Лидия Андреевна Сычёва

Мёд жизни

Рассказы

Твой день

…Мальчик-врач цеплялся за неё – может, ему просто было скучно этой ночью, может, он ещё не привык к благоговейному вниманию родственников, а может, он поддался силе её мольбы; она наплакалась, глаза её набухли, лихорадочно горели.

Мальчик всё говорил и говорил, серьёзно, внушительно, она половину не понимала, потому что выпила много валерьянки, отупела и отяжелела от неё, она, когда выходила из дома, бросила в сумку молитвослов, валерьянку и планшетник.

Мальчик был высокий, хорошо сложенный, в голубой врачебной робе и синей шапочке, в белых докторских бахилах с завязочками, у него были большие умные глаза, карие, внимательные, у него были длинные руки с длинными чистыми пальцами (руки он скрестил на груди), у него был чёткий, с хорошей дикцией, голос. Было два часа ночи, но мальчик – дежурный врач – был свеж, полон сил и здоровья. Она смотрела в его глаза, она кивала его словам, а сама почему-то вспоминала, как ехала сюда на метро и, чтобы отвлечься, читала с планшетника материал к работе.

Потом она вышла на улицу, спустилась с метромоста, бежала к пазику-маршрутке, водители были кавказцы. Потом они ехали по Можайскому шоссе, тут всегда были пробки, потому что на разделительной полосе что-то строили, ночью тут горели огни, а днём забивали сваи; днём сияло солнце, из ТЭЦ белыми клубами поднимался дым, и звонко ухали металлические механизмы, разнося по округе тяжелый, нутряной звук прессуемой земли.

Она увидела его в приёмном отделении, в самом конце длинного тусклого коридора, в одиночестве сидящим на банкетке, и в первые секунды не узнала его – лицо было кирпичного цвета, состарившееся, с чуть изменёнными чертами (в них читалось что-то безумное), и в ответ на это безумие (она уже узнала его, но как бы «отказалась» от него в эти секунды) в ней шевельнулось инстинктивное отвержение, она, видевшая его только в ореоле торжества, силы и красоты, не желала признавать в нём того, кого любила.

Но он уже узнал её, и сквозь черты, искаженные безумием, вдруг проступила изумлённо-жалкая улыбка, как будто ему, обречённому, находящемуся по ту сторону жизни, вдруг блеснула надежда на спасение.

(«Какие друзья? – скажет он ей потом. – Все последние годы, всё своё свободное время я только с тобой; друзья все отпали, они перестали звонить, чего звонить, если я не с ними?»)

Он не любил мобильный, выключал его – «он мешает мне думать, я словно на привязи, когда телефон включен, в любой момент меня могут дёрнуть».

Впервые за всё время их знакомства она увидела его полностью разоружённым и обессиленным, и она горько заплакала.

Она не то чтобы поняла или почувствовала, она увидела, что он – на краю смерти, у пропасти, и она не знала, как его спасти. Она плакала, а он, он пытался её утешать!.. По правде говоря, у него не было на это сил, и, понимая это, она пыталась сдерживаться. Она стала кидаться к врачам, звала их к какой-то работе, побуждала, просила; они были как сонные мухи, как механизмы, как автоматы, и ей никак не удавалось их растормошить.

Позже, в другие дни, когда она вечерами выходила из больницы через приёмное отделение (центральный вход уже был закрыт), она ни разу не видела такого горя и такого отчаяния, как тогда у неё; всё шло деловито, своим чередом, привозили молодежь с травмами, стариков и старух в окружении родственников, да, было беспокойство, участие, переживание, но была и молчаливая покорность, готовность к любому развитию событий. А может, они, эти сдержанные люди, так верили в исцеление?

– Что с ним?

– Ну, пытаемся понять… ОРЗ, наверное… Температура…

Терапевт на приёме была ласковая, миловидная, но совершенно бестолковая.

– Я, конечно, не врач, не могу вам советовать, но он на адскую головную боль жалуется…

Терапевт, видя её рыдания, вздохнула и снизошла – назначила компьютерную томографию мозга.

Она сама, вместе с женщиной-санитаркой, завезла его на каталке к аппарату-капсуле, сняла ботинки, уложила на холодное клеенчатое ложе. Черты лица его заострились, отяжелели. Смерть была рядом. Она уже распахнула свои холодные чертоги, манящую бездну, путь в пустоту, туда, где не будет страданий, отчаяния, жизненной мелкоты.

Исследование затянулось, она попыталась подсмотреть в щелочку.

– Закройте дверь! – рявкнула врач при капсуле. – Ждите результат на каталке! Не поднимать голову! – это Ване.

«Во! Он два часа у вас в приемном покое просидел, никто ничего не делал, а теперь, оказывается, и вставать нельзя!»

Наконец каталку вывезли из кабинета.

Она держала его пальто в руках, пакет с обувью. Слёзы всё текли и текли у неё по лицу.

– Не плачь… – Видно было, как тяжело ему говорить.

– Это так… Не обращай внимания… Нервы просто…

Уже был вечер, за окнами темно. Шла рутинная работа – писались бумаги, вызывались в кабинеты пациенты, бестолково толклись родственники.

– Скорей бы лечь…

– Потерпи… Ты ведь лежишь на каталке, всё лучше, чем сидеть.

Пришла женщина-санитарка – высокая, с крашеными в шоколадный цвет волосами, с вишнёвой помадой на губах, с подведёнными чёрным глазами. Ухоженная, внимательная. Махнула рукой:

– Вези сюда.

Она неумело, торопясь, закатила каталку в узкую комнату.

Санитарка наклонилась и громко спросила:

– Вы доверяете этой женщине свои вещи?

– Что?

– Вещи, говорю, ей доверяете? Она вам кто? Вещи либо она заберёт, либо в подвал сдадим.

– Я заберу, заберу, – засуетилась Женя.

– Снимаем всё. Рубашку, брюки, носки (снимите ему носки), часы, трусы.

– Да трусы же зачем? – Он стал слабо сопротивляться.

– Затем, так положено.

– А куда, куда его?

– В палату, – неласково отвечала санитарка.

«В палату? – Она плохо соображала. – Но зачем всё снимают, если в палату?»

– Вы сейчас с нами пойдёте, а вещи соберите. У вас есть пакет?

– Нету.

– Я вам дам. – Видя её отчаяние, санитарка смилостивилась, вынесла ей огромный чёрный чехол – для трупов.

– А что с ним?

– У врача спросите.

Она побежала к ласковой, миловидной терапевтке.

– Извините, я по поводу Рязанцева… Что с ним?

Терапевт смотрела в бумаги. Ответила сухо, совсем нелюбезно, без всякой ласковости:

– Инсульт.

– Инсульт? – Она охнула.

– Да, обширный инсульт, – зло добавила терапевт и отвернулась.

«Она его похоронила», – мелькнуло у Жени.

Санитарка везла его к лифту на каталке, он весь был в кипенно-белой простыне, как в облаке, как на небе.

Неужели Бог заинтересован в том, чтобы мы страдали, умирали, мучились?

«Почему мне так хорошо с тобой?» – много раз спрашивала она его.

«Потому что за нами стоит красота».

Лифт. Очень раздумчивый, с западающими кнопками. Бесполезно его торопить, жать на «закрытие дверей» – он живёт своим ритмом. Больше четырех человек не берёт, независимо от комплекции.

– Не трогайте его, он сам знает, когда ехать, – мудро посоветовала Жене медсестра, когда она стала нервно жать на кнопки.

Через день Женя, уже сама в белом халате, советовала новичкам-посетителям как завсегдатай: «Не трогайте, он знает, когда ехать».

Лифт, как путь в рай или в ад. Как переправа через Лету. Лифт, как обновлённый чёлн Харона. Седьмой этаж, дальше только небо.

Бело-голубая вывеска «Нейрореанимация», граница между жизнью и смертью. У дверей кнопка – для вызова врачей. Угрожающая надпись: «Посторонним вход строго воспрещён» – с тремя восклицательными знаками.

Увозили как в облаке – в белоснежной пене простыней. Он, на порожке, где санитарка с коляской запнулась, слабо махнул ей рукой. Створки двери сомкнулись.

«А если бы я не приехала?»

«А если бы я не рыдала, не кидалась к врачам в приёмном?»

Она сидела на банкетке совершенно обессиленная – от пережитого потрясения, валерьянки, слёз. Слёзы бежали ручьём, она их вытирала бумажными носовыми платками, упаковка уже кончалась. Она не могла остановиться, собраться, сосредоточиться. 19.50 на часах.

Вышел врач в голубой униформе, высокий серьёзный мальчик с умным, строгим лицом. В руках у него – история болезни.

– Вы – родственница? – участливо глядя в её зарёванное лицо, спросил мальчик.

– Нет, я коллега Ивана Сергеевича, – твёрдо сказала Женя.

– А родственники где?

– Жена – дома, она больна. А сын – в другом городе.

– Могу ли я вам доверять? – задумался мальчик.

– Так всё равно больше некому! – воскликнула она.

– Я тогда запишу ваш телефон. – И мальчик вписал его в историю болезни. – И вот что я вам скажу: ситуация критическая, в ближайшие часы нам может потребоваться человек, который даст санкцию на нейрохирургическую операцию.

Ужас, видимо, так явно отразился на её лице, что мальчик поторопился её успокоить:

– Вы не думайте, мы всё делаем, что нужно, помощь пациенту оказывается.

– Да он у вас два часа в приемном просидел!

Мальчик поморщился:

– Это непорядок, конечно. Но мы отвечаем за него с момента поступления в отделение, видите, в истории болезни записано: 19.50. – И мальчик показал ей строчку с датой и цифрой. – Так вот, я вызвал мобильную нейрохирургическую бригаду для консультации, если они скажут, что нужно немедленно оперировать, мне будет необходимо письменное разрешение родственника.

– А вы сами как считаете, потребуется операция? – Женя заглядывала в его глаза, и, наверное, была в эту минуту очень жалкой.

Мальчик задумался.

– Понимаете, любая операция на мозге – это огромный риск для пациента… Но иногда приходится выбирать из двух зол меньшее.

– А когда будет бригада?

– Не могу сказать! Может, через 15 минут, а может, через 6 часов! Они же и по другим больницам смотрят пациентов. В общем, ищите родственников, а я пойду посмотрю, что там…

Она включила мобильник Вани, пролистала телефонную книжку, нашла номер сына. Вот, через минуту в его жизни всё изменится. «До» и «после»…

Она набрала номер со своего телефона. Трубку взяли, раздраженно сказали «да». Слышно было, как рядом плакал ребёнок.

Она начала издалека:

– Здравствуйте! Я коллега Ивана Сергеевича…

Там, в другом городе, взрастала новая жизнь, плакал ребёнок, а тут, возле голубой вывески «Нейрореанимация», она тоже плакала, по-детски, не зная, как победить беду…

– Вы только маме ничего не говорите, домой не звоните, ладно? У мамы сахарный диабет, ей нельзя волноваться, она, если узнает, что отец в реанимации, не представляю, что с ней будет… Пусть думает, что в терапии, я сейчас ей позвоню, скажу, что всё нормально, что я с отцом говорил.

– Да, да, конечно.

– Я сейчас еду на вокзал, беру билет, я утром буду!

– Я вам позвоню, как бригада приедет, какой вердикт.

– Да, да, я буду ждать! И – спасибо вам огромное, что вы сейчас там. Пожалуйста, не оставляйте отца!

– Ну что вы! Иван Сергеевич столько для меня сделал…

«Пусть он лучше погибнет, чем потеряет разум», – вдруг смирилась Женя. Представить его сумасшедшим, парализованным, его, такого победительно-сильного, могучего и красивого?!

«Господи, сделай так, как лучше для него! Если ему легче будет от смерти, то я согласна. Пусть даже я останусь одна, пусть я буду страдать и мучиться, но только бы ему было лучше!»

Никогда она не подозревала в себе такой самоотверженности и смирения!

Мобильная бригада нейрохирургов состояла из трех человек – усатого матёрого мужика с чемоданчиком, женщины пенсионного возраста с седыми волосами и хмурого парнишки-студента. Они появились из лифта внезапно, уверенно распахнули дверь со строгой надписью и двинулись в глубь отделения, оставляя грязные следы на линолеуме.

Дверь захлопнулась.

Она ходила как заведенная – туда-сюда, и механически, будто выполняла незримый урок, твердила «Отче наш».

Бригады не было долго – наверное, минут сорок.

«Бумаги пишут», – догадалась она.

Наконец они вышли.

Женя бросилась к матёрому:

– Что там?

– Операцию делать не будем – может не пережить.

– А прогноз?

– Тут вам никто не скажет. В любой момент давление может подскочить, повторный инсульт, и…

– Он в сознании?

– Сейчас спит. Третий и пятый день станут решающими.

Она оделась, взвалила на плечо огромный черный мешок с вещами, вышла на улицу. Было около трех ночи, но ей совершенно не хотелось спать. Она поймала частника на новенькой белой иномарке, и он повёз её домой, на другой конец Москвы. Играла бойкая музыка. Водитель, молодой кавказец, развлекал её разговором, она поддакивала, понимая, что беседа ему нужна, чтобы не клонило в сон. Он рассказывал историю про кредит, на который он взял эту машину (это была редкая и дорогая марка, она тотчас забыла название), кавказец не бил машину в пробках, берег от кучной езды и выезжал на промысел ночами, когда пустые дороги и щедрый клиент.

Это был какой-то иной, параллельный её бытию мир, она ехала в роскошном авто с погребальным мешком, в котором были сложены – кое-как – вещи Вани: пальто, брюки, кепка, шарф, рубашка в крупную клетку – она ему очень шла, впрочем, ему всё шло; и часы – её всегда возмущало, зачем он носит такие тяжелые, «брутальные» часы, а он ими дорожил – подарок сына…

Водитель уже нахвастался и даже из вежливости спросил, почему она возвращается так поздно и что в мешке. Она ответила уклончиво, без подробностей, не желая сбивать его с весёлого настроя. «Ещё настрадается, молодой…»

Она проснулась, будто от толчка, рано. «Что же вчера было плохого?» И тут же воспоминания вчерашнего дня и ночи вернулись к ней, и она даже застонала от боли…

Дверь в отделение была приоткрыта. Женя заглянула в щель, пытаясь прислушаться к разговору в ординаторской. Кажется, говорили о Ване, но ей ничего не удавалось разобрать. Тогда она выдвинулась чуть сильней, и в этой позиции её застал вышедший из палаты врач.

– Что вам? – Он спросил неласково, почти грубо.

– Я вот… к Рязанцеву… вечером поступил. – Она с ужасом чувствовала, что сейчас, против своей воли, разрыдается.

– Пройдите, – кажется, чуть смягчаясь, сказал врач, – в 14-й палате он.

(Что значит это разрешение? Он так плох, что мне разрешают на него взглянуть? И почему «пройдите», если написано «посторонним вход воспрещен»?)

– Халат только наденьте, – приказал врач.

(За дверью на гвоздике висело несколько халатов.)

Она робко толкнула дверь.

Ваня лежал к ней лицом на высокой, как трон, кровати, весь опутанный проводами, с раскинутыми («как на распятии» – ужаснулась она) руками.

Он спал.

– Здравствуй, сынок. – Он слабо шевелил губами. И то, что они с Колей вошли вместе, его не удивило.

– Может, мне выйти? Вы что-то хотите обсудить?

– Нет, будь на месте, – даже такой, беспомощный, весь перевитый проводами, прикованный к реанимационной кровати, он управлял ими.

– Что ты сказал Коле?

– Он сам мне всё сказал. «Пап, ты не волнуйся. Я всё понимаю. Я маме ничего не скажу».

– А ты…

– А я сказал, что я без тебя умру. И что пусть нас Бог судит, Он нас соединил.

У каждого свои возможности для отвлечения от главного, от сути жизни. У кого-то – лишняя тряпка, лишняя тарелка супа, поездка в Дубай… У неё была новая работа. Она ею увлекалась, а жизнь проходила мимо, мимо. А главное, они с Ваней стали реже видеться. Он не протестовал. Он просто попал в реанимацию.

– Спасибо вам. – Коля смотрел на неё мученически-благодарно. – Я, знаете ли, отцу хочу сиделку нанять…

– Нет-нет! Я всё сделаю!

Коля ничего не ответил, только махнул рукой и отвернулся.

Это самое трудное: оправдать свою любовь, когда она со всех сторон грех. (Как будто жизнь вообще – не грех! Но зачем же тогда все эти копошения, если с самого начала всё – грех?!)

Дело было не в том, что он был лучший для неё, это понятно, без этого никакой любви не бывает, а в том, что он был лучший вообще. Лучше всех.

(Потом она у него спросит: «А тебе встречались в жизни мужчины сильнее тебя духом?» И он, после раздумья, отрицательно покачает головой.)

Да, всё дело в нём, в его исключительности! Женя впадала в самоуничижение. Но и тут Ваня всё выравнивал и приводил к гармоническому виду:

– Если бы дело было только во мне, то, выходя, допустим, на луг, где пасутся козы, коровы, я бы чувствовал то же самое, что и в твоих объятьях…

Женя хохотала – так наглядно и точно он объяснял.

Она ещё не готова была понять, что и она, соединившись с ним, уже не такая, как все, а избранная. Пусть и светящая отраженным светом, но – его светом.

– Ты знаешь, сколько женщин признавались мне в любви?! Я ни одну из них даже не помню. А с тобой я всё время в мыслях…

«Как же я пойду на работу?» Заплаканные глаза, набухшие веки. В подземном переходе она нашла ларёк с оптикой, но тёмных очков от солнца почти не было – не сезон. Она выбрала с широкими стёклами, чтобы максимально закрывали лицо. Очки были не по размеру, сдавливали голову. Она поразилась, каким тёмным стал мир (день и так был пасмурный, без солнца). «Мир без Вани, наверное, будет для меня только таким».

Она зашла в храм в неурочный час. В огромном пространстве бродили неприкаянные фигуры. Она купила свечей и попыталась найти «знакомых» святых, но слёзы так лились из глаз, что она почти ничего не видела.

– А вы поставьте свечу к этой иконе – 12 святых целителей – и половина ваших бед уйдет.

(Наверное, это был ангел-хранитель в образе сердобольной, интеллигентной женщины.)

Она поставила свечу, и её пронзила такая боль, что она невольно вскрикнула и разрыдалась. О чем она молилась? Не о себе. О нём. Пусть ему будет легче!

(И эта же амплитуда – между силой воли и чуткостью, ранимостью – только много больше – была в нём.)

Сердце её плавилось как воск, плакало свечою в высоченном, величественном храме, где она была так мала.

Как знать, может быть, они последние настоящие влюблённые на всей Земле? Может быть, на них-то и держится весь мир?

Циммер куражился. Самовыражался, самовозбуждался, лил потоки словесной патоки, расцветал, вдохновляясь собственной демагогией. А то вдруг приходил в себя и говорил вполне трезвые вещи, но тут режиссёр Игорь, пытаясь «завязать диалог», простодушно высказывал дельные предложения, и тогда грязевой поток открывался у Циммера с новой силой.

«Пропади ты пропадом», – с отчаянием думала Женя, украдкой поглядывая на часы.

Она вспоминала, что в тот самый день, когда с Ваней случилась беда, они не смогли встретиться – Циммер вызвал съемочную группу на внеплановое совещание и три часа, не замолкая, нёс полную ахинею, глумился над ними. Зато встречаясь с руководством, их начальник истекал подобострастием, волшебно преображаясь в саму любезность.

Работа – продюсер на телевидении – ей очень нравилась. Найти её было большой удачей.

– Зачем мы всё это слушаем? – вскинулся Игорь.

Женя апатично пожала плечами.

– Терпеть ваши оскорбления мы больше не намерены. Вы абсолютно непрофессиональный человек. Мы увольняемся.

Она внутренне ахнула: рафинированный атеист сделал то, на что она, наверное, никогда бы не решилась! Унижение так и длилось бы, высасывая из неё силы, делая её недостойной Вани.

– Да пожалуйста! – истерически вскричал Циммер. – Скатертью дорожка. Видали мы таких!

Она потеряла престижную работу с хорошей зарплатой, и с какой радостью!..

Дома она сказала сыну, что уволилась. Костя кивнул. Он, такой чуткий и ревнивый, ничего не спрашивал: где она бывает, уходя с утра и возвращаясь ночью, почему так похудела и почему у неё тревожные, исплаканные глаза.

Женя поняла, что значит «ослепнуть от горя» – у неё резко упало зрение. Сидела, подшивала домашние брюки. Тыкала ниткой в иголку – наугад, не видя. «Возьми, не пожалеешь, – убеждала её торговка. – Я тебе со скидкой продам, потому что с манекена. У меня и зять носит, и муж. В них не только по дому, но и по улице можно ходить. Российского производства!»

И действительно, Ване полюбились эти брюки, понравились. Вот что значит, когда с хорошим сердцем проданы.

Одежду она выбирала с большим тщанием, и ложки – чайную и столовую, и вилку (потом докупила). «Столовое серебро» для больницы.

Она всё время теперь ставила себя на место других, тех, кому было ещё хуже, и ужасалась. На банкетке у входа в нейрореанимацию плакали молодые женщины – Лейла и Роза, жена и сестра. У Тимура обширный инсульт, «на полголовы».

– Он выздоровеет! Он справится, он сильный! – уговаривали они друг друга.

Через сутки врачи нашатырем приводили в чувство упавшую в обморок Лейлу. После, прибитые горем, в черных платках, женщины приходили в отделение за справкой.

Она шла по коридору нейрореанимации, стеклянная стена отделяла её от пациентов: бесформенные тела в памперсах, старухи с обнажёнными сумками грудей, испитые небритые мужчины, покалеченные в авариях парни, перекошенные инсультами старики, синюшные женщины с бессмысленными лицами; они были опутаны трубками, подключены к мерцающим огоньками аппаратам, они походили на гигантских, прикованных к опорам осьминогов, они стонали, хрипели, испражнялись, кто-то кричал в безумии…

«Да это же ад, страшный суд!» – ужаснулась она.

Заведующий отделением оказался душевным, улыбчивым мужчиной средних лет. «Ему бы психотерапевтом работать!» – подумала Женя, робко вглядываясь в ясные глаза в опушке из густых ресниц. Павел Николаевич сидел в своём светлом, уютном кабинетике за компьютером и деловито, двумя пальцами, печатал врачебную бумагу.

– Я вам разрешаю бывать в отделении, ухаживать за пациентом. Мы его отдельно положили, а то ему будет со всеми шумно, видите, какой у нас контингент…

– Спасибо вам огромное!

– Если будут какие-то проблемы, сразу зовите дежурного врача.

Ваня лежал в палате с глухой, а не стеклянной перегородкой, через стенку от ординаторской. Над кроватью – номер «16». Это была заброшенная палата-кладовка, огромная комната с высоченными потолками. За ширмой в обилии громоздились ящики с физрастворами, медоборудованием, рядом стояла заправленная чистым кровать.

Места было много и воздуха много, и было огромное окно с жалюзи. Днём, когда в него било солнце, Женя закрывала створки. Присмотревшись к действиям врачей, она научилась мерить давление на огромном аппарате, где бойко бежали кривые сердечного ритма. («Вы аккуратней только, – сказала медсестра, – аппаратура очень дорогая, не расплатитесь, если поломаете».)

Но Женя ничего не поломала. Здесь, в реанимации, она сама возвращалась к жизни, к тому высокому напряжению, в котором жила их любовь, к сверхчувству, имевшему свои права – поверх жизненных предписаний и законов.

Жизнь шла своим чередом, и она изумилась, что в метро много молодых, здоровых, весёлых лиц, что тут деловой и чуть разгульный настрой. Жизнь, оказывается, шла и за пределами реанимации; а она не видела, не слышала ни зимы, ни оттепели, всё проходило мимо, ухало в бездонную гать, которую ей следовало замостить, проложить через неё дорогу на сухой берег, к живой жизни.

В метро крепкие, широкоплечие парни хохотали (она поймала себя на чувстве, что смотрит на них осуждающе), девчонки в модных шубках стреляли глазками, притворяясь, впрочем, что им нет никакого дела до грубых мужланов.

Да, шла жизнь, которая прекрасно будет идти и без них, без их любви. Значит, любовь нужна, прежде всего, им самим – для спасения.

В ту зиму – первую зиму их любви – тоже шел снег, стоял жуткий мороз – как сейчас, только тогда зима была ещё дольше, казалось, что ей не будет конца.

У неё было бедное пальто на «рыбьем меху», но длинное, в пол, как шинель, они ходили по паркам и целовались в мороз.

– А давай помечтаем… Как я выздоровею, и мы с тобой будем ходить по бульварам. Потом посидим в кафе, потом я тебе буду играть…

Женя кивала. Нет, она ни о чём не хочет мечтать! Она хочет прожить этот день благополучно, а что будет завтра? Она даже думать не хочет про завтра, она живёт одним днём, одной заботой, одной надеждой, одной молитвой.

В лифтовое зеркало на неё смотрела красивая молодая женщина. «Возьми меня с собой», – твердила она.

Отодвинув смерть, они были счастливы, может быть, так счастливы, как в первые дни их любви.

Стояли немыслимые, чудовищные морозы, но она их не чувствовала – стужу она переносила легко. И бессонницу, и бескормицу – легко. Тяжело она переносила только его страдание.

На Крещение, 19-го утром, она всё прикидывала, где взять святой воды. И путь всё не вырисовывался, получалось долго, неудобно. Как вдруг, уже подъезжая к «Театральной», она вспомнила о храме на Ильинке, прямо у метро «Площадь Революции», куда они однажды заходили вдвоем.

Она побежала туда, и всё устроилось – очередь была совсем небольшая, потому что на разливе стояло несколько женщин; она и свечи успела поставить, и помолиться.

Потом она смачивала его святой водой, поила его, не особо, впрочем, веря в чудо, не надеясь.

И только через год, когда она увидела колокольню этого храма в морозном небе, она вдруг вспомнила, что на следующий день ему стало сильно лучше, он почувствовал себя почти здоровым… А тогда она даже не поняла, не оценила чуда.

Поздней ночью она вышла из метро и вдруг почувствовала, что страшное напряжение последних дней её отпустило, что в мире что-то изменилось, «сдвинулось», и что она, похоже, вырвала его у смерти; что сейчас будет передышка, и оттого ей стало даже чуть скучно, чуть обидно, и каким простым и ординарным показался мир вокруг!

Произошел перелом. Она будто бы вышла из шахты, тяжелого забоя, усталая и отупевшая.

И она даже пожалела, что эти несколько дней в реанимации миновали. Они снова вернули, возвратили её к первым дням их любви, к первородному высокому чувству.

– Вам, конечно, фантастически повезло, что удар обошелся без фатальных последствий – мозг не пострадал. Кровоизлияние обширное, величиной с яблоко. Чудо, что кровь ушла в желудочек. Но слабость, головные боли, проблемы с координацией ещё будут долго.

Если у любви есть крылья, то они несли её в этот день, поднимая, как птицу, над землёй. Они ведь были созданы друг для друга изначально, но что-то сбилось в настройках истории – их жизни развели по параллельным орбитам. А любовь поломала всю «астрономию» судеб, и они всё равно встретились, всё равно, назло козням и несовершенствам мира.

– Хоть посмотреть на мозг великого человека, – говорил Миша Корнеев, рассматривая у окна снимки компьютерной томографии и качая головой.

В аду – в реанимации – у них был райский уголок – отдельная палата, где стараниями черноглазого ангела – мальчика-врача (всё решалось в первые сутки!), Ваню вернули к жизни.

– Ещё хоть денёк полежать бы здесь, – просил он заведующего.

– Мы и так вас держим нелегально, у нас больше трех суток нельзя – либо на поправку, либо на тот свет… А вы у нас пятые сутки… Нам отчитываться надо за место, понимаете?

(В реанимации их любили – Женя чувствовала. Потому что врачи, наверное, понимали, что тут не просто «медицинский случай», а другое, редкое, про которое в книгах пишут или в кино показывают.)

Их перевели в отделение неврологии. Вот где было по-настоящему страшно: в шестиместной палате четверо сумасшедших.

– Кваску! Катя, кваску! – кричал и рвался привязанный к кровати здоровенный малый в памперсах. Он не различал день и ночь, медиков и пациентов. В минуты просветления он угадывал лишь Катю и тогда плакал, скулил от боли. Полупарализованный, дергался левой стороной тела, отказываясь ходить на судно – стеснялся. Рвался в туалет. Он жутко кричал ночами, никому не давая спать.

«Бедная Катя! – Она видела покорную спину несчастной женщины. Катя приходила после обеда, кормила больного, ухаживала за ним. – А ведь на её месте могла быть я!»

– Не имей сто рублей, а имей… Что имей? Рубанов, думаем, думаем!

Врач-педагог учила говорить лысого, усатого мужика. Он мычал, глупо улыбался.

– Вспоминаем! Не бездельничаем! Без труда не выловишь и рыбку… Откуда тащим рыбку? Рубанов, в чём проблема? Ну, откуда рыбка?

– Так, всё ясно, думать не получается. Повторяем за мной: не всё коту Масленица.

Рубанов, потея, краснея и заикаясь, выдавливает из себя слоги.

– Молодец! И дальше: не всё коту Масленица, будет и Великий пост…

На фоне общего безумия Миша Корнеев смотрелся совершенно нормальным.

– Вы чего здесь? – изумилась Женя.

– После инсульта – адские боли. Боюсь, что с ума сойду. Лечусь.

– Помогите Ивану Сергеевичу, если что попросит, ладно? Мне домой надо.

С Мишей они подружились (вот и «друг семьи» у них появился!). Корнеев приглашал: «Как выздоровеете, приезжайте ко мне в Можайск на лошадях покататься. У меня ферма своя».

В неврологии они пролежали недолго. Врач, похожая на студентку-отличницу из сериалов (в круглых очках, с круглой же головой), перевела в терапию: «Там поспокойней».

Если Ваня начинал жаловаться, мол, его шатает, нет сил, и когда же станет легче, Женя напоминала ему про палату безумных: «Не всё коту Масленица…» или «Катя, кваску!».

Не дай нам бог сойти с ума, уж легче посох и сума…

Любовь была разлита в мире, любовь решала всё: видя её самоотверженность, таяли самые холодные сердца, врачи, медсёстры, все они жили привычкой, очерствели душой – без этого можно сойти с ума от страдания, а любовь – она ведь редкость в больницах; в больницы попадают нелюбимые, любимые счастливы и не болеют, нелюбимым выказывают жалость, участие, внимание, а вот любовь – это редкость… Любовь даже в книжках теперь редкость, чего ж говорить про жизнь!

В больнице смиряются с обстоятельствами; ну, мало ли, «все умрём…». И когда сталкиваются с любовью, это редкость, исключение, это удивляет!..

Может, и у Жени её любовь ослабела, если Ваня попал сюда?

Игорь (режиссер) звонил ей, сочувствовал. Говорил: «Ну найми сиделку». (Он был в курсе, что у неё родственник в больнице, не знал, правда, какой родственник.) Она не понимала: что может дать сиделка? Вынести судно, покормить с ложечки? (Всё это и она делала.) Но сиделка не будет тащить человека с того света, не будет переливать ему свою силу, не будет говорить сто раз на день «люблю» – каждый раз с новой интонацией, то с восторгом, то со слезами на глазах, не будет целовать его руки, исколотые иголками капельниц. Сиделка не будет мысленно молиться у дверей ординаторской, ожидая вердикта лечащего врача, нет, зачем сиделка, если есть Женя?!

Была стужа, морозы, потом с неба летели «куры» (огромные, растрепанные хлопья снега), потом пришла оттепель. Были отдельные палаты и «общежития», была реанимация и терапия, неврология и гастроэнтерология. Были депрессии и подъемы, был встрепанный, озабоченный сын Коля, были паровые котлеты из индюшатины, белорусский творог, ряженка из Тверской области… Была золотая хурма, бананы и гранатовый сок. Была любовь, была их «семейная жизнь» на виду у всех, в больничных палатах.

Как примирить их грех с жизнью? Вся жизнь, вообще говоря, есть нарушение правил (правила – это «средняя температура по госпиталю»). Весь вопрос в том, для чего ты нарушаешь предписанное? С каким сердцем?

Их встреча не была «счастливым случаем», удачей. Случай возносит на вершину власти и могущества бездарностей и ничтожеств, а талантов и трудяг загоняет в забвение; случай дарит внезапное богатство и фантастическое везение, случай – игрушка, которую подбрасывают людям языческие боги.

Но их встреча не была случаем и не оставляла никакого выбора – Бог соединил их, чтобы продлить жизнь и приблизить к себе.

Теперь она стирала, кормила, убирала, любила, заботилась, покупала газеты – «Московский комсомолец», «Аргументы недели», «Мир новостей», однажды даже купила «Новую»; она мерила давление, целовала лоб, чтобы понять, есть ли температура, протирала спиртом исколотые руки, гладила пижамы, стирала носки и трусы, заботилась о том, чтобы в холодильнике были свежие продукты – фрукты, чернослив, хурма, йогурт, детский творог и соки.

Это была семейная жизнь, о которой она мечтала, и она – сбылась.

Он не хотел переводиться из отделения терапии, ему нравилась эта одноместная палата (Коля оплатил). В окно была видна серая берёза, на которую часто прилетали птицы – не вороны, не галки, а какой-то обобщённый городской образ воздухоплавающих.

– Смотри, куры летят! – однажды воскликнула она. С неба действительно падали великанские хлопья снега, частые, белые, лохматые, такой снег, наверное, бывает только однажды за зиму.

Как завороженные они сидели близко-близко у окна, и, казалось, что они не в больничной палате, а в волшебном лесу, в сторожке лесничего, где печка даёт тепло, где им спокойно и надёжно, а завтра у них – зимний трудный день, перед которым они набираются сил в уюте и довольстве.

Она размышляла о любви, разлитой в мире, и с грустью чувствовала, как её, оказывается, немного. Люди живут привычкой, обычаем, рефлексом, по «накатанной». Жизнь как хлеб, но не хлебом единым…

А чем?

«С музыкой ты никогда не будешь бедной или униженной». И вдруг она увидела его, несчастного, одиноко сидящего в углу приемного покоя, корчащегося от боли. А как же музыка?.. Не помогла? Обманула?

Но разве её саму не привела к нему музыка? Музыка, которую она впервые услышала от него! Значит, он был прав. Как всегда!

Творческая воля была в нем сильней всего. А в ней? Может быть, вера любви?

Но как жестока жизнь! Жизнь, которая будет продолжаться и после нашего ухода.

По телевизору показали:

а) что замело трассу до самого Ростова, но уже расчищают;

б) что президент встретился с иностранной делегацией, прибывшей с официальным визитом, и обсудил вопросы экономического сотрудничества;

в) что бобслей – олимпийский вид спорта.

Это был огромный сюжет – минут десять, не меньше – про сани, длину желобов, скольжение, подготовку трассы, костюмы спортсменов. Видно было, что режиссер снимал с большим тщанием – использовались спецэффекты и анимация, инфографика и архивные кадры.

Ваня с недоумением посмотрел на неё: он побывал за гробом и вернулся, долго бился со смертью, выкарабкивался из болезни, и всё – ради чего?!

Женя, видя его разочарование, лишь развела руками: мол, ничего поделать не могу.

Оказывается, «вся полнота жизни», отраженная в телевизоре, ничего не значила по сравнению с тем, что они пережили за эти дни.

Кончилось их приволье – в кардиологии была только двухместная палата.

Сосед Вязьмитин оказался человеком деликатным и очень тщательным – всё записывал в книжечку, очень интересовался своим здоровьем, и вообще был мужчиной примерным во всех отношениях.

«Кагэбэшник», – решила Женя.

Это был первый день, когда они вышли на улицу – врач разрешила ещё неделю назад, но Ваня всё медлил, не чувствуя в себе сил.

День был промозглый, серый. В беседке курили санитары и больные, возле мусорных баков суетились голуби, берёзы стояли молчаливо, тихо. Она увидела, как посветлело его лицо.

Они ходили хаотично, бессистемно, а высокий мужик в трениках с тремя белыми полосками всё наматывал и наматывал круги вокруг корпуса. Он назидательно заметил им: «Ходить надо по часовой стрелке! Тогда толк будет!»

Они смеялись.

Они походили с полчаса. Ваня устал. Поднялись наверх, в палату. Она помогала ему раздеться. Вязьмитин деликатно вышел. И тогда Ваня налетел на неё и стал целовать её с такой отчаянной страстью, что она едва успела закрыть дверь на защёлку.

«Это была наша Олимпиада, наш рекорд». «Ну тогда уже параолимпиада…»

Она ехала по Шаболовке на трамвае и вспоминала: ах, так это же здесь начиналась их любовь! В старых домах жил его товарищ, скрипач Снегирёв. Она вспомнила, как они шли от метро, втроём, и она, конечно, понимала, зачем она идёт в гости к одинокому Снегирёву (он их тактично оставил после чая), но не это было главным. Вдруг выяснилось, что близость, составляющая самую суть, вершину отношений мужчины и женщины, есть необходимое, важное, даже жизненно-важное в их отношениях, но самый смысл любви – не в этом, а в чём-то другом, неуловимом. Нет, их не настигло ни разочарование, ни опустошение, ни равнодушие, ни сытость, да, произошло необходимое, неизбежное, но тайна была в другом и ничего не пострадало в них от греха. Они были люди, мужчина и женщина, желающие друг друга, но они будто и не были просто людьми, были ещё и души их, дремавшие прежде, не могущие выразить себя полностью, и вдруг души эти вышли на простор, они встретились, они воодушевляли и радовали тела; у душ словно тоже была правда, и духовный путь – главным, а тело, да, тело – это дом, но главное – было в чём-то другом, другом!..

«Боженька, прости нас!» – шептал он, обнимая её. «Боженька, прости нас!» – мысленно вторила она ему, и слёзы бежали из глаз. Что ж, мы не ангелы, мы грешные люди, но мы признаём над собой великого Бога, соединившего нас.

Снегирёв жил в настоящей холостяцкой берлоге, запущенной, неубранной. Но пианино было хорошим, настроенным, и Ваня обязательно ей играл – своё, чужое… Трамвай медленно катил по Шаболовке, с деловитыми звонками, с покачиванием железного вагончика (что-то игрушечное, детское было в этой езде), она ехала, вспоминая их любовь, удивляясь ей, и жизнь ей казалась непостижимо-высокой, похожей на сказку.

Творчество – не просто работа, время, талант. Творчество – божественная энергия, которая либо даётся тебе, либо нет. Ваня был чистым её носителем. А она оказалась рядом, купалась в её лучах. Но она была нужна ему. Чтобы его жизнь продлилась… Вот и всё. Вот и весь грех.

Она ввалилась домой, от усталости еле волоча ноги. У сына в гостях невеста («Я, мам, женюсь скоро», – сказал ей Костя как бы «между прочим», а у неё даже не было сил «выяснять отношения»), и они нестройным дуэтом декламировали под караоке: «Ах, какая женщина, какая женщина, мне б такую!..»

«Тоже музыка!» – умилилась Женя, падая в сон.

Елка дома стояла неразобранная, грустная. И наряжена она была наполовину. Жизнь проходила второпях и, может быть, самые счастливые её моменты были в больничных палатах.

Наступил День святого Валентина, праздник всех влюблённых, народ нёс цветы. Ваня не помнил музыки, сочиненной в реанимации (несколько фраз Женя записала), он вообще ничего не помнил оттуда. Не помнил, как она неумело брила его, как кормила с ложечки, меняла бельё… Может, и к счастью, что не помнил.

Он нёс в себе идеальный мир, а она стояла у подножия невидимого града, удивляясь, что ей дано счастье слышать, чувствовать, осязать эту великую красоту.

«Боженька, не разлучай нас», – твердила она то, что Ваня ей сказал тогда, у окна на скамейке.

«Эх, пройтись бы сейчас по Тверской после хорошего концерта, выступления!»

Сколько они ходили по Москве! Их можно назвать самыми бродячими влюблёнными Москвы – они многократно прошли все бульвары, Остоженку, Тверскую, Большую и Малую Дмитровки, обе Никитские улицы, все переулки вокруг Консерватории, Гнесинки (Ваня там преподавал), они ходили в листопад, в снег, в метель, в ливень, да ведь это редкость, редкость – такая любовь!

И везде пели, гремели, шипели, щёлкали и пищали звуки, и вся она была одно напряженное и восторженное ухо, улавливающее жизнь.

– И вот этот герой, из мира стихий и гармоний, должен жить в «слишком человеческом» окружении быта, мелких разборок, сует… Земные женщины любили его красоту («Рязанцев фантастически красив!» – восторгалась после записи на Пятницкой редактор Лера, не зная, что мы знакомы); но не понимали его желаний, метаний… И тогда как античный Зевс рождал своих детей из себя, так и Ваня нафантазировал меня в музыке. И получилась цепь: Ваня – божественный и человеческий (как любой творец), и я – человеческая и Ванина – как любой помощник творца. Я была «немножко он», и оттого мы так хорошо слышали друг друга, например, часто одновременно звонили друг другу…

Так говорила она себе, чтобы потом поделиться своими открытиями с Ваней.

Их окружали обычные люди и «типажи»: задиры, зануды, ханжи, карьеристы, подлецы, трудяги, правдолюбы, шалопаи, жулики; люди, катящиеся по установленной колее, словно отрабатывающие проложенный «сверху» маршрут; встречались, впрочем, и оригиналы – непонятные, загадочные, самодостаточные; на работе Женя насмотрелась на людей публичных – как наркотик, им нужны софиты и трансляции, без подпитки миллионов они сохнут и вянут, как вампиры без крови; наконец, есть люди гениальные, одарённые могучим умом или воображением, будто парящие над всеми, создающие произведения или совершающие открытия, которыми пользуется всё человечество (хотя они не заботились об общественной пользе, это у них вышло между прочим, от избытка сил). И, наконец, над всей людской пирамидой был для неё Ваня. Человек, способный творить не только музыку, но и творить человека «из ничего», так, как, допустим, он сотворил её…

Временами её тянуло вниз – от неверия. Тогда она пыталась смотреть на вещи обыденно, «как все», и тогда получалось, что жизнь её разгромлена, её положение чудовищно, она – в неопределённом семейном статусе (даже двусмысленном), а с точки зрения религии – вообще в страшном грехе; тогда она пробовала как-то упорядочиться, придать себе хотя бы внешний вид «добродетельности»; но эти благие намерения только ослабляли Ваню, он всё чувствовал запредельным, первобытным чувством, и всё знал про неё, ничего не спрашивая.

Но любое её простое, искреннее слово («я тебя люблю») было целительным, и лечило его – на глазах. Будто это не слово, а оазис с ключевой водой, до которого наконец-то добрался бредущий по пустыне одинокий путник…

На следующий день они снова вышли на улицу, снег осел, кое-где обнажилась земля, чёрные латки на березах стали ярче, контрастней, знакомая ворона (видели в окно) летала как-то боком, будто балуясь, сварливо и заполошно каркая.

Теперь они ходили по кругу, как им посоветовал вчерашний пациент, сделали три неспешных обхода, Ваня жаловался, что в ногах нет твёрдости, а она говорила ему, что «лучше плохо ходить, чем прочно лежать».

– Ну, у тебя все аргументы ободряющие…

Они хохотали.

Позже, сидя в холле у лифтов на диванчиках у окна, они твердили друг другу о своей любви. Обсуждали быт: «Если бы не ты, я бы не стал сегодня ужинать. Ты возвращаешь меня к жизни».

Да, она дарила, возвращала ему то жизнелюбие, которым когда-то он одарил её – ведь она бы могла прожить свою жизнь в величайшем несчастии, в заблуждении, путая фонари с солнцем! А может, при её впечатлительности, рядом с другим человеком она бы давно погибла?!

Они спасали друг друга! Любовь – это и есть спасение, МЧС, скорая помощь, да что угодно…

– Любовь, мне кажется, редкое чувство, – бралась философствовать она.

– Любовь – чувство исключительное, потому что оно нам послано Богом. – Ваня был точнее и твёрже.

Возле больницы были высокие снега, морозные сосны, магазин «Магнолия» – там она купила кефир в бутылочке, детский сырок с ванилью – первая его пища, которую он съел с удовольствием сам (до этого в реанимации она кормила его с ложечки). Полулитровая бутылка воды «Шишкин лес» с соской путешествовала с ними из больницы в больницу, ей уже исполнился месяц, это был их талисман.

Они не съели вместе пуда соли, нет. 20 граммов сахара, больничные пакетики, она приносила домой, зелёное яблоко, апельсин (ему нельзя) – «гостинчики», которые она ела с особым, горько-благодарным чувством.

Они пили из одной чашки, ели из одной миски, той самой, в которой она в реанимацию принесла ему рис, приготовленный на пару.

– Как бы я без тебя был?! Я бы погиб.

– Не я, так другая. Кто-нибудь был бы, – вздыхала она, гладя его лоб.

Но никто другой не мог быть! Только она.

Она была для Вани все эти годы неплохим другом, вот что важно. Да-да, неплохим другом.

Лифт открылся, и Женя замерла на пороге: Ваня был в холле с женой. Она сидела к нему вполоборота, не видя Жени.

Лифт поехал дальше, она вышла через два этажа.

Для Вани главное – его дело – музыка. Для жены главное – Ваня. Для Коли – его родители, отец и мать, семья.

А для Жени? Музыка Вани? Нет, она бы так не сказала. Ваня сам – воплощенная музыка. А музыка – это и храм, и мастерская, и битва, и любовь, и наслаждение, и гармония. Густая, как мёд, сильная, как ветер, буйная, как штормовая волна.

Бывают счастливые, удачные дни, когда в метро тебя окружают красивые люди, когда по телефону все приветливы, когда на пути попадаются как раз те, с кем давно надо встретиться.

А бывают дни, когда всё против тебя. И давление скачет, и врачи раздражены, и суп противный.

Ваня устал, сник. Открылась язва желудка, его лечили тяжелыми препаратами. Он оживлялся, лишь когда приходила Женя, кормила его, заботилась.

– Тебя будут настигать тяжелые депрессии после инсульта…

– Да? Когда ты рядом, у меня нет никакой депрессии… Посмотри, какие несчастные берёзы! Чёрные, закопчённые. За городом они другие.

Ей шли сообщения на телефон, что нужно забрать заказанные книги из пункта самовывоза. Вечером она добралась до Тверского бульвара и поразилась, увидев деревья в мелких, светящихся синим огнях. Как будто она высадилась на далёкой, волшебной планете… Неужели она останется жить, а его не будет?! Она была словно ветка, привитая к могучему дереву, что ж, на ней были особые, свои яблочки, но погибни дерево, она не выживет – это ясно.

«Неужели мы никогда больше не пройдем вместе по этой улице?»

Они прогуливались уже третий раз – вокруг морга. Стрелки «Траурный зал» соседствовали с указателями на МРТ.

Женя рассказывала про первую ночь, проведённую в реанимации, он ничего этого не помнил, удивлялся.

«Это от лекарств», – объясняла Женя.

Дело, худо-бедно, шло к выписке.

Ваня расстроился: «Как я буду без тебя жить?»

– Не привыкать, – жестко рубила она. – Считать за сон.

Вот магазин «Белорусские товары», вот кафешка с домашними половиками, где она однажды глотала кофе пополам со слезами, вот киоск «Избёнка», где брала черничный сок и термостатный кефир… Вот аптека, где она покупала настойку шиповника для укрепления иммунитета.

Утром она проснулась и, лёжа в постели, стала обдумывать: что же это было и есть, это чувство в её жизни и в жизни вообще? Часто ли оно встречается? Могла ли она вспомнить что-то подобное? Допустим, в искусстве? Где? У кого? И в чём суть «задания» её жизни?

У неё закружилась голова. Она потом ещё выпила крепкий кофе, и у неё даже затряслись поджилки – от волнения и напряжения. Но потом она успокоилась, стала вспоминать их вчерашнюю встречу, разговоры. Что же это было и есть? Любовь? Ну да, конечно, любовь. Но как бы глубоко и прекрасно не было это слово, оно всё-таки не описывало всего того, что чувствовала она к нему и, что уверенна, чувствовал он к ней.

Любила ли она прежде, до него? Нет. Но и между ними была не только любовь, чувственная привязанность, влечение, сходство темпераментов, вкусов, привычек (до определенного предела, впрочем, сходство – они же были мужчина и женщина, и многое в их реакциях было различно), было понимание, уважение и тревога друг за друга, были вплетены и востребованы в этом чувстве все их лучшие качества, но всё-таки это была не та земная любовь, которую ей приходилось встречать у людей. И осознание этой исключительности пугало её. Такое чувство – Бог даёт. Но зачем? У Жени мурашки пошли по коже. В чём это задание? Как его угадать? Просто жить? Ну, не может быть…

Взгляд её упал на икону – простую картинку из календаря, которую она постеснялась выбрасывать, вырезала и вставила в рамку. И вдруг ей подумалось: неужели Бог любит каждого человека точно так же, как они с Ваней любят друг друга? Ей стало страшно – от осознания – сколько же в Боге сил! Если даже какая-то частичка, золотинка, перепавшая им, так осветила и перевернула их жизнь.

– А может, раньше, в неведомые времена, любовь такой и была? Может, нам достался этот клад, потому что мы искали его? Если бы мы искали богатства, власти, мы бы их нашли. Но мы искали любви. Могли бы, конечно, не найти. Есть достойные, правильные люди, которым этого счастья не дано. Они хорошие, в них всё благонравно устроено, но в них будто «ограничители» стоят. Я с ними чувствую себя неуютно – безнадёжно грешной. А с Ваней я чувствую себя слабой, несовершенной, но всё-таки способной встать и закрыть амбразуру – если потребуется. Один раз – но совершенно бесстрашно встать. Умереть за родину, за Ваню, за Бога – не задумываясь. Нет, на долгий подвиг я не способна, а один раз умереть – уже могу.

Так говорила она вслух – сама с собой.

– Могли бы мы встретиться, просто любить друг друга? Это тоже немало! Нет, не могли. Было ли это чувство нами как-то выстрадано, заслуженно? Ну, может быть, Ваней. А мной – нет…

И вот ещё что: он был среди нас, бедных, а не среди богатых и сильных мира сего. Ездил в метро, шёл по улице, и вообще – Ваня доступен в общении, без заносчивости. Раньше классическая музыка звучала во дворцах, для королей и знати, а сейчас, пожалуйста, иди в консерваторию. Есть даже бесплатные билеты и места. Настоящее искусство доступно материально, но не каждому по душе. Бедные сами себя теперь обворовывают… И вот Ваня спустился к ним с сияющих вершин, а кругом – будто слепые и глухие. А Женя – откликнулась! Душа её откликнулась – бессознательно, чувственно, ничего не понимая толком.

«Значит, Бог по-прежнему среди нас; Он отправляет своих посланцев в народ, а люди кругом ослеплены огнём реклам, миганием телеэкранов, уткнулись в окошки телефонов и больше ничего не видят! Уши их забиты тяжелыми ритмами, красота не трогает сердца… Вот, для того чтобы быть услышанным, Ване даже пришлось „родить“ меня…»

Всё будет хорошо: больные выздоровеют, одинокие встретят своё счастье. Дети вырастут, снова придёт весна… Жене хотелось плакать от полноты чувств. Всё будет! Их не будет, а счастье будет. В окно она видела машину «скорой», плавно выезжающую из двора. Господи, пошли выздоровления всем болящим…

Это было первое утро, когда ей не надо было немедленно вставать, бежать, не надо думать, чем его порадовать в больнице, ломать голову, изобретать что-то новенькое, чтобы завлечь его на еду – у него совершенно исчез аппетит, и от этого чувства неопределенности (как он сейчас?) было тоскливо, и она заплакала, вспомнив его несчастный, согбенный вид.

Его привезли в больницу с голубым матерчатым портфельчиком (надпись на английском – «Международный конкурс им. Шопена»), там была кружка, туалетная бумага, таблетки и мобильный телефон, а уезжали они из больницы с огромной белой сумкой из супермаркета. Обросли вещами за 33 дня – три комплекта пижам, посуда, влажные салфетки, бинты, лекарства, продукты.

– Возьми себе еду.

– Домой сейчас приедешь, а вдруг там ничего нет? Чем будешь ужинать?

– Ты права…

А ещё целый пакет бумаг – справок, анализов, гигантские снимки компьютерной томографии.

Теперь она знала о нём всё – из больничной выписки. И что грудная клетка правильной формы, и что живот «обычный, симметричный», и что дыхание ровное, а пульс ритмичный, удовлетворительного наполнения. А также количество лейкоцитов, эритроцитов, гемоглобина и ещё тьма всяких подробностей – про почки, желудок, сердце, мозг, скелет, кровь, лимфу, и что поступил «в критическом состоянии, нетранспортабелен», и что выписывается «в удовлетворительном». Но эти анализы, биохимии, рентгены, томографии на самом деле ничего не рассказывали ни о нём, ни о его жизни. Ну, или почти ничего.

Она взяла планшетник (тот самый, с которым когда-то отправилась в приемное отделение), включила аудио. Нет, музыка Вани не выражает ничего типичного, никаких общих тем. Она выражает только его! Его исключительную и недоступную красоту, внешнюю и внутреннюю.

– И за что ты меня любишь?! – снова удивилась она.

Женя вспомнила, как однажды сидела на концерте, Ваня дирижировал, руки его властно и бережно вели оркестр. Повелитель гармоний! И вдруг, на какую-то секунду, ей почудилось, что она всего лишь обычный слушатель и что Ваня для неё так же недоступен, как и для всех остальных, сидящих в зале. Ужас пустоты мгновенно открылся перед ней, душа содрогнулась, будто во сне привиделось страшное. Слезы счастья побежали по щекам – неправда, они вместе! Но разница, да, между ними велика. Примерно, как между рекой и лодкой…

«Может быть, любовь бессмертна? Может быть, она не умрёт вместе с нами?»

Нет, не в них было дело, не в их отношениях, чувствах (хотя и в них!), а в чём-то вечном, чему они причастны, призваны. Позже она пыталась ему объяснить это чувство, зная, что он его знает, но словами выходило плохо; грубо – не точно.

Музыка звучала, они – жили!

– Закажите такси, я вам потом деньги вышлю, – наказывал ей по телефону Коля.

– Хорошо, – соглашалась она.

Но Ваня уже ходил, а ехать от больницы до дома недалеко – семь остановок на трамвае.

Вот, Бог дал им это счастье – выйти вместе – из реанимации, из неврологии, из терапии, из кардиологии, снова из терапии. Пять отделений, две больницы – за 33 дня.

Ваня держался за неё, она тащила сумку, набитую вещами.

Трамвайчик был новенький, почти пустой, весело звенели звонки, ласково звучали остановки. Даже не верится! Они едут на трамвае! Вместе!

Остановка была прямо у его дома.

– А как же дальше? – Он был растерян и угнетён. – Я не смогу сам подняться, а тебе – нельзя…

Дворники-таджики долбили лёд на тротуаре.

– Сейчас, подожди.

Был нанят Тамерлан – за 50 рублей – сопроводить до квартиры 122, позвонить в дверь, дождаться, пока откроют, потом вернуться к Жене и получить доплату. Через пять минут дворник уважительно заглядывал ей в глаза: «Всё сделал!»

«Вот и всё!» – Она обогнула дом, вышла на небольшую площадь у метро, бесцельно потолкалась у рыночных ларьков.

Район был богатый, цены высокие. Прилавки ломились – гранаты, хурма, апельсины, яблоки, связки пахучих колбас, сочащаяся жиром копчёная рыба…

«Вот и всё!» – твердила Женя.

Коле она не стала звонить. Добрые вести дойдут до него сами.

Ей казалось, что эти 33 дня и 33 ночи слились в один чудесно-мучительный день, оплаченный его болью и страданием.

Она ещё покрутилась на площади, купила в ларьке газету, потом ехала в метро, невидящими глазами смотрела в заметку, а внутри у неё всё дрожало – от перенапряжения, от тяжелой похмельной усталости, которая, наверное, бывает после кровавого боя, из которого им чудом удалось выйти живыми.

Она шла по аллее – золотистой от осенней листвы и яркого солнца, аллее, похожей на царскую тропу – такой торжественной и пышной была эта дорога. Природа будто воздавала почести, и от восторга у неё даже перехватило сердце, а потом жарко и радостно забилось. Она остановилась, оглянулась и увидела Ваню.

И вот они шли вместе по золотой шумящей аллее как триумфаторы, как счастливые царь и царица. Они, наверное, думали об одном и том же, но она не стала его ни о чём спрашивать.

Каждый день её был теперь наполнен радостью, ужасом и надеждой. Радостью этой удивительной, высокой любви, ужасом – случись что с Ваней, она просто не сможет этого пережить; и надеждой – что, может быть, Бог как-то разрешит это трагическое противоречие, как-то спасёт их и не оставит своей милостью.

Марш коммунаров

В поисках работы Горелов так низко пал, что начал обзванивать малознакомых людей, с коими сводила его судьба. Поколебавшись, набрал и номер М. – весьма мутного типа, сотрудника Администрации Президента.

Против ожидания М. проявил к Горелову интерес:

– Старик, есть одно непыльное, ответственное местечко. Но не по телефону, сам понимаешь!

