускнеет на задворках этого сияющего отполированного надгробья…

К вою соседского бульдозера добавляется подвывание десятка других газонокосилок. Фон им создают вопли детей, празднующих воскресное утро велосипедными гонками по кварталу. Лоури тихо чертыхается, кладет газету на столик. В дверях кухни появляется Нора и выглядывает из водопада темных волос.

— Мама с папой вот-вот приедут, Вик. Наверное, тебе пора одеться?

Лоури идет наверх, принимает душ, бреется, поправляет профессорские усики. Надевает чистые летние слаксы и свежую сорочку с коротким рукавом. Когда родители Норы в своем «империале» сворачивают к дому, он как раз завязывает шнурки и слушает, как она приветствует их с крыльца. Но Лоури не спешит спускаться вниз. Он пересекает холл второго этажа, входит в свой кабинет и садится за стол. Сцена 4.

На столе нет ничего, кроме телефонного аппарата и пепельницы. Под столом, в нескольких сантиметрах от ноги Лоури, стоит запыленная картонная коробка. В ней — с десяток записных книжек, исписанных аккуратным почерком с наклоном влево, пара блокнотов с тем же почерком, стопка машинописных страниц с заголовком «3984», два машинописных же черновика с тем же названием — один текст без правки, но совсем сырой, другой весь исчерканный, с заметками на полях и исправлениями над строчками; слов в примечаниях и исправлениях гораздо больше, чем в самом напечатанном тексте. Чистового экземпляра нет.

Рядом с письменным столом на металлической подставке стоит переносная «Смит-Корона». Прозрачная крышка печатной машинки треснута в трех местах. Ее окутывает аура забвения — плотная, хоть ножом режь.

Лоури смотрит на машинку невидящим взглядом. Вся стена — от пола до потолка — заполнена книжными полками. Лоури закуривает и выпускает дым на Эмму, Тома Джонса, Моль Фландерс, на Бекки Шарп, Джейн Эйр и лорда Джима…

Дорогие мама и папа,

Пишу, чтобы сказать, что здесь, на пыльных страницах прошлого, я чувствую себя хорошо. Тесть и теща только что прибыли на еженедельный ритуал, во время которого мясо будет принесено в жертву огню и затем съедено под руководством вашего сына. Жить среди обезьян Техногенной Эры вначале было непросто, но я освоился с их повадками и даже сумел занять определенное место в их сообществе. Более того, как вы знаете, я даже женился на представительнице их вида.

Моя главная проблема — Блокировка Творчества, о которой я писал вам уже много раз. Впрочем, такого развития событий и следовало ожидать. Как вы знаете из моих предыдущих посланий, в первые годы заключения я всячески старался вернуться к прежнему занятию. Но тщетно. Так что теперь я вполне смирился с ролью простодушного школьного учителя, внедряющего в головы своих учеников невежество, неверные суждения и ложные понятия. Я говорю им прямо в лицо заведомую ложь. Но чтобы вам не показалось, что все в моей жизни совсем мрачно, добавлю: я научился довольно-таки ловко скакать по ветвям и даже в некоторой степени получаю удовольствие от распространенного здесь занятия — хождение по лесу и собирательства блестящих безделушек. Но, как я уже сказал, близится время Ритуала, так что я должен оборвать последнюю строку длиннейшего сочинениях из всех, что я никогда не напишу. Надеюсь, у вас все хорошо.

Ваш любящий сын, Виктор

— Вик, — зовет Нора, стоя внизу у лестницы, — они уже здесь.

Больше тянуть нельзя, не отвертишься. Деревянной походкой он спускается по лестнице в гостиную. Сцена 5. Внушительный торс тестя облачен в серый клетчатый двубортный пиджак. Тощая, как палка, теща нарядилась в костюм пастельно-голубого цвета. Удушливый аромат папашиного одеколона заполняет всю гостиную, мамочкины духи вплетаются в эту мощную симфонию едва слышной туманной мелодией. Как всегда, Мамочка приветствует Лоури с безмерным радушием — целует в щеку, всячески демонстрируя, что она ему — как родная. Папаша держится на некотором отдалении. Нора предлагает присесть, и все рассаживаются — Папаша и Мамочка на диван, дочь между ними, Лоури в свое кресло. Папаша долго и детально повествует о недавно перенесенной операции на простате, далее тема меняется на не столь животрепещущую, а именно, на мамочкину боль в боку — по словам доктора Келпа, это исключительно от нервов. Разговор неминуемо переходит на Тома, старшего брата Норы. У Папаши чисто случайно оказываются с собой снятые недавно Полароидом фотографии Тома, его жены Барбары и трех очаровательных детишек. Нора и Лоури изучают цветные фото. Нора, хорошенько разглядев, передает снимок Лоури, тот смотрит, складывает стопкой у себя на колене и возвращает тестю.

Самое время Папаше вспомнить о том, какую замечательную карьеру Том делает в строительной компании. Папаша и сам каменщик на пенсии, и в свое время тоже сделал замечательную карьеру, свидетельство чему — двухэтажный загородный дом и «империал» 1974 года. Лоури корчится в своем кресле. Нора нервно закуривает. Папаша взглядывает на нее. Мамочка говорит:

— Если бы все были строителями, то мы бы водили автомобили из кирпича!

Это ее любимая шутка специально для таких случаев.

Нора встает и включает телевизор. Только что начались двенадцатичасовые новости. В Чили разбился самолет. Погибшими объявлены сто два человека, однако это число не окончательное и, без сомнения, может вырасти в любую минуту. Лоури извиняется: ему надо заняться углями, — встает и выходит из комнаты. Он слышит, как за его спиной мамаша тихо говорит:

— Бедный мальчик. Каждый раз, когда разбивается самолет, он вспоминает о той трагедии…

Она имеет в виду авиакатастрофу двадцатилетней давности. Среди ста сорока жертв значились имена мнимых родителей Лоури.

Сцена 6. В чулане на кухне висит фартук Лоури. После прошлого огненного ритуала он побывал в стирке. Пятна жира и следы сажи остались, а вот яркие надписи: «ШЕФ-ПОВАР И ГЛАВНАЯ СУДОМОЙКА, ДАВАЙ, ПОКА ГОРЯЧО!» и «СОСЕДУШКА! ЗАРЕЗЕРВИРОВАНО!» — полиняли почти до полного исчезновения. С мазохистким удовольствием Лоури повязывает фартук. К нему прилагается комичный поварской колпак. Его Лоури тоже надевает, нахлобучивая все ниже и ниже, пока жесткий ободок не впивается в высокий лоб.

Он достает из гаража жидкость для розжига углей, откручивает колпачок и совершает первое окропление, затем отступает назад и бросает зажженную спичку на влажные брикеты. Священный огонь вспыхивает, охватывает их целиком и опадает. Скоро здесь будут угли, красные и жгучие, как у Эдгара Аллана По.

В соседнем дворе семеро сыновей Джека играют в бейсбол. Джек, несмотря на выходной, отправился на воскресную подработку — патрулировать в своей полицейской машине. Папаша выходит на веранду с банкой пива в руке, присаживается на парапет, а пиво пристраивает себе на колени. На кухне мамаша и Нора подготавливают жаровни для барбекю. Солнце в зените, его золотое сияние заливает весь двор, не касаясь лишь тени клена. Небо безоблачно, но в его голубизну почему-то подмешан тусклый металличе-ски-серый оттенок.

…В архиве штата записана дата моего рождения — 10 июля 1932 года. А ведь я появлюсь на свет больше, чем через два тысячелетия! У Квадропартитов множество недостатков, но в том, что касается физического и метафизического пролепсиса[24], им нет равных.

Фиктивная дата рождения — лишь первая строка в насквозь лживом памфлете, описывающем мое придуманное агентами прошлое. Фальсификации, относящиеся к моему существованию с 1932 по 1958 год, можно обнаружить в школе и университете, которые я якобы посещал, в умах преподавателей, которые меня якобы обучали. Кора головного мозга моих «однокашников» несет имплантированные воспоминания обо мне, лона «бывших возлюбленных» хранят память о моем фиктивном фаллическом присутствии. «Соседи по родному городку» помнят единственного сына бездетной четы, растворившейся в высокооктановом пламени. Каждое Рождество я получаю открытки и подарки от совершенно незнакомых людей, которые утверждают, что они — мои дядюшки и тетушки. И я делаю вид, что так оно и есть. Где-то в военных архивах есть запись о проходившем армейскую службу Викторе Лоури и его якобы участии в какой-то «полицейской операции». А в где-то моих собственных документах зарыт сертификат о почетной отставке, который выглядит совсем как настоящий.

Ученые Сарна открыли путешествия во времени в последние годы Режима и, конечно, даже представить не могли, как будет использоваться их изобретение. Точно так же и психохирурги Сарна, создавшие Звено Творчества, не могли вообразить, что однажды его превратят в Блокировку. Такая недальновидность сродни предательству. Потому что где вы найдете для гения вроде Солженицина наказание страшнее, чем ссылка в прошлое? И разве есть лучший способ покарать инакомыслящего, чем лишить его дара, благодаря которому он может передавать другим свои мысли и чувства?

Иногда в тягостные минуты я, обливаясь слезами, проклинаю не только злые силы, укравшие у меня то, что было дано при рождении, но и добрые силы, сделавшие эту кражу возможной…

Угли Эдгара По в полном цвету. Папаша идет на кухню за второй банкой пива. Нора выносит жаровни с порезанным мясом и курицей, и Лоури устанавливает их над углями с помощью длинной двузубой вилки. Мамаша накрывает на стол на веранде. Легкая облачность, пришедшая после полудня, усиливает тускло-металлический блеск неба. Старший сын Джека бежит домой.

Банка пива идеально ложится в квадратную ладонь папаши, грубую ладонь каменщика. Мамаша приносит Лоури соус, чтобы поливать жаркое. Она надела один из ситцевых фартуков Норы и нацепила теплую материнскую улыбку. В соседнем дворе жена Джека высыпает полпакета брикетов в печь и поливает их той же жидкостью для розжига, которой пользуется Лоури.

— После обеда, — объявляет Мамочка, — мы поедем кататься. Это будет чудесная прогулка!

Папаша отпивает пиво. Капли жира и соуса шипят на углях Эдгара По. Мамаша берет у Лоури длинную вилку и говорит:

— Почему бы тебе не пойти на веранду и не составить папочке компанию? Бежать некуда.

Лоури снимает колпак и фартук; Папаша с пивом сдвигается, освобождая ему место. Нора на кухне ставит на огонь кастрюлю с водой, чтобы сварить кукурузу. Папаша на некоторое время возвращается к своей простате, затем начинает вспоминать славные деньки, когда он работал каменщиком, украдкой бросая взгляды на бледные женоподобные руки Лоури. Вселенная разговора неминуемо начинает вращаться вокруг Тома.

— На прошлой неделе он заработал чистыми шестьсот шестьдесят шесть долларов семьдесят пять центов, — гордо сообщает Папаша. — Его налоговый вычет больше, чем у других — зарплата.

— Больше, чем моя зарплата, хотите сказать?

— Возможно. Но вам, учителям, сейчас грех жаловаться. И твоя летняя подработка в библиотеке тоже кстати.

Прямо перед глазами Лоури возвышается клен. Лоури смотрит вверх, на причудливые арабески, созданные темно-красными листьями на фоне неба. Медный блеск слепит глаза, и Лоури, немного помедлив, опускает взгляд. Сетчатка некоторое время хранит узор арабесок, потом они постепенно выцветают.

Время обедать. Папаша берет еще одну банку пива, чтобы было чем запивать еду. Все вчетвером они усаживаются за стол — Лоури с одной стороны, Папаша с другой. Папаша щедрой рукой накладывает себе картофельный салат, взявшись за жаркое, просыпает половину на скатерть. Потом кладет себе еще один кукурузный початок — вдруг не хватит? Лоури тоже берет немного еды. Из соседнего квартала доносится мощный рев газонокосилки: кто-то из поздних пташек взялся за традиционное здешнее занятие. Мир легко содрогается — воскресенье включает вторую передачу.

.. Бывают моменты, когда мне хочется, чтобы придуманная тюремщиками жизнь стала настоящей, чтобы я был точно таким же, как аборигены невежественного хроно-континента, к берегам которого меня принесли злые волны. Но это невозможно. Одно дело — притворяться обезьяной, другое — быть ею. Так что я обречен оставаться один. Вспоминать свои скитания по зеленым полям Арго, желтым морям Танта и удивительным городам искусственного архипелага, построенного Гитриджи еще до падения Режима Сарна. Тогда я стоически переносил все оскорбления, обрушившиеся после того, как в бессмертной поэтической прозе я осмелился вскрыть всю гниль и грязь чудовищной структуры, поднявшейся над руинами Режима. И вот теперь я один — гигант среди пигмеев, расхваливающий молодому поколению достоинства других пигмеев, недостойных даже почистить мне ботинки…

«Империал» с папашей за рулем плавно скользит вдоль побережья, ныряя под зеленые арки сахарных кленов, минуя виноградники, дома и амбары. Лоури сидит рядом с Папашей на переднем сидении, Мамочка и Нора расположились сзади. Лоури предлагал взять его «бонвилль», но Папаша и слышать о том не захотел. В «империале» есть кондиционер, в «бонвилле» — нет, а Папаша большой поклонник кондиционеров. С плотно закрытыми окнами «империал» следует меж рядами лоз, и кажется, что они вращаются, как спицы огромного зеленого колеса, расположенного горизонтально. Осенью здесь созреет виноград сорта «Конкорд». Это земля Конкорда.

Папаша не собирается ехать далеко. Внутри «империала» прячется солитер из ПВХ, он страшно прожорливый, и с каждым километром стрелка горючего ползет вниз.

Пожалуй, хорошо, что они не поехали на «бонвилле», думает Лоури. У «бонвилля» внутри тоже такой солитер.

По крайней мере, воскресенье прошло не зря. Выяснили, что осенью, если только не подморозит рано, будет отличный урожай винограда. Миссия выполнена. Папаша останавливается возле кафе «Сладкий холодок», чтобы вкусить главное блюдо дня. Мамочка заказывает сандэ, Папаша большую порцию ванильного с двойным сиропом, Нора — банана-сплит, а Лоури закуривает сигарету. Сцена 7.

— Вик, я думаю, тебе не следует курить в машине, — говорит Папаша.

— Почему? Пожара не будет. Машина ведь сложена из кирпичей, как и ваши мозги.

Воцаряется ужасающая тишина. Папаша заводит двигатель.

— Тебе повезло, что ты муж Норы, а не то бы я…

— Нет, это вам повезло, что я муж Норы. Кому бы еще вы ее сплавили? Только мне, бедному тупому учителишке.

— Вик! — вскрикивает Мамочка.

Нора начинает плакать.

Папаша сворачивает к дому. Рулит он одной рукой. Лоури тушит сигарету в девственно-чистой пепельнице.

— Думаю, — констатирует он, — что и в школьном ранце вы вместо книг носили кирпичи.

Чудесная прогулка завершается в полном молчании. В салоне авто царит холод, но не кондиционер тому виной. Даже Мамочка не прощается с Лоури, когда Папаша высаживает их у крыльца. Дома Лоури подогревает кофе, наливает себе чашку и выходит на веранду. Сцена 8. Небо все еще отсвечивает тусклым металлическим блеском. Вечер никак не наступает. Нора входит в гостиную и садится на диван, но не ничего не говорит. Она не будет разговаривать с ним несколько дней. В прошлый раз, когда он оскорбил Папашу, она не разговаривала целую неделю.

Наконец металлическое небо начинает смягчаться. Еще некоторое время позади клена полыхает большой костер заходящего солнца. Мир снова вздрагивает, и воскресенье переходит на третью и последнюю передачу.

Нора и Лоури заходят в дом. Она включает телевизор, они вместе смотрят шоу Лоуренса Белка. Сцена 9. Начинается фильм на канале Эй-Би-Си. Они видели его уже дважды, но ни он, ни она не делают попытки переключить канал. Алек Гиннес снова благородно страдает в плену. Стареющий Билл Холден снова пробирается сквозь джунгли и ведет за собой отряд коммандос Джека Хокинса. И снова мост рушится. Аминь. «Безумие! Безумие!» — кричит майор медицинской службы на берегу[25].

Они смотрят новости, потом идут спать. Лоури неподвижно лежит в темноте. Наконец Нора начинает дышать размеренно и ровно — значит, заснула. Он встает, неслышно придвигает к стене с маленьким окошком единственный в камере хроно-тюрьмы стул и забирается на него. Поднимается на цыпочки, тянется изо всех сил и хватается за подоконник. Потом с привычной легкостью подтягивается, ставит на подоконник сперва один локоть, потом другой. Медленно проползает поле стазиса и оказывается у подножия холма, поросшего деревьями. Потом протаскивает за собой тело — встроенный в поле коррелятор не дает телу вывернуться наизнанку.

Дело сделано, и Лоури начинает подниматься на холм. Сейчас ночь, но ее темнота смягчается мерцанием звезд, и он уверенно шагает к шале по знакомой тропе меж хвойных деревьев. Оказавшись в доме, немедленно вызывает знакомого психохирурга, который по-прежнему предан ушедшему в подполье Режиму Сарна. Может ли психохирург приехать и немедленно удалить Лоури Блокировку Творчества? Психохирург не просто может, он будет счастлив помочь такому верному соратнику, как Лоури. Он обещает прибыть через несколько минут.

Лоури меряет комнату шагами и курит. Он не включает свет, и ставни плотно закрыты — снаружи шныряют агенты Квадрипартитов. Наконец самолет психохирурга приземляется на площадке позади шале. Лоури выбегает к нему навстречу, и два старых друга рука об руку идут в дом. Психохирург хорошо в годах, но в своей профессии он лучший. Он говорит, чтобы Лоури лег на диван. Хирург открывает небольшой черный саквояж и достает оттуда прямоугольную хромированную коробочку. Подключает ее в ближайшую розетку, затем устанавливает на расстоянии ровно тридцати сантиметров надо лбом Лоури и включает. Из нижней части коробочки протягиваются три голубых луча толщиной с карандаш и сходятся в одной точке на лбу.

— Это совсем быстро, — ровным, спокойным голосом говорит психохирург и наклоняется над пациентом, чтобы проверить точку попадания лучей. — Мы его оттуда мигом выжжем.

Дыхание психохирурга отдает франко-американскими спагетти. Какая дешевая ловушка! Только приверженцы Квадрипартитов едят франко-американские спагетти! Лоури отпихивает коробку и вскакивает на ноги.

— Я знаю, зачем ты пришел! Квадрипартиты сами хотят убрать Блокировку! И они прислали тебя!

