Лили Брукс-Далтон

Полночное небо

Lily Brooks-Dalton

GOOD MORNING, MIDNIGHT

© Lily Brooks-Dalton, 2016

© Школа перевода В. Баканова, 2020

© Издание на русском языке AST Publishers, 2021

* * *

Гордону Бруксу

«…я медленно, с трудом вытаскиваю себя из тьмы. И вот она я. А вот – он…»

Джин Рис «Доброе утро, полночь»

1

Солнце наконец-то вернулось в Заполярье, и Августин вышел посмотреть, как оно расцвечивает небесную сталь розоватыми всполохами. Долгие месяцы он не видел дневного света. Нежное сияние ширилось от горизонта, просачивалось в ледяную синеву тундры; на снег ложились длинные тени цвета индиго. Рассвет полыхал все ярче, розовые краски сгущались в оранжевые, затем – в багряные, словно голодное пламя заглатывало плотные слои облаков один за другим, прежде чем охватить небо целиком. Августин наслаждался этими ласковыми лучами, от которых приятно покалывало кожу.

Все небо было затянуто облаками – необычно для весны в этих краях. Обсерваторию построили здесь, в Арктических Кордильерах, из-за ясной погоды, разреженной приполярной атмосферы и приличной высоты над уровнем моря. Августин покинул бетонное крыльцо главного здания и по тропе, рассекавшей крутой склон, направился дальше, мимо группы хозяйственных построек, жавшихся к горе. Когда последнее строение осталось позади, солнце уже начало спускаться, а краски – блекнуть. День продлился минут десять, не больше.

Вдоль северного горизонта, насколько хватало глаз, тянулась покрытая снегом горная цепь. К югу простиралась бескрайняя гладь тундры. В хорошие дни этот пейзаж, похожий на чистый холст, приносил покой. В плохие – угрожал безумием: мир равнодушно взирал на человека, и укрыться от этого взгляда было негде. Августин пока не знал, к какому типу отнести день сегодняшний.

В другой, прошлой жизни, как только окружение его отторгало – а это происходило довольно часто, – он, недолго думая, закидывал вещи в кожаный чемодан и переезжал. В небольшой чемодан умещалось все необходимое. Не требовалось ни грузовиков, ни пузырчатой упаковочной пленки, ни прощальных вечеринок. Августин просто решал уехать – и неделю спустя уже был далеко.

После аспирантуры он отправился изучать умирающие звезды в пустыню Атакама на севере Чили. Затем его ждали Южная Африка, Пуэрто-Рико, Гавайи, Нью-Мексико, Австралия. Он бывал всюду, где располагались самые продвинутые телескопы и системы спутниковых антенн, разбросанные по всему свету, словно хлебные крошки. Чем дальше от житейских забот, тем лучше. Такая жизнь была ему по душе.

Августин не придавал значения странам и континентам; его заботило только то, что творилось далеко за пределами Земли. Он упорно трудился и достиг невиданных высот, его научный авторитет неуклонно рос… и все-таки этого было мало. Он никогда не был абсолютно доволен и знал, что никогда не будет. Ему хотелось не просто успеха, не просто всеобщего признания. Он жаждал изменить историю, добраться до сути Вселенной – взрезать ее, словно спелый арбуз, и первым разложить по полочкам еще влажные семена, оставив в дураках нерасторопных коллег. Он хотел сжать пальцами сочную красную мякоть и заглянуть в нутро бесконечности, узнать, что происходило на заре времен, хотя бы краешком глаза увидеть, с чего все начиналось. Он хотел, чтобы его запомнили.

И вот он здесь – семидесятивосьмилетний старик, забравшийся высоко в горы на самом краю мира. Работа его жизни близка к завершению, но все, что ему остается, – глядеть в стеклянные глаза собственного невежества.

* * *

Обсерватория Барбо казалась продолжением горы. Купол телескопа возвышался над окружающим пейзажем, будто кулак надзирателя. Примерно в километре к югу – там, где тундру разровнял и утрамбовал доставленный из Гренландии бульдозер, – виднелись взлетная полоса и ангар, помеченные оранжевыми светоотражающими флажками и сигнальными огнями, которые давно не работали. Ангар пустовал, полоса тоже была заброшена. Последние самолеты принесли сюда вести о войне и забрали исследователей со станции. С тех пор прошло больше года.

Станция была рассчитана на проживание дюжины ученых в течение девяти месяцев. Здесь имелись бочки с топливом, продукты длительного хранения, очищенная вода, лекарства, охотничьи ружья, рыболовные снасти, лыжи, альпинистские кошки и тросы. Научного оборудования хватало с лихвой, а данных поступало столько, что не обработать и за дюжину жизней. Такой расклад в целом устраивал Августина.

Сердцем поселения была обсерватория – капитальное строение, вокруг которого располагались общежития, складские помещения и зоны отдыха. Не будь огромного телескопа, размещенного в главном здании, не существовало бы и самой станции. Окружавшие обсерваторию хозяйственные постройки едва ли могли называться таковыми – в большинстве своем это были водонепроницаемые палатки. В них ученые принимали пищу, спали и хранили личные вещи.

Здешняя исследовательская программа обычно длилась от шести до девяти месяцев, но к моменту эвакуации Августин провел на станции почти два года. Теперь подходил к концу уже третий год. В Барбо отовсюду съезжались молодые, бойкие ученые, многие из которых только что получили ученую степень. Они с нетерпением ждали момента, чтобы – пусть и ненадолго – вырваться из пут научной педагогики, прежде чем окончательно в ней погрязнуть. Августин свысока смотрел на этих книжных червей, знакомых только с теорией, а опыта почти не имевших. Впрочем, он с трудом смог бы назвать человека, которого не презирал.

Прищурившись, Августин едва различал за плотными облаками зависший над горизонтом круг солнца, рассеченный надвое ломаным контуром Кордильер. Только что миновал полдень, на дворе стоял поздний март. Полярная ночь наконец-то покинула эти суровые края, и теперь – поначалу неспешно – сюда возвращался день. Вначале солнце лишь на пару часов показывалось над землей. Но Августин знал: уже скоро разгорится полярный день, а звезды поблекнут. Яркой вспышкой промелькнет лето, за ним придет тусклая осень, а потом вновь воцарится иссиня-черная зима. Однако сейчас сложно было представить картину отраднее, чем солнечный диск с топлеными краями, угнездившийся у самого горизонта и льющий свет на раскинувшуюся внизу тундру.

В Мичигане, где вырос Августин, зима наступала постепенно: первый снежок припорашивал землю, его сменяли мягкие, как перина, сугробы; сосульки вырастали все длиннее и острее, а потом – кап-кап – исчезали в бурлении весны. Здесь, в Арктике, все происходило иначе. Зима приходила неумолимо – резкая, словно грань бриллианта, оставляя после себя огромные ледники, которые никогда не таяли, и мерзлую почву, которая никогда не прогревалась.

В постепенно угасавшем полуденном свете по горному гребню трусил белый медведь – к морю, на охоту. Августин подумал, что тоже не прочь облачиться в толстую медвежью шкуру и никогда ее не покидать. Он представил, каково это: опустив вытянутую морду, поглядеть на свою огромную лапу размером с поднос, затем перекатиться на спину, чувствуя, как под здоровенной махиной мышц, жира и меха проседает мерзлая почва. Каково это – вытащить нерпу из лунки во льду и, убив ее одним мощным ударом, погрузить зубы в свежую, дымящуюся плоть, – а потом, насытившись, уснуть на чистом, только что выпавшем снегу? В голове – ни одной мысли, одни инстинкты: желание утолить голод или уснуть, а в нужное время года – позыв к размножению. Никакой любви, никакой надежды, никаких сожалений. Звери созданы, чтобы бороться за жизнь, а не размышлять о былом.

Августин готов был улыбнуться своим мыслям, но его губы нечасто принимали подобный изгиб. Он знал о любви не больше, чем белый медведь. Он никогда ее не понимал. Когда-то давно он испытывал зачатки менее сильных эмоций – вины, сожаления, обиды, зависти, – однако всякий раз обращал свой взор к небу и обретал покой. Августина волновали только звезды. Возможно, это и была любовь, просто сам он никогда не давал ей названия. Всепоглощающий безответный роман со Вселенной – с ее пустотой и наполненностью. На другую, земную любовь, не хватило бы ни сил, ни времени, и Августина это устраивало.

Лишь однажды он был близок к тому, чтобы посвятить свою любовь другому человеку. Лет в тридцать с небольшим он повстречал красивую женщину с острым, как бритва, умом. Они вместе работали в Сокорро – городке, затерявшемся на просторах Нью-Мексико. Она тоже была научным сотрудником, дописывала диссертацию. Впервые ее повстречав, Августин сразу понял: это особенная женщина. Но когда она сообщила ему о беременности, он почувствовал лишь искорку тепла, которая быстро угасла. Он словно увидел вспышку сверхновой в шести миллиардах световых лет от Земли: нечто свершившееся, нечто прекрасное, но уже угасающее – бледное послевкусие. Августин попытался убедить женщину сделать аборт, а когда она отказалась, переехал как можно дальше и провел много лет по другую сторону экватора, боясь приблизиться к ребенку, которого был не в силах полюбить.

Шли годы, и наконец он заставил себя выяснить, как зовут дочку и когда у нее день рождения. Когда девочке исполнилось пять, он отправил ей в подарок дорогой любительский телескоп, на шестой день рождения – модель небесной сферы, на седьмой – первое издание «Космоса» Карла Сагана с подписью автора. О следующем дне рождения Августин забыл, однако на девятый и десятый отправил дочери еще пару книг – передовые труды по практической астрономии. А потом он потерял связь и с девочкой, и с ее матерью. Кусок лунной породы, который он обманом раздобыл в геологическом отделе и отправил в качестве нового подарка, вернулся с пометкой «недействительный адрес». Августин решил больше не разыскивать дочь и оставить все как есть. Он и так уже заигрался: эти подарки стали исключением, постыдной слабостью в его жизни, всецело подчиненной логике. С тех пор он все реже вспоминал особенную женщину и ее дочь, пока не забыл о них вовсе.

Белый медведь неторопливо спустился по склону и пропал из виду, затерявшись в снегах. Надвинув на лоб капюшон, Августин сильнее затянул завязки у подбородка. Пурга хлестала по лицу. Он закрыл глаза, вдохнул игольчатый морозный воздух, почувствовал, как немеют пальцы ног в шерстяных носках и тяжелых ботинках. Волосы и борода поседели лет тридцать назад, но кое-где на подбородке и шее по-прежнему пробивались черные волоски, как будто их обладатель оставил работу над старением неоконченной, переключившись на другую задачу. Августин давно считал себя стариком. К смерти он был определенно ближе, чем к рождению – уже не мог, как раньше, далеко ходить, не мог крепко стоять на ногах. Но именно этой зимой он почувствовал себя особенно древним. Просто развалиной. Тело как будто скукоживалось – спина все сильнее горбилась, кости теснее прижимались друг к другу. Августин начал не только терять счет времени, – что неудивительно, когда вокруг бесконечные зимние сумерки, – но и путаться в мыслях, часто, как будто спросонья, не мог вспомнить, о чем думал минуту назад, куда собирался пойти, что делал. Он попытался представить, что будет с Айрис, когда она останется одна, но тут же себя одернул: кому какое дело.

* * *

Когда Августин вернулся в главное здание обсерватории, краски неба уже поблекли, уйдя в сумеречную синеву. Чтобы открыть тяжелую стальную дверь, пришлось изо всех сил навалиться на нее плечом; в прошлом году она поддавалась легче. С каждым проведенным здесь месяцем тело становилось все более хрупким. Экономя горючее, Августин отапливал только верхний этаж: одну длинную комнату, где хранил самые ценные приборы. Эта же комната служила им с Айрис спальней. Сюда перекочевал и полезный скарб с нижних этажей, а также из хозяйственных построек: две электроплитки, гнездышко из сваленных в кучу спальных мешков и бугристых матрасов, скудный набор тарелок, кастрюль и столовых приборов, электрический чайник.

Делая передышку на каждой ступеньке, Августин поднялся на третий этаж и запер за собой дверь, чтобы сохранить тепло. Постепенно, слой за слоем, избавившись от верхней одежды, он повесил вещи на прибитые к стене крючки, которых было слишком много для него одного. Нацепив каждую варежку на отдельный крючок, размотал шарф и повесил его тоже. Он всегда развешивал одежду в длинный ряд – возможно, чтобы комната не выглядела слишком пустой: если заполнить пространство следами своего присутствия, то одиночество перестает казаться вопиющим. Дальний конец вешалки занимали несколько пар фланелевых брюк, теплые кальсоны, толстые свитеры. Августин долго возился с застежками на парке, затем – с молнией. Наконец, повесил куртку рядом с остальной одеждой.

Его спутница, Айрис, редко говорила, хотя время от времени мурлыкала под нос мелодии собственного сочинения. Эти звуки лились из ее горла в унисон с гулом ветра, словно часть природной симфонии. Августин прислушался, не напевает ли Айрис, однако не уловил ничего похожего. Как правило, ее было трудно заметить – она любила сидеть не двигаясь, так что он тщательно осмотрел комнату: не блеснут ли в сумраке глаза, не раздастся ли шелест дыхания.

В обсерватории осталось только два обитателя, а еще телескоп, да бескрайняя тундра вокруг. Последнюю группу исследователей отправили на ближайшую военную базу, а оттуда – в родные места, где они, вероятно, воссоединились с близкими. Во внешнем мире творилось какое-то бедствие, но подробностей никто не знал. За учеными прибыли военные летчики. Перед тем, как объявить начало сборов, капитан собрал всех в кабинете начальника станции. Он провел перекличку и объяснил, когда и в каком порядке подниматься на борт самолета C-130 «Геркулес», который ждал на взлетной полосе.

– Я никуда не полечу, – заявил Августин, когда назвали его имя.

Среди военных кто-то усмехнулся. Несколько ученых возвели глаза к потолку. Сперва никто не принял его слова всерьез. Но Августин стоял на своем. Лезть в самолет вместе со всем этим стадом баранов? В обсерватории у него оставалась работа – смысл всей жизни. Он решил, что прекрасно справится без остальных, и уедет, когда сам посчитает нужным.

– Обратно мы не вернемся, – теряя терпение, втолковывал капитан. – Все, кто останется на станции, будут отрезаны от внешнего мира. Либо вы летите сейчас, либо не летите вообще.

– Я понимаю, – ответил Августин. – И я остаюсь.

Капитан посмотрел ему в глаза и увидел безумного старика – достаточно безумного, чтобы говорить всерьез. Он выглядел как дикий зверь: зубы обнажены в подобие оскала, борода взъерошена, взгляд немигающий. У военных и без того было много дел – столько людей, о которых нужно позаботиться, столько оборудования для перевозки… А времени в обрез; не тратить же его на безумца? Так что капитан оставил Августина в покое до конца собрания, однако когда остальные разошлись, все-таки отозвал его в сторонку.

– Мистер Лофтхаус, вы совершаете большую ошибку. – Голос военного звучал ровно, но в нем сквозили враждебные нотки. – Я не намерен силой загонять старика в самолет, но, уж поверьте, никто не шутил, говоря о последствиях. Самолет сюда больше не вернется.

Он положил руку Августину на плечо. Тот отстранился.

– Я все понял. А теперь – проваливайте.

Августин гордо прошествовал мимо и, захлопнув за собой дверь, поднялся на верхний этаж обсерватории. Там он застыл у окна, выходившего на южную сторону. Во дворе коллеги сновали между палатками и хозяйственными постройками с чемоданами, книгами и техникой в руках. Тяжело нагруженные снегоходы курсировали по склону к ангару и обратно. Августин наблюдал, как люди цепочкой покидают станцию, пока не остался совсем один.

Откуда-то из складок тундры, где находился ангар, взмыл и растворился в тусклом небе самолет, рев его моторов слился со стонами ветра. Августин еще долго стоял у окна, постепенно свыкаясь с обретенным одиночеством. Наконец, он осмотрел помещение и отодвинул в стороны оставленные коллегами вещи, расчистив место для себя одного. Фраза капитана «Обратно мы не вернемся» эхом прозвенела во внезапной тишине. Августин попытался прочувствовать весомость этих слов, понять, что они ему сулят на самом деле, но их смысл показался ему слишком окончательным, слишком кардинальным, чтобы долго над ним размышлять. По правде говоря, Августину не к кому было возвращаться. И хотя бы здесь, на станции, он не хотел себе об этом напоминать.

Днем или двумя позже в одном из покинутых общежитий он обнаружил Айрис: она лежала на нижней полке двухэтажной койки, свернувшись в клубочек на голом матрасе, словно забытая кем-то вещь. Прищурившись, он долго разглядывал находку, не зная, верить ли собственным глазам. Это была маленькая девочка – на вид лет восьми – со спутанной копной темных, почти черных волос, в беспорядке спадавших на хрупкие плечики. Ее круглые, орехово-карие глаза, казалось, подмечали все и сразу. Она, как настороженный зверек, словно чего-то выжидала. Августин уже почти убедил себя, что перед ним всего лишь замысловатая игра теней, – как вдруг пружины койки скрипнули: девочка пошевелилась.

– Серьезно? – пробормотал он себе под нос и помассировал пальцами виски. – Ну что ж, тогда идем.

Он поманил новую знакомую к выходу. Не проронив ни слова, она последовала за ним. Поднявшись на третий этаж главного здания, он бросил ей пакетик с сухофруктами, и, пока нагревалась кастрюля с водой, девочка съела все подчистую. Потом он состряпал овсянку быстрого приготовления, которую нежданная гостья тоже умяла.

– Бред какой-то, – буркнул Августин, непонятно к кому обращаясь.

Девочка по-прежнему молчала. Он протянул ей книгу, и она принялась перелистывать страницы – непонятно, читая или нет. Августин засел за работу и постарался не обращать внимания на присутствие другого человека рядом.

Он не мог вспомнить, видел ли эту девочку раньше. Ее, конечно, хватятся – как же иначе; за ней должны вернуться с минуты на минуту. Наверное, виновата суматоха перед отъездом. Неудивительно, что в такой неразберихе потеряли ребенка. Как это обычно случается? «Я думал, она с тобой» – «А я думала, с тобой».

Наступил вечер, но никто так и не прилетел. На следующий день Августин попытался связаться с военной базой в самом северном круглогодичном поселении острова Элсмир. Никто не ответил. Августин проверил другие частоты, все до единой, и на него нахлынул страх. Любительские волны молчали, каналы экстренной связи монотонно потрескивали, не было слышно даже переговоров военных летчиков. Как будто на всей земле не осталось радиопередатчиков – или больше некому было их использовать. Августин продолжил сканировать частоты. Безуспешно. В ответ – только шуршание помех. Он попытался себя успокоить: мало ли, отчего мог случиться сбой? Может, буря? Завтра он попробует снова.

Вот только девочка… Что с ней делать? В ответ на его вопросы она глядела с отстраненным любопытством, словно находилась по другую сторону звуконепроницаемого стекла. Как будто внутри у нее зияла пустота, и осталась лишь безмолвная оболочка с растрепанными волосами и серьезным взглядом. Августин не знал, как себя вести, поэтому обращался с ней, как с домашним питомцем – проявлял неуклюжую заботу, как о представительнице другого вида. Он кормил ее, когда ел сам. Говорил, когда был в настроении. Водил на прогулки. Подсовывал разные вещи, чтобы она могла поиграть или просто поглазеть: рацию, карту звездного неба, заплесневелый пакетик с ароматической смесью, найденный в ящике стола, атлас-определитель, посвященный Арктике. Он старался изо всех сил, хоть и понимал, что не очень-то получается. Впрочем, неудивительно: она была ему чужой, а он был не из тех, кто заботится о бездомных.

Этим сумеречным днем, когда солнце встало, а потом снова спустилось за горизонт, Августин искал девочку везде, где она любила бывать. Обычно она зарывалась в спальные мешки, как ленивая кошка, забиралась с ногами в одно из кресел на колесиках, сидела за столом, тыкая отверткой во внутренности сломанного DVD-плеера или пристально глядела через грязные стекла окон на бесконечную цепь Кордильер. Девочки нигде не было видно, однако Августин не волновался. Порой она пряталась, но не убегала далеко и никогда не пропадала надолго. Он разрешал ей иметь свои тайники и секреты. Это казалось справедливым: на станции не было ни кукол, ни книжек с картинками, ни качелей – ни одной вещи, которую девочка могла бы назвать своей. Впрочем – как постоянно напоминал себе Августин, – ему было, по большому счету, наплевать.

* * *

Однажды – это случилось в разгар полярной ночи, после нескольких недель полнейшей тьмы и спустя два месяца после эвакуации – девочка прервала молчание и задала вопрос:

– Скоро рассвет?

Августин впервые что-то услышал из ее уст. Не считая, конечно, зловещего мурлыканья – череды протяжных, трепещущих нот, рождавшихся в глубине ее горла, когда девочка глядела в окно: казалось, она облекала едва уловимые движения пустынного ландшафта в слова на неведомом языке. И вот она наконец заговорила по-настоящему – произнесла пару слов хрипловатым шепотом. Ее голос звучал ниже и тверже, чем ожидал Августин. До этого он сомневался, умеет ли она говорить и знает ли английский, но эти два слова слетели с ее губ совершенно свободно, и выговор был американским – или, возможно, канадским.

– Полярная ночь уже наполовину позади, – ответил ей Августин, ничем не выдавая своего удивления.

Девочка кивнула, точно так же бесстрастно, и продолжила жевать вяленое мясо, которое было у них в тот день на обед. Она держала ломтик обеими руками и отрывала зубами по кусочку, словно хищный детеныш, который учится питаться по-взрослому. Августин передал ей бутылку воды. Он задумался, о чем хотел бы спросить свою маленькую спутницу, и с удивлением понял, что вопросов совсем немного. Прежде всего – как ее зовут.

– Айрис, – произнесла девочка, вглядываясь в сумрак за окном.

– Красивое имя, – отозвался Августин и увидел, как в стекле отразилась хмурая гримаска.

Разве не так он раньше говорил молоденьким девушкам? И разве им не нравились эти слова?

– Кто твои родители? – спросил он немного погодя.

Конечно, он задавал этот вопрос не впервые, но не мог удержаться, чтобы не спросить вновь. Возможно, теперь он наконец раскроет тайну появления девочки и узнает, кто из коллег-ученых – ее родня. Однако Айрис продолжала жевать, не отрывая взгляда от окна. Больше она не проронила ни слова – ни в тот день, ни в следующий.

Со временем Августин начал ценить ее молчание. Девочка была разумным созданием, а разум он ставил превыше всего. Когда он ее нашел, то поначалу ударился в меланхолию и позволил себе много жалоб на судьбу. Тогда он неустанно проверял радиочастоты, надеясь, что за потерянным ребенком скоро вернутся; что из безотрадной тишины вдруг объявятся военные, заберут девочку, – а его, Августина, оставят в покое. И пока он прокручивал в голове все «почему»: почему замолкли приемники, почему ребенка забыли на станции, – Айрис просто смирилась с положением вещей и стала потихоньку осваиваться. Постепенно и ее присутствие, и ее молчание перестали его раздражать. Проклюнулся первый росточек симпатии, и Августин решил, что о вопросах можно пока забыть. С тех пор, как обсерваторию окутала полярная ночь, единственным важным вопросом оставался тот, что задала девочка: как долго еще продлится тьма?

* * *

– А если я скажу, что вон та звезда – на самом деле планета? – однажды спросила мать, показывая на небо. – Ты мне поверишь?

Да, конечно, да, ответил Августин, он поверит, – и она назвала его умницей и хорошим мальчиком, ведь этот белый огонек прямо над крышами – Юпитер.

Августин обожал ее, когда был маленьким, – пока не понял, что она не похожа на мам других детей, живущих по соседству. Вслед за ней его то охватывало воодушевление, то сбивала с ног тоска, – он реагировал на малейшие перепады ее настроения горячо и чутко, как верный пес. Даже сейчас, закрыв глаза, Августин видел ее кудрявые каштановые волосы с проблеском седины, ее губы, небрежно, без зеркала, накрашенные винной помадой, ее восхищенный взгляд, когда она указывала на ярчайшую из звезд, зависших над домами в Мичигане.

Тот хороший смышленый малыш, оказавшись в суровых краях на попечении старика-незнакомца, наверняка заплакал бы, заверещал, затопал ногами. Августин никогда не был особенно смелым ребенком. Возможно, он предпринял бы робкую попытку сбежать – захватив немного припасов, шагнул бы в пустынную даль, – но через пару часов приплелся бы обратно. А скажи ему кто-нибудь, что идти больше некуда, что мама не утешит, что у него больше нет никого в этом мире, – как бы он поступил тогда?

Августин внимательно смотрел на свою юную спутницу. Раньше он нечасто размышлял о прошлом; сейчас же, постарев, угодил в ловушку памяти. Жизнь в тундре каким-то образом возвращала ему былые переживания – даже те, что казались давно забытыми. Он вспоминал тропические обсерватории, в которых довелось поработать, женщин, которых обнимал, все написанные труды и произнесенные речи. Когда-то на его лекциях собирались сотни людей, толпы почитателей жаждали получить автограф – его автограф! Тени былых свершений – любовных побед, научных триумфов, открытий – следовали за ним по пятам. Раньше все это представлялось важным, а теперь не имело никакого значения. Мир за пределами Барбо замолк и опустел. Женщины, скорее всего, были мертвы, научные труды сгорели дотла, университеты и обсерватории лежали в руинах. Августин всегда думал, что открытия его переживут, что еще многие поколения студентов продолжат на них ссылаться. Он мечтал оставить наследие на века. Тогда и бренность собственного тела оказалась бы сущим пустяком.

Интересно, вспоминает ли Айрис о прошлой жизни. Тоскует ли? Чего ей не хватает больше всего? Понимает ли она, что былого не вернуть? Скучает ли по дому, по братьям и сестрам? По родителям, друзьям, школе?

Когда полярная ночь уже близилась к концу, они вдвоем вышли на прогулку вдоль периметра станции, загребая ботинками свежевыпавший снег, который намело поверх утрамбованного, лежалого слоя. Освещая дорогу, низко висела луна. Оба оделись как можно теплее, спрятавшись в пуховые складки курток, словно улитки в раковины. Айрис закуталась так, что почти не было видно лица. У Августина на бровях и ресницах выросли сосульки, и размытый пейзаж искрился перед глазами всеми цветами радуги.

Девочка резко остановилась и указала рукой в большущей варежке на небо прямо над головой – туда, где поблескивала яркая точка.

– Полярная звезда. – Голос Айрис прозвучал глухо из-под туго намотанного шарфа.

Не дожидаясь ответа, девочка двинулась дальше. Она не спрашивала – говорила со знанием дела. Немного постояв на месте, Августин догнал спутницу. Впервые с момента знакомства он был по-настоящему рад ее компании.

* * *

Августин остался в обсерватории ради работы. Отслеживание данных, запись звездных последовательностей – все это казалось ему очень важным. Когда другие ученые уехали, а связь с внешним миром прервалась, он понял, что продолжать наблюдение за небом теперь необходимо ему, как воздух. Лишь преданность делу тонкой мембраной отделяла его от безумия. Лишь ощущение собственной нужности. Он прилагал все силы, чтобы давать мозгам привычную нагрузку. Даже разум, привыкший иметь дело с бесконечностью, не мог объять ту безбрежность, которую заключал в себе конец света. Это событие было необъяснимее и колоссальнее всего, о чем Августин размышлял раньше. Крах цивилизации. Гибель работы всей его жизни. Переоценка собственной значимости. Чтобы не думать об этом, он посвятил свое время сбору данных, исправно поступавших из космических глубин. Земля за пределами обсерватории погрузилась в безмолвие, чего нельзя было сказать о Вселенной. В первые дни только благодаря ежедневному обслуживанию телескопа, обновлению баз данных и присутствию отстраненной маленькой спутницы Августин не сошел с ума. А вот девочка оставалась невозмутимой. Ее всецело увлекали книги, обеды, пейзаж за окном.

Мало-помалу Августин тоже свыкся с реальностью. Успокоился, осознал безысходность в полной мере – и решил двигаться дальше. Он убеждал себя не торопиться – сроки больше не поджимали, конца работе не предвиделось. Данные поступали стабильно, никем не тронутые. Он перепрограммировал телескоп под собственные нужды и гораздо чаще стал выходить на свежий воздух, бродя меж опустевших палаток в густо-синем сумраке долгой ночи. Все нужные вещи – по одной за раз – Августин перенес на последний этаж обсерватории. Он волоком подтаскивал к зданию матрасы, а затем по очереди поднимал наверх. Во время одной из вылазок, когда Айрис шагала позади с ящиком кухонной утвари, Августин остановился, чтобы отдышаться, и отметил, что девочка отлично справляется. Упорства ей было не занимать. Вместе они вынесли из общежитий все необходимое и подняли на третий этаж, где стояли лишь столы, компьютеры да шкафы с документами. Теперь сюда перекочевали запасы консервов и сублимированной еды, бутылки с водой, топливо для генератора, батарейки. Айрис где-то раздобыла колоду карт. Августин позаимствовал в общежитии глобус в красновато-коричневых тонах и принес его под мышкой. Не без труда: латунная ось довольно ощутимо врезалась в ребра даже через толстую подпушку парки.

На третьем этаже места хватало с лихвой. Но помещение было завалено бесполезной, устаревшей техникой, никому не нужными статьями, в которых обсуждались давно опровергнутые гипотезы, потрепанными номерами астрономических журналов. Когда не нашлось даже свободного уголка для нового глобуса, Августин поставил его на пол, с трудом открыл окно и, не церемонясь, вытолкнул наружу древний, покрытый пылью монитор. Айрис, взбивавшая спальные мешки, тут же бросилась посмотреть на разбросанные в снегу обломки, некоторые из которых еще катились вниз по склону. В глазах девочки застыл вопрос.

– Барахло, – прокомментировал Августин и водрузил свой глобус туда, где раньше стоял монитор.

Новый предмет оживил обстановку, выделяясь своей изящностью среди научного хлама. Августин не хотел мусорить под окнами – позже, когда взойдет луна, он собирался все убрать. Просто приятно было отвести душу и отправить монитор в полет. Клавиатуру погибшего компьютера, обмотанную проводом от мыши, Августин протянул девочке. Айрис тут же швырнула клавиатуру в ночь – а потом с интересом наблюдала, как ее тарелка фрисби, крутясь, исчезает в темноте.

* * *

Когда в тундру вернулось солнце, два обитателя обсерватории начали выходить на склон, чтобы полюбоваться рассветом и закатом. Сперва зрелище длилось недолго. Яркий диск выглядывал из-за горизонта, возвещая о своем появлении венцом нежно-оранжевых лучей и заливая округу огненно-коралловым светом. Но как только выступали из сумрака снежные вершины, солнце сразу начинало садиться, окрашивая небо в сиреневый, розовый и льдисто-голубой, будто выпекая слоеный пирог в пастельных тонах.

В одну из соседних долин каждый день приходило стадо овцебыков. Огромные животные то и дело зарывались носами в снег. Траву, которую они щипали, издали было не разглядеть, хотя она уже наверняка проклюнулась – тонкие желтоватые стебельки торчали из-под сугробов, а может, выжидали, заточенные в снежную темницу. Лохматые шубы овцебыков, местами свалявшиеся в толстые дреды, едва не подметали землю. Длинные витые рога загибались наверх. Животные выглядели древними, почти доисторическими, – словно паслись здесь задолго до того, как человек научился ходить на двух ногах, и продолжат пастись еще целую вечность, когда города и машины обратятся в прах. Айрис завороженно наблюдала за стадом. Каждый день она убеждала своего спутника подойти поближе, молча подталкивая его вперед.

Когда солнце стало задерживаться на небе по несколько часов кряду, Августин задумался о животных в новом ключе. В обсерватории имелась небольшая сторожка с ружьями, к которым он ни разу не прикасался. Целый год питаясь пресной, застывшей в безвременье едой, он впервые задумался о вкусе свежего мяса. Он вообразил, как разделывает тушу одного из этих шерстистых созданий – отрезает от ребер шматы мяса, отбрасывает внутренности и кости, но даже мысли заставили его содрогнуться. Августин был слишком брезглив, слишком слаб, чтобы вынести столь кровавый и жестокий процесс. Впрочем, однажды припасы подойдут к концу – удастся ли перебороть себя тогда?

Он попытался представить, какое будущее ждет Айрис, и ощутил лишь безысходность и бессилие. Он смертельно устал. А еще злился. Злился на нежданное бремя, которое легло ему на плечи. Эту ношу ни бросить, ни передать другому. Злился он, потому что не мог, несмотря на все попытки, оставаться равнодушным. Суета выживания была ему отвратительна. Не хотелось даже думать об этом. Поэтому Августин предпочел любоваться ступенчатым следом, который оставляло закатное солнце, и спокойно дожидаться первых звезд.

Внезапно над горами показалась серебристая игла, летевшая слишком быстро и сверкавшая слишком ярко для небесного тела. Под углом в сорок градусов она ввинтилась в густую синь. Только когда объект переместился по кривой обратно к юго-западному горизонту, Августин понял: это Международная космическая станция по-прежнему кружит по орбите, отражая солнечный свет над уснувшей в сумерках Землей.

2

Будильник показывал семь по Гринвичу. В Хьюстоне было на пять часов меньше, в Москве – на четыре больше. В космосе время почти ничего не значило, но Салли все равно заставила себя подняться. Центр управления полетами разработал для команды космического корабля «Этер» строгий режим, которого следовало придерживаться с точностью до минуты. И хотя с Земли больше не следили за соблюдением расписания, астронавты старались от него не отступать.

Салли по привычке потрогала фотографию, одиноко висевшую на обитой мягким материалом стене ее спальной ячейки, и села, свесив ноги с койки. Она провела рукой по длинным темным волосам, не стриженным уже год – с тех пор, как начался полет, – и принялась заплетать косу, вспоминая только что увиденный сон. Здесь, за задвинутой шторой, царила тишина, не считая монотонного гула систем жизнеобеспечения и легкого стрекота центрифуги. Космический корабль, на первый взгляд такой большой, теперь казался утлой лодчонкой, затерянной в безбрежном океане. Вот только никто не терялся. Члены экипажа прекрасно знали, куда держат путь. Совсем недавно они покинули Юпитер и теперь возвращались домой.

В пять минут восьмого за стенкой зашуршала Деви. Салли потянулась к темно-синему комбинезону, комком лежавшему на краю койки, и, натянув на ноги брючины, застегнула молнию до пояса. Рукава она повязала вокруг талии, заткнув под них серую майку, в которой спала. Лампы только начали включаться, постепенно становясь все ярче, чтобы сымитировать неторопливый восход солнца на Земле: безупречно перетекающий из оттенка в оттенок ясный рассвет. Светильники были одним из немногих напоминаний о доме, доступных на космическом корабле. Салли ни разу не пропустила этот утренний спектакль. Жаль, инженеры не добавили капельку розового или оранжевого.

Сон никак не уходил из памяти. С тех пор, как неделю назад команда провела исследования в окрестностях Юпитера, Салли каждую ночь видела во сне огромную планету: необъятный, бескрайний силуэт, причудливые завихрения атмосферы, клубящиеся облака кристаллического аммиака, образующие темные пояса и светлые полосы. Там встречались всевозможные оттенки оранжевого: от песочного в светлых областях до ярчайших потоков расплавленной киновари. Поверхность – туманная, клокочущая, ревущая от множества вековых бурь, вращалась будто отдельно от внутренностей планеты, делая полный оборот за десять часов, – и от этого стремительного бега захватывало дух. А спутники! Древняя, в оспинах кратеров, Каллисто и обледенелый Ганимед. Ржавые трещины и подземные океаны Европы. Фейерверки магмы на Ио.

При виде четырех лун Ганимеда команду охватил тихий трепет. На несколько минут астронавты погрузились в раздумья о высоком. Напряжение, сопровождавшее их всю дорогу, – беспокойство, что миссия окажется не по силам, что корабль сгинет в глубинах космоса, – все это исчезло. Дело было сделано. У них получилось. Салли и ее коллеги стали первыми людьми, побывавшими так далеко от Земли. Более того: увидев воочию Юпитер и его луны, все шестеро членов экипажа изменились. Почувствовали умиротворение. Они поняли, насколько крохотными, хрупкими и бренными были на самом деле. Словно вмиг очнулись от короткого, бестолкового сна, которым и являлась по сути их жизнь на Земле. Больше они не могли положиться на свое прошлое, воспоминания. Стоило приблизиться к Юпитеру, и доселе незнакомый уровень сознания вырвался на свободу. Как будто в темной комнате внезапно зажегся свет – и перед глазами предстала бесконечность, простая и блистательная под одинокой лампочкой, свисавшей с потолка.

Иванов сразу же занялся исследованием образцов породы, собранных на Ганимеде, а затем – написанием статей о строении спутника и о процессах на его поверхности. Словно на крыльях любви он порхал от велотренажера к обеденному столу, его обычно хмурое лицо преобразилось, став почти дружелюбным.

Деви и Тибс, казалось, позабыли о своей задаче поддерживать в рабочем состоянии системы корабля и вместо этого часами парили под прочным стеклянным куполом командного отсека, вглядываясь в глубины космоса. Эти двое – молоденькая Деви с небрежно убранными в пучок волосами и темнокожий Тибс, чья спокойная редкозубая улыбка словно бы делила круглое лицо пополам, – наслаждались видом в благодушном молчании. Тибс говорил, что они «наблюдают общую картину», произнося слова с мягким южноафриканским акцентом.

Тэл, пилот корабля и ученый-физик, после знакомства с лунами Юпитера почувствовал прилив сил. Он стал дольше заниматься на тренажерах, показывал акробатические номера в невесомости всем, кто хотел взглянуть, и постоянно сыпал похабными шуточками. Его воодушевление передавалось коллегам.

Харпер – командир корабля – направил энергию в творческое русло. Он делал зарисовки бурь на поверхности Юпитера, какими увидел их с Ганимеда, заполняя набросками альбом за альбомом и оставляя легкие графитовые отпечатки на всем, к чему прикасался.

А Салли погрузилась в работу с телеметрическими данными, которые поступали с зондов на спутниках Юпитера. Она прерывалась, только чтобы поесть или покрутить педали велотренажера, раздраженно перекидывая за спину темные, заплетенные во французскую косу волосы и поминутно сверяясь с часами, – так ей не терпелось вернуться в отсек связи. Впервые за долгие годы она наконец примирилась с жертвами, на которые пришлось пойти, чтобы участвовать в космической программе, – с тем, что покинула свою семью. Мучительные сомнения: а стоило ли оно того, был ли правильным выбор? – отступили. Теперь Салли просто плыла по течению, освободившись от бремени вины и зная, что идет по пути, который ей предначертан. Именно ей и никому другому – крошечной частичке такой необъятной и непознанной Вселенной.

Сон поблек, и Салли всеми мыслями была уже в отсеке связи. Натягивая носки, гадала, какие новые тайны перекочевали в виде радиоволн на корабль, пока она спала. И вдруг откуда-то из темных уголков сознания постучалась непрошеная мысль: да, цель достигнута, но – вот незадача! – поделиться открытиями не с кем. Когда «Этер» приближался к спутникам Юпитера, Центр управления полетами перестал выходить на связь. Неделю астронавты продолжали работу и ждали новостей. Однако с Земли не поступило никакой отмашки, руководство ни разу не дало о себе знать.

На Сеть дальней космической связи работали три основные базы – они находились в разных частях света, чтобы не зависеть от вращения Земли. Когда Голдстоунский центр в пустыне Мохаве отключался, Испания или Австралия подхватывали эстафету. Но за целые сутки Земля так и не дала о себе знать. Затем прошел еще день, а теперь уже – две недели. Затишье могло означать что угодно, поэтому вначале никто не волновался. Но когда молчание затянулось, а команда, попрощавшись с Юпитером, настроилась на возвращение домой, беспокойство стало нарастать. Астронавтов, похоже, бросили на произвол судьбы. Полученный в полете опыт, важные открытия и то, что только предстояло узнать, – все это требовало внимания широкой аудитории. Они подписались на эту миссию не только ради самих себя, но и ради всего человечества. Все чаяния, которые подстегивали их на Земле, здесь, в черноте космоса, превратились в жалкое тщеславие.

Наконец, впервые с тех пор, как началось затишье, Салли перестала противиться безрадостным думам. Ее, как и остальных, приучили отделять главное от второстепенного, отбрасывать мысли, которые могли помешать работе во время долгой, непредсказуемой миссии. Слишком уж важные вещи стояли на кону. Лишь только Салли позволила опасной мысли осесть в сознании, как тут же нахлынула паника, уничтожив спокойствие, которое принес в ее сердце Юпитер. Она словно пробудилась ото сна и ощутила ледяное дыхание пустого, негостеприимного космоса – мрачное, словно тень. Тишина длилась слишком долго.

Деви и Тибс несколько раз проверили и перепроверили оборудование. Салли провела ревизию в отсеке связи, поломок не нашла. Приемники продолжали улавливать тихую разноголосицу космоса, и среди всех объектов, даже очень далеких, одна лишь Земля оставалась безмолвной.

* * *

Пока строчки необработанных данных сменяли друг друга на экране компьютера, Салли, вооружившись огрызком карандаша, делала записи в блокноте, который всегда носила с собой. В отсеке связи было тепло; гудели радиоприборы, погружая в привычный кокон белого шума. Прервавшись, Салли отпустила карандаш в свободное плавание, а затем, размяв запястье и онемевшие пальцы, поймала его вновь. Со лба сорвалась капелька пота и зависла перед глазами. Из-за жары стало труднее дышать. Казалось, кожа начинает плавиться, граница между телом и средой становится эфемерной, и все вместе сливается в единую разгоряченную массу. Похоже, в отсеке произошел температурный сбой, о чем надо было сообщить Деви или Тибсу. Не дай бог, перегреется оборудование.

Один из приемников, встроенных в стену, издал высокий пронзительный звук, и Салли взглянула, на какой частоте он запнулся. Когда корабль потерял связь с Центром управления полетами, она настроила приборы на сканирование обычных каналов связи, однако результатов пока не добилась. По звуку было понятно, что сигнал поступает не с Земли, а с зонда на одном из спутников Юпитера. Не реагируя, Салли продолжила проверять другие частоты.

Шумовая буря между Юпитером и одним из спутников, Ио, достигла корабля – низкий гул, поверх которого слышалось что-то похожее на шелест прибоя, на плеск рыбьих хвостов об воду или на ветер, гуляющий в кронах – слабое эхо привычных земных звуков. Минуты через две буря утихла, и возобновилось фоновое гудение межзвездного пространства, нарушаемое потрескиванием со стороны Солнца. В космосе все было отчетливее: вокруг оживал весь электромагнитный спектр. Словно впервые видишь, как пляшут светлячки на ночном лугу. Без вмешательства Земли все казалось другим. Опасным и безжалостным. И в тоже время прекрасным.

С каждым днем оторванность корабля от Земли становилось все ощутимее. Наконец, после двух недель тишины, положение стало критическим. Связь с Центром управления была их пуповиной в безвоздушном пространстве; без нее астронавты остались совсем одни. И хотя путь домой длиною в год уже начался и расстояние до Земли постепенно сокращалось, они никогда еще не ощущали себя настолько потерянными. Всем шестерым пришлось мириться с тишиной, а также с тем, что она могла значить, – и для них, и для тех, кто остался на безмолвной планете.

На мониторе мелькал отчет о шумовой буре, за которым Салли внимательно следила. Магнитное поле Ио и его влияние на Юпитер когда-то были темами ее диссертации. Как бы ей пригодились эти данные тогда, двадцать лет назад, в университете!.. Она перемотала аудиозапись бури к началу и, не отрываясь от дел, прослушала ее снова.

Салли порой представляла планету Юпитер матерью, которая взывает к своим детям-спутникам, прижимает их к бушующей груди, чтобы унять многоголосый плач, а потом отпускает обратно во тьму – вращаться свободными и одинокими. Одна из лун – Ио – особенно нравилась Салли. Ближайшая к Юпитеру, но и самая строптивая – своенравное, плюющееся лавой и радиацией пушечное ядро.

Отвлекшись на какофонию бури, Салли выпустила из пальцев карандаш. Она засмотрелась на график, отображавший пульсацию энергии между небесными телами. Магнитные поля у полюсов Юпитера трепетали, будто северные сияния.

Салли вздрогнула, услышав, как капитан Харпер откашлялся у нее за спиной.

Поприветствовав ее, он замолк, словно не знал, что сказать дальше.

Она поймала карандаш, пока тот не уплыл далеко. Внезапно ей сделалось неловко под взглядом Харпера: он видел пятна пота у нее под мышками, да и коса, как назло, растрепалась, и выбившиеся пряди торчали во все стороны, будто солнечные лучи.

Тягучий среднезападный выговор капитана, который в Хьюстоне почему-то едва ощущался, теперь стал гораздо заметнее. Салли дивилась: неужели такой привязанный к Земле человек мог и за ее пределами чувствовать себя как дома? Харпер провел в космосе больше времени, чем любой другой астронавт. Этот полет был уже десятым… или одиннадцатым? Салли никак не могла запомнить.

Харпер проявил себя отличным командиром еще на шаттле – доставил экипаж на корабль, дожидавшийся на орбите, вместе с верным помощником Тэлом провел челнок сквозь атмосферу. Харпер был особенным. По его глазам Салли поняла, что недавнее умиротворение тоже его покинуло. Теперь он наведывался в разные отсеки – проверял, как дела у товарищей, стараясь поддерживать командный дух. Каникулы у берегов Юпитера закончились, а потеря связи с Землей и долгая дорога домой уже давали о себе знать.

– Капитан Харпер, – поздоровалась Салли.

Он усмехнулся, тряхнув головой. Чем дольше длилось путешествие, тем более нелепыми казались уставные порядки.

– Научный специалист Салливан, – подыграл он.

Она по привычке пригладила выбившиеся волосы, прижав их к голове, – что в невесомости не дало никакого результата.

Харпер взглянул на графики шумовой бури.

– Ио?

Салли кивнула.

– Сильно штормило. Вулканы, похоже, не утихают ни на минуту. Боюсь, наш зонд там долго не продержится.

На экране вспыхивая яркими красками, между двумя небесными телами порхали всплески энергии.

– Ничто не вечно, – пожал плечами Харпер.

Повисла тишина. Да и что еще тут скажешь?

* * *

Остаток дня Салли провела в отсеке связи, отслеживая телеметрические данные с зондов и на всякий случай продолжая сканировать диапазоны S, X и K, которые использовались для связи с дальним космосом. Частота, выделенная для корабля «Этер», постоянно оставалась свободной и готовой к приему сигналов, однако надежды на весточку с Земли оставалось все меньше. В начале полета связь с родной планетой казалась чем-то незыблемым. Достаточно было снять трубку и позвонить в кабинет, полный инженеров и астрономов. Потом появился временной разрыв, который стал расти по мере удаления от Земли. Но даже тогда команда знала, что сотрудники Центра управления полетами сидят на своих местах, в любой момент готовые ответить. Раньше кто-то всегда наблюдал за кораблем. А теперь они остались одни.