Они договорились встретиться у памятника Пушкину.

Горелов пришел раньше и поразился обилию народа – тут явно назревало общественное событие, судя по количеству милиционеров и кучкующихся граждан со скатанными флагами, аккуратными табличками: «Мы – за бесплатное образование!», «Здравоохранение – обязанность, а не обуза государства», «Вся власть – советам!», «Дело Ленина всесильно, потому что оно верно» и далее в этом духе.

«Ах да, сегодня же 7 ноября!» – вспомнил Горелов.

Он двинулся по площади, всматриваясь в толпу. Лица – загрубевшие, одутловатые, покрытые сеточкой проступавших на щеках кровеносных сосудов, погасшие, с тонкими, посиневшими губами, с глубокими, словно вырезанными в дереве, морщинами, лица людей, почти смирившихся со своей незавидной социальной судьбой; лица, искаженные устремлённой в будущее идейностью, которая ныне переживала нешуточное гонение. Печать законсервированного страдания лежала на этих отверженных – остатках дисциплинированного советского народа, воспитанного на заповеди «Не укради».

Как бы ни было плохо сейчас Горелову – выброшенному из социума безработному, но он вдруг понял, что его беда – пустяки по сравнению с тем, что могло бы быть; то же чувство, наверное, испытывает больной язвой желудка, навещая знакомого в сумасшедшем доме.

От этих мирных, честных, бедных людей будто исходила невидимая опасность, «радиация». Но какая? И в чём она? И уж, конечно, это была не угроза буржуазии, «эксплуататорским классам». (Смешно!) Или это не опасность, а чувство больного и умирающего мира? Агония былого величия?..

Здесь, среди «ретро-населения», тронутого тленом и увяданием, Горелов испытывал неловкость и чувство стыда: он боялся старости и старался не думать о будущем.

День был неприглядным даже для московского хмурого климата – мерзкий ветерок, серая стынь, редкая крупа вместо снега. Горелов застегнул «молнию» до подбородка, набросил капюшон «Аляски» на голову и двинулся по площади – чтобы не замёрзнуть.

На каменных плитах ограждения активисты разложили оппозиционные газеты с мелким шрифтом, отчего страницы казались тёмными, грязными; тут же рвали глаз яркие партийные брошюры с оптимистическими портретами вождя, стопками высились пожелтевшие издания доперестроечной эры.

Горелов остановился возле маленького, шмыгающего носом мужичка в заношенной шапке – черный искусственный мех свалялся в грязные сосульки. У продавца был богатый развал букинистики, настоящий пир библиофила! Из любви к приколам Горелов чуть было не купил у мужичка красочный альбом Сергея Михалкова «О Ленине» (издательство «Детская литература»). С каким тщанием были выписаны лица румяных пионеров в алых галстуках, ласковая улыбка Ильича, подобная солнышку, чудесные проспекты счастливых городов с фонтанами!..

«Как выгодно, оказывается, славить власть», – усмехнулся Горелов, вспомнив, что Михалковы и сегодня в чести – у новых правителей-капиталистов.

Тем временем румяные пионеры (в прошлом), а ныне синюшные, больные пенсионеры кристаллизовались в угрюмую чёрную колонну, чтобы пройти праздничным маршем по улице Тверской к Кремлю.

Горелов глянул на часы – уже пять вечера, вытащил из кармана мобильник – может, пропустил звонок?.. Нет, ничего не было – на экране телефона вспыхнула заставка – охотничий домик в Карелии. Значит, М. уже не придёт. Что ж, враньё – обычное дело для людей из власти. Горелов прислушался к себе: задело ли его чиновничье небрежение? Ну да, конечно. Но, с другой стороны, всё – к лучшему. Он М. ничем не обязан, если что…

Горелов решил ещё потолкаться среди «идейных», посмотреть, чем кончится сборище.

Возле памятника Пушкину роилась особенно большая, энергичная кучка народа. Любопытствуя, Горелов подошел ближе и увидел телевизионщиков с тяжелыми камерами, с длинными, на «удочках», лохматыми микрофонами, тонконогих девушек с планшетами, юрких фотографов, снующих в поисках выгодных ракурсов, радийцев, за которыми тянулись хвосты проводов.

Журналисты плотным почтительным кольцом окружили вождя партии. Лицо коммунистического лидера поражало удивительным сочетанием здоровой румяности на холёных щеках и мертвенного, могильного холода в крупных, чуть на выкате, стеклянных глазах. Его высокая, грузно-номенклатурная фигура уверенно возвышалась над журналисткой мелочью. Энергично жестикулируя правой рукой, лидер затверженными, дубовыми лозунгами вещал о всесильности дела Ленина, о великих свершениях советского народа, о партии, которой по плечу взять власть в стране. Тёплый пар маленьким облачком витал у губ оратора.

За спиной у председателя скромно ютились несколько высокопоставленных соратников – в одинаковых алых куртках, с искусственными гвоздиками, приколотыми на лацканы, с партийными флажками в руках. Лица депутатов, розовые от хорошего питания, светились довольством от деловитого внимания журналистов. Видно было, что партийцы хорошо устроены, что жизнь их удалась, что они вписаны в нынешнюю непростую картину мира в отличие от обездоленного плебса, чьи интересы представляли в парламенте.

Горелов и раньше не заблуждался на счёт комлидеров и их борьбы за «народное счастье», но сегодня (от холода, что ли?! или от того, что М. его кинул?) у него было как-то особенно гадко на душе. Партийные клоуны играли свои роли из рук вон плохо, они пренебрегали даже гримом и костюмом, считая, что для быдла и так сойдёт. И ведь сходило! Убогая самодеятельность уровня сельского клуба на выезде, и – ничего!.. Так кто виноват? Бездарные актёры или нетребовательная публика, которая питала партийных упырей остатками жизненной энергии?! Образ из фантастического фильма мелькнул и пропал в сознании: комлидеры, подключённые к установке по перекачке крови из электората – чахлых старушек, роющихся в мусорках в поисках стеклотары, политизированных дедов, вздыхающих об умерших производствах, худосочных интеллигентов-идеалистов, всё ещё бредящих мечтой о светлом будущем человечества… «Бр-р-р!» – Горелов повёл плечами, прогоняя фантасмагорический морок.

Особенный диссонанс с хмурой толпой вызывала соратница вождя в ярко-оранжевой кожаной куртке с роскошным лисьим воротником. Голубые джинсы плотно обтягивали увядающую партийную плоть. («Во! – поразился Горелов. – Вы ж против джинсов боролись, как символа растленного Запада!») Стареющая красотка бралась руководить колонной, раздавая указания рыхлым мальчикам с чиновничьими лицами. В молодых людях проглядывало что-то неприятное, фальшиво-покорное. Помощники, как понял Горелов, отвечали за речёвки, транспаранты и автомобиль, с которого будут транслировать советские песни.

Толпа журналистов закончила интервьюировать вождя и теперь кучковалась возле нового объекта. Пожилой мужчина в старой коричневой шинели с полковничьими погонами раскачивал на высоком древке красно-кирпичный стяг, полотнище металось в свинцовом небе, пересекаясь с яркой рекламой «Пепси» на видеоэкране, с треугольным значком «Мерседеса», с телефоном «Нокиа», пляшущим так и эдак на панели, и демонстрирующим все прелести лёгкого общения. Фотографы сновали вокруг старика, снимали его в фас, в профиль, со спины, чуть ли не с асфальта – таких ярких типажей, энтузиастов борьбы, «уходящих натур» развитого социализма, почти не осталось в природе!.. Вокруг – только чёрная угрюмая толпа, люди из гетто, всё ещё упорствующие в своих убеждениях.

«Но верны ли убеждения? – подумал Горелов. – Дело не в том, что они, эти несчастные люди, побеждены. Это ничего, бывает в истории. Но вдруг, – мысль поразила его, – но вдруг вся эта коммунистическая затея была глупостью от начала до конца, банальной мировоззренческой „разводкой“, и ничем другим, как маршем зомби, дело кончиться не могло?!»

Торжественная дробь барабанов, громкая музыка оркестра сбили Горелова с размышлений. Жизнелюбивый советский марш заставил взбодриться, подтянуться. Молодые люди с чиновничьими лицами по команде развернули огромный баннер-растяжку с лозунгом «Вся власть – народу!» (на красном фоне – метровые белые буквы), в толпе заалели флаги, и центральная картинка мгновенно преобразилась, она получалась грозной, внушительной – вот, мол, мы политическая сила какая, мы ещё ого-го!..

Телевизионщики вовсю снимали праздник мнимого непослушания, и Горелов подумал, что так, пожалуй, и он попадёт в кадр. Он ускорил шаг и оказался впереди колонны, которая, наконец, медленно тронулась с площади. В авангарде, намного опережая демонстрантов, брели журналисты (Горелов прибился к ним) вперемежку с милицией. Рация у полковника постоянно бубнила. Горелов разобрал чёткую фразу: «Удальцов вышел из метро, прошел рамки металлоискателей».

Шествие двигалось вниз, по Тверской. На проезжей части для демонстрантов было выгорожено метров десять, да плюс тротуары, и в этом коридоре – Горелов оглянулся – медленно шла под музыку духового оркестра чёрно-красная толпа с реющими флагами.

«Как на похоронах!..» – грустно подумал Горелов. Впереди призывно и мягко светила рубиновая звезда на Кремлёвской башне. Процессия шла навстречу потоку иномарок, был час пик, машины ехали неспешно. Некоторые водители бибикали демонстрантам. Что было в этих сигналах? Сочувствие, поддержка, солидарность?! Или – презрение победителей к побеждённому поколению: инженерам уничтоженных заводов, офицерам разгромленной армии, бывшим райкомовцам, комсоргам и стройотрядовцам?..

Люди, шагающие по богатой улице, увешанной рекламой дорогих товаров, казались прибывшими с другой планеты. Они меряли землю усталыми, натруженными ногами в разбитой немодной обуви, а навстречу им катили иномарки – такие удобные, комфортные металлические коробочки с гламурными девочками, деловыми мальчиками, с респектабельными бизнесменами, чиновниками – мелкими сошками (крупные ездили со спецсигналами). Горелов ещё раз оглянулся на чёрно-красный ручеёк коммунистической колонны, струящейся вдоль домов.

«Мы рождены, чтоб сказку сделать былью!» – радостно выдувал мелодию оркестр, ударяя в литавры и барабаны.

«И в жёлтых окнах рассмеются, что этих нищих провели», – почему-то всплыло в памяти Горелова. «Сверхчеловеки, едрёна корень! Развели вас, как лохов!..» – Волна раздражения, обиды и жалости накрыла его.

«…Нам разум дал стальные руки-крылья, а вместо сердца – пламенный мотор!» – спорил с ним оптимистический марш, вызывая в памяти образы «сверхчеловеков» – женщин с веслом, со снопом, с лопатой; мускулистых парней («белокурых бестий»), которые перековывали мечи на орала; триады «новых людей» на мозаичных панно и гигантских плакатах – интеллигент с колбой, сельская девушка в красной косынке с кроликом в руках, могучий рабочий-сталевар в комбинезоне. Какая жизнь была, какие типы!.. Но «Бог умер» только на пространстве СССР. На остальной планете, и даже во Вселенной он был жив… увы… увы…

«Всё выше, и выше, и выше, стремим мы полёт наших птиц…» – врывалась в сознание Горелова бодрая музыка социалистической юности демонстрантов. «Но это же игра, – вдруг подумал он. – Игра – в политику, игра – в коммунистическую идею. Всё провалилось, ничего не будет. А когда играют старики – это страшно. Это – безумие!..»

Дошли до бывшего здания Моссовета (ныне мэрия). На капителях колонн остались звёзды – напоминание о былых временах. Горелов всматривался в окна – не шевельнётся ли там шторка, не выглянет ли кто из чиновничьего люда на улицу, ну хотя бы из любопытства?! Но здание было спокойным и сонным.

Горелов миновал площадь, остановился на тротуаре, пропуская шествие. Мимо шли демонстранты, держа в слабых руках портреты Ленина, Сталина и почему-то Молотова.

«Нет, не получилось из советского народа новых христиан, – подумал Горелов. – Потому что важен не только подвиг, но и то, во имя чего ты его совершаешь. Боги не должны умирать… Зачем же руководители человечества лишают людей веры? Лишают бессмертия души? То есть лишают самой души – психической энергии? И на что они направят эту психическую энергию, отнятую у других?»

Горелов оглянулся: за спиной у него была богато декорированная витрина – на золотой пирамиде медленно вращался огромный знак доллара, сверху, из рога изобилия сыпались виртуальные золотые монеты, парили мастерки «вольных каменщиков», открытый циркуль, серебряные перчатки с растопыренными пальцами. Бог возвращался на эту, временно оставленную им землю, а здесь уже сражались новые идолы, тесня старых!..

«Революция будет красной!», «Революция будет красной!» – скандировала небольшая – человек в тридцать – группа сторонников Левого фронта. Горелов узнал Удальцова – он прошел рядом с ним, энергично маша рукой, словно помогая себе кричать, жила на его аскетичном виске вздулась. Лидер протестных акций потускнел, стал суше и жёстче.

Постарела и команда левых – с тех пор, как Горелов не видел «фронтовиков», вот, даже полулысый мужик у них появился… Так это же… М.! Взгляды их встретились, и Горелов не успел надеть маску приличия на лицо.

Видимо, изумление так явно отпечаталось на его физиономии, что даже циника М. оно проняло – чиновник не стал прикидываться, будто не узнал Горелова, шагнул на тротуар из толпы и, как ни в чём не бывало, протянул ему руку:

– Привет! Ну, видишь, мы встретились, я же обещал.

Горелов промычал что-то невнятное.

– Пошли в Думу, попьём кофейку, погреемся. – М. вел себя как хозяин.

Горелов, внутренне потрясённый, безмолвно покорился.

Они свернули в арку, в Георгиевский переулок.

М. счел нужным объясниться:

– Чтобы понимать настрой общества, надо жить одной жизнью с народом – ездить с ним в метро, ходить на демонстрации. Тогда не нужны никакие социологи, опросы, расклад яснее ясного.

Они миновали думские кордоны (у Горелова ещё действовал пропуск со старой работы), оставили одежду в гардеробе, спустились в подвал, в нижний буфет. Здесь у столиков роился народ, пахло крепким кофе, тут и там слышался смех. «Жить одной жизнью с народом» – эта фраза М. застряла у Горелова в голове, и он никак не мог сдвинуть её с места, пропихнуть дальше.

– Присоединяйтесь! – радостно рявкнул над ухом знакомый голос.

Костя, криминальный репортёр из «Совершенно секретно», был всегда небрит и немножко пьян.

Горелов беспомощно оглянулся на М.: как быть? Тот и бровью не повёл, а Костя на условности этикета вообще не обращал внимания. Он тоже зашёл в Думу погреться («ну и денёк! ну и погодка, а?»), кипел негодованием – ходил в СИЗО по «Болотному делу», общался с арестантами.

«Наша власть, это же уроды, – репортёр фамильярно хлопал Горелова по плечу и заговорщицки подмигивал М., – нахватали каких-то людей случайных, они совершенно не в теме, косого на оба глаза мужика замели. Как он мог в ОМОН чего-то кинуть и, тем более, попасть?! Даже если б и захотел?! Рэволюционеры и охренители!.. Ха-ха-ха».

– А вы верите в демократию? – криво улыбаясь, спросил М.

Журналист ухмыльнулся:

– Я верю, что в России всегда будет бардак и хаос. Это наш ответ постмодерну… Ладно, ребята, пока. – В буфет заглянул известный депутат, и Костя сразу их бросил, прицепился к пиджаку, плотно взяв номенклатуру за локоток. Горелов позавидовал репортёру – ну и хватка у парня!

От переживаний сегодняшнего дня он чувствовал себя опустошенным, измотанным.

М. сделал маленький глоток кофе, аккуратно поставил чашечку на блюдце.

– Послушайте, Горелов, – деловито сказал он. – Вы – человек любознательный, мобильный, у вас неординарные знакомые (видимо, он имел в виду Костю). У меня для вас есть хорошее местечко. Пойдёте помощником к одному видному коммунисту?

– Что я должен буду делать? – напрягся Горелов.

– То, что скажет. О зарплате не переживайте, не обидим. У вас ведь ипотека, кредит…

«Я ему вроде не говорил, – внутренне удивился Горелов. – Хотя… Это же открытая информация, её можно получить за пять минут».

– Но я не состою ни в какой партии. – Интуиция подсказывала Горелову, что глотать крючок сразу – непрофессионально.

М. усмехнулся:

– Партии, убеждения… Это всего лишь одежды, понимаете?! Сегодня вы носите спортивный костюм, поскольку идёте на гольф, завтра – ватник и кирзачи, потому что время отправляться на лесоповал.

Горелов вспомнил черную унылую толпу коммунистов, в которой только что шел.

– Я не согласен, – сказал он мрачно. – Я могу сравнить убеждения с кожей, которую, чтобы сменить, надо содрать с человека… Но убеждения – это не одежда и не мода.

Горелов чувствовал себя ужасно – ему нужна была работа, по правде сказать, любая, и надо было соглашаться, не ломаться, но то ли его напрягло то, что М. так бесстыдно кинул его на площади, то ли ещё что, но он понял, что сейчас он «закусит удила» и что его «понесёт».

М. будто читал мысли:

– Понимаете, я пришел на площадь и подумал, что моё предложение будет для вас некомфортным… Ну а потом, когда я вас увидел на тротуаре с таким-м-м трагическим лицом рядом с роскошной витриной буржуазной жизни, то решил, что неправ – сама судьба сводит нас.

«До чего ж вы стерильные, гады!» – разъярился Горелов. А вслух сказал:

– Стучать на коммуняк? Контролировать их мозговые центры? А поприличней у вас ничего нет?

М. целомудренно опустил глаза:

– Ну зачем грубить?! Вы же патриот, Горелов. Государственник. Вы же, не побоюсь этого слова, человек идейный, в высшие силы веруете…

«Может, вы и меню моего вчерашнего ужина назовёте?» – мысленно ахнул Горелов.

– …я вам ничего не навязываю, заметьте, – монотонно бубнил М., – есть работа – есть зарплата. Вы ко мне обратились, я подумал, где вы можете быть полезны со своей (не обижайтесь только!) не очень высокой квалификацией и сомнительным образованием. Но у любого человека есть то, что можно продать…

– …ага, почки, печень…

М. ядовито улыбнулся:

– Ну да. А у вас есть душа, убеждения, честь. Ну и продайте их, если печень и почки вам дороже. Я вам гарантирую, – он кротко взглянул в глаза Горелову, – вы никакой работы в ближайшее время не найдёте.

«Связался с идиотом». – Горелов всё ещё не верил холодку дурного предчувствия и пытался свести этот разговор к досадной шутке, недоразумению.

– Послушайте, ну будьте же честны хотя бы перед собой, – вкрадчиво выговорил М.

Наступила пауза. Горелов угрюмо глядел на коричневое дно кофейной чашки. Он вдруг почувствовал, что буфет пуст, что они здесь с М. одни.

«Лучше б я с коммунистами пошел поклоняться их богу, Карлу Марксу, что ли!.. – с отчаянием подумал Горелов. – Стоял бы сейчас, пел „Интернационал“… Или „Смело, товарищи, в ногу…“ Или ещё что…» Да, впрочем, М. был в этой же толпе, он бы его и там выцепил!

Целый рой мыслей и воспоминаний вдруг закружил его, он был одновременно и в далёком прошлом своей жизни, и во вчера, и в раннем детстве, и в зрелости, и всё это будто спрессовалось в крошечный разноцветный кубик, где каждая точка при приближении увеличивалась, росла и превращалась в событие, ощущение или переживание, и всего этого добра у него было много, и жаль было до слёз всё это оставлять, бросать; потому что Горелов с ужасом понял, сколько он не успел, сколько времени бездарно потратил, сколько мог бы сделать, совершить… Он будто несся на смертельном болиде к финалу, к бездне, и эти головокружительные секунды росли, превращаясь в чудовищные внутренние качели. И повод, который вверг его в этот ужас, казался теперь смехотворным, невероятно глупым!

«Да ведь 99 процентов людей погибают не менее глупо», – с холодным мужеством подсказал ему разум.

Ах, да, он же может «посотрудничать» с М.!.. Но этот «выход», услужливо подсунутый подсознанием, не принёс облегчения. Согласиться он не мог – Горелов это знал точно. Вот непонятно даже почему! Это всё равно, если бы ему предложили сейчас пить кровь христианских младенцев или ещё какую жуть! Хотя до коммунистов ему не было, если честно, никакого дела. Он был, как он сегодня понял, даже против них. (Хотя и не разобрался – почему.) Но стучать на них – не мог!

А как же Люся?..

И мысль его перенеслась к единственному его сокровищу, его любви. Он будто видел укоризненный, озабоченный взгляд Люси, слышал её хрипловатый, низкий голос, который начинал сбиваться, истончаться, когда она говорила ему нежности, чувствовал приятную прохладу её маленькой руки – она любила рукопожатие и смеялась, испытывая его силу.

И вдруг ледяной, тёмный лабиринт, по которому металось его сознание, стал светлеть, мысль, летавшая с ужасной быстротой, тормозить, оравнодушиваться и грубеть. «Ну а если я не соглашусь, что будет? – Горелов, взмокнув от перенесённого душевного слома, думал теперь лапидарно и практически. – Ну, что, на куски он меня разрежет прямо в Госдуме? Испепелит? Парализует? Бред какой-то!»

Горелов медленно поднял голову.

– Ребятки, мы закрываемся, – ласковый голос буфетчицы вывел его из транса.

Он стоял за столиком один. М. и след простыл.

Горелов, шаркая и загребая (мышцы ног у него ныли, будто он прошел пешком километров тридцать), двинулся в гардероб.

Уходя, он глянул в зеркало и не сразу себя узнал: вместо улыбчивого кареглазого брюнета на него смотрел сумрачный пепельный блондин.

Чувство юмора тотчас вернулось к нему.

– Что, сходил на собеседование, дурак? – подмигнул Горелов унылому отражению.

Он скорчил забавную гримасу и счастливо расхохотался.

В гостях у «золотого миллиарда»

После суда над фашизмом Варвара Парамоновна вышла из школы с гудящей головой. Давно замечено: чем меньше педагогам платят, тем больше у них энтузиазма. Вон, вчера во вторых классах ставили мюзикл «Кошкин дом», сегодня десятиклассники три часа Гитлера прессовали.

Короткий день уже сменился серыми сумерками, и особенно мрачно в жалком освещении редких фонарей смотрелся облупленный фасад кипрянского «дворца знаний». Школа была приговорена к закрытию, и, казалось, что старые стены чувствуют обреченность и уже смирились со своей незавидной судьбой.

– Чтоб ещё придумать, как изощриться, чтоб нас не выгнали, не оптимизировали?! – задумчиво-отчаянно выговорила Варвара Парамоновна.

– Всё равно закроют, ничто не спасёт – ни фашизм, ни холокост, – меланхолично откликнулась коллега-филолог Жанна Альбертовна.

Варвара вздохнула, покосившись на ухоженную словесницу – ей-то, понятно, всё по барабану, у неё муж обеспеченный, прокормит, если что, она и на работу ходит, чтоб тряпки от моли пронашивать. А тут считаешь каждую копейку…

Но Жанну неожиданно понесло:

– А давай бросим всё, в Москву махнём!..

Варвара аж споткнулась на ровном месте, заохала:

– Я не могу, папа на мне, один живёт, он как малый ребёнок, два раза в день звоню, убирать и готовить езжу. А тебе зачем Москва? Ты ж там не выдержишь, столичных нагрузок не сдюжишь!

– Проживу! – жестко рубанула Жанна и скорбно поджала розовые губки. – Мне супружник ещё и доплатит, лишь бы я тут не болталась!

– А чего ж ты киснешь в нашем болоте? – ахнула Варвара.

– Боюсь, назад возврата не будет. У него в соседнем с тобой доме любовница молодая…

– …да ты что?!

– Представь себе!.. И я за этой селёдкой ржавой надзираю, чтобы она моего кота мартовского (он и по гороскопу Кот, и родился в марте – всё сходится!) не перетянула.

– Кто она? Не Люсьена ли из налоговой? – Варвара быстро перебрала соседей и сразу вышла на подходящую кандидатуру – одинокую долговязую брюнетку из «однушки» на первом этаже.

– Она! – с горькой ненавистью выговорила Жанна и разразилась таким страстным монологом, что и судьи Гитлера позавидовали бы.

«Однако… – осмысливала Варвара обнажившийся любовный треугольник, – что с богатыми деется!.. На чувства от безделья потянуло. Лёгкие деньги – питательная среда для пороков».

Дома Варвара поужинала, включила телевизор. Репортёр вещал про забавы «золотого миллиарда» – кто яхту купил, кто клуб футбольный, а кто и манекенщицу импортную на Рублёвку завёз.

И тут затренькал мобильный. Звонил папа. Варвара еле разобрала слабый голос: мол, всё, кранты, «скорую» сам вызвал. «Помираю, не знаю, доживу ли до утра!..»

– Жди меня, на такси приеду!..

«На два дня оставила, и вот результат, – негодовала Варвара. Машина тряско везла её по пустынным кипрянским колдобинам – тут яма, там „лежачий полицейский“. – Что за люди дикие!.. Ну померяй ты давление, таблетку выпей. Сам видишь, что медицина вся угроблена, они к старым людям и не едут – им чем меньше народа, тем лучше, хоть вы все перемрите! Нет, „лекарства – это яд!..“. А если тебя парализует, что я с тобой делать буду?!»

За десять минут, пока угрюмый таксист вез Варвару с одной окраины на другую, в частный сектор, в её воображении нарисовалось несколько страшных картин возможного развития папиного нездоровья. Некстати полезло в голову и трагикомическое: у кумы Полины свёкра разбил инсульт. Кума его выходила, он уже и по двору кое-как дрыбает. Полина рассказывала: «Я ему говорю: „Папа, вы не вздумайте помирать! Мы на вашу инвалидную пенсию кормимся“. А он: „Ой, дочка, буду стараться, тянуться!“ Молодец, вылез. А то хоть самим в гроб ложись – работы, сама знаешь, никакой». (После закрытия фельдшерского пункта кума сидела дома и жила натуральным хозяйством.)

Варвара подъехала, когда «скорая», бибикая, выруливала от отцовской хаты. Папа лежал на диванчике после укола с совершенно погасшим лицом. Видя такой печальный расклад, Варвара даже не стала его запугивать опасностью небрежения к лекарствам – было ясно, что дело плохо.

Чтобы как-то заглушить тревогу и никудышнее, если не сказать, отвратительное, настроение, Варвара взялась за уборку. Мелкие, суетливые движения отвлекали её от неприглядной правды жизни. Подмела полы, пыль вытерла, салфетки расправила, подушки на кровати в горнице взбодрила, подзор оправила. Двинулась на кухню, тут и Барсик объявился, она ему каши овсяной в плошку – на, ешь. А он морщится, башкой крутит – до чего же нравный кот, прямо дворянин!.. Ну и ладно, иди отсюда, не голодный, значит.

Отец вроде оклемался, сел на диванчике. Голос подал:

– Весной огород дальний обязательно пахать надо…

– Какой тебе огород! – взвилась Варвара. – Только с того света вернулся! Кто эти плантации обрабатывать будет?!

– А земля пустует?! Это ж непорядок…

Началась привычная распря. Но спор шел вяло – отец был вымотан перенесенным потрясением, а дочь, чтоб не разволновать, перечила без обычного жара.

И тут Варвара услышала стон. Так кричат брошенные дети. Или это ветер воет за окном? А может, коты дерутся? Или почудился ей этот звук? Но через минуту стон повторился. Встревоженная Варвара открыла дверь в коридор, и теперь ясно разобрала слабый кошачий вой с чердака.

– Пап, Барсик на горищах, слезть не может!..

– А я что ж? Снимать его буду?! – слабо хихикнул отец. – Во, дожили! Коты потеряли цепкость. Пропал мир!..

Пока отец сокрушался о судьбах погубленной прогрессом кошачьей популяции, Варвара двинулась по лестнице в темный зев чердачного отверстия. Барсик слабо упирался, когда она тащила его вниз. Бедняга весь дрожал, шерсть на загривке вздыбилась.

Варвара занесла кота в хату и поразилась произошедшей в нём перемене: несчастное животное скрючилось и даже уменьшилось в росте. Барсик слабо стонал. «Отравился! – сразу поняла Варвара. – Хватил где-то крысиного яда!»

– Да что же это за день такой! – Она пришла в отчаяние. – Ни на минуту вас оставить нельзя, сразу падёж начинается! Кот – негожий, ты – негожий! Придётся опять такси вызывать, везти к ветеринару. Подыхает на глазах!..

Папа подозрительно пристально посмотрел на Варвару. Но ей недосуг было разбираться в оттенках родительских чувств: надо спасать Барсика! За окном тёмная ночь, посему к ветеринару ехать бессмысленно.

Варвара натолкла в чашке активированного угля, разболтала водой, закачала раствор в резиновую грушу. Теперь предстояло самое трудное – заставить проглотить лекарство. Всунула наконечник в кошачью пасть и начала медленно вводить жидкость. Барсик, как ни странно, не сопротивлялся – то ли понял, что дела его швах, то ли у него не осталось сил на борьбу с медицинским насилием.

Наконец операция по обеззараживанию закончилась. Кот бессильно пал у её ног. Но Варвара понимала недостаточность своей реанимации:

– Попробовать покормить, что ли?

Схватила на руки, понесла к плошке с кашей. Против ожиданий, кот взбодрился и откушал с большим энтузиазмом. Он даже попросил добавки! «Хватит! – здраво рассудила Варвара. – А то будет заворот кишок». Она ликовала: оздоровление благородного животного вполне удалось.

И вот настал миг семейной идиллии: дочь и папа сидят в старых креслицах, а между ними на половике калачиком свернулся многострадальный кот. Глаза прикрыл, хвостом огородился. Телевизор тем временем толковал про тандем, преемника и альтернативу.

Варвара умиротворилась, а всё ж для профилактики отцовского мировосприятия завела привычную пластинку, что вот, де, если бы не её присмотр, то и папа, и кот давно были бы в иных мирах.

Папа всё выслушал смиренно, тихо вздыхая. Потом ехидно прищурился:

– Вот я гляжу на тебя, Варвара, ты всё с этим котом колготишься. А зачем? Это ж не наш кот.

– Как не наш? – опешила Варвара. (Ужасная мысль тотчас озарила её сознание: совсем папа сдал, вот уже и разумом путается.)

– А так, – рассудительно продолжил папа, – у нашего кота расцветка тигровее, полос больше на боках. И морда умная.

– Морда умная! – передразнила Варвара папу. – Тут любую морду от голода и от отравления потеряешь. Он же весь трясся, он – больной! А ты от него отрекаешься, – укорила Варвара папу.

– Да ничего я не отрекаюсь, – обиделся папа. – Я, если хочешь знать, без нашего Барсика жить не могу! Он меня лечит от тоски – на грудь ложится, на живот. Знаешь, как одному тяжело?! Но я тебе авторитетно заявляю: это не наш кот.

– А кто ж это тогда? – скептически вопросила Варвара. – Преемник, что ли?

Папа спорить не стал, только рукой махнул: что с тебя, умной, взять!..

Варвара несказанно опечалилась: вот что старость с людьми делает – домашнего кота человек не признает. Того и гляди – она невесело усмехнулась – приедешь, а он у дочери родной спросит: «Ты кто?»

Горестные размышления прервал телефонный звонок.

– Что с папой? Как он? – Это сестра Василиса объявилась. Варвара коротко доложила обстановку: мол, и папу отходила, и кота, а то было совсем худо.

Василиса пустилась в философствования:

– И за то слава богу – восемьдесят пять лет, а человек себя обслуживает. Между прочим, если ты в таком возрасте сам передвигаешься и в памяти, да ещё кот при тебе, значит, ты вошел в «золотой миллиард».

– Чё? Какой такой «золотой миллиард»? – возмутилась Варвара.

Но несерьезная (в папу) Василиска хихикнула и подтвердила – да, мол, папа в элите человечества, а вот как у них с сестрой дела пойдут – это ещё вопрос.

Закончив бестолковый разговор, Варвара вспомнила, что не закрыла ворота на чепок. Неохота идти, а надо – ворья да лихого люда вокруг беззащитного «золотого миллиарда» полно.

Вышла на крыльцо и опешила: в круге света сидел Барсик!

Варвара схватила его на руки, вбежала в горницу.

– Папа! – вскричала она, показывая на кота, лежащего на половике. – А это – кто?!

Папа тонко, заливисто хихикал, вытирая слёзы и приговаривая: «К ветеринару хотела везти… кота приблудного… лекарствами поила… ой, не могу!..»

Уязвленная Варвара тоже начала смеяться. А коты, увидав друг друга, подобрались, зарычали. Они и впрямь были похожи как братья – оба нежной, серо-дымчатой масти, только Барсик побольше и действительно «тигровей» – полоски на боках у него шли чаще. Зато у приблудного шерсть была гуще и пушилась.

– Как же он на чердак попал? – недоумевала Варвара. – Сколько он там, интересно, просидел? И куда нам девать этого «преемника»?!

Барсик презрительно смотрел на хозяев: он был в шоке от появления на его законном месте безродного пришельца.

– Ты когда приедешь? – звонил через день отец Варваре. – Коты меня разоряют, я не могу их содержать! Всю колбасу из холодильника отдал им. Приезжай, корми своего, я за него не отвечаю! Он теперь на пороге сидит, никуда не уходит.

Варвара повесила трубку, начала собираться.

Опять звонок! Жанна на проводе:

– Выйди, пожалуйста, глянь, стоит у соседнего дома серебристое авто с номером 169 УК? Куда моего супружника на ночь понесло, на какую такую «линию», где якобы «обрыв»? Пойди посмотри, он уже должен доехать к ней.

– А если и тут, что ты делать будешь?!

– Не переживай, придумаю. Я ему устрою Куршавель, мало не покажется!..

«Да уж, – думала Варвара, спускаясь по лестнице. – На одну семью – два кота. На две семьи – один мужик…»

Путь стрелы

Зима удалась – снег был везде, белый, свежий. Его вывозили грузовиками, топили в специальных печах, выгребали с улиц скреперами, а он всё равно падал – ровно и нежно. Метели были долгие, мелодичные, иногда в них наступал желанный – для дворников и автомобилистов – перерыв, казалось, что всё – снег на небе закончился, но потом накатывала особая, бездонно-безвременная пора, солнце слабым серебром просвечивало сквозь серую завесу, и снова, закрывая белый свет, деловито летели мелкие бессчетные снежины. Снега было так много, что лыжники, истосковавшись по нему в предыдущие голые и тёплые зимы, теперь не успевали торить лыжню в парках – это был настоящий снежный потоп.

Продавцы мехов и шуб ликовали – товар наконец-то пошел нарасхват. В моду сразу вошли валенки и угги – финские сапоги из овчины. Крепкие ночные морозы и стылые зимние дни заставили вспомнить здоровую домашнюю пишу – пельмени, борщи с чесноком, квашеную капусту, отварную картошку, тонко нарезанное сало с розовыми прожилками… Зима возвращала к прежней, почти что позабытой русской жизни – сосредоточенно-трудовой и ответственной.

Так миновал январь, наступил февраль. Ваня стоял в храме, в плотной толпе верующих, хор пел положенное по службе, слова сливались в торжественный и грустный плач. От дверей, которые то и дело раскрывались, впуская и выпуская народ, тянуло зябкой стужей, так что между лопатками у Вани стало неуютно-муторно. Он потихоньку стал продвигаться в глубь храма, вправо от дверей; здесь, у старой тёмной иконы, дружно горели свечи, и ему стало тепло и уютно. Народ стоял плотно, даже перекреститься можно было с трудом; Ваня сначала смотрел на опущенные затылки и платочки, а после – вверх, на роспись свода, где художник в темно-зелённой гамме с примесью коричневого цвета изобразил св. Иоакима. Дальше виднелся растительно-цветочный орнамент, архангел Гавриил со сложенными крыльями за плечами, надпись на старославянском «серафимы», другие изображения горних сил.

Хор пел, Ваня думал – душа его была стеснена и смущена. Душа тихо металась: он думал о том, что из тысяч и миллионов людей для поклонения избираются единицы, вот, вроде св. Иоакима. Он думал, как неистребимо желание человека верить – подниматься над телесной и животной природой, искать истину, стремиться к прекрасному и сохранять его.

«А вдруг Бога нет? – в очередной раз ужаснулся он. – Вдруг это просто красивая легенда, утешительная сказка?» Эти мысли иногда посещали его, и в такие минуты он пугался, что потеряет веру и что его «духовный дом», выстроенный долгими раздумьями и оплаченный жизненными потерями, в одночасье рухнет.

Но потом он подумал, что все эти метания – лишь кокетство мысли: в храме было так тесно, так по-человечески дружно, что, казалось, для этой мощной совокупной силы нет ничего невозможного. Бог жил – высокий, непостижимый и неизведанный идеал. Человек искал благодати, это чувство давала только вера, сопричастность неземному и неизведанному, и потому человек упрямо, через сомнения, шел в храм.

Хор пел…

В короткой проповеди священник (Ваня его не видел за колонной) густым и бодрым голосом призвал собравшихся не пытаться постигнуть и объяснить Бога. «Надо просто верить. А то бывает, что демоны на человека набрасываются и всё идёт прахом – слаба наша природа».

Ваня вышел из храма навстречу летящей карусели снега. За оградой стояли три хорошо укутанные в тёплые одежды и платки тётки с пластиковыми судками для сбора подаяния. Ваня, погруженный в свои мысли, почти миновал их, но после вернулся, бросил мелочь. Тётки обрадованно загалдели. Ваня двинулся дальше, и взгляд его скользнул по афише с изображением М-ва, известного певца-гомосексуалиста. Рыжая бестия плотоядно, по-лягушачьи, улыбалась, призывая на «шоу». Ваня запнулся у столба с объявлением, потом подошёл ближе, ковырнул афишу, дёрнул, отрывая длинный лоскут. Ещё пара движений, и мерзкая рожа исчезла со столба. Ваня поискал урну и подчёркнуто аккуратно опустил в неё скомканную бумагу.

«Вот интересно, – размышлял Ваня, – верно ли я поступил с точки зрения образцового христианина? Конечно, нет. Следовало бы не срывать афишу, а помолиться за спасение сей заблудшей души. Хорошо, что у нас много „неправильных“ верующих». – Ваня усмехнулся. Он поискал взглядом другие объявления – продюсеры не поскупились на рекламу. Утешало то, что некоторые афиши уже были изуродованы непристойными надписями или изорваны.

Дома Ваня пил чай, слушал радио и смотрел в окно. Опять началась метель, и что-то романтическо-возвышенное было в этом бесконечном перемещении снежных частиц в зимней вселенной, и нечто уютно-счастливое он ощущал в неспешных минутах заооконного созерцания, когда вспоминалась прошлая жизнь, минувшие времена, редкие, красочные минуты ликования, восторга… («Восторг любви нас ждёт с тобою, не уходи, не уходи», – даже это всплыло и благородным баритоном пропелось в его памяти.) Сорокалетний Ваня, крепкий в плечах, с жилистыми руками, перевитыми усталыми венами, с сединой в потерявших блеск волосах, вдруг понял, что в душе он так и остался восторженным юношей, и это внезапное открытие обескуражило его. Он не знал – радоваться ли ему, грустить? Молодость души – свойство неиспорченной натуры, а может, свидетельство его инфантильности, незрелости?

Ваня сел спиной к окну, обхватил руками горячую чашку. Он вспомнил, сколько им всего упущено в жизни, сколько сделано не так, как следовало бы, и тут же, чтобы не погружаться в самоедство, в «анализ», прибавил громкость радиоприёмника.

Передача его сразу заинтересовала, переключила на новые думы. Ведущий беседовал с неким профессором Чудаковым, который торопясь, будто его должны были вот-вот распять, с завываниями, всхлипами и трагическими возвышениями голоса рассуждал о глобалистике. Якобы есть такая наука, весьма полезная человечеству и он, Чудаков, её апологет. Мировое правительство необходимо, оно есть ответ на вызов времени. «Человек проходит несколько стадий развития… У маленького ребенка отняли игрушку – для него это кошмар, трагедия. У взрослого – иные проблемы… Человечество миновало период детства, когда пребывало в диком состоянии, потом настала эпоха осмысления региональных проблем – в классической Греции и Риме, а во времена великих географических открытий люди осознали, что земля – это шар, так наступила юность земной истории… Мы стремительно приближаемся к цели…»

Ваня представил стрелу, которая, как в сильно замедленной съемке, чуть покачивая длинным телом и подрагивая опереньем, летит к пёстрой, чёрно-белой мишени. Из-за того, что воображение нарисовало ему это движение неспешно, он не мог оценить силу полёта… Ваня качнул головой, стряхивая морок. Чудаков всё вещал, торопливо возвышая голос, когда ведущий пытался вклиниться в беседу.

«Мы стремительно приближаемся к цели, к старости человечества», – подумал Ваня, выключая радио. Он, может быть, яснее других понимал этот путь – Ваня работал программистом и каждый день умножал иной мир, который открывался в цифровых пространствах Сети. Там, в Зазеркалье, множились и саморазвивались обманные вселенные, и десятки тысяч первопроходцев виртуальной жизни уже тихо закончили свой путь, навсегда заблудившись в лабиринтах придуманных цивилизаций.

Ваня увлекался, работая с информацией, – он чувствовал себя как рыба в воде, ныряя в пространства виртуальных заморочек. И всё же иногда на него наваливалась необъяснимая грусть, почти хандра, так, что требовались большие усилия, чтобы вернуть спокойствие и деловитость. Последняя такая замять его закружила вчера – он почти не спал ночь, и утром, благо был выходной, после некоторых раздумий двинулся в церковь.

Религия – тоже, в общем-то, если рассуждать обыденно, есть виртуальная и придуманная реальность. Но она строилась «вручную», без участия цифры, возводилась веками и тысячелетиями с помощью избранных, вроде св. Иоакима. К тому же, представлялось Ване, «небесный град» возвышался над землёй, устремляясь в космос, а мировая паутина виделась ему неким «подвалом», шахтами-каменоломнями (чуть ли не урановыми рудниками), «нижним» миром, поглощающим человеческие жизни… Настоящий мегаполис был там – в кружении «виртуальных душ», в перемещении по интернетовским супермаркетам и квартирам. Нижний мир мгновенно соединял людей из разных точек планеты, оглушал шумом медиа, поражал обилием досуга – от постановки виртуальной свечи перед цифровой иконой до погружения в разврат, красочный, утончённый. Там происходили мгновенные знакомства, назначались свидания, заводились друзья; там искривлялось пространство и время, там проходила его жизнь, и Ваня временами забывал, что это – всего лишь суррогат, обман…

Вчера он наткнулся в Сети на любительское видео, которое вышибло его из колеи. Ролик был самого примитивного свойства: камера захватывала интерьер «советской» кухни (в хрущёвке или в малосемейке), на заднем плане виднелось мусорное ведро, на стене висел металлический дуршлаг, с другой стороны пространство было ограничено дверцей холодильника с прикреплёнными на ней магнитами. Через несколько секунд в кадре появился парень в красной футболке, в синих тренировочных штанах и в комнатных тапках на босу ногу, с баяном в руках. Он торопливо устроился на стуле и глухо объявил: «Прощание с родиной, полонез Огинского на кухне».

Музыка зазвучала без всяких пауз. Ваня потом пять или шесть раз просмотрел это видео, выложенное почти год назад двадцатишестилетним жителем города Королёва, – таковы были сведения из аннотации к ролику. Главным было не умение парня играть, не природный слух, не молодая энергия, которую он переливал в инструмент, не он сам (камера показывала лишь инструмент, меха и кнопки, и только иногда в кадре возникал подбородок исполнителя), главным была музыка, которая жила на этой бедной кухне. Музыка звучала в душе этого парня, горела «искрой Божьей», требовала выхода «на люди», говорила в нём помимо его воли. Ваня сразу это почувствовал и ощутил мучительный приступ зависти, который он тотчас же постарался придушить в себе – когда-то он тоже «баловался» гитарой, в молодости был заводилой в рок-группе, но быстро сошел с этого бесперспективного и бедного пути.

Он разволновался, ночью долго перебирал свою жизнь. В ней, если честно, добром вспоминались лишь дни, озаренные вдохновеньем, «Божьей искрой». Это и было счастьем ликующего полёта – безнадёжного и неизбежного. В этом, наверное, и была единственная цель его жизни, от которой он так сильно отклонился.

Бог, похоже, не очень сильно натянул тетиву, когда послал Ваню в мир. Жаль… Жаль…

Что же оставалось ему?! Следующий день выдался, наконец, безметельным, морозным и солнечным. Снега широко лежали на небольшом пустыре у речки, блестя богатством покрова, небеса набирали яркой лазури, на ракитах оживлённо чирикали воробьи – в пышных перьевых шубах, шустрые, шумные, заполошные в перелётах. Ваня шагал, снег скрипел под его прочной и крепкой обувью, солнце грело нос и щёки, слепило глаза, и тоска его по капле растворялась в сияющем дне, обманно обещающем счастье.

Мир был красив, вечен и бесконечен.

Ещё и не жил

Расскажу я вам историю семьи одного нахального мужика. Зовут его Петька. Ему пятьдесят лет. Развратный, наглый. Мне он, например, говорит: «Вот вы бы за меня пошли?» (Имеется в виду сожительство.) Хотела я ему ответить как надо, но удержалась: всё-таки я – государственное лицо, работаю в собесе, зачем же мне опускаться до его уровня?! «Вы, говорю, гражданин, не отвлекайтесь от вопроса».

А дело было так. Этот Петька на заре туманной юности женился, построил хату, провел газ, родил ребенка, прожил четыре года и ушел. Жене, правда, всё нажитое добро оставил – в обмен на свободу от алиментов. Туда-сюда, пошатался он бесприютный, и женился на другой (пристал в зятья). Обложил её хату кирпичом, провел газ, починил заборы и после некоторого раздумья родил в этой семье дочку Анечку. Но баба новая оказалась злостной алкоголичкой, совершенно невменяемой, её лишили родительских прав, и он её, естественно, бросил. А дочку Анечку навесили на него, и Петька, понятное дело, вскоре снова женился.

Новой супруге он первым делом провел газ, построил сарай, покрыл шифером веранду, но долго на этом месте не задержался – ушел. Поскольку приглядел себе уже новую супружницу, и опять же с этой Анечкой пристал к ней. И здесь он провел газ (Петька работает сварщиком, профессия очень выгодная для одиноких женщин, у которых печное отопление), кое-чего помог по хозяйству, и всё-таки не удержался, сбежал.

После этих двух промежуточных баб пристроился он в зятья к Светлане Петровне, наивной и простоватой женщине, которая нынче мне все нервы вымотала. Она плачет, а я ей говорю: «Что вы творите?! Вы видите, я при вас валерьянку себе капаю, двойную дозу?!»

А суть в том, что распутный Петька дом своей новой жене достроил, газ, опять же, провел, машину – старую «копейку» – купил, и Светлана Петровна родила ему сына Колечку. Младенцу сейчас год и семь месяцев. И в разгар этой семейной идиллии Петька возьми и уйди! Потому что суть его – кобелиная, режь, стреляй, но он ни с одной бабой не может жить дольше четырех лет. Четыре года – предел, максимум.

А дочка его, Анечка, она к Светлане Петровне уже прикипела и кричит: «Никуда больше не пойду!» Дитё ж оно тоже умарывается бегать по семьям, «мам» менять! Ну, Светлана Петровна и говорит: «Пусть Анечка у меня живет». А у самой – дочь от первого брака, Анжела, младенец Колечка, и эта к ней жмется, которая ей, считай, никто. А жить им всем на что?! Сама Светлана Петровна торгует на рынке беляшами (от хозяина).

Всё бы ничего, но я вижу, что хочет она этого беспутного Петьку детьми шантажировать. Надеется, что в нём совесть проснётся. А я ей говорю: «Дорогая Светлана Петровна! Ничего у вас не получится, он абсолютно бесстыжий человек, живёт только кобелиными удовольствиями, а о детях ему хоть трава не расти. Зачем вы Колечку рожали?! Вы что, думали, что вы лучше четырех предыдущих жен будете?» А она: «У нас пятнадцать лет разница. Петя на коленях передо мной стоял, умолял: роди мне сына, наследника, я тебе и машину куплю, и газ проведу».

Ну правильно, мужик – не промах: зачем ему на ровне жениться, он выбрал бабу помоложе, а одногодка ему, понятное дело, уже никого и не родит. «Светлана Петровна, – пытаюсь я вразумить жертву брачного аферизма, – давайте рассуждать логически. Супруг ваш все свои обещания выполнил: газ провел, дом достроил, машину купил (потом меня Светлана Петровна до рынка на ней и подвезла). Он что, клялся вам в вечной любви до гроба и в лебединой верности?!» Она глазами хлопает и говорит: «Такого не было…» – «Ну и чего ему кручиниться?!»

Ладно. Спрашиваю я у этого бесстыжего Петьки: «Почему вы ушли из семьи?» Он и запел: «Я хочу свободы, я, как человек, ещё и не жил, а мне 50 лет уже…» А сам снял дом, чтобы встречаться с молодухой. Анечке с Колечкой на 1 сентября ничего не дал, а новой подруге – шампанское, конфеты… Денежки-то водятся, он мужик рабочий.

А про новую «возлюбленную» как выяснилось? Анечка в жизни настрадалась и потому за отцом стала приглядывать, шпионить. И когда он с бригадой тянул газ по улице Матери и Ребенка (есть у нас такая – нарочно не придумаешь!), девочка и предупредила мачеху, что, мол, папка как-то не так к одной тёте «тулится». А вскоре он съехал, сказал, что жить в таком ужасе («без любви») не может, и снял себе дом.

И вот Светлана Петровна взяла Анжелу с Анечкой и пошла в эту хату. Дом закрыт, они залезли в форточку, сели тихо, поджидают хозяина. А тут и молодуха объявилась, открывает дверь своим ключом. А в руке у неё – пакетик с цветным кружевным бельем «Дикая орхидея».

Ну Светлана Петровна круто с ней поговорила и прогнала эту пассию вон, а кружевное белье в гневе изорвала в клочья. Она-то – жена законная (Петька теперь говорит: дурак я, расписался с ней!). Сидят они дальше. Тут и сам кобель заявляется. Как она его не устыжала, он ноль эмоций: «Я сказал, не вернусь к тебе, и всё тут!»

Что делать? Я Светлане Петровне внушаю: ну вы подумайте, зачем вы Анечку на себя вешаете?! Она вам ещё даст оторваться, наследственность-то какая: мать – алкоголичка, отец – с кобелиными наклонностями. Анечка войдет в возраст, вы с ней сдуреете. У вас своих двое, их поднимать надо. А за Анечку вам даже платить не будут – она вам никто. «А вдруг Петя одумается, вернётся?! Тут у него и сын, и дочь…»

Я говорю: «Светлана Петровна, дорогая! Ну он же бродячий пёс, у него все домашние инстинкты убиты! Не вводите себя в иллюзии. Единственное, на что он годен – это газ проводить, его бы куда-нибудь в Нечерноземье направить, в отдаленные районы. Может, там дело, наконец, с мертвой точке сдвинется, всё какая-то польза людям!»

В общем, выпили мы пузырек валерьянки на двоих и разошлись каждый при своем мнении. А Петька что ж, за него и переживать не надо – не пропадёт. Он как переходящее красное знамя – его из рук в руки рвут! Это у меня дома «валух», у телевизора день и ночь лежит…

В дождь

– Погода отвратительная, – говорила старшая сестра. Она была настроена решительно, но растворимый кофе в фаянсовой чашке размешивала бережно, аккуратно, боясь расплескать напиток.

Оля любила эту чашку – голубые колокольчики на толстостенных боках, ручка – крендельком, и радовалась, что сестра выбрала именно её.

Весь день, с утра, без перерывов, на улице шел дождь, упорно, бодро, будто выполнял чьё-то задание и потому не мог остановиться на полпути. Дождь был осенний, серый, тёплый, а день – безветренный, влажно-туманный. Дали были закрыты дождевыми завесами, они шли уступами от неба до земли, и казалось, что весь мир помещён в огромный дождевой дворец, в котором открываются всё новые и новые залы.

В Ялте, наверное, было солнечно и ясно, там аквамариновая волна, нагретая галька и раздольный полёт чаек, в деревенской России бабье лето – с танцующими паутинками, с рыжими косогорами и валками соломы на полях, а здесь, в Москве, дождливый день – с красными, будто обожжёнными, кленовыми листьями на тротуаре, с тёмно-зеленой ивой под окном, с тяжелым веером серых брызг на дороге, с набрякшими зонтами на бульваре – они, как грибы, возникали то тут, то там. Но прохожих немного – день выходной, а куда ж идти в такой дождь?!

Оля хлопотала на кухне. Она любила сестру, но скрывала нежность напускной беспечностью, боясь растрогать её своей чувствительностью. «Какой чудесный день! – думала она. – Мы вместе. Это такая редкость!.. Мы в тепле, уюте, пьём чай с булками и с повидлом из яблок. (Варенье привезла сестра.) А яблоки собраны у родного дома. Это же совсем другие яблоки, немагазинные. Редкий промежуток, когда наши близкие живы и здоровы и мы говорим не про их болезни и скорби, а про всякие пустяки. Боже! Какое же это счастье – длинный дождливый день!.. Да ведь такого дня я и припомнить не могу, если честно!..»

Но вслух она сказала другое:

– А я люблю такую погоду. Под неё хорошо думается, особенно в деревне, если, конечно, срочная работа сделана до дождя и тебя не тревожит ни сено, ни огород, ни крыша на сарае. Хорошо тогда смотреть в окошко, в палисадник с фиолетовыми астрами, хорошо думать, отвлекаясь от зачитанной старой книги, хорошо вспоминать прошлое, счастливые мгновения (как здорово, что они были, никто их у тебя уже не отнимет!), и надеяться на чудесное… Мысленно она добавила: «Надеяться, даже если жить осталось совсем немного. И встречать каждый день, как великое счастье!»

По выражению лица Оля увидела, что её рассуждения кажутся сестре странными, если не глупыми, и поспешила переменить тему:

– А где твой кожаный плащ?

– Висит. Иногда я его ношу, но вообще он мне надоел.

И Оля тотчас вспомнила другую осень. Стояла несусветная грязь, с низкого неба шла противная морось. Сестра провожала её на автостанцию. Оля уезжала на междугородном автобусе в Москву. У неё тогда была интересная работа, кипучая жизнь, загранкомандировки, а сестра оставалась в провинции, среди грубого быта, скуки, связанная родственными обязательствами… Оля, глядя из окна автобуса на одинокую фигуру в кожаном плаще, не смогла сдержать слёз – сердце её защемило. И, каждый раз, возвращаясь к этому воспоминанию, она испытывала перед сестрой чувство вины.

После чая, невзирая на дождь, они пошли по магазинам – сестра хотела купить что-то потеплее, чем лёгкая куртка, что была на ней. Они перемерили кучу пальто. Ничего не подходило – одни были малы, другие велики, третьи – коротки, четвертые – не по фигуре, пятые – не того цвета. Обошли три магазина, вымокли, хотя всё время были под зонтами. Обе измучились, устали. Надо было возвращаться домой, собираться на поезд.

И всё равно Оля была счастлива. Её казалось, что звучит симфония дождя, что в величественном дворце природы играет великий пианист – Лист, например; и оттого, что слышит всемирную мелодию, она сопричастна её минору, и так по-хорошему сентиментально было у неё на душе, так неповторимо!

«Никогда, никогда больше в моей жизни не будет такого дождя!..»

Сестре же она говорила другое:

– Послушай, у Веры (дочери) целый гардероб вещей, которые она не носит. Давай посмотрим, может, что-то подойдёт. Не хочу, чтобы в дождь ты мёрзла.

– Да-да, – соглашалась сестра.

Но ей непременно хотелось купить сегодня что-то новое – раз уж вышли по магазинам в такой дождь. Сестра выбрала шляпу – вишнёвую, классической формы, из отличного фетра и, на удивление, очень дешёвую. Оля из солидарности купила модную кепку и тоже почти даром. Они смотрели в тонированное зеркало, подсвеченное с боков. Покупки их обновили – сёстры походили на удачливых авантюристок.

– Ну вот мы и в Париже! – смеялась Оля, убирая чёлку под козырёк кепки.

Сестра загадочно улыбалась – она заразилась её настроением.

И снова шёл дождь, вода струилась по тротуарам, в потоке кружились лимонные и багряные лодочки облетевших листьев, и терпко пахло дубовой корой, когда они шли через маленький старый парк, и непонятно было, что сейчас – день или вечер? – от долгого дождя затуманилось небо, сумрачные тучи скрыли солнце.

Они купили колечко пахучей белорусской колбасы. И снова сидели на тесной кухне, обсуждали погоду, детей и будущее.

– Зачем столько тряпок? – ахала сестра, перебирая вещи племянницы «на отдачу».