— Говоря по правде, именно так и есть, — спокойно подтверждает психохирург. Муха вылезает из его правой ноздри, ползет диагонально по безволосой верхней губе и останавливается в углу рта. — Они поняли, что, лишив тебя твоей главной страсти, зашли слишком далеко, и теперь хотят исправить ошибку. Если ты будешь добр лечь обратно на диван…

— Нет! — кричит Лоури. — Я не верю! Я хочу назад в прошлое!

Каким-то образом ему удается ускользнуть от цепких пальцев и выскочить во двор. Он бежит вниз по холму, умело уворачиваясь от тянущихся из-за каждого дерева рук. У подножия холма он ныряет в хроно-окно и ползет назад через поле стазиса в тюремную камеру. Потом втаскивает за свое тело, выдрав его из рук вцепившегося в пятку агента Квадрипатрита. Тело плавно растекается вокруг него в темноте и с наслаждением погружается в удобный матрас с внутренними пружинами. Лоури поспешно ощупывает себя в поисках Блокировки. Все в порядке, все на месте. Лоури глубоко вздыхает й проваливается в сон.

В ЭТОМ ХОЛОДНОМ МИРЕ

Утром мне позвонил Симмс, владелец компании, которая строила наш новый дом. Рабочие, выравнивая землю на вершине холма, нашли небольшой латунный ящик.

— Внутри может быть что-то ценное, — сказал Симмс, — и мы хотели бы открыть его в вашем присутствии.

Я ответил, что сейчас приеду.

Еще одно преимущество быть пенсионером: можешь делать все что хочешь и когда заблагорассудится. Но вместе с тем это и недостаток: свободного времени навалом, а потратить его особо не на что.

На пенсии я не так давно, всего полгода. Большинство пенсионеров из нашей части страны переезжают во Флориду, чтобы провести «золотые годы» у моря. Я не из таких. Много лет назад мы с сестрой продали землю, которую завещал нам отец, но я сохранил для себя самый высокий холм. Его склоны поросли кленами, дубами и белой акацией, а с вершины открывается чудесный вид на озеро и зеленую долину. Я всегда любил наш холм и теперь, отойдя от дел, решил поселиться на его вершине.

Я никогда не уезжал далеко от холма. Дальше всего, пожалуй, судьба забросила меня во время Второй Мировой войны — армейское начальство, пытаясь извлечь максимум из моих способностей, помотала меня по всем Соединенным Штатам, а потом отправила за границу. Когда война окончилась, я устроился в компанию Худейл Индастриз, переехал в город поближе к работе и даже купил там дом. Но жить всегда мечтал на холме. Как только дом будет построен, мы с Клэр переедем туда. Клэр — моя жена. С городом нас больше ничего не связывает: дети давно выросли, завели семьи и разъехались кто куда. Летом возле дома будут рассыпаться звездочками в траве маргаритки, раскрываться белые кружевные зонтики купыря. Осенью — цвести астры и золотарник, а зимой выпадать снег. Возможно, моя жизнь на холме и будет немного скучноватой, но только не из-за бесконечной череды жарких, липких и совершенно безликих дней.

Я спросил Клэр, не хочет ли она прокатиться со мной на холм, но она отказалась — собиралась пройтись по магазинам. Выехав из города на автостраду, примерно через час я свернул в сторону Фэйсбурга. Ехал по родному городку и боролся с воспоминаниями. До холма было чуть больше километра; я вел машину по бывшей отцовской земле, на которой теперь росли чужие дома. Наконец передо мной возник холм — вырос на пути, как только что приземлившееся зеленое облако.

Строители накатали на склоне холма что-то вроде дороги, но мне не хотелось терзать подвеску моего «шевроле-каприз». Я оставил машину и зашагал вверх меж дубов, акации и кленов. Солнце припекало даже сквозь листву, обжигало спину, так что я изрядно вспотел.

Бульдозер на гребне холма елозил взад-вперед, сглаживая строптивые горбы и выравнивая впадины. Билл Симмс, хозяин компании, разговаривал возле своего грузовика с крупным мужчиной. Двое рабочих неподалеку возились с мотором экскаватора. Увидев меня, Симмс подошел, и мы обменялись рукопожатием.

— Рад, что вы согласились приехать, мистер Бентли. Очень любопытно узнать, что в этом ящике. Он там. — Симмс махнул рукой в ту сторону, где заканчивалась выровненная земля и начиналась развороченная экскаватором. Мы направились туда, и крупный мужчина пошагал за нами.

— Это Чак Блэйн, прораб, — объяснил Симмс.

Мы с Блэйном кивнули друг другу. Рабочие оставили в покое мотор экскаватора и тоже присоединились к нам.

Ящик лежал на земле, его латунь от времени позеленела. В длину он был сантиметров сорок, в ширину около тридцати, а в высоту пятнадцать. Как и говорил Симмз, крышка была запаяна.

Я никогда прежде не видел этого ящика, но все равно меня как будто что-то кольнуло. И на миг даже возникло ощущение дежавю.

— Ну что ж, давайте посмотрим, какие сокровища он хранит, — предложил я.

Блейн высмотрел место, где припой отслоился, просунул под крышку узкий конец ломика и надавил. Я присел на корточки и заглянул внутрь.

Мне хватило одного взгляда, чтобы понять: то, что внутри, принадлежит Роуну.

Я знал только его фамилию — Роун. Имени он никогда не называл, да мы и не спрашивали. Вначале я принял его за бродягу-сезонника. Так уж он выглядел: высокий, тощий, оборванный, лицо серое от угольной пыли. Он постучал в нашу дверь, и мама тоже приняла его за нищего. Я в тот момент колол дрова на заднем дворе.

Такие бродяги в те дни то и дело стучались к нам в дверь. Через Фэйрбург проходили железнодорожные линии Пеней и Нью-Йорк Централ, и поезда проходили совсем близко от нашей фермы. Иногда товарняки останавливались, когда требовалось отцепить вагон-другой, и нищие безбилетники выбирались в городок, чтобы попрошайничать. Они старались не мозолить глаза, потому стучались в двери домов на окраинах. Наш дом стоял на удалении от городка и близко к железнодорожным путям, так что к нам они захаживали чаще обычного. Обычно бродяга поднимался на крыльцо, сжимая в одной руке узелок с пожитками (никогда не видел, чтобы они носили узелки на палке за спиной, как в комиксах), стучал, а когда моя мать открывала дверь, снимал шляпу и говорил:

— Нет ли у вас чего-нибудь поесть, мэм?

Мама никогда не отказывала нищим. Она их жалела. Некоторые предлагали ей в ответ помочь по хозяйству. Но чаще всего просто ели и уходили.

Мать приготовила Роуну бутерброд и налила стакан молока. Он поблагодарил и уселся на ступеньку веранды. Видимо, он был ужасно голоден — такие огромные куски откусывал и так жадно глотал молоко. Узелка у него с собой не было, и еще мне показалось, что его рваный и грязный костюм еще недавно был новым.

Стоял теплый сентябрьский день, и я только что вернулся из школы. Я совсем запарился с этими дровами и больше отдыхал, чем работал. Покончив с едой, Роун приоткрыл заднюю дверь кухни, убрал туда пустой стакан, потом снял пиджак, взял у меня колун и начал рубить дрова. Лицо у него было узкое, нос тонкий и длинный, глаза светло-серые. Глядя, как он размахивает колуном, можно было понять, что он никогда прежде не держал его в руках. Но он быстро приноровился.

Мама смотрела на него через дверь кухни. Он колол, колол и колол. Через некоторое время она сказала:

— Хватит. Вы уже давно отработали свой скромный обед.

— Все в порядке, мэм, — возразил Роун и взял еще одну чурку.

Во двор, громыхая, въехал старый пикап: это из города вернулся отец, куда он ездил за кормом для цыплят. Я бросился помогать отцу с разгрузкой. Высокий и худощавый, он был вдвое сильнее, чем казался со стороны, и на самом деле не нуждался в моей помощи. Но делал вид, что она ему нужна.

Перетаскав мешки в амбар, он бросил взгляд на Роуна:

— Он что, переколол все дрова?

— Ну… я тоже немного…

— Мама его накормила?

— Она дала ему бутерброд и молоко.

Мы зашли в дом. Мама только что почистила картошку и поставила ее на печку.

— Черт, — буркнул отец. — Может, пригласить его на ужин?

— Я поставлю еще одну тарелку.

— Позови его, Тим. И забери у него чертов топор.

Я вышел во двор, передал Роуну слова отца и встал перед ним так, чтобы он больше не мог колоть дрова. Он опустил колун, прислонил к поленнице. Его светлые глаза напомнили мне холодное зимнее небо.

— Меня зовут Роун, — сказал он.

— А меня Тим. Я хожу в шестой класс.

— Вот как.

Его волосы — насколько позволяла видеть шапка — были каштановые и явно нуждались в уходе.

— Прости, где тут у вас можно помыть руки? — Он говорил медленно, как будто взвешивал каждое слово.

Я показал ему уличный умывальник. Он помыл руки, потом умылся, снял шапку и причесался расческой, которую вытащил из кармана рубашки. Еще ему не помешало бы побриться, но с этим он ничего не мог поделать. Потом он надел пиджак и сунул шапку в карман. Я заметил, что он смотрит через мое плечо.

— Это твоя сестра?

У обочины только что остановился новенький «форд-А». От него к дому шла Джули. Через секунду «Форд» уехал. Джули дружила с Эми Уилкинс, и после школы часто засиживалась у нее. Иногда Джули привозил отец Эми. Он работал на почте. Мы считали, что Уилкинсы богатые, по крайней мере, по сравнению с нами.

— Откуда вы знаете, что это моя сестра? — спросил я Роуна.

— Похожа на тебя.

Проходя мимо, Джули быстро глянула на него. Его присутствие нисколько не смутило ее, она привыкла к нищим сезонникам. Ей было всего девять, и она была страшно тощая. Я расстроился из-за того, что сказал Роун. В мои одиннадцать лет я считал ее настоящей уродиной и не хотел быть похожим на нее. Джули зашла в дом, а мы с Роуном сели на ступеньки и стали ждать. Скоро мама позвала нас ужинать.

Роун ел совсем не как бродяга. Наверное, бутерброд и молоко уже утолили его голод. На ужин были котлеты, и мама приготовила из их сока соус, чтобы поливать им картошку. Роун все время смотрел на маму — не знаю почему Да, она была очень красивая, но я, ее сын, принимал это, как данность. В тот вечер она зачесала волосы назад и собрала их в пучок низко на затылке. Зимой кожа у нее была молочно-белая, весной, когда начинались работы в поле, покрывалась легким загаром, а летом становилась золотистой.

Роун уже успел представиться моим родителям.

— Откуда вы? — спросил отец. — Из какой части страны?

Роун замялся, потом ответил:

— Из Омахи.

— Несладко там сейчас?

— Ну, вроде того.

— Мне думается, совсем несладко.

— Пожалуйста, передайте соль, — попросила Джули.

Мама протянула ей солонку и спросила:

— Не хотите еще картофеля, мистер Роун?

— Нет, благодарю вас, мэм.

Джули глянула на него через стол.

— А это правда, что вы ездите в товарняках зайцем?

Он посмотрел на нее непонимающе.

— Она спрашивает, прячетесь ли вы под товарные вагоны, чтобы вас не заметили проводники, — объяснил я.

— Ах, это. О да. Езжу зайцем.

— Знаешь, Джули, вообще-то, это не твое дело, — заметила мама.

— Ну я же просто спросила…

На десерт мама испекла пирог с кокосовым кремом. И каждому положила по большому куску. Роун попробовал немного и понял глаза на маму.

— Можно у вас спросить, мэм?

— Конечно.

— Вы испекли этот пирог на дровяной печи?

— А как иначе? Другой печки у меня нет.

— Мне кажется, — сказал Роун, — одна из главных проблем человечества заключается в том, что оно упорно ищет чудес неизвестно где и не замечает тех, что происходят у него перед носом.

Кто бы мог ожидать таких речей от нищего бродяги? Мы сидели молча, разинув рты. Потом мама улыбнулась:

— Спасибо, мистер Роун. Это самый приятный комплимент из всех, что я слышала.

Ужин завершился в полном молчании. Затем Роун посмотрел на маму, потом на отца.

— Я никогда не забуду вашей доброты, — и он поднялся из-за стола. — А теперь, с вашего позволения, я должен идти.

Никто из нас ничего не сказал. Слова просто не шли на ум. Мы молча сидели и слушали, как он идет по кухне, как открывается и закрывается задняя дверь. Потом мама сказала:

— Бродяжничество у них в крови.

— Видимо, да, — согласился отец.

— Ну, я рада, что в твоей крови ее нет. — И она перевела взгляд на нас с Джули. — Джули, помоги мне с посудой. Тим, у тебя, наверное, домашние задания не сделаны?

— Совсем немного, мама.

— Чем быстрее начнешь, тем быстрее закончишь.

Но я остался сидеть за столом. Как и Джули. Мы не хотели ничего пропустить. Я слышал далекий стук колес товарняка и ждал, что он замедлит ход, но этого не случилось. Дом слегка задрожал, когда поезд проходил мимо. Может, следующий остановится, чтобы отцепить или прицепить вагоны, и тогда Роун сможет поехать дальше.

— Эмма, — сказал отец, — в понедельник на комбинате начинается переработка винограда, так что я снова при деле.

— Ох, опять эти бесконечные часы без отдыха…

— Ничего, я привык.

— Кстати, мистер Хендрикс сказал, что я могу снова поработать у него на сборе винограда. Начну на следующей неделе.

— Может быть, — проговорил отец, — если мы постараемся, то уже в этом году сможем купить газовую плиту.

— Нам столько всего нужно! Да и у детей одежда поизносилась.

Осенью у нас всегда появлялись деньги — отец работал на комбинате, где делали сок, мама собирала виноград. Работа была сезонная, и, если сосчитать ее по дням, получалось всего три месяца в году. Но мы всегда держались на плаву, потому что продажа кукурузы, помидоров и гороха тоже приносила какой-то доход. Ферма у нас была небольшая, да еще и на холмистом участке, но на ровной и пригодной для обработки земле отец умудрялся собирать такой урожай, что мы не чувствовали себя бедняками. Кроме того, у нас были куры и корова.

Мы с Джули словно приклеились к стульям — старались задержаться за столом как можно дольше. Но ничего не получилось.

— Иди доделывай домашние задания, Тим, — сказала мама. — А ты, Джули, помогай убирать со стола.

До того, как отец купил за двадцать пять долларов пикап, мы с Джули ходили в школу пешком — старенький «форд-Т» постоянно ломался, и отец не хотел рисковать. Когда появилась более-менее нормальная машина, он стал возить нас в город по утрам, но возвращались мы все равно сами, если позволяла погода. Отец считал, что такие прогулки нам только на пользу.

Мы ехали в школу, сегодня была очередь Джули сидеть у окна, поэтому именно она увидела Роуна. На полпути от фермы до города она закричала:

— Папа, смотри, там под деревом этот человек!

Отец замедлил ход и глянул в окно поверх ее головы.

— Да, недалеко же он ушел…

Он поехал дальше, но внезапно нажал на тормоза и остановился.

— Черт возьми, мы не можем оставить его так!

Отец сдал назад, мы выпрыгнули из пикапа и побежали к дереву. Трава была мокрая от росы. Роун лежал на боку. Шапку он натянул на уши и поднял воротник пиджака. Он спал и дрожал во сне, потому что земля была очень холодная.

Мой отец легонько толкнул его ногой. Роун проснулся и сел, все еще дрожа от холода. Если бы тогда он успел прыгнуть в товарняк, сейчас был бы уже далеко.

— Ты собираешься остаться здесь? — спросил отец.

Роун кивнул:

— На некоторое время.

— Хочешь найти работу?

— Да. Если где-нибудь она есть.

— Есть, — сказал отец. — Недели на три-четыре. Сейчас комбинат нанимает много работников. Платят там тридцать центов в час, и работы полным-полно. Это на другом краю города. Почему бы тебе не пойти туда и не попытать счастья?

— Обязательно пойду, — ответил Роун.

Отец помолчал. Я видел по его лицу, что он пытается принять какое-то важное решение. Наконец он сказал:

— Я знаю, тебе негде остановиться. Можешь до первой получки ночевать у нас в амбаре, если хочешь.

— Вы… вы очень добры.

— Иди на ферму и скажи Эмме, что я просил приготовить для тебя завтрак. Я отвезу детей в школу, потом вернусь, и мы вместе поедем на комбинат.

Мой отец был добрый и мягкий человек. Большинство проехало бы мимо, не обратив на Роуна никакого внимания. Наверное, мы всегда были такие бедные именно из-за отцовской мягкости и доброты. Но, как там бы там ни было, именно из-за нее той осенью в нашем доме появился Роун.

Роун легко устроился на работу. В сезон созревания винограда на комбинате нанимают всех, кто готов работать.

По выходным Роун завтракал, обедал и ужинал вместе с нами, ночевал в амбаре, а в понедельник утром они с отцом садились в пикап и ехали на работу. Мама давала им обеды в коробке и даже раздобыла где-то еще один термос, чтобы у Роуна тоже был кофе. По воскресеньям она пекла пирог и заворачивала каждому с собой по большому куску.

В тот вечер они пришли домой после девяти. Их лица и руки потемнели от виноградного сока, рубахи были в пятнах. Таким мой отец всегда возвращался с работы в сезон прессования. Он занимался заготовкой «сыров» — отпрессованной плодовой массы. Начальник назначил Роуна ему в помощники. Отцу платили не тридцать центов в час, а тридцать пять, ведь это был очень тяжелый труд.

Я хорошо знал, что это за работа, потому что приносил отцу обеды по субботам, а иногда и по воскресеньям. Приходил и смотрел, как там все делается. После того, как виноград в ящиках доставили на завод, его выкладывают на конвейер. Потом, полив водой, сваливают в котлы и кипятят, пока не получается месиво из кожицы, косточек и мякоти. Затем по толстым резиновым трубам смесь перекачивают на первый этаж, где мой отец или другой «сыродел» открывает и закрывает клапаны резиновых труб и ровным слоем выкладывает смесь на специальные куски ткани, ровно расстеленные на деревянных листах. Потом смесь надо аккуратно обернуть тканью — так получается «сыр». Когда «сыров» набирается много и получается достаточно высокая стопка, их все помещают под пресс, и начинается выжимка сока. Неудивительно, что за такую работу завод платит тридцать пять центов, а не тридцать.

Роун и отец ужинали на кухне. Мы с Джули стояли в дверях и смотрели, как они едят. Они смыли сок с лиц, но на ладонях следы все равно остались. Мама приготовила тушенку из вяленого мяса, сварила много картошки и испекла торт.

