Карина Халле

Опасные игры

Karina Halle

Sins and needles

Copyright © 2013 by Karina Halle

© Stasia04 / Shutterstock.com

© Смирнова А., перевод на русский язык, 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Все, чьи шрамы помогли им стать собой, – эта книга для вас.

Пролог

Это будет в последний раз.

Я уже это говорила. Я часто это говорила. Я говорила это самой себе, глядя в зеркало, как персонаж Де Ниро. Но я никогда этого не говорила, когда к моему горлу прижимал бильярдный кий сумасшедший украинец, одержимый идеей сделать меня своей женой.

Приятно знать, что всё бывает в первый раз.

К счастью, когда мир окрасился мутно-серым, а ноги подкосились, я нашла в себе достаточно сил, чтобы вырваться живой. Хотя судьба подарила мне всего несколько секунд агонии, пока кий давил на трахею, я сумела освободить руки и отдёрнуть этот чёртов кий. Сергей, мой несостоявшийся муж, не был коротышкой, но у меня были длинные руки, и, оттолкнув его в сторону, я нащупала его яйца. Одним движением сжала их в кулаке, впилась острыми ногтями и потянула.

Сильно.

Сергей завопил, кий шлёпнулся на липкий пол, вслед за ним я. Вскочила на ноги, схватила чёртову палку и с силой ударила его по лысому кумполу, пока он стонал, согнувшись пополам. В детстве мне никогда не удавалось провести ни в одном городе достаточно времени, чтобы записаться в софтбольную команду. Очень жаль – может быть, ещё одна моя профессия была бы связана с софтболом.

Может быть, даже основная профессия. Потому что с этой я не хотела иметь больше ничего общего.

Сергей застонал, как рожающая корова, и, хотя ему прилично от меня досталось, я понимала, что у меня на всё про всё лишь несколько секунд. Взяв со стола шар номер восемь, я запустила им в голову Сергея с такой силой, что у меня сжались пальцы на ногах.

В какие бы игры я ни играла, я всегда была против насилия. По счастью, и мне не причинял сильного вреда никто из тех, кто купился на мою разводку, приняв меня за непорочную невесту. Я никогда не доходила до черты, за которой остаётся только убить или быть убитой. Я достойно оборонялась. И надеялась, что и это мне пришлось делать в последний раз.

В общем, и на этот раз обошлось без убийства. Когда бильярдный шар стукнулся о голову Сергея и он с визгом рухнул на колени, я повернулась на каблуках и помчалась в женский туалет. За дверью бильярдной меня ожидали два свирепого вида мужчины, и они явно не пропустили бы меня, пока их друг корчился на полу в надежде, что его тестикулы всё ещё с ним.

В туалете отвратительно пахло плесенью и канализацией, и я задумалась, когда его в последний раз чистили. «Форт» был не из тех баров, какие часто посещают женщины, – для меня это должно было стать первым тревожным звоночком. Вторым – тот факт, что, когда я вошла, на меня никто даже не посмотрел. Как будто меня ждали – а когда тебя ждут в сомнительном баре в Цинциннати, ты, скорее всего, уже на крючке. Третье, что должно было меня насторожить, – бильярдный зал находился в подвале, а на двери была чёртова туча задвижек

Но, забравшись на ржавую раковину, я обнаружила, что на квадратном окне задвижки нет. Распахнула его, высунула руки навстречу тёплому августовскому воздуху. С пальцев тут же потекла размокшая грязь – лил сильный дождь. Отлично. Ещё пара секунд, и я стану грязной женщиной.

Но как бы то ни было, грязная женщина лучше мёртвой, так что я протиснулась сквозь узкое окно и шлёпнулась на землю. Холодная, мокрая грязь тут же просочилась сквозь рубашку, измазала джинсы. Я слышала, как Сергей с громкими воплями колотит в дверь ванной.

Он был близко. Слишком близко.

Я поднялась на ноги, осмотрелась, чтобы понять, мог ли кто-нибудь меня заметить. Но возле бара было тихо, красные огоньки сияли сквозь плотную пелену дождя. Улица молчала, разлинованная «Ауди» и «Мерседесами», блестевшими, как крикливая бижутерия, среди ветхих жутких зданий. Моя машина, которую мне с неохотой приходилось признавать машиной Хавьера, была припаркована в двух кварталах отсюда. Видимо, я недооценила ситуацию, но радовалась уже тому, что мои мозги сработали хотя бы в последний момент. Когда старый друг пишет тебе ни с того ни с сего и приглашает встретиться в баре среди ночи, надо быть осторожной. Плохо то, что до меня не сразу дошло – это был не друг и не любовник, а Сергей, движимый желанием отомстить.

Удостоверившись, что меня никто не видит, я как можно быстрее рванула вперёд, шаги отдавались гулким холодным эхом. К тому времени как я завернула за угол и увидела свой тёмно-зелёный «Понтиак» семидесятого года, дождь уже смыл с меня всю грязь.

Я откинула с глаз мокрые пряди, посмотрела на блестящий номерной знак. Пора было его менять, и я вспомнила все номерные знаки, какие лежали в машине. Я знала, что после этого моей ноги не будет в Цинциннати, и сомневалась, что они не заметили мою машину. У меня под сиденьем лежали деньги Сергея, и я не сомневалась, что он так этого не оставит. Это следовало понять ещё из переписки. Вопрос вставал даже не о деньгах, а о том, что я его развела. Ну а чего он ожидал, когда искал девственницу на идиотском сайте знакомств?

Может быть, он намеревался продолжать охоту. Следовать за мной из штата в штат. Но, сев в машину, я поняла, что он не сможет меня найти. Я и раньше охотилась, и не только на деньги.

И никто меня не поймал.

Услышав далёкие, но злые голоса, я занервничала. Инстинкт подсказывал мне, что нужно ехать и не оглядываться, и я, к сожалению, знала – надо слушать инстинкт. Я должна была оставить симпатичную квартиру, работу в кофейне, фанатевшую от йоги соседку Карли, с которой снимала квартиру. Всё это было грустно. За шесть месяцев я успела привязаться к гибкой маленькой Карли.

Напишу ей что-нибудь хорошее, решила я и завела мотор. Машина заурчала, возвращаясь к жизни, и я рванула по улице, прочь от бара, от Сергея и его приятелей, которые наверняка метались по улицам в поисках меня.

Ничего страшного. Я привыкла убегать, у меня в багажнике всегда лежала, просто на всякий случай, новая жизнь. Новая одежда, новые водительские права, новый номер, новые шины. Как только я уеду отсюда подальше, запишусь в гостинице под новым именем. Поменяю номер. Конечно, моя машина была не самой неприметной, но я не могла с ней расстаться. Пусть даже она была не моя.

А завтра я рассчитаю бюджет. Рассчитаю, сколько продержусь, прежде чем устроюсь на нормальную работу. Рассчитаю, когда смогу сдержать своё слово и окончательно убедиться, что это в самом деле был последний раз.

Свернув за угол, я замедлила ход; машина слилась с потоком, мчавшим к реке Огайо. Свободной рукой я открыла бумажник, перебрала паспорта и права. Раз я решила начать честную жизнь, вариантов у меня не было.

Я вынула калифорнийские права на имя Элли Уотт. Надо было сменить даты и фотографию, потому что в Калифорнии я в последний раз была семь лет назад, в девятнадцать. Теперь я снова стала Элли Уотт.

Я наконец стала собой. Какое счастье.

Глава первая

Тогда

Девочка лежала на заднем сиденье ржавого родительского фургона, считая минуты и разглядывая зелёные пятна от воды, расплывавшиеся на потолке. Будь у неё мобильник, вести счёт времени было бы намного проще, тем более что у девочки были трудности с математикой. Можно было обвинить мать – во многом можно было обвинить мать – в том, что девочке всю жизнь приходилось учиться на дому, и в одиннадцать лет она всё ещё мучилась со сложением и вычитанием. Но, по мнению матери, хорошо считать требовалось только награбленное. Ну а сейчас девочка считала секунды. Прошло уже больше четырёх минут с того момента, как её родители вышли рука об руку навстречу холодным огням большого дома. Девочка не знала даже, где конкретно они находятся, знала только, что в Миссисипи. Она чувствовала запах с болот. Человек, к которому пошли родители, был, кажется, другом её матери, но девочка не была в этом уверена. Время от времени мать что-то говорила об этом Трэвисе. В последние несколько недель она часто раздражалась. В конце концов сделала несколько звонков, надела своё «особенное» платье со слишком глубоким декольте, заставила мужа влезть в костюм, затащила девочку в машину. Они отправились на обед к этому её старому другу, и ей нужно было, чтобы девочка кое-куда пробралась, пока он развлекает гостей.

Сначала девочка возмущалась. Дело было не только в том, что она взрослела и у неё появлялись свои представления о морали, не вязавшиеся с миром, который её родители давно оставили; они уже несколько лет не совершали ничего нелегального. Отец работал в казино, их маленькая квартирка в Галфпорте стала для неё домом настолько, насколько у неё мог быть дом. Родители сказали ей, что с махинациями покончено, и они постараются вести нормальную жизнь ради маленькой дочери. Во всяком случае, они так сказали.

Но у матери были свои причины, причины, которых девочка не понимала. Если этот человек, Трэвис, был другом матери, почему она решила его ограбить? Если он жил в таком роскошном доме с мраморными колоннами и фонтанами, почему нельзя было просто попросить у него денег? Ещё одна причина, по которой девочка сомневалась в словах матери. Никаким он был не другом.

Она просто отправила дочь к нему прямо в когти.

Когда время подошло, девочка медленно выбралась из машины, стараясь не выдать себя ни звуком, и, слившись с тенью дома, свернула за угол. Прислушалась, чтобы уловить жужжание камер или щёлканье датчика движения, но, к своему облегчению, ничего этого не услышала. Быстро и тихо добралась до огромного сада; подстриженная трава сияла в свете луны. Застыла за благоухающим кустом, посчитала, сколько окон сюда выходило. Нужно было через второе окно пробраться в спальню, потом выйти из неё и свернуть в первую дверь налево. Там находился сейф; код был записан стойким маркером на тыльной стороне её потной ладошки.

Откуда её мать узнала пароль, девочка понятия не имела. Она давно уже перестала задавать матери такие вопросы.

Она взобралась на узкую раму замёрзшего окна. Задвижка легко поддалась, как и обещала мать.

Потом девочка будет часто вспоминать этот эпизод – свою нерешительность, луну за спиной. Будет вспоминать, что у неё был выбор, проходить через это или не проходить. Она могла убежать обратно в машину, сказать родителям, что передумала. Но страх и гордость мешали глупой маленькой девочке услышать голос инстинкта. Она тихо открыла окно и забралась в дом.

Когда она наконец вышла оттуда, её жизнь изменилась навсегда.

Сейчас

Яркое голубое небо, грубый пустынный пейзаж, бесконечный асфальт впереди.

Осталось только выбрать музыку.

Несколько дней назад в номере отеля «Колорадо» я составила так называемый «пустынный плейлист» и теперь его включила. Из колонок зазвучал «Roadhouse Blues» группы The Doors, и я улыбнулась. Тёплый бриз отбросил мои волосы назад.

С тех пор как я в Огайо опустошила толстый бумажник Сергея, прошло два месяца. Два месяца пути, два месяца мелкого вранья. Два месяца, как мои длинные, светло-рыжие от природы волосы сменил короткий чёрный боб. Два месяца, как я с трудом сводила концы с концами, но деньги всё равно кончились. Два месяца, как я стала Элли Уотт.

Два месяца, прежде чем я решилась вернуться домой. Скажем так, в единственное место, которое считала домом.

Мне всегда нравилась пустыня, и при виде древовидных юкк, растущих на меловых скалистых камнях, я ощутила знакомую радость. Ту же радость, какую чувствовала, завершив очередную аферу. Такое, конечно, случалось со мной чаще, чем приезд в долину Коачелла. Аферы удавались мне хорошо. А вот быть собой удавалось гораздо хуже.

Но я выбросила всю эту ерунду из головы и завела двигатель. Кукушки-подорожники выпрыгнули из кустов мне навстречу, подняв маленькими ножками целый столб пыли, тут же осевший на морщинистый асфальт. Ни души, ни машины на много миль отсюда. Только я, и Джим Моррисон, и безграничная даль. Бесконечное небо, палящая жара, жестокое солнце, кому-то помогавшее цвести, кого-то сжигавшее. Мир, полный контрастов. Как и моя жизнь.

Под любимые хиты Calexico и музыку для сёрфа я свернула по шестьдесят второй автостраде, и наконец слева от меня показался национальный парк «Джошуа-Три». И мне пришлось остановить машину, потому что меня тошнило.

Уфф. После того как меня вывернуло наизнанку, я вернулась в машину, села на пассажирское место, прижала голову к коленям. Машина щёлкнула, остановился мотор. Я старалась глубоко дышать носом. Руки тряслись, сердце колотилось в груди, будто ища выход. Оказалось куда труднее, чем я думала. Мимо с рычанием пронеслась фура, и моя машина вздрогнула. Теперь мы обе были испуганы.

Ты сможешь, Элли, сказала я себе, и собственное имя показалось мне странным. Никто не узнает, что ты приехала в город. Тебе двадцать шесть, а не девятнадцать. Ты даже внешне изменилась. Даже твоя походка стала другой. И никто из твоих одноклассников тут не живёт. Наверняка все уехали вслед за тобой.

Я ударила по бардачку, и он раскрылся. Вынула баночку с пилюлями из кавы-кавы[1], высыпала в рот сразу несколько. Они были лошадиного размера, но я ухитрилась проглотить их без воды. Если что-то постоянно делать, рано или поздно тело привыкнет. Пора было запомнить.

Пронеслась ещё одна машина, и мы опять затряслись. Пилюли скоро подействуют, а если нет, в бардачке лежит лоразепам[2]. Я пыталась избавиться от привычки к нему, когда она начала выходить из-под контроля, но сегодня можно было сделать исключение. Я боялась оказаться не в форме, когда увижу дядю Джима.

От адской жары бёдра прилипли к джинсам, а джинсы, в свою очередь, – к сиденью. Оторвавшись от него, я вновь пересела на водительское место. Сжала видавший виды руль так, что побелели костяшки, и вновь рванула вперёд, надеясь, что оставила страх у обочины, там же, где и непереваренный завтрак.

У дяди Джима была ферма на окраине Палм-Вэлли. Вляпавшись в очередную проблему, мы с родителями решили пожить у него. Им казалось, что переехать и начать с чистого листа – хорошая идея, хотя, на мой взгляд, дело было скорее в том, что мной заинтересовались органы опеки, а папа потерял работу в казино. Как бы то ни было, мы уехали из Галфпорта, штат Миссисипи, и перебрались на восток. Дядя Джим – мамин брат, единственный из ныне живущих моих родственников, кто ещё во мне не разочаровался. В то время он не разочаровался даже в моих родителях, вот и разрешил пожить у него.

Меня записали в местную школу, первую школу в моей жизни. Старшие классы для многих людей – тяжёлое время, но для меня эти годы были такими, словно мой язык застрял в розетке. И как будто у меня без этого было мало неприятностей, год спустя родители забыли о чистом листе и вновь взялись за своё. Они смылись, как самые настоящие беглые преступники, какими они в общем-то и были, а я осталась с дядей Джимом. Я всё отдала бы, чтобы уехать с ними, но после инцидента в Галфпорте они решили больше не давать мне шансов.

Так что мои мучения в школе продолжились, и как только они закончились, я свалила отсюда к чёртовой матери. Вернулась только один раз, в девятнадцать лет, потому что у дяди был сердечный приступ. Я была единственным близким ему членом семьи и помогала ему на ферме несколько месяцев, пока он не поправился. Потом поцеловала его в небритую щёку и сказала – пока-пока.

А теперь надеялась, что он снова примет меня в свои объятия.

Зазвенели гитарные струны – хит Calexico «Gypsy Curse» начался, когда я вырулила на главную улицу, что только добавило драматизма. Я немного поездила от витрины к витрине – город по-прежнему во многом сохранил дух пятидесятых-шестидесятых, но теперь к нему прибавился ретрошик. Все магазины выкрасили новой, яркой краской, и они стали сплошной аквамариновой, шафранной, ментоловой, кобальтовой стеной. На обочинах узких улиц росли пальмы, дорожные знаки висели над корзинами, из которых свешивались красные цветы. Всё было таким чистеньким, безмятежным и милым, что у меня заболели зубы.

Все эти магазины были мне незнакомы. Все эти лица были мне незнакомы. Сердце забилось медленнее, оцепенение прошло, руки и ноги вновь обрели чувствительность. Беспокоиться было не о чем.

Когда я уезжала из Палм-Вэлли, тут было, прямо скажем, не очень, особенно по сравнению с соседними курортами, Палм-Спрингс и Палм-Дезерт. Теперь туда стоило приехать, в особенности тем, кто хотел увидеть красивый пейзаж местности, не омрачённой курсами гольфа и высокими квартплатами. Город стал другим. Как и я.

Ввиду новых перекрёстков и светофоров я не сразу разобралась, как выехать с главной улицы, но как только повернула к ферме, меня захлестнула волна ностальгии. Даже в воздухе витал тот же запах – горячего асфальта, сухих пальмовых веток, апельсиновых цветов.

Ферма была в самом конце дороги, по обеим сторонам которой выстроились длинные ряды пальм. Я заметила облака пыли, поднимавшиеся от тракторов. Судя по льняным мешкам, свисавшим с каждой пальмы, сезон урожая был в разгаре. Конечно, работа нашлась бы и мне. Правда, не самая гламурная – целый день под палящим солнцем, кожа облезает с носа, несмотря на шляпу и крем от загара, руки липкие и все в занозах, потому что то и дело приходится лазить вверх-вниз по деревьям. Но, по счастью, я никогда не была белоручкой.

Лишь заметив дом, где я провела период становления моей личности, я запоздало пожалела о своём решении сюда заявиться. Вид у дядиного жилища был, мягко скажем, паршивый. В прошлом оно представляло собой ухоженное ранчо и домик с черепичной крышей, окружённый, как рвом, красивым садом камней. Теперь его можно было бы принять за заброшенное, если бы не трактор и грузовик перед ним. Господи, у него был всё тот же трактор, который я в своё время училась водить, и он уже тогда еле двигался.

Я остановила машину и, волнуясь, вошла на ранчо, вытирая руки о джинсы. Я слышала вдалеке, со стороны деревьев, крики рабочих на испанском и воркование голубей, бродивших по потрескавшимся тротуарным плитам. Чудовищное чувство вины шлёпнулось на меня вслед за ветками пальм. В последний раз я звонила дяде два года назад, когда заехала в Вермонт. Хотела выслать ему денег, но он сказал, что у него всё в порядке и он в моей помощи не нуждается. Я всё равно хотела, но руки так и не дошли.

Теперь он, судя по всему, был в отчаянном положении. Да уж, это нас сближало.

Я глубоко вдохнула, подойдя к дому и заметив, что коврик у двери всё тот же, вышитый дядиной покойной женой. Он покрылся чёрной плесенью и расползался на части. Я надеялась, это не символ.

Я быстро постучала и отдёрнула руку. Подождала, огляделась. Никто не шёл за мной по пятам, но некоторые привычки остаются с нами надолго. А быть чересчур осторожной – отличная привычка для такой девушки, как я.

Я собиралась постучать ещё раз, но дверь чуть приоткрылась, и я увидела взирающий на меня в щёлку знакомый глаз.

– Дядя Джим, – я широко улыбнулась. Он нахмурился и распахнул дверь. Дядя оглядел меня снизу вверх и сказал:

– Твою ж мать.

* * *

– Прости, но ты сама понимаешь, что тебе нельзя тут остаться, – сказал дядя Джим, сидя на пыльной кухне и наливая мне очередной стакан чая со льдом. Кристаллики, не растворяясь, кружили у дна, как обломки, подхваченные торнадо. Я глубоко выдохнула через нос, стараясь скрыть разочарование. Я пробыла тут уже больше часа, и мы не пришли ни к чему, кроме того, что мне тут не рады.

– Послушай, я понимаю, у тебя есть гордость, – начала я.

Он впился в меня глазами. Он так постарел, что я испугалась; тёмные волосы стали седыми, складки у рта сделались глубокими, как каньоны, но взгляд остался таким же острым и проницательным.

– Дело не в гордости, Элли. Будь ты кем-нибудь другим, я согласился бы. Я же не против, когда Бетти с соседней улицы несколько раз в неделю приносит мне горячую пищу. Я понимаю, что с трудом свожу концы с концами. Но ты же не кто-нибудь другой. Ты Элли, сука, Уотт.

Я сморщила нос.

– Вот не знала, что Сука – моё второе имя.

Он приподнял бровь, похожую на толстую мохнатую гусеницу.

– А разве нет?

Я закатила глаза.

– Нет, дядя Джим. И это не самые приятные слова о твоей племяннице.

Он улыбнулся – почти незаметно, но я всё равно заметила. Повернулся, открыл холодильник, тоскливым взглядом обвёл содержимое – там ничего и не было, не считая приправ.

– Ну прости, что я не соответствую твоим представлениям о любящем дядюшке. Я тебя не видел с тех пор, как тебе стукнуло девятнадцать, знаешь ли.

– Знаю.

Дядя Джим хотел достать банку горчицы, но передумал. Что он, собирался сделать мне горчичный коктейль? Захлопнул дверцу, прислонился к стойке.

– Прости, что нечего предложить тебе поесть.

– У меня в машине вяленая говядина.

Он обвёл меня взглядом, покачал головой.

– Ты слишком тощая, Элли.

– Да нет, просто руки исхудали, – ответила я и скрестила их на груди. – Так бывает от стресса. В целом-то я в порядке.

Он кивнул, и его лицо приняло сочувствующее выражение. У меня сжалось сердце. Я знала, что он сейчас скажет.

– Как твоя нога?

Я натянуто улыбнулась.

– Да нормально.

– По-прежнему воруешь?

– Ну, было дело. – Я отвела глаза. Внезапно меня очень заинтересовал узор на столешнице из поддельного мрамора. – Но сейчас уже завязала. Чуть не влипла в Цинциннати. Больше не хочу.

– И почему же?

Я выдавила улыбку.

– Да так, неудачное знакомство по Интернету.

– И?

– И кое-что пошло не как надо.

– А как надо?

– Ну, по переписке влюбить в себя мужчину. Сказать ему, что хочу с ним встретиться, переспать, выйти за него замуж, но застряла в России и у меня нет денег покинуть страну. Попросить перевести сумму на твой счёт. А потом удалить страницу. Очень просто.

Краем глаза я увидела, как он качает головой.

– Господи, Элли. Это так низко.

– Ох, избавь меня от своих внезапных нотаций. – Я махнула рукой. – Так устроен мир. Я не занимаюсь малообеспеченными мужчинами. Я не настолько жестока. К тому же большинство из них изменяют жёнам, так что пусть получают по заслугам. Да и дело это не быстрое. Нужно несколько месяцев, чтобы выстроить отношения. Поэтому я обычно переписываюсь сразу с шестью. Существенно облегчает жизнь.

Дядя Джим одним махом проглотил остатки чая.

– Ну ладно. А что случилось в Цинциннати?

В кухне внезапно стало очень душно. Мне захотелось открыть окно над раковиной, но сквозь него я видела, какую пыльцу с деревьев поднял бриз. Я принялась водить подвеской в виде остро заточенной бритвы по цепочке, на которой она висела.

– Просто нарвалась не на того парня. И он меня развёл. Я думала, он американец, но нет. Он сидел на сайте под фальшивым именем, и это должно было меня насторожить. Кто называет себя Стивеном, когда его зовут Сергей? Лишних денег у него было много. Слишком много. Это тоже подозрительно, верно? Он посылал мне подарки на адрес в Петербурге, роскошные подарки – жемчуга, бриллианты, и я делала вид, что всё получила. Думаю даже съездить в Россию и забрать их. Ну, в конце концов он перевёл мне и денег, куда больше, чем мне обычно удаётся получить, ну а потом я пропала. – Глотнув ледяного чая, я продолжала: – Ещё неделю назад всё было в порядке. Деньги поступили на мой офшорный счёт, как обычно. А потом мне пришёл имейл от бывшего. Он сказал, что в городе и что хочет со мной выпить. Ну я и согласилась, а это оказался не мой бывший, а Сергей, и этот лысый бильярдный шар дико разозлился. Я с трудом сбежала из чёртова бара.

– И что, по-твоему, произошло? – Вид у дяди Джима был несчастный, и я его не винила. Мне было всего двадцать шесть – слишком мало, чтобы иметь дело с украинскими олигархами.

Я пожала плечами.

– Мне кажется, он просто связался с почтовым отделением Санкт-Петербурга. Не помню, как меня звали на том сайте. В общем, как бы то ни было, он отследил мой путь до Цинциннати. Я пару месяцев жила там с бывшим, и, по всей видимости, он туда заявился, связался с этим бывшим, и вот. В общем, я недооценила Сергея. Думаю, он сам замешан в махинациях.

Взгляд дяди стал суровым и жёстким.

– Твой бывший…он…

– Нет, – быстро ответила я. – Это был парень, с которым я познакомилась в клубе скалолазания. Джек. Короткий и милый роман. А ты думал, что…

Он скрестил пальцы, отвёл взгляд.

– Да нет, просто кое-что слышал, вот и всё.

– Что ты слышал? И от кого? – Паника сжала мою грудь. Он не мог иметь в виду того, о ком я подумала. Правда не мог. Это было немыслимо. Твою же мать.

– Чья это там машина? – спросил он. – Твою мааааааааааааааать.

– Откуда ты всё знаешь? – Я поднялась на ноги, с грохотом отодвинула стул.

– Да это просто, Стервэлли. – Он вспомнил моё детское прозвище, и это было бы очаровательно, если бы моё давление не взлетело до небес. Лоразепам. У меня в багажнике лежал лоразепам. – Я порой общаюсь с твоими родителями. Чаще, чем ты.

Я моргнула, ничего не понимаю.

– Даже не принимая во внимание тот факт, что ты снова с ними общаешься, я понятия не имею, как мои родители могли узнать о…

– Твоём романе с наркоторговцем? – закончил он. – Да знают, конечно. Мир тесен. Раз столкнувшись с людьми, столкнёшься с ними снова.

Его слова меня будто мелкой пылью осыпали. Мои родители живы. Общаются с моим дядей. И выяснили насчёт Хавьера.

– Что они тебе сказали? – спросила я, спрятав руки, чтобы он не видел, как они дрожат.

– Ну, они вернулись в Галфпорт. Или, может, они в Билокси. Короче, где-то на побережье. И, как выяснилось, не только они одни захотели встретиться с прошлым.

Я была не в силах поверить его словам. С чего вдруг мои родители решили вернуться в Галфпорт? Мы рванули оттуда, как будто речь шла о вопросе жизни и смерти, и я всю жизнь считала, что так оно и было.

– Ты с тех пор не была в Галфпорте? – поинтересовался он, как будто мог читать мои мысли. – Может, они вернулись по той же причине.

Да, но я-то вернулась, чтобы отомстить. За всё, что случилось со мной столько лет назад. За то, что оставило мне шрамы на всю жизнь.

– Так что они тебе сказали? – спросила я, выталкивая из себя слова, как тяжёлые ядра. Он почесал за ухом, посмотрел в стакан, на кристаллы. Сквозь них пробивались солнечные лучи, и блики чайного цвета плясали на стенах.

– Они сказали, что ты живёшь в Галфпорте с тех пор, как уехала из Палм-Вэлли. Намекнули, что ты перешла на другую сторону и связалась с приятелем Трэвиса. Хавьер… какая-то испанская фамилия. А потом по неизвестным причинам сбежала, прихватив его деньги и машину.

Я сглотнула. Больше всего мне сейчас хотелось выбежать из этого дома, сесть в вышеупомянутую машину и ехать далеко-далеко. Таким всегда был мой план А, и он неизменно срабатывал.

– Ладно, – сказала я, пытаясь найти нужный ракурс. – Но они-то это как выяснили?

– Послушай, я не знаю. Это было несколько лет назад, и они так и не признались.

– Так ты до сих пор с ними общаешься? – Мои Мои брови удивленно приподнялись.

Он кивнул.

– Ну, пару раз в год. Мы не особенно близки, понимаешь? Поэтому ты и не можешь тут оставаться.

– Ты всё-таки против, чтобы я осталась?

– Я категорически против. Чтобы ты искала мужчин в Интернете? Тебя ничему не научили твои родители?

– Научили! Обманывать людей.

– Нет, Элли, – сказал он и облизнул губы. Он выглядел намного старше своего возраста. Мне хотелось разгладить морщины на его лице. – Тебя ничему не научил их опыт? Рано или поздно ты огребёшь по полной.

Я раздраженно вскинула подбородок, чувствуя, как стены будто сжимают меня с боков.

– Я уже огребла по полной, и ты об этом уже говорил. И я тебе сказала – с прошлым покончено. Я хочу начать честную жизнь, а ты даже не даёшь мне шанса. Ты с детства меня не видел. Ты меня не знаешь. Не знаешь, какой я могу быть порядочной.

– Это уж точно.

– Но я хочу стать порядочной. Мне нужна работа, дядя Джим. И нужно жильё.

Глубоко вздохнув, он выплеснул остатки чая в раковину.

– Ладно, можешь остаться на пару дней, но на этом всё. Если захочешь жить в Палм-Вэлли, я не против. Я против, чтобы ты жила у меня. Придётся тебе найти собственный дом. Собственные деньги. Я тебе не могу дать ни денег, ни работы. Я и так всем должен, а урожая не хватит, чтобы пережить даже этот год. Грустно, но так и есть.

– Я могу помогать тебе по дому. Прибраться, – предложила я.

– В этом я не сомневаюсь, – отрезал он. – Но лишь несколько дней. На твоём месте я прямо сейчас озаботился бы трудоустройством.

– Почему ты меня так боишься? – спросила я мягко.

Я думала, он смутится, но он лишь ещё печальнее посмотрел на меня.

– Я всегда тебя боялся, Стервэлли. В тебе всегда было что-то тёмное и мрачное. Я не хочу быть рядом, когда оно вырвется наружу. И к тому же хочу сохранить со всеми хорошие отношения, чтобы мне помогали, когда я в этом нуждаюсь. Ты думаешь, люди будут добры ко мне, когда узнают, что у меня живёт дочь моей сестры? Думаешь, Палм-Вэлли забывает своих преступников? Ничего подобного. Может, наша долина и похорошела, но она по-прежнему сурова, как старая дама, и не задумываясь выгонит тебя к чертям. И меня заодно. Ну а теперь, – заявил он, идя к двери, ведущей в пальмовую рощу, – я должен убедиться, что никто из соседей не помер. Увидимся.

Я смотрела, как он уходит, и думала, что ни при каких обстоятельствах в его возрасте не останусь без денег, чего бы это ни стоило сейчас. Потом повернулась и вышла из дома. Пора было устраиваться на работу.

Глава вторая

По дороге обратно в город я чувствовала, как в горле вскипает злость. Проглотила ещё несколько пилюль, переключила на другой плейлист. Тот, любимый, уже совсем не подходил под настроение. Оно не имело ничего общего с предвкушением новой жизни, надеждой и оптимизмом. Гораздо больше – с тем дерьмом, которое я не в силах была контролировать.

Мои родители, черт бы их побрал. Откуда они узнали обо мне и Хавьере? Это было сто лет назад, и дело было совсем не как в песне Кэрри Андервуд[3] – мужчина и женщина расстались, она забрала его машину и деньги. Скорее уж напоминало сингл Antrax[4].

Не у каждой женщины есть бывший, который пристрелит ее, если найдет. В самом прямом смысле.

Думая о том, ищет ли меня Хавьер спустя столько лет, я припарковала свою машину (ну хорошо, его машину) возле одной из многочисленных модных кафешек, заполонивших улицу. Прежние знакомства ничем не помогли бы мне, но я могла завязать новые возле кофемашины. Раз уж дядя разрушил мой изначальный план, у меня появился ещё один. Покрутиться тут немного, заработать денег и вновь выйти на дорогу. Нет, я не знала, где буду жить, когда он вытолкает меня из дома, но знала, что скоро придумаю. Я всегда придумывала.

Я остановила машину, немного посидела внутри, ожидая, пока гнев уляжется. Был час дня, и мой желудок готов был сожрать сам себя. Несколько раз вдохнув через нос, я задумалась, может ли со мной случиться передоз кавы-кавы. В принципе, корень мог считаться наркотиком, хотя в маленьких дозах он был даже полезен. Но дни, когда мне хватало лишь одной пилюли, чтобы заглушить злость и раздражительность, давно прошли. Теперь приходилось принимать слишком много.

Я взяла сумочку, хорошенькую, кожаную, с кисточками, и плавной походкой направилась к кофейне. Дверь распахнулась, зазвенел колокольчик. В отличие от большинства женщин за столиками, я была не в сарафане, но мои джинсы были чистыми, ботинки сияли, ярко-желтый топ подчеркивал уже сходивший летний загар. В машине я причесала и как следует уложила волосы, наспех накрасила глаза. Ничего броского – я хотела выглядеть лишь достаточно симпатично, чтобы не выделяться из толпы.

Чуть дрожа под вентилятором, я быстро обвела взглядом комнату. В углу, в креслах, отдыхала пожилая пара: седая женщина в очках «кошачий глаз» разгадывала то ли кроссворд, то ли судоку, её муж читал книгу. Все остальные были очень молоды. Три совсем юные девчонки в углу хихикали, отодвинув в сторону стаканчики с замерзшим кофе; на них были такие топы и шорты, что я позавидовала. Несколько студентов, заткнув уши наушниками, что-то печатали на ноутбуках, два бизнесмена вели неловкий разговор за эспрессо. Всё как всегда. Даже Джон Майер в колонках – правда, новые хиты Майера, уже после многолетнего заточения на ранчо.

Кожа баристы, миниатюрной женщины с яркой улыбкой, была цвета капучино, который она делала с невероятной скоростью.

– Добро пожаловать в «Кофефанатизм», – сказала она и улыбнулась ещё шире, хотя казалось бы, шире было уже некуда. Мой детектор лжи показал, что улыбалась она абсолютно искренне. – Чем могу помочь?

Я постаралась в точности скопировать её улыбку.

– Средний латте на соевом молоке, пожалуйста. И вакансию.

Улыбка медленно сползла с лица женщины, пока она печатала чек.

– Простите, мэм. Мы сейчас не набираем новых сотрудников. Но впереди Рождество, и тогда нам понадобятся люди. Всё-таки заполните заявку?

Насколько же несчастный у меня был вид? Буду ли я в Палм-Вэлли до конца месяца? Или даже до конца недели?

К своему удивлению, я всё равно кивнула, улыбка будто приросла к лицу. Женщина протянула мне бланк, а я ей – деньги, позаботившись о хороших чаевых.

– Как вас зовут? – спросила она, занеся ручку.

– Элли, – ответила я. Это имя мне самой показалось чужим, но она, не моргнув глазом, его записала.

Я встала у стойки, чтобы спокойно прочитать бланк. При желании я без труда могла поднять свои связи. У меня были друзья по всей стране, и если бы они пригласили меня на собеседование, я бы с радостью показала им свои навыки.

Не то чтобы это было очень сложно, но я гордилась, что могу управляться с кофемашиной не хуже, чем проделывать фокусы с картами и стрелять из «кольта» сорок пятого калибра. Я подумала – почему обязательно искать работу здесь, если я могу найти её где угодно? Сиэттл был североамериканской столицей кофе, и я там ещё не жила.

На скорую руку заполнив бланк, я сунула его в задний карман джинсов, но он вывалился оттуда и шлёпнулся на пол. Я повернулась и увидела, как мужчина, нагнувшись, поднимает бланк.

Ну то есть сначала я увидела его макушку, растрёпанные тёмно-русые волосы, доходившие до ключиц. Потом, когда он поднялся – тёмные, изогнутые брови над кристально-голубыми глазами. Кольцо, свисавшее, как вопросительный знак, из узкого носа. Потрясающе красивые губы – верхняя тонкая, изогнутая, нижняя пухлая, чувственная. Небольшую щетину на скулах и подбородке. Он был похож на фотомодель, и когда я оглядела его высокую, крепко сбитую фигуру в шортах карго и поношенной футболке с Игги Попом, обтянувшей его торс, как вторая кожа, у меня перехватило дыхание. Его руки были полностью покрыты татуировками – дикая смесь черепов, животных и странных узоров.

Я выдохнула, лишь когда он заправил волосы за уши. Уши, торчавшие, как у Добби. Замечательно. У незнакомца был недостаток. Я терпеть не могла идеальных людей.

Он протянул мне бланк и улыбнулся, и эта улыбка лишь несколько секунд спустя просияла в его глазах. Сначала в них вспыхнуло и так же быстро исчезло какое-то другое выражение, и я ощутила дежавю, едва не сбившее меня с ног.

Я его знала. Откуда я его знала? И сколько я простояла, уставившись на него, как идиотка? Обычно я соображала гораздо быстрее.

– Ты уронила, – сказал он. У него был необычный голос, низкий, но чёткий. Таким голосом можно было озвучивать документальные фильмы об иероглифах Розеттского камня[5]. Вдоль моего позвоночника пробежали мурашки. Я взяла бланк, и наши пальцы соприкоснулись. Я ощутила электрический разряд. В буквальном смысле.

– Ой! – Я отдёрнула ладонь. Он виновато улыбнулся, сунул руки в карманы.

– Извини. Я хороший проводник.

Я тупо таращилась на него, запихивая бланк обратно в карман.

– Электричества, – продолжал он. – Ну, знаешь, разряды. Я не к тому, что я работаю проводником в поезде или там музыкальным проводником. Хотя я играю на гитаре.

Он молол чепуху, и в любой другой ситуации я решила бы, что он нервничает. Но такая мысль вызывала вопрос, с чего вдруг эта секс-бомба нервничала в моём присутствии.

Нет, я не была некрасивой. От матери-эстонки мне достались высокие скулы, рот в форме сердечка, тёмные глаза с тяжёлыми веками. Но мою красоту замечали не сразу. Если я просто стояла в углу комнаты, вряд ли чей-то взгляд на мне останавливался. Меня не замечали, и мне это нравилось. Если я в этот момент куда-то шла – тогда, конечно, всё было по-другому.

– Элли! – закричала бариста неожиданно грубым голосом. Должно быть, хлестала кофе литрами.

Я улыбнулась мужчине, с болью осознав, что сказала ему только «ой», и побрела за кофе.

– А я знал, – сказал он, щёлкнув пальцами. Я медленно повернулась, сжала в руке стаканчик и обожглась.

– Что именно? – спросила я. Слишком горячий. Кофе был слишком горячий. Он улыбнулся мне, будто я только что собрала кубик Рубика, и я ощутила в животе трепет. Нужно было съесть что-нибудь ещё, помимо вяленой говядины.

– Ты Элли Уотт.

Вот же су…щая нелепость.

Я повернулась, дрожащей рукой сняла крышку со стаканчика.

Он меня знал. Шикарный татуированный парень меня знал, а я его не знала. Кошмар.

Я повернулась к нему, лицом к лицу, как можно искренне улыбнулась. Наконец сказала:

– Мне нужно идти.

Если что-то пошло не так, просто уходи – так меня учили родители. Ещё – никогда не ставь слишком низкую планку. Ещё – эмоции к победе не приведут. Жаль, что они были столь же лицемерны, как я.

Я отшагнула в сторону, не отводя глаз от двери, но он рванул ко мне и взял за свободную руку. Я подобралась, ожидая, что по телу пройдёт новый разряд, но нет – просто приятное прикосновение тёплой, сильной руки.

– Подожди, – сказал он чуть тише, подходя ближе. Он пах чем-то знакомым. Приятный, чувственный запах, который я не могла точно идентифицировать. Запах простоты и промышленности. Корица и… чернила?

Я собралась с духом и посмотрела ему в глаза. Он был так близко, что я видела ободки его безмятежно-голубых радужных оболочек.

– Ты меня не помнишь? – спросил он. В его взгляде читалось ожидание и нервозность. Как будто, если я его не помнила, он разозлился бы, что улыбался мне так долго.

Нет, к несчастью, я понятия не имела, кто он, и это мне не нравилось. Судьба обычно сталкивала меня с засранцами, а не с шикарными мужчинами, которых хотелось облизать с ног до головы – хотя порой это были одни и те же люди.

Он убрал руку, и я чуть расслабилась. Постаралась ответить как можно виноватее:

– Прости. Я понимаю, таких, как ты, трудно забыть, но у меня очень плохая память. Ничего личного.

– Сомневаюсь, – сказал он тихо. Я вопросительно посмотрела на него. В чём он сомневался – в моей плохой памяти (что, конечно, было не так) или…

– Кэмден Маккуин, – выпалил он. Имя ударило по мозгу, как дождь по сухой земле, прежде чем впитаться. Первое, что я ощутила, – чувство вины.

Взгляд его прекрасных глаз, чуть потемневших, обвёл моё лицо.

– Ну, значит, ты меня помнишь.

Кэмден Маккуин, воспоминания о котором хранились в чертогах моего разума, ничем не был похож на эту секс-машину, покрытую пирсингом и тату. Кэмден Маккуин, которого я помнила, был высоким, да, но при этом нескладным. Неловким. Его красивая фигура пропадала даром. У того Кэмдена были сальные чёрные волосы, доходившие до лопаток. Он обожал собачьи ошейники, чёрную помаду и кружевные перчатки с отрезанными пальцами. Он всегда носил только чёрное. Всегда увешивал руки загадочными повязками, увидеть которые можно было в те редкие минуты, когда он снимал длинное чёрное пальто. Он таскал его даже в разгар лета, когда все вокруг умирали от жары. Он любил музыку, искусство, сидеть в тёмной фотокомнате. Все называли его Тёмной Королевой. Ходили слухи, что он гей, что он зоофил, что носит с собой в класс оружие. Его обзывали и били больше всех учеников школы Палм-Вэлли.

– Привет, – сказала я, пытаясь связать знакомого мне Кэмдена с тем Кэмденом, которого видела теперь. – А ты изменился.

Черты его лица расслабились, вновь стали модельными.

– Ты тоже. Твои волосы… – Он наклонился вперёд, откинул прядь волос с моего лица. Я вздрогнула всем телом и почувствовала, как расширились мои глаза. – Тебе идёт. Я всегда думал, что длинные светлые волосы, как у Барби, не совсем подходят такой… брутальной девушке, как ты.

– Брутальная девушка – синоним суки? – спросила я. Он рассмеялся, и я поняла, что его смех совсем не изменился. Он звучал так, будто смеялись над ним.

– Ну… я хотел сказать «суровая», но это было бы неуместно, да? Так что ты тут делаешь? С самой школы тебя не видел.

– Да просто заехала навестить дядю. Просто проезжала мимо.

Он приподнял бровь.

– Проезжала мимо и решила устроиться на работу в кофейню?

Да. В яблочко.

Я пожала плечами, обвела взглядом кофейню и глупо улыбнулась.

– Тут так мило. Удивительно, как сильно всё изменилось.

– Может быть, это ты изменилась? – спросил он. Его взгляд был по-прежнему светлым и ясным, даже радостным, но в голосе я уловила что-то, не внушающее доверия. Будто он меня тестировал. И он имел на это полное право, учитывая, чем закончилось наше общение.

Я легонько толкнула его руку. Мне было так неловко.

– Это ты изменился, Кэмден. Круто. – Я едва не спросила, что с ним случилось, но такой вопрос прозвучал бы чересчур снисходительно. – Ну, что нового?

Он посмотрел на пустой столик, за которым, когда я вошла, хихикали девчонки. Теперь они сидели, поджав губы, и вытаращенными глазами смотрели на Кэмдена; когда он повернулся, быстро отвели взгляд.

Теперь, когда он был совсем близко, я увидела в его глазах надежду, и это выражение его лица было мне знакомо.

– Ты никуда не спешишь? Может быть, выпьем ещё кофе? – спросил он.

Я едва не сказала – нет. Едва не сказала – мне нужно идти, хотя идти мне было некуда и я просто без всякой цели кружила бы по городу ближайшие несколько часов. Но он улыбнулся, и от этой белозубой улыбки в сочетании с проколотым носом и растрёпанными волосами моё сердце подпрыгнуло, сбросив тяжесть кавы-кавы, как давящую броню.

И я ответила – давай.

Тогда

Кое-как пережив первую неделю в новой школе, идя по пыльной дороге, ведущей к дому дяди, девочка чувствовала себя так, словно вернулась из военного лагеря. Уже за эту неделю она обзавелась следующими прозвищами: Гугл Хром, Калека и Хромая Корова. Корова, конечно, по той причине, что после несчастного случая она сильно набрала в весе – это логично в тринадцать лет при условии бурлящих гормонов и пониженной активности.

В довершение унижений дядя не смог забрать её из школы в ту пятницу, и не было ничего ужаснее, чем идти вдоль по дороге. Люди были не в силах не смотреть на неё, когда она проходила мимо, и она почти слышала их мысли: интересно, что с ней случилось? Почему она так смешно ходит? Почему на ней джинсы в такую жару? Она видела их любопытные взгляды, видела, как формируются стереотипы в их головах.

Низко опустив голову, она шла, не сводя глаз с грубого, в глубоких трещинах, асфальта. Сумка, набитая новыми учебниками, давила на плечо. Девочка вытерла вспотевшие ладони о джинсы. Мимо, рыча и сигналя, пронеслась красная машина, но девочка даже не посмотрела в её сторону.

– Эй, Элли! – позвал голос за спиной. Она остановилась и повернулась, взметнулась волна светлых волос.

Это был Кэмден Маккуин, её единственный друг в этом богом забытом городе. Он подошёл к ней, и она улыбнулась; его высокая тёмная фигура резко выделялась на фоне блёклого пейзажа.

– Можно проводить тебя домой? – спросил он с тихой надеждой. Хотя выглядел он весьма специфически – длинные чёрные волосы, мертвенно-бледное лицо, очки с толстыми стёклами и помада цвета гудрона – он улыбался ей, и на впалых щеках играли ямочки. Он любил эпатировать.

– Если хочешь, – сказала она как можно равнодушнее. По правде сказать, она была рада. Не то чтобы она испытывала к Кэмдену что-то серьёзнее, чем дружеские чувства, но когда он не был погружён в маниакальную депрессию, его компания ей нравилась. К тому же люди почти не смотрели на неё, когда рядом был кто-то вроде Кэмдена. Пожалуй, лишь у него неделя выдалась хуже, чем у неё.

– Ну, как день прошёл? – спросил он, идя рядом.

– Ох, блин. Викки Бессет рассказала всем на уроке истории, что я так странно хожу, потому что весила триста фунтов и сломала лодыжку. Теперь я повсюду слышу в свой адрес «Хромая Корова», – сказала девочка, скрывая за наигранной беззаботностью обиду и стыд, рвущие её на части. Лучше было смеяться, чем плакать, пусть даже последнее было бы искреннее.

– А, Викки. Это она сказала учителю, что у меня в рюкзаке пистолет. Редкостная сучка, – ответил он тем же тоном, что и девочка. Ни один из них не хотел показать другому, как больно его всё это задевает.

– Может, она тебя боится, – предположила девочка. Кэмден не отрываясь смотрел на далёкую гору, и взгляд его был мрачен.

– Ей есть чего бояться. Таких девочек, как она, карма никогда не наказывает по заслугам. Но если она не будет осторожна, я изменю её карму.

Девочка ничего не ответила. Её губы вытянулись в узкую полоску.

Она всего месяц знала Кэмдена, но уже не раз удивлялась тому, что он думал и говорил. Ей всегда казалось, что лишь она одна полна праведного гнева, но она очень, очень ошибалась.

Она решила запомнить: Кэмдена Маккуина лучше не злить.

Сейчас

Общаться с Кэмденом оказалось на удивление легко. У меня никогда не было проблем в общении с людьми. Но в то же время я была уверена, что чувствую исходящие от него волны раздражения. Он прихлёбывал чай маття, я большими глотками пила кофе, и мне никак не удавалось понять, что он чувствует. Он казался открытым, расслабленным, его рука оказывалась в опасной близости от моей каждый раз, когда он ставил чашку на стол. Должно быть, виной всему была моя гиперчувствительность, вызванная воспоминаниями и чувством вины.

– Всё в порядке? – спросил он и положил руку на мою. К счастью, меня не ударило током. Я отвела взгляд от осадка на дне стаканчика, который сосредоточенно рассматривала.

– Да, извини, – ответила я мягко. – Я просто…

– Под сильным впечатлением?

– Видимо, да.

– Воспоминания… – Он осёкся. Руку так и не убрал. Я слишком отчётливо чувствовала её тепло, её близость. То, чья это рука. Моя ладонь готова была дёрнуться в любой момент.

– Ну вот, – сказал он, наконец убрав руку, вытерев подбородок и откинувшись на стуле. – Так я и стал тату-мастером.

Я осознала, что говорил по большей части он. Это было совсем на меня не похоже. Но, с другой стороны, это ведь был мой бывший одноклассник, а не клиент.

– Правда? – Я тут же перевела взгляд на его татуировки. При ближайшем рассмотрении безумный калейдоскоп форм и расцветок обрёл смысл. Скорпионы, черепа, змеи, крылья и девушки в стиле пинап на фоне голубых океанских волн, кое-где – крошечные подписи.

– Полагаю, ты не слышала о моём тату-салоне?

– А должна была?

Он указал на мою небольшую татуировку на руке – тонкую полоску музыкальных нот.

– Где ты это наколола?

– В одном салоне в Миссисипи, – ответила я и тут же пожалела, что не удержала рот на замке. Но он не стал спрашивать, зачем я поехала в штат, где жила раньше, прежде чем вернуться сюда. Вместо этого он сказал:

– Знакомая мелодия.

– Ты что, проиграл её в голове?

Он просиял. Вид у него был гордый и в то же время ленивый – если бы он откинулся на стуле ещё чуть-чуть, оказался бы на полу.

– Я же сказал, что играю на гитаре. Какая это песня?

– Да не важно, – ответила я. – Ну, значит, ты теперь тату-мастер. Видимо, очень крутой?

– Ну, ничего так. – Он не без ложной скромности пожал плечами. – Считаюсь одним из лучших в Лос-Анджелесе. Участвовал даже в шоу «Чернила Лос-Анджелеса». Не смотрела?

– У меня и телевизора-то нет.

Он кивнул, будто это было и без того очевидно.

– Ну, ты ничего не пропустила. А что касается песни, со временем выясню. Может, тогда расскажешь, почему её выбрала.

Я нахмурилась.

– По-моему, ты переоцениваешь силу своего убеждения.

– Ну, я же убедил тебя сидеть тут и разговаривать со мной, хотя ты уже рвалась к двери.

Это только потому, что ты секс-бомба, подумала я, но вслух не сказала.

– Так что ты тут делаешь, если работаешь в Лос-Анджелесе? Предков навещаешь?

Его взгляд тут же изменился, будто солнце спряталось за тучу. В кофейне тут же стало темно. Но стоило Кэмдену улыбнуться, туча тут же ушла.

– Нет, не родителей. Хотя они по-прежнему здесь живут. Папа по-прежнему шериф, как ты помнишь.

Ещё бы мне не помнить. Это он выгнал моих родителей из города.

– У меня и тут есть тату-салон. «Игры amp; Иглы», – сказал он. – В восточной части города. Может, видела? Старый дом с фотографиями Белы Лугоши[6] и Болотной твари[7] у входа.

Очаровательно.

– Салон на первом этаже, живу я на втором.

– И хватает на жизнь? – Невзирая на близость к Лос-Анджелесу, столице пластических операций, Палм-Вэлли не представлялся мне слишком культурным – или, вернее сказать, субкультурным местом.

Его улыбка из милой стала язвительной.

– Разумеется. Ты не представляешь, сколько денег приносит тату-салон.

Самоуверенность Кэмдена была оскорбительна, но, по правде говоря, я ничего не знала о тату-салонах. Те, в которых я была, выглядели жутко, а мастера – так, словно вынуждены прокалывать девушкам уши, лишь бы сводить концы с концами.

Он вынул из кармана мобильник, посмотрел на экран.

– Кстати, через двадцать минут у меня клиент. Хочешь посмотреть, как я работаю?

Вообще-то идея наблюдать, как кого-то колют иглой, не вызывала у меня интереса, но прекрасное лицо Кэмдена было таким серьёзным и открытым, что я кивнула. И, конечно, виной всему было чувство вины за то, как отвратительно я поступила с ним в школьные годы. И если уж совсем честно, мне надо было видеть, насколько успешен этот парень.

Самой важной моей задачей было привлечение успешных людей.

Глава третья

Двадцать минут спустя я припарковалась напротив невообразимого двухэтажного дома. Кэмден Маккуин сидел рядом. Поездка вышла короткой, он всю дорогу то рассказывал, что изменилось с тех пор, как я покинула город, то восхищался машиной.

– Сколько ты заплатила, если не секрет? – спросил он, когда колёса, скрипнув по песку, остановились. Я улыбнулась, выключила зажигание.

– Не знаю. Я её одолжила.

Открывая дверь, он подозрительно на меня посмотрел.

– Одолжила, как учительские методички с ответами перед контрольной?

Я смерила его таким же подозрительным взглядом. Откуда Кэмден столько знал о моих выходках? Конечно, мои родители были в бегах, и все в Палм-Вэлли знали, что они мошенники. Люди показывали на меня пальцами и шептались, и я не сомневалась – или о моей травме (в большинстве случаев), или о том, замешана ли я в родительские аферы. Нет, в тот период не была. Так, порой обманывала учителей. Никогда не попадалась, потому что при виде меня они отводили глаза. Думаю, они меня жалели – и у них было на это право.

– Я всегда их возвращала, – ответила я и выбралась из машины. Стало жарче. В такие дни я особенно жалела, что не могу надеть шорты.

Он смотрел на меня, прикрыв глаза рукой. Я и забыла, как он любил таращиться на людей. Сейчас, конечно, было уже не так страшно – я ведь больше не думала, что он вот-вот сделает мне какую-нибудь гадость – но всё-таки не по себе.

Я переключила всё внимание на дом: обшитый досками, ярко-жёлтый с тёмно-синей отделкой. У входа в самом деле висели постеры Дракулы и Болотной Твари в полный рост, а ещё деревянная вывеска с надписью «Игры amp; Иглы». Сад был самый обыкновенный, из тех, что предпочитают ленивые люди: камни, кусты и кактусы. Куда проще и дешевле, чем газон.

– Нравится? – спросил Кэмден, поймав мой взгляд. – Дом построен в пятидесятые. Думаю, это была авиабаза, но потом город разросся, и её перенесли в другое место. Тут даже бомбоубежище есть.

– Серьёзно?

Он кивнул.

– Ага. Одри придёт с минуты на минуту.

Я поняла, что речь о клиентке. Прошла вслед за Кэмденом по тропинке, стараясь наступать только на камни, как будто земля была лавой. Вид мне открывался отличный – оказалось, что у Кэмдена шикарная задница. Вот уж не думала, что я это скажу.

Он открыл дверь, повернул табличку «Открыто». Внутри дом оказался ещё специфичнее. Я будто оказалась в музее Элвиса Пресли, которым заправлял Джон Уотерс[8]. Стены убийственного зелёного цвета, оранжевый замшевый диван, розовый чайный столик, обитый крокодиловой кожей. Присмотревшись, я увидела гидрокостюм образца тридцатых годов рядом с «Уличным гонщиком» из папье-маше. Несколько блестящих гитар стояли у плоского телевизора, по которому шёл фильм «Кто подставил кролика Роджера» с азиатскими субтитрами.

Но при всей визуальной диарее этой безумной атрибутики я не могла не учесть её стоимость. Он не шутил, когда сказал, что катается как сыр в масле. Каким бы уродливым и странным ни был этот интерьер, затрат он требовал приличных.

– Хочешь пива? – спросил он и открыл стоявший позади рабочего кресла маленький холодильник, изнутри весь блестяще-зелёный от «Хайнекена».

– Да, спасибо, – может, это была не лучшая идея, поскольку мой желудок по-прежнему урчал и к тому же я нервничала, но отказаться от пива было выше моих сил.

– Садись, – он указал на диван. Взял стопку набросков, протянул мне. – Это всё мои работы. Вдруг передумаешь и захочешь, чтобы я сделал тату и тебе?

– Что-то не помню, чтобы я возражала против этой идеи, – ответила я. Оранжевый диван оказался очень удобным. Пока Кэмден готовился к работе, я рассматривала страницы.

Его рисунки были прекрасны. Казалось, Кэмден способен изобразить что угодно – от парящих сов и странных символов до фотографически точных портретов знаменитостей. Тёмные блики напомнили мне уроки рисования. Когда мы с ним сидели рядом на занятиях у миссис Слевин, он покрывал страницу за страницей блокнота изящными, подробными рисунками, сделанными исключительно тонкой гелевой ручкой. Однажды я позволила ему рисовать у себя на руке, от костяшек до самого плеча. Миссис Слевин тогда очень ругалась, кричала, что чернилами можно отравиться. Но я носила эти рисунки с нездоровой гордостью, как настоящий фрик.

Оторвавшись от страниц, я посмотрела на него. Он сидел в кресле и заполнял колпачок краской, сосредоточенно нахмурив брови. Может, с возрастом его внешность и изменилась, но взгляд остался прежним. Особенно когда он был увлечён своим делом. Словно слушал, как чернила рассказывают ему свои тайны.

– А ты чем зарабатываешь на жизнь, Элли? – спросил он, не глядя мне в глаза. Он знал, что я на него таращусь.

– Так, подрабатываю время от времени, – ответила я, листая книгу.

– Не пошла в колледж?

– Хватит с меня и Школы выживания.

– Всё ещё звучит забавно.

– Это верно.

Под его взглядом я чувствовала тяжесть в спине, волоски на шее болели, будто за них с силой дёргали. Словно меня били электрошоком. Я медленно повернула голову. Он смотрел прямо на меня, и трудно было сказать, что он думает. Между нами происходило что-то странное, но я не понимала, что именно и как на это реагировать. Наконец он сказал:

– Одри пришла.

Я повернулась и увидела девушку чуть за двадцать, чьё стремление походить на Диту фон Тиз было слишком очевидным. Чёрные волнистые волосы, платье в горошек, левая рука полностью покрыта татуировками, правая – наполовину. Чёрно-белые контуры цветов вишнёвого дерева.

– Привет, Кэмден! – Она рванула к нему, спотыкаясь на массивных каблуках, и остановилась, лишь чтобы смерить меня мрачным взглядом. Я подумала о том, какой предстала перед Кэмденом до того как понять, кто он такой.

– Одри, детка, – он поднялся, от всей души обнял её, указал на стул, – присаживайся. Да, кстати, это Элли. Она хочет посмотреть, как я буду тебя раскрашивать, конечно, если ты не против.