– Страсть это, – отвечала Оля. – Кто-то собирает деньги, кто-то – одежду. Люди пьют, курят, обжорствуют, или, наоборот, служат «культу тела». Страсти маскируют… – она хотела сказать «ужас жизни», но смягчила, – смыслы бытия.

Несколько недель назад, проснувшись рано утром, она долго лежала в постели (был выходной), перебирая дела предстоящего дня. И вдруг почувствовала, как от неё будто «отодвинулось» прежнее. Это было похоже, как если бы на реке начался ледоход. Огорошенная, Оля схватилась, села на постель. Словно граница пролегла для неё, и прежние, «уплывающие» желания показались обманными, призрачными. Она ощутила укол грусти – будто в этот миг что-то безвозвратно потеряла, утратила в себе.

А сестра рассуждала:

– Я Арише (дочери) говорю: тебе тётя Оля отдает свою кухню. Ну возьми ты эти шкафчики! На первый случай! Какая разница, что там у тебя в новостройке будет висеть?! Выкинешь потом или таджикам отдашь. Нормальная кухня, – сестра показывала на шкафчики рукой.

– Да, – соглашалась Оля.

– А она мне говорит: «Я сама знаю, как мне поступать и что брать!» Вот ты можешь представить, чтобы мне мать что-то говорила, а я не сделала?!

«Интересно, – думала Оля, – нравится ли маме такая погода? Видит ли она нас сейчас оттуда, из другого мира? Как мы чай-кофе пьём?»

Сестра наставляла:

– Ты меня не провожай, опять под дождь, промокнешь, время потеряешь.

– Ничего не потеряю, – смеялась Оля. – Может, мне за эти два часа – до вокзала и обратно – потом там побольше начислят, – она кивнула на потолок.

И на вокзале шел дождь, встрёпанные, как воробьи, пассажиры прятались под навес над перроном. По-деревенски пахло угольным дымом – он вился над мокрой спиной длинного состава; нарядные и торжественные проводники в синих плащ-накидках проверяли билеты.

Они прошли внутрь вагона, в темноте нашли 15-е место, сели. Сестра уже мысленно была в пути и как бы «отъединилась» от Оли. Новая вишнёвая шляпа грустно лежала на столе.

– Возьми себе, – сказала сестра. – Куда я её буду носить в деревне? В куриный сарай, что ли?!

– Нет, – отказалась Оля. – Будешь смотреть на неё, вспоминать Москву.

Домой она возвращалась в холодных сумерках. Дождь прошел. Золотыми свечами отражались на влажных тротуарах фонари. Медленно, как единый организм, двигался плотный поток машин по шоссе, весь прошитый тревожно-кровавым пунктиром стоп-сигналов. И, скрытое от всех, мерно стучало её тревожное сердце, запечатлевшее дождливый день той счастливой осени.

«Камасутра» по-русски

Нигде так не обостряется любовь к жизни, как в больницах, тюрьмах и домах престарелых.

Палата в отделении травматологии. Вечер.

– Юли опять нету, – кивает на пустую кровать Варвара Ивановна. – Ох, и безбашенная девка! Опять с женихами забурилась!

Юля – крашеная блондинка лет двадцати с невинными голубыми глазками (сиделка Эльвира называет их взгляд, направленный на мужчин, исключительно нецензурно). Будучи сильно выпивши, но строго руководствуясь правилами дорожного движения, Юля шагала по «зебре», и тут сбил её водитель-нарушитель. Результат – перелом руки. Водитель, естественно, стал канючить и ныть: мол, не губи, у меня дети, семья, «век за тебя молиться буду», и Юля, в конце концов, растрогалась и сказала: «Я вас прощаю». А сама она попала в отделение травматологии и сразу же стала нарушать режим, гулять по улице. И с первого же похода привела себе кавалера – студента-корейца. После прогулок они обычно поднимаются в палату, и он ей помогает снимать джинсы.

Эльвира усмехается:

– А помните, её мамаша-интеллигентка прибежала к врачу и жалуется: с кем вы поместили мою дочь? Здесь на неё могут дурно повлиять!

– Ха-ха-ха, – заливается Варвара Ивановна, так что даже густые каштановые кудряшки её «химии» подрагивают. – Да она сама на кого угодно повлияет!

Ефросинья Семёновна, полная рыхлая женщина, добродушно вздыхает – что взять с молодежи!

– О-о… А-а… Э-э-эх!.. – вдруг раздается дико-жалкий крик с «транзитной» кровати. На это элитное место – у окна – кладут тяжелых больных.

– Начинается, – грустно констатирует Варвара Ивановна.

– Опять не поспим, – вздыхает Ефросинья Семёновна.

Варваре Ивановне – под восемьдесят, но мало кто называет её старушкой – такой она живчик, полный энергии и движения. И вот теперь левая нога её, похожая на сухую слегу, торчит на вытяжке, конструкции которой напоминают средневековые пыточные устройства. Нога же тучной Ефросиньи Семёновны, тоже проткнутая «спицей» и оттянутая чугунной «грушей», скорее похожа на белое ошкуренное бревно. Ноги «смотрят» друг на друга – в палате женщины лежат напротив.

– О-о… – вновь раздается слабый стон с кровати у окна.

– Как это всё надоело! – Эльвира всплескивает короткими, аккуратными ручонками и нехотя поднимается из своего угла – там, где на больничной каталке устроена её постель. – Баб Кать, чего буяним? Вроде сухая… – размышляет сиделка, отбрасывая одеяло и осматривая простынь. – Баб Кать, в туалет хотите?

В ответ слышится невнятный, прерывистый мык.

– Как хочешь, баб Кать, потом тебе же хуже будет, – угрожает Эльвира, потрясая перед лицом больной пустой 700-граммовой стеклянной банкой. – Буду тебя потом тревожить, переворачивать…

Баба Катя затихает. То есть это не баба Катя – когда-то веселое дитя, после – цветущая девушка, привлекательная женщина и добрая бабушка, нет, это уже нечто другое, совершенно уничтоженное временем и теперь больше похожее на старую, серо-белесую корягу, выброшенную прибоем на берег.

Эльвира возвращается в свой угол.

– А-о-у-у-у! – душераздирающий крик с постели бабы Кати.

– Свят, свят! – крестится Ефросинья Семёновна.

– Не дай бог до такого дожить, – суеверно замечает Варвара Ивановна. – Хорошо бы как-нибудь тихо помереть!

Эльвира далека от подобных экзистенций.

– Не, ну вы посмотрите, что она творит! – возмущается сиделка. – Днём спит, как голубь мира, а ночью начинаются концерты! Баба Катя! – возвышает она голос. – Помолчите хоть пять минут!

Стоны стихают.

– Каждый день одно и то же, – приглушая голос, упаднически продолжает Эльвира. – Вопли, судна, боль и маразм!.. Брошу я всё, надоело мне!..

Ефросинья Семёновна доброжелательно молчит. Её дочки наняли Эльвиру через фирму «Покой и уют» за немалые деньги. Уже на месте Эльвира развила «частное предпринимательство», взимая с остальных неходячих в палате посильную мзду, поскольку на весь этаж в отделении была только одна нянечка. У одинокой пенсионерки Варвары Ивановны, лежащей с ногой уже полтора месяца, деньги давно кончились, так что ей сиделка подает банку и судно, можно сказать, за «спасибо». Зато с родственников бабы Кати Эльвира дерёт по максимуму: не хотите бабусю дома докармливать – платите за удовольствие.

– Как же мы без тебя, Эльвирочка? – заискивает Варвара Ивановна. – Пропадём!

– Да это я тут с вами пропадаю! – негодует Эльвира. – Месяц с лишним сижу безвылазно. Ничего, кроме ваших задниц, и не вижу! В другом месте я, может, давно бы замуж вышла! У нас в больнице (до карьеры сиделки Эльвира работала медсестрой в Йошкар-Оле) моя подруга Жанна отличного мужика увела прямо с одра. В чём был. Его привезли на «скорой» с аппендицитом. Жанна ему даже домой не дала зайти. А что, паспорт у него с собой, водительские права – тоже. Жанна бывшей супруге очень даже благодарна. За небрежение – такого мужика упустить! Он жене сказал: не ходи ко мне, заживет как на собаке, операция пустяковая. Та: ну и ладно. А Жанна – тут как тут, не растерялась. И чтоб поползновений не было, вывезла его в Нижний Новгород. Всё хорошо, уже и квартира у них…

– Тебе, Эльвир, надо было в мужскую палату устраиваться, – не может удержаться от подколки Варвара Ивановна. – Там заодно и обглядела бы все органы, в семейной жизни необходимые.

– Это вы, Варвара Ивановна, спец по органам, – хихикает Эльвира, – вас надо на консультацию брать.

– Я по женским органам специалист, а в мужских я ничего не понимаю, – уточняет Варвара Ивановна. – И я вам, девочки, скажу следующее: 35 лет отработала гинекологом, а вот о том, что такое «Камасутра», до сих пор не имею понятия. Хоть бы узнать на старости годов!

Ефросинья Семёновна улыбается, покачивая головой: ну и артистка же Варвара Ивановна! Если бы не её хохмы, вообще можно было бы с ума сойти!

– Камасутра – это искусство любви, – назидает Эльвира. – Вы многое потеряли в жизни!

Тут и Юля возникает на пороге, благоухая парфюмом и табачным дымом. На этот раз одна, без кавалера.

Варвара Ивановна, как бывший врач, считает должным вести антиникотиновую пропаганду:

– Юля, от курения сосуды сужаются, кожа портится.

– А я не в затяжку! И, между прочим, на улице только. Вы бы это лучше мужикам сказали. Смолят по-чёрному. Идёшь по коридору, из-под дверей дым стелется, как на рок-концертах.

– И медсестра на это сквозь пальцы смотрит, – подхватывает Эльвира. – У нас в Йошкар-Оле такого бардака в больницах нету!.. Слушай, Юль, ты можешь своей подруге сказать, чтобы принесла нам на один день «Камасутру»? Варваре Ивановне нужно. Мы отдадим потом.

– Зачем вам? – фыркает Юля. Голубые, наивные глаза её становятся большими-большими от изумления. – Как вы этой книгой будете пользоваться, там же ноги в основном задействованы? – И Юля хохочет, глядя на беспомощные тела с «грушами».

– Тебе что, трудно попросить? – почти до слёз обижается Варвара Ивановна.

– Ладно! – вмиг смягчается Юля и достаёт из кармана мобильник. – Алёна, привет. Ты ко мне завтра собиралась? Слушай, захвати «Камасутру». Что? Какое дивиди? «Камасутру», говорю, книгу. Не задавай глупых вопросов. Да, половое просвещение. Не забудь! И влажные салфетки. Пока!

– С вами не соскучишься. – Юля уважительно качает головой и надевает наушники от плеера. Вовремя: потому что раздается душераздирающий крик бабы Кати.

На следующий день, после обеда, настроение у всех подавленное. Во-первых, не выспались – баба Катя стонала всю ночь. Во-вторых, хотя с утра бабу Катю невестка с сыном всё-таки забрали домой, через час на транзитную кровать уже положили бабу Галю – старушку хотя и относительно тихую, но не менее тяжелую – с рукой на «вертолёте» и с пролежнями. В-третьих, и это самое главное – врач Юрий Иванович толком их так и не посмотрел.

Варвара Ивановна скорбно вспоминает:

– Заскочил, глянул, мы завтракаем, и говорит: ну, я к вам через пять минут приду…

– …И зашел через пять часов! – негодует Эльвира.

– И то потому, что ординатор Володя его почти силой затащил… Просили слёзно! – чуть не всхлипывает впечатлительная Ефросинья Семёновна.

– Ворвался, и сразу ко мне, – продолжает Варвара Ивановна. – Схватил одеяло, а у меня там, между прочим, банка была подставлена, и говорит: «Тут всё то же самое!»

Ефросинья Семёновна, превозмогая боль, начинает смеяться, за ней – все остальные…

– «Всем показана иммобилизация», – сквозь смех повторяет слова врача Эльвира. – Только мы его и видели!

– Мол, пей мумиё и лежи, – вздыхает Ефросинья Семёновна. – О-хо-хо… Хоть бы сёстры милосердия зашли, божественное что рассказали, всё какие-то люди свежие.

Варвара Ивановна грустит:

– А я, девочки, так надеялась, что он мне спицу вынет. Уже и трусы новые под это дело приготовила…

– И «Камасутру» прочитала! – хохочет Эльвира.

– Манекены, а не люди, мне не понравилось, – критикует книгу Варвара Ивановна. – И что в ней находят?! Между прочим, он зашел, а книжка на тумбочке лежит. Может, это его отпугнуло? Увидал такую литературу и подумал: они тут совсем чокнулись, им на кладбище пора, а они за «Камасутру» взялись!

– Да нет, его травмировало судно у тебя в головах! Я утром, когда палату мыла, убрала с пола, чтобы не мешалось, и поставила его вам за голову, а снять забыла…

– …Он заходит, а тут такое!..

Женщины снова хохочут, настроение заметно улучшается.

После долгой-долгой паузы Эльвира задумчиво говорит:

– А не выйти ли мне за него замуж?

– За кого? – не сразу понимает Варвара Ивановна.

– Да за врача нашего, Юрия Ивановича. А что, человек он, я вижу, одинокий, женским вниманием не избалован. И что у него за жизнь?! С восьми утра до шести вечера в отделении. Что он видит? Судна вонючие, ноги переломанные, снимки, кости и операции без конца. И я чувствую, что ему всё это надоело и он готов к переменам. Надо только найти к нему подход, чтобы потом он уже не вырвался…

– Подожди, Эльвир, – живо откликается Варвара Ивановна, – он же вроде моложе тебя?

– Ну и что! Это ничего не значит! Тем более, дети у меня самостоятельные – дочь в гражданском браке живёт, сын в колледже. Я для своих лет – выгодная невеста. И зарабатываю нормально. Да, старше чуть-чуть. Но и он не красавец: на лицо смурной, ногу тянет, прихрамывает…

– Зато он сильный, – вступается за врача Ефросинья Семёновна. – Назначил мне рентген, а санитаров не было. Схватил мою кровать и поволочил к лифту в одиночку.

– К «Заячей губе»? (Рентген делает женщина садистских наклонностей с дефектом внешности.)

– Ну да.

– Какие-то они здесь все калечные, – размышляет Варвара Ивановна. – Медсестра на посту с ортопедическим воротником на шее, врач наш – хромой, «Заячья губа» опять же, процедурные сестры пьяные в стельку…

– Ага, – говорит Ефросинья Семёновна. – Ко мне, видала, вчера подошла эта Света, еле на ногах стоит: «Я вам укол сделаю!» Я говорю: нет, не надо! А то ещё вколет что-нибудь и проснёшься на том свете, с ангелами.

– Уход за больными отвратительный, средний медперсонал никуда не годен, – резюмирует Эльвира. – А врачи хорошие, опытные.

– Эльвира! – Варвара Ивановна хлопает себя ладонью по здоровой ноге. – Мне пришла в голову гениальная идея! Ты, как человек с огромным опытом, должна написать практическое руководство по уходу за тяжелыми больными в травматологическом отделении…

– Про то, как судно в голову поставила…

– Нет, ну почему! Надо описать всё, вплоть до мелочей. Как, допустим, больному с переломом шейки бедра в условиях стационара или на дому делать туалет, менять одежду, подавать судно, и всё это с картинками…

– Вот вам «Камасутра» по-русски…

– С позами…

– Поза номер один: нога на вытяжке…

– Садомазохизм…

– «Заячья губа» с плёткой из бинтов…

– Ха-ха-ха!..

В разгар эйфорического веселья на пороге появляется Юля. И с ходу оповещает:

– А меня завтра выписывают!

– Как? – в один голос вскрикивают Эльвира, Варвара Ивановна и Ефросинья Семёновна.

– Поймала нашего врача в коридоре, прижала к стене, и он сказал, что если жалоб нет, то иммобилизация с моим переломом может проходить на дому…

И тут, минуя промежуточные стадии от веселья к грусти, Варвара Ивановна начинает рыдать в голос:

– А мы отсюда и не выйдем уже, наверное… Помрём на казённых койках… Я лежала тут 15 лет назад с другой ногой, теперь опять… За что мне такое?!

Тотчас к причитаниям подсоединяется Ефросинья Семёновна. Она всхлипывает, крупные слёзы бегут по её чистому, белому лицу:

– И бедные мы, и горемычные, и несчастные… Ноженька моя многострадальная… Господь Вседержитель, не оставь нас…

Что-то похожее на всхлипы несётся и с кровати бабы Гали.

Эльвира выходит из себя и начинает орать:

– Брошу всех, уеду в Йошкар-Олу! – Из глаз у неё летят злые слезы. – Ефросинья Семёновна, вы совсем сдурели, похоронить меня хотите тут?! Зачем вы воете, у вас сахарный диабет, сейчас сахар скакнет, опять операцию отложат! Да мне что, жизнь свою на вас положить?! Замолчите все, или я вас задушу собственными руками!

– Дурдом! – тихонько вздыхает Юля и выскальзывает в коридор.

Наутро в палате затишье. Эльвира после завтрака заявила, что ей нужно выйти в город на два часа по делам и что за это короткое время ничего с больными, включая даже бабу Галю, не случится – в туалет можно и потерпеть. Юля ждёт выписки из истории болезни и против обыкновения сидит в палате.

Без Эльвиры скучно. Варвара Ивановна наставительствует:

– Юля, когда ты будешь уходить, не надо говорить: «До свидания» или «До встречи». Это плохая примета. А надо так прощаться: «Выздоравливайте!» Или: «Надеюсь, мы здесь больше не увидимся!»

Юля хмыкает:

– Да, я тоже очень и очень надеюсь. Хотя по жизни все дороги ведут в Склиф.

Варвара Ивановна философствует:

– На самом деле, все дороги ведут на тот свет, Юлечка. Как хорошо, что вы молоды и пока этого не понимаете.

– Вот я говорю: надо брать от жизни всё. Не дай себе засохнуть. А то будешь потом подыхать, и вспомнить нечего.

– Кому что на роду написано, – смиренно произносит Ефросинья Семёновна. – На всё воля Божья.

Тут дверь открывается, но вместо долгожданной медсестры с выпиской появляется модно одетая женщина средних лет, с укладкой, свежим макияжем, ухоженными руками. Дама деловито проходит на середину палаты и начинает расстегивать кожаный плащ.

– Женщина, – жалостливым голосом просит её Ефросинья Семёновна, – вы не могли бы из коридора нянечку нам позвать.

Модная дама вскидывает в знакомом жесте коротенькие ручки:

– Вы что, совсем рехнулись?! Не узнаёте?!

– Эльвира, ты? – радостно вскрикивает Варвара Ивановна. – А я уж думала всё, бросила ты нас, подалась в Йошкар-Олу.

– Как же, – ворчит Эльвира, – вырвешься от вас. – Вот, пошла в салон, привела себя в порядок. А то в этой больнице можно опуститься ниже плинтуса… Ну, девочки, раз вы меня не узнали, значит, эффект есть, – взбадривается Эльвира. – Увидите: Юрий Иванович будет мой. Сегодня же начинаю действовать…

Интересное предложение

В электронной почте Ольга обнаружила письмо от некоей Светланы из пресс-службы высших правительственных сфер. В самых почтительных выражениях Муромову просили обязательно связаться по указанному телефону для обсуждения «важного дела».

Ольга взглянула на часы – по чиновным офисам звонить уже поздно. Да и голова у неё, если честно, была забита другой заботой. На следующий день она про письмо и не вспомнила, но Светлана нашла её сама:

– Вадим Григорьевич (начальник) очень просил, чтобы вы нашли возможность встретиться с ним.

– А в чём суть? – недоумевала Ольга.

– Я не знаю деталей, – трепетала Светлана. – Но я вас очень прошу, – в голосе у неё зазвучали такие страдальческие нотки, как будто её сейчас начнут жарить на костре, – назначьте время, какое удобно, Вадим Григорьевич будет ждать.

Ольга, подумав, согласилась: она поняла, что исполнительная Светлана с неё не слезет. Встречу назначили на завтра, на десять утра.

Обедать Муромова пошла в кафе, где часто собирались журналисты из Дома прессы. Размышляя над странным звонком, она вспомнила, что Вера Марципович из «Известий», давняя её знакомая, долго работала в рекламе и Вадима Григорьевича знала, как облупленного.

Ольге повезло – Вера толклась на раздаче, и, увидев Муромову, стала энергично махать рукой, шуметь, что «заняла место» и пр. Небольшая очередь из мужиков покорно стерпела – Марципович отличалась вздорным характером – резким, неуживчивым, была остра на язык и с особой требовательностью относилась к сильному полу.

Вера считала себя роковой красавицей. Главным достоинством её внешности был нос. Не то чтобы он был велик или уродлив, но эта черта явно доминировала и «вела» Марципович по жизни. Нос был своевольным, всеведущим, и выражал её «второе я».

Первым делом Вера высыпала ворох проблем – незаконченный ремонт, штраф из ГАИ, сволочное отношение шефа, конъюнктивит у котёнка, сезонную депрессию, увлечение хиромантией и затяжку на новой блузке (последнее было продемонстрировано тут же, за столом, – дефект на импортном трикотаже возник в районе талии). Муромова прямо и неуклюже перевела разговор на звонок Светланы («Знаю эту дуру!» – воскликнула Марципович) и приглашение Вадима Григорьевича («На золотой куче сидит и никого не пускает», – уважительно-завистливо прокомментировала Вера).

– В общем, Светлана эта – провинциалка, из Торжка, что ли, или из Осташкова, – я эти города путаю, – пустилась Марципович в объяснения. – Фамилия Вадима Григорьевича – Толстопальцев, хотя я бы ему дала другую – «Рукизагребущие», они его двигают на министра, ведает большими проектами.

– По ведомству Навального, поди, проходит, – усмехнулась Ольга.

– Да-да! Удивительно, как он до этого борова не добрался… У нас был договор о сотрудничестве, я в его структуру таскалась на совещания, лицезрела это сытое физио (посмотри в Интернете, морально подготовься). Светлану он выписал из провинции, она победила в конкурсе по занятию вакансии, и, поскольку не блатная, он над ней глумится по полной программе. Сколько она у меня на плече рыдала – не перечесть!..

– Понятно, – вздохнула Ольга. – А я-то ему зачем?

– Даже не могу представить! – вскричала Вера. – Это настолько ограниченное существо, что все мысли у него вертятся вокруг денег. Интригуете, Ольга! – Она погрозила пальцем. – Что с вас взять? Какую пользу?

Муромова обещала сразу после визита «дать отчёт». Даже если отбросить экспрессивность Веры, картина вырисовывалась странная…

Надо отдать должное Марципович – типажи она нарисовала карикатурные, но точные. Достаточно было взглянуть на Светлану, чтобы наполовину её «прочесть», а уж после пяти минут общения Ольга знала и содержание второй «части».

Эта была милая и доверчивая женщина со страдальческой печатью на «офисном» лице. «Ничего лишнего не говорите, – шептала она Ольге, пока они поднимались в лифте, – везде камеры, прослушки».

В приёмной у Толстопальцева за большим офисным столом сидели аж две красавицы-фотомодели – с великолепными улыбками, стильно одетые, ухоженные, с десятисантиметровым маникюром.

– Референты Вадима Григорьевича, – фальшиво любезничая, представила девушек Светлана (Ольга сразу и прочно забыла их имена).

– Вам чай, кофе? – грудным голосом осведомилась одна из брюнеток. В интонации у неё было прямо-таки что-то материнское!

– Чай чёрный без сахара, – заказала Ольга, аккуратно оглядываясь: ни дать ни взять – золочёная клетка! Новенький, с иголочки, ремонт, абстрактная живопись по стенам, подсвеченный аквариум с тропическими рыбками, дверь из натурального дерева, ведущая в кабинет… А вот и мелодичный звонок внутренней связи.

– Идёмте, – с обреченностью и тоской сказала Светлана, вставая с мягкого кресла.

Встреча получилась в высшей степени странная.

Ольга сидела напротив Тостопальцева, не спеша тянула благородный чай из императорского фарфора, внимательно слушала сбивчивую речь чиновника и пыталась вникнуть в суть происходящего.

– Я, знаете ли, хочу сделать вам хорошее предложение…

«То есть бесплатно заставить работать».

– Я возвращался из служебной командировки, на борту «Аэрофлота» есть пресса, и, главное, есть время читать…

«Ну да, в основном-то вы только считаете, когда вам читать!»

– И там была ваша статья в журнале очень жесткая, справедливая, о коррупции, «Нары, Канары и Закон Божий»…

«Сам-то ты не с Канар возвращался?»

Ольга коротко и внимательно взглянула на него, и потому, как заметался взгляд глубоко посаженных бесцветных глазок, как порозовело сытое, массивное лицо Толстопальцева, поняла, что попала в точку.

– И это, конечно, ужасный порок – коррупция, «откаты», как вы пишите. Политтехнология, навязанная Западом. Сначала чиновников нравственно разлагают, а потом народ начинает протестовать, выходить на площадь…

«Ага! Значит, такой кусок заглотил, аж самому страшно стало!»

В лице Толстопальцева обозначилось нечто мученическое. Боковым зрением Ольга отметила изумление Светланы – похоже, в таком состоянии та видела шефа впервые!

– Вы очень верно и точно говорите, – мягко и сердечно поощрила Муромова чиновника.

Толстопальцев совсем расклеился – голос его дрогнул, левый глаз увлажнился.

«Да… И у воров бывают минуты покаяния! Надо же, ну я прям как батюшка, как отец Феодосий! Народ на исповедь пошел!» Ольга отвела взгляд, «не заметила» минутной слабости Толстопальцева, и он приободрился, взял себя в руки:

– И вот я хотел… Мы в департаменте ведем такую работу… Она, наверное, вам будет интересна…

Далее последовало путаное изложение «фантазии», суть которой, если перевести её из метафизической области в практическую, состояла в следующем. Страшные нары, образ которых нарисовала в статье Ольга, так потряс Толстопальцева, что он решил: единственное средство спасения для него – бескорыстно написанная заметка честного журналиста. И эта статья должна убедить, в первую очередь, самого Вадима Григорьевича в его добропорядочности и неподкупности. Ему, Толстопальцеву, не нужен пиар, ему нужна глубинная правда – в душе он знает, что он – хороший и замечательный человек и что деньги – ничто по сравнению со спокойной совестью. Любовь продажных писак ему надоела, он хочет искренней и бескорыстной симпатии от благородных сердец, он мечтает о «возвращении к истокам» настоящих чувств и эмоций. Он верит, что Муромова оценит его душевный порыв и не откажет страждущему и ищущему…

С первых же слов «фантазии» Ольга вполне уяснила её суть, но не перебивала Толстопальцева и слушала его, не выказывая эмоций. «Достоевщина… ишь, как завело его!» Она мельком взглянула на Светлану: на лице пресс-секретарши читался суеверный ужас.

Наконец Толстопальцев остановился. Кажется, он был растерян: не сболтнул ли лишнего?!

Но Ольга прекратила его метания: она была улыбчива, деловита и доброжелательна. Несколько слов о социологии, геополитике, современных медиа, и, конечно, спасибо за встречу и лестное предложение. «Детали мы обсудим со Светланой Викторовной. Я и так у вас отняла тьму времени! Благодарю, полезное общение, было приятно познакомиться с думающим человеком!»

Она протянула Толстопальцеву руку и поощряюще улыбнулась. Чиновник проводил их в предбанник с брюнетками. Прощались ещё и там: радостно и деловито, как старые знакомые, почти родственники.

– Дайте мне подумать! – лучезарно улыбалась Ольга.

Толстопальцев вроде успокоился, утишился. Выговорив «фантазию», он был мил и кроток.

– Сюда, – шепнула Светлана и потащила Ольгу к запасному выходу, на лестницу.

В молчании они спустились на два этажа вниз. Светлана подвела её к подоконнику:

– Здесь можно всё обсудить, камер нет…

Муромова вперилась в неё подозрительным взглядом:

– Что это было, скажите на милость?!

– Не знаю! – Светлана всплеснула руками. – Чего ему в голову взбрело?! Может, приснилось что страшное?! Он, как прочитал вашу статью, неделю ходит шелковым, практически перестал орать. Даже на меня! Я уж думаю – пропади они пропадом эти деньги – вернусь домой! Лучше подъезды убирать, чем так мучиться. – Она вдруг заплакала – тоненько, жалко, размазывая слёзы по напудренным щекам.

Ольга вытащила из сумки бумажный платок.

– Спасибо. – Светлана хлюпала носом. – Ведь жить не дают, кровососы! Как люди в деревнях маются, в городках, без работы! А они тут… – Она махнула рукой. – Вы ведь не согласитесь, да? – Ольга кивнула. – Я так и знала, так и знала! Думаю, нет, она никогда не согласится! – ликовала Светлана. – Видишь, какая идея: они решили, что если о них напишут хорошо (меня-то он купил, вот и куражится как хочет!), то и сами станут чистыми! А я прочитала вас и поняла: она не согласится! Она не согласится! – твердила Светлана с восторгом. Во взгляде её читалось торжество.

В метро народу было немного. В вагоне разволнованная Ольга как-то по-новому всмотрелась в окружающие лица. Ехали в основном работяги возраста Толстопальцева. Жизнь, быт и мысли проступали в тяжелых чертах «людей подземелья»: кто пьёт, кто переедает, у кого желчный характер, а вот этому мужику, наоборот, не хватает воли и злости!

Да, это были не ангелы, а обычные трудяги, чья жизнь протекала не в светлом офисе с золотыми рыбками, а, судя по задубелой коже и разлапистым рукам, на грязном и тяжелом производстве. Но в эти минуты работяги, по сравнению с холёным чиновником, казались Ольге красавцами! Она с такой радостью, приязнью и добросердечием всматривалась в их лица, что мужики смутились и стали переглядываться.

Погруженная в свои мысли, она не замечала их аккуратного шушуканья. Думала о другом: «Почему Толстопальцев обратился ко мне? Неужели я могу предать, дрогнуть? Пусть не из-за денег, а из доверчивости, „доброты душевной“? Или из тщеславия, минутной слабости, глупости?»

Раздумья тенью легли на её лицо – она даже нахмурилась. А монтажник Василий говорил тем временем товарищу-кабельщику: «Видишь, Петя, как хорошо, что ты нынче побрился! Дамочка на тебя и запала!..»

Белый цвет

Василиса проснулась, открыла глаза и ахнула: сквозь лёгкий тюль окошка видно, как кружатся редкие круглые снежинки. «Заморозки! – пронзил её ужас. – В начале мая!»

В один миг она приникла к стеклу. И рассмеялась: это был не снег, а белый цвет – с яблонь, груш, вишен. Лепестки усыпали землю в палисаднике и всё летели, кружась, бело-розовые.

«Какая же я счастливая! Неужели ничего когда-то не будет: меня, вишнёвого цвета, моей любви?!»

Она сидела на остановке среди старух, потом ехала с ними автобусе. Василиса выбралась на рынок купить продуктов и нахватала вроде всего понемногу, но сумки получились неподъёмными.

Старухи вышли из церкви. Нарядные, оживлённые, в белых платочках, в новых юбках и кофтах, они были освещены радостью праздника, но говорили негромко, деликатно. Они будто только что узнали тайну жизни, и теперь, ликуя и скромничая, несли её.

Василиса вглядывалась в их лица, слушала простые разговоры. И думала: «Неужели у каждой из них – душа 17-летней девушки?!»

А накануне все кричали «Христос Воскресе!», были добрыми, предупредительными. Мужики – в новых, редко надеваемых, костюмах, и оттого, что эта одежда им непривычна, что она их сковывала, мужики вели себя по-другому, не так, как всегда, сдержанно курили у ворот кладбища и говорили негромко.

Жены их были с высокими причёсками, сильно накрашенные, в вечерних платьях, на шпильках, как будто нарядились в театр или на свадьбу; малые дети, тихие, с испуганными личиками, цеплялись за материнские юбки, страшась большого стечения торжественного народа. Могилы стояли весёлые, нарядные, как цветочные клумбы; аккуратные холмики были любовно присыпаны оранжевым песком, украшены пышными искусственными венками, букетами из пластиковых роз, ромашек, сиреней.

Между могил шныряли с пакетами ловкие мальчишки, собирали «поминание» – крашеные яйца, конфеты, пирожки, хвастаясь друг перед другом добычей. На входе певчие затянули раздольное, на голоса, прославление Воскресению Христову. В углу кладбища толпа чёрных, некрасивых цыган – грузные мужики в атласных рубахах, бабы с золотыми зубами – сгрудились вокруг стола со снедью. Они, гомоня, пили и закусывали.

– …А бабушка, тебе она, получается, прабабушка, лечить умела, к ней люди ходили. – Василиса с племянником Игорьком стояла у пары простых могил с чёрными фигурными металлическими крестами. – Лечила молитвой, заговором. От испуга, от болезней нервных. Один раз я слышала – за занавеской сидела, как пришел мужчина и так просил, так умолял её, чтобы она приворожила девушку! «Я всё отдам, что у меня есть, лишь бы она была моя». Бабушка отказалась: «Це не Божье дело. Люди должны по согласию сходиться. Я тебя могу полечить от тоски, чтобы ты о ней больше не думал». Не знаю, чем дело кончилось, но такой разговор я слышала. А дед Иван, твой прадед, суровый был! Не любил болтовни. Он дошел до Берлина и расписался на Рейхстаге. Есть фотография: он с бойцами, а на стене крупно – «Иван».

– Василиса, это кто ж с тобой, не Васи ли сын? – Ольга Казачкова, троюродная, подошла к ним с кумой Галиной.

– Да! Приехал с Калуги погостить.

– Ой, парень какой славный! А работаешь где? На заводе? Не женатый пока? А невеста есть? Если нету, мы тебе в Лазоревке найдём, девки у нас – красавицы…

– Дедушка, мы с тётей Василисой сегодня были на кладбище, и я, можно сказать, увидел свои истоки, – говорил Игорёк после праздничного обеда, за чаем с куличом. – А пра-прадедушки Михаила где могила?

– Там же, но теперь не найдёшь. В войну кресты на дрова ломали. Зимы были страсть холодные, – объясняет дед Петро.

Игорёк-уголёк – так зовёт племянника Василиса. Черноглазый, черноволосый, белая футболка ему к лицу. «Эх, Вася», – вздыхает она, вспоминая погибшего брата. Вырос парень без отца, некуда ему голову преклонить!

– Я, дедушка, считаю, что сначала надо образование получить, жильём обзавестись, а потом жениться, – рассуждает Игорёк. Но уверенности в его голосе нет, он как бы «советуется».

– А чё ж, невеста есть? – вкрадчиво спрашивает дед.

Игорёк мнется, потом, посматривая на Василису, бухает:

– Есть, но она сильно молодая, ей 18 только!

– Учится где?

– В колледже медицинском, на фельдшера. Вот, – Игорек показывает на экране телефона фото белокурой девушки со строгим, волевым лицом.

Василиса с отцом по очереди рассматривают невесту.

– Пойдёт, – выносит вердикт дед Петро.

– Такая спуску не даст, – смеется Василиса.

– Да, – соглашается Игорек, и видно, что ему нравится, что «не будут давать спуску». – Но жениться… – Он морщит лоб. – Я не знаю… Это дело такое… Это…

– Хуже, чем ипотека! – подсказывает Василиса.

– Именно! – с жаром восклицает Игорёк. – На всю жизнь! Вы подумайте только! – Он машет руками, глаза его, опушенные длинными, как у девушки, ресницами, влажно блестят.

– Вот тебе сейчас 26 лет, – рассуждает дед Петро. – И ты собрался учиться, жильё зарабатывать. А когда ж ты жениться собираешься?

– Дедушка, по-другому не получается! – объясняет Игорек. – Потребности, знаете, какие сейчас у молодёжи? И одеться надо, и отдохнуть культурно. А зарплата на заводе заморозилась. А тут ещё ипотека…

Дед Петро смотрит на внука со снисходительным прищуром.

– Да? У нас сосед, тоже Игорем звать, – он показывает в окно на соседний дом, – старше тебя на год. Неделю назад третий раз женился! И в каждой семье – по дитю! Во как! Дед с бабкой не успевают за него алименты платить! Они ж уморились от его жен! – И дед Петро заразительно хихикает, машет рукой. – Привыкнут к одной – он её уже к матери отвез, другую взял. Ну всё, мол, эта любовь настоящая, машину лентами убрал, повез в загс новую бабу, пожили-пожили, дитя родили, опять не так! И со всеми, заметь, под запись идёт. По закону!

– Вообще, Игорь парень хороший, работящий, – вступается за соседа Василиса. – Не везет ему в семейной жизни.

– Дедушка, а как ты женился на бабушке?

«А правда, как?» – и Василиса с удивлением вспомнила, что мама никогда не рассказывала ни про свадьбу, ни про ухаживания отца.

– Я пришел из армии, и Марию один раз увидал – на улице. И так она мне понравилась!.. Узнал чья. Пошел к деду Ивану. Говорю: отдай за меня дочь! Он: бери Зинаиду, старшую. Нельзя дорогу перебивать. А я: не хочу! Мне Мария нравится! Ну, и дело ничем кончилось.

А потом я уехал на Урал и вызвал Марию письмом. На станции встретил её на машине-полуторке, с шофёром. Приехали на квартиру, я водителя угостил, он с нами пообедал, выпил. Вот и вся свадьба – три человека! И ничего, прожили вместе 52 года. Так-то. – Дед Петро хлопнул широкой ладонью по столу. – Ты вот что, Игорь. Я тебе дал денег, на хороший костюм хватит, на застолье. Есть невеста, говори: выходи за меня замуж! Согласна – хорошо, нет – до свиданья. Другую найдём, ещё лучше. А то будут они хороводиться: когда-то он выучится, заработает… А жить когда?!

Ранним зябким и ясным утром провожала Василиса племянника на автобус. Вышли на остановку заранее, ждали. Игорь то хмурился, то улыбался.

– Как спалось на новом месте? – спросила Василиса, чтобы что-то спросить (всё уже переговорено).

– Ой, тётя Василиса! Мне такой сон был! Я вот думаю, к чему? Будто я иду с девушкой, с Мариной, – я вам её показывал – по дороге. А вокруг поля, село или деревня внизу, домики видны. А на холме, вдалеке – белая церковь. И я ей показываю – нам туда. К чему бы это?

– Не знаю, – смеется Василиса. – Может, к венчанию? Сон хороший, сладкий?

– Да, очень!

Через два дня и Василиса уезжала домой из родительского дома. За утренним чаем слушала отца, который обещал бодриться, беречь себя и наказывал ей «поменьше работать».

– А то, может, бросишь город? И – домой?! – со слабой надеждой говорил он.

Она только головой качала.

Отец утешал и себя, и её:

– А всё равно, видишь, я дом сохраняю, и много народу вокруг меня кормится. Приедут внучата, я им деньжат скоплю, и они знают: хоть сколько-то, а дед поможет.

– Да.

Уже облетел белый цвет с яблонь, и только черемуха, мамино любимое дерево, стояло белое-белое, как невеста.

…Василиса ехала в автобусе, потом в поезде, в метро, опять в автобусе, и всё ей виделась эта черемуха, чудился душный аромат, и глаза её влажнели.

Далеко, в белых цветущих садах, жила теперь её мама. И всё это – и прошлая жизнь, и нынешняя, как-то были связаны, всё росло одно из другого, рождалось, умирало, и снова возвращалось, и казалось, что жизни не будет конца, и хотелось верить в это, хотя, наверное, это был обман, но такой сладкий, как бывает в мечтах и надеждах.

Генеральша

Дачный участок был в меру запущен и в меру ухожен: в углах, у забора, воинственно поднимались густые крапивные дебри; кусты малины, похоже, давно уже никто не прореживал, и они стояли дикой, непроходимой зарослью. Зато ближе к домику, у яблонь, аккуратно обрезанных и побеленных, напротив, чувствовалась рука хозяина: самодельный стол, вокруг которого сейчас собралась компания, стоял так прочно, будто врос в землю; и это сочетание – запущенности и комфорта – как раз и создавало тот уют, который так восхищал гостей. Все наперебой хвалили Петровича – за то, что он их вытащил, собрал, вывез в такую «прелесть», и правда, нет ничего лучше для городских людей, изъеденных пропащим воздухом и водой, как оказаться где-нибудь на природе, да за щедрым столом, да в хорошей компании.

– Умничка Петрович, до чего же я его люблю! – восклицала эффектная дама с молочными, сильно декольтированными грудями, и тотчас же обнимала старика-хозяина, с удовольствием, громко целовала его в морщинистую щеку – печеное яблочко, а когда и в ухо, уж давно потерявшее настороженность, ясность – много, много чего довелось Петровичу выслушать за свою длинную жизнь.

Дама эта, Земфира, сразу стала центром застолья, и с каждым новым тостом – а пили вкруговую за каждого – завладевала вниманием собравшихся всё больше. Конечно, главное, что привлекало гостей, это ослепительные, ухоженные, почти совершенной формы плечи, с необычайно ровной, не нарушаемой никаким изъяном, кожей; груди её, такие же белые, были сильно выставлены напоказ, и от их подрагивания, движения, мужчины не могли отвести взгляд. Черты лица её, сильно подчеркнутые косметикой, были, пожалуй, некрасивы, но наблюдателя как раз и поражала дерзость, с какой Земфира пользовалась тушью, тенями и румянами. Глаза казались большими, почти коровьими, брови были выщипаны и нарисованы заново – коричнево-чёрным, искрящимся карандашом, губы густо горели алым пожаром; и всё это величественное сооружение – груди, плечи, шея, голова – венчала башня ярко-блондинистых густых волос, сложно, искусно возведенная, с диковинными переплетениями, ухищрениями, так что в общем прическа рождала воспоминание о действующем на ВДНХ фонтане «Дружба народов».

Одета, впрочем, Земфира была почти скромно: синяя блузка без плеч уходила в тесно затянутые по фигуре черные джинсы. Дама эта сопровождала (или он её?) армейского генерала Ю., грузно-высокого, малоразговорчивого малого, отлично сложенного, с приятными, хоть и покрасневшими от алкоголя чертами лица. Генерал был в парадной форме, китель его буднично висел на сучке яблони, и солнце лихо играло золотым шитьем лацканов и погон. Ю. ослабил галстук, расстегнул ворот, шея у него была мощной, загорелой, под белой тканью рубашки угадывались бицепсы, впрочем, стыдливым бугорком намечался и животик, а в выражении лица генерала мелькали, в зависимости от хода беседы, несколько легко читаемых чувств. Было в нём что-то мальчишески-детское, и он, видимо, подозревая в себе это качество, каждую рюмку свирепо пил до дна, плотно, по-солдатски, закусывал. После тоста за Красную Армию он, вдруг разволновавшись, резко скомандовал:

– Встать!

Мгновенно вскочил сам и, вдохнув, торжественно, приятным густым баритоном выговорил:

Артиллеристы, Сталин дал приказ!

Артиллеристы, зовет Отчизна нас!

Застолье дружно вступило, грянуло, слова сами собой шли на язык.

После песни рассаживались оживлённые, сплочённые, как после удачного, без потерь, боя; Земфира обвила белыми полными руками генерала и несколько раз чувственно чмокнула его в обильно подбитый сединой жесткий висок. Он улыбнулся мягко, смущенно. Земфира восхищалась:

– Ну не лапочка ли? – Она уже давно была пьяна и чувствовала себя совершенно свободно среди давно знакомых и едва знакомых ей людей. – Коля – это же золотой души человек! Это – чудо! Вот у меня бриллианты, – она отважно тряхнула головой-башней, в мочках ушей сверкнули две голубоватые капли; она подняла над столом руки, унизанные перстнями, – мне плевать на все эти камешки, не это главное, правда, Коль? Вот вы здесь все такие умные, рассуждаете, и думаете: я – пьяная дура! Ха-ха! Какая же я дура, если такого мужика оторвала! Оторвала и воспитала. Коль, – она покровительственно погладила генеральскую бурую щеку забриллиантенной, наманикюренной рукой, – ну не обижайся, Коля! Петрович, ты меня знаешь давно, ну скажи им!

Петрович кивнул, открыл было рот, но тут же закрыл.

Земфира продолжала:

– Коля – умнейший человек. Я вам больше скажу: это Ломоносов наших дней. Из деревни, из нищеты, голь перекатная, без отца, отец с войны инвалидом пришел, слепой, рано умер, царство небесное! Коль, ну расскажи им, расскажи! Ладно, я сама расскажу. У них была корова, мать подоит, всё молоко – на продажу, себе в дом – ни капли, четверо детей надо поднимать. Он дачникам трехлитровую банку носил – еврейской семье. Те молоко перельют, а он назад идёт, зачерпнёт воды из ручья, вроде банку полощет, а сам пьет, пьет украдкой! Вот жизнь была – желуди жрали! – За изобильным, с изысканными деликатесами, столом стояла неловкая тишина. Пахло майонезом, утомленными закусками.

– Ну вот, – продолжала Земфира уже без прежней экзальтации, – я с ним познакомилась в гостях, муж у меня – замечательный, образованнейший человек, он перенес два инфаркта, я не могу его бросить, он мне только добро делал! А жена у него, – она кивнула на Ю., – Коль, ты только меня прости, прости, что я так говорю, тут все свои, – дура набитая. Она ж его запилила: не так сел. Не то сделал. Не так сказал. Не пей. Не ешь. Не кури. Ну охота человеку выпить, пусть выпьет, это мужик, ему волю надо давать! Потом, у них трое детей, она его постоянно упрекала – не содержишь, нищета, жить невозможно. Если не подлец человек, не умеет воровать, это офицер, у них кодекс чести, да ты пойми его, надо – пойди и сама украдь, как будто совсем ленинградская блокада!..

Я вот ворую постоянно, но у меня работа такая, в торговле, это обороты, если ты не воруешь, ты нарушаешь логику, вся система к чёрту летит. Я его, – она показала на Ю., – в это вообще не впутываю – он ничего в воровстве не понимает, слава богу. И опять же, у него что, дети банки после молока вылизывали?! Лебеду ели? Не было такого. Коля – совестливейший человек, он не может бросить детей. Он мне сразу сказал: Земфира, прости. Делай со мной что хочешь, жену я не люблю, но семью не оставлю. Деревенские они все такие, с твердой основой…

А я ему говорю: милый, не в этом дело! Не в этом! Я на тебя сразу глаз положила, все сидят как дундуки, про шмотки, машины, дачи разговоры, а он, он же – орёл! Он как хватил по столу кулаком и говорит: «Эх вы! Никто и не скажет: „Я вас любил. Любовь ещё, быть может, в моей душе угасла не совсем…“» Ну и так далее. А дура его вскочила, стала подхохатывать: видите, мол, какой чудик! А я прямо заплакала – уж и не чаяла мужика в своей жизни встретить. А мой, он же проницательнейший человек, он сразу засёк, по дороге домой говорит мне: «Ну, уже по уши втяпалась?» Сколько он от меня перетерпел, потому что да, были у меня романы, вся эта чепуха полураспутная – это ж всё от отчаянья, но как с ним сошлась, – она снова показала на Ю., – всё, как отрезало. Я клянусь, и пусть страшные кары на меня свалятся, но никого у меня больше нету и не будет.

И закружились мы с Колей, заметелились, конечно, всё пытались делать тайком, но белыми нитками наша конспирация шита; его фурия, однако, помалкивала: поняла – кому она с тремя детьми нужна? – такого мужика столько лет пилила; а мой, он мне как-то и говорит, вроде в шуточку: «Что ты возишься с этим полковником, их как собак нерезаных. – Муж хоть и интеллигентный человек, но все же меня ревнует. – Ты у меня такая краля, могла бы себе и генерала отхватить!»

И что-то меня так заела эта подначка, не из-за себя, конечно, а из-за Коли. Это ж умнейший человек, он на этих баночных обмывках рос, а школу с золотой медалью закончил, в училище на одни пятерки гнал. А тут эта бездарь прет – тот на генеральской дочке женат, этот – сын генерала; в общем, глухой номер, и у меня тут никаких связей, это ж не торговля. И так мне жалко его стало, я говорю: «Коль, ну давай попробуем, смелость города берет и всё такое». А он: «Ты чего, с рельсов сошла?» А муж всё подначивает… «Ах так, – думаю, – в лепёшку разобьюсь, а выведу Ломоносова в генералы!»

– Если бы не она, я б, конечно, никуда не двинулся, – добродушно заметил Ю., поспешно закуривая. Глаза его влажно блеснули.

– Что я, что я, – замахала своими свежими руками Земфира. – Я что, под пули полезу?! Да боже упаси! А тут – ну что делать?! Как раз началась заваруха в Закавказье, все оттуда побежали, и это был наш последний шанс. Он говорит мне: «Еду, решено». Я прямо упала перед ним на колени, обняла за ноги: «Не пущу!» Ботинки целовала – не поверите. Вот как оно, это генеральство, достается! Слезами и кровью.

Он улетел в понедельник, а в субботу я сумки набила, на самолет – и туда. Нашла. У него прям челюсть отпала. А рад, рад! Два года я туда каждые выходные летала. Мужу говорю: я на дачу. А какая дача, если я возвращаюсь в январе месяце чёрная, как негр, там же солнце; муж у меня только хмыкал, головой качал. А я прилечу туда, когда увижу, а когда нет – уехал в горы, к этим чучмэкам; молилась за него день и ночь: Господи, только бы не убило, только бы не покалечило! Выучили их …вый язык, карму-барму всякую, потому что они же человеческой речи не понимают, убьют сразу.

– Нравы там, конечно, лихие, – звучно сказал генерал, откинувшись на спинку стула. – Помню, в горах, я на машине, со мной солдат-водитель и офицер вэвэшник. Наткнулись на чужих. Горцы, но не местные, я уж там многих знал. Остановился. Подошел документы проверять. А у самого – ни автомата, ничего. Что он, этот пистолет! Пока будешь доставать, тебя пять раз убьют. С бумагами у них всё оказалось в ажуре. А под бурками, ясно, что оружие. Назад к машине возвращаюсь, стараюсь помедленней, потверже идти. И думаю: главное – не оглянуться. Прошьют мгновенно всех, сбросят в пропасть вместе с машиной и никаких следов. Одно эхо. Вот так. Сели, отъехали за поворот. Чувствую, у меня спина мокрая. Глянул в зеркальце – чуб через волос стал седым. И так всё время там прожил – обнимал какого-нибудь урку бородатого за плечи и шел. Всё ж попал один раз – восемь шрамов на теле, голова – пополам. Сшили мне череп, всё, вроде оклемался от ранения, пошел в парикмахерскую, мне мастер струю воды направила на голову – потерял сознание от боли…

Земфира вздохнула:

– Ой, я уж не знаю, как я этот кошмар пережила!.. И вот всё, вернулся, а приказ – тянут и тянут. И я отследила, нашла, на ком дело застряло. Прорвалась через кордоны к генерал-лейтенанту. Морда бандитская, блестит, как самовар. Как глянула, сразу поняла: такому взятку давать – не удивишь. На слезу – не возьмешь. Говорю ему: «Товарищ генерал-лейтенант, хотите стать генерал-полковником? Возьмите мой телефон, мы с вами это обсудим». Хохочет вовсю, но вижу – клюнул. Я ему улыбаюсь, а сама думаю: тебя бы в горы, месяца на два! Быстро бы жиры сошли… В общем, пришел приказ. Как мы гуляли!.. – Земфира завела глаза, воспоминательно покачала головой-башней. – Я говорю: «Коль, срочно, надо срочно шить форму». Он: «Куда теперь спешить!» Я говорю: «Молчи! Ты не знаешь здешней жизни. Золотошвейки все разбежались по домам блатным».

Мы зимнюю форму летом шили. Девчонкам сунула деньги, они все заказы побоку – переживет Генштаб, не развалится, ночами сидели, за три дня сделали! Это ж не шутка – генеральская форма! И вовремя как, вовремя – через неделю золотое шитьё отменили. А мы всё успели: и парадку, и повседневную сделать… Я, я его вывела в генералы, а то бы ходил с…ным полковником, – вдруг пьяно закричала Земфира. – Ломоносов, на колени к моим ногам!

Ю. покорно, впрочем, не теряя достоинства и давая понять собравшимся что все это – лишь игра, покорно преклонил колено.

– Вольно, – вздохнула Земфира и любовно, бережно погладила генерала по плечу. – Я ему говорю: «Коль, какое у тебя теперь самое заветное желание?» А он: «К матери вместе с тобой съездить».

Нет проблем. И мы на белой «Волге», он – генерал, я, – Земфира повела плечами, расхохоталась, – генеральша, рванули в его деревню. Высыпали старухи, мужики, бабы, детишки – деревня маленькая, генерал приехал, – это ж событие! Мать плачет: «Сыночек, родненький!» Она с ним по огороду всё ходила, он ей рассказывал, рассказывал, а я стол в хате накрывала. Они заходят в хату, мать и говорит: «Доченька, спасибо тебе за Колю, теперь я за него спокойная», – и заплакала. Мать у него полуграмотная, простая женщина. А у меня у самой волосатой руки нету, – она подняла над столом пухлую холеную ручку, – я вот этими пальчиками пахала, пахала… И я тоже заплакала и говорю: «Мама, я Колю люблю, семьи его не трону, пусть у детей будет отец, об одном только вас прошу: благословите нас, чтобы я взяла его фамилию». У него же никого нету, жена носит девичью фамилию Будякина.

Ну, и пошла я в загс. А там мне говорят: зачем вам его фамилия, у вас всё равно потом не будет прав на наследство. А я им отвечаю: «Для кладбища, дорогие, для кладбища, чтобы, когда мы помрем, похоронили нас в одной могиле, больше мне ничего не надо». В общем, я потом пошла в их сельсовет и купила места. Могла бы и на Новодевичьем взять – деньги есть, не проблема, но он хочет лечь с родителями, в Панькино, а куда иголка, туда и нитка…

За столом повисло общее, соображающее молчание, уже было выпито много, столько, чтобы переварить любую откровенность, но эта, загробная, как-то особенно сильно подействовала на слушателей. По правде говоря, семейных пар в компании не было, мужчины, пользуясь тем, что одинокий Петрович не продаст и не выдаст, приехали сюда со своими дамами сердца. Но кто из них мог похвастать такой яркой любовью и кто из женщин мог публично рассказать о своем чувстве?! Земфира всем была в упрёк, и тогда Петрович встал и произнес очень торжественный, витиеватый тост о любви.

– За Колю и Земфиру! – заключил он. – За их долгую жизнь на этом свете!

Звонко сходились хрустальные рюмки, тихо перебирал ветер листья июльских яблонь. Потом Ю., по просьбе собравшихся, пел песни под гитару и читал стихи; один из гостей – молодой художник – подарил каждой даме по точному, летящему портрету-наброску. Все шумно хвалили мастера, удивляясь меткости и выразительности его карандаша. Только Земфира вдруг обиделась:

– А фигура? Где фигура? Чего ты рисуешь одну морду? – Она, конечно, совсем уж запьянела. – В бабе главное – не лицо, а ноги. Вот ты погляди, погляди, какие у меня ноги, – Выбравшись из-за стола, она расстегнула и стала стаскивать с себя тесные джинсы. В действии этом было столько наивной откровенности, убеждения, что никто и не пытался её удержать. Она спустила джинсы до колен, осталась в блузке, трусах.

– Ну, ты видишь, какие ноги? Ничего ты не видишь, ты, дурак, в жизнь таких ног не видал, и все вы, – пьяные мужчины смотрели на её ноги немо, тупо, – м… ки. – Она заплакала, чёрные от туши слёзы полились по румяным щекам. – Коля, ну чего ты ждёшь? – говорила она сквозь слёзы. – Увези ты меня отсюда, чтобы я никогда не видела этих б… собраний! – И она вдруг заплакала тоненько-тоненько, трезво, как плачут маленькие дети, обиженные жестокостью мира, несправедливо и глупо устроенного задолго до их рождения…

Песня о родине

«Спешите делать добрые дела!» – говорила Варвара Парамоновна, налегая на слово «спешите». И добавляла: «В нашем возрасте пора о душе подумать».

Для очередного доброго дела, посещения тяжелобольной Жанны Арнольдовны, Варвара собрала команду из пяти человек.

Миссия была муторной. Трудность состояла не в самой Жанне, женщине со всех сторон положительной, умиравшей теперь от рака кишечника, а в её муже, Эдуарде Тихоновиче, которого иначе как «проходимец» Варвара за глаза не величала. Это был доморощенный кипрянский олигарх, страшно состоятельный человек, владелец активов в местных электрических сетях, на транспорте, в недвижимости и ещё незнамо где; мужчина видный, внешности номенклатурной, и при этом, разумеется, изрядный «кобель», похождения которого по поручению многострадальной Жанны неоднократно отслеживались Варварой прямо из окна. (Бывало, что он подкатывал на дорогом авто к соседнему подъезду, чтобы подхватить на свидание свою «душечку».)

Несмотря на любвеобильность, вид Эдуард Тихонович имел строгий и респектабельный, и мог, например, не моргнув глазом, в качестве почетного гражданина Кипрян воодушевлять молодоженов в День семьи и верности. Если бы для кино искали артиста на роль «порядочного человека», проходимец точно бы сгодился – так чист и невинен был его бесстыжий взор.