Закончив есть, Роун сказал «спокойной ночи» и отправился спать в амбар. Отец устроил ему постель на чердаке, если только постелью можно назвать одеяла, расстеленные на сене. Вдобавок он дал Роуну одно из своих бритвенных лезвий. А поскольку они были примерно одного роста и сложения, снабдил его рабочими штанами и старой рубахой.

На следующий день мама отправилась на сбор винограда, а значит, нас с Джули после школы ждала работа по дому. Джули это не нравилось, ведь теперь она не могла часами просиживать у Эми. Ей надо было кормить кур, а мне — доить корову. Если честно, я рассчитывал на что-то другое, ведь дойка коров — чисто девчачье занятие. Но правила всегда устанавливала мама.

Первую зарплату отец и Роун получили через две недели. В пятницу вечером, когда они вернулись домой, Роун положил на кухонный стол две купюры по десять долларов.

— Это за две недели, что я у вас прожил, — сказал он маме.

— Нет, это слишком много, — возразила она. — Хватит и по пять в неделю.

Она взяла одну из десяток. После работы на виноградниках ее лицо загорело до оттенка светлой бронзы. Потом она взяла вторую купюру. — А это — за следующие две недели. Если, конечно, вы хотите остаться.

— Но даже десять долларов в неделю мало! — возразил Роун. — Я заплатил бы больше, но мне еще надо купить одежду.

— Даже и не подумаю брать с вас лишнее.

Роуни пытался еще спорить, но мама не обращала на его слова внимания. Взглянув на отца, она сказала:

— Нэд, у нас в доме есть свободная комната, почему мистер Роуни спит в амбаре?

— И правда…

— Комната очень маленькая, — обратилась она к Роуну, — и матрас там довольно жесткий. Но все же это лучше, чем спать в амбаре. После ужина Тим покажет вам комнату.

Роун молча смотрел на нее и не двигался с места. За стол он сел, только когда мама поставила перед нами разогретый в печи мясной рулет.

После ужина я проводил Роуна в его комнату, и правда очень маленькую. В ней не было ничего, кроме письменного стола и кровати. Он вошел и тронул матрас, потом сел на него.

— Жесткий, да? — спросил я.

— Нет, — ответил он. — Мягкий, как гагачий пух.

Через две недели мама получила деньги за сбор винограда. В субботу утром мы погрузились в пикап и поехали в город. Мама купила нам школьную форму, пальто и теплые боты. Отец остался работать на ферме, поэтому машину вел Роун. Сезон сбора винограда закончился, но ни Роуна, ни отца пока не уволили. По пять дней в неделю они работали, складируя ящики из-под винограда, которые надо было вернуть фермерам.

Наши обновки здорово ударили по маминому карману, а школьный налог и проценты банку пробили дыру в семейном бюджете. Несмотря на все наши труды, мы остались почти такими же бедными, как и были.

Раз в месяц мама стригла меня и отца, а потом подравнивала волосы Джули. Работа на виноградниках выбила маму из режима, и волосы у нас с отцом свисали уже за воротник. Я ничуть не удивился, когда после воскресного обеда, помыв вместе с Джули посуду, мама объявила, что пора постричь двух лохматых медведей.

Она поставила стул в центре кухни, взяла ножницы и машинку для стрижки.

— Ты первый, Нэд.

Отец сел на стул, она набросила ему на плечи старую простыню, закрепила ее булавкой и принялась за дело.

Когда-то она стригла нас ужасно, и ребята в школе смеялись надо мной. Потом они перестали смеяться, потому что со временем мама научилась стричь лучше профессионального парикмахера. Вот и сейчас после стрижки мой отец выглядел, как с рекламной картинки.

— Твоя очередь, Тим.

Она постригла меня, потом позвала Джули. Хоть я и считал сестру уродкой, ее волосы всегда меня восхищали — такого же цвета, как у мамы, мягкие, чистый шелк. На этот раз они сильно отросли, так что маме пришлось укоротить их сантиметра на три.

Все это время Роун стоял в дверях кухни и смотрел, как мама нас стрижет. В его глазах, холодных, как зимнее небо, появился легкий голубой оттенок. Закончив с Джули, мама сказала:

— А теперь вы, мистер Роун.

Волосы у него были намного длиннее, чем у меня. Когда я обрастал, мама всегда говорила, что я похож на музыканта. Роуну она такого не сказала. Волосы у него были волнистые, и она сохранила завитки на макушке. После стрижки он даже отдаленно не напоминал нищего бродягу.

— Благодарю вас, мэм, — сказал он, когда она убрала с его плеч простыню. — Ненадолго перейдете в гостиную, я здесь подмету.

Мама так и сделала. В тот вечер она приготовила сливочную помадку. Мы сидели вокруг радиоприемника, слушали Джека Бенни и Фреда Аллена.

В начале ноября похолодало. Теперь, собираясь в школу, мы с Джули надевали теплые пальто. Ночами подмораживало, и последние листья падали с деревьев. Я никак не мог дождаться первого снега.

Джули взяла в библиотеке книгу под названием «Машина времени». Она всегда брала книги не по возрасту. Неудивительно, что она притащила ее Роуну и спросила, читал ли он ее и о чем в ней речь. Конечно же, Роун эту книгу читал.

Мы сидели в гостиной, мама штопала носки, а папа дремал. Джули забралась на подлокотник кресла Роуни.

— Уэллс сделал вот что, Джули, — начал он. — Взяв за образец капиталистов и рабочих своей эпохи, он превратил их в элоев и морлоков. Богатых сделал еще богаче, а бедных — еще беднее. Условия работы на заводах и фабриках того времена были гораздо тяжелее, чем сейчас. Конечно, не все фабрики тогда располагались под землей, хотя были и такие, но Уэллс решил, что в книге все их поместит под землю.

— Но он превратил рабочих в людоедов!

Роун улыбнулся:

— Здесь, я думаю, он зашел слишком далеко. На самом деле Уэллс не собирался предсказывать будущее. Своей книгой он просто старался привлечь внимание к тому, что происходит в настоящем.

— А вы как думаете, мистер Роун, какое оно — будущее? — спросила мама.

Он помолчал, потом ответил:

— Мэм, если мы с вами захотим предсказать будущее с некоторой долей точности, прежде всего мы должны забыть слово «экстраполяция». Можно принимать во внимание войны, потому что они были всегда. Что же до остального, то существует слишком много непредсказуемых факторов, которые мешают увидеть образ будущего, основываясь на том, что мы знаем сейчас, то есть на фактах из прошлого и настоящего.

— Что же это за непредсказуемые факторы?

Роун снова замолчал. Потом сказал:

— Представьте, что вы, ваш муж, Тим и Джули сидите здесь в гостиной. Семья из четырех человек. На какое-то время к вам присоединился посторонний — я. Семья — неотъемлемая часть современного жизненного уклада. Если исходить из этого факта, мы получим будущее, в котором семья останется незыблемой. Но что если некие силы, о существовании которых мы не подозреваем, выйдут из тени и начнут активно действовать, разрушая патриархальноматриархальную гармонию, которая и связывает семьи воедино? В результате семьи начнут разрушаться? Уэллс пишет, что семьи существуют только для противостояния внешним опасностям. Если опасности ничтожны, то и семья не требуется. Но ведь могут появиться опасности иного рода. Представьте себе, например, что нынешние моральные устои перестанут существовать. Возникнут другие понятия о том, что хорошо и что плохо. Я не хочу сказать, что современные мужчины и женщины — святые. Отнюдь! И все же разводы сейчас происходят очень редко. Возможно, некоторые просто не решаются развестись, но таких единицы. В большинстве случаев люди живут в браке, потому что хотят этого. А что если дух времени изменится? Мужчины и женщины начнут вести себя чересчур свободно, и разводы станут обыденным явлением? Дети будут расти в неполной семье или, если родители вступят в новые браки, сразу в двух семьях. Представьте себе, какое у них будет представление о семейной жизни.

— Но в наше время нет абсолютно никаких предпосылок для подобных предсказаний!

— Именно это я и имею в виду, мэм, когда говорю о непредсказуемых факторах. Если развивать мою мысль дальше, крушение семейных устоев неминуемо приведет к росту цинизма и у родителей, и у детей. Сам институт брака может полностью исчезнуть и семейная жизнь вместе с ним. Тогда роль семьи на себя возьмет государство. Дети, вместо того, чтобы расти с родителями, будут помещены в специальные учреждения; а воспитанием их разума и чувств займутся наставники, начисто лишенные всякой привязанности. И прекрасные семейные сцены, вроде той, что мы сейчас видим и принимаем как данность, навсегда останутся в прошлом. Они будут либо забыты обществом новой формации, либо сохранятся в истории как малозначащие иллюстрации прежней жизни, имеющие ценность не большую, чем, скажем, стоимость десятка яиц.

Мама поежилась.

— Какую мрачную картину вы нарисовали, мистер Роун.

— Да. Мрачную. Но все это, конечно, произойдет не сегодня и не завтра. Даже когда разрушительные процессы станут явными, потребуется долгое время, прежде чем сформируется новое общество.

Он протянул «Машину времени» обратно Джули;

— Здесь есть еще одна вещь, которую я не понимаю, Роун, — сказала она. — Как он путешествует во времени?

Роун улыбнулся.

— Уэллс не отрыл нам этой тайны, верно? Но он и не мог открыть, потому что сам этого не знал. Поэтому он просто запутал читателей разговорами о том, что время — это четвертое измерение. С одной стороны это так, а с другой — не совсем. Уэллсовский путешественник появляется в будущем ровно в той точке, из которой он отбыл из прошлого. Но, пока он путешествует, Земля под ним потихоньку вращается и смещается, правда, не сильно, потому что он движется гораздо быстрее. Например, если бы мы отправились в путешествие во времени прямо из этой гостиной, то оказались бы в будущем в восьмистах километрах западнее. Значит, если бы мы захотели вернуться ровно в ту точку, откуда началось путешествие, то есть, сюда, нам надо было бы проехать на восток восемьсот километров, а потом еще восемьсот, чтобы скомпенсировать расстояние, потерянное при перемещении во времени. Но сложности на этом не заканчиваются. Перемещение во времени с огромной скоростью может вызвать завихрение и создать петлю во временном потоке. В этом случае путешественнику, чтобы вернуться обратно, придется ждать, пока в будущем или прошлом не пройдет ровно столько времени, сколько прошло в настоящем. К тому же, Джули, путешествие во времени — не такая уж простая штука. В одиночку и на такой примитивной машине, как та, что описана в книге Уэллса, ты вряд ли чего-то добьешься. Если считать, что время связано со светом, то для настоящего путешествия понадобится фотонное поле, которым кто-то должен управлять. С помощью этого поля оператор может отправить путешественника в будущее или в прошлое, а потом, когда тот разберется с пространственно-временными потерями, забрать его обратно.

Я не понял почти ничего, а Джули, конечно, и того меньше. Но она выглядела довольной.

Роун поднялся.

— А теперь извините меня, ребята. Я пойду я спать.

— Спокойной ночи, Роун. — Джули поцеловала его в щеку.

— Спокойной ночи, мистер Роун, — сказала мама, и я тоже пожелал ему доброй ночи. Отец по-прежнему крепко спал в своем кресле.

Первый снег выпал в середине ноября. Мы с Джули надели теплые боты. Роун увлекся фотографированием — позаимствовал у мамы фотоаппарат и купил к нему пленку. С работы ни Роуна, ни отца все еще не уволили, но я знал, что скоро это закончится. Я боялся, что тогда Роун уедет, и видел, что и Джули думает о том же. В школе мы рисовали открытки ко Дню Благодарения. Учительница велела перечислить на обратной стороне все, за что мы благодарны миру. Джули принесла свою открытку домой и отдала маме, а мама показала всем нам. Там было написано вот что:

Я благодарна за:

Маму

Папу

Брата Тимоти

И Роуна

На лицевой стороне открытки она нарисовала ярко-красную индейку, которая больше походила на моржа, чем на птицу. Мама прикрепила открытку к кухонной стене.

В День Благодарения к нам на ужин пришли бабушки и дедушки — родители мамы и родители отца. Друг друга они недолюбливали, но мама надеялась, что по случаю праздника они все-таки не затеют ссоры. Они и не затеяли, правда, вовсе не из-за Дня Благодарения, а потому что объединились против общего врага. И тех, и других раздражало, что у нас дома живет какой-то бродяга. И за ужином, и после они подозрительно косились на Роуна и смотрели на него сверху вниз.

На той же неделе в субботу утром к нашему дому подъехал на грузовичке мистер Хайби, хозяин магазина бытовой техники. Мама вышла посмотреть, в чем дело. Всю ночь шел снег, и мы с Джули лепили во дворе снеговика. Отец уехал в город за мукой — мама как раз собиралась печь хлеб.

Роун в амбаре возился с трактором, но, заслышав шум мотора, поспешил навстречу грузовичку. Мистер Хайби, толстенький коротышка, подрулили к двери кухни и выпрыгнул из кабины.

— Доброе утро, мистер Роун. Мне нужна ваша помощь, чтобы занести ее в дом.

— Сначала давайте вынесем старую, — сказал Роун. — Придержи-ка дверь, Тим.

Я держал дверь кухни. Роун и мистер Хайби вытащили во двор дровяную печь: на фоне белого снега она казалась еще чернее. Мама и Джули стояли на ступеньках и молча наблюдали за происходящим.

Мистер Хайби открыл дверцы грузовика — и мы увидели ее.

— Тим, придержи дверь, — попросил меня Роун.

Вдвоем они внесли ее в кухню и поставили на пол, туда, где раньше стояла старая печь. Чистенькая, новая, белая, она купалась в солнечных лучах, льющихся сквозь кухонное окно, и свет отражался от ее блестящей гладкой поверхности. Вслед за мной мама и Джули вошли на кухню. Обе они молчали. Мистер Хайби вышел о двор, перекрыл газ, потом принес на кухню свои инструменты, трубки, шланги и клапаны, и вместе с Роуном они подключили новую газовую плиту. Потом мистер Хайби снова вышел во двор и пустил газ, попрощался с нами, и Роун помог ему убрать инструменты в грузовичок. Мы слушали, как машина отъезжает. И как возвращается Роун. Мама стояла у кухонного стола неподвижно.

— Это вовсе не намек на то, что вы плохо готовите, мэм, — улыбнулся Роун.

— Я знаю, — кивнула мама.

— Вот этот правый кран надо затянуть потуже. Погодите, я сбегаю в амбар и принесу разводной ключ.

Он вышел, а я повернулся к маме и хотел было радостно воскликнуть: «Ух ты, значит, мне больше не надо колоть дрова!»

Но промолчал, потому что увидел, что мама плачет.

В следующую пятницу отца и Роуна уволили. Мы с Джули спустились на завтрак в полном унынии. Мама сварила овсянку. Раскладывая кашу по мискам, она не смотрела нам в глаза. Отец стоял у задней двери и глядел вверх, на маленькое окошко.

— Где Роун? — спросила Джули. Она боялась, что он уже уехал. Того же боялся и я.

— Он взял пикап и поехал в город. Заказал что-то в мастерской жестянщика и теперь хочет забрать.

— Что же он заказал? — спросил я.

— Не знаю. Он не говорил.

Мы так и не узнали, что это было. Роун, когда вернулся, ничего нам не сказал; наверное, спрятал в амбаре то, что привез из города.

Прошли выходные, началась новая неделя. Роун не заговаривал о своем отъезде, и мы уже начали думать, что он останется с нами навсегда. Но в четверг вечером он пришел в гостиную и объявил:

— Я собираюсь в путь. Мне пора.

Некоторое время все молчали. Потом отец сказал:

— Тебе незачем уезжать. Можешь перезимовать здесь с нами. А когда начнется сезон, ты наверняка получишь работу.

— Это не из-за работы. Просто… в общем, есть причина.

— Вы хотите уехать прямо сейчас? — спросила мама.

— Да, мэм.

— Но там идет снег.

— Нет, мэм. Снег уже закончился.

— Мы… мы бы хотели, чтобы вы остались.

— И я бы хотел. Если б только мог. — Голубые отблески уже не светились в его глазах, но в них не было и прежней зимней стужи.

Послышался гудок поезда, и весь дом будто содрогнулся от этого звука.

— Я приготовлю бутерброды в дорогу, — сказала мама.

— Нет, мэм, спасибо. В этом нет надобности.

На нем был его старый костюм.

— А где ваша новая одежда? — спросила мама. — Вы не возьмете ее с собой?

Роун покачал головой.

— Нет. Я путешествую налегке.

— Но та куртка, что вы купили — вы должны ее взять. Вы же замерзнете в пиджаке!

— Нет, мэм. Не так уж сейчас и холодно… Я… хочу поблагодарить вас всех за вашу доброту. Я… — он запнулся, потом взял себя в руки и продолжил, — я вообще не знал, что бывают такие люди, как вы. Я… — Он снова замолчал и больше уже ничего не мог выговорить.

Отец встал и пожал Роуну руку. Мама подошла и поцеловала его в щеку, потом быстро отвернулась.

— Тебе еще причитается плата за неделю, — сказал отец. — Дай мне твой адрес, я перешлю деньги.

— Я попросил перечислить на твой счет.

— Я их не возьму!

Роун едва заметно улыбнулся.

— Если не возьмешь, сделаешь богатых еще богаче.

Все это время мы с Джули молча сидели на диване и не могли пошевелиться. Она очнулась первая: вскочила, подбежала к Роуну, обняла его крепко за шею. А следом за ней подбежал и я. Роун расцеловал нас обоих.

— Ну, прощайте, ребята.

Джули заплакала. Я — нет. Почти. Роун быстро вышел из гостиной. Задняя дверь открылась, потом закрылась, и наступила тишина, в которой были слышны только всхлипывания Джули.

Я долго лежал в постели без сна, прислушиваясь к поездам. Все ждал, когда какой-нибудь товарняк замедлит ход, но все они с грохотом проносились мимо. Пассажирские составы не останавливались в городе ночью, только по утрам. Сквозь сон я слышал их гудки и стук колес.

Я проснулся на рассвете, надел новое пальто и теплые боты. Было очень холодно. Я вышел по двор и начал искать следы Роуна — они были четко видны в полусвете наступающего утра. Нет, он не пошел в сторону железнодорожных путей, он направился через поле в город. Примерно в ста метрах от дерева, под которым он когда-то спал, следы заканчивались.

Я стоял на морозе, как истукан. Первые лучи солнца упали на землю. Было видно, что Роун остановился: следы отпечатались ступня к ступне. Возможно, некоторое время он просто стоял на месте. И еще мне показалось, что там, где он стоял, снег сперва подтаял, а потом снова замерз.

Я подумал, что он зачем-то прыгнул вперед на метр-полтора и продолжил идти. Но дальше был только белый нетронутый снег. Потом я решил, что он мог пойти назад — пятясь задом и ступая в собственные следы. Но тогда он должен был где-то повернуть налево или направо, и я бы увидел это по ответвляющимся следам, а их не было. К тому же, зачем ему совершать такие нелепые поступки?