Временами приемники «Этера» улавливали поток информации с зондов, принадлежавших другим космическим проектам, – их осталось совсем немного. Больше всего Салли любила наблюдать за «Вояджером-3». Это был третий по счету объект из созданных человеком, что покинул Солнечную систему и отправился дальше, сквозь межзвездное пространство. Его запустили лет тридцать тому назад ученые предыдущего поколения. Теперь аппарат уже выходил из строя, его сигнал стал донельзя слабым, но приемник, настроенный на частоту 2296.48 МГц, иногда улавливал далекие хрипы – словно шепот старика на смертном одре. Салли еще помнила, как НАСА объявило, что предшественник этого аппарата, «Вояджер-1», навсегда умолк – истощил запас энергии и отныне не сможет посылать информацию на Землю. Салли тогда была совсем маленькой. Она сидела за столом на кухне в Пасадене и уплетала хлопья с изюмом, когда мать прочитала ей заголовок газетной статьи: «Первый межпланетный гонец человечества приказал долго жить».

Вслед за своим прадедушкой «Вояджер-3» нырнул в облако Оорта, где из кристаллов льда зарождались кометы, и устремился дальше. Однажды он попадет в зону притяжения какой-нибудь планеты, звезды или черной дыры, а до тех пор будет дрейфовать из одной звездной системы в другую, вечно странствуя по Млечному Пути. Судьба, леденящая душу, – но было в ней и что-то волшебное. Интересно, каково это, думала Салли, бесцельно лететь, плыть по течению целую вечность?

В космосе оставались и другие скитальцы. Какие-то еще работали, какие-то, навсегда замолкнув, канули во тьму, но «Вояджер-3» был особенным. Он напоминал Салли о том дне, когда она впервые осознала, насколько безбрежен космос. Еще в детстве ее манило великое ничто, – и вот теперь она тоже странница. И лишь воспоминания о начале пути отвлекали от страха перед тем, как он может закончиться.

* * *

Они назвали ее «Маленькой Землей» – кольцевую центрифугу, которая неустанно вращалась отдельно от самого корабля и посредством центробежной силы имитировала земное притяжение. На территории кольца располагались шесть спальных ячеек – по три с каждой стороны, разделенные коридорчиком. В каждом боксе кроме койки находилось несколько полок, шкаф для одежды и небольшая лампа для чтения, которую использовали, когда выключалось искусственное солнце. Чтобы уединиться, задвигали плотную штору.

Посреди кают-компании, в ядре центрифуги, стоял длинный стол с двумя скамейками, который можно было сложить и придвинуть к стене. Здесь же находилось скромное подобие кухни, небольшая спортивная зона – велотренажер, беговая дорожка, несколько штанг – и уютный уголок с футуристического вида серым диваном и приставкой для видеоигр. Между диваном и спальными ячейками ютился небольшой санузел; туалетом в зоне невесомости пользовались гораздо реже.

Время, отведенное на отдых, Салли и Харпер обычно проводили за игрой в карты. После целого дня в невесомости было тяжело вновь ощущать вес собственного тела, но астронавтам не стоило отвыкать от земного притяжения. К тому же, гравитация имела свои плюсы: карты спокойно лежали на столе, еда – на тарелке, а карандаш не уплывал из-за уха.

Здесь Салли почти забывала о пустоте открытого космоса, о миллиардах световых лет неизведанного за пределами корабля. Ей начинало казаться, что она снова на Земле, а где-то совсем рядом – рыхлая почва, деревья и синий полог неба.

Харпер с досадой бросил карту на стол. Салли взяла ее – это был трефовый валет – и выложила веером собранную комбинацию.

– Я уж думала, не дождусь, – сказала она с улыбкой.

– Ах ты ж черт! – воскликнул Харпер. – Признавайся, что мухлюешь: не может постоянно так везти!

Они увлеклись игрой в рамми совсем недавно. В начале полета вся команда резалась в покер. Через полгода – после того, как корабль впервые пересек пояс астероидов, – интерес к азартным развлечениям стал потихоньку угасать. Затем коллеги совсем прекратили играть – отвлеклись на исследование лун Юпитера. Лишь когда пропала связь с Землей, и на корабле поселилась тревога, посиделки за картами возобновились, правда, участвовали теперь только Харпер и Салли.

– У тебя сложно не выиграть, – усмехнулась Салли.

Харпер вздохнул.

– Твоя взяла, хитрюга.

Они подсчитали текущие очки, и Салли записала их в блокнот, прямо под бессвязными заметками о показателях радиации на Ио.

Пока она складывала в уме итоговый результат, Харпер пристально на нее смотрел, как будто собирался нарисовать, – от этого взгляда, отмечавшего каждую черточку ее лица, не укрылся и проступивший на щеках румянец. Ей было приятно, что на нее так смотрят, но в тоже время тягостно; кожа будто пылала огнем.

– Продолжим? – предложила Салли, обновив счет в блокноте и не поднимая глаз.

Харпер помотал головой.

– Мне еще час крутить педали. Но завтра я уж точно возьму реванш.

– Мечтать не вредно. – Усмехнувшись, она собрала карты, затолкала их обратно в коробку, а потом придвинула стол к стене. – Только мозги в следующий раз не забудь.

– Ну, Салливан, ты у меня дождешься!

По местному времени наступила ночь. Устроившись в спальной ячейке, Салли решила просмотреть записи, сделанные за день, когда ее взгляд задержался на фотографии, приколотой к стене, и работать сразу расхотелось. Со снимка на нее смотрела дочь, переодетая светлячком на Хэллоуин. Тогда ей было пять или шесть. Костюм смастерил Джек: пара огромных черных глаз, усики, светящееся, набитое ватой брюшко и крылышки из капрона и проволоки. Сейчас девочке уже исполнилось десять, но когда Салли собирала вещи, недавних снимков найти не смогла. У них в семье фотографировал Джек.

* * *

Иванов теперь допоздна задерживался в лаборатории – работал все больше, жертвуя сном. Однажды Салли поняла, что уже несколько дней не видела его за обедом. С утра наведавшись в коридор, служивший теплицей, она сорвала для коллеги горсть аэропонических помидоров черри.

– Я принесла тебе перекусить. – Оттолкнувшись локтями от дверного проема, Салли вплыла в лабораторию.

В замке ее ладоней парила горстка разноцветных плодов – красных, оранжевых, желтых. Иванов не поднял головы.

– Я не голоден, – буркнул он, продолжая пристально глядеть в микроскоп.

– Да ладно, не будь букой, – попробовала уговорить его Салли. – Давай я оставлю овощи здесь, потом поешь.

Светлые волосы коллеги под действием невесомости напоминали клоунский парик, поэтому он выглядел добрее и беспечнее, чем обычно. На мгновение Салли забыла, с кем имеет дело.

– Я хоть раз отвлек тебя от работы? – огрызнулся Иванов. Глаза его гневно сверкнули, с губ сорвались круглые капельки слюны. – Ни разу! – рявкнул он и вновь склонился над предметным стеклом.

Едва не плача, Салли вернулась в отсек связи и съела собранные плоды сама. Весь экипаж сейчас был на взводе: к подобной ситуации не подготовит никакая тренировка. Семя раздора между астронавтами уже взошло. Гармония, которую принесло в их небольшой мирок общее дело, оказалась лишь временной оболочкой, и вот она вскрылась, чтобы обнажить хрупкую сердцевину. Режим, установленный Центром управления полетами, постепенно был забыт, а члены экипажа перестали есть, спать и отдыхать по расписанию и действовали теперь как отдельные единицы, а не слаженная команда. Иванов стал нелюдимым и вспыльчивым, часами пропадал в лаборатории. Впрочем, прятался не он один.

Тэл с головой погрузился в мир видеоигр, и хотя сидел он у всех на виду, на диване в центрифуге, его мысли блуждали где-то далеко. Непростая задача обеспечить посадку модулей на Каллисто и Ганимед в свое время привела его в восторг. Затем пришел черед гравитационного маневра вокруг Юпитера. Но когда траектория полета стабилизировалась, а связь с Землей так и не появилась, пилот корабля сделался желчным и подавленным. Когда он перестал получать весточки от своей семьи в Хьюстоне, забыться помогли видеоигры. Разнообразные джойстики, геймпады, игровые ружья и рули приняли удар на себя. Каждый сеанс неизменно заканчивался полетом одного из пластиковых контроллеров через всю «Маленькую Землю» и потоками брани на смеси английского с ивритом, которым вторило звонкое эхо.

Салли наблюдала, как после особенно неистовой вспышки гнева Тэл сидел, сгорбившись, у игровой приставки, словно сдувшийся воздушный шарик. И куда только исчезли его прежняя жизнерадостность, его неизменное обаяние и бодрость духа? Рассеялись в переработанном воздухе центрифуги. Наконец, он поднялся, чтобы тихо собрать обломки рулевого колеса, которое грохнул об стену. Сложив все фрагменты на столе, Тэл весь оставшийся день терпеливо склеивал кусочки пластика, возился с проводами, проверял кнопки. Ему необходимо было чем-нибудь себя занять. Он корпел над сборкой, пока Тибс не похлопал его по плечу.

– Закругляйся. Мне нужна твоя помощь в командном отсеке.

Тэл возражать не стал, но на следующий день уже снова сидел на диване с джойстиком в руках. Салли не могла понять, что именно его привлекает в видеоиграх: то ли сам процесс – музыка и картинки, такие успокаивающие в своей предсказуемости, то ли возможность выплеснуть эмоции после игры.

Деви – самая молодая из членов экипажа, признанный гений их маленькой команды – сражалась со своими демонами молча. В то время как Иванов и Тэл, казалось, стали занимать больше места, не в силах совладать с бьющими через край эмоциями, – Деви, наоборот, словно бы съежилась. Ей и раньше было проще поладить с техникой, чем с людьми, – обычное дело для выдающегося инженера. Но с тех пор, как Земля погрузилась в молчание, Деви начала сторониться не только коллег, но и своей работы. Ничто ее больше не увлекало. Тибс все чаще замечал за ней оплошности. Она упускала из виду элементарные поломки, не слышала подозрительных шумов и буквально спала на ходу.

Однажды Тибс навестил Салли в отсеке связи, чтобы поделиться своими тревогами.

– Тебе не кажется, что Деви последнее время сама не своя?

Салли не удивилась вопросу. Она до последнего старалась не замечать растущего напряжения между коллегами, однако перемены к худшему были налицо. Команда рассыпалась – медленно, но верно.

– Кажется, – кивнула Салли.

Вместе они попытались вернуть Деви в коллектив и снова разжечь ее интерес к работе. Тибс теперь трудился с ней бок о бок, пусть это и предполагало в два раза больше обязанностей. Он рассказывал ей о прошлом – о том, как десятки лет назад попал в южноафриканскую космическую программу. Тогда он был совсем юнцом, да и самой программе было несколько лет от роду. Салли сопровождала Деви в свободные часы, чтобы проследить, выполняет ли та достаточно физических упражнений, регулярно ли питается, соблюдает ли график сна, – попутно расспрашивая коллегу о детстве и семье. Но как ни старались Салли с Тибсом, этого все равно не хватало. Никто в команде не знал, что делать с растущей пропастью между кораблем и домом. Чем ближе они подлетали, тем шире становилась эта пропасть, а тишина превращалась в невыносимую какофонию.

* * *

Однажды вечером после еды и часового отдыха Харпер объявил общее собрание. Последним пришел Иванов, пропустивший и ужин, и развлечения, чтобы подольше остаться в лаборатории за систематизацией образцов. Он сразу направился к беговой дорожке в углу спортивной зоны, покосившись на Тэла, который занимался со штангой.

– Тоже хочешь штангу потягать? – спросил Тэл с плохо скрываемой насмешкой.

Иванов переключил скорость на тренажере, не удостоив коллегу вниманием.

– Итак, когда все наконец собрались, – начал Харпер, – давайте обсудим потерю связи с Землей.

Тибс сидел за столом с потрепанной книгой Артура Кларка «Конец детства». Загнув страничку, он переместился на диван к Харперу. Деви вышла из спальной ячейки и уселась рядом с Тибсом, а Тэл, отложив штангу, остался там, где был. Салли прислонилась к стене у двери санузла, прямо напротив дивана и площадки для тренировок. Иванов как ни в чем не бывало бежал по дорожке.

– Я хотел бы обговорить с вами несколько вещей, – продолжил Харпер. – Я знаю, все в курсе сложившейся ситуации, но потерпите уж немного мое занудство. К настоящему моменту ЦУП не выходил на связь три недели. И мы до сих пор не знаем, почему.

Капитан поглядел на остальных, словно ища подтверждения. Салли кивнула. Тэл задумчиво закусил губу. Лица Тибса и Деви ничего не выражали. Иванов продолжил бежать.

– Аппаратура в отсеке связи работает исправно. С зондов поступает телеметрия, наши сигналы тоже уходят без проблем. Деви и Тибс почти на сто процентов уверены, что с нашей стороны поломки нет. – Харпер снова замолчал и посмотрел на инженеров, сидевших рядом.

Тибс кивнул.

– Мы с Деви не думаем, что виновата неисправность на корабле, – произнес он, выговаривая каждое слово, каждый слог так отчетливо, что в его правоте не осталось никаких сомнений.

– Что приводит нас к неутешительному выводу, – заключил Харпер.

Со стороны беговой дорожки послышалось фырканье. Лента замедлилась, остановилась.

– «Неутешительному», – буркнул Иванов, прибавив пару крепких словечек на русском.

Он попытался пригладить пальцами волосы, которые все еще топорщились после дня в невесомости. Салли не знала ни слова по-русски, но что имел в виду коллега, догадаться было несложно.

– Так или иначе, – продолжил Харпер, – я думаю, произошло глобальное бедствие. Все три телескопа Сети дальней космической связи, похоже, вышли из строя. Варианта тут два: либо перестала работать техника, либо люди, которые ее обслуживают. А может, все вместе. Кому-нибудь есть, что добавить?

Повисло молчание. Центрифуга вращалась вокруг своей оси, гудели системы жизнеобеспечения. Из зоны невесомости слышался скрип обшивки корабля.

– Возможно, – помолчав, предположила Салли, – причина в каком-то атмосферном явлении. Вроде радиочастотного загрязнения или геомагнитной бури. Но чтобы вызвать такие проблемы, буря должна быть чертовски сильной. Обычно они связаны со вспышками на Солнце и быстро проходят… Даже не знаю, все может быть.

Харпер задумался.

– Раньше случались бури такого масштаба?

– Геомагнитная буря? – Иванов возвел глаза к потолку. – Ты серьезно, Салливан? Да ни одна буря не будет длиться так долго!

– Не факт, – возразила Салли. – Однажды магнитная буря вырубила всю систему электроснабжения Канады. А в Техасе тогда видели северное сияние. И все-таки, да – еще ни одна буря не длилась так долго, как сейчас, и не влияла на оба полушария Земли. Возможно, произошел радиоактивный выброс. Когда-то ученые пытались доказать, что ядерное оружие способно повредить атмосферу, хотя эта теория еще не подтверждена.

Не заметив, как напряглись коллеги при упоминании ядерного оружия, Салли продолжила строить предположения, делая пометки в блокноте:

– Посмотрим правде в глаза: наше оборудование не отметило никаких изменений в электромагнитном поле Земли. Так что эта версия тоже мимо.

– Короче, нам звездец – и хрен его знает, почему, – подытожил Иванов.

Задев Салли плечом, он удалился в санузел и громко хлопнул дверью.

– А ведь он прав, – вздохнул Тэл, – если отбросить почти нулевую вероятность, что проблема – на корабле.

Тэл надавил пальцами на веки, как будто хотел поскорее очнуться от кошмарного сна. Сложно сказать, что огорчало его больше: печальная судьба родной планеты или правота Иванова.

Все молчали. Было слышно, как в уборной Иванов открыл, а потом захлопнул дверцу аптечки.

– И все-таки я не понимаю, – снова заговорил Тэл. – Случись на Земле ядерная война, мы бы узнали. Если упал астероид – тоже. Что до всемирной эпидемии – медик из меня, конечно, хреновый, – но разве так бывает, что еще вчера все жили припеваючи, а сегодня планета вдруг вымерла?

Деви содрогнулась.

– И что теперь делать? – Тибс взглянул на Харпера.

Весь экипаж с надеждой смотрел на командира. Тот поднял руки перед собой, словно защищаясь.

– Понимаете… раньше такого не бывало. В учебном пособии о подобном нет ни слова. Я считаю, нам нужно следовать изначальному плану – продолжать полет и надеяться на то, что ближе к Земле появится хоть какая-то связь. В общем-то, выбор у нас невелик. Или будут другие предложения?

Четверо астронавтов помотали головами.

– Ладно. Значит, все согласны, что нам не стоит сворачивать с курса. А дальше – посмотрим по обстоятельствам.

Немного подождав, Харпер крикнул:

– Иванов! Ты согласен?

Дверь уборной распахнулась. Иванов, вытащив зубную щетку изо рта, процедил:

– Я тоже должен притвориться, что у нас есть другие варианты? Что ж, если это кого-нибудь утешит, – я согласен.

Дверь снова захлопнулась.

Тэл вздохнул, пробормотав себе под нос: «Козлина».

Тибс по-отечески приобнял Деви, и она положила голову ему на плечо – но через миг уже вскочила и скрылась в своей спальной ячейке. Мгновение спустя огонек ее лампы погас. Остальные тоже разошлись – молча, в подавленном настроении. Говорить было не о чем. Тибс, захватив книгу, отправился спать. Тэл сделал еще один подход со штангой, прежде чем последовать его примеру.

Оставшись одна в своем боксе, Салли задержала взгляд на фотографии дочери, а потом закрыла глаза. За стенкой шелестел голос Деви – она читала мантру на хинди. Портативная приставка Тэла издавала пронзительные звуки, скрипел по бумаге карандаш Харпера, из ячейки Тибса доносился шорох страниц. Привычным фоном утробно гудел корабль. Иванов вышел из уборной, бормоча ругательства, а позже, когда Салли уже засыпала, она услышала его тихие всхлипы.

* * *

Утром Салли проснулась, немного опередив будильник, который завела на семь часов. Отключив сигнал, она посмотрела на тяжелые складки шторы, и веки ее вновь опустились. Работа, к которой предстояло вернуться, теперь казалась унылой рутиной. Салли больше не заботило, сколько уникальных данных уловят приемники, какие грандиозные открытия ее ждут, стоит только щелкнуть пальцем. Не хотелось покидать центрифугу и расставаться с гравитацией.

Во сне она снова оказалась на Каллисто: разглядывала рыжеватые спирали вихрей на поверхности Юпитера и клокочущее Большое Красное Пятно. За шторой забрезжил искусственный рассвет, однако Салли не стала вставать, чтобы им насладиться. Не сегодня. Сон был не менее реальным и гораздо более чарующим. Закрыв глаза, она вернулась на спутник Юпитера.

3

Однажды мглистым днем, когда солнце уже скрылось, но еще не успело замести за собой следы, Августин и Айрис отправились к ангару. Девочке хотелось на прогулку – «долгую прогулку», как она уточнила, – и ангар вполне годился в качестве новой, неизведанной цели. Августин не бывал там с прошлого лета – с тех пор, как последний раз прилетел на станцию. Зловещие голубоватые сумерки и причудливые тени на снегу пробудили в нем жажду приключений. Глубокая тьма раннего вечера должна была застать их вдали от обсерватории, и они взяли с собой фонарик. В последний момент Августин захватил и ружье, убедившись, что оно заряжено. Тяжесть оружия за спиной и широкое пятно желтого света, плясавшее по снежной синеве, притупили его страхи.

В одной руке он держал фонарик, другой опирался на лыжную палку. Штурмовать зыбучие снежные заносы было тяжело: напоминал о себе артрит. Зато Айрис бесстрашно скользила по склону, опережая свет фонарика. Она то и дело оборачивалась – посмотреть, почему ее спутник плетется так медленно. Августин запыхался, не проделав и половины пути; колени гудели, ныли бедренные мышцы. Лыжи облегчили бы ему путь, но девочке они были велики, а рассекать сугробы в одиночку, заставляя ее идти следом, он посчитал нечестным. Путники шли уже около часа, когда вдалеке замаячила крыша ангара – отблеск гофрированного металла на фоне бескрайних снегов. Айрис ускорила шаг, упорно топча ножками снег – маленькая и решительная.

Подойдя ближе, Августин заметил, что высокие раздвижные двери ангара распахнуты. Внутрь уже нанесло снега. Там, где виднелся голый пол, темнели масляные пятна. Все вокруг говорило о поспешном отъезде. По бетону были рассыпаны сменные насадки для гаечного ключа; будто шестигранные звезды, они сложились в причудливое напольное созвездие. Неподалеку валялся пустой футляр. Закрыв глаза, Августин представил, что на площадке перед ангаром стоит самолет. Ученые уже на борту, багаж уложен, и только бортмеханик в спешке собирает свои вещи. Вот он хватает набор инструментов, не защелкнув замок, – и детали рассыпаются по полу. Августин видел из окна обсерватории, как самолет C-130 «Геркулес» взмывает в небо, и теперь, в ангаре, живо представил его стоящим на засыпанной снегом полосе. Вот второй пилот, выглядывая из кабины, кричит: «Скорее!», механик бросает инструменты, быстро поднимается на борт по шаткому трапу, ногой отталкивает его в сторону и захлопывает за собой дверцу. Самолет грохочет по длинной взлетной полосе, отрывается от земли и разрезает носом небо. Летит в те края, куда Августину вернуться уже не суждено.

Взлетная полоса давно опустела: поблескивал пластик погасших светодиодных ламп, ярко-оранжевые флаги почти утонули в снегу. Трап по-прежнему лежал на боку, ветер лениво крутил его колесико. Августин поднял одну из шестигранных насадок, подержал на стеганой рукавице и выронил; деталь упала, глухо звякнув. В этом ангаре все напоминало ему об отце: запах застарелого масла, инструменты, механизмы. В детстве Августин любил наблюдать, как отец спит на раздвижном кресле: ступни на подставке для ног, рот полуоткрыт, откуда-то из глубин горла вырывается рокочущий храп. В комнате стоял запах – ядреный, маслянистый, который источала отцовская одежда; так пахнет рядом с незажженной керосиновой горелкой или под днищем грузовика. Рядом всегда мелькал картинками телевизор. Мать либо возилась на кухне, либо отдыхала в спальне. А мальчик сидел на ковре, подобрав под себя ноги, чувствуя, как жесткий искусственный ворс щекочет коленки, – и притворялся, что смотрит телевизор, хотя на самом деле наблюдал за отцом.

Августин очистил от снега большой стальной ящик с инструментами и не без труда открыл верхнее отделение: там в одной куче лежали отвертки и сменные насадки к ним, спутанная проволока и целая россыпь болтов. Краем глаза он уловил движение и обернулся: Айрис карабкалась на поваленный трап, словно это была лесенка на детской площадке.

– Осторожнее там! – крикнул Августин, когда девочка подняла руки над головой, дразня его: «гляди, как я умею».

Она продолжила вышагивать по узкому краю конструкции, как по гимнастическому бревну, а Августин вернулся к осмотру ангара. Освещая фонариком все закоулки и сбивая ногой снег с таившихся под сугробами предметов, он обнаружил несколько скукоженных кип обледенелого картона, новые ящики с инструментами, груду резиновых покрышек. В дальнем углу высилось нечто массивное, накрытое плотным зеленым брезентом и стянутое эластичным тросом. Августин разомкнул замок, стащил вниз брезент и обнаружил пару снегоходов. Стоило догадаться, подумал он. Его не раз вместе с багажом доставляли к самолету или обратно на одной из этих махин. Августин обычно покидал обсерваторию летом, когда из-за таяния снегов все небо затягивало облаками, а со стороны Ледовитого океана полупрозрачной марлей стелились туманы и, подбираясь к горам, словно ширма, мешали астрономам выполнять свою работу. В это время года Августин выбирался в теплые края: на карибское побережье, в Индонезию, на Гавайи – в совершенно другие миры. Он отдыхал на дорогих курортах, заедал креветочные коктейли сырыми устрицами, в полдень обязательно наклюкивался джином, после чего вырубался на шезлонге у бассейна и обгорал до красноты. «Все бы сейчас отдал за пару литров джина!»

Августин погладил полированный борт ближайшего снегохода. Ключи по-прежнему торчали в замке. Он повернул их, вытащил заглушку и дернул за стартовый шнур. Мотор слабо покряхтел и тут же затих. Августин продолжил тянуть за шнур изо всех сил, пока двигатель наконец не ожил, и поршни не заработали самостоятельно. Черный маслянистый дым клубами повалил из-под капота, и мотор вошел в слегка покашливающий устойчивый ритм. Дым начал рассеиваться, и Августин одобрительно похлопал машину по блестящей черной боковине. Не то чтобы он хотел куда-то уехать, но иметь в своем распоряжении транспортное средство не помешает. Возможно, им с Айрис не придется возвращаться пешком. Он улыбнулся этой мысли и подумал, а не управится ли девочка со вторым снегоходом, – и тут замерзший двигатель чихнул и заглох. Однако Августина обеспокоило другое.

В конце тускло освещенной взлетной полосы, на фоне серебристой голубизны снега появился новый силуэт. Серовато-белое существо стояло на четырех лапах и почти сливалось с окружением. Не смотри Айрис так зачарованно в ту сторону, Августин, наверное, ничего не заметил бы. Девочка направилась к существу, ловко переступая по тонким металлическим опорам упавшего трапа и тихо воркуя. Она напевала ту странную, утробную песенку, которую уже не раз слышал Августин. Создание задрало морду к небу. Это была волчица.

Времени на раздумья не было. Августин сорвал с плеча ружье. Ремень с жужжащим звуком скользнул по непромокаемой поверхности парки. Волчица встрепенулась и зарычала. Бледный свет отразился в ее глазах, отчего они мягко засияли, как жемчужины. Зверь приблизился к ангару. Августин ждал, затаив дыхание. Айрис подобралась по трапу к волчице и уже протянула руку, чтобы прикоснуться к меху, а та уселась в сугроб и наблюдала за девочкой, переступая передними лапами и слушая ее песню. Скругленные на кончиках уши вздрагивали. Августин стянул рукавицы и, размяв пальцы, приготовился к неизбежному. Он не держал в руках оружие с подростковых лет, когда охотился с отцом неподалеку от дома в Мичигане. Они вдвоем молча сидели с ружьями и выжидали, а когда наступал нужный момент, и добыча попадала в перекрестье прицела, нажимали на спуск. Августин ненавидел каждую минуту таких прогулок.

Он поднял ружье и упер в плечо приклад. Навел прицел на лохматую голову волчицы. Айрис по-прежнему подбиралась к зверю, все ближе и ближе. Она сбросила варежки и вытянула ручки вперед, продолжая издавать тихие мурлыкающие звуки. Когда Августин нащупал спусковой крючок, волчица пошевелилась. Она задрала голову и завыла скорбным, сиротливым воем, а затем, поднявшись на четыре лапы, шагнула к девочке. Августин прицелился точнее. И когда зверь потянулся мордой к маленькой ладошке, грянул выстрел.

* * *

Грохот, должно быть, эхом разнесся среди гор и еще долго гулял от вершины к вершине, но Августин ничего не слышал. Для него все замерло. Голова волчицы дернулась назад, красная морось брызнула на снег. Тело зверя, на секунду оторвавшись от земли, рухнуло бесформенной грудой. Когда все закончилось, Августин услышал пронзительный детский крик.

Он бросился к девочке, оставив включенный фонарик на сиденье заглохшего снегохода. Потеряв равновесие, Айрис рухнула с трапа в сугроб. Снег, словно пудра, облепил ее волосы и ресницы; нос и щеки раскраснелись от мороза. Не переставая кричать, она кинулась к поверженному зверю и зарылась ручонками в белый мех. Августин хотел крикнуть, однако у него перехватило дыхание – с каждым шагом тяжелое ружье выбивало остатки воздуха из легких. Наконец подбежав, он увидел, что волчица еще жива. Пуля попала в шею. Кровь пропитала снег, живот слабо вздымался и опадал. Августин попытался оттащить Айрис от умирающего животного и вдруг заметил, что волчица слизывает слезы и снег с ее лица своим розовым языком, как будто умывает детеныша.

Волчья кровь обагрила лицо и руки девочки, но она, похоже, этого не замечала. Животное еще пару раз судорожно вздохнуло и застыло. Язык безвольно свесился из пасти, взгляд блестящих глаз затуманился и померк.

Ветер ворошил сугробы, вздымая к небу ледяную пыль, которая впивалась в кожу миллионом крошечных игл. Августин погладил хрупкое, дрожащее плечико девочки. Она не отстранилась, но ни в какую не хотела покидать мертвую волчицу, не переставая тихо плакать. Ее пальчики зарывались в густой теплый мех.

– Прости, – прошептал Августин, а снег все жалил и жалил ему лицо. – Я думал, что…

Запнувшись, он начал снова:

– Я думал…

На самом деле он не думал вовсе. Он схватил ружье, даже не осознав, что делает. И холодок где-то внутри подсказывал, что это произойдет снова. Августин внушал себе, что поступил так ради Айрис. Чтобы защитить ее от опасностей, которые подстерегали на каждом шагу. Может быть, и так: волки – отнюдь не безобидные создания. Однако имелась и другая причина. Он чувствовал, как в горле зарождается новый, первобытный привкус – подобный то ли страху, то ли одиночеству. Августин посмотрел на звезды, прося их притупить нахлынувшие чувства, как уже бывало раньше. Но сейчас не вышло. Легче не стало, а звезды лишь насмешливо подмигивали – холодные, далекие, равнодушные. Августину до боли захотелось собрать чемодан и сбежать – но бежать, конечно, было некуда. Он остался на месте, по-прежнему глядя в небо и поглаживая Айрис по спине. И тогда он впервые за долгие годы ощутил в полной мере беспомощность, одиночество, страх. И если бы слезы не замерзали в уголках глаз, он бы обязательно заплакал.

* * *

Фонарик перегорел и потерялся где-то в ангаре, поэтому Августин и Айрис возвращались во тьме, держа курс на громадную тень от купола обсерватории, черневшую под усыпанным звездами небом. Лыжную палку Августин где-то обронил и, лишившись опоры, шел еще медленнее, чем раньше. Ружье он перевесил на другое плечо, жалея, что не оставил его в ангаре. Каждый шаг отдавался резкой болью в суставах. И зачем ему понадобилось брать ружье? Плечо и спина у Августина покрылись синяками там, куда давил тяжелый ствол, а грудь до сих пор болела после отдачи.

Айрис мрачно смотрела перед собой, но не проронила ни слезинки. По дороге она снова затянула свой обычный напев, тихий и заунывный. Августин был только рад – что угодно, лишь бы в голове перестали звучать ее крики. Труп волчицы они забросали снегом и как могли утрамбовали получившийся курган – белый, в розоватых кровавых разводах. Айрис соорудила из варежек что-то вроде скребка и принялась деловито сгребать снег на могилку. Если бы не синие круги под глазами и дрожащий подбородок, она могла бы сойти за обычного ребенка, играющего во дворе. Августин попытался представить, что так оно и есть, но когда они закончили, вместо снеговика перед ними белел могильный холм.

Вернувшись на станцию, Айрис сразу же направилась на третий этаж. Августин сперва отнес ружье в кладовую. Оружие хранилось в неотапливаемом здании, чтобы потом на морозе механизм не пострадал от резкого перепада температур. Когда Августин впервые прибыл на станцию, ему рассказали, что в Арктике ружья надо обрабатывать специальной смазкой, чтобы детали сохраняли подвижность, – но тогда его это совсем не заботило. Коллега, который его просветил, раньше служил морпехом. Столь трепетное отношение к оружию напомнило Августину об отце, поэтому он резко заявил, что пока будет жить на станции, ни за что не притронется к ружьям.

После того, как Августин толчком открыл дверь обсерватории, силы его окончательно покинули. Он рухнул в кресло на первом этаже и стал ждать, когда мышцы снова начнут слушаться. Понадобилась добрая четверть часа, чтобы утихли судороги в ногах. Теплое помещение пока было вне досягаемости – на три лестничных пролета выше. Наконец, Августин, держась за перила, буквально втащил себя наверх. Когда он добрался до отапливаемого этажа, сердце у него колотилось как бешеное. Он сразу зарылся в груду матрасов, сложенных на полу. С трудом, потихоньку, он избавился от ботинок, затем снял парку, шапку и перчатки. Он все думал, почему же не спугнул волчицу. Можно было просто прицелиться выше, дать предупредительный выстрел, и животное удрало бы прочь. Поразмышляв немного, Августин уснул.

* * *

Когда он снова открыл глаза, солнце несмело ощупывало комнату прозрачными лучами. Часы показывали полдень. Августин позволил себе еще полежать, прежде чем проснулся окончательно. Когда он наконец встал и добрел до окна, солнце уже достигло верхней точки своего короткого пути. Айрис сидела далеко на склоне, позади хозяйственных построек, и глядела на горизонт. Вначале Августин рассердился и решил ее отругать, чтобы впредь неповадно было бродить одной, – а потом понял, что не вправе запрещать ей гулять, где вздумается. Она понимала тундру гораздо лучше, чем он. В снегах она чувствовала себя как дома – ему так никогда не удалось бы. Но разве он не должен о ней заботиться? Больше ведь некому. Случись что-то плохое, никто не поможет и не спасет. Ему не с кем посоветоваться, даже в интернет не зайти.

Августин снова ощутил страх и снова отодвинул это чувство подальше – уж слишком непривычным и неприятным соседом оно оказалось. Он посмотрел на свое отражение в оконном стекле: все лицо коробилось, словно смятая страница, которую тщетно пытались разгладить; на нем читались старость и усталость – еще отчетливее, чем раньше.

Августин взял из припасов батончик мюсли и уселся перекусить за любимым столом Айрис. Атлас-определитель, который он дал ей почитать, лежал открытым, страницами вниз, отчего корешок надорвался сразу в нескольких местах. Августин перевернул книгу. С фотографии на него смотрело знакомое белоснежное животное. Он несколько раз перечитал абзац, где говорилось, что у зверя сорок два зуба, стараясь не смотреть на соседний снимок с волчатами. «Полярные волки, как правило, не боятся человека. Они обитают так далеко на севере, что редко встречаются с людьми». Августин захлопнул книгу. Сорок два зуба.

* * *

Айрис по-прежнему сидела на снегу, не шевелясь. Когда солнце сгинуло за горами, Августин отложил старый журнал по астрофизике, на который тщетно пытался отвлечься. Все здешние книги, газеты и журналы давно были прочитаны. Он чувствовал себя странно: как будто только что познакомился с собственным «я». На него обрушилась волна переживаний, которым не подобрать названия. Августин не узнавал это новое в себе и боялся столкнуться с ним лицом к лицу.

Закрыв глаза, он сделал то, что обычно делал в трудную минуту: представил голубой шар Земли, каким он виден из космоса, и зияющую пустоту вокруг. Затем мысленно дорисовал Солнечную систему, планету за планетой; следом – галактику Млечный Путь и то, что за ее пределами, – и так далее. Августин надеялся, что благоговейное спокойствие, наконец, на него снизойдет. Увы, перед глазами стояло собственное неказистое отражение: изможденное лицо, обрамленное жесткими, седыми, как лунь, волосами и бородой. И другая картина: мертвая волчица и маленькая девочка, которая тянула голую ручонку к зубастой пасти. Что это, спрашивал он себя, – угрызения совести или трусость? Или болезнь? Тыльной стороной ладони он прикоснулся ко лбу: горячо. Так и знал, подумал Августин. Действительно заболел. Он почувствовал, как под кожей зарождается лихорадка, превращая бурлящую кровь в кипяток. Уши наполнил гул. Что-то давило на глазные яблоки изнутри и бухало в черепе, словно литавры.

Вот и все? Конец?.. Августин вспомнил про аптечку в кабинете начальника станции на первом этаже. Сходить за ней? Есть ли смысл? Каких лекарств может в ней не оказаться? А его скудные познания в анатомии, в диагностическом оборудовании, которого, конечно же, не было под рукой – да и толку от него, если не умеешь им пользоваться?

Августин лег и представил, что находится на смертном одре. Перед тем как провалиться в беспамятство, он подумал об Айрис, которая бродила по тундре одна-одинешенька. Сон растекался по телу медленно, снизу вверх. Когда волна уже подбиралась к голове, мелькнула мысль: «Неужели вот так оно и происходит?»

А еще: «Что же случится с Айрис, если я никогда не проснусь?»

4

Обитатели космического корабля «Этер» сражались со временем. Его было слишком много: долгие часы сна, долгие часы бодрствования. Недели и месяцы, которые надо чем-то занять. Когда не знаешь, что тебя ждет на Земле, рабочие задачи и повседневные дела начинают казаться тщетными, утрачивают всякий смысл. Если больше им не ощутить земное притяжение, зачем изнурять тело лекарствами и тренировками, которые не дают ему забыть о собственном весе? Зачем изучать галилеевы спутники Юпитера, если поделиться открытиями будет не с кем? Если родная планета сгорела, замерзла или уничтожена взрывом, если родные и знакомые убиты, погибли от эпидемии или по другой, не менее прискорбной причине, то какая разница, если экипаж перестанет соблюдать режим и поддастся унынию? Ради кого стремиться домой? Кого волнует, будут они спать слишком долго и переедать, или наоборот – недосыпать и недоедать? Не пора ли наконец впустить в свою жизнь отчаяние?

Все как будто замедлилось. Мрачное предчувствие охватило команду: свинцовой тяжестью давила неизвестность, за плечом у которой маячила пустота. Салли стала медленнее печатать, медленнее записывать, меньше двигаться, меньше думать. Поначалу коллег держало на плаву любопытство – стремление выяснить, что именно произошло на Земле; вскоре всеобщее оживление сменилось апатией. Способа добраться до правды они не нашли. Не было никаких новостей, кроме их отсутствия. Лететь оставалось десять месяцев – долгая дорога в неизвестность.

И Салли, и всю команду охватила тоска по дому. Они скучали по знакомым людям, местам, по вещам, которые оставили на Земле, – скучали о том, чего, вероятно, больше никогда не увидят. Салли вспоминала свою дочь Люси – светловолосую кареглазую девочку с тоненьким голоском. Активная и жизнерадостная, она постоянно носилась по дому, словно маленький ураган, и точно таким же вихрем ее образ будоражил память матери. Салли жалела, что не захватила флешку с фотографиями, что взяла лишь одну, совсем старую карточку. Разве сложно было найти хотя бы дюжину? И вообще, какая мать улетит на два года, оставив дочь в разгар взросления? За все время, проведенное на корабле, Салли получала сообщения по видеосвязи только от коллег. Она очень дорожила этими весточками, проигрывала их снова и снова. Однако среди них не было ни одной от Люси – и от Джека, конечно, тоже. Салли ощутила всю горечь отчуждения, царившего в ее семье, лишь покинув земную атмосферу. Вдруг навалилась тоска, как будто проблемы начались совсем недавно, хотя так продолжалось уже много лет.

Салли попыталась восстановить в памяти оставшиеся дома фотографии, рождественские ужины и дни рождения, семейный сплав по реке Колорадо, когда они с мужем еще не развелись. Антураж вырисовывался без труда: кособокая голубая ель в серебристой мишуре, зеленый клетчатый диван, перекочевавший из старой квартиры, гирлянда в форме острых перчиков на кухне, шеренга горшков с цветами позади раковины, красный «ленд-ровер», готовый к путешествию. Но вспомнить лица родных оказалось сложнее.

Джек был ее мужем десять лет, а потом еще пять – бывшим мужем. Салли начала рисовать его мысленный портрет с прически – он всегда стригся короче, чем ей нравилось. Затем она вспомнила черты его лица: с густыми ресницами зеленые глаза и нависающие над ними темные брови, нос с кривинкой – Джек неоднократно его ломал, ямочки на щеках, тонкие губы, здоровые белые зубы. Она вспомнила тот день, когда повстречала будущего мужа, день свадьбы и день, когда она его бросила, стараясь прожить заново каждую минуту, воскресить каждое слово.

Во время ее первой беременности они ютились в крошечной квартирке на окраине Торонто. Салли тогда дописывала диссертацию, а Джек преподавал физику элементарных частиц студентам-выпускникам. После того, как случился выкидыш, они переехали в просторный лофт с кирпичными стенами и большими окнами. Джек очень расстроился, когда она сообщила, что беременность, о которой они недавно узнали, прервалась. Это случилось на шестой неделе, и Салли еще не успела свыкнуться с грядущим материнством. Почувствовав спазмы, она поняла, что все кончено, а когда на белье проступила кровь, испытала облегчение. Она подмылась, выпила четыре таблетки ибупрофена и задумалась, как лучше сообщить Джеку. Чуть позже она гладила его по голове, изо всех сил стараясь тоже почувствовать грусть, которая читалась на лице мужа. Однако ничего не чувствовала. Они сидели на диване до самого вечера; свет за окнами гостиной померк, и эти черные стеклянные лица в обрамлении незанавешенных штор то ли смотрели в комнату, то ли отвернулись.

Свадьба состоялась годом позже. Салли запомнила длинные коридоры ратуши с серыми, выложенными плиткой полами и рядами скамеек из темного дерева, на которых пары дожидались своей очереди. Через четыре года в палате с мятно-зелеными стенами родилась Люси. Все, что осталось у Салли в памяти, – беспредельная радость на лице Джека, когда он впервые взял ребенка на руки, и собственный страх, когда муж вернул младенца ей.

Время промелькнуло – и вот Люси уже делает первые шаги по кухонному линолеуму, произносит первые слова: «Папа, нет!» – когда они пытаются оставить ее с няней. А потом руководство космической программы пригласило Салли на курсы подготовки астронавтов. В тот день, оставив Джека и пятилетнюю Люси, она отправилась в Хьюстон.

Вначале Салли прокручивала в памяти лишь ключевые события – дни, которые все изменили, – но время шло, и она все чаще стала вспоминать разные мелочи. Волосы дочки – какими золотистыми они были вначале, а потом начали потихоньку темнеть. Вены под ее полупрозрачной кожей, когда она только появилась на свет. Широкие плечи Джека. Как он оставлял верхнюю пуговицу незастегнутой и любил подворачивать рукава, никогда не надевал галстук и неловко чувствовал себя в пиджаках. Салли помнила линии его ключиц, едва заметную растительность на груди, рубашки, неизменно перепачканные мелом. Она помнила медные кастрюли над газовой плитой в ванкуверском доме, куда они переехали после того, как Салли защитила диссертацию; цвет входной двери – ярко-малиновый; простыни, которые обожала Люси, – темно-синие в желтую звездочку.

Все члены экипажа погрузились в размышления о былом, спальные ячейки превратились в капсулы памяти. На лицах читалось слияние с прошлым. Лишь иногда напоминала о себе бесцветная реальность, и астронавты нехотя выныривали из дум, чтобы обменяться друг с другом парой-тройкой дежурных фраз. Салли порой наблюдала за коллегами, гадая, где странствуют их мысли. Перед полетом они почти два года тренировались вместе и сплотились как команда. Но одно дело, когда прорабатываешь мнимую чрезвычайную ситуацию, и совсем другое – когда Земле по-настоящему приходит конец, а ваш корабль находится далеко.

* * *

Однажды в Хьюстоне, где-то за год до полета, Салли увидела, как Иванов обедает с семьей в уличном кафе. Она остановила машину на другой стороне дороги и немного понаблюдала за коллегой, пока опускала монеты в паркомат. Хотела было подойти и поздороваться, но не решилась. Солнце ярко освещало столик и золотило пять белобрысых голов, превращая их в пушистые одуванчики. Иванов наклонился к младшей дочке, чтобы помочь ей разрезать отбивную. Его бойкая жена принялась что-то взахлеб рассказывать, размахивая вилкой, а муж и дети захохотали с набитыми ртами.

Официант принес очередное блюдо и лишь только поставил горшочек на стол, как дети наперебой зачирикали: «Спасибо!» Официант весь светился, унося пустые тарелки. Глядя на жену Иванова, Салли задумалась, была ли сама хотя бы раз такой же счастливой, такой же цветущей в кругу семьи? Она так и стояла у паркомата, пока не поняла, что цепляется за мгновение, которое ей не принадлежит, – и поспешила в овощную лавку по соседству. На работе Иванов был предельно серьезен, но тогда, со своей семьей, оказался совсем другим. Когда Салли выбирала персики, их теплая тяжесть на ладони и легкий пушок напомнили ей о том, как она держала головку новорожденной дочери.

* * *

С момента пропажи связи с Землей минуло шесть недель. Иванов вернулся в центрифугу поздно, когда остальные уже поужинали. Он сразу направился спать и рывком задернул штору. Тибс какое-то время глядел на колышущуюся ткань, а потом постучал по стене ячейки.

– Эй, Иванов! Если вдруг интересно, мы тебе оставили немного тушенки.

Тэл, как обычно, сидевший с джойстиком на диване, фыркнул:

– Да разве он выйдет? Лучше лишний час поплачет перед сном.

Салли, которая составляла отчет о полученной телеметрии, замерла, боясь представить, что случится дальше. На мгновение все стихло, а потом Иванов отдернул штору, рванул через всю центрифугу прямо к Тэлу, и, не успел тот опомниться, набросился на него с кулаками. Под градом ударов Тэл рухнул на пол. Выругавшись на иврите, он ослабил хватку Иванова, стукнув его по запястьям. Через секунду подоспел Тибс и оттащил Тэла к дивану. Иванов, разразившись проклятиями, поднялся с пола и, красный как рак, удалился в зону невесомости. Тэл с размаху пнул джойстик, и тут появился Харпер. В центрифуге воцарилась тишина. Салли сидела на койке, не зная, что делать, вмешиваться или нет. Харпер вполголоса обсудил произошедшее с Тибсом, и тот покинул «Маленькую Землю» – вероятно, чтобы поговорить с Ивановым. Харпер задумчиво почесал подбородок и отправился беседовать с Тэлом. Салли задвинула штору: она не хотела подслушивать.

Вначале, во времена стабильной связи с Землей, Тэл часами болтал с женой и сыновьями. Мальчикам было восемь и одиннадцать. Перед вылетом в обучающем центре Хьюстона прошла небольшая вечеринка в их честь – дни рождения мальчиков разделяла всего неделя. Находясь на корабле, Тэл играл в те же игры, что и сыновья в Техасе, и всегда записывал результаты, чтобы потом обсудить с мальчиками во время сеансов видеосвязи. Их соревнование продолжилось даже потом, когда временной разрыв стал настолько большим, что осталась лишь возможность отсылать друг другу сообщения. Недавно Салли увидела, как Тэл наконец-то побил рекорд своих сыновей в гонках. Он победно вскинул вверх кулак… затем его глаза заблестели, дыхание участилось, а джойстик выпал из рук. Салли села рядом, осторожно приобняв коллегу, а он уткнулся носом в сетчатый рукав ее комбинезона, чего никогда не делал раньше. Впервые он так расчувствовался при ней.