Теперь Эдуард Тихонович осваивал амплуа «идеального мужа», лично таская несчастную Жанну по больницам. Возил даже в заграничные клиники – всё тщетно. Бедняжка угасала. Не помогли ни дорогие лекарства, ни медицинские светила, ни щедрые пожертвования на храмы, ничего. Она уже не вставала с постели, дни её были сочтены.

И тут проходимец внезапно позвонил Зинаиде Афанасьевне: мол, через два дня у супруги именины, и хорошо, если бы бывшие коллеги-учителя и просто подруги пришли и поздравили её. Жанну Арнольдовну это бы сильно подбодрило.

Зинаида всю жизнь работала на идеологических должностях (в райкоме комсомола, завучем по воспитательной работе в школе, в правящей партии организатором митингов и пр.), и с юности привыкла раздавать руководящие указания. Она тотчас позвонила Варваре и сгрузила заботу на неё. Хотя по мужу-чиновнику Зинаида являлась социально близкой Эдуарду Тихоновичу, проходимец у неё тоже был не в чести, и в усадьбу его, огороженную кованым забором, она прежде ни разу не приглашалась.

Конечно, никому неохота входить в чужое горе и проникаться им (при том, что и своего немало!), да ещё тащиться для этого в олигархический особняк, где будешь чувствовать себя нищебродом, играющим «кушать подано!» в чужой драме. Однако ж, во-первых, Жанна ни в чём не была виновата, и, между прочим, никогда не кичилась богатством; а, во-вторых, теория добрых дел требовала честного и деятельного исполнения долга. Варвара не только кинула клич среди коллег-пенсионерок (впрочем, достаточно бодрых), но и принудила к благотворительной миссии пытавшуюся увильнуть от тяжелых эмоций Зинаиду Афанасьевну.

И вот, скрепя сердце они двинулись в заповедные хоромы местной олигархии.

Поначалу всё шло богоугодно и благостно. Жанна лежала на низкой кровати в небольшой светлой спаленке; больная была чистая, ухоженная и спокойная. (Варвара решила, что дело в хороших лекарствах – за такие деньжищи, как у проходимца, всё можно добыть.) Конечно, Жанна страшно исхудала, руки – былки, с пальцев скатывались кольца, волосы поседели, лицо желтое, но тут уж ничего не поделаешь – болезнь есть болезнь.

Жанна подругам и впрямь обрадовалась, и все даже прослезились от волнительного момента. «Девчонки, как мне больницы надоели, хоть на здоровых людей посмотреть». – «Ой, нашла здоровых!» И они стали утешать её, наперебой перечисляя свои болячки: артроз, диабет, стенокардия, трофическая язва, радикулит… В общем, как бы переместили Жанну в мир живых, временно стащив её с порога смерти.

Когда первая неловкость прошла, когда пообвыкли в новых интерьерах, когда были произнесены приличествующие случаю поздравления с именинами и был преподнесен сувенирчик – набор льняных салфеток с надеждой, что «мы ещё с тобой и чайку вместе выпьем», тут и проходимец (всё время рядом вился, контролировал!) расцвел.

– Ой, да зачем откладывать? Кухня рядом, чай быстро приготовим! И Жанночка выпьет, правда? Есть и покрепче напитки, кто хочет.

Все, разумеется, тактично отказались от «покрепче», а хозяйственная Елена Семёновна вызвалась приготовить чай. Гости освоились, расслабились, и разговор пошёл самый непринуждённый. Давно не виделись, новостей накопилось куча. Говорили разом, перебивая друг друга. И тут простоватая Светлана Борисовна (по общему мнению, дама «без царя в голове») выдала следующее:

– Ой, Жанна, а ты знаешь, гад этот, Павел Аркадьевич (кипрянский чиновник из администрации), уже женился, хотя Верочка его умерла всего два месяца назад. Я встретила его с молодухой в Сбербанке, обомлела…

Варваре сразу, едва Светлана открыла рот, тема показалась опасной, и она стала наступать легкомысленной ораторше на ногу, но та не только лапу свою в вязаном шерстяном носке отодвинула, но и сама подалась в сторону, считая, что толчки, пинки и щипки идут от того, что людям тесно сидеть. Светлана явно нацелилась развить эту выгодную, с её точки зрения, новость во всех красках, но тут Эдуард Тихонович весьма грубо вытащил её из-за стола под предлогом «помочь принести чай».

Прямо за дверью спаленки разразилась нешуточная буря. Непарламентские выражения долетали до чуткого уха Варвары. Ругательства перемежались робким лепетом Светланы Борисовны, мол, что она такого сказала, но оправдания ещё более распаляли праведный гнев высокотактичного супруга. «В моём доме… я не позволю… чтоб ноги тут не было…»

Дверь то и дело дёргалась – это Елена Семёновна с чашками на подносе пыталась пробиться к имениннице. Вскоре и её писклявый голосок – «динь-динь-динь, динь-динь-динь, колокольчик звенит» – вплёлся в разрастающуюся склоку. Елена – женщина высокого воспитания, из интеллигентной семьи, педагог в четвёртом поколении, и ей не понравились грубые выражения, в коих Эдуард Тихонович изъяснялся со Светланой Борисовной. Градус скандального разбирательства возвысился до крика.

На лице Жанны обозначилось страдание, слёзы заблестели в её тусклых глазах.

И тогда Зинаида Афанасьевна оживлённо взвизгнула:

– Ой, девочки, чё-то скучно сидим! Именины всё-таки! А почему не поём?!

И Зинаида с ходу затянула:

– «Я люблю тебя, Россия, // Дорогая моя Русь, // Нерастраченная сила, // Неразгаданная грусть…»

Надо сказать, что Зинаида всю жизнь была солисткой, голос у неё красивый, тембр грудной, слух абсолютный, но, когда в этот драматический момент она влезла с песней про родину, Варваре этот ход показался до такой степени фальшивым и неуместным, что она не смогла себя сдержать:

– Зинаида Афанасьевна! Ну мы ж не депутата с именинами поздравлять пришли? Давайте споём что-то душевное, подходящее к случаю…

Зинаида замолчала и поджала губки – обиделась. И тогда Варвара, пихнув ещё одну гостью, скромницу Раису Лапушкину, затянула детским голоском:

– «Пусть бегут неуклюже, пешеходы по лужам, а вода – по асфальту рекой…»

Раиска дисциплинированно подтянула:

– «К сожаленью, день рожденья только раз в году. Аа-аа-аа…»

Зинаида хранила гордое молчанье.

На моменте этих натужных спевок в спаленку, наконец, прорвались заплаканная Светлана Борисовна, возмущенная Елена Семёновна с подносом, а вслед за ними, с красными пятнами на щеках, зыркая бегающими глазками, аки коршун влетел высоконравственный супруг-затейник.

Ну, посидели ещё минут пять для приличия, отхлебнули по глотку остывшего чая и стали прощаться с Жанночкой: «Не будем тебя утомлять, береги силы!», «Выздоравливай!», «Каждый прожитый день – счастье!» и т. п.

Кое-как вывалились за ограду особняка и прямо на улице стали жутко ругаться:

– Че ты с песней о родине вылезла?! Зачем это больному человеку?!

– То, что эта песня – хорошая, она ко всем случаям подходит! Она на автомате у меня! Я остолбенела, когда брань площадную услышала! Больше вообще ничего не смогла вспомнить! А с тобой, Варвара, я прекращаю отношения! Ты меня перебила оскорбительно, унизила в чужом доме!

– Света, ну ты дура, что ли, не понимаешь, что можно говорить, а что нельзя? И где говорить? Кому ты эту новость рассказываешь?! Умирающей женщине, у которой здоровый муж! Он бегает, как конь в пальто, по всей области!

– Когда идёшь в чужой дом, разговор надо заранее планировать, сценарий составлять, а не так, с бухты барахты…

Ругались-ругались, и тут Елена Семёновна, как человек взвешенный, с крепкой нервной системой, вдруг говорит:

– Девчонки, стоп! Возвращаемся к истокам. Положим, Светлана сказала глупость. Так?

– Так!

– Реконструируем. Она поведала про Павла Аркадьевича, про то, как он женился через два месяца после смерти жены. Так?

– Так!

– Вопрос: а почему Эдуард Тихонович на эту информацию нервно отреагировал? Если ты верный муж, заботливый и внимательный, чего ты на свою семью чужой негатив примериваешь?!

– Да на нём клейма ставить негде!

– Из его любовниц в Кипрянах можно роту составить!

– Бедная Жанна!

– Лучше жизнь в шалаше, чем смерть в золотой клетке!

– Фарисей и лицемер!

– Вот! – подвела итог Елена Семёновна. – И мы из-за этого проходимца, как именует его Варвара Парамоновна, ругаемся?! Умные женщины, цвет интеллигенции Кипрян, поддаёмся на провокацию, выполняем его разрушительную программу, суть которой – разделяй и властвуй?! Посмотрите на великую манипуляцию, которую он, благодаря нам, провернул: в глазах Жанны гости остались никчемными, бестактными дурочками, а он – её единственный защитник, ограждающий супругу от нежелательных эмоций! Вы поняли?

– Ну мурло! – восхитилась Зинаида. – Высший пилотаж!

– Хвост собачий, хам! – всхлипнула Светлана Борисовна. – Павел Аркадьевич гад, конечно, но он святого праведника из себя не корчит! Честно женился на молодухе, не то что некоторые!

– А Жанне каково жить с этим монстром? Он же пол-Кипрян обворовал! – довершила обличение Раиса.

– Девочки! Я публично прошу прощения у Зинаиды Афанасьевны! – Варвара прижала руку к груди. – Виновата!

– Ладно, мир. – Зинаида оттаяла. – Я думаю так: Жанну мы всё равно не бросим, будем к ней ходить, звонить ей, а проходимцу предлагаю послать мысленно «фи», выразив этим общее презрение. А сейчас надо отметить именины Жанны по-человечески, поднять бокалы за её здоровье. Идёмте в «Сказку», там посидим без напряга!

На том и порешили.

Через две недели Жанна умерла. Хоронить её повезли в родную деревню Корнеево, откуда, кстати говоря, и проходимец родом (они с Жанной учились в одной школе, разница между ними в год). Эдуард Тихонович похороны организовал по высшему разряду – автобус на сорок мест да машин легковых ещё штук двадцать было.

Когда траурный кортеж подъехал к кладбищу, местные ахнули от такой пышности. Варвара Парамоновна уловила краем уха их разговоры:

– Мы такого богатого народа отродясь не видали!

– Ничё! Все помрут! От неё не откупишьси…

– Шуб скольки норковых! Целый выводок!

– А венков-то, венков! Прям принцессу хоронят!..

Венки были сложены в багажном отделении автобуса. Непонятно почему, но доставал их оттуда и раздавал Эдуард Тихонович. И тут Варвара Парамоновна невольно стала свидетельницей характерной сцены. Подходит за венком новая учительница из школы, посланная представительствовать от коллектива на церемонии, и проходимец, узрев сие невинное создание, тотчас распустил перья:

– Ой, давайте я вам полегче что-нибудь подберу! Как вы, такая хрупкая, на морозе будете тяжести носить?!

У Варвары от изумления челюсть отвисла. «Ты ж только что безутешно рыдал, когда гроб из дома выносили! В голос выл! С причитаниями: закатилось солнце красное, белый свет немил, горе сердце затопило! Оказывается, не всё так плохо!..»

Варвара подошла следом за девицей взять венок, но проходимец на неё вообще не отреагировал. Даже головы не поднял и не глянул – кто это. Сунул ей первый попавшийся – самый мохнатый, кстати. А сам всё зыркал вслед красотке, семенящей на высоких каблуках.

Потом был траурный митинг, очень прочувствованно выступила Зинаида Афанасьевна. Она к массовым акциям всегда готовится и умеет сказать не только то, что ждут от неё, но и большее. Все прослезились, а Эдуард Тихонович опять стал рыдать. Зинаида говорила, что Жанна Арнольдовна свою жизнь отдала детям, что не случайно её упокоение состоится на родине, что любовь к России давала ей силы трудиться, что память о её благородстве и жизненном подвиге навсегда останется в наших сердцах.

Поминки были тут же, в деревне. Варвара Парамоновна не осталась – села в машину к Елене Семёновне, и они поехали домой.

Доро́гой вспоминали Жанночку, конечно. Отмучилась, страдалица! Ну, что делать. Никто своего последнего часа не знает.

Говорили и о проходимце, о его неумирающем интересе к молодым особам.

– А дочери, Вероники, на похоронах не было, – удивилась приметливая Варвара.

– В Дубайях отдыхает, – отвечала Елена Семёновна. – Рейса не нашлось подходящего, чтобы успеть на похороны. Поэтому решила не лететь.

Домой Варвара приехала никакая, упала на тахту без сил. К вечеру только оттаяла от тяжелых переживаний. Включила новенькую китайскую плазму, перещелкала каналы. «Звёзды» шоу-бизнеса кривлялись на экране… С натянутой кожей, с искаженными чертами лица они походили на внедрившихся в мир людей ведьмаков.

«Какой плоский мир!» – ужаснулась Варвара и с сожалением выключила телевизор.

Судьбой назначенный

Когда отцветающая сирень пахнет полынью, когда липы на бульварах смыкаются кронами, а дорожки парка «Динамо» на ладонь заметены тополиным пухом, тогда они и встретились.

Саша Темников спешил с вокзала домой. В «парадке», в накремённых ботинках, с черным кожаным «дипломатом», который он то и дело перекладывал из руки в руку. Чувства сплелись в клубок: надежда, боль, ожидание, тревога. Какой стала теперь Лена? Что они скажут друг другу?

Она увидела солдата издали, и, хотя знала, что это не мог быть Саша – ему служить ещё две недели, сердце её, тревожно ёкнув, вдруг забилось лихорадочно, быстро. Лена шла к свекрови, несла свадебные фото. Снимками она осталась недовольна, хотя Олейчук позвал во Дворец бракосочетаний лучшего мастера в городе.

Да, прекрасно вышли платье, пелерина, фата и розы, отлично сидел костюм на женихе, а уж галстук она завязала ему узлом, который подсмотрела в иностранных журналах. Респектабельны и солидны гости, торжественно-значительна дама, что их регистрировала. Здорово был пойман момент обмена кольцами. Бокалы с пузырьками шампанского, традиционный, торжественно-церемонный поцелуй.

Лена замечательно красива на свадебных фото, а Олейчук смотрелся барином, денди. Но всё же ей казалось, что у неё неуверенный, виноватый вид, а Эдик, напротив, слишком самодовольный, победительный.

«Нет, не Саша», – успокоилась она. Солдат был чуть выше ростом, чуть тоньше в талии, чуть шире в плечах. Он шёл четким, уверенным шагом. Вот она уже различает черты лица…

«Саша!»

Она замерла, не в силах пошевелиться.

«Как могло так совпасть?!»

Досада, стыд, жалость к себе, жалость к нему, страх (вдруг кто-то из знакомых увидит!), ужас, смятение – она стояла, прижав сумочку с фотографиями к груди, будто боялась, что их отнимут.

Сотни, тысячи раз он потом возвращался к мигу их встречи. И удивлялся внезапной зоркости, которая вдруг посетила его. Он увидел будто бы всё сразу – и настоящее, и прошлое. Саша мгновенно, будто владел чудо-фотоаппаратом, запечатлел и её растерянность, и тонкое обручальное колечко, и припухшее лицо, и полные груди, к которым она прижимала дурацкую бело-серую сумку (из неё торчал большой плотный конверт), и чуть раздавшееся вширь тело, и непривычно, слишком «по-женски» подведенные глаза, и её новую блузку с легкомысленными воланами, и юбку-колокольчик (голубую), и босоножки – простые, белые. Он остро ощутил её чуждость, отстраненность. И смутное видение мелькнуло в сознании – невнятная, согбенная фигурка воришки, крадущегося вдоль глухой стены.

«Она будет несчастна».

Он будто читал книгу жизни, видел страницу с уже предначертанной судьбой.

Всё, что он так тщательно готовил для решающего разговора, теперь не годилось.

«Как же так, Лена?»

Она увидела вопрос в его глазах. Это был не упрёк, не сожаление, не гнев, не отчаяние. Изумление! Она словно оказалась перед всевидящим судией, и с ужасом почувствовала, как что-то надломилось в мире, изменилось, треснуло, что ход её жизни нехорошо повернулся.

Ответить было нечего. И тогда она поспешила переложить вину на него. Она – изменница, но виноват – он!

Два года назад, когда Сашу забирали в армию после первого курса института, да, она обещала ждать, сидела рядом на проводах, смущаясь пристальных взглядов его родителей, родни. И очень долго Лена аккуратно писала письма, прилежно училась, даже в кино выбиралась нехотя.

А жизнь, единственная, проходила мимо!..

Саше тоже досталось: он попал в Афганистан выполнять «интернациональный долг». Но при чём тут Лена?! Саше просто не повезло.

Шли месяцы. Их поцелуи, мечты, всё, что было прежде дорого, уплывало в туман прошлого, в дымку неопределенности.

Зато Олейчук стал реальностью. Если ему что-то нравилось, Эдик брал, не спрашивая, не рассуждая, сминая сопротивление, и считал, что так и до́лжно. Может, она тоже желала решительности разбитного старшекурсника?! А ещё – шикарных букетов, щедрых подарков, походов в дорогие рестораны. Хотя… Не в этом дело! Просто ей стало жаль своей молодой жизни. Надоело сидеть взаперти непонятно ради чего.

Весь рой доказательств, оправданий, раскладов, объяснений вихрем пронесся в её сознании. И всё получалось логично, когда она прежде рассуждала сама с собой («ах, нехорошо всё-таки с Сашей вышло!» – об этом она тоже думала и морщилась от неловкости); но теперь, когда они так нежданно-негаданно столкнулись («будто подстроил кто!»), все аргументы рушились. Перед ней стоял не скромный юноша с чистыми, акварельными чертами лица, которого она помнила, а молодой мужчина, собранный, требовательный. Глаза его, большие, страдающие, смотрели на неё с изумлённым, будто бы даже прощающим сочувствием.

И вдруг всё, что так радовало, что доставляло столько волнений – упоение страстью, свадьба, крики «Горько!», привязанность к Олейчуку – всё показалось чужим, ошибочным.

«Зачем я за него вышла?!»

Ощущение ужасной беды на миг захватило Лену. Плечи её опустились.

Она ждала, что Саша что-то скажет, и тогда, как за соломинку, она ухватится – за любые его слова, и – спасётся, «выплывет».

Саша молчал.

Ничего нельзя было изменить!

Он ещё раз внимательно и долго посмотрел в её лицо. Нет, он не мог в ней ошибиться! Это всё равно, что ошибиться в самом себе! Точно так, как тайфун, ураган, пожар или песчаная буря ударяют по налаженной жизни, так и в их отношения вторглось что-то роковое, ужасное.

«А как же любовь?»

Кончики его больших, чувственных губ дрогнули. В горле пересохло.

«Только бы не оглянуться! Только бы не оглянуться!»

Он шагал прямо, механически, холодный пот катился из-под фуражки. Он чувствовал, как взмокла спина под кителем.

«Прощай, прощай», – в висках стучали вразнобой молоточки.

Она долго смотрела ему вслед.

«Надо бы ему что-то сказать… Хотя бы извиниться, что ли…»

Может, и хорошо, что они сразу встретились! Ничего не надо объяснять. А жить надо – легко. У Эдика всегда всё в ажуре.

«Трезвость – норма жизни» – гласил плакат на гастрономе. Улыбчивые рабочий и работница, одетые в комбинезоны, стояли у станка, и, наверное, лидировали в социалистическом соревновании.

У Саши в дипломате были две бутылки «Пшеничной» – дефицитный товар в пору антиалкогольной кампании. В укромном местечке, за магазином, он выпил полбутылки. Потом ещё. Хмель не брал, волны ожесточения поднимались в нём и тяжело падали. Сердце кричало.

Он допил натощак бутылку, и, наверное, разрыдался бы от жалости к себе, если бы не два «колдыря», вынырнувшие из-за кустов. Мужики искали, чем полечиться. Он отдал им без сожаления вторую бутылку и, качаясь от горя, побрёл домой…

Когда Лена перестала отвечать, он сразу заподозрил неладное. Пометавшись несколько дней в неведении, он написал старосте их группы, общительной хохлушке по прозвищу «Галя-всё-знает». В письме аккуратно спрашивал: не случилось ли что с Леной? Не заболела ли она?

Староста мгновенно внесла ясность. Галя-всё-знает рубила с плеча: «Темников, невеста твоя сбежала к другому и собирается замуж. Не жалей, всё к лучшему – не ты первый, не ты последний. Перестань бомбить Назарову письмами, она их даже не читает. Деканат тебя ждёт, возвращайся. Будь мужчиной. Не куксись!»

Нет, он не верил, что такое возможно. «Лена дождись меня приму любое твоё решение люблю тебя всегда». – Темников отправил из Термеза срочную телеграмму.

Он демобилизовался раньше (в счет отпуска), и, пока добирался на перекладных до родного города, много раз представлял себе их встречу, объяснение. Проигрывал разные варианты: от спасительного до катастрофического. Но всё оказалось проще, обыденней.

На следующий день Саша не сразу понял, где он: узкая мягкая тахта, стеллажи с книгами во всю стену, пение птиц, тополь тянет ветку в открытое окно. Дома! Какое же счастье – быть дома!

Но тут же он вспомнил вчерашнюю встречу с Леной и, чтобы сдержать стон боли, закусил край наволочки. Жгучие слёзы побежали по щекам.

Мужчины не плачут?.. Тело его сотрясалось от рыданий. «Боженька, я не смогу без неё жить!»

Сознание рвалось. Тошнота подкатывала цунами. «Смерть, лучше смерть», – просила она. Боль была невыносима.

Над пациенткой склонился хирург – в шапочке, очках, маске, раздвинул ей пальцами веки, чтобы увидеть мутный, огромный зрачок.

Ассистент скороговоркой докладывал:

– Елена Антоновна Олейчук, тридцать лет, группа крови – вторая положительная. В результате ДТП – резаные раны лица и кистей рук, переломы костей лицевого черепа, перелом левой ключицы со смещением, перелом пятого и шестого ребра справа, закрытый перелом бедра…

Пыточные клещи боли, кажется, отпускали её, и нечеловеческое страдание замещалось гулкой чугунной тяжестью. Лена попыталась подать голос, но провались в глубокую яму наркотического сна.

Она очнулась через сутки в реанимационной палате, в гипсе, вместо головы – белый кокон с прорезями для глаз и рта.

Первым её словом было:

– Марик…

И – счастье: у сына, он был на заднем сиденье, ни одной царапины! У Олейчука – только два синяка. Муж ехал на встречу к банкиру, она попросила подбросить их до школы. Эдик всегда нарушал правила, и всё ему сходило с рук. Но не в этот раз! Уходя от лобового столкновения, Олейчук крутанул руль, подстав под удар Лену.

Красавица «ауди» разбита в хлам. Лена – тоже.

Полгода она пролежала в областной больнице. Консилиумы, операции, врачи, перевязки. Хирурги по кусочкам собирали её лицо.

Увидев первый раз себя в зеркале, Лена потеряла сознание.

«Лучше бы я умерла!»

Люди с такой внешностью не имеют права на жизнь, они – её оскорбление.

– Мама, я тебя боюсь, – плакал Марик. (Его наконец-то пустили к матери.)

– Жуть! – сказал Олейчук. – Лена, прости, я женился на красавице, а не на уродке.

Она и опомниться не успела, как оказалась разведенкой без алиментов – официально Эдик нигде не работал.

Она осталась один на один с судьбой. Родители, подкошенные её несчастьями, тихо сошли в могилу: сначала мать, потом отец. Денег не было – все сбережения утекли на взятки врачам, на знахарей и гипнотизёров (к ним она тоже кидалась в отчаянии), на дорогие лекарства.

Ничего не помогало!

Олейчук быстро утешился – вскоре после развода он стал счастливым отцом в новом браке. О первой семье вспоминал дважды в год – на день рождения Марика и 1 сентября, подкидывая немного деньжат.

Уборщица в гостинице – потолок её карьеры. Да и туда взяли по знакомству, из жалости. Помогли бывшие однокурсники, а Галя-всё-знает даже организовала сбор денег, когда ей было совсем худо.

Они жили с Мариком в двухкомнатной родительской квартире, дом был добротный, в центре города. Отец Лены когда-то работал инженером на оборонном заводе (предприятие давно закрыли, из цехов вывезли оборудование на металлолом, а корпуса теперь сдавали под склады). С балкона открывался вид на пологий склон, ведущий к реке. Раньше он был застроен частным сектором, теперь здесь появились жилые высотки, дворцы богачей, причудливые офисные здания. Кое-где ещё держалась старина – милые домишки с вишнёвыми садами, палисадники из штакетника, крохотные огородики.

Она решила обновить комнату Марику, оклеить её новыми обоями, выбросить хлам. Разбирая старый книжный шкаф, Лена наткнулась на тугой газетный свёрток, спрятанный за собранием сочинений Моэма.

Это были письма Саши Темникова. Несколько конвертов не распечатаны.

Она сидела на тонком узорном ковре, с душевной болью перебирая постаревшие тетрадочные страницы с мелкими, чёткими буквами.

«Милая моя, единственная, несравненная, любимая Леночка!»

А вот Олейчук никогда не говорил таких слов. Он ей внушал, что красивые чувства – глупости. Что телячьи нежности – вредны. Жизнь – жесткая, в ней надо урвать кусок. Дело надо делать, а не болтать!

«Когда выпадает свободная минута, я сразу же думаю о тебе. Ночью я мечтаю, как мы будем гулять в парке „Динамо“. Все будут завидовать нашему счастью. Знаешь, о чем я ещё думаю? Какой красивой была бы жизнь, если бы все любили друг друга так, как мы с тобой!»

Отцу сразу не понравился Олейчук, с первого взгляда. Она подслушала разговор с матерью: «Не верю я ему! Мутный он, ненадёжный». А Лена думала по-другому: красавец, спортсмен! Хозяйственный, родители богатые. А Саша – слишком добрый. Непрактичный.

В институт Темников после армии не вернулся. Кто-то рассказывал: Саша уехал на Севера, на заработки.

Теперь, наверное, у него всё хорошо: жена, дети, работа… Как растревожили её эти старые наивные письма!

«Лена, что бы ни случилось с тобой, знай: всегда и везде, пока я жив, я буду любить и помогать тебе».

Всю ночь она не спала. То садилась на кровать, то подходила к окну, смотрела вниз, на пустой кусок асфальта под фонарём. Закрывала и открывала створку окна. Пришла на кухню, заварила чай. Да так и сидела над не выпитой чашкой, невидяще глядя в стену.

Зачем она погубила свою жизнь?!

Олейчук предал её, бросил. Так ведь и она предала Сашу!..

Тяжесть этой ночи, беспричинная тревога не ушли ни завтра, ни послезавтра.

А тут ещё Марик… Перед тем, как бросить джинсы в стирку, полезла в карманы. А там – крошечный целлофановый пакетик с измельчённой травой.

«Наркотики!»

Еле дождалась сына с улицы. Перетрясла всю одежду, перевернула вверх дном комнату. Как она кричала, как умоляла его! Отхлестала полотенцем, рыдая и причитая в голос.

«Мам, да успокойся ты! Взял, чтоб парню передать. Я не принимаю, что я, дурак?»

«Заработать захотел? Денег мало? В тюрягу сядешь!»

Истерика нарастала. Марик пулей выскочил из квартиры.

«Я для него – никто! Ненужный я человек, конченый. Уродина».

Открыла коробку с лекарствами, стала глотать таблетки без разбора, пополам со слезами.

Почуял ли Марик беду? Или за вещами забежал? (Когда ругались, кричал он, что не может больше в этом кошмаре жить.)

Марик спас её. Вызвал «скорую», позвонил Олейчуку, тот поднял на ноги всех, кого возможно. Откачали Лену.

Эдик сказал: «Я мог бы упечь тебя в дурку и лишить родительских прав, но на первый раз прощаю. Запомни это и больше не чудесь».

И заржал как конь: «Бу-га-га».

Бессердечный циник! «Крупный рогатый скот», как говорит о нём Галя-всё-знает.

Лена совсем потерялась в жизни. Никакого просвета. А Марик пустился во все тяжкие. Учится кое-как, где-то пропадает. Отбился от рук, мать слушает снисходительно, вполуха.

Однажды зазвонил телефон. Мужской голос, тренер по лёгкой атлетике. «У Марика способности. В него надо вкладывать деньги, силы. Готов хлопотать, чтобы вашего сына забрали в спортивный интернат, в школу олимпийского резерва».

Страшное волнение охватило Лену. Что делать? Держать Марика дома, возле юбки? Она с ним не совладает. Парню нужен пример, авторитет. Отправить «в люди», в интернат? Жалко! Заклюют. Полусирота – отец то ли есть, то ли нету.

Не с кем посоветоваться. Олейчуку всё равно, он и слушать не стал: «Это ваши проблемы».

Позвонила Гале-всё-знает. И надо же, везение: у неё в этом интернате шурин работает. Галя пообещала, что за Мариком присмотрят, а будут обижать, так пусть к дяде Васе обращается, тот быстро шороху наведет. И, кстати, хорошо, что Лена позвонила, у Гали пропадают два билета профсоюзных – поездка в старинный город Гусев. Музей, прогулка, монастырь древний с чудотворным источником и парк этнографический. И всё – за копейки.

Лена так ни на одно свидание не собиралась, как в эту поездку. Сразу решила, что лицо никому показывать не будет. Платочком лёгким завесит, так, чтобы одни глаза были видны. Хорошо, что поездка паломническая, все женщины православные, не будут модничать.

Марика, правда, она не уломала. Стал прикидывался больным: мол, в голове у него гудит, в животе крутит, в автобусе укачивает, и вообще, что он там забыл?! Ясно дело: стесняется матери. Махнула рукой: пусть дома сидит! Она сколько лет никуда не выбиралась, ничего, кроме больниц, грязных полов и унитазов не видела.

На сердце и тревожно и радостно – всё какая-то перемена. Крестик она никогда не носила, а тут достала из шкатулки – мамин подарок. И цепочку к нему тонкую, серебряную. Лена иногда заходила в храм – свечки поставить. Хотя и не очень верила, что поможет, но – на всякий случай.

Место ей в автобусе досталось у окошка, и она, не отрываясь, смотрела: поля зелёные, перелески кудрявые, а вот серебристой змейкой мелькнула река, а вот серые домишки сиротливо притулились у дороги, а вот береза белая, резным листом изукрашена. Вот мужика на велосипеде они обогнали – к раме коса прикручена, а вот козы на лужке пасутся, и два козлёнка при них – белый и белый с черным пятнышком на боку.

Экскурсовод Федя, школьный учитель истории, старинный город Гусев подал с таким шиком, так задурил путешествующим голову царями, князьями, эпохами, что, кажется, в Париже и то меньше достопримечательностей. И облупленные фасады домов, и бедные улицы с побирушками, не говоря уж про краснокирпичные строения Введенского мужского монастыря – всё после рассказов Феди у паломников вызывало умиление.

Гостиница «Центральная», где их разместили, была самой простой – с обшарпанной, советской ещё мебелью, с истертыми покрывалами и рассохшимся паркетом. За стойкой регистрации сидела старушка в стеганой жилетке и вязала носок из козьей шерсти.

В номер Лену поселили вместе с Евдокией Мироновной, женщиной доброй и богомольной. Она сразу взяла шефство над ней: заставила снять с лица «занавеску», покормила лапшой быстрого приготовления (кипятильник и «сухой паёк» у Мироновны всегда при себе), напоила чаем и начертала план на завтрашний день:

– С утра нам дали свободное время, кто спать будет, кто на базар пойдет за деревенским маслом, оно тут славное, а мы с тобой, Ленушка, давай сходим в храм к ранней обедне. Наши пойдут позже, по расписанию. А я, гляди, ранние службы люблю! Ни толкотни, ни духоты и на душе просторнее.

После хлопотливого дня Лена долго не могла заснуть. Как там Марик? По телефону отвечал – «всё нормально». Голодный небось сидит, хотя наготовила ему много, по кастрюлькам разложила, на бумажке всё написала.

Потом Лена стала вспоминать людей из автобуса. Федю, который так ловко «врал» и «заливал» про Гусев, благостные семейные пары – видно, что люди не первый раз на богомолье выехали, двух девушек-подружек с нечистой кожей, отчего, наверное, они и жались по углам, всё время отходя в сторонку от группы. Глупенькие, посмотрели бы на Лену!..

Ранним утром шли они с Мироновной в храм. Город Гусев, умытый скорым ночным дождём, сиял. Пахло липовым цветом, благоухали махровые пионы на самодельных клумбах. Соперничая, перекликались петухи во дворах, и так было свежо, легко, грустно и радостно – одновременно.

– Как пригож Божий мир! – вздыхала Евдокия Мироновна. – Живи – не хочу!

В этом торжественном раздумье они вошли в старые монастырские ворота.

В храме было малолюдно, две старухи с клюками сидели на длинной скамейке у стены, монашек монотонно читал непонятное из старинной толстой книги. Христос смотрел с высоты, из самого донышка купола – горько-свободным, спокойно-величественным взором.

Пахло воском, ладаном, сыростью, луговыми травами (у некоторых икон стояли букеты из ромашек, колокольчиков).

«Вот и жизнь прошла».

Лена даже оглянулась в удивлении – будто вслух кто сказал.

Она прижалась лбом к прохладному кирпичу колонны, да так и замерла. Что-то строгое и печальное затянули певчие, а монашек всё читал и читал грустное и божественное по церковной книге.

– Пойдём, – трогая за плечо, сказала ей Мироновна.

Лена повиновалась.

Они прошли мимо небольшой кучки верующих, свернули за колонны вправо и оказались в уютном крыле храма, отделенном от главной части. Возле высокого косого столика стоял монах с усталым лицом, с опавшей черной бородой.

Мироновна подвела Лену поближе к нему.

– Батюшка! Женщина эта никогда у исповеди не была.

Монах кивнул.

Лена осталась с ним наедине.

Молчание длилось.

– Вот, – сказала наконец Лена и убрала с лица «занавесочку».

Монах взглянул на её уродство, и ни одна чёрточка в нём не дрогнула, будто он каждый день видел такое чудо-юдо.

Стыд её сковывал. Она была не в силах разомкнуть губы.

– Я… Давно это было… Больше пятнадцати лет прошло… – Лена наконец заговорила, и с ужасом слушала свой голос – чужой, заискивающий.

Она заплакала так горько, покаянно, что монах легонько коснулся её плеча, как бы предостерегая её, поддерживая.

– Аборт? – тихо, сочувствующе спросил он.

Лена, всхлипывая, замотала головой.

– Измена?

Она кивнула.

– Говорите, вам легче будет. Не торопитесь.

Она закрыла глаза, и, выталкивая из себя слова, сбивчиво начала:

– Саша Темников… я обещала ждать его… письма друг другу писали мы…

Ни на экскурсию в краеведческий музей, ни на прогулку по вечернему Гусеву Лена не пошла. Лежала в номере, накрывшись простыней с головой. «Устала после службы, – объясняла Мироновна любопытствующим. – Завтра в дорогу, сил набирается».

Отец Георгий тоже лежал пластом в своей узкой, похожей на пенал, келье. Отпросился у настоятеля – резко занемог после утренней службы. Головокружение, ноги подкашиваются. Ослабел что-то. «Может, перемена погоды или магнитная буря? – настоятель в миру был геофизиком и климату придавал первостепенное значение. – Идите, отец Георгий, трапезу вам принесут».

Монах лежал на своем твердом ложе как в гробу – вытянувшись на спине, сложив руки на груди. Он глубоко и прерывисто вздыхал, вспоминая тяжелую исповедь.

«Как вы думаете, простит ли меня Саша?»

«Бог простит!»

«Может, мне найти его нужно?»

«Считайте, что вы его уже нашли. Если ваше раскаяние искренно, Бог его примет».

«А Саша?»

«Склоните голову, я сейчас прочитаю разрешительную молитву».

Отец Георгий встал и тяжело шаркая подошел к полочке с книгами. Отодвинул их в сторону, достал небольшой пакет. Снял целлофан, развернул желтую, потертую на сгибах газету.

Это были письма Лены, которые когда-то она присылала в армию Саше Темникову.

Отец Георгий стоял на коленях перед иконой Спасителя и, прижимая письма к груди, горько-горько плакал.

Вера Могучая

…Мы с детьми подходили к дому ночью, стремительно наступавшей, и давно – уж не вспомнить когда – я не видела таких больших и ярких звёзд, как будто это были не звёзды, а глаза неведомых зверей, живущих во Вселенной; звери эти были добрые, мирные и далёкие.

– Смотри, – говорили мне звёзды, – как прекрасен мир, какая тёплая синяя ночь вокруг, и по ней плывёт лодочка растущей луны, а на дне моря – силуэты цветущих вишен (май только начинался), а на подходе – и черёмуха, и яблони, и груши…

– Смотри, – говорили мне звери, – вы сыты, обуты. У вас есть дома́, машины, у вас есть день и ночь, росистое утро, зовущий вечер, почему же вы не можете устроить свою короткую жизнь так же красиво, как мы устроили для вас мир? Зачем вы обижаете друг друга? Ко́пите лишнее богатство, увлекаетесь глупостями? И не видите главного, ради чего вас сюда ненадолго позвали?..

Мы ехали на медленном, старом и потому осторожном автобусе, крутые подъемы давались ему тяжело, двигатель натужно гудел.

Всё для меня было как в первый раз – и это небо, и это дерево, и трава, и первые звёзды, и путь – дрожащие огни печальных деревень.

Мы остановились там, где узкая боковая дорога подходила к трассе, и в этом «рукаве» стоял старый жигулёнок. Из машины вышли отец и мать – встречали кого-то из нашего автобуса (кого именно – сына или дочь – я не увидела). Я смотрела на отца, высокого, поджарого, в спортивных штанах и клетчатой рубашке; голова его была седа, руки – большие, изработанные. Следом, отстав, медленно шла мать – в мягких чунях, теплых носках, байковом халате; фигура её была тяжеловатой, чуть оплывшей. Наверное, уже и гипертония у неё есть, и другие болячки… Дома она, конечно, всего настряпала, и как же, наверное, счастлив будет гость, когда увидит эти хлопоты, когда вернётся в милый быт – такой привычно-неизменный, с родными запахами маминых пирожков, с кустом смородины у крыльца и путающимся под ногами котом (ластится, знает, что ради праздника обязательно перепадет ему что-то редкостно вкусненькое!).

Дом! Какое же это счастье!.. Оно – как вода и воздух, как солнце и сон, как любовь и ласка. Настоящая любовь никогда не разрушит дом, никогда ни у кого ничего не отнимет.

Тополь у дома, кажется, что зацветает – тело его бело-серебристое, и набухающие почки – бело-серебристые. Сказочное дерево! Я смотрю на него и любуюсь его зрелостью, основательностью, устойчивостью. Царь-дерево!..

Но что же я замечаю вдруг? Поодаль, через несколько метров, через дорогу, там, в дебрях терновника, поднялось и окрепло ещё одно дерево – тоже тополь. Молодой, выросший незаметно. Дерево по росту почти достигло родителя, но, конечно, оно не такое мощное и серьезное. Тянется вверх, ветви его не так густы, ствол – не так строен. Но ведь это – то же самое дерево!.. Корень могучего тополя, пущенный вбок, только и мог спрятаться в терновнике, там сохраниться, пробиться, и вот теперь расцвести и явить себя.

Молодой тополь будто чуть стесняется, что вырос тайно, что не так строен и основателен. Но тело его – такое же белокожее, как у родителя, с лёгким оттенком изумрудности. Молодой тополь чуть склоняется в сторону старого – строго говоря, он и не дерево вовсе, а ветка серебристого тополя, пробившаяся через тернии к свету.

Большое дерево питало малое, стоящее поодаль, и вот уже малое превратилось в дерево взрослое, вроде бы даже «отдельное», вроде бы даже выросшее – на посторонний взгляд – само собой.

Этой весной ветви старого и молодого дерева соединись, образовав арку. Летом, когда серебристая листва окутает кроны, как красив будет этот удивительный, волшебный, триумфальный свод нашей любви!

Мы – одно целое, одно дерево. Ты и я.

В густых ветвях старого тополя жили птицы. Мне они казались райскими (может быть, это были обыкновенные сойки, не знаю). Но так плавно они кружили в небе, так проворно исчезали в кроне, так красивы были их распущенные веером хвосты, что, наверное, это всё-таки были волшебные птицы.

Яблонька цветет так рясно, так яростно, будто это последний день её жизни. Вот так и мне хочется рассказать о своей любви: ликующе-безнадёжно! Да, что бы я не сказала, мне не повторить застенчивого, сладкого и чистого аромата этих цветов, синь ещё холодного неба, ясные, прямые, неиссякаемые лучи солнца, от которых вспыхнули на земле золотые жаркие одуванчики. «И на этой, на земле огромной, счастлив тем, что я дышал и жил». Я знала эти строки наизусть с отрочества, но всё равно переписывала их в заветную тетрадку – чтобы они всегда были у сердца. Мне казалось, так будет верней – стихи никто и никогда не сможет у меня отнять.

Цветущий сад всегда прав. Красота, как цветущий сад, всегда права.

– А что бы ты делала, если бы узнала, что тебе жить осталось полгода?

Дети наши насмотрелись страшного иностранного кино (про «нравственный выбор»), взволнованны.

– Ну, я бы всем рассказала, что, мол, всё, жить осталось полгода.

– А потом?

– Жила бы точно так, как сейчас, – смеюсь я.

Проснулась утром и первая мысль: как же люди живут без любви? Думаю: надо обсудить с тобой. И тут же расхохоталась: так я же сама без неё жила! Правда, я всё время искала любви. И готова была найти её в самом ничтожном предмете. И Бог, видя мою беспомощность, смилостивился.

Каждый человек, я верю, несёт громадный заряд готовности любить. Почему же это чувство даётся только единицам? К чему эта награда обязывает? (Страшно и подумать!) Или царский дар – без отдачи?!

Ой, не знаю…

И в том, как фырчит ёж у тропы, как цветёт вишня и летит стриж, как растёт чеснок на грядке, как охорашивается малинник, одевая голые ветки густой листвой, как просыпается виноградная лоза у ограды, – нет, не погибла она в окаянную, с оттепелями и морозами, зиму; как застенчиво серебрится ландыш среди плотных тёмно-зелёных листьев-ладоней; так вот, во всём этом – моя любовь к тебе, моя неповторимая радость, невысказанная от того, что передать её невозможно.

– Кто вы? – восхищенно выдохнул продавец рыбы. – Можете и не брать ничего, с вами и поговорить счастье! Приходите почаще, прошу вас!

– Ну уж! – остужаю его пыл. – Кто? Гражданка РФ, электорат. Налогооблагаемая база. Давайте мне без лишних восторгов три честных хвоста подешевле. Хек серебристый, например. Давно уж пора ему приплыть в хорошие руки.

Я всегда в хорошем настроении, когда я с тобой – пусть даже только мысленно – но с тобой.

Уходя с рынка, поправила продавца:

– Не «кто вы?», а «чья вы?» – правильный вопрос.

…Серебристый хек был приготовлен на славу. Пообедали неспешно, с аппетитом и тщанием, тут и пошли родительские воспоминания:

– Раньше, бывало, камсы привезут, очередь страшная в магазине, всем охота попробовать.

– По полкило в руки давали.

– Каждому ж охота рыбки съесть.

– А до войны у кого хлеб без макухи, те считались богатыми.

– 37-й год, 38-й, 39-й – у нас желуди добавляли в муку.

– А в колхозе на трудодень в Сталинградской области давали по килограмму зерна, а у нас – по двести грамм.

– Батяня рассказывал: пришёл агитатор партейный, стал в колхоз загонять. Федя Рябый размечтался: «А как мы мёд будем есть?» – «Ложками, ложками!»

– Хе-хе.

– А теперь всё есть в магазинах!

– Да…

– Всё есть, а радости – нету. Раньше идём с поля, уморенные, а песни как заведём!.. Откуда и силы брались?!

Варю ли я борщ, сажаю ли огород, веду ли необязательные беседы, живу ли вынужденной жизнью, любовь моя всегда со мной. Но всё же самое сладостное в ней – когда мы рядом.

Дедушку с бабушкой, кота и кур, яблоню и сад, старый дом и новый забор я оставляю на наших детей – майские праздники они проведут здесь, на родной земле. Беспечные, они не понимают её ценности и силы.

Дети натягивают гамак между грушей и сливой. Здесь, в краю вечного крестьянского труда, они обустраивают «европу».

Я же возвращаюсь в большой и тяжелый город, но на самом деле – к тебе.

В день отъезда я проснулась рано, и – высокое чувство захватило меня. Будто бы не надо никуда спешить, и что-то радостное, чудесное ожидает меня; может быть, плеск тёплой волны, или – поющий птицами лес, или – пологая тропа на кручу, с которой я увижу мир до самых туманных горизонтов, – в общем, это была заветная минута – наступившее ясное утро.

Я мысленно просигналила, что отдаю утро только тебе. Всю эту заполошную неделю я мало думала, потому что мешали заботы. А в сущности, зачем они, если нет любви?! Без любви жизнь теряет краски, превращается в чёрно-белый, печальный и ненужный рисунок.

И я стала мечтать, как мы встретимся, как я буду говорить тебе эти слова, и голос мой будет сбиваться (от волнения), и как ты будешь улыбаться и хмуриться – ты всегда строг к форме, всегда стремишься к совершенству; и радуешься, когда у меня получается хорошо, а за мои «сбои» переживаешь сильней, чем за себя.

Если бы не наше с тобой чувство, то гигантские цунами накрыло бы землю, или пробудился бы вулкан и засыпал пеплом свет, или солнце послало нам убийственный огонь; в общем, это мы держим планету на плечах; без нас мир давно бы погиб, или – что точнее – мы бы погибли, если бы не встретили друг друга.

Нежность соединила нас. Это как цветущая черемуха или спящий ребёнок. Нежность! Мы заботливо «прикрывали» друг друга от грубости жизни. Тот, кто не знает нежности, не знает настоящей любви.

Я думала о тебе, а ты был в отъезде, по работе, там даже спутниковая связь не берёт. Но я-то знала: нежность – как первый снег, как ласка матери, как лепестки ромашки; я знала, ты меня хорошо слышишь и мы ещё обнимем друг друга!..

Ах, как жаль, что раньше я была слишком послушна обстоятельствам, не дерзила им, исправно отдавая «должное» – работодателям, чужим людям, условностям; старалась «быть вполне хорошей» для всех – в ущерб нашей любви; как жаль, что раньше мне не хватало отваги быть собой. По праву рождения – точно так, как есть права у растущей травы, поющей птицы или звенящего листьями могучего тополя.

Да, тот, кто познал любовь, всегда будет по ней тосковать, и ни на что её не променяет!..

Возвращалась я на перекладных, на попутных машинах, и дорога эта была лёгкой и радостной.

Мы летели на шикарном авто по дну древнего моря.

Меловые горы – это донные отложения многомиллионной давности. В наших местах решили открыть гранитный карьер. Могучие экскаваторы снимали сорок метров мела, и вот, почти добравшись до камня, рабочие ахнули, увидев чудо-юдо – огромного моллюска, окаменелость.

Но владелец будущего карьера не стал разводить «романтику», а скомандовал:

– Ребята, дави его трактором! Иначе набегут учёные, начнут раскапывать, разнюхивать, и – всё, конец бизнесу. А я деньги заплатил немалые, чтобы откупить участок.

И ребята стали утюжить окаменелость скрепером. Уцелела только огромная часть стенки моллюска, больше метра длинной, и водитель Александр, с которым я сейчас ехала, спрятал находку в багажник (якобы «на память»), а на самом деле тайно отвёз осколок в Москву, в Палеонтологический музей.

И наука узнала, что в здешнем древнем море водились невиданные миру существа.

Любознательный Александр поведал мне эту историю, и я по-другому посмотрела вокруг. Чернозём – это высохшие древние «болота», песчаные отмели – давние берега.

Земля жила, двигалась, ворочалась, вздымая пласты.

…Но по-настоящему я ощутила скорость и время, когда распрощалась с Александром и пересела на «семёрку» («Жигули»).

– Десять лет машине, ни разу меня не подвела, тьфу-тьфу-тьфу, – хвалил водитель.

Мы летели как на «Формуле-1» – мотор ревел, полотно мелькало под колёсами, трепетали флаги пирамидальных тополей, и только однажды нас обогнали, и то – с нарушением правил.

Через двести километров пути мы свернули на заправку. Здешние сотрудники носили униформу, на груди – таблички с именами. Уборщица, моложавая пенсионерка, подметала асфальт у колонок. Увидев её имя, я оторопела:

– Извините… Вы – «Вера Могучая»?!

– Ой, да это моего чёрта фамилия! – зачастила она. – Мы с ним давно разошлись! Ничего с ним не нажила, кроме фамилии! Польстилась на имя. Буйный был, и поколачивал, и гонял, без руля и ветрил.

– Вера – человек славный. Невеста на выданье, – разъяснил её напарник, улыбчивый старик с метлой, с зелёным пластиковым совком на длинной ручке. – Я вот ей говорю: выходи за меня! Я – свободный, смирный. Будешь мне кашу варить, штаны стирать. А она: «Вот ещё! За Шпундикова не пойду!» Вишь, как своё звание бережёт!

– Всё вы сочиняете, Николай Ефимович, – зарделась Вера. – Люди неизвестно что подумать могут… Счастливого пути, доброй дороги вам!

Итак, сюда, в эти заповедные края, привозила я свою любовь! Здесь, на дне океана, она зародилась – я ещё не знала, что мы встретимся и будем счастливы, – так, как это пытаются показать в кино. Но ничего рассказать о любви не получается – наглядные искусства слишком грубы. Остаётся, впрочем, музыка, которая всегда звучит во мне, когда я думаю о тебе. Мелодия поющего света.

В день перед отъездом я стояла у дерева – тополя-родителя – и чуть стыдилась своей праздности. Вдали шагал сухощавый, жилистый мужик с рабочим чемоданчиком – в таких носят инструменты – дрели, например; он кивнул мне – я на него смотрела так пристально, что он принял меня за знакомую.

О чём я думала? Женщина даёт силу или отнимает её, женщина – это та же земля, территория; женщин берут или завоёвывают, покоряют; или – словно выходя на цветущий луг – прежде неведомый – присоединяют к себе, к своим владениям. Женщину возделывают как землю, и она – плодоносит, озарённая светоносной энергией.

От радостного этого труда рождаются дети, стихи, картины, музыка, виноград, зерно; зреют плоды, поднимаются травы и цветы. «Боже, как я тебя люблю!» – говорит земля, и расцветает день, а ночью, при ярких и крупных звёздах, земля спит; спят её птицы и звери, цветы и деревья, отдыхает солнечный свет, и вырастает за ночь новый день, новая, бесконечная жизнь.

Так думала я и обещала сказать тебе всё при встрече, сказать спасибо за эту неутраченную и неразгаданную связь. Пройдут миллионы лет, в толще застывшей породы найдут окаменелости нынешних механизмов и машин, что-то уцелеет, сохранится для пытливых потомков. Странные, необъяснимые предметы из чужой и далёкой жизни.

А мы будем в звёздном мире, уже неразлучаемые; будем благословлять цветы и травы, птиц и зверей, ручьи и водопады; будем зажигать звёзды в небе; будем новыми царями нашей вселенной.

Так говорю я, женщина с земли, и, пожалуй, многие подумают: фантазия эта – возможна. Всё – в нас, и всё – вне нас.

Вот такую «телеграмму» – в век мгновенных сообщений и коротких чувств – я отправляю тебе. В ней сказано, конечно, не всё – главное останется между строк.

Шиповник

Лёгкий рюкзак за плечами, льняные шорты, любимая футболка в мелкую серую полоску, греческие сандалии, в которых так удобно изгибам стопы. Женя шагала по краю небольшого, вытоптанного мальчишками лужка – вечерами они гоняли здесь в футбол. Наслаждалась нежданной свободой – сегодня ей не надо спешить, хотя понедельник, рабочий день – Женя даже плечами повела, представив пленников московских офисов, уткнувшихся сейчас в компьютеры. А как тонко и волнующе пахнут подсушенным жарким солнцем травы, как призывно манит тёмная даль елового леса, как безнадёжно и высоко наивно-голубое небо – здесь, за городом! Лето входит в каждую клеточку тела, и кажется, что лёгким Жениным ногам не будет сноса – они пройдут весь мир, да что там – всю вселенную прошагают, если, конечно, её позовёт дорога и отпустит дом. В эту секунду ей кажется, что впереди ещё много жизни, много путешествий и впечатлений, усталых возвращений, встреч, а нынешний день будет огромным-огромным, бесконечным, почти вечным… И от этого ощущения беспредельного пространства она чуть не подпрыгнула, переполненная нахлынувшим беспричинным счастьем.

Она вышла к крошечному прудику, который этим летом глобально облагородили – заасфальтировали дорожку вдоль «набережной», поставили скамейки и урны. Летний день – в разгаре, ребятишки, визжа и брызгаясь, плещутся на мелководье, несмотря на грозный плакат: «Купаться строго запрещено». Рядом кричит знак «Стоп» – в красном кружке перечеркнута синяя фигурка пловца в волнах. Женя любит плавать, любит воду, любит ласку волны, но в прудик, нет, она не полезет – слишком он мал, а в камышах скопился мусор – бумажки, пластиковые бутылки, хотя совсем недавно берег убирали рабочие-таджики. Сейчас восточная семья – три бабы в халатах и выводок чернявых детишек сидели в тени склонившейся ивы. «Земляки мы теперь», – грустно хмыкнула Женя.

Рядом с прудиком, в каких-то пятидесяти метрах, красовался новенький храм – розовый, с чудесными золочёными луковицами, с устремлённой колоколенкой. Женя всегда останавливалась тут – так ей нравился храмик. Однажды она зашла внутрь, и от деревянных стен и полов, пахнущих свежестью, от наивных и ярких икон-картинок вдруг повеяло таким великим прощением, что она не смогла сдержать слёз. Жене было стыдно своей чувствительности, и радостно – она знала, что этот внезапный оклик души – величайший дар. После она долго сидела во дворе, и уже спокойно смотрела на сияющий в небе крест, на благостных старушек в платочках, на белоголовых деток, играющих у высоких ступеней.

По новенькой дорожке молодая мамочка в джинсах и маечке важно катила коляску. Женя уступила ей путь, да и вообще здесь можно «срезать», перейдя через лужайку. Справа бросился в глаза пышный, богатый куст с ярко-оранжевыми плодами, рясными, частыми. В тёмной листве прятались розовые цветы, источающие полузабытый аромат – чуть-чуть «одеколонный», торжественный. Женя искоса взглянула на куст и узнала, удивляясь его пышности: «Шиповник».

И вдруг – словно её пронзило – она замерла, остановилась, и память, всё накручивая и накручивая детали и подробности, унесла в прошлое, заставляя сердце сжиматься и плакать.

Он звонил ей утром, в шесть или даже раньше, и эта резкая телефонная трель каждый раз пугала её несчастьем («с мамой плохо?», «с отцом?»), она обреченно хватала трубку, говорила «слушаю» с нажимом, волевым и бодрым голосом, будто встала давным-давно и готова встретить несчастье во всеоружии.

– Женя, здравствуй, – слышала она бегущий по проводам сквозь шумы и трески озабоченный голос брата. Камень с души падал – в хранилище замурованных страхов, она отвечала автоматически, вежливыми затверженными фразами, и всё никак не могла отойти от пережитой внутренней мобилизации – подготовки к несчастью. Слушала невнимательно, да, впрочем, брат всегда спрашивал одно и то же: будет ли она сегодня на работе, а то он хочет зайти, повидаться.

– Да, да, конечно, буду счастлива видеть вас, – певуче и приветливо отвечала она, и, действительно, в эту минуту была счастлива несостоявшимся ужасом жизни.

Потом Женя в изнеможении падала на постель, иногда тотчас блаженно засыпая до будильника (ещё целый час!), или лежала, затуманенная разбитым сном, собираясь с силами для московского суетливого дня.

Ранние звонки объяснялись так: брат приезжал на поезде из Белгорода, ему надо распланировать день. Он звонил с вокзала, из телефона-автомата (мобильной связи ещё не было).

Теперь она вдруг остро почувствовала, как ей не хватает звука резких, пронзительных трелей в серых московских рассветах.

…Он появился в её жизни внезапно – двоюродный брат по отцу, о котором она слышала лишь семейные байки и предания в исполнении матери: «Петя самый башковитый у Панкрата», «Как ушел из дома в армию в 18 лет, так в деревню и не вернулся», «Петя разведённый, познакомить его с Таней – чем не невеста? Работящая, славная…». Приезжая домой, Женя слушала эти (и другие) житейские расклады вполуха – ни разу не виданный ею Петя был фигурой мифической, вроде Геракла из древнегреческих сказаний.