Она улыбнулась ему, повернулась ко мне, и улыбка тут же утратила искренность. Ни фига себе, она даже наколола на лице родинку.

– Да нет, не против. Это твоя девушка, Кэмден?

Я чуть не фыркнула, но вовремя сдержалась.

– Нет, подруга детства, заехала в гости, – сказал он мягко. – Или решила перебраться в Палм-Вэлли? Я не помню.

– Нет, просто проезжала мимо, – ответила я и поднялась на ноги. Что я вообще забыла в его тату-салоне? Только что сидела в кофейне и вот теперь общаюсь с незнакомыми людьми. Хотя он, конечно, был знакомым, но очень уж давним. С тех пор мы успели стать другими людьми. Господи, я надеялась, что мы стали другими людьми.

Внезапно до меня дошло, почему я здесь. Почему моё подсознание привело меня сюда. Мой взгляд сам собой метнулся к кассе.

Кэмден, наносивший на руку Одри очищающий раствор, заметил мой блуждающий взгляд. Я пыталась отвести глаза, но он пристально смотрел в них. Потом сказал Одри:

– Элли ищет работу. У вас в бутике ничего нет?

Одри вежливо покачала головой.

– Полный штат.

– Плохо, – сказал Кэмден. – Ты наличными платишь или картой?

– Наличными, – сказала она и вынула из кошелька солидную стопку. По меньшей мере двести долларов. Этого, конечно, могло хватать на жизнь, если обслуживать по клиенту в день, но было явно недостаточно, чтобы позволить себе такую обстановку.

– Спасибо, – сказал он, на стуле подъехав к кассе и набрав несколько цифр. – Попозже выдам тебе чек.

Касса с громким звуком открылась, и у меня отвисла челюсть. Ящик был битком набит деньгами. Быть того не могло, чтобы салон приносил такую прибыль. Должно быть, он специально их тут хранил, чтобы выставить напоказ, но зачем? Будь он по уши влюблённым в меня мальчишкой, как в юные годы, тогда я могла бы предположить, что он хотел произвести на меня впечатление, – но ведь он даже не знал, что я окажусь поблизости.

Наверное, вид у меня был очень глупый, потому что он хитро посмотрел на меня, как бы желая сказать – ну я же тебе говорил.

Ну ладно. Значит, денег у него достаточно. Теперь, когда я перестала изумляться, как изменился этот странный эмо, я задумалась, сколько вообще денег он зарабатывает и заметит ли, если часть из них исчезнет.

Жужжание иглы вывело меня из размышлений. Что за бред. Я решила покончить с прошлым и не собиралась отступать от своего решения. К тому же я и так достаточно насолила бедолаге. Но, с другой стороны, это пошло ему только на пользу. Он стал шикарным, успешным мужчиной, настоящим сердцеедом. Может быть, для таких прошлое не играет особой роли. Прекрасное настоящее – лучшая месть, верно?

И сразу же за этой мыслью меня вновь накрыло чувство вины за содеянное. Хавьер как-то говорил мне, что я ношу свой стыд как орден почёта, потому что он означает, что кто-то другой страдает не меньше моего, а то и больше. Но Кэмден, очевидно, вообще не страдал. В отличие от меня.

– Уже уходишь, Элли? – спросил он у меня. Я посмотрела на него. Не отрывая взгляд от иголки, он двигался вдоль руки Одри. Она с ожиданием смотрела на меня, её лицо, чуть побледневшее, покрылось испариной от боли.

Я кое-как доковыляла поближе к двери и теперь стояла посреди салона, будто завороженная. Я могла уйти. Могла уехать, оставить Палм-Вэлли и поискать новую жизнь где-нибудь в другом месте. Но у меня остались последние двести долларов. Я не могла позволить себе жильё на долгий срок и еду, если собиралась уйти от дяди Джима. Мне срочно требовалась работа. И деньги.

А когда я не могла найти работу, я сама себе её придумывала.

Я осознала, что они оба смотрят на меня, ожидая ответа. Жужжание иглы гипнотизировало меня, повергало в наркотический транс. Господи, мне просто необходимо было что-то съесть.

Тебе нужно идти, сказала я себе. Нужно выйти из этой двери, сказать ему, что я не против снова увидеться, пожелать ему всего наилучшего и исчезнуть. Тебе нужно идти. Идти, пока не наделала глупостей. Пока всё не стало ещё сложнее.

– Я сегодня вечером выступаю в Палм-Спиритс, – сказал Кэмден, отведя иглу и пристально вглядываясь в татуировку. – Хочешь, заеду за тобой – скажем, в шесть.

Я моргнула.

– Что, прости? Ты выступаешь?

– Да, я же говорил. Я гитарист. У меня своя кавер-группа, называется «Чёрный чайник».

Очень интригующе.

– Помнишь, где живёт мой дядя?

– Как забыть, – ответил он и улыбнулся мне своей обезоруживающей улыбкой. Уверена, он и Одри мог растопить в лужицу. – Ну так, значит, в шесть.

Не соображая толком, что делаю, я кивнула и сказала:

– Да, до встречи.

Вышла на крыльцо, как в тумане, доплелась до машины. Было слишком жарко, солнце слишком ярко светило, и я была совершенно выведена из равновесия. Распахнула дверцу машины, чтобы вырвался затхлый воздух. Ожидая, пока она охладится, смотрела на яркий салон и думала что, чёрт возьми, со мной не так:

У меня всегда было мало друзей. Друзья представляют слишком большую опасность для афериста. В общем-то они представляют большую опасность для кого угодно. У меня и в детстве их не было. В старших классах был Кэмден, а потом – лживые друзья, на которых я его променяла. После выпускного я поняла: единственное, что я умею делать, так это воровать. Это слово рифмуется с «дрейфовать» – совпадение? Не думаю. Меня носило туда-сюда, как сухой листок, и пока я не встретила Хавьера, знать не знала, что значит привязываться к людям. У меня, конечно, были приятели, обычно такие же отщепенцы, с которыми можно было и поболтать, и повеселиться. Но не было людей, от которых в моей жизни что-то зависело. И, кроме дяди, не было никого, кто знал меня хорошей девочкой.

И вот теперь я стояла напротив дома человека, знавшего меня ещё небезнадёжной. Знавшего меня и моих родителей. Знавшего, кто я и откуда. И пригласившего меня на концерт. И я думала, во-первых, о том, смогу ли позволить себе друга, да ещё такого, которого совсем не прочь увидеть без одежды, а во-вторых, о том, сколько денег смогу у него взять, не сожрав себя за это живьём.

Было почти шесть, солнце заходило за горы Сан-Джасинто, и кухня дяди Джима понемногу становилась монохромной. Он, в видавшей виды фланелевой рубашке, стоял у раковины, скрестив руки на груди, и смотрел, как я крашусь. Я посмотрела на него поверх пудреницы.

– Что такое?

Он пожал плечами.

– Да так, ничего. Просто ты вроде говорила, что это не свидание.

Нанеся несколько слоёв туши, я закатила глаза.

– Это не свидание. Просто встреча старых друзей. Я хочу хорошо выглядеть, ты же понимаешь? Расслабься и выпей немного бурбона.

Я протянула ему бутылку без этикетки, в которой плескалась жидкость цвета красного дерева. Посмотрев на неё несколько секунд, дядя вздохнул и достал из шкафа стакан. Он занервничал, когда я только вошла в дверь. А когда сказала, что иду на концерт, где выступает сын шерифа, – занервничал в два раза больше.

Дядя Джим налил полный стакан, отхлебнул и едва не выплюнул. Скорчил слишком театральную гримасу.

– Господи, Элли, ты гонишь самогонку?

Я не смогла сдержать улыбку.

– Нет, мой друг из Кентукки. Выпей пару стаканов, и забудешь все проблемы.

Он покачал головой, подвинул стакан ко мне.

– Надеюсь, ты сейчас занимаешься не этим.

Я закрыла пудреницу.

– Думаешь, я пытаюсь забыть о своих проблемах?

– Или так, или создать себе новые. Ну правда, Элли… – Он с отвращением облизнул губы, вытер рот салфеткой и повернулся к окну, где умирающий свет гладил верхушки пальм.

– Ну, с Кэмденом Маккуином я никаких проблем создавать не собираюсь, – сказала я, взяв дядин всё ещё полный стакан. Покрутила его немного, завороженная тем, как переливается бурбон. – Он же сын стража порядка, какие могут быть проблемы.

Дядя Джим что-то проворчал в ответ, явно не купившись на мои слова. По правде сказать, я и в самом деле искала проблем. Я искала кого-нибудь гнусного, мерзкого, способного на любую подлость. Искала человека, которого местные жители могли бы заподозрить в ограблении тату-салона. Искала выхода.

Просигналила машина. Моё сердце подпрыгнуло. Я поняла, что нервничаю не меньше дяди Джима. Залпом влила в себя бурбон, обожгла горло, как будто пила антисептик, спрыгнула со стула.

– Веселись, – буркнул дядя Джим, не повернув головы. Я скучала по тем временам, когда могла поцеловать дядю в щёку и он улыбнулся бы. Но, судя по всему, дни улыбок давно прошли.

Я взяла сумочку, натянула потёртую кожаную куртку и побрела к выходу. Кэмден ждал меня у тёмного высокого джипа без дверей. Молчание давило, и я улыбнулась Кэмдену, подойдя ближе.

– Классная машина, – сказала я, садясь на пассажирское место.

– Классное свидание, – тут же ответил он, оглядев меня сверху вниз и широко улыбнувшись. Хорошо, что было темно и он не увидел, как вспыхнули мои щёки. Не оттого, что он сказал «свидание» – я всё же была убеждена, что это не оно, – а оттого, что ему понравилось, как я выгляжу. Как всегда, я была в джинсах и ботинках, но сверху надела кокетливый белый топ с небольшим вырезом. Ну хорошо, я оделась чересчур шикарно для встречи с так называемыми друзьями. Дядя оказался прав, чёрт бы его побрал.

Впрочем, и Кэмден выглядел ничуть не хуже. Чёрные брюки, подчёркивавшие область ширинки, футболка с логотипом «Крейсера „Галактика“», в котором кто угодно казался бы задротом, но только не Кэмден с его широкой грудью и мощными бицепсами. Удивительнее всего были очки. Лишь они напоминали о прежнем Кэмдене, пусть даже теперь они были модными, хипстерскими, в чёрной оправе.

– Очки тебе идут, – заметила я. Он улыбнулся, повернул джип. Мы выехали из тупика, я ощутила запах свежего вечернего воздуха и полыни.

– Я только на концерты их надеваю, – сказал он заговорщическим тоном, так что я придвинулась поближе. – С возрастом я понял, что женщинам нравятся мужчины в очках. Но, конечно, не старшеклассницам.

Я улыбнулась как можно дипломатичнее.

– Старшеклассницы обычно очень глупы. Совсем не разбираются в людях.

Если бы я не смотрела на него так пристально, когда мы выехали навстречу ярким уличным огням, я не заметила бы его мрачный, как тяжёлая туча, взгляд. Как обычно, хмурое выражение его лица тут же сменилось другим, лишь губы чуть сжались.

Он включил радио, дав нам обоим возможность не говорить больше ни слова.

Глава четвёртая

Тогда

Девочка и мальчик бок о бок лежали на батуте, глядя в ночное небо, похожее на огромный, залитый чернилами лист в крошечных сияющих точках. Батут больше не годился для прыжков – за это спасибо Кэмдену, много лет назад пробившему в нём дыру – но зато на нём просто замечательно было валяться тёплыми летними вечерами.

В тот вечер случилось кое-что, отличавшее его от других вечеров. В тот вечер Кэмден взял девочку за руку, и она не отдёрнула ладонь. В тот вечер, под волшебным июньским небом, она стала жертвой гормонов. Она позволила себе надеяться, что сможет полюбить это странное существо, хотя он был далеко не таким чудовищем, каким была она. Ей казалось, что даже любовь самого нелепого мальчика во всей школе лучше, чем вообще никакой любви.

Но за этим жестом Кэмдена ничего не последовало. Они просто лежали рядом, смотрели на звёзды и слушали хит группы Soundgarden, «День, когда я пытался жить». Наслаждались чувством, что они и их юные трагедии – в центре огромной вселенной. Его рука сжимала её руку, и хотя её ладонь сильно взмокла, девочка терпела.

Она собиралась сказать, отчасти потому что в самом деле так считала, отчасти потому что его хватка действовала ей на нервы, что Крис Корнелл слишком много поёт о солнце, но внезапно они услышали скрип открываемой двери. Оба напряглись, рефлекторно разжали руки.

– Кэмден! – закричал отец мальчика. Ребята выпрямились, посмотрели на дверной проём, в котором застыл его огромный, не внушающий доверия силуэт. В темноте девочка не могла различить даже черт его лица, не то что выражения. Но она знала, что Кэмден боится отца, и этого было достаточно.

– Что вы там делаете?

– Да просто лежим, – нервно ответил Кэмден.

– Ты опять с этой? С девчонкой Уоттов?

Девочка и Кэмден переглянулись. Она несколько раз была у него дома, но они прятались в его комнате. Только там они могли пообщаться, послушать музыку, побыть собой. Сводные сёстры Кэмдена любили его бесить, а мачеха так накачивалась таблетками, что не всегда могла себя контролировать.

– Её зовут Элли! – закричал в ответ Кэмден. Девочка ощутила прилив гордости. Ей было приятно, что её защищают.

Повисло молчание. Отец Кэмдена, шериф Палм-Вэлли, стоял неподвижно.

– Ну, наверно, я должен радоваться, что ты не педик, как я думал, – сказал он наконец, прежде чем, хлопнув дверью, уйти в дом.

Лицо девочки тут же залилось краской. Сглотнув, она посмотрела на Кэмдена. Его без того бледное лицо в темноте казалось мертвенно-белым, он рассматривал свои ладони.

– Твой отец считает тебя геем? – спросила она.

– А кто не считает? – ответил он с горьким смехом, не глядя на неё. – Ты же знаешь моё прозвище – Тёмная Королева. Если я не собираюсь взорвать школу, значит, пытаюсь насиловать младшеклассников.

Лицо девочки свело от жалости.

– Даже если бы ты был геем…

– Я не гей, – быстро ответил он. Девочка ласково улыбнулась.

– Я знаю. Но даже если бы ты им был, твой отец не имеет права так говорить.

Кэмден вздохнул, снова лёг на батут.

– Ну, это мой отец.

Девочка провела ладонями по грязной поверхности батута.

– А ты когда-нибудь думал, что можно было бы одеваться, ну, иначе?

Она услышала, как он поперхнулся, и поняла, что слишком сильно его задела.

– Что плохого в моей манере одеваться?

– Да нет, на мой взгляд, ничего. Но просто, может быть, если ты не будешь так своеобразно одеваться и краситься, над тобой перестанут смеяться другие?

– Но тогда я уже не буду самим собой. Я не хочу прятаться. Мне не стыдно быть Кэмденом Маккуином. Разве тебе стыдно быть Элли Уотт?

– Да, – ответила она тихо.

Он сел, склонился к ней ближе, посмотрел в глаза.

– Ты серьёзно?

Она нахмурилась.

– Конечно. У тебя есть выбор, Кэмден. Ты можешь вести себя нормально, а не как фрик, и всё будет хорошо. А я не могу перестать быть собой. Не могу изменить свою походку, не могу убрать шрамы на ноге.

Кэмден неотрывно смотрел на неё. Она немного занервничала, вытерла ладони о джинсы.

– Ты никогда не показывала мне свои шрамы.

Девочка напряжённо сглотнула.

– И не собираюсь.

– Неужели они так ужасны? – прошептал он. – Разве может что-то испортить такую красавицу, как ты?

Она вспыхнула оттого, что он назвал её красавицей.

– Что ты! Я бы всё отдала, чтобы быть нормальной, чтобы жить нормальной жизнью, чтобы стать такой же, как все.

– Правда? Отдала бы всё, просто чтобы вписаться? – спросил он, не веря.

Она кивнула. Она в самом деле отдала бы всё. Каждую ночь в постели она молила об этом, не в силах унять слёз. Она сделала бы что угодно, сделала бы всё, лишь бы стать не хуже других. А может быть, если ей повезло бы, она смогла бы со временем стать лучше. Смогла бы однажды посмотреть на них сверху вниз, как они всегда смотрели на неё.

– Если бы я верил в Бога, я сказал бы – ты должна гордиться, что Он тебя такой сотворил. Ты особенная, Элли. Твои шрамы, твоя травма делают тебя тобой. Я вижу это только так.

Девочка считала иначе. Но прежде чем она успела возразить, Кэмден придвинулся ближе, и ткань его чёрной рубашки коснулась её одежды. Она застыла, поражённая его близостью, и не могла пошевелиться, чувствуя на коже его холодные руки, чувствуя, как он упирается в неё подбородком.

Она ещё ни разу не целовалась, но знала, что будет дальше. Это волновало и вместе с тем пугало. Она не испытывала к Кэмдену влечения, но ей хотелось узнать, что изменит поцелуй.

Она закрыла глаза и почувствовала на губах его губы, удивительно мягкие. Хорошо, что он не намазал их чёрной помадой. Девочка чуть не рассмеялась, представив, какие следы остались бы у неё на лице и что подумал бы дядя.

Поцелуй был недолгим и нежным, и когда Кэмден отодвинулся в сторону, она увидела в его глазах только печаль. Может быть, он уже знал, что девочка разрушит его жизнь.

Сейчас

К тому времени как Кэмден выехал на дорогу, ведущую к каньону, его плохое настроение ушло, и он вновь настроился на разговор.

– Когда-нибудь слышала о Guano Padano? – спросил он, доставая айпод. Машина подпрыгивала. Небо над нами, чёрное в крапинках звёзд, над горными пиками светлело, переливалось фиалково-синим.

– Что это за хрень? – поинтересовалась я, придвигаясь ближе. Ветер бросался песком в машину, взбивал мои волосы, осыпая их словно пастой для укладки на основе сухой глины. Кэмден улыбнулся, и моё сердце перевернулось. Я улыбнулась ему в ответ, как идиотка, не замечающая, что грязные пряди лезут ей в лицо.

– Это группа такая, – ответил он. – В юности ты неплохо разбиралась в музыке.

– Ага. – Я тут же почувствовала себя очень глупой. Я почти ничего не понимала в новых направлениях, и хотя обожала музыку, отдавала предпочтение уже знакомым и любимым группам. – Нет, никогда о ней не слышала. Что это за группа?

– Западный рок, – сказал он и нажал на кнопку. Я услышала медленный барабанный бой, скрипку, лёгкое посвистывание. Идеальный саундтрек для фильмов Сержио Леоне окутал нас и растворился в ночном воздухе. Он завораживал и очень-очень мне нравился.

– Похоже на Calexico, – сказала я, радуясь новому музыкальному открытию. – Одну из моих любимых групп.

Он кивнул.

– Это итальянцы. Но мне кажется, в составе группы как раз кто-то из Calexico. Хочу переслать тебе несколько песен. Уверен, тебе понравится. Они напоминают мне о тебе.

Я нахмурилась, растянула губы в усталой улыбке.

– Обо мне?

Он пожал плечами, вырулил в сторону, чтобы обогнать старый «Кадиллак».

– Они одновременно грубые и милые.

Рассмеявшись, я заправила за уши грязные пряди.

– Насчёт грубости согласна, со вторым поспорю.

– Вижу, ты по-прежнему себя недооцениваешь, – иронично заметил он.

Да уж, подумала я. После того, чем всё закончилось столько лет назад, в жизни бы не подумала, что он считает меня милой. К тому же я не была милой. Я собиралась ограбить бедолагу, о чём всё время забывала. Удивительно, как шикарная задница, мощные бицепсы и широкая улыбка способны испортить женщине лучшие планы.

Надо было взять себя в руки. Думать головой, а не половыми органами, сосредоточиться на том, что действительно важно: деньгах.

Мы припарковались за баром под названием «Медный бак». Несколько музыкантов в оранжевом свете ламп выгружали инструменты, которыми были битком набиты их маленькие машины.

– Хочешь, побуду твоим техническим менеджером? – предложила я, но он лишь улыбнулся и сам вытащил из машины гитару и аппаратуру. Когда он выносил их, высоко держа над головой, его рубашка поднялась, и я увидела мощные мышцы живота и тонкую полоску волос, сбегающую к низко сидевшим трусам-боксерам. Я отвернулась, прежде чем он успел заметить мой взгляд, и постаралась не думать о том, что смотрю на него украдкой, как и он на меня.

Не то чтобы я застукала его за этим занятием. Но я чувствовала его взгляд на своей заднице, когда мы пробирались в тёмный и удивительно прокуренный клуб. В Калифорнии с курением в помещениях было строго, но посетители «Медного бака» явно не заморачивались. И, быстро оглядевшись, я поняла почему. Здесь собрались сплошь неформалы: готы, панки, металлисты и чёрт знает кто ещё. Судя по тому, что все они к семи вечера уже изрядно надрались и несли чушь, тут поблизости был бар. Это существенно упрощало мой план.

– Я могу тебя угостить? – спросил Кэмден, разместив аппаратуру.

– Можешь, конечно, – сказала я и вслед за ним пошла к бармену. Кэмден кивнул ему – очевидно, они были хорошо знакомы.

Я придвинулась ближе к Кэмдену, кокетливо наклонила подбородок.

– Ты здесь часто выступаешь?

– По возможности часто, – он тоже придвинулся ближе, коснулся обнажённой рукой моей руки. Искры, конечно, не посыпались, но я ощутила несколько разрядов, пробежавших вдоль тела и как следует ударивших между ног. Я постаралась не обращать на них внимания.

– А где остальные участники группы?

– Они вряд ли приедут раньше девяти. Мы же начинаем часов с одиннадцати.

Я удивлённо вскинула брови. Бармен передал Кэмдену два стакана, в которых плескалось что-то похожее на колу.

– С одиннадцати?

– Да, обычно мы выступаем после менее известных групп. Я просто хотел перед концертом пообщаться с тобой. В память о старых добрых временах, так сказать. – Он вручил мне стакан. – Не волнуйся, он алкогольный. Я же не святой.

– В этом я не сомневалась, – ответила я и вдохнула запах напитка – насыщенный, фруктовый. В нём плескались пузырьки. Я сделала глоток.

– Бурбон, вишнёвая кола и лайм, – сказал он. Мне понравился напиток, и я подумала – интересно, как он догадался, что я люблю бурбон? В машине от меня, наверное, разило самогонкой.

– Пошли присядем? – спросил Кэмден и, прежде чем я ответила, поволок меня к красным кожаным диванчикам, стоявшим сбоку у сцены. Я не могла не заметить, как вытянулись лица женщин, когда мы проходили мимо них. Всем им явно требовались нагрудники, так обильно они пускали слюни, и я ощутила гордость от того, что этот мужчина пришёл со мной.

Ещё я не могла не заметить, как крепко он сжимал мою ладонь, какой напористой была его хватка. Когда он наконец отпустил меня, я ощутила холод и одиночество.

Я протиснулась между скрипучих диванов и плюхнулась на блестящие подушки, знавшие лучшие времена. Кэмден сел рядом, и наши ноги соприкоснулись. Отсюда был виден весь бар – отличное место. Хотя близость Кэмдена меня смущала. На этот раз я решила выбрать тему для разговора и спросила, как ему живётся в Лос-Анджелесе, лучше или хуже, чем в Палм-Вэлли.

– Мне там нравилось. – Он задумчиво кивнул, сжав полными губами соломинку. – Нравились пляжи, погода… зимой достаточно тепло, летом достаточно прохладно. Нравилась культура, бары, шоу, даже люди, когда не вели себя как засранцы.

– Тогда почему ты переехал?

Он чуть сузил глаза.

– Долгая история. И… сложная.

– Мой любимый тип историй, – сказала я, побуждая его говорить.

– Если коротко, тут было проще и выгоднее открыть салон.

Я придвинулась ближе, смерила его пристальным взглядом, стараясь не вдыхать его пьянящий запах слишком глубоко.

– И я хотел начать всё сначала. Ты ведь тоже за этим приехала.

Я вопросительно посмотрела на него.

– Почему ты решил, что я хочу начать всё сначала?

– Разве не за этим люди возвращаются в прошлое?

Наши глаза встретились. Оба мы старались раскусить друг друга, распознать скрытый смысл слов.

– Ладно, тогда почему ты захотел начать всё сначала? – спросила я, не отвечая на его вопрос.

Он облизнул губы, опустил глаза, стал рассматривать свои руки, крутившие стакан. Я пыталась не думать о его руках, тяжёлом серебряном кольце на большом пальце правой руки, веснушках у костяшек. Кажется, у меня внезапно появился новый фетиш.

– Тяжёлый развод, – наконец ответил он. – Я не мог больше жить с ней в одном городе.

Я не знала, почему меня так удивило, что он был женат. Почему бы и нет? Хотя нам было всего по двадцать шесть, он был слишком красив, чтобы не попасться в капкан.

– Ой, – сказала я, не зная, что ещё сказать. – Мне очень жаль.

– Да, и мне тоже, – он переключил всё внимание на сцену, на лохматую группу в обтягивающих джинсах. – У нас к тому же общий сын.

Это удивило меня ещё больше. У него сын? Я почувствовала что-то странное. Разочарование? Ревность? Трудно было сказать точно, но явно что-то неприятное.

– Сколько ему лет? – спросила я.

– Три с четвертью, – сказал Кэмден с улыбкой. – Его зовут Бен.

– Красивое имя.

Его глаза зажглись гордостью, улыбка стала шире.

– Спасибо. Она добилась полной опеки, и она меня ненавидит, так что я вижу его реже, чем мне бы хотелось. Но по крайней мере я стараюсь платить больше алиментов, чем положено. И письма ему пишу. Так что не такой уж я паршивый отец.

При словах об алиментах по моей спине прошёл холодок. Я сделала вид, что всё в порядке.

– Ты смотри, Кэмден Маккуин. Ты был женат, у тебя ребёнок. Думаю, ты совсем вырос, – я подняла стакан. – За это надо выпить.

Он наклонил голову, мы чокнулись стаканами. Потом, положив руки на стол, Кэмден спросил:

– Хочешь его увидеть?

– Кого? Твоего сына?

Он подался вперёд, выставил колено и закатал штанину, так что я увидела улыбчивое лицо очаровательного мальчика, наколотое на лодыжке Кэмдена. Татуировка получилась удивительно реалистичной – сложная штриховка, выразительные глаза.

– Ты сам её сделал? – спросила я с любопытством. Он кивнул.

– Снизу вверх?

Он закатал штанину и сел как положено.

– Ну да, снизу вверх, – ответил он с таким видом, будто это было проще простого.

– Ты крут, – сказала я. Я понимала, что подлизываюсь, но не могла не отметить, какой у меня талантливый друг детства, каких успехов добился человек, которого я знала давным-давно. Все остальные мои знакомые стали такими же неудачниками, как я.

Когда мы обсудили самую мрачную тему в жизни Кэмдена, стало легко. Мы так увлеклись разговорами о любимой музыке и путешествиях, что даже не заметили, как появилась его группа.

– Эй, чувак, – сказал парень, сидевший во главе стола. Мы подняли глаза, и Кэмден резко обхватил меня за плечи, притянул к себе. Я знала, что это значит. Она моя, ребята. Отвалите.

Я не знала, что чувствую. Отчасти мне хотелось ему нравиться – в конце концов, я ведь собиралась сблизиться с ним достаточно для того, чтобы попасть к нему домой и продумать, как обставить ограбление. Но с другой стороны – с моральной точки зрения – я боялась, что он увлечётся мной слишком сильно. Боялась снова разбить ему сердце. И наконец, я хотела ему нравиться ещё и потому, что он нравился мне всё больше. Особенно когда вот так меня обнял.

Ох.

– Ребят, это Элли, – сказал Кэмден, кивнув в мою сторону. Я игриво улыбнулась всей компании. Тот, кто позвал Кэмдена, оказался тощим как жердь, длинноволосым рыжим типом. Усы в стиле семидесятых смотрелись донельзя нелепо на его детском лице. Второй парень был широкоплечим, крепко сбитым, зубастым. Его джинсы были забрызганы краской, серая майка-алкоголичка подчёркивала татуировки. Чёрные волосы третьего были собраны в тугой хвост, глаза скрывали солнечные очки, подтянутую фигуру – длинная кожаная куртка. По натянутой улыбке и надменному выражению лица я догадалась, что это вокалист. Явный фанат Матрицы.

Все, кроме пафосного Нео, поздоровались, всем своим видом давая понять, что мне сегодня повезло, и плюхнулись рядом на диван. Нео пошёл за пивом, а я тем временем выяснила, что усатого ребёнка зовут Рэнди, а любителя алкоголичек – Пит. Настоящее имя Нео я не узнала, но в любом случае мой вариант мне нравился больше.

Мы поболтали с час, и пришло время выступать. Народа набилось ещё больше, я всё сильнее нервничала. Две группы уже отвизжали своё, и мне не терпелось узнать, что же представляет собой «Чёрный чайник». Впрочем, каверы на The Cramps могли, наверное, спасти что угодно.

Пока мы сидели на диване, Кэмден не убирал руки. Время от времени она съезжала к моей талии, к краю рубашки. Один раз он коснулся моей голой кожи, и я едва не вздрогнула. Даже несмотря на всех этих людей, толстый слой сигаретного дыма и музыку, от которой стучали зубы, мне казалось, что здесь только мы одни.

– Ну, мы пойдём готовиться, – сказал он мне. Слава богу. Мне до смерти хотелось в туалет.

Я пошла следом за ним. Он сжал мою руку.

– Будешь в фанзоне? – спросил он. Чёрт бы побрал эти ямочки и мальчишеский шарм.

– Конечно, я же твоя главная фанатка, – ответила я.

На секунду мне показалось, что он собирается меня поцеловать или что-то вроде этого. Но он лишь кивнул и слился с толпой.

Что со мной творилось? Мне нужно было подумать. Я пошла в туалет, который оказался точь-в-точь таким же удобным, как я представляла: без туалетной бумаги, зато с вонючими лужами возле бачка и мусорным ведром, забитым тампонами и прокладками. Умылась, стараясь не испортить макияж.

Девчонка на убийственных каблуках, перемазанная красной помадой, стоявшая у грязного зеркала, посмотрела на меня исподлобья.

– Протрезветь пытаешься? Вот, возьми, – порывшись в сумке размером с хозяйственную, она вытащила бутылочку без ярлыка, бросила мне в руки. – Протри лицо. Косметику не размажет.

Улыбнувшись, я сделала, как она советовала. Неизвестный раствор освежил меня меньше, чем холодная вода, но по крайней мере дал собраться с мыслями.

– Спасибо, – сказала я, возвращая бутылочку. – Надеюсь, ты её не перепутала с газовым баллончиком.

Она задумчиво посмотрела на меня и наконец выдала:

– Нет, баллончиком я брызнула в своего парня.

Вот в каком милом баре я оказалась.

Теперь, когда мои мысли прояснились, а роскошное татуированное тело Кэмдена не мешало сосредоточиться, я отставила в сторону напиток, прошлась до бара и принялась высматривать козла отпущения. Это было легко – всё равно что ловить скользкую рыбу в мутной воде.

Прислонившись к деревянной балке, я изучала толпу. Надо было выбрать того, по кому плакала решётка, или того, чьей репутации не сильно повредил бы грабёж. Не то чтобы это дало бы мне какие-то неопровержимые доказательства, но мне не хотелось, чтобы, когда Кэмден обнаружил пропажу денег, все пальцы указали ему на меня.

Да, пожалуй, моё решение доказывало, какой я отвратительный человек. Так оно и было, и, увы, я не в силах была стать кем-то другим. Конечно, тяжело было сознавать, что он должен обеспечивать ребёнка и бывшую жену, но это было не в силах помешать мне сделать то, что я собиралась сделать. Но, конечно, я не собиралась обчищать Кэмдена до нитки. Вне всякого сомнения, его салон был застрахован, и как я уже отметила ранее, доверху забит всяким дорогущим хламом, который помог бы ему пережить потерю. Ясно же, кому из нас больше требовались деньги. Он использовал свой шанс на новую жизнь, пришло время и мне.

Паршивые доводы, согласна. Иногда у меня только такие и были.

Я обратила внимание на парня, тихо сидевшего в дальнем углу бара. Болезненно бледный – редкость в этой части Калифорнии – он был одет в футболку с логотипом хоккейной команды, кудрявые волосы прятал под бейсболкой. Его холодный, проницательный взгляд был всецело сосредоточен на бутылке, которую он сжимал так крепко, что напряглись все сухожилия. Челюсть ходила взад-вперёд, будто он неустанно скрежетал зубами, пытаясь успокоиться. Он ни на кого не смотрел и ни с кем не говорил. Он был похож на человека, который вдруг ни с того ни с сего вытащит пистолет и выстрелит в лицо бармену за то, что напиток недостаточно крепкий.

Идеальный вариант.

Я несколько раз находила подходящих козлов отпущения, и все они были одного типа. Одиночка с тяжёлым взглядом, человек, глядя на которого, думаешь: да-а-а, однажды он взорвётся. Когда же совершится преступление – убийство нескольких женщин в кафе, например – и трудно будет установить, кто виноват, непременно кто-то скажет: Готов поспорить, это тот молодой человек, одиночка в углу, который ни на кого не смотрел. От него даже пахло подозрительно.

Никто не заметит, как я скроюсь.

Никогда не совершайте преступлений, если некого обвинить, кроме вас.

Я вынула из сумочки блокнот и, найдя свободный угол, вырвала лист и написала:

Ты однажды мне помог. Возвращаю долг.

Сложив записку, я подошла к бармену и передала ему эту записку вместе с купюрой в сто долларов.

– Не могли бы вы передать это мужчине в том углу, такому бледному, в бейсболке?

Бармен посмотрел на него.

– А, Олу Жуткие Глаза?

Я кивнула.

– Я подружка одного из музыкантов. Сейчас будут выступать.

Бармен нахмурился, не понимая, зачем я ему это рассказываю.

– Да, вы делали заказ. Ещё что-то?

Я взяла ещё один коктейль, какой советовал Кэмден, и, дав бармену двадцать долларов, вышла из бара, предоставив ему возможность спокойно доставить моё сообщение. Протиснулась сквозь толпу к сцене и замерла.

Козёл отпущения получит мою записку и деньги, ни черта не поймёт. Может быть, что-то заподозрит. Спросит бармена, кто дал ему эту записку. Бармен опишет меня, потом скажет, что я подружка парня из группы. Может, даже опишет Кэмдена. Вот и всё, что мне нужно. Парень будет до вечера смотреть то на меня, то на него. И поскольку он не поймёт, кто я такая, спрашивать меня напрямую он вряд ли рискнёт. Может быть, долг, который я возвращаю, – что-то нелегальное.

Бросив взгляд на Ола Жуткие Глаза, я увидела, как он оглядывается по сторонам. Поиски начались.

Пока он меня не заметил, я улыбнулась и перевела взгляд на сцену, куда как раз вышел Кэмден с гитарой.

Глава пятая

Тогда

Девочка шла по столовой, сжимая в руках стаканчик с содовой и картошку фри и обводя взглядом адскую картину. Теперь она училась в девятом классе, и жизнь стала попроще, чем год назад, хотя у неё по-прежнему не было друзей, кроме Кэмдена, и каждый шаг по-прежнему становился ожиданием нового кошмара.

Остановившись у кассы, она подумала, что не в силах пройти мимо детей, которые болтают и швыряются едой, не в силах искать свободный столик. С тем же успехом она могла бы попытаться пройти по лезвию, зазубренному с обеих сторон. Она злилась на Кэмдена, который не пришёл сегодня в школу, хотя понятия не имела, куда он делся.

Она уже собиралась развернуться и пойти в коридор, чтобы съесть свой ленч в раздевалке или туалетной кабинке, когда кто-то позвал её по имени.

Она обернулась и к своему удивлению поняла, что её позвала девушка, сидевшая за пустым столиком. Девушка с тёмными, коротко стриженными волосами и тяжёлыми серёжками-канделябрами, слишком броскими для школы. Девушку звали Дженис, они вместе занимались испанским. Дженис была новенькой и ещё не вписалась в коллектив, и, может быть, поэтому вообще обратила внимание на девочку. Одного поля ягоды и всё такое.

Дженис помахала ей рукой, приглашая присоединиться. Девочка огляделась, ожидая подвоха, но ничего такого не заметила. Дженис сидела одна, и ей нужна была компания. Рядом с ней сидели фанаты скейтбординга, пожиравшие бургеры, как новая порода свиней.

Всего три шага, сказала себе девочка. Откинула плечи и постаралась идти так, будто у неё нормальные ноги, будто она не хромает. Иногда, если получалось как следует сосредоточиться, ей это удавалось. Дженис улыбалась и, казалось, не замечала, что с девочкой не всё в порядке, поэтому она расслабилась и села рядом.

– Привет, Дженис, – сказала она.

– Ты Элли, верно? – Дженис была из Атланты и говорила с очаровательным акцентом. Девочка ей позавидовала.

– Верно. Ну, как тебе Палм-Вэлли? – спросила она, надеясь, что это не слишком идиотская тема.

– Слишком сухо, – ответила Дженис, не переставая улыбаться. – Но мне кажется, я привыкну. Только мне трудно заводить новые знакомства. Ты тоже недавно переехала, да?

– В прошлом году. – Девочке не хотелось говорить, что ей ещё труднее заводить знакомства. Это было и так очевидно.

Дженис принялась рассказывать о том, как ей одиноко, о том, как она жила в Джорджии, и о том, насколько люди на юге дружелюбнее. Девочка только кивала, зная всё это слишком хорошо.

Они проболтали минут пятнадцать, прежде чем заметили, что даже не притронулись к еде. Когда они принялись за ленч, к ним подошла стайка девушек. Девочке не нужно было даже поднимать глаза – она узнала их по слишком сильному запаху духов «Angel».

– Ну и что тут у нас? – надменным тоном поинтересовалась Викки Бессет. Девочка молча ела, неотрывно глядя на Дженис.

– Викки, да? – спросила Дженис, указывая на неё картошкой фри. – А ваши имена я забыла, извините.

Послушные миньоны Викки представились: Ким, Ханна, Дженн, Дэбби и Кэролайн. Все они, от гладких волос до сумок Fendi, были почти неотличимы друг от друга.

– Не против, если мы составим тебе компанию? – спросила Викки. Дженис с радостью согласилась, и девочка замерла от страха. Всё это не могло хорошо кончиться. Викки села совсем рядом с девочкой и опёрлась локтями на грязный стол, будто проводила деловую встречу.

– Итак, Дженис, – сказала она, перебрасывая волну блестящих тёмных волос через плечо. Они хлестнули девочку по лицу. – Поскольку ты здесь новенькая, мы решили провести с тобой небольшую ознакомительную беседу. Ты знаешь, как важно иметь друзей. Ты должна знать и то, как важно не совершить социальный суицид.

Девочка вздрогнула. Она знала, что будет дальше.

– Социальный суицид? – переспросила Дженис, краем глаза взглянув на девочку.

– Да. Например, общаясь с кем-то вроде Элли Уотт. Она тут изгой. Её родители – мошенники, и ей ничего не стоит стянуть деньги на ленч у тебя из-под носа. К тому же этой корове нужен лифчик поприличнее.

Девочка сглотнула, пытаясь вместе со слюной проглотить и ярость, вскипавшую в груди. Она боялась выплеснуть всё то, что давно в ней копилось, или расплакаться. С последним было покончено.

По столовой прошёл шепоток, шипение, хихиканье. Но Дженис всё это не слишком смутило.

– Я не разглядываю чужие лифчики, – сказала она, – я же не лесбиянка.

Одна из подружек Викки, не сдержавшись, громко фыркнула.

– Я, знаешь ли, тоже не лесбиянка, – возмутилась Викки. Дженис пожала плечами и откусила кусок бургера.

– А я бы не удивилась.

Викки сузила глаза, не зная, как быть с новенькой. Может быть, она была впечатлена, может быть, даже напугана. Как бы то ни было, важнее всего было сохранить лицо, и Викки натянула фальшивую улыбку.

– Что ты, – ласково пропела она, – если тут кто и лесбиянка, то только Элли.

Девочка наконец подняла глаза на Викки, задетая уже всерьёз.

– Что? – спросила она.

Викки сухо посмотрела на неё.

– Все знают, что ты спишь с Королевой Кэмденом. И не факт, что он не девчонка.

Девочка покраснела, волна горячей ярости накрыла её с головой. У них с Кэмденом не было ничего, кроме того единственного поцелуя.

– Я с ним не сплю!

– Да конечно, – заявила одна из подружек Викки. – Просто затрахиваешь до полусмерти.

Девочка посмотрела на Дженис, удивлённо поднявшую брови.

– Мы даже не встречаемся!

– Ага, ага, – Викки рассмеялась. – Вас друг от друга не отлепить. Ясно же, что вы трахаетесь. Знаешь, иногда мне кажется, что ты не такая уж лузерша, но потом вижу, как ты заливаешь слюнями этого трансвестита. Всех от вас тошнит.

Девочка отодвинула картошку, мотнула головой, задыхаясь от злости.

– Ты чокнулась. Вы все чокнулись. Он просто мой друг.

– Друг, на которого ты запала, – язвительно заметила Викки. – Если хочешь знать, мы сегодня подсели к тебе только потому, что его нет рядом. Если хочешь нормальных друзей, таких как мы, как Дженис, лучше это запомни.

– Я на него не запала, – прошипела девочка сквозь сжатые зубы.

– Правда? Тогда докажи, – сказала Викки и толкнула девочку плечом, чтобы она посмотрела на дверь. Кэмден только что вошёл в столовую и теперь искал глазами девочку, но не мог её увидеть, потому что не смотрел на столики в центре зала. Он разглядывал самые дальние, за которыми сидели лузеры и фрики.

– Докажи, – повторила Викки. – Скажи всем, что вы не встречаетесь. Скажи это ему. Потому что он думает иначе. И все остальные тоже.

Девочка смотрела, как Кэмден, словно в замедленной съёмке, идёт мимо. Смотрела на его блестящие брюки, лакированные сапоги до колен, футболку с Фредди Крюгером, собачий ошейник с шипами. Плащ волочился за ним, как вороний хвост, жидкие волосы стягивала резинка, какими в супермаркете перевязывают бананы. Глаза густо подведены синим, губы накрашены бордовой помадой.

Ну почему ты такой странный, Кэмден? – с тоской подумала девочка. Она злилась на него – теперь она поняла, что лишь по его вине навсегда осталась изгоем. Она была не в силах скрыть свои недостатки, а он ещё больше подчёркивал свои. Он любил выводить людей из себя. Любил изображать мученика. И хотел утянуть её вниз за собой.

– Сделай это, – приказала Викки. – Или ты такая же жалкая, как он?

Ещё не осознав как следует, что происходит, девочка поднялась на ноги и громко позвала Кэмдена по имени.

Он обернулся и замер, увидев её в окружении их злейших врагов. Чувствуя на себе его взгляд и взгляды всех собравшихся, она сглотнула, положила руку на бедро и крикнула:

– Звонила твоя мама! Просила, чтобы ты вернул ей помаду.

Эта шутка не была ни смешной, ни новой. Но это сказал его единственный друг, и это слышала вся столовая. Девочка увидела, как исказилось его лицо, и ей стало очень больно от того, что она так обидела Кэмдена.

Но вслед за этим чувством пришло другое, сильное, эгоистичное. Гордость. И осознание, что она наконец вписалась. Викки, её шайка, Дженис, вся эта чёртова школа – все смеялись над словами девочки. Смеялись вместе с ней. А не над ней.

Девочка вновь села, Викки дала ей пять и искренне улыбнулась. Девочка отвернулась от Кэмдена, который так и стоял посреди столовой, почти касаясь головой подноса, и соврала себе, что его здесь нет. Соврала себе, что не жалеет о том, чего лишилась в тот день.

Соврала себе, что так будет лучше для неё и нельзя всё время думать о других.

И больше никогда не оглядывалась на прошлое.

Сейчас

Не знаю, что меняется в отношении к человеку, когда видишь его в своей стихии, но эта стихия – должно быть, огонь – обращает его в зверя. Пробуждает сексуальность, чувственность, первобытный инстинкт. Кэмден не стал исключением.

Когда «Чёрный чайник» вышел на сцену, все глаза устремились на Кэмдена. В нём не было ни мистичности пафосного Нео, ни напора усатого ребёнка-басиста. В нём было лишь чёткое понимание своей собственной вселенной. Он не был самым талантливым гитаристом, какого мне случалось видеть, он не был без ума ни от группы, ни от своего выступления. Но, когда он играл, было заметно, что он на сто процентов живёт настоящим моментом. Был только он и его гитара, он и музыка, и больше ничего. Его игра заставляла задуматься, какие тайны он скрывал, рассказывая о них только инструменту.

Глядя на его длинные, изящные пальцы, легко скользившие вверх и вниз по грифу, я чувствовала, как у меня перехватывает дыхание. Я ничего не могла с собой поделать. Его мышцы были напряжены, влажные дорожки пота стекали по груди, отчего футболка ещё плотнее прилегала к телу. И, несмотря на кольцо в носу, татуировки, стальной взгляд и мощное тело, я ни на секунду не забывала о том, что на ноге у него татуировка в виде маленького мальчика, символ его нежной души. Очки символизировали ум. Роскошный, талантливый интеллектуал. И я его хотела.

Когда выступление закончилось и они на бис сыграли шумной, разгорячённой толпе «Human Fly» and «Fever», Кэмден спустился ко мне. Вложил в мою руку банку холодного пива.

– Спёр из-за кулис, – сказал он, ухмыльнувшись.

Я пыталась рассказать ему, что думаю об их выступлении, но внезапно стала бешеной фанаткой.

– Вы очень круты! – восклицала я. – Вы офигенные. Даже круче, чем сами «The Cramps».

Смутившись, он вытер лоб краем футболки, на секунду обнажив подтянутый живот, золотисто блеснувший в полумраке бара.

– Забавно, что у них гитарист – женщина.

– Может, дело в том, что ты не женщина, – вид его живота меня заворожил.

– Ну, раньше ты говорила другое. По крайней мере, у меня за спиной.

Я подняла на него глаза. Желудок свело. Он ласково улыбался, прихлёбывая пиво. Я не знала, язвит он или говорит серьёзно. Я хотела что-то сказать, но не могла произнести ни слова. Он толкнул меня плечом.

– Да я просто шучу, Элли.

Он рассмеялся, но я лишь натянуто улыбнулась ему. Его слова вызвали во мне ужасную неловкость. Я надеялась, он в самом деле шутит. Но я-то не могла поддержать эту шутку.

Я почти забыла о своём козле отпущения и, заметив его, вздрогнула. Он стоял в нескольких ярдах от нас, методично глотал свой напиток и презрительно смотрел на нас. Заметив мой взгляд, Кэмден легонько коснулся моего запястья.

– Кто этот тип? – спросил он тихо, хотя в баре в любом случае было слишком шумно, чтобы тип мог услышать.

Я отвела взгляд, не желая слишком мутить воду.

– Понятия не имею. Всё время на тебя смотрит.

Кэмден приподнял бровь.

– На меня? Мне кажется, скорее уж на тебя. Я его и не виню – ты тут самая красивая.

Я сухо улыбнулась.

– Спасибо. Но если честно, этот парень меня пугает. Интересно, что ему надо?

– Пойти спросить? – Кэмден шагнул вперёд. Я схватила его за руку. Это добром бы не кончилось.

– Нет, – ответила я и тут же добавила: – Сам знаешь, какие странные люди могут собираться в таких местах. Но мне кажется, он не опасен. Может, он думает, что где-то тебя видел. Может, он твой клиент. Ты же вряд ли помнишь всех своих клиентов.

Кэмден потёр подбородок.

– Это да. Но такие жуткие глаза я бы запомнил. В любом случае – может, мы допьём пиво и свалим? Уже поздно, а до дома ехать далеко.

Я охотно согласилась свалить, прежде чем мой план начал действовать. И ещё мне хотелось узнать, чем кончится вечер. Мы поедем к нему? Ко мне? В парк «Джошуа-Три», который по ночам меняется до неузнаваемости, чтобы сидеть на капоте машины и пить пиво (этот вариант мне тоже очень нравился)?

Мы попрощались с группой и знакомыми Кэмдена, в последний раз взглянули на козла отпущения и поехали обратно в Палм-Вэлли. Пристегнув ремень и откинув с лица волосы, я посмотрела на Кэмдена.

– Спасибо огромное за прекрасный вечер, – повторила я избитое клише.

– Спасибо, что поехала со мной. – Он улыбнулся, и я вся покрылась гусиной кожей. Господи, я готова была украсть эти губы.

– Ну… – начала я, не зная, подождать ли, пока он меня поцелует или предложит ещё раз встретиться, но он только улыбался. А потом положил руку на коробку передач.

– Ну, надеюсь, ты хорошо проведёшь время в Палм-Вэлли. Может, ещё увидимся.

Улыбка сошла с моего лица.

Что?

– Ага, да, конечно, – с каждой секундой я чувствовала себя всё глупее. Взяла сумку и выпрыгнула из джипа, не сводя с Кэмдена изумлённого взгляда. Он помахал мне рукой.

– Спокойной ночи, Элли.

– Спокойной ночи, Кэмден, – ответила я тем же тоном.

Он вновь завёл джип, вырулил из тупика, повёл машину вниз по дороге. Я не стала заходить в дом, я стояла у подъездной дорожки и смотрела, как красные огни джипа становились всё меньше и меньше и, наконец, исчезли из виду, когда он свернул на другую дорогу. Звук мотора затих, и я слышала лишь треск сверчков. Над головой простиралось звёздное одеяло.

Что за чёрт? Почему он не пригласил меня на ещё одно свидание? Не попытался соблазнить? Даже не поцеловал? Я думала, всё шло как по маслу, и тут вдруг «может, ещё увидимся». Даже не «надо бы ещё как-нибудь встретиться» – так ведь говорят все вежливые люди? Не тут-то было.

И больше осознания, что все мои усилия прошли впустую, что план по его ограблению накрылся, меня задело чувство, что меня отвергли. Я думала, между нами что-то есть, но Кэмден Маккуин после стольких лет поставил меня на своё место.

И это мне, мягко говоря, не понравилось.

Знаете то чувство, когда вам паршиво и вы ждёте не дождётесь, когда наступит утро и всё прояснится, как будто вы обдумали проблему, пока спали?

Так вот, этого со мной не произошло. Я проснулась злая и раздражённая. Отчасти потому что проснулась в своей детской кровати, в шершавой, пыльной постели, которую с тех пор не меняли. Но по большей части это чувство одолевало меня из-за Кэмдена. Должно быть, он мне снился, потому что едва я открыла глаза и яркий солнечный свет тут же по ним резанул, я подумала – чёрт бы его побрал.

Я всегда бешусь, когда мне отказывают. И когда что-то вмешивается в мои планы. Когда приходится их переигрывать. Вы можете подумать, что к последнему я могла бы и привыкнуть, но когда это связано с моим прошлым, всё ещё сложнее. У меня никогда не было ни времени, ни сил на долгие отношения, и когда они заканчивались – например, с Джеком из Цинциннати – я не особенно расстраивалась. В моем сердце было не так много места.

Но вот я лежала в постели, запутавшись в простынях, глядя в потолок, куда раньше клеила плакаты любимых групп, и мне было себя жалко. Что пошло не так? Я анализировала все подробности минувшей ночи, от его улыбки до того, как он обвил меня рукой.

Очевидно, он хотел показать своей компании, что мы вместе, или что я как-то с ним связана. Но, может быть, он хотел лишь это показать. Может, над ним смеялись, что он не общается с девушками…я скорее согласилась бы поверить в это, чем признать, что у высоченного красавца, покрытого татуировками, нет от них отбоя. Он мог получить кого хотел – если хотел. Но я же должна была для него что-то значить? Прокручивая эти мысли в голове снова и снова, я пришла лишь к выводу, что не понравилась ему как девушка. Это било по самооценке и становилось ещё одним поводом отсюда свалить. Чтобы моя афера сработала, нужно было попасть к нему домой и как следует осмотреться. Поближе взглянуть на систему безопасности, если у него она есть, выяснить, где находится сейф. Обставить всё так, чтобы обошлось без проблем – ради дядюшки Джима.

Кстати, о птичках – он как раз чем-то стучал в кухне, откуда доносился запах бекона в собственном соку. Мой желудок взвыл, и я свернулась в позу зародыша. Вчера я истратила сто двадцать долларов ради новой игры, и у меня осталось всего восемьдесят. Так себе перспективы.

Вскоре чувство голода пересилило жалость к себе. Я натянула одежду и побрела в кухню. Дядя Джим, накладывавший на тарелку печёные бобы, при виде меня поджал губы.

– Так и знал, что запах тебя разбудит, – сказал он, протягивая мне тарелку и вилку. – Ты вчера поздно вернулась.

Я улыбнулась в ответ на его почти родительское брюзжание и плюхнулась на барный стул.

– Да не особо и поздно. Надеюсь, ты меня не ждал.

Он пожал плечами так, что я поняла – ждал. Сел на стул рядом, щедро полил горячим соусом свою яичницу. Я свою полила острой приправой.

– Ну как всё прошло?

Я вздохнула.

– В целом классно, но, по-моему, в конце что-то пошло не так.

– Не так?

– Видимо. Он просто высадил меня. Не поцеловал, не предложил ещё раз встретиться.

Он хихикнул, аккуратно разрезая яичницу ножом.

– Значит, ты ждёшь, пока мужчина тебя поцелует, Элли? Я думал, твоя мама тебя не так воспитывала.

– Мы оба знаем, что она меня вообще не воспитывала.

Он строго посмотрел на меня, потом мягко сказал:

– Она старалась как могла. Ты была для неё на первом месте.

– Пока…

– Пока… она не совершила ошибку.

– Быстро ты поменял свои убеждения, дядя Джим. Ты ведь хотел вечно на нас злиться.

– Но ты же тут, разве нет?

Подцепив вилкой несколько бобов, я проглотила их, прежде чем мой аппетит совершенно улетучился.

– Ненадолго.

Некоторое время мы сидели в молчании, пили кофе, смотрели в окно кухни, на залитые солнцем пальмовые рощи. Когда я жила на севере, я часто вспоминала Калифорнию и недоумевала, как люди вообще могут грустить, когда так ярко светит солнце. Но ведь тоска и злость – не вампиры, чтобы бояться света. Они пойдут за тобой по пятам, и плевать им на солнце.

– Мне жаль, что твоё свидание не удалось, – сказал наконец дядя Джим, откашлявшись. – Но, может быть, это и к лучшему. Об этом мальчике ходят сплетни, а ты явно не хочешь в такое ввязываться.

– Сплетни? До сих пор? – изумилась я. Он выдохнул, пожал плечами, положил локти на стол.

– Ну да. Помню, в школе его считали смешным и странным, но теперь дело не в этом. Он связался с…нехорошими людьми.

Я посмотрела ему прямо в глаза.

– Я – нехороший человек.

– Не такими, как ты, Элли. Я имею в виду – по-настоящему нехорошими. Мне всё же нравится думать, что в глубине твоей скверной душонки есть что-то человеческое. В них нет ничего.

Я задумчиво сузила глаза.

– Откуда ты всё знаешь?

– Я многое слышу. Это маленький город, люди в нём много говорят. Чем им ещё заняться? Может, тут ничего такого, может, он просто знает несколько человек, которых арестовывал его отец. Но если тебе нужно поднять настроение, думай, что всё к лучшему. Тебе не надо, чтобы он втянул тебя в очередную дрянь.

– Я не верю, что Кэмден такой, – пробормотала я. Но, с другой стороны, я больше не знала Кэмдена.

– Может быть, – сказал он, собирая со стола тарелки и неся их к раковине. – Я просто хотел тебя порадовать. Вижу, не удалось.

Я благодарно улыбнулась ему, предложила помыть посуду. Когда он отказался от моей помощи, я ушла в свою комнату, закрыла дверь, и принялась гуглить Кэмдена Маккуина.

И ничего не нашла. Во всяком случае, ничего такого. Всё в точности так, как он мне и говорил – тату-мастер, участник реалити-шоу Кэт Фон Ди, владелец шикарного салона в Лос-Анджелесе. Больше о нём не было никакой информации. Только несколько фото, от которых во мне всё задрожало.

Уфф.

Сев на кровать и обхватив руками колени, я задумалась. Вариантов у меня было немного. Раз уж я оказалась в Палм-Вэлли, надо было опять ехать в город и искать работу. Может быть, в баре, раз с кофейней не срослось.

Ну или поискать в другом городе. Скажем, работать на ферме за жильё и еду. Мне случалось делать вещи и похуже.

Интересно, мог ли кто-то из знакомых мне помочь? Я не искала ничьей милости, но были те, кого я немало выручила в своё время и кто был мне должен. Чёрт, я уже вот до чего дошла.

Открыла почту, и сердце подпрыгнуло до самого горла.

Письмо от Кэмдена. Тема – альбомы Guano Padano.

Откуда у него мой имейл?

Дрожащим пальцем я нажала на экран.

Привет, Элли, и спасибо, что пришла на концерт.

Надеюсь, тебе понравилось. Прилагаю два zip-файла альбомов Guano Padano на случай, если захочешь их послушать. Вчера вечером я понял, что не взял твой номер (вот блин), так что, если увидишь это письмо, может, захочешь смотаться со мной на гольф-площадку, забить пару мячей, выпить пива? Все крутые ребята так делают.

P.S. Если Вы не удивительная Элли Уотт из Палм-Вэлли, пожалуйста, не обращайте внимания на письмо. Но музыку можете сохранить себе.

Внизу стояли логотип тату-салона, подпись Кэмдена и номер его мобильного.

Я ощутила странное, нездоровое облегчение. Нездоровое, потому что теперь, когда я знала, что всё-таки ему нравлюсь, что могу вернуться в игру, эта игра начала меня утомлять.

Что бы ни говорил дядя, я не могла представить Кэмдена в нехорошей компании. Старшее поколение всех, кто носит пирсинг и тату, причисляет к бандитам и преступникам. Ну ладно, у меня несколько татуировок и кольцо в соске, если вам это интересно, но нельзя же из-за меня одной верить стереотипам.

Я решила, что дядя раньше времени сделал вывод, и если уж Кэмден и мог связаться с кем-то мутным, то только со мной. По-прежнему дрожавшими пальцами я набрала его номер.

Глава шестая

– Будь другом, подержи мои шары.