– Я выиграл, – прошептал Тэл, прижавшись к ее плечу, а триумфальный марш все звучал и звучал с экрана – громогласные фанфары поверх монотонного, равнодушного ритма.

* * *

Когда миновали последние недели подготовки к полету, и на календаре замаячил день запуска, шестерых астронавтов охватило воодушевление. Они уже ощущали себя настоящей командой. После долгой пятничной подготовки к посадке на спутники Юпитера вся компания отправилась пропустить по бокальчику в местный бар. Тибс взял горсть монет и завис у музыкального автомата, выбирая песню, а рядом с ним Деви, потягивая клюквенный морс, внимательно изучала механизм. Тэл, Иванов и Харпер сгрудились у барной стойки. Тэл выстроил стопки текилы в длинный ряд и подбивал товарищей выпить по одной за каждый из галилеевых спутников Юпитера – то есть, по четыре на брата. Салли пришла позже всех и наблюдала за коллегами, стоя в дверях. Бармен раздал дольки лайма, зазвучала первая из песен, выбранных Тибсом. Харпер приветствовал Салли и заказал ей выпить.

– Тебе придется нас догонять, – сказал он, пододвигая ей стопку. – Эта – за Каллисто.

Салли залпом выпила текилу, отмахнувшись от дольки лайма, которую протягивал ей Харпер.

– Умница! – лукаво улыбнулся Тэл. – А теперь – еще по одной!

– Поддерживаю! – Раскрасневшийся Иванов несколько раз грохнул стаканом по барной стойке.

Тэл так раздухарился, что подскакивал на стуле всякий раз, когда объявлял очередной спутник, за который нужно выпить.

– Ганимед!

– О, эта дивная, дивная магнитосфера! – опустошив стопку, крикнула Салли.

Иванов кивнул, чуть менее серьезно, чем обычно, – даже на него повлияло всеобщее веселье.

Тибс и Деви подхватили крик «Ганимед!», озадачив других посетителей бара. В начале вечера зал был полупустым, но когда Салли осмотрелась по сторонам пару часов спустя, она поняла, что вокруг уже тьма народу, а сама она сильно пьяна. Деви и Харпер отплясывали у музыкального автомата. Деви подпрыгивала и выписывала ладонями замысловатые кривые, а Харпер исполнял что-то вроде твиста, то и дело вскидывая руки над головой. Тэл, Салли, Иванов и Тибс болтали у барной стойки. Тэл, рассмеявшись собственной шутке, фыркнул так, что пиво брызнуло из носа. Иванов, слегка покачнувшись, приобнял Салли.

– Вы что, правда не знаете, кто такой Юрий Гагарин? – спросил он с озадаченным видом.

Салли и Тибс переглянулись, не зная, рассмеяться или сменить тему. Тэл уже не раз шутил про Гагарина, когда Иванова не было рядом.

– Знаем, конечно… Заноза в твоей заднице. – От смеха Тэл с трудом выговаривал слова. – Как он поживает, кстати?

Иванов опять качнулся, ухватился за Салли, чтобы не упасть, и задумчиво сдвинул брови.

– У Юрия все хорошо, – наконец, ответил он Тэлу зычным голосом, – когда ему не приходится смотреть на твою глупую рожу.

Кто-то похлопал Салли по плечу. Обернувшись, она увидела Харпера. Его лицо блестело от пота.

– Присоединишься? – капитан кивнул на танцпол. – Наша песня играет!

Кивнув, Салли соскользнула с барного стула. «Наша». Харпер, конечно, подразумевал, что песню любит вся их маленькая команда, однако следуя за ним сквозь толпу, качавшуюся под “Space Oddity”, Салли на мгновение подумала, что он имел в виду только себя и ее. Голос Дэвида Боуи обволакивал помещение; Харпер вел ее к Деви, которая радостно махала рукой. Он обернулся – убедиться, что Салли идет следом, – взял ее за руку и потянул за собой, в гущу танцующих.

* * *

Однажды ночью – после драки Иванова и Тэла прошло уже две недели, а корабль по-прежнему летел через пояс астероидов – Салли проснулась оттого, что ее шепотом кто-то звал.

– Спишь? – послышался голос Деви по другую сторону шторы.

Салли протерла глаза и, отодвинув занавеску, жестом пригласила коллегу к себе. Они улеглись рядом в кромешной темноте, согревая друг друга. Это немного успокаивало – теперь, когда с наступлением ночи нервы превращались в оголенные провода, и сразу накатывали думы о призрачном будущем или утерянном прошлом. Деви дрожала, едва сдерживая слезы. Салли хотела погладить подругу по плечу, обнять, пообещать, что все будет хорошо… Но она не умела лгать, а еще не знала, как достучаться до девушки, настолько от всего отрешенной. Деви с каждым днем становилась все тише и незаметнее. Она практически ни с кем не общалась. Салли подвинулась к соседке, чтобы их ступни слегка соприкоснулись, и уже начала засыпать, когда Деви вдруг заговорила:

– Я все время вижу один и тот же сон. Кухня моей матери в Калькутте. Вначале все размыто, я узнаю лишь цвета и ароматы специй. Потом появляются братья: садятся напротив, пихают друг друга локтями, уплетают рис и бобовый суп. Затем я вижу родителей. Они сидят во главе стола, пьют чай масала и с улыбкой смотрят на нас троих. Всегда один и тот же сон, снова и снова. Мы просто сидим за столом и едим. А потом все исчезает. Внезапно я понимаю, что никого со мной нет, что я совсем одна. И просыпаюсь. – Деви глубоко вздохнула. – Все так чудесно начинается, а потом я оказываюсь здесь и понимаю, что никогда их больше не увижу. Я не знала, что сны могут причинять такую боль.

Позже, когда подруги погрузились в сон, они придвинулись ближе друг к другу, словно это могло придать им сил. Проснувшись, Салли увидела, что Деви тихо плачет в подушку, – и сразу вспомнила свою дочку. Люси порой прибегала среди ночи, увидев страшный сон, – такая маленькая и теплая, в смешной фланелевой пижаме. Салли помнила разгоряченное, вспотевшее личико, дрожащее дыхание. Но как ей удавалось успокоить дочку, вспомнить не могла. Это Джек каждый раз относил Люси обратно в кроватку.

Салли прижалась к Деви и тоже заплакала.

* * *

Деви почти мгновенно вызвала у Салли симпатию, когда они познакомились в Хьюстоне. Она была тихоней; маленький рост и огромные темные глаза делали ее похожей на ребенка – юной, невинной и немного загадочной, ведь за хрупкой внешностью скрывался глубокий аналитический ум. Когда начались подводные тренировки, Салли застала Деви под одним из кранов, которые погружали астронавтов в бассейн, а потом из него вытаскивали. Девушка задумчиво изучала подъемный механизм. Тэл и Тибс находились под водой, тренировали выход в открытый космос – «внекорабельную деятельность», или «ВКД», – а женская часть коллектива дожидалась своей очереди.

– Ну надо же! – Деви удивленно рассмеялась.

– Ты о чем? – не поняла Салли.

– У отца на складе такой же подъемник. Один в один. Расскажу ему – вот он обрадуется, что выбрал именно этот!

Поверхность воды пошла рябью, всплыла и лопнула гроздь пузырьков. В глубине, освещенная прожекторами, мерцала модель корабля «Этер» в натуральную величину. У края бассейна мягко колыхались отражения флагов, вывешенных на стене; цвета разных стран то скручивались в спирали, то расходились обратно. Салли вгляделась в глубину и увидела, что один из астронавтов всплывает на поверхность. Два помощника-водолаза прицепили к его громоздкому скафандру крюк подъемника, и механизм у них над головами зарокотал. Пока Салли наблюдала за людьми, Деви опять засмотрелась на машину.

– Ну надо же! – произнесла она снова.

Когда голова Тэла в белой скорлупе шлема показалась над водой, Салли наконец-то выдохнула, сама не заметив, что задерживала дыхание.

* * *

Корабль все еще пересекал пояс астероидов, до возвращения домой оставались долгие месяцы, и члены экипажа начали потихоньку погружаться в себя. Все, кроме Тибса. Он терпеливо помогал Деви с работой, хотя она спала все меньше, отчего ей становилось сложнее сосредоточиться. Иногда ему удавалось отвлечь Тэла от приставки и отправиться с ним за овощами в коридор-теплицу. Иванова Тибс навещал в лаборатории, интересовался его работой, приносил еду с обеда. Салли с любопытством наблюдала за тем, как ведет себя Тибс: стоит ему побеседовать с Харпером – и тот воспрянет духом, приосанится. Тибс был полон сил и надежд, но, увы, одинок в своем рвении. Не в силах защитить коллег от самих себя, он старался хоть как-то помочь. Он лучше остальных понимал, что происходит.

Однажды утром, когда искусственное солнце взошло над «Маленькой Землей», Салли допивала остывающий кофе, а напротив сидел Тибс с книгой «Левая рука тьмы» – свободное время он обычно проводил за чтением. Рядом никого не было: одни еще спали, другие работали в зоне невесомости, однако Салли все равно заговорила шепотом. Она спросила у Тибса, как погибли его родные. В общих чертах он уже рассказывал, но сейчас она хотела услышать совсем не о чудовищной автокатастрофе, а о чем-то ином, для чего не могла подобрать слов. Тибс загнул уголок страницы и положил книгу на стол.

– Почему ты спрашиваешь?

– Я просто хочу понять… – Салли осеклась, испугавшись пронзительной нотки отчаяния, прокравшейся в ее голос. – Хочу понять, почему ты здесь, с нами. Как ты выстоял, почему не впал в отчаяние.

Тибс молча посмотрел на нее, провел рукой по коротко стриженным волосам. Седина взбиралась от висков к макушке, словно серебристый плющ по кирпичной стене. Еще немного, и вся голова станет белой как лунь. Зато его щеки были гладкими. Остальные мужчины уже перестали бриться, постепенно обрастая щетиной и принимая запущенный вид, – только не Тибс. Лица его коллег осунулись и помрачнели, а Тибс как будто не менялся вовсе.

Он улыбнулся, показав щелочку между передними зубами.

– Я здесь, потому что идти больше некуда. И я не сразу с этим смирился, Салли. Я чувствую то же, что и ты. Я словно разбит на кусочки. Только держу эти кусочки отдельно. Не знаю, как еще объяснить: лучше не смешивать осколки вместе, а брать всякий раз по одному. Вы скоро тоже так научитесь.

– А если нет?

– Ну, значит, так тому и быть, – пожал плечами Тибс.

Его голос – густой, басовитый – походил на рокот центрифуги. Южноафриканский акцент звучал плавно и округло, слова лились подобно музыке.

– Такие вещи каждый переживает по-своему, – продолжал он. – У тебя получается неплохо. Только ты начинаешь уходить в себя – и вдруг тут как тут, задаешь мне вопросы. Знаешь, что помогает лично мне? Когда я чищу зубы, я думаю только о щетке и пасте. Меняю воздушный фильтр – и думаю только о нем. Когда мне становится одиноко, я с кем-нибудь заговариваю, и это помогает нам обоим. Мы должны жить в настоящем, Салли. Жить сегодняшним днем. Наши терзания никому на Земле не помогут.

Салли разочарованно вздохнула.

– Ты ожидала услышать другое? – печально улыбнулся Тибс.

– Да нет. Просто… Сложно объяснить.

– Понимаю. – Он кивнул. – Как ученый, ты должна знать, в чем тут дело. Всю жизнь мы изучаем вселенную, хотим ее постичь – но среди знаний бесспорно лишь одно: все в этом мире конечно. Все, кроме времени и смерти. Постоянно держать это в уме нелегко. – Он погладил ее руку. – Однако еще сложнее – забыть.

* * *

Гордон Харпер прибыл в тренировочный центр последним из команды – на неделю позже, чем остальные. Он проходил во Флориде курсы подготовки к руководству миссией. Когда он приехал в Хьюстон, остальные уже сдружились и почувствовали себя командой. Харперу уже доводилось руководить астронавтами – раз шесть, не меньше, – но теперь все было по-другому. Он присоединился к коллегам в довольно ответственный момент, когда они, облачившись в скафандры, по очереди погружались в бассейн, чтобы провести ремонтные работы за бортом полноразмерной модели корабля «Этер». Салли тренировалась под водой вместе с Деви. Вынырнув, она увидела Харпера с остальными – он успел поприветствовать старого товарища Тибса и вовсю улыбался шуточкам Тэла, попутно расспрашивая Иванова про статью по геологии.

Пока Салли вытаскивали из бассейна и освобождали от скафандра – не самая быстрая процедура, – Салли с любопытством и толикой недоверия наблюдала за Харпером. И решила, что он ей все-таки нравится. Он больше слушал, чем говорил, и старался уделить внимание каждому собеседнику. Со своим капитаном коллеги чувствовали себя легко и непринужденно.

Салли уже видела Харпера на фотографиях с Международной космической станции и с космодрома, где его запечатлели в оранжевом скафандре перед запуском ракеты. С тех пор он заматерел, черты лица заострились, а оттенок загара стал темнее. Капитан был крупнее, чем она представляла, и заметно возвышался над другими мужчинами – над Тэлом так и вовсе на целый фут[1].

– Как проходят тренировки? – спросил Харпер у остальных. – Все как по нотам?

Иванов и Тибс кивнули, Тэл отпустил очередную шуточку, и четверо мужчин расхохотались. Салли уже едва не выпрыгивала из скафандра, с нетерпением дожидаясь, когда ассистент отцепит ее от подъемника. Ей поскорее хотелось к коллегам.

На Харпере был ярко-синий тренировочный комбинезон – такой же, как у остальных, с вышитым на левом плече американским флагом и крупной нашивкой Военно-воздушных сил на груди. Рукава капитан закатал, а руки держал в карманах. У него были светлые рыжеватые волосы. Подбородок и задняя часть шеи загорели не так интенсивно, словно совсем недавно он носил волосы подлиннее и отращивал бороду.

Высвободившись, наконец, из скафандра, Салли подошла к Харперу. Несмотря на огромное желание с ним познакомиться, она внезапно смутилась. Постаралась выдержать его пристальный взгляд, но все-таки первой опустила ресницы. Что-то в глубине его серо-голубых глаз заставило ее нервничать, как будто он видел ее насквозь – видел, как мышца, зовущаяся сердцем, затрепыхалась, гулко стуча, в грудной клетке.

– А вы, должно быть, специалист Салливан? – обратился он к ней прежде, чем она решилась заговорить сама. – Очень приятно, что мы в одной команде. Жду ваших предложений по поводу работы в отсеке связи.

Когда он протянул ей руку, Салли обратила внимание на часы, повернутые циферблатом на внутреннюю сторону запястья, – старинные, золотые, с потрепанным кожаным ремешком. Ладонь была широкой, теплой и сухой, рукопожатие – твердым и в то же время аккуратным.

– Рада познакомиться, капитан, – улыбнулась Салли. – Для меня большая честь работать с вами.

Он выпустил ее руку. Привычка носить часы на внутренней, уязвимой стороне запястья всегда казалась ей чем-то сокровенным, как будто, проверяя время, человек обнажает что-то личное, обычно спрятанное от чужих глаз: открытую ладонь и бьющийся под тонкой кожей пульс.

Вскоре раздался свисток, и астронавтов отвели в переговорную, где капитан был представлен коллегам уже официально. Все расселись за длинным полированным столом, и директор космической программы – женщина по имени Ингер Клаус, которая руководила набором экипажа, – рассказала о послужном списке Харпера. Не менее пятнадцати минут она посвятила его биографии, перечислив все заслуги и регалии. Лицо Харпера становилось все более пунцовым, да и остальные мечтали, чтобы презентация поскорее закончилась. Наконец, пожав руку Харперу, Ингер Клаус уступила ему кафедру, и капитан впервые обратился с речью к своей команде. Что же именно он сказал? Салли попыталась вспомнить. Он захватил с собой записи и, несмотря на знакомство у бассейна, явно нервничал.

– Я признателен за то, что мне выпала возможность с вами работать, – громко начал он. – Мы делаем шаг в неизведанное – как одна команда, как представители человечества, как личности.

Даже после потери связи с Землей, остальные продолжали видеть в капитане опору, страховочный трос, который помогал им почувствовать себя чуточку ближе к дому. Вместе с Деви Харпер изучал техническое руководство по ремонту корабля, засыпая ее вопросами о работе систем жизнеобеспечения, противорадиационных экранов, искусственной гравитации, – делал все возможное, чтобы девушка не замыкалась в себе. Он играл в приставку с Тэлом и терпеливо выслушивал его советы, на какие кнопки нажимать, притворяясь, что тоже относится к играм со всей серьезностью. Даже Иванов становился учтивее в присутствии Харпера; когда он показывал капитану свою работу, рассуждая о ее значимости, из его голоса почти пропадали заносчивые нотки. Что до старой дружбы Харпера с Тибсом, то она лишь укреплялась со временем; капитан будто бы черпал силы в общении со старшим товарищем и, напитавшись стоическим спокойствием, делился им с остальными. Харпер и Тибс уже летали в космос вместе, и всякий раз отлично справлялись. Вместе им было под силу уберечь команду от хаоса.

Когда Харпер уделял время Салли, они слушали сигналы с зондов в отсеке связи, играли в карты. Иногда он бегло зарисовывал ее профиль, пока она проверяла данные со спутников. Рядом с ней капитан отдыхал; ей тоже нравилась его компания. Салли всегда ждала его с нетерпением. Они часами могли сидеть друг напротив друга за столом на «Маленькой Земле». Когда Харпер занимался на тренажерах, Салли зачитывала ему вслух выдержки из особо мудреных научных статей, а он, вытирая пот со лба, от души потешался над витиеватым слогом. Она с удовольствием его смешила, в то же время догадываясь, что его интерес вызывают не сами статьи, а тот факт, что их читает она. Иногда они беседовали о доме, о том, чего им больше всего не хватает, но тема эта была зыбкой и опасной. Словно камень на шее, такие разговоры могли утащить проклюнувшуюся надежду обратно в темные глубины рассудка.

Салли все чаще размышляла о том, чему учил ее Тибс, – как выживать, когда ты в отчаянии. Тэл, Иванов и Деви уже сошли со своих орбит, погрузившись в прошлое или бесплодные фантазии. Все трое были где-то далеко, когда Салли с ними заговаривала. Боясь пойти тем же путем, она заставляла себя думать только о чистке зубов, когда чистила зубы, – не вспоминать свой ванкуверский дом, аромат одеколона Джека, не представлять, как Люси плещется в ванной, пока она, Салли, убирает в комод кое-как сложенное после стирки белье. Когда она понимала, что разум переместился в прошлое, то считала до десяти – и снова оказывалась на космическом корабле, летевшем среди астероидов к безмолвной Земле.

Дописав ежедневный отчет и выключив гудевшую аппаратуру, Салли поплыла ко входному узлу на «Маленькую Землю». Мышцы снова ощутили гравитацию, еда осела в желудке, а кончик косы соскользнул вниз по спине. Салли знала, что возвращается домой – в тот единственный дом, что имел значение. Если ей повезет, за столом она увидит Харпера с колодой карт.

– Садись, Салли, – подмигнет он. – В этот раз ты точно продуешь.

Она сядет напротив, и начнется игра.

5

Рассветы так быстро сменялись закатами, что Августин и сам не мог сказать, как долго пролежал без чувств. Он то проваливался в сон, то вдруг просыпался – горячий, в поту, пытался сесть, трепыхаясь среди спальных мешков, как муха в паутине. Иной раз над ним склонялась Айрис, предлагая воды или протягивая синюю жестяную кружку с бульоном. Он не в силах был поднять руку, чтобы взять еду, не мог даже заставить свой язык пошевелиться, чтобы озвучить слова, которые ворочались в горячечном мозгу: «Подойди ближе», или «Как долго я тут лежу?», или «Который час?» Августин закрывал глаза и вновь забывался сном.

В своих лихорадочных снах он снова был молод: сильные ноги, острое зрение, гладкие загорелые руки с широкими ладонями и длинными ровными пальцами. Его волосы, как прежде, были черными. Едва проклюнувшаяся щетина чуть затемняла подбородок. Мышцы слушались хорошо – гибкие и ловкие. Августин оказывался то в Африке, то в Австралии, то на Гавайях. В неизменной белой льняной рубашке, застегнутой всего на пару пуговиц, и свежевыглаженных брюках цвета хаки, закатанных до колен. Он вовсю ухлестывал за красотками – в барах, в университетах, в обсерваториях. Или же стоял в темноте, закутавшись в оливково-зеленую ветровку, карманы которой были набиты чипсами, какими-то шестеренками, шершавыми кусочками кварца или галькой красивой формы и необычного цвета. Где бы Августин ни находился, он глядел на усыпанное звездами небо. Вокруг шелестели пальмовые ветви, эвкалипты, меч-трава. Белоснежный песок подступал к самой кромке прозрачной воды, одинокие баобабы темнели на желтом плоскогорье. Пестрокрылые птицы с загнутыми книзу клювами вышагивали на длинных ножках, сновали ящерки – маленькие серые, и зеленые, покрупнее. Прибегали африканские дикие собаки, и динго, и просто дворняжки, которых Августин частенько подкармливал. Во снах планета снова была большой, буйной и многоцветной, – и он ощущал себя ее частью. Жизнь волновала сама по себе. Повсюду ждали аппаратные комнаты, полные гудящей техники, огромные телескопы, бесчисленные системы антенн. Его окружали красивые женщины – студентки, горожанки, приезжие научные сотрудницы; Августин переспал бы с каждой, появись у него возможность. В нем крепла уверенность, что он может добиться и добьется всего, чего только захочет. С таким умом и амбициями он просто обязан был преуспеть. Его статьи печатались в лучших научных изданиях. Отовсюду сыпались предложения о работе. О нем написал журнал «Тайм» в заметке «Будущее науки». Ближе к сорока годам Августина накрыла волна всеобщего признания. На его работы ссылались с неизменным почтением. Тут и там проскальзывало слово «гений». Во всех обсерваториях мечтали, чтобы он проводил свои исследования именно у них, все университеты умоляли его преподавать. Он был нарасхват. До поры до времени.

Но лихорадка была ненадежным товарищем. Солнечный свет померк, звезды потускнели, стрелки часов устремились назад: и вот Августин – нескладный веснушчатый паренек шестнадцати лет. Он сидит в вестибюле психиатрической больницы, наблюдая, как два санитара ведут его мать в палату и запирают за ней дверь, пока отец заполняет бумаги в регистратуре. Августин остается в опустевшем доме с отцом; они вместе ходят в лес на охоту, ездят на грузовике. Августин живет, словно зависнув в паре сантиметров над неразорвавшейся миной. Он навещает в больнице накачанную лекарствами мать, пока не настает время уехать в колледж. Она постоянно что-то бормочет про ужин, прикрыв глаза и сцепив дрожащие пальцы в замок.

А вот, десять лет спустя, Августин уже стоит у могилы отца. Сплевывая на свежую земляную насыпь, неистово пинает надгробный камень, пока большой палец ноги не взрывается болью.

За этими сценами Августин наблюдал словно издалека. Он снова и снова видел собственное лицо – глазами женщин, которых принуждал к близости, коллег, которых подставил, официантов, посыльных, ассистентов и лаборантов, которых презирал, – он ко всем относился свысока, всегда слишком занятой и честолюбивый, чтобы обратить внимание на ближнего. Только теперь он понял, скольким людям навредил, сколько боли, печали и обид принес. Стыд – вот что почувствовал Августин, о чем мог признаться самому себе лишь глубоко под панцирем болезни.

Жаркие страны, красоты и новые горизонты дразнили ярким миражом, однако рассеивались как дым, как только Августин пытался их удержать. Другие, болезненные воспоминания подкрадывались, чтобы свести с ним счеты. Долго тянулись минуты, а секунды – еще дольше. Августин вновь чувствовал, как охотничий нож в его руке вспарывает тугую, теплую шкуру оленя, видел, как толчками выходит кровь, ощущал ее тошнотворный металлический запах. Вина и жалость – чувства, которые в юности он принимал за недомогание – огнем разгорались внутри: в животе, в кишках, в легких. Он опять слышал удары отцовского кулака – отец бил в стену, бил сына, бил жену.

Августин вспомнил, какой была мать до того, как попала в больницу. Неделю за неделей она неподвижным холмиком лежала в постели, под лоскутным одеялом, которое когда-то сшила к свадьбе, – а потом вдруг восставала из пепла, как феникс, и, сверкая глазами, вихрем врывалась в гостиную, готовая бежать, бежать, бежать, делать то, другое, третье. И так без остановки, пока не растрачивала подчистую все, что имела: силы, деньги, время. Тогда она снова зарывалась в одеяла и впадала в оцепенение. Болезнь заставляла Августина переживать эти моменты вновь и вновь, заключив его в ловушку воспоминаний, о которых он хотел бы навсегда забыть.

* * *

Прошло время – Августин не знал, сколько именно, – и лихорадка отступила. Кошмары наконец-то прекратились, и он начал различать сон и явь. Слабо, но настойчиво напомнил о себе голод. С трудом усевшись, Августин протер заспанные глаза и оглядел помещение. Никаких перемен. Он повернулся и с облегченным вздохом заметил Айрис. Она сидела на подоконнике, глядя на тускло освещенную тундру. Девочка обернулась на шорох спальных мешков, и Августин впервые увидел ее улыбку. У нее не хватало одного из нижних зубов – на его месте виднелась розовая десна. На левой щеке проступила ямочка, крошечный носик немного покраснел.

– Ну и видок у тебя! – проронила Айрис. – Рада, что ты очнулся.

Ее голос опять поразил Августина своей глубиной, своим низким, грубоватым тембром. Так приятно было услышать его вновь. Девочка прохаживалась у гнезда из спальных мешков, словно неприрученный зверек, – не давая волю чувствам, осматриваясь, прежде чем подобраться ближе. Наконец, она принесла вяленое мясо в герметичной упаковке, банку стручковой фасоли и ложку.

– Хочешь бульона?

Августин открыл консервную банку, потянув за кольцо, и начал набивать рот бобами. Девочка зубами надорвала упаковку с мясом, а потом отошла, чтобы вскипятить воду. Августин был голоден как волк и наконец-то почувствовал, что оживает. Разделавшись с фасолью и вытерев бороду, он принялся за мясо.

– Долго я был в отключке? – спросил он девочку.

Та пожала плечами.

– Ну, может, дней пять.

Он кивнул. Это было похоже на правду.

– А ты… Как сама?

Она окинула его загадочным взглядом и, ничего не ответив, занялась чайником. Когда вода закипела, девочка развернула бульонный кубик. Оставив кружку с бульоном охлаждаться на столе, Айрис снова, как на жердочку, забралась на подоконник и еще долго не отрывала взгляд от темнеющей тундры.

* * *

Августин решил поупражнять свои ослабевшие мышцы на лестнице. Как только он смог сойти на первый этаж и с трудом дотащиться обратно, ни разу не упав, он решил, что пора выйти на улицу. Сугробы и наледи вымотали его еще быстрее, чем ступеньки, но он упорно выходил на прогулки, иногда даже дважды в день. Мало-помалу выносливость возвращалась. Теперь он уже без труда спускался по тропинке мимо скопления хозяйственных палаток и выходил на открытое плоскогорье. Измотанный и слабый, он по-прежнему был жив, – и эта простая истина наполняла радостью каждую клеточку старого тела. Августин впервые ощущал и радость оттого, что выжил, и тяжкий груз сожалений. Эти новые чувства не отпускали, как бы сильно он ни хотел от них отделаться. Лихорадочные кошмары еще не поблекли в его памяти. Тело болело не только от нагрузок, но и от непривычных чувств, словно по венам струилась чья-то чужая кровь.

На прогулках его часто сопровождала Айрис – бежала впереди или шагала следом. Световой день удлинялся – вначале он длился не больше часа, затем пару часов, затем – еще дольше. Августин стал выходить все дальше в тундру, никогда не теряя из виду изумрудно-зеленую шапочку Айрис. После его болезни девочка изменилась: ее как будто стало больше – она сделалась энергичней, разговорчивей. Раньше ее силуэт маячил где-то поодаль, на краю видимости. Она сидела в одиночестве или тихо бродила по лагерю, всегда ускользая. Теперь же Айрис постоянно попадалась Августину на глаза. Она следовала за ним повсюду, и улыбка, все еще редко озарявшая ее личико, едва уловимо читавшаяся в изгибах ее щек, – была прекрасна.

Однажды, когда солнце на несколько часов зависло над горами, Августин ушел дальше, чем когда-либо прежде. Теперь он всегда ходил на север, в горы. И никогда на юг, в тундру, к ангару и могиле волчицы – белому, в розоватых прожилках, холмику. К северу до самого полюса простирался Ледовитый океан – холодная голубая шапка на маковке Земли. От побережья станцию отделяли многие мили – расстояние, которое не преодолеть пешком; Августин отправлялся туда мысленно, когда дул северный ветер, неся соленый запах океана к его жаждущим ноздрям. Чем дальше на север, тем крепче был этот запах.

В тот день они шли очень долго. Даже Айрис замедлила шаг, загребая снег своими маленькими ботиночками, вместо того, чтобы поднимать их над землей. У Августина гудели ноги, однако он упорно шел дальше. Там, впереди, что-то ждет, подбадривал он себя, – и это надо увидеть. Он сам не знал, что имеет в виду. Солнце скользило за горы, впрыскивая в небо заряды цвета, – будто танцовщица подбрасывала в воздух шелковые платки. Августин любовался закатными лучами на белом снегу, и вдруг на фоне переменчивого неба возник силуэт. Это был медведь, который бродил по округе в тот день, когда солнце впервые показалось на небе. Августин знал, что зверь тот самый, – не потому, что разглядел его издалека, а потому что сердце вдруг забилось чаще. Зверь стоял далеко, в миле или даже нескольких, но Августин нарисовал его себе так четко, словно глядел в бинокль. Вот что он искал. Он как будто находился рядом с медведем, словно сидел верхом на огромной сгорбленной спине, сжимая ботинками широкие бока. Августин даже ощутил под пальцами густой мех, различил его бежевый оттенок и розоватые пятна на морде животного, уловил терпкий, гнилостный запах запекшейся крови.

Добравшись до гребня холма, медведь поднял морду, мотнул головой влево, вправо и наконец посмотрел туда, где стоял Августин. Тем временем Айрис, ничего не заметив, съехала с горки и направилась дальше. Зеленый помпон на ее шапке задорно подпрыгивал. Августин поглядел на медведя, и, хотя их разделяли мили заснеженной тундры и выщербленных ветром скал, почувствовал странное родство со зверем. Человек завидовал мощи животного, его простым потребностям и ясным устремлениям, но между ними прошуршал и ветерок одиночества, тоски и покорности судьбе. Августин ощутил щемящую жалость к зверю, застывшему на гребне горы, – к одинокому слуге круговорота выживания. Этот зверь ничего не ведал, кроме голода и убийств, купаний в снегу, беспокойного сна в сугробах да долгих прогулок к океану. Вот и все, чем он жил, что он знал, что имел.

В груди у Августина заворочалось новое чувство. Досада. Чего ради он пережил лихорадку? Августин перевел взгляд на уходивший вниз склон холма и увидел, как Айрис, кубарем скатившись вниз, выныривает из сугроба – ярко-зеленый помпон, присыпанный белой пудрой. Она махала ему, улыбалась – маленькая девочка, увлеченная игрой. Ее обычно бледное личико светилось, на белой коже проступил румянец. Когда Августин оглянулся на горный хребет, медведя там уже не было.

– Пойдем, Айрис! Пора возвращаться!

По дороге обратно девочка держалась ближе к старшему товарищу – шагала рядом или немного впереди, иногда оборачиваясь, чтобы посмотреть, как он там. На финальном отрезке пути, когда они поднимались к обсерватории, Айрис взяла его руку в большой рукавице в свою и не отпускала, пока они не вошли в здание.

* * *

Августин давно задумывался о простой и тихой смерти: слабеющее тело на фоне суровой природы. Даже до эвакуации – до того, как воцарилась зловещая тишина и, вероятно, наступила глобальная катастрофа, – Августин собирался умереть на станции. Задолго до приезда в обсерваторию Барбо, только планируя свои арктические исследования во время отдыха на побережье Тихого океана, он решил, что этот проект станет последним. Завершающий аккорд в его карьере, последний абзац в его биографии, которую когда-нибудь обязательно напишут. Для Августина окончание работы и смерть были неотделимы. Даже если его сердце будет биться еще несколько бесплодных лет – все равно. Если его открытия продолжат ярко сиять в золотом фонде мировой науки, он был не против угаснуть в одиночестве неподалеку от Северного полюса. Эвакуация в какой-то мере облегчала ему задачу. Но когда Августин увидел в горах медведя и встретился с ним взглядом – все изменилось. Он подумал об Айрис. Впервые он радовался чьему-то присутствию. Радость, такая непривычная и нечаянная, растревожила что-то глубоко у него внутри – что-то забытое, большое, своенравное. И это было только начало.

Уже в первые дни после знакомства с девочкой Августин задал себе вопрос: что с ней станет после его смерти? Но то были праздные, рассеянные мысли. Он задумался об этом всерьез лишь потом – когда белый медведь посмотрел ему в глаза, а солнце стало дольше задерживаться на небе. Августин заглянул за пределы отпущенного ему срока и сосредоточился на участи девочки. Для нее он желал другой судьбы – родных и друзей, любви, человеческого общества. Он не хотел вечно сожалеть о том, что смог дать ей лишь пустоту, которую припас для себя.

Когда другие ученые покинули станцию, Августин предпринял несколько вялых попыток связаться с внешним миром и узнать, что произошло там, за бескрайними льдами. Однако убедившись, что спутниковая связь не работает, а коммерческие радиостанции молчат, он оставил поиски и смирился с неизбежным. Все было кончено. Оторванность от мира не слишком его беспокоила: ведь этого он для себя и хотел.

С тех пор многое поменялось. Стремление кого-нибудь услышать завладело им с новой силой. Впрочем, Августин понимал: даже найди он других выживших, им не добраться до затерянной в снегах обсерватории. Даже если где-то существовал островок цивилизации, им с Айрис туда не попасть. И все же сама возможность связаться с внешним миром стала очень для него важна. Он здраво оценивал расклад: скорее всего, поиски ни к чему не приведут; их с Айрис не обнаружат и не спасут. Но, движимый новым, таким непривычным чувством долга, он решил, что надо попытаться во что бы то ни стало, – и забросил телескоп, сосредоточившись на радиоволнах.

* * *

В одиннадцать-двенадцать лет Августин знал устройство радиоприемника лучше, чем строение собственного тела. Он быстро освоил изготовление простейших детекторных приемников из проволоки, винтов и диодов, а потом перешел к задачам посложнее – к передатчикам, декодерам. Он сооружал аналоговые и цифровые устройства с помощью электронных ламп и транзисторов, из готовых наборов и с нуля, даже из рухляди, найденной на помойке. Он устанавливал антенны и диполи у себя во дворе, подвешивал их на деревья, реализовывал каждую схему, для которой находились детали. Все свободное время он корпел над приборами. Наконец, его хобби увлекло и отца – кто бы мог подумать, что у них найдется нечто общее? Отец, механик, работал с техникой на автозаводах. Он имел дело с огромными – выше домов – станками, и ему стало любопытно, почему сын увлекся самыми миниатюрными из устройств.

Августин рос маминым любимчиком – сопровождал ее в парикмахерскую, помогал месить тесто, чистил картошку. Когда мать находила в себе силы готовить, он учил уроки за кухонным столом, в другие дни – сидел в ногах ее кровати, словно преданный пес. Он был ее маленьким талисманом, отзывался на любую ее прихоть. И чувствовал, сам не зная почему, что эта гармония между ним и матерью ужасно злит отца.

Мальчик тонко улавливал перемены в настроении матери. Ощущал надвигающуюся тьму раньше, чем она сама. Он чувствовал, когда лучше оставить ее одну в темноте, а когда надо раздвинуть шторы; знал, как уговорить ее вернуться домой, когда она вдруг впадала в истерику на прогулке. Он настолько тонко и умело сглаживал острые углы, что она ни разу не заподозрила манипуляций и видела в нем лишь маленького сыночка, верного друга и соратника. Никто не утешал ее так, как он. Никто не умел так успокоить. Тем более, муж.

Августин контролировал мать, потому что так было нужно. Только держа ее в узде, он мог ее защитить. Отточив этот навык, он начал думать, что нашел ключ к ее выздоровлению, взял верх над болезнью, починил то, что казалось сломанным. Но однажды зимой, когда мальчику исполнилось одиннадцать, мать удалилась в спальню и уже не вставала до самой весны. Тогда Августин осознал, что есть загадки, которых ему никогда не разгадать, что, несмотря на все усилия, он никогда не поймет собственную мать. Внезапно он остался совсем один. Он не знал, что делать. В то время, как отец проклинал безучастное тело, застывшее на кровати, мальчик укрылся от невзгод в подвале. И там нашел утешение в чистой простоте радиотехники – в соединении проводов, движении электрического тока, в безыскусных деталях, которые, соединяясь, порождали нечто волшебное: извлекали прямо из воздуха симфонии нот и голосов. Августин всегда учился прилежно. Знаний, усвоенных в школе – о ваттах, амперах, электромагнитных волнах, – хватило ему для начала; сидя в темном затхлом погребе под желтым светом лампы, он учился всему остальному. Порой, скрипя ботинками по шаткой деревянной лестнице, к нему спускался отец, однако чаще всего это не сулило ничего хорошего. Обычно он приходил пожурить сына, ткнуть носом в ошибки и позлорадствовать над его неудачами. То, что у мальчика недюжинный ум, уже не было ни для кого тайной, и отец не упускал ни единого случая отыграться.

Даже теперь, спустя многие годы, в ледяных объятьях Арктики, Августин мог представить подвал из своего детства так четко, словно по-прежнему сидел там, окруженный катушками проволоки, германиевыми транзисторами, простенькими усилителями, осцилляторами, смесителями частот. По правую руку – включенный в сеть, уже нагревшийся паяльник, по левую – чертеж текущей задумки: засаленный карандашный набросок, усеянный стрелочками и корявыми обозначениями. Августин предпочел бы исключить из этой сцены отца, но время от времени тишину нарушал непрошеный голос: «Только полный идиот не сможет починить транзисторный приемник!», «Не прибор, а поделка двухлетнего ребенка!»

В обсерватории Августин дважды проверил спутниковые телефоны и широкополосную сеть: вдруг упустил что-то важное? Связь на станции всегда была неустойчивой: в основном, она зависела от работы спутников. Августин осмотрел основное здание и хозяйственные постройки, но нашел лишь немного резервного оборудования. Техника оставляла желать лучшего – мощности едва хватало на то, чтобы связаться с военной базой на северной оконечности острова. Обычно эти приборы использовали, чтобы общаться с пилотами пролетавших над станцией самолетов. Чувствительность антенны была слабой; удавалось поймать только близкие и очень сильные сигналы или, если повезет, отраженные. Конечно, если допустить, что эти сигналы было кому передать или отразить.

Все это напомнило Августину юношеские годы, когда он включал аппаратуру в подвале и совершал общий вызов – простой, бесхитростный сигнал с одной-единственной целью: кого-нибудь найти. Без разницы, кого. Собеседники присылали ему QSL-карточки[2], которые он подшивал в папку. Тут были строгого вида квитанции с позывными, небрежно написанными поверх силуэта штата; открытки с дурашливыми карикатурами на радиолюбителей, которые висели на антеннах, как обезьянки на лианах, или как белье на веревке; карточки с пикантными изображениями грудастых девиц, томно прислонившихся к радиоприемнику и что-то мурлыкающих в микрофон. Августин часами сидел в подвале, сканируя любительские частоты и повторяя свой позывной. И сколько бы времени ни проходило – две минуты или несколько часов, – ему обязательно кто-нибудь отвечал.

Из динамиков звучал голос: «KB1ZFI, здесь тот-то-и-тот-то, прием». Потом они обменивались своими координатами, и Августин делал пометку в атласе, который всегда держал под рукой, – чем дальше находился собеседник, тем интереснее. Карточки он собирал забавы ради. Момент соединения – вот что захватывало его больше всего. Сам факт, что он посылает сигнал через всю страну, на другой край земного шара и мгновенно устанавливает связь. На другом конце провода всегда кто-то был – человек, которого он не знал и никогда бы не встретил вживую; в царстве голосов это не имело значения. Установив контакт, Августин не утруждал себя праздной болтовней. Он посылал сигналы из интереса, – и как получал ответ, считал цель достигнутой. Добившись своего, он пробовал связаться с другим собеседником, с третьим – да хоть с десятком, если погода благоволила, и связь была хорошей. Закончив с вызовами и выключив аппаратуру, Августин шел на почту и отправлял новым собеседникам свои QSL-карточки – простенькие, с изображением земного шара, передающего сигнал в космос, в окружении россыпи звезд. Сверху он печатными буквами писал свой позывной. А затем вновь отправлялся в тихое уединение подвала – колдовать над очередным прибором. Лучшие мгновения его детства! Он оставался один, вдали от хулиганов-одноклассников, от матери с ее переменчивым нравом, от язвительных замечаний отца, – лишь он сам, его устройства и вращение шестеренок разума.

Вот и теперь, на арктической станции, он принялся тщательно настраивать оборудование и, наконец, довольный результатом, запустил приборы. Айрис наблюдала за ним со скучающим любопытством. Когда Августин начал передавать сигнал, девочка уже гуляла снаружи. Августин видел ее из окна – темная фигурка на фоне белого снега. Он взял микрофон, нажал на кнопку передачи, отпустил. Откашлявшись, нажал снова.

– Всем, всем! Здесь KB1ZFI. Кило-браво-уан-зулу-фокстрот-индия, прошу ответить, прием. Всем, всем. Меня кто-нибудь слышит?

6

Салли работала в отсеке связи. Она перемещалась от одного компьютера к другому, слегка согнув колени, переплетя ноги в области лодыжек, и загребая руками, как пловчиха. Заплетенные в косу волосы парили за спиной, а рукава комбинезона, обвязанные вокруг талии, колыхались, словно щупальца. «Этер», все еще находясь в поясе астероидов, удалился от Юпитера настолько, что данные с зондов, оставленных на спутниках, начали приходить с задержкой. Приемников достигала уже устаревшая информация, и по мере приближения корабля к Земле временной разрыв увеличивался. Салли все меньше внимания уделяла зондам и все чаще проверяла земные радиочастоты. Не ограничиваясь частотами, относящимися к Сети дальней космической связи, она вновь и вновь прочесывала весь используемый на Земле диапазон. Раньше она обязательно услышала бы всякого рода шумы: болтовню по спутниковой связи, случайные обрывки телевизионных передач, высокочастотные и сверхвысокочастотные сигналы, которые просачивались через ионосферу в открытый космос. Хоть что-нибудь, думала Салли. Тишина казалась противоестественной – ее просто не могло, не должно было быть.

Все тревоги Салли держала при себе. Да и толку обсуждать безмолвные синусоиды волн – чтобы коллеги только подтвердили, что дело дрянь? Но сами попытки поймать сигнал хоть как-то разнообразили череду унылых дней, помогали спастись от безделья. Салли надеялась, что ближе к Земле получится что-то узнать. Забавно, думала она, какой бессмысленной теперь казалась возня с зондами. Она отдала бы их все до единого, все полученные данные до последнего байта, все новое, что удалось открыть, – за один-единственный голос в динамиках. Всего один. Это не было минутной слабостью или преувеличением – Салли пошла бы на это, не задумываясь. В начале пути она искренне верила, что нет ничего важнее межпланетных исследований; теперь что угодно казалось важнее. Дни напролет вокруг не было ничего, кроме двоичного кода от далеких машин-скитальцев да космических лучей, рождаемых звездами и планетами.

Путь на «Маленькую Землю» пролегал по лабиринту коридоров космического корабля, мимо, на первый взгляд, пустых стен, скрывавших в себе сложную электронику, – словно внутренние органы под светло-серой обшивкой. Салли нырнула в тепличный отсек со множеством контейнеров для выращивания аэропонических овощей и, развязав узел на талии, нырнула руками в рукава комбинезона. Приблизившись ко входному узлу центрифуги, она ухватилась за одну из металлических перекладин, прикрученных к обитым мягким материалом стенам, затем развернулась и ногами вперед проплыла в модуль, соединявший основную часть корабля с «Маленькой Землей». Там она прыгнула в небольшой туннель-колодец, с каждым мгновением все сильнее ощущая, как возвращается гравитация, и наконец, с глухим шлепком приземлилась на специальную подушку, аккурат между диваном и тренажерами. Ступни сразу притянуло к полу, как будто вместо подошв на ботинках крепились присоски. Салли застегнула верх комбинезона и перекинула на плечо тяжелую, как канат, косу.

Едва вернулось притяжение, Салли ощутила смертельную слабость, словно бежала несколько часов подряд и вдобавок не спала неделю, и присела рядом с Тэлом, притворившись, что на диван ее привела отнюдь не усталость, а желание посмотреть, как коллега дойдет до финиша. Два года в космосе не прошли бесследно: Салли чувствовала, что мышцы теряют тонус, а здоровье ухудшается. Может, она и была на пике формы в начале полета, но теперь уже нет. На мгновение пришла мысль, что придется снова привыкать к круглосуточной земной гравитации… Идиотская мысль, совершенно бессмысленная.

Тэл бросил джойстик на пол и повернулся к Салли.

– Хочешь, во что-нибудь сыграем?

Она помотала головой.

– В другой раз.

Тэл вздохнул, а через секунду снова уставился на экран. Салли прошла вдоль кольца центрифуги на кухню – туда, где сидели Харпер с Тибсом. Оба читали – Харпер уткнулся в планшет, а у его друга в руках красовался томик Азимова в бумажном переплете. Тибс в свое время убедил начальство, что в полет необходимо взять книги, игнорируя недовольные стоны коллег по поводу нехватки свободного места. Он до последнего стоял на своем, и, так как раньше Тибс никогда ни с кем не спорил, надзорный комитет миссии встал на его сторону. Лишний груз оформили в документах как «психологически необходимый инвентарь». Остальные еще долго подтрунивали над Тибсом по этому поводу. Теперь, глядя, как он переворачивает страницу за страницей, Салли снова вспомнила загадочную фразу – «психологически необходимый инвентарь». А ведь они столкнулись с проблемой, с которой доселе не встречался человеческий разум. Какие тренировки могли бы облегчить их участь? Глупо, конечно, но вдруг именно эти полные вымысла стопки бумаги, изготовленной из когда-то зеленевших на Земле лесов, – вдруг именно они помогали Тибсу ощущать себя ближе к дому?

Салли присела на скамейку, и коллеги отвлеклись от чтения.

