Хелен Расселл

Привет, викинги! Неожиданное путешествие в мир, где отсутствует Wi-Fi, гель для душа и жизнь по расписанию

Helen Russell

GONE VIKING

Copyright © Helen Russell, 2018

© Перфильев О.И., перевод на русский язык, 2021

© ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Примечание автора

Это художественное произведение.

Пуристам: я позволила себе довольно вольно обращаться с наследием викингов – с любовью и со стремлением передать дух культуры викингов в современной Скандинавии. Смиритесь с этим и постарайтесь не относиться к написанному слишком серьезно.

Всем остальным: приглашаю насладиться чудесной водой (да, немного холодной, но это же Скандинавия) и превратиться на время в настоящего берсерка.

Пролог

Под моими ногами хрустят ветки – это я бегу напролом через кусты. Бегу изо всех сил. Сердце бьется так сильно, что кажется, будто оно вот-вот выскочит из груди и помчится впереди. Безжалостный дождь промочил меня насквозь. Казалось бы, при такой нагрузке и влажности мне должно быть жарко, но я настолько замерзла, что ничего не чувствую ниже пояса. Я только ощущаю щелчки в голове всякий раз, как наступаю босой ногой на папоротник. В волосах запуталось столько веточек, что хватило бы на целый костер.

Туман сгущается, в полутьме раздаются какие-то жуткие звуки. Каркают вороны, вдалеке грохочет гром. Лес, по которому я бегу, вовсе не похож на тот, в котором водятся говорящие животные, готовые в любую минуту прийти на помощь заблудившейся принцессе. Не столько «Белоснежка», сколько «Ведьма из Блэр».

А потом я наступаю на что-то бурое и скользкое.

«Пусть это будет слизень, пусть это будет слизень, пожалуйста, пусть это будет слизень», – молюсь я про себя, не останавливаясь. «Я должна добежать до поляны», – думаю я, продолжая переставлять ноги. Концентрация адреналина достигает максимума, и мне кажется, что я сейчас взлечу. Потом я спотыкаюсь о корень и со всего размаха плюхаюсь лицом в грязь.

«Вот и конец, – пробегает у меня в голове безразличная мысль. – Прощай, мир. Жизнь была неплохой штукой».

Я жду еще немного, но ничего не происходит.

Черт, я не умерла! А это значит… нужно снова бежать…

Во мне включаются какие-то давно позабытые инстинкты самосохранения. Я собираюсь с силами, чтобы встать. Вроде бы ничего не сломано (кроме носа, пожалуй). Пошатываясь, я дотрагиваюсь до губы и понимаю, что из нее течет кровь. Но сейчас это вовсе не важно, и я продолжаю двигаться вперед, к мерцающему свету.

– Аррргх!

Я слышу вдалеке крик и удваиваю силы, прежде чем он повторяется:

– Аррргх!

Я машинально переставляю ноги, пока густой полог надо мной не редеет, а по ковру из листьев не начинают плясать пятна света. Горящие факелы дают приятное тепло, и от моей мокрой одежды начинает исходить пар.

– Эээ… привет? – Я не сказала ни слова за двенадцать часов и не совсем уверена, что помню, как говорить. Во рту у меня как будто каша, и я делаю еще одну попытку. – Есть тут кто?

Я развожу руки, позволяя себе вздохнуть полной грудью, и кричу:

– Аррргх!

Из густой растительности выходят две грязные, свирепого вида женщины и кричат мне в ответ: «Аррргх!» Одна невысокая, коренастая, с темными волосами. Другая высокая, подтянутая, с карамельными волосами, похожая на модель и неприлично молодая – как будто даже «гламурная», несмотря на всю грязь.

Мы встречаемся глазами и понимаем: что бы с нами ни случилось дальше, наша жизнь никогда уже не будет прежней. Спустя несколько гортанных криков из-за кустов появляется еще одна фигура – пожилая блондинка со встрепанными волосами и с кожей цвета красного дерева.

Она от души рычит, после чего плюхается на землю и зажимает руками колени.

– О боже, судорога…

Разминая икру, она ловит ртом воздух.

– Мне… срочно… требуется…

Я боюсь, что она сейчас скажет «медицинская помощь», и тогда мне придется как-то действовать, но она выдыхает: «Джин». И мы слышим медленные хлопки в ладоши.

Из-за дерева выходит мужчина с широкой грудью, в одних шароварах. С обезьяньей ловкостью он ныряет под ветками и проходит на поляну, поправляя нелепое ожерелье из рыболовных крючков. Волосы у него собраны в пучок.

Выпендрежник.

Я уже давно с недоверием отношусь к мужчинам с пучками на голове, помещая их в ту же категорию, что и вечно стонущих женщин с банданами.

– Неплохая пробежка, викинги, – говорит мужчина со слегка мягким акцентом. – Ну как ощущения? Фантастические?

Ноги у меня трясутся, как у присевшей пометить чужую территорию собаки, грудная клетка сжалась, как при сердечном приступе, а в голове странное покалывание, словно в нее вонзились сотни иголок.

Я предпочитаю не отвечать.

– Ой, у тебя в волосах насекомые! – услужливо замечает молодая женщина модельной внешности, надувая губки. – Ах! Паук! Наверное, он подумал, что это паутина.

– Ну здорово. Спасибо.

– Я помогу вам выплеснуть энергию! – заявляет полуголый мужчина. – А ну-ка порычите еще!

Мы смотрим на него так, будто решаем, как лучше будет его поколотить, но «модель» подчиняется и слегка театрально восклицает:

– Аррргх!

– Давайте, остальные!

Мужчина-пучок приближается широким шагом ко мне, пока едва не касается моего лица, и рычит:

– Аррргх!

Я стираю слюни с шеи.

– Ощутите вкус свободы!

Свобода обязательно должна вонять грязью и соленой макрелью?

– Почувствуйте свое родство с древним лесом!

«Я бы сейчас предпочла почувствовать горячие струи душа…» – думаю я, поглядывая на свою грязную одежду, на руки в синяках и исцарапанные до крови колени. «Как я вообще до этого дошла? Жизнь была такой… чистой. Упорядоченной. Такой… без насекомых, – мысленно добавляю я, почесывая голову. – И все же…»

Я оглядываюсь на женщину пониже, с зачесанными каштановыми волосами, которую знала всю свою жизнь. Прищурив глаза, она ковыляет ко мне, и ямочки на ее щеках предательски сообщают, как же ей все это нравится. Щеки горят, кулаки сжаты. Открыв рот, она испускает первобытный крик. Настоящий первобытный вой, копившийся в ней все тридцать пять лет. Такой громкий, что я вздрагиваю, невольно делаю шаг назад и только потом собираюсь с силами, чтобы завыть в ответ. Я вою что есть мочи. Все напряжение, весь страх, вся боль последних нескольких дней – а также нескольких прошедших лет – извергаются из моих легких в одном долгом боевом рыке.

– АРРРГХ!

Мужчина-пучок, по всей видимости, впечатлен.

– Вот так, берсерки!

Мы воем, заглушая остальных, пока не остаемся выть вдвоем.

«Пусть у меня не такие вместительные легкие, но я рожала. Дважды. Чтоб мне провалиться, если я ее не перекричу…»

Ее вой переходит в глухой рокот, затем в кашель. Плечи у нее трясутся. Она разводит руками.

А я все кричу.

Я даже сама не подозревала, что во мне может скопиться столько воя, столько нерастраченной энергии берсерков. Я продолжаю вопить:

– ААААААААРРРРРРРРРРРГХ!

Я устремляю свой клич в дикие лесные заросли, уставившись в одну точку. По бокам все расплывается.

– ААААААААРРРРРРРРРРРГХХХХХХХ!

Голова у меня начинает кружиться. Мне кажется, что у меня даже треснул череп подобно лопнувшему при варке яйцу.

– ААААААААРРРРРРРРРРРГХХХХХХХ!

А потом я взлетаю. Поднимаюсь все выше и выше, пока не вижу всю нашу группу сверху. Деревья превращаются в размытые пятна. Люди в муравьев. И только тогда… мои колени подкашиваются, а голова ударяется о землю с глухим ударом.

Все вокруг темнеет.

И я отключаюсь.

Глава 1

Тремя неделями ранее…

– Моя фамилия Рэй. «Р», «Э», «Й». Рэй.

Сидящая передо мной женщина со смертельно усталым видом почесывает голову ручкой, пока я распинаюсь перед ней под гудение ламп дневного света. Мои «умные кроссовки» беспощадно жмут, а телефон в кармане вибрирует (что даже немного приятно), напоминая каждой волной о том, сколько невероятно важных сообщений я могу пропустить, тратя драгоценные секунды на эти бесплодные пререкания.

– Не могли бы вы повторить? – вздыхает женщина.

Я снова излагаю проблему, наблюдая за пустым взглядом ее голубых глаз.

– Тут написано «Рэт», – помахиваю я ламинированным прямоугольником для подтверждения своих слов. – А меня зовут Элис Рэй.

– Не «Рэт»?

– Нет.

– Хм… – Она снова почесывает голову, а потом внимательно смотрит на кончик ручки, словно в поисках каких-нибудь драгоценных находок. – А вы не можете просто… оставить все как есть?

– Вы что, хотите, чтобы я два целых дня расхаживала с бейджиком, на котором написано «Элис Рэт»[1]?!

– А что такого?

– На конференции под названием «Побеждаем с улыбкой»?

– Ну да…

– Нет.

Она немного ерзает на пластиковом стуле, садится поудобнее и, даже не посмотрев на меня, протягивает руку.

– Спасибо, – говорю я, чуть смягчая тон, и отдаю ей бейджик. – Не хотелось бы доставлять хлопот, но знаете, тут мои коллеги… а я еще и выступаю перед ними…

Голос мой замирает, когда я вижу, как она берет несмываемый маркер из пластикового контейнера, снимает зубами колпачок и зачеркивает «Т». Затем добавляет букву «Й», за которой следует смайлик: «:)».

Что? Правда? Это называется исправить?

– А новый нельзя получить?

В ее глазах проскальзывает такая ненависть, что меня словно отталкивает силовым полем. Нехотя я забираю бейджик, а потом окидываю ее смертельно пронзающим взглядом, говорящим: «Ты попала в мой список Полных засранцев, заслуживающих, чтобы они всегда попадали в лужи и чтобы перед ними всегда захлопывали двери». Она снова почесывает голову. «И чтобы они подхватывали вшей», – мысленно добавляю я.

– Следующий! – рявкает она, и я отхожу в сторону.

До дискуссии остается еще какое-то время, и я клянусь себе, что попытаюсь на этот раз влиться в окружение, вместо того чтобы стоять в сторонке, сверля глазами пирожные без сахара, поглощая морковные палочки и протеиновые батончики по дикой цене, как делала каждый год до этого.

«Нужно быть частью профессиональной сети, – повторяю я себе. – Улыбаться и демонстрировать коммуникабельность». Не то чтобы я боюсь общаться с другими представителями человечества, но просто…

– О, привет!

Блин.

– Элис?

Мужчина в очках, прищуриваясь, всматривается мне в грудь, и я вспоминая причину № 142, по которой ненавижу конференции: некоторые шутники всегда следят за тем, чтобы бейджики на шнурках удобно свисали как раз на уровне молочных желез. Это дает ИНК («извращенцам на конференциях» – причина № 141) идеальный повод таращиться в область декольте, а иногда и распускать руки (причина № 143[2]).

Мистер Очки как-то странно приседает, сгибая ноги в коленях, и его голова оказывается прямо напротив моего бюстгальтера.

– Элис… Рэт? – вопросительно смотрит он снизу вверх.

– Вообще-то Рэй.

– Ах да, точно! Мы встречались в прошлый раз!

Он протягивает руку и пожимает мою.

– Да-да, я помню! – говорю я, хотя совершенно не помню его.

После одного из тех рукопожатий, что длятся минут пять, он пускается в рассуждения о рекламной кампании для зубной нити, которую производит его фирма («Побывала в космосе… ею пользуется даже в НАСА! Будущее гигиенических волокон!»). Я вежливо киваю до тех пор, пока телефон у меня в кармане не начинает снова вибрировать, предоставляя мне повод сбежать.

– Мне так жаль, извините, но мне нужно ответить на важный звонок, а потом начинается моя дискуссия.

На самом деле до дискуссии на тему «Вопросы хирургии главного корневого канала» еще не менее получаса, но ведь запас пирожных с аспартамом, которые женщина не может не съесть, ограничен. К тому же под моим внешним обликом дантиста скрывается настоящий социальный прокаженный.

– А после вы остаетесь? Говорят, для официального приветствия пригласили Малалу, но я только что видел прошлогоднего фокусника, так что, возможно, стоит ожидать представление «Кариес в шляпе 2.0».

Люминесцентная лампа надо мной моргает, и меня пугает мысль о том, что придется провести еще сутки в здании, полностью лишенном естественного освещения, питаясь продуктами, прошедшими технологическую обработку, и выслушивая каламбуры на стоматологические темы. Я говорю, что постараюсь посетить его семинар «Возвращение зубного налета», и отхожу в сторону. Я пропустила телефонный звонок, но это ничего. Болтать по телефону мне нравится ничуть не больше, чем чесать языком в реальной жизни.

Я не всегда была такой. Просто в последнее время мне кажется, что из меня постепенно выходят силы. Как будто я потратила весь свой запас любезности на пациентов в приемных кабинетах и на воспитание детей, и у меня уже почти ничего не осталось. Вот что делают с человеком восемь лет ухода за детьми и пятнадцать лет стоматологии с ее зубным налетом. Не говоря уже о пожизненном сроке в виде брака…

– Прошу прощения? – обращаюсь я к крупному мужчине с уже покрытыми потом усами, охраняющему проход в священную зону, где, судя по заверениям, меня ожидают уединение, Wi-Fi и «приличный кофе». – Можно пройти?

– Проход только для особых гостей, мадам, – говорит он мне.

О боже! Значит, теперь я «мадам»? Или «из тех, кому за…»

– У меня особый голубой шнурок, видите… – машу я бейджиком.

– «Рэт»? – хмурится он и тычет толстыми пальцами в экран планшета. – Никакой «Рэт» у меня в списке нет.

– Рэй.

– Здесь написано «Рэт».

– Да, но на самом деле «Рэй».

– Точно?

– Я совершенно в этом уверена.

Он долго пялится мне на грудь – вероятно, чтобы удостоверится, затем отступает, чтобы дать мне пройти во внутреннее убежище. Здесь сильно пахнет бутербродами и феромонами нескольких других «экспертов», исполняющих различные ритуалы, которые должны помочь им вытерпеть следующие полтора часа.

Ко мне, звонко стуча каблуками, подходит женщина в полной боевой раскраске и в таких тесных брюках, что на ум невольно приходят неприличные шутки.

– Вы?.. – обращается она ко мне и, пытаясь нахмуриться накачанными ботоксом бровями, указывает на мой бейджик.

– Это опечатка. Я Элис Рэй. Привет!

– О, чудесно! Я как раз председатель нашей дискуссии.

Она хлопает в ладоши, но так, чтобы пальцы не касались друг друга.

Странно…

– Замечательно.

«Скажи что-нибудь еще, – говорю я себе. – Быстрее. Веди себя как нормальный человек».

– Э-мм… – пытаюсь я придумать что-то еще. – Это… пирожное «венские завитушки»?

И вот я снова очаровываю людей своей непринужденной болтовней…

– Э-ээ, ну да. Угощайтесь!

– Спасибо.

Я не собираюсь воспользоваться ее предложением. Скорее я съем тарелку, на которой разложены эти пирожные.

Дело в том, что я не ем сахара – по крайней мере, официально. И хлеба. И картофеля. И пасты. И риса. И молочных продуктов. И трансжиров. И насыщенных жиров. И мяса. Пусть наши клыки и были предназначены для отрывания плоти животных от костей, но я имела дело с достаточным количеством кариозных полостей, чтобы у меня навсегда отпечатался в памяти запах застрявшего межу зубами гниющего мяса. Но в основном я читала о том, как оно замедляет работу кишечника, а я не хочу, чтобы у меня что-то замедлялось. В любом отношении. Конечно, бывают эпизодические срывы. Как в прошлом месяце, с тем роял-чизбургером… Но то было под покровом тьмы и в отсутствие детей. А если есть в машине, когда никто не смотрит, то не считается. Это же все знают. Мне нравится такая моя мясная сделка – с некоторым привкусом вины.

– Ну было приятно познакомиться, – говорит моя новая знакомая, отвлекая меня от размышлений.

– Да-да, приятно, – отвечаю я кивком.

Она склоняет голову набок и надувает губы, как будто я бродячая кошка, которая притащила в дом дохлую мышь.

– И желаю удачи! У нас еще минут пятнадцать «Альтернативы воздушной струе нет», а потом перерыв перед вашей дискуссией.

Она хлопает меня по руке и удаляется прочь широким шагом.

– Приятно… – повторяю я, высматривая самый спокойный и темный уголок, где мне не придется ни с кем общаться.

Стоя между черным занавесом и стеной, я наблюдаю за тем, как редактор «Стоматологического журнала» рассекает воздух движениями карате, чтобы достичь нужного психологического настроя, а гигиенист-знаменитость, которого я видела в «Утреннем шоу», подпрыгивает на мини-батуте. Динамики с соседней сцены доносят обрывки рассуждений на тему «Новые тенденции в обработке носовых пазух». «Альтернативный оральный терапевт» откидывает голову и открывает рот, словно птенец, чтобы его миниатюрная помощница (Дочь? Жена?) капнула ему пипеткой в горло какой-то чудодейственный состав.

«Еще один день в офисе», – думаю я, стараясь не поднимать головы и желая, чтобы мои коллеги по дискуссии держались подальше. Но вообще-то это честь. «Это привилегия, – напоминаю я себе. – Я представляю уровень зубоврачебной клиники и говорю от имени рядовых практикующих дантистов, от служащих первого этажа, на котором и покоится все здание гигиены области рта». Мне повезло, что меня попросили поучаствовать в мероприятии. Именно ради этого были тяжелая работа, переработки, дополнительные курсы и повышение ответственности. «В моей профессиональной области ко мне наконец-то относятся серьезно», – говорю я себе.

Тут начинает играть музыкальная тема из мультфильма «Холодное сердце». Поскольку любимая игра моей дочери – «Ежедневная смена рингтона на телефоне мамы», я не сразу понимаю, у кого вот-вот начнет голосить Эльза (на прошлой неделе у меня была композиция группы Little Mix). Но когда редактор прекращает разрезать воздух руками, а мужчина «кормим птенца из пипетки» поднимает голову и оглядывается, я понимаю, что единственный человек, у которого звонит телефон, это… я.

Вот засада… Я вылавливаю телефон из кармана и откидываю в сторону раздавленную изюминку, прежде чем ответить.

– Алло?

– Привет! – раздается в динамике голос, похожий на голос Иа-Иа. – Это просто я.

Так всегда – «просто я».

– Привет! Сейчас начнется выступление. Я и вправду не могу говорить. Все в порядке?

– Да. Просто хотел уточнить, когда ты вернешься…

– Завтра, как только смогу. Как запланировала…

– Просто поезда…

– Я забронировала билет…

Я могу организовывать свою жизнь, удивительно, да?

– …отменили.

– О!

– Вместо них пустили автобус. Сообщили в программе «Юго-Восток сегодня», после сюжета об ограничениях парковки в Бренте.

Мы и близко не живем от Брента, но мой муж ПОСТОЯННО смотрит телевизор, чтобы «не пропустить ничего важного». Возможно, что-то связанное с парковкой.

– Так что… может, лучше, чтобы тебя кто-то подвез, – продолжает он.

– Я подумаю. Спасибо.

– Ты всегда можешь позвонить…

– Да, я знаю, что могу позвонить ей. Но лучше не буду.

Он имеет в виду Мелиссу. Женщину, которая обычно не слишком заметна в моей жизни, но по закону подлости всплывает в самые неожиданные моменты. Я вовсе не хочу звонить Мелиссе. Мы почти не разговаривали несколько месяцев, и меньше всего после двух суток стоматологической конференции мне хочется рассуждать о том, почему так получилось. Или, что хуже, делать вид, что меня интересует ее последнее увлечение. Или какая-нибудь теория заговора. Или размышления на тему, какое еще домашнее животное ей завести.

Грег громко вздыхает, а затем неохотно предлагает:

– Ну я бы мог…

– Нет-нет, все в порядке.

– Ну ладно, раз ты уверена, – отвечает он, слишком быстро и с облегчением в голосе.

– Да. Послушай, мне нужно идти. Тут люди на батутах; мне тоже, наверное, надо как-то подготовиться.

– Точно…

– Тогда… пока.

– А ты не хочешь узнать, как дети?

Ко мне подходит мисс Узкие Брюки со спортивной сумкой в руке и улыбкой от уха до уха. Она стучит пальцем по своим часам, подгоняя меня.

– Мне пора идти.

Я собираюсь нажать красную кнопку «Закончить вызов» на экране «Мобильный Грега», как слышу торопливое: «Дети в порядке, спасибо, что спросила». А затем он сам вешает трубку.

Вот дерьмо… Я УЖАСНЫЙ ЧЕЛОВЕК.

Я люблю их. Конечно, я люблю ИХ. Даже несмотря на то, что они не давали мне спать позже 5:30 начиная с 2009 года.

Я заношу свое имя в список Полных засранцев, после чего меня охватывает непреодолимое желание почесать голову. «Если мисс Чесотка заразила меня своими вшами, – думаю я, – то… это карма». Но тут мисс Узкие Штаны снова показывает мне свой полный набор зубов и силится поднять бровь в виде безмолвного вопроса «Ну что, идем?», прежде чем взять меня за руку и потащить за собой. И так мы идем.

Следует отметить, что открытая дискуссия на тему хирургии корневого канала увлекательна настолько, насколько предполагает ее название. Трудно сказать, кто больше радуется ее окончанию – зрители или участники.

– Чудесно, – голос мисс Узкие Штаны звучит немного напряженно, потому что она пытается спасти гигиениста-знаменитость от редактора «Стоматологического журнала» и одновременно шагать так, чтобы не быть разрезанной пополам. – Ну что, теперь ланч?

Она указывает слегка вспотевшей рукой на несколько тарелок с аккуратно расставленными пирожными и сэндвичами. В помещении позади сцены душно, и, несмотря на отсутствие окон, здесь скопилось уже довольно много мух, особенно заинтересовавшихся тарелкой с кексиками с брендированным названием «Дружественно к зубам! ☺». Гигиенист отмахивается от особо жирной мухи, а официант прихлопывает еще несколько обратной стороной ложки и смахивает с тарелки, думая, что никто не заметил.

Я заметила.

Ничего из этого я не ем. Точнее, не разрешаю себе есть. Поэтому и не ем. И это ошибка. Потому что вместо этого я пью. После пары бокалов оказывается, что теплое белое вино – не такая уж и плохая штука. Потом какая-то чрезмерно увлекающаяся лаком для волос женщина вручает мне розовый стакан с надписью «Дантисты жгут!» на веревочке, который можно повесить на шею. Более крупные пивные кружки на веревочках, очевидно, предназначаются для участников-мужчин, и мне такой не достается – видимо, чтобы сберечь мой хрупкий женский рот. Но мне все равно. Потому что теперь ВИНО в моем распоряжении ВСЕГДА! «Даже когда руки заняты чем-то другим, – думаю я в восхищении от такой новинки. – Настоящая винная гарнитура хэндс-фри!»

Так, в состоянии небольшого опьянения семинар «Попрощайся с зубным камнем» становится гораздо более интересным, и даже фокусник «Кариес-в-Шляпе» кажется не таким отстойным («Как это он засунул туда голубя?»). Я даже нахожу церемонию награждения («Кульминация года в мире стоматологии!») не такой мучительной, как обычно, и придумываю тайную игру «Бинго-клише», выпивая всякий раз, как кто-то произносит фразы вроде «Повысить планку», «Признать заслуги» или «Гарантировать стопроцентное выполнение». Все равно, что шоу «Ученик», только участники тут чуть более лысые и не такие энергичные.

Вскоре меня, словно теплое одеяло, окутывает уютный туман, притупляя чувства, и я становлюсь более заторможенной и мягкой – больше, чем обычно.

«Ах, алкоголь, – думаю я с умилением. – Привет, старый друг…»

Пьяная я гораздо более коммуникабельна. Но после приятного обмена любезностями с гигиенистом-знаменитостью и сотрудницей одной клиники в Пекхэме я почему-то оказываюсь в компании мужчины, который выглядит так, будто он провел много выходных на природе, и еще одним с автозагаром (и, возможно, с подведенными тушью ресницами). Мужчина-автозагар берет меня под локоть и говорит, что он личностный тренер.

– Я специализируюсь на предоперационной визуализации, – увлеченно повествует немного подтаявшая версия позднего Саймона Ле Бона[3]. – Закройте глаза, я покажу!

Будучи чрезмерно послушной, социально неумелой и пьяной, я подчиняюсь.

«Лишь бы он только не показал член, когда я открою глаза», – молюсь я про себя. После какой-то чуши про «тазовое дыхание» я прищуриваюсь и с облегчением вижу, что его член до сих пор скрыт под брюками из какой-то легковоспламеняющейся ткани, но замечаю призрачную белую полоску на месте обручального кольца. Обычное дело для таких мероприятий: бейджики повесили, кольца сняли.

Я вежливо отклоняю предложение подтаявшего Саймона Ле Бона неспешно насладиться всеми пунктами коктейльного меню, но тут он бормочет что-то не совсем членораздельное о том, насколько «леди-дантисты секси».

О боже…

Это а) пошло; б) противоречит моим феминистским принципам и в) пошло. Потому что никто в возрасте старше двадцати пяти лет никогда и ни за что не должен употреблять слово «секси».

Я роюсь в своей мысленной картотеке в поисках подходящего предлога отойти, но мой мозг не способен адекватно функционировать после пяти бокалов бесплатного вина. Поэтому когда со мной сталкивается высокий симпатичный мужчина с действительно прекрасными зубами и предлагает мне пройти в соседний зал «на диско», я соглашаюсь.

– Э-мм, спасибо, – шепчу я, слегка пошатываясь, несмотря на все попытки держаться прямо. – Вы спасли меня от очередной демонстрации его гипнотических способностей. Это не говоря еще о личностном тренинге. И о фокусе с исчезновением обручального кольца…

Мистер Зубы отпускает шутку про то, что следует быть осторожной «в прериях конференц-залов», и я смеюсь, как всегда пораженная тем, что серьезно выглядящие люди могут быть одновременно и забавными, как будто это нечто невероятное. У них так много преимуществ по сравнению с остальными. И. Такие. Красивые. Зубы.

Алкоголь размывает очертания, потом его фигура удваивается; копии пересекаются между собой и снова сливаются. Такая вот вызванная «Ширазом»[4] оптическая иллюзия. Передвигаться становится еще труднее, но мы как-то справляемся.

В зале для вечеринок играет Roxy Music (не сами музыканты, конечно, – бюджет стоматологов не настолько велик), и именно в этот момент бокал «Шираза» начинает перешептываться со мной заговорщическим тоном.

Шираз: «Эй, детка! Может, кое-кому следует показать мастер-класс в танце? Встряхнуть этот зал!»

Я: «Нет, уходи. Ты пьян».

Шираз (прерывая): «Нет, это ТЫ пьяна! Поверь мне – ты отличная танцовщица…»

Я: «Нет. Нужно контролировать себя. В любом случае. Таковы мои правила. И еще прятаться в туалете во время людных мероприятий».

Шираз: «Ха! Так это была старая ты. Скучная, вечно в работе, под стрессом; та, которая не улыбалась неделями. А это твоя новая, ВЕСЕЛАЯ версия!»

Я: «Я НЕ танцую…»

Шираз: «Херня!» (Мой бокал «Шираза» любит ввернуть крепкое словечко).

Под громкую музыку у меня кружится голова. Так что во всем, что случилось после этого, виноват Брайан Ферри[5] (и вино. Я говорила про вино?). Но, насколько я могу предполагать, дальнейшее развивалось примерно следующим образом.

1) Мистер Зубы берет меня за руку и мы выходим на край танцпола.

2) Бокал хэндс-фри у меня на шее пополняется, и мистер Зубы даже раздобыл для меня соломинку, чтобы я могла всего лишь склонить голову и пососать (фигурально выражаясь) немного «Шираза», если мне вдруг захочется. Разумеется, я выпиваю Все Вино Сразу, и мистер Зубы любезно предлагает снова наполнить бокал. Я любезно соглашаюсь и пью еще. Все повторяется до тех пор, пока я не чувствую, что у меня немеет тело. «А пальцы на ногах у меня до сих пор целы? – размышляю я как бы между прочим. – Что-то я не ощущала их в последние полчаса…»

3) Зал наполняется стоматологами, пока нам не приходится прижиматься друг к другу.

4) А потом… а потом…

Я смотрю на женщину с такой же юбкой Zara десятилетней давности, как у меня, с такой же прической десятилетней давности, как у меня, и с таким же нервным смехом, который получался у меня в последние десять лет (внимание, спойлер: это я), и мысленно кричу ей: «ТЫ СОБИРАЕШЬСЯ ПОЦЕЛОВАТЬСЯ С МУЖЧИНОЙ, КОТОРЫЙ ОПРЕДЕЛЕННО НЕ ТВОЙ МУЖ! ОСТАНОВИСЬ! ОСТАНОВИСЬ НЕМЕДЛЕННО! ЭТО АБСОЛЮТНО И ВНЕ ВСЯКОГО СОМНЕНИЯ НЕ ОТЕЦ ТВОИХ ДЕТЕЙ! ОСТАНОВИСЬ И ПРЕКРАТИ НЕМЕДЛЕННО!»

Но она не останавливается.

Секунд двадцать я даже не знаю, что и думать. Что я должна чувствовать? Ужас? Чувство вины? Наверное, чувство вины. Но должна ли? Может, мне отказаться от дальнейшего общения и выбежать в слезах? В фильме Ричарда Кертиса[6] так бы и произошло, правда? Быстро! Кто-нибудь проверьте…

Но я устала. И это так непохоже на меня. Потому что – да ладно, кто вообще согласится играть такую роль? Замужняя мать двоих детей, целующаяся взасос с незнакомцем под пение Брайана Ферри на конференции стоматологов в каком-то зале у шоссе М42?

Потом я вспоминаю все споры, которые накопились у нас с Грегом за последнее десятилетие – споры о том, кто больше выкладывается (я…), и ценит ли это другой партнер (он не ценит…). И я думаю: «И это все?» Вот так все и будет следующие восемнадцать лет? Или еще дольше? И это во время повышения цен на жилье, во время финансовой неопределенности, когда дети остаются жить с родителями неизвестно как долго… (Черт бы побрал тебя, экономика!) Пока мы будем сидеть молча рядом друг с другом, думая, о чем бы заговорить, и считая часы до сна? Я клялась быть рядом с ним, пока смерть не разлучит нас. Но в наши дни люди живут вечно, не так ли?

Я почти уверена, что слышу голоса, раздающиеся с каждого моего плеча.

Хороший ангел (миниатюрная блондинка в металлическом платье, похожая на Кайли Миноуг): «Вам нельзя расходиться, вы только что сделали ремонт в ванной! Вы запланировали сделать пристройку следующей весной; у вас два замечательных ребенка, и ты же не хочешь быть “женщиной, которая разрушила свой брак на конференции дантистов”!»

Не очень хороший ангел (вроде «Шираза»): «Грег-Шмег… На самом деле ты хочешь, чтобы кто-нибудь забрался тебя под юбку и как следует отымел до беспамятства. Такого давно уже не было. Уж точно не после Брексита…»

А затем… ничего.

Я просыпаюсь в гостинице Premier Inn конференц-центра, голая, но с бейджиком «Элис Рэт» на шее, поверх гостиничного ватного одеяла с сомнительными пятнами. Похоже, одна. Аккуратно расставленные по цветам тюбики и флакончики на прикроватном столике говорят о том, что это мой номер. Но все же… что-то не так.

Я ощущаю себя побитой и потрепанной и едва приподнимаю тяжелую голову. Приходится приподыматься на локтях и перекатываться в духе бойцов спецотряда к краю кровати, после чего удается сесть. Комната кружится на 360 градусов, поэтому я решаю не выпрямляться, и вместо этого соскальзываю с кровати на пол. Во рту стоит неописуемо-противный едкий вкус, а все поры тела источают кисловатый запах вины. Я заползаю в ванную, плещу на глаза водой, поднимаю голову и вижу женщину с тонкой щелью вместо рта, лицом цвета горохового супа и шваброй растрепанных волос. Она худая до истощения – можно отчетливо разглядеть выступ каждого ребра, – но живот обвисший из-за того, что у нее не было времени на физические упражнения начиная с 2009 года. И еще, возможно, из-за поглощаемых иногда по ночам мяса и сладкого. Глаза ее – тонкие красные щелочки, яркий пример того, что в журналах называется «винной опухлостью».

– Никогда не думала, что буду выглядеть настолько усталой, – говорю я вслух, и ведьма в зеркале повторяет мои слова.

Охххх…

Я не узнаю это свое новое отражение. Или, скорее, не хочу узнавать. Но мысли у меня путаются. Даже временами пропадают. Я заставляю себя медленно дышать, сдерживая тошноту. Кажется, что сам воздух скисает от моего дыхания. Я включаю душ и делаю воду горячей настолько, что зеркало покрывается паром, скрывающим меня от меня самой. Отдираю шнурок бейджика от липкой груди, проклинаю пышно расцветший целлюлит на бедрах и отчаянно растираюсь гостиничной фланелевой мочалкой, видавшей лучшие дни.

«Мыться хорошо, – думаю я. – И правда хорошо. Надо мыться чаще…»

Жалко, что нельзя вымыть и внутренности, но я стараюсь как следует протереть все доступные поверхности, а затем тщательно чищу свой предательский рот, который так подвел меня прошлым вечером, новенькой жесткой щеткой. В результате у меня возникает рвотный рефлекс, но я решаю, что это справедливая цена за (относительную) чистоту рта.

И тут меня охватывает чувство вины.

Она опускается, словно свинцовый груз, сначала в грудь, затем в желудок, пока я не думаю о том, что было бы неплохо согнуть колени и опуститься на холодный, покрытый плиткой пол ванной в отеле.

Шарлотта и Томас.

Семи и пяти лет.

Смеющиеся. С опухшими глазами после утреннего пробуждения. Прыгающие вниз по лестнице в развевающихся ночных халатах. Поедающие сваренные всмятку яйца с «солдатиками» – ломтиками ветчины. Усердно вытирающие лица салфетками, пока они не покраснеют и не засияют. Или, как прикидываю я, если все идет по плану, пахнущие мятным ароматом и играющие с электрическими зубными щетками, которые им подарили на Рождество. Я скучаю по ним. И мысль о том, что я могла сотворить нечто, что может им навредить, пронзает меня, словно колючка. Потому что какие бы у нас с Грегом ни были проблемы, он их отец. Поэтому мне нужно налаживать жизнь с ним. Любым способом. Чтобы было лучше.

Было легче, когда он работал. Ему было зачем вставать по утрам. Он прикладывал усилия, брился, иногда даже гладил свои рубашки. Поначалу он говорил, что остается дома лишь на время. «Пока не подвернется что-нибудь», – повторял он. Поэтому я стала работать усерднее, задерживаться допоздна. Заслужила повышение, а вместе с ним и «привилегию» выступать на конференциях вроде этой. Грег сказал, что он будет присматривать за детьми, а заодно воспользуется возможностью начать работу над «Историческим путеводителем по Стоунхенджу», задуманным им еще в студенческие годы, но который пришлось отложить из-за жизни, так сказать. Поэтому вторая спальня стала настоящим святилищем со схемами храмов друидов, фотографиями горных пород и стопками научных журналов. Только вот «присмотр за детьми» как-то не удался. И я по-прежнему готовила, убиралась по дому, отвозила их в школу или к няне. А он только вспоминал, что их нужно забрать, после чего плюхался на диван или засыпал в своем «кабинете» на «дневной кровати», которая, что любопытно, стала и его «ночной кроватью».

Он даже не пытался устроиться на работу вот уже несколько месяцев. А когда я спрашивала, можно ли почитать его книгу или по крайней мере те главы, что уже написаны, он начинал мяться, бормотать что-то вроде: «Нужно читать сразу все в контексте». Так это и продолжалось до сих пор.

Ну да, технически я ужасный человек. Я подыскиваю себе оправдания. И быстро убеждаюсь в том, что охватившее меня этим утром грандиозное похмелье – это мое «Наказание, Часть 1».

Я роюсь в сумочке в поисках анальгетиков, беру две таблетки и вспоминаю, что это особое лекарство с работы, на упаковке которого большими буквами было написано: «Один раз в день. НЕ ПРЕВЫШАТЬ РЕКОМЕНДОВАННУЮ ДОЗИРОВКУ».

Я пытаюсь проглотить одну. Или обе. Это не срабатывает, отчего меня еще сильнее охватывает беспокойство и кружится голова.

Ну вот, умно, очень умно… Я упрекаю себя, прежде чем мне не приходит мысль о том, что можно было бы перекусить. Обычно я не завтракаю, но убеждаю себя, что это один из тех дней, когда нужно сделать исключение. Может, какой-нибудь фрукт? Половинку грейпфрута?

«Ресторан» – еще одно помещение без окон – забит детьми с родителями, направляющимися к ближайшему тематическому парку. Здесь пахнет влажными салфетками и отчаянием, а уровень децибелов зашкаливает.

– Араминта? Хочешь сегодня коровье молоко с кашей? Мама обычно дает тебе полужирное или жирное? Попробуй вот это и скажи, как тебе… – обращается к двухлетней девочке мужчина в блейзере с запонками у стойки буфета. Одна женщина усердно загружает рогалики себе в сумочку, а другая разрезает пополам пять вареных яиц, вынимает из них желток, а остальное выбрасывает.

Люди такие смешные.

Несколько десятков ложек одновременно стучат по тарелкам, как будто их обладатели соревнуются за право произнести тост. Взрослые громко поздравляют дошкольников за то, что те проглотили свои цельнозерновые бисквиты.

«У меня сейчас голова лопнет. Прямо здесь и сейчас. Либо лопнет, либо произойдет внутреннее кровотечение… – думаю я, держа руку на голове. – Но, по крайней мере, я держу тошноту под контролем. Ну что ж, неплохо справляюсь…»

Но едва я успеваю подойти к секции «Зерновые и фрукты», как испытываю первый порыв: будто запущенный мне в желудок рыболовный крючок угрожает выдернуть единственный натуральный батончик, который я нашла в своей сумочке, и единственную твердую субстанцию, которая прошла через мой рот начиная с 11 утра предыдущего дня. Пока я рассматриваю мягкие куски фруктов, плавающие в мутной жидкости, в голове у меня продолжает стучать. Мне хочется вычистить себе мозги круглой ложкой для дыни, но я решаю во что бы то ни стало взять тарелку и убеждаю себя: «Ты сможешь». Только вот оказывается, что я не могу…

Содержимое желудка вылетает быстрее, чем я могу сопротивляться этому, даже несмотря на ту силу, о наличии которой в себе не подозревала. Защитный экран буфета оказывает лишь слабое сопротивление. Куски палеожижи, слизистой оболочки желудка и «Шираза» (будь ты проклят, «Шираз»…) разбрызгиваются по фруктам, зерновым завтракам и наблюдателям. Щедро так разбрызгиваются.

Перед моим мысленным взором предстает заголовок:

Пьяную мать двоих детей стошнило у буфета для завтрака в присутствии десятков изумленных посетителей. «Да, это позор», – признает Элис Рэт, стоматолог из Стретэма…

– О господи, извините, ради бога. – Я бросаюсь искать что-нибудь, чем можно было бы убрать весь этот беспорядок. Почему-то мне кажется, что я должна сама очистить замшевые туфли этого мужчины с запонками. «Наверное, он теперь жалеет, что не взял сухой завтрак, – проносится у меня в голове. – Наверное, проклинает тот день, когда пообещал своей Араминте фруктовое мороженое…»

– Я ужасный человек, – бормочу я себе под нос, не обращаясь ни к кому конкретно, сжимаю ладонью рот и понимаю, что пытка еще не окончена. Неужели будет еще? И тут же решительно подтверждаю: Да, будет еще.

– Пожалуй, вам лучше уйти, мадам, – обращается ко мне тощий мужчина в слишком большом костюме и с бейджиком «Я здесь, чтобы помочь!»

Я искренне соглашаюсь и бегу к лифтам в надежде попасть в свой номер до того, как начнется очередной этап выворачивания наизнанку.

И вот я снова в одиночестве, в ванной, придерживаю волосы и склоняюсь над фарфоровым унитазом, ожидая последнего, по моему мнению, порыва, как вдруг позади меня раздается знакомый голос.

– Надо же, как удобно.

О боже. Нет. Ты, должно быть, шутишь…

Вытерев рот рукавом, я оборачиваюсь.

Передо мной стоит ширококостная брюнетка в резиновых сапогах, прислонившись к косяку, скрестив руки, источая запах природы и внимательно изучая меня.

– Ты еще чего тут делаешь? – выдавливаю из себя я, откидывая волосы назад, чтобы выглядеть презентабельнее.

Только сейчас я понимаю, что так торопилась, что слегка забыла запереть дверь. Точнее, забыла, что она останется открытой, потому что ей помешает закрыться подарочный экземпляр Daily Mail, висящий на дверной ручке в прозрачном пластиковом пакете (черт бы побрал вас, террористические угрозы и новые фотографии Хелен Миррен на выходных!)

– Как грубо! – заявляет невысокая темноволосая женщина.

– Как громко! – морщусь я от пульсации в черепе.

– Звонил Грег.

Я неуверенно поднимаюсь и стараюсь не дышать на нее смесью спиртного и желчи, пока она принудительно заключает меня в очень плотные медвежьи объятья, а потом пожимает руку – на ее взгляд, очень уверенно, как и следует, а на мой взгляд, ужасно больно. Ростом она всего метр пятьдесят семь, но руки у нее как у настоящего мясника, со стальными мышцами. Для того, кто питается исключительно пастушьим пирогом и бисквитным пудингом, она в удивительно хорошей форме. Ее прием «Обнимись и сделай хук левой» вышибает из меня весь воздух, а ее обычный тяжелый «лошадиный» аромат заставляет меня вновь устремиться к унитазу.

– Рада повидаться, – говорит она, пока я занимаюсь своими делами.

Мне не нравится, когда люди видят меня такой. Никогда не нравится. Даже если рядом только она. И она это прекрасно знает, но, подозреваю, находит в этом некоторое удовольствие.

– Извини, – бормочу я. – Как ты?

Рот ее искривляется в усмешке.

– Получше, чем ты. Ну давай приведем тебя в порядок.

Я покорно даю себя поднять и набросить мне на голову фланелевое полотенце, чтобы «встрепать волосы».

Так неправильно… Я взрослая. Это я слежу за тем, чтобы все сходили в туалет перед выходом из дома. Я храню в своей машине запас «вечных» хозяйственных сумок. На любой случай! Я ответственная. А не она…

Когда мы обе убеждаемся в том, что меня больше не стошнит – точнее, что не осталось, чем тошнить, разве что кроме почек, – она советует мне побыстрее собраться в дорогу.

– Но я не могу уехать! У меня еще один день конференции. Я записалась на семинары «Борьба с культурой пирожных» и «Устранение неприятного запаха изо рта: До свиданья, галитоз!» – слышу я свои слова и понимаю, что мне точно нельзя оставаться еще на один день в душном помещении в окружении кучи стоматологов. – Ну ладно, может, мне и не следует оставаться. Но уж точно меня не надо подвозить. Я поеду на поезде.

– Только не сегодня. Поезда отменены.

Зараза. Я и забыла про отмену из-за всех этих бесплатных бокалов, мистера Зубы и тошноты… О боже, мистер Зубы…

– Тебе повезло, что я как раз еду на юг, – продолжает она.

Она всегда подчеркивает слова «на юг», как будто напоминает о покинутых мною северных корнях. Только я ничего не покидала – мы из Лемингтон-Спа.

И это Мелисса. Моя сестра.

– Значит, вот как ты пудришь носик, – продолжает она, и мне на мгновение кажется, что она говорит в буквальном смысле. – Так что же случилось ночью? Напилась одна?

– Нет, – отвечаю я, слишком поспешно. – Со знакомыми.

– И кто твой «знакомый»? Текила?

– Нет! – отрезаю я, а затем добавляю тихо: – «Шираз»…

Она усмехается, сверкая ямочками.

– Что?

– Что? – передразнивает она меня с невинным взглядом – ни дать ни взять херувим Ботичелли – и тут же тычет пальцем. – Кстати, у тебя блузка надета наизнанку. И кусочки моркови там, где должен быть вырез между грудями.

Она указывает на свое впечатляющее декольте, словно подчеркивая мое несовершенство в этой области.

– О, вот черт! – я начинаю стряхивать с себя куски… неизвестно чего именно. – Просто небольшое похмелье, вот и все.

– Правда? Потому что мужчина на входе сказал, что я «могу забрать ту сумасшедшую леди из номера 204», а круги у тебя под глазами говорят, что дело тут не в одном безумном вечере. Они говорят, – тут ее голос повышается: – «О, привет! Меня зовут Элис. Я работаю все дни напролет, и у меня уже едет крыша…»

– Это мои глаза так говорят?

– Да, так и говорят, – кивает она, как будто снимая с себя ответственность за то, что мои глаза предают меня и разбалтывают всем правду о моем психическом состоянии.

Если бы я была фотографией, она сейчас пририсовала бы мне усы и монокль…

Я щипаю переносицу, не зная, плакать мне или смеяться.

– Послушай, – продолжает она, – как насчет того, чтобы одеться как следует и испытывать экзистенциальный кризис в дороге? Цены на парковку тут космические…

Будучи не в состоянии пререкаться, я срываю с себя пропитанную рвотой одежду и надеваю единственную альтернативу – десятилетнюю юбку, в которой ходила накануне. Потом стараюсь нанести достаточно макияжа, прежде чем в порыве безумия не спрашиваю Мелиссу, хорошо ли я выгляжу.

– Ты выглядишь, как будто вот-вот скажешь: «Вы тоже можете зарабатывать в сфере недвижимости», – произносит она тоном из американской рекламы.

– Спасибо. Теперь я чувствую себя более уверенной, чтобы спуститься и предстать перед миром, – бормочу я.

Просто потому что я еще не начала закупаться в магазинах под маркой «Мне все равно» с эластичными поясами и бесформенными балахонами. Интересно, кто там умер и назначил ее мэром города моды?

Я упаковываю свои туалетные принадлежности со столика, а пропитанную рвотой одежду распихиваю по разным шапочкам для душа, бесплатно предоставленным гостиницей, чтобы они не перепачкались еще больше друг о друга в моей сумке. Затем, завернув их на всякий случай в дополнительный слой салфеток, застегиваю молнию и выхожу.

Я избегаю зрительных контактов, пока не завершаю свой путь позора, и вздыхаю спокойно, когда мы оказываемся в спасительном полумраке подземной парковки. Меня подводят к некогда белому пикапу, который, очевидно, и должен стать моей колесницей, и очищают пассажирское кресло от конфетных оберток, старых газет («Собака любит ездить спереди») и наполовину съеденного пирожка.

– Боже, ну и запах, – фыркаю я.

– Великолепный, хочешь сказать? – отзывается она.

– Запах диабета второго типа, – бормочу я.

– Сочту это за похвалу. Ну не пропадать же добру, – она засовывает остатки пирожка себе в рот. – Что?

– Ничего. А ты… неплохо выглядишь.

– Спасибо. Мое тело – это «месть за расставание», – бормочет она сквозь комок слоеного теста, слегка покашливая. – Жру теперь, как Элвис после Рамадана.

Я киваю, словно это все объясняет. Теперь я стараюсь не расспрашивать ее о личной жизни, предполагая, что если случится что-то важное, то она сама мне расскажет. На самом деле, если случится действительно что-то важное, то она расскажет об этом всем. Наверняка под «расставанием» подразумевается разрыв с каким-то бедолагой, который относился к собакам с недостаточным уважением или у которого обнаружилась аллергия к лошадям. Или к «домашним кроликам». При мысли о кроликах я невольно содрогаюсь. («Ты знаешь, что кролики едят собственное дерьмо?» – спросила я ее однажды, прочитав об этом в интернете[7]. «И че?» – был ее ответ.)

Мелисса хватается рукой за подголовник пассажирского кресла и оборачивается, пока мы сдаем назад. Когда мы встаем в очередь на выезд из парковки, я ощущаю ее взгляд на себе. И правда глядит.

– Что? На что уставилась?

– Все в порядке?

– Да! – восклицаю я, чуть громче, чем хотела. – Все в порядке! В полном порядке!

На этом разговор заканчивается, и мы выезжаем из подземной парковки на свет. Я роюсь в своей сумке и нахожу очки – огромные «стрекозы», которые, к счастью, скрывают мне пол-лица. Теперь я выгляжу так, как будто меня увозят по-тихому после тайной встречи, чтобы сбежать от папарацци. Более нелепо выглядеть в грязно-белом пикапе я не могла, даже если бы захотела.

– Слишком ярко сегодня, да? – спрашивает Мелисса. Громко.

Я просто мычу в ответ.

Глухой гул прерывается какой-то трелью. Сначала я подумала, что виной тому древний двигатель, но когда мы оставляем многоэтажную парковку позади, звук усиливается и оказывается ничем иным, как голосом Селин Дион.

Мелисса уверяет меня, что это не ее выбор.

– Местное радио, – говорит она, указывая кивком на приемник, пока мы останавливаемся и снова дергаемся с места, проезжая по оживленным городским улицам под громкие звуки клаксонов, нисколько не смягчающих мое похмелье. Я достаю свой телефон, понимая, что не проверяла его с тех пор, как протрезвела достаточно, чтобы вспомнить, что он у меня вообще есть.

Он оказывается выключенным. Выключенным! Обычно я никогда не отключаю телефон. Никогда. Я пожимаю плечами, надавливая на кукольных размеров кнопку и ожидая появления черной иконки в виде яблока на белом фоне. Ввожу пароль дрожащими пальцами и чувствую, как с каждым сообщением о пропущенном звонке сердце уходит глубже в пятки.

Динь!

Динь!

Динь-динь-динь-динь-динь!

Целый ураган уведомлений говорит мне о присланных звуковых сообщениях.

«У вас… ДВЕНАДЦАТЬ… новых… сообщений. Первое сообщение отправлено вчера в четыре шестнадцать после полудни…»

Не-ееет…

Вот каково это – становиться человеком, у которого все под контролем, человеком, на которого надеются другие: от тебя начинает зависеть слишком многое. Ты даже становишься незаменимой. Все полагаются на тебя – по крайней мере, я так говорю себе. А потом в (очень) редких случаях, когда кое-что идет не совсем по расписанию, или, например, когда я позволяю себе немного загулять, как на конференции стоматологов, люди сразу это замечают. Если бы я вышла замуж за того, кто может найти пылесос и знает, где хранятся пластиковые контейнеры, то сомневаюсь, что этим утром у меня было бы три пропущенных звонка из дома. Если бы я больше делегировала обязанности, то, вне всякого сомнения, девять напоминаний из хирургического кабинета были бы перенаправлены моим коллегам, и они бы решили эти вопросы (хотя и не так идеально…). Но сейчас все упирается в меня. Все эти вопросы…

Я быстро нажимаю красную кнопку, поскольку пока не в силах справиться с таким шквалом. Обычно мне требуется один-два дня, чтобы отойти от всей этой «говорильни», неизбежной для профессиональной работы в области стоматологии. Около суток почти в полном молчании привожу в порядок дом, игнорируя мужа и общаясь с детьми односложными фразами, словно они уже стали нелюдимыми подростками. Это означает, что к понедельнику мне удается пополнить запасы энергии на очередную неделю коммуникаций. Но сейчас только суббота. Я более чем израсходовала свою «квоту» вчера, так что запасы истощены, если не считать периодически возникающего удушающего беспокойства. Говоря вкратце: я не могу говорить о делах.

«Если они хотят, чтобы я вышла в дополнительную смену, то придется им обойтись, – думаю я, потирая голову. – Если у Марка снова болит спина, то это его проблемы; ничем помочь не могу. Не могу же я весь день дышать на пациентов “Ширазом” с близкого расстояния».

Если что-то очень важное, то пусть отправляют мне текстовое сообщение. Или электронное письмо. Или рекламный дирижабль с надписью. Что угодно, только не голосовое общение…

Я проверяю электронную почту и стараюсь отправить как можно больше деловых ответов – так я делаю вид, что хотя бы немного полезна и контролирую свою жизнь, – уподобляясь администратору «на удаленке» во время рабочего простоя. Но от этого в животе у меня снова начинает урчать.

М-мм, морская болезнь вдобавок к похмелью? Как мне повезло…

Я опускаю старомодное стекло, чтобы глотнуть немного не такого уж и свежего городского воздуха, пока Селин Дион распевает во все горло Think Twice. На полной громкости.

– Не против? – указываю я на ручку радио. – Что-то мне не очень…

– Да ты что…

– То есть нельзя ли послушать что-нибудь не такое визгливое…

– Из выбора только Селин, UB40 или Ронан Китинг.

– Или… «ничего»?

– Не-а, – Мелисса трясет головой и взмахом кисти переводит ручку в другой положение, пока не начинает звучать UB40. – Кнопка выключения пропала, и ловятся только местные станции.

– Откуда ты знаешь, что они будут ставить?

Она глядит на меня, как на тупицу.

– Тут всегда только Селин, UB40 или Ронан Китинг.

– Тогда, может, лучше «ничего»?

– Ну уж нет, – она твердо качает головой и включает древнюю стереосистему тыльной стороной ладони до тех пор, пока не начинают петь UB40. – Кнопка выключения отсутствует, можно включить только местные станции.

– Откуда ты знаешь, что они будут ставить именно их песни?

Она смотрит на меня, как будто я полная дура.

– По-другому быть не может. Это всегда Селин, UB40 или Ронан Китинг, – говорит она.

– О… – Не все же такие цифровые…

Я отвечаю тем, что неожиданно чихаю из-за животных волосинок в салоне. В глазах у меня слезится, дыхание учащается, и я не знаю, задохнусь ли я сейчас или взорвусь. Или и то и другое? Хорошо, что солнечные очки скрывают мои покрасневшие глаза. Тут у меня снова оживает телефон.

Да отвянь ты, Эльза!

Судя по имени контакта, меня вызывает «Хирургия», поэтому я включаю беззвучный режим.

Я уже чувствую себя виноватой, что не проверила сообщения после вчерашней дискуссии. Но серьезно? В субботу? Уверена, это Стив, зам по хозяйству. Отдохни, Стив! Займись чем-нибудь более интересным…

Третий вызов приходит с неизвестного номера.

Я боюсь, что это он. Не Стив, а он. Мистер Зубы.

Я ведь не дала ему свой номер, правда? Мне что, шестнадцать лет? Хотя когда мне было шестнадцать, мобильные только-только изобрели, поэтому на звонок ответили бы Мелисса или отец. Я морщусь при воспоминании – как о прошлой ночи, так и о том периоде социальной неловкости, когда я «должна была» увлекаться мальчиками. Неудивительно, что я хранила поразительное целомудрие до тех пор, пока не уехала из дома.

Спустя несколько секунд звонящий сдается, а я разрешаю себе выдохнуть.

Это же был Стив, правда? Звонил с телефона своей жены. Или с «запасного телефона», о котором никому из нас знать необязательно, потому что он Совсем Не Пользуется Tinder. Однако Беверли из регистратуры по меньшей мере дважды на прошлой неделе заставала его за «свайпанием».

Но тут снова высвечивается тот же номер. Я нажимаю «Отклонить звонок» в холодной панике – мое безрассудство не только испортило мне прошлый вечер, но и до сих пор преследует меня. А вдруг оно будет преследовать меня и… дома.

«Лишь бы он ничего не печатал, лишь бы он ничего не печатал», – умоляю я кого-то, в кого перестала верить… ну, где-то с середины 1990-х.

Я проверяю сообщения на телефоне и еще больше впадаю в панику, замечая знакомые точки, говорящие о том, что кто-то набирает текстовое сообщение.

Он что-то печатает…

«Все нормально?»

Больше ничего. Я вглядываюсь в горизонт, чтобы подавить всплывшую тошноту, а затем снова перевожу взгляд на телефон и изучаю загадочный номер.

«Кто это?» – набираю я ответ.

Ничего.

Затем снова появляются пляшущие, угрожающе пульсирующие точки. Мне снова приходится вглядываться в горизонт, чтобы не дать желчи вырваться наружу, прежде чем проверить сообщения.

«До сих пор печатает? Это не к добру», – думаю я. Но тут он останавливается.

И больше не появляется. И я успокаиваюсь. Насколько может успокоиться мать двоих детей, только что совершившая нечто ужасно глупое и теперь жалеющая об этом.

На следующем светофоре Мелисса, видя что я наконец-то отложила телефон, пребольно тычет мне кулаком в плечо в знак поддержки и предлагает угоститься кексом с глазурью из бардачка. Для нее это проявление любви.

– Нет, спасибо.

– Там есть еще яйцо по-шотландски.

– Спасибо, я не хочу.

– Тебе же хуже, – бормочет она. – Кстати, у тебя на шее осталось немного рвоты.

Замечательно…

– А у тебя на щеке немного фарша из пирога, – отвечаю я.

Но это сомнительная победа. Мелиссу, похоже, вовсе не заботит какое-то мясо на лице. Может, она даже думает, что так выглядит еще более безбашенной чудилой в своем пикапе. А я – стоматолог. С блевотиной на… Я провожу рукой по ключице, стараясь избавиться от неприятных ощущений.

– Что-то не так?

– Ничего, – выдавливаю я из себя. – Просто… немного грудь сжало.

– Не на тот крючок лифчик застегнула? Могу поправить.

– Нет, лифчик в порядке.

Мне не хочется рассказывать ей о четырех сердечных приступах за последние два года. Очевидно, что это ненормально для женщины, которой еще нет сорока. Так сказал консультант – мужчина лет пятидесяти с лишним. Посмотрела бы я на него, как он старается обуть и вовремя вывести из дома двух детей после пятичасового сна, а затем вкалывает шестнадцать часов на смене, прежде чем рухнуть в постель рядом с человеком, которого гораздо больше возбуждает Стоунхендж. Посмотрим, чье сердце тогда будет напрягаться сильнее…

Я снова чихаю и прихожу к мысли, что мои внутренности действительно готовы взорваться. Опять. Либо это очередной приступ паники, когда мне кажется, что я одновременно тону и падаю с высоты.

Только этого мне сейчас не хватало…

В моем графике нет места – в этой таблице с разноцветными ячейками, описывающими все, что должно случиться в скором будущем, – после пункта «разрушить самооценку, напившись, а потом сдаться на милость младшей сестры». Там много что запланировано. Плавание для детей. О чем, вероятно, Грег забыл… Потом фортепьяно. И, возможно, совместные игры с другими детьми. Не помню, сегодня или завтра… зараза… Я гляжу на телефон, на котором вновь высвечивается незнакомый номер, и нажимаю «Отклонить звонок». Снова. Но потом на экране высвечивается звонок с надписью «Хирургия».

«Наверное, это просто недоумок Стив, – уверяю я себя. – И те звонки, вероятно, тоже были от него».

Я по-прежнему не отвечаю. Затем звонит Эсме, большой босс.

«А вот на этот нужно ответить, – говорю я себе. – Это же твоя начальница, твоя начальница, твоя начальница…» И все же…

Меня не могут уволить. Я единственная знаю, как пользоваться новой шлифовальной машиной. И где мы храним запасные рентгеновские пластинки. И кофе… То есть, по идее, они не могут меня уволить. Правда?

Я снова нажимаю «Отклонить звонок». И снова. И снова. Пока не стучу по кнопкам так отчаянно, будто играю в «Ударь крота». Просто. Не. Могу. Сегодня. Говорить.

– Не можешь отложить телефон минут на пять? – жалуется Мелисса. – Чтобы мы поговорили как нормальные люди. Как раньше.

Мелисса, если не врет, хочет, чтобы все было «как раньше». Я подозреваю, что она невысокого мнения даже об электричестве. Она постоянно пытается вовлечь меня в разговоры о чем-то, что происходило в нашем детстве. Как и сейчас…

– Помнишь, как мы нашли лягушек в саду перед домом и сделали для них прудики из ведерок? – начинает она. – Или как играли в прятки на велосипедах в лесу…

Я пожимаю плечами. Ненавижу лес. Слишком много спор. И теней. И насекомых.

– …и ты потерялась, и разнервничалась, потому что я вовремя не «нашла» тебя, и поэтому стала ухать как сова и подавать разные сигналы?

Я продолжаю равнодушно смотреть вперед. Я этого не помню, но, наверное, вся затея была ужасной…

– Да ты помнишь! Это было тем же летом, когда соседский мальчишка предложил показать нам свой пенис, а мы отказались, потому что по телевизору начинался сериал «Аренда привидений».

Нет. Ничего не помню. Похоже, что я как следует постаралась стереть дочиста фрагменты нашего коллективного прошлого. Из периода между совсем уж детскими шутками и тем временем, когда была вынуждена повзрослеть раньше срока, я не могу вспомнить ничего, даже если бы очень захотела. А я не хочу по большей части. Не уверена, что детство было таким уж подходящим для меня состоянием. К тому же какой смысл цепляться за то, чего все равно не вернешь? Я предпочитаю смотреть в будущее. Как сейчас…

Мое сердце бешено колотится, и я хватаюсь за руль.

– Берегись!

– Что?

– Смотри, куда едешь!

Машина виляет в сторону, огибает бетонный столбик и наезжает на бордюр, стукнув по нему колесным колпаком, прежде чем я выравниваю ее.

– Ладно, остынь. Все в порядке. В порядке!

– Просто… – бормочу я, как мимо ветрового стекла с резким криком пролетает голубь.

После этого мы едем молча. Ну только если не считать «развлекающих» нас Селин, Али Кэмпбелла и Ронана Китинга. Так лучше для всех.

Мы с Мелиссой разные, насколько это возможно. Я заполнила всю свою жизнь людьми, которым очень нужна, причем постоянно, а она постаралась сделать так, чтобы от нее совсем никто не зависел (из людей), всегда поступает так, как ей взбредет в голову. Ведет себя подобно персонажам из книг Энид Блайтон или какому-то егерю из Д. Г. Лоуренса (представьте Шона Бина, только с большими грудями). То есть придерживается простого – некоторые сказали бы упрощенного – образа жизни. Когда я гостила у нее в последний раз, мне пришлось восемь минут ждать, пока вскипит чайник на крючке над камином, и даже после этого она настаивала на заваривании листового чая. Никаких пакетиков! Я спросила у нее пароль к Wi-Fi, потому что сотовый сигнал был слабым, а она сказала, что «не верит в Wi-Fi». Однажды она читала про какого-то мужчину из Лестера, у которого была на Wi-Fi аллергия и который носил костюм из фольги, чтобы «отражать волны». На позапрошлое Рождество я подарила ей микроволновку, но она использовала ее только для хранения («Я не хочу радиоактивную картошку в мундире, уж спасибо!»). Она чурается всего «нового», любит все «старое» («И рахит тоже? А виселицы?» – спросила я однажды в досаде) и иногда решает «пропасть из поля зрения толстосумов и заправил». Выражается это в том, что она закрывает свою учетную запись в строительной сберегательной кассе, чтобы «Большая шишка» не смог проследить за ней. И все это под предлогом борьбы за «свободу».

Но понятие свободы мне казалось слишком преувеличенным. Я предпочитаю порядок. И находиться в помещении. «И чистые, продезинфицированные поверхности», – мысленно добавляю я, нащупывая под ногами нечто подозрительное, похожее, как я надеюсь, на банановую кожуру (а не на что-то более зловещее).

По сути, единственное, что у нас с сестрой общее – это некоторые гены. «Не такие уж многочисленные», – думаю я, поглядывая на свою спутницу.

Честно признаюсь – я бы не выбрала Мелиссу своей сестрой даже после ядерной катастрофы. Как и она меня, если уж на то пошло. Но поскольку никакой «подмены в роддоме» или «тайного удочерения», по всей видимости, не было (она постаралась выяснить это в возрасте двенадцати лет), мы с Мелиссой вынуждены держаться вместе. Обычно это не порождает особых проблем. Обычно я живу своей жизнью, устраиваю свои дела и дела «подопечных», и просто добавляю Мелиссу в список тех, «с кем нужно встретиться дважды в год или кому раза четыре в год позвонить». Все аккуратно, упорядоченно, запланировано. Как я и люблю. Но я еще не догадываюсь, что вскоре все изменится.

Глава 2

Когда я захожу в дом, прикованные к экрану планшета дети едва удостаивают меня взгляда. Но тетю Мелиссу они встречают с куда большим энтузиазмом. Не проходит и пяти минут, как она уже возится с ними на полу и уползает в коридор, где, судя по шуму, идет нешуточная борьба. Появляется Грег, хмуро всматривающийся в смартфон, который торопливо прячет, едва завидев меня.

– О… привет, – говорит он голосом, максимально похожим на голос Иа-Иа.

– Это у тебя на лице следы подушки?

– Я… я, должно быть… задремал чуток… – щеки у него краснеют.

«И награда “Отец года” достается…» – проносится у меня в голове.

– А я вот люблю покемарить, – жизнерадостно подает голос Мелисса. – Все равно что два дня в одном.

– Э-ээ… ну да. Чаю?

– Спасибо. Зеленого, – отвечаю я, и он ковыляет на кухню, чтобы поставить чайник.

Я осматриваюсь. Никаких признаков пакета с плавательными принадлежностями. Ранец Шарлотты для занятий фортепьяно по-прежнему на том же месте в коридоре, где я оставила его вчера. Грег точно забыл об этих мероприятиях, желая побыстрее разобраться с продуктовым набором, который я заказала вчера для детей…

Я осторожно опускаюсь на кухонный стул, прислушиваясь к волнам тошноты в животе и опасаясь возобновления извержения в любой момент. Мне хочется лишь одного – забраться под теплое одеяло с бутылкой «Lucozade Zero». Я мысленно издаю стон. Я же мать двоих детей, у меня много обязанностей. И, возможно, немного рвоты, застрявшей где-то в лифчике…

Выполнив дыхательные упражнения, а также проглотив и отправив на место комок желчи, я разглядываю разбросанные по кухонному столу полупустые упаковки еды навынос и обертки от сэндвичей, похожие на какую-то модернистскую инсталляцию.

– Вижу, ты не забыл о сбалансированном питании…

– Чего?

– Ты в кастрюлю заглядывал с тех пор, как я уехала?

Грег напускает на себя вид усталой обреченности, а я придаю своему лицу хорошо заученное выражение снисходительности. Неплохая комбинация, позволившая нам прожить последние несколько лет. «Нет смысла сейчас раскачивать лодку», – думаю я, вставая в поисках парацетамола. Или лоботомии. Или желудочного зонда. Сейчас я согласилась бы на что угодно.

И только теперь я замечаю след из сухой грязи (земли? навоза?), петляющий по белому кафелю кухни и ведущий прямиком к… моей сестре.

– Ботинки! Немедленно! Сняла!

Нехотя она сбрасывает ботинки, и в это же мгновение меня едва не сшибает с ног «аромат из прошлого».

– О боже! Это твои носки? Что за вонь! – я прикрываю рот ладонью в страхе, что меня опять вырвет.

– Что? Это мои счастливые носки!

– А ты когда-нибудь их стираешь?

Она удивленно смотрит на меня.

– Но тогда удача смоется!

– Мне наплевать! Надевай ботинки обратно, – я указываю на коврик у двери. – Я дам тебе чистые носки.

– Они не грязные, просто нестиранные, – возражает Мелисса.

– А это не одно и то же? – спрашиваю я недоверчиво, находясь уже на самой грани рвоты, а сестра снова глядит на меня, как на тупицу. – Неважно, просто стой здесь. Я дам тебе пару своих носков. Все равно мне нужно их сменить.

Поднявшись наверх настолько быстро, насколько позволяет похмелье, я направляюсь в спальню с до сих пор опущенными жалюзи и прохожу мимо покрытой пуховым одеялом корзины с бельем для стирки. Запах далеко не первой свежести снова заставляет меня почувствовать тошноту, и я машинально опускаю руку в карман для телефона в поисках какой-нибудь спасительной пилюли… Черт, он же до сих пор в моей сумке… Такое впечатление, будто меня ограбили. Натягивая джинсы и свежую блузку, я беспокоюсь о том, как бы мой загадочный абонент не начал снова названивать или писать сообщения. Или, что хуже, как бы ему не ответил Грег. Я понимаю, что у меня нет выбора, кроме как взять носки и спуститься обратно. К своей жизни…

– Что на обед? – встречает меня Грег вопросом, когда я доставляю чистые носки и возвращаюсь на кухню.

Я вытягиваю свой телефон из сумки и проверяю его: еще два пропущенных звонка, причем один из хирургии, а также одно сообщение.

«Это я ☺»

Мне становится дурно.

«Из прошлой ночи», – продолжается оно.

Значит, это точно не Стив из хирургии. Мистер Зубы… Я не хочу знать его настоящее имя. Вообще ничего не хочу знать про него. Сейчас мне хочется снова проблеваться, а потом спрятаться под стол, заткнув уши пальцами, пока все не пройдет и все не уйдут. Но я не могу. Потому что я тут взрослая…

«Не звони и не пиши мне больше, – печатаю я ответ, добавляя после некоторых раздумий: – Пожалуйста».

Вежливость ничего не стоит.

Я засовываю телефон в карман, чтобы он всегда находился при мне, и придаю своему лицу наилучшее «безмятежное выражение». Чайник вскипел, кружки стоят на сушилке. На сегодня это самое большее, что сделал Грег для приготовления чая.

– Я спросил, что на обед, – повторяет Грег.

– Не знаю, – отрезаю я. – А какое полезное и питательное блюдо ты приготовил?

– Э-мм…

– Вот именно, – я распахиваю дверцу холодильника и осматриваю содержимое. – Тогда давай я приготовлю, ладно?

Я начинаю вынимать упаковки разных форм и размеров и расставляю их в том порядке, в котором, по моему мнению, их нужно подавать.

– Дети? Еда! Мелисса? Присоединишься? Если не против…

Я надеюсь, что она откажется.

– Я бы попробовала, – она внимательно рассматривает упаковки. – «Рагу из тофу»…

Я буквально ощущаю, как она передумывает, когда я протыкаю пластиковую пленку вилкой и ставлю лоток в микроволновку.

– Не волнуйся, – уверяю я ее. – Парочка «микроволн» тебя не убьет. Если кто хочет, есть и мясной вариант.

Она облегченно опускает плечи. Грег тихо уходит заниматься какими-то своими делами, а Мелисса нехотя кладет свои «счастливые носки» в кучу одежды для стирки. Ожидая сигнала микроволновки, я атакую замотанную в пленку брокколи – мою единственную уступку «домашней кухне» – и разогреваю ее в сковородке со спагетти.

– Ну вот, еда готова. Внимание всем!

Никакого ответа.

– Обед! – кричу я.

– Нет! – кричит один ребенок, после чего заливается смехом.

– Да!

– Так… – я глубоко вдыхаю и сжимаю пальцами виски в попытке унять пульс, пока смесь в сковороде побулькивает.

– Мы смотрим видео с Тейлор Свифт! – жалобно тянет старшая.

– Тейлор кто? – моя сестра слабо разбирается в поп-культуре.

– Свифт. С длинными ногами. Выгодно расстается с ухажерами, – быстро ввожу я ее в курс дела. – Детям нравится смотреть ее видео на YouTube.

– А тебе не кажется, что рановато? В их годы мы играли с кукольными домиками и игрушечными фермами.

– Правда? – рассеянно говорю я, отвлекаясь на боль, которая, как кажется, теперь переместилась за глазницы и в мое только что обожженное запястье.

Это не похмелье, а пытка какая-то…

– Конечно, в наше время не было таких технологий… – Мелисса произносит это слово таким тоном, будто это какая-то причуда, с которой она не желает иметь ничего общего.

– Ну, давайте! – пытаюсь я снова. – Кто хочет брокколи?

Молчание.

– М-ммм, брокколи… обожаю брокколи!

– Слова, которые не скажет ни один ребенок на свете, – шутит Мелисса.

Я встречаю ее взглядом, говорящим: «Не смей приходить в мой дом и критиковать мои съедобные растения из семейства крестоцветных».

– О, извини. Ладно, считай, что я тоже в деле.

Я раскладываю на столе ножи, вилки, салфетки и баночки с приправами в надежде вернуть контроль над днем, который уже безнадежно сошел с рельсов. Мы все можем сесть за стол и вместе пообедать. Как это делают в фильмах. Как нам говорят журналы. Можем поговорить. И поесть. И все будут рады, – решаю я.

В дверях появляется Грег и слегка усмехается.

– Ты чего это стол накрыла?

– Прошу прощения?

– Почему бы не поесть перед телеком, как нормальные люди?

– Потому что это воскресный обед, когда дома собрались все, – голос мой невольно повышается, и мне приходится немного сдерживать себя. – И я подумала, что мы могли бы поесть все вместе. Что это было бы неплохо. Но вот тебе еда. Делай что хочешь.

Он и делает. Нагружает тарелку и уносит ее к дивану, где будет поглощать еду в одиночку перед телевизором. «По примеру папы» Шарлотта и Томас врываются на кухню и со смехом делают то же самое, хватая свои глубокие тарелки и унося их в свою берлогу, откуда доносятся обрывки записей Тейлор Свифт. И только Мелисса садится со мной за стол и основательно принимается за еду, одобрительно кивая.

– Знаешь, какой самый главный ингредиент любого блюда? – спрашивает она с набитым ртом.

– Мясо? – смотрю я с недоумением на ее тарелку.

– Нет! – она поднимает вилку и чокается своим стаканом с водой с моим. – Хорошая компания!

– О… – я чувствую, что она хочет меня приободрить, но это у нее не получается.

Я вижу, что у нее между зубов что-то застряло. И это не похоже на рагу или остатки пирога… Сдается мне, она даже не прикасалась к набору зубных нитей, который я ей послала…

Я ем без удовольствия и без аппетита. Брокколи с капельками соевого соуса: потому что мне надо поесть. Потому что так бы поступила ответственная, следящая за своим здоровьем мать двоих детей, которая не испытывает ужасного похмелья после бесшабашно проведенного вечера. Я прикладываю немало усилий, чтобы проглотить пищу, сражаясь со своим пищеводом за право самой определять, что должно падать вниз, а что должно выходить наверх. И я побеждаю. Как обычно. Или, по крайней мере, как бывало прежде. Потом я гоняюсь за детьми со сковородкой с брокколи по всему дому (как и всегда), прежде чем сдаться.

Вместо семейного обеда я довольствуюсь тем, что выгружаю чистые тарелки из посудомойки (Грег считает, что это делает домашний эльф) и ставлю на их место грязные вместе с чашками, скопившимися на подоконниках.

Наконец, после того как порядок и симметрия восстановлены, можно подняться наверх. Мелисса следует за мной.

– По-твоему, это нормально? Грег ест перед телевизором, а дети с планшетами?

– Ну… не совсем нормально, – мнусь я.

– Похоже, они не слишком рады видеть тебя.

– Спасибо, что сообщила, – говорю я, поднимаясь по лестнице.

Моя сестра – апологет истины.

Наверху меня охватывает странное головокружение, как будто я разглядываю последствия кровавой бойни. «Ты сможешь, – уверяю я себя. – Просто приберись, разложи белье, приготовь ужин, помойся, уложи детей спать, затем ложись в кровать сама». Так, на мой взгляд, можно быстрее завершить этот день. На меня наваливаются усталость и оцепенение. Мне даже приходится ущипнуть себя, чтобы сосредоточиться. Нужно двигаться дальше, постепенно прокладывая себе дорожку, по одной плитке за раз…

А что, если я всю жизнь так и буду загружать и разгружать посудомойку? Загружать и разгружать стиральную машину, развешивая белье (худшая часть)? Приводить дела в порядок, продолжать карьеру и присматривать за семейством до какого-то волшебного мгновения в будущем, когда все станет легче. Вроде выхода на пенсию. Или смерти…

Я пытаюсь управиться с двойным пододеяльником, одновременно проверяя электронную почту (Эсме хочет знать, куда я пропала; при желании я могу увеличить свой пенис по «невероятно низкой цене»[8]; срок возврата книг в библиотеку прошел; но среди плюсов то, что меня на LinkedIn рекомендовали два новых пользователя), когда мои заботы прерывает Мелисса:

– Ты задумывалась о том, что современная жизнь, возможно, слишком комфортная?

Я чувствую, что готова взорваться прямо сейчас, внутри этой палатки из египетского хлопка (подарок на свадьбу), широко расставив руки в позе распятья, выполняя хитрый маневр «Схвати пододеяльник за углы изнутри и ни за что не отпускай, что бы ни угрожало твоей жизни».

– Нет, – я надеюсь, что под этой хлопковой завесой раздражение в моем голосе будет не так заметно. – Никогда не думала, что моя жизнь слишком «комфортная».

Я встряхиваю пододеяльник, выворачивая его наизнанку, со всей силой, на которую способна женщина с широко разведенными руками, и заставляя постельное белье подчиниться своей воле, пока, наконец, полностью не освобождаюсь от него.

Статическое электричество в волосах придает даже некоторую привлекательность моему внешнему виду. Мелисса же не обращает никакого внимания на мой триумф и перебирает старые фотографии, которые хранит в бумажнике, словно сейчас 1990-е.

– Тогда скажи мне вот что, – начинает она, и я невольно напрягаюсь. – Посмотри, какой безмятежный вид у бабушки на этой фотографии. Она кажется совершенно довольной жизнью.

Мелисса размахивает квадратиком цвета сепии со скругленными углами. На нем изображена женщина, которую мы с ней по-хорошему и не знали. Женщина с поразительно прямой спиной, в легком сарафане, с викторианскими кудряшками, стоящая у какого-то причала.

– Ее совершенно не заботит, сколько лайков наберет ее публикация в Facebook или сколько писем скопилось в ее электронном ящике, – продолжает Мелисса. – Она просто счастлива, потому что война закончилась и она снова увидится с дедушкой, а потом родит двойняшек.

«Что-то подсказывает мне, что она улыбалась не настолько радостно, когда эти двойняшки появились на свет, а памперсы еще не придумали», – невольно проскальзывает у меня в голове мысль.

– Ее жизнь была проще!

– Ну что ж, повезло бабушке. А некоторым приходится выплачивать ипотеку.

Я имею право на такой ответ, потому что Мелисса живет в домике садовника у какого-то поместья, за который платит пару грошей в год. Насколько мне известно, ее работа заключается в том, чтобы слоняться туда-сюда с животными на поводке на манер доктора Дулиттла, и денег хватает как раз на «необходимое» в виде пирогов и содержания белого пикапа выпуска 1980-х.

– И тем не менее я довольна своей жизнью, – протестую я. – Мы проводим вместе выходные…

По правде говоря, я даже не могу вспомнить, когда мы в последний раз выбирались куда-нибудь на выходные или праздники. Выходные всегда казались мне пустой тратой времени – досадной помехой для работы или для того, чтобы ощущать себя взрослой.

– И поблизости скоро откроется Starbucks, – добавляю я.

Мелиссу, похоже, это не впечатляет, и меня раздражает, что она стала свидетельницей того, как я признаю свою жизнь ничем не примечательной.

– Ты часто общаешься с коллегами вне работы? – спрашивает она.

Я качаю головой.

– А с бывшими одноклассниками?

– Какими еще бывшими одноклассниками?

Мелисса скрещивает руки и смотрит на меня так, будто говорит: «Что и требовалось доказать».

Внутренности у меня сжимаются, и на мгновение мне кажется, что меня вот-вот снова стошнит. Но потом я узнаю чувство: это не тошнота, это грусть…

Я не могу вспомнить, когда в последний раз проводила вечер с подругами. Или хотя бы где-нибудь пила кофе. Или разговаривала просто так по телефону. «Это я виновата, что пустила все под откос? – думаю я. – Или они? Или все мы приложили к этому руку?»

– Вы часто с Грегом выбираетесь куда-нибудь? Ну там в ресторан или на прогулку.

– Господи, нет! – фыркаю я и тут же смущаюсь от такого признания безнадежности своего брака. – Ну то есть, мы же заняты. Я занята. Всегда есть… дела поважнее.

Не успеваю я закончить, как понимаю, что это очередное оружие в кампании Мелиссы под названием «Заставь сестру возненавидеть ее жизнь».

– Ну хорошо, у нас не все так уж радужно, – продолжаю я.

Я уже несколько месяцев не слышала, как Грег смеется. Просто смотрит новости по телевизору и ест всякий мусор. Еду, из-за которой он пахнет как стареющая молочная корова. Причем меня раздражает не только качество того, что он запихивает себе в скривившийся на манер Иа-Иа рот, но и количество. Я вышла замуж за голодающего. Я содрогаюсь при воспоминании о кучах коробок из-под пиццы за мусорным баком, которые обнаружила на прошлой неделе. Или об обертках от шоколадок в карманах брюк, которые лежат там, пока не слипнутся в комок и пока кто-нибудь (я) не выбросит их перед стиркой. Я предполагала, что это нормально – заурядные будни обыкновенного брака.

Но что, если я ошибалась?

Я не какая-нибудь наивная, впервые влюбившаяся девочка. Я не настолько глупа, чтобы верить в любовь до гроба к одному человеку. После рождения детей наши пути немного разошлись, но такова жизнь. Разве нет? И я стараюсь справляться, находить общий язык. Пытаюсь не поддаваться сжимающей желудок панике, когда не срабатывает очередная книжная идея или когда он чрезмерно увлекается политической борьбой в стране, которую я даже не смогу показать на карте. Как прошлой ночью, когда я побрила ноги и еще не установила ретейнер (у людей с двумя детьми это считается прелюдией…), а он заявил, что уровень безработицы в Чехии составил всего три процента. Я спросила, не шутит ли он, а он ответил: «Экономика у них на подъеме». Поэтому я послушала подкаст про женщин, убивших своих мужей, и заснула без него, а утром специально пережарила его кусок белого хлеба со скудным содержанием питательных веществ. Он же отправился спать в свой «кабинет».

