Библиотечка журнала «Советская милиция» 4(28), 1984

ПО ЗАКОНАМ МУЖЕСТВА

ТОТ ДЕНЬ, казалось, не отличался ничем от многих других, прошедших за многие годы службы старшины милиции Николая Николаевича Елецкого.

Солнце изредка выглядывало из-за туч, роняя на Томск скупые, негреющие лучи. Накрапывал мелкий колючий дождь. Инспектор дорожно-патрульной службы ГАИ стоял на посту — на перекрестке — недалеко от кинотеатра. По шоссе, разбрызгивая лужи, сновали автомобили…

Внезапно ожила рация: «Старшина Елецкий, в двух кварталах от вас сбита женщина. Нарушитель скрылся. Будьте предельно внимательны…» Ветеран усилил наблюдение. И вдруг заметил, что самосвал, шедший в первом ряду, пытается пересечь перекресток на красный свет. Елецкий жестом приказал водителю остановиться. Тот медленно, как бы нехотя, начал подруливать к обочине, но, поравнявшись со старшиной, стремительно рванул вперед. Николай Николаевич бросился в погоню на патрульной машине. Преследуемый упорно пытался оторваться, но не тут-то было. Елецкий нагнал нарушителя на окраине города. Хорошо зная этот квартал, он умело заставил водителя направить самосвал в тупик. Увидев, что дальше ехать некуда, шофер дал задний ход. Надеялся, верно, что не выдержат нервы у старшины, отступит он.

Ситуация и впрямь складывалась критическая: боком к самосвалу стоит милицейский «уазик», и на него с безжалостным, неумолимым ревом движется самосвал… Еще мгновение — и… Но словно ворвалось в этот миг в сознание старшины короткое, как молния, воспоминание — давно отгремевший бой. Тогда, под Берлином, на позиции, через которую пытались прорваться фашисты, судьба сражения сконцентрировалась на том, выдержит ли единоборство с неприятельским танком солдат Елецкий. Он выстоял. Так неужели дрогнет теперь?..

И нервы у нарушителя сдали. Он остановился буквально в нескольких сантиметрах от патрульной машины…

Среди государственных наград, полученных Николаем Николаевичем Елецким за мужество, проявленное на фронте и в мирное время, всех лучше говорит о характере этого человека медаль «За отвагу»…

Солдат всегда солдат!

АВТОРУ ПОБЕДЫ ПОСВЯЩАЕТСЯ

Герой Советского Союза В. КАРПОВ,

секретарь правления Союза писателей СССР

Девятого мая 1985 года исполняется сорок лет всемирно-исторической Победы советского народа и его Вооруженных Сил в Великой Отечественной войне.

Чем дальше уходят в прошлое те огненные военные годы, тем полнее и ярче раскрывается значение великого подвига советского народа, отстоявшего свободу и независимость своей социалистической Родины, избавившего человечество от угрозы фашистского порабощения. Среди будничных дел и забот мы не замечаем порой, сколь быстротечен бег времени. Но война кажется нам, ее участникам, событием совсем недавним. Она живет в ярких воспоминаниях, обостренном чувстве ненависти к фашизму, милитаризму.

Мир не ведал примеров такой самоотверженности и массового героизма, которые проявляли советские люди в борьбе против гитлеровских захватчиков. И мы знаем, что в годы военных испытаний в одном строю с воинами армии и флота находились и сотрудники советской милиции.

Широко известно, какие славные страницы вписали они в историю Великой Отечественной. На полях боев под Москвой и Ленинградом, в Заполярье и на Кавказе — на многих фронтах сражались милицейские и другие подразделения органов внутренних дел. Части внутренних войск, милицейские отряды очищали тыл от шпионов и диверсантов, охраняли оборонные объекты, выполняли многие важные обязанности военного времени. За мужество и героизм, проявленные в годы Великой Отечественной войны, тысячи сотрудников милиции удостоены правительственных наград.

Мы знаем сотни имен сотрудников советской милиции, чей подвиг будет вечно служить примером выполнения патриотического долга в грозный для Родины час. Это в их честь стоят памятники в Москве Волгограде, Севастополе, многих других городах и населенных пунктах нашей страны. О них написаны книги, сложены песни, сняты кинофильмы.

Прошло уже четыре десятилетия с тех пор, как знамя Победы взметнулось над поверженным рейхстагом, олицетворяя собой разгром гитлеровского рейха и окончание второй мировой войны на европейском континенте. Великая победа позволила советскому народу переключить свои усилия, талант и опыт на мирный, созидательный труд. Все послевоенные годы активно и напряженно работать над укреплением экономики, повышением благосостояния и дальнейшим совершенствованием развитого социалистического общества.

Советская литература пополнилась в последние годы новыми романами и повестями, глубоко и правдиво рассказывающими о бессмертном подвиге героев Великой Отечественной войны, об ответственной и сложной судьбе солдат правопорядка, охраняющих покой и счастье советских людей в мирные дни.

К ним принадлежат и творческие работы, входящие в этот выпуск библиотечки. Глубоко символично, что ее авторами стали люди разных поколений. П. А. Ситников воевал на Северо-Западном, Волховском фронтах, затем был направлен в органы контрразведки «Смерш», награжден боевыми орденами и медалями; В. Н. Першанин — представитель послевоенного поколения, написать об огненных годах его побудили воспоминания отца-солдата. Герой рассказа Э. А. Хлысталова и сегодня как бывший фронтовик остается в строю.

Думается, эти произведения станут определенным вкладом в создание образа «автора Победы», как назвал маршал Жуков обыкновенного человека, который в крови и поту, в страданиях и лишениях победил страшного врага, принеся миру мир.

Петр Ситников

ПО СЛЕДУ ОБОРОТНЕЙ

Повесть

ПОИСК НАЧИНАЕТСЯ

1.

ВОТ КАК в жизни бывает. Уходит человек на пенсию, ищет покоя, а на него вдруг такое наваливается…

Последние дни на службе давались полковнику Золотову нелегко, он едва скрывал от окружающих свою безмерную усталость.

Держался, сколько мог, но скоро понял: все, больше так нельзя. Пока страдает он, а скоро будет страдать и работа. Этого допустить нельзя. Андрей Петрович написал рапорт.

Время словно остановилось. Вроде бы соскочил Золотов с бешено вертящейся карусели и огляделся вокруг. Поначалу он наслаждался отдыхом, а потом стало чего-то не хватать, в душе образовалась пустота, которая породила чувство неясной тревоги. Ну что ему не хватает?

И вот однажды он получил поздравительную открытку от фронтового товарища Захара Лебедева. Встревожила фраза: «Отскакал я, друже, свое…» Видно, крепко приболел Захар, самый близкий друг.

Сердце защемило от какого-то, еще неясного, предчувствия, нахлынувшей тоски. Из писем Золотов знал, что Лебедев уже несколько лет, как и он, жил бобылем. Значит, сейчас он один на один с болезнью, без поддержки родных и знакомых? Надо немедленно ехать. Утром отправился в кассы аэропорта, купил билет на самолет до Ленинграда. И вот встреча.

Вид старого приятеля не порадовал Андрея Петровича. Эх, годы-годы, да нездоровье еще обрушилось. Захар тяжело приподнялся с кресла, обнял гостя, похлопал его по плечу, прослезился.

— Давненько мы с тобой, Андрей Петрович, не виделись. Лет тридцать пять, не меньше? — справившись с волнением, заговорил он.

— С сорок третьего…

— Да… Было нам по тридцать, — стал припоминать Лебедев. Они уже сидели рядом. — Ты и сейчас еще выглядишь молодцом: бодрый, свежий… А я вот сдал. Одышка, проклятая, одолевает… Сердце поизносилось, стучит с перебоями…

Говорит отрывисто, громко, сам слушает внимательно, подавшись вперед, прикладывая ладонь к уху, одобрительно кивает большой полысевшей головой, задумчиво рассматривает собеседника.

— Не одинок я. Ко мне частенько заглядывают друзья. А на соседней улице, кстати, живет моя сестра, — он сразу успокоил Золотова. Перечислил тех общих знакомых, которые уже навестили его.

Вспомнили по случаю и о тех, с кем потеряли связь в годы войны.

— Не забыл нашего сослуживца по Северному Кавказу Федора Лукича Михеева? — поинтересовался Лебедев, и взгляд его стал пристальным.

— Еще бы! — тотчас же воскликнул Андрей Петрович. — Мне же пришлось перебрасывать его в тыл к противнику, в вашу бригаду. А позднее мы с тобой вместе разбирались с его провалом. Между прочим, ты же был в Горске начальником горотдела… Нового ничего не выяснил?

— Что тебе сказать? — Лебедев заворочался в кресле. — Тогда нам так и не удалось узнать что-либо определенное о его гибели… После освобождения города был арестован один подозреваемый фаэтонщик, но доказать его вину не удалось. В общем, свидетелем на суде выступила лишь супруга Михеева. Так вот, по показаниям арестованного и ее словам выходило, что Федор Лукич оказался жертвой какой-то провокации гестапо… Мы в отделе пришли к выводу, что его выдал предатель по фамилии Лисицкий. Потом Михеев рассчитался с ним где-то в лесу, когда узнал, кто он такой…

Золотов был в долгу перед погибшим. Когда-то на полевом аэродроме перед выброской он сказал: «Андрей Петрович, в нашем деле всякое может случиться… Если не вернусь с задания, разыщи Капу, жену, скажи, пусть она не ждет меня, устраивает личную жизнь так, как подскажет ей сердце».

Тогда, еще до прихода наших войск в Горск, Золотов был ранен. На лечение его отправили далеко в тыл. За это время фронт основательно продвинулся на запад. В водовороте событий он так и не выполнил пожелание товарища. Теперь, вспомнив об этом, невольно покраснел.

— Для меня в деле Михеева было как будто все ясно, да и время торопило, и материалы о его гибели я переслал в архив, — стал вспоминать Лебедев. — Но вот теперь, когда можно горячку не пороть, снова проанализировал по памяти все известные нам обстоятельства и обнаружил два существенных пробела…

— Какие? — гость весь напрягся, выжидающе посмотрел на Лебедева.

— Понимаешь, в адрес командования поступило письмо от заключенного, чудом избежавшего смерти… Его фамилия, насколько я помню, Новиков. Он сообщал о гибели в концлагере разведчика, и все говорило за то, что это был Михеев.

— А почему ты не до конца уверен? Разве автору письма не показали фотокарточку Федора Лукича?

— Не успели… Следователь уже не застал Новикова живым…

— Неужели Федор погиб в лагере? Почему там?

Лебедев забарабанил пальцами по подлокотнику кресла.

— По словам этого самого Новикова, больше других узники ненавидели врача-изуверку по прозвищу «Рыжая ведьма». Она брала у них кровь для фашистских госпиталей, а потом людей убивали. На днях ко мне заглянул старый товарищ по совместной работе в Германии. Там недавно ему пришлось допрашивать гестаповца, служившего во время войны в Горске в ведомстве нашего общего знакомого оберштумбанфюрера Ганса Кубека… Так вот этот палач от своего шефа слышал, что кровь у пленных и арестованных действительно брали и якобы этой секретной акцией занималась любовница начальника гестапо, которую никто из его подручных в лицо не видел. Он, правда, слышал, что ее вроде бы перебросили в нашу страну еще до войны, «Рыжая ведьма» в совершенстве владела русским языком, имела звание зондерфюрера, была награждена железным крестом.

Захар Васильевич взглядом окинул Золотова, стараясь понять: какое впечатление произвело это сообщение на собеседника.

— Постой, постой! — Андрей Петрович подскочил с кресла, стал нетерпеливо расхаживать по комнате. — Если все это соответствует истине, то Кубек неспроста крутился около станицы Гильской. Скорее всего он ездил к своей любовнице!

— Именно так! — согласился с ним Захар Васильевич. На его лице промелькнула растерянность. — Мы-то считали, что Михеев расстрелян на берегу реки у мельницы. Поэтому-то мы и не нашли в ближнем поселке спасительницу Новикова, на которую он ссылался в своем письме. Это второй пробел в деле…

— Значит, на пути к истине во время войны появилась ошибочная версия, — на скулах Золотова от волнения проступили красные пятна. — И, видимо, в Горске об этом ничего не знают?

— Похоже! — согласился Лебедев. — Но это не все.

Андрей Петрович резко поднял голову.

— Мой товарищ из Германии рассказал, что удалось напасть на след Ганса Кубека. Все послевоенные годы он жил припеваючи в одном из городков ФРГ, имел прекрасный особняк, числился агентом крупной машиностроительной компании…

— Почему жил?

— Месяца два или три назад он исчез…

— Может быть, все-таки арестован местными властями за старое?

— Не думаю. Слишком долго его прятали. Скорее всего Кубек куда-то выехал. В самом неожиданном направлении. Это же авантюрист.

— Не хочешь ли ты сказать, что он может появиться у нас в стране?

— Вполне возможно…

— Нет, этого не может быть! Чересчур заметная фигура. Какая же разведка поставит на него?

— А может быть, он решил рискнуть из личных побуждений?

— Ради чего?

— Есть одно «но»… — Лебедев прищурил глаза. — Нам было известно, что в гестапо скопилось несколько пудов золота, ценных изделий, изъятых при арестах… Все это было подготовлено для отправки, но помешали наши наступающие части. Гитлеровцам пришлось удирать налегке. А золото бесследно исчезло. Где оно запрятано, конечно, знает Ганс Кубек. Скорее всего он ценности оставил у кого-то из невыявленных пока предателей…

— Значит, мне надо немедленно побывать в Горске!

— Ты дело говоришь, Андрей Петрович! Теперь из старых чекистов только мы с тобой знаем Кубека в лицо. Поезжай!

2.

ОСОБОЕ чувство влекло Золотова на Северный Кавказ, туда, где пришлось не раз рисковать жизнью. В памяти отчетливо всплывает скуластое лицо Михеева, его непослушный чуб. Так как все-таки оборвалась его судьба?

По укоренившейся привычке Золотов мысленно набросал план предстоящих встреч. Необходимо установить, жива ли еще Капитолина, жена Михеева? Если да, то надо в первую очередь побывать у нее, рассказать о муже, узнать все, что ей известно о его последних днях. Хорошо было бы встретиться и с партизанами из бригады Деда, поговорить с местными чекистами, побродить по знакомым местам.

Ему повезло. Без заминки удалось получить адрес Михеевой. Разыскал ее дом без особого труда. Он находился всего в трех кварталах от центральной улицы. Добротный, кирпичный. На одну сторону улицы выходило пять окон, на другую — три. Только в одном поблескивают на солнце стекла. Остальные наглухо закрыты ставнями, из-за чего со стороны кажется, что жилье заброшено.

Постучал в калитку. Молчание. Только после гулких ударов в ставни где-то внутри скрипнула дверь, и послышалось сердитое бормотанье.

Загремел засов. Дверь приоткрылась, и через образовавшуюся щель стало видно женское лицо. Черты правильные, видимо, когда-то оно было красивым. А вид неприветливый.

— Что вы гремите, как пустая бочка на пожаре? — зло бросила женщина. — На столбе имеется электрический звонок!

«С характером!» — отметил про себя Золотов и посмотрел на столб. На нем действительно виднелась кнопка.

— Простите, вы Капитолина Петровна Михеева?

— Ну и что? — вопросом на вопрос ответила хозяйка и поправила посеребренные сединой волосы, которые были гладко зачесаны и скручены в тугой узел на затылке. Голос ничуть не потеплел.

— В годы войны я близко знал вашего мужа Федора Лукича…

— У него было много сослуживцев. Но как только он погиб, о нем сразу же все забыли. — Михеева на какое-то мгновение поджала тонкие губы. — О Федоре есть материалы в краеведческом музее, обратитесь туда…

Заметив, что женщина пытается закрыть калитку, он произнес:

— Мне надо поговорить с вами…

Помедлив, она ответила:

— Хорошо. Заходите.

Она пропустила гостя вперед.

В комнатах сплошные ковры. Яркие, узорчатые, они закрывали весь пол, две противоположных стены, широкую тахту. Несколько полумягких стульев, два низких кресла, изящный стол. На нем хрустальная ваза с букетом тюльпанов. С потолка свисает массивная люстра. В углу — цветной телевизор. Вдова, казалось, наслаждалась произведенным впечатлением.

Сама она была одета со вкусом. Только, пожалуй, переусердствовала с драгоценностями. В ушах серьги с поблескивающими камнями, на правой руке два золотых кольца, цепочка на шее. Рассказ Золотова о последнем наказе мужа она выслушала стоя. Поднесла к глазам батистовый платочек.

— Нам стало известно, что Федор Лукич перед провалом был дома. Не понимаю, почему он пошел на такой риск?

— Кто-то умышленно дал ему явки на центральную партизанскую базу, уже захваченную врагом, и к людям, арестованным гестапо, — голос у женщины взволнован. — Куда же ему было деваться?

— Мы Федору Лукичу явок в город не давали, — уточнил Золотов. — Предатель, что подозревался в провале вашего мужа, вам раньше был знаком?

— Нет. Скороходова видела несколько раз. Он часто отирался около офицеров немецкой армии. Суд установил, что он имел к провалу мужа только косвенное отношение… Федор вместе с ним уехал в лес к партизанам… Их сопровождали два человека. Как потом выяснилось — Лисицкий и Горбов.

— Кто они такие?

— Лисицкий до войны работал каким-то заготовителем в соседнем районе, при немцах стал предателем, был убит моим мужем в лесу. Горбов — переводчик гестапо, погиб во время бегства, — Михеева снова поджала и без того тонкие губы.

— С кем из них мог встретиться Федор Лукич, допустим, в городе?

— Мне этот вопрос задавали следователь и судья, — Михеева пожала плечами. — Из дома Федор отлучался всего раз ночью. Отсутствовал часа два. Вернулся, сказал, что уезжает в лес к партизанам. На следующий вечер я проводила его на окраину. Там, в одном из дворов стояли две подводы. На одной из них вместе со Скороходовым, Лисицким и Горбовым уехал и мой муж…

— Кому принадлежал двор?

— Не знаю.

— Вас вызывали в гестапо после ареста мужа?

— Я в ту же ночь сменила квартиру… После войны этот дом оказался бесхозным, мне как жене погибшего офицера продали его недорого… Мы сами с сестрой отремонтировали его, живем теперь в нем вдвоем.

Разговор о супруге был для Михеевой явно тягостным. Золотов понимал, что ей нелегко ворошить прошлое, что она вправе обвинять в провале всех, кто имел касательство к переброске разведчика в тыл врага.

Что ж, здесь делать больше нечего. Золотов на минуту задержался. Заметил два женских портрета. А где же фото Федора Лукича?

— Знаете, в альбоме есть фотокарточка мужа, — отгадав о чем он думает, поспешно стала оправдываться хозяйка. — Только никак не могу выбрать время, чтобы переснять ее…

Хоть недолго прожили Михеевы вместе, но память о нем священна. А тут никак «не выберет время». В тот момент поразился Золотов и тому, что Капитолина сумела прочитать его мысли! Выходит, она внимательно следила за каждым его словом и жестом! Он невольно посмотрел на нее.

Лицо неподвижно, в проницательных глазах то и дело вспыхивают недобрые огоньки, густые брови с изломом сдвинуты к переносью.

— С вами поддерживают связь бывшие партизаны из бригады Деда? — после некоторой паузы поинтересовался Андрей Петрович.

— Да, человек двадцать — тридцать. Я несколько раз присутствовала на их встречах, — Михеева назвала фамилии людей, сообщила, как их разыскать. — Кстати, и Казанец здесь. Он у нас председатель горисполкома…

Для Золотова это была приятная новость. Казанец — бывший командир прославленной бригады! Тот самый Дед, к которому шел на связь Михеев.

3.

«ПОМНИТ ЛИ МЕНЯ партизанский вожак?» — тревожно думал Золотов, подходя к серому зданию горисполкома. Их встречи были крайне мимолетными.

Однако все опасения оказались напрасными. Казанец сдвинул на лоб очки, поспешно вышел из-за стола навстречу.

— Золотов? — в кабинете пророкотал бас. — Ну и ну! Не думал-не гадал встретиться с тобой, палки-моталки! Значит, и ты уцелел, выжил? — он обнял гостя, крепко поцеловал, смахнул непрошеные слезы. — А помнишь, как мы славно воевали? Сколько немецких эшелонов разгромили, сколько комендатур! Крепко с фашистом посчитались за народные страдания! А какие лихие бойцы были в отряде. Орлы!

Вспомнили о боевых товарищах. Золотов рассказал о Лебедеве. Казанец обрадовался, что тот жив, но, узнав о его болезни, загрустил.

— Проездом или по долгу службы в наших краях? — поинтересовался он после паузы.

— Я на пенсии. Вольный казак, — хотел пошутить Золотов, но голос прозвучал не слишком радостно. И он сменил тон. — Не забыл, Матвей Ильич, дело нашего разведчика Михеева?

— Ну что ты! — воскликнул Казанец. Задумался. Потом негромко заговорил. — Тяжелое было время. Ох, как нам тогда не везло. Пожалуй, единственный раз за всю войну над отрядом сгустились такие тучи. И все-таки сдюжили мы. Не дали гестапо и карателям взять верх. А тебя, значит, тоже все еще волнует тот случай. Понимаю. Знаешь, ведь и для меня ясно, палки-моталки, не все!

— Что именно?

— Да хотя бы почему он оказался в городе?

— Базу захватил враг, явки провалены. — Золотов с любопытством стал рассматривать Казанца.

— Слыхал, слыхал… Но Михеев должен был это предвидеть! — недовольным голосом возразил Матвей Ильич и насупился. — Откуда гитлеровцам стало известно, что он наш разведчик?

— Вероятно, в городе им была установлена связь с Лисицким, а он оказался провокатором…

— Все же непонятно, как старший лейтенант мог оказаться вместе с этим бандюгой.

— Меня это тоже очень интересует…

— И не только нас с тобой… — Казанец встал с дивана, озабоченно зашагал по кабинету, подошел к рабочему столу. — Между прочим, на днях судьбой Михеева интересовался один товарищ. Давай-ка пригласим его сюда…

4.

УВЕРЕННОЙ походкой в кабинет вошел молодой светловолосый подполковник.

— Знакомься, Елисеев, — сказал Казанец.

— Золотов! — представился полковник.

— Золотов? Андрей Петрович? — удивился Елисеев, пожимая ему руку. Он явно был доволен знакомством. — Признаюсь, не ожидал вас так кстати здесь встретить…

— Не зря говорят: к рыбаку и рыбка сама плывет, палки-моталки…

— Мы, между прочим, запрос на днях сделали, ищем вас с Лебедевым, бывшим заместителем Матвея Ильича по разведке, — Елисеев пальцем подправил на переносье очки в золотой оправе, сел рядом с председателем горисполкома на диван. — Есть одно дело, которым вы во время войны занимались вместе с Лебедевым… Чтобы распутать его до конца, нам потребуется ваша помощь.

— Чем могу, помогу…

— Вижу: у вас будет долгий деловой разговор, — заспешил Казанец, вставая с места. — Оставайтесь в моем кабинете, а я пойду к своему заместителю. — Нет, нет, Матвей Ильич, сидите, — энергично запротестовал Елисеев. — Дело касается гибели Михеева. Возможно, вы нам тоже поможете кое в чем разобраться… — Подполковник повернулся к Андрею Петровичу. — Еще во время войны все сведения о Михееве были тщательно проанализированы и пересланы в архив. Тогда считали, что его выдал человек, несомненно хорошо знавший разведчика в лицо. Им мог быть предатель Лисицкий, который перед войной не раз посещал гарнизон и мог там видеть Федора Лукича. При встрече с ним в городе он, возможно, выдал себя за партизана…

— Федор Лукич отлично знал о таких приемах гестапо и не мог так легко клюнуть на столь дешевую приманку. Он бы наверняка проверил такого человека всеми доступными способами, прежде чем ему раскрыться, — Андрей Петрович стал опять покусывать ус. — Думаю, что он оказался жертвой более продуманной провокации…

— Такой точки зрения придерживаемся и мы в отделе. В связи с новыми обстоятельствами, возможным появлением у нас бывшего начальника гестапо Ганса Кубека истребовали и дело Михеева. Я, внимательно ознакомившись с ним, пришел к выводу: по нему надо срочно проводить дополнительное расследование…

— В первую очередь следует заинтересоваться такой деталью: почему гестаповцы не уничтожили фаэтонщика Скороходова? — высказал свои соображения Андрей Петрович.

— Мы уже этим интересовались. Тертым калачом оказался этот Скороходов. После возвращения из леса он сразу же с семьей переехал в станицу к родственникам, там скрывался. Установлено, что гестапо его разыскивало. — Елисеев встал с дивана, подошел к окну. Что-то решив, резко повернулся к полковнику. — Андрей Петрович, расскажите поподробней, как возникла идея переброски Михеева к партизанам.

— Из радиоперехватов, от самих врагов нам стало известно, что гитлеровцы окружили в горах бригаду Матвея Ильича, перекрыли все пути, намеревались заманить ее в ловушку и уничтожить. Начальник гестапо оберштурмбанфюрер Кубек доносил своему начальству, что через две недели партизанское соединение прекратит свое существование.

— Грозное было времечко, палки-моталки! — изрек Казанец. — Боеприпасов кот наплакал, связи нет, медикаментов, продовольствия тоже, тяжелораненых около сотни… Куда ни ткнемся — везде засады. Положение — хуже не придумаешь…

— К тому же немцы отлично знали об этом, — добавил Золотов. — Предполагали, что у вас орудует агент гестапо. Сами понимаете, такой оборот дела грозил неисчислимыми бедствиями. Вот и решили направить в лес чекиста. Среди нас знал местность только Михеев. Он-то и попросился выполнить задание. Снабдили его необходимыми документами, рацией и выбросили в район четвертой караулки, поближе к центральной партизанской базе. Через сутки Михеев сообщил, что база разгромлена, там каратели, он уходит на поиски Деда… Через неделю от него поступила вторая радиограмма, извещающая о прибытии в отряд. Но в ней отсутствовало главное — пароль. Такой оплошности разведчик допустить не мог… Предупредить Лебедева и Матвея Ильича об этом не успели… Радиосвязь с ними опять прервалась… Пришлось срочно посылать в тыл к противнику другого сотрудника, знакомого с Федором Лукичом и хорошо владеющего немецким языком…

— Этим сотрудником были вы, товарищ полковник? — поинтересовался Елисеев.

Золотов помедлил с ответом, достал трубку, закурил.

— Он, наш ангел-спаситель, — вмешался в разговор Матвей Ильич и стал вспоминать…

— …Заявился к нам на заставу без всякого предупреждения в форме офицера СД, моих ребят предупредил, чтобы ко мне его доставили скрытно. Вызвал в землянку заместителя по разведке Лебедева. Они знали друг друга, ведь раньше вместе служили в органах, встретились, как старые друзья. Я понял, что пробрался к нам Золотов, рискуя жизнью, неспроста.

— Где Михеев? — сразу спросил он.

— В соседней землянке, — ответил мой заместитель и вопросительно глянул на нас.

— Пригласите его сюда. Придумайте какой-нибудь предлог, но так, чтобы не вызвать у него подозрения.

Когда явился Михеев, сказали ему, чтобы ночью он был готов к возвращению обратно в действующую армию. Он молча выслушал нас, взял под козырек, щелкнул каблуками и вышел.

— Ну и ну, — только и смог проговорить Золотов.