– Как дела в отсеке связи?

– Как обычно. – Она пожала плечами. – Вы, ребята, уже поужинали?

Оба кивнули.

– Я кое-что для тебя припас, – сказал ей Харпер. – Хотел сообщить по рации, что мы садимся за стол, но решил не отвлекать.

На кухонной стойке дожидалась тарелка: несколько кусочков синтетического мяса, аэропоническая капуста и горка сублимированного картофельного пюре.

Салли поневоле улыбнулась, увидев, как аккуратно разложены продукты.

– Красота! – похвалила она и вернулась с тарелкой к столу.

– Это все он. – Тибс кивком указал на Харпера. – Наш капитан сегодня в ударе.

– Вижу-вижу. – Салли отправила в рот полную ложку пюре, затем подцепила капустный лист.

– Да ладно вам, – притворно засмущался Харпер – а может, и действительно засмущался, сложно сказать.

Он отложил планшет и громко, чтобы все в центрифуге услышали, спросил:

– Кто-нибудь хочет в картишки?

Впрочем, смотрел он только на Салли, зная наперед, что согласится она одна.

Тэл отказался, Тибс – тоже. Из-за шторы спальной ячейки Деви донеслось еле слышное «Нет, спасибо».

– А ты что скажешь, Салливан?

– Хорошо, давай через пару минут.

Голос Деви прозвучал так безжизненно, что Салли забеспокоилась. Она постучалась к подруге.

– Можно войти?

И, не дожидаясь ответа, проскользнула за штору. Деви лежала, крепко обхватив подушку и уткнувшись в нее носом.

– Заходи, – запоздало шепнула она.

– Чем сегодня занималась? – спросила Салли, усевшись на койку.

Деви молча пожала плечами.

– Ты что-нибудь ела?

– Угу. – И снова тишина.

Минуту спустя Деви вдруг попросила:

– Расскажи что-нибудь.

Салли немного подождала, но к просьбе ничего не прибавилось. «Расскажи что-нибудь», и все. Она легла на спину, закинув руки за голову, и задумалась, о чем бы таком рассказать. Для Деви годилось не все – о том, что касалось Земли, рассказывать, пожалуй, не стоило.

– Помнишь куст желтых томатов, который никогда не плодоносил? Сегодня я заметила, что он зацвел. Так что, может, не все потеряно. Тэл говорит, что мы скоро выйдем из пояса астероидов. Через пару недель или чуть позже.

Салли подняла ноги, уперлась ступнями в потолок и посмотрела на свои резиновые слипоны – такая пара была у каждого члена экипажа. С этого ракурса они смотрелись необычно, словно копытца какого-нибудь пришельца. Опустив ноги на койку, Салли продолжила:

– Зонды на лунах Юпитера все еще передают сигнал, причем данных поступает так много, что порой страшно приниматься за работу. Трудно за всем уследить.

Она замолкла, внезапно испугавшись, что разговор свернул не туда, однако Деви по-прежнему молчала.

Салли решила сменить тему.

– Я сегодня наткнулась на Иванова, когда он выходил из уборной, – сказала она, заговорщически понизив голос. – Я в буквальном смысле на него налетела. Он на меня рявкнул, будто это я виновата, что у нас на корабле так тесно. Он, наверное, был бы рад остаться тут один-одинешенек – срывал бы злость на каменюках в лаборатории.

Сработало: Деви хотя бы повернула голову и даже улыбнулась краешком рта.

– На свои каменюки он не злится, – прошептала она.

Подруги тихо хихикнули. Но улыбка лишь на мгновение задержалась у Деви на губах, а потом увяла.

– Думаю, Иванов такой сердитый, потому что проще быть злым, чем признать свой страх. – Деви замолкла и крепче прижала подушку к груди. – Прости, я очень устала. Спасибо, что заглянула.

– Дай знать, если что-то понадобится, – сказала Салли и выскользнула в коридор.

Харпер ждал за столом, тасуя карты, с листком для подсчета очков наготове.

– Начнем?

– Ага. Ух, кому-то сейчас не поздоровится – угадай, кому?

Шутка вышла натужной. Салли все еще переживала за Деви. Оставшийся на тарелке ужин, который и так был еле теплым, совсем остыл. Салли не сильно расстроилась и, отправив в рот сочный капустный лист, вытерла с губ брызги оливкового масла.

Играли, как обычно, в рамми. Первый раунд остался за Салли, второй – тоже. Через час Тибс отправился спать, пожелав коллегам спокойной ночи. Харпер снова раздал карты, и когда он выложил пикового туза, Салли вдруг вспомнила, как в детстве научилась раскладывать пасьянс.

Серебристый интерьер корабля на мгновение растаял, и она увидела научную станцию на просторах пустыни Мохаве. Изящные, с заостренными ноготками пальцы матери быстро раскладывали карты по столешнице «под натуральное дерево».

Однажды – Салли тогда было восемь лет – мать решила научить ее раскладывать пасьянс «Солитер». Они вдвоем жили в домике посреди пустыни. Мать работала на Сеть дальней космической связи НАСА, долгими часами трудясь на станции в Голдстоуне. В тот день на улице стояла нестерпимая жара, а Джин – Салли называла маму по имени – готовилась все утро провести на совещаниях. Ей не с кем было оставить маленькую дочку, и некого попросить отвезти ее домой, поэтому Джин одолжила у одного из практикантов колоду карт. В перерыве мать отвела Салли в свой кабинет – по сути, небольшую каморку – и показала, как раскладывать пасьянс. Притворяясь, что внимательно слушает, Салли рассеянно вертела в руках мамин бейджик с надписью «доктор Джин Салливан».

– Кладешь карты черных мастей на красные, а красные – на черные, строго в порядке старшинства, пока не соберешь четыре комплекта карт, начиная с тузов. Все понятно, медвежонок?

Вообще-то, Салли знала, что делать: этот пасьянс ей уже показывала няня. Но когда Джин предложила объяснить правила, девочка энергично закивала. Ведь это означало пять лишних минут, проведенных с матерью. Салли не боялась оставаться одна в кабинете – она успела к нему привыкнуть. Просто чем ближе к матери, тем лучше. Они всегда были только вдвоем, и девочке это нравилось. Ее не беспокоило, что с ними нет отца: другой жизни она не знала.

Харпер взял со стола карты, и Салли наконец сосредоточилась на комбинации, которая уже была у нее на руках: червовые девятка, десятка и валет. Она положила их веером на стол, взяла карты из колоды, затем покрыла выложенный Харпером туз черной масти своими тремя картами. Салли посмотрела поверх карт и встретилась взглядом с Харпером. На его лице проступили глубокие морщинки, и она попыталась разгадать их, словно шифр. Три изогнутых тире над бровями, пара скобочек у рта и полдюжины дефисов, лучами разбегавшихся у глаз. Одну из русых бровей рассекал тонкий шрам, еще один виднелся за щетиной на подбородке.

– О чем задумалась? – внезапно произнес Харпер.

Вопрос застал ее врасплох и показался очень личным. Так мог бы спросить любимый человек. Салли почувствовала себя беззащитной и, моргнув, ощутила внезапную влагу на ресницах – слезы, которые она не хотела никому показывать. Чтобы голос ее не выдал, она подождала, пока отпустит комок в горле.

– Мне вспомнился Голдстоун. В детстве я там жила, неподалеку от научной станции. Мама работала в Центре по обработке радиосигналов.

Харпер не отводил взгляд. Его глаза были бледно-голубыми, стального оттенка.

– Яблочко от яблоньки…

Он не спешил брать карты из колоды – ждал продолжения рассказа.

– Однажды летом мама учила меня раскладывать «Солитер». Я вообще-то уже знала правила, но мне очень хотелось ее внимания. Поэтому я притворилась, что впервые слышу о пасьянсах. – Салли рассеянно перекладывала карты. – Звучит смешно, но тогда я бы все отдала, чтобы провести с ней лишние две минуты… А потом она вышла замуж, родила девочек-близняшек и совсем забросила карьеру. К тому времени я уже подросла, а ей стало интереснее возиться с малышами, а еще… Даже не знаю. Наверное, я больше не нуждалась в ней, как прежде. И с ее стороны я чувствовала то же самое.

Харпер медленно поднял карту, взглянул на нее и положил обратно.

– Сколько тебе тогда было?

– Когда мама вышла замуж – десять. Отчим отвез нас обратно в Канаду, откуда родом мать. В старших классах они встречались, но потом она поступила в магистратуру и в конце концов оказалась в Голдстоуне, со мной в придачу. Думаю, в какой-то момент она просто сдалась. Возможно, надеялась, что жизнь станет проще, когда я немного подрасту, а она хорошо себя зарекомендует в НАСА. Однако стало еще сложнее. Работы – не продохнуть. И тут появился мужчина, мой будущий отчим, такой весь из себя идеальный, дожидавшийся столько лет. Он все эти годы вздыхал по ней – звонил, отправил кучу писем. И, наконец, добился своего. Мать уволилась, уехала на север. Вышла за него замуж. Прошло совсем немного – и родились близняшки. Мне тогда не было и двенадцати.

Складки на лбу у Харпера дернулись, взмыли вверх. Салли не отрывала взгляда от карт, чтобы спрятаться от его сочувствия. Прекрати болтать, отругала она себя. Совершенно обыденная история – заурядное детство, замужество матери, новые дети, – но Салли до сих пор с горечью вспоминала, как пришлось уехать из Голдстоуна в холодную, далекую Канаду. Как ее обожаемая, гениальная мать посвятила всю себя двум орущим младенцам. Как в семье появился отчим, который, конечно, был добр к Салли, однако держался с ней немного прохладно. Да, он не изображал строгого папашу, но ее жизнью почти не интересовался. Не был настолько суров, чтобы она его возненавидела, – но и полюбить она его не смогла.

Салли вспомнила, как они с мамой садились в ржавый зеленый «эль камино» и ехали смотреть на звезды – только вдвоем. Пикап с опущенными стеклами рассекал пустыню, и, когда ветер трепал длинные мамины волосы, девочке казалось, что в салоне беснуется темный вихрь, хлеща провисшую обивку и стремясь вырваться из окна в ночную сушь.

Мать и дочь выходили из машины, устанавливали телескоп и, расстелив одеяло, проводили несколько долгих часов в пустыне. Джин показывала Салли планеты, созвездия, газопылевые облака. Время от времени в объектив телескопа попадала МКС: мелькала яркой вспышкой, а затем устремлялась дальше – сиять над другими частями земного шара. После таких поездок Салли приходила в школу уставшая, но довольная. Мама открывала ей целую вселенную! Учебный день пролетал незаметно, как во сне.

В Канаде, когда мать посвятила все свободное время близняшкам, Салли уже сама вытаскивала телескоп на обледенелую веранду второго этажа. Сосны свешивали на деревянный настил игольчатые лапы, заслоняя горизонт. Девочке было непросто различать созвездия, и все же, пусть неузнанные, они ее успокаивали. В этом царстве холода и одиночества она видела над головой ту же звездную карту – хотя широта сменилась, знакомые ориентиры остались. Салли по-прежнему могла найти Полярную звезду, сверкавшую над лохматыми верхушками сосен-великанов.

– Хватит обо мне, – сказала Салли Харперу.

Капитан выложил на стол комбинацию и сбросил карты.

– А у тебя были… у тебя есть братья и сестры? – спросила Салли, попытавшись заполнить паузу и узнать что-нибудь взамен, словно они вели счет: очко за каждую крупицу личной информации, которую удастся добыть.

– Да, – ответил Харпер – после паузы, как будто находясь в раздумьях. – Два брата и сестра, – наконец, добавил он.

Салли молча ждала, и спустя пару ходов Харпер продолжил:

– Моих братьев уже нет в живых, но было бы странно о них не вспомнить. Один умер от передозировки несколько лет назад, а другой утонул, еще когда мы были подростками. Сестра сейчас живет в Мизуле со своей семьей. У нее чудесные дети, две девочки. А вот муж – тот еще засранец.

Капитан выложил на стол комбинацию.

– Как тебе такое, Салливан? – лукаво улыбнувшись, спросил он, хотя прекрасно понимал, что она все равно выигрывает.

Салли усмехнулась.

– Размечтался!

Она подумала, не спросить ли, кто в его семье был старшим ребенком, но это и так было ясно. Конечно же, он – их бравый капитан. Это проявлялось в том, как он руководил командой, как направлял своих коллег, будто несмышленых птенцов, отбившихся от стаи. Старший брат, который потерял двух младших. Харпер не отсиживался в задних рядах; нет, он неизменно выходил вперед, вел людей за собой и всегда их защищал.

Салли вспомнился тот краткий чудесный отрезок жизни, когда она была единственным ребенком у матери. На зубах снова захрустел песок, иголочки звезд усеяли бархат ночного неба. Стоило закрыть глаза – и она улетела бы туда, затерялась в лабиринтах памяти. Сидя рядом с матерью у пикапа, искала бы Малую Медведицу – первое созвездие, которое научилась находить.

Однако Салли не стала погружаться в воспоминания. Ее глаза были по-прежнему открыты, и она не отрываясь смотрела на сидевшего напротив мужчину, цепляясь, словно за спасательный круг, за каждую черточку его лица, шеи, ладоней. Седина уже тронула его рыжевато-русые волосы, оттеняя их цвет серебристыми нитями. Он сильно оброс – последний раз Тэл постриг его много месяцев назад, когда корабль пересекал орбиту Марса. Волосы торчали во все стороны непослушными лохмами, как будто капитан только что встал с кровати. Особенно выделялся один вихор, который пружинил, стоило Харперу пошевелиться. Салли видела нечто подобное на голове у дочки, когда та была совсем крохой. Мысли неизменно возвращались в прошлое, увлекая в пучину тоски о том, что потеряно навсегда.

Партия завершилась, и после подсчета очков оказалось, что Харпер все-таки вырвал победу с небольшим перевесом.

– Уфф… Я уж решил: если проиграю – завяжу с картами. – Он начал собирать колоду. – Еще партию?

Салли пожала плечами.

– Ну, давай еще разок.

Капитан начал сдавать карты. Закатанные по локоть рукава открывали густую светлую поросль на его предплечьях; на крепком запястье поблескивали часы – те же, что и в Хьюстоне. Харпер надевал их каждый день и неизменно поворачивал циферблат на внутреннюю сторону запястья. Кисти рук у капитана были широкими, с огрубевшей кожей на ладонях и подушечках пальцев, ногти он подстриг почти под корень. Салли задумалась, о ком он скучает, какую жизнь оставил позади. Кого он вспоминал, когда молчал, как сейчас? Друга? Возлюбленную? Наставника? Его послужной список, как и регалии любого из коллег, она помнила наизусть, но одно дело знать, что он защитил диссертацию в сфере авиации и космонавтики и воевал в рядах ВВС, а совсем другое – узнать его по-настоящему. Мечтал ли он пойти по стопам отца? Сколько раз в жизни влюблялся? О чем грезил в юности, любуясь закатами в Монтане?

Салли было известно, что Харпер совершил больше космических перелетов, чем кто-либо еще за всю историю, что готовит он лучше, чем она, отвратительно играет в рамми, сносно – в юкер и вполне недурно – в покер. Но она понятия не имела, о чем он строчил в свой блокнот на пружинке и о ком думал перед сном.

Расспросить его она не решалась, поэтому лишь представляла, какими могли бы быть его ответы: да, он любил своего отца и очень тосковал, когда тот умер. Мать еще жива; они не были особенно близки. Влюблялся он несколько раз. Впервые – подростком, и чувство это ярко пламенело какое-то время, пока однажды не угасло. Второй раз он влюбился около тридцати, и дело дошло до предложения руки и сердца. Девушка согласилась, – а потом переспала с одним из его коллег, оставив Харпера с разбитым сердцем и настороженным отношением к женщинам. Что до третьего раза – все было написано у него на лице, но Салли отказывалась это замечать.

Из всех вопросов, роем круживших в голове, она выбрала один:

– О чем ты больше всего скучаешь, когда вспоминаешь дом?

– Больше всего я скучаю по своей собаке, Бесс, – ответил Харпер. – Шоколадный лабрадор. Она у меня уже восемь лет, а до этого моим питомцем была ее мать. Глупо, но я безумно скучаю по старушке Бесс. За ней присматривает мой сосед – она и ему почти как родная. Я никогда так хорошо ни с кем не ладил, как с ней.

На другом краю центрифуги Тэл выключил приставку и побрел в уборную. Затем вышел, мрачный и сонный, кивнул коллегам, удалился в свою спальную ячейку и задернул штору.

– А ты по кому скучаешь больше всего?

– По моей дочке Люси. А еще – мне дико не хватает горячей ванны.

Харпер рассмеялся.

– А я бы предпочел поход в горы. Или прогулку по полю. – Понизив голос, он продолжил театральным шепотом: – Я бы спихнул Иванова за борт за чертовых пять минут в чистом поле.

Салли чуть слышно хихикнула. А когда через пару мгновений, словно по заказу, в центрифугу пожаловал Иванов, она уже не смогла сдержать хохот. Иванов размашисто прошагал мимо, мрачно уставившись перед собой, и молча отправился спать. Харпер посмотрел на Салли с шутливым осуждением.

– Тише!

Она сжала губы, чтобы не расхохотаться снова. И вдруг вспомнила недавние слова Деви – о том, что Иванов на самом деле напуган, – и смеяться совсем расхотелось. Не принимают ли они печаль за враждебность?.. Свет за его шторой погас.

– Расскажи о муже, – внезапно попросил Харпер, вытянув карту из колоды.

– Бывшем муже, – поправила Салли.

Мысли о Джеке напоминали минное поле, усеянное обидами и смертоносными осколками былого счастья. Стоило ей вспомнить светлую, мирную сцену: Джек спит на диване, а двухлетняя Люси – у него на груди, посапывая в унисон с отцом, – как тут же волной накатывала горечь. С тех пор, как дочке стукнуло восемь месяцев, она ни в какую не хотела засыпать на руках у матери. Салли решила сменить тему.

– Так и вижу, как ты скачешь на черном жеребце по огромной ферме в Монтане, а Бесс несется рядом… Знаешь, меня всегда удивляло, почему ты до сих пор болтаешься по космосу со всей нашей нудной компашкой ученых? Ты и так уже побил чертов рекорд. Неужели не тянет отдохнуть?

– Ну, я давно уже говорю себе: еще один полет – и баста. Только один. А потом меня просят лететь снова, и я думаю: черт возьми, почему бы и нет? Да и некоторые ученые в нудной компашке – весьма симпатичные. Но знал бы я заранее, чем все обернется на этот раз, – остался бы дома, конечно.

Салли притворилась крайне удивленной.

– Неужели?

– Ты, конечно, мне не поверишь, но после этого полета я точно подам в отставку. Обещаю. Меня ждет ферма. Навестишь нас со старушкой Бесс, когда вернемся домой?

«Когда вернемся домой». Слова зависли в неподвижном, очищенном фильтрами воздухе. Салли позволила себе немного помечтать.

– Я постараюсь.

Приятная картинка. Воображение рисовало ей небольшой домик с широким крыльцом, вдали от шумных дорог, а вокруг – акры и акры полей. На подъездной дорожке – заляпанный грязью грузовичок. У двери прямо, как статуэтка, сидит собака Бесс, встречает хозяйку. Салли представила, что это и ее дом. Ведь своего у нее больше нет: перед двухлетним полетом она съехала из квартиры, а вещи отдала на хранение. Приятно было думать, что ей есть куда – и к кому – идти.

Она поймала пристальный взгляд Харпера.

– В чем дело?

– Да так. Хотел кое о чем спросить.

– О чем же?

– Спрошу, когда приземлимся.

– Издеваешься?

– Вполне серьезно. Теперь у меня есть цель, чтобы к ней стремиться. – Он подмигнул. – Нам всем нужна такая цель.

Они провели еще час за игрой.

– Уже поздно, – наконец, сказал Харпер.

Салли начала убирать карты. Капитан протянул ей руку и произнес: «Отлично поиграли!» – своим обычным тоном – вежливым и немного шутливым одновременно. Она коснулась его ладони, но вместо рукопожатия они просто сплелись на мгновение пальцами. Его кожа была теплой и шершавой. Шли секунды; Харпер не отпускал, Салли – тоже. Он поднял взгляд, и внезапно она испугалась – сама не понимая, чего. Она мягко повернула его ладонь, чтобы показались часы на внутренней стороне запястья.

– Пора спать, – сказала Салли и отпустила его руку. – Спокойной ночи.

Не оглядываясь, она забралась в свою спальную ячейку – знала, что, если обернется, встретится с ним взглядом. Задвинула штору и села на койку, обхватив колени руками, слушая его шаги снаружи: вот он чистит зубы, вот щелкает выключателем.

«Когда вернемся домой».

* * *

На следующее утро Салли смогла подняться только через несколько часов после того, как пропищал будильник. Лампы за шторой уже светили вовсю. Коллеги бродили туда-сюда по центрифуге в своей резиновой обувке, хлопали дверью санузла, со скрипом раздвигали шторы… Заснуть снова не удалось, хотя она так устала накануне, что могла бы проспать весь день. Несколько раз проведя расческой по волосам, Салли принялась заплетать косу, отчего сразу заныли руки. Тело охватила вялость, словно день уже подходил к концу.

Все разбрелась по разным уголкам корабля, один Тэл остался на «Маленькой Земле» и наблюдал за активностью в поясе астероидов. Миллионы небесных тел заполняли пояс неплотно: они рассредоточились по такой громадной территории, что повстречать даже одно из них на пути было маловероятно. Для прохода корабля использовалась так называемая «щель Кирквуда»: из-за орбитального резонанса, созданного огромной силой притяжения Юпитера, на отдельном участке пояса полностью отсутствовали крупные астероиды. Вероятность столкновения была ничтожна, но в том и заключалась работа Тэла – лишний раз проверить, что угрозы для корабля нет.

– Горизонт чист? – поинтересовалась Салли, доставая протеиновый батончик из кухонного шкафа.

– Чище не бывает, – ответил Тэл, отвлекшись от жирного, в отпечатках пальцев, планшета. – Две тысячи миль вокруг нас совершенно пусты, не считая пыли и всякой мелочи.

Салли стянула обертку с батончика, словно кожуру с банана, и заглянула в планшет.

– Не хотелось бы, чтобы нас расплющило о Цереру.

– Мне тоже, – усмехнулся Тэл. – Не волнуйся, все под контролем. Скоро уже выйдем на орбиту Марса – недели через две.

Салли легонько похлопала его по плечу и, с батончиком в зубах, покинула центрифугу по лестнице выходного узла. Постепенно тело становилось легче; наконец, она совсем перестала чувствовать собственный вес, отпустила перекладину и, оттолкнувшись ногами, проплыла остаток пути в невесомости. Несколько крошек от протеинового батончика парили рядом. Салли по-рыбьи ухватила их ртом и поплыла дальше – в коридор-теплицу. Там, схватившись за одну из перекладин над головой, она зависла перед кустом помидоров. Потерла листочки между пальцами, чтобы вдохнуть зеленый аромат, а потом решила проверить куст, который обсуждала с Деви, – тот, что зацвел позже других. Цветочки исчезли, на их месте появились крошечные зеленые узелки. Салли уже не терпелось рассказать об этом подруге – и так непривычно было чего-то с нетерпением ждать.

Дальше путь пролегал мимо лаборатории Иванова, где тот денно и нощно изучал горные породы. Салли мельком увидела, как он, застыв у встроенного в стену микроскопа, меняет один образец на другой.

Прежде чем повернуть к отсеку связи, Салли проплыла в следующий – командный, где задержалась под прозрачным куполом. Вид давно стал привычным, но не утратил своего величия. Вокруг расстилалась иссиня-черная ткань, усеянная булавочными головками света: одни спокойно алели, другие мерцали голубым, третьи загадочно переливались, словно кокетливый взгляд из-под густых ресниц пространства и времени. По-прежнему чувствуя вязкий растительный запах, въевшийся в пальцы, Салли смотрела в пустоту. Она вдыхала земной, зеленый аромат, чтобы унять сердце, громко стучавшее на пороге немыслимой, необъятной Вселенной. Лети хоть целую вечность – не увидишь ни конца, ни края. Само существование Земли казалось нереальным. Как нечто столь многоликое и пышущее жизнью, столь уютное и прекрасное могло родиться из этого безбрежного небытия?

Наконец, Салли заметила Тибса, зависшего с планшетом в руке перед открытым инженерным люком, где виднелась мешанина кнопок, проводов и переключателей.

– Привет, Тибс!

– Доброе утро, Салли! – Он отвлекся от изучения схем. – Провожу проверку. Температурные настройки в отсеке связи немного сбились – намечается перегрев. Ты перезагружала систему?

– Еще нет. Ты прав, в последнее время стало жарковато. А разве настройкой климата не Деви занимается?

– Деви. – Тибс вздохнул. – Просто она уснула только под утро, а я… Мне не сложно.

– Как она там? Ей… лучше? – поколебавшись, спросила Салли, наблюдая, как Тибс щелкает переключателями.

Она подозревала, что лучше подруге не стало, но всей душой надеялась, что изменения есть. Тибс не стал ее обнадеживать и просто пожал плечами. Коллеги посмотрели друг на друга, и молчание было красноречивей всех слов.

– Готово, – спустя минуту объявил Тибс, вернув на место крышку люка. – Ровно семьдесят градусов по Фаренгейту[3].

Салли отправилась в отсек связи. Ее охватило беспокойство. Сколько времени пройдет, прежде чем одна из ошибок Деви приведет к катастрофе? Прежде, чем Иванов всерьез сцепится с Тэлом? Прежде, чем сомнительные попытки членов экипажа найти себе дело пойдут прахом, и случится что-то по-настоящему страшное? И если даже на корабле ничего не произойдет, если они доберутся домой без смут и потерь – что тогда? Что будет поджидать их на Земле? Какая жизнь им уготована?

Она на всех парах вплыла в отсек связи и затормозила о единственную свободную от техники поверхность – обитую мягким материалом камеру для хранения приборов. Обретя устойчивость, Салли сделала несколько кругов по помещению, отметила время включения каждого из приемников, собрала данные с зондов и отправила несколько команд обратно. Теперь можно было приступать к ежедневной проверке земных радиочастот. Это монотонное занятие пока не принесло плодов, но Салли не отступала. Бросить попытки значило опустить руки, отдаться во власть думам, таившимся в темных уголках сознания, – нельзя! Снова и снова она брала микрофон и передавала сообщения на Землю – тихо, чтобы не услышали коллеги. У нее еще теплилась надежда, что на родной планете остались выжившие, что кто-нибудь ей ответит. По мере приближения к дому шансы наладить контакт возрастали, и поэтому даже в безмолвной космической пустоте Салли чувствовала, как крепнет ее надежда.

Потрескивание пустых радиочастот наполняло отсек; необработанные данные с зондов все копились и копились снежным комом, но Салли не обращала на них внимание. Шли часы. Она уже подумывала сделать перерыв, пообедать в центрифуге, как вдруг что-то резко громыхнуло. А потом наступила тишина. Абсолютная – исчез даже белый шум.

Салли бросилась к приборам, перезагрузила их, а потом проверила подключения и сохранность данных. Аппаратура отсека была исправна. В чем же дело?

Во внезапной и зловещей тишине Салли ринулась по коридору в командный отсек, к куполу. У нее вырвался тихий вскрик. За стеклом проплыла огромная спутниковая тарелка – по всей вероятности, главная параболическая антенна корабля. Она игриво повернулась под шквалом солнечного ветра – словно огромная отрезанная рука помахала на прощание, прежде чем сгинуть во тьме.

7

Солнце стояло высоко, свет отражался от искристо-белого снега, врываясь в окна слепящим потоком. Августин проснулся позже обычного. Он поднял голову с подушки и, жмурясь, посмотрел на лежавшие рядом спальные мешки. Лишь осторожно пошевелив их, он понял, что девочки уже и след простыл. Постель была холодной, несмотря на тепло его тела, яркое солнце и мощное отопление. Каждый выдох облачком пара зависал в воздухе. Августин сел и оглядел помещение: вначале стол, за которым Айрис читала книжки, затем кресло, где его дожидалась радиотехника, и, наконец, подоконники, на которых девочка частенько восседала. Ее нигде не было. После его болезни они с Айрис почти не разлучались. Он уже и не помнил, когда в последний раз приходилось ее разыскивать. Давненько она не играла с ним в прятки, как в первые дни знакомства.

Августин встал и начал закутываться в одежки, готовясь идти на поиски. Поверх шерстяных носков и полного комплекта термобелья он надел фланелевую рубашку, свитер с флисовой подкладкой и утепленный жилет, на ноги натянул рабочие штаны с начесом. Затем настала очередь шарфов – сразу двух, парки и громоздких рукавиц, которые он нацепил раньше времени, стремясь поскорее выйти на улицу, а потом был вынужден снять, чтобы зашнуровать ботинки. На лестнице порыв ледяного ветра взъерошил волосы. Чертыхнувшись, Августин поплелся обратно – за шапкой, оставшейся висеть на спинке стула. Одеться для прогулки по тундре, пусть даже весной – та еще работенка.

Натягивая шапку на уши, Августин выглянул в окно и наконец увидел Айрис. Он спустился так быстро, как только смог. Топот его шагов эхом отдавался по лестничным пролетам: шуршали вощеные штанины, тяжелые ботинки глухо барабанили по ступенькам, рукавицы со свистом елозили по перилам, в ушах гулко стучала кровь.

Выкатившись на слепящий белый склон, он рывком опустил на глаза зеркальные лыжные очки. Ниже по тропинке, позади хозяйственных построек, виднелся силуэт девочки в ярко-синей одежке. Казалось, она лежит на земле, хотя нельзя было понять наверняка. Августин точно знал одно: цвет – не тот. Синей куртки у нее никогда не было.

Пришла весна, но все еще стояли сильнейшие морозы. Августин промчался вниз по склону мимо сараев и подбежал к Айрис, задыхаясь и щурясь от бьющей в глаза белизны. Девочка сидела на снегу, скрестив ноги, одетая лишь в тонкое термобелье, в котором обычно спала, да шерстяные носки крупной вязки. Августин рухнул рядом – силы, которых ему хватило, чтобы добежать, теперь стремительно его покидали. Он бросился расстегивать парку, чтобы укутать девочку.

– Айрис! – Пуговицы не поддавались. – Господи, где твоя куртка? А ботинки? Ты с ума сошла? Долго ты тут сидишь?

Он постепенно повышал голос, пока почти не перешел на крик. Наконец он сорвал с себя парку и накрыл девочку, словно одеялом. Сжав ее маленькие ручки, он почувствовал, как по ним циркулирует горячая – но не слишком – кровь. Он отклонился назад и осмотрел Айрис – на этот раз более тщательно. Она улыбалась, вопросительно изогнув бровь, словно беспокоилась за него, – как будто это он здесь что-то учудил. Высвободив руки, прикоснулась теплыми пальчиками к его шершавой щеке и указала на соседнюю долину.

– Гляди!

Августин увидел небольшое стадо овцебыков, за которым они частенько наблюдали раньше, когда солнце только начинало задерживаться на небе. Всю последнюю неделю, а может, две, животные не показывались – наверное, нашли себе другое пастбище. Августин даже не заметил бы, что стадо исчезло, если бы не Айрис. Она всегда подмечала подобные вещи.

– Они вернулись, – восхищенно прошептала девочка.

Животные то и дело зарывались мордами в снег, чтобы добраться до травы. Августин прикрыл глаза и немного перевел дух, слушая, как тихо скрипят копыта и скребут по мерзлой земле витые рога. Открыв глаза, он увидел, что личико Айрис светится любопытством. Он усадил ее к себе на колени. Она ничуть не возражала – только угнездилась поудобнее, прижавшись головой к его груди, поближе к трепещущему сердцу. Августин обнял девочку. Его легкие наконец-то расслабились, горло перестало сжиматься, и голос полностью к нему вернулся. Он медленно, как следует, выдохнул. Где-то завыл волк, но Августин не испугался: слишком далеко. Он ощущал лишь усталость и волновался за Айрис – оба этих чувства становились для него привычными.

– А теперь, может, вернемся? – предложил он девочке.

Она кивнула, завороженно глядя на пасущееся стадо, и вслед за Августином поднялась на ноги. Он увидел, что ее носки заиндевели, и предложил:

– Давай я тебя понесу?

Впрочем, оба прекрасно понимали, что он едва ли доковыляет обратно даже под бременем собственного веса. Айрис помотала головой и, не говоря ни слова, вернула куртку тому, кто в ней больше нуждался. Когда Августин застегнулся, они медленно пошли по извилистой каменистой тропе обратно к обсерватории.

На третьем этаже Августин осмотрел Айрис – каждый пальчик ее рук и ног и даже пуговку носа – на предмет обморожения. Девочка стояла смирно. Августин попытался вспомнить зловещие симптомы, о которых читал перед тем, как приехать на север. Прежде всего – мертвенно-бледная кожа, на ощупь словно воск. Не обнаружив никаких тревожных признаков, Августин задумался, надежна ли его память. Он снова прокрутил в голове всю цепочку событий: как увидел девочку из окна – ярко-синее пятно на фоне белой тундры; вспомнил корку обледенелого снега, приставшую к ворсу ее носков, прикосновение теплой ладошки к щеке, вес крепко сбитого тельца у себя на коленях. Стадо, шумно пасущееся вдалеке. Поводов для беспокойства не было.

Память перенесла его еще дальше, к самому началу. Он вспомнил, как нашел Айрис сразу после всеобщей эвакуации – в общежитии научных сотрудников, совершенно одну. Как она сидела на койке, обхватив коленки руками. Вспомнил, как девочка впервые заговорила – спросила, сколько еще продлится полярная ночь; как они вдвоем гуляли под ясным звездным небом; как ходили к ангару. Вспомнил волчицу и то, как сильно Айрис горевала. Затем пришла болезнь, ночные кошмары. Девочка помогала ему всю дорогу. А вдруг она тоже заболела? Вдруг и сейчас болеет – только по-своему, так, что не видно со стороны? А он сам? Вдруг он все еще лежит в постели, забывшись лихорадочным сном?

Августин взял девочку за руку, нащупал пульс. Сердце живо стучало. Ее волосы спутались, сально блестели; тяжелые курчавые космы падали на плечи, а более легкие и короткие пряди ореолом обрамляли бледное личико. Он надавил ей на руку в районе предплечья – белесый отпечаток пальца, сразу проявившись, постепенно порозовел. Обычная здоровая девочка! Айрис проницательно посмотрела на своего горе-доктора, как будто прочла его мысли. Взгляд этот успокаивал и настораживал одновременно.

Когда Августин попросил ее больше не гулять в одиночку, она лишь пожала плечами. Как же его рассердил этот жест! Видит бог, он об этом не просил – он не нуждался в компании и не хотел отвечать за чужую жизнь – особенно сейчас, на закате своей. Но все-таки – девочка оказалась здесь. Так же, как и он. Им некуда было деться друг от друга.

Августин внимательно посмотрел на Айрис, на копну ее волос – таких растрепанных, что кудри грозили превратиться в неряшливые дреды. Настоящая дикарка, подумал он. И тут же под влиянием внезапного порыва достал деревянный гребешок, которым время от времени расчесывал бороду, и молча протянул его Айрис. Девочка, похоже, не понимала, чего от нее хотят. Она таращилась на расческу, как на нечто совершенно незнакомое. В гребешке недоставало зубцов, да и распутать такую шевелюру было непростой задачей, однако Айрис терпеливо сидела на месте, а Августин попытался сделать эту девочку, за которую волею судеб находился в ответе, меньше похожей на овцебыка. Он приложил все усилия. Несколько свалявшихся прядей пришлось обрезать, кончики волос подравнять в некоем подобии модельной стрижки. Темные кудри теперь неровно обрывались чуть ниже мочек ушей. А еще пришлось коротко отрезать челку, потому что пару спутанных завитков, падавших на глаза, распутать не удалось.

Зеркала в комнате не было, но Айрис, ощупав обеими руками обновленную шевелюру, одобрительно кивнула. Девочке, похоже, понравилась неожиданная легкость прически и то, как задорно пружинят кудряшки. Она мотала головой туда-сюда, чтобы испробовать новую стрижку в деле.

Позже, сидя среди разбросанных клочков волос, они поужинали супом и крекерами, запивая их имбирным лимонадом. Затем Августин подмел пол, помыл посуду и, устроившись в кресле поудобнее, включил свою радиостанцию. С недавних пор это стало ежедневным ритуалом.

Айрис погрузилась в чтение, плотно сомкнув губы и крепко схватившись за обложку, как будто том по астрономии мог вырваться и убежать. Время от времени она запускала руку в шевелюру и, подцепив локон, накручивала его на указательный палец, а затем отпускала. Она по-прежнему похожа на дикарку, подумал Августин, просто теперь это не так заметно. Девочка выглядела, как бродяжка, которую недавно приютили, – еще не привыкшая к заботе, но уже не одинокая.

Августин и Айрис не вставали с мест до самого заката, пока день не утек по капле за горы, отправившись расцвечивать другие небеса.

Поиски чужих радиосигналов продвигались ожидаемым образом – никак. Тем не менее, Августин не сдавался. С упорством он был знаком не понаслышке. Долгие годы его сопровождала свирепая одержимость – борьба не на жизнь, а на смерть, ради того, чтобы достичь, заполучить, понять; беспощадная жажда новых знаний. С тех пор многое изменилось. Теперь, в самом конце пути, он перестал мечтать о славе и упорствовал уже по иным причинам, которые ставил превыше амбиций и которые сам не до конца понимал.

На третьем этаже он оборудовал себе рабочее место у окна, выходившего на южную сторону. Оттуда можно было любоваться тундрой, простиравшейся вдаль, к теплым землям. Августин сканировал частоты, развалившись в черном кожаном кресле на колесиках, которое он позаимствовал в кабинете начальника станции. Перед ним высилась груда старой электроники, а справа стоял глобус в коричневых тонах, спасенный из общежития. Августин мог провести здесь весь день: закинуть ноги на канцелярский шкафчик и, пока идет поиск сигнала, лениво крутить глобус, бесцельно скользя пальцем вдоль океанов и континентов. Вначале он записывал, какие частоты проверил; затем, просканировав их все по нескольку раз, стал делать выбор случайным образом – словно вытягивал карты на сеансе у гадалки.

Большую часть времени Айрис читала книги за столом напротив рабочего места Августина. Она не единожды прочла атлас-определитель арктической флоры и фауны, прежде чем отложить его и взяться за труд по астрономии, в суматохе забытый кем-то из младших научных сотрудников. На ламинированной обложке красовалась наклейка десятичной классификации Дьюи. Очевидно, книгу нелегально вывезли из библиотеки – и забыли так далеко от дома. Весьма символично, подумал Августин. Он наблюдал, как Айрис протирает засаленную обложку рукавом, чтобы потом оставить на ней свои отпечатки.

Так они и сидели – друг напротив друга, наслаждаясь тишиной, поглощенные каждый своим делом. Августин задумался над тайной этого единства. Айрис делила с ним жилье и, если мыслить глобально, стала ему соратницей – здесь, вдали от цивилизации, во время заката человечества, на самом краю – не важно, о времени речь или о пространстве. Как такое возможно: как эта маленькая девочка тут оказалась, откуда приехала и кому приходилась родней? Что она чувствовала? Она ни в какую об этом не говорила и оставалась загадкой. Благодаря ей Августин боролся – вопреки здравомыслию, безо всякой надежды на успех. И, возможно, только поэтому был все еще жив.

* * *

В ночь после возвращения из тундры Августин так и не смог уснуть. К тому времени, когда Айрис начала издавать бессловесные сонные звуки, он понял, что попытки напрасны. Поэтому, стараясь не шуметь, выбрался из-под спальных мешков, прошуршавших синтетическое «тсс!», соскользнул на холодный пол и направился к радиостанции. Он подсоединил наушники с микрофоном к приемнику и включил устройство. За окном ярко синела тундра под желтовато-розовым румянцем полной луны. Устроившись в кресле, Августин прислушался к белому шуму, иногда поглядывая на холмик под грудой спальных мешков, – просто убедиться, что девочка на месте, что ее грудь по-прежнему вздымается и опускается, а спящий мозг сводит легкой судорогой ручку или ножку.

Приемник автоматически перебирал частоты. Августин раскрыл один из арктических атласов, пылившихся в шкафу, и перелистывал его, слушая треск радиопомех. Центральный разворот занимала потрепанная карта окрестностей озера Хейзен – огромного водоема примерно в пятидесяти милях к востоку. Местные исследователи, бывало, ездили туда на рыбалку. Насколько помнил Августин, обсерватория устраивала несколько таких поездок. Сам он ни разу не участвовал, хотя коллеги каждый раз его приглашали, а по возвращении травили бесчисленные байки, которые он никогда не слушал. «Рыбалка – для землян», – насмешливо фыркал он и возвращался к созерцанию далеких галактик.

Когда дело касалось отпуска, Августин предпочитал экзотику дальних стран – тропические пляжи, дорогие курорты, непролазные джунгли. Даже сейчас он думал, что ему вполне под силу отправиться в путешествие. Вдруг это именно то, что нужно ему и Айрис? Почему бы не устроить себе приключение, чтобы отпраздновать возвращение полярного дня? Например, отправиться к озеру, которое находится ниже уровня моря. Там на смену заснеженным горным склонам придут цветущие луга и теплый ветерок. Возможно, смена обстановки пойдет на пользу его маленькой спутнице. Им обоим.

Там, у озера, температура достигала самой высокой отметки на всем архипелаге – семидесяти с небольшим градусов по Фаренгейту[4]. Здесь такая погода бывала только в середине лета. Августин провел пальцем по голубой кромке озера на карте, вдоль длинной кривой западного берега. И правда: почему бы не поехать? Довольно с него статических помех и сигналов в никуда. Надежда таяла перед лицом суровой действительности. Хотелось перемен. Если они не затянут с выездом, то смогут воспользоваться снегоходом из ангара. Снег не будет лежать вечно, но еще оставалось немного времени.

Августин приподнял наушники, послушал дыхание Айрис и снова погрузился в белый шум. Он чувствовал себя зверем, пробудившимся после спячки. Возможно, они даже найдут у озера что-то полезное, что-нибудь вроде…

Он стянул наушники вниз, чтобы ясно слышать свои мысли. На берегу озера Хейзен уже десятки лет – с 1950-х годов, когда радио было единственным способом связаться с внешним миром – действовала небольшая метеостанция. Персонал на ней работал посезонно. На последних снимках со станции Августин видел антенную решетку – устройство гораздо мощнее, чем антенна обсерватории. Значит, передающие устройства там тоже могли быть дальнобойнее. Вот и еще одна причина поехать. Решено.

На рассвете, когда Айрис заворочалась в постели, Августин уже вовсю строчил в блокнот – составлял план действий и списки необходимого. Девочка поднялась, завернувшись в спальный мешок, словно в плащ. Свежеподстриженные кудри торчали в разные стороны. Она потрогала страницу блокнота, на которой Августин писал, а затем прикоснулась к его плечу, как будто спрашивая: что вообще происходит? Он накрыл ее руку своей и развернул стул, чтобы заглянуть ей в глаза.

– Мы едем в путешествие.

8

– Что ты наделал?! – кричал Иванов на Тэла, а тот размахивал планшетом у него перед носом, словно шпагой.

На громкие голоса сбежалась вся команда.

– Ничего я не делал, черт побери! – орал Тэл с красным, как свекла, лицом. – Я все утро пялился в этот сучий экран, и там ничего не было! Ни обломков, ни астероидов – ничего! На пятьдесят долбаных миль вокруг!

– Но что-то врезалось в антенну, так? И раз уж так вышло, что мы в поясе астероидов, – то это, наверное, был чертов астероид? Логично? Или, по-твоему, тарелка сама отвалилась?

– А ну тихо! – вмешался Харпер. – Успокойтесь!

Тэл швырнул планшет на койку и ушел в обеденную зону. У Иванова на шее вздулись вены, но он замолчал, сложив руки на груди.

Харпер встал прямее, словно демонстрируя команде всю силу своего авторитета.

– Давайте обсудим, как нам вновь наладить связь. Мне сейчас до лампочки, кто виноват. Делу это не поможет. Вернуть старую антенну, по всей видимости, не удастся. Есть другие предложения?

Все молчали, опустив глаза. Тэл даже не повернулся. Салли слышала, как скрежещет зубами Иванов – еле слышный, зловещий звук. Тибс хрустел костяшками пальцев. Деви выводила носком ботинка круги на полу.

– Ваши предложения, – повторил Харпер, на этот раз с нажимом. – Я слушаю.

– Можно соорудить новую антенну, – предложила Салли. – Думаю, у нас найдутся нужные детали. Параболический отражатель позаимствуем из посадочного модуля. Коэффициент усиления будет не так высок, но в целом должно сработать.

Тибс энергично закивал.

– Согласен, заменить антенну нам по силам. Однако придется довольно много работать за бортом. Как минимум, два выхода в открытый космос – один, чтобы оценить повреждения и подготовиться, и еще один – чтобы провести установку.

– Верно, – согласилась Салли. – Мы не сможем получать данные с зондов, пока не разберемся с антенной, но зонды – не главная проблема, конечно. Пока я даже не уверена, что новая система сможет принимать настолько удаленные сигналы. А с Земли последнее время ничего не было слышно. Ни фонового шума, ни сигналов со спутников, – совсем ничего. Я проверяла. Только зловещая тишина. Так что можем не торопиться и сделать все как следует.

Тэл все-таки присоединился к коллегам.

– Если дадите мне несколько дней, – сказал он, – я могу попытаться повысить чувствительность антенны. Не знаю, получится ли, но попробовать стоит. И раз уж кого-то придется отправить наружу, я прослежу, чтобы мелкие метеороиды не помешали делу.

Иванов снова до скрипа стиснул зубы, и Салли поежилась. Деви по-прежнему молчала. Харпер взъерошил рукой волосы и погрузился в раздумья, цокая языком.

– Итак, сначала мы должны как можно точнее оценить масштабы повреждений. Затем приступим к сооружению новой антенны. Салливан, Деви, Тибс, поручаю это вам троим. Салли, не переживай насчет зондов. Если связь с ними восстановится – чудесно. Если нет – ничего страшного, Земля сейчас важнее. Тэл, за тобой – радиолокационная система. Выясни, что именно отхватило кусок от нашего корабля, и как нам защититься в дальнейшем. Мы должны узнавать об угрозе заранее. Иванов, а с тобой мы посмотрим записи с внешних камер, попробуем оценить ущерб. Что ж, всем спасибо за внимание. Сильно не спешите – сделаем все на совесть.

Деви так и простояла все время молча. Казалось, она почти не обращает внимание на происходящее. Но когда коллеги покинули центрифугу – посмотреть, какое оборудование из лунного модуля может пригодиться, Деви подошла к Салли и заговорила взахлеб. Ее так и распирало от предложений по поводу работы, которую им поручили. Услышав фонтан идей, Салли с облегчением вздохнула. Если уж кому-то такая задачка по зубам, так это Деви.