«Возможно, время для романтики настанет, когда все более или менее утрясется, – говорю я себе. – Когда он устроится на работу, или вернется в форму, или когда мы снова друг другу понравимся…»

Конечно, «Касабланкой» наша жизнь никогда не была. У меня никогда не было времени для долгих фортепьянных проигрышей или крупных планов в размытом кадре. Предполагалось, что Грег будет моим спутником по жизни, достаточно сообразительным, чтобы найти хорошую работу, который будет любить меня достаточно, чтобы смириться со всеми моими недостатками, и который станет хорошим отцом. Понимаю, звучит как песни группы Coldplay. С Грегом я сошлась после того самого бойфренда, который бывает у всех. После бойфренда, с которым я познакомилась на вечеринке первокурсников, который играл на гитаре, обильно смазывал волосы гелем и бросал меня в конце каждого семестра, чтобы побыть одиночкой на каникулах. Вы знаете таких. Так что когда я встретила Грега – надежного, предсказуемого Грега, пахнувшего дезодорантом Right Guard, – я была готова к отношениям. Он казался нормальным. А когда у меня стали зарождаться сомнения в нем, то мне казалось, что уже слишком поздно. К тому же я думала, что склонна видеть проблемы на пустом месте. Но в последние время сомнения усилились, и я даже начала пересматривать некоторые вещи. Теперь я спрашиваю себя, что будет, если мы так и не полюбим друг друга снова.

Что, если ничего больше не будет? При этой мысли у меня сжимается сердце. Но что пугает еще больше – так это то, что я не вижу альтернативы. Я была дочерью, потом женой, потом матерью. И стоматологом. Вот и все.

Я была обречена стать стоматологом с пяти лет. Мне почему-то всегда нравилось представлять себя в чистом и аккуратно прибранном кабинете – тихом, если не считать гудения электрических жалюзи, закрывающихся по нажатию кнопки. Даже когда я в подростковом возрасте носила брекеты, я вовсе не возражала против того, чтобы раз в два месяца посещать техника, затягивавшего потуже винты. Конечно, было немного больно, но по-хорошему. И даже отвлекало от другой, пустой боли, которая охватывала меня дома. Так что мой дальнейший курс был определен заранее: буду зарабатывать себе на жизнь бормашиной и гидравлическим креслом. Поэтому я стала стоматологом. Этим я и занимаюсь до сих пор, вдобавок к домашним хлопотам и воспитанию детей. Словно хорошо настроенный механизм. Усердно работаю и слежу за тем, чтобы каждый пункт в моем графике был своевременно отмечен галочкой. До недавних пор. Когда ежедневные обязанности стали наползать друг на друга, словно чешуя на рыбе.

Мне вдруг показалось, что я ужасно устала быть стоматологом. И женой…

– Тебе нужно сменить обстановку, – предлагает мой услужливый лабрадор в человеческом обличье. – Нужно сделать перерыв.

– Это не фильм «Осторожно, двери закрываются!», – говорю я ей. – Это моя жизнь! Я выбрала ее. У меня два ребенка, которые игнорируют меня, и счета, которые надо оплачивать. Не могу же я подстричься под мальчика и открыть тапас-бар…

Мелисса смотрит на меня, как на раненого щенка, и мне снова хочется заплакать. Но я не плачу. Потому что никогда не плачу. Никто не сравнится со мной в искусстве «не делать сцены». Некоторые сказали бы «подавлять эмоции». Я называю это «умением сдерживаться». Не можем же мы все сразу развалиться… Как бы мне ни хотелось рыдать и кричать, я стараюсь всегда сделать все возможное, чтобы собраться с духом и никогда не поддаюсь наполняющей меня ярости. Такой курс помог мне пережить трагедию (смерть матери), унижение (рвота у буфета на виду у всех; супруг из тех, кто предпочитает «Правительственный час» сексу…) и невозможное (хирургия корневого канала в невероятно упрямой десне; заставлять детей есть овощи хотя бы раз в месяц, чтобы у них не возникла цинга…). Мой единственный способ справляться со всем – это собраться. Я не могу проиграть. Потому что… ну тогда проиграют все.

И еще у меня четыре «вечные» хозяйственные сумки в багажнике…

После смерти мамы все мне говорили: «Нужно выплакаться, дать волю чувствам». Но я не давала. Потому что Мелисса и так неплохо справлялась за обеих. Я все равно не могла бы сравниться с ней в экстравагантности выражения своих душевных страданий. Поэтому я сосредоточилась на повседневной рутине. Что было бы лучше для всех нас, как я полагаю. И по большей части со мной все в порядке. А когда у меня опять зарождаются сомнения, я повторяю себе: «У меня все в порядке, у меня все в порядке…» Но когда накапливается слишком много несостыковок, я взрываюсь внутри. Просто сердце схлопывается, не оставляя снаружи никаких ошметков. Чисто и аккуратно. Всегда тактично и с оглядкой на других.

У меня многое получается хорошо: я могу проверить вашу полость рта; тщательно исследую ваши мягкие ткани, пока вы сидите в наиболее уязвимой и неудобной для большинства людей позе. Я могу составлять график семейных событий на два года вперед; за пять минут заранее готовить обед на четверых и вынимать занозы со стопроцентной вероятностью успеха. Меня с полным правом можно называть «Пегги Ли»[9]. Я могу прибраться за другими и причинить боль, когда это необходимо – когда это То, Что Нужно. Но если вы хотите часами вспоминать о Старых Добрых Деньках, поедая мороженое за просмотром какого-нибудь телевизионного шоу? Нет уж, увольте. Вы обратились не к той женщине. Я занята. У меня дела. И вообще, у меня по графику сейчас…

– Дети! – кричу я, перегнувшись через перила. – Поднимитесь и помогите мне с наволочками!

– Ну и суматоха у тебя в доме… Брокколи, да теперь еще и эти наволочки.

– Считается, что профессиональный успех напрямую связан с тем, как в детстве выполнялись обязанности по дому, – говорю я Мелиссе, игнорируя ее сарказм. – Причем начиная с как можно более раннего возраста.

– Скука! – потягивается она напоказ и делает вид, что засыпает.

Я решаю, что сейчас не время говорить о том, что каждый вечер перед сном я двадцать минут занимаюсь с ними математикой или что всегда можно найти возможность чему-то поучиться в течение дня. Вместо этого я произношу свое любимое изречение: «Усилие – это как зубная паста, всегда можно выдавить еще чуточку больше».

Она изображает, как вешается от отчаяния.

– Когда мы познакомились, Грег не знал, как включать стиральную машину, – настаиваю я, теперь защищая себя. – Ты правда хочешь, чтобы подобное повторилось с кем-то еще?

– Нет, – соглашается она и добавляет вполголоса: – Хотя было бы лучше, если бы сам Грег больше ни с кем не повторился…

– Ты же знаешь, что я тебя слышу, когда ты вот так говоришь как бы в сторону и про себя? И ты говоришь вовсе не шепотом, – сообщаю я ей, прежде чем снова завопить во все горло: – ДЕТИ!

От напряжения у меня даже кружится голова, и я едва не падаю. Поэтому я некоторое время стараюсь молча складывать чистую (как я надеюсь) одежду в стопки, а потом немного зависаю, пытаясь понять, принадлежат ли синие штаны у меня в руках мне или дочери. Чтобы осмотреть их получше, я подношу их ближе к глазам.

– Ты чего? – Мелисса смотрит на меня, как на сумасшедшую, поэтому о объясняю.

– Эти штаны я носила на той неделе, но теперь думаю, вдруг они принадлежат Шарлотте.

– Это же детский размер… – многоточие буквально повисает в воздухе.

– Да, они слегка тесноваты, – признаю я. – Но видно, что они поношенные…

Мелисса смотрит на меня как на круглую тупицу.

– Жуть какая.

– Нет, вовсе не жуть!

– Жуть.

– Нет…

– Да.

– О…

– Как можно вообще сомневаться в том, принадлежит ли пара маленьких штанов шестилетке или…

– Вообще-то ей семь. Почти восемь, – прерываю ее я, но Мелисса продолжает:

– …взрослой женщине? Это значит, что: а) задница у тебя слишком худая, и б) тебе нужно больше есть. Ты едва притронулась к обеду. Откуда ты вообще берешь силы? Из воздуха? Подключаешься к розетке каждую ночь, как одно из твоих устройств?

Я говорю, что она сама напрашивается на грубости, а она корчит физиономию и надувает щеки.

– Я вижу, тут еще дров не рублено…

Я объясняю, что не знакома со старомодными метафорами из области лесничества, поэтому она перефразирует:

– Просто хотела сказать, что твоя жизнь в настоящий момент немного похожа на полное дерьмо. Это я любя…

– Да ну? А без любви это как бы звучало?

Она поднимает руки, как бы говоря: «Не стреляйте в гонца, он просто сообщает факт», а мне хочется возразить. Но у меня все больше возникает подозрение, что она права. Я работаю. Все время. И часто устаю настолько, что меня тошнит. Даже без поглощения «Шираза» литрами. Мои выступающие кости таза, которыми я так гордилась после родов, теперь доставляют мне боль, когда задеваю что-нибудь. А это случается все чаще и чаще. И в последнее время, когда я вижу, как Грег валяется на своей «дневной кровати», лениво просматривая новости или просто тупо уставившись на тостер, мне хочется буквально биться головой об стенку – настолько я начинаю его ненавидеть.

– Как бы выразиться по-доброму? – продолжает Мелисса. – Но не могу: твой муж идиот.

Мелисса никогда не была высокого мнения о Греге, так что ее слова для меня не становятся сюрпризом, но я чувствую, что обязана как-то защитить свою жизнь, которую сама выбрала.

– Я… мне кажется, он немного в депрессии.

– А мне кажется, он идиот.

– Ладно, пусть так. Но он мой идиот. По крайней мере, связанный со мной узами брака.

Я машинально беру очередную пару штанов и складываю их, прежде чем осознаю, что это штаны Грега, а не мои, и их точно не следует класть в стопу чистой одежды.

– Фу… это еще что, черкаши?[10]

– Угу, – отзываюсь я без выражения. Загадка: имя тебе не тот, за кого я выходила замуж когда-то.

– Какая мерзость!

И это говорит женщина, которая ходит по моему дому в грязных носках и разбрасывает повсюду объедки от пирогов? О боже…

– Ты не понимаешь, это часть семейной жизни.

Я швыряю штаны в кучу для стирки, убеждая себя, что все в порядке, а затем в последний раз пытаюсь достучаться до своих отпрысков:

– ДЕТИ!

– О, извини, я забыла, что у вас же общие дети.

– Нет-нет! Я не это имела в виду.

Изрядная доля усилий при общении с моей сестрой тратится на то, чтобы не ткнуть ее носом в тот факт, что у меня есть семья, а у нее нет. Пока что. Она всегда утверждает, что не хочет детей, но откуда ей знать наверняка? Поэтому я стараюсь не затрагивать лишний раз этот вопрос.

Наступает неловкое молчание, поэтому когда Мелисса снова заговаривает, ее слова слегка сбивают меня с толку.

– Ну что, женщина-робот, почему бы тебе немного не отдохнуть? Отвлечься от работы, от детей и от твоего ненаглядного Грега, оставляющего следы на штанах? Это пойдет тебе на пользу!

Я настолько благодарна тому, что неловкая ситуация преодолена, что отвечаю в положительном ключе.

– М-ммм, возможно. Когда-нибудь.

Я много что планирую на период времени под названием «когда-нибудь», прекрасно понимая, что вряд ли у меня найдутся свободные ячейки в семейном календаре, расписанном на два года вперед.

– Вот и здорово, – хватается Мелисса за мои слова. – Мы могли бы вместе придумать что-нибудь. В духе лагеря для девочек-скаутов!

– Это когда вожатые хлопают тебя по заднице, а потом все едят пережаренные до углей консервы?

Она кажется слегка обиженной.

– Тебе точно понравится!

«Ну уж нет, – думаю я. – Чтобы мне что-то понравилось, это надо еще очень постараться…»

– Не хочешь отправиться куда-нибудь на недельку со мной? – спрашивает она вкрадчиво.

«На недельку? Так долго…», – хочется мне сказать. Но вместо этого я пробую другую тактику:

– Я съезжу куда-нибудь с тобой, как только ты разберешься со своим зубом мудрости.

Мы обе понимаем, что это маловероятно.

У Мелиссы настоящая фобия врачей, в появлении которой она обвиняет маму, которая какое-то время посылала ее к диетологу незадолго до нашего взросления.

– Если бы тебя взвешивали каждый месяц, как призовую корову, то ты бы тоже не любила врачей.

– Это не одно и то же!

Затем я принимаюсь привычно защищать тех, кого уже нет на свете, хотя ни у кого из нас нет никаких доказательств, да и припоминаем мы то время весьма смутно.

– Если бы ты вовремя вылечила зуб, он бы у тебя не болел!

– Он и не болит, – поправляет меня Мелисса. – Просто немного ноет, иногда. И стреляет.

Она сжимает рукой челюсть.

– Не обижайся, но я правда не люблю врачей.

– Уже обиделась.

– Кроме того, я здорова, как бык.

Как ни горько это признать, но, если не считать зуба, она права.

– Жаль, что ты отказываешься пойти в стоматологию. Тебе могли бы подарить стикер или даже игрушечного динозавра.

– Правда? – оживляется Мелисса.

– Нет, ты же не пятилетка.

– Тогда точно не пойду.

– Ну и ладно. Живи со своим разлагающимся зубом, от которого опухнет десна и воспалятся мягкие ткани. А я буду заниматься своими рутинными делами.

«Вот и уклонилась от пули», – подумала я.

– Тебе не надоедает все время быть правой? – огрызается она.

– Я не специально.

Она немного размышляет, пока я заправляю простынями две односпальные кровати и раскладываю еще три кучи разной одежды для стирки (белое, цветное, деликатное). Потом я включаю пылесос и прохожусь с ним по спальне, заметно нервничая. Наконец Мелисса прищуривает глаза и очень медленно моргает.

«Все равно что выходные в мозгу у телепузика», – думаю я.

Затем она заговаривает:

– Ну хорошо, я это сделаю.

– Что? – спрашиваю я, просовывая одну руку в пододеяльник, а другой пытаясь затолкнуть в него пуховое одеяло.

– Запишусь на прием. На следующую неделю. А затем закажу поездку. Для двоих.

Вот дерьмо.

– Ты хоть встряхнешься немного.

Мне хочется возразить и сказать, что мне не нужно «встряхиваться», но я тут же вспоминаю несколько эпизодов, говорящих о том, что в последнее время со мной действительно что-то не ладно. К этим эпизодам принадлежат следующие (помимо прочих):

– Искала подборку «Лучшие песни Майкла Бубле» в Google[11].

– Административные ошибки/опечатки. Вроде того, как я отослала электронное письмо сотруднику фармацевтической компании со словом «Целую» в конце или сказала новому коллеге-ортодонту, что я «очень занятная», когда хотела сказать, что «занята».

– Не рассердилась и даже не удивилась, когда Грег съел сэндвичи, приготовленные на день рождения Томаса, потому что подумал, что они «лишние».

– Принимала душ сидя.

– Мистер Зубы…

При этом воспоминании у меня снова начинает урчать в желудке. Поэтому я делаю то, что делаю всякий раз в таких случаях. Просто хороню это воспоминание. Хлоп, и нет его! Та-дам! Да, много можно найти примеров таких сбоев… Может, я и в самом деле перенапрягаюсь. По чуть-чуть каждый день. Как лягушка в кастрюле, которую медленно доводят до кипения. Что, если я на грани нервного срыва, а никто этого не замечает? Это так похоже на меня. Я молча паникую пару секунд, пока не слышу слова Мелиссы:

– …сейчас это легко, они всем помогают…

– «Помогают»? Мне не нужна терапия!

– Какая терапия? Ты про что?

– О… – смущенно тяну я. – Никакая. Ни про что…

– Я говорила про бронирование и запись заранее. Можно, например, записаться на пейнтбол. Правда, здорово?

– Нет.

– Канатный парк «Стань обезьяной»?

– Нет.

– Раскрашивать пони?

– Раскрашивать пони? Настоящих?

Она что, клея нанюхалась?

– Ну да! Они вроде бы не против. Говорят, что для них это как массаж – расслабляет.

– О… А как насчет спа-пансионата?

«Против спа-пансионата я бы не возражала, – думаю я. – Там спокойно. И будут халаты. И не нужно ни с кем разговаривать».

После этого, хотя физически и продолжаю находиться в доме, я мысленно уже лежу на шезлонге в белом пушистом халате и слушаю «музыку китов». Одна.

– Ну ладно, – говорю я, удивляя даже себя. – Я поеду с тобой.

А что может случиться такого уж плохого? Я убеждаю себя, что спа – это как раз то, что мне сейчас нужно.

– Вот и здорово! Тогда позволь мне все организовать, – говорит она.

– Ты уверена? Организацию я могу взять на себя.

Я беру телефон, чтобы: а) проверить, не пришло ли новых сообщений от Мистера Зубы; б) добавить поездку в список дел, и в) сократить планы на выходные. Но тут Мелисса меня перебивает:

– Ты что, не доверяешь мне?

Ты что, сошла с ума? Я не доверяю никому! А после прошлого вечера едва могу доверять даже себе!

Вибрация в руке говорит о том, что пришло новое сообщение, и у меня напрягаются все мышцы. «Только бы это был не он, только бы это был не он…» – начинаю я повторять свою недавнюю внутреннюю мантру, а затем следую совету своего кардиолога: «…и не забывайте дышать».

– Конечно, я тебе доверяю, – лгу я Мелиссе.

– Ну тогда я сама все и сделаю.

– Спа, правильно?

– Ага, – пожимает она плечами.

– Ну хорошо. Договорились.

Я проверяю экран телефона. Кто-то спрашивает, не продали ли мне по ошибке кредитное страхование. Из легких у меня выходит воздух, сердце возвращается к нормальному ритму.

И я дышу.

Фигурально «передав поводья», я испытываю какое-то немного странное, незнакомое мне чувство. Облегчения? Может, это оно и есть? После прошлой ночи я все больше убеждаюсь, что нужно пойти на какие-то уступки. И если для того чтобы вернуться обратно в привычную колею – под чем я подразумеваю ПОСТОЯННЫЙ КОНТРОЛЬ НАД ВСЕМ – нужно посетить спа-пансионат с сестрой, то, возможно, это и стоит сделать? Конечно, при этом я вручаю контроль над выходными в руки той, кто называет лапшу деликатесом и соскребает лопатой дерьмо животных ради удовольствия. И все же у меня в груди возникает приятное теплое ощущение. Возможно…

– Ты что, сейчас заплачешь?

Мелисса беспокойно поднимается. В последний раз я плакала на глазах других людей в 1992 году, когда сломала ногу в четырех местах.

– Это что, слезы?

– Конечно, нет, – я касаюсь глаза пальцами.

Это ложь. Я ощущаю, как мои подмышки потеют «Ширазом» – настолько я стараюсь сдерживаться.

– А ты что, уходишь?

– Э-мм… ну да, поеду-ка я, – говорит она и от всей души хлопает меня по правой руке. – До скорой встречи. В ближайшие две недели.

– Две недели?

Я потираю руку, и это по крайней мере отвлекает меня от слез.

– Вроде речь не шла про две недели. Надо свериться с календарем. Не могу же я так взять и все отменить…

Она не слушает, а только кивает, словно я маленькая девочка.

– Ты слишком много волнуешься. Вот увидишь, все будет как в добрые старые деньки, – говорит она.

– Ага. Великолепно!

«Этого-то я и боюсь», – проносится у меня в голове мрачная мысль.

Глава 3

Две недели спустя…

– Я заказала нам шикарный отдых, – сказала она.

– Лучшая цена за неделю, – продолжала она.

– Возьми с собой паспорт, – напомнила она.

У меня сложилось впечатление, что мы едем куда-то в очень шикарное место. Туда, где швейцары сверяют каждый пункт в документах и проводят кредитной картой по терминалу на тот случай, если вы решите полакомиться орешками из мини-бара стоимостью в 500 фунтов или похитить полотенце. Туда, где на столах и в тумбочках среди буклетов и книг лежат письменные принадлежности с фирменным логотипом. Я пребывала в этом убеждении и продолжала мечтать о бескрайних бассейнах и массажных креслах вплоть до того момента, как грязный пикап остановился на повороте, ведущем к Терминалу 5 аэропорта Хитроу.

– Самолет? Мы что, летим куда-то на самолете? – пробормотала я.

– Ага! – улыбнулась Мелисса, показывая ямочки на щеках и поворачиваясь к пассажирскому креслу.

– Ты не говорила, что…

– А ты не спрашивала, – возразила она, все еще продолжая бодро улыбаться и уверяя меня в том, что «Грег знает» и что «в это время года Скандинавия просто великолепна».

– Скандинавия? Что?.. Почему?

– Не волнуйся. Тебе понравится Дания.

– Дания? – едва не поперхнулась я. – Погоди, ты там уже бывала, что ли?

Я впервые слышала от нее про Данию.

– Ну да! Кучу раз! Копенгаген чудесный город – даже лучше, чем в песне! – с энтузиазмом отвечала Мелисса.

– Ну тогда ладно, – попыталась я смириться с тем, чтобы провести «мини-отпуск» в незнакомом городе. – Значит, ты проведешь мне тур по нему…

– О нет, мы направляемся не в Копенгаген, – перебила она меня.

– Нет?

– Нет. Не совсем…

Мы уже сдали багаж, когда она наконец-то сообщила мне наш конечный пункт. Но к тому времени было уже слишком поздно.

– ЧТО? – содрогнулась я, стараясь сдерживать гнев, возникший у меня при мысли о том, что мы едем куда-то на максимально возможное расстояние от стильной столицы Дании. Мелисса сначала попыталась умиротворить меня самой большой порцией кофе, которую только продавали в Costa, и только потом поведала о том, что там не только не будет бумажных полотенец, но и будут другие люди.

– Групповая поездка? «Жизнь на природе»? Мы об этом не договаривались! – прошипела я, стараясь не устраивать сцену.

– Разве? – Мелисса придала своему лицу лучшее «невинное» выражение. – Наверное, у меня что-то с памятью. Или ты тогда еще не совсем протрезвела… – добавила она не без ехидства и тут же попыталась задобрить меня: – Вот, у меня для тебя подарок.

Порывшись в своем рюкзаке, она вытащила нечто похожее на костюм для детского утренника – пластиковый серебристый купол с заклепками и двумя комически огромными рогами.

– Это еще что за хреновина? – процедила я медленно и сквозь зубы.

– Шлем викингов! – просияла она, напяливая на меня шлем с такой силой, что грубый пластик поцарапал мне лоб, а кромка спустилась ниже глаз.

– Опа! Немного великоват! Голова у тебя всегда была все равно что горошина!

– По крайней мере не такая репа, как у тебя, – огрызнулась я, как только вернула себе зрение и увидела такую же шляпу у нее на макушке.

– Мы же едем в убежище викингов! – нисколько не смутившись, жизнерадостно продолжала Мелисса. – А они как раз это и носят.

В ее высказывании было так много неточностей, что я даже не знала, с чего начать.

– Ну, во-первых, викинги никогда не носили рогатых шлемов…

– А вот и носили! Я читала «Астерикса из Галлии»!

Очевидно, она шутила.

– Это комикс! Нарисованный французом! – я едва не брызнула слюной. – Викинги в рогатых шлемах – это миф!

Услышав это, Мелисса нахмурилась.

– И ты же знаешь, что викингов давно не существует, правда? По меньшей мере тысячу лет!

– Совсем-совсем? – возразила Мелисса.

– Да!

Мы с Грегом посмотрели достаточно документальных фильмов по историческому каналу, чтобы я была в этом уверена.

– Или они просто хотят, чтобы ты так думала?

– Что?

– Иначе все бы захотели поехать в Скандинавию!

– Захотели бы? Правда захотели бы?

В раздражении я сдернула с головы неудобный головной убор, но Мелисса тут же водрузила его обратно. Последовала неуклюжая потасовка между двумя взрослыми женщинами по поводу дурацкого предмета гардероба, пока не объявили наш рейс, и весь полет мы провели в молчании.

Объяснить Грегу, что теперь он целую неделю сам будет заботиться о себе и о детях (по сути – о троих детях), и что заказы готовой еды остаются на самый крайний случай, оказалось непростой задачей.

– Но ты же никогда никуда не уезжаешь? – недоуменно говорил он.

– Вот именно! Потому мне и нужно сейчас уехать. Я заслужила это.

Я накупило столько готовых обедов, сколько мог вместить наш холодильник, а затем объяснила Шарлотте и Томасу, как их размораживать при необходимости. Приходящую няню я предупредила, что, возможно, придется посидеть на пару часов дольше обычного, если Грег вдруг «забудет» забрать детей (опять), и попросила позвонить мне в экстренном случае.

– Потому что я буду в часе езды или около того, – сказала я ей. – Позвоните, и я сразу поеду домой.

Ха!

Я не рассчитывала преодолеть тысячу километров, чтобы провести целую неделю с незнакомыми мне людьми.

Я надеялась, что с детьми все будет в порядке.

Я надеялась, что Грег не забудет кормить и поить их и вообще следить за их безопасностью.

Целых семь дней…

А теперь я сижу посреди какого-то поля на корточках с мокрыми задницей и коленями, которые, по моим ощущениям, вот-вот откажут. Идет дождь. Опять. Из-за этой вечной измороси все вокруг пахнет переносным туалетом. И на нас кричат. Опять.

– Ниже! Приседайте как следует! Разбудите в себе спящего примата! – гаркает на нас хипстерского вида мужчина с пучком волос на голове и в шароварах, расхаживающий туда-сюда и наблюдающий за тем, как мы надрываемся. Мы практикуем «обезьянью походку» – «естественные движения», как объясняет он, по-мартышечьи почесывая растительность у себя на лице: «Она поможет вам заново освоить основные навыки передвижения!»

Сейчас я чувствую себя просто дурой. И еще мне холодно и хочется есть. И у меня врожденное подозрение к людям, которые под индивидуальными особенностями понимают ношение бороды. Я уже вполне уверена, что эта поездка была Плохой Идеей.

– Видишь? Никаких рогатых шлемов, – с шипением шепчу я Мелиссе.

– Может, они их носят только по особым случаям? – отвечает она, застыв в полуприседе и стараясь не встречаться со мной взглядом.

– Ага. Точно. Так и есть, – говорю я и добавляю совершенно непечатное ругательство.

Мужчина-пучок просит называть его «Магнус» и говорит, что он будет нашим «духовным и физическим гидом» на протяжении последующих семи дней.

«Похоже, что кто-то очень напрашивается на судебное разбирательство…» – думаю я.

– А теперь встаньте на четвереньки! – приказывает он.

Грудастая блондинка далеко не первой молодости рядом со мной, скосив глаза, изучает его внимательным взглядом.

– Ноги расставьте как можно шире, задницу опустите!

Блондинка пошловато хихикает.

– Вы должны ползти, грудью к земле!

Под «землей» он имеет в виду грязь.

На насквозь промокшей поляне какого-то безымянного острова посреди Северного моря я окончательно прощаюсь с остатками своего достоинства. Впрочем, для того, кто увяз в дебрях ухода за малолетними детьми, это очередное понижение планки.

Затем наступает черед «крабьей походки».

– Я как-то пыталась сделать нечто похожее, – говорит блондинка постарше, расправляя складку на своих леггинсах. – Ужасная штука.

Магнус не обращает внимание на ее слова, демонстрирует идеальный мостик – встает на руки и ноги спиной назад, высоко поднимая туловище – и с поразительной легкостью «ходит» в таком положении, как если бы это было совершенно естественно.

– Вы должны быть готовы к любой потенциально травмоопасной ситуации! – отрывисто произносит он, сохраняя позицию.

Я не могу представить, какой именно должна быть потенциально травмоопасная ситуация, в которой понадобится «крабья походка». Может, та, в которой мегаломаньяк-социопат, держащий палец на ядерной кнопке, заявляет, что он[12] уничтожит мир, если все не станут ходить как крабы? Или повторение в реальном мире сцены с Кэтрин Зетой-Джонс из «Западни», где нам всем придется пролезать под лазерными лучами…

– Смотрите вверх, на небо! – продолжает вещать Магнус. – Там целый мир! Только посмотрите!

Я пытаюсь. Но дождь усилился, и мне приходится жмуриться.

– Я вся промокла, – слышу я свой жалобный стон, не обращенный ни к кому конкретно.

– Это просто вода! – фыркает Мелисса. – Ты что, не моешься?

– Я-то моюсь. Это ты не моешься…

– Нет, это ты не моешься…

О боже, нельзя же в первый день опускаться до детских препирательств. Что будет дальше?

– Неважно, – обрываю я себя, потому что слишком устала, и еще не желаю позориться на публике. – Просто надеялась, что там, где мы окажемся, будет… теплее.

Мелисса, все еще в позе краба, склоняет голову набок.

– Я из тех, у кого лицо потеет в центральной Англии. Мне нельзя в жаркие страны.

– Просто здесь так… тускло.

Мой краб плюхается в грязь, когда я пытаюсь посмотреть на пересеченное поле с запретным лесом позади нас и на бушующее от ветра море. Моя фантазия о мягком халате и прогулке по ухоженному газону кажется как никогда более далекой.

– Тут все как в черно-белом фильме, – шепчу я, оглядывая окружающие нас пятьдесят оттенков серого. – Море, небо, даже одежда – все монохромное.

– Мы не в черно-белом фильме, – поправляет меня Мелисса. – Мы в Скандинавии.

– О…

До поездки мои знания об этом регионе в лучшем случае были смутными, но я уже выяснила, что здесь и в самом деле встречаются викинги наших дней. И еще для него характерны плохая погода и аллергия на цвет. Даже хостел, в котором мы остановились накануне, был выдержан в одном цвете: сером. Все здесь можно было описать как «функциональное». Чистое, аккуратное, минималистичное – но точно не спа-курорт. В данный момент я промокла до костей, ужасно скучаю по одноразовым тапочкам, косметическим маскам и мини-перерывам с маленькими тарелками на огромных подносах.

– Так, а теперь встаем и снимаем обувь! – вопит наш предводитель, чтобы перекричать ветер.

Он что, шутит?

– Холодина же!

– Да мне плевать на это! Вы должны слиться с природой, почувствовать землю своими ногами.

Я смотрю вниз и вижу, как между островками лишайника текут струйки. Как-то мне не очень хочется сливаться с этим. А как же синдром окопной стопы? Должны же быть какие-то регулирующие такие случаи директивы безопасности? Но Магнус непреклонен.

– Никакой охраны труда и техники безопасности, – сурово говорит он. – Мы здесь викинги. От коровы мы перешли к компьютерам и забыли, что значит жить по-настоящему. Мы даже не ощущаем собственного тела, если только не выбираемся за город на выходные, где быстро раскисаем.

Это верно. Все школьные каникулы и выходные я вечно сидела на антибиотиках.

– Мы боимся вернуться обратно к земле! Боимся запачкать руки…

– Но не я… – бормочет Мелисса.

Я шмыгаю носом и невольно вытираю руки о брюки, жалея, что не взяла с собой антисептик.

– Мы крысы в фитнес-залах, которые забыли, как прыгать и бегать. Офисные хомячки, разучившиеся залезать на деревья!

Я думаю, что сейчас не время уточнять, что я никогда не умела залезать на деревья. И я не люблю, когда меня сравнивают с грызунами. Но Магнус продолжает:

– Человек – и даже женщина – был полностью одомашнен, и из-за этого мы стали такими жалкими.

«Даже женщина»? А вот это уже действительно грубо.

– Вот ты! – он тычет в меня пальцем, словно учуяв несогласие.

Вот зараза. Сейчас же меня заставят что-то сделать. Или, что хуже, что-нибудь сказать…

– Ты можешь честно сказать, что уверена в своих силах настолько, чтобы вынести ее, – он указывает на Мелиссу, – из леса, когда она сломает ногу?

– Когда? – встревоженно спрашивает Мелисса. – Вы хотели сказать «если»?

– Или сможешь доплыть до берега наперекор течению, когда упадешь в море?

Опять «когда»?

– Или выпрыгнуть из окна второго этажа и благополучно приземлиться?

– Нет… – запинаюсь я, надеясь, что ничего такого в ближайшее время не произойдет – все здания, которые я видела с тех пор, как мы приехали сюда, были одноэтажными бунгало.

– Я уверен, что некоторые из вас знакомы с беговой дорожкой, – тут он переводит взгляд на самую молодую участницу с карамельными волосами, лет двадцати с небольшим и похожую на модель. – Но свободный бег – наиболее важное умение, каким мы можем обладать.

Мне это кажется чересчур категоричным. А как же умение разрывать пленку готового обеда, отсылая электронную почту, делая домашнюю работу семилетнего ребенка и призывая к порядку пятилетнего, и все это одновременно? Или, например, лечить зубы?

– Неспроста говорят «спасаться бегством», а не плаванием и не лазанием. Итак, вы должны научиться бегать так, как это задумала природа. Вы научитесь преодолевать холмы, переносить валуны…

Валуны? Что за чушь?

– Залезать на деревья, продираться сквозь кусты, ходить по бревну – благодаря всем этим умениям наши далекие предки выживали задолго до реалити-шоу, пенсий и Wi-Fi. Вы освоите, – в его голосе снова появляются лающие интонации, как у майора армии, – преобразующую силу ФИЗИЧЕСКОЙ ВЫНОСЛИВОСТИ, – он почти выплевывает эти последние слова, – а также инстинктивные движения, встроенные в вашу ПЕРВОБЫТНУЮ ПАМЯТЬ. Вы вернетесь к прямому общению со стихиями, вернетесь к самим себе и в конечном итоге – ко ВСЕЛЕННОЙ.

– Черт подери, – шепчу я Мелиссе. – Мы что, попали в секту?

– Ш-шш!

– Вы пройдете через СЕМЬ СТАДИЙ тренировки викингов.

Перечисляя их, он поднимает по пальцу.

– СТАДИЯ ПЕРВАЯ: убежище. СТАДИЯ ВТОРАЯ: добыча. СТАДИЯ ТРЕТЬЯ: ремесленные работы.

– Ремесленные работы? – надувает губы Мелисса.

– Да, ремесленные работы, – повторяет Магнус, чуть сердито. – Чаще всего люди говорят о набегах, но ремесло – это важная составляющая образа жизни викингов. Вы же хотите отправиться на сражение в лучшей своей экипировке, верно? Ну что ж, викинги – особенно мужчины – чрезвычайно гордились своей внешностью и как следует украшали себя.

Он поглаживает бороду.

«Это многое объясняет», – думаю я.

– Нескандинавы часто говорят, что все мужчины здесь геи, но нет, мы просто умеем ухаживать за собой, – он дотрагивается до своего ожерелья и приглаживает волосы.

Сдается мне, сами викинги так бы не сказали…

– СТАДИЯ ЧЕТВЕРТАЯ: оружие…

– Ну, вот это мне нравится! – усмехается Мелисса.

– СТАДИЯ ПЯТАЯ: кораблестроение. СТАДИЯ ШЕСТАЯ: навигация. И, наконец, СТАДИЯ СЕДЬМАЯ: превращение в берсерка.

Грудастая блондинка постарше просит поподробнее рассказать о последней стадии, и Магнус пренебрежительно фыркает, очевидно раздосадованный тем, что прервали его речь.

– Позже! – все, что он говорит, прежде чем продолжить: – Вместе с необходимыми навыками жизни викингов вы освоите кодекс поведения викингов…

Я мысленно прошу исключить из него мародерство и разбой, и он, к счастью, откликается на мои мольбы:

– Они превыше всего ценили правду, честь, дисциплину, смелость, гостеприимство, уверенность в своих силах, трудолюбие и упорство.

Мысленный список напоминает мне, что мне необходима помощь по меньшей мере с двумя пунктами.

– К концу этой недели все вы, вся ваша четверка, изменитесь навсегда!

«Значит, мы и вправду попали в секту», – думаю я.

– Простите, – снова повышает голос старшая блондинка, поднимая руку. – Вы сказали «ваша четверка».

– Да.

– А что, больше других не будет?

– Хотела приехать еще одна женщина, но она подвернула ногу в военном лагере.

Военный лагерь? Что не так с этими людьми?

– И… э-мм… мужчин тоже не будет?

– На этой неделе? Нет. А теперь давайте разувайтесь.

Старшая блондинка вздыхает в ответ, скидывает кроссовки и кладет их в холщовый мешок.

– Носки тоже снимать? – спрашивает она недовольно.

– Носки тоже, – кивает Магнус и принимается демонстрировать нам навыки, которыми мы должны овладеть, в частности быстрый бег по направлению к лесу.

– Ступни под бедрами! – кричит он, рассекая руками воздух в стиле Усейна Болта и устремляясь вдаль. – Наклон вперед!

Расстояние между ним и нами увеличивается, и ему приходится кричать все громче и громче.

– Отталкиваемся лодыжками. Пятки «целуют» землю! – раздается очередной крик, после чего он добавляет «ПРИЗЕМЛЯЕМСЯ НА НОСКИ» и со всего размаха впечатывается в дерево.

– Боже мой… – бормочу я.

– Он что… Он это?.. – выпучивает глаза Мелисса, наблюдая за тем, как мужчина исчезает в кустах, а затем поворачивается и обращается к нам: – Почему?

– Наверное, он так показывает нам свою технику, – отвечает молодая девушка модельной внешности с карамельными волосами и задницей, которой я уже начинаю завидовать.

– И не говори, – вторит ей старшая блондинка, обмахиваясь рукой.

Другую руку она поднимает в знак приветствия, не сводя глаз с гибкого силуэта Магнуса, который уже поднимается на дерево, ловко перескакивая с ветки на ветку.

– Привет, я Триша.

– Элис, – отвечаю я.

– А я Мелисса! – моя сестра жизнерадостно протягивает руку новой знакомой.

Когда Магнус исчезает из виду, Триша полностью переключает внимание на нас, поправляя свои пышные груди.

– Рада познакомиться с вами обеими. А это Марго, – она указывает на девушку модельной внешности, которая усердно практикуется в «крабьей походке» – мокрую, но поразительно сногшибательную, несмотря на весь этот ветхозаветный потоп.

– Она похожа на принцессу с детского рисунка, – восхищается Мелисса.

«Больше похожа на занозу в заднице», – думаю я.

Балансируя на руках и ногах, она выставляет вверх плоский живот, которому я тоже завидую, и без всяких усилий двигает бедрами, делая несколько пробных шагов вперед и назад. Потом набирает скорость, но резко останавливается и оглядывается по сторонам. Тут она как бы вспоминает, что должна подражать крабу, и начинает двигаться в сторону. Остальные, в том числе и я, вытягивают шеи и синхронно поворачивают головы, следя за ее перемещением.

– Как она так… сгибается? – удивляюсь я вслух.

– Словно магия какая-то, – бормочет Мелисса.

– Магия двадцати трех лет, – уточняет Триша, после чего по-быстрому вводит нас в курс дела, словно читая сводку новостей: – Это ее натуральный цвет волос – да, я понимаю, что принять это нелегко. И да, ее не раз приглашали работать моделью. Она регулярно занимается пилатесом, помешана на фитнесе, является представительницей какого-то второстепенного аристократического семейства и неприлично богата.

Мы с Мелиссой невозмутимо разглядываем девушку, размышляя, откуда Трише столько известно о незнакомке и не стали ли и мы предметом столь пристального внимания. К счастью, Триша поясняет:

– Мы вместе ехали на такси из аэропорта. Она ругала доставку багажа, а расплачивалась «золотой» картой. И еще у нее якобы какие-то проблемы с кожей…

Я рассматриваю Марго, ее восхитительную кожу и столь же восхитительные карамельные волосы. Она – одна из тех уверенных в себе девушек, что ходят в шляпках в помещении. И в юбках-брюках.

– Ого! А она, случайно, не родственница королеве? – спрашивает моя сестра.

Вдобавок к недоверию к современным технологиям и поп-культуре после 1997 года, Мелисса отличается культурными предпочтениями женщин старше ее вдвое. Среди них: Джули Эндрюс (во всем без исключения), шотландские бисквиты и королева. Иногда она называет Ферги (герцогиню Йоркскую) «слишком легкомысленной» и до сих пор не свыклась с гибелью Дианы. Когда Эдвард и Софи поженились, папа застал момент, как она разбила кружку из «королевского памятного набора», а к тому времени, как Кейт «охмурила» Уильяма, с набором было покончено. Иными словами, она самая убежденная монархистка, какую только может не повезти вам встретить.

Триша наклоняется, чтобы растереть свою уже похолодевшую ступню, и я пользуюсь заминкой, чтобы прошипеть Мелиссе:

– Прекрати вести себя как дура и восхищаться «элитой».

– Не могу, – шипит в ответ Мелисса, качая головой. – Обожаю слово «камербанд».

– А кто не обожает? – встревает Триша, явно услышав наш обмен репликами. – Мне лично импонирует «лакросс». Так вы что – подруги?

– Сестры.

– А-аа… – кивает она и добавляет «Ух ты», когда Магнус спрыгивает с дерева и делает обратное сальто просто так, без всяких причин.

– После двадцати пяти просто незаконно быть таким гибким, – бормочет она мечтательно. – Он типа спагетти…

«Он “типа” грандиозный выпендрежник», – думаю я.

– Ух! Хорошая разминочка, правда, дамы? – Магнус возвращается к нам.

Не успеваем мы ответить, как он резко прерывает романтическое общение и начинает делать приседания. Просто так. Потому что может.

У Триши буквально текут слюнки. Прямо на наших глазах.

– Посмотрите на него, все напоказ. Как на банкете!

Она прихорашивается под его взглядом. Это уже слишком, и я чувствую моральную обязанность нарушить свой обет сдержанности в разговоре с людьми, не входящими в число моих родственников.

– Да ладно, будет вам…

– Что? – отзывается Триша, наблюдая как инструктор переходит к выполнению серии прыжков «звезда». – Он такой горячий! Я готова сорвать с него шаровары зубами…

– Не глупите, – бормочу я. – Он похож на Аладдина.

Она слегка фыркает и улыбается мне, поэтому я улыбаюсь в ответ. Потом Магнус стучит себя кулаками в грудь, словно скандинавский самец-горилла, и заявляет, что хочет оценить наше «изначальное равновесие», проверив наши слабые места. Триша хлопает себя по подбородку.

– Забавно. Я уже несколько лет с ним борюсь, – признается она. – Один мой знакомый с Харли-стрит называет их «бородками».

– Не думаю, что он имеет в виду проблемы с вашим подбородком, – говорю я и вытягиваю шею, чтобы посмотреть, как Марго помогает Магнусу закрепить канат между двумя гигантскими елями.

– Ах, точно. Ну что ж, сейчас попробуем.

Блондинка поправляет груди, словно проверяя, хорошо ли они уложены, и только после этого приступает к проверке. Дела у нее идут не слишком хорошо, и, стараясь не упасть, она цепляется за Магнуса – на мой взгляд, уж слишком откровенно.

– Как ты думаешь, сколько ей лет? – шепчет Мелисса, когда взрослая блондинка нас не слышит.

– Какой ее части? – отзываюсь я, но Мелисса не настолько испорчена, чтобы понять, что я имею в виду.

– Думаешь, у нее искусственные зубы?

– И остальное! – я стараюсь пояснить свои слова, очерчивая в воздухе солидные «дыньки», но тут меня прерывает обращенный ко мне крик:

– Ты!

– Я? – я мгновенно опускаю руки, прекращая неуместную шараду.

– Да, ты, – показывает на меня Магнус. – Теперь твоя очередь.

Вот дерьмо…

Он советует мне «найти равновесие», балансируя на наспех натянутой крепкой веревке, которая, хотя и находится в полуметре над землей, выглядит достаточно пугающе.

Что, если я упаду? Что, если будет больно? А если покажусь смешной? Сердце мое колотится, когда я взбираюсь на веревку и… падаю. И да, мне больно. И я кажусь смешной.

– Не сдаваться! – приказывает Магнус. – Никогда!

Я не сдаюсь. Но с равновесием на веревке у меня так же трудно, как и с балансом в повседневной жизни. И от того, что я начинаю недельный курс на заднице вместе с Тришей, мне лучше не становится.

Потом Магнус отбирает у меня смартфон. И это даже физически больно.

Предполагалось, что на все это время мы должны будем отказаться от гаджетов, но я как-то «забыла». Благодаря одному удобному карману в штанах, весьма условно подходящих под категорию «спортивные», мне до сих пор удавалось прятать телефон до настоящего момента, когда в Facebook Messenger пришло сообщение, сопровожденное неестественно громким «Динь!». И я буквально подпрыгнула от этой собственной электронной петарды.

– В сумку! – категорично командует Магнус Бессердечный.

Опускать свой любимый телефон, он же устройство для мобильного интернета (он же органайзер/средство развлечения/средство существования/средство сохранения разумности) в холщовый мешок – все равно что отдавать любимое домашнее животное. Если бы у меня было домашнее животное. Или я могла бы сравнить смартфон с близким родственником или ребенком. Чего, конечно, я никогда не сделаю. Очевидно. Но все равно, это весьма полезное устройство.

– А теперь под этим всеочищающим дождем вы получите новые имена, достойные викингов! – рычит Магнус.

«Секта, – думаю я. – Точно секта».

– Ты! – сосредотачивается он на Трише. – Твое имя будет «Гордая Грудь».

Она в восхищении выпячивает свое главное достоинство.

– Тебе, – он оглядывает Марго с ног до головы, – подходит имя «Ульф», что значит «Ночной Волк».

Марго очень серьезно кивает, словно вживаясь в свою новую роль.

– А это у нас «Сильные Ноги»!

Мелисса кажется довольной, принимая при этом позу Питера Пэна (не слишком похоже).

Наконец, он поворачивается ко мне и называет меня: «Аслег». Я недоуменно смотрю на него.

Серьезно?

– Что? Это как «Осляк»? – переспрашиваю я.

– Асле-е-е-ег, – уточняет он, протягивая звук. – На древнескандинавском это означает «Посвященная Богу».

– Мне все равно, что там это значит на древнескандинавском. Я не хочу, чтобы меня называли дурацким именем, – начинаю я, но он уже закидывает холщовый мешок за спину и шагает прочь.

Гордая Грудь и Сильные Ноги пытаются утешить меня, а Ночной Волк убеждает, что «Аслег» – это комплимент. (Да ладно, кто бы говорил! «Ночной Волк» – это все равно что прозвище крутого участника телешоу «Гладиаторы».) Я уверяю ее, что не буду откликаться на «Аслег» в ближайшие пять дней. «И не планирую использовать ваши тупые викингские имена», – добавляю я мысленно.

– Я бы на твоем месте особенно не волновалась, – говорит Триша. – Мы же все равно всю неделю будем выглядеть полными дурочками, так что неважно. Подумаешь, какая разница…

– Что? Я лично сюда приехала не для того, чтобы… с кем-то мутить!

Я не совсем уверена в терминологии (интересно, как бы выразилась Тейлор Свифт?), но, надеюсь, что смысл передан верно.

– Нет? Нет. Конечно. Ну что ж… тем лучше, – Триша слегка взмахивает рукой, и мне становится настолько не по себе, что я мысленно благодарю Мелиссу за вмешательство.

– А ты часто бывала на таких курсах?

– Ну так, на некоторых, – кивает Триша. – Последний был посвящен семенам чиа и промыванию кишечника. До этого было трансформационное дыхание под названием «Почувствуй ключицу», но от него у меня сводило желудок. Еще были «Семейные созвездия», где я кричала на женщину из Уотфорда, представляя, что она моя бывшая. Заставила ее плакать. И чувствовала себя ужасно. В прошлом году занималась кристаллотерапией в Хорватии. Детоксикацией в Аризоне и йогой в Гималаях. И, конечно же, в лагере военной подготовки на Ибице. А теперь вот это.

– Ого, – Мелиссу, похоже, это впечатляет.

– Ну а что заставляет тебя всем этим заниматься? – не могу сдержаться я.

– А, ну на этот я записалась в последнюю минуту. Даже не дочитала до конца. Просто посмотрела, что доступно на эти даты, и заказала билет.

– Везет тебе. А с Элис было столько хлопот, прежде чем удалось увести ее с работы. Столько переносов заданий в календаре. То одна дата не подходит, то другая…

Мелисса вечно преувеличивает. Я беспокоюсь, как бы у Триши не создалось впечатление, что у меня настоящий «анальный календарь», вроде как у пациентов с калоприемниками. Поэтому я с облегчением выслушиваю уточнения Триши.

– Просто надо было чем-то заняться в свободное время… Как раз внезапно дали отгул, – противоречит она сама себе. – Ну вот я и здесь…

«Странно», – думаю я. Единственный раз, когда на моей памяти кому-то давали «отгул» в последнюю минуту, так это Стиву с работы, которого застали во время рождественской вечеринки в компрометирующей позе с Джанет, представительницей фармацевтической компании, в новом раскладывающемся стоматологическом кресле. Эсме сказала ему провести выходные с женой и как можно более «срочно». «Обязательно отведи ее в какой-нибудь шикарный ресторан», – посоветовала она. Он долго еще пресмыкался перед ней и уговаривал взять деньги на «тщательную санитарную очистку кресла», прежде чем его «отгул» (читай: временное отстранение) сочли закончившимся и позволили вернуться в клинику.

Я с любопытством гляжу на Тришу. Может, она тоже скрывает какое-то свое происшествие в духе стоматологического кресла или опрометчивого поведения на конференции?

Мне становится интересно, кем она работает, но для начала я позволяю ей поинтересоваться «профессиональным статусом» Мелиссы. Просто ради смеха.

– Ну… ухаживаю за территорией, все такое, – расплывчато отвечает моя сестра, как всегда в последнее время.

Затем наступает мой черед.

– А ты как оплачиваешь счета? – спрашивает Триша.

Признание в том, что я стоматолог, неизменно побуждает людей минут десять распинаться о том, что они совершенно нормально относятся к этой профессии, за чем следует долгое описание их стоматологической истории и проблем в области рта. Триша не исключение, и мы какое-то время рассуждаем о зубном камне, пока Мелисса наконец не спрашивает:

– А чем ты занимаешься?

Триша прищуривается, словно оценивая, всерьез ли ее спросили. Потом видит чистейшее простодушие в глазах моей сестры и отвечает:

– Да так, работаю на радио. В последнее время на местных станциях в основном.

– Здорово, – кивает Мелисса. – А почему вы всегда ставите Селин Дион, Ронана Китинга или UB40?

– Что?

– Их всегда крутят по местному радио! – продолжает Мелисса. – Это что – закон у вас такой?

Триша, как и следовало ожидать, выглядит обескураженной, но ее спасает вопль, доносящийся с расстояния в сотню метров.

– Правило викингов номер один: постоянно двигаться!

– Извините! – кричит в ответ Триша и добавляет: – А куда мы двигаемся?

– Куда все мы двигаемся? Вот правильный вопрос. Это путешествие длиною в жизнь! Это приключение!

– Понятно, а сейчас-то куда мы идем? – любопытствует Триша.

Я подозреваю, что ей не хватает большей структурированности, присущей другим «курсам»; не хватает уверенности, вроде: «Маникюр в 16:00, а затем коктейльный час в 17:30…»

– Ну ладно, – сдается Магнус, понимая, что ему приходится иметь дело с мягкотелыми и нескладными британками, а не с суровыми нордическими женщинами. – Похоже, многие из вас сильно устанут под конец путешествия.

Это единственное его разумное высказывание за сегодня.

– Поэтому мы начнем делать укрытие, в котором можно провести ночь в лесу.

Мы что, собираемся ночевать в лесу? НОЧЕВАТЬ? В ЛЕСУ?

Ситуация быстро превращается в мой худший кошмар. И, похоже, я не одна так считаю.

– Вы что, хотите, чтобы мы сами построили себе укрытие? – мигает Триша.

– Да.

– А что, если мы не умеем?

– Я буду руководить.

От этого мне почему-то не становится спокойнее.

– Вам придется поработать руками и самим соорудить что-нибудь, – продолжает Магнус, посматривая на меня, и добавляет: – Вы поймете, что на свете существует нечто, помимо электронных таблиц. Например, солнце, небо и земля!

– Спать в убежище, которое вы построили своими руками, – это ни с чем не сравнимое удовольствие! – продолжает он. – В Excel такого не испытаешь. Так что за работу!

Тут мы начинаем ворчать (я), строить предположения, не искусственный ли загар у Магнуса (Триша, на ухо озадаченной Мелиссе) или уверенно трусить вслед за нашим достойным предводителем (Марго, энергичность которой начинает действовать мне на нервы. «Она действительно… подпрыгивает. Постоянно двигается вприпрыжку. Просто неуемный энтузиазм», – раздраженно думаю я).

Нас подводят к куче бревен и жердей, аккуратно уложенных в виде пирамиды.

– Вот! – показывает на них Магнус.

– Вот это?

– Это.

– Я даже кресло собрать по инструкции не могу, – озабоченно тянет Триша. – Кроме того, я снималась в качестве модели рук…

– Ого! А для кого? – спрашивает Мелисса.

– Для журнала Saga.

– А-аа, – моя сестра не имеет ни малейшего представления о том, что это такое.

– Э-мм, а на чем мы будем спать? – спрашиваю я оптимистично.

Магнус показывает на мокрую землю, и я с трудом глотаю комок в горле.

– Ха-ха! Не совсем. Я просто пошутил!

Ага, а мы посмеялись…

– Подождите.

Он вытаскивает из-за бревен охапку деревенских уныло-серых одеял и четыре тощих надувных матраса, которые называет «воздушными кроватями».

– Вдруг там ядовитые жуки? – невольно вырывается у меня.

– В Скандинавии опасные насекомые не водятся, – уверяет меня Мелисса. – Даже страшных нет.

– Она права, – говорит Триша. – Это не шоу «Я знаменитость». Никаких смертельных пауков, и никакие мошонки кенгуру не повреждены при съемке этих «Викингов». Я проверяла…

Мелисса кивает.

Я оглядываю лес, который, похоже, станет моим домом на ближайшую неделю. Кроме нескольких кроликов, носящихся сломя голову в траве и демонстрирующих свой белый зад, и нас, тут совершенно никого нет.

По спине у меня пробегает холодок.

– Ну ладно, – Мелисса тычет меня в руку. Лучше бы она этого не делала. – За работу.

Она стучит по ближайшему бревну и авторитетно заявляет: «Хорошие деревья…» После чего взваливает его на плечо и кивком приказывает мне взяться за другой конец. Нехотя я подхожу поближе и хватаюсь за мокрую древесину, кишащую насекомыми.

«Надо было захватить несколько пар латексных перчаток из хирургии», – думаю я, укоряя себя за непредусмотрительность. Обычно я так и поступаю в экстренных случаях, не забывая также об антибактериальном геле для рук с запахом лимона.

Но так как ничего такого с собой у меня нет, я берусь за бревно голыми, не прошедшими санитарную обработку руками и тяну на себя. Влажная кора под моими пальцами рассыпается в труху, но бревно даже не шевелится. Я тяну сильнее. Ничего не происходит.

– Давай, поднимай всем корпусом, – ласково понукает меня Мелисса.

– Я пытаюсь, – огрызаюсь я, чувствуя, как краснеет лицо и учащается пульс.

«А. Ну. Соберись», – подначиваю я себя и изо всех сил тяну за бревно… безрезультатно.

– Бог ты мой! У тебя и впрямь силенок маловато! Я же говорила, что нужно питаться как следует, – услужливо комментирует моя сестра.

Мне на помощь приходит Марго, до отвращения сильная для девушки с такой крохотной задницей. «У нее… трицепсы», – ошеломленно отмечаю я, когда она закатывает рукава, обнажая рельефные руки. Немного задается, конечно. Типа: «Видали, какой у меня превосходный набор генов?»

К нам присоединяется Триша, хотя толку от нее не больше, чем от пожарных при наводнении. Но нам как-то удается взвалить это чертово бревно на плечи, что для четырех женщин разного роста – от полукарлицы (Мелисса) до меня (которую мой бывший когда-то назвал «жердиной») – вполне еще то достижение.

После установки одного бревна мы как-то молчаливо соглашаемся, что способны установить еще одно. И еще одно. И еще. Пока не сооружаем нечто вроде навеса, под которым можно оставаться сухими. Ну почти сухими. Нам также советуют «завалить вход булыжником» в соответствии с несколько странным библейским представлением Магнуса о нашем посвятительном убежище.

По крайней мере, это похоже на план.

Двенадцать часов спустя я просыпаюсь от того, что Мелисса прижимается покрепче к моей спине, и что-то щекочет мне нос.

– Э-эээ… что? Сними! – я сбрасываю с себя ногу Мелиссы, перекинутую через мое туловище. – У меня был такой сон про спа-курорт…

С другого конца нашего крохотного убежища поднимается голова со взъерошенными волосами, и Марго, моргая, приходит в себя.

– Доброе утро!

– О, привет…

– Боже… Сколько времени? – ворчит Триша, и ступня у моего лица шевелится.

– Не знаю, – резко отвечаю я, вдруг понимая, что никакого уединения в ближайшую неделю мне не светит.

Мне холодно и жутко неудобно, я ощущаю себя грязной, и у меня зудит все тело от колючего одеяла. «Воздушная кровать» почти сдулась, и я чувствую землю под собой. Ощупывая туловище, я нахожу несколько особенно болезненных точек. Под спиной обнаруживается пара камней размером с небольшой остров. Голова гудит, и вдобавок ко всему кто-то пускает газы.

– Ой, простите, – бормочет Мелисса, размахивая рукой, чтобы развеять запах.

Фу, мерзость.

– Правда, тут уютно? – продолжает она, приподнимаясь и опираясь на локоть.

Мне никогда не нравился «отдых на лоне природы». Этим увлекались папа с Мелиссой. Мы с мамой предпочитали оставаться дома. В кроватях. Под одеялом. Папа до сих пор любит выбираться с Мелиссой за город в поисках приключений. Меня даже не приглашают, да и я не горю желанием. Я вижусь с отцом раз или пару раз в год и всегда приглашаю его на Рождество и Пасху к нам. К нему на праздники я не езжу. Потому что это означает возвращение в дом, наполненный печалью и воспоминаниями. В дом, в котором умерла мама. А я, как правило, избегаю грустных воспоминаний.

Отец никогда не жаловался на такой порядок вещей, но он и вообще никогда и ни на что не жаловался. Порой можно было даже не заметить, что он находится где-то поблизости. Как если бы часть его жизни остановилась после смерти мамы. Он заболел в то же время, только немного иначе – вместо терминальной стадии наступила хроническая. Он требовал от жизни меньшего и довольствовался меньшим. Что бы ему ни предлагали. Такое положение тянулось до сих пор. Но это же означало, что я, по крайней мере, могу и дальше убеждать себя в том, что он не против текущего порядка вещей. Что все хорошо и все довольны тем, что есть. Я остаюсь «на юге», погруженная в свои дела и заботы, которые сама себе создала, пока он с Мелиссой «здорово» проводит время на природе или предается ностальгии в заполненном воспоминаниями доме. В любом случае я не люблю давать волю чувствам и терпеть не могу спать в палатке.

– Мне уже слишком много за тридцать, чтобы спать на полу, – ворчу я.

– Вообще-то это земля, – уточняет Мелисса. – И формально тебе уже почти сорок.

Я бросаю на нее взгляд, от которого она тут же замолкает.

Пока мы постепенно приходим в себя, Марго предлагает выйти и заняться «разведением костра».

– Честно скажу, я тоже не такого ожидала, записываясь на мероприятие, – признается Триша. – Думала, тут будет парочка персонажей типа Мадса Миккельсена. Или много мускулистых людей, стругающих доски. Ну, может, сражение на мечах. Но не это. Такого не ожидала.

Она похлопывает пальцами кожу ниже глаз, чтобы «спустить мешки», как она выражается, и начинает делать ряд странных упражнений для лица, отчего становится похожей на актрису, выполняющую какой-то странный дубляж. («Что? Внешне-то все в порядке, но всем нам не помешает структурная поддержка после какого-то возраста…»)

– Думала, тут будет куча пирогов и закусок, но что есть, то есть, – говорит Мелисса. – И все же немного возбуждает, правда? Попытаться жить, как жили наши предки сотни лет назад…

Мне хочется спросить: «На надувных матрасах с надписью «Сделано в Тайване»?», но я уже полностью потеряла аппетит к саркастическим комментариям.

Триша трясет головой, и мне приятно думать, что хоть кто-то разделяет со мной отчаяние по поводу всей этой «викингской» авантюры.

– Скучаю по перине и шелковым наволочкам, – мечтательно говорит она. – И по наружному кофе.

– Наружному кофе?

– Ну который не домашний, а навынос, в бумажных стаканчиках.

– А, – киваю я. – А я скучаю по своему телефону, – признаюсь я и поспешно добавляю: – И по детям тоже. Конечно же.

– Да-да. И по собакам. – Затем Триша, похоже, тоже сверяется со своим внутренним списком: – И по сыну.

– Ого, у тебя собаки? – навостряет уши Мелисса.

И это все, что она расслышала из списка приоритетов Триши? Какие-то паршивые собаки? Меня заинтриговала родительская жизнь Триши. И вообще, как у нее все устроено дома. Но Мелиссу, похоже, это совершенно не интересует.

– Какой породы? – спрашивает моя сестра.

– Четыре ши-тцу, – расплывается Триша в улыбке.

– О… – разочаровано тянет Мелисса.

Подозреваю, что она надеялась на что-то более крутое.

– А твой сын? – вырывается у меня вопрос.

– Эд? О, с ним все в порядке. Он уже вырос, но такой милашка, правда-правда.

Я не самая лучшая мать, но тем не менее нахожу странным такое описание ребенка… Будь я нормальным, способным как следует общаться человеком, я бы потребовала предоставить какие-то дополнительные сведения – например, сколько баллов он получил на общем экзамене в школе, или что там еще спрашивают люди в таких ситуациях. Но я не такая. Поэтому я не спрашиваю.

Вместо этого, все еще находясь в одежде, в которой приехала, я скидываю одеяло и пробую пошевелить онемевшими ступнями. Изо рта у меня вылетает пар, потому что у нас не хватило времени и сил придумать что-то похожее на дверь в убежище, будь то библейский валун или что-то еще. Поэтому достаточно просто пригнуться под опасно наклоненным стволом, чтобы официально оказаться снаружи. Триша с Мелиссой следуют за мной, и мы толчемся у успешно раздутых Марго углей, пытаясь вобрать в себя как можно больше драгоценного тепла.

Триша как раз отхаркивает какую-то вязкую, судя по звуку, мокроту («Бросила курить три месяца назад. Легкие только-только начинают отходить», – объясняет она), когда появляется Марго, бледная и с походкой, как у Джона Уэйна[13].

– Что случилось? – спрашивает Триша, а Марго тут же краснеет до корней волос.

– Муравейник. Не там присела, ну вы понимаете… – выдавливает из себя она.

– Ой!

– Я думала, тут нет опасных насекомых, правда? – смотрю я на Мелиссу.

– Вряд ли они могут убить, просто немного позудит, и все, – отвечает она.

– У всех такое бывало, – говорит Триша и сжимает челюсть, вспоминая.

К половине шестого, судя по старомодным часам Мелиссы, которые она носит вместо модного смартфона, костер разгорается в полную силу. Мы постепенно согреваемся с восходом солнца, лучи которого пробиваются сквозь листву.

Я потираю ладони, наслаждаясь тем, как к пальцам возвращается чувствительность, но мою мечтательность прерывает Мелисса.

– Дай-ка помогу, – говорит она, и я понимаю, что помимо отказа от уединения я вынуждена смириться и с полным отказом от представлений о личном пространстве. – У тебя всегда было плохое кровообращение. Тебе это досталось от мамы.

– Ну здорово. А тебе что досталось?

– Медленный метаболизм и широкая кость.

– Паршивое наследство, – трясет головой Триша. – Мне досталась деформация большого пальца стопы.

– А при чем тут ты? Мы говорим о нашей скончавшейся матери! – протестую я.

– О, извините. Я хотела просто поделиться.

– Все в порядке, – говорит Мелисса. – К тому же она сама во многом…

Увидев выражение моего лица, она останавливается.

– Просто… времена тогда были другие.

В этот момент появляется бодро вышагивающий Магнус, который и кладет конец нашим дальнейшим пререканиям. Несмотря на холод, он по-прежнему без рубашки. «И соски у него словно пули», – как отмечает Триша. Сегодня он заплел бороду в длинную косичку, смахивающую, на мой взгляд, на старомодную дверную цепочку. Он высказывает надежду на то, что нам «хорошо спалось на свежем воздухе», и говорит, что «инфракрасное излучение костра хорошо влияет на организм».

– Правда? – с сомнением спрашиваю я и уверяю его, что в лесу до сих пор дубак и что мне хочется умереть.

– Вот, выпейте, – он достает откуда-то из сегодняшних широченных черных шаровар фляжку и четыре пластиковых стаканчика, которые наполняет ядовито-зеленой жидкостью.

– Это еще что? – спрашивает Мелисса.

– Зеленый сок! – провозглашает он. – Из крапивы и целебных растений.

– Смешанный с мочой Шрека? – спрашивает Триша Магнуса, обращаясь скорее к его грудным мышцам. – А что, мне нравится напиток из мочи Шрека. Я пробовала веганство, пещерную диету, чистую и зеленую, а еще Wellness…[14]

Она замолкает. Мелисса смотрит на нее, словно она говорит по-русски.

– Что? Если это достаточно хорошо для Джессики Бил…

Мелисса кивает, будто это все объясняет, но по-прежнему с выражением замешательства. Она не может отличить одну знаменитость некоролевских кровей младше пятидесяти лет от другой, если они не выстроены в ряд и не снабжены табличками, поэтому я проявляю жалость и объясняю:

– Представь Оливию Ньютон-Джон наших дней. Или Элизабет Шу.

Протяжное «а-ааа» Мелиссы говорит о том, что она поняла.

Наш же «зеленый сок» столь же мерзок на вкус, как и его название, поэтому я выпиваю его до конца, уверенная в том, что он пойдет мне на пользу. (Может, даже буду выглядеть как Марго на следующее утро…)

После этого нас подводят к ручью на опушке леса, чтобы мы «сполоснулись». Звучит как-то по-тюремному. Ну да, так и есть, это «убежище» настолько радикально отличается от спа-курорта, что его можно сравнить с тюремным заключением. Но когда мы окончательно выходим из леса, то, несмотря на всю усталость, замешательство и ошарашенность, мы невольно восторгаемся болезненно-красивой кобальтовой морской гладью, отчего у меня даже прерывается дыхание. Облака выглядят так, как будто их нарисовали губкой, а ослепительный шар на горизонте ярче любого когда-либо виденного мною восхода.

Магнус достает ручки с бумагой из еще одного кармана своих бездонных шаровар («Интересно, что еще у него там?» – глаза Триши расширяются, словно блюдца, когда она дает волю своему воображению) и просит нас написать письма своим будущим «Я».

– Минимум на двух сторонах, – говорит он. – Через шесть месяцев их пошлют по вашим домашним адресам.

Все это похоже на закладку «капсулы времени» из детской передачи, но мои компаньонки по убежищу принимаются за дело без всяких жалоб, поэтому я тоже склоняюсь над листком бумаги и стараюсь подражать им.

Только вот от голода, несмотря на «мочу Шрека», у меня еще сильнее кружится голова, перед глазами все расплывается. Мне трудно сосредоточиться, и я чувствую странные сокращения в желудке. «Может, мое тело пытается переварить себя?» – строю я предположения. Как интересно.

– Подумайте о том, что вы усвоили к данному моменту, что хотите получить от этой недели и как, по вашему мнению, изменится ваша жизнь к тому времени, когда вы получите это письмо, – советует нам Магнус.

Но это трудно, потому что: а) я пытаюсь не думать слишком много о своей жизни на тот случай, если меня захватит экзистенциальный вихрь самокопания и жалости к себе (и кто тогда позаботится о других?); б) меня отвлекает растущий голод; в) я боюсь. Боюсь, что через шесть месяцев жизнь моя может оказаться совершенно такой же, как и сейчас.

Вообще-то я боюсь, что она будет такой же и через шесть лет. И это было бы терпимо, если бы я просто немного оступилась, но нащупала бы в ходе повседневной жизни ту самую точку: работать и поддерживать деловой настрой. Потому что тогда бы у меня получалось «справляться». «Достигать целей», как пишут в книгах. С чем я довольно успешно справляюсь, на восемь из десяти. Но я подозреваю, что наш великий предводитель-викинг говорил не о тех планах, которые я люблю строить на будущее («микроменеджмент» и заполнение клеточек в расписании цветными маркерами). Он предложил нам задуматься о чем-то большем, о более существенных вопросах. В день же второй сего лета… Что, как я убеждаю себя, очень нечестно. Но нужно что-то придумать.

Когда мне кажется, что закончила (считается ли галочка напротив пункта «Заказать онлайн-доставку из супермаркета, чтобы сэкономить время по выходным»?), я поднимаю глаза и вижу, как все еще усердно пишут. Поэтому я делаю еще одну попытку. И вдруг ручка начинает двигаться по странице, почти плясать, сама по себе. Слова текут свободно, пока мозг полностью не опустошается, а лучи порозовевшего солнца не кажутся обжигающе горячими. Я с удовлетворением отмечаю, что наконец-то согрелась. И что я закончила последняя. Время пролетело, а я этого даже не заметила.

Магнус собирает наши опусы и прячет их в свои штаны («Никогда мне еще так не хотелось стать письмом», – бормочет Триша). Потом объявляет, что настало время завтрака. И это прекрасная новость, потому что впервые за несколько месяцев (лет?) у меня пробудился аппетит.

– Здорово! А где еда? – любопытствует Мелисса с неподдельным интересом, а я слышу, как громко бурчит в ее животе.

Магнус ничего не говорит, а только поднимает руку и показывает на лес.

– Когда мы сюда шли, я ничего не видела, – хмурит брови моя сестра.

– Это потому что ее еще нужно найти! – заявляет наш предводитель. – Вы должны добывать пищу, как это делали викинги в древних лесах и полях.

Час от часу не легче…

Я надеюсь, что древний лес готов на сотрудничество с нами. Или что в нем скрывается какой-нибудь потайной ларек по продаже гамбургеров. Потому что проголодалась я не на шутку.

Глава 4

Мы плетемся в лес, голодные и с туманом в голове из-за нехватки кофе (по крайней мере, я). Я также время от времени охлопываю себя, словно охранник в аэропорту посетителей, ощущая подобие вибраций и пытаясь установить их физический источник. Но увы, это лишь фантомные ощущения от отобранного смартфона…

– Жаль, – бормочу я, не обращаясь ни к кому конкретно, и трясу головой.

Я порядком окосела от ходьбы и голода, поэтому с трудом соображаю и не сразу включаюсь, когда Магнус начинает свою лекцию о дивном новом мире съедобных растений.

– Легче всего для начала искать грибы-лисички, – говорит он, оглядываясь в поисках подходящего экземпляра, чтобы показать нам, затем сдается и машет рукой, словно говоря: «Ладно, вы и сами справитесь!» – Они такие желтые и немного волнистые по краям. Только не собирайте грибы с красной шляпкой и белыми точками, какие рисуют в детских книжках! Не ешьте их, а то умрете!

Он смеется.

– Но лисички совсем не похожи на них, так что их обычно можно собирать.

– Обычно? – переспрашиваю я. Прекрасно…

– Также легко найти черемшу, или дикий чеснок, – продолжает Магнус. – Ищите длинные листья, толстые в середине, узкие с концов.

От такого объяснения мне не становится понятнее, но Магнус уверяет, что это настоящий деликатес с сильным запахом, из которого можно приготовить настоящий чесночный песто.

– Это на завтрак?

Как-то не очень похоже на фруктовую тарелку с большим «американо».

– Наши предки довольствовались тем, что могли найти, – отвечает он.

Возможно, но у наших предков и опыта было побольше…

– Викинги ели сезонную пищу, а сейчас как раз сезон черемши. Ее можно толочь, – Магнус показывает движения, как человек, полностью незнакомый со ступкой и пестиком. – Подолбить как следует… – я уже знаю, что Триша ухмыляется, даже не глядя на нее, – и использовать его вместо базилика; вместо сосновых орехов взять лесной орех, а представьте себе пармезан…

Да ладно тебе… Если уж представлять еду, то я лучше сразу представлю макмаффин с яйцом… Или нарезку из супермаркета…

Несколько мгновений я представляю себе супермаркет и наполняю воображаемую тележку различными продуктами с чрезмерным содержанием жиров и углеводов.

– Хороша и перетертая сныть с таким горьковатым, но освежающим вкусом, – продолжает Магнус. – Ну и, конечно, сейчас, в сезон, много ягод.

Наконец-то еда, о которой я слышала.

Под конец он советует нам проверить мелководье на предмет мидий, потому что сейчас как раз отлив.

М-мм, моллюски на рассвете…

Но Мелиссу заботят более практические соображения.

– Мы что, должны делать все это босиком? – она смотрит на наши босые ноги.

– Лучше мокрые ноги, чем мокрая обувь, – отвечает Магнус.

– Да, но как насчет веллиз?

– Виллиз?

– Ну, веллингтонов. Так у нас называют сапоги. Такие длинные, из резины.

Триша пытается сдержать смех.

Серьезно? Теперь мы смеемся и над словом «резина»?

– А, понял. Так ты что, думаешь, у наших прадедов была резина?

Мелисса стушевывается и качает головой, а я думаю, что наши прабабки уж точно бы гораздо быстрее изобрели резину, если были бы свободны от патриархальной тирании постоянного деторождения… или бы имели доступ к заводской формовочной линии… Я ощущаю в себе гораздо больше раздражения, чем обычно. Наверное, потому, что не ела уже… Я сдаюсь, даже не попытавшись сделать арифметические вычисления в уме, потому что устаю от одной мысли. В общем, много часов.

– Значит, мы добываем пищу босиком, – делает вывод Магнус.

– Говорят, что если пописать на ноги, то они станут крепче, – серьезно предлагает Марго свой вариант. – Может, попробовать?

«Если кто-нибудь пописает мне на ноги, я точно ударю его в лицо», – мысленно клянусь я, едва не вскипая от злости.

– Если ничего не получится, просто вспомните, чему вы научились в школе! – подводит итог Магнус. – Маленькие дети прекрасно умеют проводить время на природе и знакомиться с разными растениями. Потом, со временем, мы якобы становимся «цивилизованными» и забываем основные навыки.

Похоже, система начального образования в Скандинавии немного отличается от системы начального образования в центральных графствах Англии 1980-х годов. К сожалению, единственное, чему я научилась в детском саду – это отличать собачьи какашки от пластилина (на довольно горьком опыте), а также что крапива не очень сочетается с шортами. Лучшее из моего знакомства с природой в начальной школе Сент-Мэри – это чахлые кустики зелени, которые мы выращивали в яичной скорлупе, и дохлый крот, на которого однажды наступил папа Джонатана Харриса по дороге на работу. Обитатели Лимингтон-Спа редко добывают себе пищу за пределами супермаркета «Асда» и обычно не располагают познаниями и навыками, необходимыми для выживания в дикой природе, не говоря уже о том, чтобы полагаться на них. Хотя Мелисса однажды нашла в парке Ньюболд-Комин шоколадный батончик под кустами. Мама запретила ей есть его, потому что, возможно, его выбросил наркоман («Почему, мама? С чего вдруг наркоман пойдет швыряться батончиками на дальний заболоченный конец парка?»). Но двенадцатилетняя Мелисса все равно захомячила его, потому что мама только что посадила ее на диету Хэя.

– Просто исследуйте местность! – призывает нас Магнус. – Нюхайте! Пробуйте растения на вкус! Если вам покажется что-то привлекательным, откусите самую чуточку. Если вкус горький, то лучше этого не есть. Но в противном случае оно, возможно, вам не повредит. Кроме мухоморов. И косточек в ягодах тиса. И, разумеется, не следует есть экскременты…

Он что, совсем поехал?

Как только мы все выражением своих лиц показали, что совсем не планировали этого делать, он добавляет:

– Я должен был это сказать, по закону. Среди местных животных распространены ленточные черви, особенно среди лисиц и енотовидных собак…

– Енотовидных собак? – спрашивает Мелисса.

– Такие бывают?!! – удивляется Триша.

– Да, – уверяет нас Магнус. – Очень даже бывают. А у вас таких нет?

– В Луисе нет…

Он объясняет, что вряд ли нам повстречается хотя бы одна во время наших странствий, особенно в дневное время, но если повстречаемся, мы сразу узнаем ее, потому что она похожа «на очень старого и, возможно, немного больного енота».

– Ладно, будем знать.

– Но риск заражения весьма невелик, если только положить экскременты в рот, что, конечно, маловероятно.

– Будем надеяться.

Триша смотрит на Магнуса так, как будто с его гладких и накачанных мышц испаряется глянец, а я думаю, что мое дошкольное образование, пожалуй, все же сослужит мне пользу.

– Но в случае совсем уж ДПД-ситуации…

– ДПД? – переспрашивает Триша.

– Дело пахнет дерьмом, – объясняет он, и Марго морщится. – Можно тогда выманить его – то есть червя – на свет фонарика и на сахар. Но будем надеяться, что до этого не дойдет…

– Да, будем надеяться… – бормочу я, ошарашенно соглашаясь.

– Ну и стоит остерегаться волков, – добавляет он.

– Чего? – снова подает голос Триша.

Магнус вздыхает, как будто жалеет, что вообще упомянул слово на букву «В», вечно доставляющее столько хлопот.

– Просто некоторые считают, что видели в этом районе волков, рыскающих в поисках пищи. Но это очень редкие случаи, и, если честно, гораздо больше вероятность того, что вас собьет сошедший с рельс поезд.

Мелисса прочищает горло.

– Если я увижу волка, то точно намочу штаны, – решительно говорит Триша, словно предупреждая любых проходящих мимо хищников.

После окончания урока нам выдают по холщовой сумке через плечо одинакового серого цвета («Я ощущаю себя членом скандинавского отряда армии председателя Мао», – замечает Триша, на что я отзываюсь: «Скорее уж как в “Голодных играх”») и вкратце снова перечисляют все советы.

– А теперь разобьемся на пары, – провозглашает Магнус. – Гордая Грудь идет с Сильными Ногами. – Черт. – Аслег пойдет с Ночным Волком.

Ну здорово. Зашибись.

Радостно сияя, Марго подходит ко мне так близко, что я вижу ее безупречные поры. Она настолько молода и подтянута, что я даже могу различить мышцы ее настоящего лица. Ее кожа чиста даже после ночи в примитивной бревенчатой хижине. А эти волосы! Лучше не смотреть! Они даже светлее и пышнее, чем в рекламе Pantene. У богатых всегда великолепные волосы. Она буквально излучает здоровье, и от созерцания ее великолепной природной красоты мне хочется побыстрее содрать с себя кожу. Или остаток жизни проходить в балаклаве. Или похитить ее лицо и носить его как маску…

С недавних пор в отделении стоматологической хирургии начали делать инъекции ботокса – под тем предлогом, что раз уж пациенты оказались в кресле и в стерильном окружении, то им уж можно обработать и все лицо. Я бы солгала, если бы сказала, что не задумывалась об этой процедуре. Выражение чувств – слишком переоцененная штука. Не хочу, чтобы все знали, когда я волнуюсь, сержусь или завидую. Ну и, если подумать, ботокс скрывает их лучше всего – достаточно делать одну процедуру раз в три-четыре месяца. И это очень эффективно…

Мне хочется попросить Тришу поделиться опытом, но я вспоминаю, что она даже толком брови поднять не может, так что вряд ли послужит хорошим советчиком. Возможно, здесь действует правило «Лучше меньше, да лучше». Но все же надо определенно как-то действовать.

Я смотрю на свои бледно-серые руки с синеватыми прожилками, потом перевожу взгляд на руки Марго, похожие на пластик, с аккуратным маникюром. «А какие у нее предплечья!» – продолжаю я оценку. Предплечья Мишель Обамы, точеные плечи, не испорченное родами туловище и длинные стройные ноги. Уххх… Я невольно одергиваю свою футболку.

Когда-то и я выглядела похоже. Только с моей стороны это требовало величайших усилий, и я морила себя голодом настолько, что у меня прекратились месячные. На десять лет. Да, логически рассуждая, это было самое глупое, что я когда-либо совершала в своей жизни, но какая-то часть меня так и не оставила этой затеи. В целом я справляюсь. Я могу заставить заткнуться голоса у себя в голове и держаться. (Вы же видели четыре «вечные» хозяйственные сумки у меня в багажнике.) Но иногда в ней раздается хор самоуничижения. В духе играющей фоном древнегреческой трагедии.

Тинейджером я выглядела как полуматериальная девушка викторианской эпохи – этакая «чахоточная красотка», – и окружающие, по всей видимости, считали, что это моя естественная комплекция. А тем временем Мелисса с каждым днем становилась все румянее на чашках крепкого чая и яичнице с беконом. И если когда-нибудь она случайно замечала, что ее сестренка выглядит немногим лучше беспризорной нищенки, то говорила: «Знаешь, что помогает лучше всего, когда грустно?» – и протягивала бумажный пакет с какими-нибудь сладостями.