— Ты что разнукался? Ехать куда собрался, что ли? — пошутил я, но уже в следующее мгновение мне стало не до веселья.

— Это не Михеев, — говорит нам Золотов, выходя из-за угла. — Вместо него гестапо подсунуло вам своего агента.

Со старшим лейтенантом был письменный приказ о наступлении бригады на станицу Свободную…

— То-то агент передал, что мы должны вести наступление на Лесную, — сообщаю ему. — Вообще-то в эту мышеловку нам лезть не хотелось. Лесная находилась в котловине, окружена со всех сторон высотками. Войти в нее легко, враг может пропустить, но выбраться обратно будет невозможно.

— Кто у вас радистом? — спрашивает нас опять Золотов.

— Мы обнаружили его с рацией в соседней станице у одной молодухи с месяц назад, когда в очередной раз лишились радиосвязи. Он выдавал себя за окруженца. Так убедил нас с Лебедевым, что мы поверили ему. Во время боя рация была уничтожена прямым попаданием бомбы…

Золотов потребовал от нас копии радиограмм, внимательно с ними ознакомился, спросил:

— Кто передавал последнюю радиограмму?

— Этот окруженец.

— Так вот, он тоже подставное лицо. Вы сообщали, что готовитесь наступать на Лесную. В штаб эта радиограмма поступила без последних двух слов…

— Как нам быть? — спросил я тогда у гостя.

— В лесу я спрятал рацию, — сказал он. — Ее надо немедленно доставить в отряд! Дайте условную телеграмму о том, что готовы к выполнению приказа. Пусть ваш радист передаст последнюю депешу в своей жизни, а тем временем бригада захватит Свободную. В этом вам помогут другие партизанские отряды.

…В станице мы взяли много трофеев, подорвали мост через реку и, палки-моталки, этим здорово помогли нашим наступающим частям.

Едва Дед закончил свой рассказ, как прозвучал новый вопрос:

— Каким образом в отряде оказался Кубек? — на лице подполковника нескрываемое любопытство.

— Я уже тебе говорил, что этого гуся приволокли в бригаду Золотов с моим заместителем Лебедевым.

Андрей Петрович раскурил потухшую трубку, стал рассказывать:

— Мы с Захаром Васильевичем и тремя партизанами переоделись в немецкую форму, рано утром в овраге перехватили его автомобиль. Пока он разбирался, что к чему, успели разоружить его, шофера и двух охранников. А потом в лес. Отвечать на наши вопросы он отказался. Решили пленного доставить за линию фронта на самолете, но осуществить свой замысел не успели. Гестаповцы ночью совершили внезапное нападение на штаб бригады.

— Карателей кто-то навел? — спросил Елисеев.

— Вполне возможно. Позднее выяснилось одно обстоятельство, которое нас сильно обеспокоило. — Золотов нахмурился.

— Какое?

— Первоначально мы предполагали, что часовой поступил так, как ему было приказано: в случае крайней опасности бросил в блиндаж к Кубеку противотанковую гранату, — ответил за Андрея Петровича председатель горисполкома. — Но позднее, когда узнали, что эта бестия жива и невредима, я послал туда разведчиков… Они обнаружили в кустах труп часового… Оказалось, что он заколот ножом в спину, палки-моталки! Такие-то приключились тогда дела!

— Захар Васильевич в Ленинграде мне рассказал, что у Кубека была любовница-врач, которую даже гестаповцы не видели. Видимо, она находилась где-то в одном из гарнизонов… Якобы эта особа брала у наших военнопленных кровь… Потом их уничтожали…

— Постойте, постойте, товарищи! — Елисеев даже привстал с места. — Недавно нас проинформировали — обнаружены документы, в которых есть сведения о том, что из Горска к немцам прибывали большие партии крови. Мы навели справки: в городе и Борщевке у гитлеровцев донорских пунктов не было.

— Мы с Захаром Васильевичем пришли к выводу: в долине существовал еще один лагерь военнопленных.

— Да, это верная мысль! — воскликнул Елисеев. — Значит, туда отправляли захваченных людей. Куда-то в сторону Борщевки. На одной и той же крытой машине с зеленым кузовом…

— Вполне логично! — оживился Матвей Ильич.

— Не махнуть ли мне по маршруту зловещей машины, которая увозила пленных? — предложил Золотов. — У меня в таких делах имеется определенный опыт.

— Андрей Петрович дело говорит, — поддержал его Казанец.

— Хорошо, — согласился Елисеев. — Забирайте у нас в отделе транспорт и завтра же с утра в добрый путь…

5.

В СТАНИЦЕ Гильской Золотов опросил многих из тех, кто проживал там во время войны. Большинство из них ничего вразумительного о фургоне сказать не могли. Другие высказывали разные предположения, но они были самыми противоречивыми. Только одна уже немолодая женщина сообщила нечто заслуживающее внимания.

— С зеленым кузовом, говорите? — переспросила она и, получив утвердительный ответ, уверенно заявила: — Ой, мать моя родная, это точно она шныряла здесь чуть ли не каждый день. Девчонкой была, часто наблюдала за дорогой. Грузовики, мотоциклетки часто останавливались около домов, немцы шастали по дворам, кур выискивали, а эта всегда мчалась быстро, словно удирала от кого.

Детская память цепка. Золотов почувствовал, что речь идет о той самой машине, которая его интересовала.

— Куда она следовала? — стал расспрашивать он женщину.

— К Хартусской! — уверенно ответила та.

Это была станица в шести километрах от Гильской. И там тоже видели автомобиль с зеленым верхом. Он и в этом населенном пункте не останавливался.

Около крайнего домика за озерцом Золотов встретился со старушкой.

— Зеленая? — стала припоминать она. — Как же, как же, помню. Верх у нее был, не как у других…

— В какую сторону она проходила? — Золотов понял, что эта местная жительница знает то, чего ему не удалось узнать у других, и заволновался.

— Как в какую? — удивилась собеседница, словно речь шла о чем-то всем известном. — Огибала наш огород и по проселку катила на совхозную усадьбу. Там каратели жили. Злющие-презлющие, упаси бог. Обнесли усадьбу высоким забором, вышек понаставили и за версту никого к своей берлоге не подпускали. Перед бегством гитлеровцы все постройки разрушили и сожгли, и теперь там безлюдный пустырь.

6.

ВЕТЕРОК колышет пшеничное поле. Оно, как безбрежное море, волнуется, убегает вдаль к кустарнику возле оврага.

Слева начинает желтеть ячмень. Крупные колосья кланяются земле, точно благодарят ее.

Около заброшенной дороги несколько небольших курганчиков. Со стороны они похожи на маленькие островки.

Подъехали к ним. Сверху битый кирпич, штукатурка, поросшие высоким бурьяном. Шофер по имени Хазрет, недавно вернувшийся из армии, оказался прилежным помощником. Он деловито обошел холмики, продираясь через заросли, остановился на гребне самого высокого.

— Не попробовать ли нам, товарищ полковник, тут покопать, — предложил он и выжидающе посмотрел на Золотова чуть раскосыми глазами.

— Нужна лопата, — неуверенно промолвил Андрей Петрович.

— Всегда имею при себе шанцевый инструмент, — развеял сомнения водитель, поспешил к багажнику и извлек лопату с новым еще черенком.

Руками повыдергали бурьян, разбросали щебенку. Полковник снял с себя гимнастерку, остался в одной майке. Хазрет оголил до пояса уже где-то успевшее загореть тело.

Земля оказалась рыхлой и легко поддавалась. Работали споро, часто подменяя друг друга.

Вырыли широкую яму почти метровой глубины. Закралось сомнение: а что если тут ничего нет?

Сели, отдохнули, опять, уже без прежнего энтузиазма, приступили к работе. Наконец, лопата зацепилась за что-то твердое, Золотов поспешно расчистил место и вдруг увидел носок обыкновенного кирзового сапога. Поддел его, нажал на черенок… Стало не по себе. Из голенища торчала берцовая кость. Заметив находку, в яму спрыгнул шофер, стал молча помогать. Вскоре он откопал человеческий череп, ребра, позвоночник. Костей оказалось много. Они утрамбовались твердой массой.

— Все, хватит! — остановил его Андрей Петрович.

Находка потрясла, на какое-то время парализовала волю даже видавшего виды фронтовика.

Оба сразу заторопились вылезти. Обессилевшие и перепачканные опустились на влажную почву. Стараясь унять в теле дрожь, закурили: полковник — трубку, Хазрет — сигарету.

Курили в скорбном молчании.

А высоко над полем заливался жаворонок, уносясь куда-то в небеса…

7.

НАЙДЕНА еще одна братская могила. В зарослях бузины, крапивы, репейника просматривались еще два курганчика. Сколько здесь покоится патриотов? Золотов был уверен: где-то тут останки его боевого товарища Федора Михеева. Но как он сюда попал? Кто из очевидцев поможет ответить на этот вопрос? Возможно, кое-что смог бы прояснить Новиков. Но он мертв. Непонятно, как, будучи раненым, крайне ослабленным, он сумел от Хартусской по незнакомым лесам пройти тридцать километров незамеченным? А может быть, у него были добровольные помощники? Что если пройтись пешком по его предполагаемому маршруту, расспросить людей?

Присыпав раскопки рыхлой землей, они поехали обратно в станицу и на околице еще издали увидели знакомую старушку. Она махала руками, прося остановиться.

— Что-то вы задержались. Никак что нашли? — первым делом спросила она.

— Обнаружили братскую могилу.

— Ай-ай, супостаты, что натворили, — стала сокрушаться женщина.

А потом она рассказала, что в лихолетье рядом с ней на отшибе жила подружка детства Анна Григорьевна Карпова. Жила тихо, неприметно. И вот однажды среди ночи ее домик неожиданно окружили фашисты и подожгли. Так погибла Анна. Почему? А нет ли связи между этим фактом и спасением Новикова?

— Когда это произошло? — спросил полковник.

— В ночь, когда сбежали эти псы. Теряюсь в догадках: за что они ее?

Но Золотов уже почти не сомневался, что знает разгадку ночного происшествия. Только как все проверить? Новикова в живых нет. Не рассказал ли он кому о своем спасении на четвертой караулке?

8.

ЧЕТВЕРТАЯ караулка — это несколько домиков, запрятанных в зелени фруктовых деревьев. Разыскать женщину, у которой останавливался Новиков, Золотову удалось без особого труда. Ему сразу указали на дом с шиферной крышей, где жила Зинаида Сидоровна еще до войны.

Хозяйка хлопотала в огороде, окучивала картофель. Она поправила прядь волос, сползшую на лоб, внимательно осмотрела незнакомца, подошла к изгороди, сдержанно поздоровалась. Высокая, крепкая.

— Был у меня такой солдатик во время войны. Был, — с готовностью ответила она на расспросы. — Только зимой сорок третьего умер он, скончался горемычный, царство ему небесное.

— Как он к вам попал, Зинаида Сидоровна?

— В лесу его нашла, — на минуту она замолчала, потом заговорила снова. — Хворост собирала и вдруг… стон. Пересилила страх, пошла на голос… Гляжу, в овражке раненый, жаром от него, как от печки, пышет. Притащила к себе в хату, обмыла, перевязала раны, запрягла кобыленку и в соседний хутор. Жил там фельдшер, человек в нашем округе известный, лечил любую хворь. Руку он солдату отнял. Через сутки узнаю: немцы драпанули. Надо бы Василия в госпиталь доставить, да до города тридцать с лишним верст, дорога, не приведи господи, у здорового человека все внутренности повытрясет, не то что у немощного. И самой не хотелось опять оставаться одной… Муж погиб на фронте. Молодая, здоровая, думала по своей бабьей простоте, что приживется он у меня, лечила, как могла, подняла на ноги… Только не уследила я, дуреха, беду от него отвести не смогла.

— Умер-то Новиков от чего?

Женщина молча открыла калитку, вышла на улицу, показала рукой на скамейку:

— В ногах-то правды нет, присаживайтесь, — села рядом, смахнула платком с глаз набежавшие слезы. — Не умер, погиб он.

— Как погиб? — удивился Золотов.

— Так и случилось. Беда подбирается нежданно-негаданно. Надо же мне было в тот день уехать. Лекарства хотела для него получить, по пути барахлишко поменять… Голодно мы жили в ту зиму. Без меня-то он и подался в лес к Харитоновой скале, сорвался с нее. Все следы какого-то Федора хотел отыскать…

— Какого Федора?

— Знакомого дружка по лагерю. Перед смертью тот открылся Васе, будто бы с самолета был сброшен недалеко от нашей караулки. Да на предателя нарвался. Спохватился только, когда о том ездовой какой-то остерег… Так Василию о нем и сказал: «Спасибо ездовому, что предупредил меня о провале. Если бы не он, быть бы большой беде». Бумаги какие-то важные тот Федор оставил около Харитоновой скалы.

— Вы подозрительного ничего не заметили после гибели Василия Андреевича? Не приходил ли кто без вас?

— Узнать об этом было не у кого…

— Из дома ничего не исчезло?

— В том-то и дело… Вася целую тетрадь исписал, отослать куда-то хотел. Я прятала ее за икону. Да кто-то ее забрал.

— Василий-то Андреевич как из лагеря бежал?

— Попал в плен, в концлагерь, оттуда доставили в то мерзкое место, где какая-то немка Марта всю кровь у наших забирала. Правда, у Василия и у этого Федора выкачать не успела… Произошел странный случай. Марта-то сама пожаловала к ним. Федор, когда увидел ее, очень удивился, что-то хотел сказать, но эта «Рыжая ведьма» стала в него стрелять. Очнулся мой только в сарае. Бросили его туда потому, что одна яма с трупами была полной, а новую еще не выкопали… А тут еще что-то у них произошло: забегали, принялись ломать вышки, жечь забор. Вася, когда пришел в чувство, понял, что немцы бежать собираются, стал думать, как из сарая выбраться. Задняя-то стенка упиралась в забор… Вот он и оторвал одну доску и очутился на воле…

Глубокой ночью Новиков ползком добрался до кустов терновника, продрался по ним до оврага, пошел в сторону жилья. Оказался на чьем-то крылечке. На слабый стук дверь приоткрылась. Увидев почти голого человека, женщина отпрянула, но потом несмело подошла к нему, помогла войти в дом. Забинтовала раны, накормила, дала одежду и проводила в лес, подальше от опасности.

— Часто он вспоминал свою спасительницу, — проговорила Зинаида Сидоровна. — Все говорил, как только окрепнет, отправится на розыски этой Анны Окуневой…

Когда Андрей Петрович рассказал об Анне Григорьевне Карповой из Хартусской, женщина даже застонала от досады.

— Ой, лишенько! Выходит, запамятовал он ее фамилию-то. Все говорил, что она у нее на рыбный лад.

Василий подробно об этом написал и отправил письмо. После его смерти приезжал молоденький офицер, расспросил, как тот оказался на хуторе, где погиб. Побывал около Харитоновой скалы и уехал обратно в город. Больше Зинаиду Сидоровну никуда не вызывали и не о чем не расспрашивали…

Перед тем, как уехать назад, Золотов разыскал могилу Новикова. Она находилась на опушке дороги, обнесенная заборчиком, обложенная дерном. На могильном холмике стоял памятник с пятиконечной звездочкой.

Не забыт солдат. Над ним шумит лес, низко склоняются полевые цветы.

НЕОЖИДАННЫЕ НАХОДКИ

1.

О СВОЕЙ поездке Золотов рассказал Елисееву и Казанцу. Председатель горисполкома не мог спокойно слушать: ахал, качал головой, вскакивал с места, а когда полковник закончил, радостно произнес:

— Так, так, палки-моталки! Значит, нащупали ниточку.

— Что верно, то правильно! — вторил ему Елисеев. — Но эти данные только начало. Их надо подкрепить другими свидетельствами и постараться отделить реальные факты от вымысла… Тем более, что у нас есть и несколько других версий, над которыми тоже работают…

— Ты что, Виктор Сергеевич, считаешь показания женщины с четвертой караулки фантазией? — не утерпел Казанец.

— Как-никак эти сведения получены из вторых рук да еще через тридцать пять лет! То, что вам удалось установить место лагеря в совхозной усадьбе, это чрезвычайно важно.

— Важно и другое: ездовой Скороходов не виновен в провале Михеева. Наоборот, подтвердилось, что он действительно, с риском для себя, предупредил Федора Лукича об опасности. — По голосу Золотова можно было понять, что он не разделяет сомнений более молодого собеседника. — Не может ли он нам помочь выяснить: кто выдал разведчика? Возможно, во время следствия и суда он умолчал о некоторых фактах?

— А что? Это верно! — поддержал Андрея Петровича бывший партизанский командир. — Пусть Золотов и съездит к нему.

2.

МОЛОДАЯ доярка, выслушав Золотова, крикнула в сторону:

— Дядя Герасим, к тебе гость пожаловал!

Рыжебородый мужчина, разгружавший подводу, бросил на землю тяжелый мешок, вытер рукавом рубашки с лица пот и стал внимательно рассматривать маленькими, глубоко посаженными глазами собеседника. Весь его вид так и говорил: «Это еще кого нелегкая принесла?» Недовольно ответил он и на приветствие.

— Где вы работали во время оккупации, Герасим Васильевич? — спросил его Золотов.

Во взгляде ездового промелькнула тревога.

— Тут уже был один, все допытывался: что да как? Я его живо наладил от себя, в угловой дом по улице Красной и Советской… Там оба мне все знают. Обратитесь туда и вы, гражданин.

На углу этих улиц в Горске находился отдел КГБ.

— Мне лично с вами поговорить надо, — стал настаивать Андрей Петрович. — Это в ваших же интересах…

По тому, как без официальной строгости посетитель высказал просьбу, Скороходов догадался, что перед ним человек, пришедший на ферму не по долгу службы.

— Расскажи, расскажи, дядя Герасим, как ты раньше разных господ на фаэтоне катал, — с усмешкой посоветовала женщина, издали услышавшая беседу.

— Хватит тебе зубоскалить, сорока, при постороннем, — огрызнулся он. — Иди, занимайся своим делом, не встревай в мужской разговор!

Та пожала плечами и не спеша скрылась за дверью коровника.

— Каждая малявка теперь попрекает меня прошлым. Но я зла на людей не держу. Что было, из жизни не выбросишь. — Скороходов достал из кармана папиросы, одну из них сломал, в сердцах бросил в сторону, закурил другую. — В те годы извозчиком рыскал, господ разных и вправду катал… Когда и груз брался перевозить. Жить-то надо было как-нибудь. Четверо детей все-таки.

— Федора Лукича Михеева знали?

— Еще бы! — невольно вырвалось у него восклицание. — Следователи все напирали, чтобы признался, что я выдал его гестапо. Только я не был виновен в его гибели…

— Это мне известно. Знаю, что вы предупредили его о провале.

— Да неужто правда? — Скороходов весь напрягся, еще не веря в сказанное. Растерянно смотрел на собеседника. — Кто же вам это открыл?

— Нашел знакомую одного заключенного, с которым в концлагере перед смертью находился Федор Лукич. Мне только непонятно, как вы оказались с немцами в ту ночь?

— Будь она проклята, эта ночка! Не она, жил бы я и никаких тревог не знал. — Мужчина дрожащей рукой растер папироску, швырнул ее. — Сколько лет прошло, а помню ее до самых что ни на есть подробностей.

— Так как же это произошло?

— Только прилег спать, слышу кто-то стучит в окно: «Герасим, разговор есть», — кричат с улицы. Беспокоить и раньше беспокоили в то время. Ну, думаю, опять кого-то неладная принесла, будут просить перевезти что-нибудь. Выхожу во двор. Смотрю, стоят двое. «Запрягай лошадей, Скороходов, в лес партизан повезешь», — говорит высокий здоровенный мужик. Присмотрелся и вижу: стоит передо мной Сенька Лисицкий, гестаповский кат. Смекнул я, что это не партизаны, и говорю: «Катитесь к чертям собачьим со двора, не то патруль скличу!». «Я тебе скличу, — сует мне в лицо дуло нагана Сенька. — Запрягай, не то сейчас поставим к стенке!». «Да отстаньте вы! — говорю и пытаюсь улизнуть в хату. — Никуда я с вами не поеду!» Но анафема Сенька схватил меня за грудки да как треснет по скуле, так я и оказался под повозкой. «Хоть убей, ни за что в лес не поеду!» — говорю я, и опять Лисицкий, подлая душонка, мне хотел съездить. Но его остановил второй: «Не трогай его, Лисицкий». И обращается ко мне: «Запрягай лошадей, хозяин, я — переводчик гестапо». «Без пропуска-то нельзя!» — стараюсь открутиться от них. «На вот пропуск, самим господином комендантом подписан сроком на три месяца. Будешь им пользоваться в любое время суток». — Переводчик сует мне пропуск. О нем я уже давно мечтал. Соблазнился, дурак, запряг лошаденок. На окраине въехали в какой-то двор. А там уже стоит вторая подвода…

3.

СКОРОХОДОВ волновался, с трудом подбирал слова. Золотов вслушивался в них и представлял, как тогда в темноте лошади копытами выбивали из мощенной булыжником улицы искры, как продолжалась эта полная драматизма поездка.

— Куда ехать-то, Федор Лукич? — пробасил переводчик у развилки.

— Как куда? Конечно в лес.

— А рация и другое имущество где? Давай, заедем заберем, — настаивает Лисицкий. — В бригаде ждут их не дождутся.

Федор Лукич стал возражать, говорить, что у него нет никакой рации. Но те твердили свое, мол, отряд находится в критическом положении без связи…

Дважды их останавливали каратели. Скороходов содрогался при мысли, что может оказаться в их руках. Но оба раза, после проверки документов, им разрешали следовать дальше.

Все время подгоняли лошадей, спешили доехать до места затемно. Но добрались до места уже на рассвете. Объехали поселок, чтобы не привлекать к себе внимания жителей. Около Харитоновой скалы остановились.

— Пошли! — скомандовал Михеев и спрыгнул с подводы. Он первым исчез под откосом, вскарабкался на скалу и с рюкзаком зашагал назад. Остальные замешкались, приотстали от него.

— Влип ты, голубь! — не поворачиваясь, тихо сказал возничий тогда Михееву. Тот не выдал себя ни словом, только, пожав локоть, дал знать, что понял.

— Все забрал, старшой? — спросил его Сенька.

— Километра через два-три в другом овраге кое-что еще припрятано.

— Ишь ты, хитер! — удивился Лисицкий.

Снова запрыгали по корням колеса, стучали копыта лошадей.

В глубоком овраге стлался туман, и было еще темно и прохладно. Федор Лукич приставил пистолет к спине соседа, нажал на спусковой крючок. Раздался глухой выстрел и загудел десятками отзвуков по лесу. Лошади громко заржали, рванули вперед. Михеев навел ствол на переводчика, но…

— И почему у него патронов-то в пистолете больше не оказалось?.. — высказал свое недоумение Скороходов.

— Как не оказалось? — удивился Золотов.

— А вот так! Сам видел…

— Вы на следствии говорили об этом?

— Зачем? Меня об ином спрашивали.

Не зря Золотов съездил на ферму! Не зря! Последнее сообщение Скороходова прямо обескуражило Андрея Петровича. Не мог Михеев допустить такой оплошности: отправиться в тыл врага с пустой обоймой. Кто же разрядил оружие? Кому он мог доверить его? Этот вопрос настолько взволновал полковника, что он не сразу заставил себя вслушаться в дальнейший рассказ свидетеля.

После освобождения Горска Скороходов сразу же был арестован. Ему предъявили обвинение в сотрудничестве с немцами, уклонении от службы в Советской Армии. Его многие видели среди гитлеровцев. Постоянный же пропуск для ночной езды, обнаруженный при обыске, еще больше усугубил положение Скороходова. Оккупанты выдавали такие пропуска лишь самым преданным людям.

— От кого вы узнали о гибели Михеева?

— Из местной газетки.

Это сообщение хранилось в деле разведчика, и Золотов его знал. В нем говорилось:

«В ночь с 21 на 22 декабря 1942 года при попытке проникнуть к лесным бандитам арестован агент Советов Федор Лукич Михеев. У него изъяты рация, парашют, оружие и другое военное имущество. При задержании он оказал сопротивление, убил верного сына нового порядка Семена Карловича Лисицкого. По решению военного суда Михеев расстрелян».

4.

ПО ЕЛЕ ПРИМЕТНОЙ тропе идут трое в спортивных костюмах.

Тихий ветерок ласково треплет осинки. Шуршат под ногами прошлогодние сухие листья. Воздух прозрачен и чист. Шагать легко, приятно.

Обогнули ручей с нависшими над водой плетями плакучих ив, посерьезнели. Здесь враги везли избитого, но не сломленного Михеева.

Четвертую караулку миновали стороной. Спустились в овраг, поднялись по склону и снова двинулись в путь, только тогда заметили: над лесом сгущаются сумерки.

Внезапно увидели огонь около Харитоновой скалы. От неожиданности остановились, переглянулись.

— Оказывается, не одних нас застала ночь в лесных дебрях, палки-моталки, — удивился Казанец. — Двинем-ка, хлопцы, туда.

У костра сидело несколько парней. Чуть поодаль пристроился мужчина.

— Павлов! — вырвался у Казанца возглас, когда он подошел к костру. Спутникам объяснил: — Это бывший наш разведчик, теперь мастер производственного обучения в ПТУ.

Не мог скрыть своего удивления и Павлов.

— И вас потянуло в знакомые края, Матвей Ильич? — воскликнул он и стал внимательно рассматривать прибывших.

Ребята же, узнав, что перед ними прославленный партизанский вожак, о котором им столько рассказывали, обрадовались, окружили его и стали наперебой расспрашивать. Спать улеглись поздно. Андрей Петрович не мог сомкнуть глаз. Думал о завтрашнем дне.

Кто-то завозился рядом в палатке. Золотов высунул голову, осмотрелся.

В сторону Кужоры, осторожно ступая, уходил Павлов. Почему ему-то не спится? Взволновала встреча с молодостью? Все может быть. Ему, партизанскому разведчику, знакома каждая тропа, овраги, ручьи, не раз приходилось бывать в этих местах и днем, и ночью. Андрей Петрович поспешил за мастером в надежде застать его около речки и поговорить. Но того уже там не было. Время от времени где-то в глубине леса потрескивали сухие ветки. Полковник через добрых два часа вернулся в лагерь. Оказалось, что мастера там еще не было.

Пришел он только в шесть часов, уставший, мокрый.

— Так и не прикорнул ни на минуту, все по старым местам бродил, — признался он Казанцу.

5.

УТРОМ разделились на две группы. С Золотовым и Казанцом отправились десять подростков.

Группа неспешно двигалась по склону.

Лес вокруг смешанный, но все-таки больше развесистых буков, дубов. Кое-где просматриваются осины, карликовые березки, ровные, с серебристыми опушенными лапами кавказские ели. На привале полковник высказал догадку:

— Вернее всего, Федор Лукич приземлился на парашюте за Кужорой у пустоши, там и оставил все, что было потяжелее.

— Не думаю, — возразил ему Казанец. — От Харитоновой скалы Михеев наверняка направился подальше в лес, чтобы сбить со следа собак, если будет преследование. Идти он мог только по нашему маршруту, в сторону партизанской базы. Скорее всего тайник около каких-нибудь приметных мест, чтобы потом легче было найти его самому или кому-нибудь другому. В овраге, конечно, он ничего не оставил…

— Это почему же? — поинтересовался кто-то из подростков.