* * *

Наконец-то у команды появилась работа. Очень важная. Впервые за последние четыре месяца – с тех пор, как «Этер» покинул окрестности Юпитера – на корабле началась кипучая деятельность. Салли, Деви и Тибс занялись поисками необходимых деталей. Спутниковую тарелку решили снять с лунного посадочного модуля, а в отсеке связи нашлось достаточно резервного оборудования, которое можно было пустить в ход. Когда работа уже шла вовсю, Харпер и Иванов сообщили, что о месте аварии им удалось выяснить совсем немного.

Салли и ее коллеги-инженеры облюбовали для работы стол в центрифуге: там инструменты не уплывали из рук. Они трудились до тех пор, пока светодиоды «Маленькой Земли» не начали тускнеть, оповещая о наступлении ночи. В личных ячейках зажглись лампы, озаряя центрифугу мягким, теплым свечением. Часы показывали полночь, но временные рамки теперь никого не волновали. Астронавты устали, однако работа их окрыляла. Неожиданная задача словно пробудила их ото сна. У них появилось дело, появилась цель. Даже Иванов проникся общим настроем и вел себя куда дружелюбнее, чем раньше.

Сборкой антенны занимались в основном Салли и Деви, а Тибс подавал им нужные инструменты и детали. Стоило Деви попросить дрель, как Тибс был тут как тут. «Кусачки», – говорила Салли, и он сразу их протягивал.

Сооружение новой антенны продвигалось очень быстро – так слаженно коллеги не работали со времен высадки на луны Юпитера. Когда Тибс и Деви ушли спать, Салли еще час провела за работой, внося небольшие изменения, но в основном размышляя. Затем, прибрав за собой рабочее место, отправилась в зону отдыха. Тэл на диване возился с планшетом, поглядывая в блокнот, испещренный вычислениями. Харпер что-то тихо обсуждал с Ивановым. После очередной реплики капитана на губах Иванова промелькнула неподдельная улыбка. Он даже легонько похлопал Харпера по плечу, прежде чем ушел чистить зубы.

Салли заметила, что в спальной ячейке Иванова не задернута штора. Заглянув, она увидела на стене целый калейдоскоп фотографий: румяные лица, белокурые локоны. Его родные. И все они – на каждом снимке – широко улыбались. Иванов вернулся неожиданно быстро и застиг Салли врасплох. Густо покраснев, она приготовилась услышать поток ругательств, но коллега, похоже, совсем не обиделся.

– Многовато, да? – кивнул он на россыпь фотографий.

– Вовсе нет! – воскликнула Салли. – По-моему, в самый раз. Я ужасно жалею, что не взяла с собой побольше вещей из дома. Я даже не думала, что мне их так сильно будет не хватать.

– У тебя дочь, – произнес он без намека на вопросительную интонацию. – А твой муж… Наверно, он тебя не поддержал?

Салли удивилась – сперва его прямоте, а затем проницательности. Иванов знал, что она чувствует, каким-то образом разглядел самую суть. Он с ней неделями не разговаривал, однако понял ее лучше, чем она сама. Салли вспомнила, как он ужинал с семьей в хьюстонском кафе – как заботливо нарезал мясо для дочери, с каким обожанием глядел на жену, когда она рассказывала смешные истории. Их лица светились любовью.

– Да, муж был против, – ответила Салли.

– Моя жена тоже не пришла в восторг, но постаралась не подавать виду. Мне с ней очень повезло. – Иванов погладил Салли по руке. – Не у каждого есть призвание. Думаю, поэтому нас так сложно понять.

Он пожелал спокойной ночи, забрался на койку и задернул штору.

Фотография Люси казалась совсем крошечной на фоне стены – островком, затерянным в океане. Салли погладила пальцем личико на снимке, которое уже помутнело от множества отпечатков, выключила свет и откинулась на подушку. Даже закрыв глаза, она по-прежнему видела фотографию – ее негатив отпечатался на внутренней поверхности век. Салли не думала, что сможет уснуть, так ее взбудоражила новая работа. И все же сон пришел. Во тьме перед ее глазами кружились светлячки – в нарядных, как у маленьких девочек, платьицах.

* * *

Разгоравшийся свет за шторой вырвал Салли из объятий сна, хотя с тех пор, как она легла, прошло всего несколько часов. Не обращая внимание на будильник, Салли закрыла глаза, а когда снова открыла, на часах уже было почти одиннадцать. Пока она натягивала комбинезон и заплетала косу, в голове вовсю роились идеи, какое бы сделать крепление для антенны.

Харпер сидел за длинным столом, перед кипой чертежей корабля и чашкой растворимого кофе. Когда Салли присела рядом и жизнерадостно пожелала доброго утра, капитан даже не поднял головы, продолжая рассматривать схемы воспаленными глазами.

– Ты вообще сегодня спал? – спросила Салли.

– Что? – Он вздрогнул от неожиданности. – А, спал… Нет, не думаю. Я работал.

Салли присмотрелась к чертежам и увидела, что Харпер делает на них пометки для выхода в открытый космос.

– Ты уже решил, кто установит антенну? – спросила она.

Харпер вздохнул.

– Придется тебе, – медленно произнес он. – Точнее, вам с Деви.

Салли уловила что-то странное в его жестах и мимике. Сомнение? Боялся, что она откажется? Или волновался за Деви?

– Я не уверен, что Деви к такому готова… Психологически. С другой стороны, Тибс не способен импровизировать на месте так, как умеет она. Я несколько часов обдумывал все за и против. И все-таки выбрал Деви.

– Она справится, – уверенно сказала Салли, но, поймав его полный сомнений взгляд, поневоле и сама заволновалась.

Вспомнилось, как по ночам подругу мучали кошмары, и сколько оплошностей она допустила в последнее время. Салли никогда раньше не видела, чтобы Харпер сомневался в принятом решении, и это ее пугало. Если даже капитан не уверен…

– Я буду с ней рядом, – наконец произнесла Салли. – А вы с Тибсом постоянно держите связь. Все получится. Мы справимся, Харпер. А тебе сейчас лучше отдохнуть. Видок у тебя… тот еще.

– Я бы выразился покрепче, – усмехнулся он.

Салли внезапно захотела протянуть руку и пригладить вихор у него на макушке. Так она, бывало, причесывала Люси – но сейчас, конечно, не стала.

– Поспи пару часов. Это приказ. – Она сурово посмотрела на капитана. – Времени у нас много, надрываться ни к чему.

Харпер кивнул.

– Знаю. Я просто волнуюсь за…

Он посмотрел на нее долгим взглядом, затем опустил глаза. Салли подождала немного, однако на этот раз он ничего не добавил. Тогда она легонько сжала его плечо – и сразу же убрала руку в карман, как будто боясь, что не удержится и прикоснется снова.

– Я тоже волнуюсь. Но Деви умнее нас обоих вместе взятых. Если не она, то кто? Больше некому.

Хотя Салли старалась говорить беспечно, Харпер не улыбнулся.

– Знаю, что некому. Это меня и тревожит.

* * *

Через два дня антенна на замену была готова, и капитан назначил время первого выхода в открытый космос. Салли по привычке отправилась в отсек связи, только на месте осознав, что пока на корабле нет антенны, делать там решительно нечего.

Она провела пальцами по регуляторам и кнопкам аппаратуры, выстроившейся вдоль стен. Темнели безжизненные экраны, молчали динамики. Теперь помещение напоминало скорее склеп, чем обитель связи с внешним миром. Чем дольше Салли здесь находилась, тем более зловещим казалось затишье. Наконец, она покинула отсек и по коридору поплыла в соседний.

У разделенного на ячейки купола, прильнув ладонями к толстому кварцевому стеклу, зависла Деви. На ней был обычный красный комбинезон с подвернутыми штанинами, на ногах белели носки, из-под которых торчали голые щиколотки. Волосы девушка собрала в свободный пучок, и теперь они клубились черным облаком у нее за спиной. Снаружи раскинулась великая бездна – тьма невообразимой глубины, полная движения, и в то же время застывшая, а при ней – миллионы лучистых песчинок, слишком далеких, чтобы освещать, и слишком ярких, чтобы оставаться незаметными.

– На что смотришь? – спросила Салли, вплывая под купол.

– Да на все. Или правильнее сказать «на ничто»? – ответила Деви, нервно теребя застежку комбинезона.

Она дергала язычок молнии вверх-вниз, пока серо-лиловая ткань ее футболки не застряла в пластиковых зубьях.

Подруги молча парили рядом, вглядываясь в бескрайнюю пустоту. Скоро им предстояло оказаться там, в вакууме, – и это делало мечты о доме еще призрачнее. Снаружи не было страховочной сетки; астронавтов ничто не связывало с кораблем, кроме тонких тросов и дружеского плеча. Салли хотела обсудить грядущую миссию, но вовремя себя остановила: вдруг напарница еще не в курсе?

– Я знаю, что мы с тобой будем работать снаружи, – словно прочитав ее мысли, промолвила Деви. – Харпер сказал мне ночью. Он волнуется, да? Из-за того, что я была такой… отстраненной. И за тебя волнуется – потому что любит. Зря он переживает – мы его не подведем.

Салли застыла в изумлении. Она давно подметила, что Деви способна вникать в самую суть вещей. Чаще всего коллега применяла этот навык в работе с бездушными машинами, однако в исключительных случаях, когда ее интерес вызывали люди, она могла ни с того ни с сего ошарашить правдой, которую выдавала с пугающей точностью робота.

Теплая волна румянца залила щеки Салли; хорошо бы никто не заметил. Слова Деви прозвучали четко и ясно, как будто она говорила о чем-то общеизвестном. И Салли, пожалуй, испытала облегчение, что кто-то наконец произнес это вслух. Значит, ее мечты о Харпере – о том, что может случиться по возвращении домой, – были на чем-то основаны. На чем-то настоящем, подмеченном и озвученном другим человеком – и не каким-нибудь, а самым умным из всех.

И все-таки сейчас не стоило думать об этом. Возможно, подходящее время так и не наступит. Салли постаралась изгнать из мыслей слова подруги, твердо решив сосредоточиться на выходе в открытый космос. Вскоре Тибс позвал Деви, и та, перед тем как уйти, взяла Салли за руку и легонько сжала.

– Ты тоже не волнуйся. – С этими словами девушка оттолкнулась от стекла и уплыла в коридор.

Салли еще долго парила у купола. Непривычное расположение звезд сбивало с толку, и ей не сразу удалось найти в этом хаосе Малую Медведицу. Созвездие было повернуто под необычным углом, но это был все тот же небесный медвежонок, знакомый с самого детства. Хотя бы в этом не приходилось сомневаться.

* * *

Салли и Деви уже десятый раз обсуждали с Харпером предстоящую миссию, проговаривая вслух порядок действий, как проговаривают свои реплики актеры. Обе были спокойны; в Хьюстоне они тренировали все возможные виды внекорабельных работ. Тибс проверял скафандры, а Тэл неусыпно следил за показаниями радиолокационной системы. Иванов указывал Тэлу на ошибки в программном коде, искал нестыковки в чертежах Харпера и перечислял Тибсу чрезвычайные ситуации, которые нужно предусмотреть, включая самые невероятные, – в общем, единолично выполнял роль целой команды экспертов, выявляя слабые места в плане операции. И на этот раз его критика нашла благодарных слушателей.

Как только все этапы подготовки были пройдены и миссия вышла на финишную прямую, к коллегам вернулся товарищеский дух, знакомый им по Хьюстону. Они вновь испытывали чувство единения, как в баре накануне полета, когда они вместе выпивали и слушали пластинки из музыкального автомата. Тэл снова начал хохмить, а Иванов даже улыбнулся паре его шуток. Деви теперь болтала без остановки, взбудораженная грядущим испытанием. Она охотно обсуждала планы с коллегами и бралась за инженерные задачи. А Тибс с радостью наблюдал за воссоединением команды. Миссия стала импульсом, подтолкнувшим их вперед. Салли давно не чувствовала такого воодушевления. Возможно – ведь все может быть? – когда они снова выйдут на связь, Земля откликнется на зов.

Один только Харпер пребывал в сомнениях. И хотя остальные уже предвкушали возвращение связи на корабль, капитан наблюдал за подготовкой к миссии с толикой беспокойства.

Вечером накануне выхода в космос Харпер вызвал Салли в командный отсек. Пока капитан говорил, она не могла оторваться от открывавшегося за стеклом вида. Пронзительно-черное ничто завораживало. Ее дурманило от предвкушения выхода в пустоту. Салли попыталась отвлечься от едва уловимого вальса звездной пыли и сосредоточиться на лице Харпера, на его пристальном взгляде.

– Салли!

Она не знала, в который раз он произносит ее имя.

– Да-да, прости. Я слушаю.

– Пообещай: если что-то пойдет не так, если даже какая-то мелочь тебя озадачит, ты сразу же вернешься в шлюз. Я знаю, как сложно принимать решения в космосе – но, пожалуйста, сделай, как я сказал. Отсутствие связи никого не убьет. Если что, попытаемся снова. Или подождем стыковки с МКС. Или… Даже не знаю, что еще. Просто пойми: есть и другие варианты. Знаю, мы с тобой сдружились за последние месяцы, ты и я… черт, Салли, мне совсем не хочется на тебя наседать… пообещай, что там, снаружи, ты будешь беспрекословно исполнять мои приказы. Ты поняла?

– Так точно, капитан.

– Вот и славно. А теперь отдохни немного. Открываем шлюз ровно в девять, будь готова.

Харпер вернулся на «Маленькую Землю», оставив Салли одну. Проводив его взглядом, она вспомнила слова Деви. Что же будет, если она – Салли – влюбится в него в ответ? Или уже влюблена?

В смятении она попыталась отделаться от этой мысли, позволив черной патоке космоса заполнить голову блаженной пустотой.

9

Августин отправился в ангар сам, оставив Айрис на станции собирать вещи. Дорога давалась ему непросто, но он чувствовал, что так и должно быть, словно он искупал таким образом свои грехи. Ангар был по-прежнему открыт, вовнутрь намело снега, который лежал обветренными холмиками. Насадки для гаечного ключа по-прежнему мерцали причудливым созвездием на бетонном, в масляных пятнах, полу. Оба снегохода стояли на месте, не накрытые брезентом, и даже фонарик лежал там же, где его обронили. Августин попытался завести снегоход, который ему удалось оживить в прошлый раз, – но тогда в суматохе ключ так и остался во включенном положении, и аккумулятор сел.

Второй снегоход – не без некоторых усилий – завелся. Каждый раз, когда рокот мотора начинал ослабевать, Августин немного увеличивал подачу топлива, и, наконец, машина мерно загудела, завибрировала всем своим гладко-серым корпусом. Белое облачко дыма поднялось из выхлопной трубы.

Августин внимательно изучил приборную панель. На снегоходах ему доводилось ездить только пассажиром, однако вскоре с основами управления он разобрался. В молодости он гонял на мотоцикле – неужели теперь придется сложнее? О пересечении двойной сплошной беспокоиться не надо, врезаться не во что – знай себе рассекай бескрайние снега.

Он дал задний ход и без особых проблем выехал из ангара. Оставив машину у входа, разыскал несколько канистр с горючим и при помощи амортизирующего троса закрепил их на багажной решетке.

На белоснежной взлетной полосе инородно вздымался холмик, покрытый розоватыми пятнами. Августин старался на него не смотреть, сосредоточившись на сборах, но теперь он понял, что не может просто взять и уехать, хотя бы мельком не взглянув на опрокинутый трап и запятнанную кровью могилу. Незакрепленное колесико трапа по-прежнему лениво поскрипывало, пока ветер носил по тундре снежную пыль, закручивая ее в причудливые спирали. Снова взгромоздившись на снегоход, Августин всем телом ощутил вибрацию мотора, поддал газу и умчался вверх по склону горы.

Айрис распахнула дверь и, прыгая через ступеньку, выбежала его встречать.

– Ну как? Едем? – воскликнула она, задыхаясь от волнения.

Августин ни разу не видел свою спутницу в таком восторге. Ее лицо преобразилось; теперь она больше походила на обычную девочку, чем на дикарку. Августин напомнил себе, что перед ним всего лишь ребенок, и эта простая мысль всколыхнула в груди чувства, которые он не смог распознать. Нежность? Возможно, но было и нечто другое. Нечто потаенное: страх. Нет, девочки он не боялся – он боялся за нее. Не опасное ли дело он затеял? Хорошо ли все продумал? Не стоит ли относиться бережнее к этой крошечной искорке жизни, которая – так уж случилось – попала под его опеку?

Августин спросил себя, а что бы сделал в этой ситуации ее отец… Эта мысль оказалась такой непривычной, такой непостижимой, что он постарался забыть о страхе и о нежности, и поскорее отвлечься на что-нибудь другое.

Сборы шли полным ходом. Как много вещей нужно взять – и как много оставить. И как же мало они знали о метеостанции на берегу озера. А выяснить что-то еще у них не было возможности.

Августин и Айрис сложили в кучу все необходимое: палатку, спальные мешки, съестные припасы и воду, запасную канистру с горючим, два комплекта самой теплой одежды, шлемы и лыжные маски, походную плитку, карту, компас и два фонарика. Остальное – то, что не относилось к предметам первой необходимости – решено было захватить, только если останется свободное место. В эту категорию определили книги Айрис, сменную одежду, запасные батарейки и еще одну канистру с топливом.

Багаж оттащили к снегоходу и закрепили его тросами. Пассажирка и вещи довольно сильно нагрузили машину; выручало то, что к старости Августин сильно похудел, а девочка и так весила меньше пушинки. Да и снегоход был мощным – специально для езды по гористой местности и перевозки внушительных грузов.

Августин выключил в обсерватории все оборудование, оставив работать лишь отопительную систему, – не в полную силу, а ровно настолько, чтобы не замерзли трубы и не треснул от мороза объектив телескопа. Не напрасны ли хлопоты? Возможно, им с Айрис предстояло вернуться, а может, и нет – вдруг станция на озере Хейзен окажется хорошим домом? Конечно, топливо рано ли поздно закончится. Холод проникнет в здание, трубы замерзнут, линза огромного телескопа треснет. Мороз просочится сквозь оконные рамы в уютный уголок на третьем этаже и воцарится там, как и на всей территории станции. Скоро зима обоснуется здесь навечно.

Миновав ангар, снегоход понесся через тундру на восток. Айрис держала Августина за пояс своими маленькими ручонками и, когда машина подскакивала, натыкаясь на скалы, девочка сильнее прижималась к его спине. Шлем был ей велик на несколько размеров – пришлось надеть сразу три шапки, чтобы он не болтался. Лыжная маска тоже была слишком большой и желтым циклопическим глазом закрывала почти все лицо, но не спадала: девочка плотно затянула на затылке резинку, заколов ее булавкой.

Спустившись на равнину, снегоход поехал плавнее, и Айрис немного расслабилась. Решение было принято, путешествие началось. После четырех или пяти часов гонки навстречу белому, широко распахнутому глазу тундры Августин решил остановиться на привал.

Они слезли со снегохода, чтобы попить воды и перекусить крекерами. На раскрасневшемся лице Айрис белели следы от лыжной маски; черные локоны, выбившись из-под нескольких шапок, буйно кудрявились. Девочка уже пришла в восторг от поездки. Силуэт обсерватории скрылся из виду. В воздухе мерцала, колыхаясь от ветра, плотная снежная завеса.

С самого начала пути Августин был на взводе. Он отсчитывал каждую милю, борясь с желанием развернуть снегоход и помчаться обратно в тихую обитель, которую зачем-то покинул. Только призрачная надежда – мысль, что они поступают правильно, – не давала ему расклеиться. Пустота и безмолвие, царившие вокруг, казались ему зловещими.

Когда с обедом было покончено, Айрис снова надела лыжную маску, затем – одну за другой – все три шапки и вскарабкалась на снегоход. Августин смял пакетик из-под крекеров и засунул его в карман. Он нажал на кнопку зажигания, но ничего не произошло. Снова нажал – тишина. Сердце застучало быстрее. Он глубоко, медленно вдохнул морозный воздух. Спокойно, еще пять минут назад все работало как надо. Он попробовал еще раз, покрутил ключ, потом дроссель, снова надавил кнопку зажигания – тщетно. Августин снял лыжную маску и, отказываясь верить очевидному, уставился на приборную панель. Затем отошел на несколько шагов, как будто издали проще понять, в чем дело, но все, что он увидел, – машину, которую решительно не понимал. Во рту появился горький привкус паники. Они с Айрис застряли в милях от обсерватории. От метеостанции – и того дальше. Вокруг не было ничего – ни одного островка жизни, ни одного убежища. Только голая бескрайняя тундра. Идти пешком значило замерзнуть насмерть.

Айрис заерзала на заднем сиденье – ей не терпелось узнать, что Августин предпримет дальше. А он рухнул в снег – не по собственной воле, просто от слабости подкосились ноги. Только полный дурак мог покинуть единственный приют на этом богом забытом острове!

Августин прислонился к борту снегохода, всматриваясь в белую небесную круговерть. Вьюга уже заметала их следы. Вот, наверное, и она – тихая холодная смерть, мысли о которой он отринул совсем недавно. Ботиночек Айрис легонько ткнулся ему в плечо, и он, не задумываясь, погладил маленькую ножку, прижавшись к ней щекой.

– Прости меня, – хотел сказать он, однако ветер унес его слова прежде, чем они сорвались с языка.

Августин закрыл глаза и почувствовал, как хлесткая вьюга покалывает лицо. Темноту за тонкой кожей век озаряли разноцветные искорки. Стоило ему открыть глаза – и белизна снега моментально его ослепила.

Их ожидала тихая смерть. Поплетутся они дальше, потащатся обратно или останутся у заглохшего снегохода – все одно. Один и тот же финал. Августин представил, как глаза девочки навсегда запечатывает мороз, как синие пятна расползаются по ее щекам. А виноват он, он привез их сюда – вырвал из тихого уюта обсерватории и выбросил в белую, полную опасностей глушь.

Августин невидящим взглядом смотрел на топливный клапан возле правой подножки – и вдруг понял, что именно видит: переключатель застрял между положениями «выкл» и «вкл». Августин на коленях подполз ближе и присмотрелся. Он не ошибся: надписи застыли именно в таком положении. Возможно, Айрис случайно задела рычажок, когда спускалась на землю. Августин передвинул переключатель в положение «вкл» и медленно поднялся на ноги.

– Ну же, пожалуйста, – прошептал он, нажав на кнопку зажигания.

Мотор взревел, и Августина захлестнула волна радости. Трясущимися руками он схватился за руль и сжал рукоятки сильнее, чтобы унять дрожь. Теперь он еще острее чувствовал угрозу, которую таил в себе ландшафт, но гнал снегоход все дальше, оставляя позади милю за милей. Предстоящий путь казался бесконечным в равнодушном свете заходящего солнца.

Когда начало темнеть, путники остановились на ночлег. Августин долго искал большой камень, деревце или хотя бы высокий сугроб, чтобы защитить лагерь от ветра. Ничего не нашлось, и палатку поставили возле снегохода. По форме она напоминала чум – маленький конус посреди бескрайних снегов. На контрасте с ярко-оранжевой тканью сугробы казались голубыми. Забравшись в палатку, Айрис сняла шлем и две шапки из трех, оставив одну – изумрудно-зеленую с помпоном. Лыжную маску она предпочла не снимать даже во время ужина.

Хвороста для костра не было. Путники сидели в палатке, прижавшись друг к другу, а снаружи завывал ветер, туго натягивая оранжевую ткань на алюминиевые шесты. Колышки поскрипывали в неглубоких ямках. Оставалось надеяться, что палатка простоит всю ночь, и что ветер ее не унесет, пока обитатели будут спать. Августин вбил колышки как можно глубже в мерзлый снег – насколько позволял самодельный молоток, в роли которого выступала жестяная банка из-под печеных бобов. Бобы они чуть ранее подогрели на керосиновой плитке.

Стемнело. Айрис тихо напевала себе под нос, вторя завываниям ветра. Разговаривать было не о чем. Августин жевал свой ужин и слушал стенания вьюги. Эти зловещие звуки так сильно его растревожили, что он снова подумал: а не поехать ли обратно? Не совершил ли он ошибку, когда увез девочку из привычных стен обсерватории?

Поужинав, путники выбрались из палатки, чтобы посмотреть на созвездия. Той ночью на небе светилось бессчетное множество звезд, но они лишь скромно оттеняли главное действо. Над головами широкой рекой разлилось северное сияние – танцующие, подернутые рябью потоки света: зеленого, пурпурного, голубого. Завороженно глядя наверх, Августин и Айрис отошли от палатки. Переливающиеся дорожки света манили их, звали вскарабкаться прямо в небо.

Вскоре чудесные огни потускнели и растаяли. Над оранжевым панцирем палатки зависла последняя зеленоватая нить – и прямо на глазах растворилась во тьме.

Той ночью путники спали крепко. Дыхание белесым паром вырывалось из ноздрей. Два тела жались друг к другу, инстинктивно стремясь согреться, а ветер то ли стонал, то ли пел над палаткой.

* * *

Утром путники позавтракали бобами, на этот раз с кусочками свинины, а затем убрали палатку. Не оставив в тундре ни следа своего пребывания, они продолжили путь на восток. Начинался новый день – бледный и бесконечный; снегоход словно не продвигался вперед, а бесцельно скользил по конвейерной ленте.

Ближе к вечеру они увидели, как по тундре скачет заяц-беляк. Отталкиваясь сильными, как поршни, ногами, он будто бы стремился ввысь, а не вперед. Ночью путники разбили лагерь, и неподалеку снова появился заяц – возможно, тот же самый. Когда он выскочил, Айрис с хлюпаньем поглощала кукурузу со сливками, предварительно разогретую на керосиновой плитке.

– Зайцы так прыгают, чтобы дальше видеть, – проронила девочка.

Августин целую минуту глядел на нее молча. Айрис говорила настолько редко, что он не сразу находился с ответом. Похоже, она неплохо знает местную природу, подумал он, а потом вспомнил об атласе-определителе, который она зачитала до дыр. Он почувствовал легкий укол совести – сам-то он не потрудился ничего узнать о тех местах, где прожил последние несколько лет. Во всяком случае, не изучал этот вопрос целенаправленно. Девочка, сидевшая напротив, немало прочла про волков, овцебыков, зайцев. А он разбирался лишь в звездах, мерцавших в миллиардах миль от Земли.

Всю свою жизнь он провел в переездах – и ни разу не удосужился хоть что-нибудь узнать о странах, в которых ему доводилось жить. Ни разу не читал о культуре, о животных, о ландшафте. Все это казалось мимолетным и неважным, а его глаза всегда стремились заглянуть как можно дальше. Знания об окружающем мире появлялись у него случайно. В то время, как его коллеги охотно исследовали новые страны, ходили в турпоходы, ездили на экскурсии, Августин только глубже погружался в изучение звезд, стараясь прочесть все книги и статьи, которые попадались под руку, и проводя по семьдесят два часа в неделю в обсерватории. Пытался хотя бы краешком глаза увидеть мир, каким он был тринадцать миллиардов лет назад, едва ли обращая внимание на мир окружающий.

Августин тоже, бывало, ходил в лес с палатками, чтобы полюбоваться звездным небом, однако почти не помнил тех поездок – возможно, из-за выпитого спиртного, а возможно, потому, что был всецело увлечен созвездиями. Он всегда обращал свой взор к небу, в упор не замечая возможностей, открывавшихся на земле. Только собранные им научные сведения, только астрономические явления, которым он был свидетелем, оставляли глубокий след в его памяти. Он и сам порой удивлялся, какую длинную жизнь прожил и как мало успел испытать.

Северное сияние – на этот раз в зеленых тонах – надолго зависло в небе. Августин и Айрис сидели у входа в палатку и не включали фонарик, пока последние блики не растаяли. Забравшись в спальный мешок, Августин долго не мог уснуть. Он вспоминал, как восхищенно смотрела на небо Айрис – этот взгляд завораживал, словно само северное сияние. Засыпая, Августин не думал о том, как далеко в тундру они забрались и какой долгий путь предстоит впереди. Он думал только о дыхании Айрис, лежавшей рядом, о плаче ветра, о покалывании в замерзших пальцах рук и ног. А еще о том, как это пронзительно и незнакомо – чувствовать себя живым, ясно мыслящим, наполненным.

* * *

Ехали еще целый день, ночь провели в тундре, и наконец, утром четвертого дня добрались до подножия гор. Местность становилась все более неровной. Горные породы времен палеозоя пробивались из-под снега темными щербатыми валунами, и уже к полудню снегоходу стало сложно среди них пробираться. А по другую сторону гряды, под сенью скалистых вершин раскинулось озеро Хейзен.

Не имея за плечами опыта, Августин был встревожен и растерян. Не пропустил ли он перевал? Не проще ли поехать другим путем? Дорога становилась коварной; снегоход еле тащился в гору, взрезая полозьями снег и лед. За несколько часов путники продвинулись совсем немного. Наконец, впереди показался относительно прямой и пологий участок склона. Августин облегченно вздохнул и разогнал снегоход – совсем как прежде, когда они рассекали просторы гладкой пустынной тундры. Полозья скользили по рыхлому снегу, вздымая вверх фонтаны белой пыли, похожие на морские волны. Но упоение скоростью длилось недолго. Земля вновь стала ухабистой, а зависшая в воздухе снежная дымка перекрыла видимость. Прошло совсем немного времени – и машина с размаху налетела на скрытую под снегом каменную глыбу.

Августина перебросило через руль. В этот момент в его голове чередой пронеслись вопросы: переживет ли он падение, почему не повернул назад, сможет ли снова подняться на ноги? От удара о землю перехватило дух. Подождав немного и восстановив дыхание, он по очереди пошевелил руками и ногами и с облегчением понял, что ничего не сломал. Айрис была на ногах и с интересом рассматривала отпечаток в снегу на месте своего приземления.

Снегоходу пришел конец: машина перевернулась на бок, одно из полозьев раздробилось на кусочки. Медленно поднявшись на ноги, Августин перевернул снегоход и попробовал его завести. Мотор слабо чихнул и затих. «Обратно мы не вернемся». Августин уже слышал эту фразу раньше, только не помнил, где и когда.

Путники забрали все, что могли унести, и продолжили путь пешком, спотыкаясь о скальные выступы и сгибаясь под весом поклажи.

Так они шли несколько часов. Ноги гудели. Уклон становился круче; едва хватило сил взобраться на один из самых низких зубцов гряды. Вечерело. С вершины они впервые увидели озеро – огромный лист ледяной фольги. Закатное солнце освещало метеостанцию далеко внизу. Всего лишь несколько неприметных построек да частокол антенн – но зрелище внушало надежду. Впереди ждал новый дом, ведь вернуться они не могли. Августин и Айрис в последний раз поставили палатку, а утром начали спускаться с горы. Через несколько часов, когда день начал клониться к вечеру, путники шагали по равнине к станции.

Поселение было совсем небольшим. На плоском, заснеженном берегу стояла низенькая каркасная палатка зеленого цвета, по соседству – два таких же сооружения, только белые и побольше. Над каждым торчала железная дымовая труба. Правее палаток высился лес тонких антенн, рядом с которым притулилась небольшая хижина – по всей видимости, радиобаза.

Хотя на берегах еще лежал снег, кое-где в проталинах темнела каменистая земля. Посреди замерзшего озера виднелся островок, на котором Августин разглядел группу скакавших, словно на пружинах, зайцев-беляков. Озеро потрескивало и позвякивало, будто терлись друг о друга ледяные колокольчики. Путники с радостью внимали новому звуку, пришедшему на смену свирепому вою вьюги. Не добирались сюда и порывы ледяного ветра, с которыми приходилось мириться всю дорогу.

Когда Августин осматривал крошечный лагерь у озера, легкий весенний бриз всколыхнул его замерзшую бороду. Близилась оттепель.

10

Автоматическая дверь шлюза плавно отъехала назад, открывая зияющее окно в космос, пустой и бездонный. Деви первой выбралась наружу. Салли немного помедлила на выходе – отдышалась, посмотрела по сторонам, а затем сделала шаг в никуда.

Снаружи корабль казался огромным, правда, значительную его часть составляли топливные резервуары, противорадиационные экраны, панели солнечных батарей, двигатели – детали, которых не увидеть изнутри. Крутящаяся центрифуга на их фоне выглядела совсем маленькой. Удивительно, как шестеро астронавтов ютились столько времени в этой крошечной капсуле.

Салли двинулась вдоль борта – вдоль коридора-теплицы, модулей с системами жизнеобеспечения, научных отсеков – к наблюдательному куполу и помахала рукой в пухлой белой перчатке четырем фигурам, парившим у стекла.

– Все отлично, – передала она по рации.

Деви зависла в нескольких ярдах позади, отвернувшись, глядя в черные глубины космоса. Салли последовала ее примеру – и корабль сразу будто съежился до размеров букашки.

Голос Харпера в наушниках спросил Деви, готова ли она двигаться дальше.

– Прием! – откликнулась девушка. – Я готова.

Деви и Салли медленно продвигались к тому месту, где раньше крепилась антенна, – в хвостовой части корабля, перед двигателями и позади топливных баков. Манипулятор для ремонтных работ – устройство с дистанционным управлением в виде длинной, гибкой механической руки – располагался с противоположной стороны. С его помощью астронавты устраняли наружные поломки жилых и рабочих отсеков, но его длины не хватало, чтобы добраться до места установки антенны.

Две фигуры в скафандрах ползли по обшивке, словно альпинисты по склону. С кораблем их связывали стальные тросы, которые тянулись из-за спин серебристыми нитями паутины. Экипаж перешел к экранам в командном отсеке, куда транслировалось изображение с камер, вмонтированных в шлемы. Капитан время от времени давал подчиненным указания, но в основном молча наблюдал, позволяя им перемещаться в своем темпе.

Именно сейчас, когда лишь тонкий трос отделял ее от бездны, Салли поняла, как сильно благодарна Харперу. Капитан, руководивший ее предыдущим выходом в космос, контролировал буквально каждый шаг. Он не замолкал ни на минуту, отчего она, специалист со стажем, чувствовала себя марионеткой. Двенадцать лет назад, успешно закончив программу подготовки астронавтов, она почти год проработала на Международной космической станции. Салли была новенькой и предпочитала не высовываться. Уже тогда до нее дошли слухи, что комитет по отбору экипажа на межпланетный корабль «Этер» начал поиски, и что каждый астронавт, который побывает в космосе в ближайшие годы, будет рассматриваться в качестве кандидата. Салли безумно хотела принять участие в экспедиции, и первый полет в космос только укрепил ее желание.

Подготовка миссии «Этер» к тому времени уже длилась несколько лет. Недостроенный корабль собирали на орбите по частям. В определенное время его можно было увидеть с космической станции: отражая свет Солнца, он сверкал вдалеке, будто рукотворная звезда. Планировалось, что после полета к Юпитеру корабль пристыкуется к МКС и станет ее постоянным модулем. Любой астронавт продал бы душу за место на борту – место в истории в одном ряду с Юрием Гагариным и Нилом Армстронгом. Никто точно не знал, когда начнется набор в команду и даже когда состоится сам полет, но об этом судачили несколько лет. За это время Салли получила повышение: из кандидата – в астронавты.

Перелетая из одной точки в другую, цепляясь за поручни на железяке, служившей ей домом почти два года, она мыслями вернулась в тот день, когда, наконец, объявили набор в команду. Это было семь лет назад. Спустя шестнадцать месяцев ее кандидатуру утвердили. Салли помнила, как, узнав об этом, отреагировал Джек. Они на тот момент уже разъехались, но слово «развод» еще не прозвучало. Как отреагировала Люси, Салли сказать не могла: дочери сообщил Джек. Супруги решили, что девочке будет проще услышать новость от папы, хотя в глубине души оба знали: Салли просто не в состоянии сказать единственному ребенку, что уедет на ближайшие два с половиной года.

Верно ли она поступила? Сделала бы так снова? Упорный труд, все жертвы и бесконечные часы подготовки привели ее сюда – в самый одинокий уголок Вселенной. Салли едва не расхохоталась. Если бы только она могла вернуться в прошлое и предупредить саму себя, чем все обернется! Но знай она заранее – поступила бы по-другому? Едва ли. Вспомнились слова Иванова: «Не у каждого есть призвание». И сейчас, паря в невесомости, она осознала с печальным спокойствием: ее призвание – здесь.

Салли не выходила в космос со времен установки зонда на Каллисто. Сегодня был чудесный день для прогулки – впрочем, все предыдущие дни и ночи подходили ничуть не меньше. Она постаралась отвлечься от воспоминаний и грез о будущем. Ничто больше не имело значения – лишь перекладина, до которой можно дотянуться, и следующая за ней.

– Салли, посмотри на четвертый грузовой отсек – там сзади есть лестница. – Харпер принял ее остановку за растерянность.

Оглянувшись через плечо, она мельком увидела Деви, ползущую вдоль грузовых отсеков с противоположной стороны корабля.

– Принято. – Салли прыжками преодолела несколько гладких цилиндрических модулей, крупно пронумерованных черной краской, и нащупала перекладины лестницы, которая находилась вне поля зрения. Напарницы одновременно подобрались к хвостовой части корабля, откуда сорвало антенну. Салли похлопала рукой в массивной белой перчатке по плечу подруги, а та в ответ показала большой палец.

– Неплохо идем?

– Неплохо идем!

Они пристегнулись тросами к борту корабля и принялись за работу: предстояло оценить масштаб повреждений и подготовить место к установке новой антенны.

Закрыв за собой дверь шлюза, Салли и Деви подождали, пока в камере повысится давление, и начали снимать скафандры. Напарницы провели в открытом космосе свыше пяти часов. Остальные члены экипажа столпились в ожидании у внутренней перегородки шлюзового отсека. Зашипев, открылась внутренняя дверь.

Иванов пожал Салли руку. Тибс и Тэл заключили ее в объятья. Беспокойство на лице Харпера сменилось радостью, и Салли крепче обняла Тэла, чтобы избежать неловкого выбора: по-дружески обнять капитана или пожать ему руку, как начальнику. Тибс долго не выпускал из объятий Деви, словно отец, после долгой разлуки увидевший дочь.

Все последовали за капитаном в командный отсек и, собравшись под стеклянным куполом, начали пересматривать записи с камер и обсуждать дальнейшие шаги. Задачу признали выполненной. Деви и Салли разработали надежный план по установке новой антенны, а детали, оставшиеся от старой – те, что были сильно повреждены, – отправили в полет длиною в миллион человеческих жизней. Пока коллеги в ускоренном воспроизведении смотрели видеозапись, проигрывая на обычной скорости лишь самые важные моменты, они рассыпались в поздравлениях и дифирамбах; но когда экран погас, улыбки исчезли с лиц. Второй этап плана обещал быть сложнее предыдущего. Во время установки придется импровизировать на месте. Ни одна подводная тренировка не готовила к подобным задачам. Сомнения множились, члены команды сообща искали решения. Так прошло несколько часов, пока Харпер, наконец, не объявил, что совещание окончено. Люди выглядели уставшими – неожиданный всплеск бурной деятельности давал о себе знать.

– Отдохните денек, – сказал капитан. – Наберитесь сил перед вторым этапом. А сейчас давайте поужинаем и пробежимся по мелким деталям.

Иванов вызвался приготовить ужин, чего раньше никогда не бывало. Остальные, сидя за длинным столом, наблюдали, как он смешивает консервированные томаты, картофель, капусту и замороженные сосиски в один странноватый на вид супчик. Однако на вкус получилось очень даже неплохо. Тэл наклонил миску, чтобы допить ярко-красный бульон, и встал из-за стола с оранжевым контуром вокруг губ.

– Годится, – похвалил он, оправившись за добавкой.

– Бабушкин рецепт, – пожал плечами Иванов и почти улыбнулся.

За столом вновь обсудили грядущую миссию. Спутниковая тарелка, снятая с посадочного модуля, была гораздо меньше старой, но, немного улучшив и дополнив конструкцию, инженеры разобрались, как оптимизировать ее работу. Тибсу предстояло откалибровать систему, находясь на корабле, пока Салли и Деви будут устанавливать антенну. Самой сложной задачей казалось протащить устройство через шлюз – и доставить дальше, к месту установки.

Пока Тэл, Тибс и Харпер убирали со стола, Иванов решил поиграть в приставку. Женщины уже за ужином клевали носом, поэтому сразу после еды отправились спать.

Посреди ночи Салли услышала всхлипы. Выскользнув в коридор, она забралась в ячейку к Деви и потрясла ее за плечо. Девушке явно приснился кошмар: в ее глазах застыл такой глубокий, первозданный ужас, что Салли стало не по себе.

– Что такое? Страшный сон? Тише, Деви, все хорошо.

Деви вцепилась в футболку подруги, отчаянно хватаясь за тонкую серую ткань, как будто тонула. Наконец, она откинулась на мокрую от пота подушку; дыхание выровнялось, пальцы потихоньку разжались.

– Расскажи, – настоятельно попросила Салли.

Деви прижалась к ней, свернувшись калачиком.

– Мы провалили задание.

– Что случилось?

– Мы потеряли антенну. Я выпустила ее из рук, и ее унесло в космос. А потом мы с тобой… улетели тоже. И все из-за меня.

Салли гладила Деви по голове, как когда-то гладила дочку – зарываясь пальцами в волосы, время от времени останавливаясь, чтобы расцепить спутавшиеся пряди. Подруга тихо всхлипывала, спрятав лицо в ладонях, содрогаясь от сдерживаемых рыданий. Салли в красках представила себе сон, описанный Деви, и тоже испугалась. Они ведь и правда могли не справиться. Могли погибнуть, так и не узнав, что случилось с Землей. Но больше всего Салли боялась, что это произойдет по ее вине. Она как будто впервые ощутила груз ответственности, лежавший у нее на плечах.

Деви уснула, положив голову подруге на плечо. Салли осталась с ней до утра. Она лежала, не двигаясь, несмотря на затекшую руку, – размышляла, ждала. Когда затеплился искусственный рассвет, она выскользнула от Деви и вернулась к себе, чуть слышно ступая по коридору босыми ногами. Вчерашняя коса расплелась, волосы растрепались и закудрявились. Сев на койку, Салли пальцами разделила гриву волос на отдельные пряди и начала заплетать косу, наблюдая, как огни ламп становятся ярче и ярче, пока, наконец, не разгораются в полную силу.

* * *

День прошел в приготовлениях. Тибс проверил инструменты и скафандры на предмет неисправностей. Иванов провел медицинское обследование Деви и Салли, а Харпер с Тэлом подготовили к транспортировке антенну. Иванов совмещал на «Этере» должность астрогеолога с обязанностями корабельного врача. Он давно уже никого не осматривал, поэтому его врачебный такт оставлял желать лучшего, зато он взял кровь на анализы быстро и безболезненно. Второй выход в космос должен был продлиться по меньшей мере восемь часов – в два раза дольше, чем предыдущий. Когда Иванов закончил осмотр, Салли покинула лабораторию и отправилась в командный отсек, где Харпер с Тэлом пересматривали запись первого этапа миссии.

– Волнуетесь? – спросила она.

– Еще чего! – фыркнул Харпер.

Тэл с напускной серьезностью помотал головой, сдвинув брови и скрестив руки на груди. Конечно, они просто храбрились. На самом деле нервничали все.

– Вот и я не волнуюсь ни капельки. – Салли подплыла к куполу и посмотрела наружу. Вдали светился Марс – по-прежнему не больше булавочной головки, почти незаметный среди звезд.

Харпер и Тэл вернулись к обсуждению видеозаписи, по нескольку раз пересматривая каждый фрагмент, прежде чем перейти к следующему.

Салли застыла под куполом, словно беседуя с леденящей пустотой, в которую опять собиралась погрузиться, – такой пугающей, прекрасной и неведомой. Все было готово; Иванов дал добро как доктор, план действий надежно отпечатался на подкорке. Но какое-то новое, чуждое чувство не давало Салли покоя. Этот сон… Наверное, проснулся страх. Страх, прочно укоренившийся в той части ее «я», где не было места разумным доводам. Кто-то другой назвал бы это дурным предчувствием, но только не Салли. Списав все на обычное волнение, она отвернулась от космоса за стеклом и вновь погрузилась в предстоящие задачи.

11

Августин и Айрис добрались до небольшого лагеря у озера под вечер и зашли в первую же палатку, попавшуюся на пути, – скромное, но уютное убежище, которое спасло их от промозглой погоды. Несмотря на некоторую обветшалость, сильный запах плесени и скудное убранство, именно здесь Августин впервые за многие годы почувствовал себя как дома.

Внутри нашлись четыре раскладушки с холщовыми матрасами, керосиновая печка, газовая плитка и кое-какая мебель. Алюминиевые стержни, которые поддерживали виниловый полог, дугами изгибались над головой, будто ребра кита. Посреди помещения стоял маленький столик в окружении нескольких складных стульев, за ним – рабочий стол, заваленный синоптическими картами и тетрадями с метеоданными, небольшой генератор и несколько деревянных ящиков с книгами. В центре стола сгрудилось с десяток закопченных керосиновых ламп, а на фанерном полу пестрел калейдоскоп потертых ковров и ковриков. Небольшое помещение дышало уютом и человеческим теплом, чего так сильно не хватало в обсерватории Барбо. Место, несомненно, было обжитое. Люди готовили здесь обеды, читали книги, отдыхали.

Путники сбросили свою поклажу и внимательно осмотрели вещи, оставшиеся от предыдущих жильцов. Ящики были полны книг в мягких обложках; кроме множества любовных романов имелись детективы и два простеньких справочника по кулинарии. Матрасы на раскладушках лежали в защитных полиэтиленовых чехлах. Расстегнув один, Августин обнаружил там еще и несколько шерстяных одеял, смятую простыню и бесформенную подушку. Он вытащил простыню и расстелил на тонком матрасе, зафиксировав углы с помощью резинки. Взбил подушку. Развернул и аккуратно сложил одеяла, зажег на столе пару ламп. Потом распахнул входную дверь и подпер ее деревяшкой, чтобы впустить в помещение остатки вечернего света. Плесневелый дух запустения, царивший внутри, начал потихоньку выветриваться.

Айрис вышла прогуляться и села недалеко от кромки озера, рисуя на снегу восьмерки острым камнем. Августин нашел рядом удобный валун и тоже немного посидел на берегу, любуясь видом. На душе было хорошо. Путешествие себя оправдало. Они добрались. Да, назад им не вернуться – тем не менее, Августин чувствовал себя в безопасности. Он не видел вокруг следов поспешного бегства – ни зловеще пустого ангара, ни покинутой взлетной полосы, поэтому здешний лагерь представлялся скорее оазисом, нежели местом изгнания.