Все вокруг почему-то разделяли мнение, что раз уж мы сестры, то должны выглядеть похоже. Что мы «устроены» одинаково и все должны делать вместе. Так бывает в кино. Но с нами это не работало. После того как заболела мама, позорная обязанность все громче и громче повторять «Клиника ожирения, пожалуйста…» частично глухой секретарше в приемной и отвозить сестру на ежемесячный осмотр пала на мои плечи. Мне казалось, что гриппозные больные в зале ожидания посмотрят на меня со смертельным осуждением, если между посещениями я увеличусь хотя бы на миллиметр. Поэтому я ела все меньше и все больше загружала себя физическими упражнениями.

Спасла меня в итоге, десятилетием спустя, работа. О человеке многое можно сказать по зубам, а красные, опухшие десны выдают его с головой при первом же осмотре. Мой организм стал отдавать меньше приоритета полости рта и репродуктивным функциям, пытаясь наскрести столь необходимые ресурсы для ежедневной работы. Мне не хватало витамина D для того, чтобы как следует усваивать кальций, о чем мой первый начальник и сказал с явным отвращением. Следующим шагом, по его словам, было сокращение массы десен и их заболевание. «Никто не захочет посещать стоматолога с гингивитом», – сказал он. Чтобы продолжать работу «на передовой линии гигиены полости рта», я была вынуждена разобраться «со своими заморочками». Поэтому я снова начала есть. В разумных пределах. И я перестала выглядеть, как эта чертова Марго…

– Ты слушаешь, Аслег?

О господи, это же я…

– Да, э-ммм… добывание пищи.

– Я объяснял, где искать…

– Да. Понятно. Спасибо, – уверяю я Магнуса в том, что в курсе происходящего (хотя совсем не в курсе), и мы пускаемся на поиски.

Ветер усиливается, и когда мы поднимаемся чуть выше, начинает свистеть в ушах. Он, как и зияющая пустота в желудке, отвлекает меня от оценки местности, и я машинально переставляю босые ноги, двигаясь сквозь кусты к полянке, которая, по словам Магнуса, «идеальна для начала».

В воздухе остро ощущается запах овечьего навоза. Марго идет уверенно; я же нервно перевожу взгляд с горизонта на землю под ногами, стараясь не наступать на камни и незнакомые колючие растения, боль от которых такая же, как от детальки Lego, если наступить на нее голой пяткой. Что было бы превосходной подготовкой к неделе отдыха по-датски… Мелисса с Тришей свернули к берегу, но Марго настолько непоколебима в своей целеустремленности, что я не обсуждаю ее выбор маршрута и просто стараюсь за ней поспевать.

– Так каково это, работать стоматологом? – спрашивает она.

Я поднимаю глаза, прищуриваюсь и тут же наступаю на колючку.

– Обожаю подниматься и опускаться в кресле! А эти маленькие раковины, куда нужно сплевывать жидкость!

Она говорит так быстро, чтобы подстроиться под свой темп, либо… неужели… она нервничает? Я точно не могу сказать.

– А кто-нибудь проглатывает жидкость для полоскания?

– Прошу прощения?

– Ну этот розовый раствор, которым полощут рот, – она встряхивает головой, закидывая волосы за плечи.

Ну просто замечательно. Я вынуждена находиться наедине с генетически превосходной молодой женщиной модельной внешности и практически со здоровьем младенца, страдающей к тому же от словесного поноса…

– Наверное, эта работа приносит большое удовлетворение и чувство определенности, – не унимается она. – Хотелось бы и мне получать удовлетворение от своей работы после сорока!

Я бросаю на нее испепеляющий взгляд и чувствую, что все мои мышцы напряглись, будто подготовившись к реакции «Бей или беги» при встрече с таким экзотическим созданием.

– Мне тридцать семь, – поправляю я ее.

– Ах да! Я просто подумала, – тут она широко улыбается, – что раз уж вы такая остепенившаяся и все такое… Извините…

Она замолкает, качает головой и придает своему лицу такое выражение, которое я могу истолковать только как: «Я такая лохушка!»

«Сохраняй спокойствие», – говорю я себе, внутренне вскипая. Просто сохраняй спокойствие. Я вспоминаю, что тоже когда-то ужасно определяла возраст любого, кто старше меня. Для меня все они были древними. Я эмоционально взрослый человек, который собирается УБИТЬ ее…

Марго медленно моргает, что я, естественно, интерпретирую как объявление войны, а потом поворачивается и ловко взбегает на холм. К тому времени, когда я, запыхавшись, догоняю ее, она проворно набивает чем-то свою сумку, как будто участник шоу «Хрустальный лабиринт» для любителей скандинавской природы. Поэтому я делаю то же самое, или по крайней мере пытаюсь. Проблема в том, что я уже забыла все, чему нас учил Магнус.

Потому что на самом деле мне наплевать.

Это не те навыки, которые вообще когда-нибудь могут мне пригодиться, кроме как в ближайшие несколько дней.

«Я профессионал своего дела, – оправдываю я свое нежелание учиться чему-то новому. – Есть многое, что я могла бы сделать гораздо лучше прямо сейчас. Например, пломбирование корневого канала. Или удаление зуба. Или подгонка протезов, имплантов, коронок. Да даже если бы я занялась отбеливанием зубов, то и тогда от меня было бы гораздо больше толку». Если считать, что в среднем одна процедура занимает около тридцати минут, то получается, что уже сегодня я не обслужила примерно двенадцать пациентов, или двадцать четыре, считая вчерашних, за все время этих приключений в духе викингов. Часто я работаю по шесть дней в неделю, так что к концу этой глупейшей авантюры я пропущу… семьдесят два пациента. Короче говоря, у меня нет на это времени.

Я никогда не планировала жить или работать более чем в сотне метров от супермаркетов, поэтому «навыки добывания пищи» не входят в список моих приоритетов и никогда не входили. Ладно, я готова подыграть, но только ради Мелиссы. Я здесь, потому что она привезла меня сюда. Я здесь, потому что, по всей видимости, «не было доступных спа»…

Но никто не заставит меня увлеченно вживаться в роль.

Что я могу сделать и в чем действительно хороша после долгих лет практики и тысячи лет (по крайней мере, судя по моим ощущениям) брака – так это выполнять поставленную задачу. Я мастер «справляться со всеми делами». Ведь нам предстоит прожить тут всего неделю. Что может случиться еще более ужасного?

Я брожу в поисках тех богатств, которыми мать-природа должна была великодушно поделиться с нами на этом клочке пересеченной местности с эпизодически разбросанными кустами, куда привела нас Марго.

Что-то там говорилось про песто, не так ли? И ядовитые грибы… Но какие именно? Я изучаю несколько попавшихся мне на глаза потрепанных образцов определенно серого цвета. Как и все в этой стране.

Я оглядываюсь в поисках вдохновения (и заодно шпионю за тем, что собирает Марго), пытаясь не наступать на черные шарики, щедро рассыпанные по земле, как вдруг сталкиваюсь лицом к лицу с невероятно пугающим, ужасно вонючим и огромным, в сотню килограммов веса, зверем.

Я не видела овец живьем с детства – это одно из преимуществ жизни в городе, когда с запахом навоза сталкиваются лишь дети на экскурсиях и Грег, когда он еще чем-то занимался. Из литературных произведений про сельскую жизнь я помню, что овцы вроде бы не считаются страшными. Эта честь принадлежит слонам, тиграм, носорогам, динозаврам и прочим, причем некоторые из них в наши дни, очевидно, уже не представляют угрозы. Овцы же, напротив, вполне безобидны и славятся тем, что следуют за стадом. Так почему же это животное одичало? Быть может, оторвалось от своего овечьего общества, подобно Безумному Максу?

Существо смотрит мне прямо в глаза, слово говоря: «Ага, ты не имеешь ни малейшего представления о том, что здесь творится. Мы-то знаем…» Затем оно испускает громкий и низкий звук, по всей видимости, оповещая своих сородичей о встрече с ничего не соображающей горожанкой.

– Ба-а-а-а-а! – блеет оно немного агрессивно, после чего приподымает копытце и делает пробный шаг навстречу мне. При этом существо не прекращает жевать, нисколько не смущаясь тем, что сзади у него сыплются коричневые шарики, похожие на шоколадные горошинки.

Не есть экскременты, не есть экскременты, не есть экскременты. В моем одурманенном мозгу вертится только один кусок информации из курса обучения Магнуса, который мне удалось запомнить.

– Ба-а-а-а-а! – повторяет существо, и Марго оборачивается, держа пучки свежей зелени в кулаках.

– Все нормально! Может, помочь?

– Все в порядке! – я напряженно улыбаюсь, смущаясь тем, что меня застали в момент противостояния с овцой. И продолжаю улыбаться, пока не убеждаюсь в том, что Марго отвернулась.

Господи, как же я скучаю по городу, по искусственным источникам света, по гулу, по возможности заказать кофе в бумажном стаканчике, когда тебе захочется… Эта драная природа ему и в подметки не годится…

Овце наплевать на мою тоску по урбанизму, и она продолжает извергать из своего зада шарики едва переваренной растительной пищи. Я собираюсь отступить, когда замечаю за своей «противницей» куст, покрытый пухлыми темно-красными ягодами.

Еда! Настоящая еда! Которую я могу есть!

От этой мысли рот мой мгновенно наполняется слюной. Передо мной единственна вещь, хотя бы отдаленно напоминающая продукты за все это время, а я так проголодалась! Я готова пойти на многое, чтобы раздобыть ее. Точнее, сделать то единственное, что остается в такой ситуации.

– Сюда-сюда, овечка! Идем за мной! – пытаюсь я приманить ее пучком не слишком-то аппетитно выглядящей травы, но безрезультатно. Так что, значит, борьба? Стоматолог против овцы? Неужели дошло до этого?

Скопление пыльно-красных ягод выглядит как официальная «малина», которую я привыкла видеть в банках на полках супермаркета. Придя к логическому умозаключению о том, что овца меня, скорее всего, не убьет («Но она может покалечить, а это означает, что мне придется несколько недель провести где-нибудь в больнице. Ну что ж, своего рода отпуск, – говорю я себе. – По крайней мере, там будет еда…»), я решаю приступить к решительным мерам.

Если вы никогда не вступали в противостояние с овцой, то рекомендую. Собравшись с духом, я раскачиваюсь на пятках, а затем, отбросив предосторожность и все мысли о босых ногах, решительно наклоняюсь вперед, пока инерция не берет свое, после чего мне остается либо двигаться дальше, либо упасть. Чувствуя легкое безумие и серьезный прилив сил, я делаю шаг, другой, затем еще один – преодолевая расстояние и не осознавая этого, а овца при этом становится все больше и больше в моем мысленном видоискателе. В какой-то момент я не уверена, отойдет ли она, а ее микроскопические рожки вдруг начинают казаться невероятно острыми и грозными. Но теперь уже слишком поздно. Я двигаюсь с ускорением по инерции, и ничто уже меня не остановит. В этом самом странном виде психологической атаки овца уступает в самое последнее мгновение, и ягоды достаются мне!

Все мое!

Я осторожно срываю пару мягких бархатистых шариков и изучаю их, еще точно не понимая, что именно передо мной. Но, вдохновленная своей победой и, честно говоря, подталкиваемая голодом, я запихиваю их в рот, а затем с восторгом осознаю, что они и на вкус почти как малина.

Я собираю их целую пригоршню. И еще одну. И еще. «У меня получается! – думаю я. – Я добываю пищу!» Хотелось бы, чтобы кто-то находился поблизости и оценил эту мою небольшую победу, но Марго занята тем, что собирает возле дерева что-то вроде орехов.

Съев изрядную порцию ягод размером с подложку из супермаркета M&S, а затем аккуратно уложив вторую и третью в сумку для других, я оборачиваюсь и вижу Марго. Она держит явно не пустую сумку в руках и наблюдает за мной.

– Ну как успехи? – задорно интересуется она.

– Неплохо, спасибо, – как можно увереннее отвечаю я.

– Хорошо, – произносит она, но мне кажется, что по ее губам можно прочитать: «Черт…»

– А у тебя? – спрашиваю я в свою очередь.

«Потому что у тебя-то просто должны быть какие-то успехи».

– Великолепно, – чекано произносит она и не сразу добавляет: – Спасибо.

– Великолепно, – я пытаюсь повторить с тем же оттенком саркастической двусмысленности, чтобы если кто-то призвал меня к ответу, то он бы не понял, действительно я говорила это со злобным ехидством или нет.

К нашему возвращению в лагерь Мелисса с Тришей уже сидят на чурбанах и что-то помешивают в котле. Триша закутана в несколько по-скандинавски серых одеял и приняла впечатляющую позу из йоги в попытке по очереди дуть на свою ступню и растирать ее – в нашей семье это называлось «горячий картофель».

– Добывали мидии, – объясняет она. – Частично успешно, по крайней мере, что касается Мелиссы, но ужасно холодно.

Она меняет ноги и пытается с помощью теплого дыхания восстановить кровообращение в другой ступне.

Мелисса же, напротив, выглядит совершенно в своей стихии – брюки закатаны по щиколотку, непропорционально большие ступни совершенно не повреждены холодной балтийской водой и похожи на ступни Бильбо Бэггинса наших дней.

– Возьмите стулья, – отрывисто приказывает Магнус, и я с надеждой оглядываюсь.

– А что, есть стулья?

По стульям я тоже скучаю.

– Конечно! – показывает он на кучу бревен. – Вон там!

– А, ну да… ха-ха, – стараюсь я выдавить из себя улыбку, пока внутри меня умирает надежда. Но Марго уже катит один чурбан к костру, а потом возвращается, чтобы прикатить еще один.

– Не надо, я сама, – слабо улыбаюсь я.

– Без проблем, я уже, – Марго подкатывает «мой стул» и очищает его от мха рукавом, после чего предъявляет мне: – Пожалуйста!

Она даже протягивает мне руку, чтобы помочь усесться, словно я ее престарелая тетушка.

Будь у меня обувь, я бы сейчас швырнула в нее ботинком…

– Спасибо, – отвечаю я как можно более любезно, но внутри киплю от злости.

И ощущаю все тридцать семь прожитых мною лет.

Потом мы едим.

В меню тушеные грибы с загадочными листьями, похожими на старую чайную заварку. Затем почти настоящее пиршество – строго по четыре мидии на каждую. Должно быть, на моем лице отражается недоумение, потому что Триша начинает оправдываться:

– Мы там были целую вечность! У меня только-только начинает возвращаться чувствительность во всех конечностях!

Наконец каждой достается по пригоршне орехов и по несколько дюжин ягод.

Добытая пища – своего рода хит. Или все настолько проголодались, что готовы проглотить что угодно. Через пару минут миски пустеют.

– Ну что, думаю, это заморит червячка И не надо будет его доставать, – говорит Триша, потирая живот, а затем добавляет: – Что? Я просто пошутила!

Осознавать, что мы сами приготовили «завтрак» из продуктов, не купленных в магазине, а добытых с помощью своих навыков, довольно приятно (хотя, к сожалению, это не избавляет от чувства голода).

Видишь, мир? У меня есть «навыки»! Я могу выживать! В природе! Без всяких супермаркетов в радиусе нескольких миль!

Я застаю свой лишенный кофеина мозг за этой похвальбой и напоминаю себе, что мне на все это наплевать.

Или нет?..

– Неплохо поработала, Ночной Волк, – Магнус кладет руку на плечо Марго.

«Жуть, – думаю я. – Нет, мне определенно наплевать».

После того как мы лишь на самую чуточку понизили чувство голода, Магнус предлагает нам вернуться на пляж.

Триша сильнее закутывается в одеяла и говорит с тревогой на лице:

– Я только-только начала оттаивать!

– Нет, на этот раз в воду мы заходить не будем, – уверяет ее Магнус. – Поищем что-нибудь на берегу. Можно начать собирать вещи для следующей стадии вашего обучения традициям викингов. Завтра будет занятие по ремеслу.

Нет предела веселью…

– Там, где Балтийское море встречается с Северным, часто можно найти камни с дырками, или хулстен, как их здесь называют. Такие камни образуются, когда большая волна, – тут Магнус поднимает руки над собой, впечатляюще показывая, как выглядела бы волна, прими она обличье мужчины с пучком на голове, – переливается через камень.

Он наклоняется к Трише, обхватывая ее голову рукой под мышкой, а та выворачивает шею, чтобы как следует насладиться феромонами.

Фу…

– Волна несет с собой много маленьких песчинок, и когда она обрушивается на камень, – Магнус обводит руками сияющую Тришу и дополняет свою демонстрацию совершенно неуместным толчком, – то они стирают его поверхность вот так…

Эй, полегче…

– И все больше попадают в углубление, пока не образуется дырка.

– Э-мм… а зачем нам эти камни?

Магнус выпускает едва не упавшую в обморок Тришу из своих объятий, выпрямляется и по очереди сгибает и разгибает грудные мышцы.

– Ну такие камни можно носить в качестве амулетов на удачу.

Он показывает пальцем на свое новое мужское ожерелье жутковатого вида – камешек, висящий как раз под маленькой татуировкой в виде переплетающихся треугольников («Нордический символ», – позже сообщает мне Триша).

– С его помощью можно ощущать единство с природой, где бы вы ни находились.

Если бы я была не так озабочена сохранением энергии от скудных запасов пищи, меня бы сейчас стошнило. Шла бы эта дурацкая природа куда подальше. Но недостаток питательных веществ, похоже, выражается в повышенной раздражительности и легкой дезориентации, так что я решаю сдержаться. Похоже, женщина не может выжить на одной добытой малине. И даже на добытой малине с закуской виде четырех мидий.

– Ну и, конечно, мы можем использовать их завтра в качестве груза для нитей основы при изготовлении особых украшений викингов!

– Как будто все мои рождественские праздники сразу, – бормочу я, обращаясь Мелиссе.

– Ну в этом году тебе придется постараться, чтобы вернуть мой рождественский подарок, – отзывается она.

После этого мы прочесываем пляж, но находим только двух дохлых крабов и потрепанную волнами шариковую ручку («Пригодится…»). Поэтому мы устраиваемся на пирсе, чтобы «наловить» что-нибудь для очередного «приема пищи».

Поблизости расставлено несколько сетей, с помощью которых нам рекомендуется «попытать удачу», но после двадцати бесплодных минут Магнус проявляет жалость и достает из небольшой пещерки на прибрежном склоне довольно хлипкого вида удочки и банку с непонятным содержимым. Две «удочки» представляют собой по сути прутики с леской, вроде тех, что дети сооружают для школьных представлений. Две другие – металлические, раздвижные и с тем, что я называю «крутилкой» – выглядят так, как если бы их сделал тот, кто хотя бы видел настоящие удочки.

«Не хватало мне еще просидеть здесь целый день со штуковиной в руках, которая больше всего похожа на аксессуар для садового гнома», – думаю я и быстро хватаю одну из «официальных» металлических удочек. Триша следует моему примеру, а Марго с Мелиссой приходится довольствоваться палками с леской.

– Теперь остается найти наживку и забросить удочки в воду, – говорит Магнус.

– И где нам искать нажив… – начинает Марго, но Магнус приставляет к ее губам палец и надавливает.

«Что-то мне это напоминает», – думаю я.

– У меня для вас подарок! – объявляет он, показывая банку с копошащимися опарышами, отчего я невольно зажимаю рот ладонью, а Триша довольно театрально борется с рвотным позывом.

– Подарок? – бормочет она, кое-как придя в себя. – А что не так с сертификатом на книгу? Или хотя бы гигантским батончиком Toblerone?

К счастью, Мелисса сделана из куда более прочного материала и первой вызывается насадить на крючок еще извивающееся тельце червячка.

Мерзость…

Марго делает то же самое, но когда мы с Тришей пытаемся подойти поближе к банке, Магнус великодушно предлагает нам «помочь проткнуть».

– Я бы… – начинает было Триша, но осекается. – А, нет, ничего…

Даже она не может придумать подходящий сексуальный намек на такую тему.

На счет три мы забрасываем удочки. И ждем. Целую вечность.

– Добро пожаловать на рыбалку, – говорит Мелисса все еще довольно задорно, хотя я понимаю, что чувство голода к этому моменту в ней берет верх. – В поместье рыбачат каждые выходные. Ожидание – это часть удовольствия…

Когда становится совершенно ясно, что мы ничего не поймаем, а леску деревянных удочек невозможно забросить дальше основания пирса, Мелисса берет «официальную» удочку, а две другие женщины отправляются добывать пищу на сушу – точнее, отправляется Марго, а более скептически настроенная Триша следует за ней, шепотом признаваясь мне, что хочет попытаться тайком вернуться в убежище, чтобы предаться здоровому сну.

Через несколько проведенных в молчании минут я осознаю, что Магнус трясет ногой, а я скрежещу зубами. Сегодня ночью нужно поносить ретейнер пару дополнительных часов…

– Вообще-то здесь должно хорошо ловиться, – настаивает Магнус, словно оправдывая наше бессмысленное занятие. – Еще одно неплохое место вон там, – он показывает на скалистый выступ. – Пойду-ка я туда, пожалуй, попробую поймать селедку. Или макрель! В ней много жирных кислот – как раз для кожи и волос, ведь правда, леди?

Он растягивает это слово на манер диджеев 70-х («лей-диии»), после чего вскакивает на ноги и удаляется бодрой походкой.

Подождав, пока он уйдет на достаточное расстояние, я испускаю рык недовольства, копившийся во мне последние десять минут.

– Ты чего стонешь?

– В каком смысле «чего стонешь»? Мы голодные, холодные, сидим тут больше часа, за сотни километров от цивилизации…

– Ох уж эта твоя цивилизация, – фыркает Мелисса.

– Что?

– Просто она переоценена, вот что.

– Да, точно, – я вспоминаю, что моя сестра – настоящий луддит[15]. – Просто как-то далековато мы забрались для сексистских намеков и селедки.

– Мне нравится селедка, – говорит Мелисса, словно оправдываясь.

– И тебе нравится, когда ее подает мужчина с невероятно раздутым самомнением?

– Я к еде не придираюсь. – После непродолжительной паузы она добавляет: – Знаешь, в чем твоя проблема?

– Нет, но, сдается мне, скоро узнаю. Ну ладно, давай, валяй, порадуй меня.

– Потому что ты слишком натянута, – самодовольно сияет Мелисса.

– Я целое утро провела за тем, что топила в воде червяков. Трудно как-то добиться просветления в такой обстановке…

– Да нет! Натянута, как леска. Понимаешь? Потому что мы рыбачим.

– О боже…

Мелисса всегда обожала «папашины шуточки». Точнее, шуточки нашего папы – настолько неуклюжие, что им бы позавидовали производители палочек для леденцов в 1990-х годах. Я нисколько не сомневаюсь в том, что в ее доме где-то валяется по крайней мере один сборник «Сто самых смешных пердежных приколов».

– А хочешь еще?

– Нет, спасибо.

Что означает: «Совсем не хочу».

– Знаешь, какое радио лучше всего слушать на рыбалке?

– Не знаю. И вряд ли хочу узнать…

– Которое хорошо ловится! А почему рыба молчит? – она едва не подпрыгивает от восторга. – Потому что она набрала воды в рот!

– Хорошо, а теперь помолчим и мы! – произношу я чуть грубее, чем хотела, но Мелисса подчиняется, так что я решаю, что могу извиниться потом, если понадобится.

Теперь я могу дольше глядеть на море между подергиванием удочки и перелистыванием мысленного списка дел.

Этот постоянно обновляющийся каталог моих забот в настоящее время состоит из следующего: обновить список пациентов с периодонтитом; поговорить с Эсме об идее для кампании по пропаганде использования жидкости для полоскания рта – я сказала это однажды и повторю тысячу раз: жидкость для полоскания – не замена чистке зубов, и ее нельзя использовать сразу же после чистки зубов, потому что она удаляет содержащийся в зубной пасте фтор, который защищает зубы. Я же знаю элементарные правила, правда? Но вы удивитесь, сколько пациентов этого не знают…

Потом я предаюсь обычному беспокойству по поводу домашних дел, с которыми я не справлюсь, пока не вернусь домой. Я задумываюсь над тем, чем же сейчас занимаются Шарлотта и Томас, носят ли они новые пижамы, которые я им купила в качестве подарка, облегчающего чувство вины за то, что бросаю их на какое-то время. Интересно, расчесал ли сегодня Грег волосы Шарлотте щеткой[16] и занимался ли он с ней математикой? Правильно ли питается Томас? Что они ели на завтрак? Задавшись этим вопросом, я не сразу ловлю себя на том, что занимаюсь своего рода «холодильниковым порно» – представляю все продукты, за которые сейчас готова была бы удавить енотовидную собаку.

– Наверное, это и вправду по-настоящему, по-скандинавски, – говорит Мелисса, утешая себя и потирая живот. – Ну, в смысле, добывать пищу.

Раз уж меня отвлекли от моих мыслей, то я считаю нужным возразить.

– Ну да, конечно!

– Что?

– Хочешь сказать: «Кинуть нас и не дать вообще никакой еды». Подумай об этом…

Мелисса на мгновение задумывается, хотя и сохраняет прежнее выражение.

– Идеальное разводилово, – объясняю я. – Облапошили дурочек. Уже слышу как денежки звенят – «дзынь»!

– Нет! – пугается она.

Я приподымаю бровь, а она снова потирает живот, уже не такая уверенная.

– То есть, я хочу сказать, вряд ли… Тебе обязательно всегда быть такой циничной?

Я немного думаю и отвечаю:

– Да. Всегда.

– Помнишь, как папа повез нас в аквариум, когда мама лежала с очередным приступом мигрени, и ты не верила, что рыбы настоящие? – спрашивает меня Мелисса. – Ты все кричала «Они марионетки!» и искала веревочки. А потом, когда не нашла, требовала показать, кто ими управляет?

Мышцы в уголках рта у меня начинают дергаться, потому что в кои-то веки я что-то смутно вспоминаю про большой стеклянный ящик и про то, как я была убеждена, что все это один большой обман.

– Ты уже тогда всех подозревала. Ты хоть верила в Санта-Клауса?

– Не помню, – отвечаю я. Но поскольку Мелисса инстинктивно не верит медикам, а я не верю всем остальным, то подозреваю, что настоящий ответ – «Нет».

– Наверное, нет, – добавляю я.

– Вот именно! Это я и хотела сказать!

После этого она возвращается к своим делам, то есть продолжает держать в руках удочку. Из-за облаков выходит солнце и на несколько мгновений ослепляет нас своим отражением на волнах. Я закрываю глаза и наслаждаюсь теплом, пока есть такая возможность.

– Ты чего улыбаешься? – спрашивает Мелисса.

– Улыбаюсь? Я не улыбаюсь, – я распахиваю глаза, приходя в полное сознание.

– Ну обычно ты и не улыбаешься, – соглашается Мелисса, переминаясь при этом с ноги на ногу. – Но я заметила легкую ухмылку! Ну согласись, ты хотя бы на миллисекунду нашла удовольствие в этой поездке?

– Нет!

– Ну ладно… – говорит она тоном, свидетельствующем о полном недоверии ко мне.

И я понимаю, что она может быть права.

Когда в лагерь возвращается Марго, выглядит она уже не так самодовольно. Триша устало бредет за ней, старательно обходя колючки, шишки и, возможно, овечьи какашки, чтобы не наступить на них босыми ногами.

– У нас есть еда! – объявляет Мелисса, хватая внутренности одной из рыб, которых поймал Магнус и отмахивая волосы запястьем, благодаря чему размазывает кишки по всему лбу.

Я любезно предложила помочь с костром (возиться с кишками мне не хотелось…) и поэтому сейчас тыкаю в него палкой, создавая видимость, что приношу пользу.

– Ну как ты, нормально? – шепчу я Трише, кивая на озабоченную Марго.

– О да, просто не так уж много нашли. Она все бормотала про себя: «Историю пишут победители». Упаси боже, начнется война…

Я догадываюсь, в чем тут дело. Марго раздражена, потому что на этот раз она не «победила» в добывании пищи. У кого-то фобия неудач. Уж мне ли не знать.

Я понимаю, что это не самое мое привлекательное качество. Иногда мне даже кажется, что у меня не осталось привлекательных. Но выполнять дела неправильно – это роскошь, которую я не могу себе позволить вот уже долгое время. Иногда я задумываюсь, каково это – ошибаться, браться за что-то и бросать, свободно экспериментировать с тем, что тебе нравится. Без всякий последствий. Без людей, которые от тебя зависят. А потом мой взгляд падает на Мелиссу, и я понимаю – вот каково. Я убеждена, что именно поэтому она такая покладистая. Не слишком разборчива. Не такая напряженная. Более радостная, наверное. Более способная жить в свое удовольствие. «Такая, какая есть», – думаю я не без зависти.

Мы садимся есть, и я запихиваю в рот теплый, слегка подгорелый кусок рыбы, который кажется мне вкуснее любой рыбы, какую я пробовала в жизни. И тут же начинаю распекать себя за излишнюю жалость к себе, неудачнице. Может, в этом и есть секрет удовольствия: маленькие, кажущиеся незначительными мгновения наслаждения…

На этот раз мы едим досыта – странное ощущение для меня, хотя и приятное. День продолжается примерно в том же ритме, что и утро, но Магнус не способен сидеть на одном месте и отправляется на «быструю пробежку» вокруг острова в сопровождении сверхусердной Марго.

Мы с Мелиссой снова прочесываем пляж в компании Триши, которой сначала удается немного помолчать и подумать о чем-то своем, прежде чем ошарашивать нас подробностями «прилива», который она как раз сейчас испытывает, а затем описывать опасности свидания в перименопаузальный период. «Ну то есть бессонница, нерегулярные месячные… Не знаешь точно, что будет завтра. В общем, трудное состояние. Скажу честно, я почти сдалась. Меня знакомые почти всегда спрашивают: “Триша, как дела на любовном фронте?” И я отвечаю: “Как в пустыне”. Все уже затянулось паутиной. Буквально уже несколько недель без всякой активности. А я ведь женщина со значительным сексуальным темпераментом».

При последнем откровении я заливаюсь багрянцем.

– Но я все еще ухаживаю за собой! Бог свидетель – ухаживаю. Воск, солнечные ванны. За всем телом, я имею в виду. Везде.

Я киваю в такт ее все более тревожно-откровенным намекам.

– Но, честно говоря, старухам здесь не место, как говорится. Молодые мужчины ничего не знают и не умеют; а те, что постарше, охотятся на молодых или ворчат, когда у них не получается, и злятся на жизнь. В любом случае ты в проигрыше. Невезуха со всех сторон. Боже, пошли мне уверенность белого мужчины средних лет…

– Да, верно, – кивает Мелисса и добавляет: – Понимаю…

Я задумываюсь, не имеет ли она в виду, что легко отделалась с последним разрывом, после которого она «жрет как Элвис». Но я понимаю, что ситуация Триши меня тоже пугает: стать невидимкой, оказаться за пределами круга романтических интересов других. «Наверное, отсюда и весь этот эпизод с Мистером Зубами», – внутренне содрогаюсь я.

На шее у меня от стыда выступает пот. Я выбрасываю из головы эту мысль, прежде чем она успела застрять там и породить очередной приступ вины, которая циркулировала у меня по венам, словно адреналин, с той самой злополучной ночи. В попытке приободриться я напряженно кривлю губы в неловкой улыбке. «Потому что все же знают, что если улыбаться через силу и похоронить тревогу глубоко-глубоко внутри, то все будет в порядке», – повторяю я себе. Снова и снова. Положить грустную, сердитую, смущенную Элис в коробку и сделать вид, что ее не существует… Та-дам! Она грозит выпрыгнуть обратно из коробки, словно чертик из табакерки. Вдруг меня отвлекает видение – явление призрака из вод, словно парящего в замедленной съемке: великолепная фигура, короткие шорты и спортивный бюстгальтер, в одной руке нож, в другой – несколько ракушек.

– Это?.. Мы что?.. Вы тоже это видите? – я несколько раз быстро мигаю, проверяя, что это не вызванный загадочными грибами мираж.

– Думаю, да… – бормочет Триша. – Либо мы в нордической версии «Доктора Ноу».

Скандинавская Урсула Андресс вышагивает по мелководью, уверенно напрягая сильные загорелые икры, переходящие в сильные загорелые бедра – настоящие бедра, которые выглядят как бедра, а не как рука двенадцатилетней девочки (к чему я стремилась годами).

– Оххх! – вздыхает Мелисса и даже едва не подается назад.

– Она словно сошла с обложки, – все, что я могу пробормотать, потому что к нам подходит прекрасно сложенная Чудо-Женщина, богиня-амазонка в человеческом обличье.

– Инге.

Она говорит!

– Простите? – спрашивает Триша.

– Инге, – повторяет она.

Мы не имеем ни малейшего представления, что это значит.

– Жена Магнуса.

У Магнуса есть жена? Вот ЭТО жена Магнуса?

– Он разве не говорил про меня? – кажется, вместо того чтобы сердить, это ее слегка забавляет. – Ну да, он часто забывает… но вот я тут. Я увидела, что он забыл корзину с продуктами. Опять. Наверняка наплел вам что-то про, чтобы питаться только тем, что найдется в лесу, да?

Мы ошарашенно киваем.

– В общем, это не совсем так. Ему нравится подшучивать над новичками…

«Сволочь! – проносится у меня в голове. – Я убью его! А затем, возможно, съем».

– Ладно, в корзине овсянка для каши, мука, яйца, кое-какие другие продукты, – она машет в сторону берега. – И хотела избавить вас от плохих мидий, – Инге кивает на ракушки в руке. – Надеюсь, никто еще не пострадал?

– Нет, – выдавливаю я. – Не совсем…

– Ну, как ваши впечатления от убежища?

– Э-мм… – начинает Мелисса. – В целом неплохо, хотя я надеялась увидеть здесь побольше викингских шлемов…

О боже, только не это.

Я молюсь, чтобы она заткнулась. Но она не затыкается.

– Ну знаете, такие, с рогами?

– Викинги не носили рогатых шлемов, – обыденным тоном замечает Инге.

Я яростно киваю, стараясь доказать, что меня не проведешь какой-то фальшивкой, вроде «Астерикса из Галлии».

– Совсем-совсем? – Мелисса так легко не сдается и добавляет с надеждой: – Даже по большим праздникам?

– Суть викингов не в том, чтобы одеваться как-то по-особому, – отвечает Инге, изучающе разглядывая Мелиссу, и добавляет, пряча нож в ножны: – Суть в том, что внутри. В том, чтобы найти свою Полярную звезду.

– Найти что? – спрашивает Мелисса.

– Свой руководящий принцип, – объясняет Инге.

– Это как семь стадий? – спрашивает Триша. – Ремесла, превращение в берсерка и все остальное?

– Что-то вроде того, – говорит Инге. – Превращение в берсерка, раздевание донага – все это познание своего внутреннего «Я»…

– Ох, – вздыхает задумчиво Триша, а я считаю необходимым вмешаться.

– Простите, а что там с последней частью?

– Вы про познание своего внутреннего «Я»?

Ну, в принципе, да, но также…

– Я имела в виду другое.

– Раздевание? Донага?

– Ага… – смущаюсь я.

Инге слегка удивляется, как если бы тут не было ровным счетом ничего необычного.

– Вы боитесь обнажаться?

Да, боюсь! Что это еще за раздевание такое?

Тришу и Мелиссу, кажется, это совершенно не заботит – пожалуй, оно так и есть, – так что все дело в «напряженной Элис, которая слетает с катушек при мысли о том, что может оказаться без штанов».

– Но ведь таковы вы настоящая, под всеми внешними слоями. Нагота – это свобода, – говорит Инге как о чем-то само собой разумеющемся, передавая Трише и Мелиссе припасы для лагеря. – Вы можете быть директором фирмы или уборщицей, но это не важно. Когда люди обнажены, они все равны, и все мы должны ощущать себя уютно в нашем естественном состоянии, что очевидно.

Очевидно. Я очень стараюсь не выглядеть как женщина на грани нервного срыва.

Видите ли, дело в том, что я не раздеваюсь.

В последнее время у меня и не было необходимости в раздевании. Даже в душе я обычно следую процедуре «Зайди и попытайся не заметить в зеркале в полный рост отражения своего тела после рождения двух детей». В нескольких случаях я была вынуждена зайти в общественную раздевалку для смены нижнего белья, но тогда я старалась как можно быстрее проскользнуть в одежду, придерживая подбородком полотенце и сохраняя максимально самоуверенный вид[17].

В общем, я не раздеваюсь.

– А как насчет штанов? – спрашиваю я, пока что с надеждой. – Можно превращаться в берсерка в штанах? Может, в бюстгальтере…

Но она прерывает меня.

– Нет. Держите.

Мне протягивают корзиночку с яйцами, и становится понятно, что никаких дальнейших объяснений не будет, как не будет и дискуссии на эту тему.

Внутри я вся распадаюсь на кусочки, одновременно пытаясь выглядеть крутой, спокойной и собранной снаружи – и проваливаясь при этом по всем трем показателям.

Мелисса ничего не говорила про то, что нужно будет раздеваться! Меня заставят раздеться! Перед женщинами, с которыми я познакомилась лишь вчера! Не прошло и… – я пытаюсь вспомнить, какой сейчас день, и вычислить, сколько часов остается до моего убийственного унижения, но у меня не получается. Опять. Чертова математика. Чертов отсчет времени до чертового обнажения. Ах да, я не забыла? Мы же все собираемся раздеться ДОГОЛА!

– Если и стоит о чем-то всерьез беспокоиться, – шутливо обращается Инге к Мелиссе, – так это о том, что настоящий страх возникает, когда наши новички теряются в лесу.

Я перестаю дышать.

Какого хрена?

Мы с лесом не друзья. Но потеряться в лесу? Со мной раньше такое случалось лишь однажды, и это устрашающее событие произвело такое воздействие на мое неокрепшее подростковое сознание, что я поклялась в том, что такого никогда больше не повторится.

Мне было четырнадцать лет, и я протестовала против мира за то, что он позволил маме заболеть. Но поскольку я предпочитала протестовать в одиночку (по крайней мере, меня так воспитали), я вышла из дома и решила совершить то, что любители проводить время снаружи называют «прогулкой». Стемнело (я также не люблю темноту. Мне, пожалуйста, подайте город, сверкающий тысячами огней), и я испугалась. Мне казалось, что благодаря неохотному участию в семейных вылазках я помню короткий путь до дома, поэтому попыталась срезать через лес. И это, пожалуй, были самые ужасные шесть часов моей жизни.

Я никогда не отличалась умением ориентироваться – в любом смысле, а чертова природа обладает тем свойством, что она везде выглядит чертовски одинаково. Не было никаких удобных магазинов, или домов, или ориентиров, которые бы говорили о том, что я уже преодолела какую-то часть пути, прошла здесь дважды или иду по своим следам, продлевая свою пытку. Одни лишь деревья. И насекомые. А потом и летучие мыши. Я блуждала кругами, промерзая до самых костей, и боялась остаться там навсегда. Боялась никогда больше не увидеть маму, тем более что наше общее время уже было ограничено.

И тогда же я испытала свой первый приступ паники.

Заблудившись окончательно, я присела на корточки среди листьев, отчаянно глотая воздух и приказывая ногам работать. В конечном итоге они послушались, и я заплакала от облегчения. Не знаю, сколько мне понадобилось еще времени, чтобы вырваться из этого древесного ада и увидеть какой-то дом вдалеке. Несмотря на все уроки безопасности в школе, где нас убеждали, что не нужно подходить к незнакомцам, я поняла, что наилучший, если не единственный, шанс для меня – это попросить обитателей дома о помощи. Я мысленно приготовилась к тому, что меня, возможно, похитят и впоследствии, возможно, даже расчленят, но решила, что, по крайней мере, мне сначала разрешат позвонить домой, и это стоит того. Оказалось, что в этом доме жила наша учительница французского языка мадам Дина («Секс-машина»[18]) вместе со своим мужем Клайвом. Они как раз играли в «Боггл»[19] и очень удивились, когда в их выходящем на теплицу окне проявилось бледное как мел лицо ученицы. Они действительно разрешили мне позвонить по телефону домой и угостили мятным чаем, пока я ждала, когда меня заберут. Мама была вне себя от ярости – пребывала в той самой странной родительской злости в связи с «облегчением», с которой я сама познакомилась годы спустя. Из-за соплей и потрясения дар речи ко мне вернулся лишь через два часа. Но по крайней мере никто меня не убил.

С тех пор мы с природой и не ладим. Неудивительно, что слова Инге будто сковали мне льдом сердце.

– Посмотрите, кого я нашла, – громко говорит она, когда мы подходим к лагерю и застаем там Магнуса с Марго, соревнующихся, кто лучше потянется после пробежки. Увидев свою жену, он отпрыгивает от Марго, и его рука тут же ныряет в шаровары, чтобы быстро что-то поправить – как я подозреваю, небольшую эрекцию.

– Ты забыл продукты на первое время, – недовольным тоном обращается к нему Инге и добавляет: – Опять.

Мне становится как-то спокойнее на душе от мысли, что даже богини-амазонки бывают раздражены супругами. Или даже гневаются на них.

– Ну в любом случае вот они.

Инге отдает ему свой сверток и жестом показывает, что мы можем положить наши припасы.

– Пойду обратно, посмотрю, как там дети.

– Ладно, – бормочет Магнус со слегка пристыженным видом.

– О, у вас дети? – спрашивает Марго.

– Трое, – поднимает Инге бровь. – Магнус не говорил?

– Нет, не говорил, – качает головой Марго, не осознавая, что только усиливает неловкость ситуации.

Инге ничего не говорит, а лишь улыбается.

– И где они сейчас? – вырывается у меня. – Я имею в виду – дети.

– Гуляют где-то, – беззаботно машет рукой Инге, но, заметив, что мое лицо искажает нечто приближающееся к ужасу, добавляет: – Играют. Детям требуется определенная доля свободы. Мы называем это «здоровое пренебрежение».

В это мгновение раздается вопль, и в поле зрения появляется мини-викинг с соломенного цвета волосами. Магнус приседает, встречая его распростертыми объятиями, и подбрасывает его в воздух под громкий визг и заливистый смех.

– Осторожней, он ел ягоды, – начинает Инге, заметив перепачканные руки сына, но Магнус не обращает на нее внимания и снова подбрасывает ребенка в воздух, а потом переворачивает и держит за ноги.

– Магнус, смотри, он, наверное, слопал едва ли не больше своего веса, – снова предупреждает Инге. – Я бы на твоем месте…

Магнус по-прежнему не обращает на нее внимание, поэтому Инге поворачивается и уходит, бормоча себе под нос: «Раз, два, три…»

Словно по приказу ребенок отрыгивает, орошая пурпурной смесью ягод и желчи ноги своего отца.

– Фуууу! – Магнус опускает сына и пытается отскрести рвоту со своих шаровар.

Инге втягивает губы, подавляя улыбку, прежде чем сказать: «Я предупреждала», а потом обращается к ребенку: «Давай, пошли».

– Надеюсь, мы еще скоро увидимся, – говорит она остальным и уходит.

– Ого, она… – произносит Триша, на этот раз лишившись дара речи. – Разве она не…

Я никогда не встречала подобных ей.

У Мелиссы же на уме другое.

– А что в корзине? Посмотрим?

Мы смотрим.

С приближением сумерек мы отвариваем кое-какую собранную Марго и Тришей зелень, а Магнус показывает нам, как приготовить тесто из неплохого вида муки в холщовом мешочке. Мы собираемся испечь хлеб, говорит он нам, прямо на костре.

Я собираюсь было заявить, что не ем хлеб, и добавить что-то про непереносимость глютена (что неправда; не переносят глютен только мои бедра), но Мелисса тычет меня локтем. Я испуганно вздрагиваю (взрослые так себя не ведут!), но затыкаюсь от боли (ох…) и прикрываю рот, потирая руку.

– Выкинь из головы свою придурь и просто ешь гребаную еду, как положено, – шипит она.

Я задумываюсь над ответом, но оказываюсь в тупике из-за растерянности. И голода. Поэтому решаю «просто есть гребаную еду» (я прямо-таки вижу новый хэштег в Instagram – #простоЕГЕ) и на время отказаться от своих безуглеводных принципов.

Магнус показывает, как нужно намотать на палочки полоски из теста, чтобы получился snobrød, как он это называет, или традиционная закуска «накрученный хлеб».

– У нас есть поговорка, – говорит он. – Когда нужно кого-то успокоить, мы говорим, что он должен «spis lige brød til», то есть «поесть хлеба».

С этими словами он отрывает кусок сырого теста и начинает жевать его для демонстрации.

– Потому что углеводы помогают от большинства проблем, – поясняет он, а Мелисса усердно кивает в знак согласия.

«Так я и знала! – думаю я. – Углеводы = отупение. Придется вдвое дольше очищаться, когда вернусь к цивилизации».

Но на время я соглашаюсь.

Сидя вокруг костра на чурбанах, мы медленно вращаем палочки, пока тесто не покрывается идеально золотистой корочкой (Марго) или не превращается в плотный комок, почерневший снаружи и вязкий, возможно сырой, внутри (остальные). Но это неважно. Потому что мы помираем от голода, потому что приготовили еду сами и потому что это – почти самое вкусное, что я ела в своей жизни. Благодаря горячим кускам божественной выпечки из моего рта в прохладный вечерний воздух вылетают облачка пара, и теперь, когда с наступлением сырой и темной ночи мы сгрудились вокруг огня, у меня создается впечатление, что все не так уж и плохо. Потом Магнус снова заводит речь о том, что нам предстоит, о тренировках и о превращении в берсерка. И настроение у меня меняется.

– Берсерками называли свирепых воинов-викингов, которые облачались в волчьи шкуры и выли в бою, словно дикие животные, – объясняет он как бы между прочим, будто говорит, в каком виде ему больше нравится селедка (в маринованном, я полагаю).

– Хорошо, – кивает Мелисса, пытаясь усвоить услышанное. – А мы здесь при чем?

Все мы задерживаем дыхание во время кажущейся бесконечной паузы, пока Магнус обдумывает ответ.

– Ну… – начинает он, растягивая слово вовсе не внушающим доверие образом.

«Ну»?

Магнус объясняет, что не хочет вдаваться в детали «превращения в берсерка», чтобы не смущать и не пугать заранее людей.

Тут у меня в голове запевает тревожный хор Вальгаллы, а Мелисса предусмотрительно заявляет, что «Элис уже испугалась того, что сказала Инге»!

Спасибо, Мелисса…

Магнус, похоже, немного расстроен тем, что его драматическое нагнетание испортили, и соглашается поделиться с нами некоторой дополнительной информацией. Оказывается, его версия превращения в берсерка подразумевает «многочасовые забеги», «единство с Яростью», «обнажение», «плавание в море» и «свободные танцы». Каждого отдельного пункта было бы достаточно, чтобы породить глубокий страх в душе типично трезвомыслящей англичанки; вместе же они производят нечто вроде эффекта паралича.

Когда Магнус уходит домой – вероятно, чтобы выслушать упреки от жены по поводу ребенка и игнорирования семьи, – мы остаемся наедине со своими мыслями. Что, согласно моему опыту, никогда добром не заканчивается. Размышления в основном вращаются вокруг подробностей того, что нас ожидает в седьмой день подготовки.

– Я слышала, что берсерки исполняли шаманские ритуалы, – говорит Триша, утверждая, что встречалась с человеком, который занимался шаманством в вигваме в Аризоне. – Во время них принимают наркотики, испытывают галлюцинации и все такое, – поясняет она, оставляя недосказанным расплывчатое «и все такое».

– А это разве не похоже на экстремальный триатлон? – спрашивает Марго. – А заканчивается все обнаженной дискотекой.

Не уверена, что звучит хуже, это предположение или галлюцинации.

– Интересно, а медведи будут? – встревает Мелисса, заставляя меня побледнеть. – Не придется ли сражаться с медведем? Или хоть с каким-нибудь диким животным? Может, с одной из этих облезлых енотовидных собак?

Вот теперь меня действительно охватывает ужас.

Медведь? Гребаный, его мать, медведь? Или в лучшем случае зараженная лишаем енотовидная собака, которая может попытаться испражниться мне в лицо, чтобы уж прикончить наверняка? Мне уже пришлось столкнуться с овцой. Разве этого не достаточно? Наверняка бои с животными запрещены, даже в Скандинавии. Разве не существует каких-то правил и постановлений министерства здравоохранения по поводу таких вещей? Потом я вспоминаю слова Магнуса: «Викинги не беспокоятся по поводу здоровья и безопасности».

Когда мы возвращаемся в свое «логово» и готовимся к очередной промозглой ночи, в голове у меня все еще роятся мысли.

Вдруг будет как в «Повелителе мух»? И если да, то кто я из персонажей? Наверное, стоит заранее задуматься. Я же Ральф? Я была бы Ральфом, верно? Уверена, современный Ральф держал бы в багажнике четыре «вечные» хозяйственные сумки. Но что, если я скрытый Хрюша? Или одна из настоящих свиней? И что, если корабль никогда не придет? Если я никогда не увижу детей? Если Грег узнает, куда я пропала, только из «Новостей-24»?

Я лежу не двигаясь, агонизируя от этих вопросов и стараясь согреться, но понимаю, что не могу унять дрожь – мышцы мои не способны расслабиться. Я чувствую, как напряжение скапливается за глазами.

«Кто-нибудь еще хочет поплакать? Кто-нибудь?» – хочется мне спросить. Но я такого никогда не скажу. Или не смогу.

А потом откуда-то из полутьмы возникает чья-то рука и утешающее гладит меня.

– Все будет хорошо, – шепчет Мелисса.

Я проглатываю комок в горле, и по щеке у меня стекает слеза, попадая в ухо.

– Спасибо, – наконец удается мне выдавить из себя.

Напоследок она сжимает мне руку в типичном для себя жесте и отпускает, а я погружаюсь в сон про свиней, которые разносят хлеб на выструганных из веток удочках, гоняясь за мной по всему лесу.

Глава 5

При нашем приближении во все стороны разбегаются кудахтающие куры, и мне кажется, что уголком глаза я замечаю мышь. Магнус распахивает двери ветхого сарая и торжественно заявляет:

– Добро пожаловать в мастерскую!

Собравшись в очередное серо-фланелевое утро в лагере, мы брели, казалось, целую вечность и вышли наконец к кучке хижин у берега, чтобы приступить к очередной стадии нашей викингской подготовки. Хижины эти весьма примитивны, потрепаны всеми ветрами и испускают клубы канцерогенного дыма, так что я не лелею никаких особо оптимистичных ожиданий от предстоящего дня.

– Во времена викингов они тоже так выглядели? – спрашивает Марго, как всегда, безжалостно оптимистичная.

– Конечно, – пожимает плечами Магнус. – Только мух было больше. Мы бросали кости и объедки за околицей, как викинги, но это стало известно санэпидемстанции, и пришлось отказаться от этого.

Воспоминание его заметно удручает, хотя, на мой взгляд, сцена выглядит как-то уж слишком по-деревенски. Того и гляди из-за угла выйдет кто-нибудь с лютней в руках.

Сегодня меня позабавило, что наш предводитель заплел бороду в две косички, похожие на две косички Пеппи Длинныйчулок, болтающиеся у него на подбородке.

«Может, он так компенсирует то, что скрывается у него в шароварах? – предполагаю я, рассматривая причудливое бородатое создание перед собой. – Наверное, да».

Он зажигает лампу, которая с трудом рассеивает полумрак, и я почти догадываюсь о том, что перед нами примитивная деревянная рама с прикрепленными к ней нитками. Кроме нее, в этом помещении находятся каменная печь, корзины с тканями и то, что я назвала бы мусором, но Мелисса, возможно, описала бы как «полезную всякую всячину». И все в той же цветовой палитре, которую мы уже привыкли ожидать в здешних местах.

– Не стесняйтесь! – широко разводит руками Магнус.

Мы стоим неподвижно, кроме Марго, которая подходит к так называемому «ткацкому станку». Потрогав его разок, она усаживается на маленькую деревянную табуретку и разминает плечи с руками, словно пианист перед выступлением. Затем кладет руки на инструмент и начинает яростно нажимать ногами педали. Правой рукой она перекидывает катушку с нитью через паутину веревок и обратно; устройство стучит, камни-грузики с дырками болтаются и позвякивают друг о друга.

– Что, – начинает Мелисса, но заканчивает за ней Триша: – она делает?

– Ах! Ночной Волк – прирожденный ткач, как я погляжу! – Магнус выглядит довольным. – Интересно, отличит ли кто-то из вас основу от утка.

Зашибись! Кто вообще может одновременно обладать идеальными предплечьями, демонстрировать навыки диснеевской белочки по сбору орехов и хвастаться своим ткацким мастерством? Как это возможно? Разве у двадцатилетних-плюс есть время на что-то, кроме селфи? Или обучения программированию? Они еще и ТКАЧЕСТВОМ занимаются? Что НЕ ТАК с ней? Нет, надо определенно выяснить, в чем тут дело.

Марго поднимает голову, но не прерывает свою работу.

– А, это? Я освоила станок во время подготовки к конкурсу герцога Эдинбургского. Получила золотой приз, кстати, – добавляет она как бы между прочим. – Для серебряного я ухаживала за альпакой и собиралась заняться балетом или аэродинамикой для золотого, но переключилась на ткачество и прядение.

Она еще и прядет? Кто прядет в наши дни?

– Ты сказала, герцога Эдинбургского? Это супруга королевы? – пробуждаются монархические интересы Мелиссы. – А ты его, это… лично знаешь? – она широко открывает глаза.

– Нет, – встреваю я. – Она его не знает. Конкурс герцога Эдинбургского – это такая программа для привилегированных школ…

Тут я замечаю, как Марго застенчиво отводит взор.

– То есть это правда?

– Ну… – уклончиво отвечает Марго.

Да ты издеваешься!

– Просто мой отец пишет пейзажи вместе с Филом, иногда, – пожимает плечами Марго, взмахивая своей карамельной шевелюрой, словно говоря: «Подумаешь, делов-то…»

Это уже слишком.

– Ого… – только и может произнести изумленная Мелисса.

– Ну неплохие у тебя связи! – похоже, Тришу это признание тоже впечатлило. – Я как-то попала в состав запасных участников шоу «Королевский нокаут», но меня бы выпустили, разве что если бы кто-то из основных участников что-нибудь сломал себе. Не повезло. Никогда не пожимала кому-нибудь из них руку в перчатке, – добавляет она мечтательно. – Хотя Дункан Гудхью передал мне волован из гримерки.

– Дункан Гуд-кто? – сводит Мелисса брови.

– Да-да, – рассеянно вздыхает Триша. – Прославился в восьмидесятые. Еще до твоего рождения. Как печально… Как быстро проходит слава… – она замолкает и похлопывает по подбородку в стремлении вернуть время. – Но хотя многие знаменитости той эпохи оказались педиками… У всего есть плюсы и минусы, как посмотреть.

Я стараюсь перевести разговор на другую тему, подальше от этих неловких заявлений и социального круга Марго.

– Так что еще входит в понятие ремесла?

– Еще шитье, – отвечает Магнус.

Мелисса смотрит на него так, как если бы он только что протянул ей ведро холодной блевотины, но Магнус подчеркивает:

– Женщина, которая в эпоху викингов проявляла романтический интерес к мужчине, обычно шила ему рубашку.

– Ну это не для меня, – говорит Триша. – Не для того я позволяла снимать в моем доме шоу для протестующих в Гринэм-Коммон[20], чтобы шить какому-то мужику рубашку.

«Ха! – думаю я. – Засчитано!» Затем я вспоминаю, как за последний месяц пришила четыре пуговицы Грегу. Ох…

– Можно работать с кожей, – продолжает Магнус. – Делать кошельки для монет. Или пояс, чтобы поддерживать штаны вроде моих! – он показывает на свои шаровары, висящие уже так низко, что выставляют напоказ кости таза, как у Брэда Питта эпохи фильма «Тельма и Луиза».

Триша облизывает губы.

Так-так… А что там насчет Гринэм-Коммон?

– Ну или делать украшения. Викинги носили много изделий из бронзы. Большой популярностью пользовались броши, – объясняет он. – Для этого нужно изготовить модель из воска, облепить ее глиной, обжечь в печи, подождать, пока растает воск, заполнить форму расплавленной бронзой, а затем положить в носок и крутить над головой, пока бронза еще жидкая.

– Правда? – с сомнением спрашивает Мелисса.

– Я никогда не шучу, когда речь идет о расплавленном металле, – заявляет Магнус таким тоном, будто произносит свой девиз по жизни.

С тех пор как Магнус забрал у нас обувь, мы пользовались носками только для сна, поэтому за ними придется вернуться в лагерь. Что и предлагает сделать Марго, отправляясь заодно на пробежку.

– Чур, мне не Мелиссин носок, – кричу я ей вслед, вспомнив про «счастливые носки» с тошнотворной отчетливостью.

– Как грубо! – говорит Мелисса и тоже кричит: – Не слушай ее!

Но Марго уже не слышит. А мы принимаемся за работу.

Работа эта достаточно физически тяжелая, и через несколько минут обработки воска для формы я сбрасываю с себя лишние слои одежды, чего до сих пор не наблюдалось как из-за моего кровообращения, так и из-за скандинавского климата.

– Господи, сколько ты вообще на себя напяливаешь? – спрашивает Триша.

– Я? Ну мне часто бывает холодно…

– Это потому что она мало ест, – встревает Мелисса.

– Спасибо, – отвечаю я.

– Правда-правда. Выглядишь как статистка из «Отверженных».

– И хорошо, что не как в «Тоби Карвери» в разгар скидок.

Не знаю даже, откуда я это взяла. Я не бывала в ресторанах «Тоби Карвери» с 1998 года. С тех пор, как умерла мама. И Мелисса это знает.

– Меньше слов, больше дела! – прерывает нас Магнус, и мы затыкаемся.

Я облепляю глиной свою восковую модель… э-эээ… жука.

Это жук?

«Это жук», – решаю я.

После чего крепко зажимаю глиняный ком в руках и засовываю его в печь, обжигаясь при этом – потому что проигнорировала полезные щипцы, висящие у печи как раз для этих целей. Магнус советует мне погрузить руку в ведро с водой, которая выглядит не очень-то безопасно с точки зрения санитарии, но которую он держит для подобных случаев. Я погружаю, не сдерживая проклятий.

К тому времени, когда возвращается Марго, держа в руках свои стильные хоккейные гольфы, Мелисса создает довольно впечатляющую форму в виде собаки, Триша делает нечто, сначала кажущееся мне похожим на цветок, пока она не объясняет, что это «автопортрет» ее гениталий, а мой жук представляет собой нечто овальной формы.

– Готовы? – спрашивает Магнус с носками в руках.

– Готовы, – кивает Мелисса, подходя ближе, чтобы первой испробовать пращу в виде носка.

– Может, нам лучше выйти наружу? – предлагает Триша.

– Это неплохая идея, – соглашается Магнус, бросая мимолетный взгляд на балки с застывшими бронзовыми каплями и разводами, свидетельствующими о том, что предыдущие кандидаты в викинги оказались не настолько предусмотрительными, как Триша. Или у них не было таких прочных носков, как у Мелиссы.

Мы выходим наружу, и Мелисса начинает размахивать носком, набирая скорость.

– Молодец, Сильные Ноги, хорошая работа! – хвалит ее Магнус. – Думаю, достаточно, – добавляет он чуть погодя, но Мелисса не замедляется.

– У-ху! Я как Клинт Иствуд! Я – Йоземит Сэм! Я – Билли Кристал в «Городских пижонах»! Я… Назовите кто-нибудь женское имя?! – вопит она, размахивая носком с расплавленным металлом в опасной близости от моей головы.

– Господи боже… – уклоняюсь я как раз вовремя.

– Э-мм, Каламити Джейн? – предлагает Триша.

– Джесси из «Истории игрушек 2»? – высказывает свой вариант Марго, поглядывая на мою сестру немного испуганно.

– Да-да! Я – они! Джейн и та, другая![21] Иии-хааа! – продолжает размахивать Мелисса.

– Так, отодвинемся все немного назад, – Магнус начинает отводить нас, словно зрителей фейерверка, пока моя сестра в образе крутящегося дервиша начинает одновременно бегать и изображать из носка лассо. – Такое я уже видел, – признается он. – У них в голове что-то переключается от размахивания. И от дыма расплавленного металла. Нужно подождать, пока она сама как следует не прокрутится.

С безопасного расстояния мы наблюдаем, как Мелисса выполняет причудливые вращательные движения, а потом взмахивает носком в последний раз и шагает назад, оступаясь и пошатываясь после чрезмерного выплеска эндорфинов.

Она погружает руку в гольф Марго, словно ребенок в поисках подарка в рождественском носке, и торжественно вытаскивает глиняный шар, в котором, как мы все надеемся, скрывается нечто вроде фигурки собаки. Мелисса поднимает шар над головой и резко швыряет его на землю. Форма разбивается, и Мелисса хватает еще теплую бронзовую вещицу, прижимая ее к груди.

– Посмотрите! – показывает она нам всем свое творение под оценивающие возгласы.

– М-ммм…

– У твоей собаки только три ноги? – невинно спрашивает Марго.

Мелисса вертит фигурку в руках и считает. Это видно по тому, как она шевелит губами (таким же образом она и читает). Потом наступает момент сомнений, когда моя обычно прямая как рельса сестра решает объяснить свой промах стилистическими соображениями.

– Да. Три. Именно это я и хотела показать.

– Здорово, – хлопает в ладоши Триша. – Теперь моя очередь.

После неуклюжих размахиваний приходится с сожалением признать, что ее «автопортрет» вышел немного кривоватым, но Триша уверяет, что после доработки он будет «как огурчик». Мой жук тоже выглядит довольно абстрактно и немного напоминает игрушечную какашку из магазина сюрпризов, как и сообщает мне Мелисса. Но все же он мой, собственноручно сделанный. С начала и до самого конца.

Потом наступает черед обработки дерева. Магнус показывает нам резные фигурки фаллической формы и украшения в стиле викингов из переплетающихся веревок, кругов и узоров.

– Нарисуйте их сначала маркером, а потом выдолбите стамеской, – объясняет он.

– А что, викинги пользовались маркерами? – с сомнением спрашивает Мелисса?

– Будь у них маркеры, они обязательно бы ими пользовались, – уверенно отвечает Магнус и добавляет, втянув воздух носом: – И пахнут они неплохо. Возможно, они использовали бы их для шаманских ритуалов или чего еще…

– Я так и знала! – восклицает Триша, а я начинаю понемногу беспокоиться.

Неужели превращение в берсерка подразумевает раздевание, танцы в лесу и маркеры? Черт…

– Хочешь попробовать? – спрашивает Триша, суя мне под нос маркер. Я инстинктивно отшатываюсь.

– Чего? – замечает она выражение моего лица. – Я не пила несколько дней. Можно закинуться немного маркером?

– Ну ладно, давай, – вылетает у меня изо рта.

Как только все мы как следует надышались маркерами, Марго в манере безумного Родена отсекает от соснового бруска кусок, а остальные рукодельничают в молчании – вернее, в том, что сошло бы за молчание, если бы не лягушачий хор урчащих животов. Мы позавтракали по-королевски, овсянкой и яйцами, но то ли свежий воздух, то ли новизна впечатлений сыграли свое, и у нас снова пробудился здоровый аппетит. (Даже у меня!) Я издалека слышу, как протестуют внутренности Мелиссы, и она наконец сдается.

– Думаю, основы мы уже усвоили, – откладывает она инструменты. – Может, пора подкрепиться?

– Ну вон там лес, – начинает Магнус, и у нас начинает еще больше сосать под ложечкой.

– Или вы просто могли бы… – пробует Триша иную тактику. – Ну то есть у вас так хорошо получается закидывать удочку…

Фраза, которую, бьюсь об заклад, она даже сама от себя не ожидала.

– И вы могли бы наловить еще рыбы и показать, как готовить вчерашнее восхитительное блюдо.

Становится ясно, что Магнус из тех мужчин, на которых легко подействовать лестью. После не слишком искренних возражений («Это была всего лишь пара рыбешек… Вообще-то у нас другая программа… Ну если вы, лей-дииии, так настаиваете…») он соглашается и удаляется, посвистывая.

Триша машет ему вслед с видом победительницы и поворачивается к нам, демонстрируя свое резное украшение, очень сильно смахивающее на викингское дилдо.

– Мы пришли, мы увидели, мы победили! – провозглашает она так задорно, что я задумываюсь, не вдохнула ли она еще пару раз аромат маркера.

– Сестры режут для себя… – запевает Триша под мелодию Энни Леннокс и Ареты Франклин, и я не могу сдержать улыбку. Она точно обнюхалась маркером. – Стоя на своих ногах… Режут дерево-о-о… – продолжает она.

– Это ужасно, – бормочу я, смеясь.

– Только не говорите Леннокс, – останавливается Триша. – А то она еще не так споет. Громко. Мы как-то зависали в девяностых, минут восемь. Потом я ее чем-то обидела – забыла, чем именно, – и с тех пор мы не друзья. У меня потом еще целую неделю звон в ушах был.

– Так ты со всеми ими встречалась! – восклицает Мелисса без всякой иронии.

Чтобы отвлечься от голода, мы продолжаем вырезать, и понемногу я увлекаюсь, наслаждаясь запахом стружек с легким ароматом дымка. Интересное впечатление для того, кто старался держаться подальше от творческой деятельности в школе и во взрослой жизни из страха показаться неумехой.

Я действительно не сильна в творчестве. Но, как я теперь понимаю, это неважно. Оказывается, приятно делать что-то руками помимо стоматологических процедур – просто так, без всякой цели. За работой я забываю о своем регулярно прокручивающемся списке беспокойств, словно эта деятельность на время затормаживает какой-то маховик у меня в мозгу.

Раньше я не видела смысла в хобби. Даже в школе, когда Мелисса убеждала родителей записать нас в школьный клуб или в кружок макраме, у меня всегда было впечатление, что мне гораздо полезнее будет заняться чем-то другим. Например, работой по дому, дополнительным заработком, онлайн-банкингом. Дома у меня едва находилось пять минут, чтобы сходить в туалет. Особенно по-большому, посидеть как следует. Однажды я неделю проходила без того, чтобы сходить по-большому. Уж слишком была занята. Тогда моими «хобби» были уборка гостиной и стирка.

Насколько я помню, ежедневная суета вытягивала из меня все время и всю энергию. У меня никогда не находилось свободных клеточек в календаре или свободных цветов в кодовой системе, которыми можно было бы обозначить несущественную деятельность. Я ничего не делаю просто так. Потому что посвятить себя хобби – это значит для меня сдаться. Поэтому когда меня спрашивают, как я провожу свободное время, я просто непонимающе смотрю на вопрошающего.

– У вас есть какое-нибудь хобби? Или вы из тех девушек, что ходят к своему ухажеру посреди недели на карбонару и на «поплакаться на жизнь»? – спросила одна не в меру разговорчивая дама в хирургии, пока мы пытались сделать ей анестезию.

– У меня нет свободного времени! – хотелось мне проорать в ответ.

Вместо этого я лишь по-быстрому воткнула иглу ей в десну, чтобы она замолчала. Но тогда я начала осознавать, что у меня мало подруг, как глубокомысленно заметила Мелисса, когда впервые предложила мысль о мини-перерыве. Я не могу вспомнить, когда в последний раз где-то зависала в женской компании вроде этой.

Подруги не всегда ждут вас, пока вы заняты работой или поглощены заботами о детях. Я выбилась из ритма тех, что родили до меня, как и из ритма тех, что родили позже. Старые знакомые разъезжались по мере того, как менялись цены на жилье, работы или общая городская среда. За последние годы мой социальный круг заметно сократился. Будь я смелее и сообразительнее, то давно бы это заметила и начала заводить новых знакомых. Но ведь это подразумевает социализацию – книжные клубы, вечеринки, ужины в гостях, те же хобби. Социализация истощила бы мой и без того ограниченный запас общительности. «А из меня ужасный собеседник», – думаю я, с содроганием вспоминая, как пряталась от живых людей за черными занавесками на конференции, чтобы избегать неловких разговоров.

Но если это верно, то что это за странное теплое и приятное ощущение, которое я испытываю прямо сейчас? Как будто я почти… радуюсь… обществу этих женщин и как будто занимаюсь чем-то просто так, ради удовольствия.

– Расслабляет, правда? – спрашивает Марго, обтесывая свою деревяшку, даже не глядя на нее.

Она что, делает это вслепую?

– Это все дофамин, – объясняет она. – Природный антидепрессант, выделяющийся, когда человек занимается творческой деятельностью и по-настоящему концентрируется. Вот почему я обожаю работу по дереву.

Она поднимает свой готовый продукт – на удивление детально проработанное изображение феникса, восстающего из похожих на костер завитушек.

– Матерь божья! – вырывается у меня, прежде чем я останавливаю себя. – А есть что-то, в чем ты не так хороша?

Марго задумывается чуть больше, чем просто из такта. Она надувает губы, словно собираясь произнести какое-то слово, но потом передумывает и выпаливает:

– Бадминтон.

Магнус возвращается не с селедкой, а с макрелью, и даже предлагает сам ее приготовить. Нам нужно только собрать зелень и ягоды для гарнира.

Теперь, когда у нас есть опыт, это не составляет нам труда. Я вызываюсь пойти по ягоды, и вместе мы отправляемся в лес, чтобы смести все, что попадется нам на пути съедобного. Потом возвращаемся, чтобы все это съесть. По-прежнему холодно. По-прежнему сыро. Но мы сидим у костра под небом цвета забытого носка и поглощаем припасы, которые совсем недавно жили собственной жизнью в лесу. И это… приятно.

Набив желудки, мы лениво разглядываем свои поделки и обмениваемся впечатлениями о еде.

– Неплохой денек, правда, леди?

– Лучше не придумаешь! – кивает Марго.

«Ну я бы настолько далеко не заходила, – думаю я, но потом с трудом пытаюсь вспомнить, когда в последний раз ощущала себя настолько свободной. – Впрочем, это даже похоже на энтузиазм».

С наступлением сумерек Магнус возвращается домой – чем бы этот дом ни был, – оставляя нас готовиться к очередному ночлегу на природе. Но на этот раз мне не страшно. Мы ложимся на спины, поджаривая пятки у костра, и смотрим в звездное небо.

– Разве не удивительно, что где-то там существуют другие миры? – Марго до сих пор необычайно оживлена. – Или хотя бы то, что люди летали в космос!

– Ха. Космос, – надувает щеки Мелисса, а я глубоко вздыхаю.

Начинается…

– Прошу прощения?

– А, ничего. Просто я не очень верю во все такое, – отвечает моя сестра.

– В космос? – Марго приподымается, опираясь на локоть, и на ее лице отображается недоумение.

– Мелисса думает, что высадка на Луну – это обман, – поясняю я как можно более равнодушно.

Мне как-то не хочется заострять внимание на том факте, что из-за далеко не лучшей успеваемости в школе моя сестра не верит в космос.

«Как будто еще этого мне не хватало перед Марго…» – думаю я.

– Правда? А можно поподробнее?!

Тришу ничто не сдерживает от того, чтобы покопаться в такой благодатной теме, и она перекатывается, чтобы получше посмотреть на Мелиссу.

– Да, я просто не покупаюсь на все эти истории про ракеты и скафандры. И почему мы все не живем на Марсе, если до него было так легко добраться еще лет пятьдесят назад?

– Ну да… Хотя у каждого из нас свои заморочки, – мрачно произносит Триша.

– В каком смысле?

– Ну, я, напротив, считаю, что космос уж слишком близко от нас.

Я вопросительно приподнимаю бровь, на что она говорит:

– Видели фильм «Армагеддон»? Думаю, Брюс Уиллис уже староват, чтобы спасти нас от астероида. А у Аффлека куча своих дел, – она неопределенно машет рукой, чтобы таким образом показать занятость мистера Аффлека, и продолжает: – Вряд ли у них в следующий раз хватит времени все исправить, так что я на всякий случай храню пару банок…

Брови Марго теперь где-то на уровне линии роста волос.

Да, про существование таких людей в ее элитной школе не рассказывали… А теперь и меня причислят к «таким людям», благодаря моей генетической близости к отрицающей высадку на Луну. Спасибо тебе, Мелисса…

– Вы делаете запасы еды? – пытается уточнить Марго. – То есть если упадет астероид…

– Не если, а когда! – поправляет ее Триша.

– Думаю, все будет в порядке. По крайней мере сегодня ночью, – я стараюсь как можно деликатнее вернуть беседу в приземленное русло.

– Они и хотят, чтобы вы все так думали, – говорит Триша.

– Кто они?

Триша стучит по носу с выражением «От меня вы этого не услышите».

Мелисса кивает в знак поддержки теории заговора, а я в отчаянии плюхаюсь обратно на спину.

Марго, почувствовав, что все попытки разговора с научной позиции сегодня окажутся бесплодными, тоже медленно опускается, и мы продолжаем смотреть на созвездия, но уже молча.

– Дома такого не увидишь, – наконец бормочет Триша, на что Мелисса отвечает, что можно увидеть, если вести ее образ жизни – в «настоящей сельской местности».

– То есть не в Стретэме? – спрашиваю я.

– Нет, – уверенно отвечает она. – Уж извини.

Раньше я никогда не интересовалась природой. Но сейчас, когда перед нами раскинулось поразительное звездное небо, я думаю, что Мелисса, пожалуй, в чем-то права, проповедуя возврат к природе.

– Вон какая яркая! – кивком показывает она.

– Пошли технические подробности, – дразню ее я.

Она показывает мне язык. Я устало, но удовлетворенно зеваю и несколько раз мигаю, когда мне кажется, что я видела падающую звезду.

Я даже тру глаза, чтобы убедиться, что им можно верить.

– Ты тоже видела? – спрашивает Мелисса.

– Да, наверное…

– Загадаем желание! Быстро! Все мы.

И мы загадываем по желанию.

Глава 6

– Пурум-пурум-пурумммм!

Резкий звук рога, настойчивый и призывающий явиться на общий сбор, прерывает тревожно реалистичную последовательность сна, в котором я каким-то образом была причастна к лечению сдавленного зуба мудрости.

– Пурум-пурум-пурумммм!

Кажется, что призыв продолжается целую вечность, пока я не просыпаюсь полностью и не щурюсь, разглядывая окружение.

– Пурум-турум-пурумммм!

Интересно, когда он остановится.

– Пурум-пурум-ПУРУММММ!

Да прекратится это когда-нибудь?

Звук рога становится только громче. И громче. Пока над нами не зависает фигура, сжимающая в руках инструмент, ранее принадлежавший, по всей видимости, весьма грозных размеров быку.

– Впечатляющий объем легких, – помятая Триша появляется из-под кучи одеял и потирает глаза.

Марго с Мелиссой нигде не видно, но мою сестру по крайней мере слышно.

– Просыпайтесь! Прекрасный день! Солнце светит, птицы поют! – вопит она снаружи убежища.

– Ну ладно, Белоснежка, смотри, как бы лифчик не слетел, – ворчу я, приподымаясь на локте, но тут же осознаю, что внешний мир слишком холоден, поэтому плюхаюсь обратно и погружаю руки под мышки, чтобы согреться.

Послушав минут пять пение Мелиссы, преисполненной энтузиазма, но не имеющей ни малейшего представления о гармонии, я решаю, что с меня хватит. Я собираюсь встать. Я подтягиваю бюстгальтер под джемпером, в котором теперь сплю, и мне удается вывернуть наизнанку нижнее белье для повторной носки. Да, дело дошло до этого. Но, что удивительно, я неплохо справляюсь.

Может, я и в самом деле викинг…

Появляется Марго с руками на бедрах и с почти эфирным ореолом утреннего солнца вокруг карамельных волос, сияющих ярче обычного.

– После пробежки все кажется лучше, не так ли?

Мы с Тришей обмениваемся взглядами, говорящими: «Я бы так не сказала», а затем телепатически произносим сообща: «Господи, дай мне силы и, по возможности, эспрессо…»

Увидев Магнуса, Марго принимает позу, благодаря которой выглядит еще выше.

– О, привет! Как дела сегодня?

Но сегодня Магнус игнорирует ее. Сейчас не время социальной мишуры, и он твердо объявляет:

– Мы – воины.

– А что насчет завтрака? – спрашиваю я.

Я! Женщина, которая более десяти лет старалась не брать ни крошки в рот с утра! «Ты изменилась, Элис», – думаю я.

– Да! – подхватывает Триша, приглаживая волосы после сна, чтобы придать себе более презентабельный вид. – Разве нет какого-нибудь ритуала пробуждения для воинов?

Она пытается оттянуть неизбежное.

– Какого-нибудь разогрева, – хватается она за соломинку. – Или игры «Познай своего внутреннего воина»? Чего-нибудь, желательно с метанием колец?

По выражению лица нашего предводителя я догадываюсь, что ничего такого не предусмотрено.

– Нет?..

– Идем, – только и произносит Магнус, протягивая руку с напряженным бицепсом, чтобы помочь нам встать, словно мы Мэрилин Монро и Джейн Расселл в фильме «Джентльмены предпочитают блондинок».

Я уверяю его, что справлюсь сама, но Триша принимает помощь, а потом как бы случайно прижимается к его обнаженной груди.

– Глаже, чем у пресноводной выдры, – бормочет она, когда он вытягивает ее из нашей хижины.

– Воск, – шепчу я. – Вряд ли у мужчины с таким количеством волос на лице растительность должна заканчиваться строго на границе шеи.

Триша ухмыляется, и только потом я замечаю, что сегодня наш великий предводитель заплел свою растительность на лице в три косички.

Похоже на треногу…

– Говори что угодно про мужчин, которые удаляют волосы, – говорит Триша, когда к ней возвращается самообладание. – Но мамонты вымерли не случайно…

После очередного марш-броска по пересеченной местности мы оставляем позади «сарай для ремесел» и приближаемся к… чему именно? Хижине? Лачуге с трубой? Назвать ее «домом» – значит оказать слишком большую честь этой халабуде. Изнутри доносится рев пламени и шипение мехов. Я захожусь в кашле, пока мои легкие приспосабливаются к плотному воздуху с синеватым дымком. Когда глаза перестают слезиться от едкого углерода, я различаю голые стены, балки, на которых висят разнообразные инструменты, и некую фигуру в рост человека в дальнем углу.

– Тут есть кто-то? – шепчу я.

– О да, – Магнус кажется слегка раздраженным. – Он помогает.

Потом он произносит нечто на языке, которого я не понимаю, но который звучит очень похоже на речь пьяного.

Ну или на речь убийцы в сериале с субтитрами, где дело происходит в месте с тускло-серым небом.

Рявкнувшее в ответ существо, очевидно, освобождается от своей работы и быстро проходит мимо нас, отвернув покрытое копотью лицо и оставляя после себя лишь дымно-мускусный запах.

– М-мм, – вдыхает Триша. – Напоминает коваля.

Я не имею представления, что это значит, но взор сестры при этом слове немного затуманивается. Триша объясняет, что коваль – это «специалист по обработке копыт лошадей – обычно кузнец, который их подковывает» («Я смотрела третью серию «Селебрити-Гимкхана» по ITV2», – добавляет она).

Магнус же тем временем берется за меха и старается орудовать ими столь же усердно, как и предыдущий работник, рассказывая: «Во времена викингов кузнец был одним из самых важных людей».

– Один король, – глухо произносит он между ударами, – приказал отрубить своему кузнецу ноги, чтобы тот не смог уйти из деревни.

Не зная, как реагировать на такое заявление, мы молчим.

– Итак, вот как куют железо, – пыхтит Магнус.

– Понятно. А… э-мм… сколько нам его потребуется для меча? – спрашивает Мелисса.

Магнус поворачивается и резко отвечает:

– Вы меч не делаете.

– Не делаем?

– Нет! – Он смеется. Прямо ей в лицо. И трясет головой, словно вопрос Мелиссы был просто «очень смешным», а затем как бы предлагает компромисс: – Большинство учеников начинает с гвоздя.

– С гвоздя? – Мелиссу это не впечатлило. – Значит, мы делаем гвоздь? В «день оружия»?

– Да. Чтобы научиться делать мечи, требуются годы.

– Понятно. А вы сколько этим занимаетесь?

– Годы, – отвечает он.

Мелисса принимает самый надутый вид, на какой способна, и даже Марго выглядит немного расстроенной. Триша же занята тем, что уклоняется от россыпи искр, похожей на искры от нескольких петард, а я осознаю, что в глубине души тоже обеспокоена тем, что мне не позволят воплотить мою фантазию в духе «Зены – королевы воинов».

– Я делаю этот гвоздь не по своей прихоти, знаете ли! – отрывисто рявкает Магнус, похлопывая по своей бороде, в которую залетела искра.

«Если кому-то и требуются сварочные маски, то это хипстерам», – размышляю я.

Магнус продолжает ворчать и раздувать меха. Этим утром он пребывает в каком-то странном настроении, и даже попытки Триши подольститься и короткие шорты Марго не способны расшевелить его. Как и было сказано, ковка гвоздя занимает «чертовски много времени», по словам Триши, и посреди этого процесса она заявляет, что ей требуется перерыв. Поэтому мы по взаимному согласию решаем устроить ранний обед. Тут Магнус извиняется и неожиданно проворно убегает в лес.

Мы подчищаем припасы – вчерашнюю соленую селедку и хлеб, который не кажется таким уж черствым после прожарки, – а затем продолжаем сидеть на месте, готовые к ожидающим нас «невероятным событиям», пока Триша не замечает, что наш предводитель отсутствует уж слишком долго.

Поскольку часы среди нас есть только у Мелиссы, то она говорит, что дает ему еще пять минут. («Нельзя торопить испражнение», – утверждает она, словно переиначивая известный припев Дайаны Росс).

Магнус, по всей видимости, забыв о каких бы то ни было торопящих его внешних факторах, не возвращается и через пять минут. Но где-то на шестой минуте, как сообщает нам Мелисса, до нас доносится странный сдавленный звук.