Получается, он просто исчез в ночи. Растворился в воздухе.

Я постоял у дерева еще немного и пошел домой. Маме я про следы ничего не рассказал — пусть лучше думает, что Роун прыгнул в товарняк. Отцу и Джули я тоже ничего не сказал. Я спрятал эти странные следы в глубине моей памяти, и там они оставались все эти годы. И остались бы навсегда, если бы не латунный ящик, отрытый на вершине холма.

Сначала я взял в руки альбом. На первой странице была наклеена фотография удивительно красивой женщины — моей матери. Рядом — фото милой маленькой девочки и мальчика со светлыми волосами. Под снимком матери — фотография высокого худощавого мужчины. Мой отец.

Я полистал альбом: там были фотографии мамы, меня и Джули, наш дом, амбар, заснеженные поля и высокий холм, на котором я сейчас стоял.

Под альбомом лежала открытка с красной индейкой, похожей на моржа. Помню, она куда-то исчезла с кухонной стены. Я перевернул ее и прочитал знакомые слова:

Я благодарна за:

Маму

Папу

Брата Тимоти

И Роуна

Еще я нашел пару носков, которые заштопала ему мама. Бритву, которую подарил ему отец. Записную книжку — в ней не было ни одной записи, но между страниц лежали две пряди волос: одна каштановая, мягкая, как шелк, другая — светлая, цвета спелой пшеницы.

Должно быть, когда он только прибыл сюда, его ограбили. Я уверен, его не могли прислать в прошлое без специально отпечатанных денег. Потерянный, без гроша в кармане, он вынужден был прятаться под вагонами и ездить зайцем в товарняках. А потом ему пришлось ждать, пока петля, созданная им во времени, распрямится, и время, которое прошло в будущем, сравняется с тем временем, которое прошло в настоящем.

Наверное, если бы мы не приютили его, он умер бы с голоду.

А может, ему не разрешили ничего с собой брать в будущее. И, конечно, его отправили в прошлое не просто так, а с определенной целью. А может, он просто должен был изучить, как жили люди в тридцатые годы двадцатого века. Армстронга, Олдрина и Коллинза тоже отправили на луну только затем, чтобы изучить ее.

Я посмотрел на фотоальбом и открытку, на бритву и штопаные носки. На записную книжку, которую все еще держал в руках.

В какой же холодный мир ты возвращался, Роун, если воспоминания о нас так дороги тебе?

Я аккуратно сложил все вещи в ящик в том же порядке, как они лежали вначале, и закрыл крышку. Где-то внизу грохотал товарняк.

— У вас в машине есть паяльник и припой? — спросил я Симмса.

— Хотите снова запаять ящик?

Я кивнул.

Симмс ничего не стал спрашивать.

— Паяльника нет, но есть небольшая газовая горелка. Дик, — обратился он к экскаваторщику, — принеси, пожалуйста, горелку из машины. Она не тяжелая.

Дик принес горелку, Чак Блейн зажег ее, и через пару минут крышка была снова запаяна. Симмс подозвал одного из рабочих:

— Ларри, отнеси, пожалуйста, ящик вниз, к машине мистера Бентли.

— Нет, — сказал я и опустил ящик в землю, туда, где его нашли.

«Надеюсь, больше никто не потревожит тебя, Роун».

Потом я поднялся и сказал:

— Попросите, пожалуйста, бульдозериста похоронить его здесь.

НЕБЕСНЫЙ НАДЕЛ

Ракета ждала на краю трилового поля.

«Какая же она высокая, — подумал Дерт, — словно за ночь подросла».

Он сел на ступеньку крыльца, не в силах отвести глаз от изгибов стройного металлического тела, от этой холодной сияющей красоты. Утренний ветерок с холмов приносил аромат цветущего канта, но Дерт ничего не чувствовал. Ястреб-киддар спикировал вниз и пронесся над самым полем, но Дерт этого не заметил. Он видел только ракету — высокую, гордую — и его взгляд ласкал каждую линию ее великолепного корпуса.

«Звездная Дева, — мечтательно повторял он про себя ее имя. — Звездная Дева Де Люкс». Он еще не привык, что ракета принадлежит ему — вся, от кончика надменного носа до изящных опор с металлическими подошвами.

Дерт почувствовал присутствие Лори за спиной, но не стал оборачиваться. Он знал, что там увидит — большие унылые глаза, хрупкое тело, обезображенное беременностью, и бесформенный балахон, стирающий все воспоминания о былой девичьей миловидности жены.

— Что-нибудь приготовить на завтрак? — спросила Лори слабым голосом.

— Ничего. — Он не мог оторвать взгляд от ракеты.

— Но ты еще не завтракал, а уже обед скоро. Неужели не проголодался?

— Нет аппетита. У тебя схватки не начались?

— Нет, Дерт. Но уже скоро.

— Когда?

— Через несколько дней. Трудно сказать точно, ты же знаешь.

Он не ответил, продолжая сидеть и смотреть на ракету. Через минуту Лори ушла в дом. Тогда, наконец, он оторвал взгляд от корабля и перевел на скудную песчаную почву под ногами, в которую долгие годы вкладывал труд, заставляя приносить богатые урожаи. Заботился, обихаживал, ублажал, чтобы в один прекрасный день сбежать от нее. И вот этот день настал, а он вынужден сидеть на крыльце, прикованный к дому. А великолепная ракета, на которую он откладывал много лет, стоит рядом, прикованная к земле.

Нет, это невыносимо. Он поднялся, прошел к ангару с техникой, безучастно застыл в воротах. Автоматическая техника — трактор, культиватор, комбайн — безмолвно громоздилась в темноте, зарастая пылью в ожидании нового хозяина. Фосфоресцирующие паутины арахнидов мерцали в углах, натянутые меж стропил на невидимых нитях. Дерт повернулся, чтобы уйти.

Издалека долетел прерывистый рев мотора. Дерт увидел, как с шоссе на песчаный проселок сползает тяжелая грузовая машина. За рулем Фенвик, сосед по ферме. Дерт дождался, пока грузовик подъедет и остановится, потом подошел к нему. Из кабины высунулся водитель.

— Вот, собрался в лавку и решил по пути заехать перекинуться парой слов.

— Молодец, что заехал.

— Что, Дерт, скоро отчаливаете?

— При первой же возможности.

— И как чувствует себя обладатель такой ракеты?

Дерт переступил с ноги на ногу.

— Да так, ничего особенного.

— Я ее сразу увидел, как только выехал на шоссе. Красивая, глаз не оторвать. Я тоже возьму себе такую же, как только продам новый урожай. Как долго пришлось ждать ее поставки?

— Недолго. Она пришла своим ходом с Земли и села, считай, прямо во дворе.

— Она доставит тебя прямо к звездам! — Фенвик задрал голову. — В это трудно поверить. Ведь до них чертовски далеко!

— Для нее — нет. Она путешествует под пространством.

— Это как?

— В инструкции написано: нажимаешь зеленую кнопку — и она уходит под пространство. А когда выныривает, перед тобой звезда, которую ты выбрал на картинке.

— Так просто?

— Проще некуда. И у всех звезд с той картинки есть хотя бы одна пригодная для жизни планета. Нажимаешь другую кнопку — и она приземляется на планету.

— Ты уже выбрал куда полетишь?

— Пока нет. Переселенцам предлагаются сотни звезд. Может, слетаю ко всем им… если Лори когда-нибудь разродится.

— Не можете лететь, пока не родила, да?

— Лекарь говорит, скорение убьет ее.

Фенвик покачал головой.

— Это плохо, — сказал он. — Очень плохо. Ракета стоит, а время идет… Ладно, мне еще в лавку нужно засветло. — Он нажал кнопку разворота. — Удачи тебе, Дерт. Кто знает, может еще встретимся на новом месте. Ведь у меня тоже будет ракета!

Грузовик медленно развернулся во дворе. Дерт смотрел, как машина взбирается обратно на шоссе и тяжело ползет под кобальтовой бескрайностью неба. Вскоре она растворилась вдали, а Дерт продолжал стоять посреди двора, сунув руки в карманы и глядя на пустое шоссе.

А что ему остается делать? Ракета оплачена, заправлена и готова к старту. А он только и может что стоять да пялиться на нее. И ждать, когда Лори, наконец…

Он пнул пыльную землю. Ракета уже неделю как прибыла, и он измучился ждать. Должно быть, Лекарь ошибся, и Лори переходила срок. Она уже раздулась, как молочный бронт, это заметно с первого взгляда. Сколько еще она будет раздуваться? И сколько дурнеть?

Он снова пнул землю, потом резко повернулся и пошел через поле. Ноги проваливались в суглинистую почву, превращая каждый шаг в испытание, но Дерт не сдавался. Все лучше, чем бессмысленное сидение на крыльце днями напролет.

Однообразие пейзажа нарушали редкие приземистые холмы, ощетинившиеся зарослями канта. Они были чуть выше дюн — отутюженные ветром пережитки прошлого, когда вокруг была одна пустыня. Но однажды пришел человек, вооруженный скреперами, экскаваторами и инженерными знаниями, и создал обширную сеть оросительных каналов, связанную с расположенными на другой стороне планеты морями.

Добравшись до ближайшего холма, Дерт поднялся до середины зеленого склона й сел передохнуть. Дурманящий аромат цветущего канта обволок его, наполняя ноздри и вызывая легкое головокружение. Дерт откинулся на спину, утонув в сплетении стеблей и голубых цветов, и заложил руки за голову.

Ракета стояла на краю поля. Сейчас солнце полностью освещало ее, и на фоне неба она казалась грациозной богиней в сверкающем золотом платье. У Дерта перехватило дыхание. Такой он ее еще не видел — восхитительно совершенной, лучащейся светом, готовой сорваться с места. До этого момента он ее видел только вблизи. Со дня ее прилета он не отходил от дома. Чувство близости, которое возникало, когда он полировал взглядом ее бока или изучал, позабыв о времени, плавные изгибы и потайные складки ее корпуса, не давало возможности взглянуть на нее так, как сейчас.

Кобальтовое небо вдруг стало не таким мрачным, а солнце — почти ласковым. Дерт расслабился на ковре из канта и прикрыл глаза. Полдень навевал неспешные грезы…

Когда он собрался обратно, тени холмов уже совсем вытянулись. В теле чувствовалась странная легкость, ноги больше не ощущали вязкой податливости почвы. Он дошел до ракеты, которая успела переодеться в платье с медным отливом, и замер, очарованный ее высоким великолепным корпусом. Протянул руку, чтобы погладить ее платье…

— Дерт!

Иллюзия исчезла. Рука безвольно упала.

— Дерт!

Он повернулся к дому, его щеки горели. Лори стояла на крыльце, худое тело, деформированное огромным животом, выглядело карикатурно. Внезапно его окатило волной ненависти.

— Чего тебе?! — крикнул он.

— Пора ужинать, Дерт. Я уже трижды тебя звала. Что случилось?

— Ничего! — Он пошел к дому, с трудом переставляя ноги.

Лори на кухне хлопотала у плиты.

— Я приготовила рагу, — сказала она. — Ты проголодался? Он отвел глаза.

— Нет.

— Что с тобой, Дерт? Ты не заболел?

— Когда человек не работает, у него нет аппетита.

Дерт уселся за стол и принял из рук жены миску с темным дымящимся варевом. С отсутствующим видом помешивал его, уставясь в одну точку на столе. Лори села напротив.

— Дерт, почему ты больше не смотришь на меня?

Вздрогнув, он поднял глаза. Почувствовал, что щеки снова зарделись. Она пристально смотрела на него, и ему с трудом удалось не отвести взгляд.

— Я стала совсем уродливой?

— Конечно, нет.

— Раньше ты смотрел на меня — до того, как прилетела ракета. Ну, хотя бы изредка. А теперь даже не взглянешь.

— Лори, столько всего навалилось. Просто нет времени смотреть на тебя.

— Но ведь ты не занят ничем. Сидишь днями напролет сложа руки, безразличный ко всему. Витаешь где-то в облаках, и…

— Я думаю, Лори! Думаю… — с отчаянием произнес он. Так или иначе, он не вынесет ее слез. — О новом участке, который мы отыщем среди звезд. Там будет такая плодородная почва, что трил вырастет до небес. Мы построим дом с двумя, а может и тремя, спальнями. И нам не понадобится никакой лекарь, потому что там не нужно делать еженедельные уколы и принимать таблетки от лихорадки. Ты только подумай, Лори!

Ее глаза прояснились, хотя капельки слез еще блестели на ресницах.

— Наверное, это будет чудесно, — мечтательно улыбнулась она.

— Чудесно? Ну еще бы! А ракете мы отведем специальный участок недалеко от дома. Она будет стоять и ждать, готовая унести нас туда, куда мы захотим. Да куда угодно! Такая высокая, прекрасная, сверкающая…

— Но я думала, что мы продадим ее, как только подберем место.

— Продадим ее?! — Дерт вскочил на ноги. — Лори, ты в своем уме? Как тебе такое вообще могло прийти в голову? Я…

— Но, Дерт, ты же сам говорил, что продашь ее, чтобы у нас были деньги на обустройство!

— Я не мог такого сказать!

— Говорил, Дерт.

— Наверное, был не в себе, если сказал такое! Ну а сейчас ты почему плачешь?

— Я… я не знаю, Дерт. Я… боюсь чего-то, но не знаю.

Он сел, борясь с подкатывающей тошнотой. На изможденном лице Лори поблескивали влажные следы от слез. Узкие плечи тряслись.

— Не плачь, Лори, — сказал Дерт. — Для слез нет причин.

— Ничего не могу с собой поделать. С тобой что-то случилось, Дерт.

— Ничего не случилось, Лори. — Борясь с отвращением, он погладил ее костлявое плечо.

— Ты меня больше не любишь. У тебя кто-то есть.

— Откуда?! Вокруг на многие километры ни души.

— Я слышу, как ты встаешь по ночам. Как уходишь из дома. Иногда не возвращаешься до утра. Где тебя носит, Дерт?

Он почувствовал, как вспыхивает лицо. Как же трудно врать и притворяться! Он слишком долго ждет, вот в чем беда. Не надо было ждать.

— Я все время думаю о новом наделе, — наконец проговорил он. — Иногда из-за этого не могу уснуть. Тогда встаю и иду на крыльцо. Что в этом плохого?

Она не ответила, но ее плечи перестали трястись.

— Ты нервная из-за ребенка, — быстро продолжал он. — Он скоро родится, и мы подберем себе участок. Застолбим его, и все будет хорошо. Прекрасно, как трил.

— Ты так думаешь, Дерт?

— Конечно! А сейчас идем спать.

Он помог ей подняться, стараясь не обращать внимания на ее нелепое тело и заплаканное лицо.

Внезапно он понял, что не будет больше ждать.

Он лежал на спине, стараясь не шевелиться. Очень долго лежал. В комнате сгустилась тьма, потом стало светлее, когда над горизонтом появился край большой луны.

Лори тихо посапывала. Дерт дождался, пока ее дыхание не станет глубоким, выскользнул из-под одеяла и осторожно оделся в полутьме. Стараясь не шуметь, собрал вещи и на цыпочках вышел из спальни. Открыл дверь во двор и как будто попал под серебряный дождь.

Дерт застыл на крыльце, затаив дыхание. Он отчетливо видел ее в неверном свете луны. Сейчас она была в серебряном платье. Высокая, изящная, великолепная, с четко очерченными изгибами стройного тела. Чарующая звездная богиня под лунным светом, желающая только одного…

Только одного: сбежать с ним.

Протянув вперед руки, он побежал к ракете.

ВЕЛИКАНША

Строфа

Хилл остановился у подножия горы, чтобы перевесить свой двухмиллиметровый «веслих». Все-таки тяжелая штука, будет мешать на подъеме. «Веслих» лег по диагонали. Получилось удобно — обе руки свободны, ничто не давит ни на походный рюкзак, ни на ремень с висящей на нем флягой, рацией и запасной обоймой. Прочее оружие осталось за ненадобностью в «мотыльке»: если Шейду не проймешь «веслихом», то другим и подавно.

От владений Шейды Хилла отделял крутой горный хребет. Спрашивается, зачем идти пешком, если можно долететь? Причин две. Во-первых, на лету непросто прицелиться, а во-вторых, хотелось застать добычу врасплох. Заметив нежданного гостя, Шейда насторожится, и вся операция пойдет прахом. Конечно, долина огромная, и хозяйка может почивать на другой стороне, вдали от места приземления. Однако опыт приучил Хилла не рисковать: играй своими картами и не бери лишнюю из колоды.

Он начал взбираться на холм. Острые носки черных «Беовульфов» легко впивались в землю. Росшие там и сям деревца служили отличной опорой. Сланцевые уступы заменяли ступени. Месяц без алкоголя — и вот, он в отменной физической форме.

У самой вершины Хилл замедлил шаг и дальше двигался крадучись. Впереди раскинулась поляна, поросшая кустарником с крупными алыми ягодами. Хилл миновал ее на четвереньках и, затаившись в густой траве, стал разглядывать пристанище добычи.

Очертания долины тонули в полуденном зное, дальний склон расплывался синеватой дымкой. С северных гор к подножию зеленых холмов катила воды причудливо петляющая река. Вдоль берегов плотной стеной стоял лес. Местами из земли торчали каменные громады, а на северо-востоке, за рекой, в полуденных лучах Капеллы поблескивало крохотное озерцо, окруженное похожими на секвойю деревьями.

И никаких следов Шейды. Но Хилл доподлинно знал, что она здесь. Худжири рассказывали: она, как малое дитя, резвится и спит, когда захочет. Наверное почивает сейчас в укромной лощине.

Глаза скользнули по соседнему склону, потом обратно. Впереди почти перпендикулярно склону торчал отвесный утес. Взгляд охотника устремился вниз, к раскинувшейся в полукилометре долине, и уперся в обнаженное тело спящей девушки.

Величественный горный хребет вдруг съежился, пока Хилл пытался соотнести ожидания с увиденным. Лишь позже он сообразил: габаритами спящая красавица была куда больше, чем казалось вначале.

Зрелище сбивало с толку. Шейда спала как самая обыкновенная девушка, утомленная дневными хлопотами: одной рукою заслонившись от солнца, другая покоится на животе, колено прижато к груди, приоткрывая холмик лобка. Роскошная копна темных волос, полные груди с розоватыми сосками, длинные стройные ноги — все это слабо ассоциировалось с внушающей ужас великаншей.