Солнце пропало из виду, захваченное в плен горами, что кольцом окружали озеро; краски неба постепенно сгущались до темной синевы. Путники молча слушали, как поскрипывает лед. Они никуда не спешили: впереди было много дней, чтобы исследовать окрестности. Где-то в горах завыл волк, еще один ответил ему с другого берега. Уже совсем стемнело; над головами пролетела полярная сова и спланировала на штырь антенны, откуда принялась с любопытством глядеть на незваных гостей. На небе проклюнулись первые звезды.

– Есть хочешь? – спросил Августин.

Айрис кивнула.

– Пойду что-нибудь состряпаю. – Он медленно, неуклюже встал с насиженного валуна.

Клонило в сон: наверняка на местной раскладушке не менее уютно, чем в гнездышке из спальных мешков в обсерватории, – и, уж конечно, намного удобнее, чем на мерзлой каменистой земле. Свет керосиновых ламп озарял помещение; отблески пламени плясали на стенах. Хорошо, что мы сюда добрались, подумал Августин. Он затопил керосиновую печку, оставив дверь открытой, чтобы Айрис могла прошмыгнуть внутрь, как только налюбуется первым в своей жизни водоемом, – оставалось только гадать, быстро ли ей надоест. Сам он не видел озер около года – с тех пор, как пролетал над фьордами, возвращаясь из последнего отпуска.

Близость озера вселяла надежду, что скоро в этих краях потеплеет. Закрыв глаза, Августин представил, как изменится пейзаж через месяц, когда разгорится полярный день, и журчащая весна наконец-то найдет сюда дорогу. Почва станет мягкой, и травы, полные жизненных соков, воспрянут из казавшихся бесплодными глубин. Лед начнет таять, превращая поверхность озера в жидкое зеркало. Эти мысли успокаивали. Возможно, пора перестать противопоставлять себя природе, подумал Августин. Хотя бы сейчас, хотя бы здесь.

С тех пор, как он остался один, с тех пор, как повстречал Айрис, он чувствовал такую привязанность к миру вокруг, какой не знал прежде. Когда-то движение небесных тел интересовало его больше, чем земля под ногами, – но те времена прошли. Вверх он уже нагляделся; теперь почва была ему милее, – как и мысли о том, что скоро она наполнится жизнью.

Когда печка начала прогревать помещение, Августин снял с себя верхнюю одежду. Он решил изучить содержимое тюков и ящиков возле газовой плитки и обнаружил огромные запасы съестного. В соседних палатках могло быть и того больше: зимы в этих краях были долгими, а поставки провизии – слишком редкими, чтобы полностью на них полагаться. Найдя сковородку с длинной ручкой – всю в пыли и липкую от жира, – Августин сполоснул ее в жестяном тазу. Воду он налил из большого изотермического бака, стоявшего в углу.

Августин поставил на горячую плитку влажную сковороду, которая тут же начала потрескивать и плеваться, и разогрел до золотистой корочки консервированный хаш из солонины. Разложил мясо по двум жестяным мискам и поджарил болтунью из яичного порошка. Среди запасов обнаружились большая банка растворимого кофе, сухое молоко и сгущенка. Настоящий клад, подумал Августин. Когда Айрис приступила к еде, он поставил нагреваться котелок с водой для кофе, а затем тоже сел за стол.

– Ну как, съедобно?

Девочка кивнула, за обе щеки уплетая жаркое.

Когда вода вскипела, Августин намешал себе кофе, подсластив его щедрой порцией сгущенки, и решил, что это самый чудесный напиток, который ему доводилось пробовать.

Поужинав, Августин и Айрис сложили миски одна в другую и немного посидели молча, наслаждаясь полутонами тишины под мерное гудение керосиновой печки. Помещение оставалось удивительно теплым, даже когда снаружи начало холодать. Августин сложил посуду в таз, где она осталась до утра. Сперва он подготовил постель для Айрис. Спать поодаль друг от друга было непривычно: в обсерватории они спали рядом, чтобы не замерзнуть. Айрис наблюдала, как Августин снимает полиэтиленовый чехол, вытряхивает оттуда простыню и стелет ее на матрас. Морозоустойчивые спальные мешки из обсерватории пригодились в качестве одеял.

Ночью Августина разбудил волчий вой. Похоже, неподалеку бродила целая стая – скорее всего, в горах на пути к лагерю. Возможно, звери обнюхивали брошенный снегоход или даже успели пометить его, как свой. На здоровье, подумал Августин и снова уснул.

* * *

Утром Августин повалялся на раскладушке пять лишних минут, наслаждаясь теплом: спасибо исправно работавшей печке. Поднимаясь с постели, он услышал, как в суставах что-то похрустывает, – словно где-то внутри со стуком падают, задевая одна другую, костяшки домино. Тело ныло после вчерашнего падения со снегохода, но вроде умирать не собиралось. Августин нагрел немного воды, а затем, вооружившись металлической губкой и куском мыла, отдраил сковородку и жестяные миски, дожидавшиеся в тазу. Разобравшись с посудой, он вышел прогуляться. Из тонкой серебристой трубы над их новым жилищем клубами вырывался дымок, постепенно растворяясь в бледной синеве неба. Солнце поднялось уже довольно высоко над горами.

Услышав глухой перестук и знакомое мрачноватое мурлыканье, Августин пошел на звук и обнаружил девочку у озера. Она сидела на перевернутой лодке, скрестив худенькие ножки, и палкой отстукивала по суденышку незамысловатый ритм. Зеленый помпон на ее шапке задорно подскакивал в такт. Августин помахал своей спутнице, она ответила – и продолжила барабанить. Что-то в ней поменялось, подумал Августин и через мгновение понял, что именно: она выглядела счастливой. Он оставил ее музицировать и вернулся в лагерь.

Поселение состояло из трех жилых палаток, выстроившихся в ряд: двух белых и одной зеленой; позади стояли бочки с керосином и баллоны с газом. Вторая белая палатка походила на ту, что облюбовали путники, однако была скуднее обставлена. В ней стояли две раскладушки – как догадался Августин, запасные спальные места, которые использовались в летний сезон, когда население лагеря прибывало. Зеленая палатка служила продовольственным складом, где ко всему прочему обнаружились столовые приборы и утварь. В теплые и более людные месяцы здесь, видимо, размещалась кухня. А зимой, когда готовить приходилось уже в меньших объемах, кухня переезжала в палатку-общежитие.

В летней кухне рядами выстроились банки с консервированными и дегидрированными продуктами. Тут были и фруктовые смеси, и растворимый кофе, и пюре из шпината, и какое-то неизвестное мясо. Двоим этого хватило бы на долгие годы. Разнообразие продуктов впечатляло, количество превосходило самые смелые ожидания. Качество вызывало некоторые сомнения, – но раньше дела обстояли гораздо хуже. Во всяком случае, голод и смерть от холода здесь не грозили.

Выбравшись на свежий воздух, Августин заметил, что ветер совсем утих. Солнце потихоньку прогревало окрестности, и температура стала довольно комфортной – по ощущениям, около тридцати пяти градусов по Фаренгейту[5]. Августин ослабил узел шарфа и немного постоял не шевелясь, чувствуя, как солнечные лучи напитывают энергией усталую морщинистую кожу. Давно ему не было так хорошо.

Он снова заметил зайцев-беляков на островке посреди озера. Они скакали вверх-вниз, словно пытаясь получше рассмотреть чужака. Интересно, мелькнула мысль, они каждое лето проводят на острове? Или успевают перебраться на большую землю перед тем, как лед растает, – а потом, на свой страх и риск, разбегаются по окрестным предгорьям? А может – Августин усмехнулся – эти зайцы неплохо плавают?

В лагере имелась еще одна постройка – хижина возле антенной решетки. Это прочное строение из дерева и металла стояло поодаль от группы палаток, ближе к метеооборудованию. Августин уже взялся за дверную ручку и вдруг замер, сам не зная, почему. Спешить некуда, подумал он и разжал пальцы. Да, надежда наладить связь с внешним миром послужила причиной всего путешествия, но теперь это казалось делом второстепенным. Повернувшись к озеру, он увидел, как девочка, лежа на днище перевернутой лодки, задумчиво смотрит в небо, а самодельная барабанная палочка покоится у нее на груди, словно погребальный букет. Августин подошел ближе.

– Не хочешь прогуляться?

Айрис оседлала лодку, болтая ногами, и пожала плечами – «идем». Августин взял ее за руку и помог спрыгнуть на землю.

– Что ж, – сказал он, – вперед к неизведанному!

* * *

Лед все еще был прочным, несмотря на скрипы. Августин и Айрис катались по скользкой замерзшей глади, бегали наперегонки, прыгали, кружились – и конечно, то и дело падали. Девочка хотела добраться до острова, но на полпути у Августина начали заплетаться ноги – как будто устали его держать. Когда он во второй раз запнулся и упал на колени, пришлось повернуть обратно. Два зайца, навострив уши и трепеща усиками, смотрели чужакам вслед. В двухстах ярдах от берега Августин присел отдохнуть. Айрис осталась рядом и с молчаливой заботой потрогала его лоб, словно играя в доктора.

Когда они вернулись в палатку, Августин лег на раскладушку, а девочка приготовила ему кофе. Напиток вышел пресным и водянистым: она развела слишком мало порошка и забыла добавить сгущенки, но Августин с благодарностью выпил все до капли. Потом он уснул, а когда открыл глаза, снаружи уже вечерело. Айрис сидела за карточным столиком и увлеченно читала дамский роман, беззвучно шевеля губами. На обложке неистово обнималась парочка в полупрозрачных шелковых одеждах.

– Интересно? – Голос Августина прошелестел так сипло, как будто впервые прорезался после недели молчания.

Девочка пожала плечами, неопределенно махнув ладошкой: «Ну, так себе». Дочитав страницу, она положила раскрытую книгу на стол корешком наверх и развела бурную деятельность в кухонном углу. Вскоре стало понятно, что она пытается повторить вчерашний ужин, который приготовил Августин. Он почувствовал гордость: выходит, ему удалось научить ее чему-то полезному, пусть и неосознанно. Возможно, что-то подобное чувствуют отцы, когда гордятся детьми, подумал он. Запах солонины разбудил его аппетит. Как только еда была готова, Августин доковылял до стола, и они с Айрис вместе поужинали при свете керосиновых ламп.

Когда Августин домыл посуду, Айрис уже спала на его раскладушке, полумесяцем свернувшись вокруг недочитанной книги. Он запер дверь на маленькую щеколду, чтобы ветер не ворвался к ним посреди ночи, а потом немного погрел влажные руки у печки. Погасив керосиновые лампы, лег на раскладушку, где спала Айрис, кое-как угнездившись сбоку на узком матрасе. Девочка слегка подвинулась, сбросив книгу на пол, но не проснулась. Августин засыпал, слушая ее дыхание, и наконец понял, что было причиной сверлившего душу страха, который мучил его последнее время: любовь.

* * *

Старшие классы школы и почти все годы в колледже Августин провел, словно прячась от окружающих под мантией-невидимкой. Тихий, умный и недоверчивый юноша, лишь на последнем курсе он узнал, что две девушки, сидевшие с ним рядом на занятиях по термодинамике, давно положили на него глаз. Стоит ему захотеть, и он получит любую из них, – а может, сразу обеих. Другой вопрос, хотел ли он этого? И что бы стал делать дальше?

У него уже был секс – однажды, в старших классах, – и он счел это занятие довольно приятным, но слишком суетливым, чтобы всерьез им увлечься. И все же этот способ романтической подзарядки его манил, как и все неизведанное. Было здесь нечто сложнее простого сплетения человеческих тел, и это касалось загадочной сферы эмоций. Августин никогда не отступал перед сложной научной задачей, поэтому, недолго думая, переспал сначала с одной сокурсницей, а затем и с другой.

Девушки оказались подругами по студенческому клубу, быстро узнали, что встречаются с одним и тем же парнем, и очень разозлились на него и друг на друга. Семестр прошел на фоне слез и писем с угрозами; одну из девушек даже исключили из колледжа. Тем не менее, Августин счел эксперимент удавшимся. Он кое-чему научился и понял, что еще многое предстоит узнать.

В последующие годы он продолжил ставить опыты в сфере эмоций, разрабатывал новые, все более действенные способы привлечь женское внимание. Он активно, не скупясь на комплименты и подарки, добивался любви подопытных, а когда девушки наконец в него влюблялись, – бросал их. Это происходило постепенно: сперва он переставал звонить, потом – оставаться на ночь; затем прекращал нашептывать льстивые нежности. Девушки не хотели терять того, кем в мыслях уже завладели, поэтому с удвоенным рвением старались его удержать. Их сексуальные уловки становились изобретательнее, и Августин наслаждался этими дарами сполна, – а потом ругал подопытных за отсутствие гордости. Приглашения в кафе, кино или музей начинали поступать от них в одностороннем порядке. В конце концов Августин полностью рвал отношения. Он никогда не прощался и не тешил никого дежурным «дело не в тебе, дело во мне». Он просто исчезал навсегда. И если обиженная пассия находила его и припирала к стенке, он добивал ее равнодушием: вел себя так, словно встречался с ней только от скуки. Стыда он не чувствовал, только любопытство.

Женщины, которые пали жертвами его экспериментов, отзывались о нем довольно предсказуемо: козел, подлец, сукин сын, подонок. Награждали его и клиническими диагнозами: неисправимый лжец, социопат, псих, садист. Некоторые эпитеты его удивляли, хотя порой он думал: а вдруг они правдивы? Да, «козла» он, пожалуй, заслужил, – но «социопата»? Впрочем, когда ему было от двадцати до тридцати с небольшим – до того, как он получил работу в Нью-Мексико, – такая характеристика могла быть вполне справедливой. У всех своих женщин он наблюдал такие сильные чувства, каких никогда не испытывал сам. Всего лишь намек на симпатию с его стороны разжигал в них бурю эмоций.

Августин не помнил, любил ли свою мать или просто манипулировал ей в личных целях. Неужели уже в детстве он проводил эксперименты – смотрел, какие приемы работают, а какие нет? Возможно, он всю жизнь был таким?.. Ответы его не слишком интересовали – что только подтверждало верность предположений.

Он никогда и ничего не принимал близко к сердцу. Он хотел лишь заглянуть на территорию любви: посмотреть, что за цветы там цветут, что за звери обитают. Чем отличается влюбленность от плотского вожделения? Разные ли у них симптомы? Августин бесстрастно препарировал любовь – нащупывал ее границы, выявлял изъяны. Он не поддавался чувствам – он досконально их изучал. Его это развлекало: еще одна неизведанная область знаний. И хотя свою основную работу он считал гораздо более благородной, тем не менее, вопросы касательно любви не находили быстрых ответов, все время оставалось что-то непознанное. А Августин привык добираться до истины, поэтому продолжал свои изыскания.

Однако эксперименты таили опасность и для него самого. Когда-нибудь он должен был оступиться. Подопытных появлялось все больше, их чары становились коварнее. Он находил новых женщин в кафе, встречал их на работе, на прогулке. И все они друг друга знали – ведь когда меняешь девушек, как перчатки, проще всего приметить новую среди подружек предыдущей. Августин не утруждал себя извинениями. Легче было молча исчезнуть – устроиться в другую обсерваторию, получить новый исследовательский грант или уехать преподавать на другой конец страны. Начать с чистого листа. В любовных связях он видел лишь побочный проект, а во главе угла всегда оставалась работа – та, что посвящена звездам. Ему нравилось разнообразие женских тел, нравились груди, бедра и животики, – но только в качестве разгрузки после рабочего дня.

Поведение влюбленных женщин оставалось для него загадкой. Они раздували из мухи слона, часто несли всякий вздор.

Когда Августин получил свою первую ученую степень, его отец уже умер, а маму навсегда заточили в психиатрическую лечебницу. Других родственников у него не было, не у кого было учиться любви. Из детства он вынес блеклые воспоминания о болезни и безрадостных буднях.

Августин не любил смотреть телевизор, не читал романов. Знания он черпал из самой жизни, наблюдая за ней. Так он подошел и к вопросу любви: опытным путем установил, что она прячется в неистовом вихре не всегда приятных эмоций, – словно незримый и недостижимый центр черной дыры. Любовь не подчинялась логике и прогнозам. Эксперименты Августина лишь подтверждали, насколько чужды ему подобные материи. Со временем он пристрастился к алкоголю, а к женщинам охладел. Новый, быстрый способ забыться доставлял ему гораздо меньше проблем.

Когда Августину было за тридцать, его пригласили работать в Сокорро, штат Нью-Мексико. Там располагался Комплекс имени Карла Янского – центр передовых исследований в области радиоастрономии. Молодой и фотогеничный ученый, он привлек внимание прессы; его работа считалась прорывом в своей области. Но он знал, что еще не оставил значимого следа в истории, что настоящие открытия ждут его впереди. Цель была близка. Он чувствовал, что вот-вот представит миру теорию, которая вознесет его на научный олимп.

Слава беспринципного сердцееда сопровождала его повсюду, куда бы он ни направлялся, – как, впрочем, и репутация незаурядного и въедливого исследователя. Все обсерватории мира предлагали ему работу, да и университеты вовсю приглашали на должность профессора. Но Августин ненавидел преподавать, он всегда хотел – жаждал – познавать неизведанное.

Работа в Комплексе имени Янского стала для него непривычной передышкой от фундаментальных исследований, однако ему предложили кругленькую сумму, причем без нудного оформления бумаг и необходимости обивать пороги вышестоящих инстанций. Августин решил, что год-другой, посвященный радиоастрономии, вполне может дать тот толчок, который выведет его карьеру на новый уровень.

Он купил билет и, захватив свой единственный чемодан-страдалец, который колесил с ним по всему свету со студенческих лет, уехал в Сокорро. Встретили его радушно. Он быстро освоился, радуясь смене обстановки и возможностям, которые открывались на новом месте. Августин пробыл там почти четыре года – дольше, чем планировал изначально, дольше, чем где-либо еще со времен колледжа. Именно там, в Сокорро, он повстречал женщину по имени Джин.

12

– Чудесное утро для космической прогулки, – улыбнулась Деви напарнице.

В смотровом щитке ее шлема медленно проплывало отражение корабля. Салли почти не видела за зеркальной поверхностью лица подруги, но различила проблеск ее улыбки. Космос был неподвижен, словно раннее утро перед тем, как зачирикают первые пташки и солнце пробудит природу ото сна, – но здесь, наверху, не существовало таких понятий как рассвет, полдень или вечерние сумерки. Только уснувшее в вечности мгновение тишины. Не было ни до, ни после – лишь бесконечное сияние времени, застывшего между ночью и днем.

Салли не волновалась. Все получится, думала она, плывя в невесомости с новой антенной и чувствуя вибрацию реактивного ранца за спиной. Изредка в наушниках звучал голос Деви или Харпера. Приближалась хвостовая часть корабля. С установкой антенны придется повозиться, однако времени хватало. У Салли было все, что нужно: план действий, напарница, группа поддержки. И даже чертов реактивный ранец. Она верила: все получится как надо.

Деви первой добралась до места установки. Она подготовила тросы и, как только Салли подобралась ближе, пристегнула их к спутниковой тарелке, чтобы та не отлетела, пока они будут подключать проводку и крепить мачту антенны к корпусу корабля.

Тарелка покачивалась в путах, словно большая круглая ладонь махала в знак приветствия. Напарницы пристегнулись тросами к рабочему месту. Оттуда, где старая антенна соединялась с кораблем, торчали провода, напоминая змееподобные локоны Медузы Горгоны. Деви терпеливо, следуя внутреннему чутью, распутывала их и опять собирала в пучки, чтобы потом соединить с начинкой новой антенны. Салли подавала коллеге инструменты, пристегивая к разгрузочному поясу нужные запчасти.

Так прошло несколько часов. Работали в основном молча. Время от времени Деви просила у Салли тот или иной инструмент, полностью сосредоточившись на задаче, а Салли бдительно следила за процессом.

Работа двигалась по плану. И все же что-то настораживало. Глотнув воды через трубочку, встроенную в скафандр, Салли размяла шею – повертела головой, насколько позволял шлем.

– «Этер», прием! Сориентируйте по времени.

– Шесть часов с момента выхода из шлюза, – ответил Харпер. – Вы молодцы!

– Все почти готово, – сказала Деви. – Салли, можешь подержать мачту примерно в дюймах четырех над местом установки?

– Будет сделано!

Сматывая тросы, Салли начала подтаскивать тарелку ближе и схватила ее за мачту, как только смогла дотянуться. Затем отпустила тросы и притянула антенну к корпусу корабля, оставив небольшой зазор, как просила напарница.

– Отлично! – воскликнула Деви.

Прошел еще час, прежде чем они смогли наладить электрику. Пока Деви заталкивала провода в отверстие, Салли направляла мачту. Наконец, антенна встала на место. Осталось прикрепить ее болтами к корпусу корабля. Дело было практически сделано. Салли снова глотнула воды и похлопала подругу по плечу.

– Молодчина!

Деви не ответила. Она безвольно парила рядом. Дурное предчувствие, которое преследовало Салли с тех пор, как они покинули корабль, моментально выросло в неподдельный страх.

– Деви, что с тобой? – Салли старалась не поддаваться панике, но в голове у нее стучало: нет, нет, нет! – снова и снова, будто чья-то зловещая рука перебирала четки.

В наушниках послышался треск помех, а затем – ругательства, приглушенные, но различимые, несмотря на попытки Харпера прикрыть рукой микрофон.

– Деви! Что случилось?

Все еще держась за мачту антенны, Салли подлетела вплотную к подруге и попыталась разглядеть ее лицо за зеркальным стеклом шлема. В наушниках снова зашуршало.

– Приборы показывают, что у Деви проблемы со скафандром. Избыток углекислого газа, – доложил из командного отсека Тибс. – Деви! Ты меня слышишь? У тебя резко убывает запас кислорода!

Салли вгляделась в лицо напарницы за бликующим стеклом и сразу поняла: дело плохо. Деви словно оцепенела, взгляд был расфокусированным, глаза закатывались. Ей явно стоило больших усилий оставаться в сознании.

– Что там у вас происходит? Ответьте! – раздался голос Харпера.

Салли встретилась взглядом с Деви, которая силилась что-то сказать.

– Фильтр, – наконец, прошептала она. – Патрон с гидроокисью лития… с ним неполадки. Я не заметила, потому что… – она сделала глубокий вдох, но кислорода, чтобы насытить легкие, не хватало. – Как же я могла не заметить…

– Быстро к шлюзу! – Харпер почти перешел на крик.

– Боюсь… я уже не успею, – прохрипела Деви, задыхаясь.

Руки перестали ее слушаться, мелко затряслись, и Салли увидела, как отвертка выскальзывает из громоздкой перчатки и летит прочь, в пустоту. Все происходило очень быстро. Всего несколько секунд – и Деви уже потеряла сознание. Ее качало на тросе из стороны в сторону, словно деревце на ветру. Салли оцепенела, вцепившись в мачту антенны.

– Деви! Деви!

За отблесками на зеркальном стекле Салли разглядела ее лицо – умиротворенное, каким не было долгие месяцы. Девушка как будто спала и видела приятные сны. Больше никаких кошмаров, тревог, одиночества.

С корабля не доносилось ни звука: не веря собственным глазам, коллеги проверяли жизненные показатели Деви. Когда в наушниках прозвучал голос Тибса, все и так уже было ясно.

– Ее больше нет, Салли. Времени и правда не хватило бы. Ты бы не успела…Ты ничего не могла сделать.

Что ей говорили потом, Салли почти не слышала, все сливалось в монотонный гул. Слова ничего не значили. Она не отрываясь глядела в темноту шлема напротив – на спящую подругу, которой не суждено было проснуться.

Салли не выпускала из рук мачту антенны, инстинктивно заботясь о сохранности тарелки, – и больше не могла думать ни о чем другом. Волнами накатывал ужас, заглушая мысли, смазывая голоса.

Оправившись от первого потрясения, она поняла, что рация молчит. Давно уже? Минуту или несколько часов? Как бы то ни было, работа осталась недоделанной – а значит, ее предстояло завершить.

– Вызываю «Этер», – сказала Салли в микрофон.

– Слушаю, Салливан, – тут же откликнулся Харпер.

– Я жду… – Она запнулась, почувствовав комок в горле, и глотнула воды. – Жду ваших указаний, капитан. Что делать дальше?

Харпер, кажется, облегченно выдохнул, затем послышалось неразборчивое бормотание Тибса.

– У тебя есть дрель? – спросил капитан.

Она проверила пояс с инструментами.

– Есть.

– А болты?

Она нащупала их свободной рукой.

– Да, болты тоже есть.

– Хорошо. Действуем по старому плану. С первыми двумя болтами придется повозиться, потому что надо будет придерживать мачту, – а потом можешь ее отпустить и работать обеими руками. Все ясно?

Салли не могла двинуться с места.

– Я думаю… – начала она.

Харпер перебил:

– Нет. Нет времени на раздумья. Сначала один болт, затем другой… Только не торопись.

Она начала работать. А когда закончила, не спросив Харпера, отцепила подругу от троса. Салли знала: Деви так хотела бы.

Фигура в скафандре уплывала все дальше от корабля, становясь меньше и меньше, а потом, съежившись до размеров маленькой белой звездочки, пропала во тьме. Будет ли Деви летать среди планет вечно? А может, ее притянет Солнце? Или какое-то другое далекое светило? Салли вспомнила «Вояджер», покинувший пределы Солнечной системы и ушедший в вечное плавание меж звезд. Она надеялась, что Деви повторит этот путь, что ее безжизненное тело останется невредимым и каким-то образом отправится в бесконечное, невообразимое путешествие по Вселенной.

Салли застыла, вглядываясь в черное пространство, куда уплыла подруга, тихо моля великое ничто ее уберечь.

* * *

На следующее утро Салли проснулась с громким криком. Никогда прежде она не чувствовала такого ужаса. Страх долго не покидал ее и после пробуждения, ворочаясь где-то внутри. Она снова и снова видела, как крошечной белой искоркой уплывает Деви в черную бездну. Вначале Салли хотела все переиграть, придумать другой финал: представляла себе сцены, в которых успевала вовремя доставить Деви на корабль, в которых замечала, что фильтр сломан, задолго до того, как подруга начинала задыхаться… Увы, фантазии не успокаивали. Деви по-прежнему была мертва, а Салли – жива. В это не хотелось верить, но так распорядилась судьба.

Салли сделала в точности то, что сказал ей Харпер: постаралась ни о чем не думать и закрепила один за другим все болты – час работы, тянувшийся целую вечность. А затем вернулась на корабль, где ее молча ждали четверо коллег, и проплыла мимо, ничего не сказав. Вернулась в центрифугу, к себе в ячейку, и задернула штору. Она спала и бодрствовала одновременно. Думала обо всем и ни о чем. Ужас случившегося укоренился в мыслях – в бессознательном, в подсознании, в сознании; просочился повсюду, словно межзвездное пространство. Губительная, ледяная, клокочущая тьма была и небом, и землей, окружая корабль безжалостным равнодушием. Людям тут было не место, опасность угрожала отовсюду.

В конце концов Салли перестала убегать от страха и позволила его болезненному пульсу слиться с биением собственного сердца, позволила ужасу накатывать и отступать в такт дыханию. Страх встроился в ее тело, стал неотъемлемой частью. Салли поняла, что никогда уже не будет чувствовать себя в безопасности.

Случившееся разбудило в подсознании что-то глубоко потаенное. Больше не подчиняясь обычному течению времени, мозг начал заново проигрывать все самые тяжелые события ее жизни. Вот аэропорт, Джек уносит Люси. Салли видит ее крошечное, похожее на сердечко, личико, ее прощальный взгляд. В тот день Салли бросила семью и уехала в Хьюстон. Она надеялась, что после разлуки жизнь наладится, хотя в глубине души прекрасно все понимала. И тем не менее решила лететь. Когда она садилась в самолет, на воротнике ее рубашки еще подсыхали дочкины слезы.

Накануне первого полета в космос Салли снова попрощалась с родными. К тому времени Джек подал на развод. Люси росла не по дням, а по часам – уже разговаривала длинными, сложными предложениями; ее светлые волосы начали темнеть, а невинная доверчивость во взгляде – таять. И когда Салли попыталась ее утешить дежурными фразами вроде «Ты оглянуться не успеешь, а я уже вернусь», – девочка сердито нахмурила бровки.

Затем пришло время вернуться. Салли позвонила в дверь дома, который когда-то считала своим, и ей открыла… Как-там-ее-зовут. Вообще-то, Салли прекрасно знала, что женщину звали Кристен. Эти семь букв навсегда отпечатались в ее мозгу, словно неудачная татуировка. Дочка сидела на коленях у Как-ее-там, а потом неохотно пошла с родной матерью в кино. Джек закатил глаза, услышав, что Салли в понедельник должна быть в Хьюстоне. Джек, его новая жена и Люси сидели рядышком на диване, а она, Салли, уходила, понимая, что о ее родных теперь есть кому позаботиться, что теперь они кому-то дороги, любимы кем-то другим, – и ничего тут не поделаешь. Ее заменили, и замена получилась во всех отношениях удачная. Салли знала: такой хорошей матерью и женой ей никогда не стать.

Товарищи по команде не оставляли Салли одну. Они подходили к ее спальной ячейке, пытались достучаться… Их голоса звучали будто издалека. Когда Харпер и Тибс осмелились отодвинуть штору, Салли смогла проронить только одно слово: «Завтра». Больше всего она хотела, чтобы день, наконец, закончился, и следующий пришел ему на смену. Это был единственный способ скрыться – не от дня самого по себе, а от мгновения тишины между светом и тьмой, в котором Салли застыла, вцепившись в антенну, а Деви умирала у нее на глазах.

Салли не хотела отталкивать своих коллег, своих друзей. Она видела отголоски боли в их плотно сжатых губах, в складках у переносицы. Но ничего, кроме «завтра», ответить не могла. День переполнился – в нем никому уже не было места.

* * *

Будильник пропищал как обычно. Салли сразу поднялась, несмотря на бессонную ночь. Она не знала, что делать, но и прятаться вечно не могла. У команды оставалась работа – нужно было настроить антенну, из-за которой все и случилось.

Салли переоделась в чистое, застегнула комбинезон. Пробежавшись пальцами по нашивке на груди, нащупала первую букву своего настоящего имени, которым не называл ее даже Джек. Еще с колледжа все звали ее по фамилии, доставшейся от матери, – Салливан. Коротко – Салли.

Закрыв глаза, она вспомнила нашивку с инициалами Деви: три белые буквы на винно-красном фоне: «Н. Т. Д.». «Н» значило «Ниша».

– Ниша Деви, – прошептала Салли.

Затем повторила снова. И снова. Как мантру – или молитву?

На кухне сидел Тэл – ел овсянку прямо из герметичного пакетика, в которых хранилась большая часть их продовольственных запасов. Жесткие курчавые волосы стояли дыбом – точно так же, как в невесомости.

– Привет, – замявшись, поздоровался он.

– Доброе утро, – ответила Салли и села напротив со своей порцией овсянки.

– Рад, что ты снова в строю.

Они поели в тишине. Встав из-за стола и выбросив пустую упаковку, Тэл подошел к Салли.

– Произошла трагедия, но твоей вины в этом нет, – промолвил он и легонько сжал ее плечи.

Салли заставила себя доесть завтрак, хотя овсянка была невкусной до тошноты. Впереди ожидали другие дела; Салли твердо решила, что переделает их все до единого. Ради Деви.

На столе лежала колода карт, в которые они с Харпером раньше играли. Раньше? А вернутся ли к ней прежние чувства? Сможет ли она снова от души рассмеяться, как еще пару вечеров назад? Обменяться с Харпером глупыми шуточками, разбросав карты по всему столу? Едва ли.

Вспомнилось, как мать учила ее раскладывать пасьянс. «Чтобы не сидеть без дела», – выразилась Джин. Полезный оказался навык. Часы, проведенные в одиночестве у мамы в кабинете, Салли запомнила лучше, чем все остальное детство. Школьные годы промелькнули как в тумане. Друзья из начальных классов стали безликими мазками на холсте воспоминаний. Лишь мамин кабинет она помнила во всех деталях. А еще посиделки по утрам на кухне, когда Джин читала ей вслух газетные заголовки, и ночи в пустыне под открытым небом. Шелест карт по пластиковой столешнице, рокот кондиционера, голоса, едва доносившиеся из-за двери, – вот настоящее.

Салли безмерно гордилась своей матерью. Ей бы и в голову не пришло жаловаться, что Джин не учит ее плавать брассом, ездить на велосипеде или жарить яичницу. Маминому повышению на работе девочка радовалась в сотню раз больше, чем своим пятеркам и школьным наградам. Ведь это была их общая победа – совместная жертва, которая принесла плоды. Салли легко переносила заточение в темном, пыльном кабинете, потому что не сомневалась: в этот самый момент Джин делает что-то очень важное – наверняка меняет к лучшему весь мир. В детстве Салли восхищалась мамой, как никем другим, и чем больше узнавала о ее профессии, тем больше хотела пойти по ее стопам.

О своем безликом отце Салли слышала нечто похожее. Его работа была важнее и грандиознее семейных уз. На все вопросы дочки Джин неизменно отвечала, что отец – светило науки – настолько умен и предан профессии, что в его сердце не хватило бы места еще и для них двоих. Мать твердила, что Салли должна им гордиться и понимать: он ушел, потому что мир нуждался в нем больше.

– Послушай, медвежонок, – говорила Джин, – твой отец слишком велик, чтобы всецело посвятить себя семье. Вот мы с тобой поменьше и поэтому отлично подходим друг дружке.

Когда Салли исполнилось десять, все изменилось, пошло наперекосяк. Они с матерью и ее новым мужем переехали в Канаду. Через год Джин забеременела, а когда Салли стукнуло одиннадцать, родились ее сестрички-близняшки. Джин забросила науку и занялась воспитанием детей, всецело погрузившись в хлопоты материнства. Близняшкам она уделяла столько времени, сколько никогда не посвящала своей первой дочери. Салли больше не могла гордиться матерью. Зачем маленькая девочка целыми днями сидела одна в кабинете? Где теперь та работа? Ради чего все жертвы?

Близняшки росли. Когда они заговорили, Джин научила их звать ее «мамочкой». Салли никогда ее так не называла. В новой семье не было места угрюмой девочке-подростку. Салли поступила в школу-интернат и навещала мать, только когда общежитие закрывалось, и больше некуда было податься. Сперва она ждала, что Джин возмутится, попросит чаще звонить и писать, поймет, что дочка чем-то недовольна… Нет, мать приняла ее отъезд как должное. Салли закончила школу, прогуляла выпускной и выбрала колледж далеко на юге – там, где прошли самые счастливые дни ее детства.

Мать умерла, прежде чем Салли защитила диссертацию: третья, нежданная, беременность; ребенок не выжил. Джин так и не пришла в сознание после операции. Когда Салли приехала, она увидела лишь загримированное до неузнаваемости тело. На похоронах она села рядом с сестрами – малышками с медово-карими глазами и рыжеватыми, как у отца, волосами, – и отчетливо поняла, что теперь у нее никого не осталось; новая семья никогда не станет ей родной.

Капитан пододвинул ей кружку с крепким кофе. Вздрогнув, Салли вернулась к реальности, – немного стыдясь, что горевала не о Деви.

– Тебе не помешает взбодриться, – сказал Харпер.

Она попыталась улыбнуться, но мышцы лица не слушались, словно отторгая чужую личину.

– Пожалуй, ты прав. – Она глотнула кофе.

Напиток обжег небо, однако Салли даже с облегчением почувствовала что-то настоящее, болезненное, способное хоть на миг отвлечь от тягостных мыслей.

– Прости, что вела себя вчера грубо, – прошептала она и снова отпила из кружки.

Харпер медленно покачал головой.

– Не извиняйся. Я все понимаю. Порой мне тоже хочется побыть одному. Я рад, что тебе уже лучше.

Она крепче обхватила пальцами кружку.

– Я не сошла с ума, не волнуйся.

Он невольно усмехнулся – и тут же прикусил губу.

Салли отодвинула кружку с недопитым кофе, встала из-за стола и замерла на мгновение, не зная, куда податься.

– Пойду поработаю.

– Хорошо, – кивнул Харпер. – Тибс, наверное, уже в отсеке связи.

– Значит, буду там, – подытожила Салли.

13

Прошло уже две недели на озере Хейзен – достаточно, чтобы исследовать в лагере каждый уголок, – а Августин никак не решался зайти на радиобазу. Он обходил ее стороной, словно за дверью маленькой хижины сосредоточилась неведомая, слишком мощная сила – исполинское ухо, улавливающее вещи, которых лучше не слышать.

В лагере не было телескопа – окошка в космос, – поэтому вместо работы Августин теперь играл с Айрис. Они наконец добрались до острова и понаблюдали за местными зайцами, хохоча над тем, как ушастые в панике разбегаются кто куда. Некоторые скакали по льду до самого берега, а потом скрывались в окрестных горах. Августин научил девочку играть в шахматы – в палатке нашелся походный набор, а парочку недостающих пешек заменили монетками. На берегу озера Августин и Айрис лепили снеговиков.

А еще они пировали. После скудных и однообразных обедов в обсерватории местное изобилие привело их в восторг. Здесь обнаружился целый паноптикум банок и баночек: тушенка, мясной рулет, жареные цыплята в рассоле, тунец; овощи всех видов, какие только приходили на ум, даже баклажаны и окра; энергетические и протеиновые батончики, печенье, мясной концентрат в брикетах; яичный порошок, сухое молоко, растворимый кофе, смесь для блинов. Запасы сливочного масла, топленого свиного сала и кондитерского жира тоже были невероятными.

Айрис влюбилась во фруктовые смеси, смаковала каждую вишенку в сиропе, довольно жмурясь и улыбаясь уголками рта. А Августина впечатлили ингредиенты для выпечки. Наконец-то у него появилась возможность готовить свежую, с пылу с жару, еду. Сперва он попробовал состряпать кекс, затем – пшеничные лепешки с изюмом и шоколадом, потом научился печь хлеб. Пищевой соды, как и муки, было полным полно – столько не съесть и десятку людей за десяток лет. Вдоволь нашлось и специй: лукового и чесночного порошка, красного и черного перца, корицы, мускатного ореха, карри, поваренной соли.

Августин много готовил лишь в детстве, с матерью, но сейчас все прелести процесса быстро вспомнились, заиграли новыми красками. Мать частенько затевала пир горой, а потом бросала начатое, отвлекаясь на что-то другое и оставляя сына разбираться с хаосом на кухне. Августин уже и забыл, что неплохо доделывал за матерью сложные блюда. Более того, он забыл, как ему это нравилось. Чувство было непривычным. Он давно уже ничем не увлекался по-настоящему.

Дни становились длиннее, а снег потихоньку исчезал. На окрестных холмах – тех, что пониже, – проклюнулась трава. Затем группками распустились первоцветы, разукрасив склоны, еще покрытые остатками снега. День весеннего равноденствия давно миновал, приближалось летнее солнцестояние, а с ним рука об руку – белые ночи.

Августин никогда не жил в Арктике в теплое время года; он всегда улетал на юг, как только наступало лето, и начинали курсировать грузовые самолеты. Звезды исчезали с неба на целый сезон, лишая его работы и всяких причин оставаться. И только сейчас он понял, как много тогда терял.

Пять лет назад он прибыл в обсерваторию Барбо – пожилой ученый на закате своей карьеры. Он искал покоя, хотел привести дела в порядок. Суровый климат манил – арктический пейзаж как нельзя лучше отражал душевное состояние Августина. Он мог бы попытаться спасти то, что осталось, – а вместо этого сбежал на остров у Северного полюса. Сдался. Всю жизнь, где бы он ни находился, его преследовали невзгоды. Не удивительно. Заслужил.

Августин смотрел, как Айрис носится по берегу, прыгая через камни, и его охватило странное чувство – радостное, но в то же время печальное. Он никогда еще не был так счастлив и одновременно так удручен. Это чувство напомнило ему о Сокорро.

Годы, проведенные в Нью-Мексико, запомнились ярче и острее всего. Только теперь, много лет спустя, ему наконец стало ясно, что в Сокорро он упустил самую лучшую возможность прожить жизнь, похожую на нынешнюю: сидеть у кромки озера, вдыхать ароматы весны, наблюдать за маленькой девочкой, чувствуя себя благодарным и довольным, чувствуя себя живым.

Однажды женщина по имени Джин вырвала его из мира спокойных размышлений и бросила в жаркое пламя чувств. Он не мог просто за ней наблюдать, он хотел был замеченным, хотел обладать ею. Она стала для него чем-то большим, чем очередной подопытной или числом, занесенным в статистику. Джин лишала его покоя, сбивала с толку. Он любил ее – конечно, любил. Теперь он мог честно себе в этом признаться.

Когда она забеременела, ей было двадцать шесть лет, а ему – тридцать семь. Что было у него за плечами? Родительский пример да собственные безжалостные эксперименты. Он боялся влюбляться, поэтому сказал, что не хочет быть отцом – никогда. Джин не заплакала – он это запомнил, потому что ждал от нее слез. Она лишь молча посмотрела на него большими грустными глазами. «Жизнь тебя поломала, – сказала она. – Как жаль». Она была права.

Августин нашел вакансию в Чили, в пустыне Атакама, где уже однажды работал, и как можно быстрее уехал из Нью-Мексико. Он постарался забыть о Джин. Прошло несколько лет, прежде чем он позволил себе думать о ней вновь – о том, как могла бы сложиться судьба и о том, что уже свершилось. О ребенке с его генами, который, возможно, унаследовал цвет его глаз, форму губ или носа, но который рос без отца. Августин пытался прогнать эти мысли из головы, однако они возвращались. В конце концов он все-таки позвонил в Сокорро… Узнать удалось немного. Джин покинула Нью-Мексико вскоре после того, как уехал он, но продолжала общаться кое с кем из бывших коллег. Они-то и рассказали, что одним ноябрьским днем где-то в Южной Калифорнии у нее родилась девочка.

Августин выяснил, где работала Джин. Долгие месяцы он носил бумажку с адресом в кошельке, рядом с водительскими правами. Дождавшись дня рождения дочери, он прислал ей в подарок самый дорогой любительский телескоп, на который хватило денег. В ответ – ни весточки, ни домашнего адреса. Джин не могла не догадаться, от кого подарок. Ей предстояло решить, рассказать ли об этом ребенку. Августин усомнился, что дочка о нем знает. Возможно, Джин солгала, что он умер, пропал во вражеском плену, годами бороздил моря. А может, поведала правду и сказала… что именно? Что он не хотел ребенка? Что не любил ни мать, ни будущее дитя?

Августин продолжил отправлять подарки. Никаких открыток – лишь ежегодные ценные подношения носительнице его генов. Время от времени он отправлял Джин чеки. Он знал, что она их обналичивает, но в ответ ничего не приходило. Лишь однажды она прислала простой белый конверт с фотографией внутри. Она отправила его в обсерваторию в Пуэрто-Рико, когда Августин уже перебрался на Гавайи, поэтому письмо пришло с опозданием в несколько месяцев. Девочка была похожа на мать. Наверное, к лучшему.

Следующий подарок, который Августин выслал в Калифорнию, вернулся с пометкой «недействительный адрес». С тех пор Джин не объявлялась. Августин в какой-то мере был даже рад. Каждый раз, отправляя подарок, он расписывался в своей неспособности дать дочери больше. Он оставался безликим адресом на конверте.

Страстная увлеченность, с которой начинался его карьерный взлет, уступила место одержимости. Он долгие годы чувствовал, что обречен на одиночество, и наконец смирился.

* * *

На земле неподалеку от лагеря начали вить гнездо две полярные крачки. Видимо, птицы решили, что все озеро принадлежит им, и когда Августин пытался подойти ближе, на него нападали две серо-белые пернатые бомбочки. Мелькая красными лапками и клювами, громко крича, они что было мочи хлестали его крыльями. К Айрис птицы относились не столь враждебно, а вот Августину доставалось. Его не раз клевали прямо в темечко, и в конце концов он раздобыл себе щит – нашел у палаток квадратный лист фанеры. Расклад изменился не в пользу птиц, и после нескольких стычек они сменили гнев на милость, позволив человеку приблизиться к гнезду. Сперва Августин удивился, как легко они сдались, потом решил, что птицам, проводившим всю жизнь в перелетах между Арктикой и Антарктикой, не слишком свойственно геройствовать. Строительство гнезда продвигалось очень бодро. Оставалось только гадать, как много повидали птицы во время своих путешествий и откуда у них брались силы, чтобы из года в год проделывать один и тот же путь. Августин поражался упорству этих небольших созданий, растивших потомство на краю света.

Одна из крачек повернула голову и уставилась на человека черной бусинкой глаза.

– Ты знаешь то, чего не знаю я? – спросил ее Августин.

Птица взъерошила клювом перья и отпрыгнула подальше.

Однажды утром солнце взошло и решило не садиться вовсе. Еще пару дней оно пряталось за горы, но горизонт не пересекало, а потом насовсем зависло в небе, не давая себе отдыха. С тех пор Августин окончательно утратил чувство времени. Он давно уже потерял счет часам – помнил лишь, что полярный день начинается в середине апреля. Точно так же он знал, что в конце сентября над озером начнут сгущаться сумерки. Солнце будет спускаться все ниже, пока полностью не исчезнет за горизонтом, вновь погрузив Арктику в долгую полярную ночь.

Время теперь ничего не значило. За ним стоило следить, чтобы оставаться на связи с внешним миром; учитывая, что попыток никто не предпринимал, часы и дни утратили всякий смысл. Естественным хронометром Земли всегда были свет и тьма, и Августин решил, что продолжит на них ориентироваться, несмотря на то, на какой широте находится. Зима его подкосила – ослабила иммунитет, сделала движения медленными, а настроение мрачным, – но как только солнце стало светить постоянно, он ощутил душевный подъем. Будто электрический разряд взбудоражил нервы. Жизнь потекла в приятном ритме: когда он чувствовал усталость – ложился спать, когда хотел прогуляться – навещал полярных крачек. А еще устроил что-то вроде веранды под открытым небом: водрузил у входа в палатку садовое кресло – слегка кособокое, сколоченное из кусков фанеры предыдущими обитателями лагеря, – да пустой ящик в качестве подставки для ног. Хорошенько закутавшись, Августин садился в кресло и, щурясь, устремлял взгляд на снежный покров озера. На смену холодным ветрам, гулявшим над долиной, вот-вот уже должны были прийти теплые.

Айрис тоже легко приспособилась к отсутствию ночей. Теперь она предпочитала долгому сну короткие, но частые перерывы на отдых. Она ела, когда Августин ставил перед ней тарелку; если голод приходил в другое время, она брала из продуктовых запасов печенье. Она много времени проводила на озере, иногда добиралась до острова, чтобы вспугнуть зайцев, с увлечением искала птичьи гнезда, которые всегда ютились прямо на земле. Ни деревьев, ни кустарников в округе не было – лишь низкие травы стелились вдоль земли, да торчали отовсюду каменные глыбы.