«Пожалуйста, пусть это только не будет дикое животное, – молюсь я мысленно. – Только лишь бы Магнус не подумал, что раз мы с аппетитом сожрали селедку, то теперь ему можно поймать белку, или принести в жертву разбрасывающую какашки овцу, или сразиться с енотовидной собакой или волком…»

– О-оооо-х, – раздается стон, на этот раз более высоким тоном, похожим на сирену.

– Магнус? – Марго выглядит озабоченной. – Может, нам стоит пойти посмотреть, как он там?

– Человек отвечает на зов природы, – говорит Триша. – Думаю, он заслуживает некоторой приватности.

– Аргххххх! – довольно отчетливо раздается очередной стон.

– С другой стороны…

Мы находимся как раз в разгаре спора шепотом о том, что делать дальше, как в поле зрения появляется Магнус с приспущенными шароварами, не скрывающими ничего из того, что могут продемонстрировать викинги. Он немного покачивается, а потом медленно кренится в одну сторону. Мы пассивно наблюдаем, в уверенности, что он самостоятельно выпрямится, пока он не преодолевает критический угол, и тут мы одновременно вскакиваем на ноги.

– Он падает в обморок! Сейчас упадет! – комментирует Триша, пока Мелисса делает достойный восхищения рывок, чтобы спасти его, но ее обгоняет спринтерша-Марго.

Марго подхватывает Магнуса в воздухе, пока он не ударился черепом об особенно угловатый камень. И тут он теряет контроль над своими внутренностями…

– Вот… – Марго пытается удержать его и одновременно отклониться как можно дальше от экскрементов. – …незадача!

– Ты хотела сказать «говно», – грубо поправляет ее Триша, пока мы все созерцаем нашего некогда великого предводителя.

Багрянец переполз с одной его щеки на другую, и теперь он выглядит как подросток, страдающий от сурового приступа акне. К тому же он заметно задыхается. Потом его рвет. Из его глотки извергается поток вязкой жидкости, в основном розовато-лилового цвета, с вкраплениями ранее добытой зелени.

Испытывая отвращение, но опасаясь, что сейчас настал как раз тот самый момент, когда должна вмешаться женщина, хранящая в своем багажнике четыре «вечные» хозяйственные сумки, я произношу фразу, которую репетировала лет с семнадцати:

– Позвольте посмотреть мне, я – врач.

Тут же Мелисса произносит фразу, которую репетировала лет с пятнадцати:

– Ты не настоящий врач, ты – стоматолог…

– Профессионалы в области стоматологии проходят регулярные курсы по оказанию экстренной медицинской помощи в соответствии с уровнем их клинической ответственности, – нетерпеливо поясняю я ей.

– И что это значит на нормальном человеческом языке?

– Нас учат оказывать первую помощь! – огрызаюсь я. – Ну а ты что предлагаешь? Пошептать ему что-то на ухо, как лошади?

Это ее затыкает.

По правде говоря, за исключением того, чтобы пощупать лоб на предмет температуры, послушать живот на предмет желудочных колик и признать, что он действительно слишком слаб, чтобы стоять, я почти ничего не делаю. Хорошо еще, что в его выделениях нет крови. Но его всего трясет, и, судя по выделениям с ягодами, сомнений в причине такого состояния мало. Все глаза обращены на меня. Ну, если не считать закатившиеся глаза нашего славного предводителя.

Черт…

– И что нам теперь делать? – спрашивает Триша.

Я пытаюсь думать быстро.

Что бы сделала женщина с четырьмя «вечными» хозяйственными сумками в багажнике? Потом вспоминаю. Навык выживания № 101: проверить, все ли в порядке с остальными.

– Кому-то еще нехорошо?

Все трясут головами. Если не считать тошноты от созерцания сцены расследования, никаких заметных нарушений не выявлено. Хоть какое-то облегчение.

– Он ел то же, что и мы? – спрашивает Марго.

– Думаю, да…

– Ну он прикончил те ягоды…

Я покрываюсь потом. Я начинаю бояться, что из-за этих дурацких ягод, добычей которых так гордилась, могла непреднамеренно отравить Магнуса каким-то неизвестным мне заблудшим плодом, случайно сорвав его с какого-нибудь другого дерева.

«Словно Ева в Эдемском саду, – думаю я. – Только спихнуть все на коварного змея теперь не получится…»

К счастью, Триша бросает мне спасательный круг:

– В таком возрасте у многих мужчин бывают проблемы, – говорит она тоном знатока. – Мой бывший вечно торчал в туалете, то с одним расстройством, то с другим. Кишка у него была слабовата. В буквальном смысле.

Ее обвинительная речь прерывается начинающимся дождем и возобновлением активности кишечника нашего больного викинга.

– Мне нужно… сходить, – стонет он. – Еще раз…

О боже.

– До кустиков дотянете? – спрашиваю я.

Магнус снова стонет.

– Что?

Он мотает головой.

– Ну ладно, – говорю я, но понимаю, что тоже не могу пошевелиться.

Что не так со мной? Почему ничего не происходит?

– Хорошо, – я еще раз пытаюсь звучать убедительно, но тщетно.

Я буквально замерла на месте.

Пожалуйста, только не очередной приступ паники, только не очередной приступ паники…

– А ну прочь от руля! – рявкает Мелисса.

Закатав рукава, она хватает Магнуса под руку, пытаясь поднять, но при этом не перестает попрекать меня:

– У тебя же дети, ты должна была привыкнуть к человеческим выделениям!

– Они были крохотными младенцами, а не здоровенным викингом килограммов под сто!

Ягодицы у меня сжались намертво, по венам стал растекаться страх.

– А у тебя, кстати, животные! – добавляю я.

– И что? У Триши тоже животные. И сын!

– Твои животные больше! – возражаю я.

Крохотные ши-тцу не идут ни в какое сравнение.

– Сначала узнай, а потом говори. Во-первых, лошадиное дерьмо состоит в основном из сена. Во-вторых, кролики свое едят. А в-третьих, мои собаки обучены ходить в лес. Я не со всяким говном имею дело. И это, кстати, одно из моих правил по жизни.

– Прекрасно. Важно иметь какие-то ценности.

В нашу перебранку вмешивается Триша. Она заметно беспокоится, а ее влечение к Магнусу уменьшается с каждым зловонным извержением.

– Да ладно вам. У нас тут ситуация. Нельзя же оставлять его тут…

– Нельзя. Правда? – спрашиваю я с надеждой.

– Правда! – женщины поворачиваются ко мне.

– Рыбачить мы не умеем, припасы скоро закончатся, а я не хочу снова питаться какой-то загадочной дрянью, – начинает Триша, пока ее не прерывают.

– Что важнее – нам нужна помощь, – смотрит Марго на Тришу недоверчиво. – Да, – поправляет себя она. – И это тоже. Прежде всего. Помощь, – но она еще не закончила. – А что, если кому-то из нас тоже станет плохо?

Мы смотрим друг на друга, тайком прикидывая – по крайней мере я – как мы распределим между собой обязанности по уходу за пострадавшими.

– Ну я к ягодам не притрагивалась, – говорит Мелисса.

– Спасибо большое! – восклицаю я. – А что, если это были мидии?

– Это были первоклассные морские моллюски!

Она произносит фразу таким тоном, что даже меня начинает тошнить.

– А если все дело в листьях, ну понимаешь… – обращается Триша к Марго.

– Дикий чеснок? Он уж точно был самым безобидным, – отвечает она с умным видом.

– Ты уверена?

– Да! – выпаливает Марго, недовольная таким давлением. – У отца была книга о съедобных растениях в нижней уборной…

Мелисса одними губами произносит «аристократия».

– …и еще я прошла курсы…

Сюрприз, сюрприз…

– Дай-ка угадаю, – вырывается у меня помимо моей воли. – Герцога Эдинбургского?

Марго кивает, не замечая иронии.

– С платиновой медалью.

– С платиновой? И такие существуют?

– Не все о них знают, – признается она.

– Да, если не скупиться на школьные расходы, можно получить все, что пожелаешь, – бормочет Триша.

– Возможно, это все же были ягоды тиса, – предполагает Марго.

Ну вот, опять…

Триша снова с подозрением смотрит на меня.

– Ягоды тиса, а не малины! – непроизвольно оправдываюсь я, после все мы молча переглядываемся, пока Мелисса не качает скорбно головой и не произносит:

– Природа – суровый учитель.

Магнус опять стонет, и становится ясно, что ему нужно опять «сходить». Разговаривать он больше не может – или не намерен, – и по ряду гримас мы приходим к умозаключению о серьезном «коричневом уровне угрозы».

Мелисса соглашается применить во благо свою железную конституцию и даже прибраться потом с помощью Марго и листвы, какую удалось собрать.

Кто может выглядеть изящно даже при уборке дерьма?

Марго – вот кто!

После того, что Мелисса назвала «близкими контактами особой степени», мы окончательно понимаем, что должны обратиться к кому-то за помощью. Моя сестра, все более входящая в роль героини романов Энид Блайтон, начинает рассуждать:

– Нужно выяснить, где он живет. Дом должен находиться где-то неподалеку. И что насчет Инге? Разве мы не должны сообщить ей о том, что случилось? Отнести его туда?

– Если бы мы только знали, куда именно, – говорю я.

– Х-мм, – размышляет Мелисса. – Когда Сайлас…

– Сайлас?

– Один из моих псов. Любит сбегать. Такой непоседа.

– Ну и?

– Так вот, когда Сайлас сбегает, а потом возвращается после… развлечений, мне часто приходится выяснять, где он… развлекался…

– Ты имеешь в виду «сношался»? – считает нужным уточнить Триша.

– Я имею в виду «сношался», – подтверждает Мелисса. – Согласно сельским правилам, нельзя так просто позволять своей собаке вот так по-родственному общаться с другой собакой без извинений (я совершенно уверена, что в этом деле куда больше нюансов, чем она рассказывает), поэтому мне всегда приходится идти по его следам. Конечно, из-за дождя это сложнее…

Она смотрит на небо, затем, прищурившись, на горизонт.

– Но Инге вчера приходила оттуда.

Она уверенно показывает кивком направление, потом опускается на колено и дотрагивается до земли, разминая ее пальцами.

Господи, дай мне сил…

– Она приносила припасы в мешке, а это означает, что ее походка была тяжелее с одной стороны, – продолжает Мелисса с чрезвычайно важным видом. – Да и мешок мог иногда задевать землю, когда она шла…

Она принюхивается, словно беря след.

Ну ладно, Шерлок Холмс…

– И еще у Магнуса большие ступни, поэтому мы легко можем отличить его отпечатки ног от наших…

– Ага, как говорят, большой размер ноги – большой… – начинает было Триша, но тут Магнуса тошнит в кусты, и даже она не может закончить эту нить рассуждений.

Я беспомощно взираю на отпечатки на грязной земле. На мой взгляд, различить здесь какие-то отдельные следы, ведущие в каком-то конкретном направлении, совершенно невозможно. Но Мелисса уверенно машет: «Вон туда!» Марго не спорит, а я тайком лелею веру в то, что если среди нас и есть человек, способный вывести нас отсюда живыми благодаря своим чудесным способностям/аристократическим навыкам имени герцога Эдинбургского, то это Марго. Получается, Мелисса на верном пути. Не так ли?

– Ты уверена? – спрашивает Триша.

– Уверена, – отвечает Мелисса не слишком уверенным тоном.

Магнус испускает стон, подталкивающий нас к решительным действиям. Мелисса вдруг ни с того ни с сего плюхается на четвереньки.

– Ладно, решено. Я готова понести его на спине.

– Что? Чего это ты задумала? Это так официально людей переносят?

– Не уверена…[22] – отвечает она, но от своего не отказывается. – А ну-ка…

Лицо моей сестры багровеет, когда она пытается взвалить на спину перепачканного в дерьме мужика килограммов под сто весом.

– Нормально… У меня получится… – пыхтит она. – Я… Сильные… Ноги… И еще однажды я ударила немецкую овчарку по морде… И сшибла ее с ног.

– Что? Зачем? – спрашиваю я.

– Она уже отведала трицепс садовника и мчалась к нам, навострив уши, так что понимаешь… Я люблю собак, но иногда приходится действовать решительно… А ну-ка, еще раз…

Она собирается с силами и пробует поднять тело снова.

– Я помогу, – Марго поднимает ноги Магнуса, а Мелисса проскальзывает под него и хватает его руки.

Оказывается, молодая женщина сильнее, чем можно сказать, глядя на нее, и уступает по силе только Мелиссе («У меня мышцы для дела, а не чтобы хвалиться», – объясняет она). Вдвоем они тащат Магнуса, словно тряпичную куклу, в направлении, указанном Мелиссой, против которого никто не возражает.

Так мы движемся некоторое время. Иногда мы с Тришей предлагаем свою помощь, но не можем пронести Магнуса дальше, чем пару метров. («Ты уж прости, что моя сестра такая слабачка, – говорит Мелисса Марго. – Она на восемьдесят процентов состоит из салата»). Поэтому мы быстро освобождаемся от обязанностей и снова полагаемся исключительно на профессионалов.

Работа Марго с Мелиссой достойна восхищения, но на большой дистанции даже эти суперженщины начинают сдавать.

«Это не работает. Что же нам делать?» – вопрошаю я себя.

Мое «Я» не выдает никаких блестящих идей, поэтому я решаю сыграть в плохого полицейского.

Я же спросила: «ЧТО ЖЕ НАМ ДЕЛАТЬ, МАТЬ ТВОЮ ЗА НОГУ?» Я не собираюсь торчать тут в лесу, голодная, в грязи, да еще и нести ответственность за какого-то викинга. Нам нужен план. ПЛАН, Я СКАЗАЛА! Давай, Элис, ДУМАЙ!

– Э-мм… А что, если… – начинаю я поначалу нерешительно, но потом понимаю, что раз ни у кого нет предложений получше, то должна тверже настаивать на своем. – Нам бы пригодились носилки.

Я показываю на безвольно покачивающееся между Марго и моей сестрой тело.

– Носилки? – переспрашивает Мелисса. – И откуда, по-твоему, мы возьмем эти носилки?

– Ну…

Думай, Элис. Ты же врач, помнишь? Профессионал в науке о жизни! Ты носишь белый халат где-то там… И специальную обувь. Ты сможешь! Ты сказала это вслух, теперь люди полагаются на тебя. Скажи что-нибудь еще. Что-то хорошее и побыстрее…

– Мы можем… СДЕЛАТЬ их! – отвечаю я достаточно уверенно. – Так его будет легче нести, и к тому же каждая из нас может взяться за свой угол.

Марго с Мелиссой переглядываются, как бы соглашаясь с разумностью предложения, а Триша кивает, не желая отставать от остальных.

– Ну ладно, – Мелисса опускает пациента. – И как мы их сделаем?

Сработало? Сработало! Мой план одобрили!

Я сдерживаюсь от желания «дать пять» себе самой, понимая, что впереди еще самая серьезная стадия – исполнение плана.

Как сделать носилки… Я вспоминаю старые эпизоды «Холби Сити».

– Для начала нам понадобятся два шеста, – говорю я со всей уверенностью, на которую способна.

– Хорошо, гений, – говорит Мелисса. – И где же нам взять два шеста?

– Э-мм… – обвожу я рукой вокруг.

– Это деревья, – огрызается она. – Не можем же мы тащить целые деревья!

– Если поискать, то можно найти что-нибудь более узкое и удобное… – меня теперь не удержать.

Что самое удивительное, отряд соглашается.

Нам удается найти пару прочных, но не очень толстых веток, относительно ровных и почти без листвы, разве что на самом конце. Мы начинаем срывать эти ветки, и операция проходит не совсем гладко – под дождем, с онемевшими от холода пальцами и под дизентерийные стоны датчанина, – но мы стараемся как можем.

Решив, что для переноса нашего пациента-великана по пересеченной местности потребуется нечто более солидное, Мелисса предлагает добавить пару ветвей по диагонали и создать нечто вроде фермерской калитки.

– Великолепная идея! – одобрительно отзывается Марго. – Треугольник – самая крепкая фигура благодаря прочности своих сторон, которые позволяют более равномерно распределять силу по площади по сравнению с другими фигурами!

– Да-а-а… – говорит Мелисса. – Именно это я и имела в виду.

– Старая добрая физика! – увлеченно восклицает Марго, как будто это некая сила, способная объединить всех нас.

Но это не так.

– Верно! – удается мне произнести достаточно вдохновенно. – Тогда останется связать их и сделать поверхность из ткани.

Не успеваю я закончить, как Марго уже срывает свою верхнюю одежду, демонстрируя спортивный топ для бега, настолько облегающий, что видны ее похожие на стиральную доску мышцы пресса.

– Ты что делаешь? – спрашиваю я.

– Мы же должны использовать свою одежду, да? – спрашивает она простодушно.

– Э-мм, да, – стараюсь я отвечать как можно более авторитетным тоном и подгоняю остальных: – Давайте все снимайте что-нибудь, что можно связать между собой!

– Может, сходить в лагерь за одеялами? – оглядывается Триша в отчаянии.

– Мы ушли слишком далеко, – качает головой Марго и смотрит на меня в поисках поддержки. – Правда?

– Да, слишком далеко, – отвечаю я, надеясь, что решительно. – Лучше нам двигаться вперед. Дом должен быть близко, раз он добрался до нас меньше чем за час после рассвета. Сколько мы уже идем, полчаса?

Моя сестра сверяется с часами и кивает.

– Так что мы уже наверняка преодолели половину!

Внутри себя я содрогаюсь от несвойственного мне оптимизма, внешне же я непоколебима. «Ты справляешься!» – поздравляю я свою внешнюю, расчетливую и спокойную «Я» с четырьмя «вечными» хозяйственными сумками.

– Ну тогда ладно, – Триша снимает с себя дизайнерскую псевдоспортивную футболку. – Как скажешь.

Я жертвую спасательной миссии свой любимый джемпер, стараясь не задумываться о том, что он превратится в носилки для обгадившегося мужика.

– Я понимаю твою боль, – говорит Триша, беря джемпер и вытягивая его перед собой, прежде чем положить в кучу пожертвований. – Когда твоя внешность увядает, приходится покупать чуть более красивые и дорогие вещи, правда? Чтобы отвлекать взгляды. Иначе мы начнем слегка смахивать на бездомных, не так ли?

«Мы»? Неужели Триша считает, что мы одного с ней возраста? Почему все думают, что я старше, чем на самом деле? От меня что, исходят «старые» вибрации? Вибрации измотанного жизнью человека? Нужно поработать над этим…

– Мелисса? – переключает внимание Триша на другой объект. – Твоя очередь!

Но Мелисса в защитном жесте обхватила руками свою бордовую шерстяную кофту. На мгновение мне кажется, что ей холодно, но потом я вспоминаю, что Мелиссе не бывает холодно – это моя прерогатива.

– Пожалуйста, можно ваш топ, Мелисса? – спрашивает Марго, до неприличия терпеливо и вежливо.

Мелисса бормочет что-то нечленораздельное.

– Простите?

– Я сказала «Нет».

– Что?

– Это моя счастливая кофта!

– Правда?

– В каком-то сексуальном смысле? – в недоумении смотрит Триша на покрытый пятнами предмет одежды с катышками.

– Нет! – отвечаю я от имени сестры с изрядной долей уверенности.

– О, ты удивишься. Вообще-то и здесь все в порядке, – выгибает бровь Мелисса, словно бросая вызов. – Я носила ее девять раз из десяти последних свиданий – стопроцентное попадание, честно. Эта кофта – верняк.

– Ну тогда… ладно…

Ситуация становится все более странной.

Думать о сексуальной жизни своей младшей сестры – не говоря уже о ее связи с поношенной кофтой – это все равно что воображать себе секс родителей, то есть мерзость. И в каком-то смысле противоестественно. В моих мыслях она резвится на природе с собаками и лошадьми и попивает заваренный крупнолистовой чай из памятных кружек в честь Кейт Миддлтон. В моей голове она, как и другие родственники, асексуальна. Возможно, даже без намека на гениталии. Вроде Барби и Кена. Ни разу в своих мыслях я не представляла, как моя живущая в буколическом окружении сестра отправляется на свидания с мужчинами, не говоря уже о том, чтобы заваливаться с ними в постель в бордовой кофте. Я стараюсь вытряхнуть из головы этот образ и вернуться к более насущной задаче.

– Я понимаю, она может представлять для вас… сентиментальную ценность, – деликатно обращается Марго к Мелиссе, привязывая остальные пожертвованные предметы одежды к шестам довольно впечатляющими узлами, – но, боюсь, нам понадобиться что-то еще, что-то более существенное, чтобы покрыть бо́льшую площадь носилок…

Она замолкает и добавляет:

– Без обид.

– Я не обижаюсь.

Мелисса расправляет бока кофты, словно показывая, что она достаточно просторная и сделана из полиэстера высшего качества. Нехотя она расстегивает молнию, и я слышу треск статического электричества, когда она одну за другой вынимает руки из рукавов. Под кофтой у нее футболка с надписью «Не волнуйся и думай о Кэри Гранте», которая, как я надеюсь, отчасти поможет ей справиться с болью утраты. Но она еще некоторое время цепляется за свое сокровище и не сразу разжимает пальцы, передавая его в чужие руки. Марго приходится почти вырывать кофту из рук моей сестры, прежде чем она переходит из категории «Уродливая верхняя одежда» в категорию «Предмет экстренной медицинской помощи». Как и ожидалось, из нее получается превосходная деталь для наших импровизированных носилок, и я уверена, что герцогу Эдинбургскому есть чем гордиться.

Водрузив на носилки «груз», мы продолжили путь. Магнус стонет и периодически прижимает руку к животу, извергая токсичные отходы своей жизнедеятельности, а остальные в это время стараются его придерживать. Носилки значительно облегчают задачу, и теперь, когда каждая из нас взялась за свой угол, справляемся мы неплохо. Если не считать, что Мелисса почти на целую голову ниже меня и Марго, так что Магнус иногда соскальзывает к нижнему углу нашего амбулаторного устройства.

– Какие вы длинноногие, – пыхтит Мелисса. – Трудно угнаться за вами.

Это неудобство становится особенно коварным, когда мы пересекаем журчащий ручей и едва не роняем нашего предводителя в устремляющийся к морю поток.

«Представить только, какие могли быть заголовки!» – думаю я.

В экспериментальном лагере от руки четырех англичанок погиб викинг.

Одна из женщин, Элис Рэт [имя указано примерно], стоматолог и мать двоих детей из Стретэма, недавно была фигуранткой скандального происшествия в отеле Premier Inn в Мидлендс, персоналу которого пришлось отказать ей в посещении семейного буфета. «Это было позорное зрелище», – утверждают некоторые очевидцы.

Потом я напоминаю себе, что дело тут вовсе не во мне, и приказываю себе собраться. После ручья мы входим в нужный ритм, привыкнув к слабостям друг друга (в основном это рост и недостаток сил), учитывая их в синхронных движениях.

Так мы ловко и проворно прокладываем себе путь среди скопления скал, а потом, когда я начинаю ощущать, что мои руки и ноги действительно больше не выдержат, Триша театрально заявляет, что она «узрела свет».

Прошлепав под проливным дождем еще пару шагов, я тоже замечаю мигающий огонек вдали и трубу, над которой поднимается уверенный столб дыма. И, наконец, дом.

– Кирпичный! Из настоящих кирпичей! – Триша едва не кувыркается от сумасшедшего возбуждения. – И у него дверь! И окна!

Нас охватывает облегчение, и я внезапно взрываюсь нервным смехом – по-хорошему, в кои-то веки – и даже немного… ликую.

– У нас получилось! Вправду получилось! – я сама не могу поверить в случившееся.

– Подумаешь, мечи ковать – мы спасли человеку жизнь! – добавляет Триша. – Наверное…

– Мы викинги! – рявкает моя сестра, поднимая кулак в знак победы и едва не роняя свой угол носилок.

Дальнейшая суматоха и вопли Мелиссы прерывает какой-то резкий, едва ли не первобытный звук.

– Хрена себе! Это еще что такое?

– Магнус?

Мы кладем носилки на землю, чтобы проверить, не исходят ли вопли от нашего предводителя, но тот выглядит спокойным, если не считать пускания слюны и появления большего количества подозрительных пятен. «Ну или он умер, – беспокоюсь я. – Но пока что будем считать, что он спит…» В любом случае эти леденящие кровь адские звуки доносятся не от него.

– Ри-ииииии-уррррррргх! – снова кричит кто-то или что-то.

Я хватаю Мелиссу за руку и крепко держусь за нее. Просто на тот случай, если она испугалась…

– Все нормально, – говорит она. – Все будет хорошо…

Она сжимает мне ладонь едва ли не до хруста в пальцах, и тут из-за кустов вразвалку выходит какая-то мясистая тварь с трясущимися от жира боками.

– Это всего лишь свинья!

О боже! «Повелитель мух». Я так и знала.

Тварь утыкается головой в не очень прочный на вид забор и снова издает мерзкое «Ри-ииииии-уррррррргх», а потом, распугав несколько кур, начинает рыть землю, то есть возвращается к своему обычному занятию.

– Мы должны постучаться? – спрашивает Марго.

– Конечно, – отвечаю я и подталкиваю Мелиссу вперед.

Она стучит, дополняя это действие пинком, но никто не отвечает.

– А колокольчика нет?

Колокольчика нет. Поэтому мы ждем, как истинные вежливые британки, периодически поправляя кряхтящего Магнуса, которого вот-вот снова стошнит.

– Ну ладно, заходим, – говорит Мелисса, хватаясь за дверную ручку.

– Нет, нельзя так! – возражаю я, отдергивая ее руку.

– Почему?

– Он сейчас обделается! А это грубо!

Аргумент довольно убедительный.

Мелисса снова тянется к массивной деревянной двери, как вдруг она распахивается.

В нашу вторую встречу Инге выглядит не менее ошеломительно, чем в первую: в плотно обтягивающей черной лайкре, словно готовая к тренировке в любой удобный момент.

– М-ммм… Здрасьте… – бормочет Мелисса, тоже, по всей видимости, ошеломленная.

У меня получается не лучше.

– Хороший у вас дом, – лепечу я, пытаясь произнести что-то «нормальное», как «нормальный человек».

К счастью, Инге спасает нас. Она поднимает руку, пресекая дальнейший лепет, и вытягивает шею, чтобы посмотреть на печальное зрелище на носилках позади нас.

– Это мой муж?

– О боже. Да! – заявляет Триша.

Мы чувствуем себя настолько виноватыми, что на мгновение забываем, зачем вообще сюда пришли.

– Ему плохо… – начинаю я, но объяснять ничего не нужно, потому что Магнус вовремя иллюстрирует сей факт, обильно извергая буро-лиловую рвоту.

– Опять? – отвечает она скорее сердито, чем обеспокоенно, как подобает обеспокоенной супруге при таких обстоятельствах. – Я же говорила ему, – продолжает Инге уже раздраженно. – Я сказала: «Используй флэш-карточки! Туристы никогда ничего не знают про добычу еды и думают, что ягоды приносят из магазина!»

– Ха! – усмехается Мелисса, желая заявить о своей принадлежности к сельским жителям и о том, что уж ей-то не стоит присваивать ярлык «туриста».

Что, на мой взгляд, нечестно.

– Ну обычно так и бывает… – начинаю я.

– Я их покупаю в супермаркете упаковками, две по цене одной, – поддерживает меня Триша.

– А что, так можно, «две по цене одной»? – простодушно спрашивает Марго.

Так похоже на нее! Конечно, она же не ищет скидки! Может, даже вовсе не ходит по магазинам! Наверняка все покупки за нее делает кто-то другой. Вроде дворецкого.

Инге, которую нисколько не интересуют наши покупательские привычки, знаком приказывает нам расступиться, чтобы она смогла подойти к своему страждущему мужу.

– Я его забираю.

Она с видимой легкостью подбирает Магнуса с земли и несет его на спине, словно рюкзак, оборачиваясь и говоря:

– Вам лучше зайти.

Мы следуем за ней и проходим в коридор, почти полностью забитый верхней одеждой самых разных размеров. Потом нас проводят мимо комнаты, заполненной разной обувью, где я не без удовлетворения замечаю и нашу обувь. Там же, под ржавой бензопилой и несколькими парами тренировочных штанов, проползает пухлый младенец, который начинает увлеченно кормить червяками цыплят в углу, освещаемом инфракрасным светом.

Весьма экстраординарно…

Коридор выходит в теплую, преимущественно деревянную кухню. Инге предупреждает, чтобы мы не пугались странных звуков, потому что «в шкафу ягненок».

На мгновение мне кажется, что это какой-то эвфемизм или что-то было утрачено в процессе перевода. Но тут раздается высокое блеяние, и из-за дверцы шкафчика под раковиной показывается розовый нос. За ним вырисовывается кривая ножка, затем другая, и наконец мохнатая мордочка. Два глаза-бусинки оценивают вновь прибывших, затем создание снова блеет и удаляется обратно вглубь шкафа.

– Мать отказалась от него, поэтому мы решили подержать его пока что здесь, – объясняет Инге, все еще держа за плечами свою ношу в виде викинга.

– Как ужасно! – охает Триша, наклоняясь, чтобы получше рассмотреть животное.

– Такое бывает в сельской местности, – уверяет Мелисса, наш местный специалист по животным, явно желая впечатлить Инге.

Интересно, уж не ягненок ли это той самой овцы? Миссис Плохая Овца, моя Немезида, которая пыталась помешать мне добыть ягоды и всюду гадила.

На грубом деревянном столе лежит буханка хлеба и стоит миска с чем-то мутно-белым.

– Козье молоко, – сообщает Инге. – Свежее, утреннее. Хорошо макать.

– О боже… – произносит Триша.

– Мы что, и вправду попали в прошлое? – шепчу я.

– Наверное, – отвечает она шепотом.

– У вас и козы есть? – спрашивает Мелисса.

– Да.

– Ого.

– Значит, вы сами нашли дом? – спрашивает Инге, и мы киваем. – Вы взяли трейлер?

– Трейлер? Нет… мы соорудили носилки, – говорит Мелисса, на мой взгляд, слишком нахально, будто забирая всю славу себе.

– Вы несли его? Все время?

– Ну да.

– По дороге?

– А что, есть дорога? – изумленно спрашивает Мелисса.

Инге встряхивает Магнуса, чтобы освободить руку, и показывает в окно. И действительно, параллельно старой тропе, по которой мы шли, идет идеальная асфальтированная дорога.

– Вон там, за свиньей, – говорит она, будто мы идиотки.

«Мы идиотки, – думаю я. – Или скорее Мелисса. Ведь именно она заставила нас идти этим путем…»

– А, ну да! Свинью мы видели, – кивает Мелисса, пытаясь хотя бы отчасти вернуть себе достоинство.

– Теперь она у нас одна. Было одиннадцать, но мы их съели, – бесхитростно говорит Инге, а потом обращается к Магнусу и произносит нечто нечленораздельное.

– Наверное, по-датски, – шепчет Триша.

– Точно, – киваю я.

Инге приподнимает своему мужу веки, чтобы осмотреть его зрачки, потом изучает язык, а под конец без особых церемоний скидывает его, прислоняя к стене, словно куклу-марионетку.

– Сразу к делу, без лишних слов, – бормочет Триша, а я восхищаюсь ловкими и умелыми движениями женщины.

«Жена-профессионал, – думаю я. – Как я – стоматолог».

– С ним все будет в порядке? – обеспокоенно спрашивает Марго.

– Да, конечно. Дам ему обычное средство, – отвечает Инге, шаря по ящикам с различными кухонными приборами и ингредиентами.

Из деревянного шкафчика она достает узловатый, похожий на конечность страдающего от артрита кусок имбиря и начинает умело скрести ложкой. После, умело и не глядя, крошит ножом практически в пыль. Добавляет немного воды из кастрюли на плите и щепотку чего-то коричневого.

Мелисса принюхивается в попытке опознать загадочный порошок, и лицо ее проясняется.

– Пахнет как тако!

– Кумин, – говорит Инге. – Помогает пропотеть.

Закончив готовить зелье, она поднимает Магнуса, перекидывая его через руку, словно постиранное белье, и уносит из кухни, говоря:

– Сейчас разберусь с ним, а потом поговорим. Чувствуйте себя как дома, кофе в кастрюльке.

Кофе?

Я навострила уши, пульс у меня учащается, кончики пальцев пульсируют в предвкушении.

– Нам что, можно пить кофе? – едва не задыхаюсь я от восторга.

– Конечно, – пожимает плечами Инге. – Мы же викинги, а не амиши.

«В точку! Глупый Магнус со своими глупыми правилами! – думаю я и мысленно добавляю: – Впрочем, надеюсь, что с ним ничего страшного…»

– Соленую лакрицу тоже можете брать, – добавляет она, как нечто само собой разумеющееся.

– Простите?

– У вас лакрицы не бывает? Помогает восстановиться. Похоже, вам она понадобится. Ну ладно, если что, она на столе.

Инге жестом указывает на небольшое стеклянное блюдо с пыльными шариками, которые я ранее приняла за нечто вроде отходов жизнедеятельности ягненка.

Мелисса тут же набрасывается на лакрицу, объясняя, что уже пробовала ее во время своих предыдущих набегов в Скандинавию, и говорит, что она «восхитительна».

Я не совсем уверена, но храбро бросаю в рот один шарик, когда тарелка идет по кругу, и тут же жалею.

– Горло как будто горит…

Вкус отвратительный. Как будто кто-то помочился в рот… Некто страдающий от обезвоживания…

– О да, изначально соленая лакрица была средством устранения отеков, – решает уточнить Мелисса именно сейчас.

Отхаркивающие конфеты? Какого хрена…

– Ну трубы у меня точно открываются… – я как можно быстрее сглатываю, чтобы избавиться от мерзкого шарика, взявшего в заложники мой рот, и срочно тянусь к кофе.

Марго протягивает «Ммммм», будто смакует конфету, но ее лицо говорит о другом, а Триша вежливо отказывается от «мочиной пилюли», по ее выражению.

Марго слегка морщится, и я вдруг осознаю, что ни разу до сих пор не слышала от нее ни одного ругательного слова. Любопытно. Совершенная до отвращения Марго…

Потом она начинает задыхаться, и я думаю, что ее лицо могло исказиться просто от соленой лакрицы.

– Ты как? – спрашивает Мелисса.

Не дожидаясь ответа, моя сестра хлопает Марго по спине, пока из глотки девушки не вылетает закупоривший ее шарик.

– Спасибо, – кивает она.

Как только Инге выходит из кухни, из шкафчика с ягненком появляется ребенок с белокурыми волосами.

– Какого… – удивляется Триша, но ребенок, состроив проказливую гримасу, выпрыгивает наружу и шустро подбегает к столу.

«Этот же тот самый извергатель ягод!» – думаю я, с некоторой нежностью вспоминая маленького мальчика, с ног до головы идеально обрызгавшего своего отца накануне.

Ах, старые добрые времена…

Извергатель ягод взбирается на стул и тянется к коробке со спичками, лежащей рядом с крутым подсвечником в скандинавском стиле.

– А он достаточно взрослый для этого? – с сомнением спрашивает Мелисса.

– Э-ээ… Нет, конечно! – спешу вмешаться я. – Ему года три всего, максимум четыре.

Я пододвигаюсь к нему поближе и перехватываю руку, надеясь, что это всем понятный знак на международном языке жестов, означающий «Отдай мне спички, ты, крошечный пироман». Но он отвечает на международном детском языке взглядов: «Ни за что!»

– Дети и открытое пламя, что может пойти не так, – глубокомысленно изрекает Мелисса.

– Не стой просто так, помоги! – требую я, а ребенок дважды чиркает спичкой по коробку и отбегает, громко вопя.

– Ладно, берем его в «клешни»! – приказывает моя сестра.

– Это еще что такое? – я не свожу глаз с Прометея-карапуза и задаюсь вопросом, на какой планете сейчас находится Мелисса, которой вздумалось вспоминать какие-то военные построения.

В этот не предвещающий ничего хорошего момент появляется еще один ребенок, девочка, точно такая же белокурая и не старше пяти лет – примерно возраста Тома – сжимающая в кулаке нечто вроде ножей.

– Господи Иисусе! – восклицаю я.

Потом вижу, как в кулачке поблескивают одна-две вилки, и понимаю, что ребенок просто несет набор столовых приборов.

Ладно, возможно, это необыкновенно развитый и самостоятельный (?) пятилетний ребенок, которому поручили убрать посуду, но спички-то детям давать нельзя, верно? Даже в Скандинавии…

– Отдай же эти спички!

– Это все равно что пасти мелких чертенят! – выпаливает Триша, пока они с Марго пытаются окружить малыша, твердо вознамерившегося устроить пожар.

– Все хорошо? – возвращается Инге, держа руки на поясе.

– Да, слава богу! – выдыхает Триша. – Просто тут дети прибежали и взяли спички… И ножи! И вилки! – добавляет она, хотя это и не обязательно. – И они такие проворные!

Она пытается оправдать нашу прискорбную потерю контроля над ситуацией, но Инге сохраняет безмятежный вид.

– Я вижу, вы уже познакомились с Виллумом и Метте, – говорит она, кивая на малолетних ассасинов, которые при ее словах начинают махать нам руками.

Виллум? Наверно, «Разбойник с большой дороги» в переводе…

Дети говорят что-то непонятное для нас по-датски, а Инге продолжает:

– Младшую, Фрейю, вы видели по дороге сюда.

– Всего их трое? – восклицает Мелисса, складывая в голове.

Во всей этой суматохе я почти позабыла про ползунка, опирающегося на бензопилу.

Инге кивает.

– Да. Но все помогают по дому, – объясняет она, пока Извергатель Ягод Виллум взбирается на стол, чтобы зажечь свечу, а пятилетка – должно быть, Метте – раскладывает ножи, вилки и ложки.

«Черт, – думаю я. – Томас даже не сможет сказать, где у нас ХРАНЯТСЯ столовые приборы. А Шарлотте семь, но ее даже наволочки поменять не заставишь…»

Инге приносит Фрейю, зажав ее под мышкой, словно мяч для регби, – в одном кулачке малышка до сих пор сжимает желтого пушистого цыпленка. Другая рука помещается под кухонный кран для быстрого «омовения», а затем ребенка усаживают на высокий простой деревянный стул.

– Мы как раз собирались поесть, – объясняет Инге, вытаскивая из печи противень с райски пахнущими булочками и ставя его на стол рядом с хлебом и маслом. – Не хотите присоединиться?

– А как там Магнус? – спрашивает Триша, напоминая всем о критической с медицинской точки зрения ситуации, в которой мы находились минут пять назад.

– А, – небрежно машет рукой Инге, – с ним все будет хорошо; просто небольшое нейротоксическое отравление.

Я лично вряд ли когда-то в своей жизни использовала слова «небольшое» и «нейротоксическое отравление» в одном предложении, но Инге выглядит спокойной.

– Симптомы пройдут через несколько дней. Ему нужны лишь простая пища, жидкость и покой.

Она перебрасывает через плечо кухонное полотенце, расставляет тарелки для всех и уже готовится присесть, как замечает лужицы вокруг наших ног.

– О, вы промокли! Надо вам дать что-нибудь, чтобы переодеться.

С этими словами она уходит, а три белокурых чертенка следуют за ней.

– Ну, думаю, мы заслужили небольшой отдых, – говорит Мелисса, садясь и наливая себе кофе.

– Это не совсем жизнь на природе, – говорит Триша, прежде чем добавить: – Но мне нравится!

– Боже, это великолепно, – единственное, что могу произнести я, смакуя первый за несколько дней глоток кофе и вдыхая дразнящий аромат – наслаждаясь эбонитовым нектаром так, как никогда раньше во всей жизни. Он изыскан. А после второго глотка я ощущаю себя новой женщиной – пробужденной кофе к жизни.

Марго прихлебывает свой напиток, сидя за дальним конца стола и жадно поглощая булочку. Я вспоминаю, что последние несколько часов именно на долю этой «девочки-скаута» с ее навыками выживания и «Маленькой мисс Счастье» приходилась большая часть веса Магнуса. «Наверное, она не на шутку устала, – думаю я. – Неудивительно, что она так проголодалась».

Я вдруг осознаю, что мне в голову приходят необычные для меня мысли. Какое странное ощущение… По меньшей мере оно похоже на то, что я обычно испытываю по отношению к Томасу или Шарлотте… Или вроде того… Ох!

И тут я понимаю: Вот оно! Сочувствие к другому взрослому человеку, который тебе не родственник, не жертва какой-то телевизионной жестокости, и по отношению к которому у меня нет никаких профессиональных обязательств вести себя вежливо…

Похоже, мне еще предстоит большая работа.

– Вот вам сухая одежда.

Инге вернулась с охапкой вещей строго серой или черной окраски.

– Должны быть чистые, или насколько это возможно в доме с тремя детьми. Могут быть немного… Ну для некоторых из вас…

Она замолкает, и мы догадываемся о чем она: никто из нас не походит своим телосложением на богиню-амазонку, и потому мы, скорее всего, будем походить на участниц карнавала. Но мы пытаемся найти что-нибудь более или менее подходящее. Мелисса с Тришей раздеваются на месте («Что? Да дети же не будут против… Пока, Кэри Грант, увидимся позже…»), а мы с Марго по очереди изображаем мистера Бина в туалете. После переодевания все мы красуемся в однотонных вещах Инге не по размеру и выглядим как труппа женского экспериментального театра. Но нам тепло. И сухо. У меня в пальцах рук и ног восстановилось кровообращение, и они испытывают благодарность (если пальцы вообще могут испытывать такие эмоции, то мои – я шевелю ими – точно их испытывают, я в этом уверена).

Наша прежняя одежда отправляется на принудительную просушку на импровизированной сушилке, а Мелисса с благодарностью принимает предложение постирать ее «счастливую» бордовую кофту.

Мы наслаждаемся булочками с изюмом, аккуратно посыпанными кардамоном, намазывая их маслом – даже я. Потом Инге просит детей прибрать со стола, что они, к моему удивлению, послушно исполняют.

«Они что, под действием каких-то веществ? – думаю я, созерцая детей, совершенно спокойно убирающих тарелки. – Может, загипнотизированы? Как это работает?»

– Говорите детям, что они могут сделать, тогда не придется тратить много времени на то, чтобы говорить им, что нельзя делать, – Инге, похоже, читает мои мысли.

Она волшебница… Я пытаюсь сопоставить возвышенный образ богини с образом здравомыслящей Элис, имеющей в запасе четыре «вечные» хозяйственные сумки, но Мелисса пихает меня ногой и говорит:

– Видишь? Я же говорила, что это будет приключение!

Инге привлекает наше внимание, облокотившись обеими руками на стол, словно собираясь обсудить важное дело. К чему она и приступает.

– Итак. Вы, конечно же, можете получить полный возврат денег, и мы можем связаться с авиакомпанией, чтобы договориться о вашем вылете.

– Куда? – спрашивает Мелисса, выуживая застрявшую в коренном зубе изюминку.

– Домой, – отвечает Инге.

– Домой?

Из моих легких как будто высосали весь воздух.

Мелисса с трудом глотает, усваивая эту мысль, а Марго заметно бледнеет. Никто из нас еще не задумывался об этом. Никакого больше викинга-предводителя, никаких тренировок…

Ее слова будто гром среди ясного неба. Несмотря на все мои стоны и жалобы – обращенные к Мелиссе, Трише, Вселенной, любому, кто может услышать, – мысль о возвращении домой, к моей прежней жизни, порождает во мне неприятное чувство пустоты.

Мы ведь уже столько всего сделали, многому научились. Черт, мы даже соорудили носилки и сумели компенсировать особенности нашего телосложения, чтобы перенести здорового мужика на несколько километров по незнакомой пересеченной местности… Я сделала брошь в виде жука, ради всего святого! Нельзя вот так бросать все и уезжать!

Идея возвращения к прежней жизни кажется невозможной. Почти невообразимой. Мне хочется кричать об этом, как-то протестовать. Но никто не говорит ни слова. Никто не говорит о том, насколько Плохой Идеей будет возвращение домой именно сейчас. Очень плохой.

«Ну ладно, – думаю я. – Все кончено. Ничего не изменится».

Я раньше увижу своих детей, что уже хорошо. После четырех отдельно проведенных ночей я уже скучаю по ним. Но мне же еще придется и возвращаться на работу. И к Грегу. И – я уже это говорила? – НИЧЕГО НЕ ИЗМЕНИТСЯ…

Мне вдруг становится очень жарко, как будто что-то закипает внутри меня, пока…

– Нет! – почти непроизвольно вылетает из меня слово протеста.

Четыре пары глаз устремляются ко мне.

– Ну то есть мы должны сначала все обсудить между собой.

Выражение лица Мелиссы медленно меняется от отчаяния к чему-то более напоминающее обычное выражение лабрадора в человеческом обличье. Марго, как я вижу, медленно кивает, и даже Триша сияет.

– Хорошо? – продолжаю я, едва ли не умоляя.

Инге смотрит на меня совершенно спокойно.

– Хорошо, – кивает она. – Оставлю вас на какое-то время. Все равно Фрейе нужно переодеться.

Она хватает свою дочку и принюхивается к ее штанишкам, после чего уносит в ванную, словно мяч для регби. Теперь, когда она ушла, мы переглядываемся, не зная, с чего начать.

– Мне тут нравится, – говорит наконец Марго. – А так мне все равно больше нечем заняться. По крайней мере, на этой неделе…

Мелисса кивает.

– Собаки накормлены и выведены на прогулку. За лошадьми присматривают местные подростки, а за кроликами – соседи. Я бы точно осталась.

– Скажу честно, что никогда мне не было так весело тащить викинга в полубессознательном состоянии по незнакомому лесу, – предлагает свой логический довод Триша. – Я даже не против того, что здесь нет никаких доступных мужчин! Тут мило, все равно что небольшой отпуск. Запасаемся женскими гормонами… Как гормонотерапия, только без опухания!

– И к тому же я очень хочу соорудить лодку! – добавляет Мелисса.

Всех нас охватывают общие чувства, и я улыбаюсь.

– Значит, договорились?

– Думаю, да.

По возвращении Инге мы придаем своим лицам максимально умоляющее выражение.

– Мы хотели бы остаться, – сообщаю я под всеобщее энергичное кивание. – Мы можем чем-нибудь заниматься, выполнять какую-нибудь работу без Магнуса?

Наступает почти оглушающая тишина ожидания – настолько трепетно мы ждем вердикта о своем будущем.

Наконец Инге говорит:

– Ну… Мне уже доводилось проводить пару занятий, когда Магнус, знаете…

– Когда ему нужно было не забывать о флэш-карточках? – очень тактично (для себя) спрашивает Мелисса.

– Точно. Так что, думаю, я могла бы научить вас кое-чему…

– Даже во время присмотра за тремя детьми, ягненком в шкафу и больным мужем?

Я точно хочу остаться. Очень хочу. Но я едва справляюсь сама с собой по утрам, поэтому хочу предоставить Инге шанс как следует подумать, прежде чем соглашаться. Нянчиться с четырьмя безнадежными британками вдобавок к уходу за выводком детей и блюющим викингом – это же слишком для любой женщины, правда?

Марго даже не приходит в голову такой деликатный вопрос.

– Это будет замечательно! – сияет она, а Триша хлопает в ладоши.

– Ладно, – кивает Инге, как будто дело уже решено, прежде чем добавить условие: – Но я не смогу приходит в убежище каждый день, ведь у меня здесь Магнус и дети.

– Да-да, хорошо, – говорю я. – Мы могли бы сами приходить к вам…

Я совершенно не помню дорогу, но теперь, когда я знаю, что дорога точно есть, надеюсь, что хотя бы одна из нас запомнит ее.

– Или вы могли бы остаться здесь, в доме, – говорит Инге.

– А можно? – расширяются глаза Триши. – У вас есть лишняя комната?

«М-мм, горячая вода… – уже начинаю мечтать я. – Простыни…»

– Да, – отвечает Инге. – Дети обычно спят вместе…

Конечно, спят вместе…

– Значит, вы можете воспользоваться комнатой Метте и Фрейи, – заканчивает она. – На прошлых выходных я сделала им двухъярусную кровать.

– Сами сделали? Из набора? – впечатлена Триша.

– Нет, из деревьев… – Инге кажется смущенной.

Триша нервно сглатывает в присутствии женщины, настолько рукастой и невероятной, что она может даже делать мебель по своему вкусу.

– Ого, неплохое «ремесло», – бормочет Мелисса, а Инге встает и начинает разбирать ящик с овощами для ужина.

– Она настоящая? – шепотом спрашиваю я Тришу.

– Вроде да…

– Чует мое сердце, будет еще интереснее…

Глава 7

– Итак, с чего начнем? – спрашивает Марго.

Одурманенные эстрогеном и все еще в возбуждении от коллективного решения о продолжении наших приключений, мы, затаив дыхание, ждем ответа.

– Начнем? – Инге смотрит на картошку в одной руке и тряпку в другой. – Ну начнем с уборки. Даже викингам приходится разгружать посудомойку.

Она показывает, куда мы можем убрать свои чашки.

– Ах да, простите…

Раздается скрежет отодвигаемых стульев. Мы вскакиваем со своих мест и начинаем очищать стол как одержимые. Инге швыряет каждому ребенку по тряпке, а потом вручает Марго совок и швабру.

Молодая женщина смотрит на них, как на какие-то штуковины из криптонита.

– Ты же раньше видела такие, правда? – спрашиваю я ее.

– Да. Разумеется.

Она приподнимает два куска пластика и словно оценивает их вес. Методом проб и ошибок ей удается освободить швабру. После некоторой заминки Марго тычет шваброй в пол, но от дальнейшего унижения ее спасает выскочивший из шкафа ягненок, мгновенно сметающий все крошки с пола.

– Теперь постелем ваши кровати.

Это уже настоящий суперприз, и я едва ли не дрожу от предвкушения: а) сна в кровати и б) наблюдения за тем, как живет эта волшебная женщина-единорог из мира фантазий.

«Хотя это не совсем та жизнь в лесу, на которую подписывалась Мелисса», – думаю я, изучая выражение лица своей сестры.

– Как ты думаешь, это нормально? – спрашиваю я. – Поменять подстилку на двухъярусную кровать?

– Думаю, да, – произносит моя сестра каким-то уж очень двусмысленным тоном, какого я никогда от нее не слышала.

– Есть у меня кое-какая затея, – добавляет она еще более загадочно.

«Затея»? Она никогда ничего не скрывала и не планировала тайком…

Я думаю о том, что она, должно быть, выбрала не то слово, так что просто улыбаюсь и продолжаю идти, довольная тем, что хотя бы на время отделалась от этой непонятной уловки с кроватью.

Результат!

– Ты улыбаешься? – спрашивает Мелисса, пялясь на меня.

– Что? Мне нельзя улыбаться?

– Ну можно… Только это нервирует, – она издевательски пожимает плечами.

Я возвращаю своему лицу саркастическое выражение, но задаюсь вопросом: неужели я испытываю нечто, хотя бы примерно похожее на «счастье»?

Странно…

Нас ведут через кухню во второй коридор, похожий на техническую площадку для приема грузов, и мимо комнаты, в которой лежит до сих пор стонущий Магнус.

– Может, нам… – начинает Триша. – Он как?..

– С ним все будет в порядке, – уверяет Инге. – Постельное белье здесь.

Она даже не останавливается, чтобы посмотреть на своего больного мужа, а продолжает тур, показывая нам помещение со стиральной машиной, сушилкой и морозилкой, а также с переделанным книжным шкафом, на полках которого лежат свежие, хрустящие, аккуратно сложенные простыни.

– Вытяните руки, – приказывает она, и мы подчиняемся. – Здесь по простыне и пододеяльнику для каждой, затем вы можете взять наволочки.

«Наверное, примерно так бывает в тюрьме, – думаю я, выстраиваясь в очередь за аккуратно сложенным бельем. – В приятной и симпатичной тюрьме, но все же…»

– Все взяли? Тогда пойдем, – говорит Инге, выпроваживая нас из подсобки.

– Здесь ванная, – кивает она на большую комнату с белым кафелем, в которой спокойно мерцает единственная свеча.

Что там насчет викингов и костров?

Мимоходом я замечаю в коридоре книжный шкаф, на котором на самом деле расставлены книги, а также чуть скрытая от обзора корзина с мобильными телефонами.

– Это что… – шепчу я Трише.

– Да, – говорит Инге, услышав меня. – Но я верю, что вы не станете пользоваться ими до конца недели.

Веришь? Ты еще не имела дела со мной.

Меня охватывает почти непреодолимый порыв протянуть руку и схватить iPhone, который служил продолжением моей руки на протяжении одному только богу известного количества лет во всех случаях, когда речь не шла о стоматологических операциях. Любопытно, насколько сильно это чувство – как если бы оно не имело ничего общего с моей личностью, а было лишь исключительно функцией моего организма. Как дыхание. Иногда я даже не обращаю внимания на фотографии своих детей, пролистывая их на своем телефоне. Что, возможно, не характеризует меня как идеальную мать. И все же…

Моя рука невольно тянется к корзине.

Я многого достигла… Не для того я преодолевала коммуникационные барьеры, пережила почти смертельное испытание с раскрученным носком и нарушила свой запрет на углеводы, чтобы поддаваться…

Словно прочитав мои мысли, Инге начинает перечислять основные правила нашего нового соглашения.

– Вы ведь уже знакомы с кодексом поведения викингов? Девять благородных добродетелей викингов, которые включают в себя правду, честь, дисциплину, смелость, гостеприимство, уверенность в своих силах, трудолюбие и упорство?

– Девять? – спрашивает Мелисса, хмурясь и загибая пальцы. – Я насчитала только восемь.

Она поднимает руку, чтобы все видели.

– Да. Девятая – это супружеская верность, но знаете, сейчас мы в Скандинавии придерживаемся довольно либеральных взглядов. Так что скажем, что основных – восемь. Суть в том, что в основе всех их лежит доверие. И честность. Понятно?

– Понятно, – кивает Мелисса, уже более уверенно.

До свидания, телефон. Я бросаю на него последний долгий взгляд и иду дальше. Я тебя не забуду.

– Вот это детская комната, – объясняет Инге, обводя рукой другое полностью белое помещение с полом из светлого дерева. – Я сделала двухъярусные кровати для детских вечеринок с ночевками и всего такого.

Боже милостивый, эта женщина еще и принимает детей с ночевками? Я годами отказываю Шарлотте в этой просьбе. Мне и без того хватает хлопот с двумя маленькими существами, вечно путающимися под ногами и чего-то требующими. А если их три? Или больше? Даже при одной мысли об этом у меня начинает болеть голова.

Наверное, я ужасная мать.

Наверное, мне необходимо научиться чуть больше отдыхать.

Наверное, мне нужно стать более похожей на викингов.

Инге и ее два старших ребенка быстро убирают свои вещи с кроватей и переносят постельное белье в соседнюю комнату, предлагая нам располагаться как дома.

– Может, там? – спрашивает Мелисса, показывая на дальнюю кровать у стены, украшенную не бумажками с детскими каракулями на липкой ленте, как у меня дома, а тремя большими холстами. На каждом из них рисунок отпрысков Инге и Магнуса, подписанный и с указанием даты – почти как настоящее произведение искусства.

«Черт подери, надо бы тоже такое сделать», – думаю я. Памятка себе самой: добавить этот пункт в календарь семейных событий на iPhone и отметить его красным цветом. Как только я доберусь до своего телефона, разумеется…

– Чур, моя верхняя! – Мелисса уже карабкается по лестнице и растягивается на матрасе, словно труп, после чего начинает подпрыгивать. – Неплохо!

– Э-мм… Думаю, лучше так не делать… Они все же рассчитаны на детей…

Я не делила двуспальную кровать с Мелиссой лет с одиннадцати, после того как настояла, что мне необходимо уединение, и переехала в отдельную комнату. Но вспоминаю я об этом только сейчас, когда моя не в меру возбужденная младшая сестра проверяет на прочность каркас, сделанный Инге собственноручно.

– Как в старые добрые времена! – заявляет Мелисса и свешивается головой вниз; лицо ее багровеет от прилившей крови, волосы колышутся, словно занавеска. – Только смотри, не пукай ночью, потому что горячий воздух поднимается, а тут ведь я…

– Я не пу… – начинаю я, но тут до меня доходит.

Она хочет, чтобы я вернулась в то время, когда мне было одиннадцать!

– Я не делаю это…

На самом деле преимущественно вегетарианская диета с изрядной долей бобовых, наоборот, способствует более частому выделению газов по сравнению со среднестатистической женщиной.

Но я ей этого не скажу, к тому же сейчас я удачно набила свой желудок выпечкой…

Марго скромно стоит перед другой кроватью, прижимая к груди простыню и не желая показаться слишком настойчивой после конфуза со шваброй, я полагаю. К счастью, Триша не страдает излишней скромностью.

– Не против, если я займу нижнюю? Мне всегда хочется писать по ночам, так что иначе ты бы рисковала получить ногой в лицо.

Марго тут же соглашается.

После этого мы возвращаемся на кухню, где обнаруживаем, что ягненок заснул перед печкой с горящими дровами, дети жонглируют цыплятами, а Инге что-то помешивает на плите. Она одобрительно облизывает деревянную ложку, закрывает свое варево крышкой, убавляет огонь и только потом начинает сверяться с нашим викингским расписанием.

– Итак, Магнус сказал, что вы прошли сооружение убежища, добывание пищи, ремесло и половину оружейного дела, так?

Мы киваем.

– Он говорил про обезьянью ловкость, крыс в фитнес-залах и все такое? Да? Ну хорошо. Закончу рагу, тогда можем перейти к мечам…

Глаза Мелиссы разгораются, а губы расплываются в улыбке, как будто ей восемь лет и она каким-то образом уговорила родителей не ложиться спать подольше. Ямочки на щеках Мелиссы угрожают сдать всех нас, но Марго ее опережает:

– Магнус сказал, что нам не разрешается ковать мечи!

Почему эта девушка не может держать рот на замке?

– Стукачи получают розгачи… – бормочет Мелисса, а Инге поднимает бровь.

– Так и сказал, что не разрешается?

Марго кивает.

– Ну что ж. Магнус пока занят тем, что его тошнит в горшок. Поэтому мы делаем меч.

– Дааааа! – Мелисса даже выбрасывает кулак в воздух.

– Всего за полдня?! – восхищается Триша, вторя моим мыслям. – Мы сможем?

– Конечно, – пожимает плечами Инге, выключая огонь на плите и направляясь к двери. – Ставьте себе большие цели. Провозглашайте победу, прежде чем достигнете ее.

– Это какой-то мем? – спрашивает Триша, стараясь поспевать за широкими шагами Инге. – Вроде «Сохраняйте спокойствие и продолжайте действовать»?

– Это значит, что нужно непоколебимо верить в свои силы и в то, что не будет никакого иного исхода, кроме победы, – отвечает Инге. – Это поговорка викингов.

«В сувенирных лавках такого не пишут», – думаю я.

– Все готовы?

В последний раз обменявшись взглядами, полными солидарности, мы киваем: да, мы готовы. И вот мы пускаемся в путь. Только для начала младшего ребенка укладывают в огромную коляску («Свежий воздух полезен для легких, к тому же в Скандинавии никто не крадет детей»), а двоим остальным предлагается «пойти испачкаться и поискать себе приключений».

Мне кажется, что с прошлого раза, как мы стояли в этом дымном сарае, я прожила уже тысячу жизней, но на самом деле сейчас длится все тот же день, и мы опять его единственные посетители.

– Привет! – кричит Инге, как только мы входим внутрь.

Из дальнего угла выходит крупный бородатый мужчина в клетчатой рубашке и комбинезоне, похожем на тот, в который я одевала Томаса, пока он года в три не сказал мне, что это одежда «для малышни».

Вот ты и сглупил, малыш, ведь комбинезоны носят даже настоящие викинги…

Когда мужчина подходит ближе, я также замечаю, что у него карие воловьи глаза с густыми ресницами.

– И что же это за персонаж? – вопрошает Триша сладким, словно струйка горячего шоколада, голосом.

– Это Отто, – говорит Инге. – Мой кузен. Отто, поздоровайся с гостями!

– Сейчас бы вскрыть его, как фисташку, – вздыхает Триша.

Похожий на медведя мужчина ковыляет ближе и протягивает огромную, покрытую копотью ручищу, ожидая, кто пожмет ее первой. На эту роль немедленно добровольно вызывается Триша, и ее приходится даже отталкивать, чтобы остальные тоже смогли поздороваться.

– Это мы вас раньше видели? – спрашивает Мелисса.

– Да, это был я.

– И вы ушли, не поздоровавшись!

– Да, – кратко отвечает он, так что объяснять приходится Инге.

– Отто предпочитает работать в отсутствие Магнуса.

– Почему? – прямодушно спрашивает Мелисса. – Вы что, не ладите между собой?

Как это у нее получается? – удивляюсь я тому, как моя сестра так ловко умеет переходить к сути дела.

– О, лично мне он ничего не сделал, – говорит Отто. – Просто… Как это сказать по-английски…

Он разводит руки и ненадолго замолкает, подбирая правильный перевод.

– Думаю, он вроде как говнюк.

Вот, слушайте все…

– Итак, – Инге делает несерьезную попытку упрекнуть его, сдерживая улыбку, – Отто – наш товарищ-исландец, а мы – настоящие викинги, правда?

– Правда, – улыбается он.

– А Магнус иногда бывает немного… – она останавливается в поисках слова. – Ну Магнусом…

– М-мм, – неожиданно для себя соглашаюсь я, после чего чувствую себя обязанной тут же несколько раз добавить «извините» и заливаюсь краской.

– Никогда не сожалейте о сказанном или сделанном, – категорично говорит Инге.

– Нет. Хорошо. Извините. То есть не извините.

Вот дерьмо, нужно как можно быстрее заткнуться!

– Так или иначе, но эта половина дня посвящена не ему. Она посвящена вам, вашему становлению как викингов. Меч, который мы создадим сообща, не будет идеальным. Он не будет красивым, но будет вашим, и вы сделаете его собственными руками.

Я перевожу взгляд на идеальные модельные руки Марго – Ха! Посмотрим, как они будут работать по металлу… – но, подняв взор, я вижу, что Инге тоже внимательно изучает Марго.

– С чего начнем? – нетерпеливо переминается с ноги на ногу девушка.

Губы Инге искривляются в едва заметной ухмылке, но она тут же стряхивает ее и переходит к делу.

– Сначала нужно взять кусок железа, выковать молотом из него брусок, затем бить по нему. Очень сильно. Лезвие делают из стали в множество слоев. Потом расплющивают его, сгибают и снова расплющивают.

– Как слоеное тесто, – уточняет Отто.

Этот процесс мне знаком. «Не зря я смотрела кулинарное шоу, занимаясь стиркой и мысленно поглощая углеводы, чтобы не сорваться в реальности», – с удовлетворением думаю я.

Мы стараемся как можем – и я с удивлением осознаю, что во мне с утра действительно накопилась какая-то сила викингов. Трише, впрочем, не так везет. И снова не везет. Когда Инге отходит, чтобы проверить раскапризничавшуюся Фрейю, Триша уговаривает Отто несколько раз ударить по мечу от ее имени. Инге возвращается в самый неподходящий момент и застает Отто с молотом в руке.

– Викинги помогают себе сами, – распекает она Тришу. («Вы не принцесса, которую нужно спасать от дракона; вы и есть сам дракон!»)

Триша обещает собраться с силами и проявить самостоятельность. Я серьезно задумываюсь о том, чтобы предложить Инге запечатлеть ее афоризмы в виде мотивационных надписей на кружках для хирургического отделения.

Инге оказывается превосходным учителем, ловко орудующим раскаленным докрасна железом и затачивающим лезвие до невероятной остроты. Она заканчивает работу над мечом без видимого труда, предъявляя на всеобщее обозрение прототип клинка, которое мы рассматриваем, раскрыв рты. В своем окончательном виде оружие вдохновляет.

Под его весом я едва не ухожу в землю, но все же мне удается поднять его над головой и напугать несколько голубей, взлетевших из-под балок. Лопатки мои ходят из стороны в сторону, трицепсы напрягаются. Я настоящий викинг! Неплохо для стоматолога из Стретэма…

– Так, теперь топор. Готовы? – спрашивает Инге.

Ну если на то пошло… Возбуждение охватывает даже меня.

Мы «варганим топор» (по выражению Мелиссы), затачивая «заготовку топориной формы» (опять же по ее выражению), а затем поливая ее раскаленной сталью, чтобы сделать острое лезвие.

Вот вам! Смотрите! Просто небрежно поливаю заготовку «раскаленной сталью», словно делаю какао-капучино из полножирного молока. (Чего я обычно, конечно, не делаю. За исключением тех случаев, когда делаю…)

Разгладив лезвие и погрузив топор в кадку с мутной холодной водой рядом с горном, мы переходим к метанию (именно такой технический термин; не «кидание» и не «швыряние»).

Мы выходим из постройки и движемся к лесу, по очереди неся только что сделанный топор, пока Инге объясняет основы топорометания.

– В качестве цели у нас будет вот это дерево! – показывает Инге на ель на средней дистанции. – Нужно встать вот так, одной ногой вперед, размахнуться, будто кидаешь мяч из-за плеча, отпустить и проследовать рукой за топором.

Она швыряет топор, и тот артистично, по-балетному вращается в воздухе, после чего с треском врезается в ствол чуть вправо от центра, отсекая куски коры.

Инге вытаскивает топор и ставит его на землю, объясняя:

– Нужно сделать так, чтобы он повернулся на триста шестьдесят градусов и попал в цель острием. Новичкам бывает трудно, но посмотрим, как получится у вас…

Ее слова прерывает громкое «ХРЯСЬ!» топора, который врезается прямо по центру ствола.

Инге оборачивается к раскрасневшейся Марго, которая теперь неуверенно отводит глаза.

– Я немного увлеклась… – извиняется молодая женщина.

– Вы должны метать топор по моей команде, – продолжает смотреть на нее Инге.

– Да. Но я же все правильно сделала? – спрашивает Марго с невинным видом.

– Да, – прищуривается Инге и кивает. – Правильно.

Следующей метать топор выходит Мелисса, и у нее неплохо получается. Что неудивительно. Глазомер и координация бросков на дальние дистанции у нее всегда были лучше, чем у меня.

«Потому что я имею дело с миниатюрными предметами, – утешаю я себя, – а она – со скотом. И с полями, и со всем таким…»

Я, конечно, промахиваюсь, но бросок у меня выходит вполне удовлетворительным. Последней пробует Триша, у которой, как и следовало ожидать, возникают проблемы. На этот раз с заносом топора над плечом.

– По-моему, мне мешают груди.

Она пытается поправить каждую по очереди и экспериментирует с разными углами, чтобы дать руке больше свободы.

Мелисса ей сочувствует.

– И неудивительно. Еще те яблочки наливные…

Я краснею. За обеих.

Мы не вместе, мы не вместе, мы не вместе…

Триша кивает.

– Нужно было взять спортивный бюстгальтер. Чтобы не так мешали…

– Я часто вообще хожу без бюстгальтера, – вставляет Марго.

Мы смотрим на нее.

«Заткнись ты!» – мысленно кричу я, негодуя по поводу ее дерзко торчащих, но приятных округлостей второго размера, которым НЕ ТРЕБУЕТСЯ НИКАКОЙ ДОПОЛНИТЕЛЬНОЙ ПОДДЕРЖКИ.

В конечном итоге Трише удается попасть в дерево. Правда, совсем не в то, да и топор при этом отскакивает в сторону, едва не убивая ошарашенную белку. Но Инге соглашается с тем, что это «пятерка за старание».

– И мы сделали эту штуку сами! И меч! И спасли жизнь Магнусу! – хвастается Триша. – Что за день! Проведен с пользой. Можно смело идти в ванну!

– А что – есть ванна? – с надеждой спрашивает Марго.

– Нет, мы в Скандинавии, как правило, принимаем душ, – уточняет Инге.

– Это просто поговорка, – Триша старается угодить всем.

Но для меня сейчас и душ был бы райским наслаждением.

Впрочем, сперва нас нагружают «работой по хозяйству», как, полагаю, выразились бы сценаристы «Домика в прериях».

– Свиньям дайте помои из ведра под раковиной на кухне, – дает нам указания Инге, толкая коляску по кочкам по дороге домой. – Цыплятам дайте совок зерна из бочки у задней двери, лошади позаботятся о себе сами…

– Есть и лошади? – восхищенно спрашивает Мелисса.

– Исландские лошади, – поправляет ее Инге.

Живут же люди! Здесь даже лошади викингские!

– Козы едят все, – продолжает Инге свой устный список. – А с остальными разберусь я.

– Есть и остальные? – спрашивает Мелисса в возбуждении от того, что находится рядом с доктором Дулиттлом в женском обличье.

– Всего-то пара кошек и ягненок. Ну и дети, конечно. И Магнус.

– А, ну да.

Все, что происходит дальше, может легко сойти за «неудачные дубли» со съемок женского ремейка «Рокки-2», потому что, хотя цыплят никто и не собирался ловить, мы как-то не подумали, что они все равно захотят сбежать. Как и по-настоящему страшная свинья.

– Лови ее!

– Сама лови ее!

Мы с Мелиссой перекрикиваемся в шуме суматохи, Триша смеется, а Марго просто пытается догнать и коснуться свиньи, словно это какая-то безумная игра в салочки.

В конце концов «Повелитель мух» оказывается вне игры и довольно валяется в свежей грязи, пока мы окружаем цыплят.

– Какая тяжелая работа! – жалуюсь я в полупрыжке, пытаясь поймать крылатое создание.

– Неужели? – пыхтит Триша. – Зато разминка хорошая.

Она делает перерыв и переводит дыхание, словно после серии приседаний.

– Такими темпами задница у меня теперь будет выглядеть лучше, чем после лагеря военной подготовки на Ибице. Мисс. Стальные. Ягодицы.

Тут я замечаю, что за нами наблюдает Инге, и что вид у нее не такой уж довольный.

– Главное – это не выглядеть! – поправляет она. – Главное – это быть лучше.

Она бросает взгляд на свою младшую дочь, проверяя, слышит ли она – очевидно, ограниченное знание английского – не помеха урокам по гендерному равноправию.

– Самое ценное у вас – это голова и сердце. А не то, на чем вы сидите.

«Ей-то хорошо говорить», – думаю я, восхищаясь лайкровыми изгибами Инге, которая поворачивается и идет к дому в сопровождении своей малышки.

– Мозг – это новая задница! – кричит она через плечо.

Я опускаю голову и продолжаю охоту на цыплят, пока Триша бормочет:

– Да, но что за задница! Если бы у меня была такая, я бы все время носила чапы с открытой попой. Как байкеры. Или Кристина Агилера…[23]

– Ага! – смеется Мелиссса.

– Ты что, знакома с творчеством Кристины Агилеры? – не могу сдержаться я.

– Заткнись, – обращается она ко мне тоном, который я интерпретирую как сестринскую привязанность.

– С другой стороны, разве бывают чапы, закрывающие попу? – размышляет Триша.

Это хороший вопрос, над которым мы все размышляем какое-то время.

– Вот тебе и жизнь без Google, – подводит итог Триша. – Действительно заставляет напрячь мозги.

Когда мы заходим в дом, первое, что бросается нам в глаза, – это блаженная картина: Инге с зачесанными назад волосами и в не по размеру большом шерстяном джемпере сидит на корточках возле ягненка и кормит его молоком из детской бутылочки.

«Прямо как на картине эпохи Возрождения!» – мысленно восхищаюсь я.

– На следующей неделе мы начнем отучать его от молока, но пока что это для него сосок, – объясняет Инге.

Мы смущенно киваем, не зная, что отвечать в таком случае.

– Мы можем чем-то помочь? – спрашивает Мелисса.

– Да, что теперь? – добавляет Марго услужливым тоном.

– Теперь мне нужно поработать, – говорит Инге.

– А это была не работа? – плюхается Триша на стул. – Я выбилась из сил!

– В кастрюльке есть еще кофе, – отвечает Инге.

Кофе: лучший ответ в любой ситуации.

– Что вы, это не работа, это просто жизнь.

– Ах да. И чем же вы еще занимаетесь? – интересуется Марго.

Инге заставляет ягненка срыгнуть и кладет его спать в шкаф, потом достает с полки белую папку и ноутбук и говорит:

– Я изучаю…

Я ожидаю, что она добавит нечто, вроде «йогу» или «личностный тренинг, чтобы стать преподавательницей», но она заканчивает:

– …психологию. Сейчас как раз пишу кандидатскую диссертацию.

Этого я не ожидала.

– Одновременно со всем, – Марго взмахом показывает на пару со свистом проносящихся мимо детей, – этим?

– Да.

– Ого.

– И о чем ваша диссертация? – спрашивает Марго с широко раскрытыми глазами.

Даже у Марго нет кандидатской диссертации…

Инге смотрит ей прямо в лицо и говорит:

– Психология перфекционистов.

Марго прочищает горло и задумывается. Видно, что она разрывается между любопытством и растущим подозрением, что за ней наблюдают как за объектом научного эксперимента.

По меньшей мере, у меня возникает такое ощущение, поэтому я распространяю его и на нее (потому что Марго, ну вы знаете…).

– Я примерно с час хочу побыть одна, – заявляет Инге.

На лице моей сестры отображается беспокойство по поводу перспективы возложить на себя ответственность за троих детей второй раз за день. Обязанности тети Мелиссы обычно не простираются далее первоначальной борьбы в коридоре и последующей раздачи конфет, пока дети не возбудятся настолько, что она через десять минут возвращает их с видом «Моя хата с краю, ничего не знаю…»

А у меня их только двое! Может, моя сестра действительно не хочет заводить семью. Интересно.

Инге не спрашивает, есть ли у кого из нас дети. И даже не дает никаких намеков на то, что делать с тремя мини-викингами, которые в настоящий момент обвивают ножки стола.

– Ну как вы, справитесь? – спрашивает она, как бы подумав об этом в последнее мгновение, прежде чем выйти из комнаты.

– Да, мы присмотрим за ними, – говорю я в надежде уверить ее в том, что я великолепно ухаживаю за детьми, как и любая женщина с четырьмя «вечными» хозяйственными сумками в машине.

– Я имела в виду вас…

– О! – а вот это было неловко. – Да, спасибо, – киваю я.

– Можете принять душ, полотенца на ваших кроватях.

И с этими словами она уходит.

Несмотря на уверения в том, что все дети, даже самая младшая, самодостаточны, сейчас они все втроем смотрят на нас. Или просто бросают нам вызов. Я точно не уверена.

– А у вас нет телевизора? – с сомнением спрашивает Триша и добавляет громче и медленнее, поднимая брови в универсальном жесте «Я не говорю на вашем языке, потому что я глупая англичанка, но я задаю вопрос»: – Тэ-Вэ?

К счастью, на языке викингов эти буквы означают то же самое, потому что дети понимают ее намек и мотают головами в ответ.

– И айпадов нет? – делаю попытку я, но головы склоняются набок, отчего дети становятся похожими на сконфуженных терьеров.

– По-моему, это означает «нет», – говорит Марго.

– Ну ладно, пришло время Поппинс, – Мелисса шлепает ладонями по коленям и заставляет себя встать.

– Не думаю, что Мэри Поппинс – реалистичная модель в текущей ситуации, – начинаю я, но Мелисса прерывает меня, понимая руку с таким видом, будто я переступила черту.

– Что?

– Кто критикует Поппинс, будет иметь дело со мной.

– Да ладно тебе!

– Или Марию фон Трапп. Еще один из моих идолов, – объясняет она Трише.

– Ты что, ко всем персонажам Джули Эндрюс так относишься? – с любопытством спрашивает Триша.

– Виктора/Викторию можно исключить, – пожимает плечами Мелисса.

– А как насчет той, что она играет в «Дневниках принцессы»? – включается в обсуждение Марго.

– Что?

Я вынуждена объяснить, что Мелисса перестала смотреть все, что выходило после 1997 года в качестве одиночного протеста против снятия показа с одного из телеканалов сериала «Солдат, солдат».

Тем временем выясняется, что «стратегия Поппинс» бессмысленна. Через несколько минут напряженного наблюдения Мелисса заявляет, что дети «справляются, как Джейн и Майкл эпохи воздушного змея». Последовав совету Инге о здоровом небрежении, она садится обратно на стул и призывает всех «просто расслабиться». И мы, попрятав ножи по моему настоянию, расслабляемся. Пьем кофе, болтаем, принимаем по очереди душ, едим еще булочки и вообще ощущаем себя настоящими декадентами, развалившимися в четыре часа дня в четверг. За детьми мы наблюдаем лишь от случая к случаю, когда они пробегают мимо. Иногда с каким-нибудь животным на поводке, иногда сжимая волосы брата или сестры, а иногда и просто так. И никто не умирает. И не жалуется. Побеждает принцип дистанционного опекунства.

Я не сидела так спокойно и ничего не делала не помню с каких пор. Но когда-то такое же было… Я нахмуриваюсь, пытаясь вспомнить. Может, в конце 1980-х, когда я пролежала с пневмонией весенние каникулы… Или когда сломала ногу. В любом случае ощущение приятное. Я провожу рукой по голой деревянной поверхности стола, очерчивая пальцем потертые рисунки из годовых колец деревьев. Стол кажется таким живым и обожаемым – совершенно не похожим на постоянно дезинфицируемую серую гранитную поверхность на моей кухне.

За похожим столом мы сидели в детстве.

Я смотрю на Мелиссу, которая сидит за противоположным концом. Точно так же, как тогда, за семейным кухонным столом, когда мы боролись за право сесть у ящика с подставками для тарелок. Она так и не узнала, почему мне хочется сидеть именно там, но само мое желание повышало в ее глазах ценность этого места. Я смотрела, как она поглощает клецки, сосиски в тесте или жирный пудинг на больших тарелках, держа вилку словно ручку и бормоча что-то с набитым ртом в чистом, неподдельном наслаждении; это было еще до клиники по ожирению и до того, как мама урезала ее порцию углеводов вдвое. Мы соревновались, кто намешает больше майонеза с картошкой в мундире или кто намажет больше масла на поджаренный хлеб. Потом, если мне доставалось место с ящиком, я аккуратно прятала еду в ящик, чтобы избавиться от нее позже, когда никого не было вокруг.

Поначалу я пропускала завтраки. Никто не возражал. Тем меньше хлопот по утрам, и мама даже благодарила меня за то, что я присматриваю за Мелиссой и мою посуду после яиц всмятку для всей семьи. Потом, когда она ушла, «семейные» обеды или ужины уже ничего не значили. Наши пищевые привычки расходились все больше и больше. Никто и слова не говорил, когда Мелисса садилась за стол с куском жаркого в три часа ночи или когда папа ужинал кашей. И никто не следил за тем, что ем я. Или не ем. После смерти мамы никто уже не ограничивал аппетит Мелиссы. До свидания, диета Хэя; привет, разнообразные сладости и «вкусняшки», которые приносили сердобольные соседи и родственники, желавшие приободрить «бедного вдовца». Отчего-то им становилось легче на душе от того, чтобы оставить лазанью на крыльце и скрыться в страхе, что мы их застукаем за этим занятием, и им придется нам что-то говорить. Ведь никто не знал, что сказать. Поэтому поток анонимных съедобных подарков не иссякал. В один месяц, насколько я помню, мы получили столько лазаний, что Мелисса нарисовала диаграмму, в которой оценивала их по баллам от одного до десяти. Потом к этому пищевому безумию присоединился и папа, которому от этого тоже почему-то становилось лучше. Все считали своим долгом кого-то кормить и о ком-то заботиться, а Мелисса с радостью ухватилась за возможность удовлетворить их порывы по поводу первого пункта. Что касается меня, то я радовалась, когда кто-то сравнивал мои торчащие из шорт ноги со «стебельками подснежников». Так это и продолжалось.

Я где-то читала, что самки-сестры сурикатов пользуются едой как средством конкуренции, и альфа-сестра ест больше, чтобы набрать вес и упрочить свое главенствующее положение. В нашем же случае было наоборот. Но какой-то смысл в этом есть. Какая-то суть, лежащая в основе такого соперничества. Худея, я «побеждала». Становясь все тоньше, я обретала контроль.

Я ушла из дома, когда не успели просохнуть чернила на моем аттестате о среднем образовании, еще до восемнадцати лет. И с тех пор не возвращалась[24].

Насколько я догадываюсь, моя сестра переживала так же, как и я, но я не могла поговорить с ней по душам – или, скорее, не осмеливалась. Иначе бы я снова погрузилась в бездну отчаяния вместе с папой и Мелиссой, из которой мы бы уже не выбрались.

– Еще булочку? – Триша протягивает тарелку в мою сторону.

Она только что вышла из душа, волосы у нее завернуты в тюрбан из полотенца, и потому она походит на голливудскую звезду, отдыхающую в Сен-Тропе.

– Спасибо, больше не хочу, – отвечаю я, но на самом деле я со страхом представляю, что будет с моими бедрами (когда они перестанут походить на бедра Марго).

Еще я отказываюсь, потому что из-за ароматов тихо побулькивающего на огне рагу и из-за мыслей о нем у меня текут слюнки.

– Можешь съесть мою, – говорю я Трише, и она не отказывается.

Мышцы у меня ноют, но по-хорошему, как будто я ими пользовалась так, как и задумывала природа. После душа я чувствую себя новым человеком. Потом приходит Инге, объявляет, что ее учебное время закончилось, и спрашивает, не хотим ли мы выпить пива перед ужином.

Обычно я не пью пиво («До 200 калорий и до восемнадцати граммов углеводов на порцию? Нет уж, увольте…»), но в этот вечер я думаю: «Была не была!»

Мелисса открывает бутылки зубами, чтобы лишний раз позлить меня. («Не делай так! Это худшее, что можно делать зубами. Даже хуже, чем отдирать ими липкую ленту!» Видите, каким блистательным бывает мой светский разговор. Неудивительно, что я редко пытаюсь о чем-то болтать…) Но после первого же глотка я забываю о раздражении, потому что это великолепно.