Туман в голове рассеялся, уступив место шоку. В своих рассказах худжири и словом не обмолвились о красоте Шейды. Может, не замечали в свете ее зверств. Впрочем, неважно. Главное, цель найдена — ничего не подозревающая и уязвимая. Правда, с такого расстояния ее не достать. Однако спуститься на равнину — пара пустяков… Первый выстрел разбудит великаншу. А второй вышибет ей мозги.

Хилл победно улыбнулся. Дело плевое, а выгода двойная. За работу ему заплатит Галактический совет, и худжири пообещали пятьсот голов скота тому, кто избавит их от монстра, порождения нелепой прихоти. По галактическим меркам пятьсот голов сулили целое состояние. Душа пела от мысли, сколько шикарной обуви можно накупить. Руки тряслись в предвкушении. Угрызения совести длились секунду; настоящее раскаяние придет позже.

Хилл отодвинулся от края и встал. Слева, чуть поодаль, начинался пологий склон. Миновав обрыв, охотник стал спускаться, лавируя среди высоких, в человеческий рост, ягодных кустов. Многие ветви были поломаны, ягоды рассыпаны по земле. Внезапно холм задрожал, и Хилл едва не потерял равновесие.

У подножия Хилл взял «веслих» наизготовку и осмотрел местность через прицел. На приличном расстоянии от склона вырастал не замеченный прежде горный массив. Укрытие — лучше не придумаешь. Хилл направился туда, не сводя глаз с лощины, где дремала Шейда. Странно, что отсюда ее не видать… Странно? Как бы не так! Он, опытный охотник, попался в расставленную ловушку как последний дурак. Потрясенный, Хилл застыл, не в силах шевельнуться. Потом испуганно рванул в сторону, но поздно. Таинственный массив пришел в движение, устремив к нему глыбоподобный «утес». Каменные пальцы сомкнулись на груди.

Выбитый из рук «веслих» улетел к подножию горы. От чудовищной хватки из легких вышибло весь воздух. Небо, еще секунду назад такое ослепительно-синее, вдруг потемнело…

Антистрофа

Воспевая монстров, созданных примитивными расами, и охотников, что бесстрашно сражаются с ними, нужно понимать, что по сути мы поем об одном и том же.

Худжири с Первобытной планеты придумали Шейду, чтобы пугать детишек, а в итоге испугались сами. У костра рассказывали байки одна страшнее другой; легенда о Шейде росла как снежный ком, а вместе с ней росла и героиня. Для пущего эффекта ее поселили в необитаемой долине, расположенной всего в двух днях пути от урожайных полей и пастбищ. По замыслу создателей Шейда не была людоедкой. Она питалась орехами, ягодами и плодами диких яблонь. Вот только по жестокости ее забавы мало уступали людоедству. Ей внушили, что мир — это огромный манеж, а люди — куклы.

Постепенно худжири уверовали в собственные басни. Среди примитивных народов не бывает скептиков: если верят, то все без исключения. В случаях, когда привнести зерно сомнения некому, рождается парадокс. Целый народ свято верит в то, чего не существует. Как следствие, возникает когнитивный диссонанс, под его давлением реальность уступает, и вымысел становится явью.

Ясным погожим днем Шейда нагрянула к худжири, уселась возле ближайшей деревушки и начала играть с домами и спрятавшимися в них людьми. Она переворачивала жилища вверх дном, поднимала несчастных туземцев высоко над землей и швыряла головой вниз. Катала телеги взад-вперед, пока не отваливались колеса. Вырывала с корнями деревья и пересаживала их на сельскую площадь. Посреди священной аллеи усопших вождей вырыла канал, перенаправив ручей, веками омывавший окрестности деревни. Разрушила ротонду — усладу и гордость местных вождей, разнесла в щепки сарай, где хранились инструменты общины. Наигравшись вволю, Шейда зевнула и улеглась спать, напоследок сбив ногами чудом уцелевшие постройки. Голову пристроила на кургане, где покоились десять поколений усопших вождей. После обеда великанша проснулась, отыскала новую деревню и смела ее с лица земли, сокрушаясь, что не нашла ни одного человечка поиграть. Перевернув силосную башню, она вернулась в долину.

За первым набегом последовали другие. Деморализованные худжири побросали дома и разбежались по лесам, пещерам и лощинам. Шейда выслеживала беглецов и снова начинала свои жуткие игры.

Наконец весть о бедах худжири достигла отделения Галактического Совета. Оттуда она попала прямиком в штаб. Изучение космоса с использованием новейших технологий выявило в последние годы целый ряд сверхсуществ. В результате для борьбы с ними был создан специальный отряд. Кроме того, после досконального и кропотливого исследования истории человеческой расы выяснилось, что фантазии примитивных народов зачастую становились явью, а многие мифические персонажи из категории сверхсуществ, пусть даже эфемерно, имели место в реальной жизни. После убийства одного из них Галактический Совет и придумал название для бойцов особого отряда.

Когда поступил сигнал о проказах Шейды, под началом Галактического Совета служило с десяток «Беовульфов». Как назло, большинство находились на задании, из свободных разыскали только Нормана Хилла.

Итак, знакомьтесь: перед вами Норман Хилл. Убийца гогмагогов, гренделей и фафниров. Завсегдатай межгалактических борделей, мазохист…

Безумец Норман Хилл.

Строфа

В проблесках сознания Хиллу чудилось, будто он лежит в тесной колыбели, подвешенной к огромному маятнику, который раскачивается с угрожающей амплитудой. В такт покачиванию слышались глухие удары, напоминающие раскаты грома.

Хилл боялся открыть глаза и разрушить иллюзию — единственное, что пока спасало его от безумия.

Когда туман в голове рассеялся, нахлынула боль. Ломило грудь, особенно левую половину. Внезапно «маятник» остановился, и «колыбель» сменилась чем-то твердым. С ритмичными интервалами дул ветер, но израненное тело не ощущало заветной прохлады.

Хилл лежал, не шевелясь, и мучительно вспоминал. Надо признать, он облажался: наверное, Шейда засекла «мотылька», пока собирала ягоды, проследила, куда он сядет и, быстро сообразив что к чему, притворилась спящей, чтобы заманить незваного гостя в долину. Сам виноват — слишком буквально воспринял россказни худжири о несмышленом дитя. Шейда оказалась неглупа, даже очень, и вдобавок обладала развитой интуицией: сразу поняла, что, увидев ее, Хилл не поверит собственным глазам и предпочтет реальности стереотип.

Смирившись с поражением, Хилл разлепил веки.

Стояла глубокая ночь. Он лежал в огромной коробке с прутьями вместо стен. Судя по характерному запаху, клетка служила темницей не в первый раз. Сквозь прутья можно было видеть густую листву, залитую лунным светом. Превозмогая боль, Хилл встал. Прутьями оказались стволы, расположенные почти вплотную. Пол и крышу заменяли перевязанные лианами сучья. Внезапно его осенило: он в клетке, подвешенной на дереве.

Далеко внизу на расстоянии километра в мерцании звезд знакомо поблескивало озеро. Выходит, Шейда пронесла пленника через всю долину.

Но где же сама тюремщица? Отправилась навестить худжири?

Услышав ритмичные завывания ветра, Хилл опустил взгляд. От подножия дерева к лесу тянулся гладкий гранитный монолит. На равнине он примыкал к поистине гигантскому массиву с двумя выпирающими вершинами. Оттуда уходил на север, к озеру, где разветвлялся надвое; на юге его венчал огромный валун, окаймленный густой чащей…

Снова поднялся ветер; величественные вершины вздымались и опускались. Сегодня худжири повезло — Шейда осталась дома.

Хилл перетянул ноющие ребра пластырем, найденным в походной аптечке. По счастью, Шейда не забрала ни рюкзак, ни пояс, только вдребезги разбила рацию. Он откопал сухпаек, молча поел и запил водой из фляги. Потом снова закинул за спину рюкзак и принялся изучать темницу.

Выводы напрашивались неутешительные. Стягивающие стволы лианы оказались на удивление прочными, а ножа под рукой не было. Прутья намертво крепились к крыше и полу и никак не желали ломаться. После тщательных поисков обнаружилась дверь: шесть вертикальных бревен, еще два поперек, на петлях из прочных лиан.

Хилл понимал, что впустую тратит время. Даже сумей он выбраться из темницы, с такой высоты ему не слезть.

Осознав всю тщетность своих усилий, он растянулся на полу и забылся беспокойным сном. Утром его разбудил громкий всплеск и оглушительное фырканье. Шейда купалась в озере. Вода струилась по необъятной груди, густые волосы рассыпались по плечам. Алебастрово-белая, как у худжири, кожа была неподвластна палящему солнцу.

Стоя по пояс в воде, великанша принялась расчесывать спутанные пряди пахотными вилами, «позаимствованными» у крестьян. Длинные, но очень редкие железные зубья не справлялись с буйной гривой. Кое-как пригладив шевелюру, Шейда швырнула «гребень» на берег и по горло опустилась в озеро. Волосы ровной пелериной накрыли поверхность, и прическа приказала долго жить. Почувствовав на себе пристальный взгляд, Шейда подняла голову… и улыбнулась.

Наконец она выбралась на сушу; потоки воды сбегали по обнаженному телу и срывались с крутых бедер. По-прежнему улыбаясь, Шейда двинулась к клетке. Хилл испуганно прижался к стенке. На фоне насыщенных утренних красок лицо тюремщицы казалось совсем громадным. С высоты горного хребта она смотрелась юной красавицей, в озере плескалась прелестная великанша, вблизи же Хилл увидел чудовище. Брови — как поросшие чащей гранитные уступы. Нос точно отвесная скала. Родинка на щеке походила на язву, за массивными губами хищно поблескивали желтоватые зубы.

В следующий миг огромная ладонь заслонила свет. Хилл, не в силах пошевелиться, наблюдал, как длиннющие пальцы распутывают лианы, подпирающие дверь.

Створка распахнулась, и Шейда достала пленника и осторожно поставила на землю.

Взгляд охотника скользнул по бледным столпам ног, по темнеющему бугорку Венеры, поднялся по необъятному животу к алебастровым холмам грудей и уперся в улыбающееся лицо.

Улыбка тут же сменилась оскалом.

Хилл покрылся мурашками. Следом нахлынул страх пополам со сладостным предвкушением.

Большим пальцем ноги великанша подтолкнула пленника.

Тот ринулся прочь из леса, на равнину. Трава пела под ногами. Покрытое синяками тело и сломанные ребра вторили ей в унисон. К горной гряде, не надеясь добежать, нет — просто иного пути не было — туда, где у подножия валялся заветный «веслих» (если только Шейда не нашла его первой, хотя это маловероятно). «Веслих» единственный сулил спасение.

Земля содрогнулась, и беглеца накрыла гигантская тень. Он заметался по сторонам, лишь бы снова не попасть в громадную ладонь. Но игра состояла в другом. Шейда перешагнула добычу и резко выставила поперек дороги правую ногу. Хилл с разбегу налетел на нее и упал, обливаясь кровью.

Раздался жуткий звук, словно тысячи электрических пил вонзились в сталь. Шейда смеялась.

Хилл распластался перед ней в раболепном экстазе. Но в следующий миг вновь ощутил прикосновение большого пальца и бросился бежать. Суть игры прояснилась. Он сам играл в нее не раз с красотками из межгалактического борделя. Только на смену искусственной гравитации пришла настоящая, мягкий садизм уступил место изощренному, но это лишь усиливало остроту ощущений.

Куда же он раньше смотрел? Как не сообразил, что психологически не годится для этой миссии?

И куда смотрел Галактический совет?

Антистрофа

Галактический совет зрил в корень.

Помимо анкетных данных досье Хилла содержало нарытый особым отделом компромат. В сумме пороки героя перевешивали добродетели. В резюме черным по белому значилось, что охота на великаншу-садистку станет для Хилла последней.

Зачем же Галактический совет послал его на верную смерть? Возможно, их возмутили его извращенные пристрастия? Или они увидели в них отражение своих сокровенных помыслов?

Независимо от истинных мотивов, официальный довод был не придерешься: худжири требовалась помощь, а из свободных охотников под рукой был только Хилл.

Безумец Норман Хилл.

Строфа

Он распростерся на полу камеры. Тело превратилось в сплошной синяк, минимум три ребра сломаны, из разбитого носа сочится кровь.

Солнце стояло в зените. Хилл был не против продолжать игру, но Шейде забава наскучила и она вернула пленника в клетку А сама исчезла. Наверное, отправилась к худжири за новой игрушкой на случай, если старая совсем испортится.

Эта мысль жгла как огнем.

Каким-то чудом рюкзак и пояс остались на месте. Собравшись с силами, Хилл привалился спиной к прутьям и поел. Немного — из экономии.

Вопрос, зачем? Ведь завтра припасы уже не понадобятся. Завтра он умрет.

Умрет.

Но разве не именно этого он всегда хотел? Умереть? Не за смертью ли наведывался в межгалактический бордель? Всякий раз, когда толстая шлюха острой «шпилькой» впивалась ему грудь, разве не мечтал, чтобы каблук вонзился в самое сердце? Не жаждал гибели и оргазма в те мгновения, когда путаны в шипованных, купленных им же ботинках, расхаживали по его обнаженному телу?

Да, хотел, желал — но сиюминутно. Не после. Потом, невзирая на мучительный стыд, боль и раскаяние, в душе воцарялся покой.

Как царил сейчас. Нет, умирать Хилл не хотел. Почти.

С горы в долину дул теплый ветерок, клетка мерно покачивалась. Хилл невидящим взглядом смотрел на озеро. Внимание привлекла вещица на берегу. Затуманенным сознанием он не сразу узнал «гребень» Шейды.

Но даже узнав, долго не мог понять причину внезапно вспыхнувшего интереса. В памяти то и дело всплывали утренние забавы Шейды, странная очередность ее «ходов», которая объяснялась незыблемой скоростью беглеца и его приверженностью к прямым, не хаотичным маршрутам — как того и требовали правила. Надо признать: Хилл избрал тактику, и мучительница ей следовала.

А если поменять правила, не сделает ли она очередной ход по инерции?

Вот тогда Хилл понял, почему смотрит на «гребень».

Карта не бог весть какая, но других все равно нет. Как только Шейда вернется, он разыграет партию. Разыграет любой ценой.

Однако сыграть ему в тот день не довелось. Шейда явилась затемно; то ли устала, то ли боялась потерять игрушку в сгущающихся сумерках. Долго разглядывала его сквозь прутья решетки, глаза — как две бледные луны на сумеречном лике. Чарующее дыхание отдавало ароматом диких ягод… К своему ужасу Хилл осознал, что мечтает поскорей начать игру. Мечтает вновь очутиться на земле, подгоняемый большим пальцем, но не затем, чтобы воплотить в жизнь свой план и сбежать, нет. Хотелось заново испытать блаженное подчинение чужой воле.

Хилл сидел без сна в темноте, обливаясь холодным потом, а Шейда мирно посапывала неподалеку. Из носа опять потекла кровь, сломанные ребра пиками выпирали на кардиограмме боли. От ровного дыхания великанши шелестели листья в кронах. Хилл вдруг понял, как одинок. Один в ночи, во Вселенной — на веки вечные…

Антистрофа

Нет, он был не одинок. В призрачных тенях за спиной ветер времени шуршит страницами «Половой психопатии», и на сцену выходят персонажи Крафта-Эбинга. Вспыхивают софиты — пляска смерти началась. Шлюха исполняет пируэт, садист танцует ригодон, мазохист приседает в менуэте. Фетишист вальсирует с ботинком, содомит — с овцой. Гомосексуалисты льнут друг к дружке. А Руссо и Бодлер взирают на это действо из-за кулис.

Строфа

Утро застало Шейду за купанием. Из своей темницы Хилл внимательно следил, куда упали вилы.

Остатки припасов и воды он прикончил еще до рассвета, пока мучительница спала. Во время ее купания успел заново перевязать ребра. Рюкзак решил не брать, нет смысла. Снял с ремня пустую флягу, контейнеры, а рацию выкинул давным-давно. Все равно проку от нее никакого. Центр ГС на Первобытной планете состоял из одного человека, модульного блок-поста и «мотылька», которого Хилл позаимствовал для миссии.

Надежды, что Шейда начнет игру как обычно, не оправдались. Великанша достала узника из клетки и с высоты своего гренадерского роста швырнула на середину озера.

Удар пришелся на левый бок, Хилл едва не потерял сознание от боли. Оттолкнувшись от дна, он сбросил ботинки и, вынырнув на поверхность, отчаянно погреб к противоположному берегу — ведь именно этого ждала Шейда. Расчет оказался верен. От ее довольного смеха закладывало уши. В следующий миг могучая рука ухватила его за шиворот и снова закинула в воду. На сей раз он всплыл спиной вверх, как утопленник, в надежде показать, что не приспособлен для таких игр. Если продолжать в том же духе, «игрушка» просто-напросто умрет.

Шейда разгадала посыл, а может, ей забава наскучила. Так или иначе, она выловила полумертвого пловца из воды и положила на поросший травой берег. Он распластался на правом боку, тяжело дыша. Неподалеку, в густых зарослях, виднелись вилы. Похожие попадались в руинах местных деревень во время подготовки к миссии. Обычно их венчал длинный деревянный штырь, чтобы цеплять к запряженным в плуг волам. У «гребня» Шейды никакого штыря не было — наверное, сломался.

Передышка получилась короткой. Большой палец уже вовсю подталкивал недавнего пловца. Он распластался у ее ног, еле сдерживаясь, чтобы не припасть к ним губами. Шейда радостно захохотала и вновь шевельнула пальцем. Хилл вскочил и бросился бежать в сторону леса, хотя умом понимал — не успеет. Так и случилось. Правая нога великанши преградила ему путь. Он рухнул как подкошенный, борясь с желанием раболепно подчиниться. Нет, билось в голове, эту шлюху ты должен прикончить, пока она не прикончила тебя! Собравшись с силами, он встал и помчался на равнину, на бегу считая шаги. Бах — правая нога вновь перекрыла дорогу. Но Хилл дернулся в сторону, смягчив удар. Потом снова побежал, кропотливо высчитывая шаги. На тот же счет Шейда выставила ногу.

Хилл мчался по равнине. Не переставая считать, метался вдоль озера, раздираемый противоречивыми желаниями продолжить игру и поскорей добраться до вил, чтобы положить конец кошмару.

Но мало просто подобрать вилы. Надо сделать это вовремя.

Шейда хохотала без остановки. Потревоженные птицы слетели с крон и в испуге носились по небу. Хилл отчетливо их видел, когда в шестой раз подряд рухнул навзничь. Он тщательно отмерил три последних «хода», четвертый приведет его к «гребню».

Хилл лежал, тяжело дыша. Шейда опустилась рядом на корточки. Колени — два гранитных вала, соски — бутоны диких роз. Волосы черными грозовыми тучами обрамляют лицо.