Полярная сова, которую путники заметили в первый день, стала такой же местной приметой, как и волчий вой в горах. Однажды светлой ночью – или днем – Августин проснулся от шума. Что-то большое и мохнатое с шуршанием задело борт палатки. Он сел и убедился, что Айрис спокойно спит. Похоже, это волк чесал бока об их жилище. Августин поежился: от зверя его отделяли лишь тонкий винил и прослойка изоляции, – затем пожал плечами и вновь погрузился в сон. Местные жители – четвероногие и пернатые – быстро свыклись с присутствием людей, Августин тоже начал привыкать к соседям.

Как-то раз проснувшись, он увидел, что снег полностью растаял. Озеро теперь звучало громче, лед шевелился и поскрипывал у берегов, его гладкая поверхность из бледно-голубой превратилась в тускло-серую, на ней появились лужицы талой воды. Наконец, ледяная корка треснула, и легкий ветерок заворошил в воде осколки со звуком, похожим на звон бокалов, – природа поднимала тост за наступление лета.

Однажды – Августин решил, что это было в начале июля, – над озером прогремел шторм, выбрасывая на берег окатанные льдинки, словно морскую пену из белого кварца. Вода омыла мягкую почву, и в окрестностях потеплело. Вскоре Августин уже сидел в садовом кресле в одном термобелье, а девочка шлепала голыми пятками по каменистому пляжу.

Когда озеро освободилось ото льда, Августин, вволю выспавшись и неспешно позавтракав, отправился на берег. Он перевернул лежавшую там лодку и обнаружил под ней подвесной мотор и пару весел, а в заброшенной сторожке – рыболовные снасти. Августин сложил все находки в кучу – кроме мотора, который показался ему неподъемным – и отнес к самой кромке воды. Айрис с восторгом за ним наблюдала. Потом они вместе, дюйм за дюймом, подтащили к воде суденышко.

– Как насчет форели на ужин? – подмигнул Августин.

Айрис радостно взвизгнула – впервые за все время их знакомства. Она пустилась в пляс, перепрыгивая с ноги на ногу, как будто земля вдруг стала обжигать ступни, и только на лодке можно было спастись. Наладив удочку, Августин положил в карман оранжевую блесну и закрепил на поясе острый охотничий нож. Затем сбегал в палатку за контейнером для улова, положив на дно несколько выброшенных на берег ледышек. Девочка уже сидела в лодке, сгорая от нетерпения.

Двинулись в сторону острова. Айрис сидела на носу и поглаживала пальцами поверхность воды. Интересно, плавала ли она до этого, думал Августин, мерно гребя. На фоне громады гор и широкой глади озера девочка казалась крошечной. Удивительно, как ее тоненькая шейка не ломалась под тяжестью головы.

Когда лодка отплыла достаточно далеко, Августин отложил весла и занялся удочкой. Мальчишкой он рыбачил и, повозившись немного с катушкой, вспомнил забытые навыки. Первый заброс получился неудачным, второй вышел гораздо лучше. Блесна с легким шлепком ударилась об воду. Августин начал потихоньку наматывать леску так, чтобы блесна на другом конце приплясывала. Айрис внимательно следила за его руками. Он снова забросил удочку, а затем передал ее девочке. Она охотно принялась накручивать леску. Так они и менялись: Августин забрасывал, Айрис наматывала, – и ждать им пришлось недолго. Леска дернулась, удочка нагнулась к воде – сперва легонько, а затем сильнее, пока кончик не оказался в нескольких дюймах от поверхности. У Айрис загорелись глаза. Она крепче схватилась за удилище и вопросительно посмотрела на Августина.

– Держи крепче и продолжай крутить катушку. Похоже, у тебя там здоровенная рыбина!

Чем ближе Айрис подтаскивала добычу, тем сильнее та сопротивлялась. Августин хотел было забрать удочку и довести дело до конца, но девочка неплохо справлялась сама. Вскоре рыба билась уже у самого борта. Августин достал сачок и вытащил рыбину. По-видимому, им попался арктический голец весом около пяти фунтов – длиннее, чем рука Айрис, и толще раза в два. Рыба яростно подпрыгивала на дне лодки, теряя силы, но истово пытаясь выскользнуть за борт. Августин вытащил нож и уже собирался вонзить лезвие у основания ее черепа, когда вспомнил, с каким сочувствием отнеслась Айрис к убитой волчице.

– Лучше отвернись, – сказал он девочке.

Она решительно мотнула головой.

Августин ножом перебил рыбе хребет, вытащил крючок у нее изо рта и проткнул жабры, сделав по небольшому надрезу на каждом боку. Он держал гольца над водой, пока кровь стекала темными, густыми струйками по чешуе, капая с хвоста в прозрачную студеную воду. Августин взглянул на девочку: она так забавно морщила носик, что он рассмеялся.

– Прости, но люди не едят живую рыбу.

– Следующую я убью сама, – парировала Айрис.

Августин положил гольца в припасенный контейнер, льдинки на дне которого тут же порозовели, сполоснул в озере руки и нож, а затем убрал лезвие в рукоятку.

– Готово, – выдохнул он. – Теперь ты закинешь удочку?

Он показал, как сперва прижать леску указательным пальцем – и в последний момент отпустить. Девочка нетерпеливо кивнула.

– Знаю, знаю. – Она махнула рукой, чтобы Августин посторонился.

* * *

Вернувшись, они устроили пир горой: запекли рыбу, открыли банку зеленого горошка, развели картофельное пюре из порошка, добавив много чесночной приправы, – а после ужина уселись у палатки, наблюдая, как по водам озера светлыми змейками пробегает рябь. Когда чуть позже Августин проснулся в садовом кресле, он не мог понять, сколько времени провел на улице. По воде по-прежнему бежала легкая зыбь, солнце все еще припекало его голые ступни. Небольшое стадо овцебыков пришло напиться из озера. Животные столпились на противоположном берегу. Августин пониже надвинул на лоб широкополую шляпу, найденную в продуктовой палатке, и присмотрелся. Он насчитал восемь животных. А потом разглядел детеныша – тот прижимался к матери, едва заметный среди косм ее лохматой, еще не полностью слинявшей зимней шубы. Августин хотел позвать Айрис, но ее поблизости не оказалось. Наверное, спит, решил он. Встал с кресла, опершись руками о грубо сколоченные фанерные подлокотники, и спустился к кромке воды.

Животные утоляли жажду на мелководье. Маленький теленок нетерпеливо рыхлил копытцем землю, мыча и зарываясь мордой в мохнатый материнский бок.

– Umingmak, – пробормотал Августин.

Так инуиты называли овцебыков. Он понятия не имел, откуда узнал это слово и зачем его запомнил. Буквально оно значило «бородачи».

Августин провел рукой по своей клочковатой бороде, по длинным космам шевелюры – еще густой, несмотря на возраст. Он улыбнулся и на всякий случай ощупал уголки рта – убедиться, что все сделал правильно.

14

Салли не хотела делать перерыв и терять сосредоточенность, которая сдерживала поток мыслей, но так устала, что отвлекалась все равно. Почти все утро с ней бок о бок проработал Тибс. Они не говорили о том, что случилось при установке антенны; они вообще ни о чем не говорили, кроме текущих задач. Салли была благодарна ему за молчание. Сил хватало лишь на настройку новой системы связи. Даже проблеск сочувствия мог выбить из колеи. Вынудить вернуться на койку, задернуть штору – и повсюду, куда бы ни упал взгляд, видеть Деви в громоздком белом скафандре, исчезающую во тьме.

Тибс первым предложил сделать перерыв на обед. Глядя, как он выплывает из отсека, Салли заметила, что даже в невесомости его плечи кажутся поникшими. Тибс был опустошен, словно использованный тюбик зубной пасты. Салли поняла, что все это время совсем не думала о других. Трагедия ударила не по ней одной. Вся команда смотрела, как Деви улетает в последний путь. Да, только Салли находилась с ней рядом, но остальные видели изображение с камеры на ее шлеме. Все члены экипажа сейчас прокручивали в голове один и тот же момент. Салли последовала за Тибсом и вернулась на «Маленькую Землю», снова ощутив вес собственного тела.

Тибс, Харпер, Иванов и Тэл уже расселись за столом. По щекам Иванова катились слезы, и Салли почувствовала, что тоже плачет, – тихо роняет влагу, которая копилась с самого утра. Слизнув соленую слезу с губ, Салли тоже присела на скамейку. В центре стола стоял алюминиевый поднос с картофельной запеканкой – одним из готовых блюд, которые команда берегла для особых случаев. Коллеги молча съели по куску, затем еще по одному. Когда поднос опустел, Иванов взял за руки сидевших рядом товарищей – Тэла и Харпера. Остальные последовали его примеру, дружно опустили головы.

– «Этер» потерял свою младшую дочь, – нарушил тишину Иванов. – Храни ее господь.

Они еще долго сидели за столом, склонив головы. Когда шеи уже начали затекать, Тибс посмотрел на остальных и добавил:

– Мы ее любили.

От этих простых искренних слов у собравшихся немного потеплело на душе. Их путешествие было долгим – местами трудным, местами прекрасным, – и все эти два года Деви оставалась всеобщей любимицей. Салли посмотрела на окружавшие ее лица и поняла: эти люди – ее семья.

* * *

В тот день они поймали первый сигнал с тех пор, как старая спутниковая тарелка вышла из строя. Салли покрутила колесико громкости, и они с Тибсом услышали статические помехи: это зонд на Европе пробудился ото сна и шептал им приветствие. Салли убедилась, что приборы исправно получают данные и сохраняют их на жесткий диск. Задача была выполнена – по крайней мере, Деви погибла не зря.

Салли вспомнила последние минуты, проведенные подругой в сознании, ее последние слова и вновь ощутила, как пальцы сжимают мачту антенны, увидела зеркальный отблеск шлема. Она вновь беспомощно наблюдала, как угасает Деви, – не могла пошевелиться, не могла исправить то ужасное, что происходило всего в нескольких дюймах напротив. Салли в который раз задалась вопросом: как Деви могла не заметить поломку в скафандре? А вдруг она понимала, что именно происходит, но до последнего молчала? Салли не знала ответа и узнать уже не могла.

Она вернулась в настоящий момент – к шуршанию помех и прерывистым сигналам – и с головой погрузилась в работу, перемещаясь от прибора к прибору, проверяя качество приема, настраивая шумоподавление. Сигналы стали немного четче. К вечеру Салли и Тибс откалибровали новую систему связи настолько точно, насколько могли. Прием сигналов теперь работал на максимальную мощность. Если кто-то на Земле захочет позвать астронавтов домой, его услышат.

Тибс ушел, а Салли чуть задержалась. Она почувствовала себя… не то чтобы на связи, ведь связаться было не с кем, но, по крайней мере, уже не такой одинокой, как раньше. Свою часть работы она выполнила, расстелила – в электромагнитном смысле – красную ковровую дорожку. Если этим приглашением никто не воспользуется, если после стольких усилий и жертв никто не откликнется, – она, Салли, не будет в этом виновата. Она сделала все возможное. И остальные – тоже.

Салли вернулась на «Маленькую Землю» ближе к ночи и застала Тэла на обычном месте с джойстиком в руках. Впрочем, она увидела и кое-что новенькое: рядом, тоже с джойстиком, сидел Иванов. Такого еще не бывало.

Светлые волосы Иванова были зачесаны назад, щеки горели румянцем соперничества, обычно суровое выражение лица, немного смягчившись, превратилось в нейтрально-серьезное. Тэл с азартом смотрел на экран. Его карие глаза были широко распахнуты, рот – приоткрыт, а густая черная борода всклокочилась больше обычного, словно даже волосяные луковицы бурно реагировали на то, что у их обладателя наконец-то появился живой соперник, которого во что бы то ни стало хотелось победить. Оба игрока ничего вокруг не замечали, поглощенные приключениями их персонажей.

Салли направилась дальше по дуге центрифуги к длинному кухонному столу, где напротив друг друга сидели Харпер и Тибс. Они играли в пятикарточный дро-покер на болты и гайки, позаимствованные из ящика с инструментами. Салли присела рядом с Тибсом.

– Тибс уже похвастался, что мы снова вышли на связь, – сказал ей капитан, выкладывая на стол фул-хаус.

Инженер присвистнул и с досадой хлопнул рукой по столу.

– Да, мы все наладили, – кивнула Салли. – Не то чтобы с нами кто-то жаждал пообщаться…

– Раздавать на тебя? – спросил ее Тибс, тасуя карты своими ловкими руками. Бледно-розовые кончики темных пальцев, словно бабочки, порхали над колодой.

– Не нужно, – ответила Салли. – Я просто посмотрю.

– Со дня на день выйдем на орбиту Марса, – сообщил Тибс, пока Харпер снимал колоду. – А потом – финальный рывок до Земли. Чем ближе к дому, тем больше шансов уловить сигналы послабее.

Салли оглянулась на Иванова и Тэла, по-прежнему увлеченных игрой, сплотившихся в едином порыве соперничества, а потом засмотрелась на Тибса, который быстро подсматривал в свои карты, приподнимая их уголки над столом.

– Точно не хочешь с нами? – спросил Харпер, проследив направление ее взгляда.

– Точно, – ответила Салли и встала из-за стола. – Мне нужно на минутку в отсек связи. Я кое-что забыла сделать.

– Может, сначала поешь? – предложил Харпер. – На ужин была лазанья – или что-то вроде. Мы тебе немного оставили.

Салли взяла на кухне фруктовый батончик и, продемонстрировав капитану, положила в карман. Есть она не собиралась, но не хотела расстраивать Харпера. Покидая центрифугу, она услышала триумфальный крик Иванова, а следом – ворчание Тэла.

Салли медленно проплыла по коридору-теплице, вдыхая сочный, живой аромат растений. Он прогнал из головы тяжелые думы и добавил красок, насытив все закоулочки разума зеленым – цветом дома. Салли задумалась, можно ли как-то сохранить это ощущение, навсегда остаться в травянистом спокойствии. Однако едва она этого захотела, как прочие мысли нахлынули вновь, а лучезарная изумрудность рассеялась. Это было слишком. Салли почувствовала себя разумной песчинкой в океане хаоса – совсем как «Этер». Ее сознание тоже неслось сквозь космическую пустоту, и его хрупкие покровы истончались под жестоким напором Вселенной. Салли тоже теряла себя по частичке, словно корабль, на котором жила.

Развернувшись, она направилась в отсек связи, включила динамики погромче и позволила себя окутать звукам. Хватит тишины.

Салли начала сканировать частоты в поисках знакомых межзвездных скитальцев. Обнаружила старый беспилотный аппарат, по-прежнему вращавшийся вокруг Марса. Затем – зонд «Кассини», который одним из первых собрал данные о Сатурне. И наконец, поймала сигнал своего любимца – «Вояджера-3», стремительно покидавшего Солнечную систему через облако Оорта. Данных с аппарата поступало немного; с тех пор, как Салли последний раз поймала сигнал, некоторые системы «Вояджера» отключились. Судя по показаниям приборов, аппарат уже вышел за пределы Солнечной системы и устремился к звездам.

Салли провела в отсеке связи несколько часов, слушая сигналы и всматриваясь в цифры на экранах. Когда она вернулась на «Маленькую Землю», остальные уже разошлись по спальным ячейкам – кто-то спал, а чьи-то лампы еще подсвечивали изнанку штор. Прежде чем Салли успела прошмыгнуть к себе, Харпер выглянул в коридор. Он наполовину забрался в спальный мешок; рядом ярко синел экран планшета.

– Вернулась… – улыбнулся капитан. – А что за срочные дела ты доделывала?

Она не смогла придумать правдоподобный ответ. Проще было сказать, как есть.

– Срочная работа тут не при чем. Я просто… хотела немного послушать.

Он кивнул.

– Ты как, в норме?

– Да. Только немного устала.

Она забралась к себе в ячейку и, пожелав спокойной ночи, задернула штору.

– Спокойной ночи, – отозвался Харпер и щелкнул выключателем лампы.

Салли долго лежала в темноте, не смыкая глаз, разглядывая тени на стенах. В ногах комом валялась одежда, которую она только что сняла и собиралась надеть завтра. На стене выделялся квадратик – фотография Люси. Вскоре Салли уснула. Приснилось, что она летит на «Вояджере-3» – не домой, а в противоположном направлении. Ей было спокойно и беззаботно. Угнездившись в чаше параболической антенны, свернувшись клубочком, как сонная кошка, она глядела на окружающую черноту. И вдруг осознала, что находится дальше, чем представляла себе в самых смелых мечтах, у самого края Вселенной. Какая радость!..

Пятеро астронавтов собрались за длинным столом, чтобы позавтракать и обсудить следующий этап путешествия. Салли потягивала через трубочку апельсиновый сок. Тэл рассказывал, как изменится траектория движения корабля. Сейчас они летели мимо Марса, то попадая на его орбиту, то сходя с нее, будто колесили по небесному шоссе неподалеку от красной планеты. Тэл продолжил описывать подводные камни полета и объяснил, как корабль использует гравитацию планеты в своих целях… а потом Салли отвлеклась и задумалась о своем. Она бесцельно скользила взглядом по шкафчику за спиной у Тэла и вдруг поняла, что сок в пакетике закончился, и она издает соломинкой неприятные всасывающие звуки. Салли замерла с трубочкой в зубах, и Тэл продолжил:

– Хотя мы довольно долго любуемся Марсом, самый лучший вид откроется в ближайшие два дня…

Слово взял Харпер. Он перечислил задачи каждого из членов команды во время финального рывка к Земле. Салли кивала, когда требовалось, и, как только капитан их наконец отпустил, сразу же отправилась в отсек связи. Нужно было наверстывать время, потерянное из-за поломки антенны, и убедиться, что данные с зондов исправно достигают корабля. Данные поступали бесперебойно, и это успокаивало Салли, пусть даже ей не с кем было поделиться своими открытиями. Работа помогала отвлечься от неизвестности, ожидавшей в конце пути.

Проведя в отсеке несколько часов, Салли поняла, что жутко голодна, потому что не ела уже почти целые сутки, вспомнила о фруктовом батончике, который вечером оставила в кармане, и с удовольствием им полакомилась, попутно сортируя данные. За работой она думала о Марсе. Представляла его кирпично-красную, испещренную кратерами поверхность, облака ржавой пыли и иссохшие русла каналов. Вспомнились планы колонизации четвертой планеты от Солнца – американцы уже однажды на ней побывали. В основном они проводили геологическую разведку, но заодно искали подходящие места для поселений. Незадолго до запуска «Этера» стало известно, что одна частная компания в сфере космического туризма занялась проектированием постоянной колонии на Марсе. До старта программы оставалось несколько лет – но теперь, конечно, поезд уже ушел.

Салли была рада посмотреть на красную планету вблизи. Два года назад по дороге к Юпитеру они видели Марс только мельком и на большом расстоянии. Все мысли тогда занимал великан-Юпитер, к которому люди летели впервые. Теперь же, когда корабль повернул обратно, Марс приобрел новое значение. Он был последней отсечкой на пути к дому.

Еще несколько часов поработав с зондами, Салли переключилась на частоту «Вояджера-3». Но когда она поймала сигнал, раздался резкий свист, и все смолкло. Как она ни старалась, наладить контакт не удалось. Частота, которую еще недавно занимал сигнал с далекого космического зонда, замолкла. «Вояджер» пропал с радаров. Возможно, сели аккумуляторы, или сломалось что-то еще, из-за чего система связи вышла из строя. А может, аппарат улетел на такое расстояние, что оказался вне зоны досягаемости. Или какое-то препятствие заблокировало сигнал – планета или даже астероид… Салли долго парила в тишине отсека, вспоминая подробности сна. Наконец, пожелала «Вояджеру» счастливого пути и отпустила с миром из своих мыслей.

Пришло время сосредоточиться на доме – не том, откуда она улетала, а том, куда возвращалась. Долгие месяцы они провели в раздумьях и сожалениях, в печали о тех, кого покинули и кого потеряли навсегда. Больше так продолжаться не могло. Настало время смотреть в будущее. Салли ни на что не надеялась – пока, – однако освободила в душе уголок для надежды.

Просканировав УВЧ– и УКВ-диапазоны, Салли начала заново. С самого начала. Она должна кого-нибудь услышать. Должна.

15

Теперь Августин часто рыбачил на озере вместе с Айрис. Они останавливали лодку на полпути к острову и начинали по очереди забрасывать удочку. Ждать долго не приходилось: водоем кишел рыбой, которая готова была клевать на любую приманку, а уж оранжевая вращающаяся блесна выглядела слишком заманчиво, чтобы проплыть мимо.

Обычно они выуживали одного гольца или двух поменьше, перебивали рыбинам хребет, спускали кровь, а затем гребли обратно и разделывали улов на берегу. Айрис научилась мастерски забрасывать удочку, да и менее приятная работенка – забой и разделка – тоже удавалась ей неплохо. Девочка ни в какую не хотела, чтобы рыбу потрошил Августин.

Тундра запестрела густыми коврами из крошечных цветов. Когда эти душистые накидки укрыли свежую траву и рыхлую бурую почву, Августин и Айрис стали все дальше уходить от лагеря, чтобы полюбоваться непривычным буйством летних красок. Окрестные холмы и горы кишмя кишели леммингами, зайцами-беляками и разными птицами. На просторах тундры паслись овцебыки и северные олени, поедая все редкие виды карликовой флоры без разбору, словно угощаясь деликатесами на банкете.

Во время одной из горных прогулок, когда Августин присел отдохнуть на камень, а его спутница продолжила карабкаться выше, откуда ни возьмись появился олень и основательно проредил близлежащие заросли болотной камнеломки. Неуклюже обхватывая губами желтые цветочки, он перекусывал стебельки у корня. Закончив, принюхался и не спеша побрел дальше – на поиски новых лакомств.

Августин впервые видел дикое животное так близко. Он мог рассмотреть завиток шерсти у оленя на лбу, услышать стук его зубов, почувствовать густой, прелый запах его дыхания. Это был огромный самец; на его голове громоздились рога – такие разлапистые, что их кончики, казалось, исчезали где-то высоко в синеве неба, словно древесные ветви.

Августин вспомнил о хижине с радиоаппаратурой. Он частенько о ней думал, но до сих пор еще не осмелился зайти, и, по прошествии времени, он начал задаваться вопросом, почему. Чего он боялся? Ему было любопытно, что за оборудование там находится, и получится ли выйти с кем-нибудь на связь, – но обычные, повседневные вещи сделались такими приятными, что усыпляли его интерес. Идиллию жизни у озера нарушать не хотелось. Он не знал, что удастся выяснить о внешнем мире; окажись это чем-то важным или, наоборот, ничем, – в любом случае, не было причин спешить и ставить под угрозу новообретенное счастье, пусть и взятое у времени взаймы. В кои-то веки Августин искренне радовался неведению. И все же попытки найти других людей касались не только его одного, и теперь он заботился не только о собственном счастье.

Поселившись в лагере, Августин решил было, что самочувствие идет на лад: близость озера успокаивала, относительно теплая погода и безветрие заставили поверить, что силы возвращаются. Однако шли дни, и он понял: век его недолог. Спокойствие не означало улучшения. Жить стало проще, но телом он не молодел. Августин знал, что долгая ночь вернется, – и когда грянут зимние морозы, его суставы заболят как раньше. Пульс замедлится, разум тоже утратит проворство. Полярная ночь покажется вечностью. Августин боялся – и в то же время надеялся, – что нынешний год станет для него последним. Он был стар; цветы и теплый бриз не могли вернуть ему молодость.

Прыгая с камня на камень, будто горная козочка, с холма спускалась Айрис.

– Красиво там, наверху?

Вместо ответа она протянула ему букетик из горных дриад – маленьких белых цветочков с желтым солнышком мохнатых тычинок по центру. У тех дриад, что отцвели, на месте лепестков белели длинные перышки пуха; некоторые все еще были закручены в клейкие подобия бутонов, а другие уже растрепало на ветру, словно непослушные седые бороды.

Августин рассмеялся:

– Вот эти на меня похожи.

Девочка кивнула, изобразив свою любимую гримаску – серьезную и несерьезную одновременно.

– Могло быть и хуже. – Августин покрутил в пальцах полностью облетевший цветок и вставил его в петлицу.

Попытавшись встать, он чуть не потерял равновесие и, стараясь ухватиться за гладкую поверхность камня, случайно рассыпал цветы. Затем бережно собрал все, что смог, в помятый и чахлый букетик, и побрел к лагерю. Время пришло.

* * *

С кружкой кофе в руке Августин подошел к хижине с радиооборудованием. С первого раза войти не получилось – заклинило ручку. Пришлось поставить кружку на землю и хорошенько толкнуть дверь плечом. В домике, как он и ожидал, располагалась полностью оснащенная радиостанция: несколько стеллажей с аппаратурой, трансиверы для ВЧ-, ОВЧ– и УВЧ-диапазонов, две пары наушников, колонки, настольный микрофон. В углу стоял новенький генератор.

В обсерватории главной проблемой была зависимость от спутниковой связи – радио использовали как запасной способ сообщения или же для местных переговоров. Здесь же техника предназначалась именно для радиосвязи. На столе лежал единственный спутниковый телефон, а рядом – несколько переносных раций.

Августин запустил генератор и позволил ему немного прогреться; потом проверил, подключено ли оборудование к источнику питания. Наконец, включил приборы. Оранжевым и зеленым светом вспыхнули экраны. Из колонок послышалось низкое, монотонное гудение статических помех, словно комнату заполонил пчелиный рой. Под столом обнаружился аварийно-спасательный набор: вода в бутылках, небольшой запас продовольствия, два спальных мешка. Августин понял, что радиобаза, как самая крепкая постройка в лагере, служила еще и аварийным убежищем. Каркасные палатки могли, конечно, выдержать полярную зиму, и далеко не одну, но все же они были уязвимы. Арктика никогда не отличалась радушием к людям.

Немного повозившись с проводами, Августин подсоединил наушники, надел их и начал сканировать частоты. Все вернулось на круги своя, подумал он. Благодаря системе антенн здесь и сигнал был мощнее, и прием чувствительнее, чем в обсерватории Барбо. Августин восхищенно погладил один из трансиверов и протер от пыли светящийся зеленый экран. Затем включил микрофон, с нетерпением подвинув его поближе, выбрал любительский УКВ-диапазон и начал передавать сигнал. Перебирая частоты, повторял в микрофон: «Всем, всем, всем». Ответа не было. Впрочем, Августин и не ждал, что ему сразу повезет. Он продолжил – переключился на УВЧ-диапазон, затем на ВЧ-, потом начал с начала.

В хижину, размахивая удочкой, заглянула Айрис: Августин оставил дверь распахнутой, чтобы проветрить помещение. Он посмотрел на свою маленькую спутницу, потом на оборудование и снова перевел взгляд на девочку.

– Хорошо. Встретимся у лодки.

Айрис убежала, и в узком прямоугольнике дверного проема вновь показался первозданный горный пейзаж. Августин по очереди выключил приборы, последним – генератор, снял с шеи наушники и смотал провод. Захлопнув за собой дверь, немного постоял у хижины, привыкая к слепящему солнцу.

Айрис сидела на днище перевернутой лодки, отстукивая удочкой ритм, чем-то похожий на джазовый.

– Эй, на шлюпке! – крикнул Августин, и девочка спрыгнула на землю.

Вместе они перевернули лодку и без особого труда вытолкнули ее на мелководье: теперь им это было не впервой. Закинули в лодку весла и сачок, а потом отплыли от берега. Несколько минут лодка свободно дрейфовала; Августин закрыл глаза, слушая, как воды озера плещутся о берег и борта, чувствуя пламенный взгляд солнца на своем лице. Когда он открыл глаза, Айрис уже сидела на краю лодки, свесив ноги и вычерчивая ими мгновенные фигуры на воде: вот они есть, а вот уже нет. Августин рассек веслами стеклянную гладь озера и начал грести.

* * *

Казалось, лето угасает стремительнее, чем наступало. Тепло покидало долину. На смену пришли холода, заморозив нежные цветочки и покрыв инеем илистые берега. Августин по-прежнему любил отдыхать у озера в садовом кресле, наблюдая за течением времени и за тем, как опускается солнце, только теперь приходилось кутаться в несколько слоев одежды. Холод вновь просочился в кости, зубы, суставы. Теперь Августин уже не уходил далеко от лагеря, Айрис бродила по горам и тундре одна. Они все еще вместе рыбачили, – и собирались продолжать, пока озеро не замерзнет, – однако грести на таком холоде с каждой неделей становилось все сложнее. Осталось недолго, думал Августин.

Он каждый день сканировал радиочастоты. Увы, ответом была лишь бесконечная тишина. Они с Айрис остались одни на белом свете. Чтобы не бездействовать, чтобы в жизни оставалась хоть какая-то цель, Августин продолжал передавать сигнал. Но со временем, когда похолодало еще сильнее, прогулки от кресла до радиобазы перестали быть приятными и превратились в настоящее испытание. Августин не сдавался, каждый раз запасая силы для новой вылазки. Грести он уже не мог. Когда озеро покрылось тонкой ледяной коркой, он подумал, что это даже к лучшему.

С тех пор прошло несколько дней, и солнце, спустившись к горизонту, нырнуло еще ниже, прежде чем снова показаться над землей. Закатно-рассветная симфония длилась несколько часов и поражала воображение: горы пламенели в оранжевом свете, а небо играло лиловыми всполохами, пока не делалось равномерно-синим. Это слияние лебединой песни уходящего дня с началом следующего стало постоянным напоминанием о быстротечности времени.

Озеро замерзло, немного подтаяло, снова замерзло. Однажды вечером, когда солнце нырнуло за горы, заморосил холодный дождь. В студеных сумерках к дождю прибавился снег, а затем остались лишь редкие белые хлопья, медленно спускавшиеся на голую землю. Когда пошел дождь, Августин покинул свое кресло, но как только с неба начали падать снежинки, вернулся. Айрис составила ему компанию, усевшись на ящик, обычно служивший подставкой для ног. Вдвоем они наблюдали, как снег укрывает окрестности белым одеялом. Когда через несколько часов горы озарил рассвет, посеребренные вершины полыхнули бледным огнем. Чем выше поднималось солнце, тем жарче горела тундра, превращаясь в царство белого пламени. Арктика на долгие месяцы облачилась в привычное одеяние.

На небо вернулись звезды. Как-то раз ночью, когда краски на холсте гор окончательно поблекли, и угольно-черные вершины проступили на фоне сонной синевы неба, Августин подошел к краю замерзшего озера, чтобы проверить прочность льда. Он легонько постучал ботинком, сделал несколько осторожных шагов, снова постучал – и, наконец, хорошенько топнул. Лед был прочным и выдерживал вес человека. По пути к хижине с радиооборудованием Августин заметил на снегу цепочку свежих следов, подсвеченную звездами. Она вела со склона одного из ближайших холмов и обрывалась у озера. Огромные следы с отпечатками длинных когтей широко отстояли друг от друга: следы белого медведя. Здесь, в лагере? Августин так удивился, что на мгновение забыл, куда шел, и вернулся на берег – туда, где обрывались медвежьи следы, и начинался лед. На гладкой поверхности остались неглубокие царапины – зверь пересек озеро. Возможно, медведь держал путь к водоему покрупнее. Или просто заблудился. Августин пожал плечами и побрел к хижине.

Надев наушники, он приступил к сканированию частот, медленно вращая верньер под мягким пляшущим светом керосиновой лампы. Шум радиопомех успокаивал, заслоняя безмолвие Арктики – тишину столь абсолютную, что не верилось в ее существование. Не слышно было ни плеска воды, ни ветерка. Наступило зимнее затишье. Крачки покинули свое чудесное гнездо, отправившись на юг, к другому полюсу; овцебыки и олени вернулись на безбрежные просторы тундры. Изредка тишину нарушал протяжный, нестройный волчий вой, а потом озерная долина снова погружалась в оцепенение. Белый шум был избавлением – потрескивающей накидкой, укрывающей от одиночества.

Августин включил на приемнике автоматическое сканирование и закрыл глаза, позволив разуму немного отдохнуть. Он уже засыпал, как вдруг в наушниках раздался голос. Августин встрепенулся и плотнее прижал наушники к голове. Голос прозвучал очень тихо – непонятно, во сне или наяву. А потом снова. Слов было не разобрать, лишь отдельные звуки пробивались сквозь помехи. Вслушиваясь, Августин придвинул к себе микрофон и внезапно растерялся: что сказать? От волнения он напрочь забыл принятый среди радиолюбителей трехбуквенный код, не сразу сообразив, что Федеральной комиссии по связи все равно уже не существует.

– Слушаю! – сказал Августин, не замечая, что почти кричит.

Подождал. Ничего.

– Слушаю! – повторил он снова.

Наконец, после третьей попытки, из наушников донесся голос. Женский голос – ясный, как звон колокольчика.

16

Марс остался позади, бледно-голубая точка Земли увеличивалась день ото дня. Астронавты все чаще проводили свободное время у стеклянного купола, наблюдая, как все ярче становится земная атмосфера. Салли с ними не было, она проводила долгие часы в отсеке связи – принимала данные со спутников Юпитера, а в остальное время ждала весточки с родной планеты. Салли почти не общалась с коллегами. Обычно она покидала центрифугу раньше всех, когда искусственный рассвет только начинал разгораться, а возвращалась поздно, когда остальные уже готовились ко сну.

Земля по-прежнему безмолвствовала – не удалось поймать даже случайного обрывка новостной или музыкальной передачи. И все же Салли продолжала слушать: чем ближе, тем больше вероятность уловить сигнал. Во время катаклизмов радиолюбители всегда начинали обсуждать случившееся самыми первыми, поэтому они и сейчас должны были вовсю переговариваться. Должны. Ни у кого на корабле так и не появилось правдоподобного объяснения, почему на Земле воцарилось затишье, но астронавты постепенно свыкались с положением дел.

«Этер» приближался к Луне, сопровождавшей их уютную голубую планету, когда связь с зондом на Ио оборвалась. Вполне предсказуемо: условия на ближайшем к Юпитеру спутнике были далеки от благополучных, зонд и так прожил дольше, чем от него ожидали. Этот маленький трудяга успел отправить на корабль много уникальной информации, однако Салли все равно расстроилась, когда он умолк. Потеря каждого межпланетного собеседника – сперва «Вояджера», теперь этого зонда – внушала ей острое чувство одиночества. На свете осталось так мало вещей, к которым она прикипела душой. В равнодушной вселенной Салли чувствовала себя хрупкой, недолговечной, потерянной. Тонкие ниточки отношений, иллюзия безопасности, сплоченности, дружеского плеча – все постепенно исчезало.

Последние данные с зонда говорили о том, что он оказался в зоне вулканической активности, вдали от полей из замерзшей двуокиси серы, где его оставили астронавты. Температурные показатели позволяли предположить, что зонд утонул в лаве, – ученые НАСА еще не придумали от этого защиты.

Ближе к ночи Салли покинула отсек связи и проплыла по коридору к наблюдательному куполу. По крайней мере, «Этер» подошел совсем близко к дому. Что бы там ни ожидало, астронавтам было приятно любоваться своей маленькой планетой через толстое стекло – наблюдать, как вокруг нее вращается серебристая Луна, словно ленивый шарик для игры в пинбол.

Иванов и Тэл парили бок о бок. Они подвинулись, пропуская под купол Салли. Застыв в невесомости, трое астронавтов смотрели, как приближается голубая точка, подарившая им жизнь. У поверхности планеты что-то едва различимо блеснуло.

– Видели? Вон там! – воскликнул Иванов. – МКС? Да, наверняка она.

Искорка исчезла за краем Земли.

– Возможно. – Задумавшись, Тэл запустил пальцы в бороду.

– Возможно? – фыркнул Иванов; две круглых капельки слюны вырвались у него изо рта и зависли перед носом. – Что же, по-твоему, это еще могло быть?

– Ну, не знаю. – Тэл пожал плечами. – Спутник? Телескоп «Хаббл»? Космический мусор? Все, что угодно.

Иванов мотнул головой.

– Исключено. Там было что-то крупнее.

Салли начала потихоньку отплывать к выходу: ее совсем не привлекала роль третейского судьи, – когда Тэл примирительно похлопал Иванова по плечу.

– Скорее всего, ты прав. Впрочем, давай дождемся, пока эта штука сделает оборот и покажется снова.

Иванов кивнул, и они продолжили наблюдать за своей туманной планетой, даже не заметив, как Салли покинула купол. Она была удивлена, как быстро коллегам удалось договориться, – удивлена и рада этим росткам новой дружбы посреди зияющего одиночества.

Вернувшись в отсек связи, Салли увидела Харпера. Капитан указал пальцем на монитор, где мерцали последние данные, полученные с зонда на Ио.

– Наш малыш все-таки приказал долго жить? Пал смертью храбрых в вулкане?

– Да, вчера он замолк.

– Не хочешь отдохнуть? Перекусить? Сыграть в карты?

– Нет, пожалуй, – ответила Салли. – Я только что делала перерыв, а сейчас мне надо кое с чем разобраться. Хотя спасибо за предложение.

– Я довольно давно тебя не видел, вот и решил узнать, как ты тут.

Харпер смотрел на Салли прямо и открыто, приглашая выговориться, сбросить накопившиеся эмоции. Он просто хотел выслушать, а ее почему-то это разозлило. Огрызаться не хотелось, но она не знала, что ответить, если сам вопрос ее раздражал. Как она тут? А как все они тут? Они попали в ситуацию, которую и в страшном сне не представить, и делали все возможное, чтобы не слететь с катушек: глядели на Землю, пытались поймать ее сигналы, играли в игры, напоминавшие о доме.

Молчание затянулось. Наконец, Салли проговорила:

– Я сейчас немного не в духе – думаю, причину объяснять не надо. В остальном, я в норме.

– Ладно.

Харпер замялся, словно беседа пошла совсем не так, как он предполагал.

– Соскучился по нашим посиделкам… Ладно, не буду тебя отвлекать. Надеюсь, ты заглянешь на ужин.

Он проплыл мимо, слегка задев ее локтем, и покинул отсек. Один из приборов пискнул, оповещая о том, что поступил новый сигнал; остальные, мерно жужжа, регистрировали белый шум.

Салли смотрела Харперу вслед, сразу же пожалев, что оттолкнула его. Зачем она так жестко с ним обошлась? Почему ответила так холодно? Почему не захотела рассказать, что у нее на душе? Ей было стыдно, но и раздражение никуда не делось: он застал ее врасплох, всколыхнув в груди водоворот противоречивых чувств. Нахлынули воспоминания о Деви, о Люси, о Джеке – и даже совсем давнишние, о матери. Всех этих людей Салли потеряла навсегда – так или иначе.

Она глубоко вдохнула, выдохнула. Представила себе Землю: ее туманно-голубой силуэт, замысловатый рельеф, клочья облаков… Увы, картинка покоя не принесла. Пришли мысли о Харпере, Тибсе, Тэле, Иванове… еще оставались люди, которых она могла потерять.

Салли постаралась взять себя в руки и больше не кружить по отсеку, но в невесомости сложно было удержаться на месте. Плечом она врезалась в одну из колонок, бедром задела монитор, – и чем сильнее хотела остановиться, тем дальше ее уносило. Внезапно она поняла, что сражается не с чем-то вещественным, а с пустотой. Где верх, а где низ? Накренившись, пол сделался потолком, и Салли почувствовала, что ниточка разума, за которой она следовала всю свою жизнь, рвется. Упорный труд и глас рассудка не могли оградить ее от бед: как ни старайся, потерь было не избежать. Дорогие ей люди страдали, и ничто во вселенной не могло их уберечь.

У Салли потемнело в глазах, – и она снова увидела одинокую фигуру, уплывающую в черные глубины космоса. Но теперь она сама была заточена в скафандр. Это она кричала, звала на помощь и содрогалась всем телом, не в силах сделать вдох.

* * *

У Салли лишь однажды случалась паническая атака – когда отчим сообщил ей по телефону, что Джин умерла. Салли не теряла надежды когда-нибудь сблизиться с матерью – мечтала, что однажды они вновь окажутся вдвоем в пустыне под бездонным звездным небом. Мама, как прежде, назовет ее медвежонком, и они будут любоваться серебристыми кратерами Луны, вихрями света в туманности Ориона, таинственным блеском Млечного Пути. Она надеялась, что они с матерью помирятся – возвращаясь домой по песчаным дорогам, простят друг друга.

Но позвонил отчим, и мечта, которая поддерживала Салли с самого детства, растаяла как дым. Она давно потеряла мать – где-то между пустыней Мохаве и Британской Колумбией, – однако лучик надежды не угасал. Порой мечта казалась почти достижимой… И когда Салли поняла, что уже слишком поздно – окончательно и бесповоротно, – утрата обрушилась ей на плечи неподъемной тяжестью.

Салли помнила, как положила телефон на кухонный стол в своей первой собственной квартире в Санта-Крузе и невидящим взглядом уставилась на столешницу – серебристо-серую, зерненую, – а потом, чувствуя спиной гладкую дверцу холодильника, медленно сползла на пол. Она сидела так очень долго, захлебываясь рыданиями и удивляясь, почему не потеряла сознание, почему до сих пор жива. Утром она проснулась на холодном кафеле и несколько часов не вставала, разглядывая белые прожилки цементного раствора между лососево-розовыми плитками. Она твердила себе: если думать только об этом узоре, то удастся дотянуть до завтра.

Вот и сейчас, в отсеке связи, Салли в деталях вспомнила тот узор. Позволила ему заполнить сознание. Ромбики на розовой плитке в белой окантовке. Она вспомнила, как все-таки смогла подняться с пола, подошла к двери на задний двор, открыла. Села на крыльцо и долго глядела на крошечный садик и пронзительно-синий купол неба. Она пережила тот день. Значит, и сейчас справится.

Когда Салли вернулась на «Маленькую Землю», адреналин схлынул, а взамен пришла всепоглощающая пустота. Харпер еще не спал – раскладывал пасьянс за длинным столом – и даже не поднял головы, когда появилась Салли. Не зная, что сказать, она направилась в свою ячейку. Но все-таки помедлила – не стала задвигать штору, просто села, опустив босые ступни на пол.

– Прости, что я так с тобой разговаривала, – пробормотала она, не глядя на Харпера.

Очередная карта с легким шлепком упала на стол.

– Ничего страшного, – ответил капитан чужим и отстраненным голосом, словно он информировал робота, а не беседовал с живым человеком.

Салли поняла, что обидела Харпера, и теперь ее настигнет кара: она потеряет и его – человека, который все еще находился с ней рядом.

– Ладно. Тогда спокойной ночи.

Он не ответил. Задвинув штору, Салли выключила лампу и легла. Слез не осталось.

И тут донеслось:

– Спокойной ночи!

Это был голос прежнего Харпера.

Салли прижала холодные пальцы к пульсирующим векам. Она бы улыбнулась, но и на улыбку не хватило сил.

* * *

Внешне планета оставалась такой же, как раньше: ни одного пылевого облака не затуманило атмосферу, скрывая от глаз континенты, ни одного дымного гриба не поднималось с поверхности. Земля оставалась огромным круглым оазисом посреди выжженной черной пустыни. Но когда корабль приблизился к земной орбите, Салли поняла, что именно поменялось. Ночная сторона планеты была абсолютно темной: ни ярко освещенных городов, ни паутинки огоньков поменьше. Тошнотворное предчувствие, не покидавшее экипаж с тех пор, как пропала связь, подтверждалось. Огни сразу всех городов Земли погасли. Как такое могло произойти?

Салли все еще сканировала радиочастоты, надеясь услышать хотя бы намек на то, что выжившие есть. Каждый день она сидела у передатчика, выбирая время, когда никто из команды не мог ей помешать. Сигналы, которые она передавала, больше походили на мольбы – не к Богу, чей голос она предпочла бы не слышать, а ко Вселенной в целом или лично к Земле. Пожалуйста, пусть мне ответят, думала Салли. Всего один разочек. Хоть кто-нибудь. Но никто не отвечал. Темная планета безмолвствовала в окружении космического мусора, мертвых спутников и МКС. «Этер» подходил ближе, однако ответа по-прежнему не было.

И вдруг, когда корабль уже миновал Луну, Салли услышала голос. Это случилось рано утром по Гринвичу. Она бормотала в микрофон, почти не понимая, что несет. По сути, она говорила сама с собой – в последнее время ей почти не хотелось общаться с другими. И тут она поймала сигнал: такой слабый и прерывистый, что сначала Салли списала все на атмосферные помехи. Она снова передала сообщение – осторожное «Слушаю!» Когда из динамиков зазвучал голос, она чуть не закричала. Подумала, что сошла с ума, и это галлюцинации. Чувство было такое, будто спиритический сеанс длиною в несколько месяцев внезапно увенчался успехом. Нет, голос ей не почудился. Он раздался снова – на этот раз четче. Скрипучий, старческий, но все-таки голос.

Салли поднесла микрофон к губам и включила кнопку передачи. Есть контакт.

17

Связь длилась не дольше двух минут, а потом прервалась. Во время краткого разговора, порой заглушаемого атмосферными помехами, удалось узнать совсем немного. Женщина сказала, что находится на космическом корабле под названием «Этер», – Августин слышал об этом многообещающем проекте по исследованию дальнего космоса еще во время его подготовки несколько лет назад. По словам собеседницы, кораблю оставалось около двухсот тысяч миль до Земли. Астронавты возвращались домой и уже больше года назад потеряли связь с Центром управления полетами. Августин – единственный, с кем им удалось связаться.

Он, в свою очередь, поведал женщине, что уже несколько месяцев живет на одной из исследовательских станций Канадского Арктического архипелага, находящейся на 81-й параллели северной широты, и почти ничего не знает о том, что творится за пределами его заснеженного острова. Он добавил, что некоторое время назад прошел слух о войне, затем была всеобщая эвакуация, в которой он предпочел не участвовать, а потом – ничего. Только тишина и неведение.

Августин хотел бы рассказать собеседнице обо всем: как покинул обсерваторию и пересек тундру, как нашел себе новый дом на берегу озера; что почувствовал, когда убил волчицу и похоронил ее в снегу; как заботился об Айрис, кормил ее и учил рыбачить; как сильно беспокоился за девочку и как впервые за долгие годы почувствовал любовь к ближнему; каково это – наслаждаться полярным летом, а потом с грустью наблюдать, как оно проходит. Он хотел рассказать обо всех своих чувствах: оглушительных, сбивающих с толку, дивных чувствах, не всегда приятных, порой очень и очень болезненных, но все же таких живых, настоящих, непривычных.

Ему столько всего хотелось сказать. Он хотел узнать у женщины, как проходит полет; каково это – не глядеть на небо, запрокинув голову, а находиться прямо среди звезд. Спросить, как Земля выглядит сверху, и как долго длится их межпланетное путешествие, – но связь забарахлила, а потом пропала вовсе. Неудивительно, если учесть расстояние между собеседниками, атмосферные флуктуации и вращение Земли. Августин сохранил частоту на приемнике и решил неустанно за ней следить, пока связь не возобновится.