М-мм… Пиво… Если это плохо, то я не хочу быть хорошей.

Холодный пенистый напиток с легкой горчинкой кружит мне голову, еще не успев полностью попасть в желудок и осесть там приятным грузом, почему-то навевающим ассоциации с объятиями крупного подвыпившего мужчины.

Тут в комнату входит настоящий крупный подвыпивший мужчина с очередной порцией местных напитков и выпечки.

– Отто! Еще пиво и пироги? Да ты нас балуешь! – воркует Триша.

– Благодарю вас, посол! – вспоминаю я старый лозунг, и она смеется.

Марго смотрит на нас в недоумении.

– Мы просто подумали, что вам понравится хорошая еда, – дружелюбно улыбается Отто, совершенно не понимая намеков на рекламу Ferrero Rocher 1980-х годов.

– В саге «Ховамол» есть такое изречение, – продолжает Инге, помешав рагу в последний раз, прежде чем ставить его на стол. – Если собираются гости, нужно подготовиться. Поэтому мы подготовились. Такие уж мы.

Единственная прочитанная мною сага – это роман из серии «Школа в Ласковой долине» («Наследие Уэйкфилд», если хотите знать) – не слишком перегруженный глубокомысленными моральными сентенциями или жизненными уроками. «Разве что за исключением совета всегда носить с собой гигиеническую помаду», – думаю я, дотрагиваясь до своих потрескавшихся губ. Это был дельный совет…

– Саги – это сказания о жизни викингов, – объясняет Инге, накрывая на стол.

– Вроде «Девяти благородных добродетелей»? – спрашивает Марго, вставая, чтобы показаться полезной.

– Нет, – отвечает Инге. – Их придумали американцы, которым хотелось все получить быстрее и которым было лень читать саги.

– Американцы и Магнус? – шутит Отто, к восхищению Мелиссы, открывая бутылку ударом руки по крышке, прислоненной к грубой столешнице.

Инге не обращает на него внимания и продолжает объяснение:

– Но мне больше по душе Асатру – древняя скандинавская религия. Я – вельва[25].

В ее устах это слово походит на произнесенное в причудливой манере название женских гениталий. Или того, что обозначала нескладная поделка Триши на уроке рукоделия. В голове у меня проскальзывает мысль, что это очередной пример скандинавского женского освобождения и их скандально известного либерального подхода к сексу и телу.

Это так теперь выглядит феминизм четвертой волны? Скандинавская версия «Власти Вагины»?

Мне кажется, что я серьезно заблуждаюсь, а Триша спешит уточнить:

– Вы вульва? То есть, вы хотите сказать, что у вас есть вульва, да?

– Нет, я она и есть, – просто отвечает Инге.

– Вульва?

– Вельва. В-е-е-е-льва.

– А есть разница? – теперь Триша обращается за помощью к Отто.

– Это «о» с точками наверху, – говорит он так, как это будто все объясняет.

– Говоря вкратце, мы верим в Тора, Одина и других, но мы не полагаемся на них в решении своих проблем, потому что с чего бы им вдруг интересоваться ими, – говорит Инге, делая глоток. – Вельва не ждет чуда…

Господи Иисусе… Мария, Иосиф и все ваши друзья-плотники… Это же камень в ваш огород…

– Мы сами творцы своей судьбы. Сами добиваемся удачи. И проявляем гостеприимство, – говорит она. – Поэтому, когда я захожу в комнату, а там нет кофе, нет пива и пирогов, то это для меня дурной тон.

– Думаю, я могла бы стать вельвой, – бормочет Мелисса отвлеченно, с затуманенным взором.

– Быть настоящим викингом – это не про грабеж или набеги…

– Разве что на холодильник, – шутит Мелисса, но Инге не обращает на нее внимание.

– Это про то, чтобы встречаться с собой лицом к лицу каждое утро. Это про то, чтобы быть достойным человеком, говорить правду, относиться к людям по справедливости, хорошо вести себя.

Триша слегка ерзает на стуле.

Странно… Я пытаюсь встретиться с ней взглядом, но она отводит глаза.

– Вы должны знать, что ваши действия всегда влияют на кого-то или что-то – на природу, на общество, на другого человека. То, что исходит от вас, возвращается к вам. Дело тут не в профессионализме, не в том, сколько часов вы работаете или какова ваша должность.

«Нельзя подсчитать», – звучит в моей голове фраза карикатурного робота из сериалов. Так я пытаюсь обработать информацию о том, что все, к чему я когда-либо стремилась, сокрушено одним взмахом молота Тора.

– Викинги заслуживают себе репутацию своим поведением. С каждым новым знакомым вы начинаете все с самого начала. Вы ничего не наследуете. Ни деньги, ни социальное положение ничего не значат. Даже если вы и родились в семье с высоким статусом, вам нужно еще его доказать своим образом жизни.

Теперь настает черед Марго отводить взгляд. Одна только Мелисса сохраняет невозмутимость.

Тут материализуются дети, которые занимают свои места вокруг стола, а самую маленькую Отто поднимает, словно воздушный шарик, и усаживает на ее высокий стул. Нас приглашают отведать курицу и овощное рагу. Блюда, которые Инге, очевидно, «сварганила», одновременно ухаживая в одиночку за тремя детьми, выковывая меч, метая топор, выкармливая ягненка и делясь мудростью викингов.

Она – мой идол…

Я начинаю накладывать себе на тарелку рагу, тщательно избегая курицы, пока Отто не замечает это и не подталкивает блюдо с курицей прямо ко мне.

– О нет, спасибо, я вегетарианка, – говорю я, а Мелисса корчит гримасу.

– Но ведь это курица! – похоже, что он шутит.

– Да.

– А это считается? – обращается Отто ко всем сидящим за столом.

Инге пожимает плечами.

Теперь моя очередь осматривать всех вокруг на тот случай, если я что-то упустила. Нет? Это только я такая непонятливая?

– Курица – это тоже мясо, – четко поясняю я всем, у кого могли оставаться сомнения.

– А, ну ладно, – пожимает плечами Отто, как будто говоря «тебе же хуже», а потом добавляет: – Но она же все равно мертвая.

Он приподнимает блюдо и слегка покачивает им, показывая, что его содержимое вряд ли взлетит.

– Так что, знаете, можно и попробовать.

– Среди нас, викингов, не так уж много вегетарианцев, – объясняет Инге. – Хотя, конечно, вы можете есть что захотите.

Отто склоняется над столом, чтобы поставить блюдо, а я собираюсь сказать: «Спасибо, так и сделаю», как вдруг меня обдает запахом теплой сочной птицы.

Господи Иисусе, вот это аромат…

– Налетай, пока есть! – говорит Мелисса с набитым ртом, свидетельствующим о том, что уж она-то своего не упустит.

– А если мы будем смотреть в другую сторону, это поможет? – спрашивает Триша, которая уже на всякий случай отворачивается, но тут Мелисса хватает мясистую ножку и решительно кладет ее на мою тарелку.

«Как по-ребячески, – думаю я. – Но раз уж все равно она здесь…»

Я ее ем. И это божественно.

«Ты очень плохая вегетарианка, – укоряю я себя, озираясь по сторонам в поисках того, что могло бы отвлечь меня от дешевого греческого хора, поющего «Ты сдалась, Элис Рей…»

Я с удовлетворением наблюдаю за тем, как дети, несмотря на то что они прекрасно помогали накрывать на стол и вообще вели себя подобно викингам-ангелочкам, хватают курицу руками.

Ха! По крайней мере, у них тоже не такие идеальные манеры за столом!

Но тут наша предводительница перехватывает мой взгляд (иначе «осуждение») и кивает на стол.

– Этикет викингов, – объясняет она. – Все, что летает, можно есть пальцами.

Прикончив курицу и переходя к рагу, дети, как и следует, берутся за столовые приборы, а пузырь моей «самодовольной матери» лопается в очередной раз.

Метте, Виллум и Фрейя едят хорошо, без капризов и не требуя рыбных палочек или кетчупа.

«Магия, – думаю я. – Определенно магия».

Мелисса с наслаждением облизывает косточку и тянется за добавкой.

«Во второй раз? В третий?» – спрашиваю себя я.

Она встречает мой взгляд.

– Я тренируюсь, – объясняет она с набитым ртом. – Готовлюсь к превращению в берсерка.

Выражение моего лица явно говорит о том, что я не купилась на это объяснение.

– Что?! Я и так стала худовата, – добавляет она, отрывая плоть от кости.

Я почти ожидаю, что она бросит кость через плечо, но она, к моему облегчению (или разочарованию?), кладет ее аккуратно на край тарелки.

– Ну ладно. Хорошо.

После ужина Отто предлагает проследить за тем, как дети чистят зубы, а потом отвести их спать. Он уходит, оставляя нас, по выражению Триши, «наедине с дамским горючим».

– Вы вроде бы говорили, что это джин? – простодушно спрашивает Марго.

– Джин, шампанское, пиво – все работает, – объясняет Триша.

– А-аа.

После третьей бутылки местного продукта голова у меня кружится, и я ловлю себя на том, что очень серьезно спрашиваю Инге о том, как у нее «это получается».

Точнее, не совсем так.

На самом деле я говорю заплетающимся языком что-то вроде: «Ну то есть я так устаю! Все время! И жалуюсь. Часто. А у вас получается и за детьми присматривать, и диссертацию писать, и за животными ухаживать, и готовить, и мечи ковать, и топоры метать, и ягнят выкармливать, и всегда быть такой милой…»

У Инге хватает скромности пропустить мимо ушей последнее наблюдение, и она просто пристально смотрит на меня, спрашивая:

– Вы в своем уме?

«Нет! Скорее всего, нет! – хочется мне ответить ей. – Видели бы вы меня в прошлом месяце в гостинице Premier Inn с бокалом вина на шее! Я поедаю биг-мак в своем Renaut Espace и говорю себе, что это не заказ навынос, а пикник в авто! Конечно, я не в своем уме!»

К счастью, вопрос Инге оказывается риторическим.

– Дети находятся дома только потому, что детские сады и ясли на этой неделе закрыты, – объясняет Инге. – На один из религиозных праздников, которые никто уже не отмечает, но при этом все закрывается, и мы едим особые пироги. У нас их много – праздников и пирогов. А так бы я не согласилась, чтобы они находились здесь все время!

Чуть подумав, она добавляет:

– К тому же им на пользу общение. Пока они не ходят в школу, они учатся, играя с другими детьми. Кроме того, мне нравятся животные, я не против готовки и пишу диссертацию ради себя. Это важно. Как у нас говорят: «Надевайте кислородную маску первыми».

– Это традиционное высказывание викингов? – вылетает у меня изо рта, прежде чем я успеваю подумать.

– Нет. Традиционные викинги вряд ли пользовались кислородными масками и куда-либо летали, – отвечает она терпеливо, пока я мысленно прикладываю ладонь к лицу. – Это современное высказывание викингов. Оно говорит о том, что прежде чем заботиться о других, нужно в первую очередь позаботиться о себе.

Наступает странная тишина, пока я усваиваю эту мысль.

– И все? – недоверчиво спрашиваю я наконец. – Это и есть ключ ко… всему этому?

– Это и есть ключ, – говорит она.

– И вы не совершенны? – бормочу я. Как идиотка.

– Не совершенна. И никто не совершенен в реальном мире.

Она делает очередной глоток пива, оглядывая меня с ног до головы.

– Поймите, я не стану утверждать, что это легко – но говорю, что это того стоит. Жить по-настоящему, я имею в виду.

С этими словами она встает и стягивает лайкровые леггинсы с одного бока.

– Посмотрите.

О боже! Я этого не ожидала.

– Видите? Вот здесь.

Она показывает на переплетенье серебристо-белых зубчатых линий в верхней части своего бедра.

– О, у вас растяжки…

– Нет, у меня боевые шрамы, – поправляет она меня, нежно проводя пальцем по узорам, похожим на рисунок березовой коры, словно по своей неотъемлемой части. – Боевые шрамы от жизни. Вот о чем я хотела сказать…

Наверное, я люблю ее…

Я волнуюсь, что из-за нынешнего своего состояния к утру буду помнить не все, о чем мы говорили сегодня. Интересно, может ли она изложить это в электронном письме на мой адрес…

Свеча перед нами начинает моргать, и Инге, не отрывая взгляда от меня, вытягивает руку и гасит дрожащее пламя голой ладонью.

Она прямо как крутейший викингский пегарог…[26]

Потом она подтягивает штаны, переливает остатки своего пива в стакан и выпивает залпом, а затем говорит:

– Помните: надевать кислородную маску первой.

Мне хочется. Правда-правда. Но как женщина, смертельно уставшая от предъявления улучшенной версии себя окружающим на протяжении четверти столетия, я не совсем представляю, как именно нужно заботиться о себе.

Но я оказалась в хорошем месте для обучения…

Я твердо решаю взять на заметку все драгоценные мудрые мысли, которые выскажет эта женщина.

– Кто хочет десерт? – спрашивает она.

Вспоминая Магнуса и ягоды, мы четверо слегка морщимся при мысли о «сладком», но Инге уверяет, что при приготовлении этого пудинга не было сорвано ни одной ягоды.

– Отто сделал торт!

– Он еще и печет? – хлопает руками Триша по своему декольте и добавляет: – Погодите, сейчас приглажу вставшие дыбом волоски на руках.

– Он посыпан морской солью и шоколадом, и еще он экспериментировал с апельсиновым вкусом, – уточняет Инге, ставя угощение на стол.

Лакомство получилось неплохим. Действительно неплохим. Оно слегка напомнило мне шоколадно-апельсиновый десерт, который я однажды прикончила под рыданья в туалете на Рождество. До сих пор помню сочетание соленых слез, дешевого шоколада и искусственного ароматизатора со вкусом апельсина. Мама тогда как раз призналась мне, что это будет ее последнее Рождество, но сказала, что мне нужно быть сильной, что мы продолжим жить как ни в чем не бывало и что не нужно говорить Мелиссе. Поэтому мне пришлось говорить по душам с кондитерским изделием.

Динь-дон, колокольчики звенят…

По сравнению с другими событиями того периода этот эпизод я помню очень ярко. А также по сравнению с тем, что происходило до того или после того. Как правило.

Мне было плохо. Очень-очень плохо. И не с кем было поговорить.

Если Шарлотту через несколько лет ожидает нечто подобное, то мне хотелось бы заключить ее в объятия и сказать, что все будет хорошо. Что я выкарабкаюсь. Но тогда никто меня не обнимал и ничего не говорил. Никто не пришел ко мне на помощь.

«На самом-то деле, – думаю я, проглатывая вместе с куском прустовского торта комок в горле, – порыдав полчаса и прикончив тот 175-граммовый десерт, я изобрела эту солено-шоколадную штуковину лет за двадцать до любого другого…»

Пока мы наслаждались десертом, разговоры на время притихли, и Триша, с ее аллергией на молчание, принялась излагать Инге краткие биографические сведения о собравшихся.

– Мелисса и Элис – сестры, – вещает она, пока я моргаю, стараясь собраться с духом.

Не плачь, не плачь, не плачь…

– И как вы росли вместе? – обращается ко мне Триша.

– Ну как обычно, сама знаешь… – бормочу я.

– Нет, не знаю…

– А ты сама помнишь? – пристально смотрит на меня Мелисса. – У Элис психологический блок относительно всего, что было лет до восемнадцати, – говорит она остальным.

– Не совсем так, – возражаю я.

– Правда? Докажи!

Хотелось бы мне доказать. Хотелось бы найти способ высказать своей сестре все, что я не говорила до этого. Но я не знаю как.

Это было давно и кажется таким далеким и чужим, что даже не находится слов… Как будто я что-то вспоминаю и чувствую только из-за пива…

Я смотрю на бутылку в руке и стараюсь разогнать туман в мыслях. Хотя бы немного прояснить голову. Я просто не могу вспоминать. Вместо этого я борюсь за контроль над ситуацией тем, что мысленно перечисляю физиологические процессы, происходящие в моем организме в данный момент (потому что стоматологи = врачи. Факт…).

…пиво переходит в желудок, в кровь поступает алкоголь – из-за пузырьков быстрее обычного, повышая давление в желудке…

Я делаю еще один глоток, пока Мелисса излагает свою версию нашего детства.

– А потом я нашла бродячую кошку и принесла ее домой, но Элис рассказала маме, и мне пришлось ее отпустить… – говорит Мелисса, посматривая на меня как на какого-то ловца детей.

Я автоматически выпиваю.

Черт!

…моя печень теперь преобразует алкоголь в другие вещества, чтобы расщепить яд… с помощью… с помощью… я не помню. Ну здорово, теперь у меня и взрослая память отказывает. Тут меня озаряет.

– С помощью ферментов! – восторженно произношу я вслух. – Простите…

– Я бы сильно и не возражала, но она уже до этого говорила, что нельзя заводить хорька из-за ее «аллергии», – продолжает Мелисса.

Это я помню.

– Я спросила маму, может, Элис вместо этого уедет, но она сказала «нет».

Моя сестра шмыгает носом.

– Я плакала несколько дней напролет.

– Да. А вот мой папа подстрелил моего первого пони, – бормочет Марго.

Триша с Мелиссой глядят на нее в ужасе.

– Случайно, – поясняет Марго. – Он выбежал на поле во время сезона охоты на куропаток. Пони то есть, не отец…

– Э, погоди-ка! – Мелисса со стуком ставит свою бутылку и протягивает руку к Марго. – И как ты пережила?

– Ну грустила, конечно, – кивает Марго, благодаря мою сестру за поддержку. – Но он купил мне другого.

Ее история, похоже, немного удивляет Инге, но та тут же отвлекается на ягненка, который с сонным видом выходит из шкафа, тычется ей в ноги, и она переключается на него.

– А вот я однажды убила корову, – заявляет вдруг Триша.

– Что? – поворачивается к ней Мелисса. – Как это?

– Ну, как вы, может, знаете – а может, и не знаете – в Range Rover Sport между сиденьем водителя и пассажирским сиденьем есть холодильник. Хорошая такая машина, полноприводная, – мечтательно вспоминает Триша.

– И что? – пытается вернуть ее к теме Мелисса.

– Ну так вот, я люблю ездить быстро, – продолжает Триша. – Точнее, любила. И я как раз доставала что-то из холодильника. Отвлеклась на него буквально на миллисекунду. И протаранила ворота загона. Закрытые наглухо. В этом-то и была главная проблема, – поясняет она. – С тех пор я не вожу.

– О, да ты что… – Мелисса широко распахивает глаза, а я пытаюсь собрать разбегающиеся мысли.

Теперь моя печень вырабатывает фермент под названием… под названием… Я роюсь в мысленной картотеке, но не могу найти нужное слово. Использует что-то для расщепления алкоголя… Что-то, начинающееся с буквы «а»? Или же «э»?… Черт!

Мысленная картотека пуста, поэтому я прикладываю бутылку к губам еще раз и с удивлением осознаю, что и она пуста. Инге, наблюдающая за происходящим с некоторым весельем, отодвигает стул и достает молоко для ягненка и еще пива для нас. Мне она бутылку кидает, и я ее ловлю. Вот так запросто.

– А ты что расскажешь? – спрашивает меня Триша.

– Что расскажу?

– Ну викинги же ценят честность и открытость, правда?

Она смотрит на Инге в поисках поддержки, и та кивает, хотя и слегка.

– Так расскажи нам что-нибудь, что еще никто не знает!

– Ну это легко. Мы же познакомились только пару дней назад, – смеется Мелисса. – Познакомьтесь и вы – моя сестра под названием «Закрытая книга Элис».

– Только потому что ты слишком открытая! – я стараюсь подстроиться под шутливый тон сестры, но неуклюже, выдавая свою напряженность.

Триша, впрочем, похоже, этого не замечает.

– Но вы же знаете друг друга с рождения!

– Едва друг друга знаем, – фыркает моя сестра.

– Ну тогда давай поделись чем-нибудь, – хлопает в ладоши Триша.

«Не поделюсь», – думаю я почти уверенно, но выдавливаю из себя только: – Пусть кто-нибудь другой пока расскажет.

– Ладно. Инге? – Триша поворачивается к нашей чудесной хозяйке.

Невозмутимая Инге говорит, что ее первый ребенок был зачат на викингском корабле, что кажется вполне естественным. Она также сообщает, что говорит на пяти языках и имеет сертификат инструктора по дайвингу.

«Перфекционистка, – киваю я с важным видом. – Нужно бы пройти курс китайского. И выучить испанский. Когда-нибудь – возможно, когда дети пойдут в университет…»

Мы также узнаем, что Триша участвовала в тройничке (это откровение не удивляет меня ни на йоту, но порождает миллион вопросов) и что у Марго «аллергия на ибупрофен».

И это все? Это все, чем она может поделиться? Боже, идеальные люди такие скучные.

Мелисса «побеждает», заявляя, что после школы непродолжительное время была вокалисткой панк-группы «Королевский хрящ» монархической направленности («Мы пели “Боже, храни королеву” без всякой иронии…»).

Я этого не знала.

– Но ты же не умеешь петь! – выпаливаю я, ногами ощущая очередную волну дрожи.

– Ты тоже, но я по крайней мере это знаю!

Это удар ниже пояса: моей карьере певицы был положен конец лет в двенадцать, когда сестра застала меня в душе за подражанием Уистни Хьюстон. В школе она всем разболтала, что я «горланю как сумасшедшая». До тех пор я пела в душе регулярно, но после этого никогда.

– К тому же это был панк-рок. Какая разница, как мы пели? Все равно музыка была такая, как будто в сарае рубят дрова, – добавляет она как бы в сторону. – А мне позволили стать лицом группы, потому что у меня было черное кожаное пальто до пола…

– Мое черное кожаное пальто! – прерываю ее я.

– Ты уже не жила с нами! Так что тебе было наплевать на пальто!

Это правда. Но теперь, когда она напомнила мне этот эпизод, я прихожу в ярость. Мелисса смотрит на меня так, как будто вызывает на дуэль.

– Потому что ты вечно портила все веселье…

– Ой! – Триша делает вид, что пугается, в шутку, и добавляет: – Прости, у меня только брат, а он был таким олухом, так что это мне в новинку. Продолжай, продолжай, – подталкивает меня она.

Но я не знаю, с чего начать. Потому что, кроме некоторых грустных эпизодов, я помню только, что мечтала как можно быстрее вырасти и переехать. Или, точнее, убраться куда подальше.

Мелисса теряет терпение и говорит за меня:

– Вообще Элис вышла замуж слишком рано. Ей бы следовало для начала переспать с большим количеством мужчин.

Точное краткое изложение моей взрослой жизни.

– Но ее муж идиот, а она несчастна.

Что? Это нечестно! Как ОНА смеет делиться своей историей о школьной группе и при этом на глазах у незнакомцев исследовать под микроскопом мой брак?

– Только посмотрите на мешки у нее под глазами, – теперь Мелисса обращает внимание аудитории на мое лицо. – Он отобрал у нее лучшие годы ее жизни.

– Если ты так несчастна в отношениях, то почему вы не расстанетесь? – кивает Инге, прежде чем я успеваю выступить в свою защиту, как будто это очевидный для всех факт.

Потому что это так не работает! Потому что теперь мы уже слишком тесно переплетены между собою! Потому что на следующий год у нас запланировано расширение дома! Потому что моя семья – это то, на что я делаю все свои ставки и боюсь проиграть. Потому что это значит, что я должна признать свою ошибку…

Вот что я думаю.

Но вслух говорю:

– Не так уж все и плохо. Просто не так воодушевляет, как в новых отношениях… Это не как в самом начале.

– А как где? – спрашивает Триша.

Я задумываюсь.

– Как посередине, где все провисает…

Триша понимающе кивает и спрашивает:

– А вы что-то делаете, чтобы оживить романтику? Посылаете друг другу сексуальные сообщения в течение дня?

Я смотрю на нее как на сумасшедшую.

– Нет, мы женаты. Мы посылаем друг другу сообщения, только когда нужно что-то купить в магазине.

– А, так вы на этой стадии… – произносит Триша ностальгически.

– Что вы чувствуете, когда думаете о своем муже? – теперь напрямую обращается ко мне Инге.

Я медлю, пока алкоголь побуждает меня прочистить горло:

– Ну я чувствую…

Я замолкаю, боясь высказать, что на самом деле думаю: «Чувствую, что оказалась в ловушке! Связанной по рукам и ногам! Как будто хочу выйти из окна на ОЧЕНЬ БОЛЬШОЙ ВЫСОТЕ!»

– Временами он сильно раздражает, – наконец говорю я. – Ну знаете, когда храпит. Ненавижу храп. И когда выдавливает слишком много зубной пасты, она падает в раковину и там лежит. И промежуток между его зубами, из-за чего иногда кажется, что он свистит. И ненавижу, как он жует…

– То есть ты его в основном ненавидишь? – спрашивает Триша, когда я перевожу дыхание.

– Нет!

Я не ненавижу его. Я просто фантазирую о том, как он умирает… регулярно.

– Да, и так не должно быть, – говорит Инге, словно читая мои мысли. Опять.

– Но у нас двое детей! – говоря я, как будто это все оправдание, какое мне нужно.

– У вас по-прежнему будет двое детей, когда вы расстанетесь, – говорит Инге как нечто само собой разумеющееся. – Вам необязательно будет оставаться хорошими друзьями, то есть вы можете оставаться друзьями, если захотите, но только если вы находитесь достаточно близко на диаграмме Венна родительства, тогда все будет хорошо. Кого бы вы ни выбрали себе в спутники по жизни, он все равно рано или поздно начнет сводить вас с ума, так что лучше выбирать с умом. Но если вы ошиблись, то нужно признать свою ошибку. – Она пожимает плечами и объясняет: – У нас развод – это не клеймо. Жены викингов могут разводиться с мужьями по любым причинам, даже из-за слишком волосатой груди.

– Вот, слушай! – поддакивает Триша.

– У нас здесь говорят: «Сначала ты выходишь замуж ради детей, а потом по любви».

– О, это великолепно! – хлопает в ладоши Триша. – Обожаю вторые браки! Нервничающий мужчина? Жена в кремовом костюме? Подросшие дети, хмурые и надувшиеся? Все пьют слишком много, чтобы компенсировать неловкость ситуации? Превосходно!

Инге разрешает себе улыбнуться, словно ради знакомства с британским юмором.

– Так вы с Магнусом?.. – встревает Мелисса с деликатностью слона в посудной лавке.

Разрази ее гром, а она смелая…

– Еще пару лет максимум, – только и отвечает Инге спокойным и уверенным тоном. Как будто это никакое не бедствие, а продуманный план. – И в следующий раз я выберу мужчину, который ест за столом спокойно и которому не нужно так часто поправлять свои гениталии… – добавляет она, как будто это главные причины их разногласий.

Триша проводит языком по верхним зубам и говорит:

– О, в этом я согласна. Гораздо лучше расстаться раньше, чем доводить дело до крайности. Мы с моим бывшим держались до тех пор, пока Эд не уехал из дома – знаете, разные спальни, общение по электронной почте исключительно большими буквами. Но если бы мы расстались раньше, чем захотели выцарапать друг другу глаза, то смогли бы продолжить нормальную жизнь и превратиться из пары с паршивой супружеской жизнью в двух адекватных людей, по очереди выполняющих свои родительские обязанности. Вуаля!

Я не знаю, как тактично объяснить Трише, что я не хочу «растить» Томаса и Шарлотту – я хочу любить их и быть всегда рядом с ними. Поэтому вместо этого я стараюсь объяснить, что мне не очень нравится сама идея «воспитания детей по очереди».

– Думаю, я бы слишком скучала по ним, – качаю я головой.

Любовь к детям у меня развивалась только в одном направлении – усиливалась, и в сравнении с ней меркли все чувства, которые я испытывала раньше. Теперь я понимаю, что не любила Грега. Никогда. Он просто находился рядом. Это было удобно. Появился в нужный момент, когда я обожглась на предыдущем и мои яичники кричали мне о желании завести детей хоть с кем-нибудь.

С любым, с кем угодно… Но ведь это того стоило, правда? Ради Шарлотты и Томаса?

– Мне нравится проводить время с детьми, – лучшее, что я могу придумать, прежде чем уточнить: – Как правило… Если они только не совсем капризничают. – От этого признания я тут же краснею и поспешно добавляю: – Извините.

– Никогда не сожалейте о сказанном! – приказывает Инге. – Испытывать такое чувство – нормально.

– Конечно, нормально! – вставляет свое слово Триша. – Нельзя же все время быть дурацкой Мэри Поппинс!

– Я уже говорила: только не трогайте Мэри Поппинс! – пусть Мелисса и разделяет мнение Триши относительно Грега, но она не позволит никому дурно отзываться о персонаже Джули Эндрюс.

Прежде чем продолжить, Триша поднимает руки.

– Я просто хотела сказать, что воспитывать детей нелегко!

Инге кивает.

– И признаваясь в этом, ты не становишься плохим человеком. Да, порой это сводит с ума, особенно пока они еще не научились заботиться о себе сами, включать кофемашину, голосовать и все такое. К тому же воспитание – это скучно и занимает много времени. Проходит целая вечность, пока они учатся завязывать шнурки, адекватно выражать свои мысли и отходить от качелей, когда на них качается другой ребенок.

Триша поворачивается и обращается теперь к Мелиссе с Марго.

– Просто отупляет! Никто этого вам не расскажет, но это отчаянная морока! То шаг вперед, то шаг назад. Где драма? Где интрига?

Мелисса кивает с видом: «Да-да, я слышу тебя».

– Это тебе не животные, – говорит Триша моей сестре. – Собак я могу оставить на пару дней, потом вернуться, дать им печенье, и они рады видеть меня, бегают вокруг и виляют хвостом, но дети дуются. Сын постоянно с обидой говорил, как ему приходилось самому готовить еду для школы.

Триша качает головой, словно говоря: «Дети, что с них взять, да?»

– И шум! – продолжает она. – Никто никогда не предупреждает вас о шуме. И это только с одним, просто не представляю, как с двумя!

Тут она смотрит на меня.

– Или с тремя! – она едва не кричит на Инге. – Когда Эду исполнилось шесть, я весь день его рождения проходила в промышленных наушниках, которые «позаимствовала» из дома Аннеке Райс[27]. Но несмотря на все это, ты стараешься, выбиваешься из сил, а потом они уходят. Перестают быть твоими. А ты остаешься наедине с тем, кого ненавидишь, что ужасно паршиво. Мы с моим бывшим по вечерам только и делали, что смотрели телек, лишь бы не разругаться. Но потом не могли даже договориться, какие программы смотреть. Так что мы развелись.

Я придаю своему лицу наилучшее выражение из категории «Мне так жаль», но Триша усмехается.

– Только вот не надо делать грустные лица. Надо было раньше решаться. Возможно, и с Эдом было бы тогда легче. Развод с его отцом – это лучшее, на что я потратила двадцать тысяч…

– Ну что ж, рада за тебя, – говорю я, пытаясь придать своему лицу другое выражение.

– Сейчас вы в центре урагана, но скоро станет получше, – обращается ко мне Инге.

«Откуда вам знать? – хочется мне закричать. – Я же не как вы! Я не могу быть снова одна… Придется пользоваться воском, ведь так? Или я что-то пропустила и сейчас в моде опять “кусты” семидесятых?»

Но есть проблема и гораздо крупнее «кустов»: развод означает поражение. А мне не нравится проигрывать…

– Да все у нас нормально с Грегом, – настаиваю я, но понимаю, что никто на это не поведется.

– Вечно у моей сестры все «нормально», – бухтит Мелисса. – Даже когда совсем ненормально. Просто зовите ее «Робо-Элис».

Я решаю счесть это за комплимент.

– Никогда ни с кем не делись своими переживаниями. Не показывай слабость. Всегда делай вид, что все замечательно, даже когда твой муж ходит по-маленькому сидя и оставляет черкаши на штанах… – ворчит Мелисса.

– Черкаши? – удивленно спрашивает Марго. – Что это?

– Ничего! – яростно восклицаю я, желая прервать зашедшую не туда беседу.

Но Мелиссу уже не остановить.

– Робо-Элис всегда правильная, всегда делает то, что положено.

– Не всегда! – возражаю я.

– Правда? Когда ты делала что-то неправильно? Хотя бы раз?

При этих словах мне хочется рассмеяться, потому что в последнее время у меня такое чувство, будто я все делаю неправильно. Все – неправильно воспитываю детей, неправильно работаю, неправильно общаюсь с сестрой, не умею дружить или поддерживать «социальное общение», не могу даже освоить азы жизни викингов. Тогда как Мелиссе, похоже, напротив, все удается «с полпинка», по ее выражению, – находить баланс между работой и жизнью, о каком я даже не могу мечтать, проявлять неведомые мне социальные навыки и сохранять положительный настрой, какой мне казался всегда недостижимым без помощи оксида азота (он же «веселящий газ» – лучший друг практикующего стоматолога).

– Я много что делаю неправильно! – протестую я настойчиво, почти наигранно. – Много в чем напортачила… Много!

– Как, например, когда?

– Например, совсем недавно…

– Правда? – бросает мне вызов Мелисса.

– Правда? – вторит ей Триша, в возбуждении распахнув глаза. – Давай, колись!

– Да, теперь ваша очередь, – подтверждает Инге, следуя своей скандинавской логике.

К этому моменту мышцы мои расслаблены, голова кружится после пива, так что я соглашаюсь.

– Ну ладно… – начинаю я, растягивая слова, чтобы оттянуть время. Казнь, если хотите. Потом делаю как можно более глубокий вдох, на какой способны мои легкие, и продолжаю: – Помнишь, когда ты забрала меня из Premier Inn после стоматологической конференции в прошлом месяце?

– Там, где ты проблевалась? – уточняет Мелисса.

– Да, спасибо, после той самой. Так вот, помнишь, как я сказала, что напилась со знакомыми?

– Да… – Мелисса продолжает смотреть на меня скептически.

– Ну, это не совсем были знакомые. Там был один стоматолог…

– Что? На стоматологической конференции? Ты меня удивляешь… – Мелисса делает еще один глоток пива, теряя терпение.

– Ну и, я думаю… Наверное, я переспала с ним…

Не успеваю я произнести эти слова, как мне хочется тут же отмотать все обратно и забрать свое признание.

За столом наступает тишина. Выражение лица Мелиссы меняется; я чувствую, как у меня напрягаются мышцы.

– Ты сделала что? – спрашивает она наконец. – Ты что, сбрендила?

Она явно шокирована.

– Нет! – я как будто оправдываюсь.

Ну может быть… Да…

– И как это было? – Триша хочет подробностей.

– Я… я… – запинаюсь я. – Я не помню.

– О чем ты думала? – требовательно спрашивает Мелисса.

– Я не думала! В том-то и дело… – я озираюсь в поисках поддержки.

– Да что с тобой? – продолжает моя сестра.

Я не думала, что беседа по душам примет такой оборот.

Значит, Трише можно участвовать в тройничке, а мне нельзя совершить даже одного незначительного/среднего неблагоразумного поступка за двенадцать лет усердного исполнения супружеских обязанностей?

Я слишком поздно понимаю, что неправильно поняла смысл таких «женских разговоров по душам».

«Вот почему я не участвую в них, – укоряю я себя. – Идиотка! Ты совсем в них не разбираешься!»

– А он был большой? – продолжает Триша, не обращая внимание на назревающий конфликт между сестрами.

– Н-н-не знаю…

– Мне даже в голову не пришло бы, что… – Мелисса останавливается и вместо слов трясет головой. – Просто не могу поверить.

Я не ожидала, что Мелисса примет мое признание близко к сердцу. Или что будет так охотно говорить о наших разногласиях на публике.

– С каких пор ты такая щепетильная? – упрекаю ее я, вторгаясь на незнакомую мне территорию. – Грег же тебе все равно никогда не нравился…

– А, Грег, – в ее устах это имя звучит, как вымышленное. – Грег. Грег никому не нравится.

– Извини?

– Папе точно не нравится.

– Ах, вот как!

– На прошлое Рождество он назвал его засранцем.

– Правда? Как по-джентльменски.

– Грег и есть засранец.

– Не в этом дело! – я уже кричу.

– Ну да, дело не в Греге!

– Грег – это ее муж? – хмурится Инге, не поспевая за нашим разговором.

– Думаю, да, – шепчет Марго слишком громко, чтобы это можно было назвать шепотом.

– Да, – подтверждает Мелисса. – И он вахлак.

– Это такой служащий в отеле? – спрашивает сбитая с толку Марго.

По всей видимости, она убеждена, что все остальные люди за пределами ее круга просто слуги. «Массовка и слуги в жизни ее родни и подобных ей», – размышляю я с горечью.

– Нет! – раздражено говорит Мелиссса. – Это такое ругательство. Самое лучшее времяпровождение, на его взгляд, – сидеть в темной комнате в компании каких-то камней и пялиться в телевизор. А присмотр за детьми – это дать им по айпаду и забыть о них.

– Не тебе судить его! – гневно восклицаю я, потому что: а) она-то уж точно не авторитет в области присмотра за детьми и б) она права. Отчего я ненавижу ее теперь вдвойне.

– Я же говорила, что дело не в Греге! – отражает обвинение Мелисса.

– А если не в Греге, то в чем твоя проблема? – недоуменно спрашиваю я. – Чего ты вдруг принялась судить?

– Я принялась судить? – недоверчиво переспрашивает Мелисса. – Это ты вечно всех обвиняешь, Судья Джуди[28].

– Меня не так зовут…

– А тебе бы подошло…

– Ну что, дамы, давайте оставим споры до утра, – Триша пытается положить конец препирательствам, но безуспешно.

– Ты все время талдычишь о семье, – настаивает Мелисса, – но даже не пытаешься приехать, чтобы повидаться с отцом.

– Значит, вы изрядно выпили? На стоматологической конференции? – спрашивает Марго, не зная, чью сторону принять и каким тоном говорить, но желая принять участие в дискуссии.

– Что? – в замешательстве оборачиваюсь я и трясу головой. – Нет. То есть да.

– Лицемерка, – смакует Мелисса это слово, четко произнося каждый слог.

На секунду я в шоке теряю дар речи.

– Чего ты вообще прикопалась?

Мелисса щурится и пристально смотрит на меня.

– Я «прикопалась», потому что ты потратила годы – насколько я помню – на этого здоровенного лошака…

– Вы имеете в виду помесь коня и осла? – услужливо спрашивает Марго.

– А что, меня плохо слышно? Я это и сказала! – огрызается Мелисса, повышая голос. – А я боялась тебе перечить, ведь вдруг ты опять состроишь кислую рожу, как у Судьи Джуди…

– Я говорю тебе, что я не судья…

– Но все равно критикуешь всех и строишь рожи…

– Какие рожи?

– Вот такие! Как сейчас! Она же строит? – обращается к Трише Мелисса.

– Ну да, сейчас у тебя довольно выразительная физиономия, – признает Триша, тщательно подбирая слова.

Я поворачиваюсь всем телом, чтобы она как следует рассмотрела мое лицо.

– Ага, именно такая, – кивает Триша, театрально прикрывая глаза ладонью. – О, я понимаю! Это взгляд женщины, способной на убийство. Очередное… – Она поворачивается к Мелиссе. – Это тот самый шторм на десять баллов, о котором ты меня предупреждала?

Моя сестра цыкает зубом и кивает.

– Это вы обо мне так говорили?

Я глубоко оскорблена. Я-то думала, что Триша мой союзник. Мой товарищ, с которым мы вместе лажаем, занимаясь всей этой викингской канителью. А она все это время изменяла мне с Мелиссой. Иуда!

– Вы что, обсуждали мои «физиономии»?

– Не льсти себе… – начинает Мелисса в то же время, как Триша говорит:

– Так, чуть-чуть…

– Со мной они ни о чем таком не говорили, – добавляет Марго, как бы утешая меня.

– Ах, ДА ЗАВАЛИ ТЫ УЖЕ ХЛЕБАЛО, МАРГО! – я хотела выразить это мимикой, но слова уже сорвались с моего языка.

Меня снова начинает трясти от напряжения, и у меня такое чувство, как будто подо мной содрогаются тектонические плиты. Я пытаюсь сгладить неловкость смехом, но он выходит слишком наигранным. На мгновение все затихли и даже не дышат.

– Знаешь, для женщины, которая так озабочена, чтобы ее любили, ты сейчас ведешь себя как тупая корова, – Мелисса качает головой, словно искренне разочаровавшись во мне.

На столе таинственным образом материализовались чипсы, и я пихаю их себе в рот, чтобы больше не сказать ничего такого, о чем позже пожалею. Но Мелисса не замолкает.

– Ну что? Не собираешься извиниться?

Я так устала. И выпила. И у меня чипсы во рту…

– Мы ждем, – не унимается Мелисса.

– И ты тоже отвали, – бормочу я сквозь полупрожеванный картофель.

– Ну все, у меня больше нет слов, – говорит Мелисса, откидываясь на спинку стула, но тут же, вопреки своему высказыванию, наклоняется вперед и тычет пальцем в моем направлении: – Знаешь, я кое о чем догадывалась, когда забирала тебя с той конференции, а от тебя воняло как от дохлого барсука. И ты мне еще мозг выносила, по поводу… всего. Как обычно. Невероятно! Ты вообще когда-нибудь задумываешься о том, что чувствуют другие люди?

– Ты серьезно? – я едва не брызгаю слюнями. – Я всегда думаю о других!

Я думаю, не настало ли время сообщить им о своих четырех «вечных» хозяйственных сумках. Не говоря уже о медицинских масках, которые я тоже обычно держу при себе на тот случай, если они понадобятся простудившимся пациентам/работникам супермаркета/учителям/другим родителям в школе…

– Я присматриваю за всеми! У меня беспроцентная карточка в сеть стоматологий! «Улучшаем гигиену полости рта, по одной улыбке за раз!» Я заведую родительским комитетом! Всегда помещаю чек об оплате стоянки на лобовое стекло! Никогда не опаздываю! Наоборот, обычно я прихожу заранее…

– Ты приходишь заранее не потому, что это тебя искренне заботит! – отзывается Мелисса. – Твоя чрезмерная пунктуальность – это военная агрессия. Ты просто хочешь, чтобы преимущество всегда оставалось за тобой. Тебе необходимо показывать свое превосходство.

Я оглядываюсь в поисках поддержки. Неужели это происходит на самом деле? Мы устроили скандал? Как на реалити-шоу по телевизору? Все вокруг как в тумане. Я не умею скандалить. Мелисса в детстве могла завопить и взбеситься (и начать пинаться, как я сейчас вспоминаю…), когда отец повышал голос во время крикета. Мы же с мамой всегда молчали и просто смотрели. Мелисса всегда говорила, что так только хуже – почему бы нам просто не «выпустить пар» и продолжить игру? Но это было не в нашем стиле. Запихнуть гнев поглубже. Заткнуться и молчать. Не показывать ни единым словом свое раздражение. Даже с Грегом в самые худшие моменты мы просто тихо ненавидели друг друга. Но пойти на конфронтацию и проиграть? Никогда! Потому что, если проиграешь, то потеряешь это навсегда! – повторяю я себе. Но вот я размахиваю руками и разбрасываюсь ругательствами как какая-то безнадежная психопатка.

– Да уж. Пожалуй, тем, за кем ты приглядываешь, приходится сидеть тише воды, ниже травы, – Триша пытается обратить все в шутку, чтобы разрядить обстановку. Но я не настроена ей подыгрывать.

– Сказала любительница заложить за воротник. У тебя-то и разговоров, что про джин да тоник!

Слова вылетают из меня словно сами по себе, и я зажимаю рот ладонью, чтобы засунуть их обратно.

Триша на мгновенье ощетинивается, а Мелисса с шумом втягивает воздух. Они обмениваются взглядами, и моя сестра покачивает головой. Триша расслабляется и пожимает плечами.

– Я немного беспокоюсь о малярии…

Мелисса знает что-то, чего не знаю я?

Чувство, что против меня объединились за моей спиной – или, по крайней мере, о чем-то тайком говорят в мое отсутствие – растет и разъедает меня. И усиливается с каждой волной пьяной паранойи.

Марго все еще хихикает от комментария про малярию, поэтому я поворачиваюсь к ней.

– А ты, с мордашкой кошечки и пластическими руками как у манекена, ни разу в жизни пальцем о палец не ударила, тогда как я удаляла зубной налет десятилетиями!

Это не совсем верно – точнее было бы сказать «полтора десятилетия», но тогда и тон моего высказывания был бы не таким строгим.

– Хватит! – требует Мелисса.

– Кто бы говорил! – ворчу я в ответ.

– Заткнись уже! – повышает она голос.

Но я не затыкаюсь, а огрызаюсь.

– Не приказывай мне! Что ты вообще знаешь? У тебя представление о жизни, как о чаепитии для плюшевых мишек! Мы все не можем бить баклуши и играть в ферму целыми днями напролет – кто-то из нас должен работать в реальном мире, зарабатывать деньги и вести хозяйство. Как взрослые люди…

Даже не закончив, я понимаю, что делаю только хуже.

«Расслабься, – только и говорят мне все вокруг. – Посиди немного, успокойся, само уладится», – повторяют они.

Ну что ж, я расслабилась. И что случилось? Сестра моя покраснела от ярости и готова расплакаться. Я веду себя как зажатое в угол животное и, что удивительно, не могу остановиться.

– Ты ничего не знаешь о моей жизни, – произносит Мелисса непривычно четким, каменным голосом. – Не имеешь ни малейшего представления.

«Вот он, – думаю я. – Момент, когда можно извиниться и попытаться все исправить. То, что я должна сделать. То, что сделал бы нормальный человек». Но во мне бурлит адреналин. Люди не разговаривают так со мной взрослой. Никто не разговаривал так со мной с тех пор… с тех пор, как говорила Мелисса. Дома. Тем вечером, когда я уезжала.

Поэтому вместо извинений я продолжаю накручивать себя:

– Ты что, шутишь? Ты едва замечаешь реальный мир – по крайней мере тот, что существует с 1950-х. У кого еще в наше время нет смартфона? Или Wi-Fi? Или чайных пакетиков в виде пирамидок?! Как будто ты специально привлекаешь к себе внимание! Посмотрите на меня, какая я королева драмы! И всегда так вела себя!

– А ты холодная и замкнутая, – отзывается она, прижимая ладонь к челюсти – как я понимаю, чтобы унять свой ноющий зуб мудрости, по поводу которого она так и не обращалась к специалисту.

– Ну что ж, – распаляюсь я, словно лесной пожар, – лучше быть такой, чем эмоционально несдержанной! Посмотри в зеркало и разберись с собой, прежде чем делать замечания другим! И попробуй потратить деньги на что-то полезное, например, на электрическую зубную щетку! Ты – большой ребенок!

Мелисса с шумом отодвигает стул и выбегает из комнаты, эффектно хлопая дверью на весь дом.

– Видите? – обращаюсь я к оставшимся за столом потрясенным викингам. – Никакого внимания к спящим детям и мужчине с пищевым отрав…

Я замолкаю, на тот случай, если это сочтут признанием вины. «Отравление – слишком сильное слово», – рассуждаю я. Но я чувствую, что без объяснения теряю аудиторию, и потому перефразирую: «И к очень больному мужчине».

«Выходит, не такая уж я и холодная и бессердечная?» – хочется мне обратиться к каждой и добиться подтверждения: «Да, я практичная. Со мной полезно дружить. Я хороший человек, и точка. Разве не так?»

Дверь снова хлопает. Это Мелисса.

– Я не успокоилась, я просто пришла за своей секс-кофтой, – заявляет она, хватая только что постиранное шерстяное убожество со спинки стула и перекидывая его через плечо, словно плащ нищей женщины-супергероя. Потом, чуть подумав, хватает еще и наполовину выпитую бутылку пива и снова выбегает из комнаты.

Глава 8

– Хочешь яйцо? Я заказала и на тебя, – спрашивает меня Триша, пока я протираю глаза от сна.

На голове у нее тюрбан в стиле кинозвезд 1960-х, в одной руке шумовка, в другой нечто похожее на стакан «Кровавой Мэри», но я настолько рада, что она заговорила со мной, что держу свои наблюдения при себе.

– М-мм, спасибо, – отвечаю я робко.

Руки и ноги у меня словно налиты свинцом, все болит – то ли от напряжения, то ли от алкоголя, а то ли от того и другого, я точно сказать не могу. Хотя стук в голове и пересохший рот говорят о том, что пиво здесь сыграло далеко не последнюю роль.

Марго разминает квадрицепсы у стены и выглядит очень свежей после пробежки, отчего я начинаю ощущать себя еще более разбитой. К каждой ноге Инге прилепилось по ребенку, и еще один катается верхом у нее на плечах, обвивая шею. В одной руке у нее ягненок, а в другой миска, которую она ставит на стол, после чего избавляется от своего потомства и приказывает им помочь ей с завтраком. Дети подчиняются без малейшего ропота и послушно выполняют задание, пока она кормит ягненка из бутылочки.

Психология перфекционистов. Я пытаюсь прокрутить эту фразу в мозгу, но понимаю, что сосредоточиться мне сейчас трудно, поэтому я плюхаюсь на стул и благодарно жду, пока мне вручат яйцо.

– Снесено этим утром! – сияет Марго. – Я собрала их сама!

Она смотрит на Инге, ожидая одобрения, но ничего не получает, поэтому добавляет:

– Смотрите, от них еще идет пар!

Если честно, то мысленный образ того, как мое сваренное всмятку яйцо еще час назад вылезало из задницы какой-то ободранной курицы, мне немного неприятен. Хватит. Быть. Такой. Неженкой. Я укоряю себя за брезгливость и, не желая терять лицо перед Марго или Инге, улыбаюсь и разбиваю скорлупу. Как можно тише. Свечи уже горели – если судить по их высоте – и я удивляюсь тому, что викинги не способны провести ни одного приема пищи / перерыва на кофе без открытого огня где-то поблизости.

Как будто электричество до сих пор не изобрели…

– Вы всегда завтракаете при свечах? – спрашиваю я Инге.

– Да, – просто отвечает она и добавляет: – А вы слышали о хюгге?

– А кто в наши дни не слышал?

Я хотела сказать это мысленно, в своей голове, но, судя по выражению лица Инге, сказала это вслух.

– Дело тут не в свечах, но с них неплохо начинать, – говорит она. – Остальное нужно прочувствовать. Со временем, к концу недели, вы прочувствуете.

Несмотря на раскалывающуюся голову, я почему-то ей верю.

Тут передо мной появляется ребенок (Виллум?) с буханкой ржаного хлеба и огромным зубчатым ножом. Я уже усвоила, что ножи и дети – это допустимое сочетание для викингов. Поэтому минут пять я спокойно наблюдаю за тем, как от буханки отрезается ломоть, а потом еще целую вечность нарезается на кусочки, которые можно макать в огненного цвета желток. Но вкус того стоит, и я с жадностью поглощаю все.

«Ржаной хлеб – все равно что и не углеводы, – говорю я себе. – И он полезен для меня, наверное…»

– Как там Магнус? – бормочу я с набитым ртом.

– Ну как обычно… для Магнуса, – отвечает Инге. – Еще пару стаканов настоя кумина – и будет в порядке.

Я киваю.

– А где Мелисса?

Когда утром я наконец-то набралась храбрости посмотреть на верхний ярус кровати, он оказался пуст. Я предположила, что она уже встала, как и все остальные. «Как обычно встала бы я, – подумала я с некоторым чувством протеста. Да пошла она, старая «Я»! Новая Элис пьет пиво и спит до… Я сверилась с кухонными часами. О, еще только 7:15. Да уж, «рок-н-ролл» называется.

– Мелисса? – поднимает голову Триша. – А ты не знаешь?

– Нет.

– Мы тоже! – Марго делает несколько выпадов, продолжая разминаться после пробежки.

Она выглядит дьявольски прекрасной и даже слишком счастливой, чтобы ее трогала какая-то разворачивающаяся на заднем фоне драма.

– Я не слышала, чтобы она приходила вчера вечером, – говорит Инге, и внутри меня потихоньку зарождается тревога.

Черт…

Вчера Мелисса не на шутку разозлилась, но я подумала, что через пару минут она остынет. Возможно, даже буквально, если учитывать температуру нескольких предыдущих ночей. Надеюсь, она не натворила никаких глупостей. Потому что за моей сестрой такое водится.

Однажды вечером накануне школьных экзаменов Мелиссой овладел приступ саморазрушения, и она исчезла с двумя литрами отцовского домашнего сидра в бутылках из-под «Фанты». Мне пришлось прочесать ближние парки, держась подальше от бомжей и пьяных подростков (мы выросли в городке с традицией употребления алкоголя несовершеннолетними), пока я не нашла ее под горкой на детской площадке. Она сидела и всхлипывала. Я притащила ее домой и заставила выпить пинту воды, после чего тихо уложила в кровать – тайком, чтобы отец не заметил. Как будто ей было о чем волноваться!

Сейчас я вдруг понимаю, что никогда не спрашивала Мелиссу, почему она плакала. Я тогда предположила, что из-за экзаменов. Но теперь я в этом не уверена. Или взять те случаи, когда она прогуливала школу, а мне приходилось встречаться с директором и извиняться. Как будто у отца и без того не было поводов для стресса!

Однажды я провела детективное расследование (то есть прочитала ее дневник – к чести моей будет сказано, я была уверена в том, что такая мера оправдана и служит благой цели). Выяснилось, что она вызвалась добровольно ухаживать за ослами в приюте для животных, вместо того чтобы посещать дополнительные занятия по географии, поэтому я пригрозила ей тем, что отниму памятную чашку с блюдцем в честь Чарльза и Дианы и не отдам, пока она не улучшит свои оценки. Уловка сработала – на какое-то время.

Но я еще не сталкивалась с ее случайным исчезновением в чужой стране. Или на глазах у малознакомых людей. И в ее пропаже до сих пор никогда не («шепотом») обвиняли меня… Или обвиняли?

– Может, она вышла пробежаться, как я, – предполагает Марго. – Но это было уже несколько часов назад. Знаете, как говорят: «Ранняя пташка носок прочищает».

«Этой бы пташке чирикать поменьше», – злобно думаю я.

– Так что, если Мелисса бегает до сих пор, то нос она мне точно утерла!

Мы обе понимаем, что это маловероятно. Я выдавливаю улыбку и ничего не говорю, переводя взор на Тришу, пока Марго разминает бедра.

– Здесь вашей сестре ничего не грозит, – уверяет меня Инге, кладя руку мне на плечо.

Ее длинные волосы до сих пор влажные после душа, и от нее исходит запах свежего белья и надежды.

– Однажды, когда мы только переехали, Метте пропал на целый день.

Меня это должно успокоить, но не успокаивает.

Едва мы готовимся выйти из дома для «введения в судостроение», пятого дня нашей подготовки, дверь распахивается в духе салуна Дикого Запада, и на пороге появляется Мелисса. Лучи солнца освещают ее нежным розовым светом. Волосы у нее взъерошены, и в ней торчит нечто, очень похожее на солому. Брюки неровно подвернуты – одна штанина чуть-чуть, другая задрана так, как будто она продавала какой-то наркотик и демонстрировала способ его введения на себе. Бордовая секс-кофта небрежно свисает с одного плеча. Но выглядит она лучезарно.

Не знай я, как все было на самом деле, я бы подумала, что она и правда была на пробежке…

– Ну что, выходим? – адресует она свой вопрос Инге.

– А позавтракать не хотите?

Инге указывает на стол, до сих пор заставленный закусками, булочками и ржаным хлебом, в котором теперь Фрейя прорывает тоннели своими пухлыми ручонками. «Навыки викингов», – думаю я.

– Нет, спасибо.

– Ты не хочешь завтракать? – даже у Тришы отвисает челюсть.

– Булочки с корицей! – восклицаю я. – Ты же обожаешь булочки с корицей!

«Дела и вправду плохи», – делаю я вывод.

– Послушай, – начинаю я, устремляясь к двери, чтобы застать Мелиссу, пока она еще одна. – Извини. За прошлую ночь…

Но она даже не смотрит на меня. Вообще не смотрит! Я даже не верю. Мы что, опять тинейджеры? Может, она не расслышала?

– Извини, что мы вчера поссорились, – пытаюсь я еще раз.

Если мы и вправду ссорились…

– Извиняешься за ссору? – теперь она смотрит на меня.

– Да.

– А за то, что сказала, не извиняешься? – кривит она рот.

Ах, так вот в чем дело? Я провожу языком по зубам, все еще шероховатым, несмотря на десять минут продолжительной чистки.

– Возможно, мы обе наговорили вещей, о которых теперь сожалеем, – начинаю я, но меня резко прерывают.

– Забудь, – Мелисса трясет головой и отворачивается, показывая, что сейчас ее интересует только наш предстоящий поход к побережью, где мы будем сооружать лодку.

Я стою на пороге, ощущая беспомощность. Мне остается только смотреть, как она уходит. Ночью прошел дождь, и в лучах утреннего солнца на листьях деревьев блестят капли. Пахнет свежестью, как будто все только что родилось. И ничто не походит на вчерашний день с его работой по металлу и суматохой с домашними животными.

«Все будет хорошо», – думаю я, стараясь смотреть в будущее с оптимизмом. Разве не так нужно делать?

Я уже даже не знаю, кого мысленно спрашиваю.

– Вы еще расстроены, – говорит Инге, упаковывая корзину для пикника или, скорее, серый холщовый мешок для пикника.

Она следует глазами за моим взглядом. Я смотрю, как Мелиса бодро шагает по полю, прямо к морю, а Триша семенит за ней, стараясь догнать. Мой ближайший союзник и моя сестра. Зашибись.

– Вам станет лучше, если вы сегодня будете проявлять больше активности, – советует Инге, опрокидывая в мешок миску с яблоками.

– Да-а, – тяну я тише, чем хотела. Потом делаю еще одну попытку, погромче: – Мне нравится быть занятой…

– Не «занятой», а «больше активности», – поправляет меня Инге.

– А есть разница?

– Увидите, – говорит она и, заметив, как у меня краснеет шея, а на глазах выступают слезы, смягчается и решает продолжить: – Осваивая новые навыки – работая руками последние несколько дней, – вы же не думали о доме или о том, как скучаете по детям?

– Да вроде…

– У вас не было времени на то, чтобы – как там у вас говорят – «закручиваться»?

– Накручивать себя, – предлагает услышавшая наш разговор Марго.

Гребаная Марго…

– Верно, – пожимает плечами Инге, как будто точность формулировки здесь совсем не важна. – Поэтому важно помнить, что сегодняшнее занятие по сооружению лодки посвящено вовсе не лодке.

Она усаживает на спину Виллума и помещает в коляску Фрейю, а Метте остается идти рядом с нами.

– Нет?

– Нет.

– О, – мне не хочется выглядеть тупой, но я не уверена, все ли поняла правильно. – Если не лодке, то чему?

– Тому, чтобы что-то делать. Что угодно.

Инге произносит это с таким выражением, будто уже отчаялась что-то мне внушить (и терпение ее почти иссякло, согласно моему внутреннему определителю терпения).

– Вы же слышали о терапии прогулок? – продолжает она.

Я не слышала.

– Да, – вру я, чтобы не ударить в грязь лицом.

– Еще есть танцевальная терапия, даже терапия лошадьми…

«Какого черта! – пытаюсь усвоить я услышанное. – Так Мелисса была ПРАВА? Со своей сумасшедшей идей про разукрашивание пони?!» Я почти вижу, как она победно сжимает кулак, слыша подтверждение своих слов.

– Терапия лошадьми? – осторожно переспрашиваю я.

– Да. О людях можно многое сказать по тому, как на них реагируют лошади.

А, ну ладно. Значит, это не про разукрашивание пони…

– Терапия животными – это широко используемый в психологии метод, – объясняет Инге.

– Правда? А мы что… – я пытаюсь выбросить мысль из головы еще до того, как она полностью оформилась, но тут Инге отвлекает один из детей, которому нужно пописать.

Марго смотрит на меня своими широкими кошачьими глазами, и я подозреваю, что она думает о том же, о чем и я. Я спрашиваю ее:

– А может, Инге наблюдает за нами, как за психо-подопытными?

Марго краснеет и даже не поправляет мои корявые слова. Я точно задела за живое.

– Она может…

На какую-то миллисекунду во мне зарождается гордость по поводу того, что я стала объектом наблюдения для диссертации, но тут я замечаю, что Марго почти побагровела. Если кто-то и объект наблюдения по теме «Психология перфекционистов», то это несчастная Марго. Такой логический вывод вызывает во мне смешанные чувства. Очевидно, я рада, что не стала объектом особо пристального наблюдения. Хотя…

Разве я не была когда-то перфекционисткой? Если не считать открытую стоматологическую конференцию? У меня такое чувство, что за последние лет десять я была настолько поглощена делами и так устала, что не могу ничего точно утверждать. Но Марго заметно потрясена.

– Вы поэтому не отказались обучать нас? – беспокойно спрашивает она Инге, когда та разобралась с ребенком и вернулась к нам. – Ну проследить, чтобы мы освоили оставшиеся навыки викингов?

– С чего вы вдруг так подумали? – невозмутимо спрашивает Инге; лицо ее ничего не выражает. – Я хочу, чтобы вы получили представление о культуре викингов. Как и Магнус хочет, по крайней мере, когда выпустит из себя все газы…

Мы сообща морщим носы и решаем никогда больше не упоминать неприятные запахи, доносящиеся из комнаты хозяина.

– Как там Магнус? – спрашиваю я неуверенно.

– Как бы то ни было, – Инге намерена продолжать свои поучения, – всегда полезно сосредотачиваться на чем-то физическом, переключаться с «накручивания» на работу руками. Каждому человеку нужно научиться быть капитаном своего судна. А когда вы умеете управлять парусами, то не боитесь штормов.

Боже, она великолепна! Она использует морские метафоры, чтобы научить нас чему-то.

– Вы получаете представление о своих достоинствах и недостатках, – продолжает Инге. – Узнаете, что способны контролировать, а что находится вне вашего контроля. Как, например, вода. Или ветер.

Она ускоряет шаг – и это несмотря на Фрейю в «танковой» коляске, Виллума на шее и семенящую рядом Метте. Она идет с такой скоростью, что даже нам с Марго приходится иногда переходить на бег, чтобы не пропустить ни слова из ее ценных поучений вельвы.

– Иногда вы будете оставаться на одном месте, покачиваясь на волнах, – продолжает Инге, а я замечаю, как Метте закатывает глаза, будто уже не раз слышала эти слова на разных языках. – Возможно, вы обнаружите, что находитесь в протекающей лодке, или будете бояться, что лодка не уцелеет во время шторма.

Тут Инге смотрит прямо на меня.

Господи, если даже невозмутимая Инге считает, что я попала в шторм, то мое дело действительно дрянь…

Интересно, долго ли она еще будет использовать морские метафоры?

– Нужно задать себе вопрос: «Какой аспект моей лодки в настоящий момент обладает наибольшим приоритетом?»

Ага, метафоры продолжаются…

– Нужно оценить разные варианты. Например, как на мой взгляд должна выглядеть лодка? Куда я хочу приплыть на своей лодке? В лодке – как и в жизни – волны иногда перехлестывают через борт, и тогда у вас намокают ноги. А когда у вас намокают ноги, вам нужно вычерпывать воду.

– Ну да, – я не совсем уверена в том, что правильно понимаю смысл поучений, но какая-то часть меня хочет их записать.

Марго тоже хмурится, пытаясь усвоить новые для себя идеи.

– Магнус про это ничего не говорил, – подает она голос.

– Не говорил, – вздыхает Инге. – Магнус в основном занят именно лодкой. Ему нравятся физические упражнения. К тому же от них становится жарко, и можно снять верхнюю одежду. Что, как вы, наверное, заметили, он тоже обожает. Я также подозреваю, что ему нравится запах дегтя…

Она хмурится.

Я мысленно беру на заметку не упоминать смакование запаха фломастера и стараюсь придать своему лицу наилучшее выражение, означающее «Об этом молчок!». Марго понимающе кивает.

Я что – установила контакт с моим величайшим кошачьим врагом, если можно так выразиться? Я испытываю какое-то странное удовлетворение, как будто в конце концов я просто не могу оказаться таким уж ужасным человеком. Даже если меня бросила Триша. Остаток пути я время от времени замедляю ход, как будто желая полюбоваться прекрасными видами, и помогаю Метте тем, что несу ее на закорках, когда ее мать находится слишком далеко и не замечает нас. («Дети викингов ходят», – говорит Инге о пятикилометровом забеге, к которому она принуждает свою дочку.)

Когда мы доходим до берега, Мелисса с Тришей уже там – громко смеются, а потом о чем-то тихо переговариваются, как старые подруги. Мелисса от души хлопает ее по спине. «А вот это точно должно быть больно», – думаю я, размышляя над тем, как Триша терпит эти «дружеские» удары и внутренне готовится к ним.

Непосредственно перед песчаным пляжем, среди зарослей камышей и высокой травы, торчит деревянная подпорка с каркасом вытянутой лодки на ней.

– Так мы не будем делать всю лодку с самого начала? – разочарованно спрашивает Марго.

– Нет, – отвечает Инге. – Даже на самую маленькую уходит недели две. Дней десять, если поторопиться и если рядом не будет детей.

До меня доходит, что она имеет в виду работу в одиночку.

Перфекционист № 101.

– Но работы здесь хватит на всех, – добавляет она, когда мы приближаемся к Мелиссе с Тришей. Те тут же немного отдаляются друг от друга и прислушиваются.

– Нужно проследить за тем, чтобы доски были уложены внахлест, законопатить все щели шерстью, – Инге показывает на три полных джутовых мешка в паре метров – очевидно, пожертвование со стороны моей соперницы-овцы и ее родственников. – Затем мы все как следует промажем дегтем, чтобы обшивка не пропускала воду.

– Это тем, запах чего нравится Магнусу? – спрашивает Марго.

Пусть у нее и сверхчеловеческая генетика, но такта ей явно недостает…

– Что? – удивляется Мелисса.

– Да, именно, – вздыхает Инге. – Тем, что нравится Магнусу. Так или иначе, а деготь делают из березы или сосны. Нарезают их на куски, накрывают травой и поджигают…

– Мне кажется или в культуре викингов действительно часто используется огонь? – спрашивает Триша.

– Да, – Инге и не скрывает этот факт.

Она кивком указывает на большую бочку для нефтепродуктов, которая стоит на углях и говорит:

– Там деготь, который я сделала заранее.

Все деловито кивают.

Я как будто на съемках эпизода детской программы «Синий Питер»[29].

– А мы… э-мм… все поместимся в лодку, когда она будет готова? – спрашивает Триша.

– Технически? – отвечает Инге. – Формально она предназначена для двоих. Но это для викингов-мужчин. Что касается вас, – она измеряет нас взглядом, – я бы сказала, что вы поместитесь втроем. Мы не станем садиться в нее все вместе. Потребуется еще некоторый балласт, но вода не должна превышать отметку в два пальца под бортом.

Она проводит воображаемую линию под верхней доской.

– Я всегда советую двоим садиться за весла, а третьей быть рулевой. Она же штурман или запасная, как в футболе.

– О!

– При необходимости она вычерпывает воду из лодки. На дне есть затычка, через которую выходит вода, – продолжает объяснять Инге.

– Затычка? – спрашивает Мелисса. – А разве вода через нее не должна проходить внутрь?

– Нет.

– Вы уверены? – услужливо спрашивает Марго.

– Кто здесь объясняет – вы или я? – переспрашивает Инге.

– Э-ээ вы, да? – не слишком четко отвечает Марго.

– Тогда я уверена, – говорит Инге.

Ловко нас уделали…

Она показывает на резиновую затычку в нижней части лодки, как будто мы слабоумные.

– Затычка вынимается, когда лодка на суше, чтобы ее не заполнило водой во время дождя. Вынимать ее в море нельзя ни в коем случае. Очевидно.

– Точно! – с облегчением восклицает Мелисса.

– А нам не нужен якорь или что там? – по-прежнему озабоченно спрашивает Марго.

– Викинги этим себя не обременяли – мы просто делаем лодки достаточно легкими, чтобы их можно было вытащить на сушу.

Инге доказывает это, приподнимая лодку и слегка покачивая ее в воздухе. Марго для уверенности делает то же самое. Потом приподнять лодку пытаюсь я, но она не сдвигается ни на сантиметр.

Дурацкая сила плечевого пояса! Дурацкая Марго с ее руками Мишель Обамы. Выпендриваются, только потому что сорвали генетический джек-пот…

Та часть лодки, которая уже покрыта дегтем (тут я стараюсь мысленно не добавлять историческую фразу «и вываляна в перьях») на ощупь как металлическая – нагретая солнцем и шероховатая, почти чешуйчатая. Мелисса тоже проводит пальцами по приятной поверхности.

– Как дракон, – бормочет она под нос.

– Ты же знаешь, что они не настоящие? – вылетает из меня, прежде чем я успеваю подумать.

– Да! – огрызается Мелисса, но вид у нее очень разочарованный.

Блестяще! Космос? Нет. Драконы? Конечно…[30]

– Ну ладно, – настраивает нас на деловой лад Инге. – Пора браться за работу.

Она смотрит на меня.

– Нужно закончить пропитку дегтем, затем сделать сиденья, весла, уключины и каркас руля – есть чем заняться!

Нам каждой выдают задание, и в соответствии с моими не слишком впечатляющими силами мне сперва поручают перекладывать отвердевшие от морской воды веревки.

Мне хочется, чтобы Мелисса снова заговорила со мной после вчерашней вспышки, но мое не очень тактичное замечание про драконов этому не способствует. Она, смеясь, болтает с Тришей и Инге – даже с Марго. Но на меня не смотрит. Я как будто исключена из общей беседы.

«Поговори со мной! – мысленно приказываю я ей, перетаскивая соленые пеньковые кольца. – Поговори! Со мной!» Но, похоже, мои запасы сестринской телепатии исчерпаны.

Настроение мне немного повышает выглянувшее из-за облаков солнце – раскаленный белый шар, сияющий и передвигающийся на запад, пока мы работаем. Усердно работаем. Это тяжелый физический труд, поэтому мы все чаще молчим. Вся наша коллективная энергия тратится только на то, чтобы перетаскивать доски, прибивать их к каркасу гвоздями, заполнять щели кусками шерсти, а затем носить тяжеленные ведра с раскаленным как лава дегтем от бочки к лодке для последующей пропитки. Дети играют в высокой траве и иногда приносят нам еду или погружаются в мешок с припасами и пожирают яблоки, пока Инге не приказывает им прекратить безобразие (как она красноречиво выражается: «Я не справлюсь, если жидкостью будут испражняться одновременно и муж, и малолетние дети»). Наконец, когда я понимаю, что практически не могу пошевелиться и мне хочется рухнуть на землю или хотя бы прилечь в тростниках и как следует вздремнуть, Инге говорит:

– Ну что ж. Теперь проверим, что у нас получилось.

Перевод: посмотрим, как мы вместе напортачили.

– А разве мы не должны надеть спасательные жилеты? – спрашиваю я, не совсем доверяя нашему творению.

Инге смотрит на меня так, как будто я предложила испражниться на ее первенца. Я понимаю, что это отрицательный ответ, и вспоминаю слова Магнуса о том, что викинги не обращают внимание на безопасность и угрозы здоровью. Но, похоже, мне не единственной пришли в голову такие мысли.

– Если мы окажемся в воде, то не подхватим ли болезнь Вейля? – со всей серьезностью спрашивает Триша, смахивая волосы с лица перепачканными дегтем руками.

Инге озадаченно смотрит на нее.

– Может, она у вас здесь не так называется, – обращается Триша за поддержкой ко всем нам, но, к сожалению, моих медицинских познаний не хватает, чтобы переводить названия бактериальных инфекций, вызываемых микроорганизмами, которые обычно размножаются в моче и переносятся грызунами.

– Крысиный сифилис? – делает очередную попытку Триша. – У вас есть такой?

Инге высоко поднимает обе брови.

– У меня? Нет, у меня нет крысиного сифилиса…

– Не у вас лично, в воде! Она чистая? Если мы вдруг упадем в нее? – Триша тревожно переводит взгляд с лодки на море и обратно. – Или… утонем?

– Конечно, чистая, – отвечает Инге. – Это же Скандинавия.

– Справедливо, – фыркает Мелисса и начинает в одиночку подталкивать лодку к воде.

«Даже в дурном расположении духа моя сестра весьма впечатляет», – думаю я с легкой гордостью.

Мы решаем испробовать лодку по очереди – две смертные и Инге в каждый «заход», чтобы наше творение не потонуло в свое первое же плавание. Мелисса напрашивается в пару с Тришей, что меня уязвляет. Я остаюсь с Марго. Опять.

Первый заплыв сопровождается ликующими криками моей сестры, и даже я, стоя на берегу, понимаю, что сейчас Мелисса испытывает одно из величайших впечатлений в своей жизни.

– Я король мира! – вопит она, поднимаясь на ноги и шатаясь, прежде чем Инге не затаскивает ее обратно на сиденье. – Пардон. Я имела в виду «королева». Точнее, «викинг»!

– Моя сестра не Леонардо ДиКаприо, – бормочу я.

– О, я его знаю! Одна девочка из моего класса как-то встречалась с ним. Она познакомилась с ним, выступая моделью, – встревает Марго.

Конечно, Марго ходила в школу с моделями, которые встречаются с голливудскими знаменитостями!

Самой большой знаменитостью, хоть как-то связанной с нашей школой, был толкатель ядра Джефф Кейпс, открывавший однажды летний праздник. «И еще Джейми МакМэхон, от которого забеременели две девочки как раз перед сдачей экзаменов», – вспоминаю я.

Я оставляю реплику о Леонардо без ответа и уже подхожу к воде, чтобы помочь подтянуть к берегу лодку, пока из нее вылезают Триша с Мелиссой.

– Это. Было. Здорово! – едва не захлебывается от эмоций Триша. – Подумать только, мы сами ее сделали! Почти!

Я этого не ожидала. Если не считать энтузиазма во время метания топора, то нас с Тришей в основном объединяли неудачи при освоении этих чертовых навыков викингов. Но стоило ей с утра позависать с моей сестрой – и теперь она заново родившаяся женщина-викинг?

Я буквально чувствую, как меня пронзает зависть.

Мелисса с Тришей дают пять друг другу и даже Марго, которая проходит мимо них, чтобы изящно сесть в лодку. А мне? Ничего.

– Похоже, вы неплохо повеселились! – пытаюсь я установить контакт, но Мелисса игнорирует меня и просто удерживает лодку, пока я без всякой изящности карабкаюсь на борт.

Инге показывает нам, где сесть, и, оттолкнувшись от песка тяжелыми веслами, мы отплываем.

Это не походит на воображаемую греблю, которой я занималась в фитнес-зале, когда у меня еще было время на них. Это по-настоящему. И пугает. И все же…

«Мы построили лодку!» – повторяю я себе с каждым гребком. Несмотря на тревогу и легкую тошноту, охватившую меня вдали от берега, во всей этой затее с лодкой есть и свои плюсы. Я почти наслаждаюсь прохладным ветерком в волосах и солеными брызгами, время от времени освежающими мое лицо. Оказывается, тут есть еще и парус – я понимаю это, когда Инге показывает на «большую белую штуку вокруг шеста», торчащего из центра лодки. Наверное, это для завтрашнего занятия. Сегодня мы отплываем не так уж далеко от берега для дальнейших экспериментов, и хотя Марго немного разочарована, я сияю, как сошедшая с ума от возбуждения женщина.

«Мне нравится! Хотелось бы еще и еще!» – думаю я, и мне становится немного грустно, когда Инге заявляет, что пора возвращаться.

– Я вижу, Метте опять шлепает Виллума камышом по заднице. Она думает, что помогает, хотя в результате будет только ребенок, покрытый какашками и камышом. Но она, как правило, мыслит вне куба… – объясняет Инге.

Наверное, она хотела сказать «за пределами коробки», но я не говорю этого вслух. В любом случае мы возвращаемся, ликуя.

Теперь я настоящий морской волк-викинг! Слушайте, как я рычу!

Когда мы выходим на твердую почву, меня переполняет оптимизм. Я действительно ощущаю себя перерожденной. «Теперь понятно, почему все хлопали друг друга и почему это так понравилось Трише», – думаю я. Они с Мелиссой уже направились домой, пока мы (в основном Марго) вытаскивали лодку на берег. Инге берет младших детей на руки, а Марго предлагает понести на плечах Метте, перехватывая тем самым мою прежнюю роль.

Теперь, когда Инге уходит вперед, а Марго приводит в восторг Метте тем, что изображает из себя лошадку (конечно, у нее это получается гораздо лучше, чем у меня, у нее же есть парочка настоящих…), остаток пути я преодолеваю медленно и спокойно. Одна.

Адреналин спал, и меня накрывает усталость. Мне кажется, будто сегодня я израсходовала очень много энергии, но почти впустую. Раскаяние – не моя лучшая черта. А Мелисса все еще сердится на меня. Вот зараза…

Мне хочется вернуться домой, проскользнуть в спальню и почувствовать облегчение, просто закрыв глаза. Чтобы снова встать, мне потребуется еще больше героических усилий, чем я прикладывала до сих пор. Но я постараюсь. Я всегда справляюсь. Не так ли?

Я наконец-то добираюсь до дома и, пока остальные принимают душ или подкрепляются, захожу в нашу комнату, чтобы полежать – совсем немножко. Но, прокрадываясь на цыпочках мимо хозяйской спальни, чтобы избежать неудобной конфронтации с Магнусом по поводу диких ягод, я проскальзываю мимо полки с телефонами в коридоре. Так близко, что мой локоть что-то задевает, и прутья корзины цепляются за ткань моего джемпера. Раздается громыхание, и я понимаю: что-то свалилось с полки, рассыпав свое содержимое по полу. Я нагибаюсь, желая как можно быстрее устранить последствия инцидента, и обнаруживаю, что смотрю прямо на… свой телефон.

Оглядевшись и проверив, что никто не смотрит, я поднимаю его. И инстинктивно включаю. Дыхание у меня учащается, сердце стучит быстрее. Я снимаю экран с блокировки и получаю награду – фотографию улыбающихся мне Шарлотты и Томаса. Внутри меня начинается настоящее землетрясение; тектонические плиты трутся друг о друга, и я понимаю, насколько же сильно я скучала по ним.

Я собиралась только посмотреть на их фотографию, но понимаю, что не могу перестать смотреть.

Проходит время, а я все не способна оторвать взгляд от них. От румяных лиц двух невероятных созданий, которые пришли в этот мир в основном благодаря мне[31].

Я засовываю телефон в рукав, складываю все остальные устройства в корзину и скрываюсь в нашей комнате, чтобы попробовать позвонить или по крайней мере пролистать фотографии под одеялом. Чувствую себя почти как в детстве, когда читала сагу «Школа в Ласковой долине» с фонариком по ночам. «Ну какое-то отношение к викингам тут есть», – убеждаю себя я, стараясь не думать о том, что тем самым нарушаю перечисленные Инге основополагающие Благородные Добродетели викингов и самую главную «скрепу» вельвы: честность.

Но я уже попробовала проявить честность прошлым вечером, и посмотрите, к чему это привело. Была не была…

Глава 9

Сначала я пробую позвонить Грегу. Не из-за огромного желания поговорить с мужем, а в надежде, что он позовет к телефону детей.

Можно узнать, выпал ли верхний центральный резец[32] у Шарлотты и как прошла «ассамблея»[33] Томаса…

Но никто не отвечает ни на аудиозвонок, ни по Facetime, ни по Skype. Как правило, мы с Грегом сводим общение до минимума (как и стараемся по минимуму проявлять неуважение друг к другу), поэтому я не слишком удивляюсь. Не в наших привычках тратить время на ненужные разговоры, тем более начинать их. Кроме того, я совершенно четко дала ему понять, что «выключаюсь» из жизни – прекращаю заботиться о детях, выполнять домашние дела, ездить на работу, делать все, что было для меня привычно. А Мелисса предупредила, что там, куда мы едем, могут «плохо ловиться телефонные волны», поэтому связаться с домом мне может быть трудно. Так что я сама создала почву для того, чтобы меня игнорировали и не давали пообщаться со своими детьми. Но я продолжаю попытки. Снова и снова. Пока вид моей собственной физиономии на фоне бесплодных гудков становится для меня непереносимым. Я отключаюсь, погружаясь в отчаяние.

Наверное, Грег погрузился в очередной просмотр «Новостей-24» с бутербродами…

Вместо звонка я посылаю ему текстовое сообщение. Когда раздается писк отправленного послания, я понимаю, насколько соскучилась по этому звуку.

Не так, как по детям, ОЧЕВИДНО… Но все равно соскучилась.

И еще я соскучилась по всплывающим пузырькам под моими словами, говорящими о том, что кто-то печатает ответ. А потом…

Пошли пузырьки!

Похоже, Грег отвечает. Пузырьки продолжают всплывать, пока он печатает, а потом ничего не происходит. Отображается только мое сообщение, повисшее в пустоте.

«Это плохо. Очень плохо… Но мы не можем расстаться, – продолжаю убеждать себя я. – У нас двое детей! Кто захочет встречаться со мной, когда у меня двое детей?»

Я продолжаю смотреть на телефон, ничего не делая. Никаких пузырьков. Никакого ответа.

Кто захочет меня? Уж точно не Грег, это ясно…

Мне хочется написать: «Дорогой Грег! Не начинай того, что не собираешься заканчивать…» Но потом понимаю, что более взрослая реакция профессиональной матери двоих детей с четырьмя «вечными» хозяйственными сумками в машине – это не переходить к пассивно-агрессивному обмену сообщениями. «В общении с мелкими людьми будь выше» или что-то вроде того. Сделав глубокий вдох, я снова звоню. И снова. Но никто не отвечает. Снова.