Я довольно несексуально фыркнула и взяла из рук Кэмдена корзину с мячами для гольфа. Он нагнулся и завязал шнурок серого конверса. Вообще сюда не следовало надевать конверсы, но у тех, кто ходил в гольф-клуб Палм-Вэлли, просто не находилось денег, чтобы посещать частные клубы. Поэтому с дресс-кодом тут было не так сурово.

К счастью для меня, потому что я смогла надеть джинсы. Никаких других штанов у меня не было, и уж тем более шорт – с моими-то шрамами. Кэмден был дьявольски красив – чёрные шорты до колена, рубашка поло в чёрно-белую клетку. Очки он снял, волосы чуть растрепались. Если кто-то решил бы ввести в моду стиль «гольф-панк», Кэмден стал бы эталоном.

После того как я ему позвонила, он заехал за мной к дяде Джиму, который, слава богу, в это время занимался своими пальмами. Я оставила ему записку, что уехала искать работу, и доля правды в моих словах была.

Кэмден ни слова не сказал о том, как нелепо закончился вчерашний вечер, и вновь являл собой образец дружелюбия, так что я почувствовала себя идиоткой, втрескавшейся по уши. Одно свидание, и вот я уже анализирую каждое его слово и взгляд, пытаясь понять, что они значили. Может, он решил не давать мне преждевременных обещаний, а смотреть по ситуации? Обычно я так и делала. И куда теперь всё подевалось? Став Элли Уотт, я, по-видимому, начала возвращаться в прошлое не только в этом плане.

– Ну что, готова устроить День Веселья Кэмдена и Элли? – спросил он, забирая назад корзину. В школе мы устраивали такие дни, как правило, по субботам. Все крутые ребята проводили вечеринки и всё такое, а мы – просто нелепые дни, в которые делали что хотели, обычно всякую чепуху: мотались в секонд-хенды и подбирали друг другу безумные наряды на наш вкус, брали пистолеты его отца и расстреливали свои неудачные арт-объекты, делали вид, что кто-нибудь из наших учителей шпион, и таскались за ним по всему городу. Идею, поскольку дело было в конце девяностых, мы взяли из нашего любимого сериала «Друзья».

– Всегда готова, – ответила я. Несколько раз мне доводилось играть в гольф, но это было ужасно. Нетерпеливые, плохо владеющие собой люди редко добиваются успеха в этом виде спорта. Ударив по мячу раньше времени, я могла бросить клюшку и бешено завопить. На тренировочной площадке было мало людей, но всё равно мне было не по себе. Не лучший выбор для Дня Веселья. Но Кэмден положил руку мне на плечо и как следует сжал, так что тепло разлилось по всей моей груди.

– Не волнуйся, всё будет хорошо. Речь не о том, чтобы как можно дальше запустить мяч.

– Нет? – Я старалась скрыть разочарование от того, что он убрал руку.

Он покачал головой.

– Нет. Речь о том, чтобы научиться контролировать себя, жить моментом, в который всё зависит от тебя. Трудно вложить всё, чем ты являешься, в удар клюшки, но когда тебе это удаётся, ты можешь достичь… как бы это сказать… ну, дзена.

– Я и не знала, что ты такой фанат гольфа, Кэмден.

– Я фанат многих вещей, но гольф к ним не относится, – сказал он и рассмеялся. – Мне просто нравится время от времени заходить в клуб. Когда нужно снять напряжение, справиться с гневом, гольф прекрасно выручает.

Я закусила губу.

– С гневом? Я думала, ты всегда спокоен, как скала.

Он вновь рассмеялся, но его глаза не улыбались. Откинул назад волосы со лба, отвёл взгляд.

– Я рад, что тебе так кажется. В моей работе нужно быть спокойным, как что-нибудь, а то… – Он изобразил, как сжимает иглу трясущейся рукой.

Мы заняли место в стороне от других игроков, как школьные хулиганы – последнюю парту. Я попросила его начать, но он отказался и вынул из рюкзака две банки пива.

– Всё по порядку, – сказал он, протянув мне банку. – Чтобы испытать дзен, нужно быть спокойным. Пиво всегда помогает.

Мы чокнулись банками и быстро спрятали их, когда любопытный игрок бросил взгляд в нашу сторону. Я придвинулась к Кэмдену поближе, чтобы исчезнуть из поля зрения зеваки, и моя голова оказалась почти у него на груди. Я закрыла глаза и глубоко вдохнула.

Чёрт. Надеюсь, хотя бы тихо.

Кэмден наклонил голову, и мне стало слишком страшно поднять глаза. Я чувствовала его губы в нескольких миллиметрах от моей макушки.

Я прочистила горло и пробормотала ему в грудь:

– Ну, раз в ход пошло пиво, у нас правда получится День Веселья Кэмдена и Элли.

– А без этого что получилось бы? – спросил он. Его дыхание взъерошило мне волосы, кожа головы напряглась от удовольствия.

– День Стыда и Боли посреди гольф-поля, – предположила я.

Я почувствовала, что он улыбается.

– Раз позор, всегда позор.

Я положила ладонь ему на грудь и оттолкнулась, стараясь не обращать внимания на то, какая она твёрдая, как колотится его сердце под моими пальцами. Смерив его хитрым взглядом, сделала большой глоток пива.

– Нет уж, я согласна позориться только в плане гольфа.

Он поднял брови и мягко заметил:

– Ну тогда пей скорее.

Дважды просить не пришлось.

Всё вышло именно так ужасно, как я и ожидала. Первые несколько ударов были ни к чёрту. Я не то что не попала в лунку, я даже близко до неё не добралась. Первая волна злости не заставила себя долго ждать. Я ощутила, как она прошла по всему телу, требуя выхода. Крепче сжала клюшку, закусила губу. Смущённо посмотрела на Кэмдена. Он покачал головой.

– Скажешь мне – почувствуй себя мячом? – спросила я, стараясь взять себя в руки. Господи, ну и позорище. Надо было принять пару пилюль кавы – тогда у меня, во всяком случае, был бы не такой жуткий вид.

– Просто забей на то, что я о тебе подумаю, – сказал он.

Я фыркнула и посмотрела на мяч, пытаясь выстроить траекторию.

– Мне всё равно, что ты подумаешь.

– Нет. Ты хочешь меня впечатлить.

Это сработало. Я посмотрела на него, опёрлась на клюшку.

– Вовсе я не хочу тебя впечатлять.

Его губы расплылись в самодовольной ухмылке, которую мне тут же захотелось стереть с его лица.

– Нет, хочешь. Боишься показаться слабее, чем кажется. Хочешь доказать, что у тебя всё просчитано, всё под контролем, даже сила удара.

– Ты меня не знаешь, – ответила я с неожиданной горечью. Вновь взяла клюшку, сжала покрепче. Всё было не так. Пальцы словно окоченели. Лицо горело. Я собиралась сделать идиотский удар, от которого клюшка перелетела бы через ограду.

Я ощутила присутствие Кэмдена совсем рядом. Его руки медленно и нежно коснулись моего тела. Притянув меня к себе, но не сильно, он прижался губами к моему уху. Мои глаза расширились, я едва не выпустила клюшку.

– Я знаю то, что я знаю, – прошептал он мне в ухо. Я чувствовала его горячее дыхание. – И я хочу узнать больше.

От его хриплого голоса по всему моему телу прошли волны. Злость в секунду сменилась возбуждением, и трение его шорт о мои джинсы этому только способствовало. Он положил руки поверх моих, и они почти исчезли за его мощными мускулами. Он прижался ближе, и если я не ошиблась, то ощутила его стальную эрекцию. Чёрт, он был просто огромным. Потрясающим. Его губы коснулись мочки моего уха.

– Вот так, – сказал он нежно. – Отпусти ситуацию. – Он начал медленно, кругами, поглаживать мои руки. Вверх-вниз. Эти движения были невероятно эротичными. Я ничего не могла поделать. Я прижалась к нему ягодицами, и его дыхание тут же участилось. Если бы я в самом деле отпустила бы ситуацию, я повалила бы его на спину и оседлала прямо на площадке. И в задницу этот гольф.

– А теперь… – его голос осёкся, он шагнул в сторону, и моей спине тут же стало холодно, – теперь бей.

Я сглотнула, с трудом удержалась на дрожащих ногах. Глубоко вдохнула, чувствуя, что сейчас совершу глупость, замахнулась клюшкой и ударила.

Мяч, довольно щёлкнув, перелетел через изгородь. Не сказать чтобы он улетел очень далеко, но достаточно далеко, чтобы радостно докатиться до остальных шаров, точками разметивших зелёное море, и остановиться возле отметки в семьдесят ярдов.

Я посмотрела на Кэмдена, который стоял, скрестив руки на груди, и улыбался. Я изо всех сил старалась не смотреть на его ширинку и не думать, по-прежнему ли у него эрекция. Даже если да, его это, судя по всему, не особенно беспокоило.

– Вот о чём я говорил, – сказал он и дал мне пять. Я тоже не смогла удержаться от улыбки.

– Отличная техника. Ты ко всем девушкам её применяешь?

Его зубы казались ослепительно-белыми на фоне идеально загорелой кожи.

– Только к тем, кто стоит усилий. Всем остальным я говорю – почувствуй себя мячом.

Протянув мне банку пива, он обнял меня за плечи, отодвинул в сторону.

– Ну теперь моя очередь тебя впечатлять, – сказал он, занося клюшку.

Я смотрела на него и улыбалась. Вряд ли он смог бы впечатлить меня ещё сильнее.

После такого, хм, наглядного урока мои успехи улучшились, но, увы, больше Кэмден не возвращался к своей технологии. Я могла лишь надеяться, что он вернётся к ней позже, но эта же мысль пугала. С одной стороны, я растекалась в лужицу, стоило ему взять меня за руку. С другой – чтобы сорвать с него одежду и наброситься, мне пришлось бы… сорвать одежду с себя.

Я не сомневаюсь, что среднестатистическая женщина стесняется раздеваться перед мужчиной, в которого влюблена, – что там, перед любым мужчиной. Может быть, им противен целлюлит на заднице (на моей его, как ни странно, не было), может быть, толстый живот, некрасивая талия, слишком маленькие соски. У каждой что-нибудь да найдётся. Но моё «что-нибудь» нельзя было спрятать, за ним всегда тянулась история. Каждый раз, когда у меня случался секс, мне приходилось извиняться за то, как выглядит моя нога. Мне приходилось рассказывать, что я признаю своё уродство, что ни в коей мере не считаю себя идеальной.

Как ни забавно, большинству мужчин было плевать. Увидев жуткие шрамы, покрывавшие всю мою ногу, они туда не смотрели. Даже не замечали. Пялились на мои сиськи, на задницу, вот и всё. Если были очень милыми, смотрели на лицо. Но у меня всё равно едва не случалась паническая атака каждый раз, как мне приходилось раздеться. Я почти ждала, что найдётся засранец, который вытолкает меня из постели за то, что я такой урод.

Кэмден знал о моих шрамах, он всегда хотел их увидеть, но я не позволяла. Я не хотела, чтобы единственный человек, которому я нравилась, потерял ко мне всё влечение и весь интерес. Я не хотела ставить между нами барьер. Это было странно – он ведь тоже был ни на кого не похож, как и я, но я никогда не забывала, как легко было спрятаться ему и как трудно – мне.

И потом, теперь он не был фриком. Теперь это был зрелый мужчина, чьё тело мне до смерти хотелось как следует сжать в разных местах. Вот каким он стал. А я так и осталась собой.

Покинув гольф-площадку, мы направились в город, навстречу ярко-голубому небу, палящему солнцу, сжигавшему все мои мрачные мысли, и новым приключениям.

Он остановил джип на парковке перед местным секонд-хендом, посмотрел на меня сквозь очки.

– Готова?

Я восторженно уставилась на магазин. Тот же самый, где мы веселились в детстве. Когда учёба закончилась, я почти забыла про этот магазин, но он никуда не делся. В заляпанном окне едва горел свет, и казалось, что секонд-хенд закрыт, но у него всегда был такой вид.

Сняв солнечные очки, я сунула их в сумку.

– Как всегда?

– Ага. Я выберу костюм тебе, а ты мне, и мы их наденем, и не важно, куда мы пойдём.

– Вместе, да? Хорошо бы, если бы я хоть примерно представляла, что мы будем делать.

Кэмден раскрывал интригу постепенно. Может быть, собирался на Шоу Сказочных Безумцев в Палм-Спрингс или в пустыню Палм-Дезерт, дразнить своим видом верблюдов.

– Ладно, намекну… нас ждёт ужин. Но я не придумал, где именно. Может быть, в ресторане гондолы?

Я скорчила гримасу.

– Гондолы, в которой блевать тянет? Отличный выбор.

– Ну или, – добавил он чуть громче, – можем поужинать у меня.

Я насторожилась. Коварно улыбнулась, заправив волосы за уши. Ужин у него дома мог означать, что я могу разузнать, где сейф. А мог означать секс. Я надеялась, что меня ждёт что-нибудь из этого. Его лицо на долю секунды утратило всякое выражение, его подбородок дёрнулся. Потом он улыбнулся, и к нему вновь вернулось жизнерадостное настроение.

– Ну, значит, у меня. Для такого события нужно одеться как следует!

Он выпрыгнул из джипа и побрёл к магазину. Я помедлила несколько секунд, чувствуя странную неловкость, потом, отбросив её, последовала за ним.

Дверь была по-прежнему из тех, с которыми непонятно, тянуть их или толкать, и когда я так и не разобралась, Кэмден открыл её мне. В магазине пахло в точности так же, как я запомнила – нафталином, сухими духами и медью. Женщина за прилавком была моложе той, у которой закупались мы, но ей тоже было не меньше шестидесяти, и она носила тяжёлые очки на уродливой цепочке. Оторвавшись от романа в бумажной обложке, она натянуто улыбнулась. Я знала эту улыбку. Из разряда «вот дерьмо, эти детишки сейчас меня грабанут». Она следила за каждым нашим движением.

В магазине не было никого, кроме старой дамы, которая, согнувшись пополам, копалась в щербатых чашках. Мы с Кэмденом пробрались к одежде, он – в женский отдел, я – в мужской, и принялись шумно рыться в вещах.

У меня кружилась голова, когда я подбирала ему идеальный наряд. В прошлом главной нашей целью было поиздеваться друг над другом, что было справедливо, мы ведь и так выглядели как идиоты. Теперь многое изменилось, но идея одеть Кэмдена как идиота мне по-прежнему нравилась.

Я выбрала жуткую кричащую красно-розовую гавайскую рубашку из поддельного шёлка, которая была ему велика по меньшей мере на два размера. Решила, что разрешу ему застегнуть её лишь до половины, чтобы как следует разглядеть его грудь (чёрт, когда я стала настолько озабоченной?) После этого выгодного приобретения я занялась брюками. Что-нибудь очень обтягивающее, хотя он ни тогда, ни теперь был не против обтягивающих брюк.

Но тут я нашла килт. Чёрно-зелёный тартан. О да, идеальный шотландско-гавайский прикид. Довершила образ чёрная шляпа-федора. Теперь он будет походить ещё и на детектива.

– Готово, – позвала я, – подобрала тебе наряд.

– Уже? – удивился он, не отрываясь от вешалок. – Мне сильно беспокоиться?

– Очень сильно. Если только ты никогда не мечтал стать шотландским сыщиком на Гавайях.

– Как частный детектив Магнум[9]?

– Ничего подобного.

Я обошла стойку с вещами, приблизилась к нему. В одной руке он держал блестящий топ-сеточку. Пойдёт. Но в другой он сжимал кожаную мини-юбку.

Я резко выдохнула через нос, виновато улыбнулась.

– Юбку я не надену, так что повесь на место.

Он покачал головой, перешёл к кардиганам.

– Правила есть правила, Элли. Тебе придётся надеть всё, что я выберу.

Я скрестила руки, стойка чуть покачнулась.

– Я не надену юбку.

Он сделал вид, что не слышит, и щёлканье вешалок начало сводить меня с ума. Зажав одежду, которую выбрала я, под мышку, я попыталась вырвать у него юбку. Он не сдавался.

– Ну правда, ты же знаешь, что не надену.

Он повернулся и посмотрел на меня, сдвинув тёмные брови.

– И почему же?

Вид у него был такой, словно я проверяю его терпение на прочность, и это, в свою очередь, стало проверкой на прочность для моего терпения. Я сузила глаза.

– Ты знаешь почему. У меня шрамы, Кэмден. До сих пор.

– И что?

Я с трудом сдержалась, чтобы не повысить на него голос.

– И что? И то, что я не стану терпеть твои издевательства.

– Так суть же в том, чтобы издеваться друг над другом. Ты вот хочешь нарядить меня как Тома Селлека[10].

– Это другое. И по нашим правилам ты можешь одевать меня только в штаны и длинные юбки. Ты же знаешь, какая я.

Он чуть подвигал нижней губой, сосредоточенно глядя на меня.

– Я думал, ты уже это переросла.

Мои глаза едва не вылезли из орбит.

– Это нельзя перерасти, Кэмден. Я не такая, как ты. Я не могу просто забыть всё дерьмо, какое со мной случилось.

Он настороженно посмотрел на меня, весь – сплошной напряжённый нерв.

– Я ничего не забыл.

Его голос, став на два тона ниже, полз, как змея. Я опустила глаза, убрала руку с вешалки.

– Ну, тогда ты сам всё знаешь. Послушай, может, это плохая идея? Ну, нам по двадцать шесть, а мы играем в переодевашки… – Я глубоко вздохнула, повернулась к раздевалкам. Посмотрела в зеркало, и то, что я увидела, мне не понравилось.

Внезапно он оказался за моей спиной, обнял меня за талию. Развернул, притянул к себе ближе, сжал в объятиях. Вешалки повалились на пол, и из-за его плеча я увидела продавщицу, встающую из-за прилавка.

– Прости, – пробормотал он. – Я бесчувственный засранец.

– Всё нормально, – ответила я, стараясь казаться спокойной и сдержанной. – Я просто слишком зациклена на этом. Но я над собой работаю.

Он помолчал немного. Я услышала жужжание лампы над головой, шорох страниц, листаемых продавщицей.

– Ты по-прежнему смелая девушка, Элли, – сказал он мягко и грустно. – Это слишком плохо.

Я не поняла, что плохо, – что я смелая девушка или вся ситуация в целом. Пока я думала об этом, он выпустил меня и стал поднимать с пола нашу одежду. К моему облегчению, он вернул юбку на место и занялся брюками. За секунду он нашёл мне облегающие леопардовые легинсы. Вопиюще безвкусные. Идеальные.

Глава седьмая

Как следует повеселившись в магазине старья и забрав с собой жуткий ворох безумных вещей, мы отправились за продуктами. По счастью, правила требовали переодевания лишь на время ужина, и за покупками мы в таком виде не пошли.

Кэмден решил купить филе миньон, чтобы пожарить барбекю, на гарнир – спаржу. Ничего сексуальнее было и придумать нельзя, разве что добавить устриц. К чести Кэмдена, он спросил, нет ли устриц, но их не оказалось. Я взяла на себя выбор вина, остановилась на густо-красном.

– Если мы возьмём две бутылки, мы будем похожи на алкоголиков? – спросила я, поднимая вверх руки с зажатыми в них бутылками. Его глаза сверкнули.

– Стой так, – велел он мне.

– С бутылками? – удивилась я. Он поставил на пол корзину с едой и приблизился ко мне. Я стояла, не двигаясь, как статуя богини виноделия.

Он прижался ко мне так крепко, что между нами не осталось места. Его ярко-голубые глаза скользнули по моему лицу, губам, и он одной рукой приподнял мой подбородок. Я закрыла глаза, изо всех сил сжимая горлышки бутылок, и он приник к моим губам своими – тёплыми, нежными, сладкими. Казалось, моё тело потеряло вес, наполнилось лёгкостью и солнечным светом.

Когда его дерзкий язык скользнул по моей нижней губе, я едва не выронила бутылки. Он оторвался от моих губ, и я не успела на него наброситься. И к лучшему, учитывая, что мы стояли в центре супермаркета довольно консервативного квартала.

– Это в честь чего? – спросила я, наконец опустив руки. Они дрожали – не знаю, от напряжения или от поцелуя. Подняв корзину, Кэмден беззаботно посмотрел на меня.

– У тебя был классный вид. Что ещё сказать?

– Шлюховатый, наверное. С этими бутылками. – Я надеялась, что мои щёки не слишком горят.

– Ну да, и это тоже.

Спустя полчаса, когда мои губы всё ещё горели после нашего первого поцелуя (ну ладно, второго, если смотреть с технической точки зрения), мы вернулись в «Игры amp;Иглы» и отнесли сумки с продуктами на второй этаж, где он жил. Парадный вход был входом в тату-салон, чёрный располагался сбоку дома, рядом с маленьким гаражом. Я отметила, что там Кэмден держит не джип, а мастерскую.

– Я и не знала, что ты такой рукастый, – сказала я, когда он открыл дверь. Простая задвижка, ничего особенного. Я не заметила никаких датчиков движения, никаких камер, хотя по опыту знала – не факт, что их в самом деле нет. От улицы дом отделяла огромная живая изгородь адениума, скрывавшая дверь от посторонних глаз. Тоже плюс.

Он открыл дверь, впустил меня первой.

– Да нет, не сказал бы. Я как-то делал вывески на продажу, теперь только если для удовольствия.

Входная вывеска в тату-салон была прекрасна. Я спросила, сам ли Кэмден её сделал.

– Ага, и это стоило мне кучи времени и нервов. По счастью, когда ты издеваешься над деревом, оно не вопит от боли и не пытается привлечь тебя к суду, – он закрыл за нами дверь. – Ну вот, сюда я уже не всех пускаю.

Слева располагалась дверь, ведущая в салон. Справа – другая дверь, судя по всему, в гараж. Между ними лестница. Стало быть, у меня три выхода. Неплохо.

– Как мы попадём во двор? – спросила я, когда мы поднимались по лестнице.

– Через гараж, – ответил он.

Наверху было просто великолепно. Пол из дорогого дерева, мексиканские ковры, белёные стены, панели в стиле кантри. Огромные картины на окнах, грифы гитар, расположенные по диагонали от пола до потолка. Сам потолок – из медных панелей.

Он отвёл меня в кухню, маленькую, но уютную. К моей радости, тут царил бардак – в углу валялись пивные банки, стол был весь в крошках от тостера. Подобно тому как торчащие уши Кэмдена дали мне понять, что не такой уж он небожитель, тот факт, что он далеко не аккуратист, позволил мне проще воспринимать его роскошное жилище.

Мой взгляд сразу же привлёк портрет женщины, висевший над деревянным столом. Картина напоминала «Женщину в голубом» Пикассо, но явно была срисована с фотографии. Фигура женщины была выписана чётко, лицо размыто и завешано волной тёмных волос.

– Мне нравится эта картина, – я посмотрела на Кэмдена из-за плеча. – Это ты нарисовал?

Он улыбнулся.

– Я.

Татуировщик, плотник, художник… Кэмден был настоящей творческой личностью. Неудивительно, что его настроение менялось так часто.

Я хотела спросить, кто изображён на картине, но не стала. По напряжённому взгляду Кэмдена я догадалась, что это его бывшая жена. Задумалась, какого чёрта эта картина висит у него на кухне. Неужели он хочет, чтобы что-то напоминало ему о жене?

Хотя кто бы говорил. Девушка, укравшая машину бывшего бойфренда и сохранившая татуировку в память о нём. Я закружилась, хлопнула в ладоши.

– Потрясающе, Кэмден! Покажи мне остальные!

Он повёл меня в гостиную, где я увидела красновато-коричневые кожаные диваны, белые пушистые покрывала и прекрасный камин. Зимой здесь становилось жутко холодно, а центрального отопления во многих домах не было, так что камины, наверное, были в топе продаж.

И в топе самых сексуальных предметов мебели. Если мужчина и женщина пьют вино у огня, в большинстве случаев это приводит к тому, что стринги этой женщины полетят через всю комнату.

По счастью, я не успела сосредоточиться на этой мысли. Он привёл меня в спальню, где стояла узкая накрытая кровать. Всё остальное пространство заполняли картины.

– Здесь ты рисуешь? – удивилась я.

– Нет, в мастерской внизу, между коридором и салоном. Эта спальня – для Бена, на случай, если приедет в гости.

– Он приезжает?

Кэмден покачал головой и выключил свет. За этой комнатой была ванная – раковина в виде чаши, ванна на львиных лапах. За ней – комната Кэмдена. Как и в кухне, здесь было не убрано. Смутившись, он с виноватым видом принялся складывать разбросанную одежду в корзину для стирки.

– Прости, у меня нечасто бывают гости.

– К тому же ты мужчина.

Со своими недостатками, слава богу.

Я прошлась по комнате, провела рукой по уютному фланелевому одеялу, встала у окна. Мы были прямо над магазином, отсюда видны были сад камней и главная улица. Солнце медленно садилось, в золотистом свете плясали длинные тени.

– Хочешь сказать, ты опрятная и аккуратная, раз ты женщина?

Я скорчила гримасу.

– Смеёшься, что ли? Я покупаю одноразовую посуду, чтоб не мыть. А вместо пылесоса беру у кого-нибудь собаку, чтобы она съела все крошки с пола.

Он расхохотался, так что едва не надорвал живот. Какой прекрасный смех!

– Ну ладно, – сказал он, взяв меня за руку и уводя от окна. – Давай продолжать наш День Веселья. Пошли в сад, откроем вино.

– Что, экскурсия уже закончилась?

– Больше тут нечего смотреть, разве что мой кабинет и гараж. Если хочешь их увидеть.

– Конечно! – Я пожала плечами, будто на самом деле мне всё равно, и несколько минут спустя, после того как мы нашли два бокала для вина, он показал мне кабинет.

Он был маленьким и простым. Дверь внизу вела туда, соседняя дверь – в магазин. Задвижки были только на второй. Ещё было маленькое окно, в которое я без труда могла протиснуться. Именно этот план я и сочла самым подходящим. Попыталась разобраться, где открывается окно, и не навлечь на себя подозрений, но, судя по всему, оно находилось с той стороны изгороди.

У Кэмдена был симпатичный стол в стиле ретро, мятного цвета, за ним – пара металлических шкафов с файлами. Фешенебельная док-станция для айпода и наушников высилась на груде журналов; компьютер показывал слайд-шоу всевозможных пляжей. На клавиатуре лежали очки, за ними стояло фото в рамке. Мальчик на пляже, бросающий камень. Лица за широкой шляпой было не разглядеть, но я предположила, что это Бен.

Сейфа не было видно нигде. Даже под столом. Вот чёрт. Судя по всему, я вынуждена была грабить кассу, и хотя она была набита деньгами, такой вариант представлялся мне унизительным.

– Где ты хранишь оборудование? – спросила я. Он открыл небольшой шкафчик. Здесь, в отличие от комнат, царил идеальный порядок: на встроенных полочках стояли пластиковые коробки с ярлыками и наклейками. А под всем этим, на самой нижней полке – сейф. Он был прикручен к ней, так что просто сцапать его и убежать не вышло бы, зато комбинация была всего из трёх цифр. Здесь есть свои плюсы и минусы. С одной стороны, три цифры подобрать проще, чем шесть, с другой – поскольку три легче запомнить, их обычно не записывают на бумажке где-нибудь возле сейфа. Если цифр было шесть, в восьми случаях из десяти бумажка с номером находилась в той же комнате.

Мне требовалось угадать три цифры. Времени и терпения крутить диск и записывать результаты у меня не было, и уж точно я не собиралась действовать наобум. Мне нужно было с нескольких попыток подобрать код и смыться. Ни отпечатков, ни звука. Единственное, что я оставлю, – тонкий намёк на то, что это сделал не профессионал. Свидетельство неопытности.

С другой стороны, это я считала, что сейф полон денег или ценных вещей, а Кэмден, может статься, хранил в нём сувениры и любимые комиксы. Наверняка сумма со всех его проектов была достаточной, чтобы он мог сделать вклад в банке. Но я не хотела об этом думать. Не была готова к плану Б.

Удостоверившись, что не слишком пристально разглядываю сейф, я перевела взгляд на Кэмдена.

– Значит, здесь ты размышляешь?

Он со щелчком закрыл шкафчик.

– Всё, я иду вниз. Ты со мной или как?

Он взял меня под руку, в другой я держала бокалы. Постаралась не обращать внимания на чувство вины, коловшее в горле. Пройдя гараж, пахнущий орегонской сосной, мы оказались во дворе.

Здесь продолжался сад камней, окружавший большое каменное патио, по краям заросшее крапивой. Среди камней была маленькая лужайка, на которой стояли два шезлонга. Казалось, эту лужайку давным-давно не пололи, но жёсткая высокая трава смотрелась гармонично. За лужайкой располагалась соседская изгородь, которую было не видно за цветущими кустами и маленькими пальмами.

– Здесь так красиво, – прошептала я, упиваясь благоуханным воздухом. Ночные цветы раскрылись, солнце исчезло за горами, и мы утонули в голубой дымке.

– Подожди, – сказал Кэмден. Поставил вино, включил небольшой светильник на стене дома. Сад внезапно наполнился крошечными белыми огоньками, будто нас окружили миллионы мотыльков.

– Ты понимаешь, что у тебя самое крутое холостяцкое жильё в мире? Ты притягиваешь девушек, как магнит!

Он потянулся за очками.

– Магнит? Посмотрим, что ты скажешь, когда я надену этот роскошный наряд.

Я улыбнулась и протянула ему очки. Он в это время управлялся с пробкой.

– Между прочим, переодетый Том Селлек меня заводит.

Он улыбнулся мне такой улыбкой, что устоять было просто невозможно.

– Это хорошо, поскольку меня заводит Элли Уотт. Даже вообще раздетая.

Я снова вспыхнула. Вот дерьмо.

– Где она, эта Элли Уотт? Я её убью, – пообещала я, сжав кулак.

– Скажи мне, – попросил он нежно, – где она?

Его голос вернул меня с небес на землю. К несчастью, Элли Уотт была здесь. Я не знала, как бы себя повели другие мои личности.

– Могу показать тебе паспорт, – предложила я, взяв у него стакан, кружа в стакане жидкость. Я не сводила глаз с него, он – с меня. Он хотел что-то сказать, но не сказал ничего. Помолчав немного, поднял бокал.

– За наш День Веселья. – Его голос был тёплым, ласковым.

– И за ночь, – ответила я.

Иногда самые прекрасные планы рушит алкоголь. В нашем случае он их только улучшил.

Первая бутылка была выпита без закуски и сразу ударила мне в голову. За сегодня я съела лишь хот-дог на поле для гольфа, и эта обильная пища никак не могла сгладить действие алкоголя. Кому-то из нас пришла в голову идея тут же открыть вторую. Видимо, мне. Её мы тоже сразу распили, лёжа на шезлонгах и глядя на звёзды в чёрном небе.

Не буду врать – меня не покидало ощущение дежавю. Я вспоминала времена, когда мы с Кэмденом лежали на его батуте и слушали музыку. Должно быть, он тоже об этом вспомнил, потому что, когда мы пошли в дом за третьей бутылкой, включил айпод.

Выпив половину бутылки под «Feast of Wire» всё тех же Calexico, мы вспомнили, что хотели поесть. Кэмден рванулся за спаржей, стейками и нашими нарядами. Протянул мне сумку, стал разжигать огонь.

– Ты знаешь правила, Элли, – сказал он. – Нельзя есть, пока мы не переоденемся.

– Ты просто хочешь снять с меня одежду, да? – предположила я, роясь в ворохе. Вот он, мой жуткий топ или, скорее, лифчик в сеточку и штаны в стиле Пегги Банди[11].

– Я могу это сделать иначе, – парировал он, подливая жидкость для розжига. Я всё равно заметила его дьявольскую улыбку.

Не сомневаюсь, подумала я. Хорошо, что не сказала вслух. Пьяной Элли нужно держать всё под контролем, подумала я и стала пить помедленнее. Пусть даже мне впервые за много, много лет было так весело, я всё же не должна была забывать, кто я и что здесь делаю.

Пусть даже каждая клетка моего тела кричала о свободе.

Спустя несколько минут двор наполнился искушающим ароматом жареного мяса. Я глубоко вздохнула, мой желудок заурчал.

– Тебе средней прожарки, да? – спросил Кэмден.

– Ну да.

Стало быть, время пошло. Пока он распаковывал спаржу, я развернула шезлонг так, чтобы он оказался к Кэмдену спиной. Посмотрев на соседские окна и убедившись, что свет не горит, стала стягивать джинсы. Но, к несчастью, я так надралась, что забыла перед этим разуться и шлёпнулась на траву.

– Что ты там делаешь? – крикнул Кэмден, звеня шампурами.

– Стой на месте! Всё нормально! – завопила я в ответ. Надеюсь, не так громко, что могли услышать соседи.

Я возблагодарила свою счастливую звезду за сапоги на молнии. Быстро их расстегнула. Лёжа на спине и задрав ноги выше головы, стащила джинсы, положила возле шезлонга. Потом, встав на колени, принялась искать свои мерзкие легинсы. Куда они, чёрт возьми, подевались?

– Это ищешь? – спросил Кэмден. Забыв о гордости, я повернулась и посмотрела на него снизу вверх. Он держал в руке мои штаны. Положил их возле меня, протянул мне руку.

– Вставай, – сказал он ласково, но в его взгляде я увидела напряжённость. Резко мотнула головой.

– Нет. На мне только нижнее бельё.

– Я вижу, – ответил он. – Давай поднимайся.

Сердце громко колотилось в ушах. Я перевела взгляд с лица Кэмдена на его колени.

– Я не хочу, чтобы ты видел.

Внезапно он тоже опустился на колени, и хотя нас разделяло несколько сантиметров, мне казалось, он совсем рядом.

– Мне всё равно, Элли, – настойчиво ответил он.

Я мотала и мотала головой, не в силах выдавить ни слова, не в силах рассказать ему, что чувствую. Мне просто хотелось, чтобы он ушёл и оставил меня в покое, дал мне спокойно одеться. Хотела бежать. Хотела, чтобы меня поглотила тьма.

– Ты знаешь, что я думаю о твоих шрамах. С ними ты только красивее, – прошептал он, гладя моё лицо. Его глаза искали мои, умоляли открыться ему, но страх был слишком сильным, слишком настоящим.

– Ты не видел мои шрамы, – мой голос был почти неслышен даже мне самой.

– Нет. Но я знаю, какой они тебя сделали.

Он коснулся носом моего лица, и, может быть, потому что я думала об этом с самого супермаркета, а может быть, потому что хотела выиграть время, я поцеловала его. Это был не тот нежный поцелуй, как в первый раз. Тогда меня ещё не оглушила бутылка вина. Этот поцелуй сначала был лёгким, потом стал жадным, страстным. Кэмден впился в мои губы, запустил язык в рот, будто не в силах остановиться. Я поняла, до чего я ненасытна, до чего глубоко этот поцелуй проник в меня, до чего сильное желание вызвал. Миллионы мыслей роились в моей голове, а потом так же резко улетучились. Не было ничего, не было даже Кэмдена и Элли. Только эта горячая, животная, невыносимая жажда друг друга.

Прежде чем я успела его остановить, он притянул меня к себе, и я упала на траву. Инстинктивно поджала колени, и он увидел мои ноги. Мои шрамы в темноте. Он не замечал, ему было всё равно. Он вновь и вновь целовал меня, так жарко, так сладко, запустив руку мне в волосы. Он уложил меня на землю, колючая трава впилась мне в уши, и больше Кэмден уже не был со мной нежен.

Он сел на меня сверху, стянул с меня топ через голову. Откинувшись назад, сорвал с себя рубашку. Я без того тяжело дышала, прижатая к земле его телом, но едва не задохнулась, увидев его мощную грудь с рельефными мышцами и роскошными, мрачно опасными татуировками.

На его бедре был выколот феникс, поднимавшийся из пепла, на животе – летящий гибрид тигра и дракона. Библейская цитата доходила до трусов. Прежде я видела лишь небольшие части татуировок, теперь они все засияли передо мной в россыпи тёплых огоньков его сада. Он был как живая, дышащая картина на самом потрясающем холсте.

Времени долго его разглядывать он не дал. Он быстро стянул шорты, я решила ему помочь и сняла бюстгальтер. Хорошо, что я догадалась надеть красивое жёлтое кружевное бельё. Когда я расстегнула лифчик и бросила на траву, то увидела, что наша одежда разбросана вперемешку. И ещё увидела его мощный напряжённый член.

Я замерла, завороженная его красотой и мыслью о том, как он в меня ворвётся. Если честно, мне было немного страшно, потому что у меня довольно давно не было мужчины… и к тому же никогда не было мужчины с такими габаритами. Хотя я никогда не любила минет – исключением в этом плане стал Хавьер – моим первым порывом было обвить губами этот роскошный член и медленно втянуть в рот.

Но я решила, что это подождёт. Кэмден навалился на меня, упёрся локтями в плечи. Его тело было восхитительно тяжёлым. Он прошёлся зубами по моей шее, медленно покусывая от уха до плеча. Его рука скользнула по моему плоскому животу и оказалась под стрингами. Пальцы коснулись лобка и замерли. Я изогнулась, чтобы его рука двинулась дальше. Я чувствовала, как он улыбается, прижав губы к моим губам, мучая меня. Наконец он сдался и дал мне то, чего я так хотела. Я была скользкой, как масло, и его пальцы, войдя в меня, моментально довели до оргазма.

Я вскрикнула, изумлённая. Будь я мужчиной, я умерла бы от стыда. У него ушла всего минута, если не меньше. Но мне было всё равно. Меня качало, как на волнах, я впивалась рукой в его волосы. Потом тихо прошептала в его губы:

– У меня просто давно никого не было.

– Я скажу тебе то же самое через пять минут, – пробормотал он.

– Пять минут, ха?

– Это будут лучшие пять минут в твоей жизни.

Я с силой укусила его за губу, потом, ослабив хватку, посмотрела в невинно-голубые глаза.

– Время пошло.

Он улыбнулся, ухватил меня за руки, повалил на живот. Я попыталась перевернуться, но он вжал мои плечи глубоко в землю. Я чувствовала, как он пытается стянуть стринги с моей довольно крупной задницы. Это ему никак не удавалось, и вскоре он сдался. Я услышала треск.

– Они единственные подходили к лифчику! – закричала я. Трава заглушала мой голос.

– Наколю тебе новые, – грубо ответил он. Его ладони скользнули по моим ягодицам, и, прежде чем я успела что-то сказать, он просунул руку мне между ног и потянул меня вверх.

Я слышала, как он тяжело дышит, как его глаза впиваются в моё тело. Мне стало не по себе. Я боялась, что он увидит шрамы у меня на ноге и ему станет противно, но все страхи ушли, когда он резко шлёпнул меня по заднице. Кожу обожгло.

Чёрт возьми, он собрался меня выпороть?

Он с силой хлестнул меня по другой ягодице, и, прежде чем я успела подумать, что ввязалась в какой-то БДСМ, я ощутила его горячие, мокрые губы в том месте, по которому он только что ударил. Когда его пальцы вновь скользнули в меня, я закрыла глаза от удовольствия, и второй оргазм накрыл меня вслед за первым.

Потом он оторвался от меня, чем-то зашуршал. Секунду спустя я услышала звук, который ни с чем не спутать – звук разрываемой обёртки. Сосредоточенность мужчин, когда они натягивают презерватив, почти ощутима.

Придерживая меня за талию одной рукой, он медленно вошёл в меня. В этой позе я не видела, что он делает, я могла лишь чувствовать. И я почувствовала всё.

Сначала боль. Резкую боль, которая так же внезапно сменилась влажным теплом, наполнившим меня от живота до сосков. Я чувствовала раскованность, и, хотя всю жизнь жила только по своим правилам – удивительную даже для меня свободу. С каждым движением Кэмден врывался всё глубже. Он раскачивал меня в ритме, естественном и прекрасном. Он заполнял меня всю, сжимал мою талию, и я казалась себе совсем маленькой, хрупкой. Он задвигался сильнее, резче.

Его дыхание стало тяжёлым, усталым, и хриплый стон, вырвавшись из его груди, отозвался во мне желанием нового оргазма. Подумав, что не успею кончить, я тут же ощутила, как его пальцы скользнули к моему клитору, задвигались в такт, и мы кончили одновременно. Я старалась приглушить крики, потому что, если соседи высунули бы головы из окон и увидели татуированное божество, трахающее девицу в саду, залитом романтичным светом, они, скорее всего, стали бы смотреть. Я бы и сама на это посмотрела.

Когда волны эндорфина отпустили меня, мой разум и тело понемногу вернулись с убийственных высот наслаждения, я приподнялась на локтях, от удовольствия не в силах пошевелиться. Трава могла поглотить меня живьём, и мне было всё равно.

Кэмден лежал рядом, опираясь головой на руку, глядя на меня. Полностью обнажённый, он тяжело дышал, улыбаясь той же довольной улыбкой, что и я.

– Ну, думаю, стейки сгорели, – беззаботно сказал он, отдышавшись.

Я втянула воздух, в котором витал запах угля, и скорчила грустную гримасу.

– Мне так жаль.

– А мне нет, – ответил он. – Я всю жизнь мечтал с тобой переспать, Элли Уотт. Я едва сдержался, чтобы не сделать это в супермаркете.

Я улыбнулась, смущённая этим признанием. Он смотрел на меня так серьёзно, так… явно, что я, наверное, должна была что-нибудь ответить. Но мне пришло в голову лишь сказать:

– Если мы заменили маскарад на секс, это всё равно День Веселья Кэмдена и Элли?

– Ещё какой, – он ухмыльнулся.

В соседском окне вспыхнул свет, мы оба поднялись и увидели, что на нас смотрят.

– Вот дерьмо, – сказала я. Когда страсть схлынула, мысль быть пойманной врасплох в непотребном виде уже не казалась такой замечательной.

Кэмден быстро поднялся на ноги, открыл плетёный сундук, стоявший в патио. Вынул два флисовых одеяла, одно обернул вокруг талии, другое протянул мне. Он не смотрел на меня, когда я поднялась на ноги, не смотрел туда, куда мне не хотелось. Накинул одеяло мне на грудь, и мы быстро вышли из сада, прежде чем нас застукали. Я прихватила с собой полупустую бутылку, ещё раз обвела печальным взглядом пережаренную еду, и мы ушли в дом.

Глава восьмая

Тогда

Больше всего на свете девочка ненавидела уроки физкультуры. Даже когда миновал десятый класс и она обзавелась друзьями, эти уроки по-прежнему пугали её до смерти.

Большинство её одноклассниц уже выяснили, что с ней не всё в порядке. Дело было не только в её походке. Они узнали, что ей есть что прятать. Кто-то подходил и спрашивал, что с ней случилось, кто-то интересовался, почему она переодевается в туалетной кабинке, а не у всех на виду, как остальные. У девочки были готовы ответы. На первый вопрос она отвечала, что её укусила акула. Иногда это был медведь. Иногда – трагическое происшествие во время катания на лыжах в Швейцарских Альпах. Она без проблем могла выдумать удивительную историю – враньё давалось ей замечательно. Со вторым вопросом было сложнее. Девочка врала, что стесняется, что ей не позволяет религия. Старшеклассницы были теми ещё гремучими змеями. Быстро просочились слухи, что она фригидная ханжа. Этот вариант нравился ей больше, чем слухи, что она в восьмом классе спала с Кэмденом Маккуином. Но даже привыкнув к этим вопросам, сплетням и косым взглядам, каждый раз, когда приближался урок физкультуры, девочка превращалась в сплошной комок нервов. Добивал ситуацию и тот факт, что в десятом классе физкультуру вёл мистер Кейн, высокий, пузатый, лысеющий засранец, мечтавший превратить жизнь каждой девчонки в ад. Он был даже не их учителем, он вёл право в двенадцатом классе. Но вот пожалуйста – стоял посреди зала и лаял на девчонок, требуя больше отжиманий или кругов по беговой дорожке.

Девочка ненавидела бегать. Не потому что не могла, но она была медлительна и бегала хуже, чем ходила. Она не могла играть в командные игры – футбол, хоккей, всё, что давило на шрамы, требовало держать баланс и быстро поворачиваться. Вследствие этого её в последнюю очередь выбирали для участия в тех играх, где она могла хоть как-то проявить себя.

В тот день они играли в футбол на залитом солнцем поле за школой. Как и каждый раз, она подошла к мистеру Кейну и сказала, что не может играть и хотела бы пересидеть урок.

И, как и каждый раз, мистер Кейн посмотрел на неё с презрением.

– Опять, мисс Уотт? – презрительно прошипел он, оторвавшись от планшета. Глубоко вздохнув, она подумала – как же противно доказывать свою ущербность, которую она всё остальное время пытается скрыть.

– Да. Вы знаете, что у меня травма.

– Вообще-то не знаю. Я не получил справку от врача, и, по-моему, всё у тебя нормально. Я устал от твоих отмазок, Элли. Ходить-то ты можешь. Значит, можешь и в футбол играть.

Она покачала головой, решила стоять на своём.

– Это не отмазка. Я правда не могу. Если я поврежу ногу, то никогда не смогу ходить.

Ну почему он такой засранец? Разве он не видит по её глазам, как искренне она говорит?

К этому времени вокруг собрались девчонки, которые лучше бы продолжали краситься где-нибудь в углу. Викки и девочка придерживались шаткого перемирия, но годы шли, королевами класса становились новые мерзкие девицы, и они не собирались просто не обращать на неё внимания, как Викки. Уж они-то не упускали шанса поиздеваться над девочкой.

Мистер Кейн сложил руки на необъятном животе – просто чудо какое-то.

– По правде сказать, мне кажется, ты себя недооцениваешь. Футбол никому не помешает. Ты скорее навредишь себе – и своим оценкам, – если откажешься играть. Хватит вести себя как соплячка. Давай, мужайся.

Девчонки расхохотались. Вид у мистера Кейна сделался донельзя самодовольный. Девочка почувствовала, как гнев бьётся в вену, неукротимый, как злобный рой пчёл.

– Я не соплячка! У меня…

– Травма, ну да. Но что это за травма? Как она называется?

– Гугл Хром! – закричала одна из девчонок, вспомнив давно забытое прозвище. Девочке захотелось вдавить в траву хорошенькую рыжую головку этой стервы. Шипованным ботинком.

– Ну давай, будь умницей, – мистер Кейн похлопал её по плечу, тщетно пытаясь казаться добрым, дипломатичным учителем, а не мерзким тоталитарным женофобом. Он посмотрел на девочку. – Давай. Расскажи нам, что с тобой стряслось, отчего ты не можешь играть, и я отстану.

Все уставились на неё, выжидая ответа. Она не могла сказать им правду, не могла сказать, что с ней случилось. Тогда ей пришлось бы ещё больше опозорить родителей, а они были без того достаточно опозорены. И потом, никто не поверил бы. Невозможно было поверить, что шрамы она получила, пытаясь обокрасть одного из самых могущественных наркоторговцев побережья Мексиканского залива.

– Я… – начала было девочка, но не смогла найти ответ, который всех устроил бы. Она смотрела в пол, её щёки пылали.

– Я знаю, – сказал кто-то, – у неё одна нога короче другой.

– Вот она и хромает! – сказал кто-то другой.

Глядя в пол, она видела, как длинная тень мистера Кейна качает головой. Он ей не верил.

– Тогда играй, – велел он. Его голос казался очень далёким. – А то будут проблемы.

Она хотела крикнуть, что он не смеет, пригрозить, что заявит на него, что сообщит директору. Она могла всё это сделать, у неё было право. Она могла даже победить.

Но она хотела положить всему этому конец раз и навсегда.

Она вскинула голову, обвела взглядом всех собравшихся. Их лица в солнечном свете казались размытыми.

– Хотите посмотреть? Хотите увидеть, почему я не могу играть? Почему боюсь повредить ногу? – крикнула она, её голос разлетался на куски. Все, включая учителя, неловко молчали, будто боялись, что девочка сейчас обернётся голодным огнедышащим драконом, готовым их всех сожрать.

Девочка выставила вперёд правую ногу и резким движением закатала до колена штанину тренировочных брюк.

Все ахнули. Кто-то зажал рот рукой. Мистер Кейн, казалось, был смущён и пристыжен. Девочка знала, на что похожа её нога, знала, как выглядит ожог кислотой. Она ещё раз обвела всех колючим взглядом, желая убедиться, что они всё видели. Желая убедиться, что до них дошло. Наконец мистер Кейн сказал:

– Достаточно, Элли. Ты освобождена. Садись на скамейку и наблюдай за игрой. – Он повернулся и пошел сквозь толпу девочек, по-прежнему взиравших на неё с ужасом и отвращением, даже когда она опустила штанину. По крайней мере, теперь все поняли, почему она переодевается в туалетной кабинке, почему никогда не надевает на физкультуру шорты, почему носит джинсы даже в тридцатисемиградусную жару.

Она должна была это сделать.

– Так, девочки, или мы начинаем игру, или бежим пять кругов по беговой дорожке, – закричал мистер Кейн так резко, что все подпрыгнули, и стал доставать футбольные мячи. – Вперёд!

Девочка осталась одна. Она слышала, как другие, уходя, перешёптывались, но не хотела слушать, что они говорят.

Её дыхание дрожало, как листок. Пройдя по полю, она села на скамейку, стала смотреть на других. Ей казалось, что правда принесёт облегчение, но она принесла только стыд. Она видела лица других девочек, их реакцию на то, что она оказалась пусть не огнедышащим драконом, но всё равно чудовищем.

Сейчас

Мы лежали, завернувшись в уютное фланелевое покрывало, переплетя ноги, наслаждаясь его мягкостью и друг другом. После того как мы вернулись в дом, накрытые дешёвыми одеялами из Икеи, мы решили допить вино и порыться в шкафах на предмет того, чем заменить сгоревшие стейки. Нас вполне устроили томатный суп и жареный сыр. Не особенно изысканно, но после секса нам было уже всё равно.

Одеваться мы не стали. Покончив с обедом, Кэмден решил, что всё ещё голоден, и набросился на меня перед камином. Этот человек умел управляться с языком, и в этот раз я кричала, уже не боясь разбудить соседей, крепко сжимая бёдрами его голову.

Я, само собой, ответила взаимностью. Ему даже просить не пришлось – я весь вечер мечтала взять в рот его член. Я хотела видеть Кэмдена, видеть, как он закатывает глаза, как его тело с каждой секундой становится всё напряжённее.

Этого тоже оказалось недостаточно; программу мы завершили в спальне, на этот раз в миссионерской позиции. Женщины могут фыркать, но мне кажется – в мире нет ничего прекраснее, чем когда сильное мужское тело прижимает тебя к кровати, когда ты видишь взгляд партнёра. На мой взгляд, миссионерскую позицию явно недооценивают.

Поэтому в конце я почувствовала себя очень ранимой и нежной. Вообще я не люблю обниматься после секса, но я позволила ему прижаться ко мне всем своим обнажённым телом и целовать в шею. Я была усталой, счастливой, между ног чуть саднило. Тянуло живот. Ещё чуть-чуть, и я почувствую бабочек, а потом моё сердце разобьётся. Всего один – ну хорошо, пять – мышечных спазмов, и вот я уже начала к нему привязываться.

Я глубоко вздохнула, глубже зарылась головой в подушку. Ладно, на сегодня позволю себе расслабиться. Но только на сегодня. А завтра выброшу всё это из головы и займусь делом.

– Они болят? – прошептал Кэмден мне в волосы. Я замерла.

– Что?

– Твои шрамы болят?

Я покачала головой, повернулась и посмотрела на него. Его глаза слипались от усталости, веки потяжелели, но взгляд был любопытным и добрым. Я закусила губу, подвигала челюстью туда-сюда, думая, стоит ли это обсуждать. Решила сказать правду.

– Постоянно, – тихо ответила я.

В уголках его глаз появились печальные морщинки, он нежно поцеловал меня в лоб.

– Мне очень жаль, что тебе больно, – сказал он.

– Мне тоже.

Расслабившись и осмелев, я откинула покрывало и показала Кэмдену ногу. Он не мог её не заметить во время секса, но не задерживался на ней взглядом и никак не реагировал. Теперь мне захотелось, чтобы он её увидел.

Он положил на неё руку. Я напряглась, не зная, что он собирается сделать. Он бережно коснулся пальцами шрамов, повёл руку от стопы к икре, к колену. Я вздрагивала. Каждое прикосновение к шрамам пронизывало меня до костей.

– Когда я так делаю, больно? – спросил он, скользя пальцами вверх-вниз.

– Нет, – ответила я, с трудом в силах говорить. Было даже приятно, так что волоски у меня на шее встали дыбом. Я никому не позволяла касаться шрамов, кроме врача.

– Это как искусство, Элли, – сказал он ласково и посмотрел на меня. Его глаза в янтарном свете настольной лампы казались влажными.

– Искусство? – удивилась я.

– Абстрактное. Красоту можно увидеть во всём, если приглядеться. Но твоя красота смотрит тебе прямо в глаза.

Я сглотнула, в горле встал ком. Кэмден улыбнулся и накрыл меня покрывалом.

– Нам нужно поспать, – сказал он и, перегнувшись через меня, выключил лампу.

В комнате стало темно, но моё сердце сияло.

Утром я поднялась на рассвете, понимая, что дядя Джим сильно волнуется. Мой телефон всю ночь был выключен, и он, наверное, заметил, что моя машина припаркована возле его дома.

Торопливо оделась, чувствуя, что уже изменилась. Вчерашний день был полон веселья, но на этом веселье заканчивалось. Должно было закончиться.

– Уверена, что не хочешь принять душ? – спросил Кэмден, прислонившись к двери и глядя, как я причёсываюсь. – Я могу приготовить тебе завтрак. Мексиканский омлет, щедро посыпанный перцем.

– Я бы с радостью, но дядя Джим там, наверное, уже с ума сходит. Ты же не против меня подвезти?

Он мотнул головой, и вот мы уже мчались в его джипе по главной улице. Магазины ещё не открылись, и всё вокруг казалось таким спокойным, будто в этом городе с его пальмами и яркими зданиями никогда не может случиться ничего плохого. Вскоре мы очутились на парковке, и дядя Джим, вне всякого сомнения, мог в любой момент заметить машину Кэмдена. Я почти чувствовала излучаемое им раздражение.

Кэмден обвёл дом хмурым взглядом, видимо, уловив мою нервозность, с улыбкой склонился ко мне.

– Ну, думаю, из всех наших Дней Веселья этот получился самым весёлым.

– Он войдёт в историю, – ответила я, поскольку терпеть не могла долгие прощания, чмокнула его в губы.

– Ты тут ещё поживёшь? – спросил он с надеждой. Он очень старался пробить мою броню.

– Думаю, несколько дней, – я надеялась, что правильно подбираю слова. Всё что угодно могло оказаться неоднозначным. – У меня тут поблизости друзья. Может быть, навещу их или поезжу по соседним городам, если здесь не найду работу. Спасибо за все прекрасные впечатления, и, надеюсь, тебе понравился килт.

Он улыбнулся мне, явно не в ответ на мои слова.

– Можно тебе звонить? Или опять придётся писать на имейл? Я не могу поверить, что ты не меняла его со школы.

– Так было удобнее. – Я дала Кэмдену свой номер. Не знаю, правильным ли было это решение. Но, может быть, когда я буду в бегах, мне пригодится знать его местонахождение.

Я посмотрела на дом, увидела, как раздвигаются шторы. Дядя Джим уже встал. Я виновато посмотрела на Кэмдена.

– Я пойду, а то надерёт мне задницу.

Я подхватила сумку и, ощущая внезапный стыд, быстро пошла в дом. Обернувшись и увидев, что Кэмден всё ещё ждёт меня в джипе, махнула ему рукой, открыла дверь, вошла в дом и выдохнула, лишь когда джип Кэмдена с рёвом скрылся за поворотом. И едва не подпрыгнула, потому что дядя Джим оказался прямо напротив меня.

– Господи, напугал до смерти! – воскликнула я, схватившись за сердце, которое колотилось как ненормальное.

Скрестив руки на груди, дядя Джим исподлобья посмотрел на меня с чисто родительским раздражением.

– Где ты, чёрт возьми, была вчера вечером?

– Я же тебе сказала – искала работу, – я поправила топ, стараясь не смотреть дяде Джиму в глаза. Не потому что я не могла врать ему в лицо – я могла кому угодно врать в лицо, – а потому что не хотела увидеть в них осуждение.

– Без машины?

– Ну… да, – пробормотала я, проходя мимо него. Положила сумку на стол, открыла холодильник, в котором по-прежнему была только горчица.

– Элли, мне всё равно, общаешься ты с этим Маккуином или нет, – сказал он, тяжело вздохнув. – Честное слово. Я знаю, что ты сможешь о себе позаботиться. Ты одна из самых сильных женщин, кого я знаю.

Я закатила глаза – по счастью, это увидел лишь тюбик горчицы. Теперь, когда «этот Маккуин» пробрался мне под кожу, я уже не чувствовала себя такой сильной.

– Я просто волнуюсь, – продолжал он. – Я подумал… может быть, с тобой что-то случилось.

Я захлопнула холодильник и, сдув прядь волос с лица, повернулась к дяде.

– Всё со мной в порядке – вот, видишь? И ты только что назвал меня самой сильной женщиной.

– Одной из сильных женщин. И… я волновался не о тебе и сыне шерифа. А о самой тебе. О людях из твоего прошлого. О проблемах, от которых ты убегаешь.

Я вынуждена была признать, что слова дяди порядочно действовали мне на нервы. Не потому что я сама об этом не думала. Когда всю жизнь обманываешь людей, грабишь их и заводишь всё новых врагов, постоянная тревога и мания преследования неизбежны. По этой причине я подсела на лоразепам, но он плохо сказывался на работе мозга, а она была важнее всего.

Но бояться всего и вся было не намного лучше.

Я всегда старалась быть осторожной. У меня было множество поддельных документов. Множество отличных париков, цветных контактных линз, тюбиков автозагара. Я знала, как с помощью макияжа сделать нос тоньше или толще, я умела изменить весь свой образ до неузнаваемости лишь с помощью бровей. Элли Уотт не знали не только в этом городе, её не знал вообще никто. Даже Хавьер знал очаровательную загорелую блондинку по имени Эден Уайт. Я старалась выглядеть и говорить как порнозвезда.

– Всё хорошо, правда, – сказала я ему, надеясь, что говорю уверенно. – Элли Уотт – беспроигрышный вариант, и её история чиста.

Дядя нахмурился, побрёл за кофейником.

– Ну ладно. Надеюсь, она останется такой и впредь. Ради нас обоих.

Потом, гуляя в парке «Джошуа-Три», я планировала совершить как раз то, чего так боялся дядя Джим: ввязаться в неприятности. Честно говоря, я ввязалась бы в них лишь в одном случае – если бы попалась. А этого я делать не собиралась. В работе я была не такой импульсивной, как в жизни. Использовала возможность, лишь когда ставки были не слишком высоки. Здесь всё шло мне на пользу. Я нравилась Кэмдену. Он мне доверял. Он никогда бы не поверил, что его ограбила я.