За следующие двенадцать часов он покинул радиобазу лишь однажды – чтобы налить себе в термос щедро подслащенного кофе. Айрис читала, лежа на раскладушке. Августин рассказал ей обо всем: о загадочной женщине, о космическом корабле с астронавтами… Девочке, похоже, было все равно. Когда он позвал ее с собой, она помотала головой и уткнулась в книгу. Августин видел, что Айрис за него рада, но самой участвовать в переговорах ей было неинтересно. Он задумался, а понимает ли она всю важность случившегося. С термосом в руках он в одиночестве побрел в деревянную хижину, удивляясь, почему его подопечная не бросилась за ним как угорелая, чтобы послушать голос из другого мира.

Он вернулся к приемникам, настроенным на нужную волну, и сел на стул, готовый уловить малейшие изменения в шуме статических помех.

* * *

Голос той женщины будто бы проник в холодную комнату из тумана сновидений. Уронив пустой термос на пол, Августин рывком выпрямился на стуле и схватил микрофон.

– Я здесь! KB1ZFI принял ваш вызов.

Он еще пару секунд не отпускал кнопку передачи, думая, с чего бы начать разговор – о чем спросить, о чем рассказать. Не торопись, сказал он себе. Пусть она сперва ответит.

– Прием! – закончил он.

Через мгновение в наушниках зазвучал новый голос – мужской, хриплый и прерывистый из-за помех:

– KB1ZFI, с вами говорит Гордон Харпер, командир корабля «Этер». Вы даже не представляете, как мы рады вас слышать! Рядом со мной специалист Салливан – вы с ней уже знакомы. Салли сказала, что вы тоже не знаете, что за катаклизм случился на планете. Подтверждаете?

– Подтверждаю, – ответил Августин. – Мне тоже очень приятно вас слышать. Успешного вам возвращения – жаль, что при таких обстоятельствах. Честно говоря, я впервые за долгое время смог с кем-то связаться. Эвакуация была год назад. Думаю, вам известно гораздо больше, чем мне – у вас там обзор получше. Прием!

Повисла долгая пауза. Августин уже испугался, что пропала связь, затем в наушниках снова раздался голос капитана.

– Пока еще рано делать выводы. Мы постараемся держать вас в курсе. Вам сложно приходится одному?

– Мне тут на удивление неплохо. Здешние базы набиты провиантом под завязку. Не знаю, была ли ядерная или химическая война, но в нашем уголке мира ничего не изменилось. Природа не пострадала, нет никаких признаков радиоактивного заражения. Прием!

Августин хотел спросить, сможет ли корабль войти в земную атмосферу. Если да, – интересно, что увидят астронавты. Что скрывается там, за пределами замерзшего уголка канадской тундры? Как выглядит остальная планета? Впервые после долгих месяцев в неведении Августин захотел узнать – узнать обо всем, что случилось.

Пауза в этот раз затянулась еще дольше – вероятно, астронавты о чем-то совещались.

– KB1ZFI, говорит Салливан. Похоже, сигнал вот-вот прер…

Наступила тишина.

– На связи, – громко сказал Августин в пустоту.

* * *

В тот день солнце показалось на небе в последний раз. Началась полярная ночь, с невиданной силой ударили морозы. Пришло время впадать в спячку – дни напролет не выходить из палатки и жарко топить керосиновую печку. Добираться до радиобазы становилось все труднее: на холоде каждый вдох отзывался болью в легких. Чем больше Августин напрягал свой организм, тем тяжелее было дышать, а чем тяжелее он дышал, тем хуже себя чувствовал.

И все же Августин продолжал дежурить у приемника. Ожидая весточки из космоса, он то и дело видел обрывочные сны – настолько яркие, что становилось все сложнее отличать их от реальности. Жар болезни не давал Августину замерзнуть, заставляя горячую кровь бурлить в венах.

Наконец, он услышал в наушниках знакомый голос и прогнал остатки сна. Он не помнил, как давно они разговаривали в прошлый раз. Несколько часов назад? Несколько дней?

– KB1ZFI, KB1ZFI, – звала женщина снова и снова, пока Августин искал микрофон.

– Прием! – сказал он. – KB1ZFI слушает.

– Я уже боялась, что потеряла вас, – ответил ему радостный голос.

– Я еще тут, – прохрипел он. – Меня зовут Августин.

Он отпустил кнопку передачи и зашелся сильным, раздирающим грудь кашлем.

– Очень приятно, Августин. А я – Салли. Сегодня я тут одна. Расскажите мне про небо. Или про животных. Черт, да я и про землю под ногами с удовольствием послушаю!

Августин улыбнулся. Похоже, он и сам давненько не видел всего перечисленного.

– Ну, небо тут темное весь день напролет. Полагаю, сейчас конец октября? До весны я здесь солнца не увижу, только звезды.

– Да, сейчас октябрь. А что насчет животных? И какая у вас погода?

– Последнее время очень холодно. Минус двадцать или даже тридцать по Фаренгейту[6]. Почти все птицы улетели. Зато волки тут как тут, рыскают повсюду и воют. Зайцы-беляки шастают по льду туда-сюда – совсем как тот кролик с карманными часами. Помните такого? А еще здесь бродит медведь! Необычно для этого времени года. Он должен давно уже быть у побережья, но почему-то пришел сюда. Я видел его следы. Если честно, я думаю, что он меня преследует.

– Вас преследует белый медведь? Звучит жутковато.

– Не волнуйтесь, он меня совсем не беспокоит. Ходит где-то сам по себе. А насчет земли под ногами… ну, она замерзла. Больше мне о ней сказать нечего. Затаилась до весны, – подытожил Августин. – А у вас как дела?

– Мы вышли на орбиту. Если получится, пристыкуемся к МКС. Посмотрим, какие там имеются аппараты для возвращения на Землю.

– Расскажите про ваш полет. Где побывали, что увидели?

– Мы видели Юпитер. – В голосе собеседницы послышались мечтательные нотки. – А еще Марс. Луны Юпитера. Звезды. Пустоту. Даже не знаю, как вам все описать. Мы так долго были в космосе… Августин! Через минуту должен пропасть сигнал: мы окажемся над южным полушарием. Послушайте! Пожалуйста, будьте осторожны. Надеюсь, нам еще удастся поговорить. Надеюсь…

Связь прервалась. Августин выключил приборы, с трудом добрался до палатки и, не раздеваясь, рухнул на раскладушку. Только спустя несколько часов печка прогрела его суставы настолько, что он смог подняться. Когда он наконец снял ботинки и парку, какая-то смутная мысль закралась в его разум – и исчезла, провалившись в глубинные слои подсознания. Она выныривала и тонула, выныривала и тонула, пока Августин не провалился в сон.

* * *

Лихорадка цепко вонзила в него свои когти. Августина посещали яркие видения о том, как он возвращается на радиобазу, поочередно запускает генератор и трансиверы… а потом оказывалось, что он все еще лежит на раскладушке, не в силах пошевелиться. Снова и снова: разум просыпался и летел в деревянную хижину, тело же оставалось неподвижно лежать в палатке. Августина то знобило, то бросало в жар, он дрожал и обливался потом, балансируя на тонкой грани между иллюзией и явью. Сны о том, что он проснулся, сменялись снами об этих снах.

Айрис сидела рядом – только непонятно, в реальности или во сне. Она беспокойно глядела на Августина, склонившись над раскладушкой, прикладывала влажные тряпки ему ко лбу и горячие, дымящиеся – к груди. Она ему пела; где-то вдалеке ей вторили волки. Временами Августин принимал девочку за Джин, порой – за собственную мать.

Когда он наконец очнулся, в палатке было темно и холодно, электрическая лампочка перегорела, а керосиновая печка отработала все горючее. Как долго он здесь пролежал? Куда пропала Айрис? Он собрал оставшиеся силы, чтобы выйти из палатки и принести керосина. Разжег печку и вновь рухнул на койку. Потом выпил полгаллона воды – настолько ледяной, что разболелась голова.

Оторвавшись от кувшина, он увидел, как в палатку заходит Айрис и закрывает за собой дверь. Она сняла стеклянную колбу с керосиновой лампы; чиркнув спичкой, зажгла фитиль, вернула стекло на место. На мгновение свет упал на лицо Августина. Поставив лампу и усевшись на краю раскладушки, девочка приложила ладошку ему ко лбу. Улыбнулась.

«Спи», – говорили ее глаза, хотя с губ не сорвалось ни звука.

18

Примчавшись в центрифугу, Салли забарабанила по стенам спальных отсеков. Она постучалась даже к Деви, прежде чем поняла, что никто не ответит, затем бросилась по дуге «Маленькой Земли» к длинному столу. Тибс, который сидел там с пакетиком сухофруктов, удивленно посмотрел на запыхавшуюся коллегу; остальные повскакали с коек и тоже поспешили к столу. Пока лампы над головой разгорались ярче, Салли поведала историю о своей успешной попытке связаться с людьми – единственной с тех пор, как замолк Центр управления полетами. Сонные, недовольные лица товарищей засияли радостным волнением. Тем не менее, под конец ее рассказа коллеги выглядели скорее озадаченными.

– И все? – протянул Тэл. – Он больше ничего не знает?

Салли пожала плечами.

– Надеюсь, нам удастся поговорить с ним снова. Впрочем, да, он почти ничего не знает о случившемся. Сказал, что уже целый год – с тех пор, как его коллег эвакуировали со станции, – не слышал ни одного радиосигнала.

– А почему их эвакуировали?

– Понятия не имею… По его словам, ходили слухи о войне. И все.

– Получается, этот мужик – единственный выживший на Земле? Так, что ли? – скорчил гримасу Тэл. – Какие чудесные новости!

– Не паясничай, – осадил его Иванов.

– Я серьезно, – продолжил Тэл. – Просто подумайте: парень все время пытался наладить связь с миром и до сих пор не услышал ни звука… К тому же, если случилась глобальная катастрофа, где именно на Земле будет безопаснее всего? Где будет меньше всего последствий? У полюсов, конечно. Как раз там, где живет наш новый знакомый. Так что, вполне возможно, выжил он один.

Повисла тишина. Капитан без остановки ерошил пальцами волосы, словно таким образом призывал в голову свежие идеи.

– Пока ничего нового мы не узнали. Все наши вопросы по-прежнему без ответа. Салли, не оставляй попыток с ним связаться – посмотрим, что еще он скажет. В любом случае, пора готовиться к стыковке с МКС. И к высадке на Землю, как планировали. Сейчас нет смысла гадать на кофейной гуще. Согласны? Проблемы будем решать по мере поступления.

Все закивали. Салли с Харпером отправились в отсек связи, вслед за ними центрифугу покинули остальные. Поиски последнего человека на Земле возобновились. Салли часами слушала белый шум, повторяя в микрофон позывной. И наконец, знакомый голос раздался из динамиков вновь.

* * *

Харпер, Салли и Тибс втиснулись в отсек связи, а Иванов и Тэл слушали из коридора. Вторая беседа ничего не прояснила. Разговор длился недолго и только расстроил пятерых астронавтов; затем они последовали за капитаном на смотровую палубу. Говорить было, в общем-то, не о чем. Мужчина с арктической станции рассказал им все, что знал, а знал он совсем немного, но даже эти крупицы информации коллеги обсудили вдоль и поперек. Впереди ждали стыковка с МКС и неминуемое возвращение на Землю. Вечно кружить по орбите астронавты не могли. Однако на просторах казахской пустыни их никто не встретит. Это усложняло задачу и ставило под сомнение всю операцию. Когда Салли вернулась в отсек связи, мужчины продолжали спорить.

Салли попробовала заново связаться с ученым из Арктики, но не смогла. Понимая, что важных сведений от него не добиться, она хотела поговорить совсем о другом. О закатах, о погоде, о животных. Ей хотелось вспомнить, каково это – видеть небо над головой, стоять под бесплотным сияющим куполом. Снова ощутить притяжение, побродить по камням; почувствовать, как пружинит под ногами трава. Порадоваться первым снежинкам, вдохнуть соленый запах океана, увидеть силуэты сосен. Салли так сильно тосковала по всему земному, что ощущала сосущую пустоту в животе, словно ее внутренности затягивало в черную дыру.

Сканировать частоты не требовалось: нужная частота была сохранена; оставалось лишь отсеивать атмосферные помехи, регулировать угол наклона антенны и надеяться, что далекий собеседник не спит. Неужели это правда, думала Салли. Неужели он последний человек на Земле?

Прошло несколько дней, и «Этер» вышел на земную орбиту. Установить связь больше не удалось. Салли дежурила бы у аппаратуры постоянно, но теперь времени на повседневные дела оставалось все меньше, а праздные беседы не могли помочь в работе. Команда сосредоточились на неотложных задачах.

Стыковка корабля с МКС задумывалась изначально. «Этер» спроектировали так, чтобы однажды он стал частью космической станции, – и на этом этапе астронавты придерживались плана. Вот только экипаж покинул МКС, и с той стороны проводить стыковку было некому.

Когда «Этер» уже подлетал к Международной космической станции, ученый из Арктики снова вышел на связь. Он тоже обрадовался возможности поговорить с Салли – все равно, о чем. Он рассказал ей о жизни на севере: о полярной ночи и ледяных просторах тундры. Услышав о медвежьих следах на снегу, Салли стало ясно: ее собеседник упорно отрицает свой страх одиночества. Сам того не сознавая, он жаждал близости других людей; и в рассказе о цепочке следов – об этом крохотном знаке чужого присутствия – сквозила сокровенная тоска по людям. Эта невысказанная тоска давно стала неотъемлемой частью мужчины – еще до того, как он оказался в изоляции, Даже среди людей, даже на улицах больших городов, даже в объятиях любимой – он был одинок. Салли это поняла, потому что сама была такой же.

Связь прервалась внезапно, в самый неподходящий момент. Да и наступил бы когда-нибудь подходящий? Салли еще долго парила у аппаратуры, прислушиваясь к гудению корабля, к едва различимым голосам коллег. Ее собеседник сейчас бродил где-то один: разглядывал медвежьи следы, слушал волчий вой. Мужчина был немолод – Салли догадалась по скрипучим ноткам в его голосе – и наверняка одичал после долгих месяцев вдали от людей. Должно быть, отросли длинные космы и всклокоченная борода. Салли задумалась, какого цвета у него глаза, и решила: бледно-голубые – цвета льда, освещенного солнцем.

Вначале она представляла, как вместе с коллегами его спасет: они посадят спускаемую капсулу «Союз» на острове Элсмир, найдут затерянную метеостанцию, и… Здесь ее фантазия обрывалась. Салли знала: им никогда оттуда не выбраться в теплые края. Скорее всего, они вообще не добрались бы до лагеря, погибнув в ледяном океане или под промозглыми ветрами тундры.

Нет, они высадятся намного южнее – там, где есть надежда выжить. А последний человек на Земле так и сгинет в снегах, и Салли никогда не узнает, как он выглядел на самом деле. Для нее он останется бесплотным голосом, призрачным скитальцем в океане радиоволн. Ему суждено умереть в одиночестве.

В соседнем отсеке радостно вскрикнул Тэл: корабль приближался к МКС. Салли промакнула глаза рукавом, тыльной стороной ладони вытерла нос. Несколько раз глубоко вдохнула и подвигала губами, попытавшись прогнать с лица скорбную гримасу. Разве встреча с МКС – не радостная новость?

Салли вымученно улыбнулась своему отражению в серебристом корпусе трансивера. Так уже лучше. В коридоре она налетела на Тибса, спешившего навстречу со стороны центрифуги.

– Ну как, готова? – спросил он.

– К чему?

– К возвращению домой.

Они вместе поплыли в командный отсек. Иванов парил под куполом, наблюдая, как космическая станция за стеклом становится больше и больше, а Тэл следил за ее приближением на мониторе, настраивая стыковочный узел. Корпус МКС щетинился солнечными батареями – станция будто расправила огромные блестящие крылья. Ниже ярко голубели подернутые рябью земные океаны, белели клочковатые облака.

– Я не знаю, готова ли, – прошептала Салли Тибсу, но тот не услышал.

Подоспел Харпер. На глазах у всей команды два космических аппарата медленно сблизились, выровнялись, а потом, словно по волшебству, стали единым целым – серебристым ангелом, парящим в пустых небесах.

19

Августин сел, чувствуя ломоту во всем теле. На первый взгляд палатка пустовала, но в полумраке он мог обмануться. Керосиновая лампа почти погасла, внутри стеклянной колбы слабо трепетало пламя.

– Айрис! – позвал Августин. – Айрис!

Тишина. Снаружи подвывал ветерок, шевеля полог, шипела керосиновая печь, потрескивал огонек лампы. Августин попытался вспомнить, как давно разговаривал с женщиной-астронавтом. Вчера? Позавчера? Еще раньше? В тумане снов наяву за временем было не уследить.

Он хотел расспросить эту женщину о родителях, о том, где прошло ее детство. Узнать, есть ли у нее своя семья, дети. Почему она решила стать астронавтом, что привлекло ее в одиночестве космоса, ради чего она бросила прежнюю жизнь. Он рассказал бы ей о работе, о том, чего достиг. И о своих ошибках. Хотел покаяться в грехах и быть прощенным. Сейчас, на закате жизни, он так много желал рассказать, – но сил на это почти не было. Даже поднять голову с подушки становилось все труднее.

Августин свесил ноги с раскладушки и, сгорбившись, ждал, когда черные пятна прекратят пляски у него перед глазами, а тело почувствует опору. Он сидел зажмурившись, пока голова не перестала кружиться, а открыв глаза, увидел Айрис – на том же стуле, где она сидела все время, пока он болел.

– Где ты пропадала? Долго тебя не было?

Девочка кивнула в ответ на последний вопрос. Отрешенный вид контрастировал с нежными чертами ее лица. Августин попытался понять то, что и так прекрасно знал, – и сразу заломило виски.

– Зачем ты здесь? – прошептал он.

Айрис склонила голову набок и повела плечами, как бы говоря: «Сам понимаешь». Августин надавил пальцами на закрытые веки, и в темноте заплясали разноцветные искры. Он знал, что стоит ему открыть глаза, – и стул перед ним опустеет. Так и случилось.

* * *

Одну ночь в Сокорро Августин не вспоминал уже многие годы. Он прибегал к любым способам, чтобы о ней не думать, но она снова настигла его, заставив широко раздуваться изъеденные болезнью легкие. Это случилось вскоре после того, как Джин сообщила ему, что беременна, а он предложил ей сделать аборт. Хотя время было позднее, он без приглашения явился в съемный гостевой домик со стенами из необожженного кирпича. Куда ни глянь, повсюду высились стопки книг и пачек бумаги для принтера. На обеденном столе грудами лежали страницы ее диссертации, возле них – фиолетовый маркер без колпачка, раскрытый блокнот, исписанный неразборчивым почерком, и чашка чая. Пошатываясь, Августин подошел к столу и рухнул в кресло. Он был пьян. Одно неосторожное движение – и чай растекся по бумаге, размывая фиолетовые чернила, словно тушь на заплаканных глазах.

Джин не рассердилась. Скорее… расстроилась. Она села рядом, поставила опрокинутую чашку и накрыла полотенцем лужицу, которая уже достигла края стола.

– Зачем ты пришел?

Августин молча смотрел на пожелтевшие от чая страницы. Повисла долгая пауза.

– Что ты здесь делаешь? – вновь спросила Джин.

А затем случилось самое нелепое, что только могло произойти: у него из глаз покатились слезы. Надеясь, что она не заметит, он отошел к буфету, где хранилось несколько бутылок с алкоголем: ликером, виски, джином. Августин вспомнил, что джин закончился на прошлой неделе – а значит, пришла очередь виски. Он налил немного в опустевшую чашку и залпом выпил. Женщина спрятала лицо в ладонях. Теперь они плакали оба.

– Чего тебе нужно? – всхлипнула она, и он вдруг понял, что приходить не стоило. Она действительно не хотела его видеть.

– Хочу попробовать снова, – пробормотал он. – Давай попробуем?

Она помотала головой – медленно, но однозначно, – и убрала бутылку виски обратно в шкаф.

– Я хочу все исправить, – настаивал Августин.

Джин посмотрела на него и, убедившись, что он не отводит взгляд, произнесла:

– Нет. Посмотри, в кого ты превратился.

Повинуясь, он побрел к выходу. У двери стоял столик, на котором, рядом со связкой ключей и конвертами, красовался маленький кактус в бирюзовом горшке. Над столиком висело зеркало, и Августин сделал то, о чем говорила Джин, – взглянул на свое отражение. Он увидел, как осунулось его лицо, словно кожа уже потеряла упругость; увидел воспаленные глаза с пожелтевшими белками. На воротнике рубашки запеклось бурое пятно. Он понятия не имел, чья это кровь и как она туда попала. Мужчина в зеркале был старше, чем думал Августин, – такой разбитый и потерянный, каким он никогда себя не ощущал. Затуманенный алкоголем разум заставлял отражение колебаться, словно мираж в пустыне, но почему-то дурман не скрывал, а наоборот, подчеркивал детали. Делал картинку четче. Августин ясно увидел, что он сам, будто сломанный механизм, нуждается в починке, и с убийственной ясностью осознал, что у него нет не только нужных инструментов, но и желания что-то исправлять. Он увидел себя глазами Джин – и понял, что ей и будущему ребенку будет лучше без него.

Отвернувшись от зеркала, Августин отринул этот слабый лучик правды – слишком горячий, чтобы удержать, слишком слепящий, чтобы глядеть не отрываясь. Джин открыла дверь. Когда Августин умудрился врезаться в боковую планку, женщина вывела его за руку. Оставшись один на крыльце, он прислонился спиной к наглухо закрытой двери и уставился в ненастное небо – хмурое, тяжелое, беспросветное. Звезды скрылись за облаками. Это был последний разговор с Джин.

* * *

Августин медленно, с трудом оделся: шарф, шапка, парка, ботинки, варежки. В палатке он был один. Тихое потрескивание застежек, скрип подошв, шелест нейлоновой парки – звуки сливались в незамысловатую симфонию вялого движения. Снаружи чуть слышно поскуливал ветер, напевая мелодию Айрис. Августин выбился из сил, едва добравшись до двери. Мороз чуть не сбил его с ног. Легкие наполнились льдистой пылью, а борода покрылась инеем, не успел он сделать и трех шагов.

Он собрал воедино всю свою волю, всю печаль и вложил в простое движение вперед. В один, самый последний рывок. На хижине с радиоприборами ярко серебрилась полоска лунного света; Августин заковылял туда – так быстро, как только мог.

Он не знал, с чего начать разговор, что сказать незнакомке с космического корабля; теперь это казалось неважным. Он хотел лишь услышать и быть услышанным. После стольких лет получить одно мгновение истины. Всего одно.

На полпути к хижине Августин заметил следы и посмотрел, куда они ведут, – к берегу озера, где виднелся небольшой, покрытый снегом холмик, который не вписывался в окружающий пейзаж. Августин пошел по следам и, добравшись до холмика, узнал старого знакомого – белого медведя. Столько времени, столько миль спустя. Какая-то часть человеческого «я» хотела испугаться, убежать и спрятаться, но оставшаяся – большая часть – нашептывала: протяни руку, прикоснись. И Августин несмело погладил жесткую шерсть. Животное тихо фыркнуло. Человек обошел огромного зверя и наклонился к морде; медведь пластом лежал на снегу, носом к озеру, поджав под себя лапы. Августин снял варежку и снова прикоснулся к зверю – там, где бугрились сведенные вместе лопатки. Шкура была припорошена снегом, но пальцы скользнули глубже, в теплый слой меха у самой поверхности кожи.

Медведь снова фыркнул, однако остался лежать. Зверь умирал. Его желтоватая шкура в лунном свете отливала золотом. У Августина подкосились ноги; не выпуская из пальцев густую шерсть, он рухнул на колени. Радиобаза могла подождать, ведь это было оно – то самое мгновение, которого он так долго искал. Внезапно поднявшийся ветер взвихрил к небу снежную пыль, скрывая палатки за белой пеленой. Остались только двое: человек и медведь.

Августин снова подумал о Джин. Впервые он встретил ее на парковке исследовательского центра. Она приехала на пыльно-зеленом пикапе «эль камино», стала вытаскивать сумки с заднего сиденья; темные локоны рассыпались по плечам. Даже издалека Августин приметил красную помаду на губах и полоску голой кожи, сверкнувшую между блузкой и джинсами. Он вспомнил, как впервые раздел ее, впервые увидел ее спящей… Что именно делало Джин настолько привлекательной, чарующей? Он так и не смог понять.

Вспомнился снимок, который она ему отправила. Единственная фотография маленького ребенка, девочки. Их дочери. Малышка стояла прямо, скрестив ручки на груди. Из-под бледно-желтого платья выглядывали босые ножки. Темные волосы были подстрижены в каре чуть ниже подбородка; короткая челка ровной линией пересекала лоб над бровями. Взгляд лучился упрямством – ясный взгляд орехово-карих глаз.

Медведь шумно вздохнул и перевернулся на бок. Августин подполз ближе. Прижавшись к мохнатому теплому брюху, укрывшись от ветра под тяжестью лап, он ощутил покой. Чувствуя макушкой горячее дыхание зверя, Августин глубже зарылся в мех, под которым гулко стучало сердце, – медленный, ритмичный барабанный бой.

20

Казалось, обитатели МКС вышли всего лишь на минутку: техника работала, на кухне парили полупустые пакетики с едой. Не хватало только двух спускаемых аппаратов «Союз» – остался один. Оборудование на станции устарело по сравнению с аналогичным на «Этере». Салли осмотрела модуль связи и сравнила тишину, в нем царившую, с той, к которой привыкла на старом рабочем месте. Она проверила частоту, на которой появлялся мужчина из Арктики, но тот не отвечал, и ей пришлось переключиться на поиски других выживших.

Астронавты с «Этера» не нашли на станции ни обитателей, ни сведений о случившемся. Наконец, все пятеро собрались у спускаемого аппарата «Союз». Три места. Трое вернутся на Землю, а двое всю оставшуюся жизнь будут кружить по орбите. Тех, кто полетит, ожидало туманное будущее: без помощи наземной команды они могли приземлиться где угодно – в океане или посреди пустыни. Они не знали, в каком состоянии находится планета: отравлен ли воздух, вода и почва, есть ли выжившие. Но и в космосе оставаться было нельзя: запасы рано или поздно иссякнут. В обоих случаях жизни астронавтов грозила опасность. Друзья не хотели делать выбор. Собираясь вместе, они обсуждали процесс стыковки, провиант, оборудование – все, кроме главного вопроса: кому лететь, а кому оставаться.

* * *

В первую ночь астронавты остались на «Этере», хватаясь за последнюю возможность непринужденно поболтать за ужином. После двух лет странствий по Солнечной системе они были практически дома – но кто-то их них выходил на финишную прямую, а кто-то – нет. Месяцы ожидания и мучительной неизвестности привели их к еще более невыносимой разлуке, о которой до последнего не хотелось говорить. Салли лежала на койке, не смыкая глаз, чувствуя, что остальные тоже не в силах заснуть. Она думала о предстоящем выборе, взвешивала все «за» и «против», снова и снова убеждаясь, что ничего не может решить. Она переворачивалась с боку на бок, потом – на спину, на живот, обнимала и отпускала подушку, прятала лицо в ладонях. Заснуть никак не удавалось. Салли потрогала тусклый квадратик на стене – даже в темноте она различала личико дочери, костюм светлячка, кудрявые светло-каштановые волосы. А ее улыбка сияла в памяти, словно луч маяка.

Что, если произошло худшее? Если ее дочурка превратилась в пепел, парящий под ярко-синим небом? Или обратилась в тлен и нашла пристанище в земле? Салли старалась не думать об этом – но она бросила своих близких и просто не могла думать ни о чем другом. Будь она лучше – как мать, как жена, как человек, – кто-то другой сейчас лежал бы на койке, перелистывая книгу своих сожалений. Салли осталась бы в Канаде и никогда не захотела бы ни в космос, ни в Хьюстон. Дом с ярко-малиновой дверью по-прежнему принадлежал бы ей – как и медные кастрюли над плитой, как и задача перегладить все футболки дочери. Не случилось бы ни развода, ни расставания с Люси, и ее свежие фотографии всегда находились бы под рукой. Идеальная жизнь… Однако Салли понимала, что все эти фантазии в темноте бессмысленны. Она была создана совсем для другого. Она не та женщина, которая нужна Джеку; она никогда не любила Люси как следует. Салли не знала, как именно следует, – но прочие матери вели себя по-другому, и, находясь среди них, она чувствовала, что постоянно говорит не то, делает не так, и сама она не такая, какой должна быть. Правда заключалась в том, что заботиться о близких ей оказалось сложнее, чем расстаться с ними. Ей всегда чего-то недоставало, и только теперь, спустя столько лет и миль, она начинала понимать, чего именно: открытости и простого, человеческого тепла. Хотя бы маленьких зернышек тех чувств, взрастить которые у нее не было ни единой возможности.

* * *

«Маленькая Земля» стала казаться еще меньше, когда настоящая, большая Земля заслонила весь купол своим синим боком. И все же члены экипажа чувствовали себя в безопасности внутри знакомого вращающегося мирка. Здесь, в центрифуге, все было предсказуемо, тогда как родная планета превратилась в чужака.

Настроение за завтраком царило невеселое. Астронавты запивали горячим кофе овсянку из герметичных пакетов и понимали: пришло время обсудить высадку.

– Пусть решит случай, – нарушил тишину Харпер. – Бросим жребий, вытянем соломинки – что-то в этом роде. Не знаю, как еще тут можно поступить.

Остальные закивали. Харпер посмотрел в глаза каждому и, удостоверившись, что никто не возражает, снова перевел взгляд на стол. Сглотнул. Салли видела, как его кадык поднялся и опустился – медленно, как будто с трудом.

– Ладно, – произнес капитан. – Давайте не будем забывать, что мы толком ничего не знаем о положении дел внизу. У нас может ничего не получиться. Но если получится – кто знает, вдруг мы и с Земли сможем отправить «Союз» на выручку остальным? Итак, приступим. Соломинки, да? Боюсь, этой процедуры не избежать.

На кухне лежала пачка трубочек для питья; Харпер вытащил пять штук, а Тибс обрезал две своим складным ножом. Капитан сгреб соломинки со стола и зажал их в кулаке. Вытянешь короткую – навсегда застрянешь в космосе. Длинную – полетишь на Землю, в неизвестность.

– Приступим, – повторил Харпер. – Кто первый?

Все молчали. Наконец, протянул руку Тэл. Вытащив одну из соломинок, он шумно выдохнул: длинная. Тэл положил ее перед собой. Тибс, стоявший правее, вытащил вторую – и снова длинную. По его лицу нельзя было понять, доволен он или нет. Настала очередь Иванова, и он вытянул короткую. Остальные невольно ахнули и напряглись, ожидая его реакции, но он разрядил обстановку, внезапно улыбнувшись. Всегда серьезный Иванов – и улыбнулся! Словно мраморная статуя вдруг взяла и пошевелилась.

– Что ж, – сказал он, – думаю, это даже к лучшему.

Тибс похлопал Иванова по плечу. Осталось две соломинки. Харпер вновь сглотнул и повернулся к Салли. Ей попалась короткая.

* * *

В течение следующих двух дней коллеги составляли план действий по высадке на Землю. Тэл попросил немного времени, чтобы рассчитать траекторию спускаемого аппарата, угол, под которым он войдет в атмосферу, и координаты места, где они надеялись приземлиться. Все это было непросто продумать в одиночку, без поддержки с Земли. Команда решила, что высадиться лучше в районе техасских Великих равнин: места там вдоволь, климат умеренный. И Хьюстон недалеко. Лучшего места было не найти. Вот только впервые за два года планы касались лишь части экипажа. Трое полетят, двое останутся. Будущее команды разделилось на «здесь» и «там».

После собрания Салли отправилась под купол «Этера» и долго смотрела, как внизу, под слоем клубящихся облаков, проплывают зеленый перешеек Центральной Америки, подернутая рябью синева Атлантического океана, рыжеватые пустыни Северной Африки. Наверное, это и к лучшему – никуда не лететь. Возможно, она уже стала чужой для мира внизу. Пришли мысли о Люси – маленькой всезнайке с сияющим личиком; о Джеке, каким он был до развода – своенравным, задумчивым, остроумным, влюбленным. Вспомнилось детство: как Джин рассказывала ей в пустыне про звезды, знакомила ее с электромагнитным спектром и другими чудесами науки.

Там, внизу, вставало и садилось солнце – снова и снова. И только когда четвертый рассвет озарил Землю, Салли почувствовала покой. Глядя, как клочья розоватых облаков скользят над синими водами Тихого океана, она отпустила свои воспоминания и планы на будущее в полет сквозь стеклянный купол – к Земле. И все чаяния с шипением превратились в пепел в туманной оболочке планеты, на которую ей больше не суждено было попасть.

Той ночью она вернулась в центрифугу гораздо позже остальных. Шторы были задернуты, свет не горел. Уже несколько лет Салли не чувствовала себя так легко и свободно. Она почистила зубы и на цыпочках отправилась к себе. Проходя мимо ячейки Харпера, она услышала шелест одеяла и печальный вздох. Салли замерла. Ноги сами понесли ее вперед, и подчинившись, она забралась в ячейку к Харперу, прежде чем глас рассудка смог хоть что-то возразить. В темноте мало что можно было различить, но какая разница? Не нужно было видеть его лицо, чтобы понять, о чем он думает. Эта необъяснимая связь между ними всегда тревожила Салли, заставляя ее держаться на расстоянии – только не теперь, когда остался единственный шанс побыть рядом. Он подвинулся, и она легла, чувствуя его запах – мужской, сонный: запах дезодоранта «Олд Спайс» и пота, антибактериального мыла и свежей зелени из теплицы.

– Привет, – прошептала она.

– Привет.

Харпер обнял ее за талию. Салли придвинулась ближе. Они смотрели друг на друга в темноте, видя и не видя. Салли поняла: все, что с ней когда-либо случалось, – даже ошибки, даже боль одиночества, – абсолютно все происходило ради этого момента; жизнь готовила и вела ее сюда. Волна тепла охватила все тело – от пальцев ног до макушки, будто одновременно открылись тысячи дверей. Она мельком подумала о домике в Монтане, который вообразила когда-то для себя и Харпера, о его собаке Бесс на крыльце, – а потом отпустила эту мечту вслед за всеми остальными. Осталось лишь тепло и ощущение открытого нараспашку сердца; источник любви – только что найденный и еще не тронутый. Салли уткнулась носом в колючую шею Харпера и, прикоснувшись губами к бугорку яремной вены, почувствовала биение его пульса. Не говоря ни слова, не засыпая, не шевелясь, они растворялись в тепле, которое рождали их тела, – в тихом единении жизненных сил.

* * *

Утром, перед тем, как забрезжил искусственный рассвет, Салли юркнула обратно в свою ячейку. Просыпаясь и снова проваливаясь в сон, она слышала шаги и обрывки разговоров, но не размыкала век. И вдруг кто-то отодвинул штору.

– Нужно кое-что обсудить, – сказал Тибс, похлопав Салли по плечу. – Насчет жребия.

Она протерла глаза.

– Что там еще обсуждать?

– Много чего, – ответил он. – Идешь?

– Погоди, оденусь.

Покинув спальную ячейку, Салли с удивлением обнаружила, что остальные четверо собрались за столом.

– Ничего не понимаю. Что тут у вас происходит?

Тибс сцепил пальцы в замок и произнес:

– Я остаюсь. Здесь, на «Этере». На космической станции.

Салли посмотрела на сидевших за столом. Они уже знали. Перевела взгляд на Харпера. Он кивнул.

– Вы хотите, чтобы полетела я? А как же ты, Иванов?

– Остаюсь. Я точно решил.

– Почему? У тебя ведь семья… Ты больше других хотел вернуться.

Он покачал головой.

– Если бы все осталось по-старому… Но там, внизу, Земля уже не та, что прежде. Все изменилось. Пора посмотреть правде в глаза: меня никто не ждет. А кроме того, мы с Тибсом – самые старшие. Жизнь нас уже и так потрепала. Мы… как бы выразиться… старые вояки.

Салли открыла было рот, чтобы возразить, но так ничего и не сказала. Тибс приобнял ее за плечи.

– Сегодня у нас много работы, – сказал Харпер. – Тибс, проверь, пожалуйста, герметичность капсулы «Союза». Тэл, я знаю, ты занят – прокладываешь нам курс. Может, тогда ты мне поможешь, Иванов? Давай сегодня к вечеру прогоним нашу посадку на симуляторе. Потом еще раз – утром, перед тем, как стартуем. Я проверю аварийное снаряжение. А ты, Салли, попробуй напоследок поймать сигнал с Земли. Я ничего не забыл?

– Вроде ничего, – ответил Тэл. – Ну что, приступим?

Коллеги разошлись, а Салли осталась за столом, дожидаясь, пока мысли, ураганом кружившие в голове, немного улягутся. Нужно было поесть, но кусок не лез в горло. Она взяла про запас протеиновый батончик и покинула центрифугу. Проплыв из узлового модуля в тепличный коридор, увидела Харпера, который явно ее поджидал, хоть и притворился, что осматривал растения.

– Как ты? – спросил он.

– Все это было… неожиданно. А еще я, пожалуй, немного боюсь.

– Чего именно?

– Наверное, того, что ждет нас внизу. Я уже настроилась немного сбавить обороты: просто есть, спать и любоваться рассветом пятнадцать раз в день. А теперь… теперь все так круто изменилось.

Харпер легонько сжал ее руку повыше локтя. Вернулось знакомое тепло, тысячи дверей открылись немного шире. Он повернул ладонь, чтобы взглянуть на часы, и Салли поняла, что пропала. Увидев голубые вены под кожей его запястья, она захотела снова ощутить его пульс.

– Мне пора, – прервал молчание Харпер. – Дела ждут.

– Конечно, иди, – кивнула она; голова немного кружилась.

Капитан поплыл дальше по коридору, а Салли замерла у кустов с помидорами, размышляя. Когда она попробовала один из ярко-желтых плодов, на вкус он был как лучик солнца.

Добравшись до отсека связи, она запустила на приемниках сканирование частот. Слушая посвистывание атмосферных помех и белый шум, похожий на звук прибоя, она подумала о том, что завтра в это же время будет либо на пути к Земле, либо уже на ее поверхности. Если, конечно, все пройдет успешно… Вчера, отринув свое прошлое – решения, которые приняла, людей, которых любила, – Салли ощутила душевный подъем. Теперь эта легкость прошла. Тело вновь налилось тяжестью, словно под действием гравитации. Долгие однообразные годы, которые ждали ее на космической станции, растаяли, словно бесплотный дух. Будущее, которое еще недавно казалось восхитительно пустынным, заполнилось множеством неведомых дорог. Салли подумала о Харпере, о том, как горько-сладкая необратимость прошлой ночи вдруг превратилась в начало нового пути.

Она продолжила сканировать каналы, надеясь, что новый друг из Арктики откликнется на зов, но его частота пустовала уже несколько дней. Что-то в этих беседах зацепило Салли, как будто начала оттаивать частичка души, замерзшая еще во время запуска корабля. А то и раньше, когда она поняла, что потеряла своих близких, – которые никогда ей, в общем-то, не принадлежали. Призрачная ниточка, связавшая ее с мужчиной из Арктики, оказалась на вес золота в трудную минуту. Даже самые простые слова могут значить очень и очень многое.

Приемники по-прежнему ловили только белый шум. В конце концов Салли выключила их и в последний раз вернулась на «Маленькую Землю».

Ужин прошел невесело. Ни у кого не было настроения разговаривать. Салли отправилась в свою ячейку, а Харпер и Тибс вернулись на МКС, чтобы запустить симуляцию приземления. Тэл в последний раз решил поиграть с Ивановым в приставку. Салли выключила лампу и долго лежала без сна, погрузившись в раздумья. По ту стороны шторы хлопала дверь уборной, шелестели задвигаемые шторы, шуршали простыни. Тибс кряхтел, Тэл покашливал, Иванов тихонько всхлипывал, Харпер что-то строчил в бортовой журнал. Салли легко определяла, кого именно слышит и где кто находится. Она знала товарищей и корабль вдоль и поперек. Но теперь все изменится, напомнила она себе.

Ночью ей снилось, что она парит над Землей без скафандра и реактивного ранца, одетая в серую футболку и привычный темно-синий комбинезон с завязанными на талии рукавами. Оглянувшись через плечо, она увидела космическую станцию и множество людей, наблюдающих за ней из купола. Они махали ей руками. Прощались. Среди них была Деви – она улыбалась, прижав к стеклу смуглую ладонь. Люси сидела на плечах у Джека. Была там и мама, Джин. Все радовались за Салли, наперебой желали ей удачи. Она повернулась, сложила ладони над головой и, вытянувшись в струнку, нырнула к Земле, готовая пронестись через вакуум, а потом рассечь атмосферу, словно водную гладь. Ее тело нагрелось, затем раскалилось – и вот она уже несется пламенеющей кометой к Земле. Перед столкновением она проснулась. Во рту пересохло, ныла затекшая шея. Салли взглянула на часы: пора.

* * *

Пятеро астронавтов собрались у входа в единственный оставшийся аппарат «Союз». Долго обнимались; каждый старался отсрочить разлуку. Наконец, Тэл объявил, что пора начинать расстыковку, иначе они рискуют не вписаться в запланированное временное окно. Он спустился в посадочную капсулу и начал пристегиваться. Харпер напоследок еще раз обменялся рукопожатием с Ивановым и Тибсом, что-то прошептав им в качестве напутствия. Салли тоже задержалась. Она крепко обняла Иванова – уже в третий раз за последние пять минут, – а он расцеловал ее в обе щеки. Между их лицами зависли прозрачные капли слез – Салли не знала, где чьи. Потом она повернулась к Тибсу.

– Ты не передумал? – шепнула она, когда он обнял ее на прощание.

– Конечно, нет. – Он легонько подтолкнул ее к «Союзу», громко прибавив: – В добрый путь, друзья!

Иванов помахал, и они с Тибсом, навалившись, плотно захлопнули дверь.

Салли пристегнулась к свободному сиденью слева от Харпера.

По ту сторону двери закрылась герметичная перегородка, а затем наступила тишина, которую нарушали лишь нервное дыхание и шорох тел.

Тэл опустил руки на панель управления. Зажав между коленями руководство по возвращению на Землю, он не спеша настроил приборы, наконец, сообщил, что все готово, и опустил смотровой щиток шлема.

– Поехали.

Он нажал на кнопку, и Салли почувствовала, как «Союз» отделился от стыковочного узла – словно разомкнулись объятья; так закончилось одно путешествие и началось другое. Тэл ненадолго запустил маневровый двигатель, чтобы отвести аппарат в сторону, затем включил вновь, и «Союз» по дуге отдалился от космической станции, спускаясь все ниже и ниже, пока наконец не вошел в атмосферу под нужным углом.

Салли казалось, что все происходит слишком медленно. Она не отрываясь смотрела в маленький иллюминатор, желая убедиться, что аппарат находится в движении. Затем, после манипуляций Тэла астронавты почувствовали, как ниже и выше их капсулы взрывается крепеж: орбитальный модуль и приборно-агрегатный отсек «Союза» отправились в свободный полет.

Несколько минут спустя спускаемый аппарат вошел в более плотные слои атмосферы. По другую сторону иллюминатора виднелся лишь раскаленный поток плазмы; от жара стекло потемнело. Начала ощущаться гравитация – сперва слабая, а затем все сильнее. Салли заволновалась: вдруг «Союз» слишком долго простоял без дела? Вдруг теплозащитный экран неисправен? Вдруг не раскроется парашют? Она всей душой надеялась, что все получится. Хотелось увидеть, что будет дальше. Сама не заметив, она схватила Харпера за руку. Тэл следил за тем, чтобы аппарат спускался по заданному курсу. Капитан поднял смотровой щиток и накрыл ее руку в большой перчатке своей.

– Все хорошо? – спросил он.

Раскрылся первый парашют, и капсулу рывком качнуло вверх-вниз. После тишины, царившей в космосе, рев ветра снаружи показался оглушающим. К этому моменту сила притяжения настолько возросла, что Салли еле смогла кивнуть. Вскоре тряска прекратилась, и раскрылся второй парашют. Пока они приближались к поверхности Земли, Салли чувствовала, будто ее аккуратно поддерживает огромная космическая ладонь.

Шум ветра понемногу утихал, и страх наконец-то ослабил свою хватку. Салли готовилась и дальше бороться за жизнь – приземлиться, выйти из капсулы, – хотя и понятия не имела, как встретит их окружающий мир. Капсула продолжала спускаться, и в закопченном иллюминаторе возник кусочек неба – ясного и голубого. Даже если это был конец, даже если они столько всего преодолели, чтобы умереть здесь и сейчас, – клочочек чистого неба того стоил. Они дома.

Салли взглянула на Харпера, который все еще смотрел на нее, и в этот самый миг ощутила такую любовь, которая раньше казалась ей невозможной. Тысячи дверей распахнулись настежь.

– Айрис, – произнес он.

Ее уже очень давно не называли этим именем. Ей понравилось, как оно звучит из его уст.

– Я рад, что ты здесь, Айрис.

Она закрыла глаза и приготовилась к столкновению с землей, надеясь, что однажды еще услышит эти слова. Но даже если нет…

– Я тоже.

Благодарности

Я благодарна моему агенту Джен Гейтс за то, что она выслушала мою несуразную, сырую задумку и загорелась ею; за то, что проявила терпение, поддержала меня и проделала невероятную работу, чтобы эта книга, наконец, нашла себе дом.

Я благодарна Анне Питоньяк за то, что она стала для книги этим самым домом и придала ей огранку; за то, что поняла суть моей истории и почувствовала, какой она могла бы стать, а также за скрупулезное внимание к деталям.

Я благодарна всем и каждому в издательстве «Рэндом Хаус», а также лично Закари Шустеру Хармсворту за то, что поучаствовали в судьбе этой книги.

Я благодарна всем зарубежным издателям, особенно моему британскому редактору Кирсти Дансит из «Орион Букс».

Я благодарна Лизе Брукс, которая всегда самой первой читает мои работы.

Я благодарна Майклу Белту – моему товарищу по наблюдению за звездами.

Я благодарна Чаку Дюбэ, который посвятил меня в тонкости радиотехники, благодаря чему и возникла идея написать эту книгу.

И я благодарна друзьям и родным за то, что вдохновляли меня, поддерживали и не давали сойти с ума.

Спасибо вам всем.

Примечания

1

Около 30 сантиметров.

2

QSL-карточка – бумажная карточка, подтверждающая факт проведения сеанса радиосвязи между двумя радиолюбителями. Там указываются позывные обоих операторов, время и дата контакта, использованная радиочастота, данные о месторасположении радиостанции.

3

21 градус по Цельсию.

4

Около 22 градусов по Цельсию.

5

Около 2 градусов по Цельсию.

6

– 28–35 градусов по Цельсию.

Content

Лили Брукс-Далтон
Полночное небо

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

Благодарности

Примечания