Он не хочет разговаривать со мной. Что означает – мне не удастся поговорить с Томасом и Шарлоттой… Сценарий, составленный частично мною самой. Отчего настроение у меня падает ниже некуда, а в голове начинает разминаться греческий хор, готовясь к выступлению на бис. Поэтому я решаю отвлечься от печальных мыслей, воспользовавшись по максимуму своим полученным контрабандным образом телефоном.

Та-дам! И плохие мысли похоронены!

Несколько текстовых сообщений внушают мне чувство собственной значимости, несмотря на то, что они, по большей части, представляют собой вариации вопроса «Ты где?» от коллег, которые забыли о моем кратком отпуске. Если не считать их, то получается, что никто меня не хватился.

Никто? Меня эта мысль немного ранит. Конечно, я рада, что не поступало никаких сообщений с анонимного номера, который, как я уверена на 99 процентов, принадлежит Мистеру Зубы. Но остальные-то? Неужели совсем никто? Я снова задумываюсь над тем, как моя социальная жизнь в последние годы идет на спад.

Вместо того чтобы погрузиться в дела рабочие и семейные, я пролистываю фотографии Шарлотты и Томаса, хранящиеся на моем телефоне. Чистая любовь преодолевает уныние, и я немного воодушевляюсь. Я смотрю, как дети наряжаются для первого дня в школе; как они позируют в саду на фоне безоблачного голубого неба; как играют с выпавшим прошлой зимой снегом[34].

На очередной раунд звонков ответа по-прежнему не поступает, поэтому я решаю развлечься с помощью других приложений. Проверяю значки в LinkedIn (Новый запрос! Знает ли Элис Рэй про наши виниры? Как будто ей не наплевать!), удаляю несколько электронных писем из хирургического отделения, которое может подождать, и отмечаю флажком другие, на которые отвечу, когда вернусь. Потому что теперь, с перспективы нескольких дней, я понимаю, что на самом деле письма с пометкой «СРОЧНО» не настолько уж и срочные, как кажутся.

За исключением пломб миссис Уайт. Их-то как раз нужно заменить в самое ближайшее время…

Я переправляю просьбу в регистратуру с сердитым красным восклицательным знаком, говорящим о высоком приоритете. Потом перехожу в браузер, пользуясь доступом к бесплатному Wi-Fi[35].

И не успеваю я осознать, как уже по уши погружаюсь в фотографии одной старой школьной знакомой на Facebook, завидуя ее идеально снятому дому и ощущая подкатывающие приступы травмы периодических нагрузок, от которой регулярно страдаю. «Это плохо, – напоминяю я себе. – Прекрати. Прекрати немедленно. Перестань пролистывать сейчас же». Но в последний момент, перед тем как закрыть приложение, я замечаю, что Стив из хирургии опубликовал «смешное» видео, которым поделились несколько сотен тысяч раз, озаглавленное «Женщина сходит с ума на работе» и сопровождаемое тегом #вотэтошоубизнес. В своем комментарии Стив пишет: «ОБЯЗАТЕЛЬНО посмотрите – после этого мне моя работа кажется не такой уж и сумасшедшей», на что Беверли из регистратуры не слишком остроумно ответила: «Здесь сходить с ума не обязательно, но помогает!»

Я нажимаю на него, не думая. Ссылка переносит меня на один из тех сайтов, которые пестрят женщинами в бикини, загорелыми мужчинами с немного нахальными взглядами и лозунгами о том, как бельгийские трансвеститы морально развращают нашу молодежь за счет британских налогоплательщиков. Я морщу нос и уже собираюсь закрыть станицу, обещая себе быть выше всей этой чепухи, как видео начинает проигрываться автоматически.

«Ну ладно, это не моя вина», – думаю я. И смотрю.

Поначалу кажется, что это ошибка. Просто какие-то кадры чьих-то ботинок на фоне потертой ковровой дорожки, как будто кто-то нажал кнопку записи случайно. Я наклоняюсь ближе, чтобы ничего не пропустить, и улавливаю едва слышный звук. Поэтому я прибавляю громкость, пока не слышу отчетливо женский голос. Раздраженный голос. Даже, скорее, разгневанный.

– Чего ради я должна с кем-то считаться? – спрашивает она. – Скажите, чего ради? – повторяет она, меняя тон. – Ну, давайте, говорите. Ради кого я тут парюсь? Среди людей, которые годами не прикасались к расческе и у которых такой вид, как будто их нужно долго тереть мочалкой. Они даже еще не родились, когда я проводила свой первый телемарафон со знаменитостями. Но разве я жалуюсь?

Ответа она не ждет.

– Нет, не жалуюсь.

Камера поднимается чуть вверх, дрожа в стиле The Cook Report[36], как будто снимающий набрался храбрости и решил продолжать съемку без ведома объекта так, чтобы лучше было видно само действие. Я вижу туфли-лодочки, из которых вырастают стройные и смуглые женские ноги. Женщина стоит у кулера с водой, слегка покачиваясь и время от времени шагая ко второму человеку – мужчине в джинсах и толстовке. Камера двигается так, что их лица постоянно размыты, но в перерывах между фразами женщина, похоже, отхлебывает из белой фирменной кружки.

– Единственное – единственное! – что я ожидаю, так это некоторого признания. Но нет. Я узнаю из вторых рук – из вторых рук! – что мое шоу отдали какому-то… эмбриону!

– Они сказали, что просто хотели создать более молодежную энергетику, – пытается объяснить Мужчина в Толстовке.

– А почему не за счет других? Хотят молодых – пускай урезают Маркуса. Или Найджела. Или Дага. Да, как насчет ДАГА?

Она грозно наступает на мужчину.

– И это на радио! Поистине жалок тот день, когда даже на каком-то гребаном радио считается в порядке вещей гнобить женщину, которой едва за пятьдесят… за сорок пять, – поправляет она себя и замолкает, делая глоток. – Вот что я вам скажу. С меня хватит! ХВАТИТ! Слышите? Я не обязана мириться с этим! Я вела «Знаменитость с акулами»! Меня опускала в море женщина с тремя пальцами! Видели эти бедра? – Она показывает на свои бедра. – В гидрокостюме? Акула подумала, что я больной тюлень. Поплыла прямо ко мне, но я ВСЕ РАВНО вышла в эфир и на следующее утро выпустила программу. Вот это – шоу-бизнес!

Мужчина в Толстовке предлагает ее пластиковый стаканчик с водой, но Женщина с Кружкой, голос которой кажется подозрительно знакомым, отшвыривает его и продолжает:

– Я прыгала с вертолета в лагерь медиков и пила шампанское со съемочной группой сериала «Катастрофа». Я бегала в цветастом спортивном костюме и ела лобстеров в «Воскресном дне»!

При этих словах камера чуть трясется, и мне кажется, что снимающий смеется.

– Это еще что? – Женщина с Кружкой поворачивается и смотрит в камеру. – Ты что, снимаешь меня?

– Нет… – бормочет мужской голос, и камера поворачивается в сторону серых пластиковых стульев, на которых сидит курьер с мотоциклетным шлемом в руках, а несколько юных сотрудниц, похожих на розовощеких девочек-скаутов, нервно хихикают. Из-за них выглядывают женщина с серьезным видом матроны и пара бородатых типов, сжимающих в руках почтовые открытки. Еще две женщины входят через вращающиеся двери и стряхивают воду с зонтов. Одна держит пакет с едой из доставки, но обе замолкают, едва видят, что тут происходит. Камера переходит обратно к лицу Женщины с Кружкой.

Это же не… Неужели?

Что-то в чрезмерно зачесанных светлых волосах и в манере поведения Женщины с Кружкой кажется мне знакомым. Я понимаю, что мне нужно остановить видео. И я хочу его остановить. По крайней мере, хочет хорошая часть меня (по сути «Кайли»). Но почему-то я не останавливаю.

Я не могу оторвать взгляд. Нужно посмотреть, чем это закончится… Нужно проверить, действительно ли это та, про кого я подумала…

– О, посмотрите, кто пришел! – героиня видео приветствует Женщину с Пакетом, которая мгновенно багровеет и отводит взгляд. Женщина с Кружкой делает очередной глоток и пытается прислониться к шкафу с открытками и буклетами. Среди них я различаю крохотные фотографии глупо улыбающихся мужчин и нескольких женщин. К сожалению, Женщина с Кружкой неверно оценивает расстояние между собой и стеной, спотыкается, роняет шкаф, и его содержимое разлетается по потертому синему ковру.

Женщина с Пакетом приседает, чтобы собрать открытки.

– Да не парься ты так, – говорит ей Женщина с Кружкой, пронзая каблуком своей лодочки фотографию бородатого мужчины. – Даг это заслужил.

Она видит, что несколько открыток остались лежать на полке, и сбрасывает их, ухмыляясь.

– И Найджел! И Маркус! И ты тоже скоро заслужишь, – обращается она к Женщине с Пакетом. – Когда-то и я была, как ты! Когда только устроилась, то была худая, как тростинка! И все эти критики и толстяки-заправилы постоянно меня стращали, но я держалась. Даже после того, как наступила эпоха высокого разрешения и все мы стали выглядеть как под микроскопом – как кандидаты в музей «Подземелья Лондона». Конечно, меня уже не стали приглашать на проект The One Show, где всего-то и нужно делать, что только сидеть на диване – в отличие от Джайлза мать его Брандрета[37], все преимущество которого заключается в том, что у него есть ЧЛЕН!

Камера переключается на шокированные лица девушек-статисток, некоторые из них всхлипывают.

– Рано или поздно они доберутся и до тебя! – белая кружка вращается у лица женщины помоложе, расплескивая свое содержимое в процессе. – Когда-то у меня было все! – продолжает Женщина с Кружкой, слегка заплетающимся языком. – Я вела «Видеословарь» с Робертом Плантом![38] Готовила курицу в вине с Филом Коллинзом![39] Вот это шоу-бизнес!

Снова из кружки выплескивается жидкость.

Это ОНА! Это… Триша!

Я спрашиваю себя – на что я вообще наткнулась, и объясняет ли это то, почему бывшая звезда «Королевского нокаута» прозябает сейчас где-то на задворках Скандинавии. Видео же тем временем продолжается.

– Ладно. Все хорошо. Давайте все расслабимся, – начинает Мужчина в Толстовке, но Женщина с Кружкой – точнее, Триша – выливает остатки из своей кружки ему на брюки.

– Расслабимся? Хочешь еще немного расслабиться, «расслабленный парень»? – Триша кренится на одну сторону, но продолжая изображать то, что, на мой взгляд, должно было стать пародией на молодежь. – Вот что я тебе скажу: а не хочешь ли ты ОТВАЛИТЬ?!

– Это возмутительно! – восклицает женщина, похожая на строгую сову, на которую тут же переключается камера. – Может кто-нибудь позвать на помощь? – обращается она к секретарше на ресепшене, которая театрально закатывает глаза и начинает медленно набирать номер пальцами с очень длинными бирюзовыми ногтями.

– Но и ты должна признать, что в последнее время программа получалась не очень, – смело продолжает Мужчина в Толстовке, не обращая внимания на свою мокрую промежность.

– Подумаешь, один раз решила поесть кешью во время эфира на радио. Обожаю кешью!

– Дело не в кешью, Триша… – возражает Мужина в Толстовке.

– Ну ладно, устроила однажды «большое представление»! Хорошо, два раза, максимум! Пару раз забыла «новости», – она делает пальцами «кавычки», показывая, что эти новости и выеденного яйца не стоят. – Джеймс Ноти произнес слово на букву «П» в программе «Сегодня», и ему ничего не было! Тонни Блэкберн поставил If You Leave Me Now группы Chicago на автоповтор, и никто даже не заметил!

– Вообще-то заметили, – произносит другой голос за пределами экрана.

– Заткнись, умник, – огрызается Триша.

– И это была Шейла, – шипит Женщина с Пакетом.

– О, извини, Шейла. Надеюсь, твой увеличенный кадык себя оправдал…

– Карен из отдела кадров уже идет, – гундосит секретарша с голубыми ногтями.

– Карен из отдела кадров – дешевка, которая давно ждала этого, чтобы показать свою значимость, – Тришу уже не остановить. – Вы знаете, что она трахалась с Дагом с самого первого дня, как устроилась на работу?

Курьер с мотоциклетным шлемом мотает головой, давая понять, что он не имел ни малейшего представления об этом.

– Ладно-ладно, давай только не будем устраивать сцен в студии, – говорит Мужчина в Толстовке.

– По-твоему, ЭТО сцена?

Со стороны доносится шум одобрения, поэтому Триша оборачивается и восклицает «Ха!» уже знакомым мне тоном.

– Мало же вы повидали СЦЕН на своем веку! Эта и выеденного яйца не стоит. Я же не набрасываюсь ни на кого, утверждая, что непобедима! Не швыряюсь телефонами! Не брею голову и не провожу контрабандой в Германию свою ручную обезьянку. Я даже… не ТВЕРКАЮ!

Только теперь я замечаю, что она на самом деле пытается показать тверк.

– Вы этого хотите? Хотите, чтобы я тут потверкала для вас? Сплясала зажигательный танец, доказывающий, что я такая молодая и горячая? Может, мне еще и аккаунт на Snapchat завести? Заняться экстремальным спортом? Я покажу вам экстремальный спорт!

По коридору шагает женщина с жесткой укладкой – по всей видимости, та самая Карен из отдела кадров. Она поправляет дужку очков на переносице с крайне деловым видом и одергивает блузку, будто готовится к решительному сражению. Триша же на время исчезает за перегородкой со стеклянными дверями и появляется с двумя древними бобинами в руке.

– Все, хватит. Это уже слишком, Патрисия, – обращается к ней Карен из отдела кадров, пытаясь пресечь дальнейшее буйство.

– Ой, Карен, так ли уж хватит? А не хочешь полюбоваться на мою «молодежную энергетику»? – отвечает Триша с горящим взором.

Она роняет кружку, перехватывает бобину правой рукой, заносит ее над головой и швыряет, словно диск, прямо в стену. Пленка с записями разворачивается на лету, делая ее похожей на плывущую по воздуху медузу.

– Смотрите: чемпионат по фрисби!

Она швыряет другую бобину в дальнюю стену, и та пролетает в миллиметре от головы одной из юных статисток.

– Ну как, понравилось? Прямо в яблочко!

– Сделайте же что-нибудь! – кричит Карен из отдела кадров рослому мужчине в пиджаке, который как раз появляется в кадре. Он расправляет плечи, долго поправляет брюки в области паха, потом хватает Тришу за руку и сопровождает ее к вращающейся двери.

– А ну, убери руки! – она пытается вырваться, размахивая другой рукой и сбрасывая туфли на ходу.

– Забей, красотка! Он тебя не стоит! – кричит один бородатый зевака, оказывая ей моральную поддержку.

– Да, они и мизинца твоего не стоят, Триша! – вторит ему другой.

– Спасибо, парни! – благодарит их она, а потом поворачивается к своим противникам. – Видите? Видите? У меня до сих пор есть ФАНАТЫ! А вам лучше обратиться к специалисту!

– К какому еще специалисту? – ворчит один из охранников.

– Воспользоваться услугами своего адвоката, как говорят в Америке! – кричит она, после чего ее вышвыривают из здания. – Дело еще не закончено! У меня есть высокопоставленные друзья! Я говорила, что знакома с Филом Коллинзом? С ФИЛОМ КОЛЛИНЗОМ! Вот это шоу-бизнес! – выдает она свою последнюю фразу, и видео гаснет.

Но я почему-то продолжаю слышать ее.

– Какого черта? – раздается откуда-то со стороны.

Я продолжаю таращиться на экран, выключая громкость и нажимая разные кнопки, не понимая, что происходит.

Видеозапись начинает воспроизводиться снова, с самого начала: «Чего ради я должна с кем-то считаться?»

– Элис? Ты что делаешь? – раздается тот же голос, но уже не в моем телефоне.

Я поднимаю голову. И вижу ее. Она подошла незаметно, босиком по сосновым половицам, совершенно не издающим скрипа. Я была полностью погружена в просмотр. Той самой видеозаписи, которую вообще не должна была смотреть. Той видеозаписи, «звезда» которой сейчас стоит передо мной.

– О, Триша, привет! – произношу я как можно жизнерадостнее, пряча телефон за спину при виде реальной версии.

Оказывается, нажимать на кнопки не глядя не такая уж простая задача.

СРЕДИ ЛЮДЕЙ, КОТОРЫЕ ГОДАМИ НЕ ПРИКАСАЛИСЬ К РАСЧЕСКЕ!

– Блин, блин, вот блин, – бормочу я, пытаясь убавить громкость, но на самом деле только увеличиваю ее.

– Это что?… – хмурится Триша. Точнее, пытается хмуриться.

– ОНИ ДАЖЕ ЕЩЕ НЕ РОДИЛИСЬ, КОГДА Я ПРОВОДИЛА СВОЙ ПЕРВЫЙ ТЕЛЕМАРАФОН СО ЗНАМЕНИТОСТЯМИ! – продолжает орать запись, пока я заливаюсь краской.

– Где ты это нашла? – требовательно спрашивает Триша, наклоняясь ко мне.

Между нами начинается неумелая потасовка; пока вирутальная Триша кричит что-то про «эмбрионов», реальная пытается отобрать у меня телефон.

– Я ВЕЛА «ЗНАМЕНИТОСТЬ С АКУЛАМИ»! – вопит виртуальная Триша.

– Извини, – начинаю я. – Я не хотела…

– А ну дай! – Триша вырывает телефон у меня из рук и с ужасом смотрит на него.

– ВОТ ЭТО ШОУ-БИЗНЕС!

– Я и понятия не имела, что это ты, пока…

ДА, ОНИ И МИЗИНЦА ТВОЕГО НЕ СТОЯТ, ТРИША!

Настоящая Триша смотрит на меня; на ее лице застыла маска гнева и отвращения.

– Ну, – продолжаю я. – Только в этом месте начала догадываться. То есть какое-то сходство было, но, знаешь…

Я уже не понимаю, что говорю, едва не умирая от стыда и неловкости.

– Я знала, что меня снимали, но не знала, что видео настолько ужасно, – говорит теперь уже спокойно побледневшая Триша. – Или что кто-то будет искать его.

Она снова смотрит на меня, а у меня возникает такое чувство, будто меня вызвали в кабинет директора извиняться за какой-то проступок (обычно со стороны Мелиссы).

– Ну что ж, я уверена, ты как следует повеселилась за мой счет, – говорит Триша дрожащим голосом. – Добро пожаловать на мое позорище.

– Извини, мне так жаль, – снова бормочу я.

– Тут написано, – она тычет пальцем в экран, который, несомненно, снова заполнен красотками в бикини, – что фраза «Вот это шоу-бизнес» стала трендовой в Twitter…

– Но трендовые фразы очень часто меняются, – я встаю и пытаюсь выхватить телефон из ее рук.

– И все эти комментарии! – вздыхает она, одной рукой прикрывая рот, а другой листая страницу.

Никогда не листайте! Даже я знаю, что лучше не смотреть, что пишут под такими видео!

– «Ого, эта чикса просто вдрабадан», – зачитывает Триша вслух некоторые «оригинальные» отзывы. – А здесь написано: «Даг точно уволил ее». Ну да, Пуаро, замечательный вывод. «Забудь о Даге, я бы пахлопал такую заднецу». Ну правописание оставляет желать лучшего, но все же какой-никакой комплимент.

Она на какое-то мгновение задумывается, но тут же возвращается в реальность и снова набрасывается на меня:

– Ты вообще не должна была это смотреть!

– Мне так жаль. Да, я знаю, что не должна была переходить по ссылке, не говоря уже о том, чтобы включать видео…

– Ты и все остальные в мире. Тут написано, что его просмотрели триста пятьдесят ТЫСЯЧ раз…

– Правда! Я бы не волновалась. Большинство, уверена, не досмотрели и до половины…

– То есть как ты, хочешь сказать?

– Э-мм… нет, – у меня уже не осталось никаких средств защиты.

– Я думала, ты моя подруга, – говорит она тихо.

– Я и есть твоя подруга! – протестую я.

– Подруги так не поступают.

– Нет.

– Ну что ж, спасибо, что повысила количество просмотров моего позора до трехсот тысяч пятидесяти одного. Мелисса предупреждала, что любишь совать нос не в свои дела…

– Вовсе нет! – пытаюсь оправдаться я.

– Нет? То есть ты никогда не читала ее дневники?

На это мне нечего ответить.

– И во всем интернете ты просто случайно наткнулась на видео со мной?

– Д-да, – я понимаю, что это звучит не слишком правдоподобно.

– Твоя сестра права, ты сама себе худший враг.

Она отдает мне телефон и выходит. Примерно через тридцать секунд я слышу вздохи на кухне – по всей видимости, уже все в курсе моего греха (можно ли это считать грехом или всего лишь оплошностью?). Если до этого только Мелисса не разговаривала со мной, то теперь я предвижу куда более ужасные последствия.

Глава 10

– Я говорила им, – доносится голос Триши в промежутках между всхлипываниями. – Я сказала им: «Вы бы и сами стали пить джин из кружки прямо посреди рабочего дня, если бы вас поставили на прямую линию о лучших станциях обслуживания на британских шоссе или о самых смешных именах домашних животных». Надо было выбирать водку, тогда бы ничем не пахло. Так и зарождаются слухи.

Потом слышно, как она громко сморкается, а ее шепотом утешают.

– Это было неизбежно, – продолжает Триша. – Просто чудо, что я не сорвалась раньше. Просто злости не хватает, что кто-то снял весь этот инцидент с джином. И что люди смотрят это видео. И делятся им… Сволочи…

Я задерживаюсь в дверях и ощущаю, что при моем появлении температура в комнате опускается от «прохладно» до «сибирского мороза».

– Я сказала, что мне жаль, – делаю я слабую попытку, но Мелисса награждает меня таким взглядом, какого я раньше не видела.

Как будто она ненавидит меня. Как будто разом утратила всю веру в меня…

Интересно, а как со стороны выглядят мои «физиономии»? Я опускаю рукава и скрещиваю руки в защитном жесте. Будто на меня смирительную рубашку надели. «В любом случае должно помочь», – думаю я.

– А как же с доверием викингов? – Мелисса почти выплевывает эти слова. – И как вообще у тебя в руках оказался телефон? Не можешь даже недели прожить без этих своих устройств…

Она качает головой, а я в стыде опускаю свою.

Во время ужина стулья отодвигаются подальше от меня, глаза переводятся на потолок или на пол, разговоры прекращаются.

– Я доверяю тебе вернуть телефон на место, – говорит Инге, подчеркивая слово «доверяю» и пристально смотря на меня, как кажется, целую вечность. Я киваю, но стараюсь не поддерживать с ней визуальный контакт.

Куски картошки застревают у меня в горле, когда я борюсь с комком, который вдруг образовался в моем пищеводе. Поэтому я больше налегаю на вино, чтобы ослабить боль, и после скромной трапезы отправляюсь в кровать. Снова. Но не возвращаю телефон на место. «Единственное, что у меня осталось», – думаю я, рассматривая фотографии Шарлотты и Томаса и мечтая о том, чтобы сейчас оказаться рядом с ними. Я отсылаю единственное текстовое сообщение – которое должна была отправить несколько недель назад, – а затем стараюсь забыть о нем и отключаю устройство, чтобы не тратить заряд.

Когда я слышу, как чистят зубы, а дверь в спальню открывается и закрывается, я делаю вид, что уже сплю. С меня достаточно выяснений отношений на сегодня. Я зарываюсь лицом в подушку и беззвучно плачу, только на этот раз никто не берет меня за руку и не утешает.

Утром койка Мелиссы вновь оказывается пустой, а Триша держится отстраненно, несмотря на то что я еще несколько раз извиняюсь. По сравнению со вчерашним вид у нее еще более потрепанный, и я гадаю, сколько алкоголя было употреблено после того, как я покинула компанию вечером. Я сама готовлю себе яйцо, и даже Марго удостаивает меня лишь краткой и неловкой улыбкой.

Инге говорит, что к ней сегодня лучше не обращаться по пустякам, потому что она на ногах почти двенадцать часов из-за капризов Фрейи, у которой прорезаются зубы, а потом из-за Виллума, который в три часа ночи решил забыть свои навыки хождения на горшок и устроить «грязный протест». К тому же «Магнус до сих пор стонет».

– Даже у викингов бывают плохие ночи, – подводит итог Инге тому, что кажется адом для родителей.

Затем Метте приносит своей матери кофе (надо бы научить Шарлотту пользоваться нашей кофемашиной…), и настроение Инге немного улучшается. Но я до сих пор задаюсь вопросом, не жалеет ли она о своем решении продолжать заведовать «убежищем» в такой разношерстной компании, как наша.

– Итак, за дело, – говорит она, осушая чашку и показывая своей старшей, что не откажется от добавки.

Метте послушно приносит еще чашку.

– Сегодня тема наших занятий – куда вы стремитесь и как туда попасть, – продолжает Инге, похлебывая свою черную как смоль жидкость для заправки батареи. – Так что поешьте как следует, попейте и подготовьтесь к концентрации, потому что все это дерьмо важно.

Марго при ругательном слове морщится; Триша уставилась на пол стеклянными глазами.

– А где Мелисса? – обращается Инге ко мне.

Я пожимаю плечами, потом укоряю себя. Очень по-взрослому, Элис.

– Ну если она не объявится в ближайшее время, то ей придется нас искать.

– И она будет проявлять свои навыки навигации, – Марго довольна, что удалось вставить такое подходящее к нашей сегодняшней теме замечание.

Я закатываю глаза, но потом вспоминаю, что у меня осталось не так уж много союзников. «Лучше вести себя дружелюбно», – думаю я. Поэтому я киваю и не слишком чистосердечно одобрительно мычу вместо смеха.

Мы собираемся выходить чуть позже обычного, но Мелисса приходит как раз в последнюю минуту, с раскрасневшимися щеками и в футболке навыворот, с торчащим ярлычком.

Увидев свое доверенное лицо, Триша запихивает в рот последний треугольник тоста и продевает руку в кардиган. Отодвинув стул, она с улыбкой устремляется к Мелиссе, берет ее под руку, и парочка выходит, о чем-то перешептываясь.

– Больно, правда? – говорит Инге приглушенным голосом.

– Да, – шепчу я, не успев придать своему лицу выражение безразличия.

– Иногда… – начинает она.

– Да?..

Я надеюсь, она собирается высказать какую-нибудь мудрую мысль или хотя бы немного утешить меня. Но, по всей видимости, у викингов так не принято.

– Дерьмо в жизни случается, – она одним большим глотком допивает кофе. – Нужно собраться и двигаться дальше.

– Точно. Спасибо. Великолепно.

«Или можно удариться головой об этот дубовый стол, – думаю я, поглаживая пальцем сучки. – Вышибить себе мозги, и тогда с этим конкретным “дерьмом” точно будет покончено». Окончательно расстаться с этими шариками и роликами, не в меру озабоченными четырьмя «вечными» хозяйственными сумками. Здесь, в хижине в скандинавском стиле, где-то посреди сельской местности в Дании, в окружении перфекционистов, отвернувшейся от меня сестры и любительницы солярия, которая посреди дня поглощает джин из кружки.

– Ладно, переходим к навигации.

Инге встает и хлопает меня по плечу от души, словно пытаясь вывихнуть мне сустав.

Боже, она что, брала уроки у Мелиссы? Нужно. Стать. Сильнее.

– Сегодня новый день и новый для всех навык, так что все равны. Никто же из вас обычно не ходит под парусами или не гребет веслами? – спрашивает Инге, убирая свою миску и ложку в посудомойку.

Марго неуверенно переступает с ноги на ногу.

– У тебя есть опыт?

– Просто одно лето я вела парусный лагерь, – начинает Марго. – И еще у папы есть яхта. И я занималась в школе греблей…

Инге глубоко вздыхает.

– Ну остальным нам придется настроиться на свои чувства…

– О, мы этим не занимались… – говорит Марго.

– Правильно…

– Мы читали много книг. Писали доклады, прокладывали маршруты, рисовали карты…

– Ну уж карты нам точно не понадобятся.

– Нет? – беспокойно спрашивает Марго.

– Нет, – уверенно отвечает Инге. – Ну что, идем?

Она распахивает дверь, давая понять Марго, что пора выходить наружу, на свежий воздух.

Магнусу наконец-то стало лучше до такой степени, что ему поручили заботу о потомстве, и я замечаю, что теперь Инге движется немного по-другому, когда на каждой ее конечности не висит по ребенку или когда ей не нужно толкать коляску по пересеченной местности. Она идет уверенно, но в походке ее также наблюдается некоторая легкость – как у прирожденного спортсмена. Мне приходится ускорять шаг, чтобы не отстать. Ближе к берегу мы догоняем Мелиссу с Тришей, и Инге объясняет, в чем суть наших сегодняшних занятий.

– Навигация викингов – это умение тела, основанное на чувствах и интуиции.

Яснее нам с Марго от этого не становится, поэтому Инге переходит к подробностям.

– Это как заниматься каким-либо ремеслом, работать по дереву или по металлу. Нельзя прочитать об этом в книгах, а потом пойти и сразу все правильно сделать. Нужно просто начать делать. То же и с навигацией. Нужно прислушиваться к своим чувствам. Я ощущаю это здесь, – она шевелит пальцами, – а также здесь, – она показывает на пальцы ног.

Я не могу сдержать усмешку и замечаю, что Мелисса тоже хихикает. Я ловлю ее взгляд и на какое-то мгновение задумываюсь, не поможет ли группа Wet Wet Wet перебросить хотя бы шаткий веревочный мостик через разделяющую нас ныне бездну.

– Что тут смешного? – требовательно спрашивает Инге.

– Ничего, – качает головой Мелисса.

– Тогда почему вы смеетесь?

– Да ничего такого. Просто было похоже на одну песню…

– Какую песню?

– Неважно, – вставляю я, все еще улыбаясь.

Мы думаем… об одном и том же? О поп-классике Марти Пеллоу?[40] Я преисполнена надежды, но Мелисса уже думает о другом.

– Так если это инстинктивное умение, то это означает, что вы никогда не потеряетесь? – спрашивает моя сестра, настроившись на деловой лад.

– Никогда, – с абсолютной уверенностью отвечает Инге.

Я смотрю на нее с благоговейным восхищением. Я никогда в жизни ничего не говорила настолько уверенно. Никогда!

– Я всегда знаю, куда направляюсь, – продолжает она, – а если у меня вдруг возникают сомнения, то отключаю голову и говорю себе думать телом.

Мне требуется некоторое время, чтобы это усвоить.

Довольно продолжительное.

По сути, весь остаток нашей прогулки.

Мы выходим к морю и несколько мгновений стоим молча, наслаждаясь видом раскинувшегося перед нами пустынного пляжа.

– И что теперь? – спрашивает Марго, воспользовавшаяся паузой, чтобы сделать несколько приседаний.

– Теперь мы стоим спокойно, – отвечает Инге.

– А разве ничего не нужно принести? – Марго показывает на хижину чуть дальше по берегу, уже разминаясь в готовности выполнить любое поручение. – Какое-нибудь снаряжение?

Инге ничего не говорит, а просто очень медленно показывает на свои глаза. Потом на уши. И наконец вытягивает руки.

Марго выглядит разочарованной.

– Никакого компаса?

Инге мотает головой.

– GPS-плоттеры? – продолжает Марго в надежде, но получает в ответ лишь очередной молчаливый отказ.

– Измерительный циркуль? – снова делает попытку она. – Синометры?

С каждым разом в ее голосе появляется все больше отчаяния.

– Карандаши? Свисток?… – под конец она почти вздыхает и опускает плечи.

– Никаких… вещей? Совсем?

– Никаких вещей, – подтверждает Инге. – Люди в наши дни и без того используют слишком много оборудования, вроде телефонов или Google-карт.

При этих словах я чувствую, как меня обжигает огнем мой смартфон в кармане.

«Со мной никто не разговаривал, – мысленно репетирую я свою защитную речь. – Это была моя единственна компания, ваша честь… мой псевдодруг. И что с того, что я провела ночь, лайкая фотографии праздников/детей/жизней своих бывших одноклассников?»

– Викинги просто знают свое окружение. Они умеют читать волны – они задумываются, под тем же углом к лодке находятся волны, что и, скажем, час назад. Или дует ли ветер в том же направлении. На берегу можно посмотреть на воду, насколько она спокойная или покрытая рябью, чтобы узнать глубину. Есть еще лебеди…

– Лебеди? – проверяю, уж не ослышалась ли я.

– Да, я часто ориентируюсь с помощью лебедей.

На нее теперь уставились четыре ошеломленных лица. Она вздыхает, словно ей приходится иметь дело с недоумками, затем проявляет снисхождение и объясняет:

– Шеи лебедей примерно сорок сантиметров в длину…

– Интересный факт! – похоже, Мелиссу это впечатляет.

– А многие лодки погружаются под воду на сорок сантиметров, – продолжает Инге. – Поэтому если поблизости есть лебеди и они постоянно ныряют попой вверх, то вода достаточно глубока, чтобы там проплыла лодка. Если же они просто плавают, погружая лишь голову, чтобы поймать рыбу, то там слишком мелко, и лодка, скорее всего, застрянет. Другие птицы тоже могут помочь. Большинство из них с заходом солнца летят к суше, и можно взять с собой какого-нибудь ворона, который точно выведет вас в безопасное место.

Она говорит это совершенно обычным тоном, будто напоминая, что нужно упаковать закуску для долгой прогулки.

– Вороны летают очень высоко, и им не нравится долго находиться над морем, поэтому, как только вы выпускаете ворона с лодки, он взлетает вверх, выше и выше, пока не увидит сушу. Потом устремляется сразу к ней, а вы можете плыть за ним. Если он не увидит сушу, то вернется обратно в лодку.

– И что потом? – спрашиваю я.

– Ну тогда вы действительно в жопе, – просто отвечает она.

«Ах уж этот расслабленный скандинавский подход к ругательствам», – думаю я, а Марго опять морщится, услышав грубое слово.

– Можно воспользоваться и облаками, – продолжает Инге. – Посмотрите вверх.

Мы все поднимаем головы к небу.

– Что вы видите?

Мы молчим.

– Я знаю: «Облака», – отвечает она за нас. – Но попробуйте еще.

– Ну ладно… э-мм… – Триша щурится, задрав голову, а Мелисса прикрывает глаза рукой и выгибает спину, расставив широко ноги.

– Вон то немного похоже на дракона, – лучшее, что ей приходит в голову

В этом вся моя сестра: вечно у нее драконы…

Наконец Инге соизволила сжалиться над нами.

– Нужно смотреть на количество. Над сушей всегда больше облаков, чем над морем.

– А! Ну да, – кивает Мелисса, как будто бы знала это всегда.

– Также неплохо оглядеть все кругом с новой точки зрения, – продолжает Инге. – Посмотрите на природу и ощутите себя незначительными.

Я не знаю, как сказать ей, что я и так уже ощущаю себя незначительной во многих разнообразных окружениях – на улице, на работе, даже в своем собственном доме…

– Нужно также прислушиваться, – добавляет Инге. – Вы должны слушать сушу. Во времена викингов на очень большом расстоянии в море можно было услышать стук кузнеца или даже лай собак. Потом есть еще запахи – обычно костра и экскрементов.

Чудесно…

– Навигация – это умение прислушиваться ко всем своим чувствам. Нужно только подождать, когда возникнет такое медитативное ощущение, – объясняет Инге. – Попробуйте!

Я пробую.

Ничего.

Я оглядываюсь. Мелисса, Триша и Марго выглядят тоже растерянно, поэтому в конце концов Инге сдается.

– Ну ладно, попробуем в воде. Может, у вас так получится.

Остаток утра мы подготавливаем лодку для очередного вояжа, затем довольствуемся простым перекусом из хлеба и сыра. После еды освоение навыков продолжается, и Инге разделяет нас на пары. Поскольку Мелисса и Триша теперь кажутся нераздельными, словно сиамские близнецы, мне достается Марго. Снова. И мы первые в очереди.

Марго с Инге берут на себя труд перетащить судно викингов в воду, пока я бреду позади, хватаясь за какую-то деталь, название которой не могу вспомнить.

Как только лодка начинает весело качаться на волнах, я сосредотачиваюсь на том, чтобы преодолеть первоначальную панику от потери твердой почвы под ногами и напомнить себе о том, как мне вчера понравилась простая обычная гребля. И вскоре я чувствую себя «ничего так». Как только мы удаляемся от берега и вода покрывается рябью, Инге развязывает узел, которые крепит кусок белого полотнища к мачте, и парус с хлопком тут же стремительно разворачивается. Лодка устремляется вперед. Сердце у меня начинает колотиться, а холодный ветер, бьющий прямо в лицо, заставляет меня почувствовать себя живой. Так всего лишь за мгновение мне удалось позабыть о том, что я – это я. Что хорошо.

Инге немного задерживается, проверяет воздух, а потом говорит Марго:

– Не знаю, чему вас там учили, но я всегда говорю, что нужно чувствовать парус задницей.

– Простите? – озабоченно спрашивает Марго.

– Когда я иду неверным курсом, у меня в заднице возникает неприятное ощущение, – продолжает Инге, повышая голос, чтобы перекричать хлопанье паруса. – Тело должно ощущать, уравновешена ли лодка, не слишком ли много груза на носу или на корме. Можно, конечно, пользоваться и головой, но дело тут не в том, чтобы думать. Нужно пошевелить ею, чтобы почувствовать ветер обоими ушами. Викинги никогда не полагались только на один фактор при определении верного пути – нужно постоянно обращать внимание на окружающий мир.

Все еще ощущая себя немного глупой, я двигаю головой, пока не ощущаю, как ветер гудит у каждого моего уха. Я замечаю, что волны движутся прямо на нас, угрожая затопить наше суденышко, но тут Инге наваливается на руль и разворачивает парус так, что мы меняем курс («Это называется смена галса», – с умным видом говорит мне Марго).

Лодка движется быстро, без труда разрезая воду. Несколько минут (часов? дней?) мы парим, словно ракета, несколько раз повторяя маневр, пока не совершаем нечто, что, как мне услужливо сообщают, называется «поворот через фордевинд», и направляемся обратно к берегу.

– Ну какие у вас впечатления? – спрашивает Инге.

– Вообще-то… Хорошие! – выдавливаю из себя я. – Спасибо.

– Правда? – она как будто намекает на то, что я до конца не понимаю.

Мы до сих пор говорим о лодках? Или меня «психологически изучают»?

Она пододвигается ближе, так чтобы нас не слышала Марго.

– Нет никакого «безопасного» способа что-то делать, вы же знаете. Нужно просто сделать.

Значит, меня точно изучают.

– Знаете, что с вами не так? – продолжает Инге.

Это же не должны делать психологи, правда? Та женщина из «Клана Сопрано» делала не так…

– А разве я не должна «сама понять»? – спрашиваю я.

– В обычной ситуации? Да. Но завтра ваш последний день, и вы, похоже, не догадываетесь. Кроме того, вы, возможно, имеете в виду американских психологов, какими их изображают по телевидению. Мы же в Скандинавии предпочитаем говорить начистоту.

Только не это…

– Значит, это как «доброта в жестокости»?

– Я предпочитаю называть это «честность в честности», – отвечает она.

«Может и предпочитаете, но это никакой не девиз», – хочется мне ответить. Но я не отвечаю. Потому что нахожусь в открытом море – буквально – наедине с психологом-викингом и моделью-перфекционисткой.

– У вас проблемы с гневом, – говорит мне Инге.

«Какого черта?»

– У меня? – выпаливаю я.

У холодной и спокойной Робо-Элис?

– Я никогда не выхожу из себя!

Ну разве что кроме того вечера… Но в целом…

– Я горжусь тем, что всегда сдерживаюсь, – говорю я в свою защиту.

– Это хуже всего, – говорит Инге. – Подавленный гнев. Ему требуется какой-то выход, вот он и уходит внутрь.

Так что, мне теперь нельзя даже мысленно покипятиться?

– Вы не можете отрицать свои чувства: вы должны встретить их лицом к лицу. То же и с прошлым. Что случилось, то случилось. Но прежде чем двигаться дальше, вы должны примириться со случившимся. Я наследница великих мореплавательских традиций, – продолжает она, и я начинаю жалеть, что у меня в руке сейчас нет кружки с джином.

О боже, опять морские метафоры…

– В темпераменте викингов издавна существовало напряжение между тем, чтобы остаться, и тем, чтобы идти дальше, – между надеждой увидеть что-то лучшее, что может случиться в будущем, и печалью о том, что мы оставили позади.

Она смотрит в сторону Мелиссы, и я вижу, что моя сестра с Тришей растянулись на берегу, наслаждаясь лучами солнца, и хохочут как сумасшедшие.

– Многое в этом мире нельзя контролировать – например, погоду, воду, другие лодки, – продолжает Инге, – поэтому нам нужно научиться сохранять спокойствие и наблюдать, когда что-то идет не так.

«Сохранять спокойствие, когда что-то идет не так?». Именно это она и сказала? Я пытаюсь усвоить услышанное, задумываясь о небольшой нестыковке: «Когда что-то идет не так, разве мы не должны заниматься чем-то и постараться забыть об этом?» Больше работы, больше занятий – больше чего-то по меньшей мере – пока это ощущение не пропадет. Или не притихнет. Или пока ты настолько не вымотаешься, что уже не будешь замечать первоначальный раздражитель. Разве не это способ разобраться с изводящим тебя ощущением, что «что-то идет не так»?

– Нужно быть открытой для знаков и научиться читать их, – советует Инге.

«Или, – думаю я, – их можно игнорировать!»

Именно так я поступала, насколько помню, и в моих случаях это срабатывало, если и не «хорошо», то уж определенно «адекватно». Разве нет?

Дергается глаз? Игнорируй! От стресса живот завязывается узлом? Не замечай и пожуй жвачку без содержания сахара! Туннельный запястный синдром? Встряхни рукой и продолжай работать! Голова болит от перенапряжения? Локальное облысение? Нервный срыв на стоматологической конференции в Premier Inn в Мидлендсе? Похорони его внутри! Глубоко-глубоко! Потом убеги в убежище викингов со своей сестрой и постарайся забыть о нем! Легко, правда? Ох, погодите-ка…

Тут я осознаю, что мой годами отточенный механизм преодоления неприятностей начинает пробуксовывать.

Инге переходит вперед, чтобы помочь Марго «взять риф» парусом («Посмотрите на меня! Как хорошо я овладела профессиональным жаргоном!») и подготовить нас к высадке на сушу. Я наблюдаю, как ее спокойные, ловкие руки выполняют сложные манипуляции с веревкой, пока она сама отдает приказы ученице. «Хотелось бы, чтобы она и мне приказывала, что делать дальше, – думаю я. – Всегда». Но я не знаю, как спросить. И у меня такое предчувствие, что она ответит «Нет» – вероятно, просто возможно, потому что у нее и без того полно дел, с этим убежищем, с диссертацией, с тремя детьми и с Магнусом на шее. Женщина, может быть, лет на пять – может, даже на десятилетие? – младше меня, но у меня не пропадает желание, как бы я ни боготворила свою мать, чтобы Инге была мне матерью. Я бы, во-первых, получила гены такой задницы…

Когда вода становится мельче и приобретает бирюзовый оттенок, Марго закатывает брюки, готовясь выпрыгнуть и потащить лодку по песку. Прежде чем я следую ее примеру, Инге кладет мне руку на плечо и советует тихим тоном:

– Прогуляйтесь. Подумайте, что вам хочется. Потом возвращайтесь и обретите спокойствие.

Я поступаю так, как мне сказали. Пока все еще хихикающие Мелисса и Триша садятся в лодку перед своей морской прогулкой, я поднимаюсь по холму и выхожу на покрытую сочной зеленью полянку. Я не имею ни малейшего представления о том, где нахожусь, но с этого высокого места я по крайней мере могу различить дым, поднимающийся из трубы дома. «Значит, я не могу заблудиться», – уверенно делаю я вывод, даже несмотря на свои незначительные навыки навигации…

Я сажусь на камень и наблюдаю, как лодка плывет в море, задерживая дыхание, когда разворачивается парус, и когда суденышко от резкого толчка словно оживает.

– Красиво… – бормочу я. – Просто красиво…

– Бе-е-ееее! – нарушает тишину еще один звук.

Это еще что такое?

– Бе-е-ееее! – воздух будто вибрирует вокруг меня, нарушая мой транс.

Из кустов доносится треск, и среди листвы появляется пара черных блестящих глаз-бусинок. Под гудение мух существо делает шаг вперед, и вот передо мной предстает шерстяное тело на костистых ногах.

«Так это ты, та самая овца!» – думаю я.

Существо изучает меня немигающим взглядом. Кажется, глаза ее повидали немало всего на свете. Я гляжу на нее в ответ. Уже смелее и увереннее, чем во время нашей первой встречи.

Кажется, что она была так давно…

Моя немезида в образе овцы опускает шею и срывает солидный пучок травы, шумно втягивая воздух носом. После чего начинает меланхолично пережевывать свою жвачку. Рот ее раскрывается и закрывается, и эти ритмичные движения создают иллюзию, будто она говорит. Как будто если бы я смогла «прочитать по губам», то поняла бы, что она хочет мне сказать…

Я внимательно смотрю на нее. На всякий случай. Но ничего не происходит.

Я жду еще.

«Ну давай же, овца! – я пробую телепатию. – Ты хочешь предупредить меня о том, что в это же время завтра мне предстоит сразиться с тобой в ходе нашего превращения в берсерков? Потому что если так, то я сейчас могла бы порепетировать…» Я до сих пор точно не знаю, что подразумевает эта активность, поэтому стараюсь подготовиться ко всему. Или я съела что-то странное, и это часть долгого шаманского ритуала? С этим я разобраться могу: «Повелитель мух». Это та часть, где ты или одна из твоих подруг по стаду говорите мне, что я «никогда не сбегу от себя» или вроде того – а потом у меня кружится голова и я падаю в обморок? По крайней мере, так произошло с тем мальчиком… Саймоном? Я поздравляю себя за то, что вспомнила. Потом меня охватывает негодование. Чертов Саймон, типичный мужчина! Женщину-то посреди джунглей не поймать, просто потому что она устала, и ей показали что-то съедобное. Уж слишком много всего на меня навалилось, чтобы сейчас падать в обморок.

Чуть выше моего левого запястья садится комар, и я раздавливаю его правой рукой, одновременно удивляясь своей ловкости и испытывая отвращение при виде размазанных по руке внутренностей комара. Я делаю три глубоких вдоха, стараясь унять тошноту. Потом устраиваюсь поудобнее на твердом камне; от непривычных упражнений тело мое ноет. Если овца не пойдет мне навстречу, то придется мне как-то действовать самой. Без вина. И без Кайли. И без моих обычных костылей. Ну что ж, мир, поехали…

«Ладно, – начинаю я, думая о задании Инге. – Чего же я хочу?»

Я № 1 ждет ответа, но вспоминает, что отвечать должна… э-мм… тоже я.

«Вот же блин, как все это утомительно», – жалуюсь я, а овца отвечает мне «Бе-е-еее!», словно оповещая стадо о встрече со мной.

Давай же, Элис, подумай: чего ты хочешь?

Я № 2: Я не знаю, понятно? Хватит меня донимать!

Я № 1: Ты так легко не отвертишься! ПОЧЕМУ ты не знаешь?

Я № 2: *пожимает плечами, словно капризный подросток/Томас в возрасте пяти лет* Я никогда об этом не задумывалась…

Я № 1: Ты что, идиотка?

Я № 2: Тебе обязательно все время быть такой вредной?

Я № 1: Я не вредная! Я… эффективная!

Я № 2: Ты ТАК это называешь?

Я № 3: *входит на сцену слева, руками подавая знак тайм-аута и пытаясь медитировать* Эй, полегче там! Это никому не помогает…

Я № 1: Да, но она бывает такой засранкой.

Я № 3: Я знаю, бывает. Боже, еще как знаю… *закатывает глаза* Но мы должны помочь ей.

Я № 1: Я вас слышу ОБЕИХ, вы же понимаете?

Я № 2 и № 3: *бормочат* Извини…

Я № 1: Со мной это не сработает. Вы обе уволены.

Я № 2 и № 3: Ты не можешь нас уволить!

Я № 1: Посмотрим.

Я решаю ущипнуть себя за мясистую часть руки, чтобы прийти в чувство, не потерять сознание и не соскользнуть на территорию Саймона. «Соберись – подбадриваю я себя. – И подумай».

Я не знаю, куда направляюсь.

Я даже не уверена, что когда-нибудь знала.

Но знаю ли я, чего хочу?

Вообще-то, да.

Я хочу наладить отношения со своей сестрой. Хочу, чтобы мои дети были счастливы и здоровы. А Грег… Нет, ничего. Он не вызывает во мне никаких чувств. Если меня заставят, то я бы могла пробудить в себе какое-то чувство, вроде легкого раздражения. Но в то же время я знаю, что не могу по-настоящему винить его в том, что в последнее время между нами все разладилось. Я сама это выбрала. И разве глубоко внутри себя я не всегда знала, во что ввязываюсь?

Какое-то время мне было приятно осознавать, что я – самая успешная половина пары. Та, которая со всем справляется. Но потом это стало не так уж весело. Особенно когда родились дети. Грег не стал противоядием для моей предыдущей жизни, он стал ее продолжением. Это как когда мы обновили ванную, а потом я огляделась и поняла, что проблема заключалась вовсе не в ванной.

Единственная причина, по которой я нахожусь с Грегом, – это Шарлотта и Томас, и теперь я признаю это. Но, возможно, им было бы действительно лучше иметь двух родителей, которые любят их и живут отдельно, чем маму и папу, которые вечно недовольны друг другом, живя под одной крышей. По крайней мере, в этой части все кажется относительно просто.

Сложнее с Мелиссой.

Я думала, что мне хочется сбежать от Грега и от своей домашней жизни. Но что, если мне на самом деле нужно было провести время с сестрой?

Это уже неисследованные воды, и я точно не уверена, как их пересекать (и под словом «точно» я имею в виду «совсем»). Я размышляю над этим, наблюдая, как солнце завершает свой путь по небосводу и начинает спускаться к горизонту.

Она привезла меня сюда – этого хотела она. Так что, наверное, меньшее, что я могу сделать, – это подыграть ей и вести себя хорошо. Погрузиться в эту среду, несмотря на мое обычное нежелание, и воспринимать последующие сорок восемь часов как нечто вроде… викингских каникул. Отдых от скептической жизни.

Задача кажется геркулесовой. Но попытаться стоит. Я встаю и уверенно расставляю ноги, поднимая глаза к солнцу.

– Я хочу стать больше похожей на викингов во всех отношениях, – говорю я вслух со всей важностью, на которую способна женщина, если компанию ей сейчас составляет только одна овца. – Начиная с этого момента. Или по меньшей мере через секунду…

Я вынимаю разогретый моим телом прямоугольный металлический объект и глажу его ровную поверхность в попытке запомнить все его соблазнительные изгибы. От него нужно отказаться, теперь я это знаю. Но сначала нужно кое-что проверить.

Я глубоко вздыхаю и включаю телефон, ожидая ощутить вибрацию. Через несколько проведенных без дыхания мгновений она раздается. Меня ждет ответ на вопрос, который я не решалась задать на протяжении несколько недель. И ответ гласит:

«Нет, не повезло;)»

Я облегченно выдыхаю, сообщая овце:

– Я этого не делала!

– Бе-еееее! – отвечает она, словно поздравляя меня.

– Я не спала с Мистером Зубы!

– Б-ееееее?

Вибрация оповещает о втором сообщении. Я читаю.

Вот блин…

– Ладно, немного поработала руками, – признаюсь я овце. – И что вообще означает «вторая база»?

– Бе-еееее.

– Да? О боже… Ну что ж, хорошо, что не третья…

– Бе-еееее.

– Да знаю я, знаю. Этого вообще не должно было случиться. Я даже не должна была попадать в ситуацию, где такое возможно. Я идиотка. Но все же. У-фф…

– Бе-еееее.

– Спасибо. И ты тоже.

Тут я отключаюсь. «До свидания, телефон, – шепчу я. – Ты возвращаешься туда, откуда пришел. На какое-то время».

Я взираю на вдохновляющую синеву перед собой и вижу приближающуюся к берегу лодку с тугим парусом.

Если поспешить, то я смогу вернуться домой, положить обратно телефон, и никто не заметит. Я вычисляю это, вспоминая, как долго мы шли до пляжа, оценивая, насколько далеко кажется крохотный столб дыма с моей текущей позиции, и разделяя это время на два. Потому что на этот раз меня будут побуждать к действию обновленная решительность и адреналин – гормон, синтезируемый в ответ на стресс мозговым веществом надпочечников, который увеличивает ритм сердечных сокращений, частоту пульса и кровяное давление, а также повышает уровень глюкозы и липидов в крови, что вместе позволяет действовать быстрее…

Тут я понимаю, что теряю драгоценное время, и устремляюсь в путь. Я благодарю овцу за совет и сбегаю вниз по склону к дому, у меня из горла вылетает нецензурная брань.

Оказывается бегать босиком по незнакомой кустистой местности, утыканной минами-ловушками в виде бритвенно острых кусков кремня, чрезвычайно больно.

Но я не останавливаюсь. Потому что теперь я целеустремленная женщина. И мой план таков: положить телефон обратно, извиниться перед Мелиссой, вернуться к остальным до захода солнца, после этого жить долго и счастливо. Я повторяю его, как мантру, – отчасти чтобы отвлечься от пульсирующей боли, обжигающей мою правую ногу, и отчасти чтобы не терять мотивации.

Если я буду бежать быстро, то никто не заметит. Если я буду бежать быстро, Инге подумает, что просто задерживаюсь на холме в поисках себя. «Если я буду бежать быстро, – уверяю себя я, стараясь игнорировать ползущее по голени ощущение, будто мою ногу режут пополам, – то, возможно, мне удастся найти парацетамол. И пластырь. И, может, даже кроссовки. Перед тем, как превращаться в берсерков…»[41]

Прихрамывая – агония охватила теперь всю мою правую ступню, покрытую кровью вперемешку с грязью – я врываюсь в дом. Схватив кухонное полотенце, я использую его как импровизированный носок, закрепив эластичной лентой для волос, чтобы не заляпать кровью весь пол из сосновых досок. Он немного тесноват, но я логично предполагаю, что сжатие ноге даже на пользу, потому что вряд ли я сейчас смогу поднять ее или приложить к ней лед. (День № 1 курса основ первой помощи: ЛЕД. Приложить лед, прижать, поднять – это спасает жизни…) Придерживая носок из полотенца, я ковыляю по коридору и кладу свой телефон в плетеную корзину, все еще стоящую на виду благодаря нашим доверчивым хозяевам.

Едва мои руки освобождаются от телефона, я чувствую себя в какой-то степени свободной. И немного гордой от того, что сделала Верное Дело.

Я хороший человек! Я знала, что хороший!

Я иду обратно, как вдруг слышу, что в дом снаружи заходят Магнус с детьми. Мне не хочется объяснять, что я здесь делаю, и путь через переднюю дверь мне закрыт. «Придется подождать, – рассуждаю я, – пока кто-то из них не захочет пописать или что еще». Я пробираюсь в подсобку, где наряду с цыплятами и бензопилой хранится *барабанная дробь* обувь…

Я с восхищением рассматриваю ряд детских ботинок и немного стильные сапожки, которые, по всей видимости, принадлежат Инге, а также свалку кроссовок. Включая… мои! Стараясь не дышать рядом с вонючими уродцами Мелиссы, я бросаюсь и хватаю мои до сих пор заметно белые Nike.

Вот вы где!

Поддавшись эмоциям, я крепко прижимаю их к груди.

«Если я спрячу вас в безопасном месте, – мысленно обращаюсь я к своим кроссовкам, – и если найду подходящие носки, то завтра смогу надеть вас! Когда опухоль спадет…»

Вскоре слышится топот маленьких ножек. Распахивается дверца холодильника, блеет ягненок, и я делаю вывод, что все подкрепляются. Через какое-то время неизбежно раздается ной – понятный во всем мире сигнал о том, что «малышу нужно срочно сходить на горшок», и я слышу, как вся компания марширует по коридору к туалету.

У-фф!

Я наваливаюсь на дверь, пытаясь открыть ее без щелчка, пока не равняюсь глазами с отсеками со всякой всячиной – обломками семейной жизни. Первую пару отсеков полки занимают связки ключей, детали Lego и одинокая варежка. Под ними лежат две связки нераспечатанных конвертов. Первая – по большей части с наклеенными марками и написанными от руки экзотическими прозвищами, такими как «Секси Шторм» и «Одинокий Волк» («Похоже на имена викингских рестлеров!» – ухмыляюсь я. Ну да, я снова лезу не в свои дела, но ведь эти имена такие забавные). В другом отделении лежат официальные конверты, уже с написанными адресами, но еще без марок. Я просто восхищаюсь системой и задумываюсь над тем, как бы внедрить нечто подобное у себя дома. И тут я замечаю среди «исходящей почты» конверт со своим адресом.

Изучив его подробнее в тусклом свете, я понимаю, что это мое письмо, которое я написала в первый день, – то, которое я должна прочитать через шесть месяцев. «Может, прочитать его сейчас?» – я морщусь, ужасаясь своей прежней «Я». «Могу ли я сейчас вспомнить, о чем оно?» – почти с нежностью думаю я о своих первых часах подготовки викингов и о том, какой чужой она мне казалась. «Раньше я даже не притрагивалась к ржаному хлебу! И не делала носилки из ветвей и секс-кофты! И не училась добывать пищу, строить лодки, чувствовать навигацию задницей! А теперь я все это сделала! Благодаря Мелиссе…» – понимаю я, делая мысленную заметку сказать ей за это спасибо. И извиниться. Еще раз. На этот раз как следует.

Я кладу письмо обратно, готовясь проявить терпение – впервые в жизни – и подождать.

«Не так уж все было и плохо, – теперь я могу оценить происшедшее по достоинству. – Даже Марго на самом деле не так уж ужасна. Даже несмотря на то, что выглядит убийственно великолепно и до отвращения привилегированно…»

Я всегда укоряла Мелиссу за то, что ее чрезмерно впечатляют аристократы, но какая-то часть меня очарована тем образом жизни, который ведет Марго.

Интересно, чем занимаются ее родители? И где именно она живет?

Поняв, что имеется очень простой способ удовлетворить мое любопытство, я беру пачку оставшихся писем и просматриваю надписи на конвертах. Триша живет возле Брайтона, что, впрочем, уже и так известно… А Марго? Я вижу почтовый код Кенсингтона («Конечно, чертов Кенсингтон, где же еще»). Я готова положить пачку обратно, как вдруг останавливаюсь.

Постойте-ка…

Я откладываю два конверта и смотрю в отсек, чтобы проверить, не завалялось ли там еще.

Ничего… странно.

Я изучаю оставшуюся пару: на обоих конвертах написано мое имя. Но одно моим почерком, а другое – большими и размашистыми курсивными каракулями, которыми я втайне восхищалась последние тридцать лет. Почерком Мелиссы.

Конверт обозначен: «Для Элис Рэй», а за этим следует адрес моей сестры. Сначала мне кажется, что она ошиблась. Но зачем тогда ей было указывать свой адрес? Неужели она забыла мой?

Тем, что произошло дальше, я не горжусь. И я думаю, что, возможно, Мелисса с Тришей были правы. Может, я и в самом деле любительница совать нос не в свои дела… Но ведь конверт адресован мне. Получается, что формально он мой. С другой стороны, телефон тоже мой, и посмотрите, чем это закончилось…

Всего лишь через пятнадцать минут после клятвы как можно больше походить на викингов и усвоить их кодекс поведения и все их благородные качества – ну там, знаете, честность, правдивость, стремление как можно реже встревать не в свои дела – я застаю себя за тем, что вскрываю конверт и разворачиваю белые хрустящие страницы. Едва смея дышать, я читаю:

Дорогая Элис…

Глава 11

Дорогая Элис!

Плохая новость в том, что если ты это читаешь, меня уже нет. Либо я в таком ужасном состоянии, что тебе поручили разобрать мои вещи и выгулять собак. Или же я настолько прикована к медицинскому креслу (к такому, которое поднимается и опускается по кнопке), что уже не могу даже сидеть самостоятельно. В любом случае мне очень жаль.

Я прерываю чтение, поворачивая лист, чтобы убедиться в том, что это не шутка – не какой-то розыгрыш, призванный в очередной раз встряхнуть слишком «напряженную» Элис. О чем это она? Не найдя никаких подсказок с обеих сторон бумаги, я продолжаю:

Если это первый вариант, надеюсь, похороны прошли удачно, и никто не ушел слишком трезвым. И что на них играли The Clash. И что папа не держался на ногах, а тетя Джилл показывала свои коронные танцевальные движения. Кое-что никогда не меняется. Но что-то, как я поняла, должно меняться.

Я пишу тебе это после первой ночи, проведенной в нашем убежище викингов. Мы смотрим, как над пляжем встает солнце, и ты сидишь в метре от меня, нахмурившись, потирая лоб и громко пыхтя, как делаешь всегда, когда очень сосредоточена. (Ты знала, что ты так делаешь? Бьюсь об заклад, твои пациенты знают…) Я понимаю, что вытащила тебя из зоны комфорта, похитив и утащив в какую-то скандинавскую глухомань, но это был единственный способ провести время с тобой, какой только пришел мне в голову. С настоящей тобой, а не «тобой, которую я знаю». Я не хотела, чтобы ты жалела меня или придавала своему лицу то «выражение сочувствия», которое я сейчас постоянно вижу, когда говорю людям, что у меня рак…

Я вытягиваю руку, чтобы опереться о стену, желудок сжимается.

Что тут происходит? Скажите, что это ужасная, ужасная шутка…

Я читаю дальше:

Я не хотела становиться очередным обязательством в твоей жизни. Ты всегда говоришь о том, как много их у тебя – а я верю тебе, – поэтому я не хотела взваливать на тебя еще и эту заботу. Думаешь, мне нравится быть пунктом в твоем списке дел? Нет, не нравится. Поэтому я стараюсь разобраться с этим самостоятельно. Я стараюсь быть больше похожей на тебя. Я могу дразнить тебя, но единственное, что мне всегда хотелось, – это вернуть свою старшую сестру и побыть с ней еще немного. Я скучаю по тебе.

Я надеялась, что проведенное с тобой время – выходные – до операции сблизит нас. Мне сказали, что опухоль не станет больше за одну неделю, поэтому я захотела хотя бы немного пожить как обычно.

Извини, что не сказала тебе об этом раньше, но, если на то пошло и если мне так и не подвернется случай рассказать – я обнаружила опухоль на Пасху. Она была как горошина под кожей, а потом мой сосок стал немного загибаться, как будто стеснялся (а оба они, как правило, не так уж и стесняются!) Я собиралась оставить это как есть – у меня и без того дела – и подумала: «Какой может быть вред от какой-то горошины?» Но потом мне в голову пришла мысль: «ЧБСЭ?» («Что Бы Сделала Элис?») И я пошла на обследование – да, я не испугалась медиков-профессионалов. Ты гордишься мной?

Как выяснилось, у меня очень плотные груди, как сказала женщина, делавшая маммограмму. Я спросила, хорошо ли это, а она ответила «Нет» – просто ей пришлось сдавить их сильнее, чтобы получить более отчетливое изображение (что, кстати, было довольно больно). Так или иначе, чтобы долго не разглагольствовать – были и шприцы, и чашки сладкого чая в приемных, и консультант говорил много слов, которые я не понимала. Он даже предлагал написать их на бумажке, чтобы я их усвоила, но в голове у меня и так все путалось, поэтому я сказала, что все равно не сильна в правописании. Просто сказала «Спасибо» и пожала ему руку. Я пришла туда только с бумажником и ключами. А вышла с «раком».

С этого места слова начинают расплываться, как будто чернила смешались со слезами. Ее или моими – я не могу сказать.

Я не ощущаю себя «больной». Но я должна пойти на операцию, когда мы вернемся, а потом будет химиотерапия от трех до шести месяцев. Мне сказали, что я могу потерять волосы, во рту у меня появятся язвы, у меня пропадет аппетит (ну это мы еще посмотрим…), меня будет тошнить, я буду сильно уставать и часто испражняться. А, ну да, и месячные, возможно, прекратятся (как у тебя!).

Я не имела ни малейшего представления о том, что ей известно об этом…

Лучший сценарий заключается в том, что ты никогда не получишь это письмо и все будет хорошо. Через полгода я пройду гормонотерапию. Просто исчезну ненадолго. Возможно, все кончится благополучно. Или у меня выявят вторичный рак, распространившийся на кости, а если он в костях, то ты, считай, уже покойник.

Я постараюсь сделать все возможное, чтобы избавиться от него, – ампутацию молочной железы, химиотерапию, гормонотерапию – но от веганства я категорически отказываюсь. Плевать на него! Мама ужасно страдала под конец и все равно не выкарабкалась, помнишь? Так на что мне надеяться?

Буду честна: я не высокого мнения о своих шансах, Эл…

Эта строчка ранит меня прямо в сердце. «Она никогда не называла меня Эл после того, как мы выросли, только в детстве», – осознаю я, и у меня в горле застревает комок.

И я боюсь. Но боюсь по-нормальному, понимаешь? Тебе просто придется больше «справляться». Придется идти дальше.

Из того, что я видела в фильмах, предполагается, что это письмо – мое «мудрое послание из могилы», так что не смейся, если я неудачно подражаю им. Перво-наперво: постарайся получать хотя бы чуть-чуть больше удовольствия. Расстанетесь вы с Грегом или нет, но постарайся быть чуточку более счастливой. Как-нибудь. Меня убивает (не каламбур) твой вид. Я знаю, что ты не хочешь жить так, как я – и это прекрасно, – но у меня всегда было такое чувство, что ты и по-своему не живешь как следует. Поэтому «повеселиться» тебе, наверное, не помешает. Ты всегда рассказываешь мне о том, как должна сократить углеводы / получить повышение / расчистить хлам / провести «глубокую чистку» или что-то еще. Но к черту все это! Ты слишком строго относишься к себе, и всегда относилась. Вместо этого поживи немного просто так. Никто из нас не контролирует свое будущее, но мы можем контролировать настоящее. Я поняла это недавно. И жизнь совершенно замечательна – хотелось бы наслаждаться ею подольше. Но в целом я жила на полную катушку, и мне гораздо больше нравится с удовольствием вспоминать то, что я сделала, чем беспокоиться о том, чего не сделала. Мне никогда не хотелось завести детей – я знаю, что ты мне не веришь, но это правда. И я счастлива.

У меня никогда особенно не получалось планировать заранее – и сейчас я не хочу испытывать судьбу. Поэтому я пытаюсь наслаждаться каждой «новой вещью» в своей жизни. Недавно я попробовала суши – и они оказались на удивление хороши! Могу поспорить, они тебе понравятся.

Люди чаще всю жизнь думают о том, чего они не добились, чем о том, как им повезло. У меня были великолепные друзья, приятная жизнь, я могу в любой день приготовить себе на завтрак сэндвич с яичницей (и ты можешь, если захочешь). Так что не все у меня так уж плохо. Я знаю, от чего у меня повышается настроение – уж точно не от того, чтобы натягивать на себя кукольного размера одежду («Штаны Шарлотты» – это что, плохой сиквел «Паутины Шарлотты?»). Мне приятно от того, что я выгуливаю собак и провожу время с друзьями – и с тобой, когда ты не дуешься, как дурная корова. Все эти мелочи, которыми я не смогу наслаждаться какое-то время. Или не смогу наслаждаться больше никогда. И будь у тебя самая маленькая задница или очень большой дом (почему не наоборот, интересно? Сэкономила бы много на мебели), это не изменится.

Может, мне легче это говорить, потому что я получила пинок под зад. Дерьмо случается, но такова жизнь. И я не хочу тратить ни минуты на то, чтобы печалиться. И ты тоже не печалься.

Я и дальше собираюсь ежедневно надоедать тебе, так что это не прощание – всего лишь «увидимся». Но я хотела это тебе сказать на тот случай, если облажаюсь со всем этим «беспокойным посланием из могилы» (неизвестно же, насколько хорошо удается призракам доводить свои мысли до живых? Взять Патрика Свейзи, Сувейзи, Суэйзи (?): кристально ясно после небольшой помощи со стороны Вупи Голдберг. Но привидения из Скуби-Ду с простыней на головах? Вообще ни черта не поймешь…).

Я знаю, ты думаешь, что я всегда была «королевой драмы». «Чрезмерно эмоциональна». Так что я стараюсь, по-настоящему стараюсь действовать сейчас самостоятельно. Сдерживать ситуацию – держать напряжение под крышкой и следить за собой. Справляться. Как это делаешь ты. Я пишу это, так как очень надеюсь, что когда все это закончится, ты поймешь, как много ты для меня значила. И как я стараюсь наконец оправдать твои ожидания от сестры.

С любовью, всегда твоя

Мелисса х

Меня всю трясет. Такое ощущение, что я забываю, как нужно дышать, распахиваю дверь, не беспокоясь, увидит ли кто-то меня, и выбегаю наружу.

Как сказать ей, что я ошибалась? Ошибалась всю жизнь? Что, «держа эмоции под крышкой» и загоняя их поглубже внутрь, я превратила себя в несчастную – если не сказать невменяемо сумасшедшую – женщину? Которая разговаривает с овцами?

Мне нужно сказать своей сестре, что я всегда буду рядом ради нее. Что мне хочется заботиться о ней. Что я не могу потерять ее и что не хочу, чтобы она с этих пор испытывала хотя бы малейшую боль без моей помощи – если она до сих пор хочет получать ее.

Мне нужно извиниться перед сестрой и сказать, как мне жаль.

Глава 12

Волосы мои развеваются на ветру, я бегу с бешеной скоростью, сердце пульсирует, словно стробоскоп. «Нужно обязательно проследить за этим», – думаю я. Нога у меня тоже пульсирует, но это теперь не важно. Сумерки уже сгустились почти до темноты, и что-то пролетает мимо меня с таким звуком, как будто хлопает крыльями. «Летучая мышь? Сова? Гребаная природа», – ругаюсь я, но продолжаю бежать.

На горизонте я различаю какие-то фигуры, и сердце у меня подпрыгивает от надежды, что среди них может находиться Мелисса.

Отведу ее в сторонку и извинюсь. Я снова и снова повторяю свой план. Но приближаясь, я по силуэтам понимаю, что среди них нет Мелиссы. Это Инге и Марго, которые огибают холм, чтобы полюбоваться живописными видами, а чуть позади них идет блондинка с фигурой Триши.

Мелиссы среди них нет.

«Надеюсь, с ней все в порядке», – думаю я, терзая себя воспоминаниями обо всех случаях, когда расстраивала ее. О том, как она цеплялась за мои руки, пока они не покрылись потом и слезами, потому что не хотела, чтобы я уезжала из дома; тогда мне даже пришлось буквально отрывать ее от себя. О семейных рождественских праздниках после смерти мамы, с которых я сбегала, предпочитая провести этот день с друзьями или – однажды – в одиночестве. Что угодно, лишь бы не присутствовать дома и не осознавать, что произошло. В детстве никогда не задумываешься о том, что родители могут умереть. Но после смерти мамы мне пришлось быстро повзрослеть. Я поняла, что эмоции опасны. Единственными чувствами, которые я испытывала, были страх и печаль – сродни тошноте. Поэтому лучше вообще ничего не ощущать. Внутри я как будто отвердела – окаменела – вот и все. Я не могла рисковать и позволить себе снова смягчиться или снять свою защиту, потому что иначе распалась бы на куски.

Сейчас же я со стыдом признаю, что ни разу не задумалась о Мелиссе.

Иногда она звонила на телефон в вестибюле учебного зала университета и говорила, что хотела бы поболтать. А я поступала так, как поступила бы любая заботливая сестра: переводила ее на громкий вызов и устраивалась, скрестив ноги, на диване, работала над курсовой и время от времени произносила «Ага» или «Правда?», чтобы показать, что слушаю. Или иногда оставляла ее разговаривать со случайными проходящими мимо людьми. Или просто говорила, что мне пора идти. Объясняла, что я тороплюсь. Что, впрочем, почти всегда было правдой.

В последние годы я находила оправдания, чтобы не приезжать к ней на «Животную ферму» в Мидлендсе. Я часто говорила об этой ферме, как о каком-то удаленном острове, для посещения которого нужно за несколько месяцев сделать кучу прививок, что мне было неудобно.

«Я ужасный человек», – говорю я себе.

Начинается дождь. Опять. Что же это за страна такая?

Я осознаю, что Мелисса очень мало времени проводила с моими детьми. Удивительно, что они так легко с ней общаются и что она им нравится при столь редких визитах. И в этом опять же виновата я – я никогда ее не приглашала. И никогда не приезжала к ней в гости с ними. Потому что и сама не появлялась у нее. Даже на дни рождения я дарила ей – скорее, из чувства вины – дорогие подарки, которые могли бы оказаться для нее полезными, на мой взгляд. И ничего из того, что она хотела бы сама. А откуда мне было знать, чего она хочет? Я же никогда не спрашивала.

Я оглядываюсь на свою жизнь и понимаю, что в отношениях с сестрой мне лучше всего удавалось проявлять скупость. Или осуждать ее. Или просто отсутствовать.

Мы с сестрой стали будто чужими людьми.

«Нет, не этого я хочу», – думаю я, ковыляя и вытирая глаза от смеси слез и капель дождя. Я хочу проводить больше времени вместе с ней. Я хочу узнать ее поближе по-настоящему – как взрослого человека, – как она написала в своем письме. Мне хочется, чтобы у нас появились какие-то свои общие привычки, как об этом пишут в книгах. Мне хочется восклицать порой: «Ах, это так типично для моей сестры!» или «Моя сестра вечно… [и тут упомянуть какой-нибудь вид деятельности или какую-нибудь манеру держаться]», а потом вместе хихикать. Я хочу, чтобы нас связывали общие традиции и переживания, обеспечивающие эмоциональную безопасность, которые уже есть у Шарлотты и Томаса. Потому что если наши отношения прервутся в таком виде, в каком они существуют сейчас, то… мне будет по-настоящему очень печально.

Откуда-то продолжают падать капли, хотя никаких туч над ставшим чернильным небе не видно.

– Чертова Скандинавия, чертова дерьмовая погода, – бранюсь я.

Когда я бегу к причалу, поднимается еще и ветер, приклеивающий мне волосы к щекам. Я предполагаю, что она до сих пор там. По крайней мере, надеюсь. «Иначе… – я морщусь от усилившейся боли в ноге. – Иначе мне придется обойти все остальные постройки на острове». К счастью, чутье меня не подвело.

Я резко останавливаюсь в том месте, где камыши сменяются прибрежным песком. В серебристом лунном свете видна фигура, пытающаяся подтянуть лодку к убывшей с отливом воде.

Несколько мгновений я наблюдаю за ней. Мои ноги медленно погружаются в мокрую почву, между пальцами ног образуются миниатюрные лужицы. Я ничего не говорю, но Мелисса, похоже, чует мое присутствие, останавливается и оглядывается.

– Элис? – спрашивает она. – Это ты?

На моем мокром лице, должно быть, застыло выражение страха, которое ее беспокоит, потому что она повторяет мое имя.

– Элис?

Печаль сковала мне язык, и я не могу произнести ни слова. Не то чтобы я не хотела говорить, как обычно. Просто… не могу.

– Если ты ищешь Тришу, чтобы снова извиниться, то она ушла…

– Нет, я искала тебя…

– Меня? – она показывает на себя пальцем. – Как мне повезло. Что, хочешь «исправить» меня? Потому что сейчас я немного занята. – Она театральным жестом указывает на лодку. – Нужно кое-куда наведаться, нет времени для лекций…

– Я пришла не читать лекции, – неуверенно начинаю я. – Дело не в этом. Я… я… – я говорю на вдохе, с трудом подбирая слова. – Я прочитала твое письмо. Я знаю, что ты больна. Мне так жаль. Так жаль. И я хочу помочь…

Она кладет весло и поворачивается ко мне всем телом.

– Что? Это было личное письмо!

– Оно было адресовано мне…

– Через шесть месяцев! – сердито восклицает Мелисса.

– Да, но…

– В чем твоя проблема? – спрашивает Мелисса, тряся головой. – Мисс Шпионка…

– И она же «Судья Джуди»? – вырывается у меня против моей воли.

– Да!

– Поверить не могу, что ты мне не сказала, – тихо говорю я.

– Не хочу говорить об этом, – отрезает она.

– У тебя рак…

– Да, спасибо, Доктор Куин, Женщина-Врач. Я же сказала, что не хочу об этом говорить.

Судя по всему, она рассердилась не на шутку.

– Но в письме…

– Ты не должна была читать его! – она уже кричит.

– Но я рада, что прочитала! – кричу я в ответ, затем понижаю тон. – Послушай, я просто пришла, чтобы извиниться, ладно? Извиниться за все. Могу повторять это каждый день, если так будет нужно…

Мелисса машет рукой.

– Слишком поздно. Забудь, о чем я писала…

– Что?

– Я хотела провести это время вместе с тобой, но знаешь что? С тобой совершенно невозможно иметь дело. Ты только и делаешь, что вечно стонешь! Ты всегда так поворачиваешь, будто ты единственная, у кого все решено, и ты все время смотришь на остальных свысока – не делай вид, что не смотришь, я же вижу, как ты закатываешь глаза, – и у тебя просто дар выводить людей из себя…

– Это нечестно, – начинаю я, но вспоминаю свой каталог жалоб и слезы Триши прошлым вечером. Да и Марго от меня досталось.

Ох…

– Но я твоя сестра, – единственное, что мне приходит в голову.

– Можешь считать себя свободной от этих обязанностей, – отвечает она.

Вот это больно. Но я не уйду. Я не собираюсь уходить.

Как бы она ни настаивала…

– Я понимаю, что одним неловким извинением под дождем это не исправишь. Я понимаю, должно пройти время, нам необходимо о многом поговорить, приложить усилия. Я действительно этого хочу, – говорю я.

На ее лице застыло сердитое выражение, губы плотно сжаты.

– Просто уходи, ладно? – говорит она чуть погодя.

– Н-нет… – заплетающимся языком произношу я.

– Что? – Мелиссу, кажется, это удивило.

Я подхожу ближе, уже более настойчиво, почти заставляя свою сестру выслушать меня. Я готова почти на все, что угодно, лишь бы достучаться до нее.

– Что ты сказала? – взирает она на меня, прищурившись.

– Я была ужасной сестрой, знаю, но поверь мне, я не считаю, что «мой способ» – самый лучший. И у меня ничего «не решено».

Если бы только она знала! Если бы я могла рассказать ей… Или показать девочку, которая годами стучала по сушилке в туалете на работе или на мероприятиях, чтобы заглушить рыдания…

– Наоборот, мне кажется, что у меня совсем ничего не получается…

– Правда? – в ее голосе слышна подозрительность.

– Почти всегда! Но ты… поразительна, – искренне говорю я. – У тебя все получается. Ты можешь разговаривать со всеми. А я, – я дергаю за свой всклокоченный хвостик волос, чтобы побыстрее придумать что-нибудь подходящее, и тут меня осеняет: – Я даже к парикмахеру не могу сходить…

– Да, я думала, что волосы у тебя длинноваты для почти сорока…

– Да, спасибо, – я заслужила это.

И она права. Потому что после лязга ножниц самое непереносимое для меня – это глухое молчание, когда закончились все дежурные темы – волосы, планы на выходные, куда я поеду в отпуск. После того как у меня исчерпался лимит на мои «М-ммм» и «Правда?», я чувствую себя совершенно беспомощной вплоть до фена, где уже точно можно молчать.

– А вот ты со всеми находишь общий язык, – говорю я Мелиссе. – Я всегда восхищалась этим… и… и… многим другим… и мне очень хотелось бы, чтобы мы стали ближе.

Она глядит на меня с сомнением.

– Правда-правда! Я хочу быть рядом с тобой! – меня всю сводит от одного взгляда на нее, но я не могу прервать зрительный контакт.

Наконец она отворачивается и вытирает руки о штаны в бесплодной попытке высушить их.

– Ну все, хватит со мной болтать, – говорит она устало, почти выдыхая слова, а потом поворачивается обратно к лодке.

– Нет.

– Что?

– Я не перестану говорить с тобой. Никогда.

Я уже от многого отказалась в своей жизни. От того, что казалось слишком болезненным или невыносимым. Я потратила годы на вечную суету: всегда в движении, всегда стремлюсь к очередной цели в попытке занять себя и избежать чего-то страшного. Но на этот раз так не будет.

– Я подожду, – говорю я. – Сколько бы это времени ни заняло.

Не зная, что делать дальше в такой ситуации, я шагаю вперед и кладу руки на холодную древесину викингского суденышка. Мелисса старается не обращать на меня внимания и толкает лодку, но на мокром песке она не двигается. И я осознаю, что очень, очень крепко вцепилась в доску.

Мелисса безуспешно пихает лодку и говорит:

– Ну ладно, можешь ждать, сколько хочешь. А я поплаваю.

Черт. Твой ход. Элис.

– Хорошо. Я с тобой.

Она как бы равнодушно мычит, показывая, что услышала меня, затем со всей силы пинает лодку, а я дрожу от волнения.

– Ну то есть надвигается буря, – посматриваю я вверх с сомнением. – И очень темно… ты уверена, что нам следует отправляться в море прямо сейчас?

– Я уплываю, – говорит она и толкает лодку с новыми силами, освобождая ее из моего захвата. – Прямо сейчас.

– Может, тебе не стоит вообще этого делать. В твоем-то состоянии?

Едва я успеваю это сказать, как понимаю, что добром это не кончится. Мелисса смотрит на меня так, будто готова ударить меня.

– Мне разрешили заниматься физической активностью до того, как начнется лечение под присмотром настоящего врача, спасибо. Я не нуждаюсь в советах стоматолога.

Ну что ж, верно подмечено.