Я и сама бы не поверила, что способна на такое. А это уж что-нибудь да значило.

В парке пекло, как в аду, и два часа дня были явно не лучшим временем для прогулки, но эта атмосфера меня успокаивала. Небо здесь было неописуемо голубым, как на детском рисунке. Такого же яркого цвета была одна из татуировок Кэмдена. Булыжники были гладкими и круглыми, как его плечи. Колючие кактусы напомнили мне щетину у него на подбородке. А огромные юкки, выпиравшие из земли… в общем, даже придя сюда, чтобы подышать свежим воздухом и расслабить мозг, я всё равно думала о Кэмдене.

Покончи с этим сегодня, и свалишь отсюда, напомнила я себе, отпихнув ногой перекатиполе. Нужно было почаще говорить себе об этом, чтобы не волноваться. Вот чем плохо знать все тонкости. Облегчает и в то же время усложняет процесс.

Конечно, даже вспоминая, как мы занимались любовью, какие прекрасные слова он говорил, как он, зная о моём прошлом, спокойно к нему относился, глупо было даже в шутку думать, что у нас может что-то получиться. Кэмден знал меня как малолетнюю предательницу, но как преступницу – не знал. Он не знал, чем я занимаюсь, и не должен был узнать об этом. Что мне было делать? Продолжать общаться с ним и врать, пока ложь не выплывет на поверхность? Это я уже проходила с Хавьером. Слава богу, что осталась жива.

Врать близкому человеку слишком сложно. Я не думала, что у меня может появиться такой человек.

Сев на камень в тени большого валуна, я вынула блокнот и ручку. Надо было как следует подумать. Уезжать из города сегодня не стоило, учитывая, что я пообещала ему провести в городе ещё несколько дней. Было бы очень подозрительно смыться в ту же ночь, в которую произошло ограбление. Но надо было просчитать и этот вариант на случай, если мне придётся, задрав хвост, улепётывать отсюда.

Я решила пробраться в дом среди ночи. Кэмден, вне всякого сомнения, должен был крепко спать, потому что утром встал рано, а вчера вечером прилично выпил. В два часа, пожалуй, вряд ли, а вот в четыре так уж точно. В четыре часа утра совершаются только мерзкие поступки.

Решила пробраться через парадный вход. Замок был простой. Оттуда пройти в кабинет и взломать сейф. Для начала несколько простых комбинаций, если не подойдут – можно попробовать попытать удачу и действовать наобум. Но это занимало уйму времени, а в таких ситуациях время работало не на меня.

Но вчера ночью, даже пьяная, я внимательно слушала Кэмдена. Мой мозг считывал детали. Попробовав 007, 311, 911, 411, 187 и 666 (самые простые и запоминающиеся комбинации), я решила ввести дату его рождения (6/11), дату рождения его сына (10/03), код города (760), последние три цифры номера его машины (299). После этого – комбинации его счастливого числа (5) и цифр номера телефона. Да, за наш День Веселья я выяснила много информации о Кэмдене. Он был не против поболтать и ответить на мои вопросы.

Теперь, по прошествии времени, это показалось мне странным. Мы не виделись со школы, а он спросил только, как там дядя Джим, что за песня вытатуирована у меня на руке и какими подработками я интересуюсь. Разве это не странно? Неужели его вообще не интересовало, чем я занималась последние восемь или девять лет?

Может быть, он просто хотел быть вежливым. Он знал, как сильно могут меня ранить даже мелочи. Я решила не думать об этом и быть благодарной, что он не стал приставать ко мне с расспросами. Как я уже говорила, я без проблем могла ему врать, но отсюда не следовал вывод, что мне это нравилось.

Я чертила в блокноте план его дома и потенциальных препятствий на моём пути, когда мой телефон зажужжал в тишине, наполненной воркованием земляных голубей и треском цикад. Вытащив телефон из кармана, я увидела сообщение от Кэмдена. О господи.

Привет, хотел спросить – не хочешь сегодня со мной на концерт в Сан-Бернардино? Ну да, далековато, но группа хорошая. Думаю, тебе понравится. Начало в 10.

Я сжала губы. Что-то в этом совпадении было даже приятным. Написала в ответ:

Ой, прости! Я не могу. Хочу встретиться с подругой в Сан-Диего, сейчас как раз выезжаю. Может, завтра вечером сходим куда-нибудь выпить? Хорошего концерта!

Нажав на «отправить», я ждала. Воздух с каждой секундой становился всё жарче, вскоре мои джинсы стали финской сауной для ног. По счастью, ответил он быстро.

Ух ты, Сан-Диего? Долго ехать! Надеюсь, ты будешь осторожна. Привези мне морского бриза. Скоро пообщаемся. Кэмден.

Я подумала – как мило, что он подписался, и выдохнула с облегчением, глядя в небо. Он пробудет в Сан-Бернардино всю ночь. Примерно через час он уедет из города, а вернётся по меньшей мере в полночь. У меня есть минимум три часа.

Я собиралась обчистить Кэмдена Маккуина.

Глава девятая

К несчастью, врать Кэмдену значило врать и собственному дяде. Их истории переплетались, потому что, если ограбить сына шерифа, об этом узнает весь город.

Так что, вернувшись домой из парка, я оставила дяде записку. Он возился с пальмами, и у меня не было времени за ним охотиться. К тому же на бумаге врать было проще, чем в лицо.

Я написала, в принципе, то же самое, что и Кэмдену: еду в Сан-Диего к подруге Синди. Я знаю, что Синди – самое подходящее имя для фальшивого алиби, но у меня в самом деле была знакомая Синди в Сан-Диего, и она была передо мной по уши в долгу. Скажем так, я совершила ради неё акт экотерроризма, и теперь её дом наводнили собаки и кролики, которых мы освободили из клиники, ставившей опыты на животных.

Записку я оставила на кухонном столе и сказала себе, что, как только у меня появятся лишние деньги, горчице в холодильнике дяди Джима больше не будет одиноко. Этот человек работал слишком тяжело и был – в его понимании – слишком щедр, чтобы лишаться всего приятного в жизни. Может быть, он не хотел от меня никакой благотворительности, но я не сомневалась, что он её получит.

Часа в четыре я выехала из переулка. Если дядя слышал, как я уехала, то это имело смысл. Я свернула влево от главной магистрали, поехала в торговый центр в Кабазоне. Мне нужно было убить несколько часов, а это место идеально подходило, чтобы затеряться в толпе. Будь у меня немного лишних долларов, я провела бы время повеселее, но последние двадцать ушли на обед и газ. Я таскалась по магазинам и смотрела в окна, как бушует ветер, вращающий огромные турбины. Учитывая, что мне приходилось носить только джинсы, в лучшем случае легинсы, мода не слишком меня интересовала – простор для творчества оставляли только футболки и топы да обувь. Когда мне надоело пялиться на одежду, я вернулась в машину, села за электронную книгу, то и дело сигнализировавшую, что пора бы её зарядить. Когда время подошло, выпила несколько пилюль кавы, чтобы успокоить взвинченные нервы, и поехала обратно в Палм-Вэлли. На этот раз моим саундтреком стал альбом Sunset Mission немецкой джазовой группы «Bohren und der Club of Gore». Как ни странно, он не только успокоил меня, но и помог почувствовать себя эдакой роковой женщиной из нуарного фильма. Он отлично помог подготовиться. Я ощутила себя настоящей мошенницей, женщиной, лишённой моральных принципов. Конечно, такой видела себя только я – этому способствовали и короткая стрижка, и красная помада. В парке я выпила немного виски. Чего не сделаешь, чтобы настроиться на рабочий лад.

В нескольких кварталах от дома Кэмдена я свернула влево, проехала два квартала. Ещё раз свернула в сторону, припарковалась у площадки для выгула собак. Я просчитала, что, пройдя через улицу, окажусь в трёх домах от тату-салона. Будь благословен тот день, когда придумали гугл-карты с возможностью обзора улиц.

Выключив мотор, какое-то время сидела и смотрела в темноту. Улица была пустой и очень тихой, на часах – восемь пятнадцать. Это могло сработать и в мою пользу, и против меня. Когда людей вокруг мало, каждого их них легко заметить. Но больше вероятность, что тебя не заметят.

Впрочем, я подготовилась. На заднем сиденье лежала синяя бейсболка, тонкие перчатки. Я надела чёрные джинсы, чёрную толстовку с длинными рукавами, скрывавшую все признаки пола. Блокнот сунула в задний карман джинсов, прихватила ключи от машины. На связке висели крошечный гаечный ключ, выпрямленная английская булавка и скрепка для бумаг; тем и другим можно было открыть задвижку кодового замка. Ещё я заправила пакет в ботинок. Больше ничего с собой не взяла. Я всегда путешествовала налегке. Так было проще.

Выпив ещё одну пилюлю и несколько раз глубоко вдохнув, я как можно осторожнее выбралась из машины. Меньше всего мне хотелось, чтобы кто-то заметил, как я тут ошиваюсь. Я решила вести себя непринуждённо, как будто я тут живу, но всё-таки очень тихо закрыла дверь. Вышла, прошлась по улице, по песку, камням, засохшим пальмовым веткам. Ничего особенного, просто человек решил пройтись.

Дойдя до улицы Кэмдена, я сохраняла всё тот же непринуждённый вид. Я просто его подруга, которая решила заглянуть в гости и, смотрите-ка, его не оказалось дома. На словах всё это было легко, но я начала по-настоящему нервничать. Так нервничать, что меня тошнило. Так нервничать, что я готова была передумать.

Но сдаваться я не собиралась. Прошла мимо нелепого белого бунгало, где жили его соседи (по счастью, не те, что видели нас прошлой ночью) и оказалась у него дома. В гараже и на кухне горел свет, но джипа поблизости не было. Времени хватало с лихвой, напомнила я себе.

Быстро обвела взглядом дом, направляясь к входной двери. Как я и думала, было темно, никаких датчиков движения Кэмден не установил. И всё же я низко опустила голову на случай, если тут запрятана камера. Это было лишнее, но лучше быть слишком нервной, чем мёртвой.

Увидев, что дорога пуста, я ухмыльнулась изгороди адениума, скрывавшей меня от взглядов водителей машин, которые могли ехать по главной улице, и занялась кодовым замком. Штифтов было пять, замок системы Kwikset – примитивнее некуда. Обычному человеку трудно открыть и такой, но, живя в семье воров, быстро привыкаешь играть с замками вместо Барби и лего.

Я сняла с кольца свой любимый гаечный ключ, аккуратно ввела в замок. Спустя несколько секунд отодвинула все штифты. Цилиндр повернулся, дверь легко открылась.

Я знала, что систему сигнализации он не установил, так что захлопнула за собой дверь, не закрывая, и направилась в кабинет. Даже с учётом того, что его не было дома, я старалась не шуметь, потому что не собиралась изменять своим привычкам.

В кабинете было холодно. В углу горела маленькая лампа, заливавшая комнату зловещим светом. Я быстро обвела кабинет взглядом, прикидывая, нет ли здесь чего-нибудь ценного. Посмотрела на компьютер, думала порыться в его документах, но я уже и так слишком глубоко влезла в его личное пространство. Всё, что мне нужно было знать о Кэмдене Маккуине, я уже знала. Дополнительная информация могла сработать и против меня.

Открыв шкаф, я склонилась над сейфом. Повернула диск влево, принялась вводить пароли. Попробовала самые простые варианты, дату рождения Кэмдена, его сына. Последние цифры номера машины, код города. Ничего не срабатывало.

Спустя тридцать минут, когда мой лоб уже покрылся испариной и я начала задумываться, не взломать ли сейф простым и куда менее аккуратным способом, мне пришла в голову ужасно тщеславная мысль. Я ведь очень нравилась Кэмдену. Может быть, он выбрал в качестве пароля мою дату рождения, день и месяц?… Это могло сработать.

Я ввела один. Потом два. Потом девять. И сейф открылся.

Твою же мать. Кэмден в самом деле поставил именно такой пароль. Я не знала, радоваться этому или пугаться. Больше склонялась к последнему, потому что при мысли о том, как он меня любит, я готова была передумать. Отступать было поздно, надо было сосредоточиться. Я уже почти закончила. Уже сделала то, что сделала.

Я медленно открыла дверь сейфа и, чувствуя, как сердце колотится в горле, заглянула внутрь.

Там не было ничего, кроме денег. Пакетов на молнии, в которых лежали деньги. В одних – разные купюры, в других – исключительно стодолларовые. В общей сложности в сейфе лежало по меньшей мере двадцать тысяч. Совершенно неприличная сумма. Мой рот наполнился слюной, и очень кстати, потому что язык прилип к нёбу. Обычно я забирала всю сумму. Иначе ограбление выглядело подозрительно. Но, подумала я, может быть, оставить пару пакетов у двери, как будто я случайно уронила их, убегая. Потом, стараясь оправдать себя, решила – поделом ему. Почему он не хранил деньги в банке?

Глубоко вздохнув, дрожащими руками вынула из ботинка пакет, принялась укладывать туда деньги аккуратными маленькими стопками.

Я так увлеклась, заворачивая их в пластик, что не услышала, как открылась дверь.

Я услышала только незабываемый звук.

Звук щёлкнувшего курка, который взводят.

Эхо прокатилось по маленькой комнате, я замерла. Когда ты чувствуешь, что в тебя целятся, всё происходит как в замедленной съёмке.

Я повернула голову на звук, зная, чем рискую. Яркий свет выхватил из темноты моё лицо, руки, пакет с деньгами и пустой открытый сейф. Я увидела силуэт в проёме двери, подсвеченный слабым сиянием лампы. Увидела блеск в его глазах, сияние улыбки, когда он прицелился мне в лицо.

– Попалась, – сказал он. Его зубы сверкнули белым.

Глава десятая

Я была не в силах дышать. Говорить. Двигаться. Я могла лишь смотреть на него, на Кэмдена Маккуина, на пистолет, который казался продолжением его руки. Это было как плохой сон. Этого просто не могло случиться. Его не было в кабинете, он не поймал меня на горячем.

– Положи пакет, Элли, – сказал он бесцветным тоном. – Положи сумку, медленно встань и подними руки.

Свет фонаря слепил меня, я не видела выражение его лица. Я не знала, как реагировать. Хотела сглотнуть, но не могла.

– Кэмден, я…

– Заткнись. Просто заткнись. Положи пакет. Встань. Подними руки и посмотри на меня.

Твою мать. Я не могла пошевелиться.

– Быстро! – закричал он, вне себя от ярости. Этот крик вывел меня из оцепенения. Я опустила пакет, подняла руки, медленно поднялась на ноги. Повернулась и посмотрела на него, щурясь от света. Услышала щелчок наручников, увидела, как он достаёт их из кармана.

Вот дерьмо.

Подняв наручники над головой, он сказал:

– Вот как мы поступим. Ты повернёшься, руки заведёшь за спину. Я надену наручники. Даже не думай выкручиваться. Я только что зарядил пистолет. Всё готово. Я без проблем выстрелю, если ты не будешь подчиняться. Может быть, в другую ногу, чтобы добиться симметрии.

Мои глаза наполнились слезами. Сказать, что я была поражена, – значит ничего не сказать. Это слово не передавало всех моих чувств. Это был не тот Кэмден, которого я знала. Я понятия не имела, кто передо мной. Он был чудовищем.

– Ты что, коп под прикрытием? – прошептала я, когда голос вновь ко мне вернулся.

– Поворачивайся, Элли. Я навёл пистолет. В следующую секунду спущу курок.

Я подчинилась. Когда он приближался, думала, как быть дальше. Думала, можно ли рассчитать, где пистолет, резко повернуться и выбить его из рук Кэмдена. Можно ли ударить его в голень. Или по яйцам. Сделать так, чтобы он выронил пистолет, чтобы мы поменялись ролями.

Но мне никогда прежде не доводилось иметь дело с заряженным пистолетом. Я не доверяла своей реакции. Не могла полагаться на своё тело. Риск был слишком высок, а я и без того слишком сильно рисковала. Я чувствовала, что он стоит сзади и его дыхание щекочет мне шею, но это уже не было эротичным – это было немыслимо страшным. Сжав мои запястья, он надел на меня наручники. Их щелчок стал звуком моего поражения.

– Нет, я не коп, – сказал он мне в шею. Его голос был до того сухим, до того нечеловеческим, что казалось, со мной говорит робот. – Я просто тату-мастер. Просто парень, полюбивший девушку. Просто дурак, которого много раз дурачили. Просто человек, который наконец отомстит.

– Ты монстр, – прошипела я.

Он рассмеялся, холодно и резко. Обвил рукой моё горло, крепко сжал, сдавил трахею. Я не могла вдохнуть.

– Ты когда-нибудь смотришь в зеркало? – спросил он чуть громче. – Тебе нравится то, что ты видишь?

Я дёрнулась, пытаясь вырваться, но хватка лишь стала сильнее. Его прекрасные, сильные пальцы собирались меня убить.

– Я предположил, и я оказался прав, – сказал он всё так же спокойно. – И если я монстр, этого монстра создала ты. Ты мой доктор Франкенштейн.

С этими словами он так же неожиданно убрал руку. Я согнулась пополам, стараясь набрать побольше воздуха в горевшее горло, в отчаянно саднившие лёгкие. Моё сердце колотилось так сильно, что я боялась оглохнуть.

– Иди сюда, – сказал он, схватил меня за локоть и с силой швырнул на стул. Мои руки ударились о его спинку. По-прежнему целясь в меня, Кэмден нагнулся, поднял с пола пакет.

– Если тебе нужны были деньги, ты могла просто меня попросить, – сказал он почти ласково. – Я дал бы их тебе без вопросов.

– Почему? – Моя бейсболка слетела, волосы лезли в глаза, мешали видеть. Он подошёл ко мне, положил пакет на стол, сел на корточки. Сквозь пряди волос я видела лишь блестящий пистолет в его руках.

– Потому что это значило бы, что ты изменилась. Что ты нашла в себе силы стать человеком. Я наградил бы тебя за это.

Когда ты в наручниках и на тебя направлен пистолет, не лучшее время раздражаться по мелочам. Но его снисходительный тон меня бесил.

– Как ты узнал? – сухо спросила я. – Как ты узнал, что я собираюсь тебя ограбить?

Он улыбнулся прекрасной, зловещей улыбкой.

– В тот момент, когда я сказал тебе, что добился успеха, когда ты увидела мой салон и деньги в кассе, твой взгляд изменился. Таким взглядом ты смотрела на крутых девчонок из класса в тот день в кафе, прежде чем унизить меня. В этом взгляде читалось – отличная возможность.

– И ты устроил мне проверку? – Это было невыносимо. Я не верила, что Кэмден всё это время меня разыгрывал.

– Да, я устроил тебе проверку. Я надеялся, что неправ. Надеялся, что всю ночь буду спокойно лежать на диване, не слыша, как ты ломишься в мой дом. Я думал, что всё не так понял, что просто тебе нравлюсь. Но я оказался прав. Твою мать, Элли. Мне никогда ещё не было так противно быть правым. Ты мошенница. Воровка. Гнусная душонка. Тебя не изменить. Не спасти. Ты умрёшь в попытке заставить мир заплатить за то, что он с тобой сделал. И умрёшь в одиночестве.

Моё сердце сжалось, в носу стало жарко. Слёзы вновь навернулись на глаза.

Кэмден заправил волосы мне за уши, и от его прикосновения я вздрогнула. Он с любопытством посмотрел на меня.

– Крокодильи слёзы? – Он покачал головой. – Нет уж, на это я не куплюсь.

Я сглотнула. Из уголка глаза вытекла горячая слеза.

– Я в жизни не была так серьёзна.

– Это хорошо. Я тоже.

Он встал, подошёл к столу, взял в руки плюшевую игрушку, стоявшую у стены, – глупого вида медвежонка. Я видела его в прошлый раз, но не обратила внимания, решив, что медвежонок принадлежит сыну Кэмдена.

– Видишь? – спросил он, нажав на кнопку. Мишка начал танцевать.

– Это игрушка Бена? – спросила я.

– Это видеокамера.

Ну и дерьмо.

– Такие камеры ставят в детских комнатах, когда не доверяют няням. Бен сюда не приезжает и, может быть, не приедет никогда, но если бы мне пришлось нанять помощницу, без этой штуки я бы не обошёлся. В наше время никому нельзя доверять, – он ухмыльнулся мне. – В восемь часов вечера я нажал на запись. Не важно, куда ты теперь пойдёшь и что будешь делать, всё осталось на плёнке. Ты в заднице, Элли. Тебя закрыли, а ключ проглотили. Ты пойдёшь по стопам родителей, но, в отличие от них, сбежать тебе не удастся. Знаешь, иногда я смотрю на тебя и вижу, что ты загнана в клетку. Скоро ты там окажешься в буквальном смысле, – фразы вылетали из его рта, как сигаретный дым.

Мне доводилось пережить много всего. Меня пугали до смерти. Дважды избивали до потери сознания. Однажды ломали пальцы. Меня унижали, мне изменяли, меня отвергали. Но, не считая того момента, когда мою ногу облили кислотой, момента, с которого начался мой путь, я никогда не была испугана так же сильно, как теперь, с руками за спиной сидя на стуле Кэмдена и понимая, что всё моё будущее – в кишках плюшевого мишки.

Я посмотрела ему прямо в глаза, с трудом вдохнула.

– Чего ты от меня хочешь?

– Чего я от тебя хочу? – повторил он, ставя медвежонка на стол и глядя на меня. Я громко выдохнула.

– Да. Чего ты хочешь? Сдать меня своему отцу или сначала помучить?

Он прислонился к стене, закусил губу.

– Конечно, помучить, мисс Уотт. Я очень долго ждал этого момента.

Моё лицо свело отчаянием.

– Ты точишь на меня зуб с самой школы?

Он натянуто улыбнулся.

– Всё не так примитивно, как ты думаешь. Разве ты не точишь свои зубы с самой школы?

– Но у меня есть причины!

Он поднял брови. Его глаза, матово блестящие, казались стеклянными.

– Да ты что? Думаешь, твоя нога и шрамы дают тебе право издеваться над людьми? Грабить их? Обманывать, делать гадости? Думаешь, это оправдывает твоё занятие?

– Ты не можешь представить, каково быть мной, – процедила я сквозь сжатые зубы. – Ты понятия не имеешь, через что я прошла.

– Представь себе, имею. Представь себе, мы когда-то дружили. – Он медленно приблизился, руку с пистолетом, словно задумавшись, завёл за спину. – Думаешь, если ты не видела моих шрамов, у меня их нет? Ты не знаешь, что значит боль, Элли. Тебе повезло, что ты можешь показать её всему миру. Но большинство людей скрывают свою боль так глубоко, где её никто не увидит. Пока не окажется слишком поздно.

Мне нечего было на это ответить. Он в чём-то был прав. Я не знала, как изранена его душа, и, не видя его шрамов, не могла о них рассуждать. Теперь я видела, что он настоящий псих с садистскими наклонностями, видела, что ему досталось сильнее, чем я думала.

– Ну, – сказала я, облизнув сухие губы, – я не знаю, что сказать, кроме того, что мне стыдно.

Он застыл посреди комнаты.

– Что, прости?

– Я говорю – мне стыдно. Честное слово, стыдно, стыдно. Я тебя обидела, – во мне словно прорвало плотину. – Я… я не хотела. Я была идиоткой. Настоящей стервой. И… и очень слабой. Я хотела, чтобы меня любили. Никто никогда не любил меня, а я просто хотела быть нормальной.

– Я тебя любил, – сказал он тихо. Я хотела ответить, но он продолжал: – Но, видимо, оказался для тебя недостаточно нормальным.

Я видела боль в его глазах, и моё сердце сжалось.

– Дело не в этом. Я просто не могла оценить твоей дружбы. Ты был моим самым первым в жизни другом. У меня не было никого, кроме родителей, и когда с моей ногой случилось такое… я уже не могла им доверять. Я хотела доверять тебе, Кэмден. Честное слово, хотела. Но я подумала – если я тебе нравлюсь, значит, с тобой что-то не так. И ты причинишь мне боль.

– Поэтому ты причинила мне боль первой.

– Да, – прошептала я.

Он кивнул. Судя по всему, эта версия его устроила.

– Тогда почему ты теперь решила меня ограбить?

Твою мать.

– Почему, – он принялся расхаживать по комнате, – ты решила меня ограбить? Почему теперь? Почему меня? – Он давился словами, как костью. – Зачем ты это сделала?

Мои руки, скрученные за спиной, сами собой сжались в кулаки, всё тело подобралось, чувствуя исходившую от него ярость. Бег или бой. Простой инстинкт. В тусклом свете комнаты Кэмден с его дикими татуировками и взлохмаченными волосами казался безумцем. Его зрачки метались вверх-вниз, как метрономы.

– Ты меня использовала, – безжалостно отрезал он. – Ты сделала вид, что я тебе нравлюсь, ты пошла на мой концерт. Ты заплатила какому-то пьянице, чтобы он стал твоим козлом отпущения. Не смотри на меня так. Прежде чем ты ушла, этот тип подошёл ко мне в туалете и рассказал про записку. Я вспомнил твой корыстолюбивый взгляд, я стал думать о том, о чём мне думать не хотелось. Ты слишком много раз обводила меня вокруг пальца, чтобы я не заметил этих сигналов. Я знаю, когда женщина что-то скрывает. Но ты продолжала. Мы пошли на свидание. Я не мог не понимать, к чему это приведёт. Ты пришла ко мне домой, ты переспала со мной, тебе понравилось, и ты всё равно это сделала. Ты говоришь, что в школе не была стервой. Ты говоришь, ты была слабой, ты просто хотела быть нормальной. И угадай что? Нормальной ты так и не стала. Ты по-прежнему слабая. И я вряд ли встречал ещё одну такую суку, как ты.

Я смотрела в пол, стараясь сохранять спокойствие, пока он метал свои стрелы. Одни отскакивали от меня, другие попадали глубоко в цель.

– У тебя всё? – осторожно спросила я. Он вздохнул, прислонился к стене. Время шло. Время казалось вечностью.

– Да, всё. Я сказал то, что хотел сказать.

Я посмотрела на него.

– Теперь тебе легче?

Он наклонил голову, будто обдумывая мои слова.

– Немного.

– Так что дальше? Что ты собираешься со мной сделать? Отвести меня в участок, сдать своему папаше, как маленький герой, или вызвать копов сюда? Или, может, они уже ждут за дверью?

Мне следовало бы говорить с ним помягче. В конце концов, хозяином положения был он, а я могла лишь рассчитывать на его благосклонность. Но ведь соврала не только я. Он всё знал с самого начала. Все приятные слова, которые он говорил обо мне, о моих шрамах, были только дерьмовой наживкой. И, скажу я вам, наживка из дерьма – далеко не самая приятная.

– Это зависит от того, что выберешь ты. Я же не совсем засранец.

Я едва не закатила глаза, но, увидев напряжение в его взгляде, сдержалась.

– Ладно, – сказала я. – Из чего можно выбрать?

– У тебя два варианта. Даже три, но третий, думаю, тебе не понравится.

Он намеренно добавлял ситуации трагизма, и, признаться, я слишком устала, чтобы на это купиться.

– Тогда озвучь первые два.

– Первый вариант – ты сразу отправляешься за решётку.

– Решающего хода не будет?

Он резко мотнул головой. Если бы взглядом можно было убить, пистолет бы ему не понадобился.

– Это не игра, Элли. Я знаю, ты умеешь только играть…

– Ладно, ладно. Извини. Ну, значит, я отправляюсь за решётку. Поведёшь меня ты.

– Совершенно верно. У меня хватает свидетельств. Я не знаю, сколько лет тебе дадут, и сожалею, что ты была без оружия, но, думаю, в любом случае сядешь ты надолго. Потеряешь время. Встанешь на учёт. С махинациями будет покончено.

– Я поняла.

– Имя твоей семьи будет покрыто ещё большим позором. Бедный дядя Джим. Его ждут тяжёлые времена. Надеюсь, против него не ополчится весь город. Но, наверное, укрывательство двух поколений Уоттов не сделает ему чести.

Я сузила глаза, моё лицо напряглось.

– А второй вариант?

– Второй вариант – помочь мне.

Я уткнулась подбородком в шею.

– Помочь тебе? С чем?

Он глубоко вздохнул, постучал пистолетом по ноге, глядя в потолок.

– Думаю, это лучше обсудить утром.

– Но… ладно, хорошо, но что будет потом? Я не могу согласиться, прежде чем ты обговоришь условия. Что со мной случится до утра? – Паника бушевала во мне так сильно, что тело сковало лихорадочным ознобом. Кэмден смерил меня холодным взглядом.

– Хватит. Включи уже мозг. Ты правда выберешь тюрьму, если тебе не понравится второй вариант? Я просто даю тебе шанс. Дело не в том, что мне нужна твоя помощь. Дело в том, что тебе нужен этот шанс. На твоём месте я бы согласился.

– Я не люблю соглашаться, не зная на что, – буркнула я.

– Что ж, в таком случае у тебя есть третий вариант.

Я подняла на него глаза. Он улыбался.

– Я сейчас выстрелю тебе в голову. Сотру запись, обставлю всё как самооборону, об остальном позаботится мой отец.

Повисла густая, физически ощутимая тишина. Я пыталась осмыслить его слова. Наконец сказала:

– Ты на это не решишься. Это убийство.

– Для убийства решимость не требуется, – сказал он. – Всё, что требуется, – глупость и состояние аффекта. Тебе повезло, что я пока не в этом состоянии.

Он подошёл к выключателю, включил свет. Я резко заморгала, ещё острее почувствовав себя под прицелом. Загнана в клетку? Да, я не сомневалась, что это написано у меня на лице, сочится из каждой поры.

Выбора у меня не было.

– Хорошо, – осторожно сказала я. – Я помогу тебе с чем захочешь, если только ты пообещаешь не причинять вред моему дяде. На родителей мне наплевать. Но дядю в это не впутывай.

– Идёт, – ответил он. Подошёл ко мне, взяв за плечи, поставил на ноги. Его хватка была железной, он не сводил глаз с моего лица, по-видимому, наслаждаясь моим отчаянием.

– Идёт, – повторила я. Он обнажил зубы в ухмылке, а потом склонился к моему уху и прошептал:

– Я у тебя в долгу, Элли Уотт.

Вслед за этими словами я услышала, как за моей спиной захлопнулась дверь.

Глава одиннадцатая

Тогда.

Прошёл месяц с тех пор, как девочка показала всему классу свои шрамы, и за этот месяц сплетни разошлись по всей школе. Это были не такие ядовитые, грязные сплетни, какие распускают те, кому нечем заняться, но всё-таки это были сплетни. Кто-то говорил, что она стала жертвой неудачного химического эксперимента, как Брюс Беннер, который превратился в Халка, другие думали, что она из семьи мусульман-экстремистов, и родители её так наказали за непослушание. Все эти сплетни, разумеется, были полным бредом. Но, если уж на то пошло, и правда тоже.

Но после этого люди перестали так плохо относиться к девочке. Издевательства сменились жалостью. Сочувственными взглядами, приглушённым шёпотом. Порой кто-то отшатывался от неё в сторону, будто она была больна чем-то заразным, разъедающим плоть. Девочка могла лишь предположить, какие слухи на это повлияли.

С одной стороны, её жизнь стала спокойнее, потому что теперь её уже не обзывали обидными кличками, но с другой, ей казалось, что её разрезали пополам, и весь мир увидел, что у неё внутри. Теперь её шрамы стали всеобщими. Она уже не могла их спрятать.

Уверенность она чувствовала лишь на занятиях фотографией. Ей нравилось работать со старыми фильмами, часы напролёт проводить в тёмной комнате. Единственное, что ей не нравилось, – в одной группе с ней был Кэмден Маккуин. Девочке казалось, что после целого года обоюдного молчания он попытается вновь заговорить с ней, захочет снова стать её другом. Но, судя по всему, он знал, когда нужно уйти, и девочка тоже старалась его избегать.

В тот день им нужно было сдать задание за семестр. Требовалось сделать фотографию, по их мнению, иллюстрировавшую слово «оправдание». Девочка, решив, что она самая крутая и умная, сфотографировала бомжа, просившего милостыню на главной улице Палм-Вэлли. Когда весь класс попросили вывесить их работы на доску и объяснить, почему они сделали именно эту фотографию, девочка поняла, что она не одна такая гениальная. Ещё четверо ребят сфотографировали не просто бомжа, но того же самого бомжа. Должно быть, в тот день он заработал куда больше обычного.

Девочка встала и объяснила, что поступки бомжа можно оправдать, потому что это нищий бездомный человек. Он вынужден просить денег, поскольку его вынудили обстоятельства. Общество жестоко обошлось с ним, а он такого не заслужил.

После жидких аплодисментов одноклассников и одобрительного взгляда учителя девочка села на место и стала слушать, что рассказывают остальные. На других фото были бездомные, ребёнок, пытавшийся побить хулигана, немецкий дог, евший кошачий корм. Подошла очередь Кэмдена.

Когда он шёл к доске, все смотрели на него. В неполные шестнадцать лет его рост составлял где-то метр восемьдесят. Он шёл, сведя назад плечи, высоко вскинув голову. Он смотрел людям прямо в глаза, требуя ответного взгляда, и они смотрели в ответ. Он по-прежнему носил плащ, правда, уже большего размера; боевая раскраска изжила себя, и теперь он пользовался лишь блестящей подводкой для глаз. Он был бледен, как будто что-то защищало его от солнца, а его тугие кожаные брюки сияли так, что становилось ясно – за них не могут не побить. В тот день он надел футболку с логотипом Cramps, и девочка улыбнулась при виде мультяшного гробика, подумав, что Кэмден, вполне вероятно, тоже спит в гробу.

Выйдя к доске, он посмотрел на всех и довольно официально сказал:

– Добрый день. Меня зовут Кэмден Маккуин.

Кто-то хихикнул, должно быть, вспомнив его прежнее прозвище – Молния-на-Ширинке-Маккуин[12]. Кэмден как ни в чём не бывало продолжал:

– Задание, которое мы получили, для меня оказалось непростым. Персонажа фотографии я представил в тот же момент, когда услышал слово «оправдание». Но поймать этого персонажа в нужный момент – трудная задача!

Хотя Кэмдена в классе презирали, все подались вперёд, заинтересовавшись. Даже девочке стало любопытно, что он такого придумал. Он посмотрел на неё. И его взгляд застыл.

– Но однажды мне повезло, – сказал он неторопливо, по-прежнему не сводя с неё взгляда. – Мне представилась отличная возможность. В расписании было «окно», и я решил пройтись по школе с камерой.

Девочку внезапно окатила волна ужаса, липкого, как сажа.

– И, заглянув в кабинет физкультуры, я увидел игру в футбол.

Её сердце словно окоченело.

– Точнее, игру в футбол, которая должна была начаться, если бы не одна маленькая проблема. Спор между учителем и ученицей.

Твою мать, подумала девочка. Обвела класс глазами, чтобы увидеть, не смотрит ли на неё кто-нибудь. Но пока никто не смотрел. Все взгляды были прикованы к Кэмдену.

– Эта девочка, – произнёс он медленно, обводя глазами класс, – ученица, и стала героиней фотографии. Когда она села на скамейку и стала смотреть за игрой, я сделал фото.

Ёрзая на стуле, девочка думала, сможет ли она спрятаться под партой так, чтобы никто её не заметил. Возможно, если захотеть достаточно сильно, можно просто исчезнуть? Кэмден подошёл к доске, стал прикреплять кнопками чёрно-белые фотографии размером восемь на десять. Девочке было слишком страшно смотреть.

– Вот, – объявил Кэмден голосом Мэрилина Мэнсона, – оправдание в лице Элли Уотт.

Фотографии оказались на виду у всего класса. Совсем даже неплохие фотографии, пусть и сделанные исподтишка, но тщательно обработанные, в хорошем разрешении. Девочка казалась даже красивой – светлые волосы, каскадом спадавшие по спине, полные губы, яркие глаза. Но это экзотическое лицо излучало не красоту. Оно излучало боль и гнев. И желание оправдаться.

Учитель закашлялся, не зная, как поступить. По классу прошёл возбуждённый шёпот. Все смотрели на девочку и ждали её реакции. Все.

Девочка могла лишь замереть, как олень в свете фар, и красные пятна на её лице выдавали, что она слишком смущена, чтобы говорить. В конце концов учитель произнёс:

– Кэмден, я не думаю, что допустимо использовать фотографии одноклассников.

Кэмден пожал плечами. Ему было плевать, допустимо это или нет. Он поставил себе цель, он её добился.

– Вы не говорили, что есть такое правило. И к тому же ни для кого во всей школе недопустимо поступать, как Элли Уотт. Кроме Элли Уотт.

Одноклассники не сводили глаз с девочки. Ей захотелось, чтобы школа была построена над вратами ада, чтобы они разверзлись и поглотили её.

– Когда я вижу эти фото, – продолжал Кэмден, – когда я вижу это лицо, это выражение лица, я вижу будущее. Я вижу все мерзости, какие совершит эта девочка. Я понимаю, почему она их совершит. И вот почему здесь уместно слово «оправдание». Спасибо.

Прежде чем он успел сесть на место, прежде чем кто-то успел даже подумать о том, чтобы захлопать, план Кэмдена сработал. Девочка поднялась, стул за её спиной грохнулся на пол. Она наклонилась вперёд, вне себя от ярости, впилась взглядом в накрашенные глаза мальчика.

– Ты сталкер! – закричала она, сама испугавшись своего голоса, как и все остальные. Дело было не в том, что он сделал фотографии без её разрешения, не в том, что он собрался получить за них оценку, дело было в том, что показывали эти фотографии. Нога была спрятана под джинсами, но все её шрамы читались на лице. – Ты больной маньяк! Ты только и делаешь, что следишь за мной, подглядываешь, подслушиваешь, да ещё и фотографируешь! Займись своей жизнью, найди увлечение, друзей, девушку. И в последний раз говорю – это буду не я!

С шумом бросив тетрадь на стол, она подхватила с пола рюкзак и выбежала из кабинета. Ей было наплевать, что она сбежала посреди урока, она не сомневалась, что учитель поймёт. Ей просто хотелось уйти оттуда как можно скорее.

По коридору она добежала до женского туалета, самого подходящего места, чтобы выплакаться. Но, сидя на бачке, она поняла, что не может плакать. Всё, что она чувствовала, – слепую ярость. Оправдание? Да, у неё было оправдание.

Она дождалась, пока прозвенит звонок на перемену. У неё было десять минут, чтобы дойти до кабинета обществознания. Десять минут, чтобы сделать серьёзное лицо.

Она не могла идти в класс, потому что ей нужно было взять свою тетрадь из шкафчика. Собравшись с силами, она заправила длинные светлые волосы за уши и прошла по коридору так быстро, как только позволяла больная нога. Она смотрела прямо перед собой, ожидая видеть предсказуемые взгляды, полные жалости. Парень рядом с ней, что-то убиравший в шкаф, улыбнулся ей, когда она подходила. И на том спасибо.

И тут она ощутила его присутствие. Она всегда его чувствовала, где бы ни находилась. Не почувствовала лишь в тот день во время урока физкультуры, когда оно могло бы её спасти.

Сердце билось в горле. Она обернулась и посмотрела Кэмдену Маккуину в голубые глаза, бриллиантово блестевшие из-под очков. Она ожидала, что он злится, или ему стыдно, или он чувствует себя виноватым. Но его взгляд ничего не выражал, будто из Кэмдена высосали все чувства, оставив лишь пустую оболочку. Он был холодным, как металлический шкафчик, к которому она прижалась спиной.

– Ты плохой человек, Элли, – сказал он без тени иронии.

Она смотрела на него, как на капкан, готовый раскрыться в любую минуту.

– Нет. Это мир плохой, я лишь пытаюсь выжить в нём.

Он улыбнулся, печально и в то же время с чувством превосходства.

– Вот поэтому я тебя и выбрал, – прошептал он, придвинувшись так близко, что ей пришлось прилипнуть спиной к шкафчику.

Ещё несколько мучительных секунд Кэмден не сводил с неё глаз, а потом повернулся и побрёл по коридору. Он шёл так уверенно, будто выиграл что-то важное, но девочке казалось – они оба проиграли.

Сейчас

Я никогда не думала, что смогу уснуть со скрученными за спиной руками, но, видимо, усталость есть усталость. А я была в изнеможении.

Когда я проснулась, солнце стояло высоко в небе, а птицы за окном щебетали, радостно встречая новый день. Я встречала этот день страхом, стыдом и непониманием. Я вновь лежала в кровати Кэмдена, но на этот раз рядом со мной не было прекрасного обнажённого мужчины. Этот прекрасный мужчина, полностью одетый, сидел в кресле в углу комнаты.

Я сощурилась от яркого света. Отсюда Кэмден казался почти ангелом. Но ангелы не делают татуировок и уж точно не носят с собой заряженный пистолет.

Я медленно села. Мышцы живота горели, фланелевые простыни слетели с меня. Видимо, Кэмден ночью укрыл меня ими. Очень мило с его стороны.

– Доброе утро, – сказал он, будто мы были старыми друзьями.

Старыми друзьями, которые не хотят друг друга убить.

Я посмотрела на него.

– А без пистолета никак нельзя?

– Можно, – ответил он, – но с ним круче.

– Как с дополнительным членом, – предположила я. Он неласково улыбнулся.

– Типа того.

Я нагнулась, выпрямила спину и вскрикнула от боли. Мне никогда ещё не было так паршиво. Наручники, вне всякого сомнения, прорезали в моих запястьях глубокие впадины.

– Как спалось?

– А ты как думаешь? – прошипела я, не глядя на него. – Ты скрутил мне руки за спиной. Меня держат взаперти в чужом доме, и я понятия не имею, что ты задумал.

Он хихикнул.

– Никто тебя не держит. Ты, в принципе, можешь идти… – Он поднялся и подошёл ко мне. – Да, наручники надо снять.

Склонив голову набок, я посмотрела на Кэмдена. Он положил пистолет на ручку кресла, вынул из кармана ключи, стал возиться с наручниками. Наконец, щёлкнув, они раскрылись, и мои измученные запястья ощутили свежесть воздуха и радость освобождения. Кэмден с громким стуком бросил наручники в ящик дубовой тумбочки.

– Так лучше?

Я осмотрела запястья. Они распухли и сильно саднили, но ничего страшного с ними не случилось.

– Не особо. Я полагаю, просто так ты меня не отпустишь?

Он широко расставил ноги, скрестил руки на груди, выставил вперёд подбородок.

– Просто так не бывает ничего. Мы же договорились, забыла? Ты мне поможешь, потому что мне нужна твоя помощь и потому что другие два варианта подходят тебе меньше. Сбежать ты не сможешь, потому что доказательство твоей вины записано на плёнке. Если попытаешься сбежать, никогда отсюда не выберешься и жизни всех твоих близких людей будут разрушены.

Он пытался объяснить мне, что я уже в тюрьме. Но я чувствовала и сама, что завязана с ним, пока он меня не отпустит. Даже если он меня отпустит.

– Ну ладно, – тихо сказала я, натянув простыни до подбородка. Ему открывался отличный вид на мою грудь, а мне больше не хотелось доставлять ему такое удовольствие. – А когда ты закончишь меня шантажировать, что ты со мной сделаешь?

– Ты имеешь в виду, после того как ты мне поможешь?

Я сухо кивнула.

– После этого наши пути разойдутся.

Я сузила глаза.

– Это эвфемизм такой? Хочешь сказать, ты меня убьёшь?

Он печально посмотрел на меня.

– Нет, Элли. Хочу сказать, наши пути разойдутся. Ты пойдёшь одним, а я другим. Ты на восток, а я на запад.

– Мы с тобой и так на западе, – отметила я, с любопытством глядя на него. Вид у него по-прежнему был суровый, но не такой безумный, как ночью. Ещё трудно было сказать, чего от него ожидать, и я знала, что никогда больше не буду его недооценивать, но уже можно было выяснить, что будет собой представлять наша сделка.

– Нет. Пойдёшь на запад ещё дальше.

– Ну ладно. Расскажи мне, что меня ждёт. Какой у тебя план? С чем тебе помочь? Если придётся кого-то убить, сразу скажу – я не буду никого убивать, Кэмден. Ты можешь решить, что буду, раз я преступница, но не все преступники – убийцы, и уверяю тебя, у меня есть моральные принципы. Может быть, ты их не видишь, но они есть.

Он улыбнулся, взял пистолет и вышел из комнаты, бросив через плечо:

– Давай обсудим это за кофе.

Я смотрела, как он уходит, и мой пульс стучал как безумный. Я медленно выбралась из кровати.

– Можно мне в туалет?

– Конечно, – крикнул он из кухни. – Но никакого оружия я там не храню.

Мой мочевой пузырь готов был взорваться, так что мне было совсем не до того, чтобы наброситься на Кэмдена с бритвой или ножницами. Да и какой в этом был смысл? Выхода у меня в любом случае не было, только если его убить – а этого я делать не собиралась. Возможно, он позволил бы мне выбраться из дома, но я не сомневалась, что, куда бы я ни пошла, неподалёку оказалась бы полиция.

И, конечно, нельзя было забывать о дяде Джиме.

Когда я вышла из туалета, Кэмден сидел за кухонным столом, держа в руках разлинованный блокнот и ручку. На столе стояли кофейник и две оранжевые кружки, пистолета поблизости не было. Кэмден вновь надел очки в тонкой оправе и смотрел на меня с таким безразличием, что сошёл бы за бухгалтера – если бы, конечно, бухгалтеры носили пирсинг и плотно прилегающие к телу клетчатые рубашки.

– Кофе? – спросил он, указав на кофейник.

– Да, я знаю, – ответила я, делая отсылку к фильму «Аэроплан». Прежде чем налить себе кофе, тщательно проверила кофейник на предмет подозрительных примесей. Лишняя осторожность мне явно не повредила бы.

– Ты всегда отпускаешь шуточки, когда нервничаешь? – спросил он. Я смерила его язвительным взглядом. Он улыбнулся, сложил руки на блокноте. – Давай пей, я ничего туда не намешал. Я не злодей из фильмов про Бонда.

Я придвинула к нему другую чашку.

– Это уж точно. Ты просто больной садист, неспособный себя контролировать.

Он заметно вздрогнул.

– Я выпью, если ты выпьешь, – сказала я.

Он вздохнул, налил кофе мне и себе.

– Думаю, между нами уже давно нет никакого доверия.

Мы одновременно отпили кофе, не сводя друг с друга глаз.

– Вообще-то я доверяла новому Кэмдену Маккуину.

– А теперь?

– А теперь я уже не повторю этой ошибки, – сказала я, отхлебнув кофе. Я всё ещё не могла поверить, что Кэмден обвёл меня вокруг пальца. Меня и раньше разводили, прежде чем я научилась заранее просчитывать ходы противника. Со временем стала внимательнее. Конечно, всегда найдутся люди, которые тебя переплюнут, но Кэмдена я к их числу не относила. Его мотивы были мне непонятны, его поведение предсказать я не могла. Может быть, какие-то намёки и были, но меня слишком ослепили собственные планы и собственная похоть, и к тому же он всегда был себе на уме, так что эти намёки могли значить что угодно. Я понятия не имела, что так сильно задела этого человека.

– Значит, мы квиты.

Я поставила чашку на стол.

– Как мы можем быть квиты, если ты меня шантажируешь? Давай уже рассказывай про свой план.

– Мне нужно, чтобы ты помогла мне исчезнуть, – сказал он. Прямо и по делу.

Я подняла бровь.

– В каком смысле исчезнуть?

Сделав огромный глоток кофе, он уставился на дно кружки.

– Элли, я буду с тобой откровенен.

– Какая приятная новость. – Я была заинтригована. Кэмден отлично умел скрывать свои эмоции, но в уголках его глаз за очками ощущалась пульсация, и я знала, что означает эта пульсация. Страх. Ничего не ответив на моё язвительное замечание, он продолжал рассказывать чашке:

– Не то чтобы у меня проблемы – на случай, если ты подумала именно это. Если я просто буду жить своей жизнью, заниматься тату-салоном и выполнять распоряжения…

Теперь и другая моя бровь поползла вверх, но перебивать Кэмдена я не стала.

– …тогда всё будет в порядке. Жизнь будет идти своим чередом, и никто не пострадает.

Он помолчал, пощёлкал ручкой. Я ждала, и ожидание было мучительно. Наконец, вздохнув, он продолжил, по-прежнему не глядя мне в лицо:

– Но я устал от этой жизни. Я хочу покончить с ней. А самому мне не выпутаться. Во всяком случае, приемлемым способом.

Щёлк-щёлк, добавила ручка.

– После того как родился Бен… я совершил ужасный поступок. У меня были на то причины, были оправдания. Но я его совершил, и София подала на развод. Но видишь ли, нельзя так просто разорвать отношения с Софией. Женившись на девушке из семьи Мадано, ты женишься на всей её семье. А это очень нехорошая семья, Элли.

Щёлк-щёлк. Щёлк-щёлк. Я окинула взглядом портрет Софии на стене.

– Они тебя не отпустят, даже если ты платишь алименты. Думаешь, их волнует София? Нет. Плевать им на неё. Они заботятся лишь о своей репутации. Гордости. Семейных ценностях. Они сказали, что хотят оказать мне услугу. Тогда у меня было очень мало денег. Даже съёмки в шоу не помогли. Что уж там, я с трудом сводил концы с концами. Жизнь в Лос-Анджелесе дорогая. Они понимали, что сам я ничего не добьюсь. Поэтому они предложили мне сделку. Они пообещали мне тату-салон, где я захочу, низкую арендную плату и несколько приличных клиентов. Пообещали исполнить мою мечту.

– Они купили «Игры amp;Иглы», – сказала я тихо.

– Да, – ответил он, наконец посмотрев на меня. – Купили мне этот салон. Но, как ты знаешь, за всё нужно платить. Они сказали – им важно, чтобы я как следует зарабатывал и переводил большую часть денег Софии и Бену. Я был не против – я дал бы им всё что угодно. Но я задался вопросом – почему, если у них хватает денег на салон, они не могут просто отдать эти деньги Софии? Они сказали – надо, чтобы деньги шли от меня, потому что это я ей должен, а не они. А потом, спустя две недели после того как я получил этот салон, выплыла правда. Дела шли плохо. Просто отвратительно шли дела. Ко мне почти никто не заходил. В этом проклятом городе никогда нельзя было заработать на жизнь. И сейчас нельзя.

– Так что случилось? – Я уже начала подозревать, в чём было дело, и, если честно, мне стало немного жаль Кэмдена.

– Я начал волноваться. Явился Винсент, её старший брат – поверь мне, такому, как Винсент, не захочешь портить настроение. Повесил табличку «Закрыто», и я думал, сейчас он вышибет мне мозги. Нет, я, конечно, могу подраться, уж поверь мне, но с такими людьми лучше не надо.

Этот Винсент смутно напоминал моего Хавьера. Ужас. Получается, мы в один и тот же период жизни связались с плохими людьми.

– Он спросил, как успехи, и я ответил правду. Я не мог ему врать. Это ведь был его салон, чёрт бы его побрал. Но вместо того чтобы отрезать мне палец, Винсент только улыбнулся и пожал плечами. Как будто тут нет ничего такого. Потом открыл свой чемодан и показал мне кучу денег. Он сказал – вот зачем нужен этот салон, и пока я получаю деньги и перевожу на свой банковский счёт – точнее, на их банковский счёт – бизнес будет идти замечательно. Не важно, сколько человек захочет сделать татуировку. Важно только, что со стороны кажется, будто салон приносит огромную прибыль.

– Отмывание денег. – Я озвучила очевидный вывод. – Ну да, само собой. Твой салон – лишь прикрытие.

Он сердито посмотрел на меня.

– Я мог бы вести успешный бизнес где угодно. Проблема не во мне. Проблема в этом городе.

– Думаю, и в тебе тоже, – рискнула сказать я. – Ты уже несколько лет занимаешься отмыванием денег, верно?

Он резко выдохнул, отхлебнул большой глоток кофе.

– Я не мог им отказать.

– Всегда можно отказать кому угодно.

– Ты много кому отказываешь?

– В последнее время – нет.

– Как бы то ни было, – сказал он нетерпеливо, – каждую неделю мне поступает новый счёт. Я перевожу на него деньги. Со стороны кажется, будто я их зарабатываю. Они оставляют мне какую-то сумму, не скажу, что большую, но жить можно. Они говорят, что хорошо обеспечивают Софию и Бена.

– А ты им не веришь.

– Нет. Я же сказал, семья для них важна только в плане репутации. Не думаю, что София получает очень много, если вообще получает хоть что-то.

– Думаешь, она бы не попыталась разобраться, если бы её разводили?

Он почесал переносицу.

– Не знаю. Она не отвечает на мои звонки и письма. Я могу лишь отправлять письма Бену, но не факт, что ему их читают. И потом, не знаю, что случится, если я всё ей расскажу. Она может передать братьям, и это сильно их заденет.

– Верно.

– Ну вот и всё. Мне нужно с этим покончить.

Я чуть не рассмеялась.

– Кэмден! Ты не можешь просто так взять и бросить всё это. Отмывание денег – серьёзное преступление. Чем торгуют Мадано? Наркотиками? Оружием? Людьми?

– Это так важно? – спросил он устало.

– Ну разумеется. Ты должен знать, откуда поступают деньги. Должен знать, с кем имеешь дело, потому что, хочешь ты того или нет, ты с ними связан.

– Я знаю, чем занимаются такие люди.

– Но не знаешь, чем занимаются конкретно эти. Ты их подчинённый. Они тобой руководят. Кто их клиент? Что они продают? Кто это покупает? Вся информация важна.

– Я не знаю, не знаю… я не хочу это знать.

Я покачала головой, допила кофе.

– Ну, давай предположим, что речь о наркотиках. В этой области у меня небольшой опыт. Теперь скажи, что ты собирался сделать до того, как встретил меня? Или ты всю жизнь меня ждал?

Он сердито посмотрел на меня.

– Я тебя вообще не ждал. Просто пришёл в тот день в кофейню, и план выстроился. Как выстроился твой план, когда ты увидела меня.

– В общем, вышло так, что мы трахнули друг друга, – едко заключила я.

– Не льсти себе. Это я тебя трахнул, поэтому ты сидишь тут и ждёшь, что я тебе скажу.

– Ну да. А что мы тогда делали в саду, и на полу, и в спальне?

Он ухмыльнулся.

– Но шанса трахнуть меня у тебя не было.

Мне хотелось сказать какую-нибудь глупость, например, «потому что ты дал мне всего пять минут», но, по правде говоря, крыть мне было нечем. Секс, представьте себе, для меня кое-что значит. Я переспала с ним не ради того, чтобы попасть в его дом, а потому что он мне нравился. Потому что я его хотела. Потому что это был самый сексуальный мужчина из всех, с кем я встречалась. И, к моему стыду, я по-прежнему так думала. К моему стыду, для него всё это не имело назначения. И, к моему стыду, даже в такой паршивой ситуации я вела себя как глупая девочка, возомнившая, будто стала чем-то большим, чем интрижка на одну ночь.

Думай головой, а не вагиной, сказала я себе и села прямее. Улыбнулась ему, пытаясь понять суть его запроса.

– Ну ладно. Итак, ты увидел меня и понял, что я собираюсь тебя развести, да?

– Совершенно верно, – ответил он. – Тогда я задумался, как мне обернуть это в свою пользу. Я не хотел просто поймать тебя и доказать, что ты не такая умная, как тебе кажется. Я хотел получить от тебя кое-что. И вспомнил про Гуалала.

– Что такое Гуалала? Ещё одна рок-группа?

Он улыбнулся мне, как умственно отсталой.

– Гуалала – город на севере Сан-Франциско. Я отправился туда после школы, болтался по пляжам. И я влюбился в этот город. Он стал моей мечтой. Моей целью. Местом, где я начну всё сначала.

– Ты прямо как Морган Фриман в «Побеге из Шоушенка».

Зря я это сказала. Схватив кофейник, Кэмден с силой швырнул его в стену. Он разлетелся на тысячи кусочков стекла и брызги горячей жидкости. Моё сердце ушло куда-то к лёгким, все мои мышцы кричали – беги. Я смотрела на него, не в силах дышать.

Да уж, фанатом Моргана Фримана он явно не был.

– Если мы общаемся за кофе, это не значит, что ты не по уши в дерьме, – прошипел он, разъярённо глядя на меня. – Даже не думай, что я опять расслаблюсь, что я всё тебе прощу. Столько лет назад ты разбила мне сердце, Элли. И больше ты не увидишь это сердце. – Он сел на место, снял очки, принялся спокойно протирать их платком. Я видела, как трясутся его руки, и понимала – ему трудно успокоиться, но была благодарна уже за попытку. – Это не шутки. И не игра, как бы ты ни старалась взять надо мной верх. Главный тут я, понятно? Я всё контролирую.

Мой голос дрожал.

– Хорошо.

– Итак. Теперь ты поняла, что мне нужно. Я хочу уехать отсюда, и уехать с их деньгами. И никогда больше не оглядываться на прошлое. Я хочу открыть целевой фонд на имя Бена, когда он станет старше. Анонимный. Хочу жить возле Тихого океана, ходить в любимый ресторан, заниматься творчеством. Я больше не хочу быть Кэмденом Маккуином. Я хочу стать кем-то другим. И хочу, чтобы всё это сделала ты.

Задача казалась невозможной. Слишком рискованной, очень опасной и самой сложной из всех, с какими мне доводилось сталкиваться. Но выбора у меня не было. Я не могла больше притворяться, что Кэмден просто хочет меня напугать. Ничего подобного. Мне нужно было помочь ему отправиться, куда он хочет, иначе мне самой пришлось бы отправиться туда, куда я не хотела вообще.

– Ладно, – сказала я, прокашлявшись, – я тебе помогу. Я тебя отсюда вытащу. Но мне нужно, чтобы ты мне доверял.

Он ухмыльнулся мне и, отодвинув стул, принялся убирать беспорядок.

– Элли Уотт, – сказал он, нагнувшись над полом, – я не доверился бы тебе даже мёртвой.

Вполне возможно, при определённом раскладе я как раз и оказалась бы мёртвой. О том, как украсть деньги у наркобарона, я имела довольно приличное представление. Но мне просто повезло, что я осталась жива и сидела сейчас на кухне Кэмдена. И понятия не имела, на чьей стороне окажется удача на этот раз.

– Ладно, не доверяй мне. Но, во всяком случае, ты должен верить всему, что я рассказываю, поскольку я знаю кое-что об этом и кое-что о том, как скрыться.