Хилл вскочил и ринулся за «гребнем», тщательно выверяя каждый шаг. Подошвы носков стерлись, голые ступни кровоточили. Но он словно не чувствовал, подбираясь все ближе к заветной цели. Позади содрогнулась земля — Шейда снова вступила в игру. Хилл бежал, не меняя скорости, а когда до вил осталось несколько метров, удвоил темп. Подхватив вилы, поставил их на попа, зубьями вверх. Шейда уже занесла ногу, готовясь обрушить на тропу свой могучий вес. Хилл не дрогнул, в последний момент выпустил рукоять и метнулся в сторону.

ХРЯСЬ!

От оглушительного вопля птицы разлетелись прочь. Озеро покрылось мелкой рябью. Шейда с грохотом плюхнулась на землю и, задрав правую ногу, с криком вытащила из пятки острые зубья. Хилл подобрался, понимая: еще секунда, и вилы полетят в него. Однако вышло иначе. Шейда отложила «гребень» и мрачно покосилась на беглеца. Тот не мешкая бросился наутек.

Антистрофа

Беги, Норман, беги.

Во все лопатки мчись прочь.

Беги от кошмаров прошлого и терзаний будущего.

Беги от матери, родившей тебя; беги от матери, забывшей тебя.

Беги, Норман, беги.

Что есть мочи уносись прочь!

Строфа

Добежав до густого леса, обрамлявшего реку, Хилл нырнул в прохладный сумрак. Остановился у самой воды. Ноги не слушались, словно ходули, пятки стерлись в кровь. Хилл растянулся на берегу, пытаясь перевести дух.

Но в следующий миг вскочил от грохота за спиной.

И стал ждать следующего шага. Спустя минуту он раздался, слабый, почти неслышный. Отлично. Шейда здорово хромала. Значит, есть шанс добраться до хребта и отыскать «веслих».

Хилл ступил в реку и, когда вода дошла до груди, поплыл. От боли руки не слушались, но он упрямо греб к берегу. С усилием выбрался на сушу и распластался лицом вниз, жадно втягивая свежий утренний воздух, который громкими всхлипами рвался наружу. Громовой раскат тяжелой поступи заставил его подскочить. Забыв про окровавленные ноги, он поспешил в лес. Оттуда бегом на равнину. Впереди уже маячил знакомый хребет. Утес, с которого Хилл совсем недавно обозревал окрестности, ярко вырисовывался на фоне зеленого склона. «Туда, скорее», — стучало в мозгу.

За спиной затрещали деревья. Шейда вломилась в лес. Раздался пронзительный вопль, но Хилл не обернулся. Звери повыскакивали нор и наперегонки бросились в горы. Беглец совсем выбился из сил и едва не упал от очередной могучей встряски. За ней через какое-то время последовала вторая, слабее.

Внезапно свет заслонила гигантская тень. Равнину накрыли очертания огромной головы и плеч. Солнце низко сияло в небе, поэтому тень получилась длинной; Шейда по-прежнему отставала.

Утес стремительно приближался. Хилл мчался, не чувствуя под собой ног, не обращая внимания на негодующий крик. Тень еще не достигла хребта, и трава у подножия купалась в ярком свете. Не сбавляя скорости, Хилл рыскал глазами по сторонам. Неподалеку, в зарослях тускло блеснул металл. «Веслих»! Схватив оружие, беглец метнулся вправо и стал взбираться на кустистый склон. Чтобы поразить мишень, нужно забраться как можно выше.

В следующий миг затылок обожгло горячее дыхание. Хилл обернулся, вскинул ствол и крепко уперся ногами в пологий уступ. Шейда нависла над ним во всем своем гигантском великолепии, заслонив утреннее небо. Волосы спадали грозовыми тучами, руки подняты, пальцы выгнулись как исполинские когти. На темном провале лица горели безжалостные, не ведающие пощады глаза. Давным-давно Хилл наблюдал, как маленькая девочка в припадке ярости сурово расправилась с куклой. Сначала выдрала ей волосы, затем руки, потом схватила за ноги и методично колотила головой об пол, пока та не отлетела.

Дуло «веслиха» уставилось Шейде в лоб. Оставалось только спустить курок, но пальцы не слушались. Хилл беспомощно взирал на громадное, чарующее тело, вспоминал восхитительную игру. Какая шлюха в галактическом борделе может сравниться с такой всепоглощающей жестокостью? Какая обувь может восполнить примитивный диктат босой исполинской ноги?

С гневным воплем Шейда потянулась к добыче. Хилл направил ствол ей в шею, зажмурился и выстрелил.

Она ничком повалилась на склон. Все происходило очень медленно, и Хилл успел увернуться. Волосы разметались вокруг головы, погребая под собой кусты и деревья.

Хилл набрал на берегу цветов — синих, желтых, оранжевых, — и вплел их в пряди покойницы. Земля покраснела от крови, вытекающей из огромной раны на шее. Он просидел возле нее весь день. Вечером в последний раз поднялся на склон и перебрался на другую сторону. «Мотылек» уцелел; то ли Шейда о нем забыла, то ли пренебрегла. Хилл уселся за штурвал и взмыл в ночное небо. В вышине загорались звезды, отовсюду веяло покоем. Пойду я на гору мирровую и на холм фимиама…

Внизу проплывала залитая звездным светом земля: поля, реки, холмы, поросшие цветами пригорки… Теперь нужно продать пятьсот голов скота и забрать у Галактического совета обещанное вознаграждение. Хилл точно знал, как потратит деньги. Знал, как проведет остаток жизни. Он снова станет завсегдатаем борделей, еще больше прежнего.

И, как приговоренный, будет искать ее призрак среди шлюх.

Антистрофа

Ее призрак среди шлюх.

ДОКЛАД ОБ ОСОБЕННОСТЯХ ВЗАИМООТНОШЕНИЯ ПОЛОВ НА АРКТУРЕ-Х

Если Элисон Беннет без умолку трещала о своих похождениях, то Хьюберт Гаррингтон пока не встретил ту единственную. Непонятно, как штаб галактических исследований додумался записать их в одну команду для, изучения сексуальной жизни нотантанавитов. Впрочем, в подборе антропологов штаб никогда не отличался особым чутьем, поэтому нынешний расклад был скорее правилом, нежели исключением.

Хьюберт посадил «малютку» посреди огромной поляны и вслед за Элисон ступил в высокую по пояс траву под ласковые лучи местного светила. Полуденное солнце, ослепительно-голубое небо, приятный южный ветерок… Впервые после отлета с базы Герберт воспрянул духом. На фоне умиротворяющих пейзажей можно вытерпеть очень многое, даже озабоченную брюнетку. Тем более что терпеть всего каких-то семьдесят два часа.

Элисон загубила эти робкие надежды на корню. Уперев руки в пышные боки, она окинула ландшафт ехидным взором. Блестящие от росы лесистые склоны и долины тянулись салатовыми грядами к горам цвета нежного бисквита. Но если первозданная красота и достучалась до спрятанного за семью замками сердца Элисон, она вида не подала.

Ее взгляд скользнул по колышущейся у ног густой траве.

— Похоже на сено, — сказала Элисон и насмешливо покосилась на Хьюберта. — Когда-нибудь спал на сене?

Природа одарила Хьюберта телом футболиста и душой поэта. Хотя после длительного общения с Элисон его чувствительность заметно притупилась. Как человек высококультурный он всегда пасовал перед двусмысленностью. Вот и сейчас моргнул и залился краской.

— Ну так как? — не отставала Элисон.

— Может, пару раз. В детстве, — промямлил Хьюберт.

— В детстве! Вот умора!

«Стерва», — мысленно ругнулся Хьюберт и сказал:

— Нам надо спешить, если хотим засветло добраться до деревни. Вдруг поиски затянутся.

— Не затянутся, — возразила Элисон. — Вон и провожатые явились.

Хьюберт обернулся. Через поляну к ним приближались тринадцать туземцев. Без сомнения, нотантанавиты. Антрополог вживую их еще не видел, но он досконально изучил фотодосье, так что без труда узнал бы представителя инопланетной расы даже в лондонском тумане.

Здешние гуманоиды разительно отличались от людей: полоска ярко-рыжих волос, выбритых на индейский манер, поднималась прямо от широкого носа и через голову шла до середины спины; глаза, посаженные по бокам головы, смотрели на триста шестьдесят градусов; веснушки буквально усыпали их обнаженные тела, отчего те казались кирпично-красными.

Вопреки причудливой внешности, нотантанавиты слыли народом дружелюбным — по крайней мере, так утверждал двадцать второй пункт «Подробного отчета о расах, населяющих Арктур-Х». Однако приближающаяся чертова дюжина особого доверия не внушала. Вылитые краснокожие на тропе войны.

Элисон побледнела как мел.

— Успокойся, — зашептал Хьюберт. — Нам ничего не угрожает. В отчете сказано, что они «дружелюбные». К тому же, штаб запретил брать с собой оружие. Значит, опасности нет.

— Заткнись! — рыкнула Элисон.

Хьюберт рассердился. Двусмысленные фразочки — это одно, но хамство в ответ на попытку успокоить — совсем другое. Он уже открыл рот, чтобы высказать напарнице все, что о ней думает, но вдруг заметил ее дрожащие руки, испуганный взгляд — и промолчал. Только бы не сорвалась и не сбежала.

Но Элисон справилась. Она не шелохнулась, когда глава «делегации» остановился в паре метрах и взмахнул копьем. Согласно «Подробному отчету» этот грозный жест подразумевал стандартную процедуру знакомства. Поскольку Хьюберт свято верил всему прочитанному, то отреагировал соответственно. Ткнув себя в грудь, он на ломаном галактическом обратился к аборигену:

— Меня звать Хьюберт.

Потом указал на напарницу:

— Женщину звать Элисон. А тебя?

Наконечник копья уперся в землю.

— Меня звать Титантотум. Моя есть великий вождь… Вы везти великий вождь подарки?

Хьюберт кивнул.

— Мы везти великий вождь много подарков от великий вождь в небе. Мы хотеть пойти в ваша деревня. Великий вождь понимать?

— Великий вождь понимать. Вы давать подарки, мы вести вас в деревня.

— Сейчас принесу, — вызвалась Элисон, исчезая, в корабле.

Титантотум не сводил с нее глаз, точнее один — тот, который видел Хьюберт. А может, ему почудилось. С нотан-танавитами не поймешь.

— Твоя женщина? — поинтересовался Титантотум.

— Нет. Женщина принадлежать экспедиции.

Титантотум на секунду опешил. Он окинул Хьюберта сначала одним глазом, потом вторым. Внезапно тонкие, чувственные губы вождя растянулись в похабную ухмылку. Он что-то сказал на местном наречии, сопроводив слова заливистым смехом. После этого захохотали все.

Это заинтриговало и озадачило Хьюберта. Когда Элисон вернулась с чемоданом безделушек, вождь смерил ее все тем же пристальным взглядом и снова обратился к своим спутникам. И снова по поляне разнесся взрыв хохота.

Тем временем Элисон оправилась от шока.

— Ржут как кони, — с привычной дерзостью бросила.

— Интересно, над чем?

— Да явно какая-нибудь пошлость… Ладно, идем.

Титантотум задрал над головой копье и свободной рукой поманил гостей за собой. Хьюберт забрал у Элисон чемодан, и антропологи шагнули за вождем. В следующий момент их окружили нотантанавиты. Трое спереди, трое сзади, и по трое с каждой стороны. Возглавляемая Титантоту-мом колонна отправилась в путь.

— Они как будто боятся, что мы сбежим, — нервно произнес Хьюберт.

— Глупости! — отмахнулась Алисон. — Нас просто охраняют.

— Но от кого? На планете нет диких зверей. На этот счет в «Подробном отчете», страница сто одиннадцать…

— Отчет, отчет! — В карих глазах Элисон вспыхнуло негодование. — А другие книги ты читаешь? На борту есть Кинси[26] без Купюр. Спорим, ты не удосужился его даже полистать.

— Какое отношение порочные пристрастия отдельных предков могут иметь к нашей экспедиции? — сухо спросил Хьюберт.

— А почитать просто так, для души?

Хьюберт не ответил. Элисон улыбнулась:

— Мне понравилось про домохозяйку из захолустья. У ее мужа никак не…

— Ничего не хочу слышать, — перебил ее Хьюберт.

— Ну и ладно. — Элисон обиженно замолчала.

Воспользовавшись передышкой, Хьюберт решил обозреть окрестности. Протоптанная тропа вилась среди лесов и плодородных полей с пробивающимися ростками местной зелени. «Какой чистый юный мир! — с тоской размышлял Хьюберт, — девственный край, наивно ждущий, когда его осквернят иммигранты — так непорочная девушка предвкушает, как ее подцепят на звездной улице и продадут в галактический бордель».

Антрополог вздохнул. Идеалист по натуре, он остро реагировал на суровые реалии жизни. Ему хотелось надеяться, что в галактике есть что-то выше и благороднее, нежели передовое сельское хозяйство и секс.

Он непроизвольно глянул на Элисон. Следом молнией промелькнула мысль: чего ради такая страстная особа подалась в антропологи? В глаза бросилось нарочитое покачивание бедрами из серии «не проходите мимо». Для женщины под тридцать она была на редкость хороша, но это не повод так демонстративно бравировать своими формами. Даже сейчас: ну зачем, собираясь в гости к примитивному народу, надевать такие тесные шорты? Зачем натягивать тесный свитер, такой, что ни вздохнуть ни выдохнуть? Перед кем красоваться? Перед туземцами? Это для них она размалевалась? Хотя нет… Темные как ночь ресницы у нее свои, без намека на тушь.

Как могло получиться, что она до сих пор не замужем? Наверное, запретный плод слаще брачных уз.

В следующий миг Хьюберт опомнился и вновь сосредоточился на местности. У подножия небольшой долины начиналась деревня. Отнюдь не маленькая по меркам нотан-танавитов. Около шестидесяти домиков из розовой глины хаотично раскинулись вокруг главной площади. В центре возвышалась круглая постройка, формой и текстурой отличная от других зданий.

Похоже, гостей ждали, ибо население деревни собралось на окраине. Хьюберт впервые увидел местных женщин. Почему-то в фотоприложении к «Подробному отчету» не было ни единой фотографии представительниц слабого пола.

Хьюберт покраснел так, как не краснел еще никогда. В голове пронеслось одно слово — дыни. Какая сила не дает им упасть и почему в отчете не отражен столь уникальный феномен?

Он исподтишка покосился на напарницу — узнать, как она воспринимает внезапное открытие. Он ожидал увидеть шок или, на худой конец, изумление. Однако вместо этого увидел злость. И не только злость, но и зависть.

Впервые за несколько недель Хьюберт испытал счастье. Впрочем, ненадолго. На входе в деревню вождь ткнул пальцем в землян и произнес уже знакомую фразу на своем наречии. Местные — и мужчины, и женщины, и дети — залились звонким смехом.

— Похоже, мы сразили их наповал, — пошутила Элисон, но морщинки у глаз выдавали ее обеспокоенность.

Хьюберт тоже встревожился не на шутку, особенно заметив, как изменилось поведение провожатых. Недоумение на веснушчатых лицах уступило место мрачному, целенаправленному любопытству.

В деревне Хьюберт замедлил шаг. Но тут же последовал болезненный укол ниже спины. Антрополог подпрыгнул как ужаленный. Вслед за ним Элисон.

— Минуточку! Мы граждане Земли. Вы не имеете права… — начал он и снова подпрыгнул.

Пришлось идти дальше. Хьюберт злился не столько на туземцев, сколько на штаб и запрет брать оружие. Забота о примитивных народах — это прекрасно, но должна же быть элементарная логика!

Извилистая улочка привела процессию к круглому зданию в центре площади. Издалека оно выглядело вполне безобидным, но разве с окраины разглядишь решетки на окнах? Деревянные, разумеется, но солидной толщины — руками не сломать.

Без лишних объяснений Титантотум распахнул дверь, и пленников втолкнули в полумрак. Дверь захлопнулась, громыхнул тяжелый засов.

У антропологов пропал дар речи. С улицы по-прежнему доносились смешки, сквозь прутья решетки на землян таращились любопытные нотантанавиты.

Посреди темницы стоял круглый помост, устланный соломой. Хьюберт поставил чемодан на грязный пол, а сам устроился на помосте. Вскоре к нему присоединилась Элисон.

— Они еще пожалеют! — процедил Хьюберт.

— Ты о чем?

— О парочке шутников, накропавших «Подробный отчет»! «На редкость дружелюбный народ… Неприхотливые, добрые гуманоиды, на экзотических просторах планеты ведущие безмятежное существование… Ни забот, ни хлопот, только любовь, смех да умиротворенность тихой заводи». Надо было додуматься написать подобную чушь и выдать за истину в последней инстанции!

— А я предупреждала: тратишь время впустую. Брал бы пример с меня и почитал Кинси. А ты знаешь, сколько раз…

— Довольно! — Хьюберт с досадой хлопнул себя по коленке. — Хватит дурачиться!

— Хватит так хватит. А если серьезно, что нам делать? «Отчет» случайно не советует, как выбраться из глиняной тюряги?

— В том-то и дело.

— В чем? — нахмурилась Элисон. — Прости, я наверное туповата, никак не могу уловить ход твоей гениальной мысли.

— Я о тюрьме. Заметила, как местные таращились на нас, как смеялись. В компании с опасными преступниками так себя не ведут. По виду мы почти не отличаемся от них, значит, дело не во внешности.

— Тем не менее, их что-то насторожило, — подхватила Элисон. — Если не физические данные, то тогда…

— Вот именно. Никакая это не тюрьма, это психушка, — заключил Хьюберт.

— Слушай, мы перебрали все варианты, почему нас записали в психи, но ни один не годится. Что дальше?

— Будем продолжать думать, — отозвался Хьюберт. — Пока не выясним… И хватит ходить туда-сюда.

— Еще чего! — фыркнула Элисон.

Но через секунду обессилено плюхнулась на помост и угрюмо уставилась в пол.

Солнце садилось, темница погрузилась во мрак. В окне то и дело возникали любопытные физиономии нотантана-витов, но Хьюберт уже привык к этому и не обращал внимания. Куда больше его занимала причина, по которой они оказались здесь.

Каким бы ни было их отклонение от нормы, оно явно присутствовало у них обоих. А значит, и у человеческой расы в целом…

Впрочем, необязательно. Знакомство нотантанавитов с землянами было весьма поверхностным и ограничивалось хамоватыми межпланетными торговцами, обучившими аборигенов галактическому наречию, и злосчастными авторами «Подробного отчета» — Артуром Аберкромби и Луэллой Хиггинс. Рассудив, что торговцы здесь ни при чем, Хьюберт сосредоточился на антропологах. По-видимому, те полностью соответствовали психическим нормам туземцев. Оставалось понять, чем предшественники отличались от них с Элисон, и тогда проблема решена.