Я пытаюсь зайти с другой стороны и показываю на черную массу воды.

– Посмотри сама, тут небезопасно!

Не то чтобы я боюсь (хотя, конечно, боюсь немного), просто я не хочу потерять свою сестру теперь, когда готова узнать ее по-настоящему. Да и погода действительно неподходящая для морских прогулок.

– Может, отложим на завтрашний день? Или пока погода не улучшится? Скажем, завтра утром?

Но Мелисса не слушает. На лице ее отображается решительное упрямство, столь свойственное представителям семейства Рэй. Она уже бредет по мелководью и делает попытку залезть в лодку – неловко, как это может получиться только у коренастой женщины без малого метра шестидесяти ростом. Трижды.

– У меня получится, – бормочет она себе под нос, пробуя разные движения.

Наша одежда промокла до нитки, и я убеждаюсь в том, что любой беспристрастный наблюдатель счел бы это Очень Плохой Идеей. Но какой у меня выбор? «Я должна поплыть вместе с ней, – повторяю я себе как нечто само собой разумеющееся. – Не могу же я бросить ее сейчас».

Остается надеяться, что две неуклюжие сестрицы Рэй окажутся лучше одной.

«Была не была», – думаю я с очередным порывом ветра, дующего мне в лицо. Я перебрасываю ногу через борт – со всем достоинством, на какое только способна женщина в мокрых штанах для йоги, и хватаюсь за весло, готовая выполнять свою часть задачи.

– Ладно, я в деле, – говорю я. – Давай руку, помогу. Поплывем вместе…

– Погодите! – раздается голос из темноты. – Постойте!

Это не Мелисса.

И это не Инге, которая, как я втайне надеялась, могла прийти и отговорить нас от явно безумной затеи.

– Триша?

– Эй! – запыхавшись, кричит Триша.

Она останавливается, наклоняется, опирается руками о колени и, должно быть, выхаркивает из себя всю никотиновую смолу, накопившуюся за все время преданного курения Marlborough Lights.

– Постойте! – она поднимает руку, все еще с головой между ног, и смачно плюется в последний раз. – Подождите меня… Вот, так-то лучше…

– С тобой все хорошо? – озабоченно спрашивает Мелисса.

– Нормально, – машет рукой Триша, восстанавливая дыхание и кашляя – на этот раз «деловито», словно продолжая начатое. – Если что, у меня есть еще одно легкое! Инге сказала, что вы, возможно, тут… Так что нам наконец-то можно решить все споры…

Она не уточняет, кому пришла в голову эта мысль – ей самой или Инге.

– Ну вот я и пришла!

Я рада, что она снова со мной разговаривает. И мне тоже хочется разобраться с ней. Но разве сейчас самое время? Правда?

– Знаешь, Триша, я очень, очень сожалею из-за ситуации прошлым вечером, но мне просто нужно сейчас поговорить со своей сестрой. Не могла бы ты на какое-то время оставить нас одних?

Влага проникла до моего нижнего белья.

Я так и знала, что снова намочу трусы…

– Нет ничего такого, чего бы ты не могла говорить мне в присутствии Триши, – сухо произносит Мелисса.

Она что, шутит?

– Я понимаю, ты сердишься на меня, Мелисса, – начинаю я и добавляю: – И ты тоже, Триша. – Потом снова поворачиваюсь к сестре. – Но не могли бы мы поговорить только вдвоем?…

Она ничего не отвечает, поэтому я пытаюсь снова обратиться к Трише:

– А ты бы могла вернуться домой, Триша…

– Почему бы не вернуться тебе, – начинает Мелисса.

– Прости!

– Ты возвращайся! Если проблема в этом, Элис.

Ага, уже проблема…

– Просто уходи, если хочешь уйти, Элис, – продолжает Мелисса. – У тебя это так хорошо получается: уходить…

Я открываю рот, подыскивая ответ.

Все равно что занятие по пассивной агрессии. Она использует мои же аргументы против МЕНЯ… Я создала чудовище!

– Так, хорошо, ситуация понятна, – говорю я. – Пассивно-агрессивное общение. Докладываю, Элис на место прибыла. Я понимаю, что ты сердишься на меня, но я никуда не пойду.

– И я тоже, – говорит Мелисса.

– И я, – добавляет Триша, хотя и с некоторым сомнением. – В основном потому, что мой организм не вынесет еще одного марш-броска под дождем без отдыха.

Шатаясь, она бредет к лодке.

– Ну ладно.

Не так я представляла себе сцену примирения.

– А Инге не возражает? – пробую я зайти с другой стороны. – Против того, что все вдруг ушли на прогулку? Перед ужином?

Я все еще надеюсь вразумить их, обратившись к их лучшим качествам – или к их желудкам. Заодно я не могу удержаться от воспоминаний о том, как меня бесило, когда я готовила дома еду, а все вдруг решали именно в этот момент разойтись по своим делам.

– Не-а, – Триша поднимает ногу и едва не упирается мне в лицо своей задницей, перемахивая через борт лодки с удивительной легкостью для своих… пятидесяти? Шестидесяти лет?

– Сегодня еду готовил Магнус, и она немного… подгорела. Мы поели немного, а потом Инге сказала, что мы можем прогуляться, если хотим. И прошептала, что оставит для нас хлеб с сыром на потом.

Не буду лгать – мысль об этом сыре возбуждает меня, несмотря на наше текущее затруднительное положение. Мой мир грозит разлететься на куски, а меня приводит в восторг сыр? Я точно изменилась.

– Инге пошла купать детей. И Магнуса. Что странно… – добавляет Триша немного брезгливо, очевидно, полностью излечившись от своей страсти, наблюдавшейся в начале недели.

– Ну что ж, тогда все в порядке, – деловито замечает Мелисса.

– А ты скажешь, куда мы вообще направляемся? – спрашиваю я, но она мотает головой.

– Всему свое время. Придержи свой хобот, Дамбо, – все, что она отвечает.

– То есть ты хочешь, чтобы мы погребли с тобой куда-то посреди Скандинавии?

– Нет, – поправляет меня она. – Что касается тебя, Элис, то я хочу, чтобы ты вылезла из лодки и пошла домой. Но поскольку я этого не дождусь, то все равно поплыву. Довольна?

– Довольна, – бормочу я.

– Вот и хорошо. Все по местам! – объявляет она, погружая весло в воду и знаком приказывая мне сделать то же самое.

– А разве это говорят не в поездах? – спрашиваю я.

Она бросает на меня укоряющий взгляд. Я затыкаюсь и гребу.

Триша тоже молчит, хотя не столько от неловкости ситуации, сколько приходя в себя после чрезмерного напряжения. Но она обращается с рулем на удивление легко, с ловкостью, свидетельствующей о том, что ей уже приходилось этим заниматься. И даже как будто она знает, куда мы направляемся.

Вода покрывается рябью, и лодка теперь качается гораздо сильнее, чем раньше.

Буря. Точно будет буря.

Грести теперь тоже труднее. Как труднее и ориентироваться по совету Инге – из-за усилившегося дождя. «Какая же вода громкая», – думаю я. Как под нами, в виде плещущих о борта волн, так и в виде брызг, поднимаемых, когда я неловко шлепаю веслом, и падающих ледяными каплями нам на головы. Мне становится все холоднее, но я по-прежнему гребу, насколько хватает сил, и мы рывками удаляемся от берега.

– Ну, давайте, что ли… выпустим… парус, – говорит Мелисса, позабыв точный жаргон.

Следует дискуссия с Тришей о том, как лучше это сделать, вперемешку с кашлем и сдавленными звуками. Я предпочитаю держаться в стороне, склонив голову и сосредоточившись на поставленной мне задаче – грести обеими руками (да, как по иронии, роль «мышц» на этот раз досталась мне), пока другие заняты большим белым полотнищем. Но я позволяю себе бросать взгляды, когда крики становятся громче и отчаяннее. Оглядевшись, я с тревогой обнаруживаю, что эти звуки доносятся вовсе не изнутри лодки.

– Вы что-нибудь слышите? – беспокойно спрашиваю я.

– Чего? – раздраженно глядит на меня Мелисса.

– По… помогите! – посреди суматохи слышится сдавленный голос.

– Кто-то в воде!

Я всматриваюсь в пустоту в поисках… сама не знаю чего посреди воды.

Триша перевешивается через борт, чтобы лучше разглядеть.

– По-моему, она права…

Мелисса прищуривается и вопит:

– ЭЙ, КТО ТАМ? ВСЕ В ПОРЯДКЕ?

– Н-нет, – в ответ раздается единственное слово.

– О боже, – бормочу я.

– КТО ТАМ? – кричит Мелисса.

Ответа нет. Теперь не слышно вообще никаких человеческих звуков, и я спрашиваю себя, не стали ли мы жертвами коллективной слуховой галлюцинации.

Либо тот, кто это говорил, уже не может держаться на поверхности воды…

– Эй? – неуверенно говорю я.

– Помогите! – снова раздается сдавленный голос. – Это я! Я не умею…

Голос снова захлебывается, но мы уже замечаем барахтающееся в воде тело.

Глава 13

– Это я!

– Кто «я»?

Ответа нет, но тело продолжает барахтаться.

– Знаете, похоже на… – начинает Триша.

– Марго? – хмурится Мелисса, вглядываясь в темноту.

– Да! – восклицает Триша. – Это ты, Марго?

– Д-д-д… – вопит барахтающееся существо, глотает воду и погружается, но тут же всплывает и пытается еще раз: – Да!

– О господи! – визжит Триша.

– ЭТО МАРГО! – констатирует Мелисса.

– Не смотрите просто так! – кричу я. – Сделайте что-нибудь! Мелисса, ты можешь наконец раскрыть парус, чтобы мы двигались быстрее? А ты, Триша, можешь нас повернуть? – я показываю на «ту лодочную штуку», которую, как я вспоминаю, называют рулем, и начинаю грести изо всех сил, чтобы ускориться.

Это нелегко, море волнуется больше обыкновенного, а ветер теперь, кажется, дует сразу со всех направлений. Сильное отливное течение несет нас дальше от берега, так что мы двигаемся даже без моих скромных попыток.

«Но мы же уплыли еще не так далеко, – прикидываю я. – Никакой уверенно держащийся на воде человек не должен звать на помощь на таком-то расстоянии…»

Мы подбираемся поближе к барахтающемуся созданию с всклокоченными волосами, я протягиваю весло, фигура цепляется за него, и я пытаюсь втащить ее в лодку. Но попытки удержаться на плаву, похоже, истощили почти все силы спортсменки-викинга, и она похоже на бледную тень прежней себя.

– Ты в порядке? – спрашиваю я, затягивая туловище Марго через борт и помогая ей перебросить кажущиеся бесконечными ноги.

– М-мммм… н-нннн… – в ответ она может только дрожать, поэтому я переключаюсь в режим врача. Мы по очереди растираем ей руки и ноги, которые могут превратиться в ледышки быстрее, чем остальные части тела. В лодке нет ничего сухого, во что можно было бы ее закутать, мы тоже промокли до нитки, и единственное, что приходит мне в голову в качестве профилактического средства от гипотермии, – это телесный контакт.

– Хочешь сказать, групповое объятие? – удивляется Триша, когда я высказываю свое предложение, и даже Мелисса смотрит на меня недоверчиво.

– Да, – вздыхаю я. – По крайней мере я попытаюсь.

Они слушаются. Все мы бросаем свои текущие занятия и окружаем Марго, словно пингвины, сгрудившиеся на краю ледника в Антарктиде. Так мы сидим добрых пятнадцать минут, пока наша самая юная подруга немного отогревается. Марго, похоже, смущена ситуацией не меньше моего, и когда мы наконец отпускаем ее из своих коллективных объятий, она может только нервно улыбаться.

– Так что случилось? – спрашиваю я самым мягким тоном, на какой только способна.

Марго усердно пытается убрать мокрые пряди за уши, как будто от этого зависит ее жизнь, и мертвецки бледнеет.

– Ты что, тонула? – Мелисса переходит сразу к делу, и Марго содрогается – хотя, возможно, и от холода.

– Мне кажется, ты так усердно размахивала руками, как будто ты… – услужливо подсказывает Триша, оставляя фразу недосказанной.

Марго опускает плечи и кладет руки на колени ладонями вверх, что подчеркивает ее крайнюю уязвимость – довольно редкое зрелище.

– Да, – отвечает она. – Так и было… То есть… Нет… Я не… – повторяет она с незаконченной интонацией. – Но и четырехкратный победитель американского кубка Деннис Коннер тоже не умел, а раньше это никогда не было проблемой… Я просто не подумала, что так быстро окажусь на такой глубине…

– Что? Ты не умеешь плавать? – намерена во что бы то ни стало уточнить Мелисса, тактично или нет.

– Да… – говорит Марго, потупив взор. – Не умею.

Никто из нас точно не знает, что сказать, но внутри меня происходит примерно такой монолог:

Марго не умеет плавать? Марго не умеет плавать!

У Марго есть недостаток? У Марго есть недостаток!

Как я уже сказала, я этим не горжусь.

– Так почему же ты полезла в воду? – Триша смотрит на нее как на рехнувшуюся.

И так, если честно сказать, можно описать всех нас.

– Я не хотела оставаться одна, – говорит Марго, как только к ней возвращается способность дышать. – С Магнусом и с подгоревшей едой то есть. Хотелось побыть с вами. Не чувствовать себя брошенной…

Мы переглядываемся.

– Ну что? – спрашивает Марго, выкашляв из себя в последний раз смесь водорослей со слизью. И подгорелой едой. Наверное. – Так что вы задумали?

– Да ничего особенного, – отвечаю я машинально, понимая, что мои шансы поговорить наедине с сестрой о ее болезни тают с каждой секундой.

– Не совсем так, – поправляет меня Мелисса.

– Нет?

Правда? Она хочет выяснять отношения прямо здесь? Не рассказала о раке даже своей сестре, но теперь хочет обсуждать этот вопрос в присутствии пары других женщин, о существовании которых до этой недели она даже не знала?

Должно быть, я действительно вывела ее из себя.

– Нет! – продолжает она. – Ты собираешься извиниться перед Тришей. Снова. За то, что совала нос не в свои дела. И за то, что в целом была такой засранкой…

– О последнем я слышу впервые… – начинаю я, но Мелисса просверливает меня таким резким взглядом – и справедливо, – что я заканчиваю: – Мне невероятно жаль, Триша. Извини меня.

– Ладно, проехали, – женщина в годах пожимает плечами и добавляет: – Я все равно собиралась рассказать, как до такого дошло. Ну там Даг, джин в кружке во время рабочего дня… Поэтому я и приехала.

– Хорошо, – киваю я. – Да.

– Тогда куда вы плывете? – спрашивает Марго Мелиссу, что вполне логично.

Я смотрю на сестру, которая изображает блаженное забвение и совершенно игнорирует только что заданный вопрос, всматриваясь в моросящий дождь.

Я следую за ее взглядом, стряхивая воду со лба свободной рукой в надежде, что наконец-то смогу что-то разглядеть в этой серой дымке.

Ничего.

Поэтому я вторю Марго:

– Да, Мелисса, куда мы плывем?

– Куда все мы плывем? – повторяет она.

Эти слова странным эхом вторят словам Магнуса, произнесенные в первый день нашей с ним встречи.

Ну уж нет, меня на эту уловку не поймать…

– Да, но конкретно-то сказать можно? Типа, вот именно сейчас? – спрашиваю я, когда большая волна поднимает и слегка разворачивает нас. – Похоже, туда плывем все мы, поэтому с твоей стороны будет честно сказать правду.

Мелисса цыкает зубом, и лицо ее становится похожим на лицо автомеханика, который говорит, что вашу машину починить можно, но это «будет стоить денег».

– Скажу честно, я уже не уверена.

– Что? – резко спрашиваю я.

– Ну после всей этой суматохи по спасению Марго… – продолжает моя сестра.

– Извините, – шмыгает носом Марго.

– Все нормально, – кивает Мелисса. – Но после всей этой суматохи и пингвиньих обнимашек я, возможно, потеряла направление, в котором мы плыли изначально. И не знаю, куда мы плывем сейчас… Или даже, – тут она слегка морщится, – в каком направлении нужно плыть, если мы захотим вернуться.

Сердце у меня уходит в пятки – ощущение десятикратно усиливается, когда лодка подпрыгивает на волне – и я почти кожей ощущаю нарастающее коллективное беспокойство. Все мы оглядываемся, чтобы удостовериться в словах Мелиссы и… ничего не видим. Никаких огней, никакой суши, ничего.

Мы находимся в незнакомых водах. Потерявшиеся. И мокрые. И нам холодно. Невообразимо холодно – даже лица болят.

Тусклый серебристый месяц частично скрывают облака, затмевающие заодно и звезды, по которым мы могли бы ориентироваться.

Если кто-то из нас действительно знает, как ориентироваться по звездам. Хотя, наверное, Марго посещала курсы герцога Эдинбургского и по этой теме…

Но что она наверняка не посещала, так это курсы по плаванию, и ни у кого из нас нет значка девочек-скаутов «Как найти путь домой посреди шторма ночью».

– Значит, мы заблудились? – испуганно спрашивает Триша.

Ответом ее служит далекий раскат грома.

– Скорее всего, – признается Мелисса. – Что? Мы слишком долго обнимались! – добавляет она, оправдываясь и стирая капли дождя с лица рукавом.

Лодка раскачивается на волнах под порывами ветра.

– Так и есть, – я не имею ни малейшего представления о том, что делать дальше.

Как бы поступили викинги? Я напрягаю мозги, но впустую. Моя сестра толкует мое молчание как враждебность.

– О да, я знаю, о чем ты думаешь, – говорит она. – Ты думаешь: «Мелисса снова облажалась», и что это моя вина…

– Я так не думаю…

– Что я снова проявила безответственность рядом с «идеальной Элис», которая никогда не ошибается…

– Нет! Я честно…

– Мы что – умрем? – перебивает нас Триша.

Губы у нее посинели, трясущиеся руки сжимают горло.

– Нет, – отвечаю я ей со всей авторитетностью, на которую способна. – Мы не умрем.

– Ну рано или поздно мы все умрем, – высказывает очевидный факт Мелисса, а затем, увидев мое выражение лица, добавляет: – Что? Внимание, спойлер, но никто из нас не будет жить вечно.

– Согласна, но никто из нас не умрет сейчас, – настаиваю я, обращаясь непосредственно к сестре. – И послушай, я никогда не утверждала, что идеальна! Не знаю, откуда ты это взяла…

– От тебя! У тебя всегда была книга правил жизни, которую все остальные и в глаза не видели, да мы даже и не думали соблюдать эти правила! – продолжает Мелисса. – В детстве все только что и делали, что возились с тобой! Мама тебя баловала, водила на уроки скрипки…

– О, я тоже училась играть на скрипке! – встревает Марго. – И на виолончели…

Заткнись ты, Марго! Но она продолжает что-то рассуждать о музыкальных оценках, а Триша снова заводит свою шарманку, пока не оказывается, что каждая из нас тараторит о чем-то своем. Погружаясь в свой личный ад.

– Мне кажется, что когда разговариваешь, не так сильно волнуешься, – еще более испуганно продолжает Триша, крутя головой в темноте. – Знаете, как говорят: «Один раз диктор – диктор навсегда!»

Она нервно смеется, а моя сестра продолжает свою обвинительную речь:

– Ты хоть знаешь, каково это – расти не такой умной или «одаренной», какой хотела бы видеть меня мама? Не такой, как ты. Я все детство боялась занимать слишком много места. Даже опасалась сталкиваться с людьми на улице – уклонялась или переходила на другую сторону. Все время. Это сводило с ума. Однажды я решила не сдвигаться с пути ни на шаг на протяжении недели и столкнулась с двумя сотнями человек. Прямо впечатывалась в них – потому что никто не открывал мне двери и не шагал назад, чтобы я прошла на свои УРОКИ МУЗЫКИ!

Я и не догадывалась, что скрипка может стать таким камнем преткновения. Я только помню, что какое-то время издавала отрывистые скрежещущие звуки, пока мама с папой не решили, что в этой области мне не хватает таланта. И что «будет лучше сосредоточить усилия в другом направлении». Ради всеобщего блага. Но я не замечала, что моя сестра смотрит на меня с завистью и ждет не дождется того дня, когда и ей можно будет взять в руки инструмент и обратить на себя внимание родителей. Этот день так и не наступил, а после трагедии папа на целое десятилетие погрузился в тоску.

– Почему ты мне ничего не говорила? – требовательно спрашиваю я.

– А зачем мне было жаловаться? – возражает Мелисса. – Ты сама должна была догадаться.

– Но ты выглядела… довольной, – говорю я.

– Но не была довольной!

Я пытаюсь усвоить эту информацию и просто говорю:

– Извини. Я не догадывалась…

Триша беспокойно ерзает на месте.

– Мне кажется, я тоже должна кое-что объяснить, – обращается она ко мне. – Насчет того видео…

Серьезно, Триша? Сейчас? Умеешь ты выбирать удобное время для объяснений…

– Дело в том, что на работе тогда начались пробуксовки, и один старый товарищ посоветовал мне прогуляться по пляжу в чем-нибудь не очень длинном и без лишней косметики, в «естественном» макияже – знаете, без всех этих пухлых губ, больших глаз и прочего. Я немного покутила в кафе, построила глазки. Потом этот знакомый позвонил «папсам», и мы подстроили так, будто на меня напала чайка. Подумали, что будет неплохая фотка для профиля перед выходом программы «Танцевальное…

– «Папсы»? – спрашивает Марго.

– Фотографы. «Папарацци». В общем, ничего не вышло. Он сказал, что я слишком «накрасилась»… Ну то есть правда! – в голосе Триши слышны обиженные нотки. – Потом у меня был непростой вечер – точнее, два вечера – пара плохих передач. Выпускной редактор сказал, что я мямлила – что бы это ни значило! Потом этот шум из-за орешков… Я порвала с Дагом после шумной разборки в филиале B&Q в Берджесс-Хилл. А потом моя помощница по шоу записалась на курсы повышения уверенности в себе и много о себе возомнила. Сделала новую прическу. И увела у меня шоу. И Дага, хотя, честно говоря, он и сам к ней клеился. Но вот с шоу было больно. И у нее даже не появилась своя страничка на Википедии! Теперь я понимаю, что она не виновата ни в чем. Она просто девочка, которая старается выжить в этом мире. Я виню систему. Виню патриархат. В общем, я не знала, в какой точке цикла пилюль/вина/кофе я находилась, но поняла, что с меня хватит. Отсюда и все эти летающие тарелки в виде бобин…

Ее речь прерывают соленые морские брызги, попавшие ей прямо в лицо.

«Это уже слишком», – думаю я, а эстафету тем временем перенимает Мелисса.

– А потом, после смерти мамы, ты просто сбежала! – говорит она, тяжело дыша под порывами холодного ветра, но продолжая обвинять меня. – Ты не стала ждать меня. Или даже разговаривать со мной. А мне было так тяжело – одной. Ты же уехала веселиться…

– Мне было вовсе не весело, – говорю я, вспоминая свой первый год самостоятельной жизни: одна, без друзей, без денег[42], на год младше своих однокурсников, так что мне приходилось делать вид, что я разбираюсь в том, что происходит вокруг. Как будто у меня на все есть ответ. Поэтому я добавляю, на тот случай, если она мне не верит: – Совсем не весело.

Она не верит.

– А мне было больно. Очень больно. И ты должна знать это, – говорит она и добавляет: – Но сейчас с этим покончено. И с тобой покончено. Все эти годы я пыталась, но встречала только одни упреки. Я планировала эту поездку как способ спасти наши отношения – сохранить хотя бы что-то между нами. Но ты до сих пор относишься ко мне как к клоуну. Или как к своему «плану Б». Но я никакой не «план Б», черт его подери! – кричит она.

– Извини.

Я не знала об этих ее чувствах. Я не осознавала, что она способна настолько проницательно читать меня все эти годы. Все мои предрассудки и недостатки, которые я неумело пыталась скрыть под «деловой» маской, все они были на виду, словно павлин с ярким хвостом. Я ужасный человек.

– Ты… ты была так добра ко мне, – говорю я, с трудом подбирая слова. – Я знаю, что со мной порой не просто.

Мне хочется обнять ее. И не отпускать. И я обнимаю. Поначалу эта идея не приводит ее в восторг, но она сдается и даже набрасывает мне на плечи свою мокрую сексуальную кофту.

«Теперь я понимаю ее одержимость этим джемпером из полиэтилентерефталата на молнии», – думаю я, восхищаясь тем, как на удивление мягкие волокна защищают меня от непогоды. И хотя до «теплого» состояния еще далеко, боль в голове от холода постепенно проходит. Моя сестра хорошо обнимается…

– Помнишь, что ты написала в письме о том, чтобы держать напряжение под крышкой? Ну так вот, на самом деле это не нужно, – бормочу я, уткнувшись ей в волосы, которые теперь пахнут как промокший пес. – Твой способ лучше. Ты права насчет того, чтобы показывать свои чувства. Грустить, когда грустно. Мне жаль, что я заставила тебя усомниться в этом. Это я все время ошибалась. Я едва не заработала грыжу, годами пытаясь удерживать все внутри, – но это не работает. Рано или поздно эмоции вырываются наружу.

– Ты хочешь сказать, как в туалете Premier Inn? – спрашивает Мелисса.

– Помимо всего прочего, да, – киваю я.

Я закрываю глаза, чтобы преградить путь слезам, которые угрожают выбежать и на без того мокрое лицо, но продолжаю слушать Тришу, возбужденно перекрикивающую всплески волн.

– Все говорят: «Триша, ты занималась этим много лет! Ты, наверное, богатая!» Так и говорят. И спрашивают: «Почему ты отмечаешь Рождество в Халл-центре, играя плохую королеву в постановке для детей?» А я отвечаю: «Потому что мне нравится!» Но, конечно же, это мне ни хера не нравится! Единственным заказом на прошлую пятницу была роль судьи на выставке кошек… Ходили там все злые, шипели друг на друга – и это только владельцы… Но таков шоу-бизнес! В такое время года это все, что твой агент может найти для тебя, если ты только не Джайлз, мать его, Брандрет или не Сью Перкинс[43], – говорит она сквозь стучащие зубы.

– М-ммм, – кивает Марго из вежливости, как единственная «слушательница» Триши, а мы с сестрой постепенно теряем нить повествования.

Мелисса глядит на меня.

– Ты плачешь?

Выглядит она довольной.

– Нет! – наполовину смеюсь и наполовину всхлипываю я. – Это дождь… на лице.

– У меня тоже, – говорит она, вытирая пальцами глаза, а затем прочищая нос рукой и вытирая то, что вылетело из него, о свои боевые штаны.

«Это моя сестра», – думаю я с любовью.

Под очередным шквалом «погоды» лодка скачет, словно буйный мустанг, так что мы вынуждены сесть, и моя задница тут же снова мокнет от перехлестывающих через борт неумолимо холодных брызг. И мне кажется, что лодка сейчас сидит гораздо ниже, чем во время пробного заплыва днем.

О-о… Это не к добру. Совсем не к добру…

– Что там говорила Инге насчет двухместной лодки? – спрашиваю я, опасаясь ответа.

– Она имела в виду огромных викингов, правда?… – начинает Мелисса. – А так для троих в самый раз…

– Да, но сейчас нас четверо… – я оглядываюсь и вижу, как шевелятся губы моей сестры, пока она делает подсчеты.

Я склоняюсь над бортом.

– И я совершено уверена, что она говорила о том, что вода не должна превышать отметку в два пальца под верхней планкой.

Я опускаю руку, но она тут же погружается в ледяную воду, прежде чем я нащупываю какие-то планки.

– О господи, мы что?.. – бормочет Триша.

– Тонем? – озабоченно заканчивает Марго. – Кроме того, что заблудились?

– Возможно, – я содрогаюсь всем телом, чтобы восстановить кровообращение, затем начинаю вычерпывать воду ладонями – так быстро, насколько могу.

На дне лодки я замечаю затычку – увеличенную и преломленную из-за толстого слоя воды. Она словно дразнит нас и говорит что-то вроде: «Ха! Думали, я работаю как пробка в ванной? Дурачье!»

– Дурацкая затычка, – бормочу я себе под нос.

– Что? – хмурится Мелисса, тоже вычерпывая воду руками.

– Ничего, – качаю я головой и оглядываюсь в поисках официального «черпака», который, как я уверена, видела еще сегодня днем.

– Вот зараза, как вообще так получилось? – сердито говорит Триша, очевидно, преодолев панику и решив заняться практическим делом – тоже вычерпывать воду. – На прошлых занятиях никаких настоящих опасностей не было. Даже когда меня на Ибице заставляли прыгать из упора лежа, а я жаловалась!

Ее крики постепенно переходят в вопли.

– Я не хочу заканчивать свои дни тут! Лучше бы я сейчас воровала товары с полок в «Джоне Льюисе»!

Это что-то новенькое…

– Ты не закончишь свои дни в море на лодке викингов! – твердо заявляю я. – По крайней мере, не при мне. Но сейчас нам нужно сосредоточиться и СОХРАНЯТЬ СПОКОЙСТВИЕ! Сейчас нам нужно следить за тем, чтобы внутри лодки было меньше воды, чем снаружи, и постараться уменьшить вес…

Мелисса в ярости поднимает голову.

– Я имею в виду вес воды и… э-мм… дополнительного груза, – быстро уточняю я, озираясь в поисках того, что сошло бы за такой груз.

– Вроде этого? – Триша поднимает ведро и бросает его за борт.

– Нет! Стой! – ору я.

Но уже слишком поздно. На фоне надвигающегося шторма раздается слабый всплеск, и наше спасительное ведро, покачиваясь, уплывает вдаль, в холодную темноту.

– Великолепно. У кого какие предложения, чем нам черпать воду теперь?

Я продолжаю работать ладонями, как и Мелисса, но она наклоняется ближе, чтобы никто нас не слышал, и шепотом спрашивает:

– Это конец?

– Не знаю, – признаюсь я.

Мы можем еще плавать, рассуждаю я. Но кто-то должен будет поддерживать / тащить за собой Марго, не удосужившуюся научиться плавать. А единственная из нас, достаточно сильная и физически развитая, чтобы тащить за собой Марго – это… сама Марго. Что хуже, мы по-прежнему не знаем, в каком направлении плыть. Да и вода холодная. В таком холоде мы, скорее всего, потеряем чувствительность минут через пятнадцать. Максимум через полчаса вступит в свои права переохлаждение. Гипотермия. Я смотрела «Титаник».

От таких мрачных, отрезвляющих мыслей меня охватывает тяжелое чувство. Я продолжаю, насколько могу, черпать воду ладонями с онемевшими пальцами, но мысленно – пусть еще и не сдалась окончательно – готовлюсь примириться с тем, что будет. «По крайней мере, мы вместе», – думаю я, пока мы некоторое время занимаемся общим делом молча.

С холодом можно свыкнуться, если знать, что скоро будет тепло. Или сухо. В свое время я увлекалась холодным душем в попытке усилить кровообращение, сделать кожу более упругой, а волосы более шелковистыми (по крайней мере, так утверждали в журналах). Я даже не особо жаловалась в те зимние дни, когда нужно по холоду идти, закутавшись, к машине или в метро. Прежде всего потому, что ты знаешь, что скоро будешь вознаграждена теплым потоком воздуха от обогревателя или теплом тел пассажиров в общественном транспорте и выдыхаемым ими углекислым газом. Но сейчас? Если не видно конца? Не знаю, сколько я еще могу вынести. Я боюсь, что игре на самом деле настал конец.

– Погоди-ка! – Триша выпрямляется и засовывает руки под мышки, роясь под своей промокшей толстовкой.

– Ты что делаешь?

– Вот! – она размахивает значительных размером лифчиком прямо перед моим носом.

– Что?

– Через это ничего не проходит, – говорит она, а потом наклоняется и показывает, зачерпывая воду. – Видишь?

В чашки для груди пятого размера, не меньше, помещается едва ли не два литра воды. Она повторяет движение. По сравнению с ладонями это значительное улучшение, так что я следую ее примеру и снимаю свой спортивный бюстгальтер. Оказывается, с ним тоже можно неплохо справляться, если действовать быстро. Хлопковый бюстгальтер Мелиссы для таких целей не особо годится, а Марго, как она продолжает повторять, «не носит бюстгальтер». Так что «черпальщиков» нас всего двое, но, по крайней мере, мы хотя бы что-то делаем. Хоть что-то…

На горизонте мелькает молния, а затем раздается гром – на этот раз ближе. «Может, будет лучше умереть от молнии… Хотя бы быстрее. И она уж точно нас разогреет», – размышляю я, когда темноту пронзает очередная вспышка, а Триша в страхе вскрикивает. Но тут я кое-что замечаю.

Неужели? Разве это не?..

Это наша единственная надежда. Поэтому я ничего не говорю, но мысленно молюсь.

Ко времени третьей молнии я готова и, внимательно всматриваясь вдаль, за доли секунды фиксирую все, что освещает электрический разряд с неба. Прямо перед собой, там, где море переходит в небо, я отчетливо вижу прямую линию, но слева горизонт пересечен и испещрен… деревьями.

– Земля! – ору я, одновременно выплевывая соленую воду брызг.

– Земля! Вон там! – указываю я. – И деревья!

Другие женщины всматриваются в темноту, пытаясь разделить со мной энтузиазм, пока очередная вспышка не освещает мир снова, подобно сломанному выключателю.

– Земля! – эхом вторит мне Мелисса. – Обожаю гребанную землю!

– И я! – на этот раз Марго даже не смущают ругательства.

– Мы доберемся, у нас получится! – повторяю я себе, как и остальные.

Что там говорила Инге? Я мысленно проматываю время на пару дней назад и начинаю просматривать воспоминания.

– Нам нужны двое на веслах, рулевой и черпающий. Марго, ты самая сильная, и если сначала вы с Мелиссой будете грести, то мы с Тришей можем рулить и черпать, чтобы лодка держалась на плаву, и мы сможем переключиться ближе к суше, когда можно уже будет спрыгнуть в воду.

Мы, толкаясь, перемещаемся на позиции, чтобы дать стихии последний, решительный и требующий напряжения всех сил бой при почти минусовой температуре.

Мы по очереди гребем и черпаем, пока деревья не становятся больше и разряды молнии уже видны за ветвями елей. Мы налегаем на весла из последних сил, и вот раздается столь желанный звук – дно лодки скребет о песок на дне.

– Слава богу, – Триша обрушивается на скамью, перевешивается через борт и извергает содержимое желудка прямо туда, куда только что соскочила Мелисса.

– Большое спасибо, – пыхтит Мелисса, уклоняясь от основной струи, но усердно выполняя свою задачу – вытянуть на берег то, что осталось от лодки.

Вместе мы затаскиваем деревянный остов на берег. И пока я медленно анализирую различные варианты последующих действий, доступных выжившим в «почти кораблекрушении» – скудные знания я могу почерпнуть исключительно из детских книг с тропическими пляжами, кокосами и обезьянами, – Мелисса действует на удивление уверенно.

– Идем, – говорит она, стряхивая со своей секс-кофты остатки содержимого желудка Триши. – Сюда.

Триша тоже выглядит успокоившейся и пришедшей в себя после извержения. Она выжимает свой бюстгальтер-черпак, закидывает его через плечо и следует за Мелиссой по полузатопленным песчаным дюнам к видимому вдалеке свету.

Мы с Марго переглядываемся, все еще во тьме – во всех смыслах. Но поскольку выбор у нас небогат, то, продрогнув до мозга костей и – тайком – пожираемые любопытством, мы медленно идем по их наполненным водой следам.

Глава 14

Деревья блестят от влаги, отражая мерцающий вдалеке свет. Марго делает шаг вперед и удерживает пышную ветку ели недостаточно долго, чтобы дать мне пройти, и та ударяет прямо мне в лицо, осыпая свежими каплями.

Какого хрена?.. Я поднимаю голову. Серьезно? Мне нужно было промокнуть еще сильнее?

Все еще дрожа и покрытая солью – губы, пальцы, все у меня сморщилось от морской воды, – я даже представить не могу, куда нас ведут наши проводники.

Мелисса и Триша ушли уже довольно далеко и выглядят кукольными фигурками среди деревьев, а мы с Марго стараемся их догнать. Но после того, как мы преодолеваем последний барьер из елок, нашему взору открывается поистине райское зрелище: хижина из потускневших досок с покоящейся на ряде валунов террасой. В окнах мерцают свечи, а столб дыма, доблестно вырывающийся из небольшой трубы вопреки дождю, говорит о том, что внутри горит огонь.

«Тепло! – мысленно восклицаю я. – Если мы зайдем внутрь, то согреемся!» Это все, о чем я сейчас могу размышлять. Я продолжаю переставлять ноги одну за другой, заставляя напрягаться даже сухожилия своего изможденного тела.

Среди перестука капель я теперь слышу музыку – ритмичную поп-композицию с басами, от которых вибрирует земля и которые представляют серьезную конкуренцию погоде. От них у меня даже подкашиваются ноги. «Либо это морская болезнь», – думаю я, пошатываясь.

– Как ты? – спрашивает Марго, протягивая руку помощи, чтобы я сделала последний шаг по склону.

– Нормально, – отвечаю я, но все равно беру ее за руку, решая, что уязвленная гордость – небольшая цена за то, чтобы высохнуть поскорее.

«Кроме того, за последние сутки мы уже вскрыли немало личных нарывов, так что изображать особенную гордость ни к чему», – думаю я. Но сейчас ничего из этого не кажется важным, потому что нас озаряет золотистый свет, влекущий нас к подножию величественной твердыни. Раскачивающаяся со скрипом на ветру деревянная табличка гласит:

Добро пожаловать в Вальгаллу!

Мы наваливаемся на тяжелые золотистые двери, и перед нами оказывается заполненное народом помещение с огромным каменным камином (Викинги + одержимость огнем, Экспонат № 9), в котором потрескивают поленья. Выбеленные стены поддерживают грубо вытесанные балки с низко свисающими лампами. Около дюжины до неприличия фотогеничных викингов – все они выглядят так, будто только что сошли с каталога – кучкуются у стен или сидят на покрытых овечьими шкурами скамейках. Жилистые загорелые шеи выглядывают из жестких хлопковых воротников, изумительных вязаных свитеров или просто футболок. Все как один они поворачиваются, чтобы поглазеть на двух потрепанных женщин, только что впустивших внутрь порыв ледяного воздуха.

– Э-эээ… привет! – стараюсь я придать своему голосу «общескандинавский акцент» (то есть говорить медленно, громко и с интонациями сериала «Правительство»). – Кто-нибудь видел мою сестру?

В поисках Мелиссы я скольжу взглядом по их лицам – точнее, по промежуткам между плечами, поскольку мне кажется, что моя сестра ниже их всех на добрый фут. Тело у меня уже начинает снаружи растекаться от удовольствия – наконец-то тепло! – и я приглаживаю волосы, пытаясь придать себе более презентабельный вид, но чувствую, что это мне не удается. «Я недостаточно крута для этого места», – делаю я вывод.

Но моя сестра, похоже, достаточно крута.

– Это… Мелисса? – указывает Марго, и я следую взглядом за ее рукой.

Вглядываясь, я различаю две невысокие фигуры в центре группы скандинавов, которые приветствуют их как старых знакомых. На их плечи набрасывают одеяла, в руки вручают бокалы с напитками, а Мелиссу… – я протираю глаза, проверяя, не подводят ли меня они, – Мелиссу… целуют. Рот в рот.

– Это не тот кузен Инге? – спрашивает Марго, как выяснилось, наш наблюдательный оракул.

Я стараюсь лучше разглядеть мужчину, с которым моя сестра, по всей видимости, решила заняться «ротовым сексом», но вижу преимущественно лишь бороду и копну кучерявых каштановых волос. Я пытаюсь вспомнить человека, о котором говорит Марго, вызывая в памяти его образ.

Разве мы не встречались с ним в тот день, когда отравился Магнус? В день шоколадно-апельсинового прустианского торта? В тот день, когда я выпила все пиво и проболталась про Мистера Зубы? В тот день, когда Мелисса официально перестала разговаривать со мной? С тех пор многое произошло. Меня же можно простить за то, что я плохо помню лицо? Можно?

Я смотрю снова. Для меня шок – застать свою сестру на месте преступления, так сказать. Также я испытываю легкое недоверие при виде необычной парочки.

– Он? Точно? Тот парень, похожий на Питера Джексона, пахнущего булочками?

Оказывается, я бормочу это вслух, не сводя глаз с сестры, которая встала на цыпочки и касается лбом лба бородача, глядя прямо ему в глаза.

– Тот самый, – подтверждает Марго. – Отто? Кажется, так его звали?

– Думаю, да… – отвечаю я, и тут кто-то хлопает меня по плечу.

– Вот вы где!

Это Триша, отошедшая от парочки и усвоившая некоторые манеры Мелиссы.

– Держите, – она вручает мне и Марго по одеялу. – Разогрейтесь. Я сушу свой лифчик у огня, хочешь, и твой повешу? Нет? Ну ладно, а как насчет выпить?

Я не сразу все это перерабатываю.

– Где мы? – оглядываюсь я в удивлении. – И что здесь происходит, ради всего святого?

– Здесь? – эхом повторяет Триша, обводя рукой вокруг себя. – Или здесь? – она показывает на сцену перед нами, озаглавленную «Огромный викинг целуется взасос с Мелиссой».

– И здесь, и здесь. Но в основном там, – киваю я на сестру.

– Ага. Ну это наш местный бар, если тебе интересно. Правда, тут здорово? А там, – она склоняет голову по направлению к Мелиссе, – ну, сама соедини все точки…

В голове у меня до сих пор пусто. Наверное, холод повлиял на мои мозги и притупил навыки мышления.

– Слышала про «кнуллруффс»? – продолжает Триша.

О ЧЕМ она? Может, она тоже повредилась умом?

– Не волнуйся, – успокаивает меня Триша. – Я тоже не слышала до этой недели, но это, оказывается, шведское слово, означающее «взъерошенные после секса волосы». Какие замечательные слова у скандинавов, правда? А ты знала, что у финнов есть термин для обозначения домашнего пьянства, когда ты в одних трусах?

– Нет, не знала, – честно признаюсь я.

– А он есть! Калсарикяннит.

– Ну и замечательно, – я пытаюсь вернуть беседу в русло прежней темы. – Но какое отношение это имеет к моей сестре?

– А, ну да. Я хотела сказать… Разве ты не замечала? В последнее время по утрам Мелисса возвращалась с изрядными кнуллруффс…

– О, – говорю я, и только после до меня доходит. – О-ооо…

Как я могла быть такой тупой? Моя сестра? И «викинг»? «Делают это», как говорят в школе у Шарлотты? Моя сестра занимается сексом?..

Моя СЕСТРА занимается СЕКСОМ.

Я мысленно повторяю эту фразу несколько раз, чтобы она как следует усвоилась. Но все равно кажется невероятным, чтобы моя младшая ближайшая родственница, которую я знала и не знала целую вечность – моя сестра, которая обожает лошадей, собак, старые черно-белые фильмы и Энид Блайтон – также любит тайком заниматься «плохими делишками». Причем регулярно, если верить Трише. Я думаю о признаках, которых не замечала, словно слепая, и которые могли бы рассказать мне о том, что моя сестра уже давно вполне оформившаяся «сексуальная штучка». И прихожу к выводу, что такие признаки были.

Летом она надолго запиралась в своей комнате с плакатами Джеффа Голдблюма и настаивала на том, чтобы самой стирать свое белье – теперь это предстает совершенно в ином свете. А тот случай перед экзаменами, когда она сказала, что провела всю ночь со своей подругой Джоди, пока Джоди не объявилась у нас на пороге, был плохо спланированной попыткой повеселиться вне дома. Но я, по всей видимости, намеренно оставалась слепой.

Какой-то день сплошных откровений…

– Ну что, выпьешь? – снова предлагает Триша, как будто понимая, что выпивка мне сейчас нужна.

– Да, – с чувством отвечаю я. – Пожалуйста.

Моя де-факто подручная Марго также кивает в ответ на предложение, и плотно завернутая в одеяло Триша ведет нас к стене с деревянными полками в дальнем конце бара.

Этот угол похож на аптеку времен Диккенса, заставленную старинными стеклянными бутылями с бурыми ярлыками и кувшинами, отдаленно похожими на декантеры, в которых «дышит» красное вино. За низким столиком из очищенного пескоструйкой дерева стоит такой эффектный мужчина, что я даже не знаю, куда смотреть. Но Триша приветствует его как старого знакомого, а потом поворачивается и шепчет:

– Разве это не такое место. Ради. Которого. Можно. Умереть? Как будто домик на дереве для взрослых с отвязным народом и выпивкой!

Она разворачивается и одаряет бармена самой ослепительной из своих лучезарных улыбок.

– Ну что будете? – спрашивает она, продолжая улыбаться ему.

– А что есть? – отвечаю я, ощущая себя немного (очень) одуревшей. Как будто я слушаю языковую аудиокассету 1980-х и должна попросить «три порции спиртного, пожалуйста». К счастью, Триша более опытна в таких делах.

– Я бы заказала аквавит. Скандинавская водка на основе спирта из картофеля…

Мне почему-то вспоминается детокс-диета, которую я однажды назначила себе в наказание. Она подразумевала употребление картофельного сока (с очень «низким уровнем»)… И я спрашиваю, не имеется ли что-то еще.

– Или?

– Или пиво, или вино, или… нет! Вот оно! Ты точно должна попробовать!

Она заказывает от нашего имени. Я понимаю, что поручать ей заказ было опасно, когда она вручает нам два стакана бурой жидкости.

– Что это? – морщит нос Марго при взгляде в свой стакан.

– Джин с тоником, но они делают свой тоник из хинина, из коры хинного дерева! – с восторгом объясняет Триша.

Еще бы им не делать! Тут все равно что хипстерский мастер-класс… Бьюсь об заклад, они все могут тайком сказать, что первым альбомом, который я когда-либо купила, был Stars группы Simpy Red.

– Из коры хинного дерева?

– Да! Хозяин сказал, что так можно использовать более дешевый джин, – добавляет Триша, пока я едва не задыхаюсь от этой смеси.

Господи боже Иисусе…

– Крепкий? – простодушно интересуется Триша.

– Хотелось бы чего-нибудь полегче, – хриплю я не своим голосом.

Через секунду после глотка мне кажется, будто меня парализовали тазером. О боже, как жжется… Я прижимаю свободную руку к горлу и шепелявлю:

– У меня как будто зубы плавятся. Это не к добру…

– Не думай слишком, просто пей! Так быстрее согреешься. Я и еду заказала, – ободряет меня Триша. – Для закусончика. Ну, до дна!

Марго слушается и делает, как было сказано, после чего прибывает тарелка с маринованной рыбой, ржаным хлебом и шишковатыми на вид овощами.

– Сейчас проймет, – провозглашает Триша и налетает на закуску.

И она права. Где-то на середине второго стакана бурой жижи наступает какое-то странное успокоение. Мне уже не так холодно, и я достаточно расслаблена. Что необычно. Под очередную песню в стиле европоп крутой народ начинает активно подпрыгивать и толкаться.

– Мне нравится здешняя музыка, а тебе? – спрашивает Триша, хаотично качаясь. – Тут играют исключительно скандинавский поп.

– А это хорошо? – выгибаю я бровь.

Может, мой выбор Simply Red не был так уж плох, в конце концов. Я могу даже признаться в том, что у меня есть коллекция Билли Джоэла…

– Конечно! – с легким упреком отвечает Триша, как если бы это было очевидно. – Это только мы в Великобритании не ценим его очарование.

– Неужели?

– Точно-точно, – уверяет она. – Не ценим. Когда «ABBA» в семьдесят четвертом выиграла «Евровидение» с Waterloo, от Великобритании они получили ноль очков. И посмотри, что с ними стало потом. Так кто же, на твой взгляд, больше разбирается в музыке?

Я понимаю, что это спор мне не выиграть, поэтому просто ем и пью, а вскоре понимаю, что мне уже все равно.

– Ты сюда часто приходила? – спрашиваю я Тришу.

Она хохочет.

– Ты спросила, часто ли я сюда приходила?

Я сморкаюсь, и у меня из носа выходит жгучая смесь семидесятипроцентного алкоголя и соплей.

– Ну вроде да, – отвечаю я, когда жжение стихает.

– Приплывали прошлой ночью на лодке… – отвечает Триша с натренированной беззаботностью, делая глоток из своего стакана.

– И когда это началось? Я имею в виду, с Отто? И как вы вообще нашли это место? О нем что, все знали, кроме меня?

– Я не знала, – встревает Марго, и я понимаю, что под словом «все» я имела в виду Тришу и Мелиссу.

Понятно, что Мелисса не склонна доверять тайны полузнакомой девушке модельной внешности, которая моложе ее лет на десять. Но не доверять своей собственной сестре? Опять? Это другое дело.

Конечно, это не идет ни в какое сравнение с моим поступком, когда я прочитала ее письмо, но все же…

Я же хочу, чтобы она «делилась» со мной, разве нет?

И в это мгновение бурая жижа по-серьезному ударяет по моим… нейротрансмиттерам? Я одним махом отправляю остатки обжигающей жидкости в рот, и она с пощипыванием стекает по моему пищеводу прямо в пах. После этого я решаю, что нужно самой разобраться в происходящем.

Я встаю и иду к сестре, но путь мне преграждает Триша, отчаянно танцующая под мелодию Roxette. После некоторой толкотни мне удается отделаться от ее попыток вовлечь меня в дуэт, и я оставляю Марго ей на растерзание. Я протискиваюсь мимо красивых людей, пока в поле моего зрения не появляется Мелисса, которая слишком поглощена, чтобы обращать внимание на окружение. Руки ее словно отрезаны по запястья, а ладони исчезли в брюках Отто.

«О боже, – думаю я и тут же неожиданно для себя добавляю: – Повезло ей!»

Наконец Мелисса отрывается от своего кавалера и, сжав напоследок его ягодицы (по крайней мере, я надеюсь, что ягодицы), удаляется сквозь толпу в направлении женской уборной, насколько я понимаю по деревянной стрелке с нарисованной на ней женщиной-викингом.

«Надеюсь, у нее не цистит, – первое, что мне невольно приходит в голову. – Из-за всех этих воды, холода, мокрых штанов и “активности”». Я задумываюсь, нет ли у меня в косметичке лишнего пакетика с цитратом натрия, чтобы снизить кислотность ее мочи. Потом я осознаю, что это в высшей степени неромантично и скорее говорит об истории моих разочаровывающих сексуальных встреч, чем о вероятном состоянии уретры моей сестры.

Я следую за Мелиссой, стараясь не слишком задумываться о том, что будет дальше, и протискиваюсь сквозь толпу, как истинная британка, до сих пор не оправившаяся от потрясения/гипотермии/самодельного тоника и дешевого джина. Щедро раздав запас «Простите» и «Пожалуйста, не могла бы я пройти?», я вдруг издаю довольно гопническое «Эй!» и проталкиваюсь в туалет, когда Мелисса еще не приступила к своему делу.

– Привет! – начинаю я, как надеюсь, небрежным тоном.

– Ага! Привет! – Мелисса машет рукой на свободную кабинку. – Хочешь первой? Я подожду, – она кивает на другую, занятую, – пока эта не освободится.

– Нет! – отвечаю я. – Я пришла только чтобы повидаться с тобой!

– Потому что это совсем не странно, – отвечает она.

– Правда? – спрашиваю я уже совсем неуверенно.

Может, мне начать составлять список… Какой-нибудь документ в приложении «Заметки» на iPhone – «Странные вещи, которые я делаю и которые социально неприемлемы»?..

– Нет, – говорит Мелисса. – Странно. Следовать за людьми в туалет, когда совсем не хочешь писать – это точно странно.

– Ну да, – признаю я свою оплошность и добавляю: – Принято к сведению. Извини. Я просто хотела… поздравить…

Правильное ли это слово? Описывающее реакцию, когда узнала, что твоя сестра успела поорудовать «молотом Тора»?

– Я имела в виду, что не знала о твоем приятеле…

Я кто? Тетушка средних лет из девятнадцатого века?

– Поздравить? С чем?

– Отто?

– А, ну да, – только и отвечает она.

– Так у вас это… связь? – неожиданно произношу я с американским акцентом, как будто стараясь отстраниться от убожества такого вопроса.

Я и в самом деле ужасна в «разговорном деле»…

– Да так, пару дней, толком и не познакомились. Ты точно не хочешь? – она кивает на кабинку.

– Нет, спасибо, – отвечаю я, а затем, в надежде установить более доверительные отношения, добавляю: – Я сходила в воде перед тем, как мы выбрались на берег, помогла себе согреться.

Она испускает сдержанный смешок.

– Ну ладно, тогда не против, если я?

Она уже снимает штаны и подходит к открытой кабинке.

«Она даже не удосужилась нависнуть над унитазом или выстелить его туалетной бумагой!» – мысленно качаю я головой. Я лично не касалась сидений с 1998 года, не говоря уже об унитазах в общественных местах! Разве она не знает, сколько там может обитать микробов?

– Так все хорошо? – Я отвожу глаза и рассматриваю белые панельные стены.

– У меня? Да, все нормально. Я просто хотела отлить…

Не это я имела в виду. Хотя… В моей голове раздается звоночек. Недавняя половая связь? Позывы к мочеиспусканию? Внимание: угроза инфекции мочеиспускательного тракта! Необходимо найти тот пакетик…

– Я о том, когда мы вернемся. Ты записалась на операцию?

Она кивает.

– И как настроение?

– Блестящее, – отвечает она с сарказмом. – Мне собираются вырезать кусок из левой груди. Не самой моей любимой, но все же.

Я не знаю, что сказать на это.

– А тебе уже дали какие-то рекомендации по поводу, как себя вести по жизни? – лучшее, что я могу придумать.

Она хмуро смотрит на меня.

– Это не потому, что я жирная, на тот случай, если ты так подумала… – начинает она.

– Нет-нет! Я так не думала! – протестую я.

– И дезодоранты тут тоже не при чем. Или космос. Или Wi-Fi… Вообще-то основной фактор риска для рака груди – такой, с которым мы ничего не можем поделать, – продолжает она. – Старение, гены и просто обладание грудью. Последний – основной. Вот что влияет в первую очередь.

Я это уже знаю, потому что прошерстила местную библиотеку после того, как маме был поставлен диагноз. И еще потому что задавала вопросы врачам, когда мама была в слишком глубокой депрессии, а папа слишком расстроен, чтобы задумываться о них. Записывая все в желтую тетрадь, которая выглядела чрезмерно жизнерадостно – даже неподходяще оптимистично, как я поняла, – когда я доставала ее в больнице.

– В целом какое-то время все будет немного паршиво, – делает заключение Мелисса.

– Да, прости, – запинаюсь я.

Хотелось бы, чтобы мы обе были более трезвыми для такого разговора. С другой стороны, это, наверное, то, что нам сейчас нужно. Я продолжаю:

– А тебе назначили какую-то программу лечения? Когда у тебя будет химиотерапия?

Она кивает.

– И гормонотерапия, и все остальное…

– Хорошо, – говорю я и вижу, как брови Мелиссы поднимаются. – Я имею в виду не «хорошо». Я хочу сказать, что рада тому, что есть план. На последующее. И я здесь ради тебя, что бы тебе ни понадобилось.

Она кивает.

– Бояться нормально, понимаешь…

– Хорошо, потому что я боюсь… – нерешительно говорит она. – Боюсь облысеть. Боюсь выглядеть странно потом. Боюсь, что перестану ощущать себя собой.

– Мне так жаль, – говорю я с комком в горле.

– Нет! Не смотри на меня так, – она показывает на мое лицо. – Вот почему я представить не могла, как тебе сказать, потому что не хотела видеть, как меняется твое выражение. Не хотела, чтобы ты снова почувствовала, что находишься в ловушке. Чтобы тебе приходилось идти на жертву…

– Это не жертва! Ты же моя сестра!

Она смотрит на меня.

– Что? Я сейчас очень серьезно говорю! Я скучаю по тебе. Мне жаль, что я многое не знаю о твоей жизни. Я никогда не знала о твоих отношениях или о том, что происходит…

Мелисса качает головой, а нижняя часть ее тела тем временем выполняет то, что ей положено. «Удачно», – думаю я под впечатлением. Натягивая штаны, она говорит:

– Я много лет не рассказывала тебе про свою жизнь, потому что мне казалось, что тебе не интересно!

Она смывает воду и продолжает, повышая голос над потоком воды:

– Я не рассказываю, потому что ты не спрашиваешь. Никогда не хочешь ничего узнать!

– Извини. Мне правда очень жаль. – Подумав, я добавляю: – Я была дерьмовой сестрой.

Наступает долгая пауза.

– Если ты ждешь, что я не соглашусь с тобой, то этого не будет…

– Да, довольно честно, – киваю я, но до сих пор ощущаю потребность объясниться. – Я не хотела игнорировать тебя. Просто… ты часто спорила с мамой, сердилась на нее. А когда она умерла, я так сильно горевала…

– Ты этого не показывала.

– Не показывала. Я была идиоткой.

– Ты сохраняла контроль, – подсказывает Мелисса, пародируя фразу, которую я использовала в качестве своей защиты последние двадцать лет.

– Я была идиоткой.

– Мне тоже ее не хватало, знаешь, – говорит Мелисса, вытирая только что помытые руки о свои до сих пор влажные штаны. – Я же тоже потеряла свою маму, несмотря на то что она бывала, ну… – она обрывает себя. – И я ненавидела, что папа так убивается. Но тогда казалось, что ты бросила нас. Как будто тебя ничего не держало – как будто я была недостаточно хороша. – Потом она тихо добавляет: – Как это всегда давала мне понять мама.

– Правда? – изумляюсь я.

– Всегда! К тебе она относилась по-другому. Хотела она того осознанно или нет. Я любила ее, но она не всегда была… добра ко мне.

Меня словно укололи. Потому что моя идеализированная Святая Мать всегда была честной и справедливой. Я привыкла защищать ее – от Мелиссы, от отца, однажды даже от Грега.

Больше он никогда не повторял эту ошибку…

Но что, если я заблуждалась и в ее отношении? Или, по крайней мере, была в чем-то не права? Скандинавия уже научила меня тому, что бывают оттенки серого.

Возможно, она действительно в чем-то перегибала палку… Предположим, она не была «исключительно хорошей»? Ведь она была всего лишь человеком… Как все мы.

Я вспоминаю, как совсем маленькой сидела на коленях матери, завернутая в полотенце после купания. Она пела песни, которые сочиняла специально для меня, и я ощущала себя полностью погруженной в любовь. Но в этой сцене нет Мелиссы. «А она-то была там?» – спрашиваю себя я. А потом и ее саму.

– Нет, не припомню, чтобы со мной было что-то похожее, – фыркает Мелисса. – Может, к тому времени она устала возиться с детьми. Вымоталась. Или не так уж любила меня.

– Это типа как «мне доставалось самое лучшее» от мамы?

– Может, дело тут в том, что ты была первой.

Я задумываюсь. Неужели я проявляю к Шарлотте больше внимания, чем к Томасу? Я прокручиваю мысленные видеозаписи своего ухаживания за детьми. Бесконечных смен памперсов. Отучения от груди (еще та задача!).

Или как я вынимаю Шарлотту и Томаса из ванной, когда они были маленькими, сражаюсь с ними, пытаясь вытереть и одеть, пока они вырываются, орут и сводят меня с ума. «Борьба с крокодилами» – так Грег описал мою технику после ванной. Мне кажется, что я не так уж и добродушно пестовала их обоих.

Свою мать я вспоминаю как светлый образец материнства, но теперь сомневаюсь, что мои дети будут вспоминать меня так же. Они, вероятно, будут помнить меня вечно сердитой, занятой и немного бесполезной…

Я никогда не делала ракеты из втулок от туалетной бумаги и не украшала баночки йогурта, чтобы выложить их фотографии на Pinterest. И не сочиняла колыбельные. И не пыталась заинтересовать их чертовой скрипкой. «Промахи эпического масштаба», – беспокоюсь я.

Я пытаюсь поведать все это Мелиссе.

– Наверное, я в равной степени плохо веду себя по отношению к своим детям.

Она не оспаривает мое высказывание, но вместо этого говорит:

– Ну у тебя есть время все это изменить.

– Да, есть. С твоей помощью?

– Ты имеешь в виду, если я постараюсь не умереть?

Она смотрит на меня так искренне, словно заглядывает прямо в душу. Потом фыркает и тычет мне кулаком в руку.

– Шучу!

Мне больно, но я знаю, что в мире Мелиссы это означает примирение.

– Если я что-то могу сделать или если тебе захочется поговорить с кем-нибудь о диагнозе, лечении или о чем-то еще, я всегда буду рядом, – говорю я ей. – Я серьезно.

Я напрягаюсь, ожидая очередного взрыва. Но он не наступает. Вместо этого она говорит: «Спасибо».

– Правда, я не хочу, чтобы люди слишком возились со мной или делали что-то, склонив голову набок, будто я обкакавшийся младенец, которому нужно помыть попку, – добавляет Мелисса.

– Да, точно. Конечно, ты не младенец, – я держу голову неестественно прямо. – Но я могу приехать, помочь с делами или по дому, как скажешь.

– Ну тогда ладно, – соглашается она с блеском в глазу и добавляет: – Ты могла бы присмотреть за домашними кроликами. И выгулять собак.

Я проглатываю комок в горле.

– Хорошо. Шарлотте и Томасу понравится ухаживать за кроликами, – я надеюсь, что так и есть. – А я могу поискать в Google «как лучше всего выгуливать собак».

– Дело тут не в «лучше всего», – она с веселым интересом смотрит на меня. – Главное тут – чтобы они размялись и навалили кучу не дома.

– Поняла, – киваю я.

– И еще не забыть надеть яркую куртку и взять поясную сумку с собачьими печеньями, – добавляет Мелисса тоном опытного собаковладельца.

– Хорошо, – соглашаюсь я, примиряясь со своей участью.

– Насчет последнего пошутила – нужно только носить какое-нибудь угощение и можно накинуть плащ.

– О! Ну конечно! – я выдыхаю с облечением, а Мелисса уже не сдерживает смех.

– Ха! Видела бы ты свое лицо! Подколола на этот раз! Ого, ты и вправду раскаиваешься.

Я смотрю на нее влажными глазами, пытаясь улыбаться.

– И ты плачешь! – констатирует она.

– Я не плачу, это ты плачешь, – говорю я, усмехаясь. – И теперь я никуда не денусь, так что придется тебе постоянно терпеть меня. – Подумав, я добавляю: – Только не оставляй меня с этой дурацкой Марго, пока вы с Тришей общаетесь с парнями и зависаете в барах.

– Ладно-ладно, – соглашается Мелисса. – Но ты знаешь, единственная причина, по которой тебе не нравится Марго, – это потому что вы обе во многом похожи.

Она говорит это как нечто само собой разумеющееся – не подлежащее сомнению и очевидное для всех, кроме меня.

– Что? – фыркаю я. – Не похожи!

– Нет, похожи, – настаивает Мелисса.

– Не похожи!

– Похожи! – повторяет она. – Марго неплохой человек; просто она более яркая, умная, молодая версия тебя – конечно, ты ненавидишь ее!

– Я не ненавижу ее! – возражаю я, затем добавляю «так уж» и «теперь». – В любом случае я не как Марго!

Неужели похожа? Неужели она представляет собой все то, кем я когда-то надеялась стать?

У меня складывается ужасное чувство, что моя младшая сестра и в самом деле Очень Умная.

– Ну, возможно, в прошлом я слишком часто пыталась побеждать, – сдаюсь я, не распространяясь о том, что под «прошлым» подразумеваю время вплоть до последнего часа. – Но у меня нет врожденного чувства аристократического превосходства и полного непонимания реального мира, да и сиськи у меня не такие подтянутые, чтобы не нуждаться в лифчике!

Я пытаюсь говорить это полушутливым тоном, чтобы вернуться к ситуации, в которой мы находились несколько мгновений назад, и рассмешить сестру.

– Я не маленькая принцесса, она же заноза в заднице. Эта Мисс Совершенство к тому же не умеет плавать и едва не потопила нас всех!

Тут я решаю (довольно неумело) изобразить нашу самую молодую, но и самую натренированную викингшу:

– О, посмотрите на меня, я Марго! Помогите, помогите! Я не умею плавать!

В это самое мгновение звуки играющего на фоне скандинавского попа затихают, и из кабинки позади нас слышится отчетливое всхлипывание. Только тогда я вспоминаю, что эта кабинка была занята все время, что мы тут находимся, и что кто-то сидит там очень долго.

Мелисса отходит от меня, немного медлит, а потом стучит в дверцу.

– Все в порядке?

В ответ доносится сдавленное сопение, поэтому Мелисса без всякого уважения к конфиденциальности или личному пространству – как обычно – встает на сиденье унитаза в соседней кабинке, чтобы заглянуть через фанерную стенку. Но оказывается, что ее роста недостаточно, поэтому она предлагает сделать это мне.

– Ни за что! – шиплю я.

– Да! – настаивает Мелисса.

Вздохи и рыдания усиливаются.

– Да ладно тебе, – машет рукой Мелисса. – Может, там действительно требуется помощь!

Я сомневаюсь в том, что это мудрое решение, но, не желая подвергать опасности только что налаженные отношения с сестрой, поступаю, как мне велят.

«Ты встаешь на сиденье унитаза голыми ногами», – укоряет меня мой внутренний голос. Но Мелиссу это нисколько не волнует, она лишь немного отодвигается, чтобы дать мне больше места. Я цепляюсь пальцами за верх перегородки и, наконец, наклоняю голову над ней, чтобы посмотреть, кто находится по другую сторону.

Дерьмо…

Я вновь переживаю гнетущее чувство, которое в последнее время возникает у меня уж слишком часто.

– О боже, – бормочет Мелисса. – Это она, правда?

На обращенном ко мне лице отражается потрясение, затем негодование, и оно частично покрывается краской, после чего его владелица снова заливается слезами.

– Извини, Марго, – единственное, что приходит мне на ум.

Глава 15

– Всякий… раз… – выдавливает Марго слова в промежутках между рыданиями, – как я… провожу время с людьми… которые мне нравятся… – Тут ее охватывает приступ икоты, и она громко сморкается, прежде чем продолжить предложение: – Они меня… никогда… не любят.

Наступает неловкое молчание, по крайней мере с моей стороны.

– Конечно, мы тебя любим! – вступает Мелисса и толкает меня локтем, заставляя последовать ее примеру.

– Да! – выпаливаю я. – Я не хотела говорить того, что сказала. Это все джин!

Но Марго безутешна. Ее нижняя губа дрожит, и она сражается с соплями, поэтому я разворачиваю рулон туалетной бумаги, чтобы она вытерлась. Перегнувшись через стенку и доставив свой дар из нескольких двухслойных кусков, я толкаю Мелиссу.

– Давай, продолжай!

– Что? – с укором спрашивает она.

– Скажи что-нибудь еще! Что-нибудь приятное! Пожалуйста! – умоляю ее я. – У тебя же это так хорошо получается.

– Что?

– Сама знаешь, говорить и все такое – находить нужные слова… – запинаюсь я.

– Нет! – шипит она. – Это ты обделалась, так что убирай за собой!

Неужели у моей сестры все связано с экскрементами? Похоже, что да…

– Марго, – начинаю я, снова переглядывая через фанерную стенку. – Послушай, Марго! То, что ты только что услышала… Не обращай внимания. Я не должна была говорить…

– Но сказала! – всхлипывает она.

– Я так на самом деле не думала.

Я снова гляжу на сестру, все еще надеясь на поддержку. Она разводит пальцы в жесте V и показывает ими на меня, потом на дверцу соседней кабинки. Что?

– Что это вообще значит? – шепчу я. – Я без понятия о чем ты!

Мелисса отчаянно трясет головой.

– Просто продолжай говорить! С ней! – шепчет она в ответ.

И я продолжаю.

– Я правда не это имела в виду. Просто иногда ты кажешься такой… совершенной… У тебя такие волосы, такое лицо и маленькая задница, а еще красивые руки, и бюстгальтер ты не носишь…

– Что? – Марго прижимает руки к грудям, словно защищаясь, а Мелисса проводит рукой по горлу, показывая, что я, наверное, делаю только хуже.

– Извини, сейчас это неважно, – пытаюсь я загладить последний пункт. – Ты также умная, многое умеешь, и молодая. Такая молодая…

Я моментально теряю нить рассуждений.

– Это не моя вина, – возражает Марго, что справедливо.

– Нет, не твоя. Просто я хотела сказать, что подумала… – я набираю воздух, прежде чем произнести: – что немного завидую тебе.

– Завидуешь? – она широко раскрывает глаза. – Мне?

– М-мм, – бормочу я в смущении. – Как будто бы мы в чем-то соревновались, – выпаливаю я, понимая, что льщу себе, даже допуская подобную мысль.

Мелисса складывает ладони рупором и говорит в стену:

– Мне кажется, моя сестра просто хочет быть тобой.

Так ТЕПЕРЬ она вступила в беседу? Ну спасибо…

– Правда, Элис? – Мелисса ободряюще поднимает брови.

Правда? Меня настолько нужно выставлять злодейкой? Хорошо, что еще действие джина не совсем закончилось. На трезвую голову мне пришлось бы тяжелее…

– Да, – цежу я сквозь сжатые зубы. – Это правда.

– Вот видишь? – сияет Мелисса. – Не так уж было и трудно?

Она спрыгивает с унитаза, довольная собой.

Я неуверенно шагаю вниз. Вместе нам удается уговорить Марго выйти из кабинки. Ее кошачьи глаза порозовели от продолжительных слез, а брови выгнуты в смущении.

И все же она… чертовски красива! Как это работает?

– Иди сюда, к маме-медведице, – говорит Мелисса, в которой вдруг просыпаются родительские чувства.

Она разводит руки и заключает Марго в одно из своих лучших объятий, пока та постепенно приходит в себя.

– Извини, мне так жаль, – произношу я, наверное, в двадцатый раз за сегодня.

– Все нормально, – бормочет Марго, смахивая слезы. – Но ты же расскажешь мне, ладно? Почему я раздражаю людей? Потому что так часто происходит… – Она снова плачет. – В школе и в университете… – С каждым предложением она все чаще шмыгает носом. – Даже на вручении приза герцога Эдинбургского! Хотя Фил никогда ни о чем не скажет папе…

– Конечно, не скажет, – Мелисса гладит ее по голове и убаюкивает, прижимая к себе. Я закатываю глаза.

– Но, может, лучше… расслабиться немного? – предлагает моя сестра.

– М-мм, – мычу я в знак согласия и пытаюсь как-то присоединиться к объятиям и поглаживаниям.

Ведь так девочки должны вести себя в таких ситуациях?

Но Мелисса отступает от нее, и они вдовоем смотрят на меня.

– Я имела в виду и тебя, – говорит Мелисса. – Никто не любит зазнаек, и необязательно из всего устраивать соревнование.

О…

– Нет, – произносим мы с Марго одновременно, усваивая новые для себя жизненные уроки.

– Но никогда не поздно измениться, – Мелисса поворачивается обратно к Марго. – Посмотри на мою сестру. Она напрягалась тридцать семь лет…

– Не напрягалась! – рефлексивно возражаю я.

– Напрягалась, – поправляет меня Мелисса.

– Нет… – теперь я уже не так уверена.

– Хорошо, вспомни свою последнюю вечеринку, на которой ты распускала свои слишком длинные волосы?

– Последнюю вечеринку? Это какой-то опрос? Нам что, по пятнадцать лет?

Я напускаю на себя свой наилучший «тинейджерский» вид и интересуюсь вслух, считается ли стоматологическая конференция. Мелисса мотает головой с жалостливым видом.

– В таком случае я не знаю, – сдаюсь я.

Возможно, с последнего раза прошла тысяча лет.

– Но когда-то я веселилась, правда?

Наступает тишина.

– А потом однажды я проснулась с двумя детьми и Renault Espase…

– Вам обеим нужно больше расслабляться, – продолжает Мелисса, изображая немного пьяную версию танца шимми, словно иллюстрируя «оптимальное расслабление».

– Как, например? – осторожно спрашиваю я.

– Как… – Мелисса задумывается о подходящем примере, а потом заявляет: – Как Триша! Идем, я покажу.

С этими словами она открывает дверь в туалет ногой, берет нас обеих за руку и выводит в шумный зал, где среди ликующих викингов мелькает блондинка. Она стоит, широко расставив ноги, груди у нее благодаря поджарившемуся у огня лифчику задраны высоко и похожи на булочки, в одной руке она сжимает столовые приборы, в другой держит стакан «коричневой жидкости».

– Триша?

– Вот вы где! – приветствует она нас с энтузиазмом. – Вы замечательно провели время? Я – замечательно! Оказывается, когда я напиваюсь, то могу говорить по-датски!

Она бурчит что-то нечленораздельное проходящему мимо викингу, на лице которого отображается озадаченность.

– Зачем тебе это? – я показываю на ножи у нее в руке.

– А, это, – она довольно хватается за предлог объяснить свой хитрый план. – Я поболтала с местными и с помощью подтягивающего бюстгальтера договорилась о сделке. Все мы получаем бесплатный напиток каждый раз, как я попадаю в пробковую доску вон… – она, прищурившись, вглядывается в дальний угол помещения, – вон там! По крайней мере, мне кажется, что там… Я рассказала про наше занятие по метанию топоров, а потом подумала: «Почему бы и не показать заодно?» Вот, подержи напиток.

Триша вручает моей сестре свой стакан и, не дожидаясь наших протестов, поворачивается, чтобы прицелиться. Я протягиваю руку – мне кажется, как будто в замедленной съемке – чтобы перехватить ее запястье. Она уже размахнулась и готова бросить нож в направлении ничего не подозревающих посетителей, как вдруг замирает после крика, доносящегося со стороны входа:

– Стой!

Молния освещает в дверном проеме силуэт, похожий на статую, и нисколько не пострадавшую от буйства стихии великолепную шевелюру.

Инге грациозно и уверенно проходит в бар, привлекая к себе взоры окружающих. Даже словно сошедшие со страниц каталогов посетители не идут ни в какое сравнение с ее формами амазонки и спокойной уверенностью в себе. Один за другим они приветствуют ее и стараются обратить внимание на себя. Но Инге не сводит глаз с Триши. Толпа расступается, Инге подходит к нам и конфисковывает столовые приборы.

– Заберу их, с вашего разрешения, – говорит она, возвращая их на законное место позади стойки.

– Извините, – бормочет Триша.

– Никогда не сожалейте о сказанном или сделанном, – поднимает руку Инге. – Просто ограничьтесь метательными упражнениями снаружи.

– Да, понятно, – кивает Триша. – Но я еще имела в виду, что мы все сбежали и взяли лодку…

– Да, это было немного глупо, – признает Инге. – Особенно в шторм. Когда нет надежды увидеть лебедя… Но я должна поздравить вас с тем, что в вас пробудился дух приключений и мореплавательства.

– Должны? – я поражена.

– Конечно.

– Даже несмотря на то, что мы почти утонули? – спрашивает Марго.

– Но никто же из вас не погиб? – уточняет Инге, быстро посчитав нас.

– Мы почти погибли. В моем случае дважды… – снова начинает Марго, но Мелисса смотрит на нее так, будто говорит: «Ты же помнишь, о чем мы только что говорили? Что ты начинаешь строить из себя белую и пушистую и тем самым раздражаешь людей? Так вот, это один из тех самых моментов. Замолчи. Немедленно».

– Вы были викингами, – говорит нам Инге, и, услышав это, мы все выпрямляемся и становимся чуть выше. – Вы выжили. Отто сказал, что я найду вас здесь и что вы добрались сюда вместе. Что означает вашу готовность к завтрашнему дню. Готовность к последней стадии подготовки. Вы готовы, – не успевает она произнести эти слова, как я напрягаюсь, – к превращению в берсерков!

В горле у меня поднимается желчь. Потому что несмотря на все, через что мы до сих пор прошли и чему я научилась, мне не кажется, что меня и слово «берсерк» можно вообще когда-либо упоминать в одной фразе. Разве я могу сбросить тридцать семь лет «напряжения», как выразилась Мелисса, – и вот так запросто несколько часов бегать голышом в лесу, вопя что есть мочи? Во мне нарастает беспокойство, и я с облегчением выслушиваю Инге, которая говорит, что для начала мы вместе сделаем дополнительный шаг.

– Я, конечно, горжусь тем, что вы сами добрались сюда, и тем, как вы вели себя на этой неделе. Но нам до сих пор нужно поработать над честностью. Вам так не кажется?

Она по очереди смотрит на каждую из нас.

– Все вы храните какие-то тайны. Лжете. Скрываете – даже от самих себя. Чтобы стать викингами, нужно быть честными с собой. Чтобы превратиться в берсерка, нужно понять, кто вы и каких принципов придерживаетесь.

Все это звучит как-то чуть более серьезно, чем то, к чему я привыкла. Но никаких циничных шуток или каламбуров мне на ум не приходит. Может, дело в джине. Или в хинине. Может, потому что сейчас на фоне играет «ABBA»… Или просто потому, что сегодня я столкнулась с перспективой потерять свою сестру, достучалась до нее, выстояла в шторме – в буквальном и в переносном смыслах – и претерпела такие унижения, о которых утром не могла и подумать. Меня как будто разломали, чтобы потом обратно собрать, но уже в лучшем виде. Поэтому если когда-то и осознавать свое внутреннее «Я» и изливать душу незнакомым для англичанки образом, так именно сейчас.

– Я хочу, чтобы вы все подумали о том, что вас сдерживает и как вы намерены с этим поступить, – говорит нам Инге, садясь во главе стола и жестом приглашая нас сесть на скамейки. – Потому что все мы живем в одном общем мире. Если что-то беспокоит вас внутри, то пора показать это снаружи. Признайтесь в этом сейчас, чтобы мы смогли продолжить подготовку.

– Это типа как амнистия и сдача оружия? – спрашивает Мелисса.

– Да, чем-то походит на это, – снисходительно отвечает Инге.

– О, а можно какую-нибудь мантру? – требует Триша. – Обожаю разные мантры на занятиях. Или манифесты!

– «Конвенция викингов»! – вставлят Марго и добавляет для тех, кто не догадался: – Как Женевская конвенция.

Я догадалась, Марго. Но я не говорю этого вслух. Потому что я НОВАЯ, улучшенная Элис!

– Хорошо, – пожимает плечами Инге, как будто вспоминая, что ей остается развлекать нас какие-то сутки. – Итак, «Конвенция викингов. Протокол I».

– Я планирую перестать быть – как там, Элис? – Марго смотрит на меня и вспоминает: – Занозой в заднице и зазнайкой. И постараюсь почаще расслабляться.

Она произносит это с невинным видом, совершенно не догадываясь о том, что еще сильнее втаптывает меня в болото, в котором я и так увязла по пояс.

Инге удивляется, и даже Триша выглядит так, как будто изо всех сил пытается поднять брови в тех местах, в которых перестает действовать последняя инъекция ботулотоксина.

– Я СКАЗАЛА, что мне ОЧЕНЬ жаль, – поясняю я для всех остальных.

– Все нормально, – уверяет меня Марго, все еще с широко раскрытыми глазами. – Всегда полезно получить обратную связь, как говорили на моей последней церемонии вручения ПГЭ…

Все мы тупо уставились на нее.

– О, извините, приза герцога Эдинбургского. Чтобы завершить процесс обучения, нужно встретиться с тем, кто тебя оценивает, и поговорить о том, что ты делала и что можешь сделать лучше в будущем. Что-то вроде того! Только с меньшим количеством околосмертных случаев. Обычно.

Я теперь понимаю, что Марго неплохой человек. Она просто не имеет опыта и не знает, как устроен мир за пределами ее частной школы, год обучения в которой стоит 36 000 фунтов, и за пределами ее титулованного социального круга. И да, я знаю точно, сколько стоит ее школа, потому что старая Элис погуглила. Еще тогда, когда у нее был контрабандный телефон и когда она еще не научилась таким вещам, как честность, смирение и не распознала все оттенки серого.

– Так что в любом случая я собираюсь побольше оттягиваться! – с воодушевлением заявляет Марго и кивает очаровательному бармену, который подходит с подносом аквавита. А затем она опрокидывает в себя одну за другой две стопки.

– М-мм, умами…

– Вот и славно! – Мелисса шлепает Марго по спине, отчего аквавит едва не идет в обратную сторону, и добавляет: – Только в следующий раз сообщай людям, что не умеешь плавать, когда находишься рядом с водой, ладно?

– Ладно, и это тоже, – краснеет Марго.

Похоже, что Инге на мгновение искренне удивляется, но потом с мудрым видом кивает и что-то бормочет по-датски.

– В чем дело? – требовательно спрашивает Мелисса.

– Я сказала – «хрестоматийный случай», – поясняет Инге. – Классический перфекционист: стесняется того, что не обладает некоторыми навыками, на первый взгляд довольно простыми, которыми они еще не овладели. Например, многие успешные люди не умеют водить машину…

Я на секунду испытываю легкое разочарование в том, что умею как плавать, так и водить.

– Или готовить, – продолжает Инге.

Я мысленно с гордостью чищу себе перышки, размышляя, можно ли счесть мои средние кулинарные навыки стремлением добиться совершенства в других областях жизни.

– Хотя, конечно, это может быть обыкновенная лень, – добавляет Инге.

Ох…

– Ладно, я запишусь на курсы плавания, как только вернусь домой, – объявляет Марго. – И перестану воспринимать жизнь как одно большое состязание для тех, кто сможет набрать наибольшее количество очков…

Голос у нее замирает. Наверное, она вспоминает свои школьные годы, когда дорога к успеху была усеяна розовыми лепестками. «Когда можно было пробраться в комнату отдыха старосты после игры в лакросс и стибрить булочки», – думаю я. Но, возможно, я просто проецирую свои собственные фантазии. Теперь я готова признать, что не только Мелиссе нравилась Энид Блайтон.