– Поэтому я тебя и нанял, – ответил он. Разбитое стекло, которое он полотенцем сгребал в стопку, тонко звякнуло.

– Будет не так просто, как кажется. – Я с силой выдохнула, чувствуя, что не могу как следует прочистить лёгкие. – Может быть, нам придётся совершить кое-какие… нелегальные действия. Трудно начать новую жизнь, не совершив преступление. Твой моральный кодекс тебе позволяет?

– Элли, – он хмуро посмотрел на меня, – мой отец – шериф этого города, а я веду у него под носом бизнес по отмыванию денег. Моральная сторона дела не вызывает у меня вопросов.

– Хорошо. Потому что, как я уже сказала, будет трудно. Я не знаю, с какими людьми ты имеешь дело, но если они похожи на тех, с кем имела дело я, ты не можешь себе позволить просчитаться. Если ты решил их ограбить, будь готов ко всему. Пощады не будет. Никто не простит тебя, не скажет – ладно, давай забудем об этом. Если вдруг передумаешь, то просто вернуть назад деньги не сможешь. Деньги их не особенно интересуют. Этого добра у них полно. Их интересует сам принцип. Ты пошёл на принцип вчера, направив на меня пистолет. Эти люди тебе такого не простят. Они разнесут тебе мозги раньше, чем ты успеешь извиниться.

Закончив с уборкой, он изумлённо посмотрел на меня.

– Господи! Кто ты и от чего ты сбежала?

Я встряхнула головой.

– Это не важно. На наше дело это никак не повлияет. – Судя по всему, прозвучало неубедительно, поэтому я добавила: – Это было много, очень много лет назад. И не имеет ничего общего с Кэмденом Маккуином. И с Элли Уотт тоже. Честное слово.

Меньше всего мне хотелось, чтобы Кэмден струсил и натравил на меня копов. Вряд ли он просто отпустил бы меня теперь, когда предоставил мне всю информацию.

Он кивнул.

– И когда ты собираешься это сделать? Другими словами, сколько у нас времени? – спросила я.

– Неделя, – ответил он. – Даже, в общем-то, шесть дней.

– Шесть дней? – Как, чёрт возьми, я за шесть дней придумаю для него новую жизнь?

– Да. Это не обсуждается. – Он поднялся на ноги, выбросил в мусорное ведро осколки. – Через шесть дней сюда явится один из партнёров Винсента и принесёт деньги. Я хочу забрать эти деньги. И те, которые в сейфе, тоже.

– Чьи они? Те, что в сейфе?

– Их. Им нужно, чтобы определённая сумма всегда была под рукой.

Меня словно окатили ледяным душем.

– Что случилось бы, если бы я тебя ограбила, Кэмден?

Он печально улыбнулся.

– Если бы я тебя не остановил? Наверное, они бы меня убили. Нет, не так. Они совершенно точно меня убили бы.

Твою мать. Теперь я была рада, что Кэмдену хватило ума меня раскусить. Этот вариант был куда лучше. Я не смогла бы жить с осознанием, что его убили из-за меня.

– Прости меня, – прошептала я, глядя на следы наручников на запястьях.

– Тебе повезло, что я не из этих ребят. Иначе твои мозги разлетелись бы по всей комнате.

Я улыбнулась ему в ответ.

– Да, мне повезло.

– Ну, тогда нам пора приступить к делу.

Я кивнула.

– Надо поговорить с дядей Джимом. И забрать кое-какие вещи из машины. Эта рубашка начинает плохо пахнуть.

– Где твоя машина?

– В квартале отсюда, возле площадки для выгула собак.

Он закусил губу.

– Я пойду с тобой. Я знаю, ты не такая глупая, чтобы попытаться сбежать, но я не могу знать точно. Как быть с твоим дядей, я не знаю. Наверное, позвонишь ему и скажешь, что ты осталась в Сан-Диего или куда ты там сказала, что едешь. Я знаю, ты любишь дядю, но у меня такое чувство, что он будет рад.

Мне было неприятно осознавать это, но Кэмден был прав.

Глава двенадцатая

В среду Кэмден рассказал мне детали плана, на реализацию которого должны были уйти шесть дней. Слава богу, у махинаторов нет чёткого рабочего графика, иначе к выходным мы бы уже сошли с ума.

До пятницы я не выходила из дома, не считая недолгой прогулки до машины, чтобы взять оттуда вещи. Всё остальное время я сидела в гостиной Кэмдена, спала там же на диване. В гостиной мне было страшно, но всё же лучше, чем в тёмной жуткой спальне для гостей. Она напоминала мне клетку.

Домашний арест был, в общем-то, не так плох. Кэмден занимался своими делами, большую часть времени проводил в салоне, работал с клиентами или мечтал о близком будущем. Когда нам случалось столкнуться, вёл себя вежливо; когда готовил обед или заказывал еду на дом, всегда угощал и меня. Однажды даже предложил пива, но я отказалась. Мне нужно было мыслить трезво и ясно, как никогда.

Он куда-то убрал пистолет и перестал бросаться кофейниками. Эта вспышка ярости его смущала. Но, наверное, на его месте я сделала бы то же самое. Иногда нужно кого-то испугать, чтобы показать, насколько решительно ты настроен. Это я знала слишком хорошо. И я видела, что Кэмден очень серьёзен. Я с тоской вспоминала дни, когда он флиртовал со мной и нам было весело вдвоём. Но это, конечно, потом оказалось ложью. А правда была совсем невесёлой.

В пятницу, пока мой друг Гус из Пизмо-Бич делал Кэмдену поддельную страховку, я занималась его поддельными водительскими правами, и мне нужна была его фотография.

– Не понимаю, почему я один не могу сделать фото, – возмущался он, пока мы ели утреннюю овсянку, как самая замотанная в мире семейная пара. – Тут есть несколько мест, где делают фото на паспорт.

– Ну, знаешь, – ответила я, – я уже не могу безвылазно тут торчать. Мне нужно иногда хоть куда-то выбираться, а то я чокнусь.

– Уже поздно об этом беспокоиться, – чуть слышно пробормотал он.

– И потом, мне надо убедиться, что всё в порядке, что фото нужного размера. Ошибиться очень легко. Ты не разбираешься в фальшивых документах. А я разбираюсь.

Очевидно, он решил, что я намерена сбежать, но я уже давно забыла об этом. Я начала доверять Кэмдену и его намерениям. Не то чтобы мне очень хотелось помогать ему сбежать с кучей денег и наживать себе новых врагов, но в принципе это было ненамного страшнее того, чем мне приходилось заниматься. Если Кэмден собирался использовать меня только ради этого, я способна была пережить.

Вздохнув, он отодвинул тарелку.

– Ну, если ты идёшь со мной, тебе лучше изменить внешний вид. Если тебя заметит дядя, ничего хорошего не выйдет.

Я пожала плечами.

– У меня есть несколько париков. Это тебе надо беспокоиться о том, чтобы не привлекать внимание. Надо сделать тебя как можно менее похожим на самого себя. Ты уверен, что Винсент или кто-то из его подельников не ошивается поблизости?

– Подельников? – он рассмеялся. – Тебя послушать, так они самая настоящая мафия.

– А разве нет? – удивилась я. – Они же итальянцы, верно? Самая настоящая мафия.

– Звучит расистски.

– Расистским было бы сказать, что все итальянцы связаны с мафией. Но Мадано торгуют наркотой, оружием или чем-то в этом роде, а ты отмываешь их деньги. Так что они в любом случае связаны с мафией. Мой бывший бойфренд – мексиканец. Угадай, чем он занимается? Он состоит в огромном мексиканском наркосиндикате. Ну а я – белая шваль, голь перекатная из Восточной Европы, к тому же аферистка. Все мы – ходячие стереотипы. Иногда люди не просто так наклеивают ярлыки.

– На тебя ярлык не наклеишь, – сказал он. – Ты можешь стать кем угодно.

– Как бы то ни было, давай уже к делу.

– Нет. До понедельника я никого из них не увижу.

– Тогда нам придётся сейчас поработать над твоим внешним видом.

– Уже начинать волноваться? – Он наморщил лоб. Я не собиралась терять самоконтроль, но, господи, он был восхитителен.

– Фу, какие мы самовлюблённые, – сказала я. – Нет, как идиот ты выглядеть не будешь. Ничего радикального с тобой тоже не сделаешь – ты и так с ног до головы в татуировках.

Он поднял в воздух кисти рук, помахал ими. Я уже забыла, какие сильные и красивые у него руки.

– Здесь нет татуировок. Моя неразработанная область.

– Ладно. Такой её и оставим, – пусть носит рубашки с длинным рукавом, решила я, глядя на него и покачивая головой. – Тебе придётся всегда носить чёрные очки, в которых ты выступал на концерте. Волосы мы тебе тоже покрасим чёрным, уложим, чтобы немного торчали, и коротко пострижём.

Он скорчил гримасу.

– Что? – спросила я, придвигаясь ближе. – Недостаточно круто для тебя?

– Да пофигу, – ответил он. – Ладно. Крась мне волосы, стриги, выбрасывай линзы. Что ещё? Может, мне снять кольцо в носу, или можно оставить хотя бы маленькое воспоминание о том, кто я есть?

Он язвил и упускал из виду самое главное. Я едва не взяла его ладонь в свою, чтобы успокоить и подчеркнуть убедительность своих слов, но не решилась до него дотронуться.

– Кэмден, – мягко сказала я, – тебе не нужны воспоминания о том, кем ты был. Это не маскировка – по сути, ты не будешь сильно отличаться от прежнего себя. Всё дело в том, чтобы попрощаться с человеком, которым ты был, и стать новым человеком. Тебе придётся измениться, и это будут большие перемены. Пугающие. Всё, что тебе с таким трудом досталось, будет сломано. Тебе придётся забыть о том, кто ты, пока ты не научишься заново жить. Если, глядя в зеркало, ты не узнаешь себя, значит, ты на правильном пути.

– Так вот почему ты всегда такая грустная?

Я нахмурилась.

– Что?

– Когда мы ехали на концерт, я сказал, что мне нравится «Guano Padano», потому что их песни напоминают тебя – грубые и в то же время милые. Я сказал правду. Просто само вырвалось. Грубая, милая и очень, очень грустная. Когда я смотрю на тебя, я вижу грусть.

– А я думала, оправдание.

– И это тоже. Я много что вижу, когда смотрю на тебя.

Мне стало не по себе. Я поднялась на ноги.

– Ну, давай наводить марафет.

Женщины не представляют себе, как мужчины беспокоятся о своей внешности. Кэмден был не против постоянно носить очки – к счастью, они не лишали его привлекательности – и красить волосы в чёрный. Брови у него были и так чёрные, и светло-голубые глаза на фоне всего этого смотрелись ещё ярче.

Но вот стрижка стала серьёзной проблемой, потому что Кэмден терпеть не мог свои уши. Трудно было поверить, что этот человек собирается бежать, прихватив с собой деньги клана мафиози, но так оно и было. Этот мускулистый, с ног до головы покрытый татуировками бог комплексовал из-за своих слоновьих ушей.

Впрочем, они не лишили его привлекательности – настолько коротко я его стричь не стала. Ну правда, так было нечестно! Даже став другим человеком, даже изменив внешность, он был по-прежнему донельзя сексуален. Я перестала от него тащиться, осознав, что он самый настоящий псих, но всё-таки время от времени любовалась им.

Покончив с волосами, мы отправились фотографироваться, и мне долго пришлось объяснять глухому старикашке-фотографу, что фото нужно не на паспорт, а на права. Я не стала уточнять, на какие права, потому что это было не особенно легально, и мы сделали вид, что Кэмден заправляет растущим бизнесом, и фото ему требуется для пропуска, как и всему его персоналу. Старикашку эта версия устроила, и мы получили три крошечных фото на фальшивый документ.

Удивительно, но на фото он получился совсем на себя не похож. Я стояла сбоку, смотрела в камеру и давала советы. Из-за очков Кэмден казался серьёзным и строгим, из тех людей, что никогда не теряют самообладания. Из тех, кому не захочешь перейти дорогу. Я надеялась, что Кэмден будет увереннее себя чувствовать, глядя на новые права и новое имя.

Потом мы вернулись домой – очень быстро, чтобы никто не успел меня заметить, – и стали выбирать ему новое имя. Он принёс бутылку виски «Баффало Трейс», налил себе стакан, и мы принялись фантазировать.

– Новое имя – самый важный шаг, – сказала я, устроившись на диване. Он сидел напротив меня в кожаном кресле и крутил в руке стакан. Я пить не стала. – Тебе придётся жить с этим именем. Ты больше не будешь Кэмденом Маккуином. Даже если сейчас эта мысль тебе нравится, рано или поздно до тебя дойдёт её ужас. Но пути назад не будет.

Он посмотрел на кружившийся в стакане бурбон.

– Ты же стала собой. Снова стала Элли Уотт.

– Лишь потому, что это имя осталось чистым. Когда мы отсюда уедем, оно уже таким не будет.

– Это имя, – задумчиво сказал он. – Ты называешь его этим именем, но ведь оно твоё. Ты получила его при рождении, разве нет?

– Ну да, – осторожно ответила я.

– Но ты обращаешься с ним так, будто сама его придумала, будто оно не твоё. Будто дано тебе ненадолго.

Я заплетала кисточки из бахромы большого белого покрывала.

– Может быть, оно и ненадолго – пока не станет нелегальным. Пока у меня не появится дом.

– Имя – как дом. Столько лет без имени. Столько лет без дома.

Я поджала губы. Что это, любительский сеанс психотерапии?

– В общем, тебе нужно имя, которое будет тебе нравиться, Кэмден. Проще всего запомнить имена с такими же инициалами, как у тебя сейчас. Или как у тебя на самом деле. Становится немного… легче, когда хотя бы инициалы остаются прежними.

Какое-то время он смотрел на меня, потом допил остатки виски и сразу же вновь наполнил стакан. Было жутковато смотреть, как меняется его лицо, понимая, что всего шесть вечера, а он уже пьян в хлам.

– Давай, Кэмден. Назови своё любимое имя на букву К.

Он покачал головой.

– Обязательно на эту букву?

– Поверь мне, так проще всего.

Он молчал, и я предложила:

– Калеб?

Он скорчил недовольную гримасу.

– Ну ладно. Калум?

– Господи, нет!

– Кейд?

– Слишком злобное.

– Кори.

– Хайм или Фельдман?[13]

– Кэш?

– С тем же успехом можешь назвать меня Кондом.

Да запросто, подумала я.

– Ну хорошо. Картер?

– Фу. Когда я слышу «Картер», я думаю «задрот».

– Почему бы нет…

Он посмотрел на меня поверх очков.

– Тогда Коди, – предложила я.

– К этому имени нужен маллет[14]. Как насчёт Кэмерона?

– Слишком близко к настоящему.

– Кейтнесс.

Я начала беспокоиться.

– Что? – Он поднял руку со стаканом, едва не выплеснув виски. – Это из «Макбета». О, а вот и фамилия. Кейтнесс Макбет!

Виски явно ударило ему в голову, и вся эта ситуация действовала мне на нервы. И всё-таки я не смогла удержаться.

– Это худшее из всех имён в мире.

– Кейтнесс Макбет, – продолжал настаивать он.

– Люди поймут, что оно ненастоящее.

– Люди мало читают. Никто не догадается, – он достал айфон, принялся печатать.

– Что ты делаешь?

– Гуглю имена.

Спустя час, когда пьяный Кэмден пытался развести огонь в камине, мы наконец выбрали имя. Он хотел сделать отсылку к своим ирландским корням по линии матери, так что мы назвали его Коннор Маллой. Это было совсем не похоже на Кэмдена Маккуина, но количество слогов осталось тем же, поэтому он должен был быстро привыкнуть. По правде сказать, он даже был похож на Коннора. Хотя для меня в любом случае навсегда остался бы Кэмденом.

– Посиди со мной, – попросил он, разведя огонь, и уселся на большое одеяло перед камином, где мы лакомились вином и, скажем так, друг другом. Казалось, это было миллион лет назад. Удивительно, как быстро всё изменилось, даже наши имена.

Я не решалась. Он был пьян, и это было хорошо – в том смысле, что с пьяным Кэмденом мне уже приходилось иметь дело. Но он вёл себя всегда по-разному, всегда непредсказуемо, и я не понимала, с кем имею дело – с Кэмденом? Коннором? Может быть, Кентнессом? Сегодня мы впервые за несколько дней оказались наедине, и, хотя всё было гладко, я не собиралась искушать судьбу.

– Пожалуйста, – сказал он, похлопав рукой по одеялу. Подумав, что в третий раз он может попросить уже не так вежливо, я поднялась и села рядом. Огонь был не очень жарким, поскольку камин топился экологически чистой древесиной; он был просто тёплым и приятным. Подтянув колени к груди, я смотрела, как танцует пламя.

– Ну и когда я стану Коннором Маллоем? – спросил Кэмден скучающе. Я повернулась и посмотрела на него. Сквозь отблески пламени на его очках трудно было увидеть его глаза.

– Когда мы убежим, – сказала я.

– Ты не устала убегать?

Я слабо улыбнулась.

– Как ты думаешь, зачем я сюда приехала?

– Чтобы развести меня, – ответил он безо всяких эмоций, зачарованно глядя на огонь.

– Я не собиралась тебя разводить, Кэмден.

– Пожалуйста, зови меня Коннор.

– Ну серьёзно, Кэмден, послушай меня. Я знаю, ты мне не веришь, но… ты не знаешь, зачем я сюда приехала.

– Да? Тогда я несколько разочарован, – сказал он печально.

– Я никого здесь не знала. Вот почему я приехала. Я подумала, что все здесь или уже слишком старые, чтобы меня помнить, или переехали отсюда. Никто просто так, без причины, не возвращается в глушь, из которой уехал. Я думала, что смогу начать новую жизнь. Думала, дядя мне поможет. Хотя бы попытается. Но он не захотел.

– Ты могла бы найти работу, как все. Нормальную работу.

– Я пыталась…

– Ты не пыталась. – Он неожиданно впился в меня взглядом. – Ты искала лёгкого пути. Разве ты до сих пор не поняла, что лёгкого пути нет?

Его тон задел меня. Я постаралась усовестить его, посмотрела ему в глаза спокойно и ласково.

– Я ухожу от этой жизни, разве нет? Мы оба уходим.

Услышав это, он искривил губы в хищной улыбке:

– Но ты думаешь, это легко. Правда? Всё, что от тебя требуется, – помочь мне с тем, что ты умеешь. В конце концов ты от меня сбежишь. Может, не слишком наживёшься на этом, но сбежишь. И будешь радоваться тому, как замечательно ты помогла Кэмдену Маккуину, или Коннору Маллою, или как меня там будут звать. Ты будешь чувствовать себя победителем. Это нечестно, Элли.

Я не могла ничего ответить, потому что он говорил правду. Он снял очки, положил на пол. Его взгляд, осоловевший от алкоголя, впился в мои губы. Я нервно сглотнула. Мне не нравилось нараставшее между нами напряжение.

– А как, по-твоему я должна себя чувствовать? – спросила я заплетающимся языком. Мои нервные клетки пылали. Всё во мне пылало.

– Вот так, – ответил он. Медленно наклонился и поцеловал меня. Его мягкие губы были вкуса бурбона. Я не могла поцеловать его в ответ, даже если хотела бы. Я не могла даже пошевелиться. Он отодвинулся чуть в сторону, и я увидела своё испуганное отражение в его чёрных зрачках.

– Видишь? Ты боишься.

– Ты хочешь меня испугать? – прошептала я. Его губы замерли в нескольких миллиметрах от моих. Он откинул прядь волос с моего лица, заправил мне за ухо.

– Да, – пробормотал он, и наши губы соприкоснулись. У меня перехватило дыхание, когда его ладонь откинула бретельку майки и бюстгальтера с моего плеча. Я дрожала от его прикосновений, от его взгляда, от того, что таилось в его груди и пожирало его заживо.

– Кэмден, – дрожащим голосом прошептала я.

Он прижался губами к моему плечу, стал целовать руку – сверху вниз. Он был прав. Мне стало страшно. Мне стало очень страшно. И в то же время в глубине души мне хотелось, чтобы он продолжал. Я была испугана и возбуждена, я готова была бежать, готова была драться, готова была впиться в него губами. Я не знала, что происходит, но чувствовала, что заперта в клетке с чем-то неведомым, от чьей воли зависит, причинить или не причинить мне вред, отдать мне всё или оставить меня ни с чём.

Его губы коснулись моих ключиц. Медленно. Очень медленно. Так нежно, как никто никогда меня не целовал. Прижались к моей груди. Он, конечно, чувствовал, как бешено колотится моё сердце.

Откинув майку и бюстгальтер, он высвободил мою правую грудь, обвил губами сосок, уже твёрдый в предвкушении. Тёплый язык медленно скользнул по нему, дразня, искушая. Выдохнув, Кэмден потянул зубами за кольцо в соске. Наслаждение прошло по телу, как разряд молнии.

Я была не в силах сглотнуть. Я чувствовала, как тону, захлёбываюсь.

– Кэмден, прошу тебя…

Прошу тебя, не надо, готова была прошептать я. Кажется, что это правильно, но это ужасно. У тебя своя цель, и это – не желание. Это месть.

Но месть никогда ещё не была такой сладкой.

Он с силой прихватил сосок зубами. Я изогнула спину, с губ сорвался стон. Я хотела его. Хотела человека, которого не было. Хотела нечто ужасное.

Я выпрямилась и оттолкнула его. Он медленно поднял голову. В его глазах был холодный расчёт. От его улыбки, совсем не вязавшейся с этим взглядом, меня бросило в холод, несмотря на тёплый камин.

Я поправила майку, отодвинулась в сторону.

– Мне кажется, это плохая идея.

– Да? И почему же?

– Потому что… ты меня шантажируешь. Ты угрожал меня убить. Я помогаю тебе ограбить мафию и начать новую жизнь, и… нам не нужны сложности помимо тех, что уже есть.

Он опустил глаза, стал рассматривать свои руки, чертившие узоры на поверхности ковра.

– Знаешь, что ещё ты должна почувствовать, Элли? Кроме страха?

– Что? – Я с трудом выдохнула, всё моё тело сводило.

– Унижение. – Его глаза блестели, как у кошки, готовой наброситься. – Такое же, какое чувствовал я.

Твою мать. Нужно было быстро вытащить правильную карту, иначе могло произойти что угодно ужасное.

– Я уже унижена, Кэмден. Ты победил меня в моей же игре. Я провалилась на ровном месте. Я попалась, потому что видела только то, что хотела видеть. Я следовала за своим эго. Я не получила твоих денег. Я вынуждена сидеть тут с тобой, не потому что мне хочется. Потому что ты меня заставил.

– Потому что ты сама выбрала этот вариант.

– И он унизителен, – я вытолкнула эти слова, как камни.

Несколько секунд Кэмден смотрел на меня не отрываясь. Я чувствовала, как вертятся колёса в его голове, как он борется с чем-то, запрятанным глубоко внутри.

Он хотел, чтобы я ощутила то же, что и он. Хотел так же сильно меня унизить. Чтобы я поняла, какая я маленькая, слабая, беспомощная. Одного шантажа было недостаточно. Он хотел поступить со мной так, чтобы я всё поняла. Мне оставалось лишь надеяться, что он не станет этого делать. Что будет бороться с искушающими его демонами и победит. Потому что, если он заставит меня сделать то, чего я не хочу, я почувствую себя не просто униженной. Он разрушит всё во мне. Я не смогу смотреть ему в лицо, понимая, что этот человек так со мной поступил. Несмотря ни на что, мне хотелось, чтобы Кэмден мне нравился.

Он наклонился ко мне ближе, встал на колени. За моей спиной была стена, справа – камин. Я была загнана в угол, бессильна, беспомощна. Я могла бороться и, может быть, победила бы. Может быть, смогла бы спастись от него. Но не от судьбы, которую он мне готовил.

В нём пылала жажда мести. Он был от неё зависим.

Он провёл рукой по моему лицу, словно собираясь схватить меня за волосы и прижать к полу. Словно желая причинить мне боль.

Я смотрела ему прямо в глаза, пытаясь увидеть хорошего человека, в которого верила. Который называл меня грубой, милой и грустной. Который смотрел со мной на звёзды. Который верил, что отпускать прошлое и двигаться дальше – самое лучшее, что можно сделать.

Хорошего человека, не похожего на меня.

Его рука повисла в воздухе, совсем близко от моего лица, и дрожала. От ярости? От усилия сдерживать себя? Я затаила дыхание, ожидая, что он сделает дальше.

Черты его лица прояснились. Он провёл рукой по моей щеке. Пальцы были холодными, но нежными. Они не причинили бы мне вреда.

– Спокойной ночи, Элли, – сказал он, прочистив горло. Его глаза были мокрыми, брови – хмурыми. – Мне кажется, на сегодня хватит.

Я смотрела на него, не в силах моргнуть, пошевелиться, вдохнуть, пока он не убрал руку, не поднялся на ноги, шатаясь. Побрёл через гостиную, по дороге налетев на чайный столик и стену, исчез в темноте коридора. Хлопнул дверью спальни.

Горячий поток воздуха вырвался из моих лёгких, пальцы вновь обрели чувствительность. Я так сильно сжимала руки, что ногти впились в ладони. Я сняла с дивана покрывало и, укутавшись, сидела у камина, пока огонь не погас и комната не стала совсем холодной.

Глава тринадцатая

На следующий день мы оба были мрачны и неразговорчивы. Кэмден мучился похмельем, я ходила по струнке, стараясь не лезть в его личное пространство. Гус прислал мне сообщение, что в понедельник утром привезёт страховку, так что, во всяком случае, хоть что-то было в порядке.

Днём Кэмдену захотелось поиграть на гитаре в гостиной – собственно, он просто колотил по несчастному инструменту как сумасшедший и громко пел. Люблю мужчин, которые хорошо поют. Он, к несчастью, к ним не относился. Но, по крайней мере, попадал в ритм, и то спасибо. Его сильной стороной была игра, а похмелье, судя по всему, вообще на неё не влияло. Может быть, он таким образом пытался прийти в себя. Я надеялась на это. Ему нужно было как можно скорее прийти в себя, и мне тоже.

Я решила положиться на таблетки. Кава-кава заканчивалась, и я становилась всё более нервной, так что сунула под язык две таблетки лоразепама, пока мылась в ванной. Кэмден как-то спросил меня, нравится ли мне лицо, которое я вижу в зеркале. По правде сказать, я никогда особенно не смотрелась в него. Ну, конечно, красилась, старалась выглядеть посимпатичнее. Но никогда особенно себя не рассматривала. Теперь я наблюдала за женщиной в зеркале, словно за кем-то чужим сквозь закрытое окно. Внимательно приглядевшись, отметила тусклые глаза, тёмные круги под ними, отросшие светлые корни тёмных волос.

Поскольку в гостиной, где я обычно сидела, бренчал на гитаре Кэмден, я направилась в спальню. Открыла дверь, чтобы не чувствовать себя как в клетке, легла на узкую кровать. Постаралась расслабить мозг, позволить таблеткам делать своё дело. Думала о Кэмдене и Бене, о том, как ужасно совершить всего одну ошибку и больше никогда не увидеть своего ребёнка. Обустроить для него комнату просто на случай, если он захочет приехать. Сидеть в этой комнате в одиночестве и ждать того, кто, может быть, никогда не придёт.

Должно быть, я провалилась в лоразепамовый сон, потому что, когда я проснулась, в комнате было совершенно темно. Лишь тонкая полоска света струилась из-под кухонной двери. К моему облегчению, моя дверь всё ещё была открыта.

Несмотря на тяжёлую голову и сухость во рту, я поняла, почему проснулась. Почему моё сердце колотилось сильнее обычного.

В доме звучали голоса. Кэмдена. И ещё какого-то мужчины.

Я тихо выбралась из кровати, побрела к двери. Высунула голову, увидела тени, пляшущие на стенах, – две тени в коридоре. Откинула голову назад и прислушалась.

Кто-то резко отодвинул стул.

– Извини, – сказал Кэмден.

– Вечно ты извиняешься, – ответил мужчина. Его голос звучал глухо и был лишён эмоций – таким порой был голос Кэмдена. – Вечно извиняешься за свою паршивую жалкую жизнь.

В голосе мужчины послышалось что-то знакомое.

– Я даже не думал, что ты заметишь, что тебе не плевать, – провыл Кэмден. Честное слово, провыл.

– Конечно, ты не заметил. Потому что ты слишком эгоистичен и глуп. Я заметил! Весь город заметил! Как, по-твоему, это выглядит со стороны? Тебе двадцать шесть, у тебя нет даже подружки – только твоя шлюха бывшая и сын, которого я никогда не видел, и твоя фамилия – наша фамилия! – звучит в гейской рекламе! Каково?

– Это не гейская реклама. Это реклама салона. Просто один из моих клиентов – гей. Но он приходит чаще всех, у него больше всего татуировок и…

Договорить Кэмдену не дал удар кулака по столу, от которого зазвенела вся стоявшая на нём посуда. Вне всякого сомнения, Кэмден разговаривал со своим отцом. При воспоминании о нём я вздрогнула.

– Сюда смотри! – взревел он, шурша какой-то бумагой. – Вот, прямо в нашей газете. «Приходите в салон Кэмдена Маккуина за всем, что нужно для тату». И фото этого педераста. – Последнее слово он произнёс с таким отвращением, что я готова была выбежать из комнаты и огреть его чем-нибудь. – Фамилию Маккуин носишь не только ты. Мне стыдно, что ты вообще её носишь. Это моя фамилия. Я шериф. Я заправляю этим городом. Ты понимаешь, как на меня смотрят люди? Они и так всегда считали, что ты из этих. Мы с Элизабет были так рады, когда ты женился. Но ты всё просрал!

– Это не имеет отношения к Софии, – промямлил Кэмден. Я и представить себе не могла, каким жалким может быть этот крутой парень. Я сглотнула.

– Это имеет отношение к Софии! – зарычал отец, вновь стукнув по столу. – Почему ты не можешь просто сказать мне, что ты гей, что ты из этих выродков, какие ошиваются в Палм-Спрингс? Господи, это же очевидно. Ты вечно красился и одевался как девчонка.

– Я одевался не как девчонка. – Голос Кэмдена стал чуть громче. – Я одевался как гот. Такая субкультура, пап. Я уже вырос из неё. Я не гей, и даже будь я геем, это не твоё дело.

– Это моё дело! Пока ты живёшь тут, в моём городе, это моё дело. – Ещё один удар по столу, на этот раз куда громче. Отец Кэмдена явно был вне себя. – Господи, у тебя даже подружки никогда не было, кроме этой шлюхи. Неудивительно, что она тебя бросила. Видимо, ты с ней даже не спал.

В комнате повисло молчание, у меня отвисла челюсть. Я не сомневалась, что у Кэмдена тоже.

– Про какую шлюху ты говоришь? – осторожно поинтересовался Кэмден. Этот тон был хорошо мне знаком.

– Как ты думаешь, про какую? Про Элли Уотт, эту мразь, этот отброс общества. – Он плевался словами, будто они мешали ему говорить. – Её родители выставили меня идиотом.

Я впервые в жизни ощутила благодарность к своим родителям. И к Кэмдену за то, что не выдал меня этому типу.

– Элли не шлюха, – сказал Кэмден.

– Бродячая нищенка, как и её родители. Этот город для неё чужой, как и для тебя. Наверное, я должен радоваться, что ты не женился на калеке.

Вот как он меня назвал… это было уже слишком. Мне пришлось прикусить язык, чтобы не выдать себя. Кэмден этого делать не стал.

– Убирайся к чёрту, – прошипел он.

Ох, блин.

Снова воцарилась тишина, густая, как сироп. Наконец его отец спросил:

– Что ты мне сейчас сказал?

Кэмден поднялся со стула, тихо повторил:

– Я. Сказал. Убирайся. К чёрту.

Кухня взорвалась звуками. Кого-то сильно ударили. И ещё. И снова. В коридоре эхом отдавались эти удары, стук кулака по кухонному шкафу, звон сыпавшейся посуды. И тяжёлое дыхание.

– Ещё вякни раз, – прорычал его отец.

– Прости, – очень тихо ответил Кэмден Маккуин.

Кто-то зашуршал одеждой, вытер руки.

– Прости? Ты сказал – прости? – Судя по голосу, отец вот-вот готов был снова взорваться.

– Простите, сэр, – проскулил Кэмден.

– Прощаю, – ответил отец так спокойно, будто между ними возникло лишь небольшое недоразумение. Может быть, это и было лишь небольшое недоразумение. Но это отвечало на многие вопросы, какие возникли у меня ещё в школе. Услышав в коридоре шаги, я забилась в самый угол комнаты.

– И вот ещё что, Кэмден. Прежде чем напечатать в газете рекламу, – сказал отец, остановившись ненадолго, – покажи сначала мне, хорошо?

Я не услышала его ответ – по-видимому, он просто кивнул. Я ждала в темноте, пока его отец не спустится по лестнице и не выйдет из дома. Мне показалось, что Кэмдену Маккуину будет не так уж трудно стать Коннором Маллоем.

Я подошла к двери на цыпочках и увидела, как Кэмден несётся мимо меня. Заметила разбитую губу, покрасневшую и распухшую скулу, бегающий взгляд.

– Кэмден, – позвала я, но он прошёл в спальню и захлопнул за собой дверь так резко, что я подпрыгнула. У меня сжалось сердце.

Я высунула голову в коридор, потихоньку прошла в кухню. На столе лежала вырванная из местной газеты страница.

Картинка была достаточно большой. Не считая головы Кэмдена, торчавшей в углу, на ней был всего один человек, о котором и говорил его отец. Этот человек победоносно улыбался и был с ног до головы покрыт потрясающими татуировками. Подтянутый, стройный, он был в обтягивающих чёрных плавках, в каких обычно такие персонажи, густо намазавшись маслом, лежат у бассейна. Выглядеть гомосексуальнее, чем он, было при всём желании невозможно.

Кэмден прекрасно знал, что делает. Он выбрал этого человека не только за то, что тот был его постоянным и, может быть, самым фотогеничным клиентом. Он знал, что разозлит отца, и сделал это назло. Может быть, он и отмыванием денег занялся назло. Я знала, к чему приводят такие эмоции. Конечно, должна быть причина, чтобы всё плохое вышло на поверхность. И эта причина могла привести к чему угодно.

Я смотрела на фото, не в силах оторваться. На нём был Кэмден, прекрасный, успешный, не мучимый никакой внутренней борьбой. И вместе с тем – накрашенный мальчик, который брыкался и визжал. Отец Кэмдена недооценил своего сына. Его недооценили все. Особенно я.

Тогда.

В двенадцатом классе жизнь девочки наконец стала спокойной. Может быть, потому что это был уже выпускной класс, все знали, что осталось совсем немного времени и нужно уделить его близким людям. Может быть, потому что все наконец повзрослели.

После того эпизода девочка и Кэмден больше ни разу не общались. Он перестал посещать кружок фотолюбителей. Это было печально – у него явно был талант, и учитель высоко оценил его фотографии девочки – но она чувствовала лишь облегчение. Когда она не видела его, не говорила с ним, было гораздо проще сделать вид, что его не существует и никакого предательства никогда не было.

Они не разговаривали вплоть до того случая на уроке английской литературы – это был единственный урок, где они могли столкнуться, но Кэмден сидел в одном углу класса, девочка – в другом.

Звонок только что прозвенел. С тех пор как у девочки появилась машина, она раньше всех приезжала в школу. Заняла место, подняла глаза, когда стайка одноклассников – бойких, весёлых ребят, умевших ладить со всеми, – оживлённо болтая, вошла в кабинет.

– Не могу поверить, что по городу шатается убийца, – сказал один из них, с шумом бросив книги на стол.

– Да ладно тебе, Майк, – ответил парень в толстовке, садясь за ним. – Никакой он не убийца. Думаю, его арестовали за кражу в магазине или ещё что-нибудь такое.

– Ни фига, – возмутился мальчишка с соседней парты. – Я говорил с Филом Хадзукусом, а друг брата Фила Хадзукуса работает в полиции. Он всё знает. Это был убийца. Ну, может, насильник. Но тут явно что-то серьёзное.

– А теперь он сбежал, – Майк вздохнул. – Прикиньте, он может быть где угодно.

– О чём вы, ребят? – спросила девочка. Майк обвёл её взглядом и широко, одобрительно улыбнулся. Она редко говорила с кем-нибудь, пока с ней самой не заговорят.

– А ты не слышала? – удивился он. Девочка покачала головой. Разумеется, не слышала. – Вчера ночью шериф поймал преступника, очень опасного, и запер в участке. Не прошло и двух часов, как он выскочил оттуда. Шериф просто спятил. Бегает по городу с пистолетом наперевес, как Клинт, мать его, Иствуд.

Девочка нахмурилась.

– Шериф Маккуин?

– Ага. Причём трезвый.

– Зато вне себя от бешенства, – добавил парень в толстовке. – Ещё бы, поймать преступника только затем, чтобы тот вырвался. Такое кого хочешь выбесит.

Девочка закусила губу, стала нервно смотреть на дверь, на заходивших в класс школьников, в надежде увидеть Кэмдена. Увидеть, что с ним всё хорошо.

– Ну, думаю, не стоит так волноваться об этом преступнике, – сказала девочка. – Какой бы он ни был, во всяком случае, он не глуп. И уже успел далеко убежать.

– Да, кстати, – заметил Майк, – ты, наверное, много об этом знаешь. Твоих родителей же чуть не арестовал шериф Маккуин?

Девочка уже давно привыкла к таким вопросам. Она смерила Майка надменным взглядом.

– Чуть не арестовал. Ключевое слово – не.

– Они сбежали, – отметил парень в толстовке, заметив её взгляд и чуть занервничав.

– Вот бы мои родители были аферистами, – пробормотал Майк, мечтательно глядя в никуда. – Но мой папаша только и делает, что сидит на своей жирной заднице сутки напролёт.

– На то он и водитель автобуса, – ответил его сосед, но девочка уже не слушала. Она смотрела на дверь, потому что в эту дверь вошёл Кэмден. Он больше не носил фрак и выглядел теперь намного приличнее, но по-прежнему любил жуткую одежду и чёрный лак для ногтей. Волосы он остриг до плеч, стал намного чаще мыть. Но его всё равно продолжали считать Тёмной Королевой.

Под распухшим глазом Кэмдена наливался синяк.

Девочка не сдержалась и ахнула, увидев жуткий чёрно-багровый кровоподтёк. Очки были бессильны его скрыть. В общем-то ничего странного в этом не было, учитывая, что он постоянно провоцировал кого-нибудь на издевательства, – так что никто особенно не удивился.

– Вот блин, – пробормотал Майк, – Королеве опять надрали задницу.

Девочка знала – они ошибаются. Она достаточно хорошо знала отца Кэмдена, чтобы понять – упустив преступника, он сорвался на сыне. Она почувствовала это в тот самый момент, когда мальчишки завели разговор.

Урок тянулся медленно. Учитель даже не обратил никакого внимания на синяк. Девочка же то и дело посматривала на Кэмдена. Он не удостоил её ни одним взглядом. Он не отрывал глаз от «Повелителя мух», и всё тут.

Когда прозвенел звонок и все стали расходиться, девочка поняла, что не может уйти, не поговорив с Кэмденом. Она смотрела, как он собирает книги, как выходит из кабинета. Шла за ним по коридору, пока наконец не решилась робко позвать:

– Кэмден…

Он остановился так внезапно, что она едва в него не врезалась. Медленно повернулся, зная, кто его позвал, и не желая, чтобы она увидела его лицо. Но она увидела. Вблизи синяк выглядел ещё ужаснее. Собрав остатки смелости, девочка натянуто улыбнулась.

– Привет.

Он ничего не ответил, лишь недоверчиво поднял бровь. Она опустила глаза, не в силах смотреть на его синяк. Она чувствовала жалость и боль и ещё не могла себе объяснить почему. Как будто всё это произошло по её вине. Конечно, не по её, но чувство не отпускало.

– Мне так жаль, – пробормотала она. Он закашлялся.

– Чего именно?

– Что с тобой такое случилось. С твоим глазом.

Её слова не слишком сильно его впечатлили.

– Это всё?

– Да. То есть нет.

Он внимательно смотрел на неё. Она съёжилась, словно под микроскопом.

– Мне жаль, что мы больше не друзья, – искренне сказала она.

Кэмден рассмеялся.

– Вечно ты стебёшься, Элли Уотт.

Она не нашла в себе сил рассмеяться в ответ.

– Я серьёзно.

Он покачал головой. Вся эта ситуация его явно забавляла.

– Считай как хочешь. Но уже слишком поздно. Это наш последний год в школе. Давай и дальше идти разными дорогами. Всё равно, когда всё это закончится, ты пойдёшь в одну сторону, а я в другую.

Его слова задели девочку, пусть даже она именно это и ожидала услышать.

– И куда отправишься ты?

– На запад, – сказал он и склонил голову набок, будто хотел что-то добавить. Но не стал. Просто повернулся и пошёл прочь.

– Береги себя! – крикнула она ему вслед, не обращая внимания, что на неё смотрят школьники, идущие по коридору.

– И ты береги себя, – бросил он через плечо. Свернул за угол и скрылся.

Больше они не сказали друг другу ни слова, пока не встретились спустя много лет.

Сейчас

Воскресное утро выдалось серым и на удивление холодным. Обычно в пустыне холодало лишь в середине декабря – январе, но тут я, едва проснувшись, первым делом натянула несколько свитеров и пожарче разожгла камин.

Кэмден выглядел ужасно. Я видела его лишь мельком, за завтраком и старалась не смотреть на его распухшее, почерневшее лицо. Мне было не по себе от того, что я не могу ни о чём поговорить с ним, даже о наших планах, но я решила не лезть. Он терпеть не мог, когда его жалели.

Лишь когда он после рабочего дня вернулся из салона, я открыла пару банок чили, желая согреться, и спросила:

– Есть хочешь?

Он молчал. Я окинула его взглядом через плечо и увидела, что он стоит у меня за спиной и чуть заметно улыбается. Потом улыбка исчезла.

– Да, умираю с голода, – признался он и стал вынимать тарелки из шкафчика, который его отец вчера проломил. Эту тему поднимать я не стала.

Он доставал ложки, когда мы услышали звон колокольчика над салоном. Я посмотрела на Кэмдена.

– Я думала, у тебя на сегодня с работой всё.

– Я тоже так думал, – сконфуженно признался он. – Может, Чет решил занести долг.

Положив приборы на стол, он рванул по лестнице. Открыл дверь в кабинет, потом закрыл. Я разложила по тарелкам чили, поставила их на стол. Я надеялась, что посетитель не задержит Кэмдена надолго и еда не успеет остыть.

И ещё мне хотелось быть рядом, хотелось убедиться, что с ним всё в порядке.

Прошло пять минут, но Кэмден так и не вернулся. Я вновь услышала, как открывается и закрывается дверь. Забеспокоившись, прошла по коридору в спальню, выглянула в окно.

Кэмден выходил из салона в компании двоих мужчин. При виде их моё сердце пропустило несколько ударов, пусть даже я видела этих мужчин лишь со спины. Они были ниже Кэмдена, один крепко сбитый, другой тощий, как жердь. Оба в хорошо сидевших костюмах, один в бежевом, другой в сером. Оба брюнеты. Оба двигались развязной, беззаботной походкой, но я сразу поняла – в них нет ни следа ни развязности, ни беззаботности.

Я не знала, куда они идут, почему Кэмден уходит с ними, но всё это мне не нравилось. Мне не следовало покидать дом и уж тем более отправляться в город, раз уж все решили, что Элли Уотт тут нет, но я должна была проследить их путь. Я должна была всё выяснить.

Сняв со спинки дивана куртку, я рванула по лестнице. Заглянула в кабинет Кэмдена, желая увидеть, нет ли там записки, не пропало ли чего-нибудь. Но всё было в порядке. На всякий случай я проверила сейф. Деньги лежали на месте.

Я зашла в салон. Свет был выключен, на окне висела табличка «Закрыто». Всё казалось таким же, как всегда. Кроме стойки возле кассы. На ней лежал в полном одиночестве сложенный лист бумаги. Ветер, пробиваясь сквозь некрепкие окна, покачивал этот лист.

Я взяла его, распрямила. Это оказался дубликат фотографии.

Лицо, смотревшее на меня, я сразу узнала.

Потому что это было моё лицо.

Фото было сделано в Палм-Вэлли, накануне моего несостоявшегося ограбления, когда я остановилась на автозаправке на обратном пути из Джошуа-Три. Я смотрела вдаль, глубоко задумавшись, слишком погружённая в свои планы, чтобы замечать мир вокруг. Наверное, я должна была заметить кого-то, кто меня фотографировал. Но я не заметила.

И вот он, шероховатый чёрно-белый дубликат. Под ним – подпись «Элли Уотт или Эден Уайт. 50 тысяч долларов».

Под этой подписью – номер телефона с кодом Билокси.

И в самом низу: «Хавьер».

Глава четырнадцатая

Я могла лишь тупо смотреть на листок, дрожавший в моих пальцах. Мысли взорвали мой мозг. Я даже не понимала, дышу ли я, бьётся ли моё сердце или я застыла в абсолютном оцепенении. В салоне ли Кэмдена я сейчас стою? Или я погибла по дороге сюда? Может быть, я в аду? В чистилище? Может быть, это конец?

Меня охватило желание выбить дверь, вырваться отсюда и никогда не возвращаться, но сил не было. Я рухнула на колени за кассой, накрыла лицо руками. Листок упал на пол.

Как, чёрт возьми, Хавьер меня нашёл? Как он после стольких лет выяснил, где я? Он знал меня только как Эден Уайт. Я придумала себе новую судьбу, новую жизнь. Наши отношения были построены на лжи, но я ни разу себя не выдала. Я была молода и влюблена, я была куда глупее, чем теперь, но я себя не выдала.

Наверное, не стоило красть его машину, сказала я себе. Не стоило быть такой… сентиментальной. Я выдохнула как можно медленнее; мешала сильная дрожь. Я всегда отличалась умением выводить мужчин из себя. А мои мужчины всегда отличались умением за это мстить.

Надо было как-то выпутываться. Надо было убираться отсюда.

Но прежде чем я успела что-то предпринять, послышались шаги. Я замерла, но быстро пришла в себя, юркнула за кассу, спрятавшись от посторонних глаз.

Дверь открылась и тут же закрылась. Повернулся замок. Шаги застучали по деревянному полу, замедлились у кассы. Я смотрела на листок, на фото Элли Уотт, которой мне уже не суждено было стать.

Шаги стали ближе.

Кэмден сунул голову за прилавок, увидел меня.

– Элли? – тихо позвал он.

Я не могла ответить. Страх был слишком сильным. Будто чудовищная рука сжимала мои лёгкие, тянулась к сердцу, пока не отпустила.

– Элли, – повторил он чуть громче. Сел рядом на корточки. Я закрыла лицо, затрясла головой, бормоча, дрожа, пытаясь дышать. Широко раскрыла рот, не в силах заглотнуть воздух. Я не могла дышать. Не могла. Перед глазами метались серые точки.

– Тихо, тихо, успокойся. – Он положил руку мне на плечо. – Всё будет хорошо.

Я его не слышала. Я не могла дышать. Я могла думать только об этом. Я не могла дышать.

– Тихо, – вновь сказал он, взяв меня за руку. Его голос, ласковый, успокаивающий, никак на меня не действовал. – У тебя паническая атака. Я понимаю. Я кое-что знаю о панических атаках. Я дам тебе таблетку, хорошо? А ты пойдёшь со мной. Я не хочу оставлять тебя тут одну. Идёт?

Кэмден попытался поднять меня, но я была слишком слаба и слишком испугана. Он сунул дубликат в карман. Нервно осмотрелся по сторонам, наклонился, притянул меня к себе и забросил на плечо. Моё тело было безжизненным, как у тряпичной куклы.

Он потащил меня наверх. Я могла лишь мечтать о том, чтобы дыхание вернулось ко мне, чтобы я смогла убежать. Но, судя по всему, мне не суждено было покинуть этот дом по собственной воле.

Положив меня на диван, Кэмден скрылся в ванной и вскоре вышел, держа в руках маленькую баночку. Вынул несколько жёлтых пилюль, поднёс к моему рту.

– Открывай рот, – скомандовал он, – и положи их под язык.

Лоразепам был не жёлтым, а белым. Кэмден хотел накачать меня наркотой.

– Нет, – попыталась крикнуть я, но изо рта вырвался лишь невнятный шёпот.

– Элли, открой рот. Это поможет. Это как лоразепам, только лучше.

Я покачала головой, понимая, что выбор у меня небольшой – либо я задохнусь и умру, либо он накачает меня этими пилюлями и сдаст Хавьеру за пятьдесят тысяч. Что из этого предпочесть, я не знала. Но раньше, чем я определилась с выбором, Кэмден разжал мне челюсти и просунул пилюли одну за другой. Его пальцы отдавали латексом от перчаток, в которых он работал с клиентами.

Я могла их выплюнуть. Могла хотя бы попытаться. Но в тот момент важнее всего для меня была возможность вновь дышать. Когда мои лёгкие наполнятся воздухом, решила я, я смогу гораздо лучше о себе позаботиться. Кэмден не двигался с места. Гладил меня по голове, требовал вдыхать через нос, выдыхать через рот. Не выпускал из руки мою ладонь. Я сжимала его руку, потому что мне нужно было за что-то держаться.

Спустя какое-то время я пришла в себя. Мои реакции всё ещё были заторможены, но я уже что-то соображала. Я виновато улыбнулась Кэмдену.

– Это и впрямь лучше лоразепама. Я думала, ты хочешь накачать меня наркотой.

– Я понял.

Я с силой закусила губу.

– Что ты собираешься со мной сделать?

– С тобой? – Он недоумённо посмотрел на меня. Я кивнула.

– За пятьдесят тысяч…

Он нахмурился, сел на диван, придвинулся ко мне.

– Элли, я не собираюсь сдавать тебя каким-то психопатам за пятьдесят тысяч. Это ничего не меняет.

– Это меняет всё, – ответила я. – Это значит, что нам надо уходить… немедленно.

– Но мы не можем…

– Послушай, Кэмден, – сказала я, стараясь говорить уверенно. – Ты понятия не имеешь, во что мы ввязались. Эти люди… ладно, расскажи мне, что произошло. Расскажи мне подробно, что произошло.

Он нервно потёр лоб.

– Ладно. Позвонили в дверь. Я спустился и увидел на лестнице двух мужчин.

– Опиши их.

– Один – ростом где-то метр семьдесят, в хорошем сером в полоску костюме, блестящих ботинках. Нос как клюв, на подбородке шрам. Гладко выбрит. Густые тёмные волосы, карие глаза. Очень тощий. Вылитая Олив Ойл[15], только мужчина. Второй парень чуть пониже, ничего интересного, кроме большой шишки на носу, как будто его несколько раз ломали. Костюм песочного цвета, ботинки погрязнее. Да, и оба испанцы.

– Рауль и Алекс, – выдохнула я имена, которые надеялась никогда больше не слышать. Кэмден кивнул.

– Именно. Рауль и Алекс. Они сказали, что ищут девушку. Я ответил, что многие ищут. Они загоготали, как идиоты, и я понял – нас ждут плохие новости. Они попросили впустить их, и я впустил. Задали мне несколько вопросов обо мне, о салоне, о том, сколько я уже этим занимаюсь, и всё в таком духе. Потом достали фото. Сказали, что эта девица несколько лет назад украла у своего бывшего машину и деньги, и они хотят, чтобы она вернула всё это. Особенно важна машина. Они выяснили, что девушка приехала в Палм-Вэлли. У неё на руке была татуировка, и они решили, что раз я тату-мастер, то, может быть, она ко мне заходила.

– Полный бред, – сказала я. – Они знали, что я здесь. Они видели нас вместе.

– Сомневаюсь, что они знали наверняка. Хорошо, что твоя – то есть его – машина припаркована за углом, верно? – Он заговорил быстрее, будто его подгоняли. – Короче, я сказал им, что эту девушку не видел, но знаю, кто она. Мы вместе учились в школе. Они переглянулись, как будто услышали что-то важное, и спросили, могу ли я встретиться с одним человеком. Я ответил, что обычно не хожу на встречи с незнакомыми людьми, а они сказали – да это в чайной напротив. Я подумал – лучше уж схожу и выясню, в чём тут дело. Пошёл с ними в дурацкий магазинчик, где подают чай и английскую выпечку, и они подвели меня к этому типу.

Я сглотнула.

– А он как выглядел?

– Симпатичный, – ответил Кэмден чуть раздражённо, – если тебе нравятся латиносы. И очень крутой. Не из тех, что строит из себя крутых, а реально крутой. Как будто он заправляет этой чайной. Этим городом. Как будто он, не знаю, сам Господь Бог. Как будто ему ни до чего дела нет. Коричневый пиджак, дорогая белая рубашка, чуть расстёгнутая. Джинсы, говнодавы. Сидел там и пил чай.

– Опиши его лицо.

Кэмден подвигал челюстью вверх-вниз.

– Оно… было как солнце. И хочешь, и не хочешь на него смотреть. Красивый мужчина, в общем-то. Широкий рот, квадратная челюсть. Щетина. Мне он сначала показался очень молодым. Но эти глаза… я не мог в них смотреть. Как будто они заглядывали мне в самую душу, видели то, чего я никому не хотел показывать. Даже не помню, какого цвета.

– Зелёного, – пробормотала я рассеянно. – Очень светло-зелёного, почти жёлтого.

– Тогда ты и сама всё знаешь, – Кэмден выдохнул, сел рядом со мной. – Это был Хавьер.

– Чего он хотел? – Мой голос звучал будто откуда-то издалека. Хавьер Бернал приехал в мой город. Сидел в чайной через дорогу. Удивительно, что я ещё жива. Каждую секунду, что я провожу здесь, я искушаю судьбу. Хавьер, подумала я – мой личный Кэндимэн[16]. Каждый раз, когда мы произносим его имя, он может появиться из ниоткуда.

– Он задал мне те же самые вопросы, получил те же самые ответы. Тот, которого звали Рауль, отметил, что мы с тобой вместе учились в школе. Так что Хавьер стал расспрашивать меня о твоих родителях.

– И?

– И всё. Я сказал ему, что они аферисты, что находятся в бегах и уже давно сюда не возвращались. Сказал ему, что ты родом из Миссисипи.

– Это, думаю, стало для него сюрпризом, – пробормотала я.

– Да нет. – Поймав мой взгляд, Кэмден пожал плечами. – По-моему, он вообще не удивился. Вид у него был такой, словно он и так всё знает. Всё на свете. Он… как ты, чёрт возьми, вообще общалась с таким человеком, Элли? Я бы спятил.

– Это было очень давно.

– Очень давно были мы.

Я кивнула.

– Да. Были мы с тобой. Потом мы с ним. Теперь снова мы с тобой – и он. И нам придётся уехать.

Он явно хотел что-то возразить. Начать говорить о своей мечте, своих планах. Но его взгляд тут же сменился. Теперь в нём читалось принятие, очень похожее на разочарование.

– Он страшный человек, да? – спросил Кэмден, наклонившись вперёд, оперевшись локтями о колени. Наколотый у него на запястье дельфин словно подмигивал мне.

– Помнишь, ты спрашивал, кто за мной гонится? Вот теперь ты знаешь. Я украла его машину, украла деньги. У меня были на то причины. Они хотят рассчитаться со мной. Они не забыли. Наркоторговцы ничего не забывают. Никогда.

Кэмден чуть побледнел.

– Мы не можем ждать, – продолжала я. – Они явятся сюда, вломятся в твой дом и найдут меня. Мне негде спрятаться. Я очень удивлюсь, если они до сих пор не явились к моему дяде. Ты же ничего о нём не сказал, да?

Он покачал головой.

– Нет. Сказал, что в школе ты жила у крёстных. Фамилия твоего дяди – не Уотт?

– Нет, Беспо. Джим Беспо, – выдохнула я с облегчением. – У нас нет выбора, Кэмден. Либо ты позволишь мне уехать и останешься здесь, либо поедешь со мной. Или я с тобой. Как бы то ни было, мне придётся уехать, потому что иначе меня убьют, – я произнесла эти слова таким будничным тоном, что даже удивилась. Я готова была похвалить себя за способность сохранять такое самообладание, когда всё во мне кричало.

– Можем взять деньги из сейфа, – сказал он.

– У тебя есть права. Это хорошо. По дороге перехватим у Гуса остальные документы. Ехать нужно сейчас.

Он кивнул и поднялся на ноги. Вслед за ним, держась за его руку, поднялась я, посмотрела ему в лицо.

– Кэмден, мы уезжаем и не вернёмся. Никогда.

Он сжал губы, обвёл глазами комнату, всё, что он так любил. У нас не было времени собирать вещи. Мы должны были оставить всё как есть и уезжать.

– Поедем на моей машине, – сказала я.

– Его машине? Тебе не кажется, что это… немного рискованно?

– Они сейчас следят за твоей машиной, не за моей. Где находится моя, они не в курсе.

– Может быть, они заметили её на парковке.

– Да, – согласилась я, – может быть. Но, может быть, и не заметили. «Может быть» намного лучше однозначного «да». Они заметят, если исчезнет твоя машина.

– Они заметят, если исчезну я.

– Но не сразу всё рассчитают. Даю нам пять минут. Мы и так потратили слишком много времени. Возьми сумку, собери всё самое необходимое. Об остальном позабочусь я. Выйдем через гараж, через соседский двор на случай, если за нами уже следят.

Он замер, ошарашенный.

– Можно я посмотрю в окно?

Я покачала головой.

– Даже не думай.

Кэмден застыл посреди комнаты, изумлённый, испуганный, не готовый вот так внезапно покончить с прошлой жизнью и начать новую. Он думал, времени будет больше. Но времени не было совсем.

– Четыре с половиной минуты до нашей гибели, Кэмден Маккуин, – прошептала я.

Эти слова на него подействовали. Мы начали собираться. Он настоял, что не станет бросать винтажную акустическую гитару, но больше мы не взяли ничего, кроме самого необходимого: документов, денег, кое-какой одежды, нескольких его рабочих инструментов. Большинство моих вещей и так лежали в машине.

Мы в последний раз обвели взглядом дом, Кэмден взял фотографию Бена, стоявшую на камине. Метнулись вниз по лестнице, в гараж. Быстро обведя взглядом двор, тихо прошли его, помогли друг другу перебраться к соседям через изгородь. Не привлекая внимания, вышли на улицу.