— Во время дождей там образуются целые потоки воды. Рядом с дорогами тоже искать не следует. Внимательно смотрите под корнями деревьев, в дуплах, в заброшенных норах на склонах… Вооружитесь палками. Чего доброго, на змею наскочите, легче будет ее отпугнуть. Эта тварь от природы любопытна, частенько устраивается около вещей, оставленных человеком.

Достигли ручья. Казанцу и Золотову ребята вырезали по палке. С их помощью легче стало забираться на склоны, преодолевать завалы.

Скоро тропа кончилась. Пошли напрямик через кустарники и валежник. Двигались медленно, осторожно, берегли силы, заглядывали по пути во все укромные места. Изредка перекликались.

Сделали еще привал. Пока никто никакими находками похвастаться не мог.

Прошли около десяти километров, а конца оврагу все не было видно. Правда, чем выше, тем он становился уже, а склоны круче. На одном из поворотов он опять раздвоился. С большим трудом перебрались через глубокую впадину.

— Ну вот и добрались, — Казанец осмотрелся и устало опустился на поваленное дерево. — Здесь находилась центральная партизанская база!

Повсюду обвалившиеся ямы. Все, что осталось от окопов. На гребне много поломанных деревьев. Как будто тут побывал и смел все на своем пути сильный ураган. Но цепкий взгляд Золотова по мелким приметам сразу же определил: когда-то на этом месте разгорелся ожесточенный бой, небольшой пятачок подвергся сильному артиллерийскому обстрелу. Всюду глубокие воронки. Деревья-калеки посечены осколками. На стволах все еще сохранились следы-полосы более молодой коры. Добровольные помощники осматривают маетность, возбужденно переговариваются, собираются вместе, советуются и снова рассыпаются по лесу.

— Андрей Петрович, идите сюда! — кричит веснушчатый парнишка.

Золотов пробирается к нему сквозь заросли. Впереди разрушенная траншея. Она обвалилась и окружена высокой травой. Много крапивы. А вот и находка — каска с рваной дырой на тыльной стороне. Такие носили гитлеровцы. Значит, каратели действительно побывали в лагере.

Вскоре в окопчике обнаружили стреляные гильзы, заряженную обойму, гранату-лимонку без запала.

Сложили все трофеи в один рюкзак.

Кажется, все уже обследовано. Но Казанец осматривается вокруг, хмурится.

— Где-то в кустах должен быть еще один блиндаж. В нем жил мой друг Гриша Шиянов, командир базы, — наконец задумчиво произносит он.

Сразу несколько парней ринулись сквозь колючий терновник. Через минуту из зарослей раздался призывный крик, на который поспешили старшие.

В центре глубокая яма. Рядом с ней небольшой холмик, на котором густо растут дубки.

— Это блиндаж Шиянова! — без колебаний произнес Казанец.

Общими усилиями расчистили землю. Пустили в ход топор, трофейную каску, палки.

Почти сразу же наткнулись на бревенчатый накат. Не подвела память Казанца! Это и в самом деле был блиндаж! Золотов молча отстранил ребят и полез в щель. На уровне груди под ногами оказался деревянный настил. Нары!

В нос ударил затхлый запах. Сверху проникали блики дневного света. Сруб сильно накренился. На стене справа, на ржавом гвозде, висит командирская сумка. Под ней несколько противогазов, плащ-накидка, ватники. В беспорядке разбросано оружие. На полу ящик с патронами, два проржавевших автоматных диска.

Дверь сорвана взрывом, сильно присыпана землей. И тут полковник вздрогнул: под ней ясно просматривались очертания скелета. Лишь спустя пять минут Золотов смог продолжать поиски. Заглянул под нары. Там гранаты, вещевые мешки, солдатские котелки, ложки.

Вниз спустился староста группы. Стал передавать наверх найденное.

Едва выбравшись наверх, Андрей Петрович бросился на траву. Перевернулся на спину. Устремил взгляд в то сужающиеся, то расширяющиеся просветы между седыми облаками, задышал полной грудью.

Надо было радоваться находкам, но что-то мешало. Исподволь накапливалось ощущение какой-то незавершенности, точно он снова оказался на дороге с развилкой и не знал, куда идти дальше.

6.

В СТОРОНЕ от ребят в тени небольшой ели разбирал трофеи Казанец. Добрался до полевой сумки и тотчас насторожился.

— Сумка-то Гриши Шиянова! — выдохнул он. На его голос поднялся Золотов.

Вместе извлекли из сумки содержимое: бритву, полотенце, огрызок ссохшегося мыла, цветные карандаши, компас, листовки, две пистолетные обоймы, какие-то ведомости и несколько ученических тетрадок в клеточку.

Поочередно прочитали написанное. Пока ничего интересного! Обычные пометки. Казанец взял в руки последнюю тетрадь, лежавшую в сумке. Не спеша листал страницы. Дневниковые записи о последних днях в лесу перед нападением на базу немцев. Читал негромко, так, чтобы было слышно только Андрею Петровичу, комментировал. О большинстве событий, описываемых Шияновым, он знал. Неожиданно Казанец замолк. На лице медленно проступали красные пятна.

— Черт побери, что такое, палки-моталки! — возбужденно заговорил он. — Послушай внимательно. «Только что на базе побывали «Крот» и «Лиза».

— Кто такие?

— Это партизанские клички Павлова и Михеевой!

— Ну и что особенного?

— Как «что»? — удивился Казанец. — Да ни я, ни Лебедев, на которых в записках ссылается Гриша, никогда никому здесь встреч не назначали… О существовании базы знали всего несколько человек… А «Крот» и «Лиза» побывали на ней как раз ночью перед нападением фашистов…

7.

ОТКРЫТИЕ взбудоражило Казанца и Золотова, заставило немедленно пуститься в обратный путь. Нагруженные старым оружием, боеприпасами, вещами, отрытыми в блиндаже, ребята перебрались на противоположный склон оврага, снова рассыпались в цепь. Очень быстро устали. Кое-как добрались до Кужоры. Около большого камня-валуна, обросшего мхом, сделали привал. Вскипятили на огне чай, сварили из мясных консервов суп, пшенную кашу.

После сытного обеда мальчишки покрутились около костра, искупались в речушке, прилепились к камню.

— Андрей Петрович, откуда здесь известняк? — вдруг удивленно спросил один из них.

Золотов с трудом взобрался на валун.

И впрямь белая точка маячит на пригорке. А дальше другая, третья. И все строго в одном направлении. Несомненно, эти булыжники кто-то принес с реки…

Усталость, как ветром, сдуло. Схватив палку, Андрей Петрович устремился вверх по склону. За ним еле поспевал Матвей Ильич.

Прошли метров триста. Впереди огромный кряжистый дуб. На уровне трех метров дупло. Рядом толстый сук. Двое парней сноровисто забрались туда. Но на этот раз им не повезло.

— Пусто!

Разочарованный Золотов сел на землю, сердито посмотрел на дерево и тут заметил, что в нескольких местах кора содрана. Причем совсем недавно и видны следы подошв. «Это что такое? Похоже, что кто-то раньше нас побывал здесь», — подумал он.

Но куда больше он удивился, когда, возвратившись к валуну, не обнаружил на месте сумки Шиянова.

— Кто ушел к дубу последним? — строго спросил у ребят Андрей Петрович.

Они пожимали плечами.

— Последним я, палки-моталки! — озадаченно сообщил Матвей Ильич. — Хорошо помню: она висела вот на этом сучке.

Таинственное исчезновение всем испортило настроение, и к Харитоновой скале они возвращались молча.

8.

ОКОЛО Харитоновой скалы другой группы еще не было. Вернулась она лишь затемно. Первым появился Елисеев. Он сразу же подошел к Казанцу и Золотову вплотную, коротко бросил:

— Исчез Павлов!

— Давно? — в один голос спросили те.

— Примерно через час после выхода на поиски, — произнес подполковник. — Увлеклись поисками и не заметили, как он отстал. Прочесали всю местность, но увы. Решили, что мастер впереди нас…

— Перед нападением гитлеровцев на партизанскую базу там побывали Павлов и Михеева, — многозначительно сказал Золотов.

Подполковник удивленно глянул на Казанца.

— Похоже, что они оборотни-предатели, палки-моталки!

— У нас исчезла сумка с документами Шиянова!

— Вероятнее всего — это проделки Павлова! — в голосе Елисеева прозвучала уверенность.

— А откуда ему стало известно о нашей находке? — задумчиво поинтересовался Андрей Петрович.

— Выходит, он, вражина, за нами неотступно следил, палки-моталки! — вырвалось у Казанца. — Он же раньше нас и побывал у дуба!

Выяснив все до подробностей, Елисеев решил:

— Придется мне срочно добираться до ближайшего телефона, чтобы связаться с отделом и сделать кое-какие распоряжения…

— До ближайшей станицы не меньше двадцати километров, — словно прикидывая, проговорил Андрей Петрович. — Одному идти в такую даль по лесу нельзя, мало ли что может приключиться… Сопровождать тебя, Виктор Сергеевич, буду я. Возьмем еще с собой двух парнишек покрепче. А Матвей Ильич с остальными переночует здесь и завтра возвратится в город…

Тут же тронулись в путь. По небу, чуть ли не цепляясь за вершины деревьев, плыли сплошной массой облака. В лесу стоял густой мрак.

Шли на ощупь, быстро, спотыкались, иногда беззлобно поругивались.

РАСПЛАТА

1.

НЕНАВИСТЬ к гитлеровцам была безмерной. Сравниться с нею могла лишь ненависть к предателям. Те их них, кто попадал в руки правосудия, получали свое сполна. Но оставались нераскрытые враги. Им удавалось какое-то время жить под чужой личиной. Но расплата их настигала.

Теперь пробил час еще двух преступников. Павлову уже известно, что его ищут. Какие меры предпримет он для своего спасения? Ведь он знает: раз выявилось его предательство, в розыск включатся тысячи людей и обязательно задержат пособника фашистов. Попытается покинуть страну? Но для этого необходимы явки, надежные «окна» через границу, следовательно, и сообщники. Кстати, одной из них — Михеевой тоже не миновать возмездия. А Павлов все-таки постарается предупредить ее о провале. Как быть? Вопросы так и теснились в голове полковника.

Есть ли у преступников связь с зарубежными разведками? Если да, то какие меры они предпримут для спасения своих агентов? Да, непростая задачка.

Перепачканные, уставшие, они добрались на рассвете до станицы Гильской, тотчас же связались с отделом. Дежурный выслушав указания Елисеева, огорошил сообщением:

— Только что звонили из милиции. Михеева и ее сестра отравились. Туда выехали эксперты. — Сотрудник немного помедлил, кашлянул в трубку, добавил: — Найден винтовочный патрон, в нем записка…

— Что в ней? — нетерпеливо спросил Елисеев.

— Пока неясно. Она на немецком языке, товарищ подполковник…

— До моего приезда никаких мер не предпринимать! Мы скоро будем!

Переговорив по телефону, Елисеев повернулся к Золотову.

— Андрей Петрович, вы немецкий еще не забыли?

— Пока помню.

— Очень кстати, — обрадовался Виктор Сергеевич.

2.

ПЕРВЫМ забил тревогу Иваницкий, сосед Михеевой. Он позвонил в отдел внутренних дел и сообщил, что случайно заметил, как в соседний двор забежал незнакомый мужчина и пробыл в доме всего несколько минут. После этого начался настоящий переполох: стук дверей, ругань, крики. Такого за тридцать лет знакомства с обеими женщинами он не видел. Естественно, насторожился, задержался у окна и вскоре увидел, как старшая из сестер, Анна, выскочила на крыльцо с распущенными волосами, осмотрелась. Не иначе, как кого-то поджидала. А потом вдруг наступила подозрительная тишина. Иваницкий забеспокоился, позвонил сестрам, но на звонок никто не отозвался. Тогда-то сосед и обратился в милицию. На место выехала оперативная группа. Взломав входную дверь, сотрудники обнаружили в одной из спален обеих женщин мертвыми. Обе были тщательно одеты. Капитолина лежала на разобранной кровати, Анна — на полу. Эксперт констатировал:

— Отравление…

Вызвали следователя прокуратуры.

В присутствии соседей-понятых тщательно обследовали трупы, приступили к ознакомлению с комнатами. Их четыре. Всё на своих местах. Грабителями и не пахнет… Тут что-то не так. Надо каждую вещь осмотреть, прощупать и всю прилегающую к дому местность проверить, не оставлено ли посмертное послание…

Метр за метром обследовали земельный участок, все укромные места на нем. Ничего, представляющего интерес.

Все это время следователь ходил вокруг, наблюдал за поисками, иногда что-то подсказывал сотрудникам милиции. Но вот его взгляд замер на выступе одного из подоконников. Казалось, не к чему придраться. Обит листовым железом, окрашен в яркий зеленый цвет. Лишь край чуть-чуть отогнут. И вот приподнят металл. Под ним скрыто небольшое углубление в кирпиче, а в выемке — патрон, обыкновенный боевой патрон от винтовки военного времени. Повернута и легко вынута пуля. Внутри гильзы свернута бумажка. С помощью подошедшего лейтенанта милиции следователь извлек ее, развернул и присвистнул от удивления.

— Скажи ребятам, чтобы немедленно прекращали обыск и шли во двор, ожидали меня там. Я только позвоню по телефону и сразу же вернусь обратно…

3.

ЕДВА Елисеев с Золотовым приехали, записка сразу попала им в руки.

— Читай вслух, Андрей Петрович!

Золотов начал не спеша переводить.

«Ганс!

Настал час, когда мы должны навсегда покинуть этот мир. Только что Павлов, который спас тебе жизнь, сообщил: «Матильда и он разоблачены». Всему конец! Доберутся и до меня. Я стала жертвой рокового случая. Из лагеря сбежал пленный. Меня заверили, что он убит. Но трупа нигде не было. Стала искать живого или мертвого. Мне здорово повезло. Мы с Матильдой нашли его в районе четвертой караулки. Вытащили парня к скале, а я успела порыться в доме. Во всем нужна гарантия. Этот «Счастливчик» вел записи. Пришлось оставить их на память. А автора сбросили с обрыва. Скоро и я уйду по его следу… Секретную акцию я выполняла честно. Повиновалась приказу, оказавшись вдали от Германии. Тридцатые годы. Советская Россия. Кругом враги да мнимая сестрица, предавшая собственного мужа. Кому я верила? Вашей грязной шайке, где подонки жрут друг друга. На что растратила свою жизнь? Будь ты проклят!

Ценности в сохранности. Они замурованы в нише подвала. Попробуй достань! Марта».

— Так вот где, оказывается, находится золото, награбленное гестаповцами! — не выдержав, воскликнул Елисеев. — В надежном месте его припрятали.

Следователь прокуратуры, уже побывавший в подвале, нащупал на стене выключатель, щелкнул им. Яркий свет сразу заполнил большую сводчатую комнату.

Деревянный пол отчаянно заскрипел, едва трое людей ступили на него, чтобы пробраться к нише.

Простукали стены. Подняли настил из досок и обнаружили небольшие, с кирпич размером, оцинкованные ящички, аккуратно уложенные в три ряда…

4.

ПАВЛОВ все-таки успел предупредить «сестер» и снова куда-то исчез. Куда? Может быть, ищет встречи с Кубеком, которому предназначалась записка «Анны»? Она была той самой Мартой, «Рыжей ведьмой», которая брала у военнопленных кровь, после чего они безжалостно уничтожались.

Надо искать бывшего шефа гестапо, и если он рискнул приехать в СССР, не дать ему ускользнуть от ареста. Привести к нему мог Павлов.

Ко всем стоянкам такси, на вокзалы, в аэропорт выехали оперативные работники. Стояли наготове легковые машины, на аэродроме — вертолет. Во все соседние города полетели сообщения с приметами беглеца.

Прошло два часа с того момента, как преступник покинул дом Михеевой. Где он находится в эти минуты? Елисеев поминутно выходил из кабинета, справлялся у дежурного: нет ли каких новостей?

Золотову было понятно состояние подполковника и он старался удержать его от поспешных решений, снять напряжение.

Вскоре раздался долгожданный звонок. С автобусной станции сообщили:

— Кассирша признала по фотокарточке разыскиваемого… Он купил билет на семичасовой рейс и уже уехал.

Место, куда устремился беглец, в ста километрах от Горска. Надо спешить. Автобус прошел около трети пути, сделал четыре остановки. Не исключено, что на одной из них Павлов сошел. На каждую выехали оперативные группы. А за автобусом помчались две легковые машины с людьми. Елисеев вместе с Золотовым и несколькими помощниками на вертолете вылетели в конечный пункт рейса…

На последней остановке следом за Павловым вышли два молодых пассажира спортивного вида. Еще двое мужчин, покинув автомобиль, направились к нему навстречу. На углу тихой улицы они поравнялись, разом сомкнули круг, и погоня закончилась.

— Идите к машине! — приказали задержанному.

В ней поджидали Елисеев и Золотов.

— Вы? — вырвался у Павлова удивленный возглас. — Я все расскажу. Все! Здесь в городе Ганс Кубек!

На всю жизнь запомнил Андрей Петрович матерого врага, в поединке с которым в годы войны потерпел поражение. Раньше часто мечтал о встрече. И вот наконец-то нежданно-негаданно ей суждено состояться. На этот раз свидание будет последним.

5.

В ГОРОДЕ Ганса Кубека нашли без особого труда. Он входил в состав группы специалистов из ФРГ, оказывающих помощь в монтаже оборудования, закупленного у западногерманской фирмы для местного химического комбината. Внешне был почти неузнаваем: сильно постарел, отрастил бороду. Но оставались только ему присущая манера держаться, плавные движения, высокомерный взгляд. Его теперь не выпускали из-под наблюдения.

Каждый шаг «специалиста» контролировался. Вел он себя весьма скромно. После работы уединялся у себя в номере, в город не отлучался. Расчет следственных органов строился на том, что рано или поздно, но он рискнет выехать в Горск для встречи с Мартой, попытается забрать у нее спрятанное золото. И предположения оправдались. Однажды ночью во время грозы Кубек неожиданно покинул гостиницу и заспешил по плохо освещенной улице к стоянке такси. Но машин там не оказалось. Тогда он пешком добрался до железнодорожного вокзала, купил билет на электричку и сразу же вошел в вагон, сел в угол. На привокзальной площади в Горске устремился к единственной, стоящей в тени дерева машине. В ней уже сидели трое: молодой шофер, рядом с ним привлекательная женщина. Сзади дремал пассажир.

— Везу только до центра, — предупредил таксист. — И если другие не возражают…

— Мне очень надо как раз к центру.

— Ладно, садитесь!

Только успел Кубек плюхнуться на сиденье, как к «Волге» подошел плечистый мужчина и сел рядом. Кубек оказался зажатым с двух сторон.

— Поехали! — последовал приказ.

Автомобиль тотчас же рванулся с места, быстро набрал скорость, миновал несколько безлюдных кварталов и на полном ходу въехал в подъезд высокого здания. Кубека под руки вывели из машины, обыскали, несмотря на громкие протесты. Затем провели в просторный кабинет.

У стены, привалившись, стоит человек с таким знакомым лицом.

— Андрей Золотов? — У Кубека от удивления отвалилась челюсть. — Как вы оказались здесь?

— Спешил на встречу со старым знакомым…

— Да, сколько лет прошло. Мы стареем. Болезни, разные причуды. Вот и меня потянуло в края, где прошли самые, пожалуй, драматические годы жизни. Как здесь все изменилось! Трудно поверить, что когда-то тут жестоко дрались. И в памяти многое стерлось…

— И воспоминания о ваших преступлениях?

— Преступлениях? Какой спрос с солдата, который не видел дальше своего носа? Немец и дисциплина — понятия неразделимые.

— Не будем отвлекаться, — промолвил Золотов. Потом дал указание снять наручники, предложил Кубеку сесть поближе к магнитофону.

— Скажите лучше, кто был оставлен вами в городе из агентов? — задал ему вопрос Елисеев.

Поняв, что начался допрос, Кубек на мгновение задумался, пригладил рукой волосы и стал деловито перечислять фамилии, приметы, особые данные о своих пособниках. Многие сведения не представляли ценности, но кое-что оказалось весьма полезным.

Наконец допрашиваемый устало бросил:

— Все!

— Ой, ли? А как же Михеева и ее старшая «сестрица»? — усмехнувшись, поинтересовался подполковник.

Глаза у Кубека сразу стали пустыми, дернулось веко. На лбу выступили росинки пота. Наклонив голову, он заговорил безразличным тоном.

— Это совсем неинтересно. Мы перебросили их через «окно» в Прибалтику с надежными документами. Они направлялись на Северный Кавказ. Вскоре младшей из «сестер» каким-то чудом удалось выйти замуж… Любовь, знаете ли…

— Которая не помешала ей предать Михеева…

— О, у вас точная информация, — удивился Кубек. — Вообще, тогда получилась неплохая интрига, но кто-то из исполнителей ошибся… и контригра не удалась…

— Почему вы отправили Михеева для уничтожения не на Борщевку, а в засекреченный лагерь около Хартусской?

— Это оплошность моего заместителя. Во время моего отсутствия при отборе заключенных-доноров он по недоразумению включил его в список.

Наступила пауза. Ганс сидел, как на иголках. Поминутно крутил головой, хрустел пальцами.

— Вы что-то хотите спросить? — Елисеев прошелся по кабинету, остановился перед стулом, на котором сидел бывший гестаповец.

— Что с Мартой?

— Какой Мартой?

— Старшей «сестрой» Михеевой…

— Она отравилась неделю назад.

— Не может этого быть! — Кубек даже вскочил. Тут же сник Пробормотал, словно в забытьи: — Боже, ведь я любил эту женщину. Мечтал искупить свою вину…

— Каким образом?

— …

Выслушав это признание, подполковник молча подошел к сейфу, порылся в бумагах, извлек предсмертное письмо Марты, положил его перед бывшим оберштурмбанфюрером. Тот отреагировал моментально: весь как-то обмяк, осунулся, задрожали руки. Потом овладел собой, впился взглядом в текст, несколько раз перечитал его.

— Значит, ценности вы отыскали, — наконец тихо сказал задержанный.

— Золото сдано в банк, — сухо произнес Елисеев.

Неожиданно Ганс Кубек стал клониться и упал с глухим стуком навзничь.

Не выдержало сердце у бывшего гестаповца…

6.

ПОХУДЕЛ, сильно сдал Павлов. В глазах постоянный страх. На следствии не запирался, на вопросы отвечал быстро и услужливо, словно боялся, что его могут до конца и не дослушать.

…Разведчик Мирон Павлов шел на очередное задание в город. На этот раз надо было связаться с Михеевой и забрать у нее сведения для партизан. Явился к ней на квартиру ночью в форме полицейского, не опасаясь слежки. Но его здесь уже давно поджидали. Быстро и ловко обезоружили.

Гестаповцы знали о нем все. И о его слабых сторонах тоже. В сущности, Павлов был самым обыкновенным трусом. И едва ему пригрозили расстрелом, он без раздумий согласился сотрудничать с немцами. Эта измена была далеко не первой. Когда-то он отрекся от отца-кулака, чтобы сделать карьеру. А ведь любил родителя, слушался во всем…

Первая серьезная опасность над ним нависла, когда Кубек приказал провести на центральную партизанскую базу Михееву. Тогда Мирон понял, что к нему относятся все еще настороженно, перепроверяют. И он решил доказать свою преданность новым хозяевам.

О том, где находится база, Павлов долгое время не знал, ее тщательно скрывали даже от партизанских командиров. Но помог случай. Как-то вместе с Шияновым они возвращались: один — на базу, другой — в город. В лесу распрощались. Затем оборотень принялся следить за своим попутчиком. Отстал от него только тогда, когда услышал пароль и отзыв. Сообщил обо всем Кубеку. Тот сразу же оценил важность сообщения и решил нанести противнику удар в самое уязвимое место, лишить его базы снабжения. Шеф гестапо знал цену просчетам, поэтому любил действовать наверняка. Разработал специальную легенду для Мирона и Михеевой и послал их впереди карательного отряда. Если эту пару задержат, то они должны были говорить, что идут на встречу с очень важными сведениями.

Появление «разведчиков» встревожило Шиянова. Но Павлов сумел убедить его, что оказались они в этом районе потому, что им тут назначил встречу Лебедев. Их все-таки хотели задержать до выяснения обстоятельств, но Михеева заявила: даже небольшая задержка грозит для нее провалом. И ей поверили. Удостоверившись в полной лояльности Мирона, она решила выполнить и вторую часть задуманного оберштурмбанфюрером.

Потом лазутчики беспрепятственно покинули лагерь. За оврагом прикончили двух сторожевых, находящихся в секрете, открыли путь немцам. Однако горстке людей все же удалось отбить ночную атаку. Утром фашисты вызвали подкрепление…

Среди убитых Павлов лично отыскал трупы Шиянова и тех, кто видел их с Михеевой…

Снова оказался Мирон под угрозой разоблачения, когда наткнулся в бору на Михеева. Пришлось показать удостоверение, подписанное Дедом. Разведчик тем не менее что-то заподозрил и не явился на встречу, назначенную ему около Кужоры. Кубек забил тревогу, организовал в лесу облавы, засады, приказал карателям задерживать всех, кто там появится. Арестовали несколько десятков местных жителей, но Михеев, избежал ловушек, благополучно добрался до города и… сам попал в руки гестапо. Провал Павлова был предотвращен. Спустя некоторое время ему предоставилась возможность отблагодарить гестаповца. Когда Мирон увидел связанного Кубека в партизанском лагере, то сначала хотел бежать. Но потом понял: скрыться будет очень трудно. Тогда задумал вызволить Ганса. Дал знать о случившемся карателям, те не заставили себя ждать. Во время нападения, воспользовавшись суматохой, Павлов убил часового, выпустил пленного из землянки…

После войны он переживал кошмарные дни. Боялся новых знакомств, людных улиц и больше всего — стука в дверь. Это могло означать: к нему пришли от прежних хозяев или за тем, чтобы арестовать.

Постепенно острое чувство опасности притупилось, он убеждался в том, что люди стали забывать об ужасах оккупации. Казалось, еще немного — и душа успокоится, но эти надежды легко могла развеять одна свидетельница. Он ждал удобного случая, чтобы расправиться с нею, не раз пытался выследить и убрать ее. Но никак не мог набраться смелости. Иногда они встречались лицом к лицу. Михеева точно гипнотизировала его. Порой сообщала новости. Вот и в последний раз коротко бросила на ходу:

— В городе объявился Золотов. Вчера он пожаловал ко мне, интересовался муженьком.

Павлова всегда беспокоила мысль, что в лесу могли остаться какие-то улики, свидетельствующие против него. Узнав о приезде нежелательного гостя, он было ударился в панику. Затем поостыл, родилась спасительная идея: отправиться со своими ребятами в поход по партизанским тропам и еще разок все внимательно осмотреть.

И вот преследователи и неразоблаченный преступник столкнулись у Харитоновой скалы. Скоро он узнал, что один из спутников Казанца работник КГБ, а второй, усатый, и есть Золотов, и понял, что нельзя терять ни минуты. Вечером у костра выяснилось: у них та же цель, что и у него: побывать на бывшей базе и поискать документы, спрятанные Михеевым.

Ночью Павлов пробрался в бывшее хозяйство Шиянова. Тщательно обшарил все кругом, но, кроме стреляных гильз да гранат, ничего не обнаружил, успокоился. На обратном пути заглянул в более приметные места, поспешил в лагерь и только тогда вспомнил о большом валуне, у которого ему часто приходилось ночевать и скрываться от непогоды. Что, если материалы там?