– Великолепно, – побуждает продолжать нас Инге. – А ты, Триша?

– О боже, я… – Триша надувает щеки и поправляет бюстгальтер.

«Такой бюстгальтер с мягкими чашечками сохнет целую вечность. Она же простудится, если не будет соблюдать осторожность… – беспокоюсь я. Затем обрываю себя: – Перестань, Элис! Ты сама себе скучна…»

Красивый бармен проходит обратно уже с полупустым подносом. Я беру одну стопку, чтобы прекратить свой внутренний монолог. Картофельный ликер действует на мои чувства, как и ожидалось. Его едва ли… не жевать можно. Я пытаюсь не подавиться.

– Я попытаюсь думать о том, что действительно важно, вместо того, чтобы все время убегать, – начинает Триша. – На Ибицу, в Аризону или, например, сюда… Вообще-то, я могу и вовсе перестать бегать – в моем возрасте это не на пользу коленям. От этого меня часто тошнит, и я уверена, что отчасти от этого мое лицо выглядит, как обвал в угольной шахте – без дополнительной «помощи», – добавляет она, похлопывая по области ниже глаз и ощупывая бровь, проверяя, достаточно ли она еще гладкая. – В последние тридцать лет я пыталась обзавестись связями, гонялась за знаменитостями – Филом Коллинзом, Аннекой Райс и прочими, – пар валил, как из машины для сухого льда на полной мощности. Но в результате меня только уволил с ненавистной мне работы и дал пинок под зад мужчина с волосатой спиной (на самом деле волосатой – как будто он носит свитер. Слив постоянно засорялся, словно в ванной поселился какой-то лесной зверь). Так или иначе, это было не здорово. В целом, я имею в виду. Наверное, настало время перемен. Время подумать о том, что будет дальше.

Мы одобрительно киваем.

– Я не умею заниматься ерундой и ничего не делать. «Прогноз для судоходства», за которым следует «Вопросы садоводам», на котором пенсионеры что-то талдычат про свои кусты? Нет уж, спасибо. Мне нужно работать. Устроюсь куда-нибудь. Уж в любом случае она будет поинтереснее старой. Но я перестану убегать и бегать. Буду больше времени проводить с собаками. И со своим сыном.

– Да, конечно, – стараюсь я поддержать ее и мысленно не останавливаться слишком долго на том факте, что в списке приоритетов Триши сын оказался после собак. Снова.

– Он, конечно, теперь уже взрослый. Даже женат. На милой девочке с симпатичными глазками. Работает бухгалтером, – она корчит гримасу. – Но в целом держится молодцом. Вырос вполне приличным человеком, несмотря на своих родителей. Так что было бы неплохо почаще встречаться с ним…

Она задумывается, и Инге кладет ей руку на плечо.

– Примириться со своим сыном – хороший план, – говорит она. – Как бы наши дети нас ни выводили из себя, семья – это очень важно. – Тут Инге смотрит на меня. – Поэтому нужно поработать над этими отношениями.

Мелисса пихает меня рукой.

– Думаешь, она и нас имеет в виду?

– О! Да, конечно, – вздыхаю я. – Но ты можешь перестать вот так толкаться? Больно же!

– Да ладно тебе! Просто навожу мосты! Преодолеваю пропасть, – фыркает Мелисса, а я решаю разработать свое фирменное приветствие для нее. «Китайский ожог» по-сестрински? Или «потяни за трусы ближнего своего?»

– Мелисса? Не хотите высказаться следующей? – прерывает нас Инге.

– Я?

– Да, расскажите, каковы ваши планы на будущее?

– Эм-мм… – Мелисса задумывается и выпаливает: – Продолжить быть легендарной личностью?

– Попробуйте еще раз, – твердо, но с ноткой доброжелательности говорит Инге.

– Э-эээ, ну тогда… – хмурится Мелисса. – Наверное, постараюсь поменьше жить прошлым. Учитывая, что нам предстоит, – тут она смотрит на меня, – мне нужно научиться наслаждаться каждым днем. Жить настоящим.

Инге смотрит так, как будто к ней вдруг подвели Александра Скарсгарда, причем обнаженного и с бутылкой шнапса в каждой руке.

– Вот именно! – говорит она Мелиссе, хлопая рукой по столу. – Хорошо сказано.

– Мы кого-то пропустили? – спрашивает Триша, оглядываясь, пока я пытаюсь вжаться в скамью, чтобы избежать внимания. – Мы выслушали Марго, меня, Мелиссу… – Ее взгляд останавливается на мне. – Элис!

– Ах да, Элис! – Инге поворачивается ко мне. – Желаете чем-нибудь поделиться?

За последние несколько дней я столько всего усвоила. С чего бы начать?

– Я собираюсь перестать быть идиоткой. Хочу начать первой надевать свою кислородную маску, – я киваю Инге, затем ловлю взгляд Мелиссы. – И проводить больше времени с людьми, которые мне небезразличны.

– И забыть о перфекционизме, – добавляет Инге, как будто встряхивая своей единороговой гривой.

При этих словах Марго даже проливает немного своего картофельного пойла.

– Легко вам говорить, – бормочет она, и на нее устремляются четыре пары глаз, удивленные такой реакцией.

Инге улыбается.

– Ах да. Вы, Элис и ваши идеалы совершенства, – она качает головой. – Я сказала ей, скажу и вам: совершенства не существует.

– Покажите ей свою задницу! – вырывается у меня, когда я вспоминаю, что именно в первую очередь заставило меня задуматься об образе мышления Инге. Потом я осознаю неуместность своего требования и даю задний ход: – Извините, я не…

– Никаких извинений! – хором говорят остальные.

– Да. Точно. Так что как хотите – можете показывать, можете нет…

В замешательстве я глотаю спиртное. А Инге встает и демонстрируют нам свою впечатляющую фигуру, после чего стягивает штаны и наклоняется, чтобы показать Марго свою задницу.

– Боевые шрамы! – говорит она, добавляя: – Они есть у всех нас.

В это самое мгновение мимо нас снова проходит умопомрачительно горячий бармен, наполняя наши стаканы, а за ним следует Отто с закусками (для всех нас) и поцелуями (исключительно для Мелиссы). Инге натягивает штаны не спеша, как будто снимать их на публике – самое обычное дело, потом медленно садится, пока мы с Тришей и Марго пьем свои напитки для укрепления духа.

Возбудившись от щетины и страсти, моя сестра обещает Отто еще раз повидаться с ним до отъезда, а затем возвращается к группе.

Последнюю порцию мы пьем в уютном, компанейском молчании. Каждая из нас погружена в свои мысли и размышляет над своими обещаниями и над тем, как стать более честной. Как настоящие викинги.

– Вы неплохо поработали, – говорит наконец Инге, вставая и объявляя о том, что пора идти. – Завтра у вас грандиозный день, так что нужно отдохнуть.

Также она сообщает, что Магнус – тут у всех нас вытягиваются лица – уже на ногах и что завтра командовать подготовкой будет он.

– Так что вставайте, я отвезу вас домой.

– Вы сказали «отвезете»? – в недоумении спрашивает Триша. – А разве мы не на острове?

– Нет, – смотрит на нее в ответ Инге.

– Что? – настораживается Мелисса. – Но мы же приплыли на лодке…

– Я подумала, что вам захочется приключений, – говорит Инге, хмурясь. – Мы не на острове, там есть перешеек. Томболо.

– Том… что? – переспрашивает Триша, а Марго хлопает себя по лбу.

– Томболо, конечно же! – восклицает она в восторге, что наконец-то пригодились ее знания по географии, за которые она получала отличные отметки. – Узкая полоса, соединяющая остров с основной массой суши. Длинная отмель или, в данном случае, дорога…

– Погодите-ка, значит, необязательно добираться сюда на лодке? – с сомнением уточняет Мелисса.

Инге мотает головой.

– Едреный корень… – спонтанно отвечает Мелисса, не сдерживаясь; потом ее глаза расширяются, и она медленно поворачивается к нам. – Извините…

Но Марго прерывает мою сестру, хватая ее за руку.

– Никаких извинений! Я бы ни за что в мире не отказалась от сегодняшних приключений!

Глава 16

Пурум-пурум-пурумммм! Пурум-пурум-пурумммм!

Пронзительный звук заставляет меня заткнуть подушкой уши.

ПУРУМ-ПУРУМ-ПУРУММММ!

Пока я всплываю через слои дремоты, виски у меня раскалываются от боли, а какофония словно разрывает мне душу.

«Заткнись же ты, наконец! – думаю я. – КОГДА ЖЕ ПРЕКРАТИТСЯ ЭТО МУЧЕНИЕ!»

Выглядывая из-за своей брони с гусиным пухом, я нерешительно моргаю, затем протираю глаза в попытке разглядеть фигуру Магнуса, расхаживающего среди кроватей с традиционным викингским рогом в руках.

О боже, только не это…

На его голове гордо возвышается пучок волос, борода, вьющаяся после нескольких дней завязывания в косы, распущена, на обнаженной груди болтается ожерелье из камней с дырками и рыболовных крючков.

Э-ммм…

– Встаем и сияем! – злорадствует он.

Я хочу сказать, чтобы он отваливал и что я сейчас бы предпочла пропитать себя кофе и надеяться на лучшее, чем вставать и сиять, но обнаруживаю, что мой язык тоже еще не проснулся. Я чувствую себя полностью обезвоженной, осушенной от слез и – возможно – до сих пор пьяной. После нашей обратной поездки по кочкам из Вальгаллы прошло всего лишь три часа, но это не мешает нашему предводителю-садисту мучить нас, издавая душераздирающие звуки.

ПУРУМ-ПУРУМ-ПУРУММММ!

На койке напротив садится Триша с всклокоченными волосами в духе «Восставшего из ада».

– Как вы там? – свешивается с верхней кровати Марго.

По крайней мере она выглядит относительно свежей.

– Я – нормально… Просто сон плохой приснился, – Триша обхватывает голову руками, пытаясь защититься от шума.

– Бедняжка! – озабоченно произносит Марго. – А что приснилось?

– Мы собирались бегать по лесу босиком, не позавтракав, – пожимает плечами Триша.

– Да, не повезло, – усмехается Магнус. – Потому что сегодня ваш Хэллоуин! А теперь поднимайтесь! Шевелитесь! Все вы!

Я выкатываюсь из кровати и пытаюсь встать, пошатываясь, словно страдающий похмельем жеребенок.

– А где Мелисса? – шепчет Триша, оглядываясь по сторонам. – Снова ушла на потрахушки?

– Нет! – раздается ворчание с верхней койки.

Одеяло шевелится, под ним показывается моя сестра.

– Дамы, сегодня заключительный этап вашего испытания викингов. Приготовьтесь к превращению в берсерков! – объявляет Магнус, к которому вернулся неуемный задор.

«Где же эти ягоды, когда они так нужны?» – мрачно думаю я.

Но на раздумья времени нет. Нас выгоняют из дома, когда Инге с детьми только начинают шевелиться, и погружают, словно скот, в семейный трейлер.

Мы трясемся по дороге в лес. Марго перегибается через борт, а потом вытирает рот рукавом.

– Теперь лучше, – говорит она, когда мы смотрим на нее с тревогой.

Триша роется в своих карманах, достает маленький золотистый цилиндр и раскручивает его, обнажая восковый розовый обрубок.

– Ты что, наносишь помаду? – удивляется Мелисса.

– Это не помада, это боевая раскраска, – отвечает Триша, надувая губы и нанося толстый слой. – Чем старше становишься, тем больше ее требуется…

– Викинги! – прерывает ее громкий крик со стороны сиденья водителя. – Побудьте наедине со своими мыслями!

– Своими что? – кричит в ответ Триша.

– Т-ссс! – машет рукой Магнус.

– А, ну да. Извините!

Мы слушаемся, обмениваясь только редкими улыбками или дружескими кивками. Во всех нас нарастает предчувствие – как будто близится момент, к которому мы готовились не только эту неделю, но и всю нашу жизнь. Как будто превращение в берсерка действительно может показать, кто мы на самом деле и зачем мы здесь.

Предполагается, что каждую из нас «выпустят» в отдельном месте в лесу. Мы должны будем найти путь домой, воспользовавшись полученной «физической и духовной» подготовкой.

«Сегодня наше испытание на стойкость, – думаю я. – Сегодня мы проверяем свои основные инстинкты, которые должны сохранить нам жизнь. Или по крайней мере обеспечить нам следующий прием пищи…»

Сегодня мы превратимся в берсерков.

– Ну что? – спрашивает Магнус, резко останавливая машину. – Гордая Грудь? Ты первая!

При этих словах Триша начинает ерзать всем телом, стараясь стянуть с себя леггинсы. Магнус смотрит на нее с опаской.

– Ты что делаешь?

– Раздеваюсь, – шепчет Триша, как будто ей запрещено говорить. – А разве мы не должны раздеться догола?

– Нет! – отрезает Магнус.

– Нет?

– Нет!

– О.

– Почему все думают, что скандинавы все время только и мечтают, чтобы походить голышом? – удивляется Магнус.

– Дело не в этом, – возражает Триша, а я в это мгновение думаю: «Ага, как раз в этом». – Просто разве Инге не говорила о том, чтобы обнажаться?

Она обращается ко всем нам за поддержкой, и мы киваем.

– Ну, – Магнус снижает тон. – Какие-то элементы наготы можно допустить. Инге действительно рассуждает о наготе… – он трясет головой, словно это еще один пункт раздора в их семействе, – но это необязательно. Это можно освоить позже.

Дополнительная нагота? Любимый вид для всех…

– Но сегодня обойдемся без раздевания. ВСЕМ ПОНЯТНО? – отдает он инструкции на тот случай, если вдруг всеми нами овладеет желание продемонстрировать свои прелести[44].

– И никаких разговоров! – рявкает он так, что, должно быть, при этом звуке вздрогнули и исландские лошади.

Поскольку сейчас настолько холодно, что я буквально вижу свое дыхание, то я испытываю облегчение, что нам не нужно раздеваться. Пока что.

– Приготовьтесь бежать. Встретимся, когда – точнее, если – вы вернетесь!

Слышно, как кто-то нервно глотает.

– Удачи, – шепчет Мелисса, когда Триша перелезает через борт, показывая мне свою задницу второй раз за сутки.

– А лучше сама завоюй себе удачу, как викинги, – добавляет Мелисса вопреки запрету Магнуса на разговоры.

Триша неуверенно улыбается и спускается на землю, серьезно говоря нам, что надеется увидеть нас позже. После этого пускается трусцой в лес.

– Беги! Беги, как будто что-то украла! – кричит Мелисса ей вслед.

– Ш-шшш! – шипит Магнус.

– Извините! – кричит Мелисса, а потом поворачивается и шепчет нам: – Не извините!

Как только Триша пропадает из виду, мы едем дальше по неизвестной территории. Следующая по очереди – Ночной Волк. Марго без труда перемахивает через борт и энергично бежит, показывая два больших пальца, прежде чем исчезнуть в полутьме леса.

– Остались мы с тобой, – шепчет Мелисса, обнимая меня за плечи.

Мы трясемся по сельской дороге еще несколько минут. Наконец машина замедляет ход, и Магнус поворачивается, глядя на нас со своего сиденья.

– Сильные Ноги? Готова?

– Всегда готова! – с бравадой отвечает Мелисса. – С самого рождения!

Она ловко перемахивает через борт, подпрыгивает на земле и пару раз рассекает воздух кулаками, чтобы приободриться.

«Она псих, но я люблю ее». Я наблюдаю за тем, как моя сестра неуклюже бежит по лесу, и снова надеюсь, что все мы выйдем из этого испытания целыми и невредимыми.

Осталась одна я.

Сквозь деревья начинает мерцать свет, и, дожидаясь своей очереди, я полной грудью вдыхаю утренний холодный воздух в попытке унять тошноту от тряски и похмелья.

– Пора показать, на что ты способна, Аслег! – говорит Магнус, пока я без всяких церемоний выбираюсь наружу.

* * *

Под моими ногами хрустят ветки – это я бегу напролом через кусты. Бегу по-настоящему. Сердце бьется так сильно, что кажется, будто оно вот-вот выскочит из груди и помчится впереди. С начала подготовки мое умение ориентироваться немного улучшилось, но все возможные достижения, похоже, сводит на нет похмелье. Я натыкаюсь на деревья, адреналин выплескивается в кровь, пока не начинает жечь, словно солнечный ожог. А потом… потом…

Происходит нечто удивительное.

Меня подхватывает импульс, и, несмотря на ноющую боль в плечах, рассеченную ступню и судорогу в икрах, я продолжаю бежать, не обращая внимания ни на какие препятствия. Ноги как будто размываются подо мной, и – неожиданно – я взлетаю. Я вдруг оказываюсь персонажем последней вдохновляющей сцены какого-то фильма: героем, который бежит через толпу аэропорта, чтобы вовремя встретиться со своей девушкой; мальчиком, проходящим процесс инициации и освобождающимся от власти своих родителей; Бучем Кэссиди и Сандэнсом Кидом в одном лице, выхватывающим пистолет и решительно шагающим вперед. Я Форрест Гамп. Я Роки I, II, III и IV. Я весь состав «Огненных колесниц». Я… «Погодите, почему они всегда мужчины?» – гневно думаю я. Разве женщины в фильмах не бегают? Если только их не преследуют серийные убийцы. А как же крутые героини? Я возмущена тем, что не могу припомнить ни единого примера сестер, бегавших сами по себе, и, переживая несправедливость, испытываю такой прилив сил, что превращаюсь едва ли не в сгусток чистой кинетической энергии.

Лес теперь мне совсем не страшен, а испуганная девочка, заблудившаяся среди деревьев, остается просто неуверенным в себе ребенком, потерявшим дорогу в малознакомой местности и испытывающим страх из-за этого. Любой испугался бы на ее месте в тех же обстоятельствах и в то же время. Она до сих пор часть меня, но теперь у меня по отношению к ней почти материнские чувства. Я понимаю страх, который испытывала тогда, и одновременно радуюсь восторгу, который испытываю сейчас, – оба эти чувства примиряются во мне.

Потому что я викинг!

Я бегу и бегу, не останавливаюсь, даже когда у меня между пальцами застревают камешки, слизняки и бог весть что еще. Ветки хлещут по моему лицу, со всех сторон на меня нападают какие-то иголки, но я продолжаю бежать.

Ну, давайте, догоните меня, колючки!

Я слышу, как у меня в ушах пульсирует кровь и колотится сердце. Я теряю всякое представление о времени и знаю только, что переживаю эти ощущения целую Вечность, когда замечаю перед собой два силуэта рядом с горящими факелами.

– Привет? – удается мне выдавить из себя.

Потом, отдышавшись, я издаю «крик ярости», как и было мне сказано.

– Аррргх!

– Арррргх! – кричит в ответ Мелисса.

Раскрасневшаяся, с прилипшим ко лбу локоном черных волос, моя сестра с сипением втягивает в себя воздух.

– Это безумие! Разве это не безумие? – она оттягивает низ своей футболки, обмахивая себя, чтобы охладиться. – Ну то есть… уххх! Я как Кейт Буш, когда она бежала через лес! Или Бильбо Бэггинс, который показал Лихолесью, кто тут ГЛАВНЫЙ! ОБОЖАЮ берсерков! Хочу повторить еще раз! Прямо сейчас! Хочу побежать и… и… разбить камни или что-то еще!

Она восторженно бормочет, запинаясь, пока капли дождя стекают у нее с носа.

Марго тоже в восторге, и несмотря на то что она вся в грязи, ей каким-то образом удается выглядеть как кинозвезда («Как это у нее получается?» – восхищаюсь я). Потом в поле зрения появляется третья женщина.

– Я кричала так сильно, что, кажется, надорвала себе пах… – заявляет всем Триша, растирая себе бедра и заходясь в приступе кашля.

«Холмы оживают под звуки музыки», – думаю я с нежностью. Снова.

Мы слышим медленные хлопки в ладоши, а потом из-за дерева легкой походкой выходит мужчина с широкой грудью и в одних шароварах. С обезьяньей ловкостью он ныряет под ветками и проходит на поляну, а мы все, как одна, закатываем глаза.

– В честь вас дети соорудили костер, – говорит он, пока мы выходим из леса.

Он ускоряет шаг, чтобы держаться рядом с нами, со своей аудиторией.

– Огромный костер! – В голосе его слышны нотки безумия. – Жаркий!

А-а-аххх… Пиромания викингов… Как я буду по тебе скучать!

Мы направляемся к заметному издалека столбу дыма, пока перед нами не предстает действительно большой костер на пляже. Языки пламени пляшут, дрова трещат, разбрасывая угольки на несколько метров вокруг. Вокруг костра пляшут дети, соревнуясь между собой, кто выше закинет ветку. С каждым разом дрова и ветки все безумнее наваливаются друг на друга, а потом эта гигантская «дженга» неизбежно падает, а дети разбегаются, гогоча, словно сумасшедшие, что, впрочем, вряд ли является преувеличением.

Инге занята тем, что собирает березовые прутья и связывает их бечевкой, но, увидев нас, бросает свою связку и широко разводит руки, приглашая всех насладиться ее объятьями воительницы.

Это уже вторые групповые обнимашки за пару дней, а я даже и глазом не моргнула! Я наслаждаюсь теплом своей сестры с одной стороны и Инге с другой.

– Дорогие мои викинги! Вы показали себя достойными, – говорит она. И этого достаточно. Это все, что нам нужно выслушать от нашего предводителя, который обучил нас всему, что мы не сможем как следует оценить даже за всю оставшуюся жизнь. Но она не замолкает. – Сегодня – день торжества. – Она поднимает ведра с водой и жестом указывает на небольшую деревянную постройку у берега, которую я до сих пор принимала за очередной сарайчик. – Вы готовы к сауне?

– Викинги любят водные процедуры? – с недоверием спрашивает Мелисса.

– Конечно! – отвечает Инге. – Жар хорошо действует на мышцы, и, кроме того, это же викинги придумали сауну. Это они распространили ее по всему миру. Где викинги, там и сауна. Раскаленные камни. Кипящая вода. Совместная парилка. Да это, честно говоря, наша религия! В сауне принимается гораздо больше важных решений, чем в офисе!

До сих пор я не видела Инге настолько оживленной.

– В Финляндии сауна есть даже в «Бургер-Кинге»! Разделить сауну с кем-то – это значит стать настоящим другом! Настоящим викингом! Главное – подводит итог Инге, – это как следует пропотеть.

– Я даже зимой в Киддерминстере потею! – восклицает Мелисса. – Я всегда знала, что я в глубине души викинг!

– Тебе точно можно посещать сауну? – беспокойно смотрю я на свою сестру.

– Слушай, стоматолог. Со мной все в порядке, – говорит она, ухмыляясь. – Пока ты талдычила о своих пушистых полотенцах, я специально спросила про сауну. Да, можно. Итак, вперед!

Магнус загоняет детей в дом, и как только он скрывается из виду, Инге командует:

– Долой одежду!

На этот раз никто не шутит, а Тришу дважды просить не стоит. Она тут же срывает с себя несколько слоев лайкры, демонстрируя, как я и подозревала, ультрафиолетовый загар по всему телу, какой только способен придать телу солярий Solar 500TM Stand Up Sunbed. Ее увеличенная грудь выглядит такой упругой, как будто она позаимствовала ее у девушки гораздо моложе себя. И там тоже нет волос…

Она перехватывает мой взгляд и объясняет:

– Мой последний джентльмен любил чистую рабочую поверхность.

– А, ну да…

Марго, как и ожидалось, выглядит как живая иллюстрация журнала Women’s Health, а в великолепии Инге даже не приходится сомневаться – боевые шрамы и все такое. А потом настает моя очередь.

Обычно я чрезвычайно критично отношусь к своему телу. Всегда озабочена тем, как выгляжу, тем, что мои руки слишком напряжены, неестественно сгибаются, просто висят… Но теперь впервые за всю свою взрослую жизнь я не возражаю против того, чтобы раздеться. «Ну ладно, – думаю я. – Эти женщины мои подруги. Мы вместе были на волоске от смерти. Мы метали топоры. Мы были откровеннее друг с другом, чем с кем-либо еще. И что теперь? По-моему… ничего страшного». Страх, который я испытывала в начале недели, теперь мне кажется совершенно нелогичным. Ничего тут неприличного или непристойного нет. Подумаешь, женщины просто разделись. Так что и я раздеваюсь.

Стягивая промокший рукав, я замечаю припухлость на правой руке, которая движется и растет, когда я сгибаю руку в локте. Сперва я думаю, что это очередной синяк от того, что я несколько часов натыкалась на деревья и падала на землю, либо повреждение, полученное, когда я изображала упадок сил после забега[45]. Но потом я замечаю такую же штуку у себя на левой руке.

Неужели это?.. У меня что, теперь БИЦЕПСЫ?![46]

В удивлении и восторге я напрягаю и расслабляю эти свои необычные приобретения.

Теперь и у меня есть оружие! Мускулы! Мои собственные! Выкуси, Мишель Обама…

После этого я быстро скидываю одежду, желая проверить, не появились ли у меня еще мышцы. (Не появились. Но все же это забавно возбуждает…)

Вот я, мир! Нагая! Наслаждаюсь воздухом у задницы! Ветерком на сосках! Своими собственными БИЦЕПСАМИ! Я викинг! Слушайте, как я кричу!

Потом я сбавляю обороты, переключаюсь на окружение и слышу, как Триша рассказывает всем о том, как она снималась в серии видео про натуристов.

– Классный ролик вышел на Коста-дель-Соль, – вспоминает она. – Отрывки до сих пор можно найти на YouTube. Хотя, когда ты повидала столько голых тел, ты понимаешь, что твое никого не интересует. Тем грустнее…

Раньше я не задумывалась об этом в таком ключе, но теперь, рядом с сауной, осознаю, что полностью расслаблена. «Инге права, – думаю я. – Обнажение в каком-то смысле раскрепощает». В окружении четырех других обнаженных тел, каждое из которых движется и колеблется по-своему, легче обрести чувство перспективы. Подумать только, как далеко мы зашли! Я с нежностью оглядываю всю нашу группу.

Освещение в сауне скудное, никаких бархатных полотенец тут не видно, и уж точно нет «музыки китов». Но я нисколько не расстраиваюсь – я даже наслаждаюсь собой.

– Жарко… – бормочет Мелисса, и мы, часто моргая, рассаживаемся по деревянным скамьям.

– Расслабьтесь, – советует нам Инге. – Жара заставляет вас замедлиться.

Она плещет воду из ковша на печку, отчего поднимаются клубы пара, а у меня создается ощущение, будто меня варят заживо.

– Только не забывайте побольше пить, – добавляет она.

Я замечаю в дальнем углу постройки железный куб.

– Это там вода? – спрашиваю я.

Инге поднимает крышку, показывая аккуратный ряд бутылок, блестящих от холодных капелек конденсата.

– Лучше, чем вода. Пиво!

Меня мучает такая жажда, что я готова выпить что угодно, поэтому с благодарностью беру бутылку. Через несколько минут мои мышцы – и мое сознание – приятно расслабляются.

И я дышу…

Я повторяю это, пока меня не охватывает чудесная безмятежность. Я словно родилась заново, в более мягком и приятном мире. Вокруг меня как будто роятся воспоминания и эмоции, которые были прочно заперты на протяжении десятилетий, а теперь они «возвращаются домой».

Я вспоминаю то время, когда я плакала столько, что меня начинало тошнить.

И я дышу…

Я вспоминаю ночь, когда пила, но не чувствовала опьянения.

И я дышу…

Я вспоминаю лето, когда мое сердце разбил студент по обмену из Франции.

Дышу…

Я вспоминаю, как родилась Шарлотта. И Томас. Даже тот день, когда мама с папой привезли Мелиссу из больницы.

Дом теперь меня не страшит, я это вижу – и это теперь не просто строение. Он внутри нас. И всегда был там. Мне кажется, что сейчас я наконец-то вернулась домой в свое тело. К себе самой.

Я понимаю, что плачу: по лицу скатываются огромные жирные слезы счастья вперемешку с потом. Не говоря ни слова, Мелисса придвигается ближе и берет меня под руку. Я смотрю на нее и говорю одними губами:

– Все нормально.

Инге выливает еще один черпак на шипящую печь, а потом – когда я почти уверена, что у меня вот-вот сгорят веки – нас выводят на холодный вечерний воздух, подводят к причалу и говорят прыгать.

Неделю назад это привело бы меня в ужас. Но после эпического приключения прошлой ночи и спустя семь этапов посвящения в викинги погружение в ледяное Северное море кажется пустяком.

Первой прыгает Инге, за ней Триша, потом Марго – она вполне благоразумно предпочитает погрузиться в воду, держась за основание пирса, чтобы не рисковать утонуть в третий раз за сутки. Мы с Мелиссой вместе забегаем в море с разбега, и когда мои пальцы ног касаются воды, я невольно вскрикиваю. Наше барахтанье сопровождается истерическим смехом, после чего мы бредем обратно, растирая побагровевшую от холода кожу.

После очередного сеанса в сауне процесс повторяется, а на третий раз морская вода уже даже не кажется холодной.

Мы вместе поддерживаем Марго и в совершенно неэлегантном синхронизированном движении отрываем ее от деревянной опоры и увлекаем в открытое море. А потом просто держимся на поверхности, как парящие на ветру листья или животные, которые наконец-то обрели свой настоящий дом.

Мы выходим на берег вместе под лунным светом; превратившиеся в бабочек переродившиеся куколки.

И тут появляются березовые прутья.

– Ого! – не могу сдержать я восклицания, и даже Мелисса выражает некоторое удивление.

– Порка делает кожу мягче, – объясняет Инге, размахивая самодельной розгой.

– Я пользуюсь отшелушивающими перчатками для душа, – с тревогой в голосе говорит Марго. – Они не подойдут?

– Нет! – настаивает Инге.

Триша храбро вызывается на процедуру первой, но тут же предлагает, чтобы всем разрешили «попользоваться плетью» – как в качестве исполнительниц, так и в качестве принимающих. Так мы и поступаем. К ощущению, когда тебя хлещут прутьями, надо еще привыкнуть, но после упоминания «Пятидесяти оттенков серого» и нескольких криков и стонов я начинаю ощущать некоторое удовольствие от такой экзекуции.

Для справки: я выпорола девушку, и мне понравилось.

После Триша с Мелиссой сравнивают мягкость кожи, а Инге достает из холодного ящика несколько больших свертков фольги и кидает их на раскаленные угли. Несколько минут спустя ужин готов. В английском языке нет слов, которыми можно описать чувства женщин, не евших целый день. Несколько минут спустя мы разворачиваем закоптившиеся свертки и находим в них толстые, шипящие и восхитительно пахнущие… сосиски.

– Я до сих пор вегетариа… – начинаю я, а потом думаю: «Какого хрена!»

Позабыв про все предыдущие нарушения диеты, я набрасываюсь на сочный корм.

– Так это тоже типа традиции? – спрашивает Мелисса сквозь полупрожеванную свинину.

– Прошу прощения? – спрашивает Инге.

– Сосиски в сауне?

– А, да. Традиционно приготовляемые на углях и традиционно поедаемые на месте.

– В обнаженном виде? – удивленно спрашиваю я.

– Конечно, – кивает Инге, откусывая очередной кусок.

Насытившись сосисками, мы выходим обратно на ночной воздух, и в сумерках перед нами вырастает медведеобразная фигура в серой шапочке: Отто.

– О, Отто нравится за нами подглядывать… – ухмыляется Мелисса, после чего берет его за руку и ведет к лесу, чтобы в последний раз позаниматься своими «делишками».

Отто не сопротивляется, и оба они тут же переходят на бег, чтобы не тратить время зря.

Пока Инге с Марго опустошают глубины холодного ящика, Триша появляется с бумбоксом, похожим на те, что в последний раз продавались в 1980-х годах.

– Нашла в сарайчике! – восклицает она в восторге. – Проверим?

Нажав на скрипучую кнопку кассетного проигрывателя, мы в награду получаем сорок пять минут лучшего скандинавского ретро-попа, какой только можно было отыскать.

Абсолютно голая Триша показывает нам некоторые из своих лучших движений, включая «отжимания в воздухе» и «танцы с двумя поднятыми вверх пальцами». Все это проделывается в таком восторге и без всякого стеснения, что я не могу сдержать улыбку, как и остальные. Поэтому, когда к ней присоединяются Инге и Марго, демонстрирующие столь же неловкие прыжки и ужимки, вслед за ними то же самое делаю и я. И я никогда еще в жизни не ощущала себя настолько свободной.

Мелисса возвращается с очень серьезными «кнуллруффсами», и на ее лице большими буквами напечатано «секс». На ней снова ее кофта, но больше ничего. Она хватается за воображаемые лацканы, показывая, что коэффициент успеха ее полиэстерного джемпера нисколько не уменьшился. Я отвечаю ей одобрительным кивком и ухмылкой. Выразив удовлетворение тем, что вечеринка в полном разгаре и все отрываются, «как лягушка в носке», она присоединяется к безумным пляскам, вращаясь и гудя, словно пьяная пчела. Потом начинается черед песен – Инге заявляет, что это тоже самая что ни на есть традиция викингов. Чувствуя себя спокойной и расслабленной и в то же время гораздо более здоровой и сильной, чем обычно, я открываю свой рот и начинаю петь – впервые с тех пор, как в подростковом возрасте перестала подражать Уитни Хьюстон в душе. И голос у меня, как я понимаю, довольно громкий. «И довольно плохой», – со смирением признаю я. В конце концов мир поп-музыки ничего не потерял, лишившись моих услуг… Вполне возможно, Мелисса была права, когда утверждала, что я «горланю как сумасшедшая». Но ощущения от этого великолепные, а это, как я теперь знаю, самое главное. Мы поем, танцуем и кружимся, а потом падаем, истерически хохоча, пока у нас не начинают болеть скулы.

– Ну как, классно провела время? – спрашиваю я Мелиссу. – Судя по твоему виду, да.

– Очень классно, спасибо, – кивает она, и я улыбаюсь.

Я рада за нее. И также понимаю, что сама я давно не выглядела такой сияющей. «Есть над чем поработать», – думаю я.

– Ты будешь скучать по Отто? – спрашиваю я.

Моя сестра пожимает плечами.

– Да. Но справлюсь.

И я ей верю. Я обнимаю ее, и наше объятие перерастает в борьбу (это она так задумала, не я), пока одна из нас (я) не оказывается с песком во рту.

Пока Инге судит конкурс кувырков «колесом», который, похоже, начала Марго (старые привычки так легко не уходят), я беру Мелиссу под руку и пользуюсь возможностью отвести ее в сторону на давно назревший сестринский разговор по душам (новая степень «глубоких и плодотворных» отношений).

Костер притих от степени «инфернально-буйная дженга» до «умеренно теплого», и мы усаживаемся у него, чтобы погреться. Головы у нас кружатся, во рту пересохло (то есть мы по-настоящему «пьяны»), но тело и сознание очистились.

В отблесках пляшущего пламени Мелисса выглядит какой-то другой. Как будто я никогда ее по-настоящему не разглядывала. Ее зрачки угрожают поглотить радужную оболочку, а волосы сейчас похожи на кучу тростника, но я вижу, что она не та моя младшая сестренка, которой я ее воспринимала все эти годы. Я изучаю тени под ее скулами, чуть выше глубоких ямочек, и высеченные контуры лица. И я вижу, что она взрослая женщина. И она прекрасна.

Мелисса перехватывает мой взгляд и со всей сестринской любовью приказывает мне «перестать быть безумной психопаткой». Я говорю, что начинаю приходить к мысли о том, что душевное здоровье переоценено.

– Справедливое замечание, – пожимает она плечами, и мы задумываемся над этим.

– Если я умру, – говорит Мелисса, вглядываясь в пламя, – то хочу, чтобы ты устроила мне настоящие викингские похороны. Ну то есть с кострами, лодками, бородатыми мужиками – все такое.

У меня сердце разрывается от ее слов, поэтому я беру ее за руки и говорю, смотря поверх головы:

– Послушай. Все будет хорошо. А если нет, то я постараюсь сделать так, чтобы все было хорошо, – обещаю я, мудро или нет, не знаю.

У Мелиссы выступают слезы на глазах, и она громко всхлипывает. Она пытается вытереть нос рукавом, но поскольку я до сих пор держу ее за руки, то тянет и меня за собой, оставляя сопливый соленый след на моем запястье.

– Ой, прости, – говорит она.

– Неважно, – отвечаю я, тоже со слезами на глазах и шмыгая носом.

– Ты выглядишь как сопливая русалка, – Мелисса наполовину смеется, наполовину всхлипывает, – с этими твоими слишком длинными волосами…

– Ну спасибо, – смеюсь я в ответ, продолжая шмыгать носом.

– Ну только, может, как русалка, которую потрепала жизнь и которая потеряла свой гребень из раковины…

– Ладно, согласна, – пожимаю плечами я.

– Мои викинги! – обращается к нам Инге.

За нею пьяной неровной походкой идут Триша и Марго. Инге тоже старается держаться ровно, как слегка подвыпившая женщина, и я радуюсь при мысли, что даже богини-амазонки порой допускают слабину. Она садится рядом с нами и вручает нам пакетик орешков, вынув его из глубин своего рюкзака.

– Кстати, это хюгге, – сообщает она. – Я же говорила, что вы должны сами найти его, совместно расслабившись.

– А нагота? – заплетающимся языком спрашивает Мелисса.

– Это на усмотрение, – отвечает Инге.

– А выпивка? – уточняет Триша.

Инге задумывается.

– Рекомендуется. Или кофе. С закусками. Разумеется.

– Превосходно, – Триша хлопает в ладоши и едва не промахивается.

– Так, значит, вы счастливы? Я имею в виду, в этот самый момент? – спрашивает всех нас Инге.

– Да, – кивает Мелисса, а я понимаю, что соглашаюсь с ней, несмотря ни на что – ни на болезнь моей сестры, ни на Грега, ни на то, что с нами будет, когда мы вернемся. Я тоже счастлива. Здесь и сейчас.

– Значит, все дело в этом? – говорю я. – В настоящем. В том, что происходит сейчас. Мы же просто уголь. Живем-живем, а потом превращаемся в прах или в что-то другое…

При этих моих слова Инге улыбается.

– Что? – спрашиваю я.

– Мне нечему вас учить! Моя работа сделана.

Я неожиданно испытываю умиротворение и… тяжесть. «Счастливая и… тяжелая», – думаю я, прижимая руки к песку вокруг себя, чтобы «укорениться». Потом Мелисса толкает меня в плечо, а я делаю ей «китайский ожог», а затем мы откидываемся назад и лежим под роскошным звездным небом, переживая странную общность, пронизывающую нас до мозга костей. Во мне пропадает напряжение, которое сохранялось где-то глубоко внутри меня, – настолько привычное, что я и не догадывалась о том, насколько оно велико, пока оно не исчезло. Одна за другой к нам присоединяются и другие. Теперь под звездами лежат, раскинувшись, пять совершенно голых женщин, если не считать «сексуальной кофты» да грубого одеяла. Пока мы греемся у костра, разговариваем и смеемся до боли в ребрах, я клянусь себе никогда не забывать этот момент. Что бы ни ждало меня дальше.

Утром у нас кружатся головы, волосы всклокочены, лица грязные, а к левой щеке Марго каким-то образом прилип обрывок обугленной фольги, но, несмотря на все это, мы на удивление умиротворенные.

Я смотрюсь в зеркало и улыбаюсь женщине, которая глядит на меня в ответ. У нее немного рассечена губа от превращения в берсерка, нечесаные волосы и брови, остро нуждающиеся в пинцете. Но глаза яркие и живые. И, судя по ее виду, она теперь счастлива. Женщина, которой я хотела стать в детстве. «Вот ты где – говорю я себе, а затем добавляю: – Ага, я здесь! Боевые шрамы и все такое…»

Мы упаковываем то, что осталось от наших пожитков, умываемся и одеваемся. Странно видеть своих сестер-викингов в одежде из «реального мира», собравшимися для поездки домой. Потертые босоножки на танкетке и белые капри Триши выглядят неуместно в скандинавском сельском доме, а мои джинсы в обтяжку и темно-синяя комбинация с блейзером делают меня похожей «на забракованную модель для каталога или владелицу франшизы по сухой чистке», как любезно сообщает Мелисса[47].

Снова ходить в обуви непривычно. У меня такое ощущение, будто мои ступни увеличились в размере – возможно, распухли от «траншейной стопы» и шрамов – и обувь меня настолько ограничивает, что я не могу удержаться от того, чтобы постоянно шевелить пальцами в поисках свободы. «Сейчас бы снова сбросить кроссовки», – ловлю я себя на мысли. Также мы воссоединяемся со своими телефонами, хотя и с меньшим восторгом, какой все мы предвидели неделю назад.

Инге вручает каждой из нас по серому джутовому мешку в память об этой неделе. В каждом из них лежит свеча и ломоть ржаного хлеба «на дорожку».

– Путешествуйте налегке, но никогда на голодный желудок, – объясняет она.

– И зажигайте, как настоящие викинги? – спрашивает Мелисса, поднимая свечу.

– Всегда! – ухмыляется Инге.

Тут Мелисса начинает всех обнимать и притягивает меня к себе, едва не сдавливая мне легкие. Как обычно.

После завтрака и нескольких чашек кофе (как же иначе?), Инге выпроваживает детей с Магнусом, чтобы мы «попрощались как следует». Она по очереди обращается лично к каждой из нас, высказывая очень мудрые пожелания и приободряя нас.

Когда она держит меня за плечи, я чувствую, что вот-вот расплачусь. Мне не терпится увидеть Шарлотту с Томасом, но отчасти не хочется и покидать это место.

– Ты сильная, – говорит мне Инге. – Ты готова.

– Вы уверены? – не сдерживаюсь я, и выражение ее лица меняется, в нем появляются стальные нотки, которыми я в последнее время так восхищалась.

– Так я разве не это сказала? – спрашивает она.

– Да, – киваю я.

– Значит, уверена, – улыбается она.

И я верю ей. Потому что теперь я викинг.

Эпилог

Шесть месяцев спустя…

Я толкаю тяжелую дверь, не зная, что именно увижу внутри на этот раз. В коридоре стоит тяжелый запах антисептика для рук и пота. Но затем я понимаю, что потом, похоже, пахну я сама. Я перевожу дыхание после забега от машины до двери под дождем. Я боялась опоздать. Я до сих пор не люблю опаздывать.

И вот я здесь.

Опоздавшая.

«Чертов Грег, – думаю я. – Это он виноват». Он сказал, что заберет детей в девять утра, и у меня будет достаточно времени, чтобы добраться сюда. Но был ли он на месте в девять? Или хотя бы в девять тридцать? Наверное, снова смотрел «Вечерние новости»…

Я до сих пор испытываю иногда «приступы гнева», как это назвала бы Инге, но теперь они выплескиваются наружу. Я больше не хороню переживания внутри, а даю им волю. И я перестала постоянно одергивать себя и думать о том, что сказать другим людям или как им угодить. Благодаря подготовке викингов я постепенно учусь ослаблять свою защитную блокировку. Потому что как бы мы ни объясняли свое поведение, на самом деле важно то, что мы делаем и как движемся вперед.

Когда я вернулась домой из «мини-отпуска», мы с Грегом попытались в последний раз спасти свой брак, поговорив друг с другом открыто и честно. Я опасалась стать одной из тех женщин, про которых пишут в журналах и которые разрушают брак после выходных в Магалуфе или после опыта употребления грибов в ходе кризиса средних лет – а потом следующее десятилетие сожалеют об этом. Я упомянула об этих страхах Мелиссе, но она только смеялась едва ли не целый час.

– Ты вообще знакома с собой?

Она напомнила, что, если не считать Мистера Зубы, я за всю жизнь никогда ничего не делала импульсивно. Меня это немного приободрило. Мы с Грегом решили отложить пристройку и вскоре после этого отложить на время и наш брак, устроив себе «испытательный развод». Мы даже посещали консультанта по браку, но она сразу же заявила нам, чтобы мы поставили уверенную точку. И, что самое странное, с тех пор меня не покидало чувство всепоглощающего облегчения. Мне нравится жить одной – по крайней мере, одной с детьми. Теперь я могу отправляться в магазин, чтобы заполнить холодильник, и быть уверенной в том, что продукты в нем не будут съедены следующей же ночью. К тому же никто не ворчит по поводу того, сколько у меня подушек. В результате я ощущаю себя лет на десять моложе и килограмма на три легче (несмотря на то что весы в ванной утверждают противоположное).

Этим утром я обозвала своего будущего «бывшего мужа» «лобковым волосом» – восхитительно ребячливое оскорбление, которое мне почему-то нравится и про которое Шарлотта рассказала, что она узнала его на игровой площадке в школе. Я вроде бы должна сердиться на такие слова, но втайне смакую их. Грег, похоже, действительно искренне извинялся и сказал, что ему «очень, очень жаль» за то, что он опоздал, и что на следующую неделю у него назначено собеседование на работу. Это своего рода прорыв, и я искренне порадовалась за него. Если бы у меня под рукой был клаксон, я бы погудела в него. Мы с Грегом ладим значительно лучше как живущие порознь родители детей, чем муж, подсевший на выпуски новостей, и вечно дерганая жена. Поэтому, когда он предложил забрать детей этим утром, я ответила: «Да, пожалуйста». Я поцеловала Томаса и Шарлотту на прощанье, крепко обняла их «до тех пор, пока не вернусь» и вышла наружу.

Потом я поехала. Быстро. По шоссе М40 без единой остановки. Я не могла найти подходящую парковку, поэтому мне пришлось оставить машину в паре миль и бежать под дождем. У меня даже не было времени заранее выгулять собак. «Остается только надеяться на то, что они не загадили все внутри», – думаю я. За ними такое водится[48]. Но теперь я могу справиться со всем этим. Потому что я викинг. Я могу справиться со всем.

Мелисса сказала, что я могу не беспокоиться и не приезжать сегодня («Я знаю теперь, как все это работает, – знаю, где туалеты и лучшие журналы…»), но я напоминаю ей «Конвенцию викингов. Протокол II». А именно соглашение о том, что мы будем рядом друг с другом несмотря ни на что – готовы ли мы попросить о помощи или нет[49].

Я также знаю, что если бы я сейчас находилась на ее месте, то, будучи честной сама с собой, мне хотелось бы видеть кого-то рядом со мной. И я могу это ей предоставить, как находясь рядом физически, так и эмоционально, как выражаются в сообществе самопомощи. От последнего определения меня немного тошнит, но лишь слегка. Так что, вы знаете, в этом тоже есть прогресс. Вчера рядом с ней был папа, а на прошлые выходные мы были все вместе. Оказалось, что дети обожают проводить время с дедушкой и смешной тетей Мелиссой. Как и я. Мы с отцом составили график выгула собак и уборки в доме Мелиссы, и в некоторые дни наше расписание пересекается, чтобы мы могли больше времени проводить вместе. Мы даже поговорили – по-настоящему поговорили – о маме. О том, что он чувствовал и что чувствовала я, хотя и не показывала этого. Это было великолепно. Жаль, что я раньше не попыталась. И я жалею об упущенном времени и о тех посиделках, которые мы могли бы провести раньше. Но сейчас не следует укорять себя. «Никогда не сожалейте о сказанном или сделанном», – вспоминаю я слова Инге. Вместо этого я планирую стать лучше. Начиная с этого момента.

Мимо меня по больничному коридору проходит вечно шмыгающая носом женщина с красными щеками, и мы обмениваемся легкими, сдержанными улыбками – как истинные англичане, которые иногда встречают друг друга на пути, но еще не были формально представлены друг другу и довели искусство приветствия до совершенства. Потом я осматриваю палату в поисках сестры.

Я беспокоюсь о том, что не узнаю ее. Беспокоюсь о том, что мое выражение лица выдаст меня прежде, чем я уверю ее в том, что она до сих пор выглядит как обычно.

Предыдущий этап терапии взял свое, и она описывала, как ее окутывал туман от «химического прочищения мозгов». В последний раз Мелисса сказала, что не может терпеть запах помойки, и ее вырвало, когда она попыталась опустошить посудомойку, которую я ей подарила. («Прямо на чистые тарелки?» – не могла удержаться я от вопроса, на что она ответила: «Боюсь, что да…») Теперь моей закаленной и выносливой сестре требуется помощник, опустошающий ее мусорное ведро, прежде чем оно достигнет «уровня блевоты», и она снова моет посуду руками.

Я как могла ухаживала за животными, а также любезно принимала помощь благожелательных соседей, которые помогли мне гораздо больше, чем я могла представить. «А моя сестра популярна, – думаю я с гордостью. – Хороший человек, рядом с которым хотят находиться другие люди».

Я тоже стараюсь быть такой.

И мне кажется, у меня понемногу получается. Я пригласила одну из матерей в школе на чашку кофе в выходные и дважды пообедала на этой неделе с новым стоматологом-практикантом. Мы вместе ели тапас, так что это считается. Кроме того, у него действительно хорошие зубы. И руки. И у него «вечная» хозяйственная сумка в машине на всякий случай (всего одна, заметьте, но все же – впечатляет). Я также возобновила связь со старой школьной подругой. Может, я чересчур «напираю», как выразилась бы Мелисса. В любом случае это начало. Я стараюсь быть не такой «колючей», как раньше. Хотя я до сих пор считаю людей в шароварах по сути «засранцами». Как тоже говорит Мелисса: «Кое-что никогда не меняется».

Сейчас я приглаживаю всклокоченные от дождя волосы и продолжаю искать глазами свою сестру.

«Конечно, она пока может не осознавать, что меня нет рядом», – напоминаю я себе. «Мне нравится вздремнуть, когда меня подключают», – сказала она в прошлый раз, когда дремала, словно кошка, на протяжении всего процесса. Я все это время разбирала рабочую электронную почту, а потом отложила телефон и читала книгу. Впервые за несколько лет. Оказывается, сидеть бывает нужно довольно много. В телесериалах никогда не показывают, что терапия при раке иногда похожа на ожидание самолета в аэропорту. Но не сегодня.

– Эй! Я тут! – раздается знакомый голос.

Я прищуриваюсь, чтобы определить его источник, и понимаю, что настало время признаться себе, что мне необходимы очки, если я желаю разглядеть что-то находящееся дальше, чем рот пациента. Вглядываясь, я замечаю небольшой полукруг слева от сидящих фигур. У большинства на коленях открытые журналы. Некоторые переговариваются, еще пара мирно посапывает. На моей сестре и еще на одной женщине с ней по соседству водружено нечто вроде космических шлемов с торчащими из них воронками, присоединенными к какому-то сложному механизму.

– Ого, да ты похожа на промокшую собаку-спасателя! – приветствует меня из-под своего сооружения бледная, но жизнерадостная Мелисса.

– А ты похожа на посетительницу парикмахерского салона семидесятых, – показываю я на устройство. – Это еще что такое?

– Там внутри лед, чтобы охлаждать мне голову; надеюсь, оно поможет сохранить часть волос. Иначе, – тут она жестом показывает на большую сумку рядом с ее ногами, – придется пользоваться этим!

Она достает нечто, что я изначально принимаю за морскую свинку, но потом встряхивает штуковину сильнее, чем вообще можно встряхивать любое животное. Перед моим взором предстает каштаново-рыжий парик с волнистыми волосами, водрузить который себе на голову не решилась бы даже Шер.

– Та-дам!

– Боже милосердный! – единственное, что я могу вымолвить.

– Да, я сказала им, что хочу попробовать что-нибудь немного другое. Но, как понимаешь, есть другое, а есть…

– Ну да, понимаю.

– Ладно, если что, будет забавно наряжать собак. На прошлой неделе я надевала на них викингские шлемы!

– И как, собакам понравилось наряжаться?

– А разве кому-то не понравится?

– Может, и нет…

Мы с сестрой до сих пор очень разные. Во многих отношениях. Но я теперь понимаю, что это хорошо. И я рада, что у собак имеется какое-то развлечение в виде рогатых шлемов и париков. Я извиняюсь за опоздание и вручаю сестре холодный пакет с виноградом, который заморозила специально для нее.

– На тот случай, если я не до конца простудилась? – закатывает она глаза.

– Я прочитала, что он помогает от тошноты, – объясняю я.

После последнего этапа терапии у Мелиссы во рту появились язвы, и она жаловалась, что язык походит на вату.

– И привезла еще журналы, – разгружаю я одну из «вечных» сумок, которую заполнила как раз на этот случай. – И еще увлажняющий крем, закуски, новые и невонючие носки… – Я поглядываю на «счастливые носки», на ношении которых Мелисса настаивает до сих пор, и морщу нос. – И, конечно же, едкое остроумие, которое может предоставить только сестра вроде меня…

– Конечно! Похожее на наждачную бумагу для мозгов, – улыбается она, демонстрируя ямочки на щеках, а потом толкает меня в плечо.

– О!

И как это моей маленькой сестренке, которая прямо сейчас проходит химиотерапию и голова которой сейчас охладилась до минус четырех градусов, до сих пор удается уделывать меня? Сила Мелиссы – одна из загадок жизни.

– Так как ты себя чувствуешь сегодня?

– Честно? – спрашивает она.

– Честно.

– Паршиво. Устала от опухшего лица, от боли в костях и постоянной отрыжки. Но все нормально. Для рака, я имею в виду. Такова моя жизнь на какое-то время. Могло быть и хуже. Я разговаривала с одной женщиной, Барбарой, так она сказала, что у нее от химиотерапии моча стала красной. И видишь ту женщину в фиолетовом?

Она показывает на спящую фигуру в тюрбане.

– Потеряла все свои волосы – ресницы, брови, все. Даже там, – добавляет Мелисса шепотом, указывая на область гениталий. – Она нам показывала – голо, как на коленке.

– Интересные у вас тут разговоры, – все, что удается мне придумать, прежде чем я понимаю, что это, наверное, не такой уж хороший ответ.

– И ногти у меня не отвалились, – добавляет она. – Так что какое-то достижение. Кроме того, у меня появилось больше боевых шрамов, прямо как у викингов!

– Прости? – не понимаю я.

Мелисса откладывает журналы и оттягивает вниз свой провисший джемпер.

– Для радиотерапии делают отметки, чтобы на них ориентировались лазеры и не подожгли лишний кусок. Одну в центре и по одной под мышками. Правда, круто? – сияет она.

Моя сестра невероятна.

Боюсь, на ее месте я бы большую часть времени жалела бы себя. Но Мелисса не такая. После первоначальных жалоб на несправедливость после начала химиотерапии («Я чувствовала себя прекрасно! А потом они заявляют, что я больна, и потом лечат меня, и от этого «лечения» мне становится хуже! Я ЗНАЛА, что не зря ненавижу врачей!») она быстро смирилась с идеей о том, что специалисты ей помогают. С тех пор Мелисса только положительно относится к «науке, медицине и всяким этим штукам» – своего рода чудесное преображение под влиянием дамокловых обстоятельств.

«Следующий шаг – космос», – думаю я. Последний рубеж…

Лечение проходит быстрее, чем она ожидала. Время почти летит.

– Ведь все будет хорошо, если я буду продолжать держаться? – спросила она в мой последний визит.

– Конечно, – ответила я как можно увереннее.

Потому что об ином исходе даже думать не хочется. И я не думаю. Вместо этого мы переходим к обычной болтовне – о пациентах, собаках, о работе кишечника (в ее случае – потому что лечение очевидно влияет на стул, а в моем – потому что после подготовки викингов я посещаю туалет гораздо более регулярно и расслабленно, к восторгу и бесконечному восхищению Мелиссы). Потом я достаю книгу и читаю, пока она спит, уверенная в том, что я никуда не уйду.

Затем следует поездка домой, прием лекарств от тошноты для нее, переодевание нас обеих в пижамы и укладывание на диване, где я останусь с ней на ночь. Якобы для того, чтобы присматривать за собаками и выгуливать их. Но на самом деле, как мы обе знаем, чтобы в доме находилась какая-нибудь родственная душа.

Когда мы вместе выходим из больницы, дождь прекращается и выглядывает слабое солнышко. Разглядев мою машину среди рядов других, Мелисса дразнит меня, говоря, что она выглядит так, как будто я приехала только что из салона.

– Я даже удивлена, что на сиденьях не сохранилась защитная пленка для дополнительной чистоты! – говорит она, и я улыбаюсь.

Я не признаюсь, что провела почти всю прошлую ночь, усердно протирая салон, вознамерившись провести такую дезинфекцию, какую редко можно встретить вне стоматологического кабинета. Я прочитала, что после терапии шансы заразиться выше и что, несмотря на мою одержимость антибактериальным гелем и латексными перчатками, мои дети похожи на магнит, притягивающий грязь, лишай и – в самом последнем случае – головных вшей (это карма…). Родительские обязанности не для слабаков.

Мелисса же по-прежнему очень легкомысленно относится к мусору и грязи, несмотря на брошюры «настоящих профессионалов», в которых ей советуют радикально пересмотреть свое отношение (эти брошюры я «на всякий случай» взяла из больницы, распечатала и разбросала по разным уголкам ее дома). Но без толку. Поэтому я занимаюсь уборкой украдкой, ради ее же пользы.

– Как дети? – спрашивает она, порывшись в моем бардачке в поисках конфет и с фырканьем отметив, что там нет ничего подходящего.

– Замечательно! Почти… – отвечаю я. – Ну то есть они до сих пор злятся на меня за то, что я конфисковала iPad, и считают, что с папой веселее, потому что он разрешает им смотреть телевизор все время, пока они находятся с ним. Но теперь они помогают накрывать на стол и даже могут сами приготовить себе хлопья утром! Стирка – это до сих пор борьба, но с тех пор, как я установила в саду батут, они обычно настолько выматываются, что у них не остается сил спорить со мной. И у них такие пухлые розовые щеки, как у детей в книжках! – добавляю я не без гордости.

– Ого!

– Я знаю!

– То есть с ними все в порядке?

– О да! Думаю, благодаря свежему воздуху и физическим упражнениям. Никакой болезненной сыпи на щеках, никакой эритремы, – я говорю это с полной уверенностью, предварительно «погуглив» симптомы из страха заразить Мелиссу.

– Х-мм. Так ты что – установила батут сама, своими собственными руками? – с сомнением оглядывает меня она, чтобы удостовериться, что мое телосложение до сих пор не дотягивает до телосложения викингов.

– Да! – отвечаю я. – И выполняла физические упражнения, честно!

Она кивает под впечатлением.

– Мне даже кажется, что сборка батута – это одно из моих тайных умений, – сообщаю я.

– Как ковка меча? – шутит она. – Или метание топора?

– Ха-ха. Очень смешно, в скобочках «нет». А что ты скажешь на это? Я теперь могу определить оптимальную степень натяжения по одному лишь виду батута! – с энтузиазмом восклицаю я. – Я проверяла это в домах друзей, – добавляю я не без гордости, потому что у меня теперь есть друзья!

– Оптимальная степень натяжения, говоришь? – пародирует меня Мелисса, но мне все равно.

– Да! И это очень интересно. По крайней мере, за ней важно следить, если не хочешь, чтобы дети не оказались в саду у соседей…

– Ты удостоверилась в этом на своем горьком опыте?

Я не свожу глаз с дороги.

– Эл?

– Ну да, так уж получилось… В любом случае… Ты гордишься мной?

– Горжусь, – искренне соглашается Мелисса. – Ты практически викинг. Что дальше? Сооружение кроватей из самостоятельно выструганных досок, как это сделала Инге?

– Кто знает! – не теряю я энтузиазма. – Возможно!

Мы останавливаемся у ее коттеджа, и собаки заводят приветственную какофонию еще до того, как я вставляю ключ в замочную скважину.

– Мама дома! – Мелисса треплет их по головам и позволяет наскакивать на себя, прежде чем слегка морщится от особо красноречивых знаков внимания.

– Сайлас что, хочет изнасиловать тебя? – хмурюсь я.

– Ну так, немного… – машет она рукой.

– Ну ладно, хватит, угомонись, – строго говорю я ему, и мы проходим в дверь. В доме Мелиссы царит живописный, поистине деревенский хаос, повсюду какие-то старые полки, камни и то, что можно обозвать общим словом «безделушки». После моей последней уборки пол снова завален одеждой. Я не совсем понимаю, в какой степени беспорядок обязан тому, что моя сестра посещала больницу, а в какой – общему обветшалому состоянию дома и ее личным стандартам чистоты (до сих пор низким). К счастью, кролики надежно заключены на соседской кухне, вволю разбрасывая солому и газетные обрывки только по ней. Выяснилось, что Шарлотта унаследовала мою аллергию, а Томас мгновенно воспылал ненавистью к кролику, который на него «странно смотрит». И все же мы попытались. Несмотря на «грязные протесты», мы с собаками во время моих визитов ладили на удивление хорошо и даже развлекались швырянием палок.

Только Сайлас уж слишком энергичный…

Сейчас же, взяв Мелиссу под руки, я помогаю ей пройти внутрь и подняться по лестнице, чтобы переодеть ее в пижаму и подготовиться к пребыванию на диване. Поиски на совершенно растрепанной в стиле Трейси Эмин[50] кровати позволили обнаружить наполовину чистые пижамы, после чего мы спускаемся обратно вниз. Пара собак поменьше уютно сворачивается в клубок у нее на коленях, пока сама она устраивается на взбитых и очищенных в прачечной (мною) подушках.

Я зажигаю свечи – потому что обе мы теперь любим это делать, чтобы по-настоящему ощущать себя как дома, – а потом я кипячу воду в чайнике над камином, дожидаясь, пока он засвистит.

– Чаю? – спрашиваю я, и она кивает. – Может, что-нибудь перекусить? Я привезла суп мисо и капусту.

Я читала, что эти продукты способствуют выздоровлению, но Мелисса не покупается на мою уловку.

– Э-мм, нет, спасибо, – строит она физиономию. – Я не голодна.

– Ну ладно…

Я так и думала. К счастью, у меня есть запасной план.

– Не хочешь даже запеканку Marks and Spencer с тунцом? – спрашиваю я, вынимая из второй «вечной» сумки увесистую картонную коробку.

– О… хорошо, – заметно, как она подвергается искушению. – Ну ладно! Спасибо.

– Я только разогрею, – говорю я, довольная тем, что не забыла купить несколько ее любимых пачек во время вчерашнего забега по супермаркету.

«Это хороший поступок», – думаю я, рассматривая практически пустой холодильник, если не считать бутылок пива и несколько мисок непонятно с чем. Я приподнимаю фольгу с одной, чтобы понюхать, затем отворачиваюсь и отодвигаю миску как можно дальше от моего носа, чтобы по возможности бесшумно опустить ее в мусорное ведро. Разложив свежие продукты («Может, она все-таки позже согласится отведать капусты», – обманываю я себя), я ставлю готовую еду в микроволновку – в современное приспособление, приобрести которое Мелисса наконец-то согласилась под тем предлогом, что у нее «все равно уже рак». В ожидании, пока еда разогреется, я рассматриваю свежую порцию почтовых открыток от доброжелателей и друзей, прикрепленных к холодильнику магнитиками в виде собак или лошадей.

Поскольку я теперь викинг, то спрашиваю разрешения Мелиссы, так что это не считается «подглядыванием», и я могу удовлетворить свое любопытство с чистой совестью.

– Конечно, – бормочет она сонным голосом. – Если только я могу воспользоваться твоим телефоном.

В последнее время моя сестра открыла для себя пасьянс «Солитер» – через два десятилетия после всех остальных. Она берет мой мобильный, все еще с подозрением рассматривая его квадратные иконки, запускает приложение и начинает с увлечением играть.

Чудачка…

На одной из открыток изображены бирюзовое море, белый песок и богатого вида люди в бежевой одежде. Ее прислала Марго, которая записалась на курсы по плаванию в Сент-Бартсе.

«Ну хоть что-то, – думаю я и тут же поправляю себя: – Это очень здорово! Рада за нее».

Мы договорились встретиться в следующий месяц, перед очередным совместным посещением «убежища викингов». Мои мысли все больше и больше занимает Марго, и я никогда не забуду ее прощальные слова, перед тем, как мы покинули убежище: «Ты более взрослая версия меня!» Затем она добавила с тем же простодушием: «Поэтому я собираюсь быть твоей подругой, нравится это тебе или нет». Я не смогла сдержать улыбку. И почувствовала себя странно польщенной. Итак, теперь у меня есть Триша, Марго, Новый Стоматолог (Бен), Школьная Мама (Сара), Бывшая Одноклассница (Эмили)… Я подвожу итог: ПЯТЕРО друзей!

Вторая открытка от Триши на фоне береговой линии в Брайтоне. Она пишет, что теперь чаще видится с Эдом – своим сыном – и выполняет «родительские обязанности». Также она записалась на собеседование на следующий вторник и продолжает заниматься ремеслом в местном кружке по вязанию с восхитительным названием «Ловим на крючок».

Третья открытка от Отто, написанная аккуратными квадратными буквами, с датской маркой. Мне немного неловко читать ее, но он просто пишет, что скучает по ней, делает меч в ее честь и надеется на то, что она когда-нибудь приедет снова. И все.

Я задумываюсь над тем, как к этому относится сама Мелисса. Надеется ли она на что-то большее? Когда микроволновка пищит, я возвращаюсь к сестре с тарелкой запеканки и вежливо задаю ей этот вопрос.

– Отто? О нет! Все нормально, – уверяет она. – Он, конечно, классный и все такое, но у меня и без того теперь много всего в жизни. Поддерживать связь на расстоянии вполне достаточно. К тому же на прошлой неделе он прислал мне два пакета самодельного бекона.

– А это хорошо? – спрашиваю я осторожно.

Теперь моя сестра смотрит на меня, будто я чудачка.

– Ты что, не расслышала? Бекон! Конечно, это хорошо! Тебе не кажется, что он чересчур напорист?

– Это из-за открытки и какой-то обработанной свинины?

– Точно! – закатывает глаза Мелисса и продолжает более мягким тоном: – Пожалуй, я все же приглашу его чуть позже. Наверное…

Затем она вытягивает руки, чтобы взять свою запеканку с тунцом.

– Ну ладно, давай быстрее!

Она живо цепляет вилкой и запихивает в рот два куска, после чего блаженно бормочет:

– М-мм, это просто восхитительно…

Я рада всей этой ситуации с Отто. Я восхищаюсь тем, насколько расслабленно она подходит ко многим вопросам, и каждый день учусь на ее примере. Кстати, говоря о расслабленности…

– Не против, если я возьму пива? – спрашиваю я небрежно, как будто даже не подозревая, что этот вопрос достоин внимания.

Да, я теперь пью пиво. И ем пасту. И моя жизнь стала процентов на тридцать лучше. Теперь я, как правило, меньше волнуюсь по пустякам.

– Не стесняйся! – одобрительно кивает Мелисса. – Что, решила на время отдохнуть от перфекционизма?

– Что-то вроде того.

Теперь она знает все о моих «пунктиках» в еде. И хотя Мелисса явно не специалист по поддержке страдающих анорексией, разговоры с нею помогают.

– Ну, в основном не хочу, чтобы пивоваренная промышленность страдала, пока ты временно ее не поддерживаешь… – добавляю я.

– Спасибо, очень любезно с твоей стороны.

– Пожалуйста.

Держа в руках свои тарелки, мы уютно устраиваемся на диване – так, как теперь я никогда не позволяю есть Шарлотте и Томасу. По белым свечам стекают капли горячего воска, опускаясь в лужицы на бронзовом геометрическом подсвечнике, которым Мелисса восхитилась в аэропорту во время нашего возвращения. Я отвлекла ее на время, сказав, что в соседнем киоске продается моделька Lego собаки (что было правдой), а сама вернулась и купила подсвечник, чтобы подарить ей в качестве благодарности за поездку. Это был первый мой подарок, который она действительно хотела, и мне было очень приятно вручать его. Я решила делать это почаще.

Забравшись под одеяло и надев по паре подходящих друг другу шерстяных носков (мой продуманный подарок № 2), остаток дня мы смотрим фильмы и болтаем, как подростки. То есть занимаемся тем, что никогда не делали, когда взрослели.

«Мы не деградируем, – убеждаю я себя. – Мы наверстываем упущенное».

Говорят, что после потери жизнь как бы приостанавливается до тех пор, пока ты не справишься со своей глубоко личной тревогой – и у всех нас бывают такие тревоги. Даже у викингов.

Для нас кульминацией стало то бесконечное лето, когда мне было шестнадцать, а Мелиссе четырнадцать. Все остальные зависали в парках, экспериментировали с курением и сексом, а мы замкнулись в себе, каждая по-своему не справившись со смертью матери. В моем случае я держала все в себе, молчала и старалась ничего не чувствовать. Неделями, месяцами и даже десятилетиями спустя. Тем летом наши отношения прервались – вплоть до этого года. До нашего пробуждения в качестве викингов.

Я наблюдаю за тем, как Мелисса лежит, свернувшись, словно кошка, почти не пользуясь вилкой и просто втягивая в себя кусочки мягкой запеканки. Иногда она смеется в ответ на то, что показывают на экране телевизора, разговаривает, по возможности с набитым ртом, и гладит одну из собак ногой. Другой ее питомец испускает ужасный запах, а третий увлеченно вылизывает себя между ног. И при этом я испытываю чувство глубокой любви, вроде той, что охватывает меня, когда я слышу, вижу или хотя бы вспоминаю Томаса с Шарлоттой. «Вот оно, – понимаю я. – Вот в чем суть. Быть рядом с сестрой, здесь и сейчас – когда ее лечение, как я надеюсь, близится к концу, когда мои дети счастливы и здоровы, когда я довольна своей работой. И этого достаточно». Вдобавок к этому искусно натянутый батут в саду – просто вишенка на торте (которую я тоже съедаю к своему удовольствию, если хотите знать).

Мелисса выводит меня из размышлений, вовлекая в страстный спор о том, лучше ли фильм «Назад в будущее I» фильма «Назад в будущее II» (Ответ: «Да, само собой разумеется…»), а потом дискуссия расширяется до таких насущных тем, как лучший способ приготовления яиц (Я: «Пашот». Мелисса: «Ты что, с ума сошла? Глазунья! Очевидно») и «Если бы ты могла употреблять только один вид углеводов до конца жизни, что это было бы?» (тут мы еще не пришли к окончательному решению, но у картофеля определенно есть шансы стать победителем). Мы обсуждаем старых и новых знакомых, родственников, работу и достижения – все, что каждая из нас пропустила в жизни друг друга. Мне грустно от того, что для этого потребовалось столько времени, но также благодарна судьбе за то, что наконец-то получила возможность все наверстать. Здесь и сейчас. Рядом с моей чудесной, заботливой, смелой и суматошной сестрой, которая каким-то образом помогает мне сглаживать мои острые углы.

Свет снаружи меркнет, небо темнеет, и на нем проявляются миллионы крохотных огоньков – настоящая звездная россыпь, видимая из каждого окна в коттедже Мелисссы. Теперь она старается не пользоваться шторами или жалюзи, «как настоящие викинги», утверждая, что предпочитает любоваться окружающим миром, а не какими-нибудь фабричными цветочными узорами. В результате в доме гуляет небольшой сквозняк, но с этим я могу смириться. «И она, несомненно, права в одном, – думаю я. – Снаружи красиво». Оказывается, природа не настолько плоха. Поэтому через пару часов мы выключаем телевизор и смотрим на ночное небо. И разговариваем без остановки. Потому что за двадцать лет у нас накопилось очень много тем.

Благодарности

Когда я работала над книгой, меня изнутри беспрестанно колотили четыре ножки. Четыре. Забавное число. Я уверена, что люди не предназначены для воспроизводства по схеме «купил один, второй бесплатно». К счастью, я безумно люблю их, несмотря на то что обладателя одной пары только что стошнило на меня, а обладатель другой сверлит меня взглядом, словно говоря: «Приготовься к очередной стирке…» Но если и есть какая-то польза от усердной и тяжелой работы, так это то, что она делает нас сильнее, поэтому я благодарна двум мини-викингам, которые, нисколько не стесняясь, занимаются теперь настоящим разбоем. И громко орут каждые два часа (с дополнительными децибелами по ночам). Мой муж, «Лего-мэн», продемонстрировал великолепные родительские умения, позволив мне писать книгу, а наш подрастающий Маленький Краснокожий услужливо подносил мне «теплые бумажки» из принтера, когда это было необходимо (хотя он до сих пор серьезно расстроен тем, что эта книга не про поиски сокровищ).

Самые большие благодарности достаются коллективу издательства Ebury, благодаря которому «Превращение в викингов» увидело свет – моему необычайно деятельному редактору Эмили Яу, феноменальному директору по художественной литературе Гиллиану Грину, а также Стиву Науллсу и Тессе Хендерсон за волшебство в области рекламы и маркетинга.

Я вечно благодарна своему великолепному агенту Анне Пауэр за ее поддержку, помощь и все остальные качества настоящей суперженщины.

Своими познаниями в традициях викингов я обязана музею «Конгернес Йеллинг» в Ютландии, а также Диане, Карен, Гудруг, Бьярне и коллективу центра «Рибе-Викинг», которые с безграничным терпением обучали англичанку на позднем сроке беременности метать топоры и варить настоящий викингский деготь. Инструктор по мореплаванию и навигации из Музея викингов в Роскилле Карен Андерсен открыла мои глаза на дивный новый мир «природы и всего такого», а также познакомила меня с ныне моим любимым фактом о лебедях. Обязательно посетите эти места: они восхитительны, и вы увидите МНОГО великолепных примеров того, как можно ухаживать за бородой.

Я безмерно благодарна за помощь сотрудникам сестринской информационной службы Центра исследования раковых заболеваний Великобритании за то, что они проверили на точность различные факты (более подробную информацию можно узнать на сайте www.cancerresearchuk.org, а если вам необходима помощь в связи с раком, то можно позвонить в этот центр по телефону 0808 800 4040). Особенно важную роль сыграли мои разговоры с Александрой Кинг из Центра исследований, и она же послужила мне вдохновением (#Viking).

Я благодарю всех членов своей команды за то, что они показали мне, как живут современные викинги. Кэти – за знакомство с исландскими лошадьми и ягнятами в шкафу; Джилл – за сведения из области стоматологии; Мэттью – за то, что открыл мне глаза на возможности современных баз отдыха в виде «убежищ», и Роба – за помощь с именами персонажей (он расстроился, что его не упомянули в предыдущих книгах, поэтому я упоминаю еще раз: РОБ). Спасибо Эмили, Крисси, Кэролайн, Саре и Джо за неослабевающую поддержку из родной страны. Спасибо маме за то, что научила меня верить в то, что девочки могут все. Спасибо Таре и Фен за ранние мозговые штурмы с джином; Фрауке и Джеки за то, что помогали мне сохранять ясность ума к концу моего вынужденного пребывания дома; и спасибо всем крутым викингам, которыми я вдохновлялась за пять лет жизни по-датски: вы потрясные.

* * *

Примечания

1

Rat ([рэт], англ.) – «крыса». (Прим. пер.)

2

Иными словами, «приветствовать Торнберри», так это стало называться после выборов 2017 года, когда Джереми Корбин случайно хлопнул рукой свою коллегу Эмили Торнберри по груди, вместо того, чтобы дать ей «пять»…

3

Саймон Ле Бон – британский певец и музыкант, вокалист группы Duran Duran.

4

«Шираз» – красное вино, которое производят из одноименного сорта винограда.

5

Брайан Ферри – британский музыкант, певец и автор песен, лидер группы Roxy Music.

6

Ричард Кертис – режиссер таких популярных фильмов-мелодрам, как «Реальная любовь» и «Бойфренд из будущего». (Прим. ред.)

7

А также голые землекопы, шиншиллы, горные бобры, слонята, детеныши бегемотов, орангутанги и макаки-резус, как утверждает «Корнеллский ветеринарный журнал».

8

Действительно очень низкой, если бы меня интересовал этот рынок.

9

Плохой день? Пришлось иметь дело с идиотами? Включите песню I’m A Woman Пегги Ли. Не благодарите.

10

Остатки экскрементов.

11

Haven’t Met You Yet – невероятно приставучая. Ладно, пристрелите меня. Пристрелите немедленно.

12

Давайте признаем, это точно будет «он», а не «она»…

13

Джон Уэйн – знаменитый голливудский актер, герой многочисленных вестернов. (Прим. ред.)

14

Wellness – это концепция здорового образа жизни, основанная на сочетании физического и ментального здоровья, здорового питания, разумных физических нагрузок и отказа от вредных привычек. (Прим. ред.)

15

Луддиты (англ. luddites) – участники движения рабочих в Великобритании во второй половине XVIII – начале XIX века, выступающие против внедрения машин в производство. С точки зрения луддитов, машины вытесняли из производства людей, что приводило к безработице. (Прим. ред.)

16

И не забудет ли мой муж про кондиционер, когда будет мыть голове дочери, как я ему говорила? Или потом сделает вид, что не забывал…

17

Мой личный рекорд – 6 секунд. А ваш?

18

Ее официальное прозвище. Никто не знает, откуда оно взялось, но оно было в рифму, а потому прилипло. Таков уж был фольклор учеников средней школы середины 1990-х, демонстрирующий степень их остроумия. Мадам Дина, скорее всего, была уроженкой Бейзингстоука и никогда не ступала на паром, курсирующий через Ла-Манш, и не садилась на поезд «Евростар». C’est la vie…

19

Боггл (англ. Boggle) – настольная игра по составлению слов, в которую играют обычно два человека. (Прим. ред.)

20

«Куча курток аляска и очков в стиле Дейрдре Барлоу…» – так Триша описывает свой личный вклад для лагеря протеста против размещения ядерного оружия на американской базе Гринэм-Коммон в Беркшире в 1981 году.

21

«История игрушек 2» вышла после объявления моей сестрой моратория на поп-культуру и потому не входит в ее систему координат для отсылок. Но вы, вероятно, к этому моменту и так уже догадались…

22

Уточнение: именно так и переносят. Я потом проверяла.

23

Примерно периода альбома 2002 года Stripped. Стоит послушать.

24

Для молодых читателей: в то время это было возможно благодаря университетским грантам. К тому же я устроилась работать официанткой, где научилась превосходно складывать салфетки и расставлять приправы. Стоматология обрела своего специалиста после того, как своего специалиста потеряло плимутское отделение «Пиццы-Экспресс»…

25

Вельва – в скандинавской мифологии означает «провидица». (Прим. ред.)

26

Помесь Пегаса и единорога. Очевидно…

27

Реалити-шоу «Бросить вызов Аннеке» показывали по BBC1 с 1989-го по 1995 год, пока его грубо не вырезали из программы, и она куда-то исчезла вместе со львами по дороге в заповедник. С тех пор ей вряд ли требовались наушники для защиты от шума или комбинезоны из огнеопасных тканей, так что она, скорее всего, не скучала по ним. Но все же…

28

Звезда одноименного американского судебного телешоу и автор книги «Не мочитесь мне на ногу, говоря, что идет дождь». Мудрые слова.

29

«Синий Питер» – популярная британская детская телевизионная программа, в которой была рубрика по изготовлению предметов декоративно-прикладного искусства и предметов домашнего обихода. (Прим. ред.)

30

Да, я помню, что сравнила Инге с пегарогом. Но я тогда была ПЬЯНОЙ. До чертиков, надо признаться…

31

Да, именно в основном благодаря мне. Грег поспособствовал лишь тем, что минут на десять перестал размышлять о трудовом законодательстве Чехии или об ограничениях парковки в Бренте. Дважды. Остальное доделала я…

32

Зуб, который расшатался на прошлой неделе.

33

Презентация на тему динозавров в классе = Очень Важное Мероприятие.

34

Мне нравится снег. Он такой чистый…

35

См. «доверяющие хозяева».

36

Так называлась программа, посвященная актуальным событиям и расследованиям с помощью скрытой камеры, которая постоянно тряслась. Превосходная журналистика: тошнота гарантирована. Прекрасные были времена.

37

Джайлз Брандрет – известный британский писатель, телеведущий, актер и комик. (Прим. ред.)

38

Роберт Плант – британский рок-вокалист, известный как своей сольной карьерой, так и участием в группе Led Zeppelin. (Прим. ред.)

39

Фил Коллинз – британский певец, барабанщик и автор песен. Участник рок-группы Genesis. (Прим. ред.)

40

Марти Пеллоу – солист шотландской поп-группы Wet Wet Wet. (Прим. ред.)

41

Только прошу вас воздержаться от осуждения, маленькие любители викингов. Нельзя в одни и те же полчаса оторвать женщину от ее смартфона и одновременно заявить, что она никогда не увидит свою обувь (по меньшей мере полтора дня)…

42

Студенческая стипендия: ретроспективно довольно щедрая, но на тот момент все же скудная.

43

Сью Перкинс – британская комедийная актриса и писательница, радиоведущая и телеведущая. (Прим. ред.)

44

Желание нами не овладевает.

45

И все же я круче Саймона из «Повелителя мух». Факт.

46

Да, все верно: через НЕДЕЛЮ после #GoVikings

47

Да, моя сестра умеет поднять настроение…

48

Я не знаю, как Мелисса заставляет собак делать свои дела исключительно в лесу, но они упорно отказываются повторить этот трюк. Как будто они знают, что я исполняю роль «замещающего учителя», и специально издеваются надо мной.

49

Протокол I – это наши обещания быть честными с собой и покончить с различными способами самосаботажа. Никаких больше «пикников в машине» в 3 часа ночи…

50

Трейси Эмин – британская художница, один из ее перфомансов назывался «Моя кровать» – в его основу вложены боль и страдания тех, кто когда-либо переживал тяжелую депрессию. (Прим. ред.)

Content

Хелен Расселл
Привет, викинги! Неожиданное путешествие в мир, где отсутствует Wi-Fi, гель для душа и жизнь по расписанию

Примечание автора

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Эпилог

Благодарности

Примечания