Я выдохнула с облегчением, лишь увидев стоявшую на парковке машину. Но надолго моего облегчения не хватило. Я не могла не думать об обещанном за меня вознаграждении, обо всём, что рассказал мне Кэмден. И самое удивительное – я ему верила. Я верила, что Кэмден нуждается в моём контроле, в моей помощи. Что он не выдаст меня, что не хочет причинить мне вред.

В прошлый раз, доверившись Кэмдену, я оказалась по уши в дерьме. Я пообещала себе, что теперь буду осторожнее.

Тогда

Девочка ехала вдоль по улице в своём видавшем виды «Шевроле», стараясь привлекать как можно меньше внимания. Учитывая, что в апреле в Миссисипи стояла жуткая жара, все потели как свиньи и высовывали головы из окон машин, у неё были все шансы.

Но она не была местной. Она приехала в город всего три недели назад, и все эти три недели сталкивалась с одними и теми же людьми. Намеренно. Девочка нашла знакомый дом – особняк того богача, где много лет назад случилось непоправимое. День за днём она заглядывала в окна этого особняка. Иногда подъезжала ближе, иногда останавливала машину на расстоянии. Но каждый раз старалась убедиться, что её никто не замечает.

Она смотрела на дом человека, которого знала как Трэвиса, смотрела, как люди входят и выходят. Иногда женщины – иногда даже очень красивые женщины – но чаще мужчины. Мужчины, которые отвечали за свои слова. Мужчины, которые носили дорогие костюмы и говорили умные фразы. Мужчины, которые могли отрезать кому угодно ухо маникюрными ножницами.

Она смотрела на этих мужчин, пытаясь понять, кто из них для Трэвиса важнее всех. Кто обладает самой большой властью. И со временем поняла – это человек ненамного старше её самой, почти мальчик, с длинными волосами, которые развевались, когда он шёл. Наблюдая за ним с такого расстояния, мало кто вычислил бы его. Но его манеру держаться отличала такая лёгкость, такая уверенность, что становилось понятно – каким бы молодым ни был этот человек, недооценивать его явно не стоило. Даже Трэвис обращался с ним как со змеёй, сидевшей в клетке, но способной с лёгкостью просочиться сквозь прутья.

Поняв, что именно этот мужчина – тот, кто ей нужен, девочка дождалась, пока он отъедет подальше в своём «Понтиаке» 70-х годов, и последовала за ним. Она следовала за ним день за днём. Каждый день, оставляя позади роскошный пригород Билокси, он ехал в причудливый Оушен-Спрингс. Подъезжал к маленькому белому домику с изогнутыми витражными окнами и широким крыльцом и исчезал в нём.

Девочка ни разу не видела, чтобы к этому мужчине приходили гости. Она часто задумывалась, что он там делает. Смотрит телевизор? Сидит на заднем крыльце и смотрит, как волны бьются о берег его частного пляжа, как ветер шелестит в морской траве? Одинок ли он?

Она думала обо всём этом и понемногу набиралась смелости, чтобы всё выяснить самой. И наконец однажды, поехав вслед за ним в его любимое кафе, не стала ждать его в машине. Она вышла и направилась за ним.

Было жарко, и девочка, мокрая от пота, вошла в прохладное и удивительно оживлённое кафе. Нашла мужчину в углу комнаты. Он сидел, откинувшись в плетёном кресле, держал в руке чашку чая и листал журнал Men’s Health со скучающим, но в то же время сосредоточенным видом.

Девочка глубоко вдохнула, заказала кофе и села на диван рядом с ним.

Вблизи мужчина оказался совсем молодым. Ему было не больше двадцати трёх, ей – двадцать. Трудно было угадать его точный возраст. Он одевался так шикарно. Носил часы, какие её родители всегда требовали красть у богачей. Источал уверенность и аромат одеколона, пахнущего чаем больше, чем тот чай, который он пил.

Она старалась не смотреть слишком пристально, но он поймал её взгляд. Может быть, уже знал заранее и теперь медленно продумывал свой ход.

Он поднял на неё глаза и в тот же миг покорил её сердце. Смерил её взглядом и улыбнулся. Ему понравилось то, что он увидел.

Глава пятнадцатая

Сев в машину, мы рванули по улице в направлении, противоположном главной автостраде. Так выехать из города было несколько труднее, но я хотела убедиться, что за нами никто не гонится и что мы не проезжаем мимо Хавьера с его свитой, если они как раз сейчас едут по самому очевидному маршруту.

– А куда мы едем? – спросил Кэмден, когда дома стали меньше и реже, а песка и кустарников – больше.

Спроси у своих новых приятелей, подумала я. Надо было бы перестать считать, что Кэмден заключил сделку с дьяволом, но мне мешала моя паранойя. Такого понятия, как излишняя осторожность, для меня не существовало.

– Отмывать твои деньги, – сказала я, резко сворачивая влево.

– Ты умеешь? – спросил он. Я криво ухмыльнулась.

– Естественно. Я же аферистка. Все чеки, с какими я имею дело, грязные.

– Грязные дела дорого оплачиваются?

– Ну, задёшево я ничего не делаю. Даже это. Положи телефон на приборную панель.

Он ошарашенно посмотрел на меня.

– Что?

Я указала на приборную панель.

– Положи телефон сюда. Я не хочу, чтобы ты тайком писал сообщения.

Повисла тишина. Краем глаза я смотрела на Кэмдена. Вид у него был совершенно сбитый с толку.

– Ну чего? – раздражённо спросила я. – В чём проблема?

– Ты мне не доверяешь? – возмутился он. Я фыркнула.

– Нет. Представь себя на моём месте и скажи, ты доверял бы самому себе?

– Да, – тут же ответил он. – На твоём месте доверял бы.

– А я-то думала, у меня завышенная самооценка, – пробормотала я.

– Я не собираюсь тебя продавать.

– Держишь про запас на чёрный день?

– Теперь всё изменилось.

– Нет. Я по-прежнему не могу уйти от тебя, как бы ни старалась, – подчеркнула я. – Я у тебя на крючке, и не думай, что я могу об этом забыть. Я готова поклясться, что ты переслал себе это фото. Тебе ничего не стоило покончить со мной одним нажатием на кнопку. Если бы ты сдал меня копам – сдал своему папаше, – ты не получил бы денег и не смог бы смыться. Теперь у тебя есть деньги и возможность получить ещё. – Я горько вздохнула. – Я тебе не нужна. И я ещё никогда не была так глубоко в дерьме, как теперь.

– Я сделал тебе больно?

– Что?

Он повторил вопрос. Его голос был резким.

– Я сделал тебе больно?

– Если речь о физической боли, то нет. Если о душевной – да.

– В чём это выражалось?

Я закусила губу, стала смотреть на дорогу, на знаки. Мне не нравился ход этого разговора.

– Ты наговорил мне кучу гадостей.

Кэмден покачал головой и пробормотал, глядя на проносившиеся мимо бесконечные ряды алебастра и кирпича:

– Невероятно. Ты пыталась ограбить меня, Элли. Я имею полное право говорить гадости. Полное право.

– Ты сам себя оправдал? – поддела я.

– Да. – Он вздохнул, вынул телефон из кармана и положил на панель. – Пожалуйста. Можешь забрать себе, всё равно не собираюсь им пользоваться. Я не сделал тебе больно и не собираюсь.

Помедлив немного, я сунула мобильник себе в лифчик. Мне стало немного спокойнее, но всё же я не позволяла себе довериться ему. Нужно было проехать ещё немало миль и убедиться, что за нами не следуют по пятам подозрительные машины, прежде чем я наконец могла бы расслабиться.

Проехав Палм-Вэлли, я повернула на восток.

– Следи, не висит ли кто на хвосте, – велела я Кэмдену, хотя понятия не имела, что делать, если висит.

Он повернулся и стал смотреть в заднее окно, уже, к несчастью, покрытое толстым слоем пыли. Чёртова пустыня. Всё превращается в пыль. Посмотрел в боковые окна, я тоже. Было где-то час тридцать, движение не слишком большое. Если за нами кто и ехал, их легко было заметить, хотя, наверное, мы не узнали бы об этом, не остановив машину.

Спустя час мы добрались до автозаправки в Видал-Джанкшен. Пока Кэмден платил, я вынула из лифчика телефон и проверила его сообщения. Ему писали несколько клиентов и Пафосный Нео, который хотел обсудить следующий концерт. У меня защемило в груди при мысли о том, что все эти клиенты и группа теперь вычеркнуты из жизни Кэмдена. Он даже не смог с ними попрощаться.

Я обвела глазами автозаправку на предмет чего-нибудь подозрительного. Мы были у чёрта на рогах, в задрипанном Видал-Джанкшене, со всех сторон окружённом автострадами. При этой мысли у меня по коже побежали мурашки. По крайней мере, машин и людей тут было мало, и я без труда заметила бы, если бы что-то пошло не так. Но, кроме семьи, которая выбралась из фургона, громко переругиваясь, ничего примечательного тут не было.

Я проверила и свой телефон. Мне хотелось быть на связи с дядей Джимом, просто чтобы знать, что у него всё в порядке. В последнем сообщении я благодарила его за гостеприимство, врала, что поехала к друзьям, живущим на побережье, и, может быть, мы скоро увидимся. Очень милое сообщение. Он ответил лаконично:

«Береги себя, Элли».

На этот раз я написала:

«Привет, дядя! Как оно всё?»

Подождала немного и, заправив машину, убрала телефон на место. Я надеялась, что он сразу же напишет: «Нормально, а у тебя?», но он, видимо, был занят своими пальмами. Здесь, в заднице мира, было солнечно, а в Палм-Вэлли – гораздо прохладнее, что существенно облегчало уборку урожая.

– Готова? – спросил Кэмден, выходя из магазина с полной сумкой какого-то дерьма. Какого, я понятия не имела, но что, кроме дерьма, можно купить на автозаправке? Я надвинула на глаза солнцезащитные очки.

– Ты весь магазин скупил?

– Просто немного еды нам в дорогу, – объяснил он, садясь на пассажирское место.

Я немного расслабилась. Мне было хорошо в тени, где солнце не так сильно нагревало кожаные сиденья. Кэмден открыл сумку и явил миру две упаковки вяленой говядины, кукурузные хлопья, чипсы, крекеры, семечки, сушёные ягоды, медово-горчичные крендельки, конфеты с арахисом, несколько банок «Рэд Булла» и банан.

– Банан тебе, – заявил он.

– Ну его на хрен, лучше дай кукурузных хлопьев, – ответила я и взяла пачку, а также сушёные ягоды и банку «Рэд Булла». Кто, чёрт возьми, ест бананы, убегая от погони?

Я включила Dead Weather, «Treat Me Like Your Mother», и колонки застучали нестройными битами.

– Подходящий трек в такой ситуации? – удивился Кэмден. Мы ехали на север, где краснели песчаные дюны.

– Веселись, когда есть возможность, – ответила я с улыбкой. Я любила дорогу. Только в пути я чувствовала себя относительно свободной. Стала подпевать, изо всех сил стараясь подражать Элисон Моссхарт, – и, надо сказать, довольно удачно. Я обожала слушать эту песню, особенно убегая от погони, – то есть почти всегда.

И, к моему удивлению, когда началась партия Джека Уайта, Кэмден ко мне присоединился. Я смерила его одобрительным взглядом, удивившись, что он знает слова, и вскоре мы уже горланили песню на два голоса, отчаянно мотая головами, по слогам кричали: «Ма-ни-пу-ли-руй». Эта ирония от меня не укрылась.

Мы пели до самого Нидлса. Было приятно представлять себе, что мы просто путешествуем на машине, слушаем музыку и спорим, кому какую гадость сожрать. Это казалось непринуждённым, как наши свидания, как наша давняя дружба. Но, как пели Моссхарт и Уайт, всё это оказалось ложью. И было слишком поздно обратить эту ложь во что-то ещё.

Мы добрались до глуши, в которой не было ничего, кроме общественного туалета, знавшего лучшие времена, полоски бурой травы и столиков для пикника, отделённых оградой от голой пустоши за ними.

– Мне нужно вытянуть ноги, – сказала я, выбралась из машины и, заложив руки за голову, побрела к столикам. Солнце стояло уже не так высоко, но всё-таки было жарко, как в аду. Я посмотрела, нет ли сообщений от дяди Джима. Их не было. Ну вот, теперь я начала беспокоиться.

– Что не так? – спросил Кэмден, подходя ко мне. Вид у него был серьёзный и сосредоточенный, как у сексапильного ботаника – такие редко встречаются в природе. Я выпрямила спину, убрала телефон на место.

– Почему ты решил, будто что-то не так?

Уголок его рта дёрнулся.

– Не считая совершенно очевидного?

– Дядя Джим не отвечает на сообщения, – тихо сказала я.

Кэмден подошёл ко мне, крепко сжал мою руку. Увидев, как блеснули его глаза за очками, я вновь ненадолго вернулась в школьные годы.

– С ним всё будет в порядке.

– Откуда ты знаешь? Обычно он отвечает сразу.

– Я ничего не знаю. Но я предпочитаю верить, что с ним всё будет в порядке, потому что, как бы эгоистично это ни звучало, мы сейчас должны беспокоиться о себе. Если мы погибнем, о нём некому будет волноваться.

– Тебе страшно? – спросила я.

– Я схожу с ума от ужаса, Элли, – честно признался Кэмден. Он казался решительным и уверенным – татуировки кому хочешь придадут уверенный вид – но я знала, это не так.

– Я тоже.

– Может быть, мы боимся одного и того же.

– Тебе стоит бояться тех, чьи деньги ты украл, а не Хавьера. Если он нас поймает, наши пути разойдутся. Ему нужна только я, и я сделаю что угодно, чтобы тебя в это не вмешивать.

Он задумчиво погладил подбородок.

– Я был уверен, что нет.

– Хочешь – не верь, но я никогда так не поступаю.

– Ну, я уже давно не видел машин, не говоря уже о конкретной машине. Думаю, можно понять, что он не едет за нами. Может, всё же расскажешь, куда мы направляемся?

– В Лафлин, штат Невада, – ответила я, решив довериться ему хотя бы немного. Его мобильный был у меня, и я следила за ним зорко, как ястреб. Высвободив руку из его ладони, я побрела обратно в машину. Кэмден пошёл за мной.

– Будем играть в карты[17]?

– Угу. Постарайся не ставить на карту свой дом.

Курортный комплекс с казино, куда мы отправлялись, находился на границе Невады с Калифорнией и Аризоной. Не слишком пафосный, просто сетевой курортный комплекс, каких в Неваде очень много. Но атмосфера здесь была приятная. Сюда приезжали даже семьи с детьми, привлечённые сверкающим бассейном и могучей рекой Колорадо, протекавшей мимо частного пляжа. К тому же ставки были довольно высокими. Два обычных человека двадцати с лишним лет могли выиграть приличную сумму.

Лично мы не собирались вообще ничего выигрывать. Даже наоборот, собирались проиграть. Но это был хороший ход, чтобы отмыть деньги Кэмдена. Он мог оставить у себя наличку, но это было очень рискованно и опасно. Если он хотел вновь стать добропорядочным гражданином, лучше всего было положить их на счёт в банке.

Заказав скромный номер, мы собирались положить пять тысяч наличными на электронную карту. В небольших казино наподобие этого могли бы задать вопрос, увидев такую сумму, но это не значило, что никто так не поступал. Мы немного поиграли бы, проиграли долларов сто – это достаточно легко – а потом забрали бы остальное. Получили бы чек, отнесли в банк как выигрыш в казино. Вот и всё, деньги очищены. Повторить несколько раз.

– Уверена, что это сработает? – спросил Кэмден, когда мы, закрыв за собой дверь отеля, брели по тёмному коридору. Официально здесь запрещалось курить, но на деле разило многолетним въевшимся никотином. Достаточно было лизнуть эти стены, чтобы как следует накуриться.

– Сработает, – ответила я. – Тысячу раз так делала.

– И когда ты была тут в последний раз? Ты всего пять лет как достигла совершеннолетия.

Я подмигнула ему.

– Мне было девятнадцать, когда я уехала из Калифорнии и по пути заглянула сюда. А что касается возраста, бывают поддельные паспорта, как тебе известно, Коннор Маллой.

– Я не Коннор Маллой, пока не получил свой документ, – заметил он.

– Как только я пойму, где мы будем на следующей неделе, ты получишь свой чёртов документ, – ответила я.

Спустившись в лифте на первый этаж, мы были оглушены звуками казино: пищанием, дребезжанием, звоном, скрежетом рычагов старых автоматов, стуком по кнопкам новых. Мимо нас прошла официантка, неся поднос со стаканами, в которых при каждом её шаге подпрыгивали кусочки льда. Кэмден взял один стакан, протянул женщине доллар.

– Мне это нужно, – сказал он, прежде чем залпом опрокинуть полстакана. Нам обоим требовалось выпить, и не один стакан. Но всему свой черёд.

Мы подошли к кассе, я улыбнулась маленькой круглолицей азиатке.

– Добрый день. Мне хотелось бы положить деньги на карту, – краем глаза я заметила имя на её бейджике: Кэмми. Вынула из кошелька хрустящие бумажки. Девушка обвела взглядом деньги, меня, Кэмдена, снова деньги.

– Здесь пять тысяч, – сказала я. – Спасибо Господу за алименты.

Я думала, она улыбнётся, но не тут-то было.

– Я сейчас вернусь, – отрезала она и куда-то скрылась с моими деньгами. Ну хорошо, нашими.

Кэмден наклонился ко мне и прошептал на ухо:

– Что-то пошло не по плану?

Я медленно повернула голову, едва не вздрогнув, когда его губы коснулись моего уха.

– Некоторые люди подозрительнее других. Так бывает.

Кэмми вернулась с худым, лысеющим мужчиной, обладателем очень пышных седых усов. Очевидно, управляющим.

– Добрый день, мисс, – сказал мужчина, облокотившись на решётку, отделявшую его от посетителей. Кэмми, скрестив руки на груди, не сводила с него глаз. – Могу я увидеть ваш паспорт?

Никакого права спрашивать мои документы на этом этапе у него не было. Предъявить их полагалось только в том случае, когда посетитель выиграл больше десяти тысяч долларов. Но спорить я не собиралась. Моего имени, записанного в этом паспорте, никто не знал, а где я взяла деньги – их не касалось.

– Конечно, – ответила я, открыла сумочку, достала паспорт и просунула под решётку. Мужчина долго и пристально его разглядывал, и я чувствовала, как напрягся Кэмден за моей спиной. Паспорт был, можно сказать, поддельный. Ну то есть это был мой старый паспорт, но я сама наклеила туда новое фото и исправила дату окончания срока действия. Выходило, что она истекала в следующем году, потому что иначе можно было заподозрить, что на фото мне слишком много лет.

– Какие-то проблемы? – спросила я, глядя, как он листает паспорт. Я чуть не прибавила «офицер», но побоялась его разозлить.

– Нет, нет, – быстро сказал он, возвращая мне паспорт. – Просто давно не видел таких паспортов.

– Ну да, – сказала я, сощурившись на фотографию. – Срок заканчивается в следующем году. Даже грустно, что придётся менять. Мне так нравится моё фото. Редко удаётся хорошо сняться на документ.

Кэмми согласно закивала, и я поняла, что обвела их вокруг пальца. Мужчина виновато улыбнулся.

– Хорошо повеселиться, – сказал он и ушёл. Кэмми улыбнулась так же виновато.

– Извините. Мы просто должны быть осторожными, когда имеем дело с крупными суммами.

– Вот как? – спросила я с самым невинным видом. – Я думала, крупные – это больше десяти тысяч.

– По закону, да. Но у каждого казино своя политика. В Лафлине обычно такая.

Отлично, подумала я. Судя по всему, надолго мы тут не задержимся.

Кэмден явно хотел что-то мне сказать, но не стал и вместо того допил всё, что оставалось в стакане. Вернулась Кэмми с карточкой, отдала её мне, пожелала удачи и тут же вновь натянула улыбку – для новых клиентов, стоявших за нами.

Когда мы уходили, Кэмден взял меня под локоть и притянул к себе.

– Кто это был? – прошептал он.

– Ты о ком? – глупо спросила я.

– О новой Элли Уотт. Я знаю настоящую Элли Уотт, и она совсем не так хорошо ладит с людьми.

– А какая Элли нравится тебе больше? – игриво спросила я. Он остановился, притянул меня ближе, заглянул в глаза.

– Та, которая мне досталась.

Я вспыхнула. Его взгляд стал напряжённее, и я уже ничего не могла с собой поделать, заворожённая. По счастью, мой мобильник запищал. Мы оба едва не подпрыгнули, разорвав странный дурман, обволакивавший нас обоих. Я вытащила телефон из сумки, надеясь, что это дядя Джим. Так и оказалось.

– Блин, наконец-то, – воскликнула я, открывая сообщение. Дядя Джим писал:

«Да не очень. А у тебя? Надеюсь, ты ни во что не влипла».

Кэмден, заглянув мне через плечо и увидев сообщение, наморщил лоб.

– Влипла? Он что-то знает?

Я улыбнулась от облегчения.

– Нет, он просто всегда говорит – смотри ни во что не влипни.

– А ты никогда не слушаешься?

– Не-а. Но иногда думаю – может быть, в чём-то он прав.

Я ответила, что меня заселили в отель и что в Санта-Барбаре прекрасная погода. Теперь можно было больше не волноваться, и пришёл черёд немного повеселиться. Нужно находить светлые моменты во всём, верно?

Сперва мы направились к автоматам, принимавшим мелкие монеты. Мы оба хотели выпить, а за этими автоматами можно было просидеть много времени. Чем дольше ты за ними сидел, тем больше бесплатных напитков тебе приносили. Но после четвёртого стакана рома с колой официантка больше к нам не подошла, и я поняла, что на этом всё.

В это время года в казино было не особенно много людей, так что Кэмден мог сидеть рядом со мной и никого не бесить. Иногда кто-нибудь хотел за тот же автомат, но тогда мы просто пересаживались за другой. Сидеть поблизости с чокнутыми игроками мне не хотелось; они обычно плохо пахли и подозрительно косились на мой автомат, если у меня дела шли лучше, чем у них.

Больше всего нам повезло с Колесом Фортуны. По правде сказать, азартными играми я никогда не увлекалась – добившись своей цели, тут же сматывалась, – но с этим Колесом мне, как ни странно, всегда фартило. К тому же мне нравилось вопить: «Колесо Фортуны!»

Я дёрнула за рычаг (это было куда приятнее, чем жать на кнопки), и, когда картинки закрутились, Кэмден вдруг принялся насвистывать до боли знакомую мелодию. Ту мелодию, от которой моё сердце сжалось.

– Это она, да? – спросил он, выжидающе глядя на меня.

– Что, прости? – Я вновь дёрнула за рычаг, вновь сделала большой глоток.

Он вновь засвистел.

– Твоя татуировка. Песня. Dire Straits, «On Every Street».

Я была впечатлена. По нескольким нотам угадать всю песню – это сильно.

– Она тебе подходит, – сказал он тихо.

– Грубая, милая и грустная? – съязвила я.

– Нет, – ответил он. – Просто грустная. Господи, какая же это грустная песня.

Я не понимала, почему мои глаза внезапно наполнились горячими слезами. Какого чёрта? Пара стаканов рома с колой, грустная песня, и вот я уже готова?

Я шумно сглотнула.

– Мне нравится эта песня.

– Само собой, раз ты её наколола. Что она значит? Ты ищешь по всем улицам знакомое лицо?

Он замурлыкал песню себе под нос. Я моргнула, пожала плечами, вновь потянула за рычаг. Мне хотелось, чтобы он замолчал. Но он замолчал, когда дошёл до той части, что была выколота у меня на руке – три ноты после заключительных слов Кнопфлера. Три ноты, которые ещё никогда не казались мне такими отчаянными. Три ноты, которые в этой песне о надежде ощущались как потеря.

– Эта песня не о ком-то. Это песня о тебе. Ты боишься, что ищут тебя. – Лн смотрел на меня с восторгом и ужасом.

– Мне просто нравится, как звучит колокольчик, – сказала я, чтобы перевести разговор и украдкой вытереть слезу. – Не стоит придавать этому слишком большое значение.

– Хорошо, – ответил Кэмден, и, закрыв эту тему, мы вновь принялись проигрывать.

Глава шестнадцатая

Спать мы отправились рано. Ну, по меркам казино. Проиграв двести долларов и выиграв сто пятьдесят, забрали деньги. Нас обслужила та же девушка, выписала чек как ни в чём не бывало. Даже не сказала, что все полученные деньги надо перечислить в налоговое управление. И на том спасибо.

Получив чёртов чек, мы выпили ещё по паре стаканов и пошли в номер. Нам достались раздельные кровати, и это было хорошо, потому что я была не готова делить постель с Кэмденом. Хотя и не понимала, кому я не доверяю? Ему? Или себе?

Отправив Гусу сообщение о том, где мы находимся, я проверила оба наши телефона (Кэмдену писал только Нео), я смыла макияж, натянула пижамные майку и шорты, забралась в постель. Простыни были жёсткими, одеяло издавало странный запах, но не это было самым скверным. Я не чувствовала себя в безопасности, даже понимая, что в отеле дежурят охранники и что наша дверь закрыта на три замка. Интересно, подумала я, смогу ли я когда-нибудь чувствовать себя в безопасности рядом с Кэмденом или привыкну постоянно испытывать чувство тревоги? Наверное, я должна была бы уже привыкнуть к этому чувству.

– Элли, – прошептал Кэмден в темноту. Я надолго задумалась, и мне казалось, за это время он должен был уснуть.

– Ну?

– Расскажи мне о своих шрамах.

Комната будто стала темнее. Холоднее. Жутче. Я накрыла лицо вонючим одеялом в бессильной надежде спрятаться.

– Это невесёлая история.

– Я не хочу весёлую историю, – сказал он, – я хочу правду. Хочу знать, что произошло.

Я пожевала губу, думая, смогу ли оттянуть время, но уж чего-чего, а времени у него сейчас было предостаточно.

– Думаю, я заслужил хотя бы это, – добавил он и был прав. Он заслужил по меньшей мере это.

Я подтянула колени к груди, свернувшись в позе эмбриона, и принялась рассказывать стене. Так было проще, чем смотреть на него в темноте. Проще было чувствовать, что он у меня за спиной.

– Давным-давно, – начала я, – жила-была маленькая девочка. Она жила в Галфпорте, штат Миссисипи. Нельзя сказать, чтобы это был её дом, но она прожила там уже два года, так что, если у неё и был когда-нибудь дом, то только там. Она жила там и верила, что её жизнь однажды изменится к лучшему, её семья снова станет настоящей семьёй. Её родители устроились на нормальную работу в казино – во всяком случае, отец. Они пообещали ей, что с аферами покончено, что они станут порядочными людьми. Девочка поверила им, потому что они были её родителями. Она всегда им верила, даже когда они учили её красть кошельки у мамаш на детских праздниках или отвлекать кассиров, пока они обчищают магазин. Она посмотрела фильм «Бумажная луна» и была счастлива, что кто-то снял фильм о её жизни, что она не одинока.

Однажды её мама сильно разозлилась. Она всегда злилась, но в тот день она была просто вне себя. Девочка испугалась. Она любила маму, особенно любила её в те редкие минуты, когда та была в хорошем настроении. Но когда злилась, девочка её боялась. Все её боялись, даже папа.

Довольно скоро мама сказала папе, что они собираются навестить её старого друга по имени Трэвис. Девочка много знала об этом Трэвисе. Он часто ошивался возле их дома, когда папа был на работе. Девочка была уже большая, и ей пришло в голову, что мама может изменять папе, но она слишком боялась спросить у мамы напрямую, а если папа что-то и заподозрил, он был слишком мягким и добрым, и он молчал.

В общем, они отправились на обед. Мама велела девочке остаться в машине и подождать несколько минут. Толстым чёрным маркером она вывела на руке девочки несколько цифр, а потом сказала, что нужно будет обойти дом, влезть во второе окошко, пройти в комнату и найти там сейф. Потом ввести эти цифры, забрать деньги и тем же способом вернуться в машину. – Я замолчала.

– Я слушаю, – тут же сказал Кэмден с неподдельным интересом. Глубоко вздохнув, я продолжала:

– Девочка сделала, как ей велели. Но она так волновалась, что открыла не ту дверь. Она попала в очень тёмную комнату. Упав с высокой лестницы, шлёпнулась на холодный пол и не смогла сдержать крика. Лишь спустя несколько минут она поняла, что произошло, но было уже поздно. По лестнице спускались люди, они включили свет. Это были родители девочки и Трэвис. Он рванул к девочке, размахивая руками. Родители девочки принялись извиняться. Мама сказала, что не нашла, с кем оставить девочку, что велела ей ждать в машине. Отругала девочку, но Трэвису этого оказалось недостаточно. Он поднял её с пола, с силой сжав её запястье, и увидел цифры. Вот и всё.

Кэмден затаил дыхание, и я поняла, что выбора у меня нет – только рассказать историю до конца. Было проще рассказывать так, будто она произошла с кем-то другим.

– Трэвис не сказал ни слова, не проронил ни звука. Девочке никогда в жизни не было так страшно. Тишина душила. Наконец он схватил девочку за руку и заломил ей за спину так резко, что девочка закричала от боли. Её родители рванули вниз по лестнице, пытаясь её остановить, но Трэвис снял с полки маленький пузырёк. Девочка не знала, что в пузырьке, но на нём был ярлык «Осторожно!». На всех полках стояли такие пузырьки, бутылки, банки разных цветов, форм, размеров. Девочка была в стерильном, холодном подвале, похожем на лабораторию, но не совсем. Трэвис поставил её родителей перед выбором: если они скажут правду о том, что девочка здесь делала, он её отпустит, но, если они соврут, он выплеснет пузырёк ей в лицо. Родители предпочли правду. Мама сказала, что всё это подстроила, чтобы его ограбить, потому что Трэвис это заслужил. Потому что это справедливо. Больше мама не сказала ни слова. Трэвису хватило. Судя по всему, он собирался отпустить девочку, но перед этим, улыбаясь её родителям и благодаря их за честный ответ, вылил всё содержимое пузырька на ногу девочки, и оно стекло от колена до ступни. На ней были сандалии и шорты. Больше надеть шорты ей было уже не суждено, – я замолчала и подумала, что до всего этого у меня была жизнь. Что я была свободна и счастлива. Что могла ходить по улице, не чувствуя на себе взгляды. У меня было столько возможностей, но я их не ценила. Я не ценила своё будущее, пока у меня его не отняли.

– Так и не удалось выяснить, что это была за смесь, – сказала я, прежде чем Кэмден успел задать вопрос. – Врачи предположили, что это может быть аккумуляторная кислота или метиленхлорид. Последнее было очень подозрительно. Можно было подумать, что родители девочки варили метамфетамин. Врачи сообщили в соцслужбу. Девочке снова и снова задавали одни и те же вопросы, и девочка снова и снова врала. Врала, что искала на свалке детали машин, которые могли пригодиться её отцу, случайно пнула ногой пузырёк с непонятной жидкостью и облила ногу. Девочка не понимала, зачем она врёт, почему не может сказать правду. Ведь виноват был Трэвис, почему же они его выгораживали? Родители ответили только – нет, милая, виноваты мы. И всю жизнь девочка их винила. И будет винить до самой смерти.

Ответом мне была тишина. Она заполнила всю комнату, тяжёлая, готовая выплеснуться в окно и затопить весь город. Наконец, спустя, казалось, целую вечность, Кэмден вздохнул.

– Что это значит? – спросила я чуть ли не раздражённо.

– Я не знаю, что сказать, Элли, – ответил он печально, – но мне хочется сказать что-то. Хочется найти слова, которые заглушат твою боль. Мне так жаль.

– Да всё нормально, – соврала я. – Я уже привыкла.

– Ты больше не видела Трэвиса?

Я не сразу ответила. Но смысла врать всё равно не было.

– Не видела. Хотя ради этого я вновь приехала в Миссисипи.

– А Хавьер?

– Он работал на него.

Кэмден беспокойно повернулся в кровати, обдумывая услышанное. Выдохнул.

– Ну, тогда всё это обретает смысл. Ты влюбилась в плохого парня.

– Не забывай, что я и сама не очень хорошая.

Он ничего не ответил, может быть, задумавшись. Я легла поудобнее, прижалась головой к подушке, закрыла глаза. Когда я уже засыпала, я услышала голос Кэмдена, нежный, как бриз:

– Ты хорошая, Элли. Просто мир плохой, а ты стараешься в нём выжить.

А может быть, это мне приснилось.

Когда телефонный звонок разорвал мой сон, я не сразу поняла, где нахожусь. Села в кровати, увидела Кэмдена и солнце, встававшее где-то на востоке. Взяла телефон со столика, стоявшего между нашими кроватями, вспомнила, что просила оператора разбудить нас в восемь. Посмотрела на часы – было семь.

– Алло?

Ответа не последовало. Лишь слабое жужжание. И щелчок.

– Алло? – вновь спросила я, уже ощущая в животе смутную тревогу.

– Кто это? – сонно спросил Кэмден, переворачиваясь на другой бок. Моргая, посмотрел на меня. Без очков он казался совсем другим. И всё равно прекрасным.

– Я думала, нас разбудили звонком, – сказала я, кладя телефон на место. – Но должны были в восемь.

– Засранцы, – буркнул он. Даже в полумраке комнаты я видела прекрасные татуировки на его спине. Мне ещё многое предстояло увидеть и узнать.

– Ага, – рассеянно пробормотала я, стараясь отвлечься от мыслей о нём. – Засранцы.

Но что-то не давало мне покоя. Я набрала номер оператора.

– Добрый день, – сказала я, когда мне ответил слишком бодрый женский голос. – Нам только что звонили, в комнату 416, и я хочу уточнить, ваш ли это звонок, которым мы просили нас разбудить.

Она попросила меня подождать, принялась что-то печатать на компьютере. Потом ответила:

– Нет, у нас записано, что вас нужно разбудить в восемь.

– Хорошо. Тогда нельзя ли выяснить, кто нам звонил?

– Минуточку, – ответила женщина, и пару секунд спустя мужской голос сказал:

– Алло?

– Добрый день. Нам кто-то звонил, но повесил трубку. Вы не могли бы сказать, кто это был?

– Не знаю, – ответил мужчина. – Он спросил, здесь ли остановилась Элли Уотт, я сказал, что да. Он спросил – насколько, я ответил – на двое суток, и он попросил с ней соединить.

Твою мать.

– Что-то случилось? – спросил мужчина.

– Простите, не могли бы вы описать его голос?

Кэмден уже проснулся окончательно и сидел в постели, нервно глядя на меня. Одеяло сбилось складками у его живота.

– У него был акцент. Очень слабый. Кажется, мексиканский.

– Спасибо, – выдохнула я в телефон и бросила его на стол. Руки безвольно повисли вдоль тела. Кэмден, одной рукой удерживая одеяло у пояса, второй сбросил звонок.

– Хавьер? – спросил он. Я резко дёрнула головой.

– Видимо, да.

– Нам пора?

– Да, блин, нам пора.

Мы натянули одежду, собрали вещи, выбежали из комнаты. Рванули по лестнице, которая вела не в главный холл, а в коридор сбоку гостиницы. Они сказали Хавьеру, что я пробуду здесь пару дней. Он должен был так думать как можно дольше.

Утренний воздух был свежим и ясным. Когда мы добрались до нашей машины вдоль нескончаемой парковки, солнце уже всходило над горами Аризоны на другой стороне реки. Мы поехали так быстро, как только могли без опаски привлечь к себе лишнее внимание.

– Как, на твой взгляд, он нас нашёл? – спросил Кэмден. Вопрос был довольно невинный, но мои глаза сузились сами собой. Я хотела доверять Кэмдену. Честное слово, хотела.

Я покачала головой, выруливая на 40-ю автомагистраль.

– Понятия не имею. У него свои методы.

– Значит, ты не можешь быть уверена, что сейчас за нами не следит спутниковая система или ещё какое дерьмо? – Он крепко сжимал в руках клавиатуру, с трудом контролировал свой голос. Я постаралась не смеяться.

– Я же не Джейсон Борн[18]. Свои методы – значит, за него делают эту работу какие-то люди. Не настолько серьёзные, они ведь не на правительство работают. Может быть, он просто рассчитал, что я собираюсь отмывать деньги, и стал просматривать все казино поблизости.

– Здесь много казино.

– У него много людей. Вот поэтому в следующий раз мы запишем тебя как Коннора Маллоя.

– В следующий раз? Куда мы поедем в следующий раз?

– В Вегас, детка.

Он сел поудобнее, нацепил очки.

– В Город Грехов, значит. Звучит заманчиво.

И в облаке пыли мы покинули Лафлин.

Глава семнадцатая

До Лас-Вегас-Стрип мы добрались довольно быстро. Движение здесь было тихое, медленное. Мы оба молчали, думая каждый о своём. Я старалась выбросить из головы мысли о том, что Хавьер где-то рядом и выслеживает меня, как гончая собака; вместо этого я планировала следующие действия. Нам надо было действовать без ошибок. Играть по-крупному. Остановиться в крутом отеле, посещать лишь элитные казино, такие как «Венециан», «Уинн», «Монте-Карло». Играть, проигрывать крупные суммы и хохотать над этим за дорогими коктейлями. Изображать идеальную, неприлично богатую пару. А потом уехать.

Было людно, ослепительно солнечно и тепло. Казалось, почти все здесь пьяны, чересчур откровенно и ярко одеты. Если честно, я им завидовала. Кажется, у меня никогда в жизни не было отпуска. Я работала без выходных, и моя работа заключалась в том, чтобы притворяться кем-то другим. Я выбрала, где нам остановиться, подъехала к отелю «Арья». Кэмден наклонил голову, смерил взглядом высокое сияющее здание.

– Впечатляюще, – сказал он. – По-видимому, у Коннора Маллоя порядочно денег.

– Это точно, – сказала я, паркуя машину. – У нас обоих их полно. Мы богаты и можем как следует потратиться, чтобы как следует выиграть.

Он нервно кивнул. Мы вышли, я протянула парковщику пятьсот долларов и сказала, что моя машина – ценный раритет и нужно как следует присматривать за ней, чтобы уберечь от посторонних взглядов. Парковщик с радостью согласился и сказал, что будет следить за ней очень внимательно. Вот и хорошо.

Войдя, мы зарегистрировались в номере по новому паспорту Кэмдена. Я нажала кнопку, и плотные жалюзи, закрывавшие от света, поползли вверх, открыв вид на бассейн и невыносимо блестящий отель напротив. Мы поставили чемоданы под кровать.

– С чего начнём? – спросил Кэмден, закинув руки за голову. Я вновь изо всех сил постаралась не смотреть на татуировки, покрывавшие его бицепсы. Мне вновь это не удалось.

– Для начала нужно обзавестись красивой одеждой. По-настоящему красивой. Ты должен стать похожим на Джеймса Бонда.

– Разве Джеймс Бонд носит очки?

– Если и носит, то только очки-рентген. Придётся делать вид, что это они.

Кэмден впервые за долгое время улыбнулся.

– Очки-рентген мне не нужны. Я ведь уже видел тебя голой и в любой момент могу представить.

Я закатила глаза, принялась копаться в сумках. Да уж, мне нужно было радикально менять гардероб. И ботинки не годились.

Кэмден подошёл к окну, выглянул. В солнечном свете его силуэт выглядел очень впечатляюще – широкие плечи, узкий торс.

– Не рановато ли для азартных игр?

– Они подождут до вечера.

– А что мы будем делать столько времени? – Он повернулся и посмотрел на меня.

Я пожала плечами.

– Нам многое предстоит сделать.

– Мы пойдём в бассейн, – вдруг заявил он, проходя мимо меня.

– Что? Мы не можем пойти в бассейн!

Он вынул из чемодана плотную пачку купюр, переложил в бумажник.

– А почему нет?

– Потому что. Мы не на каникулах, Кэмден.

Он скрестил руки на груди.

– Это я знаю. Но больше нам заняться нечем, а торчать в номере я не собираюсь. Я устал, и от меня наверняка воняет. Я хочу принять душ – не сомневаюсь, что и ты тоже, – а потом на часик отправиться в бассейн и расслабиться. Что не так?

– Да всё, – ответила я. – С какой стати нам расслабляться, когда мы уходим от погони?

– Ты почти всю жизнь только и уходишь от погони, – сказал он, подходя ближе ко мне.

– И что?

– Я думаю, тебе надо переосмыслить эту жизнь. Всего один час!

Теперь пришёл мой черёд скрестить руки на груди. Время у нас было. Я устала после долгой поездки. Может быть, расслабиться и очистить разум мне в самом деле не помешало бы. Но, не считая того факта, что Хавьер был здесь, я знала об этом, и, следовательно, не могла расслабиться… Я всегда ненавидела бассейны. Это звучит глупо, но когда ты изо всех сил стараешься скрыть своё уродство, ты избегаешь ситуаций, в которых точно окажешься без штанов. У меня даже купальника никогда не было, только в детстве.

Я посмотрела на часы, висевшие на стене.

– Ладно, ты иди, а я скоро присоединюсь.

Кэмден с подозрением посмотрел на меня, поджал губы.

– Обещаешь?

Я кивнула. Он взял со стола ключ, вышел из комнаты. Когда он ушёл, я рухнула на кровать. Я не понимала, почему Кэмден так беззаботно себя ведёт. Пойти полежать у бассейна? Как можно лежать у бассейна, зная, что за тобой следят? Ну то есть следили, конечно, не за ним, но тем не менее.

Я вновь занервничала. Может, он так спокойно себя ведёт, потому что сейчас меня подставит? Может, он специально предложил пойти в бассейн? Он знал о моих шрамах. Знал, что я не соглашусь. Знал, что не составлю ему компанию. Может быть, он прямо сейчас обо всём договаривается с Хавьером? Я чувствовала себя сраной мишенью.

– Я тебе покажу, – сказала я вслух. Взяла сумку и всё, что мне требовалось, выбежала из номера. Спустившись вниз на лифте и пройдя половину отеля, я добралась до бассейна и едва не ослепла. Всё вокруг было таким белым. Будто я оказалась в аду, замаскированном под рай. Белая униформа официанток, белые полотенца, белые стулья. Вода в бассейне – бледно-голубая до такой степени, что тоже казалась белой. Мои глаза жгло, пока я не надела солнцезащитные очки.

Территория была огромной, несколько бассейнов на выбор. Я понятия не имела, где Кэмден и здесь ли он вообще. Я стояла у раздевалок, обводя взглядом загорелых студентов, толстых туристов, визжащих детей, стайки подружек. Наконец заметила его на другой стороне самого большого бассейна. Он сидел там один и читал книгу. В паре шезлонгов от него фигуристые блондинки поджаривали свои щедро политые маслом задницы. Время от времени Кэмден бросал на них взгляды, и я ощутила едкую горечь. Неужели я собиралась ревновать его ко всем, на кого он посмотрит? Я сходила с ума.

Решила рискнуть. Прошла мимо бассейна с самым естественным видом. Как будто все женщины Вегаса ходили загорать исключительно в грубых ботинках, джинсах и грязноватых топах.

Я встала напротив его шезлонга и вновь, сама того не желая, обвела восхищённым взглядом его фигуру – по счастью, очки скрывали этот взгляд. Твою же мать. Он был шикарен. Эти красотки в бикини явно на него пялились. Они недовольно посмотрели на меня, я на них тоже – но увы, этого они увидеть не могли.

– Привет, – сказала я Кэмдену. Он оторвал глаза от книги – нового романа Нила Геймана – и расплылся в улыбке. Я едва не растаяла.

– Я ждал, что ты придёшь, – он похлопал по соседнему шезлонгу. Я улыбнулась чересчур самодовольно, осмотрелась. По счастью, никто не пёр на меня, как танк. Ну и хорошо.

Я молчала, глядя, как капли пота стекают по его прессу, потом села. Он положил мне на колени небольшой пакет.

– Это тебе, – сказал он. Я заглянула внутрь.

– Что там?

– Достань и посмотри.

Если там бомба, подумала я, то будет не очень приятный сюрприз.

– Я забыл дома плавки, так что пришлось купить новые. Подумал, что у тебя тоже может не быть купальника.

Я взяла пакет в руки осторожно, как ребёнка (а детей я, кстати сказать, боюсь не меньше змей). Достала купальник – бледно-жёлтое бикини, не самое скромное, но скрывавшее больше, чем купальники блондинок. И всё же я такое не надела бы никогда в жизни.

Я натянуто улыбнулась, стараясь показать своё расположение.

– Очень красивый купальник, Кэмден. Но я не собираюсь плавать.

Я хотела было убрать его обратно в пакет, но Кэмден внезапно с силой сжал моё запястье. Я должна была бояться Кэмдена, а не бикини.

– Ты не можешь просто сидеть тут в джинсах и ботинках, Элли, – сказал он с внезапной серьёзностью.

– Нет, могу, – ответила я, обведя глазами пляж. Его тон действовал мне на нервы.

Хватка стала крепче. Я попыталась выдернуть руку, но Кэмден не выпускал. Он наклонился ко мне, сдвинул очки на переносицу.

– Ты наденешь купальник. Нет никаких причин его не надевать.

Я нахмурилась.

– Причина есть, и очень серьёзная, – прошипела я, – и ты её прекрасно знаешь. Ты уже попытался надеть на меня мини-юбку. Этот вариант не лучше.

– Ты должна побороть свои страхи. Перестать беспокоиться, что подумают люди.

– Я не должна делать ничего, что ты мне скажешь, – отрезала я.

Он притянул меня к себе, и я ахнула. Мне было не больно, только страшно от того, что он так себя ведёт. Я посмотрела по сторонам – не видел ли кто, но лишь блондинки обеспокоенно взирали на нас. Может быть, подумала я, мне придётся звать их на помощь.

Он пригнулся к самому моему лицу, впился в меня глазами, ища что-то в моих чертах, и то, что он нашёл, его взбесило.

– Ты будешь делать всё, что я скажу. Мне наплевать, что это ты придумала уехать из Палм-Вэлли и притащиться сюда, что твой бойфренд за нами гонится. Не забывай – ты здесь только потому, что этого хочу я. Не забывай – ты в моей власти.

Значит, вот оно что? Я посмотрела ему в глаза.

– Думаешь, я в твоей власти? Нет, не я, только моя судьба. Мной самой ты не можешь распоряжаться, – я дёрнулась, и он наконец выпустил меня.

Я не сводила с него взгляда, боясь смотреть по сторонам, но слышала, что блондинки нервно шепчутся. Я их не винила. Кому приятно смотреть, как ссорятся пары? А мы даже парой не были.

Я встала, взяла пакет с бикини. Кэмден посмотрел на меня.

– Ты так боишься, Элли Уотт. Ты боишься показать миру, какая ты на самом деле. Боишься показать свои шрамы, потому что в ту же минуту, когда ты это сделаешь, тебе придётся покончить со своей злостью. Покончить с погонями. И кем ты тогда будешь?

Я не знала.

– Пошёл ты, – тихо сказала я и бросила пакет ему в лицо. Слёзы наворачивались на глаза, и я ненавидела себя за эти слёзы. Я ненавидела себя за то, что едва не кричу на него при посторонних. – Что ты хочешь доказать, унижая меня? Ты хочешь сравнять счёт?

Он ничего не ответил – лишь смотрел на меня, раскрыв рот, нахмурившись. Я повернулась и убежала, всхлипывая, уже не в силах сдержать рыданий. Они слишком долго во мне копились. Я бежала мимо длинной белой стены шезлонгов, люди поворачивались и смотрели на меня. Бежала по роскошной площадке с маленьким фудкортом, бежала всю дорогу до лифта.

Я попыталась приложить карточку, чтобы лифт повёз меня вверх, но ничего не получалось. Сползла по стене на пол, слёзы мешали видеть. Вошли две пожилые женщины, приложили свои карточки, и одна из них ласково спросила:

– На какой этаж, милая?

– На семнадцатый, – пискнула я, и они нажали на нужную кнопку, не задавая лишних вопросов. Храни их Господь.

Добравшись до своего этажа, пошатываясь, я побрела в номер. На этот раз карта сработала. Я открыла дверь, рухнула на кровать и дала волю слезам. Я плакала обо всём, что испортила, и обо всём, что не могла исправить. Я плакала о том, что так и не смогла принять свои недостатки. Я плакала о детстве, которого у меня никогда не было, и о будущем, которого сама себя лишила. Я плакала о своих родителях, которые, я знала, по-своему меня любили, и без них мне было ещё хуже. Я плакала о своём одиночестве, о том, что не знала отдыха, не знала, кто я на самом деле. Я плакала, пока во мне не осталось ни капли слёз, а потом, когда совсем ослабла от рыданий, в комнату вошёл Кэмден. Медленно подошёл ко мне, сел на кровать. Помолчал немного, а потом прошептал:

– Элли?

Я не ответила. Я не могла.

– Элли, – вновь сказал он, – я знаю, что поможет тебе обрести покой.

Если он предложит медитировать, подумала я, то я снова разрыдаюсь.

– Будет больно. Но они станут прекрасными. Даже прекраснее, чем сейчас.

Его слова прозвучали достаточно странно, чтобы я подняла голову и посмотрела на Кэмдена. Вид у него был притихший, глаза красные, руки сложены на груди.

– Я смогу подчеркнуть твою красоту, найти в хаосе узоры. Ты будешь гордиться тем, что у тебя есть.

Я вытерла нос одеялом – очень непривлекательный жест.

– О чём ты? – хрипло спросила я.

Порывшись в чемодане, он вынул маленький серебряный футляр. Раскрыл его и показал мне. Он был похож на его набор для тату, но меньше. Только машинка, пара игл, краска, перчатки, копировальная бумага и что-то ещё, что – я не поняла.

– Это маленький тату-набор, – сказал Кэмден. – Я собрал его пару лет назад, решил, что буду хранить в ящике для перчаток. Никогда не знаешь, придётся ли срочно сделать тату.

Я приподнялась на локтях и посмотрела на него.

– Тебе нужно срочно сделать тату?

– Элли, – сказал он, садясь рядом, – позволь мне зататуировать твои шрамы.

Я не знала, что ответить.

– Это вообще возможно?

– Если шрамы старые, то да. Я видел, как мастера превращали шрамы в настоящие шедевры. Одной женщине удалили грудь, и на этом месте она выколола цветок.

– Будет жутко больно, – мои шрамы сильно болели, стоило даже коснуться их слишком грубо. Кэмден кивнул.

– Да, может быть больно. Но ты сильная. И боль того стоит.

Я встряхнула головой, пытаясь найти во всём этом какой-то смысл.

– Ты мне не доверяешь? – спросил он.

Нет. Не доверяла. Хотела доверять. Но не могла. Да, я ошибалась насчёт его связи с Хавьером. Его телефон по-прежнему был у меня, и никаких странных звонков или сообщений не наблюдалось. Но готова ли я была доверить ему своё тело, позволить превратить в нечто прекрасное? Доверяла ли я его таланту, его искусству, его страсти?

Да.

– Будет очень больно? – спросила я.

– Чуть больнее, чем обычная татуировка. Я наколол тату на ступне. Вот примерно так и будет больно.

Я скорчила гримасу.

– Правда, что ли?

Он стянул сандалию и показал мне логотип группы Wu-Tang Clan.

Я рассмеялась.

– Ты серьёзно?

– Я одно время увлекался рэпом и слушал всю эту хрень. Но, наверное, всегда думал, что перерасту эту фазу, ты же видишь место расположения.

Я не могла перестать улыбаться, и это мне нравилось.

– Чувак, Лос-Анджелес тебя изменил.

– Попытался изменить. Но я вновь стал собой.

Мы переглянулись.

– Ну что, согласна, Элли?

Я посмотрела на свою ногу, скрытую денимом. Ну а почему нет? Какая мне разница? Если он смог наколоть логотип рэп-группы, я смогу выдержать тату на шрамах.

– Это не повлияет на наши сегодняшние планы?

Он улыбнулся, стал раскладывать содержимое чемоданчика на роскошном одеяле.

– Это займёт максимум часа три. Ты сможешь ходить, но, наверное, тебе не следует надевать брюки. Ногу я перевяжу крепко. Никто не догадается.

– Всего три часа?

– Сначала я займусь самой заметной частью твоей ноги. Не стоит делать всё сразу. Остальное – в следующий раз. Если наденешь свободное и длинное платье или юбку, всё будет в порядке.

Я сглотнула, внезапно занервничав.

– Мне, наверное, нужно выпить?

Он покачал головой.

– Не стоит. Ты потеряешь много крови. Но ты выдержишь. Обещаю.

И под ярким солнечным светом я разделась до белья, легла на полотенца, которые Кэмден расстелил на кровати. Затаив дыхание, он обвёл взглядом мои ноги от пальцев до бёдер, как будто никогда их не видел.

– Господи, – прошептал он, и мне показалось, что его взгляд проникает мне под кожу, – я и забыл, что ты уже шедевр.

Смутившись, я теребила в руках края полотенца.

– Что ты хочешь наколоть?

– Что подскажут твои шрамы, – сказал он.

Я откинулась на кровать. Он стал готовиться. Мне не хотелось смотреть. Хотелось отключиться. Я смотрела в окно, на отель «Рио-Олл-Свит», блестевший под ярким солнцем. Спустя несколько секунд зажужжала игла, живая, готовая изменить меня.

Мои пороки были в руках Кэмдена.

Глава восемнадцатая

Тогда.

Девочка стояла у входа в тату-салон и упорно мотала головой. Она пообещала любимому человеку, что они вместе сделают татуировки, но в последний момент струсила.

– Ну решайся, ангел, – упрашивал Хавьер, гладя её руку. – В первый раз всем страшно. Это как секс, только о потере девственности никто не узнает, в отличие от тату.

Но я-то знаю, подумала она, не в силах сдержать улыбку. Девственности её лишил Хавьер несколько месяцев назад, и все эти несколько месяцев они говорили о том, чтобы вместе сделать тату. У него уже было несколько: большой крест на спине, имя матери на бицепсе. У девочки не было ни одной.

Они решили наколоть по цитате из песен, которые выберут друг для друга. Хавьер выбрал Dire Straits, «On Every Street».

Девочка любила эту группу, но никогда не понимала, почему эта песня у него ассоциируется с ней. Она была о женщине с обиженным взглядом, отпечатки пальцев которой где-то остались, и мужчине с татуировкой «Сердцеед», искавшем её лицо на всех улицах ненасытного города. Хавьер отвечал – что бы ни случилось, он всегда будет искать её на всех улицах. В то время это казалось девочке романтичным. И теперь в каком-то роде тоже. Но она не знала, как вложить всё это в татуировку. В песне были слова о луне, висевшей вверх ногами, и ей показалось, что это неплохая цитата. Но Хавьер посоветовал выколоть три ноты, услышав которые, она плакала. Ей казалось, она чувствует, как одинок герой песни. Всего три ноты, в которых звучала вся боль потери возлюбленного, поиски которого никогда не приведут к цели. Ей казалось, что эти ноты – словно удары сердца, которые отдаются эхом в тёмном коридоре.

Она выбрала для Хавьера песню Nine Inch Nails «Wish». Мрачную, ритмичную, чуть дёрганую, но одну из самых её любимых. Она не знала, о ком эти таинственные слова, мечта о том, «чтобы мир был полон тобой» – о ней или о Хавьере?

Он решил наколоть на запястье лишь одно слово из этой песни – «мечта». Он сказал, что всегда мечтал встретить такую женщину, и каждый раз, глядя на своё запястье, он будет вспоминать о том, что мечты сбываются.

Но, несмотря на все слова поддержки, девочка боялась. Не только боли, но и того, что татуировка останется с ней навсегда напоминанием о будущем, которого может и не случиться. Сможет ли она много лет спустя смотреть на свою руку и вспоминать, что Хавьер готов был её искать? Сможет ли слышать этот пустой, отчаянный звук?

Хавьер всегда говорил – она навсегда запомнит первый секс и первую татуировку. Он хотел как можно сильнее впечататься в её тело. И в глубине души, гораздо глубже рассудка, глубже, чем любовь, секс, ложь и власть, девочка сохранила в себе чувство, что Хавьер присвоил её себе навсегда.

После долгих отбрыкиваний и уговоров под облаками, нависшими над Оушен-Спрингс, как влажная и властная рука, девочка, как обычно, сдалась. Она не могла отказать Хавьеру. Именно поэтому через год татуировка въелась ей не только под кожу. Она не собиралась влюбляться в Хавьера. Она не понимала даже, как так вышло, как её притянуло к мужчине, совершавшему очень плохие поступки, работавшем на организацию, очень плохо поступившую с ней.

Но когда тебе двадцать, твоё сердце творит что хочет, и при определённом раскладе получает что хочет. Юность и наивность слишком сильно сказались на девочке, теперь называвшей себя Эден Уайт.

Хавьер целовал её руку, смотрел на неё, не отрываясь, пронзительным взглядом жёлто-зелёных глаз, которые её и покорили.

– Я надеюсь, что навсегда останусь частью тебя, Эден, – убеждённо сказал он. – А ты – частью меня. Мир без тебя – как песня без музыки. Никогда не будет целым.

Щёки девушки вспыхнули. Хавьер мог быть очень романтичным и, как ни удивительно, всегда говорил всерьёз. Его жизнь была бурной и полной страстей, и, выполнив заказы Трэвиса – человека, с которым ей ещё предстояло познакомиться, – он с той же страстью отдавался любви. Девочка легко забывала, с кем имеет дело, потому что рядом с ним становилась бесценным бриллиантом, его королевой.

Немногим позже, но уже слишком поздно она увидела змею, готовую выползти из клетки. И это было страшно.

Девочка глубоко вздохнула и, оперевшись на руку Хавьера, вошла в салон. Спустя час они вышли со следами на коже. Её рука, туго перевязанная, сильно кровоточила; песня, выбранная Хавьером, сочилась кровью.

Это стало первым предупреждением.

Сейчас

Сказать, что мне было больно, значило бы ничего не сказать; боль была такая, что мне пришлось чем-то зажать рот. Полотенце, казалось, сжевала непослушная собака, но это было лучше, чем визжать – хотя несколько раз я не сдержалась.

Всё это время я смотрела в окно, представляя, будто парю над шумной толпой у бассейна. Иногда бросала взгляд на Кэмдена, полностью погружённого в работу. Он был похож на скульптора, отсекающего уродство, создающего красоту. То, что напоминало голую ветку, растущую от ступни, понемногу стало пышно цветущей вишней. Линии, пересекавшие друг друга, Кэмден превратил в узлы побегов, мою мёртвую кожу покрыл живыми цветами.

Когда он закончил, вытер пот со лба и стянул перчатки, я готова была расплакаться. Не только потому что боль наконец закончилась, но и потому что моя душевная боль обратилась в нечто потрясающее. Впервые в жизни я смотрела на свою ногу без отвращения, злости и стыда. Я чувствовала радость и гордость. И, хотела я это признавать или нет, я чувствовала благодарность.