Днем ему удалось отстать от своей группы. У валуна он заметил белые камни, которые и привели его к дубу. Из дупла он не без труда достал позеленевшую сумку. В ней оказались пачки денег, удостоверения. Мирон хотел их сжечь, но тут его внимание привлекла купюра с желтой полосой по краям. Прощупал ее и понял, что она склеена Аккуратно отлепил эту полосу и обнаружил сложенный вдвое лист курительной бумаги. Развернул и замер от удивления. На машинке было отпечатано указание штаба о наступлении бригады Деда на станицу Свободную. Это как раз тот документ, ради которого рисковали многие агенты. Окажись он в руках Кубека, соединение прекратило бы свое существование. Но теперь приказ утратил свою ценность. Неужели данные о нем, Павлове, спрятаны не здесь? Правда, оставалась еще маленькая записная книжка. Дрожащими руками он стал перелистывать ее, наткнулся на запись и понял, что не зря пришел сюда прежде Казанца и Золотова. Запись эта была короткой:

«Партизан по кличке «Крот» — предатель. Необходимо срочно задержать или уничтожить его».

Значит, разведчик выследил его. Но теперь об этом никто не узнает. Нахлынувшая радость притупила бдительность и он чуть за это не поплатился. Спохватился, когда уже почти рядом услышал голоса подростков. Надо было мгновенно прятаться. Быстро отодвинул камень, закрывающий вход в нишу, пролез внутрь и аккуратно замаскировался.

Вскоре к ребятам подошли Золотов и Казанец. Развели огонь. Мирон понял это по дыму, проникавшему к нему. Стали готовить обед. Из разговоров понял, что на бывшей партизанской базе обнаружен блиндаж. А одна подслушанная фраза чуть не привела его к обмороку.

— Все думаю: и как эти двое обманули Шиянова?

Павлов понял, что это конец. Стал искать спасения в побеге. Очень кстати на привале поднялась суматоха. Люди собрались у дерева. Мирон сумел выскользнуть, пригибаясь, бросился в кусты. Надо было немедленно предупредить о провале Михееву. В ее доме выяснилось: в соседнем городе появился Кубек. Ох, как надеялся на него Павлов! Торопился свидеться. Да только свидание для обоих оказалось роковым.

Владимир Першанин

ДОРОГА

Повесть

1.

ИХ БЫЛО ДЕСЯТЬ в милицейской машине: семеро в железной коробке кузова, забранного частой решеткой, двое сопровождающих и шофер. Старший конвоя оперуполномоченный уголовного розыска Вениамин Свиридов, белобрысый конопатый парень лет двадцати пяти, дремал, привалившись к водителю.

О предстоящей поездке он узнал утром. Часов в восемь его вызвал начальник милиции Гаранин и сообщил, что ему придется сопровождать в область арестованных и осужденных.

За несколько дней до этого Свиридова определили в батальон ополчения взводным. Назначением своим он был вполне доволен и ничего иного пока не желал. За два месяца войны ему до чертиков надоела неопределенность своего положения, снисходительные усмешки военных, у которых ему во время патрулирования приходилось проверять документы, и злой несправедливый шепоток за спиной — окопались в тылу, палкой небось  т у д а  не выгонишь. А Веня как раз  т у д а  и рвался…

Свиридов было заартачился, но разговор кончился тем, что начальник, измотанный эвакуационной сумятицей, всерьез и нехорошо обругал подчиненного и выгнал из кабинета. Больше он не спорил. Ему дали с собой новенький, еще в рыжей заводской смазке, автомат ППШ, пять банок консервов, несколько буханок хлеба и как довесок — два ящика документов, которые тоже надо было сдать в областное управление.

В кабине, несмотря на опущенные стекла, стояла отупляющая духота, пропитанная бензинным запахом. Дорога была разбита, машину сильно трясло. Время от времени, после особенно резкого толчка, Веня поднимал голову, тер глаза, осматривался и вновь замирал. Хотелось спать и мутило от бензина. Наконец понял, что заснуть все равно не удастся.

— Сколько отмотали? — зевая, спросил он долговязого чернявого водителя, своего ровесника и соседа по улице Николая Воробьева.

— Километров сорок, ну, может, чуток побольше.

— Ничего себе, — присвистнул Вениамин, — полдня трясемся вечер уж скоро, и всего сорок километров. Давай на грейдер махнем! Мы ж по этим рытвинам неделю тащиться будем.

— Давай-давай, — буркнул Воробьев. — Там тебе «юнкерсы» враз решку наведут, здесь хоть тряско, да спокойно, так что сиди дрыхни.

Слишком вольный тон задел оперуполномоченного. Он хотел напомнить о субординации, даже повернулся к Николаю вполоборота, но раздумал — жара путала мысли, нагоняя вялость и сонное оцепенение. Потом, все же посчитав, что последнее слово должно остаться за ним, он наклонился к приборному щитку, поморщил лоб.

— Ты того… воды подлить бы надо, а то вон жарко как. Слышь, что ли?

— Можно, — неожиданно легко согласился подначальный. — За Верхней Плавицей пруд есть, там и зальем. Искупаться можно будет…

Но в Плавицу они попали нескоро. Сначала спустил левый задний скат, и водитель с Бельчиком, маленьким смешливым белорусом из конвойной роты, почти час ковырялись, меняя баллон, потом в спешке проскочили нужный поворот — пришлось возвращаться.

По длинной сельской улице гнали скот. Поднимая клубящуюся завесу пыли, коровы и овцы не спеша обтекали машину. Кругом стоял невообразимый гвалт — рев, блеяние, звон колокольцев, крики подзывавших скотину хозяек.

— Переждем, — отплевывая пыль, сказал Воробьев, — ни черта не видно — придавим какую буренку, шума не оберешься. Ты пить хочешь?

Не дожидаясь ответа, он начал вытягивать из-под руля свои длинные, невесть как умещающиеся в тесной кабине ноги, спрыгнул с подножки и направился к ближайшей калитке. Свиридов тоже выбрался наружу, забарабанил по железной двери кулаком.

— Бельчик, вылазь!

Выставив прикладом вперед винтовку, тот осторожно спустился по лесенке вниз.

— Куды приехали, товарищ командир?

— Верхняя Плавица. Давай перекурим.

— А мы, начальник? — подал голос из глубины кузова карманник Гусев, которого за фамилию и длинный нос звали просто «Гусь». — Давай выпускай, все зады отбили.

— Время не вышло. Надо распорядок соблюдать, — бросил Бельчик и старательно облизал языком махорочную самокрутку.

— У-у-у, бульбаш чертов, — разозлился длинноносый, но больше не приставал, потому что два часа назад, когда меняли баллон, Свиридов по очереди выпускал их всех.

— Во, водичка! — показал большой палец появившийся из калитки шофер. В другой руке он тащил ведро. — Колодезная, зубы ломит. Пейте.

Следом показалась крепко сбитая молодуха в коротком ситцевом платье. Щуря блестящие раскосые глаза на Веню, она усмехнулась:

— Можа, товарищ военный, молочка парного хотят испить. Щас корову доить буду, а то и холодное в погребе есть, которое утрешнее.

Покусывая пухлую, четко очерченную губу, женщина с откровенным любопытством разглядывала старшего конвоя, потом посмотрела на Бельчика и снова, повернувшись к Свиридову, спросила:

— Принесть молочка?

«Ох, ну и баба», — отворачиваясь, подумал Вениамин, а вслух сказал, стараясь не показать, что смутился:

— Лучше водички. Товарищ, вон, попил, нахвалиться не может, чем вы ее так подсластили?

— Сейчас не надо, — подхватил Воробьев, — вечерком молока попьем. Мы где машину на ночь поставим?

Никакого разговора о том, чтобы ночевать в этом селе, не было. Но Николай напористо наседал.

— Нет никакого резона ночью ехать. Со светом нас за десять верст видно, а без света куда мы поедем — до первой ямы? Вон ночи сейчас какие темные.

И подмигнул молодухе. Ночи были как раз светлые, лунные, но дела это не меняло. Вениамин и сам собирался остаться в селе, понимая, что сейчас они далеко не уедут, Лучше уж отдохнуть как следует, а завтра с утра пораньше двинуть.

— Вы не подскажете, у кого можно остановиться здесь? — невольно поддаваясь нажиму, спросил оперуполномоченный, выдерживая взгляд хозяйки и заранее догадываясь, что она ответит.

— Да хоть у нас, места хватит…

Сказала не спеша, после минутной паузы и, погасив влажный блеск опушенных густыми ресницами глаз, привалилась к калиточному столбу.

— Наде-е-жда, — раздался из дома скрипучий старушечий голос, — ты иде?

Молодая женщина с досадой посмотрела через плечо и, не отреагировав на зов, спросила, снова обращаясь к Свиридову:

— Вас сколько? Трое? Машину возле дома можно поставить.

— Не… нас много, — машинально трогая обросший за день щетиной подбородок, сказал Веня. — Но те в другом месте будут. Глядишь, и нам с ними придется, если помещения подходящего не найдем.

— Как хотите, — дернула она плечом.

— Председатель далеко живет? — Он решил переменить тему.

— Вон через три двора переулок, там с левой стороны дом с палисадом высоким. Найдете?

— Найдем, — невесть чему обрадовался Воробьев. — Ну, ждите гостей, через часок подъедем.

Председателю было лет под пятьдесят. Худой, с морщинистым лицом и крестьянскими, узловатыми кистями рук, молча выслушал просьбу подыскать какое-нибудь помещение для сопровождаемых и, сходив в дом за пиджаком, втиснулся в кабину — показывать дорогу.

На площади у церкви с разрушенным куполом он попросил остановиться и подвел Свиридова к амбарному строению, сложенному из толстенных бревен.

Арестованных заперли, навесив на дверь ржавый, устрашающих размеров замок.

— Значит, так, — сказал Вениамин, — ты, сержант, до часа постоишь, я — до четырех, а в четыре ты, Воробьев, меня сменишь.

— Пойдет! — заторопился Колька, донельзя обрадованный тем, что вся ночь в его распоряжении.

Свиридов полез в кабину, достал из вещмешка три банки «Щуки в томатном соусе» и буханку хлеба.

— Надо бы водички ведерко, а? — обратился он к председателю.

— Можно и молока, — сказал тот. — На приемном пункте вся тара молоком забита, неделю вывоза нет. Вот и попьете.

Они поехали вместе с Воробьевым и через полчаса привезли большую алюминиевую флягу молока и жбан сливок.

Бельчик снял крышку, помотал в жбане пальцем, чмокая, облизал его.

— Ух ты! Вкуснотища!

— Чего грязные пальцы суешь? — отбирая посудину, заворчал Воробьев, — руки небось сто лет не мыл.

…Конвоируемые дружно уминали хлеб со сливками, прикладываясь по очереди к котелку с пенистым парным молоком. Свиридов с главой колхоза стояли в дверях, покуривая, ожидали, когда закончится ужин. Воробьев нетерпеливо топтался у машины. Первым отвалился от фляги Гусь. Похлопав себя по заметно округлившемуся животу, подмигнул председателю:

— Ну, спасибо, батя. Лихо подзаправился. Не жалко?

— За что сидит? — не отвечая на его вопрос, поинтересовался председатель, повернувшись к Свиридову.

— Карманник.

— А этот? — кивнул он на мрачно жующего краюху Григория Чеснокова, с нездоровым желтоватым цветом лица, за которое и звали его Бурым.

Веня не хотел отвечать. Совсем ни к чему были эти вопросы, но в тоне спрашивающего звучало нечто большее, чем простое любопытство.

— Тоже вор. Только посерьезнее. Со стажем. — И чтобы прекратить этот разговор, громко спросил: — Ну, поужинали?

— Жалко мне для тебя еды, — вмешался хозяин, показывая пальцем на Гусева. — Вы ж, ворюги, небось, за жизнь свою на кусок хлеба не заработали, только пакость от вас для людей. А молоком я вас кормлю, потому что оно все равно пропадет — немец здесь не сегодня-завтра будет. Так уж пусть лучше какие-никакие, но свои его попользуют, чем фашисты.

— Умный ты, дед, как утка. И очень политически грамотный. Оч-чень! — скривил обезьянью рожу Рогозин. — А за молочко спасибо, немцам меньше достанется. Факт!

— А что! — неожиданно распалился тот. — Беда вон какая идет, а тебе и дела до нее нет. Напаскудил, теперь тебя подальше в тыл везут. Мало того, трое военных тебя охраняют, один с автоматом даже. Пусть он из него лучше по фашистам пуляет. У меня у самого две дочери мужей на фронт проводили, вернутся или нет — не знаю, оба такие мужики хорошие, а всякое дерьмо, вроде вас, в тылу отсиживается. У-у-у, ворье!

Мужчина в сердцах сплюнул. Сидевшие вокруг фляги люди никак не отреагировали, только ни к месту хихикнул Гусь да брякнул котелком старший из братьев Болдыревых Никита.

Заперев дверь и оставив Бельчика, Свиридов с Воробьевым завезли председателя домой. Тот предложил переночевать у него или в правлении. Оба дружно отказались, но так просто он их не отпустил — вынес графинчик подкрашенной клюквенной браги и заставил выпить по стакану холодной с колючими пузырьками жидкости.

Ужинать сели впятером: Свиридов, Воробьев, Надежда, сын Санька и мать, маленькая сухощавая старушка. Молодуха, видно, ждала их давно. Принаряженная в белую батистовую кофту с ярко-желтыми крупными бусами, она быстро собрала на стол, потом полезла в шкаф и поставила рядом с тарелками бутылку с самогоном. У старухи дочь не спрашивала — по всему чувствовалось, что в доме главная она.

— Уж не обессудьте, товарищ командир, — сказала Надежда, играя глазами, — гоним, вот, помаленьку. Водки-то нынче нет в магазинах.

— Николай, ты пошукай, что у нас там есть.

— Ой, да не надо, — замахала она руками, но тот уже выскочил на двор и через минуту вернулся с фляжкой, двумя банками все той же «Щуки в томатном соусе» и куском копченой колбасы. Консервы открывать не стали, а колбасу, почистив и порезав на тонкие ломтики, мать Надежды подала на стол в глиняной плоской тарелке.

— Ну, за знакомство, — поднимая пузатый граненый стаканчик, сказал водитель. — Только по полному, не симулировать. Вас как, мамаша, величать?

— Татьяна Федоровна, — слегка пошамкивая, ответила мать Надежды, — а можно просто баба Таня.

— Давай, баба Таня, за все хорошее!

Компанейский парень Колька. Не то что Свиридов. Подмигнув обеим женщинам, стал рассказывать анекдот про мужа, который уехал в командировку и не вовремя вернулся. Пока они смеялись, Воробьев, балагуря, налил всем опять по стопке разбавленного спирта из своей фляжки и предложил тост за то, чтоб сдох Гитлер. За такой тост грех не до конца пить. После совсем оживленный разговор пошел. Изо всех сил пытался Николай хозяйке понравиться, особенно, когда узнал, что она второй год вдовствует — муж в финскую погиб. Так и сыпал развеселыми историями, многозначительно заглядывал в глаза и, не жалея, подливал спирт — явно подпаивая вдову. Но та головы не теряла, после первых двух стопок только пригубливала, на балагура вообще не смотрела. А с Веней кокетничала вовсю. По всем статьям Воробьев у Свиридова выигрывает — под два метра ростом, волосы черные, кудрявые, лицо запоминающееся. Одно только у Вениамина преимущество — он начальник, а тот всего-навсего сержант, да и то младший.

Оперуполномоченный больше молчал. Надежде, видно, надоело тормошить неразговорчивого офицера, она принялась благосклонно улыбаться Николаю. Муторно у Вени на душе было. Во-первых, младшего брата Витюшку вспомнил, похоронку на которого получили в семье месяц назад. Во-вторых, про Людмилу, жену свою, подумал, которая ждала ребенка и жила у тещи, в селе, неподалеку от Приозерска. Фронт катился с такой быстротой, что в любой день немцы могли оказаться и там. С эвакуацией ничего не получалось. Родители уезжать отказались наотрез, а Людку куда с животом потащишь, если в октябре рожать?

Вот такие мысли бродили в слегка затуманенной голове оперуполномоченного уголовного розыска Свиридова Вениамина. Поэтому не было у него никакого настроения разыгрывать из себя кавалера.

Баба Таня вместе с внуком вскоре ушла спать. Воробьев вообще осмелел, вдову по спине похлопывает, потом за плечи обнял, будто бы в шутку, а сам руки не убирает. А та знай заливается, только зубы сверкают…

Свои три часа Свиридов отстоял благополучно, если не считать того, что после выпитого спиртного во рту ощущалась сухость. Он раз пять бегал к колодцу и жадно глотал прямо из ведра воду.

Николай приехал менять его вместе с Надеждой…

…Позавтракав горячей яичницей и выпив по кружке молока, Вениамин с Бельчиком двинули к амбару. На крыльце правления и на бревнах возле чахлого скверика сидели десятка два красноармейцев. Еще издали заметили трактор и две 122-мм пушки-гаубицы с оттянутыми в походном положении стволами. Несколько бойцов забрасывали орудия сломанными ветками. Колька, сунув голову под капот, возился с мотором. Рядом с ним стоял круглолицый старший лейтенант Вениных лет и два сержанта.

— Здравия желаю, — приложил ладонь к козырьку Веня. — Оперуполномоченный Свиридов.

— Старший лейтенант Холудяк, — представился артиллерист, подавая неожиданно мягкую руку. — Командир батареи. Вернее, исполняющий обязанности.

— Закуривай! — протянул мятую пачку «Пушек» Холудяк. — Наши, походные.

Закурили. Пока красноармейцы занимались маскировкой, а Воробьев сонно ковырялся в моторе, старший лейтенант рассказал Вене их невеселую историю.

Батарея получила задание обстрелять шоссейную дорогу, на которую стягивались немецкие танки. Цель была далеко, верстах в пятнадцати. Били по ней весело, не жалея снарядов. Так упарились, что сбросили гимнастерки. А потом стало по-настоящему жарко. Прямо на позицию из-за облаков вывалилась тройка пикирующих бомбардировщиков, и пошли сыпать кассеты жутко завывающих бомб. Первой же серией взрывов накрыло КП, убило комбата и разбило две пушки. Все кинулись кто куда. Сам Холудяк полез было на трактор — вывезти из-под огня хоть одну дальнобойку, но рядом взорвались сразу две или три бомбы, и он, оглушенный, сиганул с высокого сиденья и полез прятаться. Когда самолеты улетели, Холудяк обнаружил, что остался единственным из командиров, а от всей третьей батареи уцелело чуть больше половины личного состава, две пушки и трактор. Да и то, одно из оставшихся орудий тоже практически вышло из строя — побило оптику, повредило откатный механизм, хорошо хоть колеса крутятся.

Старлей Свиридову понравился. Во-первых, потому, что не выпендривался, хотя с самого начала находился на переднем крае. Во-вторых, не было в нем той надрывной безнадежности, что порой сквозила в разговорах людей, вырвавшихся из окружения и тяжелых боев. Посмеиваясь над самим собой — страху натерпелся под самую завязку — не забывал про дело, подзывал к себе сержантов и бойцов, коротко отдавал приказания, выставил на окраине села пост, кого-то послал за председателем.

Выкурили еще по папироске. Холудяк посетовал, что плохо с мехтягой. Потом стал приставать к Вениамину, чтобы тот перешел в его подчинение и отдал машину.

— Часть людей в твою машину погрузим, — развивал он свою мысль, — и часть снарядов. А этих, — он ткнул пальцем в сторону греющихся на солнышке под охраной Бельчика арестованных, — гони к чертовой матери.

— Как это гони? — уставился на него Свиридов. — Ты словно дите малое рассуждаешь. Я же за них отвечаю.

— Тогда шлепни их, и дело с концом.

— Вот молодец, — развел руками Вениамин. — Может, еще что придумаешь? Ох, и шутник…

— Шутник, — согласился Холудяк. Голубые глаза его сузились, на смуглых небритых щеках вспухли буграми желваки. — Ты знаешь как мне смешно? Аж сил нет! Поэтому и шучу с тобой. А чего не шутить? Вон те трое до вечера не доживут, если до медсанбата их не довезем. А на чем их везти прикажешь?

Свиридов предложил забрать раненых с собой. Они уже начали примериваться, как их поудобнее разместить, но вмешался Бельчик и сказал, что днем в закрытом кузове настоящая парилка, вентиляции никакой, стенки, как в печке, нагреваются. Одного тяжелораненого пожилого артиллериста кое-как расположили в кабине, остальных артиллерист решил везти с собой. Так и расстались они, не ведая, что ждет их впереди.

2.

БЕЛЬЧИК, удобно подложив под бок шинель и вытянув ноги, сидел, задумавшись.

Вырос Ванюшка Бельчик в самой разбедняцкой семье. У отца с матерью семеро по лавкам, из них — пять девок. Отец за голову не успевал хвататься: всю жизнь на приданое работать-не переработать. Только какое уж тут приданое, когда едва-едва с картошки на хлеб перебивались, а после рождества хлебушек пополам с отрубями. Две зимы дали Ванюшке побегать, потом решили: хватит попусту чуни бить, и определили помощником к пастуху Евдокиму Снанчику. С тем и кончилось недолгое его детство. Года через два перевели Бельчика в полеводческую бригаду, потом конюхом работал, и так до самой службы.

Служить Бельчику понравилось. Каждый день щи мясные, чай сладкий, одежка добротная. Если насчет дисциплины и строгостей всяких — это для лодырей и разгильдяев страшно. Бельчику приказания не в тягость. Он ко всякой работе привык, потому так легко и служилось ему. Звание присвоили — на малую грамотность не посмотрели. По городу шагает, каблуки кованые цок-цок! Сапоги яловые, начищены, как зеркало, ремень кожаный на все дырочки затянут, на груди два значка.

Этой весной познакомился с хорошей девушкой. Каждое воскресенье встречались. К свадьбе дело шло. У Таниных родителей домик свой на окраине имеется — обещали молодым комнату выделить. Он матери о невесте уже написал. Хоть и скучал по своему родному дому, но решил в городе остаться навсегда.

Бельчик завозился, вздохнул, покосился на Свиридова. Какая уж тут женитьба! Дрянные дела на фронте. Отступают наши. Вся Белоруссия уже под немцами. И в Приозерск не сегодня-завтра фашисты придут. А там Таня осталась.

У родничка, обнесенного обомшелым дубовым срубом, остановились, вынесли на траву раненого бойца. Потускнели глаза, и разлилась по лицу, шее, рукам нехорошая желтизна.

— Сильно трясет? — потягиваясь, спросил Воробьев.

— Все кишки вывернуло, — сказал Иван. — Ты б поосторожнее не дрова везешь.

— Я и так осторожнее. Э-эх, так бы и придавил сейчас на травке часочка два-три… — Он начал потягиваться и зевать.

В это время оперуполномоченный посмотрел на часы и крикнул, чтобы сажали в машину Хижняка и Чеснокова. Арестованных выводили размять кости парами — эти двое были последними. Артиллериста снова усадили в кабину. Веня полез в кузов…

…Двухмоторный бомбардировщик «Хейнкель-111» появился внезапно.

— Влипли, мать его так! — выругался Воробьев, чувствуя, как екает и сжимается что-то внутри, а собственное тело, прикрытое лишь гимнастеркой да хлипкой фанерой, становится до жути беззащитным.

Самолет почему-то не стал сбрасывать бомбы и, мелькнув серебристым пузом, с ревом пронесся над «Воронком».

«Может, пустой возвращается?» — зародилась надежда. За близким краем скошенного ржаного поля клином выдавался густой темно-синий ельник, куда он гнал машину. А позади нарастал гул настигающего бомбардировщика. Умирающий артиллерист с трудом повернул голову и зашевелил губами, о чем-то спрашивая Воробьева. А у того мелькнула и тут же растаяла мысль остановиться и выскочить из кабины в кювет. Не станет же немец по одному человеку стрелять. Может, и ребята успеют выпрыгнуть, а раненому все равно не выжить…

Глянув на соседа в бинтах, он с трудом разлепил судорожно сжатые губы.

— Прорвемся!

Еще яростнее надавил на газ и больше сказать ничего не успел. Даже заматериться не успел от обиды и отчаяния, что сейчас его, Кольку Воробьева, будут в упор расстреливать и забрасывать бомбами, такого молодого и веселого, которого все любят…

В ничтожно короткие мгновения между воем приближающейся к земле авиабомбы и взрывом, вбившем его взрешеченное железом тело в спинку кабины, Воробьев успел затормозить и сбросить газ, поэтому машина не перевернулась, а, рыскнув по сторонам, закашляла глохнущим мотором и завалилась в канаву.

Две другие бомбы расплескали бесформенные султаны земли и дыма в стороне. Осколками стекла осыпало копошащихся на дне кузова Свиридова и Бельчика. Грохот взрывов звонко и больно бил по ушам. Грудь, горло забило вонючей гарью. Вениамин закрыл ладонью слезящиеся глаза, кое-как отыскал ручку и вывалился наружу.

«Хейнкель» не стал дожидаться, когда осядет в неподвижном воздухе клубящаяся завеса, снова зашел в пике и, дав наугад длинную очередь из пулеметов, стал набирать высоту.

— Колька! Ты где? — позвал оперуполномоченный, пробираясь к кабине. — Живой?

Рванул к себе дверцу кабины. Шофер сполз к нему на руки. Свиридов с трудом вытащил из кабины обмякшее тело, стараясь не глядеть на лицо Воробьева. Подошел Бельчик.

— Артиллериста тоже убило.

— Пойди выпусти их, — хмуро сказал Веня, кивнув на металлический кузов «Воронка», сотрясающийся от глухих ударов. Языки неяркого чадящего пламени облизывали капот, из пробитого радиатора вытекала струйка воды.

Семеро, галдя и отталкивая друг друга, выбрались на свет, тесной кучкой столпились вокруг Свиридова. Беспокойно задирая головы они смотрели в небо, ожидая, не появятся ли еще самолеты.

Вениамин достал из зажимов, рядом с сиденьем водителя, карабин. Разбитое цевье топорщилось желтой щепой. Веня повертел оружие и молча швырнул его в кабину, куда уже пробивалось пламя из горящего мотора. Бельчик, кряхтя, выволакивал из задней двери большой деревянный ящик с документами.

— Брось! — сказал Свиридов и, видя, что сержант его не понимает, повторил: — Оставь! Не надо вытаскивать.

В кузове гулко пыхнула запасная канистра с бензином, занялись ящики с документами. Пусть горят, черт с ними, не на себе же нести! Да и немного стоят они сейчас, эти входящие-исходящие.

Воробьева и артиллериста похоронили в неглубокой, наспех вырытой яме. На холмик положили обгорелое рулевое колесо, мол, шофер здесь лежит. Написать фамилию было не на чем.

— Если бы выпрыгнул да в кювет уполз, может и спасся бы, — проговорил, кивая на могилу, Никита Болдырев.

Он обращался к Свиридову, но отозвался Хижняк.

— В лес машину гнал, там укрыться хотел.

— Что будем делать, товарищ командир? — спросил Бельчик. — Куда двинемся?

Этого Веня пока не знал. Ну и положеньице — во сне не привидится. Один Рогозин чего стоит — пять судимостей! Он третий месяц находится под следствием по делу о нападении на сторожа хлебоприемного пункта и краже со взломом. Сторожа ударили чем-то тяжелым по голове, и спустя два дня он умер в больнице, не приходя в сознание. Грабителей было трое, но Рогозин о сообщниках упорно молчал, всячески отрицал предъявленные обвинения, видимо, надеясь, что война внесет в расследование свои поправки.