В рамке, под стеклом, в сонме другой родни был «заведён» его портрет времен армейской службы – волевой мужчина в гимнастёрке со значками на крутой груди – «Гвардия», «Воин-спортсмен», «Отличник боевой и политической подготовки». Лицо у Пети – серьезное, сосредоточенное, взгляд – в сторону, с холодным прицелом, как у альпиниста, который понимает, что эту вершину он обязательно возьмёт. Женя робела таких людей: чувствовалось – они с рождения знают, для чего живут. Нет, она другая – у неё полный хаос и неразбериха по всем направлениям, и она стыдилась своей душевной разбросанности.

Петю знали Женины сёстры – он ближе к ним по возрасту, их связывали общие воспоминания юности, посиделки, знакомые, интересы, да что там, связывало само время, умчавшееся безвозвратно! Размокшие проселочные дороги, по которым осенью и весной невозможно пробиться в родную деревню, тяжкий труд на колхозных полях, прикованность к огороду и хозяйству, мечты о иной жизни – безбедной и чистой, в городе, «на всём готовом». Петя и стал «локомотивом прогресса» – старший, он выбился в люди, вывез из деревни братьев и сестёр, и редко, раз в год перед Пасхой, бывал на родине – оправить могилки родителей. Останавливался у дяди, начинался «вечер воспоминаний» – за бутылочкой «беленькой», жареной картошкой, солёными огурцами из кадушки; а ещё – крупно нарезанное розовое сало (оно же шло на гостинец племяннику), чёрный хлеб… От матери по телефону Женя выслушивала новости – приезжал Петя, и ему было сказано: «Женись, Таня – добрая женщина, тоже разведёная, соседка наша бывшая, уважительная и на вид хорошая». И что отец повёл Петю знакомиться, но не судьба – Тани не оказалось дома.

Женя, вспоминая волевое лицо брата на армейской фотографии, сразу усомнилась в успехе затеи – нет, не для Тани он рождён. И всё же что-то новое, авантюрное, открывалось в Пете – надо же, пошёл знакомиться! Или подвыпил сильно?!

Женя верила в большую любовь: ей казалось невозможным, что люди могут соединиться всего лишь по симпатии или расчёту. Жизнь сплошь и рядом опровергала её: знакомились и женились по переписке, по сводничеству, по раскладам родственников, по взаимным выгодам. А она… Она всё, кроме любви, считала «ненастоящим». Разве брат мог жениться на Тане после случайного знакомства?! Хотя…

Мама писала: «Приезжал Петя, ночевал у нас. Серёжка, брат его, в Челябинске, на металлургическом комбинате, Павлик – работает в Кургане шофером, а Веру он устроил в Белгороде в бухгалтерию. А сам живёт один, завод ему дал квартиру однокомнатную. „Ходит в гости“ к Гале (жена бывшая) и к Семёну. Я ему кажу: „Петь, ну зачем ты сына так назвал?“ А он: „А вам не нравится?“ – „Ну ты б хотел, чтобы тебя Сёмкой дразнили?“ Он подумал-подумал и говорит: „Нет, не хотел бы“. – „Ну вот! А вы над дитём издеваетесь! Что это за имя – Семён! А берёшься других учить…“ – „Тётя Шура, теперь поздно переименовывать, я уже привык“. Я его угощала, он у меня спрашивает: „Тётя Шура, расскажите, как это выглядит – картошка соломкой?“ – „Утром, говорю, пожарю тебе“. Сделала ему на завтрак, порезала картохи брусочками, как ты делала, когда приезжала. Петя прямо расстроился: „Вот это и есть соломка?“ „Ну да“. – „А мне Галя, бывало, выказывала, что я ей некультурно картошку жарю – пластинками. Мол, соломкой хочу. Если б я раньше знал!“ Видишь, как переживает он по Гале! Расспросил про наших девчат, кто где. Там же, кажу. Одна на Украине, одна в Казахстане, а Женя у нас в Москве теперь работает, в газете. И дала ему твой телефон, он попросил. Ты уж его приветь, познакомь с хорошей женщиной его лет. Чё ж такой мужичага один! Нудно ему».

Женя читала письмо в автобусе, пока ехала к метро. Место удалось захватить сидячее, одинарное, у слезливого окна: кропил дождь, машины медленно двигались в унылой пробке, нервно мигая красными фонарями. Как, интересно, мама себе это представляет: Женя должна устроить личную жизнь чужого, в сущности, человека! Взрослого мужика, который старше её на пятнадцать (или даже больше) лет. Или это шутка такая?! Она тяжко вздохнула и отодвинула семейную думу в сторону – может, Петя ещё и не объявится? Они абсолютно чужие люди.

– Женя, к тебе брат пришёл, – говорили ей встречные, когда она рысью неслась по коридору (вечно ей было некогда!).

– Ага, спасибо!

После двух или трёх заходов в редакцию Петю знали все – от вахтёров до фотографов и журналистов. В режимное здание он проходил свободно – охрана к нему привыкла.

То и дело у Жени возникали диалоги с коллегами:

– Почему ты с братом так официально общаешься?

– Он старше меня намного. Не могу же я солидному мужчине «тыкать»!

– А почему у тебя с ним разные отчества?

– Так это ж мой двоюродный брат!

– А, точно!..

Женя звала его на «вы» и по имени-отчеству, а он её по имени и на «ты».

Брат приезжал по делам в Москву, как правило, раза два в месяц, всегда это было неожиданно, нежданно (резкие телефонные побудки по утрам), всегда он приходил после обеда, иногда ближе к вечеру, никогда – с пустыми руками, так что Женя даже начала сердиться: «Зачем вы тратите деньги? Не приносите ничего, не надо!»

Но из объемного кожаного портфеля неизменно извлекались гостинцы – дорогая коробка конфет (обязательно!), хорошее вино или коньяк. Женя не пила вообще, Петя, как она заметила, тоже избегал спиртного, особенно в дорогу – вечером его ждал поезд. Зато он с удовольствием наблюдал творческих людей «под градусом», да и у наиболее охочих до выпивки персонажей (например, репортёра Михалыча) уже выработался рефлекс на явление Пети – народ начинал отираться вблизи кабинета, ожидая, когда наступит «время чая».

Посиделки носили спонтанный, стихийный характер и шли под лозунгом «встречи с братом». Женя хлопотала с чаем, её коллега из отдела писем, хитромудрая Варвара Грумова, неспешно потягивала кофе из крошечной чашечки, подходили пропустить по рюмочке журналисты, что были на тот момент посвободнее. Время, которого в Москве всегда не хватает, как-то «растягивалось», удлинялось, разговор прыгал с пятое на десятое, то и дело звонил телефон, ответсек приносил Жене сокращать и вычитывать готовые полосы и тоже цеплялся за тёплую компанию – послушать, что вещает свежий человек из глубинки.

Петя утопал в кресле (на почётном месте) у журнального столика и разглагольствовал:

– А вот вы, пресса, согласны с тем, что во главе страны должны стоять философы? Возьмём «Государство» Платона…

Женя, по смешкам и переглядкам коллег, догадывалась, что Платона (как, впрочем, и Аристотеля) никто не читал. Петя входил в раж, увлекался, цитировал античных философов, тут же давая мудрым мыслям свой комментарий.

Своей горячностью брат вызывал прилив неприкрытой нежности в глазах у Варвары Грумовой. Высокая, статная разведёнка с причёской а-ля Мирей Матье, она в одиночку воспитывала двоих сыновей.

Как-то на исходе чаепития Грумова пошла в наступление:

– Петр Панкратович, а давайте мы с вами перейдём на «ты»? Вы будете называть меня Варя, а я вас – Петя…

Брат и бровью не повёл:

– Видите ли, Варвара Захаровна, меня по имени-отчеству кличут с пятого класса, когда у нас отец помер от фронтовых ран и вся семья на мне осталась. Смысла менять традицию я не вижу…

Варвара хихикнула, искусно перевела разговор на шутку, и вообще этот прямолинейный «отлуп» перенесла с достоинством. Но на чаепитиях с братом с тех пор бывала редко, видимо, считая, что нечего попусту тратить время – Платон с Аристотелем её занимали мало. Правда, Грумова любила шоколад, и если заглядывала к Жене, то с удовольствием угощалась элитной конфеткой. «Что, брат вчера был?» – «Да, заходил». «Ну как он, не женился?» – масляно улыбаясь, выведывала Варвара. Женя пожимала плечами: «Да я, честно говоря, не спрашивала». Грумова смотрела на неё подозрительно – не верила.

Личная жизнь брата не то чтобы не интересовала Женю, но она как-то всё забывала про это спросить. Да и потом, говорить «про невест» в лоб – бестактно. Нужен весомый повод, а он почему-то не возникал. Вообще, кровно-родственные разговоры про ни разу не виданных ею племянников, дядьёв, тёток, двоюродных сестёр вызывали в ней чувство тягости и тоски. Потому их беседы постепенно удалились из этого поля, сосредоточившись на античности и современности. И тут, пожалуй, они ощущали себя родственными душами.

Теперь Женя чуть-чуть гордилась и важничала Петей. Она видела в нём отпечаток крепкой и мужественной породы: он был невысокого роста, коренаст, плечист, с твёрдым подбородком, широким лбом, с небольшими синими глазами, глядевшими внимательно и остро. В определённости и соразмерности его черт проглядывало что-то необычайно своеобразное, привлекательное, и в то же время далёкое от обыденности. Он не походил ни на один из известных ей человеческих типов: ни мещанин, ни чиновник, ни офисный работник, ни технарь-инженер. Но кто же он? Способный крестьянский сын, выбившийся в люди? Духовный потомок античных философов? Новый разночинец, не потерявшийся в «лихих девяностых»?

Бывало, что встречи с братом превращались в мастер-классы по журналистике: из бездонного портфеля Петя вытаскивал ворох газет, испещрённых пометками и подчёркиваниями. Несуразные заголовки, откровенное враньё, пропущенные абзацы, вопиющие ошибки в цифрах, искажённые фамилии – ничто не уходило от внимания придирчивого читателя.

Женя добродушно посмеивалась, не разделяя его возмущения:

– Бросьте вы! Народ, думаете, из газет узнаёт информацию? Я, например, вообще прессу не читаю.

– Неважно! – негодовал брат. – Каждый, – он поднимал указательный палец вверх, – должен хорошо делать свою работу!

Репортёр Михалыч, вальяжный, в щегольских туфлях и дорогом костюме, уже порозовел от пропущенной рюмки армянского коньяка. И потому был особенно благодушен:

– А вы, Петр Панкратович, сами когда-нибудь в газетах печатались?

– Я? – Брат смешался. – Нет. Но…

– А-я-яй, Женечка, непорядок! – деланно возмутился Михалыч. – Вы что себе думаете? Куда смотрите?

Женя, погруженная в срочную правку, отвлеклась:

– В смысле? Кто чем не доволен?

Михалыч объяснил:

– Ваш брат возмущён качеством федеральной прессы. Он решил заткнуть всех за пояс и выступить автором нашего издания. Есть возражения? Нет. Какая тема? «Жажда знаний»? Прекрасно! Срок написания – неделя.

Женя оценила идею и с ходу подыграла Михалычу:

– Дадим в колонку! Позовите фотографа, пусть сделает портрет.

Репортёр, чуя, что есть повод подогнать напарника для застолья, рысью кинулся из кабинета…

Так появился этот снимок: крупные кольца кудрей, лоб в поперечных морщинах, зверский взгляд, жесткая щетина на щеках, волевой подбородок. На фото Петя походил не на интеллигентного преподавателя технического вуза, дебютирующего с заметкой в центральной прессе, а на генерала Ермолова, взирающего на бунтующий Кавказ – не хватало только сабли и бурки. Портрет иллюстрировал эссе – жёстко-доказательное рассуждение о том, зачем молодому человеку учиться и почему диплом, купленный за взятку, не приносит счастья.

– Успех! – витийствовал Михалыч, потрясая пред братом номером с вышедшей статьёй. – Весь тираж скуплен поклонницами! Варвара Грумова грозила покончить жизнь самоубийством, не вынеся конкуренции коварного внештатника, внедрённого в газету под кодовым название «брат»! В Кремле соберут экстренное заседание, чтобы обсудить информационную «бомбу»!..

Михалыч, наконец, выдохся. И спросил уже без выпендрёжа:

– Что скажете, уважаемый автор? На кафедре показали публикацию?

Петя отвечал со спокойным достоинством:

– Видите ли, успех был предсказуем, поскольку я пишу про то, что знаю наверняка. Репутация преподавателя передаётся студентами по цепочке, от старших курсов к младшим. Ребята усвоили: за красивые глаза они никогда не получат у меня даже «государственную оценку» – «удовлетворительно». Потому готовятся к экзаменам, зубрят, учат, на лекциях занимают лучшие места. А как же? Они будут строить мосты, проектировать здания. Одна «опечатка» или «косяк», как вы выражаетесь, и вся конструкция рухнет, люди погибнут. Я и Семёну своему говорю: «Учись! Учись!» Репетиторов ему нанял. После первого семестра у них половину группы отсеяли – не тянут ребятишки, головы слабые, работать не любят. А Семён зацепился, есть характер.

Женя слушала, внутренне улыбаясь. И вдруг, пронзённая внезапной тоской, вспомнила себя, молодую. Каким прекрасным казался мир! Какой неутолимой была жажда знаний! Её тянуло во все стороны – к совершенным уравнениям математики и к железным законам физики, к романтике геологии, к гармонии и мощи звёзд. А утолил жажду смертный человек, его жизнь, его страдания, его вдохновения и метания… Как странно…

– Я и Гале, бывало, говорил: «Учись!» Она: «Зачем? Хватит того, что ты у меня учёный». Ну, ладно. А сейчас руководство завода выпустило приказ, что все специалисты должны быть с высшим образованием, иначе – до свидания!..

И пришлось Гале поступить к нам на заочку! Приходит ко мне. Я говорю: «Галя! Ты помнишь, что я тебе двадцать лет назад внушал?»

– И что? – Женя смеётся, представляя картину необычного свидания.

– Молчит, глаза опустила.

– Она вам будет экзамены сдавать?!

– А что ей остаётся?! – И брат беспомощно разводит руками.

– Да видела я эту Галю! – с досадой говорила ей после сестра.

– Ну и?..

Лариса покачала головой, помолчала. Вздохнув, продолжила:

– Необыкновенной красоты женщина! Даже не знаю, с кем сравнить. От неё будто сияние исходило – от волос, от кожи. Черты лица – точеные, волосы – водопадом, фигурка, как у статуэтки, а взгляд – дерзко-кокетливый. Полюбуйтесь, мол, на чудо природы. И впрямь: увидев раз – не забудешь. Она чертёжницей работала, а Петя – проектировщиком. Он не знал, куда её посадить и как ей угодить – пылинки с неё сдувал.

– Картошку готов был «соломкой» жарить! – хохотала Женя.

– Ну да. Ещё до Гали я познакомила его со своей однокурсницей. Деревенская девушка, застенчивая, скромная, но очень добрая, домовитая. Рождённая для семьи. Спрашиваю: «Как тебе Маша? Понравилась?» А он, знаешь, что сказал? «Я женюсь только на красавице!» Честно говоря, меня такая самоуверенность покоробила. Думаю: кем ты себя мнишь, раз тебе нужна Софи Лорен?! Тоже мне, Аполлон!

– Скорее, Геракл.

– Да. И вот он отхватил эту Афродиту… Но не ужились они. Тёмная история, не знаю почему. И сын их брак не удержал. Мне кажется, он до сих пор Галю любит. Что, думаешь, у него не было возможности найти себе женщину? Студенток целые букеты в каждый набор. На любой вкус! Он – обеспеченный человек, профессор. Такие мужики – на вес золота!

– И пошла к нему Галя на поклон, зачёты сдавать! – ехидничала Женя.

– Да всё он ей поставит! – рубила сестра. – Петя – человек благородный…

Неужели она даже цветов не догадалась купить? По своему привычному легкомыслию? Да нет же, были цветы! Белые розы (или всё-таки хризантемы?) белой зимой. Она и сама была как цветок – тонкая в талии, с тонкой шеей, с длинными руками, длинными ресницами. Единственная женщина в зале, пунцовая от смущения.

Брат пригласил Женю на защиту диссертации. По трещинностойкости бетона! «Да я же ничего не пойму. Это, наверное, неудобно будет». – Она пыталась отбояриться, стесняясь статуса некомпетентной «болельщицы». Хорошо, что Петя настоял. «Увидишь Костю Пиранова – это мой друг, известный математик. Дедов матёрых – на них вся инженерия сейчас в России держится. Ну и вообще…»

Костя оказался заводным малым – он встретил её на проходной вуза. Бойкий, ловкий, сыпал остротами, дружески подмигивал через толстые стёкла очков, так что через минуту Женя почувствовала себя «своей в доску». В аудитории выбрала удобное место – весь зал как на ладони. И как-то внутренне успокоилась, почувствовав – всё будет хорошо! И даже очень! И чего Петя, спрашивается, так волнуется?!

Никогда ещё Женя не видела брата в таком разобранном состоянии. Развешивая чертежи на огромной чёрной доске, он то краснел, то бледнел. Вытирал белоснежным платком крупный пот со лба, перекладывал длинную указку из одной руки в другую. Ареопаг «дедов» (один из них был совсем древний, его, беднягу, чуть ли не на руках внесли в аудиторию) деловито жужжал за столом, старики слушали своего главного, покачивая в знак согласия младенчески-розовыми головами.

Костя, как шмель, кружил от одной группки народа к другой. А вот он подлетел к Пете, что-то кратко шепнул, улыбнулся. Брат растерянно оглядел аудиторию и, наконец, заметил Женю. Она помахала ему букетом – мол, я здесь! И то ли ободряющие слова Кости, то ли её легкомысленно-жизнерадостный жест, то ли ему просто надоело бояться, но она почувствовала – Петя успокоился, взял себя в руки.

Странно, он говорил, тыча указкой в длинные формулы, а Женя, позабывшая даже школьную математику, вдруг стала понимать смысл выполненной работы. Не диссертация, а настоящий детектив – как победить коварные трещины в сложных бетонированных формах? Деды внимали, навострив на оратора слуховые аппараты. «Были проведены эксперименты, подтверждающие математические выкладки К. А. Пиранова… сделаны расчёты для различных климатических условий… практическое применение работа получила при реконструкции купола храма церкви Покрова Пресвятой Богродицы…»

Петя убеждал, доказывал, показывал, дописывал новые формулы, стирая старые – доска не вмешала всей цепочки расчетов. Корифеи, видимо, утомившись, уже не слушали брата. Они о чём-то заспорили, причём самый измождённый и тощий дед стал даже легонько постукивать клюкой, пытаясь втолковать коллегам свой тезис.

– Достаточно, – проскрипел сидящий в центре старик с таким уныло-страдальческим лицом, как будто его терзало постоянное несварение желудка. – Переходим к вопросам. Собственно, у нас их два. – И дальше он, чуть подрагивая нижней челюстью, выдал такую длиннющую и путанную тираду из формул и прочей зауми, что даже у бойкого Кости в недоумении вытянулось лицо.

Брат внимательно слушал скрипучий голос. Лицо его отражало мучительную гонку за логикой мысли выступающего, и с каждым новым поворотом вопроса становилось всё мрачней и мрачней.

Повисла долгая, тяжелая пауза.

– Что скажете, уважаемый? – Вредный дед явно наслаждался произведенным эффектом.

Брат шумно вдохнул и вдруг решительно бухнул:

– Вы заблуждаетесь! Дело в том, что… – Петя ткнул в формулу на доске, потом в чертеж, пытаясь донести до высокого собрания свои доводы.

«Я давно вам говорил, что закономерность не может работать в условиях…» – «Да вы ничего не понимаете в сути проблемы!» – «Смотря какие принципы использовать…» – «Голубчик, высшая математика – критерий истины…»

«Пошли клочки по закоулочкам», – усмехалась Женя. Демарш брата вызвал в стане дедов новый взрыв интеллектуальной свары. Забытый Петя нервно прохаживался у доски…

– Ну ты, старик, даёшь, академику Толмачёву выдать: «Вы – заблуждаетесь!» – Костя нервно похохатывал, помогая Жене одеться в гардеробе. – Такого у нас ещё не было! Всем защитам защита! Провинциальный перец уел цвет московской науки!

– Да я не хотел, – оправдывался Петя.

– Везунчик – ни одного чёрного шара! Это Женечка их своими ресницами смягчила. А то бы от тебя и косточек не осталось.

– Очень им нужны мои ресницы! Им бетон и арматуру подавай, – фыркнула Женя. – Не люди, а… – она запнулась в поисках подходящего определения, – сваи! Опоры и шпалы!

– Не скажи! Et nihil humanium a me alienum puto. Ничто человеческое им не чуждо, – блеснул латынью Костя. – Они, как и я, – математик ей заговорщицки подмигнул через очки, – вооружены аппаратами дальнего зрения и локаторами изощрённого слуха. Плюс кардиостимуляторы, вставные челюсти и титановые суставы. Люди из будущего, можно сказать! Проникают в тайны подсознания и в самую суть явления. Увидели, что Петя явился на защиту диссертации с Музой, и смягчились. Решили: ладно, покусаем его, но оставим жить. А могли бы и на части порвать, не смотри, что старые – хватка у них волчья.

Была очередная встреча, гоняние чаёв, разбор газетных нелепиц и конечно же беседы о сущем. Через колдобины и ухабы разговор вдруг свернул на темы веры и Бога.

– Между прочим, у меня «там», – Петя показал пальцем на потолок, – есть серьёзная «крыша».

– Как это? – не поняла Женя.

– Очень просто! Я же фирму проектную зарегистрировал, мы с ребятами деньги зарабатываем, потому что на преподавании, как ты понимаешь, выжить невозможно (я же взятки не беру и другим не разрешаю). Так вот, я на восстановление трёх церквей всю документацию оформил. Бесплатно. Надеюсь, что ангелы замолвят словцо в случае чего.

– Понятно. – Она улыбалась, радуясь его радости.

– Вообще, вера – феномен, нуждающийся в изучении. Мы с товарищем поехали в Задонский монастырь, все храмы обошли, помянули близких, свечи поставили, в музей сходили. А у моего друга там однокашник. Нашли его. Под два метра детина, бывший офицер, ушел в монахи. Сидит на скамейке во всём чёрном с чётками в руках – отдыхает от послушания, яму под погреб копал.

Ну, они вспомнили общих знакомых, кто где работает сейчас, чем занимается. И вот мой товарищ не выдержал и спросил этого Бориса (он же отец Лаврентий):

«А как такое возможно, чтобы здоровый человек, мужик, запер себя в монастыре?! Это же против природы человеческой! Против инстинктов размножения и самосохранения, против эволюции, в конце концов. Я понимаю, когда немощные и больные в монастырь уходят, но ты-то зачем себя ломаешь?! Как, вообще, извини за вопрос, ты со своей физиологией борешься?»

– И что он вам ответил?

– Он на нас посмотрел с та-а-ким глубоким сожалением!.. Будто мы тяжело больные. И говорит: «Ребята! Как же слаба ваша вера!» Махнул на нас рукой и ушёл.

– А вы?

– А мы набрали в баклажки святой воды, сели в машину и поехали домой.

Звонок мобильного разбудил её в шесть утра. Не вставая, она нашарила рядом с постелью телефон. Номер был чужой, с региональным кодом. «Ошибся кто-то, наверное…» Она помедлила несколько секунд и всё-таки нажала кнопку приёма:

– Да?

– Тётя Женя! Здравствуйте! – голос был странно знакомый, с лёгкой хрипотцой.

– Здравствуйте… – Она резко села в постели.

– Это Семён, сын Петра Панкратовича. Я в Москву приехал по работе, хочу с вами познакомиться. Это возможно?

– Да-да, конечно! После обеда удобно будет? Давай у памятника Пушкину в три часа дня?

– Отлично, буду вас ждать!

Она сразу узнала Семёна – увеличенную копию отца. Он был выше ростом, плотнее, но та же голубизна плескалась в глазах, тот же овал лица, только свежий, розовый – кровь с молоком, те же своеобразные черты, смягчённые трогательными, женственными ямочками на щеках.

Сила молодости так и била из жизнерадостного малого – едва увидев её, он сразу же взялся «рулить», верховодить, и Женя, глядя на юную прыть, ободряюще улыбалась. («Какой, интересно, он меня видит? Наверное, почти музейной старухой, представителем поколения, отставшего от экспресса времени…»)

В кафе они устроились у окошка, за столиком для двоих.

– Я, тёть Жень, привёз вам гостинец. – Семён склонился над новеньким портфелем из блестящей чёрной кожи, извлёк оттуда бутылку коньяка.

– Ой, спасибо! – Она огорчилась, что ничего не принесла ему в подарок. – Ты извини, а я что-то не сообразила… В следующий раз тогда ответный дар, хорошо?

– Да это мелочи жизни! Ничего не надо! – широко улыбался Семён. («Прямо хоть в роли добра молодца его снимай!») – Мечта моя сбылась: приехать в Москву, познакомиться с вами. Меня послали в министерство на переговоры по госзаказу…

Семён был удобным собеседником в том смысле, что мог «молотить» два часа без перерыва, не нуждаясь ни в каких ответных репликах и даже ободряющих кивках. («Ишь какой говорливый! Попробуй такого сбить с мысли…») Женя слушала его рассказ про то, как он защитил диплом и нашел работу, как продал отцовскую квартиру в Белгороде и купил новую в Липецке («а библиотеку я сложил в гараже, там в основном специальная литература, сами понимаете, она мне не нужна»), как перевез мать в Воронеж и как всё здорово устроил с ремонтом. Машину он взял в кредит, а на осень запланировал свадьбу – девушка хорошая, семья в городе известная и влиятельная…

«Надо же, как похож, – грустила Женя. – И в то же время другой, совсем другой…»

Темы у Семёна не иссякали: он уже покончил с делами личными и домашними и стал бойко крушить государственную промышленную политику, бестолковую и непродуманную. Досталось непрофессионалам и коррупционерам, бюрократии и управленцам.

– Молодежь надо двигать на первые роли, у неё взгляд незашоренный, – вклинилась, наконец, в поток разговора Женя.

– Да, совершенно верно, потому что мы не несём на себе груза прошлых ошибок! – Он горячо поддержал её, и чувствовалось – дай этому малому рычаг, он, пожалуй, и мир перевернёт.

Даже интонации у него были Петины, даже жесты – отцовскими.

И вновь вернулась сосущая, глубоко запрятанная боль. Смерть Пети поразила всех: если бы, допустим, его сбила машина (пусть даже по его вине), это было бы ужасно, глупо, несправедливо, но под эту трагедию можно было бы подвести «базу», теорию, концепцию, но он, абсолютно здоровый человек, умер от внезапной остановки сердца. На конечной маршрутки водитель стал кричать пассажиру с последнего сиденья, привалившегося головой к стеклу, мол, мужик, алё, приехали, вставай, спать дома будешь… А Петя был мёртв.

Но ведь ничто не предвещало его ухода!.. И потому было в этом спешном обрыве жизни что-то обидное, обманное, несправедливое, больное. Высшая несправедливость, чудовищная необъяснимость. Но, может быть, так лучше – как это ни жестоко звучит – для Семёна?! Разве бы он развернулся в такого мощного «добра молодца», оставайся и дальше за широкой отцовской спиной?

Женя вдруг вспомнила: «А Семёну я говорю: сынок, денег нет, живи экономно (даже если они и есть)». – «Да зачем же?» – «Для его блага! Если у отца есть деньги, зачем ему учиться, к чему-то стремиться? Папа и так всё купит! В воспитательных целях я доходы от него утаиваю. А то разбалуется с молодости, пропадёт!..»

Ну, теперь ясно, не пропал. Стал на крыло. Семён из плеяды честолюбцев и лидеров, двигающих жизнь и создающих её богатства. Но Женя-то ему зачем, интересно? Она ведь совсем из другого, непохожего мира…

Официант принёс счёт, Семён привычным жестом вытащил из внутреннего кармана костюма красивое портмоне, расплатился.

Повинуясь неясному внутреннему порыву, она вдруг сказала:

– Хочешь, я провожу тебя на вокзал?

– Хочу. – Семён расплылся в улыбке и смутился своей радости. И она вдруг увидела, что этот здоровый парень, с жаром рассуждающий о глобальных проблемах, в сущности, по сравнению с ней, ещё мальчик, и суждения его оттого так смелы, что не отравлены тяжелым опытом пережитого.

Они спустились в метро.

– Жалею, что Петю, твоего отца, я ни разу не проводила на вокзал. Всё некогда было, всё суета. А это же замечательно, когда тебя кто-то провожает или встречает на перроне. Совсем другая дорога!

Семён опустил глаза:

– Знаете, он ведь жил, в общем-то, от встречи до встречи с вами… Говорит: поеду в Москву, хоть душу там отведу, поговорю с умными людьми! Он мне столько про вас рассказывал! У него прямо вторая жизнь началась, когда он с вами познакомился. Дома ему совершенно не с кем было общаться. Ну, знаете, провинция, примитивные интересы, выживание, все разговоры бытовые. Деньги? Они его совершенно не интересовали, он мог вынуть из кошелька тысячу и бомжу отдать. Он хорошо зарабатывал, хотя и не хвастал этим. А в квартире у него даже телевизора не было! Стены голые! Книги, письменный стол, компьютер и кровать. Я ему говорю: «Пап, ну купи ты себе что-нибудь статусное! Часы дорогие, например». А он: «Зачем? Одежда у меня есть, еда есть, образование твоё я оплачиваю, больше мне ничего не надо. Ты читал, сынок, о стоиках?» Мне, конечно, трудно понять его идеи, интересы… Но вот такой он был человек. Необычный. А я – другой.

Женя покачала головой:

– Семён! Ты даже не представляешь, насколько ты – это он! Дело даже не во внешности, вы похожи, это понятно. Я о другом. Не зная, как поступал твой отец, ты делаешь то же самое. Даже в мелочах. И знаешь, мне это очень нравится…

Женя, захваченная воспоминаниями, давно миновала тенистую улицу, перекрёсток, успела заскочить в маршрутку, стоя доехала до станции, дождалась полупустой и неспешной электрички, которая, ни шатко, ни валко, с вежливыми объявлениями остановок, понесла её к заполошной Москве. И пока она шла, бежала, ехала, зрение её будто распахнулось, открылось, и всё, что ей не встречалось на пути, оказывалось необыкновенно-чудесным, радостным, будто увиденным впервые. Какие умные и глубокие лица у попутчиков – девчушки, склонившейся над книжкой «Тарас Бульба», работяги с кирпичным лицом и разлапистыми руками, пенсионерки в панаме-лопухе! Как зовущи и всё ещё свежи придорожные травы! А здесь, прямо на перроне, в высоких вазонах цветут розы – алые и бордовые, чопорные, чуть отстранённые от суеты жизни.

«Надо же, как меня захватило! Как в кино – целая эпоха пролетела перед глазами».

Что же это было? Как, почему? Она быстро стала «отматывать» воспоминания назад и вернулась к истоку, к исходной точке – пышному кусту у пруда. «Шиповник… Но при чём тут шиповник?!»

И она – вспомнила!

Как-то осенью, когда Петя гонял у неё в кабинете чаи, она обратила внимание на его руки – тёмные от загара, поцарапанные, исколотые.

– Котёнка, что ли, завели?

– Да нет, это у меня осталась привычка от бедных лет – собирать шиповник.

– Зачем?

– Лекарственное растение. Собираю, потом сушу в плите, сдаю в аптеку за хорошие деньги.

– Ну это же адский труд!

– Согласен. Мало того, что надо лазить по крутым оврагам и увалам, руки не жалеть, так потом ещё главное – не сжечь его, высушить правильно. В этом году я немного – для себя и на гостинец – насушил. Хочешь, привезу тебе?

Она ответила что-то неопределенное. Зачем ей шиповник? У неё всё нормально с иммунитетом. Но и отказаться было бы невежливо – человек лазил по оврагам, колол руки, мучился… Теперь вот хочет её порадовать.

И Петя действительно не забыл (он ничего не забывал!), привёз ей бумажный кулёк с сушеными плодами – килограмм, наверное, не меньше. Она задвинула пакет в дальний угол шкафа и благополучно забыла про него.

А потом Петя умер. Умерла мама. Умерла сестра. Несчастья и беды валились на Женю со всех сторон, так что и она сама вдруг дала слабину – её захватила жесточайшая депрессия. Она провалялась в больнице месяц и выписалась совершенной развалиной, лишенной воли к жизни. Всё, абсолютно всё было плохо.

Она наткнулась в углу шкафа на кулёк с шиповником и долго соображала: что это? Откуда у неё? Ах да, это же ей Петя подарил!.. И в память о нём, а ещё из величайшего нежелания выходить куда-либо из дома, она пила раз пять на день заваренный в термосе напиток из шиповника, подъедала запасы сала в холодильнике, варила гречку вместо хлеба и спала, спала, спала… Пребывала в сомнамбулической полуяви. Если бы она была уверена, что смерть будет лёгкой и безболезненной, она бы давно покончила с собой.

За неделю она выпила весь кулёк. И вдруг однажды утром поняла, что выздоровела и что у неё появились силы всё забыть – и болезнь, и то, что её вызвало, и даже способ исцеления.

Она словно опустила занавес над прошлым – из самосохранения. И была совершенно уверена, что ничто не заставит её оглянуться назад.

И вот куст шиповника её окликнул, позвал. Но куда? Зачем?!

«Какой огромный, странно-большой день… С высоким небом, с пышным кустом шиповника у пруда, с терпким запахом сохнущих трав… Редкий день. Но отчего так мало таких дней в моей жизни?! Что это? „Химия“, „обмен веществ“, повышенная работоспособность мозга по случайному стечению обстоятельств? Или… Или это отзвуки иной реальности, невидимого мира, другого измерения, которые мне почему-то дано услышать…»

Оглушенная воспоминаниями, Женя шагала по перрону вокзала навстречу цифровому табло, где последовательно сменялись надписи «Добро пожаловать!», «Город-герой», температура воздуха, время, дата… Что-то из цифр мучительно зацепилось за её память, и она замедлила ход, потом остановилась.

Десять лет назад! Ровно десять лет назад именно в этот день умер Петя.

Она, конечно, никогда бы не вспомнила. Если бы он сам – она горько и покаянно заплакала – не позаботился о себе…

Шоу трансвеститов

Дело было 30 декабря, в день рождения супруга Коли. Начиналось всё благостно, потому что сердце грели «итоги года»: слава богу, никто из родни не помер – это главное. А болезни, трудности – дело переносимое, с кем не бывает.

Ну вот. Сели мы. Я салатики приготовила, нарезки всякие, бутылку водки дорогой выставила. А разливаю поровну: сама, где выпью, где под стол плесну – чтоб Коле меньше досталось, а то ещё неизвестно, чем эта гулянка закончится! Подарила я ему джинсы турецкие, которые вместе и выбирали, на рынке мерили.

После застолья мы, как путёвые, как «дружная семья», пошли гулять – в богатые кварталы, где дома элитные понастроили. Прошли километра два – день чудесный, морозец лёгкий, солнце в инее играет. И кошечка наша за нами трусила, как собака, во время прогулки. Кажется, ну что ещё нужно людям для счастья?!

Пришли мы домой, тут и началось. Он – нырь в ванну, потом в туалет, потом на кухню; видно, у него где-то была припрятана алкогольная заначка, и на почве семейной идиллии он решил «добрать». Я как рявкну: «Прекрати немедленно!» А он мне философски: «А чё я такого делаю?» Нос у него повис, как слива, глаза запали, разговор пьяный: «А кому я мешаю? Я никому не мешаю». Потом началась следующая стадия – задирание: «Я вот, гляди, какой красивый, а ты – кто?» А я гляжу на этого «красивого» и думаю: «Эх ты, обезьяна обезьяной, всё за мою зарплату на тебя куплено: и рубашка, и джинсы, и носки, и трусы, а ты ещё кочевряжишься, цену себе набиваешь».

Обычно у нас такие разбирательства кончаются битьём посуды или разводом, но тут я решила быть толерантной и не стала с ним собачиться. Говорю Коле ласково: «Отвяжись ты ради бога, у меня завтра две елки в Доме творчества, надо нормально выглядеть, люди придут, они ж не знают, что ты у меня дома „Евровидение“ устраиваешь». Кое-как я его уложила, а сама пошла голову мыть.

Только-только из ванны выбралась – звонок. Кого ещё нелёгкая несёт? Открываю, на голове у меня полотенце чалмой накручено, на лице – крем дорогой жирно намазан, глазки злые – зырк, зырк – из стороны в сторону. А это соседка, Степанида. «Ой, ты меня извини, но я хочу тебе сказать, что у Люси мать померла. А помогать я ей не поеду, ко мне завтра внучку привезут, надо подготовиться».

То есть она пришла ко мне оправдаться: похороны – не свадьба, энтузиастов мало скорбные мероприятия посещать. Но я не стала ей моральную поддержку оказывать и благословлять отлынивание от общественного долга. «Подожди, – говорю, – не пори горячку. Это дело тонкое – идти не идти, на похороны никого не зовут. Но когда у меня мать померла, я, несмотря на горе, помню всех в лицо, кто из моего дома приехал выразить соболезнования. И всегда это помнить буду. И Никита, Люсин муж, который сейчас на заработках в Москве горбатится, нас не поймёт, когда вёрнётся домой. А мы, если нам чего надо, к кому бежим?! „Никита помоги, Никита, подвези, Никита достань, Никита посоветуй…“ Он у нас один такой – на весь дом. Поэтому, Степанида, ты как хочешь, а я сейчас волосы высушу и поеду. Хотя ты знаешь, – тут я сделала значительную паузу, – какой у меня сегодня торжественный день!»

Степанида, видя мою решимость, покрутилась-покрутилась и говорит: «Ладно, пойду, может, ещё Веру Гапченко сагитирую да Зину Хамову. Но кто нас повезёт? Добровольцев не найдёшь – дело к вечеру, никто не поедет». Но я и тут ей путь к отступлению обрубила: «Ничего, такси вызовем ради такого случая».

Ладно, думаю, мещанские ваши души, я вам покажу, как надо к покойнице ездить! Выход на похороны – дело нерядовое, поскольку возле гроба бабки сидят, и они каждую свежую кандидатуру обсуждают и кости потом перемывают неделю, не меньше.

Надела я костюм дорогой, дубленку длинную, берет норковый на мокрую голову натянула, сапоги зимние парадные подкремила – всё в дело пошло. Глянула в окно: клуни наши, Вера и Зина, как кубахи, с четырехугольными фигурами, уже ждут у машины. И Степанида в дверь ломится: «Пора!» Я ей опять: «Ты же знаешь, у меня обстоятельства, голова мокрая, я не могла раньше».

Уже на пороге стою, и тут звонок длинный, межгород. Зачем я трубку взяла?.. Мне б идти, куда собралась, не сбиваться с дела. А это тётя Маня из Черновцов: «Ой, я знаю, у вас сегодня торжество, непременно хочу Колю лично поздравить». Я говорю: «Он прилег отдохнуть, устал». «Разбуди, прошу…» И я, дура, его подняла (как будто не знаю, чем такое общение кончается!).

Он сначала в дело поддакивал: «Да, да…» – потом пустился в воспоминания молодости (какие у тебя с тётей Маней могут быть общие воспоминания, она старше на 20 лет?!). Степанида над душой топочет, таксист бибикает – ехать надо, а Коля бэкает в коридоре. Тогда я тайно дёргаю шнур, потому что межгород с Украиной – не дешевое удовольствие, и тем самым спасаю тётю Маню от разорения.

Стали садиться в машину. Вера Гапченко: «Я – вперёд». Ну, давай, кто против. А сама дороги не знает. Досоветовалась: мы как заблудились, как заехали на бывшую молочно-товарную ферму!.. Темь страшенная – декабрь, шесть часов вечера, ни одного фонаря вблизи нету, сугробы по пояс, сараи черные пасти пораззевали, горбыли одинокие в изгороди торчат. Кое-как развернулись, выехали с этих колдыбах (колеи разбитые и замёрзшие, как будто тут на танках ездили), тут уж я стала подсказывать.

Добрались мы, наконец, до Люсиного дома.

В хате, как и положено, уже сидело несколько бабок и Параня, завсегдатай всех торжеств и бед народных. Люся, увидав нас, растрогалась страшно и разрыдалась – акции её среди местных жителей были весьма невысоки. Потому как мать Люси пила сильно, но Люся всё равно, даже в последнее время, не оставалась в доме ночевать. Мать и померла ночью, одна, что, конечно, нехорошо и народом не одобряется. А тут Люсе вдруг оказывают честь не последние по виду люди.

Покойница лежит, обряженная, читака читает Божественное, мы по хозяйству помогаем, тут и вечёра подоспела. Я думаю: буду крутиться до последнего, чтобы не сесть за стол рядом с Параней. Ну Вера Гапченко с ней рядом и плюхнулась. А Параня, которая всегда отрицала чистоплотность, считая её свойством лодырей, сразу полезла по харчам крючковатыми когтями с чёрными окаёмами. А что, она человек без комплексов, везде берётся верховодить!

Делать нечего, кое-как помянули – кто ел, кто вид делал. И тут Параня, уже чуть захмелевшая, говорит: «Ладно, девки, вы тут гуляйте (!), а я пошла дальше». Хороша гульба – покойница на лавке лежит!..

Такие итоги года: Коля напился в драбодан, Люсина мать умерла, а назавтра я, грешница, ещё и на ёлках прыгала в Доме творчества с трудными детьми. Всё-таки как глуп наш народ: был концерт самодеятельности, и на сцену выпустили пять мальчиков, обряженных под Верку-Сердючку. С накладными грудями и в юбках цветастых. Начали они кривляться, тощими задами вертеть и притоптывать: «Ха-ра-шо! Всё будет харашо, я это знаю…» У меня прямо мороз по коже пошел, думаю: «Ужас какой! Шоу трансвеститов!» Оглядываюсь: мамашкам хоть бы что, хлопают, хохочут, умиляются, слёзы вытирают.

А потом я с новогодней бригадой по квартирам ходила. Завхоз Людмила Сергеевна с голосом писклявым (но зато она роста высокого) была у нас Дедом Морозом от профсоюза, а пионервожатая 53-х лет – Снегурочкой. Мне наш музыкальный руководитель говорит: «Вот так сказки и рушатся. Пригласили мы бригаду на дом. Сынишке, Вадику, пять лет. Он после представления спрашивает: „Мама, разве это Снегурочка? Это бабушка“. Еле-еле его утешили».

Конечно, пытались мы пионервожатую от этого дела отбить – но куда там! Во-первых, деньги какие-никакие за вызов, во-вторых – власть над детским сознанием. А власть – штука липучая, кто туда встрял – добром не уходит. Наших правителей из телевизора не выгонишь – сидят, рассказывают друг другу, какую они хорошую жизнь в стране устроили. Особенно под Новый год самовосхваление обостряется – и день, и ночь без перерыва.

Я смотрю на это «шоу» и думаю: кого вы зомбируете? Себя? Вам это не нужно. Народ? Так мы давно ни во что не верим. Остается один вариант: вещание идёт для мировой общественности, чтобы на Западе люди думали, вот, мол, в России жить стало веселей! А показать бы им без прикрас хоть один день нашей жизни, они бы, пожалуй, сразу поняли: русский народ непобедим. Потому что только мы в таком ужасе жить можем, да ещё и самовзбадриваться!..

Обещание

– Нет, ничего, не волнуйся, пройдёт, – успокаивал он Ольгу, держась за левую сторону груди.

– А если не пройдёт?! Потерпи, у метро должен быть аптечный киоск.

Но вместо аптечного киоска здесь появился теперь ларёк «Косметика».

– Тьфу! – Она не могла сдержать досады.

Зато на площадке у входа в метро стояла «скорая». Ольга подошла к водителю:

– Человеку плохо с сердцем…

Она услышала себя как бы со стороны – умоляющие, жалкие интонации.

Водитель сонно взглянул на неё и с раздражением выдал:

– А я при чём?! Бригада в отделении милиции, их вызвали.

– Пошли, пошли, – безнадёжно махнул рукой Илья.

В смятении она вошла на станцию метро «Баррикадная». И тут – о счастье! – в углу справа, возле пункта охраны общественного порядка, Ольга увидела врачей «скорой» – в синей униформе, с оранжевым чемоданчиком.

– Человеку плохо с сердцем, помогите, пожалуйста! – с надеждой бросилась она к ним, показывая на Илью.

Бригада состояла из маленькой, миловидной женщины с усталым, измученным лицом (медсестра) и высокого, костистого парня, некрасивого, с прыщами, с серьгой в ухе.

– Что случилось? – дежурно спросил парень и стал щупать пульс. – Да, стучит! – почти радостно подтвердил он. – Здорово стучит!

– Ну так делайте что-нибудь!

– А мы не можем, – весело объяснил парень. – У нас наряд не закрыт. Мы сейчас вам бригаду вызовем по «маячку». – И парень действительно стал жать на кнопки рации: – 28-й, 28-й, мужчина с сердечным приступом, тахикардия – сколько лет? – обратился он к Ольге. – 52 года, пульс – 180 ударов в минуту. Возле пункта охраны порядка, на станции…

Илья сидел на подоконнике, прижав руку к груди.

– Может, мы пока кардиограмму снимем? – нерешительно спросила у парня медсестра. Он досадливо махнул рукой – мол, иди, не указывай.

Илья держался за сердце.

– Стучит? – заботливо спросила Ольга.

Он кивнул.

Парень тем временем рассказывал, что они торчат здесь уже два часа, что один чудик разбил голову в «обезьяннике», но от госпитализации отказался, что вызывали конвой, а потом ещё бабушка в обморок упала… Ольга слушала вполуха, не понимая половины из его стрёкота.

– Послушайте, – сказала она парню. – А если у вас на глазах человек умирать будет, вы что, без наряда ничего не сделаете?

– Ну, тогда, конечно, мы начнём реанимационные мероприятия. Но он не умрёт, не переживайте. – Парень бросил короткий взгляд на Илью и продолжил трёп.

– А если его сейчас инфаркт хватит? – Ольга вклинилась в короткую паузу. Она чуть не плакала – от страха и жалости.

Парень взял Илью за руку, пощупал пульс. Вздохнул:

– Да, стучит…

– Стас, давай пока кардиограмму снимем, они приедут, а у нас всё готово. – Медсестра была умней и милосердней.

– Ну ладно, – нехотя согласился парень. – А где?

– Да вот тут, – медсестра махнула в открытую дверь опорного пункта. – Проходите. – Она взяла Илью за руку.

Ольге казалось, что она смотрит страшный сон со своим участием. Роль её в этом «кино» жалка донельзя, но она не в силах повлиять на ход обыденной драмы, где есть главный герой, эпизодические персонажи и убогие декорации. Душа её отошла от тела, висела где-то вверху, под сводами вестибюля «Баррикадной», и оттуда, с высоты, она видела Илью. Художника милостью Божией, которому, может, суждено умереть здесь – рядом с бомжом; тот, скрючившись, лежал в «обезьяннике».

В милицейском закутке стоял кошмарный запах мочи, затхлого тела, кислое «амбре» от грязного тряпья, в которое был облачён бомж. Пол возле клетки был залит алой, праздничной кровью, тут же – застарелые пятна грязи на стёртом линолеуме. Два милиционера сидели возле узкого окошка и смотрели в мониторы, за спиной у них стояла голая кушетка, здесь, наверное, они поочередно спали на дежурствах. Вместо подушки лежала черная форменная сумка – как для противогаза; и вот на эту кушетку медсестра стала укладывать Илью, предварительно сняв с него пиджак, ослабив галстук и расстегнув рубашку. И то, что этот человек, только что вышедший из роскошного зала, где сияли зеркала и звучала музыка Бетховена (они были на приёме в посольстве), умирал сейчас рядом с вонючим бомжом, – в этом было что-то грозно-страшно-несправедливое!..

Медсестра заботливо ставила прищепки от аппарата на запястья и лодыжки, «груши» на сердце. Из зева умной машинки беззвучно поползла лента с огромными тупыми зубцами. Ольга видела, как Илья грустно-отрешенно смотрел на бомжа, на унылые милицейские спины, на кардиограмму… Она поняла, что сейчас разрыдается и что это – лишнее, потому что ему будет больней и хуже. Она вышла из закутка, смахнула слёзы, вспомнила старый его наказ: «Ты должна быть сильной!», внутренне собралась.

Вовремя: подъехала, наконец, вызванная костлявым парнем бригада. Через пелену горя, туманящего сознание, Ольга мысленно выдохнула: «Слава богу!»

Усатый врач, похожий на умного леща, сразу взялся за дело.

– Ставь катетер, – велел он напарнице. Медсестра, работающая с ним в паре, была медлительная, полусонная клушка, долго ладила иглу и в конце концов, проткнула вену насквозь. Тотчас взбух синяк.

– Ничего, ничего, – успокоил её Илья.

Ольга закусила губу, чтобы не закричать. Её уже несколько раз – и милиция, и врачи – выпроваживали из закутка, но она всё возвращалась. И теперь она увидела, как смертельная, восковая бледность стала заливать лицо Ильи. Ещё чуть-чуть и… Она лихорадочно стала припоминать слова молитв – в голове носились несвязные обрывки церковнославянских слов – секунды росли, стали огромными-огромными. Она держала время – как могла. Ей казалось, что весь небесный свод – на её плечах, ещё чуть-чуть – и небо её расплющит, раздавит, уничтожит.

Долго, сонно, медсестра сбивала колпачки у ампул с лекарствами. Ещё дольше удаляла пузырьки воздуха из шприца. «Поживи, пожалуйста, поживи», – мысленно твердила Ольга. «Не оставляй меня, пожалуйста!»

Наконец, клушка начала вводить лекарство.

– Вы что-то чувствуете? – озабоченно спросил врач.

– Пока нет.

Ольга видела, как Илья измотан, отрешен.

Снова включили аппарат, полезла лента кардиограммы. Зубцы стали пониже.

Врач кивнул, клушка добавила ещё несколько миллилитров в вену. Держа Илью за запястье, врач смотрел на часы.

– Сто ударов.

– Да, полегче, – сказал Илья слабым голосом. Кровь прилила ему к лицу, оно стало бронзоветь, стареть.

Ольга вышла из будки. У входа стояли милицейский подполковник, милицейский капитан и женщина из низших чинов с крашеными чёрными волосами в пилотке, в мешковатой форме, делающей её грузную фигуру тумбообразной; ещё тут был старшина с животиком, без фуражки… Это были «люди подземелья», все, даже подполковник, с серыми землистыми лицами, люди-функции. Жизнь их проходила здесь, в вонючем закутке, где они сутками наблюдали одно и то же «кино» – турникеты с прыгающими «зайцами» и бредущими пенсионерами да бомжей в клетке. Ольга видела, что явление Ильи для них раздражающе – как привет из другого мира, им непонятного и потому враждебного.

Аппарат сняли, первая бригада наконец-то могла ехать. «Спасибо вам большое», – с чувством благодарила Ольга миловидную медсестру. Костлявого парня с серьгой она демонстративно «не замечала».

– Медленно поднимайтесь, садитесь, – говорил тем временем «лещ» Илье. Клуша, со слов Ольги, заполняла лист оказанных услуг. («Мы всё вносим в компьютер, – вспомнила Ольга трёп костлявого парня. – У нас всё под контролем».)

– Поезжайте наземным транспортом, никаких метро, – наставлял врач. – Вам надо бы обследоваться хорошо. – Он покачал головой и бросил понимающе-горький взгляд на Ольгу.

Наконец они могли уйти из опорного пункта. Илья благодарил милицию: «Спасибо, ребята. Извините, что мы вам помешали». Бомж всё так же лежал, скрючившись, беззвучно. У клетки алела кровь. Всё осталось прежним, только они отсюда уходили – смерть отступила.

Они вышли на площадь у метро. Клубился народ. Бродячий ансамбль из барабанщика, гитариста и вокалиста пел и гремел – невозможно понять что. Машина «скорой» выворачивала с площадки – водитель, высунувшись в окно, говорил им: «Посторонитесь, пожалуйста».

– Надо было, наверное, им денег дать! – Илья всё ещё держался за сердце.

– Да они тебя чуть не угробили!.. – У Ольги от напряжения стучало в висках.

Ансамбль колотил в барабаны. Бибикали машины. Медленно, в потоке авто, катил троллейбус.

– Возьмём такси.

– Нет. – Илья, как всегда, был прав. – Мы будем ехать по пробкам часа четыре. Пошли в метро.

В вагоне толпился народ – час пик. Они проехали одну остановку, прежде чем Ольга догадалась согнать молодого кавказца с места. Тот, впрочем, охотно вскочил. Сосед его встал сам, уступая место Ольге. Она села, и тут, наконец, горько заплакала, закрыв лицо руками, не в силах больше сдерживаться. Она всё переживала пережитое и ужасалось пропасти, в которую заглянула – жизнь без Ильи. Умереть вот так, от чужого непробиваемого равнодушия, в том числе и Ольгиного – теперь она поняла, что могла быть понапористей, потребовательней и что в ней тоже жила доля равнодушия – мол, «так пройдет». Теперь было ясно, что чисто случайно Илья пережил этот приступ, по воле Божьей. А может, в этот вонючий закуток на ментовскую жесткую кушетку присел белоснежный, с искрящимися крыльями Ангел-хранитель?! Настанет время, и там, за порогом жизни и смерти, она всё узнает, да только захочет ли она этой правды?!

– Не плачь, не надо, – мягко утешал её Илья, и мысль о том, что она всхлипами и слезами причиняет его сердцу боль, заставила её сжаться и утишиться.

Они вышли на «Кузнецком мосту», сделали пересадку на «Лубянку», тут, к счастью, вагон был полупустой, и они поехали к «Фрунзенской» спокойно.

– Хорошо, что ты была со мной, – сказал Илья.

– Да. – Она кивнула.

А сама подумала: хорошо ли? Может быть, без неё он сразу бы вызвал «скорую», а не ходил бы с бешеным сердцебиением! Они молчали, держась за руки, переживая произошедшее.

И тут она вспомнила: много-много лет назад, когда она ещё и не подозревала о существовании Ильи, она ехала в метро с «Юго-Западной», прислонившись к дверям. В углу напротив стоял немолодой мужчина с красивым, благородным лицом. Он смотрел на неё внимательно, не отрываясь. Во взгляде его не было ничего грязного или оценивающего, но от настойчивой пристальности Ольга чувствовала себя неловко. Она смутилась, опустила глаза. А мужчина всё смотрел, теперь уже радостно, узнавающе, будто она ему была дальней родственницей, которую он наконец-то вспомнил. Он шагнул к ней:

– Вы извините, что я вас так изучаю. Я – художник, реставрирую иконы. У меня возникла трудность: никак не мог уловить одну тонкость – выражение глаз… Вы очень похожи на ангела – с южнорусских икон.

Услышанное было так неожиданно, что Ольга потеряла дар речи. Она? На ангела? Целый рой страшных, непростительных грехов пронесся в её сознании, таких, что она бы никогда не рискнула в них признаться. Никогда!

– Я? Ну что вы… – Она смешалась.

Поезд подъехал к «Фрунзенской», и художник, улыбнувшись, вышел. Под мышкой у него был плотный свёрток ватмана.

Вернувшись домой, она долго рассматривала себя в зеркале. Чёрные брови, карие глаза. Черная галочья стрижка «перьями». Оливковый цвет лица. Нежные губы.

Она прочно забыла об этой встрече. И вот теперь вспомнила – так ярко, ясно. Это было… Когда же это было?.. В 93-м году, она ехала с собеседования – в глубокой нужде. Искала работу. Осенью. Был или не был уже расстрелян Дом Советов? Трудно сказать. Боже мой, в стране что творилось, а тут иконы, ангелы!..

И вот теперь поезд мчал к станции «Фрунзенская». Правда, с другой стороны.

Она взяла руки Ильи и прижалась к ним губами. Она любила его! Этим всё было сказано.

Поздним вечером того же дня она звонила со служебного телефона (на мобильнике кончились деньги), с пункта охраны:

– Александр Изотович?

– Да-да.

– Это Ольга Муромова вам звонит, добрый день.

– А, Оля, рад, рад, мне Илья Николаевич говорил…

– Александр Изотович, вы хорошо меня слышите? – Ольга старалась, чтобы голос её звучал доброжелательно.

– Сейчас, я выключу телевизор. Да, я слушаю.

– Александр Изотович, я внимательно посмотрела ваше интервью по «Культуре», где вы говорите о том, что Илья Николаевич – тщеславный человек, конъюнктурщик. Так вот, я хочу вам сказать, – Ольга глубоко, как перед погружением, вдохнула, – вы – обыкновенный мерзавец.

– Ой, ну что вы, я же Илье звонил, я ему сказал, чтобы он этим словам не придавал значения, это моя дипломатия, я его хочу вывести на новый уровень, чтобы его имя звучало на федеральных каналах…

– Слушайте дальше, не перебивайте меня, – голос её звенел от волнения. – Второе. Сегодня, после вашего интервью, у Ильи Николаевича на станции метро «Баррикадная» случился сердечный приступ. Его спасали две бригады «скорой помощи». И я дала себе слово, что, если он умрёт, я куплю пистолет и пристрелю вас. Я бы убила вас и ни секунды не жалела бы.