Кэмден…

Я не могла подобрать слова. Я смотрела на него, повторяя только «Спасибо».

– Пожалуйста, Элли, – ответил он. – И тебе спасибо. Теперь ты сможешь увидеть то, что я видел всегда.

Моё горло сжалось, я сглотнула. Заметив это, он поднялся, принёс мне стакан воды из ванной. Я залпом выпила его и всё же была бессильна произнести хоть слово.

– Ну что, закончила восхищаться моей работой? – спросил он, подмигнув. По правде сказать, я и не думала, что буду настолько восхищена. Розовые лепестки вишни были такими пышными, яркими, живыми, будто моя нога и впрямь была цветущим деревом. – Теперь я тебя перевяжу.

Я кивнула и тут же вздрогнула, потому что он начал оборачивать мою ногу бинтами. Он работал быстро и бережно, обращаясь со мной как с величайшей ценностью. Было что-то трогательное в том, что он так обо мне заботится. Я не хотела говорить ему, что справлюсь и сама, – мне было приятно, что это делает он. Мне нужны были его прикосновения, его внимание. Всё это.

Закончив, он велел мне лежать смирно. Солнце уже садилось, небо Вегаса над блестящими зданиями становилось коралловым. Кэмден считал, что, если я весь вечер намерена ходить, сейчас ноге надо отдохнуть. Когда он уложил её на подушку, я спросила:

– А как быть с одеждой? Мне нужна красивая одежда и обувь, а времени у нас мало.

Посмотрев на меня, он улыбнулся во весь рот.

– Об этом позабочусь я.

Пфф. Как будто я позволю подбирать мне одежду.

Крепко сжав большой палец моей ноги, Кэмден рассмеялся.

– Подумаешь, выбрал тебе леопардовые легинсы, ты уж и решила, что у меня нет вкуса. Доверься мне! Твой размер я знаю. И чувствую.

Его прикосновения наполняли всё моё тело теплом. Я старалась не думать об этом, как и о том, что лежу перед ним в кровати, раздетая до белья, раздвинув ноги.

– И обуви тоже?

Наклонившись, он поднял с пола мой ботинок, посмотрел на подошву.

– Восьмой.

– Только я ненавижу высокие каблуки. Не могу на них ходить.

– Ладно, не куплю тебе высокие каблуки.

– Бинты будут видны.

– Ну, значит, кто-то увидит бинты. Люди здесь постоянно делают татуировки. Уверен, даже богатые люди.

– Мне придётся надеть…

– Длинное платье, – закончил он. – Я знаю. Просто доверься мне. Я знаю, что делаю.

И он ушёл, оставив меня лежать в постели, перевязанную и обездвиженную. Я включила телевизор, посмотрела несколько серий «Разрушителей легенд», а потом начала беспокоиться. Не о том, какую одежду он мне принесёт – хотя представила себе туфли на платформе, как у стриптизёрш, ягуаровые мини-юбки и топы, больше похожие на лифчики, – а о том, только ли за этим он пошёл.

Я должна была принять решение, причём прямо сейчас. Нельзя было продолжать оставаться в этом смутном состоянии выбора между тем, доверять Кэмдену или не доверять. То мне казалось, что я могу это сделать, в следующую секунду – что нет. Я чувствовала раздвоенность, и это было нечестно по отношению к нему. Нужно было решить, что чувствовать, и придерживаться этих чувств. Но поскольку второй путь я обрубала, и то и другое было рискованно.

Я изучала узоры на потолке и пыталась проследить свои мысли. На них наводил сам Кэмден. Он развёл меня, когда я пыталась развести его. У него были доказательства, чтобы упечь меня за решётку или, по крайней мере, добиться ордера на мой арест. Был отец, который ничего не хотел так сильно, как добиться справедливости относительно меня. У Кэмдена были серьёзные проблемы с самоконтролем и своеобразные способы заставить меня расплатиться за грехи. Он встречался с Хавьером, Раулем и Алексом, выяснил, что за меня назначена приличная цена. Причин не доверять ему хватало.

Но, несмотря на все мои подозрения, всё сводилось к двум аргументам. Во-первых, все эти возможности у него были, но ни одну из них он не использовал. Может быть, он просто откладывал на потом – этого я узнать не могла. Но чем больше времени мы проводили вместе, тем запутаннее становилось положение. Если он просто хотел от меня избавиться, это следовало бы сделать намного раньше. Вторая причина была проще и откровеннее: я доверяла ему, потому что чувствовала, что ему можно доверять. Считайте это шестым чувством или первобытным инстинктом, но так и было. Я доверяла ему, потому что чувствовала, что могу и должна.

Можно ли было доверить свою жизнь интуиции? Я была в Городе Грехов, где люди делали это ежедневно. Мне нужно было почувствовать себя крутым игроком, которого я изображала, и взять на себя риск.

Приняв это решение, я физически ощутила, как снизился уровень тревожности. Было куда проще беспокоиться лишь о чём-то одном. Должно быть, я так расслабилась, что уснула, потому что, когда открыла глаза, уже стемнело и явился Кэмден, держа в руках несколько тяжёлых пакетов с одеждой и коробок с обувью.

– Игра гораздо интереснее, – сказал он, театральным жестом опуская пакеты на пол, – если играть в магазине Армани, а не в секонд-хенде.

– Ну, кто первый? – спросила я с интересом, садясь в кровати.

– Ты, – ответил он. – Себе я купил только смокинг. Надеть его сейчас – значит разрушить впечатление потом.

Чувствуя себя Ким Новак в фильме Хичхока «Головокружение», я смотрела, как он разворачивает пакеты и раскладывает на кровати платья. К моему изумлению, все они оказались прекрасны. Несмотря на все заскоки, вкус у Кэмдена был безупречный.

Одно платье было оливково-зелёным, без бретелек, совсем простым, но красивым; другое – с лямкой на шее, из струящейся золотистой ткани, которая, казалось, вот-вот растает; третье – длинное, чёрное, шёлковое, с декольте, доходившим до пупка, и вырезом на спине, доходившим едва ли не до ягодиц. Тонкое чёрное кружево чуть прикрывало вырезы, и на первый взгляд платье казалось куда более целомудренным, но если приглядеться поближе… Оно было откровенным, смелым, элегантным. Оно было идеальным.

– Мне оно тоже понравилось больше всех, – сказал Кэмден, заметив, что мой взгляд задержался на этом платье. – Я решил, что к нему подойдёт вот это.

Открыв обувную коробку, он показал мне пару плетёных сандалий на скромном каблуке. Лямки в форме переплетённых роз переливались сотнями блестящих стразов. Не так уж и скромно.

– Они прекрасны, Кэмден, – хрипло прошептала я. – Скажу честно, я чувствую себя кем-то вроде Золушки.

– Ну, я-то уж точно не прекрасный принц, – ответил он, убирая остальные платья. Я любовалась изгибами его бицепсов.

– И слава богу, – ответила я, вконец осмелев. – У прекрасного принца не было ни такого тела, ни татуировок.

– Ни такого члена, – добавил он с ухмылкой. Я закусила губу. Мой взгляд сам собой скользнул к его ширинке.

– Иначе Золушка точно не вернулась бы домой в полночь.

– А во сколько вернёмся мы? – спросил он.

– Как только отмоем последнюю купюру.

Я осторожно поднялась, стараясь не наступать на ногу. Она ощущалась тяжёлой, но уже не так болела.

– Отвернёшься? – спросила я, но он лишь взволнованно взъерошил волосы.

– Не-а. Я купил тебе эти наряды. Я заслуживаю шоу.

Он стоял напротив меня в окружении коробок и сумок, нас разделяли две кровати. На его губах плясала игривая улыбка, но взгляд был серьёзным. Не похотливым, а нежным. Его черты были брутально прекрасны. Я не могла сопротивляться, и он это знал.

Я стянула через голову топ, бросила на ковёр и осталась в одном нижнем белье, чёрном с кружевной отделкой. Взгляд Кэмдена напрягся, будто включилась система самонаведения. Я завела руки за спину и со всей элегантностью, на какую была способна, расстегнула застёжку и сбросила бюстгальтер. Кэмден смотрел.

Его взгляд, его поза, само его присутствие вызвали у меня образ волка, готового наброситься, но он не шевелился. Его глаза скользили вверх и вниз по моему телу, как шёлк, и по моей спине бежали мурашки. Он заводил меня, даже не касаясь моего тела.

Хотя платье этого не требовало, я стянула стринги и перешагнула их, оставшись абсолютно голой, не считая забинтованной ноги. Кому угодно мой вид показался бы довольно глупым, но только не Кэмдену. В его глазах я видела себя фениксом, восстающим из пепла, как тот, что был наколот на его бедре. Теперь я стала его татуировкой.

Медленно подойдя к нему так грациозно, как мне ещё никогда не удавалось, откинув плечи и высоко держа голову, я жестом указала на платье.

– Поможешь мне?

Он облизнул губы, возможно, сам того не желая, но меня тут же ожгло между ног. Он наклонился, взял платье, медленно расстегнул молнию сбоку, не глядя мне в глаза. Я закинула руки за голову, выставив вперёд обнажённую грудь. Он поднял платье над моей головой, набросил на меня, проведя по соскам костяшками пальцев, и я сжала губы, не в силах подавить дрожь.

Он натягивал на меня платье так медленно, словно это требовало усилий. Моя кожа напряглась, вожделея. Он подошёл ближе, чтобы накрыть платьем мои бёдра, и положил на них руки. Подол платья тихо опустился на пол.

Полностью одетая, я опустила руки. Он был так близко, слишком близко. Его ладони обжигали мне бёдра.

– Спасибо, – прошептала я, отводя глаза от его горящего взгляда.

– Ещё кое-что, – сказал он, отойдя чуть в сторону. Наклонился и, порывшись в сумке, вынул небольшую коробочку. Прежде чем я успела что-то сказать, раскрыл её, и я увидела сверкающие тяжёлые серьги с бриллиантами на голубовато-серой бархатной подкладке. Я никогда не видела так близко такого сияния.

И пусть даже Кэмден купил их на украденные деньги, пусть даже мы так шикарно оделись, чтобы отмыть эти деньги, всё это подтверждало мои слова о Золушке. Я чувствовала себя принцессой.

– Они прекрасны, – сказала я, взяв коробочку из его рук. Наши пальцы соприкоснулись. – Спасибо. Наверное, осталось накраситься и уложить волосы.

Он просиял улыбкой и отшагнул в сторону.

– Я знал, что ты это скажешь.

Я улыбнулась ему и, взяв косметичку, скрылась в ванной. Лишь закрыв за собой дверь, я выдохнула. Сердце колотилось с бешеной скоростью, напряжение нарастало с такой силой, что мне пришлось бежать от него. В тот момент, когда я решила довериться Кэмдену, мне вновь захотелось отдать ему своё тело. И, видимо, первым шагом стала татуировка.

Заколов волосы шпильками, я нанесла классический макияж: чёрную подводку, красную помаду. Серьги, самые прекрасные в мире, отражались в свете ванной, блики играли на моих плечах, как танцующая волшебная пыльца.

Выйдя в зал, я увидела Кэмдена у бара, разливавшего по бокалам шампанское. Мне показалось, что, ещё подходя к нему, я услышала щелчок пробки.

Он выглядел… нет, не имеет смысла пытаться описать, как он выглядел. Всё равно ничего не вышло бы. Он был одет в великолепно сшитый, изысканный и соблазнительный смокинг. Блеск его чёрных лацканов, галстук-бабочка в сочетании с взъерошенными чёрными волосами, кольцо в носу и очки… Он казался настоящим шпионом. Мне пришлось сжать зубы, чтобы моя челюсть не упала на пол.

– Ну и ну, мистер Бонд, – сказала я, приблизившись.

– Ну и ну, мисс Уотт, – ответил он, протягивая мне бокал. Пузырьки сияли и искрились. – Пора опорочить этот город.

Мы чокнулись бокалами.

Глава девятнадцатая

Разодетые в пух и прах, мы с Кэмденом обращали на себя все взгляды, куда бы ни заходили. Сотрудники казино смотрели на нас с уважением, а не настороженностью. Мы выглядели как положено и вели себя как положено, не вносили разом сумму больше семи тысяч долларов, и это позволило нам не навлечь на себя подозрение. Одним казино мы, конечно, не собирались ограничиваться. Для начала посетили «Космополитан», следом «Монте-Карло», потом отправились в «Венециан», «Палаццо», «Уинн» и, наконец, «Белладжио». Оставили его на десерт. Моя нога сильно болела и зудела, лямки туфель, усеянные стразами, нещадно впивались в кожу, но мы внесли двадцать пять тысяч и двадцать четыре из них отмыли. Мы потеряли только одну тысячу за всё время нашей беготни, так что можно было назвать нас молодцами.

До изысканного «Белладжио» мы добрались к часу ночи, до смерти уставшие. Нам позволяли продержаться только «Рэд Булл» и кофе, алкоголь мы старались пить по минимуму. Весь вечер мы были на взводе, и лишь к полночи – часу Золушки – немного расслабились. Я решила, что на сегодня мне хватит, со своей задачей мы справились. Кэмден же захотел поиграть в «блэк-джек» на свои деньги. Немножко, просто ради развлечения. Было приятно сидеть с ним рядом эдакой «фам фаталь» и подсказывать, брать или не брать ещё карту. К тому же за другими игроками было интересно наблюдать. Когда я не заглядывала Кэмдену через плечо и не следила, чтобы кольцо на соске не выпирало из-под кружев, я смотрела на всех этих людей и думала, какую историю они могут рассказать.

– Выпить хочешь? – спросила я, наклонившись к уху Кэмдена, придвигавшего к себе карты. Да, ещё мне доставляло удовольствие делать вид, будто мы пара из высшего общества. Я шептала ему на ухо всякую чепуху, дышала ему в затылок и метала в него двусмысленные взгляды. Это было игрой и в то же время не было.

– Да, пожалуй. – Он передал мне купюру. – Что-нибудь, что поможет мне побыть в форме ещё час.

Я коварно улыбнулась, взяла купюру и стала, крадучись, пробираться сквозь лабиринт столиков и автоматов к бару. Крадучись – потому что в таком наряде трудно было не чувствовать себя Джессикой Рэббит[19].

Почти в любом казино есть несколько баров; тот, что с закусками, – обычно посреди первого этажа. Бармену я нравилась, поэтому он делал мне хорошие скидки на крепкий алкоголь, а «Рэд Буллом» поил вообще бесплатно. От столика Кэмдена, расположенного позади нескольких автоматов, бар был расположен довольно далеко, так что видеть друг друга мы не могли, но могли писать сообщения. Телефон я ему вернула.

Видимо, во всех остальных барах закончились напитки, потому что прямо передо мной выстроилась очередь пьяных молокососов. Я пыталась привлечь внимание бармена, и, хотя он меня увидел, не мог же он забить на всех остальных.

Я думала, стоять ли в очереди или поискать в другом баре, пусть даже там не будет того, что мне нужно, но тут мой телефон запищал. Подумав, что это Кэмден, я достала телефон из сумки. На экране загорелся незнакомый номер и сообщение. Всего одно слово.

Привет.

Код – 228. Билокси.

Не думаю, что слово «привет» когда-нибудь было таким жутким. Я едва не уронила телефон. Но не уронила. Написала сообщение Кэмдену:

SOS.

Сунула мобильник обратно в сумку, сглотнула. Руки дрожали, начала кружиться голова.

Я знала, чей это номер. Он был написан на слепленном наспех объявлении о розыске. Я надеялась, что Кэмден правильно меня понял. Мы обсудили заранее, что делать при самом плохом развитии событий, обсудили всевозможные варианты и планы. И вот это произошло.

Хавьер знал мой номер. Он был ближе, чем я думала.

– Мисс? – позвал бармен. Я повернулась, затуманенным взглядом посмотрела на него. Очередь дошла до меня.

Я хотела было отмахнуться и пойти к лифту, но мой взгляд скользнул мимо него. В сторону столиков на другом конце бара, где сидел мужчина.

Он улыбнулся, и я почувствовала, как холод пробежал по моей спине.

Хавьер.

Мне очень хотелось бы сказать, что я развернулась и рванула прочь, лишь увидев его лицо. Но я этого не сделала. Я застыла, потеряв несколько бесценных секунд. Потому что у Хавьера было такое лицо, что не смотреть на него было невозможно. Кэмден очень точно сказал – Хавьер был как солнце. Если смотреть на него слишком долго, можно сгореть.

Он не был самым красивым мужчиной в мире, и если уж на то пошло, в нём не было ничего от классической мужской красоты Кэмдена. У него был широкий изогнутый рот, его нос несколько раз ломали, и в анфас это было очень хорошо заметно. Но его глаза были прекрасны и коварны. Его тонкие тёмные волосы были продуманно растрёпаны, он носил большие бакенбарды. Высокие скулы, выступающая челюсть. Но в сочетании всё это было значительно эффектнее. Он был красив – экзотической, опасной красотой.

Когда-то он был моим. Когда-то он разбил мне сердце.

А теперь собирался меня убить.

Всё то время, что я смотрела на него, заворожённая, он смотрел на меня. Оторвался лишь, чтобы набрать что-то на экране телефона, и этого мне хватило, чтобы вернуться к реальности.

Мой телефон вновь пискнул. Уголок рта Хавьера чуть дёрнулся. Он снова смотрел на меня.

Больше нечего сказать? 26 лет ты шла в ад.

Внутри меня словно пробили огромную зияющую дыру. Это была переиначенная цитата из песни, название которой он наколол на руке. Песни, которую для него выбрала я. В то время я не знала, о ком эта песня. Теперь он дал мне понять, что она обо мне.

Новое сообщение.

Прекрасно выглядишь.

Нужно было как можно скорее выбираться отсюда. Я осмотрелась в поисках Алекса и Рауля, зная, что они рядом. Я их не увидела, но это ровным счётом ничего не значило. Изо всех сил постаралась успокоиться и подумать, как пройти мимо бара, мимо Хавьера к отелю, как добраться до Кэмдена. Господи, я надеялась, что он не пошёл меня искать и сделал так, как мы договаривались.

Идти мимо Хавьера было всё равно что по линии огня. Но я не сомневалась – он не посмеет схватить меня посреди казино, под прицелами камер, на глазах у посетителей и охраны. Он позволит мне выйти отсюда, а сам проследует за мной. Этого я тоже не могла допустить.

Мне нужно было его задержать. Более того, задержать Рауля и Алекса, где бы они ни были. Пройти мимо и отвлечь его, потому что если я попыталась бы бежать, я перекрыла бы себе выход.

Набравшись смелости, глотнув воздуха, будто он был стопроцентным виски, я сунула телефон обратно в сумочку, сжала её так, что побелели костяшки, и прошла мимо бара. Я не сводила глаз с Хавьера, а он – с меня. Наша песня играла у меня в голове в такт бешеному биению моего сердца.

Я остановилась совсем рядом с ним, рядом с пьяной парочкой, хохотавшей слишком громко, понятия не имевшей, какое животное сидит рядом с ними.

На Хавьере был расстёгнутый зеленовато-бежевый пиджак, который выглядел бы тускло-грязным на ком угодно, кроме Хавьера. Под пиджаком была белая хлопковая рубашка без воротника. От Хавьера пахло моими старыми воспоминаниями.

Как в замедленной съёмке, я положила руку на стойку бара. Совсем рядом с его рукой, сжимавшей бокал, в котором плескался «Бомбей Сапфир» с тоником. Его смуглой рукой, покрытой шрамами. Я так часто сжимала в ладонях эту руку, любовалась тем, какой тёмной становится летом его кожа. Целовала каждый шрам, каждую костяшку. Эти руки знали моё тело в мельчайших подробностях. Эти руки были так часто запачканы кровью.

– Элли Уотт, – сказал Хавьер. Его акцент был мягким и соблазнительным, голос – беспечным. – Надо сказать, твоё настоящее имя нравится мне гораздо больше. Оно тебе подходит.

Он потянулся к моей руке, но я успела её отдёрнуть. Посмотрела ему в глаза, собралась с духом.

– Чего ты от меня хочешь? – спросила я.

Он наклонил голову, оценивающе посмотрел на меня.

– И причёску ты изменила? Мне нравится. Для блондинки ты слишком суровая, – он указал на мою руку. – Я ведь обещал, что буду тебя искать, разве нет?

Я так и знала – эта татуировка меня ещё укусит за задницу.

– Чего ты от меня хочешь, Хавьер? – повторила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. Надо было покончить с этим как можно скорее.

Он нахмурился, но по-прежнему улыбался, как будто я была ребёнком, у которого всё никак не получалось усвоить урок.

– Чего я хочу? – Он потянул себя за мочку уха, как делал, когда был взволнован. – Тебя, Эден, Элли. Мир без тебя пуст.

Мой ход. Я смотрела на него холодно и бесстрастно.

– Этого я дать тебе не могу. Но могу подсказать выход.

Я открыла сумку, вынула перочинный нож. Лезвие блеснуло в огнях казино. Я поднесла его к животу Хавьера. В баре было так людно, что посетители, скорее всего, не заметили, что я делаю. Но те, кто за мной следил, увидели бы – а этого мне и хотелось. Тот, кто должен был обратить внимание, его обратил.

Хавьер втянул живот, рефлекторно защищаясь от ножа. Я сжимала его крепко и уверенно.

– Я тебя ударю, – пообещала я, – и брошу тут истекать кровью.

Он поднял брови, нервно ухмыльнулся мне. Ухмылка показалась мне нерешительной – по-видимому, он повёлся. Он совсем немного забеспокоился, но и этого мне хватило.

– Полагаю, я это заслужил, – сказал он осторожно, переводя взгляд с моего лица на нож и обратно. – Как будто моей машины и денег тебе недостаточно.

– Недостаточно, – честно ответила я.

Он облизнул губы.

– Слишком много злости.

Я чуть повернула нож, проколов остриём тонкую ткань рубашки, и прошептала:

– Ты ничего не понимаешь.

Этого движения мне хватило. В ту же секунду за моей спиной возникли Рауль и Алекс, готовые защищать своего господина. Я не удостоила их взглядом. Мы никогда не ладили.

Хавьер указал на них.

– Если ты собираешься меня убить, они тебе не позволят.

Я широко улыбнулась ему.

– Я не собираюсь тебя убивать.

Быстро спрятав нож обратно в сумочку, я завопила:

– Помогите!

Повернулась, умоляюще посмотрела на бармена, наливавшего кому-то напиток, и вновь крикнула:

– Помогите! Они хотят украсть мой выигрыш!

У Хавьера, Рауля и Алекса почти не было времени действовать. Они были ошарашены, сбиты с толку и, когда бармен нажал кнопку под стойкой и сделал несколько знаков людям, незаметным в толпе, не смогли убежать. Четыре здоровенных охранника в тёмных костюмах и наушниках схватили их, едва они попытались дёрнуться.

Взгляд Хавьера, казалось, готов был прожечь меня насквозь. Я ничего не чувствовала. Я смотрела на охранников, думала, что все вокруг сейчас наблюдают за ними с интересом и любопытством.

– Они хотели меня ограбить. Они сказали, что у них оружие.

Рауль и Алекс попытались возразить, но охранники уже начали их обыскивать. Я не сомневалась, что оружие они найдут. Но выяснять это у меня времени не было. Я схватила за руку ближайшего ко мне охранника.

– Выведите меня отсюда, пожалуйста!

Охранник кивнул, взял меня за руку и потащил прочь отсюда. Вот за что люблю Лас-Вегас: в любое время можно попросить, чтобы тебя проводили. В противном случае уровень преступности был бы ещё выше, чем сейчас.

– Куда вас отвести, мэм? – спросил охранник, мощный накачанный боксёр. – Может, хотите написать заявление в полицию?

– Проводите меня до коридора, пожалуйста. Я хочу спрятать деньги. Боюсь держать их при себе, – сказала я, и мы рванули прочь из казино.

Когда мы добрались до коридора, до нас донёсся крик. Судя по всему, разгоралась драка.

– Дальше я справлюсь сама, – сказала я, – идите к вашим друзьям.

Мой кавалер кивнул и помчался обратно, навстречу новым крикам. Да уж, разборка явно возникла серьёзная. Хавьер не очень хорошо относился к охранникам.

Быстро пройдя по коридору, я вынула телефон, дрожащей рукой отправила Кэмдену сообщение:

Ты где???

Вышла в холодную ночь, окинула взглядом швейцара. Что, если Кэмден всё ещё в казино? Мы не можем терять время. Зная Хавьера, не стоило сомневаться – он придёт за мной. Уйти от него было невозможно.

– Извините, – спросила я швейцара, дремавшего на посту, – вы не видели…

Меня оборвал на полуслове рёв моей машины. Она мчалась по круговому проезду, за рулём сидел Кэмден. Подъехав к нам, он резко ударил по тормозам, распахнул дверь.

– Ваша тыква ждёт, мадам, – крикнул он мне.

Я запрыгнула на пассажирское сиденье и едва успела захлопнуть за собой дверь, как мы уже неслись мимо «Арьи», по Лас-Вегас-Стрип.

– Всё в порядке? – спросил Кэмден.

Я кивнула, недоумевая, что с моими нервами.

– Просто увези меня отсюда. Быстро.

Движение в это время суток было не таким оживлённым, но оно было. Такси и лимузины медленно ползли по всем дорогам. Кэмден лавировал между ними, стремясь вырваться вперёд. Он изумительно управлялся с рулём и был в этот момент ещё больше похож на агента 007.

– Куда мы едем? – спросила я, глядя то в одно, то в другое боковое зеркало на предмет чего-то подозрительного.

– Я думал, мы едем в Гуалала. Ну, изначальная моя цель была такой.

Удивительно, как наши цели вдруг переплелись.

– Так что случилось? – спросил он, обогнав очередной лимузин. Я сжала губы, не зная, как сказать о том, что произошло несколько минут назад. Сбылся мой самый страшный кошмар.

– Я видела Хавьера.

Кэмден помолчал немного, потом сказал:

– Вот дерьмо.

– Да. Именно так.

– Твою мать! – Он просигналил машине, вырулившей нам наперерез, потом вновь повернулся ко мне. – Как ты вырвалась?

– Вызвала охрану. Они схватили его, и Рауля с Алексом тоже.

– Думаешь, есть ещё кто-то?

– Да. Уверена в этом.

– Думаешь, этот белый «Мустанг» имеет к нему отношение? – спросил он, глядя в боковое зеркало. – Только что включил красный свет и мчится к нам.

Я ничего не увидела со своего места. Развернувшись на сиденье, наконец заметила белую спортивную машину. Она приближалась, петляя среди других машин. Это был не пьяный водитель. Это был хищник, и его добычей были мы.

Я пристегнулась.

– Увози нас отсюда. Быстро!

– Я постараюсь, – буркнул Кэмден и ударил по газам. Машина рванула вперёд, едва не въехав в зад соседнему автомобилю. Кэмден ловко объехал его, я схватилась за приборную панель, чтобы не стукнуться лбом об стекло. Лавируя от машины к машине, от трассы к трассе, наш автомобиль мотался из стороны в сторону, не снижая скорости ни на секунду. Сначала я боялась, что Кэмден не может справиться с управлением на такой скорости, но его сосредоточенно сжатые губы и крепкая хватка не оставляли сомнений – он понимает, что делает. Отблески огней Вегаса играли на его очках, когда мы проносились мимо исполинских сияющих зданий.

– Думаешь, мы сможем оторваться? – спросила я, глядя через плечо. «Мустанг» не отставал, повторяя все движения за нашей машиной.

– Если получится выехать на главную магистраль, то сможем, – ответил он. Светофор на перекрёстке между «Трежер-Айланд» и «Палаццо» сменил цвет с жёлтого на красный. Мы встали в нескольких машинах от «Мустанга».

Кэмден ухмыльнулся и вдарил по газам. Надо было рискнуть. Я зажала глаза ладонями и взвизгнула, когда наша машина рванула по перекрёстку на красный. Я слышала шум сирен, скрежет шин, чувствовала, как машина клонится влево. Когда я открыла глаза, она уже не кренилась, спокойно ехала вперёд, оставив позади недовольных водителей.

Кэмден рванул влево, на Спринг-Маунтин-Роад, и нашим глазам предстала главная магистраль. Мы почти добрались.

– Суки! – закричал Кэмден, повернувшись назад. Я тоже повернулась вслед за ним и увидела, как «Мустанг» выехал из-за поворота, чуть не сбив мотоциклиста. Он гнался за нами по пятам, и чем меньше вокруг было машин, тем хуже становилось.

– Надеюсь, ты не ошибся в расчётах, – пискнула я, вцепившись обеими руками в ремень безопасности.

– Я тоже надеюсь, – ответил Кэмден. Мы вновь рванули на красный, машина подпрыгнула и повернула на северо-запад. Этот путь был прямо противоположен тому, что мы наметили изначально, но теперь нам требовалось только одно: остаться в живых.

Сменив тактику, Кэмден стал ещё сосредоточеннее. Меня отбросило назад. Я никогда не вела машину на такой скорости. Машина справлялась; судя по всему, ей это даже нравилось. Мы ехали очень быстро. Слишком быстро. Нас спасало лишь то, что вокруг было мало машин.

Вместе с тем это означало, что «Мустанг» совсем близко.

– Как мы от него отвяжемся? – спросила я. Что, если Кэмден собирается ехать и ехать до самой пустыни? А потом?

– Не волнуйся об этом, – уверенно ответил он и ещё немного прибавил скорость.

И тут мы увидели это. Перед нами маячила стройка, прямо за перекрёстком с 515-й магистралью.

– Блин, блин, блин, – повторяла я. Объехать стройку не представлялось возможности. «Мустанг» был прямо у нас за спиной. Я подумала, достаточно ли глуп тот, кто сидит в «Мустанге», чтобы начать стрельбу. Потом вспомнила, что на заднем сиденье моей машины лежит пистолет, и подумала, достаточно ли глупа я, чтобы начать стрельбу в ответ.

– Элли, – сказал Кэмден, держа руку над переключателем скоростей; его безупречные манжеты блестели в свете огней. – Держись. И не вопи.

Я широко распахнула глаза.

Он резко ударил по тормозам, и мы понеслись навстречу запаху горелой резины. Мы мчались и мчались, машина кружила и петляла по краю магистрали.

Я вопила.

Но прежде чем мы врезались в бетонную баррикаду и встретили жестокую смерть, машина дёрнулась так, что я едва не ударилась головой о приборную панель. Сжала её изо всех сил. Вся жизнь пронеслась перед глазами.

Секунда, и мы вновь влились в трафик.

И первой машиной перед нами был белый «Мустанг».

Мы рванули вперёд – Кэмден явно собирался его подрезать – и я посмотрела на человека за рулём. Мне нужно было узнать, кто это.

Всё произошло слишком быстро, спонтанно, но время для меня замедлилось. Он оказался кавказцем, но при этом платиновым блондином. Я никогда раньше не видела этого человека.

Он целился мне в лицо.

Кэмден перегнулся через меня, так что мне пришлось нагнуться к приборной панели. Ветровое стекло разлетелось вдребезги. Я ударилась головой о бардачок. Машины столкнулись. Треск, скрежет шин, холодный ветер и осколки, летевшие в лицо.

Я почувствовала, как выпрямился Кэмден.

– Опусти голову! – крикнул он мне. Несмотря на столкновение с «Мустангом» и разбитое стекло, машина не остановилась. Меня мотало из стороны в сторону, пока Кэмден пробирался сквозь поток отчаянно сигналивших машин.

Я наконец подняла глаза. Ветер разметал мою причёску, в волосы попали осколки. Машины, ехавшие перед нами, замедлялись, когда мы приближались к ним.

– Всё в порядке? – спросил он, перекрикивая шум.

Я дико посмотрела на Кэмдена. Очки слетели с него, упали ему на колени, линзы были расколоты. Губа, несколько дней назад разбитая отцом, вновь кровоточила. Глаза блестели от адреналина, но, не считая всего этого, выглядел он как обычно.

Я обернулась и ничего не увидела, кроме красного света задних фар.

– Что случилось с «Мустангом»?

Кэмден пожал плечами, обогнул минивэн, сигналивший и мигавший как безумный.

– Он отстал. Вот и всё, что я знаю. Вот и всё, что меня интересует. Надо съехать с этой автомагистрали и ждать вертолёта.

Я поняла, что наш проезд через стройку стал сюжетом для новостей.

– Где ты научился так водить? – с завистью спросила я. – Только не говори, что всё благодаря видеоиграм.

Он кровожадно ухмыльнулся.

– Можешь не верить, но после школы я чуть не пошёл учиться на копа. Отец мной гордился, пока я не провалил все экзамены, кроме вождения.

– А со стрельбой у тебя как?

– Если когда-нибудь попаду в мишень, дам тебе знать.

Он вновь повернул, и я вновь не смогла сдержать визг, потому что этот поворот тоже был неправильным. Мы пронеслись через меридиан, и, ловко повернув, Кэмден вывел машину вправо. Мы мчались вниз по улице, пока здания не сменила голая пустыня. Только тогда мы оказались в безопасности.

Глава двадцатая

Когда Кэмден вывел машину на относительно пустую дорогу, осознание того, что сейчас произошло, понемногу начало до меня доходить.

– Остановись, – простонала я. Меня тошнило. Кэмден не послушался.

– Ещё рано останавливаться.

Теперь дорога совсем опустела. Не было ни огней, ни зданий. В разбитое ветровое стекло летел песок. За спиной, в оранжевом небе, блестели последние огни Вегаса.

– Мы в заднице мира. Одни. Остановись.

Вздохнув, Кэмден притормозил у обочины разветвлённой дороги. Холодный ветер усилился, но я была слишком взволнована, чтобы замечать холод.

Я открыла дверь и выбежала из машины, спотыкаясь о камни, с трудом дыша, чувствуя, как в сандалии набивается песок. Отойдя на несколько шагов, согнулась пополам, сжала голову руками. Хавьер меня видел. Наши руки были совсем близко. Что происходит с любовью, когда она превращается в ненависть? Может ли она стать смертью?

– Элли? – позвал Кэмден из машины. Я слышала, как хлопнула дверь. Отмахнулась, крикнула:

– Сиди там!

Я вдыхала и выдыхала, чтобы сердце перестало так бешено колотиться, чтобы воздух вновь наполнил лёгкие.

Но он, конечно, был рядом. Я не услышала, как скрипит песок под его новыми блестящими ботинками. Я слышала только свист ветра и кровь, стучавшую мне в голову.

Когда мне стало чуть лучше, я выпрямилась и побрела к машине. Кэмден сидел на переднем бампере и смотрел в небо, как будто это был школьный выпускной и его только что отвергли. Сквозь неплотный туман пробивались маленькие звёздочки.

Я села рядом с ним, уже не боясь, что моя задница может оставить на кузове вмятину. Вся правая сторона машины была сворочена и смята, передняя фара безвольно свисала. Я сглотнула, видя, во что превратилась моя бедная машина. С другой стороны, хорошо, что пострадала она, а не мы. К тому же она была и не моя.

– Сегодня удача нас не оставила, – тихо сказал Кэмден, – но она может нам изменить.

Я сухо посмотрела ему в затылок.

– Мне она изменила много лет назад.

Повисло молчание. Наконец Кэмден сказал:

– Может, ты уже заткнёшься, Элли?

Моё сердце сжалось.

– Что?

Он повернул голову, и я увидела его лицо. Его голубые глаза зловеще сверкали в темноте. Всего за несколько секунд он изменился до неузнаваемости.

– Проблема всегда в тебе, разве нет?

Я пыталась подобрать слова и не могла. Злость разгоралась во мне, обжигала изнутри.

– Ну прости, что за мной гонится психопат. Прости, что создала тебе неудобства. Я этого не хотела, знаешь ли.

– Именно этого ты и хотела! – закричал он, вновь отвернувшись и глядя в бесконечную темноту пустыни. – Ты хотела всего, что получила.

– Иди ты в задницу.

Он встал и повернулся ко мне, поставив обе руки на бампер, чтобы я оказалась между ними.

– Сама иди в задницу! Что ты вообще творишь с людьми? Есть ли кто-то, кого ты не выбесила? – Его лицо было совсем близко, я чувствовала, как в нём кипит злость. – Что тебе сделал Хавьер? Что он сделал такого? Почему ты украла у него машину и деньги? Почему втянула меня в это всё, а?

– Это долгая история, – прошипела я. – И ты не поймёшь.

– Объясни!

– Хорошо! – крикнула я. – Он мне изменил – пойдёт? Он был моей первой любовью, моей жизнью, и однажды я вернулась домой и… увидела это. Увидела такое, что моё сердце разорвалось пополам, ну и… я разозлилась. Я сделала бы что угодно, чтобы его задеть. Понимаешь? Я думала, что притворяюсь только я. И мне не пришло в голову, что он тоже может притворяться. Всё было ложью. Я так устала от лжи.

– Всё это из-за лжи? – спросил Кэмден.

– Всё это из-за любви, – ответила я, и моя нижняя губа задрожала. – Может быть, это одно и то же. Может быть, это одно и то же лишь в моём случае.

– Он причинил тебе боль. В ответ ты причинила боль ему.

– Попыталась, – сказала я. – У Хавьера нет сердца. Впрочем, то же самое ты думаешь обо мне.

Его глаза сузились до холодных щёлок.

– Именно это я думал о тебе, Элли. Бессердечная, безрассудная, эгоистичная, жестокая.

Он вновь начал стрельбу, когда я осталась без оружия. Я отвернулась, не желая, чтобы он видел боль в моих глазах.

Он придвинулся ближе, погладил пальцами мой подбородок, приподнял, вынудив меня посмотреть ему в глаза.

– Прекрасная, грустная, раненая, потерянная, – продолжал он. – Маргинал и шедевр, лгунья и любовница.

Казалось, он поедает меня взглядом. В моём сердце кружили бабочки, и их крылья были острыми, как бритвы.

– Я тебя ненавижу, Элли Уотт, – прошептал он, приблизившись губами к моим губам, – потому что всё ещё люблю тебя после стольких лет.

Меня будто ударило молнией. Крылья вонзились в меня, угрожая разрезать на куски. Кэмден сжал моё лицо обеими руками, стал целовать – страстно, жадно. Его губы пожирали мои, как языки пламени. Наши языки горели, зубы впивались в них, как акулы. Мои руки хаотично блуждали по его шее, плечам, спине, я притягивала его к себе и не могла притянуть достаточно близко. Он наклонился и поднял вверх подол моего платья; я обвила его голыми ногами.

Он ввёл в меня пальцы и двигался, пока я не стала скользкой от желания. Он целовал, облизывал и кусал мою шею, и с каждым моим стоном его горячее дыхание всё сильнее жгло мою кожу. Добравшись до кружевного выреза платья, он резко рванул его обеими руками и разорвал платье пополам. Оно повисло лоскутами на моих плечах, и теперь я осталась совершенно голая, но мне было всё равно.

Он целовал мою грудь и живот, ласкал языком мои бёдра, мучая меня, пока я не сжала ногами его голову. С громким стоном он впился в меня ртом, истекающим слюной, и я застонала в ответ, выгнув спину.

Почти доведя меня до оргазма, он внезапно оторвался от меня, расстегнул брюки и резко вошёл в меня. Я была более чем готова. Я сжимала его ягодицы, я обвивала его ногами, проталкивая глубже, глубже. Я не замечала саднившей татуировки, я двигалась с ним в едином ритме, всё быстрее, жёстче. Он прижимал меня к пробитому капоту, продавливая всё большую вмятину. Никогда в жизни у меня не было такого секса. Мне казалось, он вколачивает моё тело в металл.

– Твою мать! – вскрикнула я, когда мы кончили одновременно, и мой крик эхом отозвался в пустынном небе, распугав койотов. Он впился ногтями мне в ягодицы, в последний раз вонзившись в моё дрожавшее тело. Мои стоны выжали из него всё до последней капли; он излился мне на живот, и это было приятно моей разгорячённой коже.

Так мы лежали несколько минут, пока не стало холодно. Он поднялся, провёл пальцем по моим губам. Я поцеловала эти пальцы и улыбнулась, ощутив на них свой вкус.

– Мы окончательно разнесли машину, – пробормотал он, целуя меня в лоб и нос.

– Всем нужно иногда развлекаться, – ответила я, гладя его густые мягкие волосы. – Даже машинам.

Он нежно улыбнулся, обвёл меня взглядом. Я уже видела этот взгляд, когда мы лежали рядом на батуте, но не знала, что он означает. Теперь знала.

– Как ты можешь меня любить? – тихо спросила я, рисуя круги на его коже. – После всего, что я сделала…

Господи, когда он так улыбался, он был немыслимо прекрасен.

– Я никого больше не хотел так любить, – признался он. – Никто не заслуживает любви больше, чем ты.

Я не знала, что на это сказать. Не знала, что чувствовать. Моё сердце будто вплотную прижимали к груди, к горлу, к губам, растягивая их в улыбку. Я тихо, радостно рассмеялась. Он погладил моё лицо, посмотрел на меня. Мне не нужны были очки, чтобы увидеть искренность в его взгляде.

– Надеюсь, когда-нибудь я тоже смогу заслужить любовь, – сказал он.

Моё сердце разбилось, и острые осколки впились в нежное тепло, заполнившее меня изнутри. Я крепко сжала руками его голову, посмотрела ему в глаза.

– Конечно, Кэмден.

Я не могла сказать, когда это случится. Но это было неизбежно, а времени нам хватало. Во всяком случае, я на это надеялась.

Я отпустила его, он сел и выпрямился.

– Нам пора? – спросил он, читая мои мысли. Я кивнула.

– Мне нужно что-то надеть.

– Сейчас принесу тебе одежду. – Он застегнул молнию, отряхнул смокинг. Не считая галстука, который я развязала, он выглядел собранным, серьёзным, готовым к новым испытаниям. Он достал из машины шорты, рубашку и свитер.

– Аккуратнее с ногой.

Когда я оделась, оставив платье лежать на земле, мы сели в машину и поехали в новое место – какое, мы не знали и сами. Я смотрела в зеркало заднего вида, как платье трепещет на ночном ветру, чёрные крылья дрожат в чёрном небе.

Тогда

Девочка не планировала приходить домой рано. Хавьер заботился о ней и как следует обеспечивал, но не иметь работы казалось ей странным. Ещё и потому, что он был не мажором, получившим щедрое наследство, а преступником, зарабатывавшим деньги нелегальными способами.

В чём-то девочка доверяла своему возлюбленному, в чём-то обманывала его и сама. Конечно, она не брала у него денег, но свою выгоду в их отношениях видела. Она всё ещё надеялась, что он познакомит её со своим боссом Трэвисом, человеком, много лет назад разрушившим её жизнь. Но время шло, и жажда мести становилась всё слабее. Быть любимой Хавьером, любить Хавьера – вот что было важнее, чем злость. Впервые за очень долгое время кто-то сумел унять её боль.

И поскольку она не могла полностью зависеть от Хавьера, поскольку чувствовала, что он и так дарит ей слишком много прекрасного – романтики, внимания и чудесного общения – она решила устроиться на работу официанткой в местный бар. Она работала лишь по выходным, но это не имело значения, потому что у Хавьера не было чёткого рабочего графика; ломать пальцы и поставлять наркотики можно было в любое время дня и ночи.

В тот день, в день, когда всё изменилось, девочка пораньше ушла домой. В кухне случился небольшой пожар, и пришлось прикрыть её во избежание несчастных случаев. Девочка села в свой «Шевроле», который до сих пор водила, хотя машина Хавьера ей очень нравилась, заехала в мини-маркет, взяла шесть банок пива. Хавьер в последнее время был мрачным – почему, она не решалась спросить – и она подумала, что он будет приятно удивлён. Они любили выпить пива, сидя на белоснежном песчаном пляже и глядя, как катятся волны – правда, уже давно не проводили время таким образом. Размышляя, почему они перестали делать то, что приносило им обоим радость, девочка подъехала к дому.

Свет не горел. Казалось, дома никого нет, хотя пару часов назад, когда девочка уходила, Хавьер сидел за компьютером. Может быть, он спит, подумала она – ему часто приходилось вставать среди ночи, и он мог выспаться днём. Ни на какие подозрения девочку это не навело. С чего бы? Хотя они с Хавьером проводили вместе уже не так много времени, как раньше, их интимная связь была крепкой. В сексе он был напорист, ненасытен, изобретателен, чуть странноват и очень эмоционален.

Девочка часто вспоминала момент, когда решила выйти из машины и пойти в дом. Если бы она осталась сидеть где сидела, пусть даже провела бы в машине несколько лишних минут, всего этого можно было бы избежать. Может быть, её жизнь вообще не изменилась бы. Ей всегда хотелось вернуться в те времена блаженного неведения. Правда была слишком болезненна.

Но девочка вышла из машины и побрела в дом, навстречу правде, спрятанной в темноте спальни. Тихо закрыла за собой дверь на случай, если Хавьер спит, на цыпочках прошла по коридору. Аккуратно поставила на кухонную стойку холодное пиво, открыла одну банку для себя. Вернулась в спальню – и замерла.

Сначала она услышала стон. На долю секунды ей показалось, что ему снится кошмар, но стон был слишком знакомым. Может быть, он мастурбирует, подумала девочка; он иногда занимался этим при ней, и ей нравилось. Но заблуждение продлилось недолго. Вслед за стоном Хавьера раздался женский долгий крик.

Этот звук… девочка не смогла забыть этот звук, от которого кровоточило сердце и саднила татуировка. Ноги словно примёрзли к ковру, не в силах двигаться. Должно быть, она стояла здесь несколько минут, слушая стоны, пытаясь понять, как всё это могло случиться.

Крик женщины заглушал крики Хавьера. Девочка нашла в себе силы прислушаться, и банка с пивом выпала у неё из рук.

Женщина говорила что-то ласковое её мужчине, её Хавьеру, и он так же ласково отвечал. Называл её красавицей. Его голос был нежным. Он был ласков с этой женщиной. И это поразило девочку больше, чем крики.

Она была так рассержена. Вся боль, всё унижение, вся жажда мести разом накрыли её с головой. Она готова была убить его. Убить их обоих.

Она тихо подобралась к двери, собираясь застать их врасплох. Хотела унизить их так же сильно, как они унизили её. Но что-то пошло не так.

Приоткрыв дверь и заглянув в спальню – её спальню, – она увидела их, обнажённых, лежавших в кровати лицом к двери, так что девочка не могла увидеть лица женщины. Но её тело было соблазнительным и нежным, дикая грива огненно-рыжих волос струилась по её золотистой спине. Нога Хавьера, обвившись вокруг её ноги, покачивалась вверх-вниз, будто они были детьми, сидевшими на мосту. Они казались такими безмятежными. Они казались… счастливыми.

Девочка поняла, что не сможет ничего сделать. У неё оставалось лишь одно право, лишь один секрет – её настоящее имя, Элли Уотт. Хавьер не знал её настоящую, поэтому её настоящую он не любил. Он любил девушку, которая не была мошенницей, не была шпионом, встречалась с ним не ради того, чтобы отомстить другому человеку.

Свой секрет она решила хранить как можно дольше. Измена Хавьера сломала её. Сделала холодной, бессердечной. Такой ей и нужно было стать, чтобы выжить. Девочка быстро выскользнула из дома, прихватив пиво. Села в машину, проехала несколько домов и, рыдая, пила банку за банкой, глядя, как женщина выходит из дома и садится в свой «Мерседес-Бенц». Она даже не посмотрела в сторону девочки.

Потом, вечером, девочка сделала вид, что отработала полную смену. Принесла Хавьеру пиво. Сделала вид, что ничего не случилось и, сжав зубы, врала. Поцеловала его на ночь, и они легли спать, будто всё было в порядке.

Утром Эден Уайт забрала все деньги, какие Хавьер хранил дома и, пока он был на утренней пробежке, украла его машину.

И уехала не оглядываясь.

Глава двадцать первая

Мы ехали всю ночь и, когда солнце высоко поднялось в небе, повернули на восток. Хотя мы оба до смерти устали, никто из нас не сомкнул глаз. Мы даже не разговаривали. Просто слушали Guano Padano и старались справиться со сном. Я переживала из-за Хавьера, думала, как дальше его избегать. Мне вновь нужны были новое имя, новый имидж. Он не собирался оставлять попыток найти меня – теперь это было очевидно.

Кэмдену тоже нужно было как можно скорее становиться Коннором Маллоем. В любой день кто угодно мог заявить в полицию о его пропаже, а также о пропаже крупной суммы денег. Чеки у нас были, но он не мог обналичить их раньше, чем получит документы у Гуса.

День был будний, и в принципе мы могли заняться всеми этими вопросами. Но сначала нужно было где-нибудь остановиться. Кэмден настаивал, что нужно сразу ехать в Гуалала, и порой ему удавалось меня убедить, что стоит проехать ещё десять часов без перерыва, чтобы оказаться там. Но к тому времени как солнце поднялось высоко в небе и мы добрались до Туларе, мы поняли, что нам нужно где-то остановиться, иначе мы от усталости разобьём машину. К тому же надо было починить фару и ветровое стекло. Нам повезло, что всё это сделали за пару часов, хотя и ограбили нас ещё на несколько сотен долларов.

Мы остановились в крошечном мотеле у обочины, припарковав машину так, чтобы со стороны дороги её было не видно. Должно быть, мы представляли собой то ещё зрелище для клерка, оглядевшего нас из-под больших очков: я в мужских шортах и с забинтованной ногой и Кэмден в смокинге. Но он ни слова не сказал ни Коннору Маллою, ни Эмили Уотсон.

Наша комната была маленькой и грязной, пахла лизолом, но нам было всё равно. Мы с Кэмденом забрались в кровать – на этот раз общую – и уснули в объятиях друг друга. Мы спали очень крепко, и я проснулась, лишь когда зазвонил мой телефон.

Я со стоном посмотрела на часы – было всего шесть, только что начало рассветать. Помятая после сна, я поднялась, пошарила на тумбочке в поисках телефона, потом вспомнила, что он лежит в сумке. Странно, что он звонил. Все, кого я знала, обычно писали мне сообщения. Я посмотрела на экран. Сердце тревожно сжалось в горле. Дядя Джим.

– Алло? – Я старалась скрыть волнение в голосе.

– Элли! – воскликнул он. – Слава богу, Элли, ты ответила. У тебя всё в порядке?

Я нервно посмотрела на Кэмдена. Он сел в кровати, стал стягивать пиджак, помятый от сна.

– Да, всё нормально, дядя Джим. А что случилось?

– Где ты? – спросил он. Мне пришлось вспоминать, какую версию я ему сообщила.

– В Санта-Барбаре.

Повисла пауза, потом он сказал:

– Элли, я не хочу тебя пугать, но… мне нужна твоя помощь.

Моё сердце забилось громче.

– Что? Почему?

– У меня большие проблемы, – прошептал он чуть слышно. – Ко мне домой явились какие-то люди, пока я был в городе. Они… избили работника и развели костры под несколькими деревьями.

– Чёрт возьми! – Кэмден сел рядом, обнял меня за плечи.

– Ты звонил копам? – спросила я.

– Звонил, – ответил дядя Джим. – Они записали показания рабочих и сказали, что будут искать этих людей, но больше ничем помочь не могут. Элли, я боюсь. Эти люди… Мне кажется, они приходили за тобой.

Мне словно навалили на грудь гору кирпичей.

– О господи… прости, дядя Джим… я…

– Это не важно. Я просто не знаю, что делать. Я уехал оттуда. Собрал вещи, сказал рабочим, чтоб отдохнули недельку, пока я всё не улажу.

– Хорошо, хорошо, – ответила я, чувствуя едва заметное облегчение. – Где ты сейчас?

– В отеле «Тенистый сад». Недалеко от Хемета. Знаешь, где Хемет?

Конечно, я знала, где Хемет – маленький город в зелёных горах между долиной Коачелла и Сан-Диего. Там был изумительный музыкальный магазин, куда я подростком часто таскала дядю Джима за нелегальными дисками.

– Хорошо, жди там. Я сейчас подъеду. В каком ты номере?

– В восьмом, – сказал он. – Спасибо, Элли.

Его голос осёкся, дядя вот-вот готов был расплакаться. Повисла пауза, потом раздался щелчок, и он положил трубку.

Чувство вины. Раньше оно ощущалось как бейджик, теперь – как кандалы. Я не могла поверить, что всё это происходит с ним, с моим единственным близким человеком, на которого я могу положиться. Мои старые ошибки разрушили его жизнь.

Я обвела взглядом лицо Кэмдена в полумраке комнаты.

– Мы должны ехать к нему. Должны помочь ему.

Он не кивнул, как я ожидала. Его губы были сведены в резкую линию.

– Кэмден?

Он встряхнул головой. Я нахмурилась.

– Послушай, я понимаю, что это никак не вписывается в наши планы, но я не могу оставить дядю одного. Они не отстанут от него, Кэмден.

Он облизнул губы.

– Уверена?

Я исподлобья посмотрела на него.

– Не поняла…

– Всё ты поняла. – Он вздохнул, провёл рукой по волосам. Встал, подошёл к окну, плотно задвинул жалюзи. – Просто не хочешь об этом думать.

Я скрестила руки на груди.

– Думать о чём?

– Что он тебе врёт, – сказал Кэмден и чуть дёрнулся, будто я его ударила. Я в самом деле едва его не ударила. Умный мальчик.

– Как ты смеешь такое говорить? – прошипела я. – Это мой дядя…

Кэмден поднял руки вверх, защищаясь.

– Я знаю, что дядя. И знаю, что даже думать о таком ужасно. Но я просто проявляю осторожность. Твоя жизнь важнее, чем жизнь твоего дяди.

– Для тебя, может быть, и да, но не для меня! Он был рядом, когда у меня никого не осталось. Мои родители бросили меня на него. Подложили ему свинью! Оставили меня, сбежали и никогда больше не возвращались. Конечно, теперь они иногда созваниваются с ним по телефону, но это ничего не значит. Он столько времени потратил на моё воспитание! Был рядом и в школьные годы, и потом. В самые тяжёлые, мрачные периоды. Я никогда не смогу отблагодарить его за это.

Кэмден кивнул.

– Ладно. Я просто хотел убедиться, что мы на одной волне.

– Я не на твоей волне, Кэмден. Чёрт возьми, я устала разводить людей! Я хочу уже покончить со всем этим и жить нормальной жизнью. Если из-за него у меня будут проблемы, то так мне и надо. Он заслуживает моей помощи и всего, что я могу ему дать. – Я рухнула на кровать, пытаясь совладать с собой и не сказать ничего такого, что могло бы обидеть Кэмдена. – Но знаешь, тебе совсем не нужно ехать со мной. Возьми напрокат машину и отправляйся в Гуалала. Не хочу ещё больше втягивать тебя в этот бардак.

Он сел рядом, крепко сжал мою руку.

– Я не отпущу тебя одну. Мы пройдём вместе весь путь, и волны океана коснутся наших ног.

Я смущённо улыбнулась ему.

– Судя по твоим рассказам, Гуалала – настоящий рай.

– Там будет рай, – сказал Кэмден, – если ты окажешься там со мной.

Он нежно поцеловал меня, провёл рукой по моим волосам. Я готова была вновь рухнуть на кровать, но он поднял меня и прошептал мне в шею:

– Займёмся этим позже. А сейчас нужно спасать твоего дядю.

Переодевшись в нормальную одежду, мы забросили вещи в машину. У нас не было времени даже распаковать чемоданы.

Было очень странно ехать на юг, к Хемету, когда мы совсем уже было собрались ехать на север, к Гуалала, но тревога за дядю Джима была слишком сильной. По счастью, дорога занимала всего шесть часов, даже с учётом плотного трафика, и довольно скоро мы уже проезжали озеро Перрис и направлялись в горы. Понемногу темнело, горы казались опаснее, Кэмден становился всё напряжённее. Я решила, что лучше пусть он ведёт машину – вдвоём им довелось пережить больше.

Тишина тоже была напряжённой. Я чувствовала, что Кэмден обеспокоен, и не тем, чем обеспокоена я. Я думала, как быть с дядей Джимом. В любом случае пришлось бы рассказать ему, что мы убегаем от Хавьера, но мне хотелось убрать из рассказа ту часть, в которой я собиралась ограбить Кэмдена. Он сильно расстроился бы, что я собиралась так себя вести в его родном городе, и, оглядываясь на прошлое, я чувствовала стыд.

Кэмден был насторожен и молчалив, потому что ожидал худшего. Ему казалось, что дядя Джим может нас подставить. Я не собиралась всерьёз рассматривать этот вариант. Я должна была доверять хоть кому-нибудь, и, если уж доверяла Кэмдену, мой дядя заслуживал не меньшего.

Мы проехали знак, указывающий, что до Хемета осталось десять миль, и я задала Кэмдену вопрос, волновавший меня уже давно.

– Что случилось с твоей женой? – осторожно спросила я. Я знала, что это провокационный вопрос, но в последнее время мы оба только и делали, что задавали друг другу провокационные вопросы и пытались найти на них ответы. Некоторое время он молчал, и вид у него благодаря очкам для чтения был печально-романтичным. Я посмотрела в окно, на фары, освещавшие извилистую дорогу.

– Я её ударил, – ответил Кэмден. Я вжалась в сиденье, поражённая его ответом, его откровенностью. У меня был короткий роман с мужчиной из Небраски. Он меня ударил – всего один раз, но я тут же собрала вещи и сбежала, не оглядываясь. Конечно, я пыталась его ограбить, но физическая расправа за это – уже перебор.

– Почему? – спросила я очень тихо, недоумевая, как этот человек, сидевший со мной рядом, смог такое совершить.

Он глубоко вздохнул, я посмотрела на него. Он нахмурил брови, в глазах стояла боль.

– Потому что я был злобным кретином. Наши отношения рушились в моих руках. Она редко бывала дома. О Бене заботился только я. Я никогда не знал, где она и что делает; она давала понять, что всё это меня не касается. Я предположил, что она мне изменяет. Обвинил её в этом. Она признала, что так и есть. Даже нет, не признала – она хвасталась этим. Она кричала, что хочет развода, что никогда меня не любила, что как мужчина я ничего не стою. Я значил для неё не больше, чем донор спермы. Мне кажется, она просто опять подсела на наркотики. Это была совсем не та София, на которой я женился. Я не знал, что с ней делать. Она обзывала меня. Плевала мне в лицо. Оскорбляла всеми возможными словами. Я не сразу понял, что она намеренно заманила меня в ловушку. Она ударила меня, назвала словом, которое я даже повторять не хочу, я не выдержал и ударил её в ответ. Это была просто пощёчина, я даже не сжал руку в кулак. Но её оказалось достаточно, чтобы меня уничтожить. Достаточно, чтобы София получила развод и опеку над Беном, а я оказался в пожизненном долгу перед её семьёй.