Чеснокову Григорию лет тридцать пять, хотя выглядит он гораздо старше. Грузный, с наметившейся плешиной и широкими вислыми плечами, Бурый сидит, привалившись к березовому стволу, дремотно помаргивая. И ему колония знакома не меньше, чем Рогозину. Недавно получил десять лет строгого режима. Дружков его отправили искупать вину на фронт — Чеснокову судья не поверил. Слишком много темного и грязного было у этого меднолицего за спиной. Он воровал всю жизнь, сколько себя помнил, и ни одного дня не работал.

Рогозин и Чесноков были «авторитетами», которых уважала и безоговорочно слушалась вся остальная братия. Если на что-то решатся заводилами будут они. Длинноносый Гусев, конечно, их сразу поддержит, он тоже изо всех сил лезет в блатные. Витьке Гусеву двадцать лет. Он тщедушный, невысокого роста, с узкой грудью и оттопыренными ушами. Из мест не столь отдаленных бежал, исколесил несколько областей, а когда началась война, завалился пьяный в военкомат и стал требовать, чтобы послали в военное училище. В военкомате его и задержали. Срок парню грозил немалый: за прежние делишки, за побег.

Хижняк Василий самый старший из всех. Усталое, неподвижное лицо изрезано глубокими морщинами. Обвинение над ним висит серьезное — во вредительстве. Хижняк долгое время работал электриком на хлебозаводе. В один из первых дней войны там произошел пожар от короткого замыкания. Виной всему было скорей всего допотопное электрооборудование да латаная-перелатанная изоляция, но кому-то Хижняк показался фигурой подозрительной, и мытарили его уже две месяца, пытаясь выяснить, по чьей подсказке собирался он сжечь завод. Надеялся Свиридов, что больших хлопот этот спокойный, рассудительный мужик, твердо веривший в справедливость Советской власти, не доставит. Надеялся он, что будут смирно вести себя братья Болдыревы, осужденные за кражи железнодорожных грузов, и что послушным будет бухгалтер Коробков, получивший двенадцать лет за крупные хищения, надеющийся примерным поведением добиться досрочного освобождения.

Вениамин многое бы дал за подсказку, как поступить. До пункта назначения оставалось почти двести километров. До Приозерска — шестьдесят. Но там уже шли бои. Надеяться на какую-либо транспортную единицу не приходилось — он слишком хорошо представлял себе сумятицу, творившуюся на дорогах, забитых беженцами и отступающими войсками. Вести вдвоем семерых сотни километров представлялось ему делом совершенно безнадежным. После долгого колебания он решил возвращаться в Приозерск, хотя так до конца и не убедил себя, что это самый правильный выход.

Оперуполномоченный построил подопечных, объявил свое решение, произнес несколько дежурных фраз о том, что время военное, трудное, и с теми, кто этого не понимает, шутить не собирается. Выходило неубедительно. Чесноков, слушая, ухмылялся, толкая локтем Рогозина, что-то шептал ему на ухо.

— Жрать когда? — фальцетом выкрикнул Гусь. — Нет такого закона, чтобы арестованных целые сутки голодом морить! — И, засмеявшись, уже тише добавил: — Машину давай, мы пешком не обучены.

Бельчик, сгорбившись, взял винтовку наперевес. Чесноков придурковато завизжал. Сержант невольно отступил. Рогозин засмеялся. Вениамин отреагировал не сразу. Чувствуя вязкую сухость во рту, он пообещал, что следующая такая шутка будет расценена как попытка нападения на конвой и окажется кое для кого последней.

Они шли тесной кучкой по обочине дороги: впереди, поминутно оглядываясь, двигался Бельчик. Свиридов замыкал маленький отряд. Длинноносый время от времени отставал и, семеня рядом со старшим конвоя, пытался завести разговор. Тот, думая о своем, отвечал невпопад, потом разозлился и послал его куда подальше. Гусев обиделся.

Проселок был по-прежнему пуст. Армия отходила южнее, по грейдеру. Оттуда изредка доносились приглушенные ухающие раскаты взрывов, треск пулеметных очередей. Часа через полтора их догнала полуторка, набитая снарядными ящиками. Свиридов попытался остановить машину, но шофер, не замедляя хода, вильнул в сторону и промчался мимо. Веня долго провожал глазами окутанный пылью задний борт полуторки с оторванной доской у левого крыла. По самую завязку снарядами нагрузился. И гонит, как бешеный. Видно, невеселые дела впереди творятся. Может, не надо туда им идти? Железная дорога наверняка не действует — станцию бомбили весь август, а машину кто сейчас даст? Но с другой стороны, есть хоть какой-то шанс довести их до места и снова изолировать. А довести надо обязательно. Не хватало еще, чтобы в тяжелое это время шлялась по тылам всякая шушера, вроде Бурого или Рогозина. Оружие сейчас нетрудно найти — в момент банду собьют!

— Чего стали? — пробурчал Чесноков.

— Чапай думать будет, — радостно объявил Гусев. — Мыслишь, начальник?

— Мыслю, — подтвердил Веня, мельком оглядев улыбающегося парня. — Ну, трогаем…

Когда из-за поворота проселка, отчаянно тарахтя, вывернулся мотоцикл, вся свиридовская команда лежала и сидела на опушке леса в тени пыльных придорожных берез. Водитель мотоцикла в пятнистой маскировочной куртке гнал, не снижая скорости, по обочине. Второй, сидевший в коляске, дремал, вяло раскачиваясь всем туловищем в такт подпрыгивающей на ухабах машине. Напористо и весело катили они. Вениамин поднял голову, механически отметил, что несется, наверное, разведка одной из отступающих частей, но что-то в приближающемся мотоцикле насторожило его, заставило подтянуть поближе ППШ и сделать предупреждающий жест Бельчику. В тот же момент он понял, что насторожило его. Полукруглый номер на крыле переднего колеса, непривычной формы каски, длинный ребристый ствол пулемета — все это было чужим.

— Немцы! — Бельчик замер с задранной вверх ногой — он перематывал портянку и, отшвырнув сапог, суетливо зашарил в траве, отыскивая винтовку. Водитель мотоцикла их пока не видел. Рогозин, съежившись, приник к земле. Гусев, широко загребая руками, выпятив зад, отползал в кусты. Свиридов перекатился на бок, лязгнув затвором, дослал патрон в патронник, но стрелять было неудобно — мешала трава. Он привстал на колено, прицелился.

Водитель среагировал мгновенно. Веня не слышал, что крикнул он напарнику, тормозя мотоцикл. Припав к пулемету, тот уже разворачивал ствол в их сторону. Его напарник заученным движением выхватил из-за спины автомат. Лежать бы всей свиридовской команде на дороге, срезанной одной хорошей очередью, если бы не его величество случай, который вынес на них вражеских разведчиков именно в тот момент, когда группа пряталась от солнца под березами.

Длинная очередь переломила водителя в поясе, повалила спиной на сиденье. Он, как кукла-неваляшка, тут же снова выпрямился и вяло сунулся лицом на руль. Гулко застучал, замигал прерывистыми вспышками МГ-34, установленный на коляске. Веня повел оружие вниз. Грохочущая яркая вспышка на мгновение поглотила обоих немцев — взорвался топливный бак. Облитый ручьями горящего бензина, мотоцикл вспыхнул, как спичка, выпустив грибовидное облако копоти. Водитель, отброшенный взрывом, тоже горел. Пулеметчик, отмахиваясь руками от языков пламени, выбрался из коляски. Рядом хлопнул выстрел. Немец шатнулся, пытаясь удержать равновесие, и свалился рядом с мотоциклом. Вениамин опустил голову. Хижняк перезарядил винтовку и снова прицелился. Бельчик лежал лицом вниз, выцветшая гимнастерка набухала на спине чем-то темно-красным, руки, как будто отдельно от тела, быстро-быстро хватали траву.

Рогозин подскочил к мотоциклу, потянул за ствол пулемет. В пламени что-то оглушительно затрещало, фейерверком брызнули искры. Человек отшатнулся, скакнул в сторону и, не удержав равновесия, шлепнулся боком на дорогу. Патроны рвались целыми пачками, потом шарахнуло так, что заложило уши — наверное, сдетонировали гранаты. Отброшенное взрывом колесо катилось по дороге и горело. Хижняк, прикрыв винтовкой голову, лежал в кювете. Минуты через две-три он поднялся, отряхнул пыль с колен. Рогозин, опасливо поглядывая на чадящие обломки, разочарованно протянул:

— Вот ведь жалость какая, сколько добра пропало. И пулемет, и автомат…

Подошел Чесноков.

— Сержанта ранили, — сообщил он. — Прямо в грудь. Вот беда, скоро весь конвой перебьют.

Поглазев на чадящие обломки и с сожалением поцокав языками пошли назад к Свиридову. Тот, наклонившись над раненым, бинтовал Бельчика. Иван застонал, замотал головой, словно отгонял мух.

Наспех соорудив из березовых жердей и шинели носилки для Бельчика, группа углубилась в лес. Немного позже, на проселке от которого они успели отойти километра полтора, послышался шум моторов. Несколько минут все молча слушали, как ширится, затопляет все вокруг слегка приглушенный расстоянием тяжелый гул множества машин.

— Василий Федотыч, — позвал Свиридов Хижняка, — надо бы сходить посмотреть, что на дороге творится. Ты как?

— Схожу… — пожал плечами электрик. — А чё не сходить?

Он кряхтя поднялся, взял винтовку, нахлобучил поглубже клетчатую кепку и зашагал, широко загребая ногами, обутыми в стоптанные кирзовые сапоги.

3.

ХИЖНЯК, крадучись, пересек лесок и выполз на край неглубокой лощины в сотне шагов от дороги. По проселку, еще недавно пустынному, двигалась на восток, окутанная пылью, густая масса машин. Ползли приземистые танки, испещренные разводьями летнего камуфляжа, с отполированными до блеска широкими гусеницами. Ревели, густо дымя, тяжелые дизельные грузовики, набитые солдатами в табачно-зеленых мундирах и больших, закрывающих полголовы, шлемах. Тягачи тащили орудия с задранными высоко в небо стволами, двигались, похожие на гробы, тупорылые бронетранспортеры с колыхающимися вдоль бортов рядами касок, самоходные пушки, броневики, катились еще какие-то неизвестные Хижняку орудия. Он начал считать технику, дошел до сорока и бросил. Не будучи военным, тем не менее догадался, что идут передовые части, готовые прямо с марша развернуться и вступить в бой с нашими войсками, отступающими по грейдеру.

Никогда в жизни не видел он столько машин, танков и людей, собранных в одном месте. Подавленный, с тоской думал, что конца и краю не будет этой войне, лежащей, как пропасть, между ним и женой Клавкой с четырьмя их белобрысыми, конопатыми ребятишками.

Невезучий мужик Василий, Может, потому, что простой слишком. Не зря окрестили его в тюрьме Лаптем. Сколько раз попадал впросак. У кого только не был в плену: и у белых, и у красных. Получал ранения и все как-то нелепо.

После гражданской построил домишко, женился, дочь родилась. Словом, начал новую жизнь налаживать, добром обзаводиться. Но случилось вскоре вот что.

Младший брат, Лешка, ошивался в банде Потапова, бывшего дворянчика. Сманили. Восемнадцать лет мальчишке. Сколько его Василий уговаривал явиться с повинной! Плакал Лешка от жалости к себе, все обещал — брошу. Но не ушел. Главаря боялся.

Много Потапов крови пролил. За него взялись всерьез. Нагнали красноармейцев из губернии. А в селе знали, что Лешка иногда к старшему брату по ночам приходит — то бельишко сменить, то харчами разжиться. Ну и подкараулили его комсомольцы их сельской ячейки Лешка сдаваться отказался, попытался пробиться в лес. Под окнами избы его и уложили, сам он успел двоих ранить. Остальные сгоряча чуть не пристрелили заодно и Василия, но одумались, повезли в уезд. За пособничество влепили ему пять лет и услали на Урал, тайгу валить.

Отбыл срок, вернулся, а жена за другого вышла, еще двух девчонок без него родить успела. Родители умерли. Послонялся Хижняк с неделю по деревне и махнул опять в северные края, на этот раз добровольно. На севере он не прижился. Пытался там завести семью, но неудачно. В тридцать пятом году снова приехал в родные края, в селе своем жить не стал, а перебрался в Приозерск, где устроился электриком на хлебозавод. Через год женился — вдову взял с двумя детьми, да двое своих родились. Казалось, снова все наладилось, а тут сразу две беды. Сначала война, а потом злосчастный пожар на заводе, за который грозил Хижняку следователь чуть ли не расстрелом. Одно слово — невезучий и все тут…

О немцах Василий пытался рассказывать тихо, почти шепотом, но тесно придвинувшаяся кучка людей отчетливо слышала каждое слово. Свиридов не мешал им слушать, понимая, что происходящее ставит всех на одну доску.

— Вот такие дела, гражданин начальник, попали мы, как кур в ощип, — закончил Хижняк. — Кругом фашисты.

Впереди в стороне отчетливо хлопнул выстрел. Через секунду второй. И пошло. Загремело, заухало на все лады из всех калибров. Отдельных звуков среди непрерывного грохота было уже не разобрать. Шальной снаряд упруго прошелестел над верхушками сосен и рванул рядом.

— Ох, и лупит, — пробормотал Василий Федорович, распластавшийся лицом вниз. Остальные лежали, скорчившись, прикрыв головы руками.

Бой продолжался часа два. Потом все утихло. Получилось, что немцы прорвались дальше на восток, а вся свиридовская группа оказалась в тылу. Один он их не устережет. Сегодня же ночью разбегутся. Хорошо, если самого чем-нибудь по затылку не тюкнут. А чего им терять? Сроки у всех немалые, а тут на тебе! Амнистия полнейшая. В городе делать нечего — там враги, позади тоже враги. Куда ни кинь — везде клин. А выбираться надо.

— Собирайтесь, мужики! — бодро скомандовал он. — Хижняк, Коробков, берите раненого. Потом вас сменят.

Свиридов специально назвал эти две фамилии, зная, что оба они его послушаются. Но просчитался. К носилкам подошел один Хижняк. Коробков с места не тронулся.

— Коробков! Вы что, не слышите?

— У меня ноги болят, — отозвался тот. — Что, помоложе никого нет? Да и куда, собственно говоря, вы собираетесь нас вести.

— Надо разбегаться, — отрывисто проговорил Чесноков. — Или нас в Приозерск так дальше и погонишь табуном?

— Туда мы не пойдем, — сказал Свиридов, стараясь казаться спокойным. — Мы пойдем к нашим.

— Каким нашим? Твоя власть кончилась, немцы теперь кругом. И власть, значит, немецкая. Ну, мне это до лампочки Я с тобой не пойду, начальничек. Мы с Петей своей дорогой пойдем. Да ты не гляди, не гляди на меня так. И автоматом не больно махай, мать твою так… У нас тоже кое-что есть.

Он мотнул головой в сторону сидевшего с винтовкой Хижняка. Тот никак не отреагировал на сказанное. Чесноков продолжал, обращаясь к остальным:

— Чего молчите? Или так до Москвы за ручку с дяденькой начальником пойдете?

— Григорий, пожалуй, дело предлагает, — неожиданно поддержал его молчаливый, обычно старающийся держаться в стороне, Никита Болдырев. — Мотоцикл найдут и возьмутся лес прочесывать. Каюк нам тогда! Надо разбегаться.

— Куда, если не секрет? К фашистам, что ль, на службу? Быстро цвет решил сменить.

— Ты за всех, опер, не думай, — сплюнул Гришка. — Как-нибудь без ваших смекнем, что к чему.

Уперев руки в бока, он стоял перед Свиридовым, улыбаясь во весь рот.

«Ну, началось, — напрягаясь, подумал Веня. — Сейчас влезет Рогозин, за ним Гусев и тогда…»

Но Рогозин молчал. Молчали и другие, ожидая, что будет дальше. Вениамин, побледнев, двинул кадыком. Вздохнул, как перед прыжком в воду, и вдруг пронзительно, неожиданно для самого себя, закричал:

— Ты что, сволочь, болтаешь! Ты… Там люди жизни не жалеют, — запнулся он и заговорил тише. — Дорога у нас одна: и у вас, и у меня. Враг тоже один. Не время сейчас склоки затевать.

«Нет, бесполезно, — решил он, глядя на придурковато ухмыляющегося Чеснокова. — До чего же я жалким сейчас выгляжу».

Тот длинно зевнул.

— Мне там квартира не подготовлена. А в тюрягу что-то неохота. Ты бы убирался подобру-поздорову. Ну?

Он выпрямился во весь рост и, оскалившись, пошел на оперуполномоченного. Плотный, с широкой грудью и короткой мускулистой шеей Гришка был очень силен, подпускать к себе его было нельзя. Свиридов отступил на шаг, вскинул автомат к плечу и лязгнул затвором. Палец лежал на спуске. Григорий остановился, сотрудника милиции в упор буравили сузившиеся зеленые зрачки.

Конвоир воспользовался паузой:

— Ложись! Коробков, подойди сюда! — Зажав оружие под мышкой, не снимая пальца со спускового крючка, он одной рукой выдернул брючный ремень и протянул его бывшему бухгалтеру.

— На, вяжи ему руки. Добром не хочет, гад!

Он длинно выругался. Видя растерянность Коробкова, испуганно смотревшего то на него, то на распластавшегося вниз лицом Чеснокова, угрожающе шевельнул автоматом. — Быстрее!

— Слышь, начальник, не надо никаких рук… Так пойду, — угрюмо проговорил Чесноков. — Побузили и хватит.

Свиридов потом долго будет размышлять о том, почему не поддержали Бурого. Ни Рогозин, с кем держались они обычно вместе, ни длинноносый, заглядывающий им в рот. Так или иначе меднолицый остался в одиночестве. Пока Свиридов не тешил себя иллюзиями.

Хижняк снова подошел к носилкам. Коробков, больше не вспоминая про больные ноги, взялся за ручки с другой стороны.

Шли по лесу до темноты, держась строго на восток, шарахались от гула машин. Бельчика, меняясь, несли по очереди. Несколько раз они слышали звук близкой перестрелки, которая, вспыхивая, быстро угасала.

На ночь устроились в густом ельнике, вместо ужина выкурив по полпапиросы из свиридовской пачки «Казбека». Вениамин спать не собирался. Ему удалось удержаться на зыбкой грани полудремы почти до утра, потом взяло верх хроническое недосыпание, и, сам не заметив как, он провалился в блаженную мягкую темноту.

Свиридов очнулся от того, что кто-то тряс его за плечо и повторял:

— Слышь! Вставай… вставай… идти пора. Дрыхнет, как сурок. Дождешься, пока твоя команда разбежится.

Никто не видел, как растворилась в предутреннем вязком тумане грузная фигура Бурого…

4.

В ПОЛДЕНЬ они вышли к деревне, куда вызвался сходить Гусев: узнать далеко ли немцы, и достать какой-нибудь еды.

— За харчи обязательно заплати, — повторил несколько раз оперуполномоченный, передавая десятирублевую бумажку.

У крайнего дома, куда осторожно прокрался добровольный разведчик, ему открыла дверь старушка, которая рассказала, что врагов в деревне нет, приезжали вчера на трех мотоциклах, сбили из пулемета флаг на клубе и, захватив с собой десяток кур, опять укатили. Бабка покормила его теплыми густыми щами, затем поставила большую сковородку яичницы и пошла к печке переставлять какие-то горшки, время от времени поглядывая на торопливо жующего парня и качая головой — эх, бедолага, сколько тебе еще лиха хлебать!

Насытившись, с пыхтеньем оторвавшись от сковороды, он откинулся к стенке и пожаловался, что для полного счастья не хватает самой дрянной папиросы. Хозяйка, порывшись в комоде, достала пачку махорки, вручила сомлевшему от непривычной сытости длинноносому. Потом он начал собираться, объявив, что его ожидает полковник — их командир, а с ним двадцать солдат.

Женщина заохала, засуетилась, достала из сундука цветастую наволочку, высыпала в нее чугун вареной картошки, положила сверху круглую ковригу хлеба. Потом сходила в чулан, вынесла шматок сала, сунула туда же. Гусев немного подумал, солидно прикашлянул и, достав из кармана десятку, протянул ее старухе. Та посмотрела на бумажку, вдруг хлюпнула носом.

— Ты чего, бабуся? Возьми деньги. Армия все же.

Она ничего не ответила, продолжая всхлипывать, потом подняла заплаканное лицо.

— Дитё ты мое! Да у меня Сема, сынок ведь единственный, одна кровинка. Тоже сейчас где-то мыкается, а может, и… Возьми деньги и иди с богом, — она перекрестила парня. — Иди, сынок.

Он вышел за околицу. Задрал голову, жмурясь, посмотрел вверх и снова двинулся по горячей пыльной дороге, теряющейся в березовом перелеске на холме. Чтобы попасть к тому месту, где его ждали остальные, посланному в разведку надо было свернуть направо через овражек и скошенный луг, но он продолжал ходко шагать в сторону. Еще полчаса назад Витька Гусев не собирался убегать, а решение принял только сейчас, легко, без раздумий, как привык отмерять все свои поступки. Он не размышлял о том, куда выведет его проселок, не обременял себя мыслями, что будет с ним через час, завтра, через месяц. Он был сыт, весел, и главное — снова свободен, а все остальное не имело значения.

…Витьке было тринадцать лет, когда его отец, Семен Васильевич, по уличному Шипун, неожиданно продал в селе дом, корову, зарезал свинью и двинулся с семейством в город, где жил его старший брат Василий, мастер лесопильного завода. Витькина мать, которой надоела вечная колготня со скотиной, мужу не противилась, хотя и повыла напоследок, когда загрузили скарбом и детишками две телеги и присели перед дорогой. Младшая сестренка Симка шепеляво рассказывала разинувшим рот подружкам, что в городе обедают булками с конфетами, а батяня обещал купить ей новое красное платье и куклу с закрывающимися глазами. В мифическое конфетно-булочное счастье Витька не верил, но переезду радовался. Он сулил уйму интересного. Кроме того, в глубине души давно уже тлела заветная, тщательно скрываемая мечта — стать пилотом.

В Приозерске они устроились неплохо. Первые месяцы пожили у дяди Василия, потом присмотрели недорогой домик, подремонтировали его, и к зиме семья в него переехала. Отец быстро освоил профессию пилорамщика, выгонял по полторы-две нормы и зарплату получал по деревенским меркам почти сказочную. Городская жизнь всем нравилась. Но длилось все это недолго. Папаша, и до переезда не пропускавший случая выпить, стал крепко закладывать. Однажды, хорошо похмелившись с утра, въехал рукой в диск циркулярки — только пальцы посыпались. Стал инвалидом. Витька, по натуре шустрый и драчливый, несмотря на воробьиный рост, перестал ходить в школу, связался со шпаной и в пятнадцать лет загремел за грабеж в детскую колонию. Гусев-старший к тому времени начал прихварывать и, когда Витька вернулся домой, в живых его не застал. Мать засобиралась было опять в село — провались они пропадом, белые городские булки, но куда с тремя, мал-мала меньше, ехать. Одна надежда была на Виктора, а он махнул в теплые южные края, где снова связался с блатными и через несколько месяцев попал за решетку. Там он упорно тянулся к ворам «в законе». Попытался дать тягу. Сбежать ему не дали, за «предприимчивость» добавили год.

…От быстрой ходьбы он вспотел. Снял кургузый свой пиджак, взвесил тяжелую наволочку с харчами, выложил все на траву. Картошку высыпал себе под ноги, а хлеб с салом сунул обратно…

У подножия холма его догнал тупоносый тяжелый грузовик с немцами, сидевшими вдоль бортов. Витька хотел кинуться в кусты, но, прикинув оставшиеся до них метры, решил, что бежать не стоит — успеют срезать, как дважды два. Машина, выпустив черный вонючий выхлоп, затормозила. Из открытой кабины высунулась голова в серой фуражке с орлом и необычно высокой тульей.

У парня заныло под ложечкой: «Неужели узнали, что мы тех двоих?..» Офицер соскочил с подножки, присел, разминая ноги, и неожиданно подмигнул ему. Он стоял столбом, боясь пошевелиться. С борта свесился солдат и что-то сказал.

«Наверное, шлепнуть меня предлагает», — обреченно решил он.

Офицер снова обратился к Витьке. Тот ничего не понял и, чтобы немец не рассердился, с готовностью заулыбался — извините, мол, не обучен по-вашему. С кузова стали соскакивать другие. Его окружили со всех сторон. Высокий светловолосый фашист, в кепи с длинным козырьком, взял у него из рук мешок, вынул сало, понюхал и откусил прямо от целого шматка. Остальные, ухмыляясь, смотрели ему в рот. Белобрысый проглотил кусок, поднял вверх большой палец — гут! Остальное пустили по кругу, правда, отрезали все понемногу. Шкурку вернули Витьке и в виде компенсации дали маленькую сигаретку с пряным травяным запахом.

Верзила придирчиво осмотрел Витьку и, подойдя вплотную нахлобучил ему картуз глубоко на уши, расстегнул пиджак и снова застегнул его специально не на те пуговицы. Потом заставил Гусева перекинуть наволочку через плечо и вцепиться в нее обеими руками. Отступив на шаг, немец полюбовался на свою работу и сделал в сторону Витьки жест рукой, представляя его остальным.

— Gerade Vogelscheuche[1], — выкрикнул чернявый ефрейтор с автоматом через плечо.

Все захохотали. Светловолосый обнял Гусева и затормошил. Офицер тоже посмеивался, не мешая подчиненным развлекаться. Витьку несколько раз сфотографировали, сунули еще одну сигаретку, потом солдаты полезли в кузов. Когда грузовик тронулся, кто-то плюнул на оставшегося и попал на рукав. Он вздрогнул, но не пошевелился, пока транспорт не скрылся за поворотом. Вытер холодную испарину со лба и бессильно опустился на подгибающихся ногах.

«Плюнули и плюнули, подумаешь, ерунда какая! Может, случайно попали. Хорошо еще, что промеж лопаток не засветили». Так уговаривал сам себя Гусев. А было обидно. Обидно, хоть плачь. Он со всей отчетливостью вдруг понял, какой ничтожно малой величиной стала его жизнь, а сам он в глазах завоевателей вообще превратился в букашку, в чучело какое-то. Захотели — обсмеяли по-своему. Могли и пристрелить запросто.

— Сволочи, вот сволочи… — забормотал Витька.

Он повернул обратно и почти бегом заторопился к селу. Возле кучки картошки, выброшенной им полчаса назад, он остановился и стал снова собирать ее. Повертев в руке последнюю раздавленную картофелину, он почувствовал обжигающий стыд. Как дешевка, бросил всех и понесся куда глаза глядят, и про раненого забыл, и про остальных, которые там ждут.

Он собрал все до последней крошки и, взвалив потяжелевшую наволочку, свернул с дороги, торопясь уйти с проселка…

Свиридов выдал каждому по три картофелины и по небольшому ломтику хлеба. Очнулся Бельчик. Пытаясь улыбнуться, осматривался вокруг, видимо, не совсем понимая, где он и что с ним. Говорить сержант не мог, при каждом усилии в горле начинало клокотать. У Сергея Болдырева нога опухла, но ковылять он кое-как мог, и группа, обремененная двумя ранеными, медленно двинулась вперед.