Единственная загвоздка — лично он не знал антропологов и понятия не имел, что это за люди. Его размышления прервал ужин, принесенный женщиной из местных. При взгляде на нее Хьюберт в очередной раз подивился невероятной силе грудных мышц.

Туземка просовывала многочисленные кушанья в окно, а Хьюберт принимал, хотя есть ничего не собирался — они с Элисон успели перекусить сухпайком из поясных контейнеров. Он бы с удовольствием порасспрашивал нотантана-витку, но та поспешно ретировалась. Даже ее походка завораживала..

— Потаскуха! — выпалила Элисон. — Хоть бы лифчик надела!

— Это же примитивный народ, — возразил Хьюберт. — Им чуждо наше чувство греха и комплекс вины за собственное тело.

— Бред! — огрызнулась Элисон. — Ты ее видел? Ходячая секс-бомба. Поэтому не надо вешать мне лапшу на уши!

Хьюберт разинул рот и тут же закрыл, досадуя, что снова отвлекся.

Стоя у окна, он опять погрузился в раздумья. Итак, Артур Аберкромби и Луэлла Хиггинс… Что общего между ними, чего нет у них с Элисон?

Хьюберт повернулся к «сокамернице».

— Ты, случаем, не знакома с авторами «Подробного отчета»?

— С Луэллой училась вместе. Поэтому и предпочла Кинси… Представляю, что она там насочиняла.

— Ну и какая она? — допытывался Хьюберт.

— В точности как «Отчет». Брехливая, занудная, скучная. И как только Артур на ней женился?

— Артур?

— Ну да, Аберкромби.

— Но ведь у них разные фамилии.

— И что с того? Многие оставляют девичью. Отличный способ потешить самолюбие.

Хьюберт молчал. Может, все дело в браке? Нет, вряд ли> Нотантанавиты не настолько наивны, чтобы считать всех мужчин и женщин супругами.

Но даже при таком раскладе: что, помимо брачных уз, есть у женатых, чего нет у холостых? Точнее, наоборот: что, помимо свободы, отличает холостых от женатых?

Где-то в недрах сознания прозвенел звоночек. Вспомнился пристальный взгляд, каким вождь окинул гостя на поляне, и громогласный хохот…

Уму непостижимо! Выходит, нотанатанавиты могут по глазам определить…

Неужели первый и единственный критерий нормальности здесь — активная половая жизнь?

Хьюберт покраснел как рак.

Судя по женщинам, нотантанавиты — существа весьма сексапильные, и секс для них имеет огромное значение. И вот появляется некто чуждый плотским утехам. Проще говоря — дев… Впрочем, не суть.

Не покажется ли этот некто странным?

И не просто странным. Психом.

Внезапно Хьюберт вспомнил про Элисон, и звоночек стих. Таинственный «сдвиг» у них общий, один на двоих. А Элисон кто угодно, но только не девственница.

Теория с треском провалилась.

Хьюберт вздохнул и украдкой покосился на напарницу.

Та как завороженная смотрела на площадь. Проследив за ее взглядом, он с ужасом увидел два врытых в землю столба, вокруг суетились местные с охапками хвороста.

Хьюберт отказывался верить своим глазам. Элисон вздрогнула, отвернулась.

— Не паникуй, — попытался успокоить он. — Они не посмеют..

— Серьезно? Напряги извилины. Наш случай явно не единичный, иначе тюряги здесь не было бы. И меня очень волнует, что сталось с другими заключенными.

— Может, они излечились? — робко предположил Хьюберт.

— Может. Но нам это не светит. Гляди.

Он поднял голову. В сопровождении четырех воинов к ним направлялся Титантотум.

Несмотря на рельефную мускулатуру, Хьюберт Гаррингтон был не из тех, кого называют человеком действия. Его апатичная натура предпочитала мягкие кресла и книги теннисному корту, тихие бары помпезным ресторанам, и отдых у камелька игре в мяч. Но в жизни каждого бывают моменты, когда человек переступает через себя и на мгновение становится совершенно иным.

Хьюберт схватил чемодан с безделушками и пару раз замахнулся. Потом жестом велел Элисон отойти.

— Совсем забыли про гостинцы.

Засов скрипнул и с грохотом упал на землю. Дверь приоткрылась, и вождь заглянул внутрь. Повертел головой и, не разглядев ничего во мраке, распахнул дверь настежь. В тот же миг Хьюберт запустил в него чемоданом.

Удар пришелся Титантотуму в грудь; тот отлетел, назад и врезался в толпу воинов. Замок на чемодане лопнул, и туземцы рухнули как подкошенные под градом из дешевых ожерелий, циркониевых колец, пластмассовых браслетов и хромированных фонариков. Хьюберт схватил Элисон за руку и рванул наутек. С фонариком наперевес пересек площадь, волоча спутницу за собой.

Никто даже не пытался их остановить. Только когда они уже были в лесу, до них донеслись звуки погони. Фонарик оказался ни к чему: на востоке сияла огромная луна, серебристые потоки дождя расплывались большими, сверкающими лужами.

На окраине долины Элисон совсем выбилась из сил, но Хьюберт упорно тащил ее вперед. Под аккомпанемент леденящих кровь криков они миновали лес, поле. Хьюберт сумел бы оторваться, но один, без Элисон. Она бежала все медленней и наконец упала. Он взял ее на руки, кожей ощущая жар пышных бедер. Элисон отчаянно сопротивлялась и пыталась вырваться. Наверное решила пожертвовать собой, чтобы не мешать, подумал Хьюберт, пока затуманенным сознанием не уловил негодующие крики. Выскочив на блестящую от росы поляну, он все понял.

Хьюберт осторожно поставил Элисон на землю.

— Грязное животное! — вопила она. — Не смей меня трогать!

Истина с самого начала бросалась в глаза, но он как слепец не хотел ничего замечать: ее смущение при виде голых мужчин, негодование от неприкрытых достоинств женщин, рассказы о бесконечных похождениях, нарочитый интерес к Кинси, попытки обесценить неведомое таинство, которое пугало пуще смерти…

Одно — быть девственницей, и сосем другое — стесняться этого настолько, чтобы любые намеки превращать в похабную шутку, сочинять байки про вереницу мужиков и трещать о них без умолку; наконец, делать все что угодно, кроме вполне конкретной вещи, — лишь бы тебя не сочли тем, кто ты есть на самом деле…

Хьюберт прочел немало книг, где отважный герой спасает героиню от судьбы пострашнее смерти, но нигде герой не спасает себя и героиню от смерти страшнее самой судьбы. Впрочем, некогда придираться к деталям. Времени на объяснения оставалось в обрез.

Поначалу Элисон не поверила, а когда он притянул ее к себе, снова начала вырываться. Но вот лес наполнился победным кличем преследователей, и она с рыданиями упала в его объятия.

В деревню их препроводили со всеми почестями; на площади уже ждал свадебный пир (настоящую свадьбу договорились сыграть позже, с благословления командующего базой). Сияющий Титантотум то и дело повторял:

— Всегда срабатывать. Землянин, нотантанавит, любой человек видеть столбы, костер, воинов и сразу соображать.

Потом бежать. Теперь женщина принадлежать ему. Хорошо.

Хьюберт тоже сиял. Напротив него Элисон пила свадебное вино из тыквы-горлянки. Их взгляды встретились, и робкий румянец разгладил морщинки горечи и протеста. Этот румянец сулил в будущем много тайных радостей.

Хьюберт отхлебнул вина и посочувствовал авторам «Подробного отчета», ведь им так и не довелось узнать о самой прекрасной традиции простого и мирного народа Арктура-Х.

ПЕРВАЯ ЭКСПЕДИЦИЯ НА МАРС

Космический корабль строили во дворе Ларри. Двор у него был просторный, не то что у Эла и Чэна. Дом родителей Ларри стоял на краю города, там, где дома не теснятся друг к другу. Выйдешь на крыльцо — и начинается целое поле.

Тогда Ларри еще не знал, что станет космонавтом. Марс, конечно, манил его, так же как и Эла и Чэна. Но вообще-то он мечтал стать пожарным.

Под посадочные опоры приспособили козлы для пилки дров — Эл отыскал их под крышей отцовского гаража. На козлы настелили доски, а точнее обрезки пиломатериала, позаимствованные на стройке новой школы. Так у звездолета появилась палуба.

Отец Чэна, старьевщик, разрешил взять на время большой конусообразный воздуховод, которым разжился при сносе старого комбайностроительного завода. Июльским полднем ребята сбили с жестяного конуса остатки цемента и покатили через весь город к дому Ларри. Пыхтя и обливаясь потом, взгромоздили конус на палубу корабля и закрепили с помощью трех толстых палок и гвоздей.

На зачистку и покраску воздуховода ушло два дня. Зато не стоило им ни копейки: Ларри обнаружил в подвале дома батарею банок с остатками краски. Правда, все они были разные, даже двух одинаковых не нашлось, поэтому парни выбрали самые яркие и смешали. Получился приятный цвет морской волны.

Через два дня краска высохла, и ракету оснастили ионным приводом — трехфазным электродвигателем, который отец Эла снял когда-то с отслужившей свое электрической газонокосилки. В палубе выпилили отверстие метр на метр и приделали люк, функционирующий по принципу откидной дверцы. В завершение смонтировали панель управления — приборную панель от «Форда» 1957 года, подаренную отцом Чэна.

Ну, держись, Марс! Встречай гостей!

Все это происходило еще до того, как «Маринер-4» перечеркнул существование каналов Джованни Скиапарелли, водных артерий Персиваля Лоуэлла и сложной водной системы Эдгара Райса Берроуза, и скоропалительно «доказал», что Марс биологически и геологически мертв.

Странное место для посадки они выбрали. Откровенно странное. На карте, которую они использовали, присутствовали таинственные затененные области, обозначавшие моря, озера, болота и тому подобное. Они выбрали район, граничащий с одной из таких областей. Вообще-то они моши взять любой из полутора десятков других районов, но почему-то остановились именно на этом.

Определившись с местом, начали придумывать название для космического корабля и в итоге остановились на «Королеве Марса». После этого назначили время старта — десять часов вечера завтра. В десять вечера Марс уже будет на небосводе, и это позволит установить верный курс. Поскольку путешествие туда и обратно могло занять пару часов, да и исследование Марса потребует времени, им пришлось отпроситься у родителей на всю ночь. У Чэна с Элом проблем не возникло, а вот мать Ларри разволновалась. Пришлось вмешаться отцу, чтобы разрядить ситуацию и спасти участие сына в историческом проекте.

Весь следующий день ушел на погрузку припасов и снаряжения, нанесение названия на борт корабля и размышлений о том, что их ждет на Марсе. Снаряжение состояло из трех спальных мешков и фонарика отца Ларри. Припасы включали в себя три бутерброда с ветчиной (любезно предоставленные мамой Чэна), три банки бобов со свининой (позаимствованные Ларри из кухонного буфера) и три упаковки шоколадного молока.

Припасы погрузили в последнюю очередь.

— Неплохо бы взять с собой какое-нибудь оружие, — спохватился Эл. — На случай, если жизненные формы проявят недружелюбие.

Чэн сбегал домой и вернулся с томагавком. Эл принес бейсбольную биту. Ларри поднялся к себе и отыскал отцовский складной нож с четырьмя лезвиями. Одно из них открывало консервы, что, учитывая наличие банок бобов со свининой, было весьма кстати.

В девять тридцать начали зажигаться звезды.

— Я вижу Марс! — закричал Чэн. — Вон он!

Марс в вечернем небе был как маяк, оранжевый, манящий. — Идемте, — сказал Эл. — Теперь можно установить курс. — Но ведь еще нет десяти часов, — возразил Ларри.

— А какая разница?

— Большая. Космическая экспедиция должна идти строго по графику.

— Необязательно, если у тебя ионный привод. Просто говоришь «Поехали!» — и летишь.

— Хорошо, — сдался Ларри. — Тем более уже скоро десять.

Они забрались в корабль, задраили люк и расселись в темноте. Ларри зажег фонарик, чтобы осветить панель управления, и установил курс.

Эл начал обратный отсчет. Когда счет закончился, Ларри «запустил» ионный двигатель.

— Мы летим! — крикнул он.

Поскольку делать было нечего, они съели бутерброды и выпили шоколадное молоко. После этого Ларри погасил фонарик, чтобы экономить батарейки. Потом они долго сидели в тишине, как им показалось, несколько часов, хотя, поскольку никто не догадался захватить часы, это могло быть и несколько минут. Другая проблема возникла из-за того, что они забыли сделать иллюминатор. Но им повезло: в том месте, где по корпусу проходил сварной шов, обнаружилась трещина. Встав на цыпочки, Ларри заглянул в узкую щель.

— Что ты видишь? — спросил Чэн.

— Звезды.

— Черт, — сказал Эл, — мы уже должны были прилететь. Дай-ка гляну.

Ларри уступил место у импровизированного иллюминатора.

— Ого! — через минуту воскликнул Эл. — Я вижу! Прямо по курсу!

— Отлично, — сказал Ларри. — Я выведу корабль на орбиту вокруг Марса, а ты, Эл, дай знать, когда увидишь место* которое мы выбрали.

— Ого! Я вижу канал! Два канала! Три!

— Не отвлекайся. Ищи место для посадки.

— Уже вижу. Прямо под нами. Большая… нет, огромная равнина и рассекающий ее канал. Ого! Там город!

— Мы слишком высоко, чтобы ты мог его видеть.

— Не знаю, высоко или низко, но его вижу. Снижайся, Ларри. Начинай посадку!

— Для начала нужно развернуться, чтобы приземлиться кормой вниз. Держитесь!

Совершив маневр, Ларри переключил привод в режим мягкой посадки. Прошло несколько минут. Или, может, секунд? Внезапно все почувствовали слабый толчок. Его не должно было быть, но он был.

Эл первый, за ним Ларри и Чэн выбрались через люк, выползли из-под корабля и поднялись. В спешке Эл забыл биту, Чэн — топорик, а Ларри — отцовский фонарик.

Неподалеку от них, в месте слияния трех каналов, раскинулся большой город. Ближайший канал разрезал пополам широкую равнину, на которую они приземлились. Над городом возносились две высокие, как Эмпайр-Стэйт — Билдинг, башни. Мириады огней светились над окружающей его высокой стеной. Пара широких ворот обеспечивала вход в город и выход из него.

В поразительно черном небе сверкали ослепительные звезды. Там же светилась крошечная луна. Вторая луна висела над горизонтом. Воздух был чист и прохладен.

Пока они глазели на город, из-за их спин докатился отдаленный раскат грома. Звук нарастал и вскоре рассыпался быстрой дробью приглушенного стука копыт. Повернувшись, они увидели огромного зверя и всадника на его спине. Разинув пасть, зверь несся прямо на них, и они невольно прижались к кораблю. Зверь перебирал четырьмя парами ног, и у него был длинный, плоский хвост. Он промчался мимо корабля, словно локомотив, и земля под его ногами дрожала.

Ларри увидел лицо всадника и охнул от удивления. Зверем управляла красивая девушка. Если она и увидела «Королеву Марса» и юных космонавтов — а она не могла не увидеть, — то виду не подала. Зверь продолжал бежать, не сбавляя темп, быстро уменьшаясь в размерах. Когда он достиг стен города, ворота распахнулись шире, пропуская огромного зверя, а потом вернулись в прежнее положение.

Эл судорожно вздохнул.

— Наверное, мы спим, — сказал он.

— Так и есть, — отозвался Чэн.

Ларри промолчал. Девушка показалась ему удивительно знакомой. Где он мог ее видеть?

И этот восьминогий монстр. Он тоже кого-то напоминал.

— Ну что, — дрожащим голосом проговорил Чэн, — вот мы и на Марсе. Что будем делать?

— Исследовать, конечно, — уверенно заявил Ларри, хотя никакой уверенности не чувствовал.

— Что исследовать? Город?

— Нет. Туда бы я не совался. Осмотрим лучше канал.

— Бежим к нему наперегонки! — крикнул Эл, срываясь с места. И первым же шагом преодолел половину расстояния до канала. Мягко приземлившись на спину, он отскочил от земли и только потом опустился на ноги. — Эгей, здорово!

Ларри и Чэн осторожно последовали за ним, делая маленькие прыжки и стараясь приземляться на ноги. Иногда им это удавалось.

Эл уже стоял на берегу и смотрел вниз. Вода — настолько прозрачная, что дно казалось усыпанным звездами. Ширина канала была около полукилометра. На другом берегу на равном расстоянии друг от друга стояли необычные дома, из окон лился желтый свет.

На берегу было полно плоской гальки, и ребята начали пускать «блинчики», соревнуясь, кто дальше. Победил Эл. Он пустил «блинчик» так далеко, что тот доскакал почти до противоположного берега.

— Тихо! Кто-то идет, — громко прошептал Чэн.

Тут и Ларри услышал звук: тук-тук-тук подбитых войлоком копыт. Звук пришел со стороны города.

Сначала Ларри ничего не видел. Потом в лунном свете возникли три фигуры: три огромных зверя с наездниками на спине. Юные космонавты застыли на месте. К стуку копыт добавились другие звуки: бряцанье оружия, скрип кожаной упряжи. Звери были такие же, как тот, что недавно промчался мимо корабля. Эти, правда, шли, а не бежали, но все равно выглядели страшными.

По мере приближения все более отчетливо вырисовывались всадники. На звере, что слева, сидел белокожий брюнет приятной наружности, неопределенного возраста, в кожаном мундире и с длинным мечом на боку. Посередине ехала красивая девушка — очевидно та самая, что недавно промчалась мимо корабля. Возможно, и зверь, на котором она сидела, был прежний. Волосы девушки стягивала золотая сетка, грудь прикрывали золотые, инкрустированные драгоценными камнями конусы, юбка состояла из бесчисленных золотых нитей, то и дело обнажающих и скрывающих ее бедра. Кожа у нее была смуглая от природы или сильно загорелая.

, Всадник справа, предположительно мужского пола, превосходил ростом остальных. Он был вооружен длинной винтовкой и мечом. Его мундир отдаленно напоминал мундир брюнета. Изо рта у него торчали белые сверкающие клыки, глаза располагались где-то по бокам головы, над ними росли похожие на антенны уши, а посередине лица, там, где у людей нос, зияли две вертикальные щели. Одного только его роста и лица хватило бы, чтобы деморализовать юных космонавтов, но имелось кое-что еще: вместо двух рук у всадника было четыре — по паре сверху и снизу. Казалось, что кожа его — зеленого цвета, но, возможно, виной тому был неверный свет далекой луны.

Камни. Куда ни посмотри, везде камни.