– Думаешь, она сама хотела, чтобы ты её ударил?

Он пожал плечами.

– Разве это так важно!? Я ударил её, человека, которому никогда не хотел причинить боль. Когда-то она меня любила, я знаю. Кто скажет, что она чувствовала в этот момент? Я чувствовал, что все наши отношения с самого начала были ложью. Но это была не ложь, Элли. Я любил Софию. Она не смогла заменить мне тебя, но всё-таки я любил её. И люблю Бена. Я отдал бы всё, чтобы вернуться в прошлое и исправить ошибки.

Я посмотрела на него и ощутила его боль.

– Правда? Ты всё изменил бы, если бы мог?

Он помолчал, посмотрел на меня.

– Нет. Наверное, всё-таки нет. Потому что тогда у меня не было бы всего этого. Не было бы тебя. Я совершил много ошибок, но я о них не жалею. Или, вернее, жалею о самих ошибках, но не о последствиях. Каждый из нас прокладывает свою дорогу. Все, кого мы встречаем, всё, что мы делаем, меняет нас. Делает нас теми, кто мы есть. И если нам повезёт, нам выпадает шанс всё исправить.

Я была полностью с ним согласна. Я высунула руку из окна, ощутила, как холодный ветер покачивает её вверх-вниз.

– Как долговая расписка, о которой ты сам не знаешь, что написал её.

Он кивнул.

– Верно. Мне кажется, мы написали множество таких расписок.

– Мне кажется, все написали.

Дальше мы ехали в относительной тишине. Этот разговор помог нам чуть лучше понять друг друга: Кэмден жил с постоянным чувством вины, которое не могло его отпустить. В этом плане я ничем от него не отличалась. Каждый день я чувствовала себя всё ближе и ближе к той девочке-фрику из прошлого. Лишь она одна могла понять Кэмдена.

Когда мы добрались до маленького городского центра Хемета и я, к облегчению своему, увидела, что музыкальный магазин «Голодное сердце» всё ещё существует, мы стали искать «Тенистый сад». Он оказался дальше от города, чем мы оба думали, и, оставив позади городские огни, я вынуждена была признать, что немного нервничаю.

Конечно, было ужасно сомневаться в собственном дяде, но на долю секунды я подумала, что он мог действительно подставить нам ловушку. Может быть, что-то явно было не так. Я не знала, что тому виной, мои собственные инстинкты или влияние цинизма Кэмдена, но в животе ощущалось смутное чувство тревоги. Набравшись смелости, я призналась Кэмдену:

– У меня какое-то странное чувство насчёт этого всего.

Он улыбнулся и поцеловал мою руку.

– Я знаю. Ты аферистка, ты не можешь забыть об этом. Если бы ты не относилась ко всему с подозрением, долго ты бы не прожила.

– Так что ты думаешь? – спросила я, неожиданно усомнившись во всём.

– Я думаю, что твой дядя – честный человек. Я знаю, что в нашем детстве он заботился о тебе, как о родной дочери. Я думаю, что он нуждается в нашей помощи, что мы должны ему помочь, и что он в самом деле на крючке у Хавьера. Но ещё я думаю, что из соображений безопасности нам не стоит парковаться у мотеля. Лучше за углом.

– Лучше быть параноиком, чем мертвецом?

– Точно.

С помощью навигатора найдя отель и увидев табличку с его названием, мы припарковались у заброшенного дома на сильно заросшем травой клочке земли. Поблизости не было ничего, кроме маленьких ферм; днём это место, наверное, являло собой образец буколической идиллии, но вечером казалось нежилым и всеми покинутым.

– Взять с собой пистолет? – прошептала я, выбираясь из машины. Кэмден посмотрел на меня.

– Думаю, не помешает. Я свой возьму.

Его идея мне понравилась. Мне не хотелось использовать пистолет в ситуации, куда втянут дядя Джим. Это могло сильно испортить дело.

Мы тихо прошли по улице, насторожив уши и осматриваясь по сторонам в поисках чего-нибудь подозрительного. По главной дороге медленно ехало несколько машин, вдалеке ухала сова, но больше ничего мы не услышали – только шелест гравия под ногами.

Приблизившись к отелю, Кэмден перелез через изгородь, жестом велел мне сделать то же самое. Было довольно трудно, но я справилась. Мягко шлёпнувшись на землю, мы огляделись.

Это был не отель, а придорожная гостиница. Свет горел лишь в одном номере. Я быстро прикинула и поняла, что этот номер и занял дядя Джим. Я указала Кэмдену на окно, он кивнул. Мы подобрались поближе, изо всех сил вгляделись в замёрзшее окно, но ничего не увидели. Кэмден прижал к нему ухо, постарался прислушаться, но безуспешно. Это могло быть хорошо, но могло и паршиво.

Обойдя дом, мы зашли спереди. Увидели ржавую изгородь вокруг крошечного бассейна, в котором плавали листья, маленький домик для сотрудников отеля и саму одноэтажную гостиницу. Рядом с ней была припаркована лишь одна машина – старый дядин автомобиль. Я обвела глазами тёмную улицу, но не увидела ничего, что навело бы меня на подозрения. Судя по всему, дядя говорил правду, и мне сразу же стало стыдно за то, что я в нём сомневалась, и за то, что поставила его в такую ситуацию.

Кэмден шёл впереди, держа руку у пояса, рядом с пистолетом. Мы шли в восьмой номер. Я сделала ему знак быть осторожным и не наставлять с ходу пистолет на моего бедного дядю. Не знаю, понял ли он этот знак.

Я постучала в дверь.

– Дядя Джим?

Кэмден отшагнул в сторону, крепко сжимая пистолет, будто всё это была игра в копов и грабителей. Я ждала, затаив дыхание, напряжённо вслушиваясь в тишину, пока дверь не приоткрылась.

– Элли, – сказал дядя Джим, странно улыбаясь мне, – заходи. Я так рад, что ты приехала.

Он дёрнул задвижку и открыл дверь. Мне показалось, он хочет меня обнять – хотя для моего несгибаемого дяди это было слишком эмоционально – но сначала мне нужно было убедиться, что он один. Я прошла мимо него, обвела глазами комнату. Кэмден проследовал за мной и осмотрел всё, даже ванну и туалет.

– Кого-то ищете? – спросил дядя Джим. Его голос дрожал. Он явно был перепуган и измотан. Я быстро обняла его, пока Кэмден хлопал дверьми.

– Теперь ты понял, почему у меня такая паранойя? – спросила я.

– Теперь понял, – мягко ответил он.

Он сел на продавленную кровать, накрытую видавшим виды зелёным одеялом в цветочек, стал крутить в руках края фланелевой рубашки. Вздохнул.

– Я не знаю, что делать, Элли.

Мы с Кэмденом обменялись взглядами. В моём было сочувствие. В его – напряжённость. Кэмден смотрел на дядю Джима, как ястреб на потенциальный обед.

– Что? – прошептала я одними губами, но Кэмден не обратил на меня внимания.

– Расскажите нам, что случилось, – ледяным тоном велел он дяде Джиму. Дядя с удивлением посмотрел на него.

– Я уже всё рассказал Элли.

– А мне не рассказали, – подчеркнул Кэмден, – так что давайте.

Дядя поджал губы, обвёл Кэмдена взглядом с ног до головы.

– С чего вы вообще решили удрать вдвоём?

Твою мать, подумала я. Не хватало ещё, чтобы Кэмден рассказал ему о моей неудачной попытке ограбления. Этого моему дяде уж точно знать не следует.

– У меня были проблемы с кое-какими людьми, и Элли согласилась мне помочь, – сказал Кэден, отводя глаза. Я с благодарностью выдохнула.

– У вас проблемы с разными людьми? – удивился дядя Джим. – Господи, ребята, что не так с вами обоими?

– Это вы нам расскажете, – сказал Кэмден, подходя ближе и крепче вцепившись в пистолет. – И заодно – что случилось.

Он нахмурился, но начал рассказ.

– Как я уже сказал Элли, я ушёл с работы на время, а когда вернулся, в саду стояла пожарная машина, тушила огонь. Кто-то развёл несколько костров под деревьями, пламя перекинулось на остальные. Работники были сильно расстроены, у одного, Хорхе, шла кровь из носа. Он сказал, что его избили какие-то люди. Они хотели со мной поговорить, и когда он сказал им, что меня пока нет, они его ударили. А потом ушли.

– Как они выглядели?

– Он сказал, их было трое. Все испанцы, хотя Хорхе предположил, что у одного пуэрториканский акцент. Но как бы то ни было, английский у них безупречный, особенно у одного, длинноволосого. У него яркие глаза, рабочим он показался немного чокнутым. Говорил он мало, но было понятно, что он тут главный. Я подумал, может, это твой Хавьер, Элли?

Я кивнула. Главный, чокнутый, с яркими глазами? Как раз Хавьер.

– И что потом? – спросил Кэмден. Нетерпение в его голосе нарастало, и мне стало до смерти интересно, о чём он думает. С моей точки зрения, история представлялась абсолютно логичной. Хавьер умел прибавить драматизма.

Дядя Джим вздохнул, вновь стал возиться с рубашкой.

– Когда я пришёл, их уже не было. Я поговорил с копами – твоего отца, Кэмден, к сожалению, не видел – и они сказали, что будут искать. Повесят на них по меньшей мере поджог и причинение физического ущерба. Но я знаю таких людей. Я долго общался с Элли и её матерью. Выследить их невозможно. Ты их не найдёшь, пока они сами тебя не найдут, сами понимаете. Так что я сбежал. Приехал сюда. Решил, что здесь неплохое место, чтобы залечь на дно.

Я обвела глазами пятна на потолке.

– Мог бы найти и получше.

– Я беден, Элли, – сказал он. – А теперь вообще нищ. Потерял большую часть урожая.

Моё сердце сжалось, и я больно закусила губу. Он казался таким измученным и грустным. Я была уверена – в нём боролись благодарность ко мне за то, что я сюда приехала, и ненависть за то, что я разрушила всё, над чем он так долго работал.

– Когда это случилось? – спросил Кэмден. Дядя Джим задумчиво поднял глаза вверх.

– Хм, где-то в час или два дня.

– И вы сразу поехали сюда?

– Угу, – ответил он. Его голос вновь дрожал. Нужно было обнять его и как следует напоить. – Потом я позвонил Элли. Я просто не знал, кому ещё…

Я ждала, когда он скажет «довериться», но он осёкся и стал смотреть в пол.

– На какой машине ехали эти трое? Вы спросили работников? – Кэмден подошёл к нему ближе.

Дядя Джим кивнул.

– Конечно, я спросил. Я же должен был знать. Они сказали – белый «Форд Мустанг», новенький. Вероятно, краденый.

В груди кольнуло, комната закружилась у меня перед глазами. Что?

– Уверены? – спросил Кэмден очень спокойно и терпеливо. – Уверены, что именно эту машину сегодня днём видели ваши работники?

Мой дядя посмотрел ему прямо в глаза.

– Они так сказали.

Прежде чем я успела всё это обдумать, прежде чем мой мозг вообще смог воспринять эту информацию – работники не могли сегодня днём видеть белый «Мустанг», потому что белый «Мустанг» мы разбили прошлой ночью – Кэмден так же внезапно, как делал вообще всё, вынул из-за пояса пистолет и направил в лоб дяде Джиму, держа палец на крючке.

– Какого чёрта вы нам врёте?! – закричал он. Его лицо покраснело, глаза стали двумя острыми льдинами.

– Кэмден! – возмутилась я. – Убери пистолет!

Но Кэмден лишь плотнее прижал его ко лбу дяди Джима. Дядя отшатнулся, испуганно посмотрел на него широко распахнутыми глазами.

– Зачем вы нам врёте? Скажите нам правду, Джим, иначе я вышибу вам мозги!

– Я не… я… я… – лепетал он, беспомощно глядя на меня.

– Если из-за вас Элли попадёт в опасность, я вас убью. Убью! – Голос Кэмдена дрожал, злость вскипала в нём, готовая в любой момент выплеснуться из дула пистолета.

– Кэмден, прошу тебя! – вопила я, пытаясь схватить его за руки. Но он не слушал. Он терял терпение, а я могла потерять дядю.

– Скажите Элли правду! – приказал Кэмден. – Скажите ей правду, она должна её знать!

Дядя опустил глаза в пол и умолк. Потом неожиданно всхлипнул.

– Он обещал мне, что не причинит ей зла! – провыл он.

Нет. Нет. Этого не могло быть. Моя голова тряслась вверх-вниз. Я не могла поверить. Даже Кэмден на несколько секунд застыл, поражённый, прежде чем с новой хваткой сжал пистолет и оскалил зубы.

– Прости меня, Элли, – бормотал сквозь слёзы мой любимый дядя Джим. – Они пообещали столько денег. Мне нужны были деньги, ты же понимаешь, что нужны. Пятьдесят тысяч долларов… они спасли бы всё. У меня не было выбора, не было. Мне нужны были эти деньги.

Я чувствовала себя так, будто меня разрывали изнутри. Будто моё сердце стало куском фольги и его нещадно рвали.

– Я думаю, выбор есть всегда, – прошептал Кэмден, крепче прижимая пистолет ко лбу дяди Джима, буравя его глазами. – Вы были ей вместо отца.

– Я знаю, – всхлипнул дядя Джим, – я знаю. – Но Элли, господи, Элли, какой же сложной из-за тебя стала моя жизнь. Он обещал, что не причинит тебе вреда, Элли, он обещал.

Кэмден готов был нажать на курок. Пытаясь скрыть боль, я крепко сжала его руку и сказала:

– Прошу тебя, Кэмден…

Его ноздри раздулись, он с трудом себя контролировал.

– Кэмден, он по-прежнему мой дядя, – тихо сказала я. – Он по-прежнему вся моя семья.

Кэмден с большой неохотой убрал пистолет.

– Ну что теперь? Сколько у нас времени?

Вся комната резко вспыхнула – за жалюзи горели фары. Времени у нас не было. Они были здесь.

– Мне так жаль, – проскулил дядя Джим. – Я хотел бы вернуть всё назад.

Кэмден как следует встряхнул его.

– По крайней мере, помогите нам теперь.

Он метнулся в ванную, я услышала, как он возится с окном.

– Не открывается, к тому же слишком маленькое. Я туда не пролезу.

Я тупо стояла у кровати, чувствуя, как близка моя смерть, как немыслимо предательство человека, которому я всегда доверяла.

– Лезь под кровать, Элли, – сказал мне дядя. – Больше я тебя не обману. Лезь под кровать.

Я оглядела комнату в поисках выхода. Хлопнула дверь машины. Раздались шаги.

Кэмден вошёл в комнату, прижал палец к губам, делая нам всем знак молчать. Указал на кровать, кивнул.

Я сомневалась, что смогу пошевелиться. Страх был слишком сильным. Я услышала стук в дверь. Кто-то пытался дёрнуть задвижку. Смерть была рядом.

Но каким-то чудом я справилась. Я забралась под кровать с одной стороны, Кэмден – с другой, оба поджали колени, прижались к полу. Пружины пробитого матраца вцепились мне в волосы, но я не чувствовала боли.

Лёжа под кроватью бок о бок, мы отползли как можно дальше к стене, свернулись в клубок.

– Уборка номера! – закричал Хавьер из-за двери.

Затаив дыхание, я ждала. Дядя Джим выбрался из кровати, матрац над нами чуть приподнялся. Я видела его ноги в пыльных ботинках, видела, как он подошёл к двери и открыл.

– Что за херня? – спросил Хавьер спокойно, но я слышала, как в его голосе проступает раздражение. Я видела его ноги в блестящих кожаных туфлях. Вслед за ним вошли Рауль и Алекс.

Я. Не. Могла. Дышать.

– Я не знаю, что случилось, – сказал дядя Джим. Он пытался оставаться спокойным, но его голос дрожал. – Они приехали и тут же уехали. Мне кажется, они что-то заподозрили, но я не знаю почему.

– Они – что? – прошипел Хавьер. – Они были здесь? И ты их упустил?

Я видела лишь его голени, но чувствовала – он изгибается, как змея. Ждёт подходящего момента, чтобы ужалить.

– Я… я не знаю, что случилось, – продолжал оправдываться дядя Джим. – Я попробую ещё раз. Это всё тот парень, Маккуин, он не хотел, чтобы Элли была здесь…

– Хм-м-м… – пробормотал Хавьер. Судя по всему, он повернулся, посмотрел на остальных. Его ноги в туфлях приблизились к кровати. К нам.

Кэмден крепко сжал мои пальцы, переплёл со своими. Мы прижались друг к другу как можно крепче. Мы были слишком простой целью. Хавьеру ничего не стоило заглянуть под кровать и увидеть нас. Просто сунуть туда пистолет и выстрелить. Или прострелить матрац. У нас не было выхода. Даже пистолет Кэмдена не помог бы нам выбраться отсюда живыми.

Хавьер остановился совсем рядом. Я видела в мельчайших подробностях шероховатую кожу его коричневых туфель, серые нити в чёрных кашемировых носках. Его ноги развернулись. Теперь на нас смотрели каблуки. Я не смела дышать, и я не смогла бы, даже если бы захотела.

– Ты всё ещё хочешь денег? – почти ласково спросил Хавьер.

– Да, конечно, – ответил дядя Джим. – Но я не знаю, что случилось. Я не знаю, почему они уехали. В следующий раз придумаю что-то получше. Мне нужны деньги, вы знаете, что нужны.

– Говоришь, они поверили в твой рассказ?

– Элли верит всему, что я ей говорю, – ответил он с лёгкой горечью. Ещё один камень в мой огород.

– Ты и сам знаешь, что ты не самый лучший дядя, – нежно сказал Хавьер. – Бедная девочка тебе доверилась, а ты её так подвёл. Поверь мне, я и сам недавно обошёлся с ней не лучше. Она даже отдохнуть не успела.

Я услышала, как дядя тяжело сглотнул.

– Из-за Элли моя жизнь стала очень сложной.

– И моя тоже, – согласился Хавьер. – Но я наслаждался каждой её минутой.

Я знала – он улыбается. Я это чувствовала.

– Вы обещали, что не причините ей вреда, – сказал дядя Джим. – Вы же обещали, верно?

Хавьер расхохотался.

– Я никогда не нарушаю обещаний. – Он медленно побрёл к двери. С каждым его шагом моё сердце билось всё медленнее. Но внезапно он остановился, повернулся.

– Но, к несчастью, я пообещал убить любого, кто причинит ей боль. Ты здесь, верно? И ты причинил ей боль, – Хавьер снял пистолет с предохранителя. Повисла напряжённая тишина, мой мир замедлился. Я не сводила глаз с двух пар ног у кровати. Дядя Джим сделал шаг и пошатнулся.

Он рухнул на пол прямо перед нами. Выстрел пришёлся в голову.

Кэмден резко зажал мне рот рукой, чтобы я не закричала. Я кусала его пальцы, я просто не могла сдержаться. Я должна была их кусать, чтобы молчать, чтобы не выдать нас. И Кэмден терпел, он зажимал мне рот, пока я не проглотила свой крик.

– Как жаль, – сказал Хавьер Раулю и Алексу. Они вышли из комнаты, закрыли за собой дверь. Я лежала, не шевелясь, не в силах отвести взгляд от неподвижного лица дяди, от крошечной капли крови, медленно сползающей вниз по его лбу, от его раскрытых глаз, в которых застыло запоздалое раскаяние. Его глаза смотрели на меня, прожигали мне мозг, и я знала, что никогда не забуду его лицо.

Машина завелась и уехала. Кэмден выбрался из-под кровати. Разорвал простыню, накрыл ею тело дяди. Это не помогло. Я всё равно видела его остекленевший взгляд.

Кэмден подошёл к окну.

– Элли, нам надо идти. Они могут вернуться. Элли?

Он опустился на колени возле кровати.

– Элли, прошу тебя… нам надо уходить.

Я никогда не испытывала травматического шока, но знала – это он. Я не могла пошевелиться. Не могла говорить. Ничего не могла.

Внезапно Кэмден нагнулся и потянул меня из-под кровати за руку и ремень джинсов. Он тащил меня по плотному, пыльному ковру, пока я не нашла в себе сил подняться.

Он поднял меня и сжал в крепких объятиях, он гладил меня по голове, обнимал.

– Прости меня. Но нам нужно идти. Я не могу сейчас тебя потерять.

Я пыталась кивнуть, но ничего не вышло. Кэмден отпустил пистолет, сжал мою руку, повёл меня по комнате. Я не сводила глаз с простыни на полу, зная, что лежит под этой простынёй.

Он открыл дверь, осмотрелся, убедился, что всё чисто. Мы пошли по коридору назад. Я не помню, как бежала, как перебралась через изгородь, как дошла до машины, как мы сели и поехали по просёлочной дороге, не включив фары. Не помню, как мы вырулили на дорогу, ведущую в Темекула.

Всё, что я помню, – как мой дядя предал меня ради пятидесяти тысяч долларов. И теперь мой дядя был мёртв.

Глава двадцать вторая

Проснувшись утром, я ненадолго ощутила то прекрасное чувство мира и тепла, какое бывает, когда мозг ещё не вспомнил события прошедшего дня. Тебе кажется, что всё хорошо, всё нормально, пока реальность не бьёт по тебе молотком, не раздавливает твои внутренности, твой мир. Ничего уже не будет нормально. Всё изменилось навсегда. Это был не сон. Ты жива, всё происходит наяву, и теперь тебе придётся собирать по кускам всё, что раздроблено.

Самая паршивая, самая тяжёлая работа.

Мы остановились в хижине возле Темекула. Кэмден предложил выбрать какое-то необычное место, куда Хавьер не сообразит сунуться. Хижины были частью лагеря, расположенного на холмах среди жёлтых сосен. Здесь было красиво и тихо, здесь хорошо было пожить пару дней, чтобы собраться с духом и вспомнить, как прекрасна жизнь.

Но это был не мой случай. Моя жизнь была лишена смысла. Всю ночь я плакала и металась в кровати.

Кэмден… не знаю, что бы я без него делала. Он не спал из-за меня всю ночь, не выпускал меня из объятий. Он не сказал мне ни слова, просто обнимал меня так, будто боялся отпустить. Биение его сердца, громкое и уверенное, не давало мне лишиться рассудка и чувства реальности.

– Эй, – прошептал он мне на ухо, – сегодня прекрасная погода.

Я перекатилась на бок, обвела глазами комнату, залитую потоком солнечного света, бьющего в окна. Здесь было куда уютнее, чем в номере гостиницы, это уж точно. Но весь солнечный свет мира был бессилен разогнать мрак в моём сердце. Я опустилась на подушку. Слёз не было – должно быть, я уже выплакала их все.

– Я не могу поверить, – прошептала я, уставившись невидящим взглядом на деревянные балки потолка.

– Я знаю, – сказал Кэмден, обнимая меня. Его губы коснулись моего виска, задержались там.

– Ты знал…

Он покачал головой, поцеловал мочку моего уха.

– Я не хотел верить этим мыслям. Я просто пытался нас защитить. На самом деле я не думал, что он способен так поступить с тобой.

– Но он…

– Порой люди бывают слабыми, порой в отчаянии становятся ещё слабее. Я знаю, твой дядя не допустил бы, чтобы с тобой случилось что-то по-настоящему страшное.

Я посмотрела на него краем глаза.

– Он хотел продать меня Хавьеру. За пятьдесят тысяч долларов.

Кэмден натянуто улыбнулся.

– Я знаю. Но мне кажется, Джим искренне верил, что Хавьер не сделает тебе ничего плохого. Ты крепкий орешек, Элли. Может быть, он думал, что ты выкрутишься.

– Ты его выгораживаешь.

– Его уже нет, Элли. Ему не нужно, чтобы я его выгораживал. Я просто пытаюсь понять его, как и ты.

Я покачала головой.

– Может, он таил на меня злобу всё это время.

– Тогда ты понимаешь, каким слабым может сделать человека злоба, – мягко сказал он. Я посмотрела на него, на его полные губы, трёхдневную щетину, прекрасное, мужественное лицо. Под его усталыми глазами были мешки, на лбу залегли хмурые складки. Он тревожился. За меня.

– Нужно купить тебе новые очки, – сказала я. – Ты меня видишь?

Он поднял брови.

– Я нормально вижу. Что не так с очками для чтения? Недостаточно хипстерские на твой вкус?

Я покачала головой.

– Они вполне симпатичные – в них ты выглядишь интеллигентно и сексуально. Но они недостаточно меняют твой образ. Тебе придётся измениться посильнее, когда ты начнёшь новую жизнь.

Его губы дёрнулись.

– Я уже изменился, Элли. Мне кажется, я уже никогда не стану тем человеком, каким был раньше. Мне кажется, Кэмден Маккуин погиб в одну из этих ночей.

Я ощутила, как рвётся моё сердце.

– Я знаю. Мне кажется, Элли Уотт тоже погибла. Может быть, вчера вечером, вместе с дядей Джимом. Может быть, миллион раз до этого.

Он крепко сжал мою руку.

– Мы справимся, ты знаешь. Мы со всем этим разберёмся и уедем. Я не готов отказаться от новой жизни, не готов отказаться от тебя. Мне наплевать, если я всю оставшуюся жизнь буду Коннором Маллоем, если всю эту жизнь я проведу с тобой.

– Тебе не кажется, что это невозможно? – спросила я. – День за днём наша новая жизнь ускользает от нас всё дальше. Мы были так близко… так близко, а потом…

– А потом ты решила спасти дядю. Ты поступила правильно, и ты об этом знаешь. У тебя были все причины ему доверять. Ничего этого не случилось бы, если бы ты ему отказала, но ты ненавидела бы себя. Теперь ты, по крайней мере, знаешь, что хотела помочь ему. Это главное. Ты хотела всё исправить, а это больше, чем можно ожидать от одного человека, тем более человека, обожжённого жизнью.

Леденящий страх прошёл по моей спине.

– Но он не остановится, он будет меня искать. Куда бы я ни поехала, он будет там. Он не остановится, пока я не окажусь в его руках.

– Послушай меня, – Кэмден встряхнул меня как следует, пристально посмотрел на меня. Его глаза горели решимостью. – Я не позволю ему тебя найти. Не позволю тебя забрать. Вдвоём мы с ним справимся. Придумаем себе новую жизнь. Может быть, ты уже никогда не будешь Элли Уотт. Может быть, перекрасишь волосы в красный, сделаешь короткую стрижку, купишь парик. Будешь носить цветные линзы. Полностью изменишь стиль. Мы превратим тебя в другую женщину, и я буду любить её так же, как люблю тебя. Я знаю, настоящая ты спрятана под этой оболочкой, и она жива, несмотря ни на что, и это самое главное. Неприятности не могут длиться вечно. Мы захлопнем дверь в прошлое и начнём новую жизнь.

Он говорил так искренне, так серьёзно, так неописуемо романтично… но я не могла отделаться от чувства вины. Я втянула нас в эту грязь. Это был мой крест, не его.

Но что бы я ни думала, он был со мной не согласен. Он хотел быть рядом. Он целовал меня страстно и нежно, его язык ласкал мой, его губы вливали в меня новую жизнь, пробуждали радость, застывшую глубоко внутри, радость, которую я боялась чувствовать. Вдруг я полюблю этого человека? – думала я, чувствуя, как он покрывает поцелуями моё горло. Это будет так легко…

Я заглушила эти мысли, сосредоточилась лишь на своих ощущениях. Чувствовала лишь то, чего он добивался. Прикосновения его сильных, талантливых рук, гладивших моё тело, его языка, ласкавшего мои уши. Он стянул с меня майку, гладил большими пальцами мои соски, пока они не затвердели, потом нежно сжал, наполнив изысканной болью. Я стянула бельё, его рука двинулась вслед за моей. Он гладил меня, медленно вводил пальцы, пока я не раскрылась ему навстречу.

Он притянул меня к себе, прижал к груди. Он покусывал мою шею, и эта боль была совсем не похожа на ту, что рвала меня изнутри; эта боль была соблазнительной и сладкой. Я позволила себе отдаться этой боли, я была согласна на всё, что он хочет со мной сделать, на все чувства, какие он хочет во мне вызвать.

Поглаживая меня по ягодицам, пощипывая то тут, то там, он медленно вошёл в меня, наполнив моё тело чем-то большим, чем физическое ощущение. Наполнив его светом. Искристой лёгкостью. Надеждой.

Мы неторопливо занимались любовью, наслаждаясь каждым движением, каждым прикосновением. Его руки изучали моё тело, будто я была шедевром, произведением искусства, и он не мог поверить, что всё происходит по-настоящему. Он двигался во мне так восторженно, и я задыхалась, я хотела большего. И наконец он доставил мне это удовольствие, сжимая мои груди до боли, лаская губами мочку моего уха.

– Я люблю тебя, – прошептал он. – Теперь и навсегда, под любым именем.

Вот и всё. Сжимавшее меня напряжение отпустило, оргазм накрыл меня волнами. Я шептала его имя, слёзы катились из глаз. Я чувствовала всё, что была способна чувствовать.

Он кончил почти сразу, его стоны наполнили комнату, наполнили мои уши. Он глотал воздух и прижимал меня к себе.

– Я боюсь, – прошептал он.

– Почему? – прошептала я в ответ, вытирая глаза. Моё тело было далеко от меня, где-то на облаках.

– Я не могу потерять то, что сейчас чувствую. – Он поцеловал меня в щёку. – Если я тебя потеряю, я тоже буду искать тебя всюду. Я боюсь, что стану таким же… как он.

Я повернула голову и посмотрела на Кэмдена.

– Ты – не он. И никогда таким не будешь.

Мои слова его успокоили. Мы лежали в объятиях друг друга, смотрели в окно на птиц, перелетавших с дерева на дерево, радостно щебетавших. Потом Кэмден поднялся и пошёл в душ. Я присоединилась к нему, постаралась как следует отмыть ногу. Татуировка была прекрасна. Раны начали покрываться коркой, что всегда неприятно, но даже с ними было видно, до чего потрясающий шедевр создал Кэмден. Мне не терпелось впервые в жизни надеть шорты.

Никуда не торопясь, мы оделись. Спешить было некуда. Нужно было составить план, поговорить с Гусом, понемногу возвращаться к жизни. Но в этой хижине спешить было некуда. Она стала нашим убежищем, где мы могли предаться любви и горю. Обе эти эмоции обволакивали меня, как шёлк, сочились сквозь пальцы, медленно оплывали. От боли спасения не было, но любовь Кэмдена помогала мне её пережить.

Мы сидели на крыльце на стульях с широкими подлокотниками, закутавшись в тёплые свитера, и пили шипучий яблочный сидр, когда зазвонил мой телефон. Моё сердце резко ударилось в грудь и ухнуло вниз.

В последний раз, когда я отвечала на звонок…

Я обеспокоенно посмотрела на Кэмдена, поднялась и пошла в дом. Взяла в руки отчаянно звонивший и вспыхивавший телефон.

Звонил дядя Джим. То есть, конечно, звонил кто-то с его телефона. Немногие люди имели к нему доступ.

– Да, – ответила я. Бежать было некуда.

– Здравствуй, Ангел, – сказал ласковый голос Хавьера.

Кэмден вошёл в комнату, закрыл за собой дверь. Я сглотнула, напряжённо глядя на Кэмдена, сказала:

– Здравствуй, Хавьер.

Он рассмеялся.

– Ну, ну, какие формальности. Я думал, мы будем общаться менее официально. Мы же старые друзья. Вот мы кто.

– Ты мне не друг, – просто сказала я. – Ты больной сукин сын, у которого почему-то слишком много свободного времени. Интересно, кто вместо тебя торгует наркотой и отрезает людям пальцы?

– Ах, гадкая, гадкая Эден! Прости, я хотел сказать – Элли. Может быть, как раньше, называть тебя Ангелом? Это многое упростило бы.

– Назовёшь меня так ещё раз, и я кладу трубку.

– Не кладёшь, – тут же ответил он. – Я звоню в твоих интересах. В ваших интересах. Ангел.

Я уже собиралась положить трубку, но вдруг услышала на заднем фоне сдавленный плач. Плакал ребёнок. Я ощутила, как мне в горло будто втолкнули кусок льда, и теперь он медленно шёл по пищеводу.

– Что это? – жалобно вскрикнула я. Кэмден шагнул ближе, я вытянула руку, чтобы его остановить. Нельзя было допустить, чтобы он в это вмешался. – Хавьер?

– Прости, Ангел. Я тут улаживаю кое-какие вопросы. Знаешь, ты меня обидела своими словами насчёт отрезанных пальцев. С ребёнком я бы никогда так не поступил.

О нет. Чёрт возьми, нет! Этого не может быть!

– Ты же не… – пробормотала я, чувствуя себя совершенно беспомощной.

– Я же сказал, что нет. Но насчёт его матери я ничего не говорил, верно? Кстати, позови к телефону Кэмдена на минутку. Мне есть что ему сказать.

Я глубоко вдохнула через нос, пытаясь понять, как оградить Кэмдена от этой боли.

– Так вот, ма белла, пока я не рассердился, – продолжал Хавьер, – последние несколько дней у меня выдались непростыми, и я не хотел бы на ком-то срываться. Особенно на глазах у маленького мальчика – как там его, Бен? Передай телефон Кэмдену, я хочу у него уточнить.

Я не могла смотреть на Кэмдена. Не знала, как его подготовить. Я молча передала ему телефон и свернулась калачиком на стуле рядом.

– Хавьер, – резко сказал Кэмден, – чего ты хочешь?

Я заранее знала, что он сейчас скажет. Я ощущала это в напряжённости, заполнившей всю комнату, как густой туман. Я чувствовала, как упало сердце Кэмдена, когда он ахнул.

– Если ты, мать твою, осмелишься их хоть пальцем… – начал он и осёкся. Он давился гневом, всё его тело напряглось, готовое защищаться. Мы будто сидели в клетке, и Хавьер тыкал палкой между решётками.

– Ты отвратителен, – пробормотал он в ответ на слова Хавьера. – Я не буду играть в твои игры, – он бросил мне телефон. – Это тебя.

Взгляд Кэмдена был холодным. Я взяла телефон.

– Да?

– Ангел, – начал Хавьер, – твоему бойфренду нужно взять пару уроков, как вести переговоры. Думаю, ты не самый лучший учитель, верно? Иначе с тобой мы бы договорились. Пришли бы к компромиссу. И тебе не пришлось бы от меня уходить.

– Чего ты хочешь? – резко спросила я. Кэмден ходил взад-вперёд по комнате, совершенно сбитый с толку всем этим безумием.

– Я хочу заключить сделку. Думаю, ты достаточно умна, чтобы на неё согласиться.

По моим нервам словно электричество прошло, в тело будто впились колючки.

– Я заключила слишком много сделок.

– Я в курсе. А ты знаешь, с кем сбежала? Знаешь, сколько нехороших людей его ищет? Не хочу принижать себя, но, Ангел, они гораздо хуже, чем я. Ты знаешь, какими могут быть люди. Они не знают пощады.

Я услышала всхлип Софии. Крепче сжала телефон.

– К делу!

– Ого, теперь ты поняла, что лучше поторопиться. Хорошо, хорошо. Всегда лучше, когда ты со мной на одной волне. Так вот, твой Кэмден – теперь он твой Кэмден, верно? Скоро мы это выясним. Но я отвлёкся. Так вот, твой Кэмден влип в очень большие неприятности с очень плохими людьми. Он украл у них большую сумму денег. Знакомо звучит, правда? Они хотят вернуть эти деньги. Они готовы на убийство, чтобы вернуть их. Но не волнуйся, я обо всём позаботился.

– Как?

– Я откупился от них. Дал им денег, которые были им так нужны, а в обмен получил Софию и… Бена? Или как его? Кэмдена я не успел спросить, а София… она не очень-то настроена говорить, – судя по голосу, Хавьер улыбался. – Эй, малыш, как тебя зовут? – крикнул он. Бен зарыдал с новой силой. Больше всего на свете мне хотелось добраться до Хавьера и придушить его.

– Засранец, – прошипела я.

– Снова хамишь? Не имеет смысла, – сказал Хавьер. – Они теперь у меня. Я выдам их обоих Кэмдену, если Кэмден отдаст мне тебя. Он даже получит денежное вознаграждение. Неплохая сделка, верно? Получить пятьдесят тысяч долларов, жену и сына – всё равно что выиграть в лотерею.

– Почему я должна тебе доверять? – спросила я.

– Да нет, не должна, – ответил он. – Но ты знаешь, что я никогда не нарушаю своих обещаний.

– Ты обещаешь, что всё пойдёт по плану? Никаких странностей?

Он рассмеялся, и этот смех зацепил меня за живое, вызвал чувство, которое я не хотела бы ещё когда-нибудь испытать.

– Нет, странностей не будет. Обещаю. Мне наплевать на эту шлюху и её толстого щенка. И на говорящую татуху, конечно. Мне нужна только ты. Я хочу вернуть тебя, Ангел, и я не остановлюсь, пока тебя не получу. Ты же это понимаешь, верно? Ты понимаешь, как долго, мать твою, я тебя искал! – Последние слова он прокричал, моё сердце бешено заколотилось, телефон едва не выпал из рук. Он редко так злился, и когда злился… всё было под угрозой. Я сомневалась, что у Софии и Бена всё будет в порядке.

– Хорошо, я понимаю. Я согласна, – сказала я, и в этот момент Кэмден схватил меня за руку, резко развернул к себе, крикнул:

– Что ты, чёрт возьми, делаешь, Элли?

Но было уже слишком поздно. План начал действовать. Сделка совершилась.

Хавьер быстро заговорил, перекрикивая Кэмдена:

– И запомни, если он будет лезть, потеряет их обоих. А потом тебя. Встречаемся у его тату-салона в три часа.

Я посмотрела на время. Двенадцать. В половине третьего мы могли подъехать к салону.

– Как ты узнаешь, что я буду там вовремя?

– Не сомневаюсь, ты придумаешь, как добраться. Я чувствую, что ты рядом. Я всегда чувствую.

Телефон замолчал. В ушах у меня звенело. Я положила его в карман, подняла голову, откинула назад плечи, посмотрела Кэмдену в глаза. Вид у него был такой, словно он собирался кого-то убить.

– Что ты сделала, чёрт возьми, Элли? – кричал он.

– Я возвращаю тебе жену и сына, – сказала я. – Хочешь сделать вид, что тебе наплевать?

– Нужно связаться с полицией. С моим отцом. – Он нервно расхаживал туда-сюда.

– Нет. Мы не можем их вовлекать. Ты знаешь, что не можем. Хавьер не позвонил бы мне, если не был бы настроен так серьёзно. Нам нужно ехать, и тогда ты получишь их. Я обещаю.

Он схватил меня за руку сильнее, чем собирался. Он готов был взорваться.

– Я не могу позволить, чтобы ты ехала с ним.

– Я не поеду с ним, – сказала я. – Он просто хочет увидеть меня, поговорить со мной, и всё.

– Они тебя увезут, – Кэмден вздохнул. Я посмотрела ему в глаза.

– Я им не позволю. – Я крепко сжала его руку. – Сейчас важнее всего думать о Бене. Важнее всего – чтобы он и его мать оказались в безопасности. Потом можно подумать и обо мне. – Я начала собирать вещи. – Хватит спорить. Если мы через три часа не будем на месте…

Заканчивать эту фразу я не стала. Не было необходимости.

Спустя три часа мы должны были снова оказаться в Палм-Вэлли. Всё вернулось на круги своя. Всё пошло прахом.

Глава двадцать третья

По дороге мы почти не говорили, просто смотрели, как зелёные холмы понемногу сменяются скалистой пустыней. Выехав на I-10, я почувствовала, что возвращаюсь домой. Что у меня наконец появился дом. Примечательно, что возвращение было таким жутким.

Мне было так жаль Кэмдена, моё сердце болело больше за него, чем за себя. Так было проще. Я не хотела думать о том, что собираюсь совершить, что ждёт меня впоследствии. Я просто хотела, чтобы у Кэмдена, у его семьи всё было хорошо. Я надеялась, что София не станет держать на него зла. Я надеялась даже – хотя при этой мысли моё сердце больно сжималось, – что она его простит. В конце концов, их связывал общий сын. Их отношения были важнее, чем наши.

Я и представить себе не могла, что её братья с такой лёгкостью выдадут Хавьеру свою сестру и племянника. Вполне возможно, Хавьер соврал и не заплатил им никаких денег, а просто ночью похитил Софию и Бена. Но вот какая странность была у Хавьера: как бы я его ни презирала, каким бы аморальным существом он ни был, врал он редко. И всегда выполнял свои обещания. Я не собиралась по этой причине им восхищаться, но вынуждена была признать.

Так что, пока я тряслась на пассажирском сиденье машины, меня успокаивала эта мысль. Единственная мысль, внушавшая надежду. Я знала, что Кэмден, София и Бен будут отпущены на свободу и к тому же получат пятьдесят тысяч долларов. У Кэмдена появится шанс начать новую жизнь, стать Коннором Маллоем, если он захочет. И учитывая, как с Софией поступила её семья, неудивительно, если они с Беном решат вернуться к Кэмдену.

Я достала блокнот, вырвала из него страницу.

– Кэмден, – сказала я, стараясь писать как можно чётче, пока машина подъезжала к Палм-Вэлли, – я записываю контактные данные Гуса. Тебе нужно будет связаться с ним, чтобы получить документы… и вообще на случай, если возникнут проблемы.

– О чём ты говоришь, Элли? – Его голос дрожал. – Если возникнут проблемы, ты сама позвонишь Гусу, потому что ты будешь со мной.

– Ты знаешь, что нужно быть готовыми к любой ситуации. – Я старалась не смотреть ему в глаза. Сложила лист бумаги, наклонилась и положила его в карман бриджей Кэмдена. – Если хочешь стать хорошим аферистом, тебе придётся это усвоить.

– Элли, – вновь сказал он.

– Гус – бывший офицер департамента полиции Лос-Анджелеса, – продолжала я. – Он разбирается в людях, он во всём разбирается, и он всегда будет на моей стороне, понимаешь? И на твоей тоже.

Кэмден крепче вцепился в руль, его лицо напряглось.

– Мне всё это не нравится, – пробурчал он, мотая головой.

– Это и не должно нам нравиться, – заметила я, – в том и смысл.

– Если ты сделаешь какую-нибудь глупость…

– Я? – Я натянуто улыбнулась. – Это за тобой нужен глаз да глаз, чтобы ты не устроил вендетту.

– Некоторые люди заслуживают вендетты, – пробормотал он.

Мы оба тяжело вздохнули. Татуировка у меня на ноге чуть покалывала, но старая, на руке, отчего-то болела сильнее.

Ещё тридцать минут – и мы были в Палм-Вэлли. Я вновь занервничала. Когда мы проезжали по дороге, на которой стоял дом дяди Джима, я с трудом сдержала слёзы. Мне казалось, что я все их уже выплакала, но нет. Эта боль была слишком глубокой. Она могла накатить в любой момент.

– Тормози, – сказала я Кэмдену, когда мы оказались в двух шагах от салона. Он остановил машину у здания с надписью «Сдаётся в аренду».

– Я ничего не буду обещать, – сказал Кэмден. – Судя по фильмам, те, кто даёт обещания, никогда не возвращаются.

Я обвила его шею руками, впилась губами в его губы. Когда мы наконец оторвались друг от друга, мою кожу жгло, я с трудом могла дышать.

– Это, – прошептал он, вновь целуя меня, не сводя с меня глаз, – то же, что обещание. Прощальный поцелуй.

Последние слова он произнёс с трудом. У меня упало сердце.

– Нет, – сказала я, гладя его по щекам и подбородку, – это не прощальный поцелуй. Это просто поцелуй. Я люблю тебя, Кэмден Маккуин.

Мои губы дрожали, глаза жгло. Он был потрясён, ошарашен, да и я тоже. Я ничего не могла с собой поделать. Я не могла не сказать этих слов. Я должна была сказать их, пока не стало слишком поздно. Пришло время искупить вину, и я сделала это, признавшись.

Он поцеловал меня с такой силой, что я едва не задохнулась. У него вырвался всхлип, а может быть, у меня. Это не имело значения – мы стали единым целым, мы всегда им были. Наши губы были мокрыми, солёные слёзы ощущались на языке. Это был не прощальный поцелуй, это было начало чего-то нового. Того, что будет длиться вечно.

Даже если мы не будем вместе. Потому что мы не могли быть вместе. Я знала – нужно вернуть ему его жизнь. И попытаться исправить свою.

Я разжала объятия, стёрла слезу, сбежавшую по щеке. Указала в сторону дороги, разворачивавшейся перед нами, дороги с её яркими магазинами и аккуратными пальмовыми рощами, разлиновавшими главную улицу, как дорожные знаки, указывающие путь. Единственный для нас путь.

С минуту он смотрел на меня, запоминая мельчайшие подробности моего лица. И я смотрела на него. На красивые полные губы, на выразительные брови, в глаза, знавшие меня, настоящую меня, какой я стала и какой была. И какой буду. Даже в нелепых очках для чтения он был самым красивым мужчиной из всех, кого я видела. Я подумала, что он больше не сделает мне татуировок. Мне хотелось, чтобы он оставил на моём теле как можно больше следов. Чтобы все видели, какой след он оставил в моём сердце.

Мы подъехали к салону, припарковались. Всё было таким же, как всегда. Сад камней – таким же опрятным; идеальный вариант для лентяев и беглецов. Больше на парковке не было ни одной машины. Движение показалось мне странно тихим для трёх часов дня.

Он выключил мотор, протянул мне ключи.

– Тебе, наверное, придётся отдать их, – сказал он, пытаясь пошутить. Его ладонь накрыла мою. Мы оба понимали – это была не шутка. Я улыбнулась, как смогла.

– Пойдём.

Мы вышли из машины. Чёрный внедорожник зарычал у нас за спиной, тормозя на углу улицы. В ту же секунду распахнулась дверь в салон, на лестницу вышел Хавьер в облегающей белой футболке, подчёркивавшей его атлетически сложенную фигуру, и серых джинсах. Он словно хотел показать своим видом, что бояться его не стоит, но мешали тяжёлые ботинки.

Он широко раскинул руки, будто приглашая нас в свой дом, и улыбнулся широченной улыбкой, которая, казалось, делила его лицо пополам.

– Вы это сделали! – воскликнул он и рванул к нам, перепрыгивая ступеньки. Подошёл к Кэмдену, потирая ладони, будто собирался съесть его на десерт.

Я смотрела на двух мужчин – Кэмдена, ростом метр восемьдесят, готового проломить Хавьеру голову, и миниатюрного Хавьера, юркого, как рептилия в тёплый день. В одного из них я была влюблена несколько лет назад, в другого – сейчас. Удивительно, как эти двое, как мы трое оказались похожи.

Я встретила Кэмдена в школе, научившей меня биться за жизнь лучше, чем этому могли бы научить родители. Хавьера я встретила потом. Он помог мне довести этот навык до совершенства.

– Значит, вот он, знаменитый Кэмден Маккуин, – сказал Хавьер, дружелюбно улыбаясь. Вот что его отличало – он мог быть до того очаровательным, открытым и дружелюбным, что вы в жизни бы не заметили исходящей от него угрозы. Но Кэмден заметил. Ему доводилось играть со змеями. Его нельзя было так просто сбить с толку.

– Где мой сын? – спросил он, и я услышала, как он скрипит зубами.

Хавьер наклонил голову.

– Ах, ты волнуешься за них? Вот они, – он указал в сторону салона. Кэмден посмотрел туда и покачал головой.

– Я не идиот. Я не пойду туда, пока не увижу, что они живы и в безопасности. Выпусти их.

Хавьер театрально закатил глаза. Направил на Кэмдена большой палец, будто спрашивая, кто, чёрт возьми, этот парень. Потом недовольно посмотрел на меня.

– Ангел, ты никогда не говорила, что он так цепляется к деталям.

– Делай что он сказал, Хавьер, – сказала я куда увереннее, чем себя чувствовала. Он глубоко и тяжело вздохнул.

– Хорошо. – Повернувшись, он махнул в сторону дома. – Выпусти их. Тут кое-кто по ним скучает.

У двери-ширмы появился Рауль, распахнул её. Вышла миниатюрная, стройная, темноволосая женщина. София. Незнакомка с картины Кэмдена. Её лицо было всё в синяках и сильно распухло, но в целом выглядела она прилично. Она держала за руку пухленького, очаровательного мальчика чуть постарше того, чья татуировка была выколота на ноге Кэмдена.

– Кэмден! – крикнула она. Я не хочу врать о том, что моё сердце не сжалось, когда она назвала его по имени. Он рванул к ним, подхватил на руки мальчика, который, может быть, уже забыл своего папу, но всё равно был рад его видеть. Глядя на них, я ощутила новый укол боли.

Хавьер, наблюдавший за мной, заметил это. Подошёл поближе, заправил прядь волос мне за ухо, глядя на меня с обезоруживающей нежностью. Я изо всех сил постаралась сдержаться, не крикнуть, не дёрнуться.

Бежать было некуда. Я слышала в голове знакомую мелодию.

– Теперь ты моя, – прошептал он. – Теперь и навсегда.

Вскинув подбородок, я посмотрела на него.

– Ты отдашь Кэмдену деньги.

Губы Хавьера растянулись в ухмылке.

– Конечно.

Кэмден говорил с Беном, который вновь расплакался, и пытался успокоить ребёнка.

– Рауль, – крикнул Хавьер, – отдай им деньги.

Рауль вышел из салона, держа в руках небольшой раскрытый чемодан, полный купюр. София, какой бы несчастной ни казалась, как бы далеко ни стояла от Кэмдена, была явно впечатлена. В чемодане было пятьдесят тысяч долларов. Цена за меня.

Кэмден резко повернулся, прижимая к себе Бена.

– Что это? – закричал он. Хавьер ухмыльнулся.

– Деньги. За Элли Уотт. – Он указал мне на внедорожник. – Давай, нам пора ехать.

Я застыла посреди сада камней, зная, что мне нужно сделать, но не зная, как я себя заставлю.

Кэмден стоял на крыльце, изумлённо глядя на меня.

– Это цена за тебя?

– Прости меня, – прошептала я, стараясь заглушить в себе боль. – Ты это заслужил. Ты и твоя семья. Вы должны начать новую жизнь.

Передав Бена Софии, Кэмден рванул ко мне по лестнице. Двери внедорожника распахнулись, вышли двое крупных мужчин в костюмах. Они подошли к Кэмдену и оттащили его назад, прежде чем он успел ко мне приблизиться.

– Что ты делаешь? – кричал он, безуспешно пытаясь бороться с ними, вырываясь, корчась от боли. – Ты не должна этого делать, Элли!

Я улыбнулась ему, чувствуя, как внутри меня что-то сломалось.

– У меня нет выбора, Кэмден. Я уже не могу бежать. Не могу обманывать людей, даже тех, что обманули меня. Мне тоже нужно начать новую жизнь. Я уже не могу подчиняться прошлому.

Прекрасное лицо Кэмдена исказила гримаса боли.

– Ты совершаешь ошибку. Ты сказала, что не сделаешь этого. Не позволишь ему тебя забрать.

Я сглотнула слёзы.

– Ну, как видишь, я соврала.

Я повернулась и побрела к внедорожнику, большому сияющему зверю, сверкавшему среди бледной пустынной земли. Этот мир был полон контрастов, как и моя жизнь. Я в последний раз посмотрела на свою машину. Я знала, что Хавьеру она не нужна. Дело было не в машине. Не в деньгах. А во мне. И теперь я была в его власти.

Прежде чем сесть на заднее сиденье, я в последний раз посмотрела на Кэмдена. Он перестал бороться. Но его глаза – нет. Они ранили меня, тянули, резали на части, умоляя остаться. Умоляя бороться вместе. Но я не могла. Не в этот раз.

Я перевела взгляд на двух бугаев, готовых в любой момент вновь его схватить, на Софию и Бена. В одной руке София держала чемодан, другой прижимала к себе ребёнка. Несмотря на синяки, она показалась мне красивой, но этого было недостаточно, чтобы я могла ей верить. Если она вновь разобьёт Кэмдену сердце, подумала я, настанет мой черёд убивать.

Набрав в грудь побольше воздуха, я села в машину. Хавьер занял место рядом. За рулём сидел высокий лысый мужчина. Я закрыла дверь машины, глядя прямо перед собой. Хавьер жизнерадостно улыбнулся мне, как в старые добрые времена.

– Вот ты и здесь, – сказал он тихо. Перегнувшись к водителю, толкнул его в плечо. – Поехали.

Машина зарычала, салон «Игры amp;Иглы» скрылся из виду.

– Садись поудобнее, – сказал Хавьер, похлопывая по кожаному сиденью. – Нам предстоит долгий путь.

– Куда мы едем? – прошептала я.

– В прошлое, – ответил он с улыбкой.

Я смотрела, как Палм-Вэлли проносится мимо меня и наконец исчезает в облаке пыли.

Благодарности

Мне никогда не удавалось писать благодарственные слова. Говорят, нужна целая деревня, чтобы построить что-то там, и, хотя писательский труд требует уединения, нужно немало терпеливых, добрых, изобретательных людей, чтобы получилась книга. Особенно одна их моих книг – немногим известно, какой я временами бываю чокнутой, так что, когда мои друзья и семья поддерживают меня, выслушивают, как я ругаюсь, и бешусь, и страдаю, и ною, они очень мне помогают. Идея романа «Игры и иглы» пришла мне в голову в сентябре 2012 года, так что, поверьте мне, им пришлось долго убеждать меня написать эту книгу. Я рада, что в конце концов им это удалось.

Многие начинают речь на церемонии вручения «Оскара» с благодарностей наименее значительным людям, хотя, когда речь о книге, незначительных людей не бывает. Но сначала, прежде чем заиграет музыка и меня потащат на сцену, я хочу поблагодарить одного очень важного человека: Скотта Маккензи. Я тебя люблю. Твоя вера в меня, твоё упорство и искреннее желание помочь просто невероятны. Я никогда не встречала таких, как ты. Ты для меня – как Кэмден для Элли, ты любовь всей моей жизни, ты по-настоящему веришь, что все мои шрамы, заметные и не видные глазу, прекрасны. Спасибо тебе, спасибо, спасибо. Моя жизнь изменилась, когда в неё вошёл ты, и я никогда не оглядывалась на прошлое.

Ну а теперь, после всех сантиментов, благодарю остальных: издателя, Кару Малинзак, за беспощадность и поддержку, за ненависть к слову «уступка» и за неверие, что я сама не понимаю, как молчу, затаив дыхание; редактора, Молли Казелли, как следует отточившую зубы на моих предыдущих романах; моего эксперта по нравам Лас-Вегаса и мастера-бета (нет, не мастурбатора, фу на вас) Аманду Полито; Эмми Франке – за сведения о татуировках, ценные комментарии и гениальную модерацию форума; Ребекку Эспиноза и Меган Уорд за то, что они такие классные и терпеливые, за то, что выдержали, когда я перекраивала эту книгу то так, то эдак; ненасытную независимую команду экспертов в лице Меган Симпсон, Бренны Вайднер и Робин Прит, которые изо всех сил стараются убеждать публику читать мои книги (они классные девчонки! Я просто опасаюсь, что в скором времени они могут начать лупить её дубинкой по коленным чашечкам); Найлу Куамбар, изумительного дизайнера обложки; Джейми Сагер Холл за страсть убеждения и щедрость; Марис Блэк за то, что стала моим личным чирлидером, когда я нуждалась в этом больше всего (и её супруга Кевина – за то же самое!); экстраординарных авторов Саманту Янг, Николь Рид, Эмбер Линн Натуш, Л. Н. Косвей; книжных блогеров, двигающих мой мир: Жизель из Xpresso Reads, Дженис из The Demon Librarian, Лауру из Little Read Riding Hood, Отумн из The Autumn Review, Кристилин из Reading In Winter, Али из Ginger-read Reviews и многих других; моих дорогих Фатиму, Люсию, Нину, Лауру, Кирстен П. Лиз и Хайди; Аманду Сандерсон за постоянные домогательства (да, и чудесные авторские фото).

Не могу также оставить без внимания всю команду Grand Central Publishing за то, что выбрали эту серию и поверили в эту историю; благодарю моего выпускающего редактора, чудесную, забавную и страстную Латойю Смит, и моего издателя, суперсовременную, творческую Джулию Полански; Венди и Алана Маккензи за неустанную поддержку (а также необходимость иметь дело со мной и Скоттом); Келли Сент-Лоурент за бесконечные мотивирующие речи и вдохновение; агента по продажам Скотта Воксмана, за то, что дал мне шанс и думает, что я классная; моих родителей за то, что верили в меня, и за то, что они не аферисты. И, конечно, всех, кто оценил меня и мои дурацкие книжки. Этот мир жесток, и, не будь в нём моих читателей, я не добилась бы ничего.

Примечания

1

Кава-кава, или опьяняющий перец – растение, экстракт которого обладает успокаивающим действием.

2

Седативное средство.

3

Американская певица в стиле кантри.

4

Antrax (с англ. сибирская язва) – американская группа, играющая трэш-метал и грув-метал.

5

Плита, найденная в Египте в 1799 году и покрытая иероглифами.

6

Бела Лугоши (1882–1956) – американский актёр, известный благодаря фильмам ужасов, в том числе «Дракула» и «Сын Франкенштейна».

7

Болотная тварь – вымышленный персонаж одноимённого хоррор-комикса и позже сериала, растение-гуманоид.

8

Режиссёр, актёр, художник и известный коллекционер.

9

Герой одноимённого американского сериала, детектив, проживающий на Гавайях.

10

Исполнитель роли детектива Магнума.

11

Героиня комедийного сериала «Женаты… с детьми», аналога российского сериала «Счастливы вместе», в котором этому персонажу соответствует Даша Букина.

12

Отсылка к Молнии Маккуину, персонажу мультсериала.

13

Кори Хайм (1971–2010) – канадский актёр, известен секс-скандалом с Чарли Шином. Кори Фельдман (1971) – американский музыкант, был арестован за хранение наркотиков.

14

Популярная в 1980-е причёска: волосы коротко острижены по бокам и спереди, сзади остаются длинными.

15

Персонаж комиксов о моряке Попае, его возлюбленная.

16

Персонаж одноимённого фильма Бернарда Роуза (1992) – маньяк, который появляется, стоит произнести его имя.

17

Лафлин находится недалеко от Лас-Вегаса и известен азартными играми.

18

Элитный суперагент, герой одноимённого триллера (2016).

19

Соблазнительная героиня фильма «Кто подставил кролика Роджера?» (1988).

Content

Карина Халле
Опасные игры

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Благодарности

Примечания