Бельчик почти все время был без сознания. Иногда на минуту-две он приходил в себя, пытался приподняться на носилках, начинал хрипеть. Его срочно нужно было доставить в госпиталь, но рассчитывать на медицинскую помощь не приходилось. Оставалась надежда на станцию Боровичево, где Свиридов не раз бывал и даже знал главврача больницы. По большаку уже вовсю пылили мотоциклы. Группа снова углубилась в лес.

К вечеру через неширокую заиленную речушку они вышли к воинскому немецкому кладбищу. На пригорке белели несколько аккуратных березовых крестов с надетыми на них касками. На отполированных фанерных дощечках угловатым готическим шрифтом старательно выведены имена, годы рождения и даты смерти похороненных.

Перед мостком, развернувшись бортом, перегородил дорогу легкий немецкий танк, закопченный, в подтеках горелой краски и открытыми настежь люками, из которых несло паленой резиной. Еще ниже, у самых перил, лежал на боку гусеничный бронетранспортер с разбитой прямым попаданием кабиной. Из лопнувшего бачка натекло и застыло на плотно утрамбованной глине маслянистым озерком горючее. Напротив, на другом берегу речушки, травянистый желто-зеленый склон перечеркивала ломаная линия полузасыпанной траншеи. В неглубоком, наспех вырытом, окопе уткнулась стволом в бруствер сорокапятимиллиметровая пушка. Стреляные гильзы валялись на дне окопа вперемешку с неизрасходованными снарядами, разбитыми ящиками, рваным тряпьем и противогазовыми сумками. Тех, кто стрелял из орудия, Веня разглядел не сразу. Тела пяти или шести артиллеристов были грудой свалены в траншее и слегка присыпаны глиной.

— Сюда, начальник! — позвал его Рогозин.

Свиридов приблизился к нему. В стороне от траншеи, возле крайних осин лежали еще два тела. У одного из красноармейцев, молоденького сержанта, было разрублено горло.

— Лопатой рубили, — сказал Рогозин и шумно выдохнул.

Второго раненого немцы добили автоматной очередью. Подошел Гусев, братья Болдыревы. Несколько секунд молча смотрели. Сергей Болдырев вдруг беззвучно зевнул, выпустил из рук палку-костыль и, зажав рот ладонью, побежал прочь. Веня присел на корточки, закрыл изуродованное лицо красноармейца пилоткой. Пошарив под гимнастерками, достал два патрончика-медальона.

— Иванов Виктор Иванович, — раскрыл один из них, прочитал он на клочке тетрадного листа. — Саратовская область, город Балаково. Тысяча девятьсот двадцатого года. В случае смерти сообщить Ивановой Евдокии Степановне. Эх, Иванов, Иванов…

Записка во втором патрончике была залита кровью, разобрать ничего не удалось, кроме имени.

— Господи, да что ж это делается… — бормотал Никита Болдырев. Витька, нахохлившись, замер рядом с ним и что-то яростно нашептывал, не глядя на остальных. Гусев напоминал в этот момент маленького злого воробья перед дракой. На округлом выбритом лице Коробкова был написан неподдельный ужас. Он дрожащими руками застегивал и расстегивал рубашку, не в состоянии оторвать взгляда от тел.

5.

УБИТЫХ похоронили в той же траншее, накрыв рваной плащпалаткой, найденной возле пушки. На позиции удалось отыскать лишь несколько винтовочных обойм да ручную гранату без запала. Когда уходили, Рогозин обнаружил карабин с расщепленным прикладом. Замотав его обрывком телеграфной проволоки, убедившись, что затвор работает, он вопрошающе посмотрел на Свиридова и закинул карабин за спину. Ночевали опять в лесу, в зарослях молодого сосняка. Единственной шинелью закутали Бельчика, остальные разместились на куче соснового лапника. Вениамин уже засыпал, когда Рогозин ткнул его локтем в бок:

— Спишь? Я тебе вот что хотел сказать. Бурый ведь к немцам подался. И меня с собой звал, хуже, говорит, не будет, им люди во как нужны. Шлепнул бы он тебя, начальник, если бы я согласился с ним пойти, а так один побоялся.

— Ну, а ты что с ним не пошел? — вяло отозвался оперуполномоченный, слишком измученный событиями дня, чтобы как-то иначе отреагировать на сообщение.

— Тебя пожалел! — съехидничал Рогозин. — Уйду, не волнуйся! Только не сейчас, рано еще. Да и не по дороге мне с немцами, как и с тобой, впрочем. Пока вместе до линии фронта, а там видно будет. Ну, спи спокойно, сегодня никто не смоется.

Ночью заморосил дождь. Все проснулись. Коробков, а за ним остальные, стали прятаться под деревья. Старший конвоя вместе с Гусевым и Хижняком перетащили под разлапистую молодую сосну сержанта и устроились там вчетвером.

— Закурим, что ль, начальник? — сказал Витька, придвинувшись к Свиридову. — Колотун, спасу нет. Так и чахотку в два счета схватить можно.

Тот нашарил в кармане надорванную махорочную пачку, с общего согласия хранившуюся у него, и выделил каждому по щепотке. Для себя с Гусевым начал сворачивать одну, но пальцы закоченели — махорка сыпалась на траву. Напарник завозился, нетерпеливо спросил:

— Скоро?

Вениамин наконец скрутил цигарку, прикурил, раза два глубоко затянулся. Разгоревшийся огонек осветил вздернутый нос соседа блеснувшую золотую фиксу.

— Золотишко небось на здоровый зуб надел? — спросил Свиридов, передавая курево.

— Ага.

— Вот чудак, все для шика. Ну, и птица ты!

— Это точно.

— Смотрю я на вас, — помолчав, сказал оперуполномоченный, — и думаю, что у вас в голове у каждого? Куда пойдете? Один уже рванул. К немцам.

— Почем знаешь, что он к немцам пойдет? — запальчиво спросил Виктор. — На хрен они ему сдались. Бурый — вор! Воровать все равно у кого, у фашистов даже лучше. Ну, а я, например, на фронт попрошусь. А что? Из воров самые смельчаки получаются. Вас, наверное, в тыл пошлют, шпану ловить да старух на базаре гонять. Что, неправда?

— Заткнись, герой! — хрипловато откликнулся из темноты Рогозин. — Штаны хоть сухими принеси, и то спасибо.

— Гражданин начальник, — вдруг подал голос Никита Болдырев, — вот мы уже два дня с вами идем. Вы хоть сами знаете, куда мы направляемся?

— К линии фронта, — последовал короткий ответ.

— Поймите меня правильно, — заторопился Болдырев, — я с уважением отношусь к властям и, как видите, беспрекословно выполняю все распоряжения. Но в данном случае наш путь мне кажется совершенно бессмысленным. Германские войска намного обогнали нас и двигаются гораздо быстрее. Да и существует ли вообще эта линия фронта?

— Куда ж она делась? — вмешался его брат. — Конечно, есть. Что же, по-твоему, с ветерком фрицы катятся? Под Смоленском, вон, передавали, сколько тысяч потеряли. Мне только одно непонятно — перейдем мы линию и опять в тюрьму, так?

— Так, — подтвердил Рогозин. — А ты как хотел, медаль, что ли.

— Нет, — замотал головой Свиридов. — Вы же знаете, что половина заключенных из Приозерска в ополчении воюет. Я уверен, что любому из вас дадут возможность вступить в Красную Армию. Глупо было бы сажать за решетку людей, вернувшихся из чужого тыла.

— Вы меня не понимаете, — терпеливо стал объяснять Никита. — Я не против, как и все, защищать, но то, что мы делаем сейчас безрассудно. Бродим с оружием — зачем, для чего.

— Ну, и что ты предлагаешь? — запальчиво крикнул Гусев. — Винты нарезать? Только держись!

— Помолчи, ты еще мальчишка и не понимаешь всей серьезности положения. Мне кажется, надо разойтись и пробираться по одному. Конечно, товарищ Свиридов несет ответственность за нас, но учитывая исключительные обстоятельства и тот факт, что германские войска…

— Германские войска, германские войска… — перебил его Витька. — Заладил, как попугай. Шайка козлиная, а не войска! Видел как они раненых? А видел, сколько крестов на бугре осталось? Дают под хвост твоим хваленым войскам.

— Какие они мои? — обиженно сказал Никита. — Я так же, как и ты, ненавижу фашистов…

— …Но жить с ними можно, да? — закончил Рогозин. — Я тебя, сволочь, насквозь вижу, спишь и думаешь, как бы в обратную сторону рвануть, зарыться в свой хлевок и хрюкать потихоньку.

Болдырев шумно завозился и замолчал. Возражать побаивался.

Всю жизнь старался он держаться подальше от этой братии. А вот пришлось на старости лет одни нары с разным ворьем да жульем делить. Про себя он говорил так: «Бес попутал».

Служил стрелком на железной дороге. Сутки отдежурил, двое — дома. Хозяйство развел не хуже крестьянского: корова, овечки, утки, куры, каждый год поросенка откармливали. В семье тоже мир и лад, жена Валюха на почте работала, двое девчонок подрастали. Но ведь натура какая у человека: как бы хорошо ни было, хочется бо́льшего. Сначала по мелочи прихватывал: уголек, дровишки, железяки. Потом аппетит разыгрался. Однажды вместе со стрелочником стащили из контейнера ящик с мануфактурой. А там сукно. У обоих аж руки от такой удачи затряслись. Ну, и пошло-поехало. Младшего брата втащили…

А кончилось все совсем плохо. Однажды ночью влезли они с Алексеем по ошибке в воинский эшелон. Вспыхнул им в лицо фонарь. Никиту уложили лицом вниз и так держали с приставленным к спине штыком, пока не явилось начальство. Тогда с ним и случился детский грех — штаны обмочил с перепугу. Сначала Болдыревым занялся особый отдел. Насмерть перепуганный Никита выложил все, как на духу, и дело передали в прокуратуру. Учтя чистосердечное признание, дали семь лет, Сергею — четыре. Суд состоялся после начала войны. Младший сразу попросился на фронт. Но просьбу его не удовлетворили, вспомнили отца, бывшего кулака, расстрелянного за убийство в двадцать восьмом году.

Сергей воспитывался в семье брата, слушался его беспрекословно, но последнее время начал все больше отдаляться от него. Надоели стоны Никиты по поводу конфискованного мотоцикла и коровы, бесконечные разговоры о том, что Валюха (она на шесть лет была моложе мужа), пока он сидит, найдет хахаля и пойдет прахом все немалое хозяйство. Еще возмущало Сергея полнейшее равнодушие Никиты к войне.

— Охо-хо-хо, — зевнул Гусев. — Вот холодина. Водки бы грамм по двести, а?

— Можно, — согласился Вениамин. — А насчет того, чтобы оружие бросать да по одному разбредаться — это не пойдет. Враг через неделю до Урала дойдет, если все так рассуждать будут. Понадобится станем с боем пробиваться.

…Утром, совсем не отдохнувшие, побрели дальше. Дождь продолжал идти. Из-за мокрой, холодной одежды бил озноб, не согревала даже быстрая ходьба. Коробков сильно кашлял. Сергей Болдырев, хотя и не жаловался, но едва шел, держась за плечо брата.

Торопливо и как-то вдруг заявила о себе осень, хотя шел только третий ее день. Конечно, будет еще впереди почти летнее тепло и погожее бабье лето, но сейчас тяжело провисли над вершинами сосен низкие влажные облака и сыпали, сыпали вниз частым мелким дождем. Капли воды монотонно шуршали о мох, о прелую хвою, напитывая ее хлюпающей под ногами влагой.

Переходя грейдер, увидели еще раз работу немецких летчиков. В кювете, задрав вверх копыта, лежала лошадь с разорванным брюхом, чуть подальше искореженные остатки полуторки. Все кругом изрыто воронками, заполненными мутной водой. Поодаль стояли еще несколько разбитых автомашин с распахнутыми дверцами. В кабине одной из них копались двое красноармейцев из попавшей в окружение части. Веню и Рогозина, подошедших к ним, они встретили настороженно. Неохотно сообщили, что немец прет сплошь на танках и автомобилях. Батальон их был рассеян два дня назад. Где остальные, один бог знает. В машине солдаты искали еду. Рассказывал высокий боец с длинным унылым лицом в наброшенной на плечи офицерской плащ-палатке. Второй, обросший густой рыжей щетиной, в мокрой гимнастерке со споротыми петлицами, молчал, искоса поглядывая на Свиридова.

— Нашли чего? — спросил Вениамин.

— Вот…

Высокий протянул ладонь, на которой лежала мятая консервная банка.

— И все?

— И за это спасибо…

— Немцев сегодня не видели?

— Видели, — ответил красноармеец со споротыми петлицами. — Они везде. Это наших не видно. Бродим по лесам, как волки.

— Петлицы почему сорвали, товарищ боец?

— А-а-а, — морщась, безнадежно махнул рукой тот. — Тут от армии пух и перья летят, а вы про петлицы. Оборвались. За ветку, наверное, зацепил.

— Винтовки потеряли, петлицы сорвали. С фашистами чем воевать будете? Или в кустах собирались отсиживаться?

— Эх, вояки, мать вашу! — выругался Рогозин. — Глядеть на вас не хочется!

— Мы пойдем, — продолжая крутить в руках банку, сказал высокий красноармеец. — И вы здесь долго не стойте, они по этой дороге иногда проезжают.

— Куда пойдете?

— Туда, — неопределенно показал он в сторону леса. — Своих искать…

Оба бойца, скользя по размокшей земле, торопливо зашагали прочь. Свиридов облазил несколько ближайших машин, но ни оружия, ни еды не обнаружил.

Гусеву повезло больше. Он притащил полный карман патронов, две шинельных скатки и ракетницу, правда, пустую. Одну шинель отдал Сергею Болдыреву, вторую надел сам. Она была ему велика, рукава свисали, но Витька заявил, что так теплее.

— На поляне пушка стоит, — ухмыльнувшись, сообщил он. — Маленькая такая и снаряды к ней. Может, захватим?

— Крепко нашим досталось, — оборвал его Хижняк. — Совсем молоденькие ребята лежат. Мы с Гусем вон туда ходили, смотрели. Некоторые уже без сапог, постарался кто-то.

— Фрицы, кто ж еще! — вскинулся Виктор. — Мы ж с мертвых ничего не брали. Если б не дождь, похоронить можно было.

В этот день отшагали немного. Через час на берегу неширокой лесной речушки наткнулись на старую землянку, где, судя по остаткам рам от ульев, раньше жили пасечники. Там был очаг, который сразу же растопили деревянным хламом.

Разомлевшие в чадном тепле, все моментально заснули. Спали до самого вечера. Когда Вениамин выбрался из землянки, уже темнело. Место показалось ему укромным, и он решил, что трогаться сегодня хоть дождь и перестал, никуда не надо, лучше набраться сил. Хуже дело обстояло с едой. На сколоченный из березовых плашек стол Гусев высыпал пять или шесть картофелин и ломоть хлеба.

— Не густо.

— Щей бы горяченьких!

— Н-да-а…

— Слышь, командир, — предложил Хижняк, — отсюда версты четыре до Нижнедевицкого. Я эти места хорошо знаю, приятель там у меня живет. Может, фельдшера найду, ну и поесть, само собой, принесу, а то сержант наш совсем плох.

Все посмотрели на Бельчика, лежавшего на широкой лавке у окна. Грудь раненого высоко вздымалась.

— А если к приятелю твоему сержанта отнести? Пусть у него полежит. Опять-таки помощь медицинскую легче оказать. А сюда фельдшер и не пойдет, испугается.

Все это проговорил Коробков. Сказал, поморгал глазами и сам вроде бы застеснялся сказанного. Молчун он, бухгалтер Коробков Дмитрий Максимович. Редко из него слово выжмешь. Лысоватый, в очках, ямочка на подбородке, всегда выбритый, предупредительный, слова грубого не скажет.

— Поговорю с ним, только сомневаюсь, что он согласится. Семья у него большая, если кто из детишек проговорится, через час все село знать будет. Немцы за раненого небось по головке не погладят, очень просто к стенке прислонить могут.

— Сходить надо, — согласился Свиридов. — Может, и правда медика приведешь. Если не будет соглашаться, ты ему вот что пообещай. — Он расстегнул ремешок, снял наручные часы. — Хорошая машинка, нынешней весной купил. Кого возьмешь с собой?

— Я пойду, — сейчас же вызвался Гусев.

— Сиди, балабол, — остановил его Хижняк, — болтливый ты шибко, аж уши от тебя болят. Коробков, сходишь со мной?

Дмитрий Максимович ничего не ответил, лишь пожал плечами.

— Ну вот и договорились, — расценил его жест как согласие спрашивающий.

Когда они ушли, в землянке на несколько минут воцарилась тишина, потом Гусев вполголоса затянул песню про молодого вора, который тоскует за решеткой и которого на свете никто не ждет. Голос у чего был жидкий. Его бесцеремонно оборвал Рогозин.

— Заткнись! Воет, как резаный…

Он поворочался на соломенной подстилке, потом, потягиваясь, окликнул Никиту Болдырева.

— Эй, ты, как там тебя… — он добавил непечатную кличку, — расскажи, что ли, как в штаны напустил, хоть посмеемся.

Болдырев не ответил.

— Ты, Никита, возьми фляжку да сходи за водичкой, а?

Рогозин откровенно искал, к кому бы придраться.

— Хочешь пить, сходи сам, у меня ноги не казенные, — тихо, почти себе под нос, пробормотал Болдырев.

— Сходишь! Как миленький, а ну шевелись, требуха!

Тот снова проворчал себе что-то под нос, но поднялся и попросил у Свиридова:

— Дайте фляжку, пойду…

Рогозин не сомневался, что Вениамин сейчас вмешается и поменяет роли. Он приготовился к этому, но старший подозвал Гусева.

— Виктор, вот складной нож, пойди нарежь бересты для растопки.

По всем воровским «традициям» Витьке следовало поддержать вора в законе. Но Свиридов не дал ему времени на раздумье, сунул лезвие и обратился к Никите:

— Пойдем, запасем дровишек. Надо как следует одежду высушить.

На зачинщика он не обращал внимания, как будто его вообще не существовало. Пока они ходили за дровами, Рогозин злился и ворочался на жесткой подстилке.

— Завел черт знает куда, — не выдержал он, обращаясь к Сергею. — Не от голода загнемся, так немцы пришьют.

Тот не ответил. Рогозин выругался, встал и начал ковырять в золе палкой. Когда Вениамин разжег огонь, он присел на корточки, проверил карабин, поклацкал затвором и, отставив его в сторону, позвал Гусева.

— Айда, в село махнем. Самогонкой разживемся, да хоть в тепле переспим. Глядишь, повезет — и бабенку какую найдем. Сейчас мужиков нехватка, небось примет кто.

— А что, здесь плохо? — отозвался Витька. — Через часок-другой Хижняк с Коробком вернутся, поесть принесут. Зачем нам раскалываться, лучше уж всем вместе…

Веня, раздевшись по пояс, встряхивал над очагом гимнастерку. Гусев, сняв пиджак и шинель, тоже пытался пристроить их у огня. Рогозин подошел к Болдыреву-младшему.

— Слышь, Серега, дай-ка твою шинель. У меня пиджак совсем на локтях продрался.

Сергей, с трудом сдерживавшийся все это время, вдруг вскипел:

— Чего ради я тебе шинель буду отдавать? За то, что ты выделываешься, как вошь на гребешке, никого, кроме себя, за людей не считаешь? Братан почти на десять лет тебя старше, а ты его за водой, как собачонку, гонишь. Жалко, не меня ты послал, я б тебе, тварь, сказал!

Он стоял, держась одной рукой за стенку, вытянув вперед раненую, обмотанную обрывками рубашки, ногу.

— Война третий месяц идет. Сколько крови каждый день льется, а ты блатного из себя корчишь. Ну-ну, гордись, что полжизни за решеткой провел. Валяй, куда хочешь, только бы морду твою не видеть. Понял?

Шагнул к Сергею. Ударил. Болдырев, лязгнув челюстью, стукнулся о стену и сполз на груду веток, принесенных для очага.

— Еще?

— Я тебя сейчас, тварь фашистская…

Болдырев попытался подняться, видимо, задел раненую ногу, охнул, опять повалился на спину. К нему кинулся Никита.

— Чем он тебя?

Рогозин, отбросив его пинком, наклонился над Сергеем.

— Так, кто я? Как ты меня назвал?..

Вениамин, стряхнув, наконец, странное оцепенение, подошел к ним слегка похлопал «авторитета» по плечу и, когда тот повернулся коротким резким тычком сбил с ног. Не давая опомниться, поволок к выходу, плечом вышиб ветхую дверь и выпихнул его наружу.

— Охолонись чуток!

— Ну, мент…

Кинулся было на Свиридова, но тот уже молча расстегивал кобуру. Этот жест остановил нападавшего. Веня протянул неопределенно: «Ну-ну», — и, спрятав наган на место, стал прилаживать дверь.

Изгнанный, потоптавшись у землянки, ругнулся и поплелся в сторону деревни, которая редкой россыпью тусклых огоньков виднелась с берега.

6.

ПРИЯТЕЛЬ Хижняка жил на противоположном краю деревни. В ближнем дворе залаяла собака, побрехав немного, умолкла, но едва двое посланных сделали несколько шагов, как залились, бренча цепями, сразу с десяток псов. Хижняк повел Коробкова в обход, через овраг. Когда через него перебирались, оба измазались в холодной вязкой глине, затвор и ствол винтовки тоже забило, так что на оружие в случае опасности рассчитывать не приходилось.

Того, к кому шли, звали Петром. Ночным гостям он не удивился — наверное, ко всему привык за беспокойные эти месяцы. Позевывая, без лишних вопросов провел в избу, коротко приказал жене собрать на стол, шугнул полезших было из другой комнаты полусонных ребятишек.

Василий проводил взглядом миску с дымящейся картошкой, проглотил слюну и стал расспрашивать хозяина, можно ли найти в селе фельдшера и есть ли поблизости немцы. Медицинский работник еще месяц назад исчез вместе с семьей, а оккупанты стояли только в одной хате — трое солдат. Петр выпил вместе с гостями стакан самогонки. Пока те торопливо жевали, он катал между пальцами хлебный мякиш и уныло рассуждал о том, что Германия, конечно, противник серьезный, и как все оно повернется, еще неизвестно. Раненого у себя оставить отказался, потому как село расположено на большаке. Словно оправдываясь, он не поскупился на харчи: дал с собой две ковриги ржаного хлеба, шматок сала килограмма на полтора и ведро картошки.

Хижняк попросил у него какой-нибудь старой одежонки. Мужчина замялся, тогда выложили на стол свиридовские часы. Из чулана были вынесены ветхий с заплатанными локтями ватник, брезентовый плащ, синие шаровары и как довесок бутылка самогона, заткнутая тряпичной пробкой.

Назад шли не торопясь. Разговаривали о семьях, оставленных в городе. Коробков признался, что боится за старшую дочь, в городе уже, наверное, немцы, а она девчонка симпатичная, как бы беды не вышло. Хижняк спросил, правда ли, что он украл пятнадцать тысяч и куда можно такую кучу денег деть. Бывший бухгалтер молча кивнул. Потом добавил, что в областном центре у него есть женщина, у нее мальчишка, Санька, от него. Дом для них построил, несколько раз пытался совсем к ней уехать, а все детей жалко — двух дочерей и другого сына. А сейчас вообще неизвестно, что будет. То ли в тюрьме двенадцать лет сидеть, то ли назад в Приозерск бежать. Думал, думал — ничего не решил. Если убежать, так когда свои вернутся, вообще несдобровать. Дадут по всем законам военного времени еще с десяток лет, и радуйся. А с другой стороны, время сейчас такое, что амнистию можно заработать. Зачтут ведь, что к немцам не захотел бежать, хотя сделать это было просто.

— Веришь, что наши вернутся? — спросил Хижняк.

— Вернутся, — убежденно ответил Дмитрий Максимович. — Посмотри на Германию. Как клоп, она против России. Ну продвинутся еще на пятьсот верст, ну пусть на тысячу. Все равно завязнут. Шутка ли, на такую мощь замахнулись!

— Дай-то бог! — вздохнул Василий. — Только когда это будет? Ведь не готовы мы к войне оказались.

По дороге встретили Рогозина. Что он делает один в лесу, объяснять не стал. Узнав, что в мешке у них еда и даже самогон, сразу к ним присоединился.

Впервые за несколько дней поужинали горячим. Гусев вместе со старшим Болдыревым наварили ведро картофельной похлебки с салом. Дымящееся варево, обжигаясь, пили из консервных банок. Ложка оказалась у одного Свиридова. Самогонки досталось только губы помазать, половину бутылки Веня оставил для перевязок, но хватило и этого. Все быстро осоловели, начали клевать носами и, выкурив две самокрутки по кругу, завалились спать. О драке никто не вспомнил.

На следующий день, переходя овраг, они наткнулись на группу красноармейцев. Сильно окающий голос окликнул их из-за кустов, приказал остановиться.

— Товарищ старшина! — позвал постовой, обращаясь, видимо, к кому-то из находящихся поблизости. — Товарищ старшина! Тут люди…

Вместе со старшиной появился высокий костистый капитан-сапер, за ним еще несколько человек. Офицер молча и бесстрастно рассматривал свиридовскую разношерстную команду. В нем сразу угадывался кадровый военный. С нескрываемой брезгливостью смерил Вениамина с головы до ног — от мятой фуражки с треснувшим козырьком до выпачканных сажей, прожженных в двух местах галифе.

— Драпаете?

Остро вспыхнувшая неприязнь к саперу, такому же окруженцу, как и сам Свиридов, но почему-то присвоившему себе право быть судьей, заставила Вениамина побледнеть от подступающей злости.

— Драпаете, — уже не спрашивая, а утверждая, произнес бесцветным голосом офицер.

— А вы, я погляжу, воюете, аж спасу нет, — с трудом сдерживаясь, тихо сказал Веня. — Да все по оврагам больше…

Капитан обернулся к старшине, стоящему рядом:

— Посмотрите, Соловьев, на этот сброд! Оружие побросали, переоделись в какое-то тряпье, и дай бог ноги. Почему распустил людей. Почему форма милицейская?

— Без «тыканья» нельзя? — вскипел Свиридов. — Я с вами за одним столом водку не пил, чего мне тыкаете!

— Соловьев, возьмите автомат у него.

Тот, козырнув, шагнул вперед и положил руку на ствол ППШ. Свиридов рывком сбросил ее.

Витька потянул с плеча винтовку. Кто-то из красноармейцев клацнул затвором. За спиной у Вени негромко, но отчетливо выругался Рогозин.

— Кто вы такой? Что за обмундирование.

Гусев радостно гыгыкнул.

— Во дает, начальник! Какую ему еще форму надо, штаны с лампасами?

— Помолчи, — цыкнул на него Веня. — Товарищ капитан, я оперуполномоченный уголовного розыска, а это…

И он коротко пересказал события последних дней, показал служебное удостоверение и попутный список. Сапер пробежал глазами фамилии, отпечатанные на тонком хрустком листке.

— Хижняк кто из вас будет?

— Я, — хмуро отозвался электрик.

— За что посадили?

— Там написано…

— Гляди, какой неразговорчивый! А все же?

— За пожар на заводе.

— Или, может, за вредительство? Понятно… А кто Рогозин?

— Ну, я, а дальше что?

— Пять судимостей?

— Пять, — согласился тот. — Много, да!