Марс в последнее время ассоциируется только с камнями и валунами. Относительно мелкие сфотографированы «Викингом-1» и «Викингом-2». Два самых крупных — в небе — теперь называют «лунами».

Ларри стоял в бледных лучах далекого солнца под желто-оранжевым небом. Хардести на посадочном модуле настраивал телекамеру, нацеливая ее на Ларри (одна камера уже не прошла финальную проверку).

«Интересно, — подумал Ларри, — разочарован ли Хардести местом приземления так же, как я?»

Место выбирало НАСА. Выбор был сделан очень разумный, но по отношению к планете несправедливый. Между «Марсом «Маринера-9», как его стали называть, и романтическим Марсом астрономов девятнадцатого-начала двадцатого века — огромная пропасть, но нынешний Марс поистине очарователен.

К востоку от Ларри, далеко за горизонтом, над обширной выпуклостью в марсианской коре, известной как нагорье Элизий, возвышаются купол Гекаты, гора Элизий и купол Альбор. В противоположном полушарии, на юг от экватора, раскинулась удивительная система каньонов — так называемые долины Маринер. К западу от долин лежит большое нагорье Фарсида, где находятся потухшие вулканы — гора Арсия, гора Павлина и Аскрийская гора, гиганты сами по себе. А дальше на северо-западе расположен самый могущественный из вулканов — Олимп. Почти на двадцать пять километров вздымается он в марсианское небо.

Но в НАСА выбрали бассейн Изидис. Прозаично, но эксперты хотели минимизировать риск и добиться максимальной безопасности. Поэтому полтора года назад было принято решение: когда человек впервые ступит на Марс, то произойдет это именно здесь.

Только Оуэнс, третий космонавт, оставшийся на орбите в командном модуле, видел планету во всей ее красе — попеременно два ее лица: молодое и старое.

Ларри почти завидовал ему.

ЦЕНТР УПРАВЛЕНИЯ: Как у вас дела, капитан Рид?

ЛАРРИ: Все отлично. Осматриваюсь.

ЦЕНТР УПРАВЛЕНИЯ: Вы у нас телезвезда, Ларри. К вам сейчас приковано множество глаз.

Глаза его жены. Его матери, отца. Глаза двенадцатилетней дочери и десятилетнего сына.

Глаза всех на планете.

Он попытался представить все эти глаза и не смог. Ничего не почувствовал. В свой звездный час он попросту ничего не чувствовал.

Наверное, виной тому усталость. Не физическая, а эмоциональная — закономерный итог долгих месяцев, проведенных на тесном корабле в компании двух человек и в попытках не сойти с ума.

Он остановился, прервав свою первую прогулку по Марсу, не столько чтобы осмотреться и обвыкнуться, сколько чтобы вспомнить полет «Королевы» и тот Марс, на который приземлялись они с Элом и Чэном.

Постояв, он пошел дальше, удаляясь от посадочного модуля.

С того момента, как он помог Хардести установить металлический флаг, ТВ-камера не спускала с него глаз. Место приземления лежало чуть севернее бассейна Изидис. В последние минуты спуска Ларри взял управление на себя, чтобы посадить корабль на относительно ровную площадку. Модуль присел на корточки на своих длинных тонких ногах и на фоне окружающего пейзажа выглядел нелепо.

Камни и валуны, извергнутые миллиарды лет назад, в момент образования гигантского метеоритного кратера, разбросало во всех направлениях: на юг до выветренного края кратера, на восток до низин, отмеченных широкими террасами, на запад до равнин, усеянных чашеобразными углублениями, и на север, судя по всему, до бесконечности.

Ларри шел на север, ступая медленно и осторожно. На Марсе его вес соответствовал сорока земным килограммам, однако местность не располагала к передвижению прыжками. Усмехнувшись, он вспомнил первый огромный шаг Эла. В памяти воскресли равнина, каналы, город. Был ли это сон? Снился ли он ему одному или Чэн и Эл тоже его видели? Он так и не решился спросить об этом у них, боялся, что засмеют. Возможно, по той же причине не спрашивали и они.

После стольких лет он все еще не знал, сон это был или нет.

Всадники осадили гороподобных монстров в десятке метров от космонавтов. И тогда Ларри осенило, кто перед ним. Он читал о них в книжках про Марс. И Чэн с Элом тоже читали, но, видимо, забыли.

Правда, от этого знания мало проку. Одно дело — читать о марсианах, совсем другое — встретить во плоти. Ларри струхнул не меньше Эла и Чэна, когда высокий всадник переложил винтовку из нижней пары рук в верхнюю. И вслед за друзьями бросился наутек.

Два гигантских шага перенесли их к «Королеве Марса». Забравшись внутрь, они захлопнули люк и затихли, прижавшись друг к другу в темноте. Никто не додумался активировать ионный привод, но, по всей видимости, он активировался автоматически. Так или иначе, рассвет они встретили уже на Земле.

В слабом свете далекого солнца камни на равнине отливали красным. Проходя мимо крупного обломка, Ларри заметил слабый отблеск у его основания. Наклонился, увидел маленький продолговатый предмет и подцепил рукой в перчатке. Он смотрел на него сквозь затемненное стекло шлема и не верил своим глазам. В этот миг мир для него изменился навсегда.

После того как Чэн и Эл разошлись по домам, пообещав прийти завтра — помочь демонтировать корабль (было негласно решено: больше никаких полетов на Марс), Ларри вернул фонарик в бардачок отцовского автомобиля, поставил три неоткрытые консервные банки обратно в шкаф, съел тарелку хлопьев с молоком, поднялся к себе и завалился спать.

Пропажу складного ножа он обнаружил вечером. Обшарил корабль, прочесал двор, заглянул во все укромные уголки. Ножа нигде не было.

ЦЕНТР УПРАВЛЕНИЯ: Капитан Рид, вы только что наклонились и, возможно, подняли какой-то предмет. Представляет ли он научный интерес?

Ларри колебался. Если сказать правду, поверят ли ему? Ну, НАСА, возможно, поверит. Им придется поверить. Ведь перед тем, как дать разрешение войти в орбитальный модуль, их с Хардести тщательным образом просканируют — не пронесешь даже крошечной булавки.

Но, независимо от реакции НАСА, могут поверить другие. Возможно, не очень многие.

Поверят его отец и мать. Поверит жена. Его двенадцатилетняя дочь и десятилетний сын. Поверят безоговорочно.

Но разве он хочет, чтобы они поверили?

Разве он хочет, чтобы его дети и их сверстники, вскормленные верой в новые технологии, поверили в то, что трое подростков слетали на Марс в дымоходной трубе за одну шеститысячную того времени, которое понадобилось трем взрослым космонавтам, чтобы достичь Марса в сложнейшем космическом аппарате?

Разве он хочет, чтобы они поняли, что Марс «Маринера-9» имеет ценность ничуть не большую, чем Марс Лоуэлла и Эдгара Берроуза?

Разве он хочет, чтобы они узнали, что действительность — не более чем шутка, сыгранная с человечеством?

Разве он хочет, чтобы они сомневались — так же как теперь он — в существовании этого мира под солнцем и, если на то пошло, в существовании самого солнца?

ЦЕНТР УПРАВЛЕНИЯ: Капитан Рид, то, что вы нашли, представляет научный интерес? Рид, ответьте.

Долины Маринер стоят тысячи дурацких каналов. Величие горы Олимп затмевает все романтические небылицы. И разве важно, что гора и долины — возможно, всего лишь воздушные замки?

ЛАРРИ: Нет. Здесь только камни.

ЦЕНТР УПРАВЛЕНИЯ: Принято. Через несколько минут вы и капитан Хардести отправитесь к модулю, чтобы отдохнуть перед проведением экспериментов. Может, пока есть время, Ларри, скажете несколько слов о том историческом моменте, который мы сейчас переживаем?

ЛАРРИ: Я попробую. Сегодня капитан Хардести, капитан Оуэн и я преодолели очередную ступень на долгом и тернистом пути человечества к звездам. Это не наша заслуга, это заслуга прежде всего первых исследовательских станций и ученых, работающих над новыми технологиями.

ЦЕНТР УПРАВЛЕНИЯ: Отлично, Ларри. Лучше не скажешь. Капитан Хардести, прежде чем вы и капитан Рид войдете внутрь модуля, не могли бы вы дать миру возможность еще раз посмотреть на флаг?

Ларри подождал, пока камера отвернется, и выпустил нож из пальцев. Ногой набросал сверху него пыль и повернулся к модулю. Где-то на периферии его зрения маняще возник город с высокими башнями — и тут же исчез без следа.

ИСТОЧНИКИ

The House That Time Forgot: Fantastic, September 1963

Passage to Gomorrah: Fantastic, January 1959

The Last Hero: Fantastic, March 1959

Deluge II: Fantastic, October 1961

Let There Be Night: Fantastic, October 1963

Neither Stairs Nor Doors: Fantastic, January 1963

The Forest of Unreason: Fantastic, July 1961

The Star Fisherman: Fantastic, June 1962

Glass Houses: The Magazine of Fantasy and Science Fiction, November 1984

Cousins: Analog, April 1986

Three-Mile Syndrome: The Magazine of Fantasy and Science Fiction, August 1985

Shakespeare of the Apes: The Magazine of Fantasy and Science Fiction, December 1975

What Bleak Land: The Magazine of Fantasy and Science Fiction, January 1987

Acre in the Sky: Fantastic Universe, November 1958

The Giantess: The Magazine of Fantasy and Science Fiction, July 1973

Report on the Sexual Behavior on Arcturus X: The Magazine of Fantasy & Science Fiction, November 1957

The First Mars Mission: The Magazine of Fantasy & Science Fiction, May 1979

ХУДОЖНИКИ

George Schelling

стр.: 2, 122, 123

Vernon Kramer

стр. 162

Phil Berry

стр.: 46

Richard Bassford

стр.: 172, 173

Dan Adkins

стр.: 84, 85, 103

Judy Mitchell

стр.: 256, 257

Leo Summers

стр.: 53, 191,216,217

СОДЕРЖАНИЕ

Из сборника «Дом, забытый временем»

ДОМ, ЗАБЫТЫЙ ВРЕМЕНЕМ 5

Перевод Марии Литвиновой

РЕЙС НА ГОМОРРУ 47

Перевод Сергея Гонтарева

ПОСЛЕДНИЙ ГЕРОЙ 76

Перевод Марии Литвиновой

ВТОРОЙ ПОТОП 84

Перевод Нияза Абдуллина

ДА БУДЕТ НОЧЬ! 122

Перевод Нияза Абдуллина

НИ ЛЕСТНИЦ, НИ ДВЕРЕЙ 163

Перевод Марии Литвиновой

ЛЕС БЕЗУМИЯ 171

Перевод Нияза Абдуллина

ЗВЕЗДНЫЙ РЫБАК 191

Перевод Нияза Абдуллина

Из сборника «Воспоминания о будущем»

СТЕКЛЯННЫЕ ДОМА 239

Перевод Сергея Гонтарева

ДАЛЬНИЕ РОДСТВЕННИКИ 255

Перевод Марии Литвиновой

СИНДРОМ ТРИ-МАЙЛ 275

Перевод Марии Литвиновой

ШЕКСПИР В ОБЕЗЬЯННИКЕ 288

Перевод Марии Литвиновой

В ЭТОМ ХОЛОДНОМ МИРЕ 306

Перевод Марии Литвиновой

Из периодики

НЕБЕСНЫЙ НАДЕЛ 333

Перевод Сергея Гонтарева

ВЕЛИКАНША 341

Перевод Анны Петрушиной

ДОКЛАД ОБ ОСОБЕННОСТЯХ ВЗАИМООТНОШЕНИЯ ПОЛОВ НА АРКТУРЕ-Х 359

Перевод Анны Петрушиной

ПЕРВАЯ ЭКСПЕДИЦИЯ НА МАРС 373

Перевод Сергея Гонтарева

ИСТОЧНИКИ, ХУДОЖНИКИ 385

Литературно-художественное издание

Роберт Янг ДОМ, ЗАБЫТЫЙ ВРЕМЕНЕМ Фантастические рассказы

НЕ ДЛЯ ПРОДАЖИ

Редактор А.А.Лотарев

Технический редактор Г. Г. Лотарчук

Корректор С.Лотарь

ИБ№ 782-12

Подписано в печать 01.04.13. Формат 70 х 108 1/32.

Бумага Ксерокс. Печать цифровая. Гарнитура Тип Таймс.

Усл. — печ. л. 17,21. Тираж 20 экз. Заказ № 122–227.

Издательство «Бригантина» 07500, г. Ясноград, ул. Р. Сикорски, 17.

Отпечатано в типографии Института Неточных Наук 01230, г. Орлиноозерск, ул. Придубравная, 18.

Примечания

1

Французский композитор, органист и клавесинист (1668–1733), один из наиболее значительных представителей известной французской династии Куперенов, насчитывавшей несколько поколений музыкантов.

2

Элизабет Баррет Браунинг (1806–1861) — известная английская поэтесса Викторианской эпохи. Кристина Джорджина Россетти (1830–1894) — английская поэтесса. Эмили Элизабет Дикинсон (1830–1886) — американская поэтесса. При жизни опубликовала менее десяти стихотворений из тысячи восьмисот написанных.

3

Начало 9-го сонета Элизабет Баррет Браунинг из знаменитых «Сонетов с португальского». Перевод Я.Фельдмана.

4

Неоклассический стиль мебели 18 века, отличающийся простотой формы и тонким изяществом.

5

Томас Чиппендейл — крупнейший мастер английского мебельного искусства эпохи рококо и раннего классицизма. Изготовленная из красного дерева мебель этого мастера отличалась сочетанием рациональности форм, ясности структуры предмета с изяществом линий и прихотливостью узора.

6

Неоклассический стиль мебели XVIII века, преимущественно из красного дерева, отличающийся изяществом и тонкостью отделки, овальными или веерообразными спинками кресел, изогнутыми ножками и подлокотниками, а также использованием инкрустации. Стиль назван в честь британского краснодеревщика Джорджа Хеплуайта

7

Лифт Иакова — по аналогии с библейской «Лестницей Иакова»: лестница из сна Иакова, соединяющая землю и Небо. «И увидел во сне: вот, лестница стоит на земле, а верх её касается неба; и вот, Ангелы Божии восходят и нисходят по ней». (Быт. 28:12–16).

8

Хозяин, господин (суахили).

9

У. Шекспир, «Гамлет»: «В том и забава, чтоб землекопа взорвать его же миной» (пер. М. Лозинского).

10

Пер. Г. Кружкова.

11

Д. Мильтон, «L’Allegro»: «Принеси нам шутки с неба,/ И улыбки, как у Гебы,/ Те улыбки, что таит/ Юность в ямочках ланит,/ Смех, целящий от кручины/ И стирающий морщины,/ Игры, плутни, пыл, задор,/ Непринужденный разговор» (пер. Ю. Корнеева).

12

О. Хайям, рубаи: «Вино не только друг. Вино — мудрец:/ С ним разнотолкам, ересям — конец!/ Вино — алхимик: превращает разом/ В пыль золотую жизненный свинец» (пер. О. Румера и Г. Плисецкого).

13

Д.Баньян, «Путешествие пилигрима»: «…но по рассеянности не остереглись и провалились в тину. Эта топь имела несколько мрачное название. Называлась она топью Уныния» (пер. Ю.Засецкой).

14

Д. Мильтон, «II Penseroso»: «Отшельница, ты вся — терпенье,/ Раздумье, самоотреченье!/ Надень наряд, чей черен цвет…» (пер. Ю.Корнеева).

15

Т. Грей, «Сельское кладбище. Элегия»: «Как часто редкий перл, волнами сокровенный,/ В бездонной пропасти сияет красотой» (пер. В. А. Жуковского).

16

Аллюзия на библейскую долину Сиддим (евр. «равнина»), на которой располагалось Содомское пятиградие: Содом, Гоморра, Севоим, Адма и Сигор.

17

Аллюзия на цикл поэтических произведений Р.Л. Стивенсона, посвященных детству самого автор.

18

Пруфрок — герой стихотворения Томаса Стерна Элиота «Любовная песнь Дж. Альфреда Пруфрока».

19

Отрывок из стихотворения «Локсли-Холл» Альфреда Теннисона (пер. Д.Катар).

20

Отрывок из стихотворения «Рассвет» Альфреда Теннисона (пер. Г. Кружков).

21

Строки из стихотворения Ричарда Лавлейса «Лукасте, уходя на войну».

22

Скорее всего, автор имеет в виду аварию на АЭС Три-Майл-Айленд. Одна из крупнейших аварий в истории ядерной энергетики произошла 28 марта 1979 года на атомной станции Три-Майл-Айленд, расположенной на реке Саскуэханна, неподалеку от Гаррисберга (Пенсильвания). До Чернобыльской аварии, случившейся через семь лет, авария на АЭС Три-Майл Айленд считалась крупнейшей в истории мировой ядерной энергетики и до сих пор считается самой тяжёлой ядерной аварией в США: в ходе неё была серьезно повреждена активная зона реактора и часть ядерного топлива расплавилась.

23

Автор безусловно имеет в виду Эрнеста Хемингуэя, провозгласившего: «Вся современная американская литература вышла из одной книги Марка Твена, и книга эта «Приключения Гекльберри Финна».

24

Пролепсис — упоминание будущих событий или их свойств как заранее ожидаемых.

25

Имеется в виду фильм «Мост через реку Квай».

26

Альфред Кинси (1894–1956) — американский биолог и сексолог, основатель института изучения секса.

Content

Роберт Янг
ДОМ, ЗАБЫТЫЙ ВРЕМЕНЕМ

ДОМ, ЗАБЫТЫЙ ВРЕМЕНЕМ

РЕЙС НА ГОМОРРУ

ПОСЛЕДНИЙ ГЕРОЙ

ВТОРОЙ ПОТОП

ДА БУДЕТ НОЧЬ!

НИ ЛЕСТНИЦ, НИ ДВЕРЕЙ

ЛЕС БЕЗУМИЯ

ЗВЕЗДНЫЙ РЫБАК

СТЕКЛЯННЫЕ ДОМА

ДАЛЬНИЕ РОДСТВЕННИКИ

СИНДРОМ ТРИ-МАЙЛ

ШЕКСПИР В ОБЕЗЬЯННИКЕ

В ЭТОМ ХОЛОДНОМ МИРЕ

НЕБЕСНЫЙ НАДЕЛ

ВЕЛИКАНША

ДОКЛАД ОБ ОСОБЕННОСТЯХ ВЗАИМООТНОШЕНИЯ ПОЛОВ НА АРКТУРЕ-Х

ПЕРВАЯ ЭКСПЕДИЦИЯ НА МАРС

ИСТОЧНИКИ

СОДЕРЖАНИЕ

Примечания