На другом конце трубки установилась мёртвая тишина.

– Третье. Когда меня стали бы судить, я бы сказала, что убила вас совершенно сознательно, потому что знала, что за вас много не дадут – не больше, чем за бомжа, который подбирает куски у помоек.

– Но я же… – Ошарашенный собеседник попытался вставить словцо.

– Вы ничего не поняли! – Ольга волновалась, но говорила твёрдо и чётко. – Тогда возвращаемся к пункту первому. Вы – обыкновенный мерзавец, напишите это на бумажке, прикнопьте к стене и каждое утро начинайте с перечитывания этой истины. А телефон Ильи Николаевича забудьте. И никогда больше к нему не приближайтесь ближе чем на два километра. Всё, пока, – и она с облегчением повесила трубку.

– Чётко! – воскликнул охранник Андрей, светлолицый улыбчивый парень, который слушал разговор, открыв рот.

– А как быть?! – Она картинно развела руками. – Зло следует карать немедленно.

Она вышла на улицу. Всё вроде бы пришло в равновесие. Но тяжесть пережитого на «Баррикадной» давила на сердце. Ей всё казалось – даже теперь – она что-то «не дотянула», не сделала, как нужно. И от этого чувства она морщилась, глубоко вздыхала, и мысленно обещала этому ласковому, сияющему богатыми огнями вечеру – стать лучше, чем сейчас.

Щедрый стол

Тоня удивлялась: мама никогда не пела! Соберутся на гулянку соседи, дядя Женя приедет, тётя Даша – та вообще любила праздники! – со своим мужиком (за глаза его звали «Гвоздь» – за худобу), а тут ещё и тётя Зоя с дочерью Ларисой подойдут; выпьют «беленькой», браги или «дымки» (самогона), закусят – картошкой, жаренной на сале, соленьями из погреба – и затянут: «Расцвела под окошком белоснежная вишня-я, из-за тучки далеко-ой показалась луна…» А мама молчит, сидит «угнувшись» – наклонив голову. Ладно, отец выпивши, ему не до песен! А за мамку Тоне обидно: зачем уступает шумным сёстрам и брату?! А уж если Гвоздь приехал с гармошкой – тут гости и в пляс могут пойти. Отец ёрзает на лавке, изображая руками «барыню», а тётя Зоя с Ларисой сильно притопывают, часто перебирая ногами – «выбивают», тоненько кричат «и-их!», машут кружевными хусточками. Разгул!..

После гулянки Тоне грустно. Ей нравятся песни «Огней так много золотых», «По тропинке, луной запорошенной», но она их стесняется – стыдные, про любовь. И напевает то, что слышала по радио:

– «Эх, дороги, пыль да ту-у-ман…»

Или:

– «Тореадор, смелее в бой, Тореадор, Тореадор!»

Конечно, в испанской опере тоже про любовь, но про иностранную, поэтому – можно.

Редкий день Тоня не поёт. Бывает, мама ругается «Да не вой ты, всю голову забила!» – и она обидится до слёз. Взрослые сёстры, Маня и Таня, говорят, что у Тони «ни слуха, ни голоса». Как так, если она себя – слышит?! Музыки не хватает, оркестра, поэтому получается хуже, чем в радио. Но почему мама не поёт?! Непонятно…

* * *

Таисия лепит пирожки с картошкой – тесто осталось с утра, пропадёт. Спешит, пока печка горячая, не прогорела. Тоня завернула кота в кофту, носит его, приговаривает:

– Ах ты маленький, ах ты серенький! У-тю-тю!

От не хотела Таисия это дитё! С Петькой жила неважно, задашный он, дурной, за неё не заступается. Бабка, свекровка, и вовсе ненавистная, ела поедом – из-за стола выгоняла. Двое детей малых, хозяйства полный двор, стряпня – хлеб пекли через день, работа колхозная, огород – одной картошки – 10 соток! Петька вечером с работы пришёл, сели за стол, свекровка жалится:

– Тайка грядку с морковкой не продёргала!

Петька стукнул по столу:

– Выйди, гада, чтоб я тебя не видал тут!

А куда деваться?! Стала матери жалиться, она: «Терпи! Чё ж девчат сиротить?!»

Таисия решила: девок подниму – брошу его! А Петька куролесил – было в кого, в маманю сварливую. Свёкор, правда, хорошо относился – спокойный мужчина, богомольный. Первая баба у него померла в родах, остался с четырьмя детьми. Богатство не помогало – никто из знакомых в хомут не лез. Поехал тогда в Горшки, взял там Гашку, бабёнку тёртую, скандальную. С ней-то и прижил Петьку.

Семья у Гашки худая, братья непутёвые. Митька – бесстыдный, любил выпить, у дяди родного на поминках орал: «Наш паровоз, вперед лети…» Часто дрался с Мишкой, младшим братом, знаменитым поездкой к Шолохову – просил деньги после пожара. Хата сгорела по недогляду, хорошо хоть самые живые остались…

У Митьки – сын шалый по прозвищу «Сталин» (здорово похож, с усами). Служил на флоте. Приехал на прошлой неделе брата двоюродного проведать. Выпили с Петькой, заспорили.

– Я – моряк!

– Нет, я моряк!

– А я дюжей моряк!

И – задрались. Еле растянули их – Петьку в хате закрыли, а «Сталина» в кухненке летней.

Мýка, а не жизнь! Как людям в глаза глядеть?!

Таисия закаменела: только дети и держат! А родня мужнина заедала, продыху не давала.

Явился ещё один двоюродный, Николай. (Они из гостей и не вылезали, только выпроводишь – уже опять тут!)

Она полы мыла в сенцах.

– Здоров, кудла!

Таисия на коленках, тряпка в тазу. И чё её дернуло?! Она с ходу:

– Здоров, бобик!

А сапог Николая прямо у лица! «Убьёт! Ну и пусть, отмучаюсь».

А Николай от бабьей наглости опешил:

– Чё эт ты, Таисия? (Во как! А то всё «Тайка, Тайка»!)

– А ты чё?!

И стала она после этого случая мужнину родню отваживать. Если помочь чего, брата звала, сестёр с зятьями. А тут и бабка-свекровка померла. Осел Петька, потерял гонор.

Таисия жила, береглась. Девчата подрастали, учились хорошо. И тут на тебе – понесла!

Не хотела Таисия дитё оставлять, но всё откладывала – то овца окатилась, то корова заболела, то дорогу в район развезло. Пропустила за работами срок!

Беда, никуда ей от Петьки не деться…

* * *

Куда Таисия с Тоней не пойдёт – в магазин или в контору – все её дитё хвалят:

– Ой, лапочка! Глазки умные-умные! А щёчки тугие! Куколка!

Мать наказывала Таисии:

– Сглазят девчонку! Люди завистливые есть. Наряжай её похуже, что ли.

Да уж куда хуже! Денег нету, а тут хату надо перекладывать – фундамент осел, стены перекосило. Под углами каменюки лежали, а сам сруб на глине стоял.

Перешли в коровий сарай, Петька сложил русскую печь. Тут же и люльку подвесили. Дым глаза ест, дитё плачет, овцы блеют, страсть Божья!.. А ночами ходили кирпич воровать с колхозного телятника – купить негде. Мешками натаскали двести штук – хватило печь переделать, старая выгорела вся.

К зиме управились, въехали в новую хату. Если б не Таисина родня – брат-шофер, дядя-плотник, хоть в сарае зимуй. Здорово помогли, чё там!..

Петьке она теперь в глаза ширяла:

– Твои-то двоюродные где? Пить, куролесить, законы толковать: «А вот так теперь будет!.. А было – так!..» А работать – жидки… Моряки…

Старшим дочерям внушала:

– Учитесь, ды уезжайте в город! Хоть нарядитесь, а то будете как я, работой забитые, в калошах да в кухвайке всю жизнь. Ды ещё какой мужик попадётся!.. Есть такие дурные! А в городе люди по театрам ходят, на всё готовом пристроились.

* * *

Тоня родительскую ругню не переносила: начинала рыдать так, что от всхлипов сотрясалось маленькое тельце. Таисия перепугалась: «Ещё умом тронется!» Стала при ней придерживаться и Петьку приучила. Помаленьку забирала власть в семье: муж теперь с ней во всех хозяйственных делах советовался, даже в мелочах. Ругались, конечно, но на огороде или в сарае, чтобы чуткое дитё не слыхало.

Работали в колхозе на «разных» – нынче в поле, завтра на ферме, послезавтра на свинарне. Девчат отправили учиться в техникум мукомольный в райцентр, а Тоню одну оставляли, запирали в хате – детского сада не было. Летом-то ничего, а зимой? А ну как из печки уголёк вывалится?!

А Тоня играла с котом, слушала радио, пела. Ей не до родительских споров и разладов:

– Папка пришёл! Покатай на спине!

– Ды я уморился!

– Ну два кружка только…

Таисия удивляется: как такая козявка из задашного мужика верёвки вьёт?! Посадил на шею, катает, и два кружка, и три – по всей хате – откуда и силы берутся!

А Тоня кричит:

– Но! Поехали! – и рукой размахивает, вроде как у неё там кнут или сабля. – Лошадка, скачи в тридевятое царство!

После ужина отец читает вслух книжку – подготовка к школе. На лежанке размлел, глаза слипаются.

– Не так! – толкает его Тоня в бок.

– Откуда ты знаешь? Так!

– Вчера читал по-другому, я помню!

– Таисия, ды забери ты её, засыпаю…

– Скотине ещё не подавала…

А как хозяйство не держать?! Девчат на что учить? Маня просилась в институт – не пустили, не по деньгам. Хоть бы техникум закончить! Продукты все из дома, живут на съемной квартире, хозяйке надо платить. Опять же, нарядить дочек хочется – невесты! А заработок какой в колхозе?! Слёзы.

* * *

Таисия с Тоней поехали на рынок в райцентр. Петька сдал поросёнка, деньги отдал – мол, купи чё хочешь. Народу-то, народу – страсть сколько люда! А надо на 11 часов на автобус успеть – не уедешь потом, хоть пешком иди 36 километров!

Тоня просила платье и джинсы. («Петь, а чё эт такое – джинсы?» – «Ды штаны брезентовые, мода». – «А-а-а…») Обошли весь рынок, в одном месте люди душились за сапогами зимними, в другом – бельё постельное давали. Таисия в очереди не полезла, а так, купила кое-что по мелочи: Петьке брюки рабочие, себе тапки новые, лампочек электрических в запас. А Тоню нарядить не вышло – ничё ей не нравится.

Деваться некуда: взяли отрез на платье шелковый, пуговиц перламутровых, кружева на отделку. Таисия сошьёт по выкройке, выйдет лучше магазинного, ни у кого такого не будет! У Ларисы машинка налажена, выпросит.

А Тоня расстроилась, прям лица на ней нет. Мать утешала:

– Пиши Мане письмо, какие тебе тут джинсы! Чё она за мода пошла мужичья?! Пропал мир!

Маня вышла замуж за хохла, уехала в Донецк, у неё двое деток-близняшек. («Больше не води, – наказывала ей Таисия, – ещё неизвестно, как мужик к тебе относиться будет…» Как в воду глядела – чё они, хохлы, за люди?! Зашкылевал её: и то не так, и сё, и хозяйка не такая, и чистоты нету. А какая чистота? Приберёшь, а дети опять раскидали. Нравится чистота – бери и наводи.)

Таня – тут же, в области, в Хлевном на элеваторе работает, замужем за экскаваторщиком. И у ней – мальчик большенький. А мужик попался негожий – выпивши дурак дураком делается! Уже и дралась Таня с ним, и Петька разговаривал с зятем – бесполезно! Ну, если порода порченая, тут ничего не сделаешь.

– Брось ты его, – внушала Таисия. – Вырастим твоего Виталика.

– Ага! – рыдала Таня. – У всех мужья, а я – не пойми кто… Любой чё хочет скажет.

– Чёрти как оно у людей! – негодовала Таисия. – Глядишь: уже развелись! Нашим – никак нельзя. Как заговорённые!..

Да… А время как пролетело?! Давно ли Тоню в люльке качала?! Теперь и она – невеста. Дитём была, артисткой хотела стать, «репетировала» перед зеркалом. Копилку разбила с мелочью, купила игрушку в сельпо – гусли. То-то оно глупое, думало, что сами будут играть… Таисии эти гусли в погребице попались под руку, надо бы Виталику отдать на забаву.

Возле хозяйственного магазина – вёдра, тазы оцинкованные, черенки для лопат, тут же мыло сложено, порошок стиральный, одеколон. И стул с гнутой спинкой – Таисия прям как вкопанная стала, так он ей глянулся!

Подошла к продавцу:

– Стулья есть?

– Шесть штук осталось, откладывал бабе на два часа. Но чё-то не пришла.

– Беру!

– Мам, как мы их потянем? – стала дергать её за рукав Тоня.

– Ничего, они лёгкие, я вам веревочкой свяжу по три штуки, донесёте.

Поволокли покупку на автостанцию! Тоня в страшном смятении: вдруг кто из знакомых встретится?! Особенно – из ребят. Ей кажется, что это страшный позор – тащить с базара стулья. Ещё подумают, что у них стульев нет. (А и правда, у них только скамейки самодельные и табуретки.) Тоня прямо испереживалась вся, пока до дома добрались.

* * *

Из-за стульев началась генеральная уборка в хате. Даже из сундуков все тряпки вынули на дворе проветривать. Чего тут только не было! И платья крепдешиновые в оборках, и форма флотская с синим воротником-матроской, и набожники с райскими цветами («это тётя Даша подарила, она ещё в девках вышивала, а я их жалею вывешивать, пусть лежат пока»), и отрезы тюлевые, и холстина отбелённая, и даже плюшка без рукавов… А на самом дне сундука – плоский пакет, обёрнутый пожелтевшей газетой.

– Мам, что это? Можно гляну?

Не дожидаясь разрешения, Тоня стала разворачивать свёрток. Ух ты, альбом с фотокарточками! Листы плотные, картонные, с двойными отверстиями-уголками. Вот бабушка Прасковья и дедушка Иван; а вот дядя Женя с кудрявым чубом – какой смешной! А тётя Зоя и тётя Даша, модницы, «нафранчёные», в сарафанах. А это кто, с высокой прической, застенчиво глядит в сторону? Девушка в сильно приталенном платье с белым воротничком. Стоит, опершись на высокую подставку-конторку. Неужели это… мама?!

Фотографий – немного. Парни в гимнастёрках – грудь колесом, мужики – в картузах и папахах, их жёны – в платках. А дальше на листах – Тоня не верит своим глазам! – записаны песни! Чётким, каллиграфическим почерком, буковка к буковке. Мама на «пятерки» в школе училась.

Тоня напевает из альбома:

– «Каким ты был, таким ты и остался // Орел степной, казак лихой… //Зачем, зачем ты снова повстречался, //Зачем нарушил мой покой?»

Тоня повторяет припев. А мама бросила тряпку, которой мыла стекло, села на новый стул – «венский» – и заплакала.

– Мам, не надо! – перепугалась Тоня. – Я – не ленивая! Я уберу всё сейчас! Правда!

Таисия только рукой махнула, и «угнувшись», спрятала слёзы.

Тоня поняла: что-то она сделала не так. Она боится спросить, чтобы ещё больше не расстраивать мать.

Уборку заканчивали молча, на скорую руку. А стулья, да, красивые. И отцу понравились. В зале возле стен поставили.

* * *

Таисия никому на улице не рассказывает, где дочь работает: в городе и в городе, а чё, как – не знаю. Не поедут же проверять?! А то расскажешь, что устроенная, так начнут завидовать и сглазят – люди нынче какие?!

Башковитая оказалась Тоня, не сгинула в городе, не пропала при новой власти. Пошла не в торгаши, как сёстры советовали, а по инженерной линии, в строители. А что начальник посылает в командировки – плохо. Замужем, дитё есть, ды сиди ты на месте! Всех денег не заработаешь, пусть мужик обеспечивает. Нет, едет.

Недружно с мужиком живёт, мать не слепая, видит. Но Тоня не жалится – с детства такая, таится. Мол, всё хорошо. Не то что Маня с Таней – те по телефону наплачутся, а приедут – добавят.

Тоня в свои тридцать поездила по миру, повидала города чужие и даже страны. А сердцу лишь дома – тепло и свободно. Почему так?

Заметила она чудо: самая простая еда за маминым столом преображается. Тоня гречку со студенческих лет невзлюбила, а дома на неё – аппетит. И борщ простой, на скорую руку состряпанный, до чего ж вкусный! А картошка горячая с постным маслом и лучком?! А пирожки, а каша из гарбуза?! А мёд? Щедрый стол. И непонятно, откуда «вкусность» берётся, вроде как сама собой получается, из «воздуха». И чай на зверобое, отцом в лесополосе собранный, и варенье к нему из вишни, что под окном растёт…

– А помнишь, мать, на трудодни давали бутылку масла? – любит вспоминать отец. – На всю зиму. Перьями гусиными блин помажешь и то прибыток.

– Ды бедные бабы, как они изощрялись, лишь бы мужиков накормить! Семьи большие, одной картошки чугунок на раз надо… Керогаз этот тухнет, мучение… А мама моя, царство небесное, любила готовить. Борщ варила хороший. Помнишь, Петь, как к Дусе-цыганке приезжал Николай Ткачев покупать козла на мотоцикле? В люльку вы его потом посадили.

– Мороз стоял страшный!

– Ага. Я как раз в больнице с Тоней лежала, вы пошли к матери. Николай потом говорит: «От у твоей матери вкусный борщ мы ели! Як она могла так сварить?! Никогда такой не ел!»

Я кажу: мам, ну чё там за борщ был?! «Да бурачка покрошила, картошки, капустки, лучку, чесночку, маслицем заправила…»

Отец говорит:

– Николая дразнили «Будулаем», кудри у него страсть какие чёрные… А помнишь, Митя-цыганёнок прибёг домой: «Бать, из сельсовета пришли, перепись. Мы как пишемся, русские или цыгане?» – «Ды туды т твою мать, мы ж с 26-го года русские!»

Хорошо Тоне за домашней трапезой! А мама продолжает:

– Я тут ходила в магазин, встретила Саньку Лабушкину. Жалится, что не может накормить Парфена. «Я, – говорит, – и борща варю, и суп, уж не знаю, чё ему давать. Вечером перемыла кастрюли, сковородку – картохи жарила – слила всё в чашку, на окно поставила. Думаю, поросенку отдам. Маленького взяли, ему ж варить надо. Утром кинулась, а в чашке ничего нету. Искала, думаю, куда ж я дела? Пора спрашивать: „Парфен, ты не видал у меня тут стояло крышкой накрытое?“ – „Сань, ды я ночью встал и съел…“ А я уж не стала казать, чё это было, и говорю ему: „Ну, ничего ж?“ – „Добре, – говорит, – хорошее“».

– Хи-хи. – Отец смеётся, щурит глаза.

* * *

После обеда отец по хозяйству справляется, потом дверь в сарайчике надо поправить – курам холодно. Тоня лежит на диванчике в зале, гладит сыто мурчащего кота.

Мама сидит у окна – свет пробивается сквозь морозное кружево – подшивает байковый халат. (Тоня привезла на подарок, и не угадала – длинный.)

Таисия умело стежки кладет, рассказывает:

– В 48-м году училась я на ветеринара, жила на квартире у женщины одной, учительницы, Полина Сергеевна её звали. На 7 Ноября пошли мы с девками домой – 36 километров мне идти. Подруги кто ближе, по дороге отпали. Предлагали заночевать, а я думаю: не, пойду, хоть отдохну завтра.

Пришла домой в восемь вечера. Уже тёмно. Поели там чё… У Марфутки – улица, младших девок не брали. У нас своя компания – я, Маня Хромая, Вера (она задыхалась, «храпела», как быстро шла).

Побегли мы к Марфутке в окна подглядывать. Балалайка да мандолина режуть – пляска, песни. Девки как увидали нас, затопотали, заухали. Мы – убегать. Вера впереди, я отстала, не хочу Машу Хромую бросать. А темнотень – ни зги. И утыкаюсь в шинель. Высокий военный нас схватил.

– Вы чего бежите?

– Да за нами гонятся…

– Кто?

– А мы сами знаем.

– Идемте со мной на гульбище!

– Нас не пускают…

А был это Володя Гусь. Жила их семья на самом краю, у леса. Он служил в Германии, в отпуск пришёл.

И видно, разузнал Володя, кто я, чья, и стал писать мне письма. Две карточки прислал. Высокий, крепкий, голова кудрявая, с рыжинкой. Куда там жених!.. Писал мне два года. А до войны дружил с Устюшкой, они одногодки, на пять лет меня старше.

Помню, батя говорит: ты уже здоровая, нечего бегать, пошли на жниву, будешь воду носить, хоть трудодень какой запишут. А мне – 8 лет. Я эти полведра и не донесу, пока дойду, расплескаю. Устюшка на жниве снопы скидывала, Володя лошадей гонял.

Пишет он из Германии, я отвечаю, и так прошло два года. На 1-е Мая заняла я у Петра Тихоновича денег, купила юбку синюю. А кофта белая у меня была. Приехала домой, кудри заплоила, нарядилась. Юбка – ни у кого такой не было. Первый наряд!

Пошли мы с девками по селу. Шли мимо Устюшкиного дома, и стала она нас зазывать:

– Девки, зайдите ко мне!

Я так не хотела!.. А она – дюже просила. Заманила в хату. Стала пытать:

– Правда, что тебе Володя пишет?

– Правда.

Она плакать:

– У тебя ещё будут женихи, ты замуж выйдешь! А я за кого пойду?!

И как ни нравился мне Володя, не захотела я скандал в одном селе наводить. Перестала ему отвечать. А он всё писал, спрашивал: что случилось?

Родители его переехали в район. Пришёл Володя из армии. Мы с девками стояли уже на другой квартире, но он нас нашёл. Постучался: «Можно?» Разговор был общий, ничего он мне не говорил. Потом собрался, сказал: «Выйдем».

Мы стали на улице, у калитки. И он поглядел так на меня внимательно. И сказал только одно: «До свидания».

И женился Володя на Устюшке. Всю жизнь они в районе прожили, детей не было. Володя работал шофером в автоколонне. А я его видала один раз. Помнишь, мы с тобой стулья на базаре купили, несли на автостанцию? Шли по улице, а там мужчина ямку копал под столбик, ворота менял.

А потом он умер через полгода. Недолго пожил.

* * *

Позвонила Таня:

– Мам, Виталик женится, вы на свадьбу приедете?

– Чё там старью сидеть?! Прошли года… Мы уже негожие. Деньги передадим через Тоню, объяви, когда дары будут, мол, так и так, от дедушки и бабушки! А чё ж, играть в хате будете? У вас и у сватов?

– Не, в кафе. В хате тесно. Одним днём – дешевле выйдет.

– Правильно, ты родню сколько не пои, скажет «мало». Чё его там выбражать. Деньжонки, какие есть, лучше молодым отдайте, гулянка – один день, а жизня впереди. Всё из магазина, где его набраться. А харчи, какие в кафе останутся, заберите домой, не бросайте!

«А эта свадьба, свадьба, пела и плясала, И крылья этой свадьбы вдаль несли…» – гремело застолье. Виталик – парень видный, не хлюпик какой. Задашный, в деда Петра пошел, ишь, как подаёт себя осанисто! А невеста – мелковатая, тихая. Ну, ничего, при хорошем муже раздобреет…

– Тонь, ты чего не поёшь? – крикнула сестра. – Думали, артисткой станешь, а ты на свадьбе у племянника молчишь!

Тоня и ответить не успела – крёстная мать невесты, цветастым платком перевязанная, в пляс пошла. Бойкая бабёнка, черноглазая. Припевает звонко, подмигивает:

– Гармониста полюбила, // Гармониста тешила. // И сама через плечо // Ему гармошку вешала.

Гармониста полюбила, // Милые девчоночки, // За горячий поцелуй, // За карие глазеночки.

Мне не надо пуд муки, // Мне не надо сита – // Меня милый поцелует, //Я неделю сыта.

И-их!..

…Когда Тоня замуж выходила, ей подруга сказала: «Ну всё, вырулила твоя жизнь на финишную прямую!..» Посмеялись. А что вышло? Рядом – и сейчас даже – Гена-муж, а она про него не думает. Неужели так – навсегда, до конца жизни?!

Отгулы на три дня взяла, Гену домой отправила после свадьбы, а сама – к родителям. Матери лекарство передать.

Таисия рассказывала по телефону:

– Меня как шатануло, я думала, может, внутри че оторвалось. «Петь, – кажу, – я помираю…» А он: «Ну вот табе!.. И не пожили путём…»

– Так, может, и правда там что оторвалось, надо к врачу идти!

– Да, а что они, пришьют, что ли!.. Привези витаминов каких, вот, я слыхала, есть такое лекарство «Исцеление».

Тоня в подробностях рассказала про свадьбу: сколько людей и сколько надарили деньгами и вещами, кто сваты, где жить будут, как невеста одета, кто напился, какие продукты, посуда, кто дружок с дружкой, какие песни, кто плясал здорово.

Новости обсудили, перешли на воспоминания:

– Машка рассказывала, как к ней Гаврила Сергеевич сватался. Всё выпили, обгуляли, она и говорит: «А я его не хочу! Он дурной!» Батя: «А че ж ты молчала?» – «А вы меня спросили? Вы меня и не пытали. Я думала, вы так гуляете…» На другой день страсть как ругались! Ну, так она за него и не пошла.

Тоня спрашивает:

– А вы как поженились?

– А мы записались в сельсовете, и всё – никакой свадьбы не было.

– А Рыжовы обвенчались, – сообщает отец.

– А че, они живут своим трудом – у них пчелы. Божьи люди. А Нюра, – Тонь, ты её должна помнить, Вали Шевыревой мать, – приходила меня проведать. Рассказала: говорю своему Алёше, Рыжовы нам двоюродные, давай и мы обвенчаемся. А он меня как погнал матом! Вот тебе и родичи!..

Отец ухмыляется, качает головой.

Тоня на всякий случай спрашивает:

– А вы не будете венчаться?

– Ды куды нам венчаться! Мы 45 лет прожили, и не было дня, чтоб не поругались.

* * *

На похоронах распорядителем был дядя Женя. И с копальщиками договаривался, и с шофёром – когда гроб на кладбище везти. Маню он назначил отвечать за попа, читаку и певчих, Таню – за людей и венки, а Тоню – за поминки.

Отец съежился от горя, стал маленький-маленький.

– Зато никому не надоела, не лежала, сразу померла, дай бог так каждому! – утешала племянниц тётя Даша. – Вон, мой два месяца мучился.

– Не убивайтесь, все там будем, – вздыхала тетя Зоя. (Она уже носила в себе смертельную болезнь.)

Тоня от горя и переживаний мгновенно похудела. Чувствовала себя невесомой, беззащитной. Убегала в сарай, плакала в голос: «Мама, зачем ты нас оставила?» – а потом уж выходила к людям, работала.

Двоюродные помогали готовить, накрывать столы. Тоня переживала: что борщ будет слишком жирный, что котлеты не прожарятся, что пюре потемнеет – на такую «армию» никогда не готовила, боялась ошибиться. В суете забывалась, один раз в затруднительном случае, когда надо было солить мясо, чуть не сказала вслух: «Сейчас у мамы спрошу», – но вовремя прикусила язык. «Еще скажут – чокнулась от горя».

Но всё прошло хорошо (если, конечно, так можно говорить про похороны). День выдался завидный, солнышко, но не жаркое, и мух нету, могилу выкопали сухую и аккуратную, гроб – по размеру, покойница лежала нарядно убранная, не желтая, а «как живая», поп служил строго, долго и разборчиво, певчие так затянули «Вечную память», что «и в Кремле позавидуют» (сказал потом дядя Женя), народу было много и весь чинный, родня приехала вся, даже внуки с Донецка, ну и поминки – слава богу – вышли неспешными, стол – щедрый, а главное, вкусный.

Молодые ребята – Тоня давно из села уехала, не знала чьи – один раз помянули, потолклись во дворе, пропустили «партию» народа, сели опять.

Старухи на завалинке – они ж все обычаи знают! – стали Тоню хватать за фартук и шипеть: мол, чё ж это такое! Прогоняй их, «два раза не поминают». Но Тоня успокоила общественность: пусть едят, парни молодые, здоровые, будут бабушку Таисию вспоминать добром…

И девять дней, и сорок справляли, и год – помогала Тоне мать – незримо. Словно сама на стол подавала – всё вкусное. Бабы говорили: «Вишь, Тонь, какая ты хозяйка завидная! Живёшь далеко, а то мы б тебя по поминкам и свадьбам нанимали готовить».

Да, сладость жизнь, вкус её – всё от мамы! А сама жизнь – от отца. А горе и радость для того нам и даны, чтобы не отворачиваться от них. Так-то.

Любовь и либерализм

Ольга столкнулась с Машуней в дверях.

– Ой, а я убегаю! Олечка, ты – чудо, прелесть! Шарфик какой пёстренький! А сумочка! А что в ней носишь, такая тяжесть?! Пуговички оригинальные! Авторская работа, из салона?.. Наконец-то ты выбралась! Прости, что оставляю тебя; я на минутку, я мигом, одна ногам там, другая здесь, начальство срочно вызвало…

– Какое начальство?

– Я здесь работаю уже полгода! Видишь, мы редко встречаемся, ты ничего обо мне не знаешь! Думала, я позвала тебя книжки читать?! На презентацию? Хи-хи! Хотя я полистала, своеобразно, на любителя. Меня такие темы не трогают, главное для женщины – погода в доме, личная жизнь. Я тебе расскажу про Сашуню, отношения… Мы должны всласть потрещать, за все пропущенные месяцы! Обсудить движение планет, бренную реальность, бурю чувств!

На Машуню нельзя обижаться – глаза сияют, видно, что действительно рада – аж на месте пританцовывает, кудряшками потряхивает.

– Ладно, – Ольга махнула рукой. – Припаду пока к пульсу высокого интеллекта. Не переживай, я тебя дождусь.

– Ага, ага, момент, sorry, – зачастила Машуня, дружески сжала её запястье и упорхнула – в розовом пальто-крылатке – «как мимолетное виденье». И тотчас затерялась в вечернем людском потоке, струящемся по бульвару к метро.

Ольга вздохнула, сдала плащ в гардероб усталой пенсионерке – недавно бедняжка весьма неудачно выкрасила волосы в ядрёный морковный цвет. Сделав замысловатую загогулину в извилистых поворотах узкого коридора, Ольга оказалась в небольшом, уютном зальчике культурного центра «Москва-интеллект».

«Негусто!» – Интеллектуалов, включая Ольгу, собралось человек пятнадцать. В основном это были старые евреи с печатью поиска смысла жизни на лице – унылые носатые мужики в джинсах или в заношенных брюках, сердитые деды в растянутых свитерах с катышками, в добротных, всесезонных ботинках с тупыми носами. Мирское и внешнее, похоже, их волновали мало, главное – идея и истина, до которых они, судя по их важному виду, безусловно, добрались.

Синклит мудрецов разбавляли пожилые дамы с увядшими лицами, ярко накрашенными губами, с вызывающе крупными бусами, брошами, серьгами, перстнями; драгоценности призваны были заместить безвозвратно ушедшую молодость.

Цветущая юность, впрочем, тоже присутствовала. В центре зальчика гордо восседала пара «офисных хомячков». Поразительно некрасивый юноша-хипстер явно поставил своей целью «порвать глаз» публике: причёска а-ля нутрия, очки в чёрной пластиковой оправе, кофта грязно-зелёного цвета, голубые джинсы-дудочки. К «комплекту» была приложена длинноволосая миловидная девушка в тёмном платье с глубоким декольте. С молодёжью гужевался пожилой, коротко стриженный джентльмен с холёными усами; он что-то тихо назидал хипстеру, ласково улыбаясь девушке и явно стараясь понравиться ей.

Ольга деловито заняла место напротив центрального стола, где уже суетился герой дня – невысокий, плотный мужичок с обличьем и повадками доктора наук; по тому, как он раскладывал бумаги и книги, как поправлял очки и окидывал торопливым взглядом зал, чувствовалось, что хоть и немало на его веку прочитано лекций и перевидано аудиторий, всё ж сегодня, представляя монографию «Культурный либерализм», он испытывает лёгкий мандраж.

«Давай, жги! – мысленно подбодрила его Ольга. – А мы расслабимся и запасёмся поп-корном, как говорит молодежь». Она уже смирилась с тем, что вместо милой болтовни с Машуней ей предстоит выслушать доклад доктора культурологии. Впрочем, почему бы и нет?! Для расширения кругозора?

Мужичок (его звали Юрий Платонович) отодвинул на край стола узкую вазу с крупными малиновыми розами, поёрзал на стуле и изготовился к началу действа. Цветы были так совершенны, что Ольга сначала подумала, будто розы искусственные, но нет: автор объяснял гостю, крупному, фактурному мужику с седым ёжиком и слуховым аппаратом за ухом: «Это мне Зоинька подарила… в честь презентации… мы давно дружим…»

– Итак! – Докладчик поднял вверх указующий перст, прокашлялся и призвал зал к вниманию. – Сегодня мы поговорим о нравственном выборе русского человека…

Ольга искоса бросила взгляд на аудиторию. Евреи меланхолично и расслабленно внимали, хипстер, наморщив лоб, даже полуоткрыл рот с выступающими вперед зубами – тема, видимо, была для него в новинку; джентльмен с усами плотоядно поглядывал в декольте смущающейся девушки, дамы, пользуясь моментом, деликатно охорашивались – трогая браслеты, бусы, кольца, поправляя рюши и драпировку на одеждах.

Платоныч между тем резко взял старт. Он бойко читал доклад по бумажке, иногда прибегая к жестикуляции – изображая свободной левой рукой некое «дирижирование смыслами»; в правой длани он держал – чуть на отлёте – лист бумаги с напечатанным текстом.

Смысл книги сводился к следующему: Пушкин, Лермонтов, Гоголь были отъявленными либералами, они противостояли архаичным соборно-авторитарным основам русской культуры. Писатели, вопреки дикой среде, выбрали свободу и стали реформаторами костного имперского общества. «Альтернативность… интерпретация… права человека… способ жить… личность… аксиология…»

Докладчик излагал теорию с большим жаром; он рассуждал о «новом типе божественного у Пушкина», о тридцати идеологиях, обнаруженных у поэта, о созерцании рая в «Демоне» Лермонтова, о бессмысленности темы пути у Гоголя, о постмодернизме русской истории, о «падении в бездну» и подвиге интеллигенции, о любовных желаниях и муках творческой личности; и всё же, несмотря на вложенные старания и испепеляющий пафос лектора, минут через десять аудитория явно заскучала по «рекламной паузе». Лысый мужик с брезгливым, недовольным выражением лица упорно боролся со сном, голова его то и дело опасно клонилась в сторону, он с трудом разлеплял глаза; ещё один гость нахально пересел к чайному столику, положил в пластиковую тарелку печенюшку, зашуршал конфеткой, потянулся к кулеру за кипятком… «Да где ж Машуня пропала!» – загрустила Ольга, чувствуя, что духовно полностью «отлепилась» от Платоныча.

И тут опытный докладчик прибег к сильному средству оживления аудитории.

– Душе настало пробуждение! – фальцетом вскричал оратор так, что лысый мужик от полученного звукового удара вздрогнул и мотнул головой, как лошадь, укушенная оводом. Но следующая строка утонула в неожиданном кашле – Платоныч поперхнулся «на взлёте».

«Пушкин отомстил», – усмехнулась Ольга.

Лектор достал платок, высморкался.

– Простите! Я не очень долго?! (Аудитория воспитанно промолчала.) Я прошу пять минут, пять минут! Для раскрытия темы любви! И Окуджавы сборничек почитать! С него, между прочим, началась новая поэзия в России!

«Тьфу! Да откуда ты взялся на мою голову!» – Ольга достала телефон, посмотрела, нет ли пропущенных звонков, сообщений. «И куда Машуню на ночь глядя понесло?»

– Пушкин на своём пике – это Высоцкий! – вещал между тем культуролог.

«Бред какой!» – Ольга возмущенно оглянулась, но поддержки не нашла: аудитория, похоже, разделяла смелые выводы доктора культурологии.

– Окуджава – трагическая фигура, не понятая духовными лидерами перестройки. Здесь у нас присутствует Семён Афанасьевич, – докладчик почтительно, по-чиновничьи, склонился в сторону мужика с седым ёжиком и слуховым аппаратом, – он стоял у истоков либеральной революции 1991 года, патриарх, так сказать, освободительного движения, и я специально для него хочу зачитать… Из сборничка Окуджавы… – Платоныч пролистнул несколько страниц в небольшой книжице. – Вот… «Давайте восклицать, друг другом восхищаться…» Любить, любить людей, призывал нас великий гуманист-современник!

– Позвольте уточнить! – пискнула пожилая дама в кудрявом русом парике. – Булат Шалвович был боец, а не всепрощающий Христосик! Он в 1993 году подписал письмо «Писатели требуют от правительства решительных действий»! Он призывал жёстко бороться с красно-коричневыми оборотнями, с тупыми негодяями, захватившими парламент, Конституционный суд! – И дама энергически хлопнула сухой ладошкой по столу.

«Какая кровожадная пенсионерка! – изумилась Ольга. – Прямо-таки агент Моссада! А на вид – божий одуванчик, из тех, что внучков в музыкальную школу или на каток водят…»

– Потом, потом, – отмахнулся Платоныч. – Подождите, Раиса Борисовна, мы ещё не перешли к прениям.

– Для молодежи специально говорю, – пропищала дама, повернувшись в сторону хипстера с девушкой, – они не знают истории, у них может сложиться ложная картина мира!

– Продолжаем! – жёстко осадил коллегу культуролог и, добавив в голос елея, выдохнул: – «Возьмёмся за руки, друзья, чтоб не пропасть поодиночке»! Вот что он пишет! Вот к чему зовёт художник, гений! К сотрудничеству, к общему делу. И далее, в «Молитве», принципиально иной, чем у Пушкина, подход к бытию; не «я», а «мы» – вот ценность! Окуджава пишет: «Дай же Ты всем понемногу… И не забудь про меня».

Телефон у Ольги мигнул – пришла эсэмэска от Машуни: «Потерпи чуточку! Уже выдвигаюсь!» Сообщение заканчивалось смайликами – красным сердечком и улыбающейся рожицей.

«Ты бегаешь, а я тут пытку культурой переношу!» – вздохнула Ольга. Но ответила кратко: «Давай, жду!»

Тем временем градус интеллектуального варева стремительно нарастал.

– Можно вопрос? – Холеный джентльмен приосанился, расправил плечи, явно рассчитывая на внешний эффект. Он выдержал значительную паузу. – Хочу спросить автора: зачем вы погубили столько деревьев? Вам бумаги не жалко? Зачем вы написали толстую книгу?

– Как? – Платоныч от неожиданного наскока опешил, тонкие губы его сложились в скорбную скобку. – Я только что объяснил: ген либерализма наследует каждый, кто прикасается к творениям русских гениев! Начиная от Пушкина! Вот, почитайте мою трактовку власти в трагедии «Борис Годунов». На Западе тоже есть соборность, но там она реализуется через демократические институты. А у нас коллективизм зиждется на ложных основаниях авторитарной русской культуры, замешанной на православии. И я, – Платоныч обвел аудиторию рукой, – то есть все мы не покладая рук трудимся на ниве просвещения! Пушкин – либерал! И мы, наследующие «наше всё», обязаны быть либералами! Это наш культурный выбор!

– Это я понял. – Джентльмен усмехнулся. – Но позвольте вам продемонстрировать сей манускрипт. – Джентльмен вытащил из внутреннего кармана пиджака тонкую брошюрку размером в ладонь; на чёрной обложке красовался человеческий череп. – Хочу вам преподнести итог истинного знания и большой внутренней работы. Моя книга «Амфибрахий галопа». Путешествие Пегаса по долинам русского самосознания.

– Спасибо, изучу с удовольствием! – Платоныч уже оправился от критического нокдауна и вполне овладел собой. Профессор небрежно бросил «Амфибрахий галопа» к пухлым томам «Культурного либерализма», возвышавшимся у вазы с цветами. – Благодарю за внимание. Вы провели отличную самопрезентацию. – Доктор культурологии окатил джентльмена ушатом холодной вежливости. – Следующее слово даме, Екатерине Артуровне. Она не нуждается в представлениях, была оппонентом у меня на докторской, известный учёный, философ культуры.

Дама с крупными локонами и коралловой ниткой на короткой шее скромно потупилась:

– Спасибо, Юрий Платонович, за рекомендацию. Для меня огромная честь выступать сегодня среди столичных интеллектуалов, цвета нации. Я подготовила содоклад («О боже!» – выдохнула Ольга), но прежде я хотела бы возразить оценке, прозвучавшей из уст нашего уважаемого гостя. – Дама сделала плавный жест в сторону джентльмена. – Я хочу сказать, что…

Дама сидела впереди, и Ольга увидела (в первый миг она не поверила своим глазам!), как ораторша плавно уменьшается в размерах, как бы «оплывает», оседает на пол. Раздался грохот.

– Ну вот, я уже ничего не скажу, – заметила Екатерина Артуровна из-под стола, – потому что стул подо мной развалился!

Всё произошло так быстро, что никто не успел среагировать.

Платоныч бросился к неудачливой защитнице, причитая:

– Вы не ушиблись? Ах, какая досада!

– Мне подставил этот стул Семён Афанасьевич, – плаксиво пожаловалась дама на деда с ёжиком и слуховым аппаратом.

– Вы сами его схватили! – взъярился Семён Афанасьевич. – Кости-то целы? Шейка бедра? Или как?

«Перформанс! Оживляж! Крушение смыслов!» – Ольга, воспользовавшись суматохой, выскочила из зала. Интеллектуальную битву вместе с ней покинули автор «Амфибрахия галопа» и хипстер с девушкой.

«Неужто старый чёрт за девчонкой увяжется?» – ахнула Ольга. И, да, джентльмен с холёными усами, похоже, прочно сел на хвост молодой парочке, уговаривая их выпить вместе кофе и «обсудить безграмотный бред».

«Экая скотина!» – Ольга почувствовала, что как её захлёстывает волна мизантропии.

Набрала Машуню:

– Ты где?

– Олечка, родненькая, привет ещё раз! Форс-мажор! Вопрос жизни и смерти! Представляешь, я отвезла эти бумажки – каждый день отчёты пишем, очуметь не встать – успела тютелька в тютельку, к закрытию. И тут мне звонит Сашуня. А мы же были в ссоре, мы же не разговаривали целых три дня! Я тебя зачем срочно вызвала: разобрать эту трагическую ситуацию! Ну, ты знаешь, я не могу жить в несчастии, в духовной пытке! И тут – Сашуня!.. Ну, то-сё, почему да как… В общем, я еду к нему в Бибирево! Это ужасное свинство с моей стороны, но я не могу иначе! Пойми, мы должны с Сашуней залечить рану, развеять пеплы страданий! Иначе… Я даже не хочу думать, что может быть! Ты, как тонко чувствующая женщина, меня поймёшь!

Оглушенная напором подруги, Ольга промямлила:

– Ну, да… Ладно. Теперь уж ты ко мне, как-нибудь…

– Хорошо-хорошо! Слушай, стоп, не бросай трубку! Мероприятие как проходит, я вообще-то за него отвечаю!

– Презентация книжки?

– Ну да!

– Бодро идёт, только под тёткой стул рухнул. В хлам. Восстановлению не подлежит.

– Ой, это, наверное, тот, что я скотчем стягивала! Я его специально в сторонку поставила, он у меня для красоты был, как в музее, нет, всё равно схватили! Что за народ бестолковый, скажи на милость?!

– Учёные-печёные…

– Маленькая просьба (я на автобусе еду, может связь пропадать, ты мне перезвони тогда, а то у меня деньги на телефоне кончились, я весь лимит с Сашуней выговорила, потому что сначала он позвонил, потом я ему, а мы же целых три дня не общались, мне столько ему надо было сказать!): так вот, просьба манюсенькая, подойди, пожалуйста, к Вере Николаевне, гардеробщице, чудесная женщина с модным окрасом – видела, какой у неё принт на голове революционный? – да, так скажи ей, что меня не будет, что она – вместо меня – и чтобы всю компанию она гнала в шею в десять вечера, и чтобы после презентации окна все проверила и на сигнализацию здание поставила. Она всё знает, просто ей надо напомнить. Человек уже немолодой, может что-то забыть!

– Хорошо, сейчас.

В гардеробе сиротливо – тут и там – висели одинокие пальто и куртки с полусогнутыми от долгой носки рукавами.

Веры Николаевны не было.

– Машунь, а я не вижу гардеробщицы…

– Оё-ёй! – в трубке раздалось протяжное стенание. – Олюня, родненькая, я забыла!!! Забыла я главное! Она мне с утра говорила, что пораньше сегодня уйдёт, что у неё у внучки день рождения! Я её сама отпустила!.. Олюнь! Зайка! Котик мой нечастный! Пупсик! Ну что мне делать?! (Ольга услышала всхлипы и шмыганья носом.) Ой, у меня тушь потекла! Ой, как меня такую Сашуня примет?! Олюня, ну ты всё равно на месте! Ты пойми, если я сейчас к Сашуне не приеду, это скандал! Разрыв! Я умоляю тебя, на колени становлюсь: побудь, пожалуйста, с этими сумасшедшими до десяти часов, а потом их жёстко разгони! Ну, хочешь, я тебе тысячу рублей пришлю за моральные страдания! Да что тысячу! Я тебе ползарплаты отдам!

– Подожди, к чему такие жертвы. Машуня, я всё сделаю, не волнуйся, пожалуйста. Уже половина десятого. Но я не знаю, где сигнализация. И потом, они же видели, что я в зале сидела. А теперь я ими руководить возьмусь!

– Ой, какая ты прелесть! Настоящий друг! Спасибо огромное! Окна, главное, окна! И сигнализация, как будешь уходить – кнопка за шторкой! Нажми на неё, она должна зелёненьким мигнуть. А что в зале сидела – отлично! Они подумают, будто администрация ими особенно интересуется, начальство с верхов! Что все их умные мысли идут прямо в Кремль! Олюнь, ну всё, я подъезжаю! Я должница твоя, пока!

В трубке запикало.

«Вот влипла!» – с досадой подумала Ольга.

Расстроенная, она вернулась в зал. Выступал пожилой дядечка с лёгкой небритостью, тот самый, что сразу устроился возле чайного столика и подъедал печенюшки во время доклада. Он вещал:

– Лжедмитрий у Юрия Платоныча, его трактовка, весьма оригинальны. В сущности, эта фигура, если вдуматься, и есть первый русский европеец на нашей почве.

«Ага, европеец! И сразу на царский трон полез! А про князя Курбского чё ж забыл?! Тоже европеец! А Гитлер – европеец дальше некуда! Ариец! А Наполеон?! Одни европейцы кругом!»

Ольга подошла к Платонычу и грозно прошептала: «Закругляйтесь! Мы в десять закрываемся!»

– Да-да! Господа, очень интересная дискуссия, но администрация нас просит…

– …Выйти вон! – прорычал Семён Афанасьевич. – А я ещё не сказал своей главной мысли.

– Нет-нет! – Платоныч сложил руки на груди лодочкой и устремил умоляющий взгляд на Ольгу. – Вы же дадите выступить таким уважаемым людям?! Ну пожалуйста! Мы так редко собираемся вместе, фактически варимся в собственном соку, а общение порождает кумулятивный эффект, интеллектуальные инновации, идеи. Сон разума опасен для общества!

«Чумные бактерии вы порождаете, а не идеи!.. Да что ж за день такой?! – внутренне изумилась Ольга. – Все на мне ездят: Машуня, хмыри эти контуженые, даже либеральная миссия моими соками питается…»

– Хорошо, – сказала она вслух. – Пожалуйста, пусть гости выступят, но, прошу, покороче: мы не можем нарушать правила работы бюджетного учреждения. Все присутствующие за порядок и закон, надеюсь.

– Принято! – восторженно вскричал Платоныч. – Слово Саше Мальману, известному писателю, драматургу, общественному деятелю.

Белоголовый осанистый дядька с живыми карими глазами, крючковатым носом и улыбчивым лицом встал, сцепил короткие ручки на животе. Он весь излучал оптимизм и довольство. Адресатом своей речи Мальман выбрал Ольгу.

– Я думаю, что книга Юрия Платоновича весьма полезна, – раздумчиво начал он.

«Не читал, – сразу поняла Ольга. – Будешь ты такой дурью голову себе забивать».

– На Западе отношение к русской литературе переносят на общество. Мол, такие произведения могут появиться только у великого народа. Но это не так! – Мальман слегка улыбнулся и опустил веки.

«О, артист погорелого театра! Видимо, какую-то гадость собирается выдать, силы копит». – Ольга нахмурилась и даже слегка выдвинула вперед нижнюю челюсть, придавая своей физиономии вид пещерного антилиберализма.

Мальман поднял веки, встретился с ней взглядом, слегка смешался и, трагически воздев руки, выдохнул:

– Нет, такая литература могла возникнуть только у глубоко несчастного народа!.. И Юрий Платонович нам показал в своём фундаментальном труде, – Мальман чуть – одним глазом – подмигнул Ольге, – корни стремления к свободе, к справедливости, к гуманизму!

«Ах ты, гад! – оторопела Ольга. – Ты ещё и клинья под меня подбиваешь!» – Она отвернулась от оратора и стала демонстративно убирать посуду с чайного стола: мол, у вас – своя свадьба, у меня – своя, и вообще, имейте в виду – время ваше вышло.

– И заключительное слово, – затрепетал Платоныч, – нашему уважаемому Семёну Афанасьевичу.

– Я сидя буду говорить, – проскрипел дед с седым ёжиком и слуховым аппаратом. – Меня обвиняют во всех смертных грехах: мол, я один из тех, кто перестройку заварил, и я тот, кто Екатерине Артуровне дефективный стул подставил.

В зале раздались лёгкие смешки, а лицо несчастной Артуровны покрылось неровными розовыми пятнами, как бывает при гипертоническом кризе. «Ещё не хватало, чтоб её тут апоплексический удар хватил! – озаботилась Ольга. – Смерть на презентации! Либеральный триллер!»

– Я, знаете ли, за справедливость, и люблю резать правду-матку, как она есть, невзирая ни лица, – медленно скрипел Афанасьич, – как я мог подставить стул, если я вижу плохо?! А что касается перестройки… 1991 год, развал СССР, и февраль 1917-го, когда рухнула Российская империя, к либерализму, между прочим, вообще не имеют отношения.

В зале раздался недовольный ропот.

– Тихо! – захрипел Афанасьич. – Я никому не мешал выступать, нести откровенную ахинею, всех выслушал, позвольте и мне сказать, что думаю. Юрий Платонович, я, когда читал ваш текст про «Я помню чудное мгновение…», три страницы анализа мелким шрифтом, я понял, что это, во-первых, не подлежит никакой вербализации, настолько это наукообразно высказано, а во-вторых, все ваши построения – неправда. Известно ли вам, например, что́ Пушкин написал про героиню стихотворения в письме к другу?

– Да. – Платоныч потупился как школьник.

– Вот и объявите это сейчас!

– Ну зачем? – Докладчик умоляюще сомкнул руки в замок и подтянул их подбородку. – Жизнь – одно, а творчество – совсем другое!

– А объективность учёного где? – взъярился злой дед.

– Я не буду при дамах! Это неинтеллигентно, Семён Афанасьевич, чужие письма цитировать.

– Не надо! Мы знаем! Читали! – зашумели в зале.

Афанасьич властно остановил галдёж:

– Ладно, не будем. Но: автор пишет в своей книге нечто настолько выдуманное, что Пушкин его даже на дуэль не смог бы вызвать.

Лицо Юрия Платоновича выражало полное смятение. Он чуть не плакал, лоб его покрылся тревожными складками, пальцы мелко подрагивали. Даже розы, показалось Ольге, слегка поникли от жалящих слов грубого старика.

– У вас насквозь антинаучная, лукавая книга. Вы берёте некую идею и подвёрстываете под неё цитаты из писателей, потом трактуете их в нужном вам смысле. Но так можно написать и множество других книг с совершенно противоположным посылом.

– Но ведь метод Юрия Платоновича работает! – вдруг смело вступила ещё одна дама, в серой кофточке, с серыми же волосами, похожая на старую, вёрткую мышку.

– Работает. – Афанасьич даже не повернул голову в её сторону.

– Вот видите! – загалдели в зале.

На лбу у Платоныча медленно разглаживались морщины.

– Работает, но это – манипулятивный эффект. Такая книга годится для быдла, образованцев. Ваш анализ ущербен, неадекватен исторической реальности. А она нам говорит следующее: без русской культуры невозможно было бы утверждение нынешнего православно-чекистского нацизма!

«Ух ты!» – Ольга от таких откровений аж вздрогнула.

– Позвольте! – вскочила мышка. – Я от сегодняшнего режима не в восторге, я его критик, но нацизм… Не слишком ли сильно сказано? Юрий Платонович нигде не пишет про нацизм, заметьте! – Мышка устремила свою речь к Ольге. – Я – соратница автора книги, мы работаем вместе, я его давняя поклонница, его таланта учёного, интерпретатора. Грубые политические ярлыки ни к чему! Мы живём в свободной стране…

Поднял шум-гам – все говорили одновременно:

– Либо империя и все рабы, либо личность – и свобода.

– Как будто в империи можно запретить думать.

– У вас порочная методология.

– Россия уже не так литературоцентрична, как прежде.

– Умирание искусства происходит во всех сферах.

– Русская культура не приемлет личности.

– А вы-то сами себя личностью считаете?

– Поэзия – жанр русской философии.

– У либерализма должны быть культурные основания.

– Иначе у него нет шансов в России.

«А Машуня сейчас, поди, в шашнях, – с грустью подумала Ольга. – Предательница, специально заманила, чтоб с Сашуней повидаться. А меня бросила на амбразуры, на защиту православно-чекистского нацизма. Вечер какой чумовой! И мебель крушили, и „скорую“ чуть не пришлось вызывать, теперь вот до политики дошли. Надо закруглять этот шабаш, а то ещё посадят! За экстремизм и самозванство; не посмотрят, что хлестаковщина на Руси – привычное дело!..»

– Товарищи! – возгласила она от стола с провизией. – Мы все – люди из советского прошлого, поэтому я к вам так обращаюсь. – Зал обескураженно стих. – Вот, Александр Михеевич, – она ласково улыбнулась Мальману, – много о социалистическом соревновании писал, – она ляпнула наугад, но по тому, как смешался Мальман, поняла, что попала в точку. – Накал дискуссии высок, но мы существенно нарушили регламент. Пять минут, и я выключаю свет!

– Спасибо за понимание, – уважительно прохрипел в её сторону Семён Афанасьевич. – Я заканчиваю. В современной реальности происходит следующее. Первое: становление и утверждение путинского православного-чекистского нацизма – я настаиваю на этом определении! Второе. Обесчеловечивание нежизнеспособного русского социума. Третье. Реальность русского империализма, который, как море разливанное, захлестнул всю Россию. И ваши герои, Юрий Платонович, которых вы нынче так усиленно воспевали: Пушкин, Гоголь, Лермонтов, Чехов, Достоевский, – да, они являются олицетворением русской культуры. Но именно они – певцы махрового национализма, они – творцы нынешней империи, столпы, на которых держится милитаристская идеология режима! А вы им приписываете либерализм, европейскую культуру! Их не толковать надо…

– …а читать и перечитывать! – вклинилась в распалённый монолог Афанасьича Ольга. Она уже переместилась в центр зала, к Платонычу, и всем своим видом показывала, что «продолжения банкета» не будет. – Какой замечательный, жизнеутверждающий финал нашего собрания! – Ольга почувствовала, что входит во вкус роли и что её «несёт». – Какой величественный гимн русской классике мы сегодня услышали от Семёна Афанасьевича! Пушкин говорил: «Друзья мои, прекрасен наш союз!» Иными словами – все люди братья. Как поётся в известной песне, «как здорово, что все мы здесь сегодня собрались». Но, к сожалению, мы сильно выбились из графика и чая-кофе не будет. Расходимся! До новых встреч! Пожалуйста, не забывайте вещи!

Смятый напором Ольги, Семён Афанасьевич обескураженно молчал. Народ задвигал стульям, и, кряхтя и переговариваясь, потянулся к выходу. Платоныч предлагал розы (впрочем, не очень настойчиво) Артуровне, та пунцовела, как восьмиклассница, и неуверенно отказывалась: «Сегодня ваш праздник, мне неловко». Дама, похожая на мышку, складывая продукты с чайного стола в сумку, озабоченно поглядывала на препирающуюся пару. «Уж не Зоинька ли это? Та самая, что цветы подарила! – догадалась Ольга. – О, тут ещё и любовная линия проклёвывается!»

Платоныч стоял с розами в руке и метался взглядом от Артуровны к Зоиньке. Видно было, что ему жаль отдавать такие чудесные цветы. В конце концов, помявшись возле букета, Артуровна ушла несолоно хлебавши.