— Ну и ну, — неожиданно заулыбался капитан. И сразу, как по команде, улыбнулись остальные красноармейцы, а кто-то даже засмеялся. Офицер подошел к носилкам, наклонился над раненым.

— Таня, пойди сюда!

Между столпившимися прошмыгнула девчушка с санитарной сумкой. Все молча смотрели, как она осторожно перевернула Бельчика на бок, размотала и отбросила в сторону обрывки рубашки, которой его перевязали вчера, чем-то промыла раны и наложила новую повязку.

— Зря вы его таскаете, — тонким, почти детским голосом, сказала она, — вредно ему. Раны кровоточат сильно.

— А куда деваться, — пожал плечами оперуполномоченный, — не оставлять же?

— Почему бы и нет? — вмешался капитан. — Есть же в селах надежные люди, договоритесь с кем-нибудь. С ним линию фронта не перейдете. И его, и себя погубите. Голодные, наверное? Зубков, покормите, если что осталось.

Пожилой толстый сержант с пегими усами налил каждому по черпаку жидкой пшеничной каши из большого закопченного котла, стоявшего на углях, и, обозвав их растяпами за то, что ни у кого, кроме конвоира, не оказалось ложек, выдал две штуки. Во всем здесь чувствовался порядок. И в том, что не жевали бойцы всухомятку сухари с консервами, а обстоятельно пообедав горячим, лежали и сидели на разостланных шинелях и что винтовки стояли аккуратными пирамидами, не было нервозной суеты.

— Надолго устроились? — спросил Веня, кивая на отдыхающих.

Сержант пошарил в кармане, не спеша достал часы, посмотрел на них.

— Через часок двинемся…

— Издалека идете?

— Вообще-то из-под Смоленска, а есть и местные…

От него Вениамин узнал, что встретили они остатки отдельного саперного батальона. Командир у них — бывший начальник штаба, мужик что надо, с таким не пропадешь. Сначала их человек тридцать было, да столько же в пути пристало, глядишь, к линии фронта опять батальон наберемся.

— Да нас еще косой десяток, — вставил Гусев.

— Это уж как начальство рассудит, — пожал плечами сержант.

А Веня подумал, что если уж на довольствие поставили, то вопрос решен — чем больше народу, тем легче пробиваться. Но капитан решил по-своему. Отозвав оперуполномоченного в сторону, он поинтересовался, куда собирается тот вести людей, достал карту-двухверстку, проследил направление по карте и снова спрятал ее в полевую сумку. Разговора о том, чтобы принять их к себе, видимо, заводить не собирался. Прочитав немой вопрос в глазах Свиридова, он усмехнулся краешком рта.

— С собой идти не предлагаю. Группа у меня большая — через линию фронта, наверное, придется прорываться с боем, а вы можете ухитриться где-нибудь в стыке проскользнуть.

— А если все же вместе? Правда, у нас раненый…

— Дело не в нем, — поморщился собеседник.

— Не хочет связываться, — сказал подошедший ближе Рогозин, — мы ведь «зэки» — вдруг что случится? Не доверяют…

— Не доверяю, — глядя в лицо осужденного, подтвердил тот. — Почему я тебе должен доверять? Всю жизнь ты воровал, жил, как паразит, за счет других, а теперь становишься в позу, чуть ли не гордишься этим. На тебя в бою можно положиться? Не знаешь? Я тоже не знаю. А у меня батальон, который я обязан довести до своих, чтобы опять воевать. Немцев гнать, понял?

— Понятно, — протянул длинноносый Гусев, — куда нам до вас…

— Впрочем, вариант есть, — поколебавшись, продолжал офицер. — Вы, товарищ оперуполномоченный, поступаете под мою команду, но ваших людей я прикажу разоружить. Они пойдут под конвоем. Другого выхода я не вижу.

Витька присвистнул, младший Бондарев, приоткрыв рот, испуганно следил за происходящим.

— Какой смысл, — пожал плечами Вениамин. — Отвлекать еще двух-трех бойцов на конвой. Если они не убежали до сих пор…

— Смысл есть большой, — с ударением на третьем слове ответил капитан. — Мне, например, не все равно, выведу ли я из окружения боевую единицу или… — он запнулся, подыскивая подходящее выражение, — или беспорядочную толпу случайных людей…

Теперь все смотрели на оперуполномоченного.

— Нет, не пойдет, — медленно покачал он головой. Меняя тон, обернулся к стоящим за спиной. — Построиться!

Сергей Болдырев торопливо вскочил с земли. Его брат и Гусев взялись за носилки, Хижняк и Коробков встали рядом, подровнялись, Рогозин с винтовкой через плечо — впереди.

Кадровый снова усмехнулся и коротко козырнул Свиридову.

— Счастливо добраться…

— Спасибо.

С полчаса шли молча. Виктор, кряхтя, обернулся к старшему Болдыреву.

— Стой. Эй, дед, иди-ка понеси… — обратился он к Хижняку.

Хижняк и Коробков сменили их.

— Спасибо, хоть пожрать дали, — снова нарушил молчание Гусев.

Ему никто не ответил, хотя думали, наверное, все о том же. А Веня сквозь смутную, еще не до конца объяснимую обиду размышлял: «Хорошо, что их тоже проняло».

Поздно вечером, на краю скошенного луга, возле курившегося туманом озерка разворошили копну сена и без обычного трепа и возни зарылись в пахучую траву. Забываясь беспокойным сном, Свиридов вяло подумал, что спокойнее было бы идти ночью, но куда сунешься в темноте, совершенно не зная мест? Да и не могли его сейчас поднять никакие мысли о возможной угрозе…

ТО, ЧЕГО подсознательно опасался Свиридов, произошло на следующий день.

Десятка два солдат в эсэсовской форме, рассыпавшись густой цепью, прочесывали лес. В пятнистых, лягушечьего цвета куртках они двигались медленно, устало, видно, уходившись по оврагам и чащобам.

Обе группы увидели друг друга одновременно.

— Влипли, — прошептал Веня, чувствуя, как ощутимо и гулко заколотилось в левой стороне груди.

Повинуясь негромкой команде унтер-офицера, цепь напружинилась, подобралась, на секунду замерла и быстро развернулась полукольцом навстречу застывшим людям на опушке березняка.

— Рогозин, Гусев! Берите Бельчика и быстрее в лес! — срывая голос, закричал Вениамин. — Бегом! Вы все тоже. Хижняк, останешься со мной. Да быстрее же!

Василий, передергивая затвор, встал возле оперуполномоченного, но Рогозин вдруг кинулся к нему и начал выгребать у электрика из карманов желтые остроносые обоймы. Потом подтолкнул его к носилкам.

— Топай, папашка! Уноси лапти, пока цел…

И себе бы не мог объяснить вор в законе, почему с такой карточной легкостью, словно играя, решил он свою судьбу. Может, было это всплеском обостренного честолюбия и многолетней привычки быть среди своих первым. А может быть, виной тому смутная мысль о том, что впервые за свою долгую путаную жизнь совершает он нечто единственно правильное. Кому, кроме него, оставаться? Оружие только у троих, а какой с Лаптя прок? Электрику почти пятьдесят, старик уже.

Умостившись за поваленной березовой лесиной, Рогозин удобно разбросал ноги и вжался щекой в прохладный приклад карабина.

Остальные, унося раненого, торопливо шагали прочь. Гусев переложил ручку носилок с плеча на плечо, обернулся.

Свиридов, чуть оттопырив нижнюю губу, лежал на боку и торопливо рвал на мелкие клочки какие-то бумаги. Потом стряхнул с рукава обрывки, пристроил перед собой автомат, криво улыбаясь, что-то сказал соседу и, щурясь, кивнул головой в сторону приближающихся фигур. Таким он и запомнился Гусеву…

ВЕНИАМИН долго вел на мушке солдата, бежавшего впереди. Когда стали различимы черты продолговатого выбритого лица, потянул спусковой крючок. В ту же секунду отозвался карабин Рогозина. Эсэсовец, в которого он выстрелил, продолжал маячить не мушке, зато другой, трусивший следом, вытянул руки и боком опрокинулся на землю. В воздухе мелькнули ноги, обутые в короткие сапоги. Тело темной грудой замерло в пожухлой траве.

— Готов, мать твою так! — истерично захохотал Рогозин и, двинув затвором, выбросил дымящуюся гильзу.

Свиридов не сразу понял, что его автомат поставлен на одиночную стрельбу и, лихорадочно нажимая на спуск, сделал шесть или семь торопливых выстрелов. Они не достигли цели, но заставили нападавших залечь. Сразу наперегонки затрещали «шмайсеры». Разрывные пули цвинькали над головой, бились о березовые стволы, срезая мелкие ветки. По сигналу, поданному унтером, часть наступающих поднялась и, пригибаясь, побежала вперед, поддерживаемая огнем остального отряда. Веня перевел рычажок на стрельбу очередями.

— Жрите… жрите, гады, — зашептал он.

Автомат бился в руках, выбрасывая рваные языки пламени дробно отдавая в плечо. Эсэсовцы снова залегли. Вновь все огласилось суматошной пальбой. Вениамин пополз в сторону, знаком показав напарнику следовать за собой. Они медленно отходили, всячески оттягивая время, давая возможность остальным скрыться в лесу.

— Слышь, начальник, — крикнул из-за дерева Рогозин, — вот ведь как бывает! Никогда не поверил, если бы сказали, что вместе с милицией загнуться придется! Даже добровольно!

— Ни черта, — запальчиво отозвался оперуполномоченный, — почему загибаться? Прорвемся…

Пуля звонко ударила о сухой пень. Свиридов отшатнулся, сыпанул в ответ короткой очередью. «Уи-и-инь, уи-и-нь!» — сдвоенно пропело над головой. Унтер-офицер на другой стороне поляны, прижимаясь к земле, целился в него. Был виден только край надвинутой на лоб каски, обтянутой частой маскировочной сеткой, и левая рука, сжимающая ручку магазина. Вениамин попытался высунуться — очередь снова хлестнула по пню. Двое солдат перебежками заходили слева. Он лег на траву и пополз прочь — пень пока прикрывал его. За кустом орешника Свиридов поднялся и, пригибаясь, перебежал по низинке вправо. Теперь он хорошо видел унтера. Держа автомат у живота, немец тянул шею, высматривая место, где только что прятался русский.

Длинная, веером, очередь прошла через него на уровне пояса, выбила из рук оружие.

— O-o-o, mein Gott, — разглядывая окровавленные пальцы, ахнул он. Заплетая ногами, унтер сделал несколько шагов, споткнулся и повалился лицом вниз.

— Вот так, — бормотал оперуполномоченный, загоняя трясущимися пальцами новый диск. — Вот так…

— Свирид! Слышь! — раздался крик из-за кустов. — Ты где? Давай отрываться! Прилапошат нас здесь.

Затравленно озираясь, Рогозин, не целясь, выпускал пулю за пулей. Грязный пот стекал по лицу, заливал глаза. Он не вытирал его, только мотал головой, стряхивая с носа соленые капли.

— Начальник! Ты слышишь или нет? — снова крикнул он. — Шабаш! Тикать надо, наши уже далеко, пропадем…

Но не успел закончить фразу. Вениамин отчетливо разглядел, как у того на светлом пиджаке чуть ниже лопаток, черными безобидными кляксами отпечаталась косая строчка автоматной очереди. Рогозин зашатался, сел на траву.

— Как же это без меня, — зашептал он, ощупывая гимнастерку, сознавая, что раны смертельные, и все для него заканчивается здесь — в сумеречном незнакомом лесу среди мокрой колкой осенней травы. Боль разлилась вверх, к затылку, перехватила обручем голову. Сопротивляясь ей, он попытался встать, оттолкнулся сжатыми кулаками от земли, но тело ему уже не повиновалось. Закувыркались, словно в размытом калейдоскопе, ветви берез, перечеркнувшие осветленный край предзакатного неба. Словно не своя, а чужая жизнь разматывалась все быстрее и быстрее и осталось ее всего ничего…

Веня, шатаясь, брел сквозь частый заболоченный осинник. Его группа, наверное, была уже далеко, но теперь это ничего не меняло. Эсэсовцы приклеились к нему намертво, и скупые автоматные очереди, которыми огрызался Вениамин, не могли разорвать кольцо замыкающееся вокруг него. Потом опустел второй диск, и Вениамин отшвырнул бесполезный автомат. Доставая из кобуры наган, он загадал, успеет ли выпустить эти последние семь пуль или все кончится раньше. И решил, что все же успеет…

СТРЕЛЬБА доносилась до них долго. Когда перешли вброд болотистую можачину, поросшую редким кустарником, и присели на кочке отдышаться, автоматные очереди и хлопки одиночных выстрелов прервались приглушенным взрывом. Немного погодя, послышался еще один взрыв, и все стихло.

Опустив носилки на траву, они молча сидели на корточках, словно ожидая чего-то. Гусев встрепенулся.

— Может, сходить туда, к ним?

Ему никто не ответил. Только Хижняк заворочался, закряхтел по-стариковски. Наверное, хотел что-то сказать, но не сказал. Поднялся, встал возле носилок, окликнул Коробкова.

— Берись, Максимыч, надо идти.

…ВСЕ ЭТО рассказал моему отцу щуплый, с белой выстриженной клочками макушкой парень, перешедший вместе с двумя другими линию фронта, на участке, который обороняла рота. Еще рассказал Гусев, что в ту же ночь умер от ран сержант Бельчик, а когда проскакивали передовую, подорвался на мине бухгалтер Коробков и смертельно испугавшийся Никита Болдырев со слезами вымолил, чтобы его «христа ради» отпустили домой от всей этой страсти. Младший брат с ним не пошел.

Отец смотрел на троих обросших недельной щетиной мужиков, жадно глотавших холодную кашу с бараниной, и думал, что с ними делать.

Отцу еще не было двадцати. Ротой он командовал неделю.

— Ладно, — наконец сказал он. — Воюйте, а там видно будет.

И стали они воевать…

Эдуард Хлысталов

ЧЕТВЕРТОЕ ПИСЬМО

Рассказ

МАЙОР МИЛИЦИИ Иван Васильевич Землянин пришел в РОВД как всегда одним из первых. Посетителей в райотделе еще нет, в гулких коридорах непривычно тихо. Только уборщица тетя Нюра хлопочет на лестнице, протирая влажной тряпкой железную решетку перил, да дежурный лейтенант Романенко, краснощекий крепыш, любитель шуток, розыгрышей и баек, копошится за своим рабочим столом, готовясь к сдаче смены.

Первым делом следователь Землянин всегда разбирает почту. Каждый день направляет в разные учреждения по пять-шесть запросов, а получает писем и того больше.

Вчера, в выходной день, секретарь отдела Людочка не поленилась забежать на работу и разложить в настенной полке по ячейкам разноцветные конверты. Правая в верхнем ряду на букву «З» отведена ему.

— Ну, как дела? — вместо приветствия спросил Иван Васильевич, протягивая Романенко руку.

— Что может быть плохого, если по району дежурю я?! У меня все в порядке…

— Значит, и менять тебя не нужно, — следователь иронично хмыкнул. — Дежурь бессменно до конца месяца, — бросил на лейтенанта долгий взгляд и стал брать из ячейки по одному конверту, рассматривая адреса отправителей.

— Василич, — окликнул его дежурный, увидев, что майор читает на вытянутой руке и щурится. — У тебя зрение хорошее, да руки коротки! — и лицо Романенко расплылось в довольной улыбке.

Несмотря на разницу в возрасте, между ними сложились дружеские отношения, что давало право при случае подшучивать друг над другом. Иван Васильевич юмор понимает, сам не раз разыгрывал дежурного.

— Доживи до моих лет, посмотрим, какие тебе выпишут очки! — и пошагал к себе в служебный кабинет на второй этаж.

Сколько лет Землянин на следственной работе! А она ведь нелегкая, требующая терпения и усидчивости. Как трудно было на фронте, а тут порой приходится еще тяжелее.

Писем оказалось девять. Это были сообщения адресного бюро, сведения о судимости, состоянии здоровья обвиняемых, различные справки, без которых нельзя закончить уголовное дело. Последнее оказалось потолще других. Отличалось оно и по внешнему виду, и по почерку. Адрес райотдела, фамилия следователя написаны отправителем старательно и неторопливо, словно автор раздумывал: посылать или нет?

…И сразу вспомнились прошлогодние промозглые октябрьские дни, когда все работники городского уголовного розыска были подняты на ноги. В разных районах города неизвестный преступник подбирал к замку отмычки, открывал входную дверь, проникал в квартиру и похищал самое ценное: золотые кольца, броши, серьги, в общем все то, что можно сложить в карманы и, не привлекая внимания жильцов дома, незаметно скрыться. О приметах подозреваемого оставалось только мечтать. Пострадавшие обнаруживали пропажу ценностей через несколько часов после возвращения с работы.

Тогда информировали население, просили немедленно сообщить о всех подозрительных. Предупредили дружинников, работников жилищных контор, комиссионных магазинов на случай, если вор попытается сбыть краденые вещи.

Эти меры помогли. Правонарушителя поймали с поличным. Им оказалась… девушка. Девятнадцатилетняя Лариса Лаврова. На улице она предложила прохожей золотое кольцо. Торопилась, предлагала за бесценок, не торгуясь. Женщина догадалась, что кольцо ворованное и, призвав на помощь проходивших мужчин, задержала Лаврову. При обыске у той обнаружили еще и старинную пудреницу.

Расследовать это дело поручили Землянину. Он хорошо запомнил первую встречу с Ларисой. Когда ее привели к нему на допрос, она манерно повела плечами, бросила на спинку стула легкое пальто из искусственной кожи, потом гордо закинула голову. На ней была зеленая мохеровая кофта, темная коротенькая юбчонка, на ногах поношенные сапоги на высоких тонких каблуках. Села, нога на ногу. Попросила закурить. Держа неумело сигарету двумя пальцами, хотела картинно пустить кольцо дыма, но поперхнулась и закашлялась.

Следователь не торопился задавать вопросы. Он внимательно рассматривал задержанную. Стройная фигура, распущенные по плечам светлые волосы. Красива. Вот только брезгливая усмешка… Одними уголками рта…

— Назовите вашу фамилию, имя, отчество.

Увы, где живет, чем занимается, объяснять не пожелала. Задержали ее напрасно. Отобранные при обыске кольцо и пудреницу подарил незнакомый мужчина в ресторане. Внешность его не запомнила, зовут Леопольдом. Никаких нарушений она не допускала. И вообще будет жаловаться прокурору. Всем своим видом она показывала, что не из тех, кто боится попасть в милицию, и все будет так, как ей захочется.

Но следователь знал цену подобному упрямству. Ох, девушки, девушки — поманерничают, пожеманятся, слетит с них шелуха и они… все расскажут.

Сотрудники отдела уголовного розыска быстро установили фамилию задержанной, место ее жительства и род занятий. Приехала из соседнего города. Проживала в разных гостиницах, обманывая администраторов, что тяжело больна и хочет попасть на прием к известному врачу. Работники гостиниц из сострадания к ней нередко отказывали командировочным.

Эксперты-криминалисты тем временем сравнили отпечатки ее пальцев с отпечатками, оставленными вором в обкраденных квартирах: они оказались идентичными. Стало ясно, что Лаврова лично проникала в квартиры. Круг замкнулся, Лаврова стала давать показания. Она признала себя виновной, подробно рассказала о каждой краже. Потом ездила с Иваном Васильевичем на автомашине и показывала парикмахерские, пельменные, магазины, киоски, где сбывала украденные вещи.

Раскрывался характер девушки. Далеко не глупая, тонко чувствующая юмор, Лариса оказалась фантазеркой до мозга костей. Вспоминая о своих похождениях, она иногда заразительно смеялась или навзрыд плакала. Землянину искренне хотелось принять участие в ее судьбе. И она платила ему откровенностью.

Но едва речь заходила о сообщнике (а майор не сомневался в том, что он существует), Лаврова замыкалась. Чтобы подтвердить свою версию, он не раз предлагал ей провести следственный эксперимент, на котором она должна показать, как открывала дверные замки.

— Откроете хотя бы один, поверю, что все делали в одиночку!

Она отказывалась и начинала плакать.

— Я догадываюсь, почему вы не называете имени своего дружка, боитесь вдвоем строже накажут? Ничего подобного…

— Я люблю одного человека, подозревать его нельзя. Во всем виновата я одна…

— Вы назовите его фамилию, а мы проверим — был он с вами на кражах или нет. Где он живет? — допытывался Землянин. В ответ — ни звука.

Следователь пробовал установить соучастника Лавровой через покупателей ворованных вещей. Все они растерянно хлопали ресницами и ничего существенного добавить не могли. Однако некоторые подтвердили, что, когда Лариса продавала вещи, в сторонке, в тени, всегда стоял неизвестный им молодой мужчина, приметы которого они не запомнили.

Он многое сделал, чтобы отыскать соучастника: продлил срок расследования дела, вызвал мать арестованной, изучил старые дела по аналогичным кражам, только положительного результата вся эта работа не принесла. И тем не менее в формуле обвинения он указал, что она совершила кражи по сговору с неустановленным следствием лицом.

Землянин встретился с Лавровой последний раз в камере следственного изолятора. Говорили они долго. Но взаимопонимания не было. Он думал о том, что на передовой врага искать не приходилось…

Он предлагал подумать о будущем, выбрать верный путь. К концу разговора ему показалось, что все его старания пропали даром.

…Иван Васильевич еще раз прочитал обратный адрес, повертел конверт и решительно вскрыл письмо.

«Здравствуйте, мой «дорогой» человек, которому я обязана лишением свободы. Пишет вам Лариса Лаврова, 19 лет, осужденная по статье 144, части второй Уголовного кодекса РСФСР сроком на четыре года. Помните еще такую? Вы на меня в прошлом году вели дело и еще сказали, что очень странно, что моя фамилия произошла от названия благородного дерева. Вспомнили?

Так вот, я уже полгода в колонии. Когда была под следствием, исправительно-трудовая колония представлялась другой. Думала, ходят там под стражей и ничего не делают. Оказывается, все не так. Здесь есть школа, фабрика. Я работаю швеей, шью разные вещи. По субботам и воскресеньям нам читают лекции, показывают кинофильмы, Живу без шика, но ко всему можно привыкнуть.

Упрятав меня сюда и решив воспитывать, вы надеялись сделать из меня безропотную и трудолюбивую. Ничего подобного. Нет, нет и нет! Какой была, такой и останусь! Срок лишения свободы для меня будет испытанием. Я стану еще злее.

Никакой просьбы у меня к вам нет. Это письмо я решила написать, чтобы еще раз высказать свое мнение по поводу взглядов ни жизнь. Вспомнила ваши нравоучения и подумала, что вы слишком много на себя берете, чересчур категорически обо всем судите, хотя не имеете на это морального права.

Вы живете в скучном мире «правильных» людей, которые «ночь спят, днем совершают поступки. Любят толочь свою воду в своей ступке».

Так сложилась моя судьба, что рядом оказывались «правильные» люди, постоянно воспитывающие меня. В школе педагоги твердили одно и то же. А сами верили в это? Теперь я знаю, они чаще говорили бесспорные, но чужие слова.

Мать дома надоедала со своими нравоучениями: «Не гуляй допоздна! Не дружи с тем, держись подальше от этого!» А сама в это время тайно встречалась с Вадимом Леонидовичем. Думала, я не знаю.

Наконец, познакомилась с умными людьми, научившими меня жить.

К нашей соседке по дому Алине ходил в гости Всеволод Янович, современный мужчина, художник-фотограф. Однажды он увидел меня и пригласил в ресторан. Я даже не могла представить, что на земле существуют такие райские уголки, когда вокруг тебя цветы, напитки, музыка. Отдыхай, заказывай, танцуй! Алина злилась. И тогда я поняла, что красивей ее и сумею добиться большего, чем она. И, действительно, сумела.

В компаниях, где я стала бывать, меня носили буквально на руках, задарили цветами. Появились поклонники. Можете ли вы, моралисты, представить всю сладость чувств, когда видишь у своих ног мужчину, готового исполнять любое твое желание. Да что там желание, когда один твой жест, слово, взгляд и ты — владычица и царица! Есть ли выше повелевающей женщины?!

Потом ко мне пришла любовь. Настоящая. Бескорыстная. Святая. Он послал мне цветы с первыми распустившимися, еще не сорванными лепестками… У него на редкость красивые глаза, черные сросшиеся брови, энергичный с ямочкой подбородок. А как он поет под гитару! Он моя судьба.

Сегодня у меня день рождения. Немного скучновато. Не знаю, кому написать. Вот и решила вам. Неужели у нас нет других форм наказания, а обязательно держать в колонии. Труднее всего привыкать к распорядку дня: к подъему и отбою, хождению строем, к необходимости на многое спрашивать разрешение.

Здесь воспитатели твердят: «Искупи свою вину! На свободу — с чистой совестью!» Моя совесть чиста. В чем я виновата? Ну, взяла немного у людей для себя… Тут некоторые подруги говорят, что чем чаще овец стрижешь, тем быстрее они обрастают.

Теперь я ожесточилась и могу совершить подлость со спокойной душой. В общем, я стала той, какой должна была стать давно. Работаю только потому, что заставляют. Запомните.

Мне пришла на память фраза, брошенная вами при нашей последней встрече: «Что останется на земле после тебя?» Так вот я вас хочу спросить: «А что останется после вас?» Несколько куч прошитых и пронумерованных уголовных дел да ненависть осужденных?

«Быть прокурором не спеши,

И не рядись под ясновидца,

На улицах чужой души

Всегда возможно заблудиться».

20.09.

Л. Лаврова».

«Лариса, здравствуйте!

Ваше письмо получил несколько дней назад, но ответ даю только сегодня, в воскресенье. Никак не мог выкроить время. И все из-за занятости на работе. Отписаться, ответить кое-как не хотелось. Слишком серьезные и принципиальные проблемы затронули вы в своем письме. Знаете, как непросто предъявить обвинение и отдать под суд человека, только-только начинающего жизнь. Вы тогда на эти слова усмехнулись: «Привычка — вторая натура!» Думаете, что следователь привыкает ко всему? Привыкнуть к этому нельзя. Когда передо мной подросток, мне кажется, что в чем-то повинен и я сам. Где-то не досмотрел, что-то не доделал. Такой мне достался характер — считать чужую вину, как свою беду.

И вас я не забыл.

Итак, вы считаете меня главным виновником всех ваших бед. Да, я приложил все свое умение, опыт, силы, чтобы доказать ваше участие во всех 16 кражах. Ведь вы сначала ни в чем не признавались. Для этого пришлось выявить каждый штришок в вашей сумбурной жизни, допросить десятки свидетелей, провести несколько весьма солидных экспертиз. А как бы вы хотели? Остаться без наказания?

Нельзя сотруднику милиции или прокуратуры прощать преступника. Для меня это, конечно, было легче и проще. Пожурил и отпустил. Легко быть добреньким за чужой счет. Пусть другие расплачиваются, пусть страдают из-за жуликов, хулиганов, насильников. Извините, мне такое не по нутру. Не могу и не имею права прощать. Приговор преступникам по сути является средством защиты общества против покушения отдельных личностей на условия его существования. Именно поэтому человек, нарушивший наши законы, должен быть обязательно наказан. Не всегда сурово, но наказан обязательно. И чем принципиальней и настойчивей мы будем привлекать виновных к ответственности, тем больше гарантий покончить с преступностью.

Судите сами, вор, совершающий кражу, хулиган, мешающий людям спокойно жить, конечно же, рассчитывают на безнаказанность своих поступков. Иначе зачем же им совершать преступление, если за него они получат наказание? Разве вы не надеялись на то, что удастся избежать колонии? Теперь этой надежды не будет. Случилось то, что должно было случиться. И потом: неужели вы будете чувствовать себя счастливой, если где-то страдает обворованный вами человек. Вы достаточно умны, чтобы не понимать эту истину. Вы просто сами себя обманываете…

Я вспомнил нашу первую встречу. Передо мной сидела обычная девушка, которая могла быть студенткой или работницей. Но слушая вашу философию, я поражался несоответствию внешнего облика и внутреннего содержания. Меня не покидало ощущение, что вы прибыли из другого, чуждого мне мира, с его непонятными законами, психологией и нравами. Впрочем, нетрудно было догадаться, что это перепевы с чужого голоса.

Много я думал над вашей судьбой. Что же вас привело на скамью подсудимых? Несомненно, сказался уход из семьи отца, возможно, мать в чем-то ошибалась. Все возможно. Но человек сам обязан нести ответственность за свои поступки…

А вы строго к себе никогда не подходили. Скорее наоборот. Согласен: красота — это талант. Но с ним надо обращаться осторожно. Вы не задумывались над этим? Конечно, проще принимать слащавые комплименты, быть объектом внимания. Свое поведение вы стали подчинять надуманному представлению о своей исключительности. Вы научились великосветски капризничать. Ваше поведение стало неестественным, пропала непосредственность в отношениях к окружающим, пришла расчетливость. У вас появились вредные привычки, которые постепенно переходили в характер. Еще несколько лет такой жизни, и характер бы создал вашу судьбу. Вы опускались все ниже. Не потому ли в вашем моральном кодексе не осталось места такой скучной категории, как девичья честь? Будем говорить откровенно. Сделки с совестью всегда безвыигрышны. Нетрудно представить вашу будущую жизнь: пивнушки, подзаборные компании, болезни.

У вас теперь много времени, чтобы подумать. Воспользуйтесь им. Оцените каждый свой серьезный поступок.

Во время следствия вы поступили малодушно, не назвав своего соучастника по кражам. А, вообще, за кого больше боялись? Наверное, за себя.

Что касается вашего утверждения, что вы были «королевой», то я с ним категорически не согласен. Это ваша иллюзия. Кем и когда вы повелевали? Вспомните, как строились ваши отношения с любым из приятелей. Какие добрые качества они вам передали? А вот отрицательных качеств «подарили» вам предостаточно.

На следствии вы часто вспоминали своего последнего дружка. Того самого, который, не стесняясь окружающих, любил выставлять ваши отношения напоказ. Вам это нравилось. А мне — напоминает цирковой номер. Там тоже чудеса, простите, дрессировки. Слепое повиновение — ничего больше. И на кражи-то вы пошли без раздумий. Конечно, легче свалить всю вину на любовь. Но она, на мой взгляд, должна быть разумна… Не расчетлива, а разумна. Люди, расходящиеся во взглядах на жизнь, долго не могут быть близкими. Здесь очень важно совпадение интересов, вкусов. В противном случае, вся эта построенная в воображении любовь рассыплется, как карточный домик.

А что объединяло вас? Рестораны, модные тряпки? Мне не раз в своей практике приходилось встречаться с циничными, опустошенными подростками. Все они оставляли тяжелое впечатление. Как-то сложится их судьба? Этот же вопрос я часто задаю себе, вспоминая вас.

Сейчас у меня новое уголовное дело на 15-летнюю Свету П. Девочка с самого раннего детства столкнулась с далеко не детскими проблемами. Ее отец, опустившийся человек, алкоголик, о ребенке не думал. Допрашивал я его вчера, но и сегодня передо мной его потухшие мутные глаза, кривая ухмылка одутловатого лица. Такой потерял право называться отцом. Мать ему под стать. Света привыкла к грубости, и сама стала недоброй девочкой. Она приучилась воровать, стремясь иметь все то, что есть у ее сверстниц. Ее поступки у меня вызывают не только осуждение, но и жалость. Во всем больше виноваты родители.

У вас же в семье все было по-другому. В том, что вы оказались в колонии, виноваты сами. Слишком легко и просто хотели вы все получать от общества. Вы должны сделать выбор: либо по инерции катиться вниз, либо собрать всю волю и начинать подниматься вверх, к нормальной жизни со здоровыми интересами. Главное, вам нужно подняться социально…

Вы должны быть женой и матерью, а не лишенным свободы человеком. Человек рождается не для того, чтобы проводить свою жизнь за решеткой или колючей проволокой. Желаю вам разума.

29.09.

Землянин»

«Иван Васильевич, здравствуйте!

Получив от вас письмо, очень разволновалась. По правде сказать, я не надеялась на столь откровенный ответ. Вы прислали мне суровое послание. Очень жаль, что вы не разобрались в моей жизни. А она не так проста, как кажется на первый взгляд. Вы упрекнули меня в легкомыслии, противопоставили обвиняемую Свету П. А знаете, как непросто сложилась моя жизнь?!

Когда мне было 15 лет, от нас ушел отец. А как плохо жить без отца! Вы говорили, что каждый человек — творец своей судьбы, своего счастья, и в том, что произошло со мной, прежде всего виновата я сама, если судить по книгам современных писателей, то оно так и есть на самом деле, но в реальной жизни все гораздо сложнее, запутаннее, противоречивее.

В чем я виновата? Может, в том, что папа оказался легкомысленным человеком? Думаете, я не переживала, когда узнала, что он, которого я считала образцом справедливости и который так много и красиво говорил о честности и правде, несколько лет на работе занимался приписками? Или в том, что соседи стали так глядеть мне вслед, аж спину жгло.

В маленьких городах, вроде нашего, ничего скрыть нельзя. Естественно, что об аресте папаши узнала вся школа. Меня и раньше не очень-то любили, а теперь сторонились, избегали… Мальчики никогда не предлагали мне дружить, танцевать на вечерах не приглашали. Однажды на мою парту упала записка. На какое-то мгновение я забыла, что сижу на уроке. Прижала записку к груди, а потом развернула и стала лихорадочно читать. Мысли мои путались, я ничего не понимала, в потом услышала: «Дура, чего чужие письма хватаешь! Это не тебе, это Нинке!»

Перед праздником 8 Марта я попросила учителя разрешения спуститься в раздевалку и взять носовой платок. В это время по вестибюлю проходила наша классная руководительница Мария Николаевна. Увидев меня у вешалки, она сразу решила… В общем, у нас в школе пропадали вещи, и она рассудила по принципу: «Яблоко от яблони…»

— Надо же?! — удивилась директор школы, — а с виду Лаврова такая тихая.

— Эта тихая себя еще покажет, — авторитетно заявила наша классная.

И точно, на собрании я себя показала. Сначала Мария Николаевна упрекнула меня перед всем классом. Ей очень хотелось, чтобы я призналась в воровстве. Я молчала и с удивлением смотрела на одноклассников, все еще не веря в то, что среди них нет ни одного человека, который бы встал и сказал: «Да подождите вы, дайте ей слово сказать, ведь это недоразумение, этого же просто не может быть, ведь мы все ее знаем и уверены в ее честности». Но ни в одних глазах, смотревших на меня с нескрываемым любопытством, я не увидела чувства сострадания. Это оказалось последней каплей, переполнившей чашу моего терпения. Я грубо оскорбила учительницу и выбежала за дверь.

На улице шел дождь. Мартовский снег превратился в жижу. Я шла, не разбирая пути. У меня не оказалось зонта. Но хуже всего было то, что меня никто не ждал, мне некуда было идти…

Я не объяснила самого главного. После ухода отца год мы жили с мамой душа в душу. Но однажды я ее увидела на улице с незнакомым мужчиной. Увидела и поразилась. Считала ее строгой, даже щепетильной. Решила, что произошла случайная встреча. Я все-таки проверила. Этот «случайный» был женат, жил от нас неподалеку и регулярно приходил на свидание с мамочкой. Ревность обожгла мое сердце. Что случилось со мной, трудно объяснить словами. Моя мама, всегда требовавшая от меня честности и откровенности, оказалась неискренней сама. Я стала совсем одинокой. Говорят, что человек способен привыкнуть ко всему, но это не так. Я не могла привыкнуть к одиночеству, ждала, верила, что в моей жизни наступят перемены…

…В подъезд я вошла, промокшая до нитки. Случайно там оказался Всеволод Янович. Он остановил меня. Рядом никого не было. Он взял меня за плечи. Я вырвалась. Он не отставал. Я ударила его. Тогда он толкнул меня, я ударилась о стену. Потом стал ругаться. Впервые в жизни брань не вызвала во мне ответной реакции: меня ругал человек, который имел на это какое-то право. Когда и кем оно было ему дано, я не знала, да это и не имело значения. Я смотрела в его глаза и чувствовала то, что, наверное, чувствует собака, которая после долгой разлуки нашла своего хозяина. Он взял меня за руку и повел с собой.

Когда оказалась рядом с ним в новеньких «Жигулях», где приглушенно играла музыка и ритмично работали «дворники» на ветровом стекле, я почувствовала себя на вершине блаженства и моментально забыла о том, что промокла насквозь и разорвала на коленке единственные колготки и мне завтра не в чем будет идти в школу.

Он завел меня в свою квартиру. Назвал красавицей. Я знала, что это неправда, но все равно было приятно. Справедливости ради я хотела возразить ему, но мой взгляд случайно упал на отражение в зеркале. Поверьте, произошло чудо. Вместо нескладного подростка я вдруг увидела стройную девушку с огромными синими глазами, сияющими от счастья.

Чувство одиночества, такое мучительное, толкнуло меня на отчаянный поступок. Стоило мне услышать теплое слово, и я кинулась в омут, очертя голову. Хотя несколько раз я подходила к порогу, но всякий раз мне казалось, что если я его переступлю, то дверь за моим счастьем закроется навсегда…

Мне захотелось петь, бежать и от радости кричать. Я почувствовала прилив сил. Меня опьянила страстная жажда жизни. Ужасно захотелось жить на свете, да, на том самом свете, который совсем недавно я готова была проклинать. Разве я могла после этого всего не привязаться к человеку, открывшему мне глаза? И разве моя вина в том, что он оказался обыкновенным негодяем?

Вы можете меня упрекнуть в легкомыслии, спросить, где была моя гордость, чувство достоинства. Вопросы всегда задавать проще, чем отвечать. И не забудьте, что тогда мне было только 17 лет…

Мать всегда требовала, чтобы я домой возвращалась засветло, но со Всеволодом Яновичем мы встречались днем. О наших отношениях с ним маме я не рассказывала…

Однажды я спросила у него: «Вдруг у нас будет ребенок?» «А зачем он тебе?» — ответил он вопросом. После этого стал появляться все реже и реже. Я ревновала его, совсем потеряла покой. Он начал мне грубить, оскорблять. Ко всему прочему он оказался женатым, отцом троих детей. Я видела их, маленькие такие, смешные, ни в чем не повинные… Жизнь моя кончилась…

Выпускные экзамены я все равно бы не сдала. Перестала ходить в школу. Когда через несколько дней к нам домой пришла Мария Николаевна, я взяла деньги, скопленные мамой мне на подарок, и уехала, куда глаза глядят.

Так я оказалась в вашем городе. И здесь покатилась, полетела вниз: случайные знакомые, рестораны… Чем бы это все кончилось, не знаю, если бы на моем пути не появился новый человек. Он ворвался в мою жизнь, как смерч, как ураган, все сметающий на своем пути, и не было никого, кто мог бы меня от него спасти. Я была одна перед этой стихией. Глупая, доверчивая, с открытой настежь душой.

Иван Васильевич, вы упрекаете меня в том, что я полюбила парня, которого совершенно не знаю. А как иначе? Может быть, сначала надо узнать, где он работает и сколько получает, и уже потом, взвесив все, сказать себе: «Ну что ж, в этого стоит влюбиться»? Нет, я не такая.

Он меня взял с собой на юг, преподносил подарки. Целыми днями мы были вместе, загорали, отдыхали, веселились…

Вы, Иван Васильевич, упрекнули меня в неискренности, в том, что я не выдала человека, с которым совершала квартирные кражи. Я считаю, что уважение к доверенной тебе тайне говорит о порядочности. Каждый, кто нарушает слово, достоин называться предателем. Вы же сами говорили, что за это на войне расстреливали. Я люблю этого человека, надеюсь на скорую с ним встречу и желаю ему добра.

В колонии мне тоскливо и одиноко, и это тогда, когда вокруг тебя столько сверстниц. Здесь есть все, нет только свободы. Оказывается, какая это важная штука. Это, как зрение: потеряешь, сразу поймешь, как трудно жить без глаз. Никогда не думала, что мне придется встречать праздники и дни рождения со слезами на глазах…

Я совсем, видимо, пропащая. Пока меня спасает на этом свете только любовь, чистая, как голубь.

Не судите меня строго. Будет время, напишите.

4.09.

Лаврова Лариса».

«Лариса, здравствуйте!

Вчера получил письмо от вашей мамы. Она с горечью сообщает, что вы ей мало пишете. Я понимаю, что вы продолжаете на нее обижаться. Это плохо. У вас сейчас нет более близкого человека, чем она. Пожалейте ее. В вашем с ней разрыве повинны вы, Лариса! В своем письме вы привели пример с потерей зрения. Удачное сравнение. Только тогда вы поймете, что такое мать, когда ее не будет. Не делайте новых ошибок.

Мне показалось, что первых два письма вы мне написали с определенной целью: разузнать о своем дружке. Вдруг я случайно проговорюсь. Твердо уверен, что вы не получаете от него ни строчки, не знаете, как с ним связаться, где его отыскать и поэтому решили сделать это через меня.

Могу сообщить, что все время искал его. Собирал доказательства его преступной деятельности. Помогли люди. А действовал он хитро. В отличие от вас не оставлял своих отпечатков пальцев, не торговал крадеными вещами, предоставляя это право вам. Ведь так?

Многое о его личности я узнал недавно. Помните, у вас пропало серебряное колечко с бирюзой, подаренное мамой? Вы тогда считали, что потеряли его. Я установил, что ваш приятель его украл и продал продавщице из винного отдела. Нужны комментарии?

Думаю, если бы его сейчас спросили: «Кто такая Лариса Лаврова?» — он бы лишь пожал плечами. Кстати, встречаясь с вами, он успел завести себе новую подругу и неизвестно, чем бы закончился ваш роман, не вмешайся сотрудники милиции.

Я все размышляю: зачем вы ему были нужны? Почему именно вас он повез с собой на юг?

По закону я должен спросить у вас: «Будете ли вы в деле по обвинению Зверева Сергея Филипповича гражданским истцом»? Так ведь его зовут, или Серега Кардан среди таких, как он.

Вы говорите о любви. Конечно, о вкусах не спорят, но трудно поверить в это высокое чувство у мужчины и женщины с нечистой совестью. Настоящая дружба и любовь не терпят эгоизма, обмана, раболепия и корысти. Еще древний философ Цицерон сказал, что «дружба возможна только между честными людьми».

Такие, как Кардан, в трудную минуту вместо того, чтобы протянуть руку, подставляют ногу. До встречи с ним вы, Лариса, споткнулись, но еще могли найти верный путь… Увы…

Кстати, сейчас веду уголовное дело по обвинению одной девушки, которая работала кассиром на заводе. Представляете, получила в госбанке тридцать тысяч рублей и скрылась. И вроде бы неплохая девушка. Все только диву даются, а я подозреваю, что не обошлось здесь без ловкого «жениха»…

Вы еще молоды, все, как говорится, впереди. Мудрецы считают: удачи переживать труднее, чем неудачи. Вам необходимо собрать в кулак волю и доказать всем, что вы в жизни еще многого добьетесь.

Я знаю человека, который полюбил девушку. Сделал ей предложение. Сам он в ту пору работал слесарем, образование имел восемь классов. Не успел выучиться, война помешала. Ее родители, узнав о предложении, категорически воспротивились браку. Их единственная дочь, без пяти минут инженер-экономист, была достойна, на их взгляд, лучшей доли. Свадьба не состоялась. Он тяжело переживал происшедшее. Потом уехал. Спустя несколько лет знакомые узнали что живет он в другом городе, окончил вечернюю школу, юридический институт, защитил диссертацию. Потом его направили работать сюда Случайно встретил свою бывшую любовь. У нее семейная жизнь не сложилась. Невольно вырвалось горькое признание: если бы не мать с отцом… В ответ неожиданно услышала благодарность: «Если бы не твой отказ, возможно, мне не хватило бы сил на учебу. Уж очень больно ты задела мое самолюбие…»

Вам, Лариса, тоже нужно проявить свой характер. Вы еще встретите настоящую любовь. Светлую, бескорыстную. Но ее нужно заслужить, мужчины любят нравственных женщин.

Желаю вам здоровья и стать добрым человеком.

6.12.

Землянин».

«Уважаемый Иван Васильевич, здравствуйте!

Не сердитесь на меня за письма. Я знаю, что у вас столько работы, а тут еще я со своими проблемами. У меня в колонии была мама. Целый день мы радовались и… плакали. Вас вспоминали.

Недавно мы ездили в колхоз. Нам после работы устроили обед. Налили каждой по банке молока. Оказалось, так здорово есть, когда ты честно заработала этот обед. И молоко было таким вкусным. А то я вкус молока стала забывать…

Вчера к нам приезжали шефы — студенты университета. Молодые, веселые ребята. Устроили для нас концерт художественной самодеятельности. Потом нам разрешили с ними потанцевать под радиолу. Радости, сами понимаете, не было конца. Я стояла с девочками в стороне, вдруг ко мне подошел парень и пригласил на танец. Я не ожидала и растерялась. Оглянулась на воспитательницу. Она мне слегка кивнула и улыбнулась. Студент оказался застенчивым и все молчал. Я тоже боялась сказать слово.

А вечером я ревела. Не могла раньше представить, что радости для меня будут оборачиваться слезами. Как это горько и обидно. Обидно за свои ошибки… К своему прошлому я отношусь с брезгливостью. Прежде мне хотелось романтики, внимания. Теперь-то, понимаю насколько гнусной, подлой и низкой была эта «романтика». Просто-напросто я была дурой. Жила одним днем. Только сейчас я поняла, что без труда жизнь неинтересна.

Мне стыдно, что я гордилась дружбой с преступником. Здесь решила закончить десятый класс.

Если вы что-то хотите у меня спросить по делу, задавайте вопросы, расскажу все. Будете у нас — обязательно заходите, мне хочется с вами увидеться, посоветоваться.

8.09.

Лариса».

…В комнату свиданий Лариса вошла тихо, осторожно прикрыв за собой дверь. Увидев Землянина, она вздрогнула, кивком головы поздоровалась и опустила лицо. Встреча со следователем оказалась не такой, как она себе представляла. В простеньком темно-синем платье с белым воротничком она остановилась посредине комнаты, покусывая губы. Иван Васильевич поспешил ей навстречу, протянул руку.

— Я приехал… Надеюсь поговорить с вами о Сергее Звереве.

Она вздрогнула, по ее лицу пробежал испуг. Она подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу. Несколько секунд постояла молча, потом, что-то решив, круто повернулась.

— Простите меня, — Лаврова косилась на стену, боясь посмотреть ему в глаза. — Я поступила неразумно, пригласив вас сюда. Вы все знаете сами. Мне добавить нечего…

— Что ж, очень жаль. Очень. Я-то надеялся… Но так или иначе я обязан вас допросить. Хотите вы этого или нет, вы же обязаны отвечать на вопросы.

Лариса вспыхнула. С трудом сдержалась. Потом подняла лицо: в нем было столько боли и страдания, столько раскаяния… Во взгляде перемешались: любовь и ненависть, страх и решимость рассказать правду. Помолчав, произнесла упавшим голосом:

— Когда я писала вам, мной руководил рассудок. Я понимала, что все нужно расставить на свои места… Но сейчас сердце мне подсказывает другое. Я, конечно, перед вами виновата…

Следователь нахмурился. Глубоко вздохнул.

— Он же украл у вас колечко, мамин подарок. Ему и в этом предъявлено обвинение.

— Я прощаю ему…

— Зато государство не прощает. И потом, меня интересуют кое-какие обстоятельства. Например, много ли у Зверева было денег?

— Пожалуй, да.

— Вы на юг ездили на чьи деньги?

— У меня своих было сто с лишним рублей… Но больше тратил, конечно, он.

Допрос для Ларисы начинался неприятно. Она понимала, просто так он не закончится: не зря Землянин приехал далеко.

— Не видели ли вы у него пачки денег в банковской упаковке? Что такое банковская упаковка? Кассир в банке небольшую пачку накрест заклеивает бумажной лентой.

— Видела… Две такие пачки.

— Когда?

— Во время поездки в Сочи.

— Мне необходимо знать все о вашем знакомстве. С самой первой минуты… Вопрос весьма важный. Надеюсь, вы это должны помнить?

— Познакомилась с Сергеем на вокзале. Сидела там, как неприкаянная, не знаю зачем, — она нервно комкала в руках носовой платок. Глаза наполнились слезами. — Я сидела в зале ожидания, он ко мне подошел. Разговорились. Зверев представился мне корреспондентом газеты, пригласил в буфет. Ну, выпили. Может, из-за того, что я находилась в безвыходном положении, может быть, он, действительно, интересный человек, вечер мы провели вместе. Все было не так уж плохо. Правда, через день я увидела его с одной девицей…

— Интересно.

— Это была всего лишь его двоюродная сестра.

— Когда произошла встреча?

— По-моему, в конце апреля.

— Опишите сестру.

— Ничего особенного. Высокого роста, в очках. Она смотрела на него восхищенными глазами.

— А одежда? — как можно спокойнее спросил Землянин.

— Сейчас вспомню. Значит, демисезонное пальто темно-сиреневого цвета, сапожки…

— А почему вы решили, что это была его родственница? — следователь сделал равнодушное лицо.

— В тот день он не пришел на свидание. Я почему-то пошла на вокзал. Неожиданно я увидела его с этой девушкой. Он меня тоже заметил. Подошел и объяснил. Потом они поехали на электричке.

— В каком направлении?

— В сторону Сергиевки.

Землянин увидел, что Лариса стала еще красивее. Есть женщины, которые чем старше становятся, тем интереснее.

— А вам Зверев не предлагал устроиться на работу?

— Было дело. Я ходила на автобазу, вела переговоры.

— И кем же вы хотели устроиться?

— Он предлагал кассиром…

Следователь понял, что находится близко к истине. От волнения он встал со стула и прошелся по комнате. Он не любил эффектные приемы, но тут не удержался.

— Хотите назову точную дату, когда вы видели Зверева с девушкой?

— …

— Двадцатого апреля.

Она с удивлением посмотрела на него.

— Может быть.

— Вы, конечно, узнаете ту спутницу Зверева, если я вам покажу ее фотографию среди других?

— Давайте, попробую.

— Ну, какая? — Землянин разложил на столе несколько снимков.

— Вот! — ткнула Лариса пальцем на фотокарточку беззаботно улыбающейся девушки.

— 20 апреля, получив в госбанке тридцать тысяч рублей, эта девушка исчезла. Я думал, что она уехала с деньгами далеко. Было у меня и другое подозрение… Теперь я считаю, что ее труп нужно искать в районе Сергиевки. Дорого же она заплатила, поддавшись на уговоры Кардана. А тот, выходит, по-своему рассчитавшись с ней, укатил мило развлекаться с вами, Лариса… Прихватив деньги в банковской упаковке…

«…Иван Васильевич, здравствуйте!

Срок мой подходит к концу. Помогите начать все с начала. Вы, вернувшись с фронта, сумели одолеть ученье, нашли дело по душе. Конечно, равняться нам с вами нельзя, но я хочу, чтобы вы были для меня примером на всю жизнь…»

БИОГРАФИЯ МУЖЕСТВА

1932

На снегу, покрытом ледяной коркой, четко отпечатались следы подков. Василий Токарев настигал конокрада. Работника милиции вызвали в кооператив «Смычка», можно сказать, прямо из зала суда. Василий раскрыл в Загорском районе крупное хищение зерна. На скамью подсудимых попали три десятка человек, двух главарей приговорили к расстрелу. Дело закрыли. Токарев собирался хоть немного передохнуть…

Деревня осталась далеко позади, а вор был совсем близко. Внезапно он обернулся, и тут же раздались выстрелы. Токарев не успел порадоваться тому, что пули пролетели мимо, как оказался в двух шагах от стрелявшего. Завязалась ожесточенная схватка, в которой победителем вышел Василий. Сколько раз ему приходилось смотреть смерти в лицо…

Люто ненавидели молодого сотрудника подмосковной милиции кулаки, грабители, прочая нечисть. Он вел с ними беспощадную борьбу. Токарева посылали на самые трудные участки. Смелость, решительность, высокое понимание своего долга — как эти качества пригодились Василию Павловичу Токареву, когда коварный враг обрушился на нашу землю!..

Великая Отечественная война застала Василия Павловича на посту заместителя начальника Звенигородского райотдела. Вскоре его вызвали в областной штаб партизанского движения и поручили сформировать милицейский отряд мстителей, подготовить базы.

Когда фашисты вступили на территорию района, партизаны под руководством Токарева совершили немало дерзких операций в тылу захватчиков. Особо отличились диверсионные группы, которым командир уделял много внимания.

Однако основной задачей был сбор разведывательных донесений. Переданные частям Красной Армии, эти сведения приносили неоценимую пользу.

Пришла Победа. Василий Павлович снова надел милицейскую форму, продолжал бороться с преступностью еще много лет. Его путь — образец беззаветного служения народу, делу, которому отдана вся жизнь без остатка. Орденами Ленина, Красного Знамени, Красной Звезды, многими медалями отмечены заслуги полковника милиции Токарева перед Родиной.

ОБ АВТОРАХ

СИТНИКОВ П. А. Родился в 1920 году в Кировской области. Окончил Кубанский педагогический институт. Участник Великой Отечественной войны. Работал в партийных органах, был учителем. В настоящее время — на пенсии. Живет в г. Майкопе.

ПЕРШАНИН В. Н. Родился в 1949 году в Ульяновской области. Окончил Волгоградский педагогический институт. С 1973 года служит в органах внутренних дел. В настоящее время работает в УВД Волгоградского облисполкома. Капитан милиции. Выступал с рассказами и очерками в местной печати.

ХЛЫСТАЛОВ Э. А. Родился в 1932 году в г. Москве. Окончил Всесоюзный юридический заочный институт. В настоящее время работает в МВД СССР. Подполковник милиции. Публиковался в центральной и местной печати. Автор пьесы «Решающий довод» и книги «Решение. Записки следователя».

Примечания

1

Натуральное пугало — (нем.).

Content

Библиотечка журнала «Советская милиция» 4(28), 1984

ПО ЗАКОНАМ МУЖЕСТВА

АВТОРУ ПОБЕДЫ ПОСВЯЩАЕТСЯ Герой Советского Союза В. КАРПОВ, секретарь правления Союза писателей СССР

Петр Ситников ПО СЛЕДУ ОБОРОТНЕЙ Повесть

ПОИСК НАЧИНАЕТСЯ

НЕОЖИДАННЫЕ НАХОДКИ

РАСПЛАТА

Владимир Першанин ДОРОГА Повесть

Эдуард Хлысталов ЧЕТВЕРТОЕ ПИСЬМО Рассказ

БИОГРАФИЯ МУЖЕСТВА

ОБ АВТОРАХ

Примечания