«Зато шейка бедра целая!» – мысленно утешила её Ольга.

– Я так волновалась за тебя, Юра! – Зоинька сияла, Платоныч растроганно улыбался.

Влюблённые, после шумных прощаний и благодарений Ольге, подхватив сумки, покинули поле интеллектуального боя.

В зале остался один Семён Афанасьевич – грузный и сумрачный.

– А вы домой собираетесь? – бодро, с фальшивой вежливостью в голосе осведомилась Ольга.

Старик поднял крупную голову. Белый ежик его поник и будто стал реже, глаза – больные, с мутной поволокой.

– Я, когда шел сюда, – засипел он, – уже знал, что́ скажу и что будет скандал, драка. И я думал: мы поорём, поспорим, а после, как в прошлые времена, закатимся куда-нибудь в ресторан, посидеть, выпить…

«Чёрт старый! Одной ногой в могиле, а туда же – к увеселениям!» – подумала Ольга.

– Вы мне такси вызовите, пожалуйста. – Афанасьевич совсем сник, сдулся. – Только подешевле, если можно. Я вижу плоховато, не могу номер набрать.

«Доперестраивался! – мстительно укорила его Ольга. – Остался один, никому ненужный… Даже толерантный Платоныч тебя кинул. Променял соратника на бабу с розами!»

Наконец, дело закончено: интеллект-центр поставлен на сигнализацию, стальная дверь захлопнута, Афанасьевич посажен в такси к водителю-узбеку.

Ольга, шагая в метро, читает эсэмэску от Машуни: «Привет от Сашули! Мы счастливы!!!»

На ступенях подземного перехода сухонькая старушка-нищенка в детском голубом пальтишке поёт высоким, благостным голоском, возведя очи горе:

– «Все прошло, все умчалося, в невозвратную да-а-аль, ничего не осталося, лишь тоска да печаль…»

Гуси есть гуси

Как познакомиться с хорошим мужчиной для серьёзных отношений? Вопрос, можно сказать, судьбоносный, и ответы на него – разные.

– Путь к сердцу мужчины лежит через дрель, – утверждала, например, Алёна Пояркова.

– Через дверь? Ну, ясно, что не через окно!

– Через дрель, – поправляла бестолковых Алёна. – Идёте в хозяйственный магазин. Якобы за дрелью. В этом отделе всегда толкутся мужики, причем разного возраста, профессий, жизненного опыта. Есть и богатые, кстати – иногда они что-то готовы в собственном доме своими руками сделать. Картину за миллион на стенку повесить, например. Но не в этом суть: бездельники за дрелью точно не придут. Вам гарантирована встреча с мужчиной-созидателем.

И вот вы бродите по отделу, немножко смотрите на дрели и внимательно – на мужиков. И выбираете того, кто вам нравится. Подходите к нему скромненько: «Ой, извините, а вы не можете посоветовать, какую мне дрель лучше взять?» И он вам с удовольствием целую лекцию на эту тему прочитает, потому как каждый мужик считает себя огромным специалистом по инструментам. И вот он вам вещает про дрель, про свёрла, про дюбеля, а вы киваете, киваете… А потом говорите: «Это, оказывается, так сложно!.. А вы не можете мне помочь? Мне надо на кухне дырку просверлить под держалку для полотенец». Нормальный, благородный мужчина беспомощной женщине никогда не откажет! А вам такой и нужен. И вы его и в деле увидите, и за столом – надо ж человека отблагодарить за труды, чаю с ним попить, плюшками домашними угостить, чтобы он видел, вы – человек хозяйственный, с голоду с вами не помрёшь; ну а дальше, – Алёна таинственно улыбалась и совершала неопределенные пассы рукой, – действуете по обстоятельствам, в зависимости от своей фантазии…

Люба Тюшкевич, к сожалению, с Алёной не была знакома, и про этот способ устройства личной жизни ничего не знала. Она пошла своим путём. А именно – в банк. Там Люба взяла кредит под высокий процент, и сразу же сделала вложения в человеческий капитал, то есть в себя. Впервые за три года пришла в парикмахерскую (до этого стриглась у мастера на дому или сама себе чёлку подравнивала), причём пришла не в абы какую парикмахерскую, а в самую лучшую в Кипрянах – «Твой шанс». Салоном владел местный законодатель мод Славик Тычкин. Ходили слухи, что он был «нетрадиционный», но, скорее всего, Славик просто набивал себе цену, намекал на свою элитарность, а может, просто маскировал робость перед женщинами. У всех же комплексы!.. Но как бы то ни было, мастера у него работали хорошие, и Люба вышла из салона красоты не только с шикарной укладкой, но и с убойными маникюром и педикюром, которые любому зрячему мужчине сразу говорили, что он встретил на своём пути не какую-нибудь «при-ха-ха», а женщину экстра-класса с серьёзными намерениями.

Надо сказать, что Люба Тюшкевич пошла на этот шаг – поиска мужчины своей мечты – совершенно осознанно. Отрицательный опыт семейной жизни у неё был – с Тюшкевичем она рассталась десять лет тому назад на почве его кобелизма – многочисленных и немотивированных супружеских измен. С тех пор выросла их дочь и даже вышла замуж за однокурсника по экономфаку. Любочка-младшая сменила папину аморфную фамилию Тюшкевич на энергичную и чёткую – Змеевец, и теперь жила в Воронеже, работала в офисе банка и постепенно отдалялась от матери. «Ну, правильно, со змеями жить, змеею слыть», – Люба, конечно, обижалась за охлаждение отношений, но, с другой стороны, всё шло по обычаю. Как говорят, дочь питаю – за окно кидаю.

У Любы в Кипрянах никакой родни не было, Тюшкевич привез её в здешние края из Сибири, где служил в армии. И вот теперь Любе хорошенько за сорок, и – полное одиночество, если не считать кота и нескольких гусей, которых она держала на мясо. Чувствовала Люба себя ещё бодро, работала учителем математики в местной «пролетарской» школе (в городе ещё наличествовали гимназия для знати и колледж для остальных). Коллектив, естественно, был бабий и склочный, никакого личного счастья в нём зародиться не могло. Жила Люба в далёком пригороде, именуемом «Выселки», домик она отсудила у мужа после развода. Место было диковатым, но ей нравилось: во-первых, чистый воздух и вода (своя, из скважины), во-вторых, сама себе хозяйка на усадьбе. Можно было держать хозяйство и побольше, но не хватало рабочих рук.

В общем, встал вопрос о мужике – без него жизнь на Выселках начинала тяготить. Дом требовал ремонта, а душа – любви. Кстати, все телесериалы – а Люба была до них большая охотница! – занимались пропагандой страстей человеческих; так что всё сошлось: одиночество, жизнь на природе, нехватка трудовых ресурсов и жажда сердечного отклика. И, чтобы «купцу» показать «товар лицом», то есть потенциальное жилище, она решила нанять бригаду шабашников и сделать в домике ремонт, для чего и был взят в банке потребительский кредит.

Но едва у неё в руках оказались деньги, Любу «понесло» и она тотчас отправилась в «Твой шанс» к Славику. Впрочем, косметический результат был столь ошеломляющ, что она не пожалела о сделанных инвестициях.

В тот же удивительный день, когда Люба, переполненная восторгом от сознания своей неотразимости, присматривала на рынке арбуз, постукивая по звонким плодам наманикюренным ногтем, завязалась у неё беседа с одним импозантным мужчиной, который, по счастливой случайности, подошёл купить дыню. Слово за слово, и они с прекрасным незнакомцем оказались на одной волне. Люба поймала кураж: уверенно кокетничала, чувствуя, что нравится «игривому коню». Они перебрасывались шутками, прибаутками, словно в пинг-понг играли. Люба тут же бесповоротно влюбилась в обаятельного мужчину и купалась в ответной волне симпатии, исходящей от собеседника.

На Выселки они поехали вдвоем: разве мог такой галантный собеседник не помочь очаровательной даме?! Вадик подвёз её ко двору на своём солидном авто, занёс покупки в дом; естественно, она предложила ему угощение. В застолье беседа пошла, опять же, самая непринужденная. Говорили так задушевно, что совершенно естественной показалась мысль выпить шампанского за знакомство; ну а дальше… Самые близкие отношения завязались с такой горячностью, что ей могли бы позавидовать режиссеры самых откровенных сериалов.

Люба была счастлива, и счастлива совершенно! Вадик – красавец-мужчина, элегантно одетый, с лёгкой небрежностью в манерах. Род занятий – предприниматель в сфере авторемонта. Но как раз на момент знакомства у Вадика возникли финансовые проблемы, был заблокирован счет в банке. Все трудности, разумеется, решаемые – не в первый раз, «переживём».

Судьбоносная встреча состоялась в последней декаде августа, надо было готовиться к школе, но любовное кружение так захватило Любу, что она полностью утратила «чувство долга». Правильно говорят: красиво жить не запретишь!.. А Вадик знал толк в красивой жизни. Он сразу же занял у неё солидную сумму (то, что деньги отдаст, это даже не обсуждалось), на свидания без букета и коробки конфет не являлся, а через два дня после займа Вадик сразил Любу сюрпризом: сообщил, что купил недельную путевку в Анапу! «Это будет наш маленький медовый месяц, дорогая».

– А как же школа? Мне на работу! – пришла в ужас Люба.

– Живём один раз! Ломаем условности! Люба, милая, мы, как короли, заедем в «пять звезд»! (С 1 сентября – пик несезона, Вадик взял тур с огромной скидкой.)

Что делать? Люба упала в ноги директрисе. Врать не стала, а всё изложила честно. «Арина Петровна, я встретила мужчину своей мечты! Я десять лет нигде, кроме огорода и сарая с гусями, не была! Я больничный ни разу не брала. А теперь у меня – час икс. Может, это моя лебединая песня?! Отпустите, умоляю, за свой счёт! Я отработаю. В хоре петь буду, детей на субботники водить, на демонстрации, на молебны – куда скажите. Если не отпустите, я всё равно поеду! Любовь, похожая на сон. Чувствую себя на семнадцать лет».

Директриса, видя такое безумие, хмыкнула, сказала «ладно», велела завучу срочно переделать расписание, а родителям сообщила, что Тюшкевич командирована на курсы повышения квалификации федерального масштаба.

Люба распихала кота и гусей по соседям и с головой нырнула в красивую жизнь.

И вот – «королевский тур». Ах, море!.. Рассветы и закаты, кофе в постель, белоснежный махровый халат, цветущие олеандры, ласковые волны. Шум прибоя, задорные крики молодежи, энергичные ритмы дискотеки. Катания на яхте, ночные заплывы голышом, нега праздности. Терпкое «Мерло», дымчатый виноград, истекающий соком персик. И, главное, Люба с Вадиком – короли пляжа, самая красивая пара побережья, отчаянная любовь зрелых людей.

Всё было волшебно. Деньги, правда, таяли, расходились на «сюрпризики» другу друг, на мелочёвку. Но Люба о финансах не переживала, полагаясь на надежное плечо Вадика: «Он всё решит! Он всё может!» Курортная жизнь ей так понравилась, что она уже строила планы на поездку в зимние каникулы.

Наступили школьные будни. На работе Люба летала – в перспективе у неё была «завтрашняя радость», встреча с Вадиком. Они перезванивались, перебрасывались сообщениями. Люба напомнила о долге: «Дорогой, мне надо гасить кредит, пришли, пожалуйста, денег. Положи на карточку, очень жду». «Да-да, милая, минутку терпения, как раз занимаюсь своими счетами».

Но у Вадика разворачивался настоящий детектив с его бизнесом. Он рассказывал, как его прессуют налоговая, банк, менты – все хотят проехать на горбу трудяги-предпринимателя. «Любушка, милая, прости, не могу быть у тебя в эти выходные, работаю с ребятами в мастерской, делаем „левый заказ“, мимо кассы, чтобы погасить коммунальные. Плюс бензин, моя лошадка его много кушает, плюс я тебе должен, моя радость. Я всё-все помню. Не скучай, я тоскую по тебе ещё больше – невыносимо».

Люба перезаняла денег, ужалась в тратах, и – страшно переживала за Вадика, который никак не мог выбраться из потока дел. Они не виделись уже две недели! Люба безумно скучала, но Вадик пропадал в мастерской, «падал на амбразуру», как он говорил. Выбраться на Выселки у него не было никакой возможности.

И тогда Люба задумала сюрприз. Хозяйка она первоклассная – выпечка, торты, пирожные – в этом искусстве ей нет равных. Она даже на заказ иногда готовила, да и через Интернет кое-что сбывала, имея за это небольшую «копейку». И вот Люба напекла пирожков с начинкой (всё своё – яблоки из сада, картошка с огорода, грибы из леса), уложила в корзинку-лодочку, закрыла гостинец белоснежной салфеткой и отправилась к Вадику, чтобы порадовать его домашней едой. Люба предвкушала славный вечер в семейной обстановке и блаженно улыбалась в ожидании тёплой встречи.

Однажды она уже гостила у любимого, дом и улицу хорошо запомнила. Вадик жил в пятиэтажке, в скромной квартирке на первом этаже. Вообще, у него есть свой угол, но сейчас он, как примерный сын, вынужден был призревать престарелых родителей. Они беспомощные, полуслепые, «божьи одуванчики», и, естественно, он не может их оставить. А брак Вадика распался, потому что «бывшая» плохо относилась к его сыновнему долгу. Скандалила с родителями, унижала их и даже отказывалась готовить!.. «Не хочу вспоминать о ней, Люба. Получается, что я тебя с ней сравниваю. А ты – ангел! Неземное создание, совершенство».

Предвкушая радость, которую она доставит Вадику своим «секретиком», Люба выдвинулась из Выселок на улицу Мира. День был пасмурным, неласковым, стремительно клонился к закату. Сердце у Любы колотилось так, как будто ей предстояло первое в жизни свидание. Она расплатилась с таксистом на перекрёстке и решила пройти немного пешком, чтобы утишить бурю чувств.

Вот и дом Вадика. В угловом окне, где у него кухня, приветливо горит свет. И – Люба остолбенела от увиденного – на подоконнике сидел Вадик и страстно целовался-миловался с рыжей девкой, очевидной «при-ха-ха»!.. Девке на вид было лет двадцать, не больше.

Любу будто током дёрнуло (она потом объясняла сочувствующим – это было состояние аффекта, помрачение сознания, словно ею завладели потусторонние силы!), обида, гнев, боль – это всё позже к ней пришло, а в тот миг не было никаких «чувств», одно только действие. Люба схватила пол-кирпичины, так удачно подвернувшиеся под руку, и, не раздумывая, изо всех сил метнула в окно.

Звон стекла, истошный крик рыжей, громкая брань Вадика! Крушение любви, подлый обман, связь с альфонсом! Да он жил за счёт родителей-пенсионеров и обманутых баб! Нигде ни дня не работал! Да он же… Он даже жениться на ней не обещал! Она ему деньги заняла без расписки!..

Люба, держа спину прямо, обливаясь беззвучными, горючими слезами, поцокала на огромных шпильках (она так старалась быть красивой и модной для него!) по кривоватой улице Мира, держа на согнутой руке корзинку с духовитыми пирожками. Сентябрьский злой ветерок гнал одинокую листву по пустынной улице, а она всё твердила себе: «Дура! Чудес не бывает! Подлец!..»

В ужасном смятении чувств, клокоча от смеси жалости и презрения к себе, Люба, прошла, наверное, минут двадцать, как вдруг сзади резко завыла сирена, забибикала полицейская машина. «Гражданка, проследуйте с нами для выяснения личности!»

В участке Люба, рыдая, поведала свою историю полицейским. Ничего не утаила: и про то, как Вадик её кредит прогулял, и про королевский отдых в Анапе, и про пирожки, естественно. «Заберите, ребята, себе! Я их с такой любовью готовила!..»

Мужики поставили чайник и с пирожков сняли дегустацию. И да, признали: шедевр кулинарии!

– Как же вы, образованная женщина, учительница, попали в такую историю?!

– А как мужчине можно не верить? – срезала их Люба железным аргументом.

Лейтенант Лейкин (он был за главного) сказал сержанту, заполняющему протокол:

– Давай не будем оформлять «хулиганку», проведём как «административку». Штрафом отделается. Жалко женщину.

Вот, путь к сердцу полиции лежит через пирожки! Не будь их, в школу бы сообщили про битьё окон, поднялся бы хай-вой, и с работы её, естественно, попёрли бы. А так – окно разбилось от случайных причин.

Конечно, пирожки – только начало, она потом в полицию ещё двух гусей притащила, чтобы ребята окончательно замяли дело. Вадик оказался мстительный, стал на неё писать и в область, и в прокуратуру. Но, во-первых, полицейские ей сочувствовали, как жертве аферизма, а во-вторых, халявщик Вадик мог только поклёпы и кляузы рассылать, а гуси есть гуси! Пустое брюхо – к закону глухо.

Её судьба

По перрону кружила пушистая метель. От этого танцующего, вихревого снега веяло чем-то таинственным, волшебным, как всегда бывает в святочные вечера. Как будто она смотрела про себя кино – со стороны. И вроде вагон новенький, все пассажиры, даже пенсионеры, с мобильными телефонами, а всё рано, такое чувство, будто она оказалась в XIX веке. Из-за снега – так он был красив, словно посланник иных миров и времён.

Компания в купе подобралась душевная: она, сестра с мужем (они недавно поженились и чуть-чуть важничали; а то вдруг у них возникали размолвки, но они их гасили с такой нежностью и наивностью, что невозможно было не заметить их любви). Четвертым был парень-программист. Он сразу втянулся в общий разговор, они познакомились, а потом стали играть в карты – в дурака, двое на двое.

Парня звали Роман. У него были брекеты на верхних зубах, и, видно, он про это помнил каждую минуту, потому что старался улыбаться скупо, а разговаривая, слегка наклонял голову.

Она забыла, когда играла в карты в последний раз (всегда считала это глупым занятием!), а тут вдруг увлеклась, и они с Романом, перемигиваясь, даже разработали безмолвную систему подсказок друг другу, чтобы оставить в дураках молодоженов. Но те тоже были не промах! Супруги жульничали: заговаривая и отвлекая их, ходили не той мастью или мгновенно сбрасывали карты в отбой. Никак не удавалось их обойти – на каждый выигрыш обязательно следовало поражение. Но в поезде было так уютно, так тепло, так чисто, таким вкусным был чай в граненых стаканах, помещенных в металлические подстаканники с чернью – сестре достались розы с шипами, а ей лоси среди ёлок; и с такой доброй завистью смотрели на их компанию две немолодые женщины (они скучали за боковым столиком, вагон был плацкартный), что и проигрывать было необидно. Они с Романом стали отслеживать хитрости молодоженов, разоблачать их жульничество, и это превратилось ещё в одну игру, развеселившую всех.

Наконец, карты надоели, они ещё раз неспешно выпили чая – с шоколадкой, с сушками. Дружно смотрели в окно: когда была станция «Грязи» и короткая стоянка поезда, то по платформе заполошно бегали люди; а здание вокзала, фонари, народ с чемоданами – всё было заштриховано снегом. И здесь, вдали от их дома, тоже было веселое и праздничное настроение.

И оттого, что в мире свежо, бело, а у них в купе аккуратно и прибрано, что разговор шел увлекательный, общий, на душе было легко и спокойно. Вдруг она подумала, что в такие вечера, наверное, сбываются все желания – какие только не загадаешь.

Боря, муж сестры, сначала рассказывал про армию, про контрактную службу, потом вдруг перешли на политику, на то, что будет в мире, если начнётся война, но в это, если честно, никто не верил, потом говорили про роботов и искусственный разум; свернули на кино – кому что нравится и кто что смотрел, потом на любимую музыку. И сестра даже стала напевать мелодию – ла-ла-ла, а Боря, страшно фальшивя, подтягивать, и тут в вагоне выключили свет – было уже одиннадцать часов ночи, все давно спали или делали вид. А их компания встретила внезапную темноту приглушенным взрывом хохота – ну, правда, это было очень смешно! Ла-ла-ла, бац, и темень!

Они устраивались на ночлег, и белые простыни пахли утюгом и домом. Молодожены долго шушукались – Боря протянул руку с верхней полки, а сестра – с нижней. Они говорили так быстро и горячо, что невозможно было разобрать слов в их громком, смешливом шепоте.

Наконец наступила тишина. Роман не спал, она это чувствовала. «Симпатичный парень, умный. Наверное, хорошо зарабатывает. Во всяком случае, не сидит ни на чьей шее…»

Их разбудили за пятнадцать минут до прибытия, она вообще-то плохо спит в незнакомых местах, тем более, в поезде, но в эту ночь как провалилась – кажется, что и не шевельнулась ни разу. Ничего не слышала – ни беганий детей по вагону, ни тревожных гудков встречных составов, ни громкоговорителя на станциях, где у них были большие и малые остановки.

Утро оказалось тихим и грустным. Всем было чуть-чуть жаль вчерашнего веселого вечера. Правильным было бы продолжить знакомство. Но её компанейская сестра почему-то не взяла у Романа телефон. Ах да, она же замужем!.. Это было бы очень странно! А у Бори на работе и так мужского общения выше крыши. Сам Роман, скромник со скобами на верхних зубах, почти не поднимал глаз. Ну что, ей надо было проявлять инициативу? «Роман, а вас как в соцсетях найти? Хочу себе сайт заказать», – ну вот так, например, могла бы сказать.

Они вышли из поезда вместе, и тут ещё немного, с минуту, постояли у вагона, чувствуя какую-то незавершенность, недостаточность, что ли, этой поездки. У Романа была шапка с торчащими в сторону ушами – он в ней походил на весёлого, обаятельного зайца. Все понимали, что нельзя разойтись просто так, надо что-то сделать, и все – молчали.

– Ладно, – сказал Роман. – Пока, ребята. Было очень приятно! Такая компания замечательная!

– Пока, пока, – сказали они вразнобой.

И всё закончилось ничем.

Прошло, наверное, года два или три, и вдруг сестра однажды её спросила: «А ты помнишь того парня, с которым мы ехали в поезде?» Она прикинулась, что не помнит. Специально, чтобы выведать у сестры: неужели она тоже поняла, что этот парень – её судьба?!

«А знаешь, я часто о нём думаю. Где он сейчас? Что делает? Как сложилась его жизнь? Такие встречи случайными не бывают», – сказала сестра.

Работа, офис, работа, метро, квартира-студия, снова работа. Ну да, отдых, поездки, заграница, впечатления, знакомства. Бывает насыщенно, бывает ожидаемо, ординарно. Но вот так, просто и волшебно, было только однажды, когда гуляла по перрону пушистая, будто сказочная, метель. Бог вытолкнул её из вечного круга, наставил на новый путь, на другую орбиту. Можно сказать, свёл её с судьбой. А она?.. Она держалась условностей: «Что он про меня подумает, если я спрошу телефон?» Да какая разница, что подумает, если это чужой человек?! (Ну, допустим.) А если это твой человек, а ты его упустила?!

Что же это было с ней? Гордыня, маскирующаяся под робость? Или духовная лень в одежках скромности? Но в решающий миг она оплошала, это ясно.

На Рождество она приехала к родителям и пожалела – разругались с матерью, невзирая на большой праздник. Начиналось всё мирно, а потом беседа свернула в обычную колею: «Тебе тридцать с лишним лет! Ни семьи, ни детей, ни даже мужчины знакомого». Она огрызнулась: «Не твоё дело! Не лезь в мою жизнь!» «Да у тебя нет никакой жизни! Ты понимаешь, это ненормально?!» И дальше спираль ругани всё раскручивалась, так что обе потом рыдали, таясь друг от друга, в разных комнатах. Мать считала, что у неё «тяжелый характер». А она за свой характер винила мать. Так они мучали друг друга.

Потом она слышала, как мать звонила сестре, рассказывала про ссору, просила «повлиять», поговорить о замужестве. Та обещала, успокаивая мать. Но сестра, надо отдать ей должное, молодец – она никого не учит, не наставляет, и, смеясь, говорит, что все её советы либо платные, либо бесценные. Парни всегда ходили за ней табуном – вот что значит лёгкий характер.

Она хотела побыть у родителей неделю, но через три дня засобиралась назад – делать было абсолютно нечего, у всех знакомых семьи, дети, некоторые одноклассницы уже и развестись успели. Только у неё, кроме себя, никого нет.

Она помирилась с матерью. Ругались они не первый раз, но всё-таки на душе «скребли кошки», было и стыдно и неловко, когда они прощались.

Из-за того, что шли праздничные дни, поезд был полупустой. Она ехала одна до станции «Грязи», вспоминала ту свою прежнюю поездку, и – странное дело – вдруг ощутила то же тепло в сердце, что и тогда, и, помимо своей воли, улыбнулась. Словно жизнь снова одаривала её чем-то драгоценным, чудесным. «Как удивительно, – она не смогла сдержать слёз. – Будто я была виновата в чём-то ужасном, а сейчас – прощена!»

И оттого, что сердце её, как чаша, до краёв наполнилось этим необыкновенным чувством, она вдруг поверила, что жизнь её непременно изменится.

Погруженная в эту радость, она смотрела в окно невидящими глазами, не обращая внимания на то, что происходит рядом.

– Приветствую! – оторвал её от дум рыжий, с причёской а-ля тюльпан, парень. Про таких говорят: «душа компании».

– …А вот и мы! – добавил его товарищ, черненький и крепенький очкарик с большим красным рюкзаком.

– Добрый день! – сказал самый старший из друзей, высокий и строгий. У него был большой лоб с залысинами, тревожный взгляд, куртка нараспашку.

– Здравствуйте, – просто ответила она.

И вдруг увидела: мужчины, которых она всегда боялась сильнее экзаменов в университете, больше нищеты и голода, и даже больше увечий или несчастья, – такие же люди, как она. Только ещё одиноче и наивней. Беззащитней, что ли. И от этой разгаданной тайны ей стало смешно – себя прежней.

– Ну что, – сказал рыжий, когда все устроились и слегка заскучали. – Не сыграть ли нам в карты? Девушка, вы поддержите компанию?

– Да, – отвечала она. – Только, предупреждаю, я всегда проигрываю.

– Главное – участие, – подмигнул интеллигент-очкарик.

– Не бойтесь, со мной не проиграете, – успокоил старший. – Меня зовут Руслан. А вас?..

– Угадайте с трех раз, – ловко, в рифму, отвечала она, удивляясь своему кокетству.

И он сразу назвал её имя!..

…После, возвращаясь к этому чудесному вечеру, она всё выспрашивала у Руслана: «Как ты мог угадать?! С ходу?» И они, смеясь, сходились во мнении, что по-другому и быть не могло! Потому что все влюблённые – везунчики, счастливцы и ясновидящие.

На скамейке

– …Я, Маш, бывало, вечером загорююсь – у нас одна дочь здорово больная, другая – живёт неладно, от зятьёв толку никакого, лежат, как кнуры, мы с дедом вдвоём мыкаемся, из последних сил тянемся, копейки считаем; а у Рожковых – всё есть! Какой двор богатый!.. Куды там!.. Я Федьке своему кажу: значит, они Богу угодны, раз он им добро даёт!

Так говорила баба Мария своей тёзке, невестке Рожковых. Говорила горько, с достоинством, будто в церкви каялась. Умные глаза её наполнялись слезами, и она утирала их мужским, с коричневыми полосками по краю, носовым платком.

– Ой, не знаю, тётка Мария, – вздыхала краснощекая Маша. – Мене (она говорила певуче «мене», а не «мне») это богатство и туды не нужно. У мене руки, гляньте, какие, – и она показывала разбитые ладони с большими, будто у мужика, пальцами.

Маша доила двух коров, готовила и выносила свиньям; были в хозяйстве ещё пять овец и разной птицы несчитанно. На невестке держался огромный дом – надо было обстирать и обиходить мужа, двоих сыновей, жить в мире с тяжелым свёкором и свекровкой. Ещё и на работу бегала в сельхозтехнику, стаж зарабатывала.

А огород и сад?! Тоже на ней!

– Всё дед! – жаловалась Маша на свёкора. – Ему всё мало! Бабку заедает, и нами распоряжаться взялся. Я ему кажу: вы к нам в семью не лезте, наряды на работу не раздавайте, сами разберемся. Бабкой Дашей на кухне руководите.

– А Саня (муж) что ж? – Баба Мария любила людей и в житейские ситуации входила с глубоким вниманием.

Маша оглядывалась по сторонам (разговор у них шёл на меже, у низкого заборчика) и громко шептала на ухо глуховатой соседке:

– Мене ж рассказали, что он таскается с Рыжей. Она с детьми и с отцом с Чувашии к нам переехала, на соседнем порядке хату снимают. Я ему сказала: «Саня, как хочешь, но я тебе ночью зарублю. Возьму топор и тюкну. За такого кобеля много не дадут. У меня детей двое». Так он счас тихий стал. Молчит, никуда не встревает. Чё скажу – делает.

– От курва рыжая! – возмущалась баба Мария. – Ну чё ты в чужую семью лезешь! Чё ты на чужого мужика кидаися?!

– У них порода такая, – объясняла Маша. – Мене как рассказали, что Саня с чувашкой таскается у дубках, я пришла свекровке жалиться, а она: «Чё ты хочешь?! Дед тоже был кобель! Он с Красного Логу, там его родина. Их породу все знают. Терпи!» – говорит.

А я думаю: ды я тут с вами сдурею, если терпеть буду!

Пошла к деду. Говорю: так и так, позора в семье не допущу. Ребят заберу и уеду к своим. А вы тут сами своих коров доите и со свиньями хоть спать ложитесь!

Ну, он, видно, обдумалси и Саню приструнил.

Ходют теперь надутые, как два сыча. А я Сане сказала: пока справку не принесёшь с больницы, что не заразный, я тебя к себе не допущу! А ей окна в хате побью.

Участие, с каким слушает соседка, размягчает её:

– Тётя Мария, – она глотает слёзы, – я работала на него, работала, а он с рыжей квашнёй склепался! Глаза б мои на него не глядели! Не хочу его больше! И деваться некуда…

Чё-то вспомнилась сегодня Маше тётка Мария (царство небесное! Сколько её нету? Лет десять, что ли?), разговор этот. «Рожковы Богу угодны…» Да… Поднялась бы с могилы, поглядела бы на их жизню!..

Маша – в платке, в байковом халате, в чунях. Сидит на скамейке за двором. Май месяц, трава сладкая, тополя в изумрудной изморози. На огороде перед домом кое-где всходит картошка, хотя Саня глубоковато её загнал. Не доглядишь за всем – сам сажал, под мотоблок.

Ночи тёплые, без заморозков, будут, видно, этим летом и яблоки, и вишня – рясно цветет на меже. Свекровка ещё сажала. А тёрен извела: «Не хочу я эту кислятину!»

Вся жизнь Маши прошла тут. Только скамейки менялись: раньше были простые лавочки в одну доску, теперь – добротные, со спинками.

Саня вышел за двор с ведром, песка с кучи набрать. Без рубахи, голый по пояс. Торс налитой, мускулистый: на лицо-то Саня постарел, в морщинах, а статью ещё хоть куда! Невыработанный мужик, горячий.

Маша прячет пегую от седины прядь под платок.

– Сань, у коровы почистить надо.

Он кивает: знаю.

«Знаешь, так работай… горбаться… на алименты. Ваня в твою породу пошел… непутёвую…»

От людей стыдно: сын со двора съехал! Ночью подогнал машину, вывез на квартиру мебель, телевизор, ковры. Пальму в горшке забрали и кота. «Мам, Вероника с вами в одном дворе жить не может – обстановка нервная». Цаца какая!.. К хозяйству ни ногой, а харчи ей подавай домашние – зад раскормила за три месяца! День и ночь в телефон тыкает, как порченая какая, ногти отрастила нечеловеческие…

Маша на невесток нагляделась – у старшего, Ромки, Леночка (и хозяйка она, и из семьи богатой, но дюжа на деньги жадна!), и Ваня второй раз женился. Маша сразу видит – с какой бабы ждать толк, а с какой – разор. Первая Ванина жена, Татьяна, тоже на хозяйство не кидалась – к скотине не подходила. Редко на огороде какую бурьянину выдернет. Картошку, правда, и сажала, и выбирала. Но она девка домашняя: еду варила, в хате прибирала, за дитём глядела. Жалко внучатку ненаглядную – Машеньку! Дитё ласковое, как котёнок. В честь бабки назвали! А лицом – вылитый Ваня. Большелобенькая, носик вздёрнутый, глазки синенькие. И он, паразит такой, дитё бросил и склепался с этой беспутной. Ходит, ляжки вывалила, юбка в ладонь шириной! Эх, Ваня-Ваня!

Сколько слёз Маша выплакала! А Татьяну как уламывала: ды прости ты этого дурака, у них вся порода такая – их не переделаешь. Не рушь ты семью, все они, если разобраться, одинаковые. Или он кобелина и работает, как зверь, или валух смирный, ни на что не гожий. С одним покоя знаешь, с другим с голоду помрёшь. Ваня парень рабочий, отец его с малечку к труду приспособил. И по дому, и по хозяйству – дока. Собой видный – людям показать не стыдно. А дитё твоё никому не нужно. Думаешь, чужой дядя Машеньку больше будет жалеть, чем отец родной?!

А Татьяна воет: «Я, мама, измену никогда не прощу. Это как чашка треснутая». Мамкой Машу звала, а новая невестка и здоровалась через раз. «Обстановка нервная!» И откуда ты взялась на его голову?!

А Саня сыну ни слова ни сказал. Онемел будто. Маша и просила его, и плакала, и попрекала – молчит, как каменный. На что свёкор был тяжелый – и сварливый, и скаредный, но он за семью стоял. Тут он молодец!.. Саню за чувашку палкой в сарае побил. Так отходил, что бок был два месяца синий. А не влезь дед в это дело, может, Маша бы и не простила. Она и Татьяне про чувашку рассказала. «Доченька, в жизни всё бывает! Чё ж ты его этой шалаве за так отдаёшь? Люди вы уже родные, кровью связанные».

Э-хе-хе! Осиротили дитя…

– И так мне, гляди, Варвара, обидно! Для кого я колотилась, ночей не досыпала, не доедала, а здоровья скольки на эту усадьбу положила?! Мы ж со старыми вместе этот дом строили, это ж страсть как тяжело было! Ромка с Ванюшкой маленькие, хозяйства полный двор: корова, три телка, семь свиней, семь коз, сорок гусей, шестьдесят кур, две кошки и собака. И каждому – дай пожрать! И не один раз на день! Свекровка в тетрадку записывала по годам – когда чё держали, я прямо поглядела вчера! И как я эту каторгу перенесла?! Всё ж для детей старались, тянулись. А он плюнул на отца с матерью и съехал на квартиру.

– Молодые теперь старых не слушают. Время такое.

Варвара живет в поселке, в городской квартире, одета чисто, надушенная всегда, с губами накрашенными. Приехала отца проведать – после смерти тетки Марии дед один живёт. А к дочери не захотел ехать: «Мне в этих клетках плохо, давление растёть, сами в тюрьме своей сидите».

Маша всегда с Варварой советуется – женщина культурная, сплетни не носит. Хотя… Уже вся улица знает, что Ваня съехал.

– Я вот думаю, Варь, может, она его приворожила? На дитё он ноль внимания, как на чужую глядит. И через нашу жизню перешагнул. Ночью, как вор, приехал вещи вывозить! Я ему: «Сынок! Одуймайси! Ну рази так с родителями поступають?!» А у него – глаза пустые. Никого, кроме этой, не видит. Чё она там с ним делала, такую силу над ним взяла?! А похудел как!.. При Татьяне-то справный был. А эта высушила враз. Я ей хотела сказать: «Погляди, в кого ты моего сына за три месяца превратила?!»

– Будет из него соки пить, чтоб работал на неё день и ночь. Он на бензовозе счас?

– Ага. И веришь, Варвара, всё вывезли подчистую. Занавески и те поснимали. Вот зачем они на квартире? Там же окна другие! Всё равно забрали.

– Из принципа, – объясняет Варвара. – Самоутверждается эта Вероника, дрессирует его, чтоб подчинялся. Я её видала с ним на рынке. И я тебе, Маша, скажу: не пара они. Не будет семьи. Они разные. Ваня – парень неиспорченный, никогда в жизни такое диво не встречал, вот и попался. Потом ему надоест «романтика» – утехи постельные и суп из бомж-пакета, он её бросит. Или она его. Потому как у неё этих Ваней, – ты, Маша, не обижайся, – целый отряд был.

– Ды вижу я! – И Маша, вспомнив отчуждённый взгляд сына, когда он говорил ей, что съезжает из дому, опять не может сдержать слёз, быстро вытирает их кончиком платка. – Там же на ней бывали-перебывали! Но ты гляди, какая порода: как она натренировалась мужиков ловить! За ней ничего нету, кроме сумки с трусами, а глянь, как Ваню в оборот взяла! Вцепилась как клещ.

– Да у ней все мысли про это! Вот ты думаешь про корову, про хозяйство, про внучку, про огород, про детей, а у неё вся энергия направлена мужика захомутать, чтоб он на неё пахал. И она ему в уши льёт одно, думает другое, а делает третье!

Маша вздыхает тяжело и шумно.

– Ты себя не казни, – наказывает Варвара. – Это как грипп – пройдёт. Выздоровеет он. И вы Веронику забудете, как страшный сон.

«Поеду в церкву, поставлю свечку за Ваню. За здравие», – обещает себе Маша. Но вслух она стыдится сказать – на зная, одобрит ли этот шаг культурная Варвара.

– Ну, чё тут у вас ещё за новости на улице? Все живые? – Варвара подумала, что Маше неприятно больше говорить про сына, и перевела тему.

– Живые, – вздыхает Маша. – К Лёньке Савченко мать приехала. А то он и на двор не выходил, не в чем. Одни калоши рваные остались. А остальное алкаши растянули, всю одежу пропили. И зимнего ничего не осталось – ни сапог, ни куртки.

– Пьёт, значит?

– Всё пропил, хорошо хоть мать приехала, а то б и с голоду помер.

– Понятно. Отцу скажу, чтоб ворота днём закрывал от алкашни. Оно, гляди, и ведро унесут – жалко.

Саня вышел за двор, сел на скамейку рядом.

– Весна дружная какая! – говорит Маша.

Саня молчит, не спорит.

– В посёлок надо съездить. Давай счас, работу не будем никакую начинать – в тепличке надо бы помидоры подвязать, у курей сетку перетянуть внизу, а то они к Коробовым на огород лазють, дед в них глудки кидает, уже одна захромала – а съездим в посёлок. К Ване сначала, поглядим, чё там за квартира. Да молочка я ему с утренней дойки отвезу, яичек, сала кусок. Потом ты мене на рынок доставь, я Машеньке обещала гостинчик. Пусть она от деда с бабкой не отвыкает. И со сватами надо посидеть, чё они скажут. Потом мне там надо… В церкву по делу одному… Варвара попросила, – хитрит Маша. – Пошли одеваться, машина заправлена?

– Угу.

Маша встаёт со скамейки (такая она, зараза, удобная – сидела бы на ней да сидела, страсть как лень разводит!). Ваня делал – и каркас варил, и на болты доски ставил, и лакировку наводил. На улице и не найдёшь такой скамейки – самая лучшая! И Маша чувствует, что вся злость и горечь, накопленная в её душе на сына, уходит, развеивается.

– Пошли, отец, – говорит она мужу.

Они идут во двор.

В чистом весеннем небе летит весёлая птица. Она спешит в родное гнездо, а внизу – деревенская улица, люди, дома, скамейки, огороды, цветущие сады.

«Господи, помоги Ване! – мысленно молится Маша. – Пусть у него всё будет хорошо, а мне – как Бог даст!..»

Из жизни Любарева

Улица Сапёрная уходила вниз, к морю, к Карантинной бухте. Теперь она кончается тупичком, потому что в лихие годы, после падения Союза, мафиози с Волги построил прямо на дороге мрачный замок с узкими окнами-бойницами и загородил выход. Пожить бандиту в крепости не довелось – вскоре его убили в разборках, а виллу потом несколько раз перепродавали. В замке и теперь никто не живёт, серой громадой он закрывает вид на море и небо.

Любарев, приезжая к матери, каждый раз выслушивал страшную и назидательную историю про мафиози, эту легенду Сапёрной улицы. Впрочем, он толком не вслушивался. Любарев садился на скамейку у стола, задумчиво и радостно смотрел на синий виноград «Изабелла» – беседка во дворе была густо и причудливо оплетена им. В маленьком родительском дворике всё было знакомо до боли, до умиления – сарайчик, в котором мать держала кур, крошечная кухонька, площадка для мангала, старая смоковница с сизыми, грушевидными плодами. За спиной у Любарева, в открытую форточку гудел холодильник «Донбасс», он был дорог матери, потому что они его покупали вместе с отцом. Всё в этом маленьком, вдовьем домике было связано с прошлым – лепная розетка с хрустальной люстрой, потемневшей от времени, лепной же карниз под «античность», плюшевый ковёр с чуткими, настороженными оленями над двуспальной кроватью. Отец был инженером-корабельщиком, и судьба Любарева тоже должна была соединиться с Чёрным морем, которое глухо ворочалось рядом, в двухстах метрах от дома.

Он любил – а в Москве и тосковал – сухие и лёгкие крымские ночи. Здесь, на берегу Карантинки, у громадных известняковых валунов, так и не отшлифованных ветрами и волнами, ещё мальчиком он чувствовал дыхание тысячелетий, слабый пульс канувшей в Лету Римской империи. Что-то трагическое и безжалостное, как прибрежные скалы, было в его родном солнечном городе, и такую же трагедию обещала ему судьба; море сверкало и играло под солнцем, оно призывало не бояться, помериться силами – и, если надо, безропотно умереть.

Во дворе дома на Сапёрной улице рос инжир, слива, а у входа цвел огромный розовый куст, выше человеческого роста. Стебли были мощные, с крепкими светлыми иглами. Аромат у цветов – слабый, но стойкий, если растереть лепесток между пальцами, то запах розы держался долго, весь день.

Такой же, обманчиво-романтичной, была и его первая юношеская влюблённость. Саша была тонкая, с длинными светлыми волосами, с широкими тёмно-голубыми глазами. Время от времени она являлась в его сны – как мучительно-желанная грёза о невозможном счастье. Судьба этой девушки, к которой он даже не смел прикоснуться (да что там – даже взглянуть пристально не смел!), сложилась трагически: выйдя замуж, она попала в автомобильную катастрофу. Говорили, что лицо её и тело так изуродованы, что её невозможно узнать… Любарев после школы (она училась в младшем классе) никогда её больше не встретил.

В женщинах Любарев больше всего ценил внешнюю красоту. Умом он понимал, что это неправильно, что облик красавицы может маскировать ужасные душевные язвы, но ничего не мог с собой поделать. Он не был бабником, «юбочником» и циником. Парни из его класса уже хвастались (привирая, конечно) множественными победами, а Любарев лишь мрачно и гордо молчал, хотя ему тоже было чем поделиться.

Как у ювелира сжимается сердце при виде драгоценного камня, так и у Любарева всё замирало внутри при виде красивой девушки. Ему нравился только один тип – высокие, белокожие блондинки, с длинными волнами волос и точёными, правильными чертами древнегреческих камей.

Он был мальчиком-подростком, когда впервые пережил чувственные отношения. Мать всегда брала на лето отдыхающих, обычно семейные пары, иногда с детьми, а в тот раз поселила молодых людей – Максима и Свету. Они жили в крошечной летней кухоньке рядом с домом.

Максим был фанатом плавания, ныряния и рыбалки. Днями он пропадал на море – мускулистый, с хорошо развитым торсом, и чуть кривыми, волосатыми ногами. Смешливая Света звала Любарева играть в карты. Она любила жульничать и беззастенчиво пользовалась его растерянностью – Любарев больше следил за выражением её лукавых глаз, чем за количеством выбитых тузов и шестерок. Они играли на щелбаны, и он с душевным трепетом подставлял свой чистый лоб под лихие щелчки её тонких и крепких пальцев.

Как верный пёс он служил этой властной и кокетливой повелительнице, ходил за ней, как привязанный.

Максим уехал в Форос к приятелю на ночь. Они долго сидели в беседке, увитой виноградом, под рассеянным светом фонаря.

– Ну всё, пора, – сказала Света, смеясь.

Внезапно погас фонарь – это бывало, что электричество ночами отключали. Он коснулся её ладони – по правде говоря, случайно. Она не убрала руку, и его затрясло от волнения, как от электрических разрядов.

– Пошли ко мне, – тихо и повелительно сказала она.

Он, как загипнотизированный, вошёл в тесную кухоньку. Между электроплиткой, столиком и постелью было ровно столько места, что они могли только стоять рядом. И тогда они стали долго и мучительно целоваться. Она была чуть выше его ростом, и всё тело его вытянулось в струну, наполнилось напряженной, сладкой мукой.

Он чувствовал, что совершает ужасную ошибку, грех; и в то же время он испытывал эйфорический восторг, наслаждение от своего неожиданного и чудесного падения. Он слышал эгоистичную, алчную жадность её гибкого крепкого тела, она долго его томила, капризничала, пока, наконец, он с невозможной для него грубостью и истерическим исступлением не набросился на неё и не добился, наконец, торжествуя и ненавидя, последней близости.

Разгорячённые, они лежали рядом. Постель пахла Максимом – его спортивным, мускулистым телом. Света тихонько смеялась – наверное, Любарев ей казался агрессивным котёнком. А у него из глаз бежали слёзы облегчения – он чувствовал себя вором, которого не поймали, путником, упавшим в пропасть и чудесно спасённым.

Врач походил на огородника, который осматривает плоды, чтобы определить «спелые – зелёные», или на мангальщика, ворочающего угли под зарумянившимся шашлыком. С холодным ужасом Любарев понял, что здесь он непременно умрёт, если не вырвется из лап вежливо-учтивого доктора Геббельса.

– Бухенвальд, – шептал он, лежа под капельницей.

Наутро ему стало лучше. Он почувствовал себя почти здоровым. И в этой неожиданной бодрости он вдруг ощутил не вчерашний ужас близкой бездны, а прежнее мужество жителя морского города: «Ну и что, что умру? Не я первый…»

В его первой женщине чудилось что-то мифологическое, сказочно-коварное, овеянное легендами Херсонеса.

Любарев был мальчиком из хорошей семьи: отец – инженер, мать – учительница. Он был не варваром, а эллином, и мечтал покорить мир не животной силой, а культурой и интеллектом.

Зачем этой гедонистке Свете было совращать подростка Любарева? Из озорства? Из женской мести мужскому племени? А может, Любарев ей хоть чуточку нравился?

Он запечатлел свою первую чувственную страсть в романе, который имел успех (относительный, конечно, литература стала уделом избранных). Где теперь коварная Света и что сталось с её крепышом Максимом?! Переживания Любарева переплавили бытовую, в общем-то, историю, в высокую трагедию. Он и сам многое понял, когда, вглядываясь в прошлое, писал эти сцены подростковых метаний, наполненные страстью, желанием и стыдом.

Он приехал вступать в наследство и сгоряча чуть не продал белый материнский домик на Сапёрной улице – с увитой виноградом беседкой, с розовым кустом у порога, с терпким запахом перезрелого инжира, с летними сухими ночами, когда над головой так близко висит Большая Медведица. Но потом он остыл, одумался и договорился с татарином Мехмедом, соседом, что тот присмотрит за домиком в обмен на сдачу его постояльцам в курортный сезон.

Он уезжал от моря огорошенный и будто оглушенный. В чём была суть его жизни? В укреплении родового гнезда, в возведении на месте домика виллы с высокими коваными воротами? Или в чём-то ещё? Он не знал.

Сидение на двух стульях продолжалось. Он должен был добывать хлеб насущный, быть «не хуже других», что ж, в этом тоже просматривалась некая логика. И когда он попадал в компанию крепких, уверенных в себе мужиков, рулящих денежными потоками, он почти готов был отречься от всего эфемерно-идеалистического, неуловимого, что составляло его суть; но потом он оставался наедине с собой и с ужасом понимал, что все эти особняки-джипы-депозиты – муть, что всё, сделанное для себя, не имеет смысла; оно, то, что для себя, должно появляться как бы ниоткуда, из работы для других, а литература, да, она, конечно, была для всех.

Но это его убеждение подавляющим большинством воспринималось как блажь, как болезнь (нормальные люди вертели пальцами у виска) или как никчемное занятие неудачника, возомнившего о себе невесть что. Тогда Любарев переставал верить в себя – против общественного мнения, т. е. народа, не попрёшь, он впадал в мизантропию, белый свет становился немил. До тех пор, пока – по словечку, по абзацу – он не возвращался к заветным писаниям.

И был момент, когда жизнь его приобрела ещё одно стыдное, тяжелое, двойное дно – в 16 лет заболел шизофренией сын. В периоды обострений Борис становился буйнопомешанным. Были и жестокие санитары, и психлечебницы, и доктор со зловещей фамилией Черносвитов, который доил Любарева несколько лет, обещая чудесное исцеление. Нет, ничего не помогло. Только официальная медицина давала небольшие просветы в болезненных состояниях. За что, спрашивается, Боре такие испытания?

Любарев жил в чужом городе, с чужой, в сущности, женщиной, которая по документам была его женой, с несчастным больным сыном, к которому иногда Любарев испытывал чувство ненависти – и жутко потом каялся; потому что Боря мешал, мешал ему!

Так, может, Любареву надо было бросить творчество?! Если всё – против? К чему эта война с судьбой?

Получив заказ, Любарев погружался в проектирование, с наслаждением решал математические задачки, мозг его работал весело и нагружено, как мотор, который нёс машину в гору. В конце плодотворного дня он испытывал законное чувство довольства, и тогда он спрашивал себя: почему бы ему не утешиться долей толкового инженера, вполне благородной и уважаемой профессией, дарящей общественную «стабильность»? Почему его несёт куда-то дальше, в незнаемое?! Каждый шаг в сочинительстве был мучителен, будто он шагал по гвоздям; хотя, возможно, этот путь был ошибочен или просто банален; каждый глубинный поход обещал скорее позор и забвение, чем славу и почести, и всё равно он, таясь, писал, просиживая дни напролёт в библиотеке; писал свой жизненный дневник – изрядно приукрашенный. Не потому, что он боялся «реализма» или правды. Нет, он хотел сочинить ту жизнь, которую мог бы прожить, если бы у него хватило сил, воли и ума.

Иногда его кидало в подражание, и, чуя заёмные интонации, он с холодным мужеством уничтожал написанное. Стоило же ему начать сочинять по-своему, проза выходила скучной или пошлой. Не хватало таланта. Что ж, он верил, что дар можно – хотя бы частично – возместить трудолюбием и усердием.

В материнском домике висела чеканка на стене – девушка-горянка несла кувшин на плече; а ещё он всматривался в небольшой этюд – подарок местного художника, ученика матери. На картоне, грубо, но старательно, была изображена охотничья собака – вислоухий сеттер с раскрытой пастью, розовым языком.

Каким спокойствием и объяснимостью веяло от этих стен!.. В распахнутые окна было слышно, как в соседнем дворе осипший тенор, молодой петух, пробовал голос – «ку-ка-ре-ку». Получалось вымученно, обречённо.

«Вот так же и мои писания», – усмехался Любарев. Но петух не сдавался, всё разрабатывал и разрабатывал голос – такой в нём был задор и жажда жизни.

Борис Жуковский, странный молодой человек, «маньяк от литературы», с мощной гривой волос, с красивым, чуть удлиненным, «лошадиным» лицом, высокий, голенастый, с аристократически тонкими запястьями и лодыжками, бывший студент филфака (учение он бросил после первого курса, убедившись, что ему только «портят вкус» за его же деньги) остановился у книжного лотка «Всё по сорок».

Боря с увлечением рылся в развале. Он промышлял на жизнь журналистикой и производством немудрящих сайтов для маленьких фирмочек. Кое-какие деньжонки водились. Впрочем, он не собирался ничего покупать – план чтения у него был расписан на несколько месяцев вперед. Но, будучи завзятым библиофилом, он не мог отказать себе в удовольствии порыться в книгах.

Жуковский с азартом кладоискателя погрузился в развал. Без нагрузки он всё-таки не ушел – зацепил сборник некоего Любарева, писателя искреннего и наивного.

Любарев, так жаждавшей своей первой книги, наконец-то обаял издателя (это стоило ему многих походов в ресторан, кутежей с коньяком и дорогими закусками, разговоров «за жизнь» и пр.). Теперь тираж скорбными пачками – «гробиками» – лежал у него в гараже. В магазины книгу брали плохо. Издатель дулся, хотя палец о палец не ударил для продвижения.

Грёзы Любарева, что книгу будут покупать, обсуждать, что общественное внимание хотя бы на время сфокусируется на его труде (как ему казалось – не рядовом), постепенно растаяли. От литературы ждали развлечения и досуга, а вовсе не поисков смыслов бытия.

Не прельстились его сюжетами и киношники – проза им не нужна, «сами сочиняем».

Любарев приехал к матери, медленно отходил от полученного удара. На четвёртый день купания, хождения по берегу, лежания на камнях он вдруг почувствовал тягу к письму. Он открыл общую тетрадку «с замыслами», куда отрывочно, эскизно, он заносил мысли, идеи и сюжеты, и ахнул: сколько ж тут добра! Так, наверное, хозяин, поднявшись на чердак и увидев милые когда-то сердцу вещи, тоже радуется забытому сокровищу – самовару с распаянным краном или детской кроватке с проваленным дном… Можно, можно ещё попить чайку или родить ребёнка… По крайней мере, теоретически.

Любарев, листая тетрадь, ощутил прилив нежности к никчемному занятию, погубившему его жизнь – нет, не надо ни денег, ни признания, ни славы. Ему нужно только время, чтобы осуществить задуманное. Пусть эту прозу выбросят в мусоропровод на следующий день после его смерти, но зато он сумеет выразить себя, как, допустим, выражает себя картиной художник, а композитор – симфонией.

Терпкий запах сохнущего винограда «Изабелла», безмолвие, периодически нарушаемое гудением холодильника «Донбасс», да грусть по навсегда ушедшей юности сопровождали его в этот приезд к матери. Одна она его любила и жалела – бескорыстно, нежно и понимающе.

Костя Белоглазов был младше Любарева, но постоянная пьянка его состарила и он походил на доброго дедушку из советских мультфильмов – лысый, с носом «башмачком» и мудрым прищуром выцветших глазок. У Кости – большие рабочие руки, мощная шея в расстегнутом вороте рубахи (он не признавал костюмов и галстуков – «нам, пролетариям, это ни к чему»), и трезвый, несмотря на то что три дня в неделю он пил не просыхая, взгляд на жизнь.

Любарев сошелся с Костей на почве любви к литературе. Белоглазов писал много, легко и занимательно, это была крепкая проза, сдобренная ненатужным юмором и виртуозной детализацией. От впадения в заурядность Костю спасало то, что он в молодости был художником и обладал прекрасной, фотографической памятью, которую не смог пошатнуть даже алкоголь. Его внутренняя оптика оригинально преломляла жизнь: Белоглазов не заморачивался с сюжетами и прототипами, он последовательно описывал весь родственный куст, включая двоюродных и троюродных братьев и сестёр, жен (их было три), наиболее запавших в душу любовниц, муз (т. е. женщин, к которым он питал платоническое чувство), собак (когда-то он увлекался охотой), соседей по коммуналке, собутыльников, художников, попутчиков по трамваю и пр. Из незначительной детали – найденной в ящике сломанной броши, он легко, не заморачиваясь, выдувал целую повесть (это был любимый формат) и, поставив точку, обычно ничего не правил.

Писание, впрочем, и для него было мукой, в том смысле, что на протяжении всей работы, допустим, двух месяцев, он не брал в рот спиртного. «Чтобы не потерять нить», – объяснял он Любареву технологию. Т. е. найденная брошь являлась как бы кончиком нити, которую он «тянул» из глубин небытия, ткал из неё волшебный ковёр-самолёт, переносящий в счастливое прошлое.

Закончив повесть, Костя, разумеется, расслаблялся и напивался в стельку, дабы снять стресс от перенесенной каторги.

Костя свёл Любарева со столичной литбогемой, и новичок даже попробовал «зашибать» наравне со старожилами, но вскоре сошел с дистанции, убедившись, что тут ему точно первенство не грозит. Да и никакого толку от посиделок не было, кроме наречения себя гениями, пьяных слёз и братания.

Но Белоглазов всё-таки отличался от этой спитой клаки. Он был добрым малым, и первым похвалил Любарева за книгу (другие завсегдатаи застолий, поди, и не открыли её), сделав, между прочим, несколько дельных замечаний.

Любареву творческий метод Кости не нравился. Он видел в его бытовщине слишком простой путь, на который сам не отваживался. Любарев хотел мыслить вечными категориями и описывать эпохи и драмы народов, а не внутреннюю пустоту миленькой Любочки-юбочки.

Они спорили с Костей до хрипоты. «Рассудочность убивает художественность, баранья твоя голова!» – восклицал Белоглазов; «да все эти свадьбы-разводы-свидания-квартирные вопросы запечатлены тысячу раз и никому не интересны, это всё равно, что натюрморт с сиренью – мило, но не ново»; «переученный философией инженер, неужели ты не понимаешь, что каждая человеческая судьба – уже произведение искусства, что из бытовых повторов и рождается жизнь?»; «традиция продуктивна, но надо идти вперед, создавать новые миры»; «чтобы открывать новое, не надо много думать, надо просто родиться Толстым, Чеховым или Платоновым…».

Чем больше они спорили, тем радикальней расходились их взгляды на творчество и тем сильней крепла их личная дружба. Разругавшись в пух и прах, наутро они жалели о ссоре и одномоментно хватались за телефон. Линия была занята – в этот миг они звонили друг другу. Так бывало не раз, трогательные совпадения душевных движений примиряли их лучше всяких слов. Их отношения были наполнены иронией, рыцарством и братской любовью. Это была настоящая мужская дружба, та самая, которую прежде описывали в героических романах, ставшая в нынешней жизни исключительной редкостью.

Повести Белоглазова не пользовались успехом. Он сдавал оставшуюся от родителей «однушку», на это и жил. Раз в год, скопив деньжат, Костя издавал толстый том новых произведений, раздаривал сборник друзьям. В магазинах книги покупали плохо. Белоглазов подсчитал, что продажи покрывают только треть расходов. Публикации в периодике тоже случались, но они лишь тешили самолюбие – о гонорарах речи не было.

Любарев, наблюдая за мытарствами Кости, высказал идею, что печататься надо в коммерческих издательствах, что нужно «пробиваться в нишу».

– Дурачок, зачем тебе это? – остужал его пыл приятель. – Я пишу, что хочу, без указок безграмотных менеджеров по продажам. Тебе случалось видеть самонадеянных девочек с купленными дипломами, изображающих из себя бизнес-леди?!

– Мы, Костя, не гении, – спорил Любарев, – а в коммерческом формате есть преимущества. Продавцы книг лучше, чем философы, понимают потребности масс, они – диагносты. А писатели – это врачи, которые выписывают рецепты.

– Ага, в виде постельных сцен и мордобоя, – ущучивал его Костя. – Плевать мне на этих «диагностов» – им надо людям втюхать то, что самим досталось по дешёвке – писания литнегров. Нет, брат, по буржуинским точкам я не ходок.

Всё так же зелёной свечой горел над Сапёрной улицей пирамидальный тополь, невысокий штакетник у двора выцвел и приуныл, калитку перекосили дожди и ветры. Во дворе пахло виноградом, несобранные гроздья сохли на лозе, сухие листья устилали дворик, придавая ему сиротливый и брошенный вид.

Лишь отважная, одинокая роза, символ любви, призывно цвела у порога, как напоминание о навсегда ушедших временах. «Неужели и моя жизнь прошла?» – мысленно ахнул Любарев.

Вечером он жарил во дворе на самодельном мангальчике мясо, пил терпкое красное вино прямо из бутылки, смотрел на близкий ковш Большой Медведицы и беззвучно плакал, радуясь и этим слезам, и своему одиночеству, и вину, и мясу, и тому, что мать умерла тихо, без мучений и тяжких страданий, что она прожила большую и красивую жизнь и что он, как мог, ограждал её от горя и бед. Любарев, чутко уловив, что матери не легла на сердце его жена, приезжал домой один или с Борькой, а когда сын заболел – только один. Он никогда не жаловался, не рассказывал о бедах, не хвалился успехами, но свою первую книгу он, конечно, матери привёз.

Любарев дарил сборник, стесняясь и терзаясь. Так, наверное, переживают грешники, идущие к первой исповеди – было что-то мучительно-стыдное в его книге. Но мать не осудила его, не посмеялась, не упрекнула, она смотрела на него с уважительным удивлением и, пожалуй, с сочувствием. Она жалела его!

Здесь, в маленьком уютном домике на Сапёрной улице, его всегда ждали, так, как не ждали нигде, никогда – и Любареву было стыдно, что в своей душе он не вырастил такую же розу, что цвела у его родного порога – отчаянно-красивую, беззащитную, стойкую. Да, он любил эту каменистую желтую землю, любил грозное синее море, любил зелёную свечу тополя у ворот, любил жизнь, но ему не хватало трудолюбивой самоотверженности в этой любви, такой, какая была у его матери.

Борис Жуковский поселился в крошечном одноместном номере в центре города. Из экономии он взял поздний рейс, самолёт вылетал из Москвы ночью. Теперь его голова гудела от бессонницы и смены часовых поясов. Он наспех принял душ, сбросил с постели покрывало и с наслаждением вытянулся на чистой простыне. «Такое чувство, что я сам отмахал крылами от Москвы до Улан-Удэ», – усмехнулся Боря. Жуковский завернулся в плотный накрахмаленный пододеяльник, солнце заглядывало в отверстие между шторами, но встать и задёрнуть их у него не было сил. Через секунду он провалился в глубокий и тёмный сон.

Его разбудил не выключенный мобильник – телефон громко пел «Ledi in red», извещая о полученном сообщении.

– У-у-у! – взвыл Жуковский и, не открывая глаз, нашарил на полу мобильник. Он поднёс телефон к лицу, нажал на нужную кнопку. Экран вспыхнул. «Сегодня в 11 часов дня в онкоцентре на Каширке после тяжелой болезни скончался Юрий Любарев. Похороны состоятся завтра».

Боря вытаращил глаза и резко сел в кровати. Он прочёл полученное сообщение ещё пару раз. Что бы это значило?! Ну да, вчера он купил книжку некоего Любарева на развале «Всё по сорок». И что? Почему Любарев умер? Почему именно Боре пришло это зловещее сообщение? Бред! Мистика какая-то. Боря, сварливо ворча: «А сообщение о смерти Путина вы мне не пришлёте?» – выключил телефон и «вырубился», заснув здоровым и крепким сном молодого человека с чистой совестью.

Между тем в доставке этой скорбной вести не было ничего мистического – жена Любарева сделала массовую рассылку по всем номерам, оказавшимся в телефоне умершего. (Так что о смерти писателя узнал и стоматолог Бойков, и глава жилищного кооператива Уразова, и таксист Григорий, и ещё множество совершенно постороннего литературе народа.)

В том, что в этом списке оказался Боря, не было случайности – Любарев сразу отметил среди критиков новое лицо – лихого филолога-недоучку Жуковского, смело крушащего дутые авторитеты. Если бы не болезнь, Любарев обязательно встретился с Борей, он уже и телефон его добыл…

«А был ли в моей жизни замысел, смысл? И как его угадать?»

С обречённым бесстрашием Любарев вспоминал прошлое. Почему-то в памяти настойчиво всплывало не хорошее, а стыдное. Оно обрастало всё новыми подробностями, и Любарев уже не знал, как от него избавиться.

Жена горестно прибиралась в больничной тумбочке, её красивые длинные пальцы подрагивали. Он вдруг вспомнил (без прежней ненависти, почти спокойно), как узнал о её измене – «добрые люди» сказали. Все, оказывается, кроме него, давно были в курсе, что он – «рогатый». Любарева тогда захватила волна беспредельного бешенства, и он рывком распахнул балконную дверь, чтобы разбежаться и выброситься к черту с 9-го этажа!

И в этот отчаянный миг позвонил Костя – он просто медиум, его чуткий друг! Белоглазов с первой секунды понял, что что-то случилось, всё вытащил из него, и висел на трубке до тех пор, пока не сгладил у Любарева самоубийственный порыв. Но Жанна нанесла ему нокаутирующий удар, что называется, «под дых». Туда, где впоследствии развилась у него раковая опухоль.

Он давно её простил и разлюбил, совершенно к ней оравнодушился, и, видя сейчас её виноватое лицо, ему стало жаль эту несчастную, блудливую женщину, прожившую ещё более никчемную жизнь, чем его собственная.

Жанна, тревожась и сбиваясь, говорила, что добилась направления, что его отсюда переведут, что профессор завтра посмотрит и будет консилиум…

Он почувствовал, что это – настоящие хлопоты, что она бьётся за его жизнь, и в лице её, которое со времени измены словно было задёрнуто лживой и глупой маской, вдруг проступило что-то страдающее и милосердное. Новое выражение – суеверного страха – мелькало в её потускневших от бессонницы глазах. «Да ей ведь ещё лучше, если я умру, – отстранённо подумал Любарев. – Свободней будет». По-житейски это было правильно, логично, но он чувствовал, что не прав – Жанна поняла что-то такое, чего он ещё не понял, что-то она пережила… И он застонал – от душевной боли: как же всё-таки глупо, изломано и неправильно они прожили!

– Больно? – Она встревожилась, на лице обозначилось участливое страдание.

– Нет, ничего.

«Лучше бы я тогда в окно выбросился, – вдруг подумал он с отчаянием. – Зря ты, Костя, меня тогда вытащил!»

И всё-таки он пытался быть мужественным перед лицом смерти: «Жанна, видишь ли, нанесла удар под дых, раковая опухоль… Бред. А Борис в кого уродился сумасшедшим?! В меня?»

Мысли о сыне изводили его, забирали последние силы. Он отвернулся к стене, зарылся лицом в одеяло, чтобы не видно было его слёз.

Жанна тихо ушла. Медсестра вколола обезболивающее.

«Если бы я правильно жил, мне не страшно было бы умирать». – Ниточка сознания пробивалась сквозь наркотический полумрак. «Чего мне не хватило? Воли? Ума? Мужества? Таланта? Доброты? Веры?»

Через год в книжном магазине «Москва» Боря увидел новую книжку Любарева. «Пёстренько, живенько!» – Он повертел сборник в руках. На последней обложке красовались фразы из Бориной статьи.

Жуковский стал листать книжку. Наследники не особо церемонились с волей покойного – он увидел переименованную повесть, ещё у одной вещи безжалостно обрублен финал. «Автор с того света редактирует, что ли?!» – ухмыльнулся Боря.

И всё же главные слова, строй мысли, пусть и в куцем виде, уцелели в сборнике, вышедшем, наконец-то, как и мечтал Любарев, в коммерческом издательстве.

Боря невольно задержался на одной из страниц, погружаясь в любаревскую прозу, где страдали, любили, изменяли и каялись маленькие люди, изо всех сил стремящиеся стать большими. Боря видел, как цветёт в приморском дворике одинокая роза на высокой ножке, как плывёт в синем небе зелёная мачта пирамидального тополя, как игриво плещет лазурная волна, ударяясь о неласковые, лобастые камни, похожие на голову Зевса…

Увлечённый, он простоял с книгой больше часа, не замечая редких покупателей (неторговое время – утро трудового понедельника). Наконец, он дошел до финала повести, и, вздохнув, поставил книгу на полку.

– Нравится? – решила пококетничать с ним Люсенька. У юной продавщицы – тонкий стан, русалочьи волосы пепельного цвета и прописка в Ростове-на-Дону – она приехала покорять Москву.

Книг Люсенька по своей воле никогда не читала и к библиофилам относилась с презрением, как к людям убогим, больным на голову! Но импозантный Боря заинтриговал её своей серьёзностью.

– Можно перечитывать. – Жуковского расслабила, размягчила любаревская проза, и он снизошел до ответа. (Женщин он презирал, считая их существами неразвитыми и ограниченными от природы.)

Боря удостоил Люсеньку вежливого взгляда, и это была роковая ошибка! Началась новая полоса его жизни, в которой, если честно, книги не помогали, а только мешали…

Невеста с приданым

Коля Курников страшно не любил рынки и магазины. И всегда перед выездом за покупками предупреждал Клавдию: «Будешь долго ходить – уеду!» Хотя это было бесполезно – предупреждать. Клава всё делала по-своему, она никого не слушала, кроме «внутреннего голоса». Тем более, Колю. Тридцать лет прожили – дня не было, чтобы не погрызлись, не «покусали» друг друга. У Клавы, как у Мао Цзэдуна, всегда в голове собственный план, непознаваемый в принципе.

Хотя, что умного может придумать баба?! Как спустить деньги, которые Коля заработал? Это да, тут ей равных не было. Сколько, оказывается, есть на свете штуковин, без которых невозможно прожить! По мнению Клавы, конечно. Коля, например, даже не подозревал о существовании «аппарата для завивки ресниц» или «контейнера для мойки зелени», и, тем более, о нужности этой дребедени в доме.

С такими привычными мыслями Курников, тяжко, как при подъеме на высокую гору, вздыхая, вёз жену по колдобинам нечищеной дороги на предновогодний базар в Кипряны. Ясно, что день будет убит безвозвратно, потому как перечень покупок, составленный Клавой, включал тридцать восемь позиций, от домашней ветчины из индейки до ёлочных игрушек редкой расцветки, которые, по замыслу супруги, должны были принести удачу семье в наступающем году.

Кое-как найдя на задворках место для парковки («всё жалуются, что плохо живут, а машин за какие шиши накупили?» – ворчал Коля), супруги двинулись к торговым площадкам. Вообще Клавдия обычно оставляла мужа на месте, но нынче, видя его насупленный вид и чувствуя внутреннее кипение («ещё и правда уедет!»), Клавдия решила держать ситуацию под контролем, и завлекала Колю с собой, обещая покончить с делами быстро:

– Пошли, поможешь мне сумки нести! Оббежим все точки, и – домой, мне ещё коржи печь.

Народу клубилось видимо-невидимо. Люди хватали всё подряд, с запасом на выходные: от хурмы до мороженой рыбы, от раскормленных «синтетических» кур до конфет и мандаринов. Любой каприз – за ваши деньги! Главное лишнего не набрать, не поддаться ажиотажу.

И тут, надо же, Клавдия нос к носу столкнулась с супругами Кретовыми (Коля всегда шел от жены поодаль, такая у него тактика – не лезть на глаза). Встреча произошла у киоска «Весёлый бройлер», где все страждущие запасаются дешевой, якобы экологически чистой, курятиной.

– Маруся! Петя! Здравствуйте! С Наступающим! – вскричала Клава с искусственным одушевлением.

Клавдия уже несколько раз побывала за границей и там набралась цивилизованных манер – всегда излучать оптимизм, особенно в мимолетных встречах, которые ни к чему не обязывают. И сейчас Коля в очередной раз увидел европейский обычай в действии.

Кретовы дружно ответили Клаве на приветствие и тоже поздравили с Новым годом, но Коля сразу заметил, что вид у супругов погасший, опустошенный. У Пети – плечи опущены, дублёнка на нём висит, будто с чужого плеча – так исхудал. А Маруся (кстати, одноклассница Колина, они вместе десятилетку заканчивали) глазами туда-сюда зыркает, будто опасается чего. На голове сиреневый берет нахлобучен, скошенный на одну сторону.

«Прямо спецназ, а не баба», – ухмыльнулся про себя Коля, подходя к Кретовым и неспешно здороваясь. «Клавдия смотрится куда женственней», – и Коля в очередной раз похвалил себя за правильный жизненный выбор.

Местный этикет предполагал ещё несколько ходовых вопросов – перед тем, как разойтись.

– Ну как вы там? – завела привычную песню Маруся. – Как Сонечка ваша?

– Да ничего, – отвечала по накатанной Клавдия, лучезарно улыбаясь. – Уехала в Москву, квартиру купила, работа есть. Замуж не собирается, – тут Клавдия невольно дала слабину, голос её пошёл вниз – личная неустроенность дочери весьма и весьма её тревожила.

– Делать там нечего! – вдруг взвилась Маруся. – И, правильно, что не выходит!

– Маша, не надо, – попытался утихомирить её супруг. – Сколько можно, я тебя умоляю!

Курниковы недоумённо переглянулись. Своим правдивым ответом Клавдия явно задела нечто болезненное в бытии Кретовых.

– Да как же замуж не выходить?! – сказала Клава, чтобы заполнить паузу. – Охота нам с Колей внуков понянчить на старости лет. У Жени вашего кто-то родился?

Маруся аж побелела, губы у неё затряслись:

– Ты зачем такое говоришь?!

Видя перемену в лице собеседницы, Клава залепетала:

– Извини, я, может, чем-то тебя обидела?..

– Брешешь ведь, – с тяжелым сомнением выговорила Маруся. – Про Кретовых все знают! Все Кипряны, абсолютно.

– Понятия не имею! – вскричала Клава. – Коля, ты что-то слышал?

Курников отрицательно мотнул большой головой. Совесть его была абсолютно чиста – Коля питался только телевизионными новостями. Все кипрянские сплетни и склоки проходили мимо – не его уровень.

– Тогда я тебе расскажу!.. – с жаром выдохнула Маруся.

– Не надо, Маша, прошу, – попытался удержать её супруг. В голосе его было столько страдания, как будто он только что узнал про онкологический диагноз.

– Петя, отойди! – решительно сказала Маруся. – Тебе это слушать нельзя, и так сахар повышенный. Отойди в сторону, идите с Колей покурите возле ларька, я тебе разрешаю одну сигарету ради праздника. Видишь, люди вообще ничего не знают!.. Им могут про нас что-то нехорошее наплести. Сейчас, Клава, я тебе расскажу про этих курв! – И Маруся, решительно поправив съехавший на бок берет, сделала глубокий, как перед длительным нырком в воду, вдох. – Ты знаешь, откуда мы сейчас с Петей идём?

Клавдия, разумеется, не знала.

– Из суда! За колёса судились, за зимнюю резину!

– Авария, что ли, какая? Въехали в кого? – ужаснулась Клава. – А кто за рулём был?

– Ага, авария, – горько выговорила Маруся. – Вот ты подумай: в году двенадцать месяцев, а у нас уже семь судов со сватами прошло! Им деньги девать некуда, для них забава – нанимают адвоката, и – вперёд. А мы ходим оплёванные с ног до головы. Сначала они с нами за алименты судились, потом – за подарки, кто сколько надарил, видеосъемку свадьбы два заседания просматривали; потом они высудили, чтобы Женька дополнительно обеспечивал Лёлю, пока ребенку семь лет не исполнится. Якобы эта кобыла с дитём будет сидеть.

– Подожди, – до Клавдии стало доходить. – Так что, твои молодые развелись, что ли?! Такая свадьба богатая – на все Кипряны прогремела! Они ж в Краснодар уехали?

– Да, уехали! А мы в долги влезли страшные, чтобы купить им квартиру в «долине нищих», до сих пор из одного кредита в другой ныряем! Женя дежурства ночные брал, на любые подработки соглашался, чтобы соответствовать запросам их величеств. Тянулся, бедняга, из последних сил… Клава, – Маруся приблизилась к собеседнице вплотную и стала вещать пристально и тихо, глядя в глаза, как на сеансе гипноза, – ты прекрасно знаешь, мы – голодранцы, но мы – Женю девять лет учили! А они – дипломы за деньги покупали. Женя на одни пятерки и в школе шел, и в университете, и в аспирантуре! Ты же знаешь сыночка моего?..

Клавдия, смятая натиском собеседницы, испуганно кивнула. Женя действительно парень башковитый и видный. Лицом – в Марусю, а она в юности была красавица, и, кстати, всерьёз нацеливалась выйти замуж за её Колю («но он другую дуру нашёл», – самокритично оценивала Клавдия свой тогдашний жизненный выбор).

А на Женю – посмотреть и то радость: лицо – «кровь с молоком», глаза синие, кудри каштановые – хоть картину добра молодца с него пиши. А ста́тью он пошёл в Петю – стройный, широкоплечий. Куда там парень: один раз увидишь, три ночи сниться будет.

– Марусь, – доверительно спросила Клава, – ну а чего Женя выбрал эту Лёлю? Она ж страшная, как атомная война. Что он в ней нашёл?..

– Да они ему проходу не давали, эти Жовтиковы, – взвилась Маруся. – У нас же с ними дворы напротив. И всё их богатение у меня на глазах проходило. Когда автоколонну акционировали, сват хапнул экскаваторы и стал в аренду технику сдавать. Красота! Сиди, поплёвывай, деньги сами в руки идут. А Пете моему от автоколонны достались только радикулит и сахарный диабет!

И вот мы, нищеброды, с детства Жене внушали: учись, учись, сынок. А Жовтиковы Лёле диплом юриста купили – она на учёбу вообще не способная. Мало того, что дура, так ещё и страшная. Ни кожи ни рожи! Разве она моему Жене пара?!

– Да как же они сошлись? – гнула свою линию Клавдия.

– А так! Женю они взяли в оборот, стали ему горы золотые обещать. Может, и «присушили» даже, колдовку или экстрасенса нанимали. С них станется, я ничему не удивлюсь. Женя так не хотел её брать!.. Как чувствовал, что скандалом дело кончится. А они ему насулили и то, и сё, и пятое, и десятое; и загранпоездку в Лондон оплатили (он с докладом на конференции выступал), и не знали, куда его посадить и чем его накормить. Во что было!

– Они сколько прожили?

– Год и три месяца. И сначала, знаешь, всё неплохо шло. До того, как дитё родилось. А как Лёля вышла из роддома, как пришла в себя, так начала Женю травить и шпынять. «Мало денег! Не обеспечиваешь! Жену не почитаешь!»

Женя, когда эти наезды начались, сначала подумал, что это у Лёли что-то нервное, послеродовой стресс. Ну, приехали они к сватам, а тут то же самое. Задача – изжить его из семьи.

– Зачем?!

– А у них свой расчёт – битва за генофонд. Они как рассуждают: купили за деньги гены (красивого мужа своей дочурке), дитё родилось здоровое, симпатичное, мы теперь его сами воспитаем. Зачем нам ещё кого-то кормить?!

– То есть они Женю брали как бы «на племя»?!

– Ну да. Кровь обновить. А когда Женя задачу выполнил, он не нужен. Я их вмиг раскусила.

Наступила пауза.

– Подожди, Маруся, – засомневалась Клавдия. – Что-то не сходится! А зачем сваты с вами судятся? Если у них денег навалом?

Маруся вздохнула:

– Клава! Ты не знаешь этих людей и никогда не поймёшь их раскладов. А я с ними семь судов прошла! Сужусь от имени Жени, он мне доверенность выдал. Ну пойми, если Жовтиковы за зимнюю резину на машине собачатся (якобы колеса куплены за Лёлины деньги, хотя она ни одного дня в жизни не работала!), то ясно, что они нацелились бывшего зятя сделать врагом. Их задача – полностью отбить Женю от семьи.

Я ему говорю: «Женя, дитё хоть твоё? Может, и дитё не твоё, они тобой чужой грех покрывают?»

– А он?! – ахнула Клавдия.

– Плечами пожал, говорит: да вроде моё, внешне похоже.

– И где он теперь?

– Квартиру ей оставил, сам сидит в общежитии, смотрит в микроскоп на блох – он же биолог! Ему диссертацию защищать скоро. Зарплата копеечная, и то из неё алименты вычитают.

Вот так вот мы сына удачно женили, на невесте с приданым! А теперь ни ему, ни нам покоя нет. Живём с Жовтиковыми напротив, так дня не проходит, чтобы они нас не поносили. Вся улица потешается. И вот, Клава, твоё мнение, как свежего человека, что нам делать?!

– Ну, не знаю. – Клавдия растерялась. И тут же нашлась: – Генофонд надо сохранить! Здоровье беречь! Видишь, какая охота у богатых за красивыми и умными.

– Это да, – вздохнула Маруся. – Я теперь Жене говорю: сынок, плюнь ты на Жовтиковых, забудь, как страшный сон. Ты – мужик, тебе жениться можно в любой момент до восьмидесяти. Никогда не опоздаешь.

…Всю дорогу домой Клавдия так и этак комментировала услышанную от Кретовой историю. Коля же, ведя машину, только гмыкал, хмыкал, иногда говорил «да», иногда – «нет». В этой истории, если честно, самым умным он считал себя, но именно поэтому Курников благоразумно помалкивал, давая Клавдии возможность выговориться и насладиться личной жизненной мудростью.

Старые и молодые

Молодость моя кончилась, старость – не наступила… До старости, до немощи, до бессилия и жалкой дрожи рук, кажется, было ещё очень далеко. Но и молодость – когда не надо думать о стройности тела, густоте волос, блеске глаз, морщинках – пока не очень ясных – прошла. Молодости всё прощалось – наивность, глупость, бедность, «ошибки» – иногда, впрочем, роковые. Но в юности есть запас сил, зов природы, особое очарование чистоты, свежести, которое пробивается даже через намеренное уродство, каким испытывают свои тела молодые, выбривая затылки, раскрашивая кожу татуировкой и протыкая носы и пупки металлическими колечками. Природа до времени всё терпит: пока идут часы юности, тела гибки и ловки, нездоровье уныло бродит за горизонтом жизни, и время тратится беспощадно и щедро: молодые утешают себя тем, что старости у них не будет. Следует дожить до 25 лет, ну, самое большее, до 30-ти…

В таких же самообманах и суете подкатила ко мне зрелость. Я много работала, в зеркало смотрела эпизодически, вела себя по укоренившейся привычке, а на некоторые изумлённо-косые взгляды не обращала внимания – мне было некогда!

Но наступил день, когда я вдруг ощутила в себе пустоту и разлаженность жизни. Плавного перехода не вышло – зрелый или зреющий человек отличается от юного так же, как зелёное яблочко от яблоневого цвета. И тут я заметалась, забегала: плод моей жизни виделся теперь малым, ничтожным, не обещающим в старости крепкого, надежного семени; дело тут, конечно, было прежде всего в детях (ребёнок у меня рос один); и теперь я не находила себе никаких оправданий в таком моем скудном материнстве. Я переживала глубочайшую, может быть, почти физиологическую обиду на себя, и никакие практические соображения (тяготы семейной жизни, например) мятущейся душой не брались в расчет. Кажется, жила я ничего: у меня была семья, крыша над головой, работа; но я вдруг забегала, заметалась, закручинилась: если делить жизнь на три периода – юность-зрелость-старость, то первый «раунд» мной явно был «проигран», а как набрать «очки» во втором, я не знала. В сущности, я утеряла смысл жизни; я утеряла (или вовсе не приобрела) то, для чего должен жить зрелый человек, и из-за постоянных, хотя и не вполне ясных раздумий на эту тему мне казалось, что и весь мир зашёл в тупик, что не сегодня-завтра начнется конец света.

Своим унылым видом и мрачным настроением я, кажется, так измучила домашних, что когда сказала, что мне надо куда-то поехать, чтоб отвлечься, слова эти были выслушаны не только без ожидаемого брюзжанья, но даже с некоторым внутренним ликованием: «Езжай, езжай, ужо мы тут…» Слава богу, мир не мной начался и не мной закончится… И лучше бы, конечно, мне меньше думать и больше делать, но это чувство – ясного, радостного, незамутненного восприятия мира на тот жизненный момент меня покинуло и, казалось, безвозвратно.

Я поселилась в провинциальной гостинице маленького городка; городишко был известен тем, что располагался на берегу красивой, чистой реки. Плаванье и пляжные радости меня, впрочем, быстро утомляли, и я без цели шаталась по коротеньким уличкам, иногда заходила перекусить в одно из трех местных кафе, читала книги и газеты, и по-прежнему каждый час знала, что живу неправильно и бестолково.

Как-то раз, томясь собой и чуть не плача от этого, я дожидалась единственного городского автобуса. На остановке собрались старые люди: крупный старик в носках дикой расцветки (кубики желтого и красного), в зелёном, офицерского сукна, обмундировании, явно с чужого плеча; другой старик, в коричневом костюме, стильно покореженном стирками, очки у него держались на резинке, протянутой через затылок, а ботинки были так карикатурно стоптаны, будто он взял их в цирке. Тут же ожидали автобуса и три дамы из эпохи старости. Одна – я её мысленно назвала «невестой» – в фиолетовом платье, в серых колготках и туфельках-лодочках, сношенных до крайности. На пальце блестело колечко, подобие серебра. И волосы в серебре, собранные в скромную прическу, сумка в руке – тоже фиолетовая (а крупный старик держал нелепую черную сумку в крупный белый горох). Вторая женщина была чуть помоложе, может быть, лет шестидесяти, в кримпленовом платье – по черному полю красный мак; сшито оно было ещё по той, 20-летней давности, фигуре. На ней были страшные, вишневого цвета башмаки, наподобие тех, в которых танцуют артисты фольклорных ансамблей. Третья же старуха была в болоньевом, грязно-зеленом плаще, кое-где, прямо через верх, зашитого черной ниткой, а ещё – резиновые боты, тряпичная сумчонка… Но лицо у неё было хорошее – чистое, выношенное, открытое, без замкнутости у «невесты» и без дерзкой самоуверенности у «кримплена». И вдруг я почувствовала, как между этими, случайно собранными на остановки людьми, давно уже равнодушными к своему внешнему виду, одежде (кроме, пожалуй, «невесты»), началась какая-то скрытая, слабая, непонятная человеку не их возраста, жизнь «полов».

Тут же я вспомнила шестерых молодых людей, которых видела вчера в «Чародейке» – три пары, парни были доармейского возраста, девушки – ещё школьницы, одна даже не стали пить вино. Это были обычные молодые люди – без шумной глупости, видимо, из хороших семей; разговор их был ни о чем, но и не отвращал пошлыми шутками; для девушек взяли вино в фигурной бутылке, парни заказали водку и пили, надо сказать, без особого удовольствия, скорее, потому, что «так надо». Жизнь у них только начиналась, и неясно было, куда она вырулит… А здесь, на автобусной остановке, жизнь уже была на исходе, она дотекала, как дотекают в тонком ручье последние песчинки песочных часов, и она, в таком небрежении к себе, к своему телу и внешности, казалась бессмысленной.

Молодые люди, напротив, были одеты весьма тщательно, даже парни – в щегольских туфлях, в модных рубашках, в тщательно отутюженных брюках, не говоря уж о девчонках – ох уж эти блузки, рюшки, юбки – строго выверенной по моде длины, фасона; кулончики, цепочки, колечки, ухоженные пальчики, подкрашенные глаза и губы… Все эти ухищрения моды и молодости – зачем?! – думала я. – Чтобы спустя 40 лет встретиться на автобусной остановке, совершенно отрекшись от прошлого и желания кому-нибудь нравится? Я словно вдруг оказалась на границе двух, совершенно несоединимых, миров – старого и молодого; эти миры не смыкались ни в обыденной жизни, ни в моем сознании. Вчерашние школьники гуляли в самом дорогом кафе города, без сверхшика, но всё-таки – салаты, картофель-фри, апельсиновый сок, чтобы сбить крепость спиртного; а старики могли порадоваться лишь льготе в городском автобусе – возили их бесплатно.

Я проехала в одном автобусе со стариками несколько остановок, потом вышла, побрела одна по пыльной, безлюдной улице. Всё это я должна была пережить в своей жизни и обнаружить какую-то радость в старости, а я не находила её даже в зрелости. Вероятно, то, что я чувствовала сейчас, волновало когда-то литературных «лишних людей»; но у Онегина была Татьяна, у Печорина – княжна Мери и Вера, даже Чацкий любил расчетливую Софью. Ныне ж размышлительность поразила слабый пол, а когда в обществе «лишним человеком» становится женщина, пожалуй, да, до конца света не так уж и далеко…

В предпоследний день своего бессмысленного пребывания в этом городке я, перебивая «сплин», зашла на службу в местный храм. Собор при советской власти был, разумеется, закрыт для «культа», но постройки сохранились и теперь храм начали восстанавливать: поставили леса у бедного иконостаса, у стены были аккуратно сложены тонкие металлические трубы.

В соборе тускло горело несколько лампочек, ещё немного света шло из высоких, узких оконец купола, так что темное, приземистое пространство было освещено слабо. Народа собралось достаточно – был храмовый праздник – Бориса и Глеба, так что служило епархиальное духовенство – в торжественных, золотопарчевых ризах, хор был спетым, слаженным, и в этот-то миг – среди женщин в платочках, немногих мужчин, среди всех собравшихся, заметно принарядившихся к празднику, в этот миг наступило полное понимание смысла и движения жизни. И оттого, что оно было полным, единым, цельным, оно вдруг захватило и меня, и я внезапно почувствовала давно утраченную, высокую ясность – поступка, взгляда, мысли. Здесь, в полутемном храме, ничто не раздражало, не тревожило глаза – никакой наряд или одежда, ничья старость, или, напротив, изумительная, молодая красота. В этом приземистом, небогатом помещении не чувствовалось никакого гнета, давления сверху.

И когда мы вышли со службы в золотой, щедрый летний день и нарядный народ – старушки, дети, молодежь – рассыпался по соборному двору, и когда зазвучала простая, не молитвенная, слабая речь, когда высокое – как на хорошем каравае – взошло надо мной небо, и затрепетала, запахла зелень – тополей, травы, и пронзительно-ясное, а не свечное солнце легко осветило весь наш огромный мир (и ещё краешек!), так вот, тогда вся моя бестолковая жизнь, наполненная суетой, тревогой, вечной заботой всё-таки показалась мне ближе и дороже того внутреннего мира, который, наверное, составляет мою сущность, но который в одиночестве, ничего, в общем-то, не значит…

Последние женихи

На воротах звякнула щеколда, дверь душераздирающе скрипнула, и после некоторой возни в сенцах в хату вошла худощавая, ладно сложенная женщина немолодых лет со следами былой яркой красоты в лице и фигуре, а также с намеком на изящество в простой, но с умыслом надетой одежде.

– Ой, ды какие люди! – вскричала баба Галя и чуть подпрыгнула на диванных пружинах, как бы символизируя вставание. Нежданной гостьей оказалась несостоявшаяся невестка Алка. Лет сорок назад брат бабы Гали чуть было не женился на ней, но родня дружно воспротивилась браку – девка была хоть и красавица, но из совсем уж нищей семьи.

– Приехала к тебе специально, думаю, воскресенье, надо повидать, – певуче говорила Алка, касаясь рукой белой, чисто выстиранной косынки и мягко ступая маленькими ногами по рубчатым половикам.

Гостья, несмотря на немолодые годы, сохраняла живость и даже изящество в движениях, а также ту особенную опрятность и точность, что всегда свойственна природной красоте. Лицо её, с правильными чертами, было высохшим, но голубые глаза не потеряли блеска, и даже передние железные зубы не портили общего впечатления от её чуть высокомерной улыбки. Одежда на ней, по деревенским меркам, была весьма смелой – цветные носки в полосочку, темно-серая юбка по колено, желтая кофта на пуговицах и белая, не без шика повязанная косынка, обнаруживающая безупречные линии её головы.

– Садись, садись, – заприглашала баба Галя гостью, и та легко присела на старый стул.

– Ну чё, чё ты? – со стыдливым выражением на лице, бабе Гале совершенно не свойственном, спросила она.

– Да чё… – задумалась на секунду посетительница, видимо, не зная, с чего начать разговор. – Что ж, Ванька-то твой пьеть (имелся в виду сын бабы Гали, который жил в городе)?

– Пьеть, пьеть, – почему-то радостно сообщила баба Галя. – Он же, гляди, у меня здоровый, ему бутылка ничего не значит. Так что по улицам не валяется, – с гордостью заключила хозяйка.

Алка помолчала. Потом вкрадчиво продолжила:

– Ну а твой как?

– Ничё. – Баба Галя потупила взор, как бы смущаясь своей лебединой семейной песни.

– Это наши последние женихи, – вздохнула Алка, – нам уж на седьмой десяток, большого выбора теперь нету.

– Да-да, – горячо поддержала её баба Галя. – Какие они, годы? Уже ни на чердак, ни в погреб не залезешь. Вот я и приняла в зятья Викентича. Он мне говорит: «Пропиши». А я ему: «Викентич, я ж подохну, а ты возьмешь в мой двор чужую, дети и будут меня проклинать». – Она всхлипнула, как бы заранее переживая такой поворот дела. – А с другой стороны, не прими я его, как жить?! – баба Галя возвысила голос. – Дети, и Ванька, и Валька, в районе, у них семьи, я там не нужна. А он и «скорую» вызовет в случае чего, и стакан воды подаст, и все, все. Конечно, ругаемся, бывает. Он кричит: «Я тебя докормлю, такая-сякая!» А я на него пру. Орем друг на друга и тут же балакаем.

– А пенсии как же? – заинтересовалась гостья.

– В общий котел, на его книжку кладем. В случае чего, если я помру (я ж купила пять метров материи на гроб у цыган, – попутно похвасталась баба Галя), ему хоть деньги достанутся; ну а я детям наказываю: вы его не прогоняйте, нехай он тут живет, если что. И хату вам посторожит.

– А где ж сам-то?

– Свиней покормил, так лег в кухне отдохнуть.

– А… Тут вот какое дело. – Алка оглянулась, будто высматривая, нет ли в хате посторонних. – Я слыхала, на вашей улице баба молодая померла.

– Да-да! – Баба Галя обожала просветительскую миссию и даже заерзала в предвкушении долгого рассказа. – Оля померла от рака кишечника. Так она высохла – страсть! А брал её Степка Вобленков с ребенком – она нагуляла по молодости. – Баба Галя снизила голос и прибавила скорбно-обличительных интонаций: – Мальчик, года четыре ему было. И вот Степка привел эту Олю в хату и говорит ей: «Видишь, какой порядок?» (А у него мать нигде не работала, только хату наряжала.) Она говорит: «Вижу». А он ей: «Чтоб всегда тут так было, запомни!» А она ж с дитем, и на работу устроилась телятницей, и дома хозяйство: две коровы, два телка, три свиноматки с поросятами, птица всякая. Да… – Баба Галя сочувствующе охнула. – А свекрови дюже не понравилось, что Степка взял бабу с дитем чужим. Прямо поедом стала её есть. А Оля женщина была порядочная, – баба Галя всхлипнула и перекрестилась, – ну, грех был по молодости, ну чё ж, убивать ей этого мальчонку, что ли? И она страсть как старалась в семье все делать; я видала раз – сено они убирали, хватает на вилы как мужик. Потом у них со Степкой девочка родилась, а свекровь вроде хотела парня… Как будто это магазин какой – чё Бог дал, с тем и живи! – баба Галя угрожающе возвысила голос до крика. – Девочке года не было, Оля вышла на телятню. А свекровь с дитем сидеть не хочет, мальчишка эту девочку нянчил. А Оля на работе надорвалась и всю зиму пролежала неподъемная. Врачи ходили, опиум кололи. А запах от неё страшный стоял… Ну и померла она, – баба Галя вытерла набежавшие слезы, – померла, а Степка через неделю машину купил легковую, пригнал с Тольятти за большие тысячи. Туда-сюда на ней, прям неудобно, вроде как рад, что с Олей развязался. Или смерти её дожидался, чтоб машину купить?!

Наступила скорбная пауза. Наконец гостья задумчиво спросила:

– А хозяйство как же?

– Так сдал же хозяйство, машину купил, а за мелочью всякой мать ходит да сестра его тут, в проулке, живёт, корову доит да за дитём приглядывает.

– А мальчик где ж? – продолжала выпытывать Алка.

– Ой, соседи бают, – баба Галя снизила голос, почти зашептала, – мальчик походил-походил по двору, по огороду и говорит: не, чужой я тут, пойду к бабе. Забрали его Олины родители на воспитание.

– Ну а чё ж, эта свекровь дюже строгая? В годах или нет? – не унималась гостья.

Баба Галя учуяла в этом вопросе какую-то особенную важность для Алки, но учуяла не умом, а интуицией. Глазки её блеснули:

– Ды чё ж, все мы не вечные… Она женщина пожилая. Строгая, конечно, это да.

– А так мужик справный, говоришь? – клонила свою линию Алка.

– Справный, не пьеть, и богатый – страсть. На нашей улице, считай, первый кулак, – затряслась в мелком смехе от удачной шутки баба Галя.

Наступило задумчивое молчание.

– А я вот что, Галь, приехала, – наконец решительно заявила Алка. – И у нас на хуторе разговор, что Степка – мужик серьезный. А у меня ж зять, ты знаешь, забег аж в Серпухов с проституткой, и ни слуху ни духу от него уж второй год. А Ленка (дочь) у меня девка хорошая, ты знаешь, – баба Галя согласно кивнула, – и работящая, и хозяйственная. Он – тоже не парень, с дитем, ну я и подумала, если б ты, Галь, переговорила с ним: мол, взял бы он мою Ленку.

Баба Галя воспламенилась заревым румянцем от столь ответственного поручения:

– Я всегда пожалуйста… Спросить можно. Оля, правда, недавно померла, вроде и неудобно ещё?

– Как сорок дней прошло, так уже можно пытать, – решительно заявила Алка. – А сорок дней когда? На той неделе?

– Ну да, вроде…

– Вот я и приехала тебе сказать. Потому что ты – баба честная, не подведешь, – баба Галя расплылась в улыбке и закивала головой, – и опять же, будем копошиться – перехватют, сама говоришь, что мужик он справный.

– Справный, да.

– Ну так гляди, Галь, я на тебя надеюсь, – Алка поднялась с дивана, – а я поеду, к вечеру и свиньям надо надергать, и куры у меня голодные.

– Надо, надо, – поддержала баба Галя.

Она, охая, поднялась, вывела гостью на крыльцо.

Алка была на стареньком, но свежевыкрашенном в кричащий желтый цвет велосипеде (ее кофта была в тон «транспорту»). Баба Галя громогласно передавала приветы на хутор Трибунский, где жила теперь Алка, та согласно кивала головой. Гостья вывела велосипед за ворота, щеколда звякнула, и стало тихо-тихо, будто жизнь на время остановилась…

Утешение

Оказывается, жизнь на девяносто процентов состоит из ненужных нам вещей и поступков. Это я поняла после смерти мамы.

Мне приснился сон – мама лежит в хате, под иконами, я держу её за руку, и вдруг чувствую пожатие, рука теплая, и я кричу: «Она ведь живая, она просто заснула!» И это счастье во сне… Долго ещё радостно было и наяву, будто она и впрямь живая.

* * *

Вспомнилось, как мы покупали табуретки. Специально поехали на рынок. Мама мне говорит: «А то если я „того“, так и положить не на что».

А я зорко гляжу на базаре по сторонам, ещё издали увижу табуретки, и отвлекаю, отвожу её в другую сторону.

Зимой приехала, а табуретки куплены. Без меня.

А 2 мая её не стало.

* * *

Мама была очень думающим человеком, рвущимся в тенетах беспросветного быта.

* * *

Почему моя старшая сестра заболела тяжело и неизлечимо? Почему погиб брат? Почему мама моя перенесла столько страданий? Неужели логика и смысл жизни в следовании за природой, за её неумолимыми законами? И не надо отступаться от земной любви, от ее зова, даже из приличий, из «долга»?! А как же совестливость – неужели это только христианский предрассудок?! Но ведь нелюбовь отравляет не только твою собственную жизнь, но и будущую судьбу детей, внуков… Кто же прав?!

* * *

Жизнь так быстро проходит, а я внутренне всегда жила в неспешности и не считала годы. Много времени тратила на переживания (на безответное чувство, например), мало – на комфорт, зарабатывание денег. Кто же будет сводить баланс? И что зачтётся? Гармония? Я пыталась её постичь, и быстрее всего пролетели счастливые годы. В них я проживала страдание, накопленное прежде.

* * *

Горе может быть таким большим, что в нем теряешь остатки убежденности.

* * *

Горя свалилось на нас так много, что оно даже чуть разделило нас.

* * *

Когда же мы ближе к истине: когда летим на крыльях счастья, когда всё разбито горем и отчаяньем, когда наступает серая беспросветная полоса «равнодушия», «бесстрастности»?

Я не знаю.

* * *

Мама умерла, но она со мною. Нет будущего, а прошлое вспоминается и исследуется без конца.

Смерть мамы должна была, наверное, мобилизовать меня, а она «потрясла основы».

Пока человек убежден, что он счастлив, никто не уверит его в обратном, даже если он нищ и ходит в рубище.

Но если человек теряет убежденность, «стабильность» вокруг не спасает – всё рушится.

Как же обрести равновесие? Как вернуть силы? Давно я не была в такой яме…

Вдруг я поняла, что тот дом, где серебристый тополь, где мама, где стена кукурузы, вишнина необорваная – он словно остался где-то в моем воображении. А этот дом уже будет не вполне мой – дом отца, сестры… А мне даже на могилу не очень хочется прийти…

* * *

И тут меня поразила мысль – сколько ничтожных художественных образов запечатлено людьми, а сколько достойного памяти и внимания никому не известно! И навести здесь справедливость не представляется возможным. Но так заполонить убогими метаниями убогих людишек мысленно-чувственную жизнь общества!.. А мама моя – вне известности.

В чём состоит смысл художественного творчества и жизни? Писатель бьётся, тщеславится, он известен при жизни, пусть его будут читать потом ещё лет двести после смерти (если будут). И – всё… А сколько духовных сил потрачено! Сколько жертв принесено! И всё во имя чего? Неизвестно.

Смысл жизни состоит в том, чтобы жить при жизни. Но как? Мне кажется, моя мама как раз и давала пример такой жизни – жить своим трудом, всем помогая, не допуская излишества ни в быту, ни в еде, ни в одежде. Она уставала, конечно, безумно – от работы, от тоски по погибшим детям, от тревоги за детей живущих, от отца, с которым у неё не было понимания. Оттого и мечтала она: «Если б повторить, я б жила одна, ни за кого б замуж не пошла».

* * *

Москва загажена, задымлена, прокурена, просмогована, провонялась пивом, собачьими экскрементами, изношена скученностью задерганных людей.

Хочется уехать куда-нибудь, чтобы побыть одной, совершенно одной.

Ещё прошлым летом в Юрьевце даже после смерти сестры я была намного ближе к счастью, чем сейчас. Вернулась из отпуска к родителям, читала Гамсуна в самой дальней комнате, лежала на продавленной кровати, как в люльке, и думала: «Боже, как хорошо быть дома!»

Почему же и это счастье у меня отнято?

* * *

Все наши хилые попытки разгадать жизнь, все наши религиозные и философские построения ничего не стоят по сравнению с той истиной, которая есть. Лучше уж совсем не думать на эти темы. И действительно, люди, малоразмышляющие над плодами с древа познания добра и зла, кажется мне, намного счастливее – в быту и в жизни. Ну, мелки, ну, на ладони все, ну, живут со страстишками… И что? Кажется, что чем примитивнее истины, вбитые в человеческую голову, тем более это существо счастливо.

* * *

Жизнь – свечечка, так быстро она сгорает. А может, жизнь – это трепетная свеча, которую мы затепливаем в храме перед всемогущими и печальными ликами?!

* * *

В кармане маминой «кухвайки» – два сильно неполных спичечных коробка, удобный мелок (портновская привычка, что-то написать, отметить), две разные пуговички – красненькая и темная (где-то подобрала) – бережливость, можно потом пришить, применить. Да, и завязанные в узелок семена – в марле.

Погружаясь в мир дома, семьи – каким суетным и ненужным кажется отсюда многое! Особенно – литература.

* * *

Истинную цену многому осознаешь только после потери. Оказывается, мама – это не просто родной человек, не просто дом, не просто тепло и понимание, не просто «гостинчик». Мама – это глубинная и, может быть, единственная связь с вечностью, со всем миром, со Вселенной, со всем счастьем и радостью. И что происходит с человеком, когда умирает мама? Неужели эта нить рвется навсегда? И видят ли души умерших нас своим духовным оком?

* * *

Мы все живем в заблуждениях разных степеней.

* * *

«Красота ты моя белая!», «Ягода ты моя зеленая!» – помню, в детстве говорила мне мама. При всей своей внешней суровости она была очень нежным человеком с ранимой душой. Мама жила по высочайшей нравственной планке, не замечая этого, и всегда поражалась, когда не встречала подобных качеств в людях.

* * *

Природный дар слова, природный ум, отличный вкус, и – простота, доброта, уникальная честность. А трудолюбие? А воля? А бесконечные стройки-постройки? А четверо детей (двоих похоронила)? Нет, вы попробуйте при таких испытаниях прожить 72 года! И умереть – в силе, с большим запасом жизни.

* * *

Большой интерес к людям, к новостям (не для праздности, а для размышлений и выводов). Большой интерес к траве, к дереву, к поросенку, к Библии, к неуклюжему стихотворению в районной газетке. И – малый интерес – к себе, к своему здоровью и самочувствию.

* * *

Виноваты ли близкие? Да, конечно. Но есть ещё воля судьбы, и с ней ничего не поделаешь.

* * *

Погрузившись в свое горе, которое со дна души всколыхнуло весь «ил», все сомнения, что там дремали, я будто вновь осталась одна, одна. Но, слава богу, мы опять встретились, опять вдвоем, и теперь уже говорим не о любви, а о душе, о помощи друг другу. Жизнь дается один раз, один раз, один раз…

* * *

На кладбище. Был яркий день, а вчера шел дождь, и пионы, хоть и привяли, всё равно пахли – пьяняще. Розовые ласковые лепестки. А вдали чьи-то родственники оправляли могилу, и слышался смех. Не могу представить, что настанет время, когда мне будет так же беззаботно у могилы моей матери…

* * *

Шла с кладбища. Лес был полон птичьего свиста. Иволга желтая летала. Я подумала: может быть, на том свете ангелы показывают человеку – вот какой могла бы быть счастливой твоя жизнь, а ты там ошибся, там… И человек страдает от этого ужасно. Но если он своими земными страданиями и поисками заслужил прощения, может быть, ангелы разрешают, наконец, осуществиться его несбывшейся жизни?!

* * *

О гордыне. Это страшный грех: «Что хочу, то и делаю со своей жизнью». Вместо того чтобы делать то, для чего ты рожден. Бог, наверное, наказал меня за гордыню.

А мама, конечно, думала обо мне лучше, чем я была на самом деле.

* * *

На вокзале. Вдруг пришла «спасительная» мысль: а что если думать, что мама жива, она там, дома, просто к трубке не подходит – вышла из хаты, на дворе.

* * *

С мамой ушла красочность, широта и щедрость нашего дома. Осталась схема, польза, скука (вернее, они пришли на смену).

* * *

Где-то вычитала: жизнь протянется – всего достанется.

* * *

Мне казалось, после 40 дней стало легче. Но это – обман. Беда живет в сердце, скорбь – сушит.

Вспоминаю смерть бабушки, нет, это совсем не то, я с ней не была так связана, просто мистический страх и всё. Мама умерла – страха нет. И нет понимания, как жить теперь, в таком одиночестве, «одиночестве крови».

Нет мамы, и – тоска. Словно не для чего жить. Всё – временно.

* * *

Мелькнула как метеор, оставив после себя огромный освоенный пласт жизни: множество посаженных деревьев, два дома, два гаража, сараи (бессчетно), дети – четверо… И множество сшитых для других вещей (для себя перешитых из чужого). Множество сваренных борщей и сжаренных картошек, множество прополотых огородов, раскиданных машин земли (от затопления, дом наш на низком месте), множество выкормленных поросят, утят, цыплят… Множество писем, написанных удивительным почерком – очень устойчивым, округлым, правильным, красивым. Округлый почерк – доброта.

Даже из срубленных ею сосенок к Новому году можно составить «бор», а сколько перестирано белья, вымыто полов, сколько слеплено изумительных пирожков, вареников, пышек, испечено хлеба! Труд – с утра до вечера. Умирать не собиралась. Утром в этот день говорила: «Если соседей дома не будет, пойдем и отпилим ветку с яблони, свисает на наш огород».

* * *

Когда теряешь маму, вдруг понимаешь – весь ты в воле Христа. Дома больше нет, а есть одна большая пустыня.

* * *

Громадное отвержение прошлой жизни: может быть, слишком погруженные в свое счастье, мы и не заметили, как нуждались в нас наши близкие?

* * *

Тоска. Неохота никого видеть. Хочется, чтобы про тебя и про твои несчастья люди вообще ничего не знали.

* * *

А жальче всего прутики яблонь, посаженные её заботливой рукой осенью (куплены за 60 рублей на рынке). Быть может, так она хотела обмануть смерть? А может, грустно думала о том, дождется ли с этих прутиков яблочек? Одна яблонька расцвела большими, наивными, нежными цветами.

* * *

Есть у нас убогий Володя – больной, юродивый, скитающийся человек. Щетинистое лицо, глаза бегающие. Вдобавок ещё и немой. Зимой примерз в овраге, потерял пальцы рук. Дома не сидит – всё время в странствиях, сборе милостыни (хотя у него есть дом, родные, пенсия по инвалидности).

«Человек проходит как хозяин», – говорит сестра о Володе. Как-то он своими культями принес маме сирень, после того как она его отругала за своевольничание в нашем дворе. И ещё кидался маме руки целовать. Она так плакала, потрясенная его чуткостью!

И вот Володя опять явился. Напился у колонки воды из зеленой кружки. Взял пирожки и конфеты (сложил в грязный узел, где у него связано одеяло) и мычанием попросил мелочь. Вроде как слезы наши забрал…

* * *

Жальче всего «варюжки» (варежки), которые вдруг найдешь в самом неожиданном (для нас) месте – на подоконнике в сенцах. Они лежат – одна на одной, они помнят форму её ладоней, пальцев, самовязанные варежки из шерсти, после резинки ряд или два провязан белой нитью – «фасонец», как говорила мама.

Потом вдруг обнаруживаются старые брезентовые тапочки – один на одном. Их пытались ремонтировать, прошивать ниткой, задники стоптаны. Но почему-то эти древние тапки сохранились, а мамы – нет…

* * *

Ночью вдруг заболело, заныло сердце. А днем я думала: зачем? Зачем все это? Мама ушла в високосный год. Цвела вишня – пьяняще; ночью, когда она умирала, пел соловей. Теплая ночь. А тополь серебристый ещё не распустился, листья на нем появились позже, к девятому дню.

Морг – обычный сарай. Там лежали тела двух мужиков и она – даже ничем не прикрытая. Везли из морга на самосвале.

В день похорон – легчайший слепой дождь, когда машина шла на кладбище.

Впереди баба Параня (развевающиеся белые космы из-под синего платка) несла икону Богородицы. Потом шли дети и подруги с венками. Дети потом мне жаловались: мол, бабки всю дорогу до кладбища разговаривали о своих любовниках.

* * *

Вспоминаю, мама рассказывала: «Полину встретила, а она прям отворачивается: „Дура, замуж пошла! Зачем мне этот замуж? Дед вытрепал меня, вытрепал. И сама я никуда не гожа. Ты меня не узнала, да?“»

И про Параню. Пришла к нам вечером в хату, села, рассказывает про деда со своей улицы: «Семьдесят лет ему – года по ребрам не бьют. Я посмотрела на него в доме престарелых – такой бодрый, наглаженный. А ты в кубанке, я вижу (отец сидел на кровати в ночном колпаке)».

* * *

Стряпухи поминального обеда. Строгая «читака» (женщина, которая читает псалтырь). Певчие с сильными, рвущими душу голосами («Там они сумки понагрякают», – говорила о них мама).

И понимание того, что в этом мире литература и слово никому не нужны. Вряд ли из всех этих людей, бывших на похоронах, кто-то читал взапой, как моя мама. Что же она искала в слове? Что её звало в нем?

Нет, слово, так истончающее человека, делающего его таким ранимым, хрупким, здесь совершенно не нужно.

Еще пригодятся в дни скорби «читаки», поющие чужие, составленные до них псалмы, а слово, нет, оно не нужно. Представила почему-то Николая Рубцова – он бы показался здесь просто дурачком. В цене – крепкие люди, построившие детям дома (или купившие в городах квартиры), люди с трудовым (хозяйство) или зарплатным достатком (на худой конец, с достатком воровским), люди с машинами, в дорогой, с базара, праздничной одежде. Востребованы дельные мужики, и тут между ними чувствуется невыговариваемое вслух соперничество. Приветствуются и бой-бабы, умеющие и работать, и спеть-сплясать. Хорошо, когда есть в семье дети неизбалованные, растущие вроде как деревце от солнца.

Но при чем тут слово? Оно вроде бы совершенно не нужно. Другое дело – слово юриста, результат этой «болтовни» – наглядный и зримый. А слово писателя тут не нужно. Оно даже странно.

* * *

Особенно тоскливо, когда приближаешься к дому. Раньше душа была спокойно-счастлива в ожидании доброй встречи, теперь она сиротлива и как бы несправедливо обижена.

* * *

Везде мамины руки – в том, как застелены самодельными накидками кресла, и как наклеена фотография на картонку (сверху обвернута целлофаном от пыли и мух), как аккуратно вырезаны из календаря иконы Спаса и Богородицы, как зачитана Библия (больше Новый Завет, там страницы потемнее), как цветут в кувшине бело-розовые лилии – искусственные, купленные ею… Боже мой, как же одиноко стало в мире!..

* * *

Ушла вслед за своими детьми. Они были так похожи и так непохожи на неё…

* * *

Примерно за месяц до маминой смерти приснился мне сон – залетела в комнату желтенькая птичка. Потом я с тоской вспоминала сон – мы шли с кладбища после похорон, и я увидела ту же самую иволгу.

* * *

Который уж вечер разбираем с отцом наше генеалогическое древо. Неосознанно я все ищу причинно-следственную связь – смерти брата, болезни сестры, смерти – внезапной (как будто она умерла за кого-то!) мамы. Наверное, в «генетическом банке», с которым рождается человек, хранится вся (хорошая и дурная) информация о деяниях его предшественников, кровных родственников. И в зависимости от того, в каких условиях человек оказывается, включается как реакция та или иная ячейка «памяти». То есть будущее почти на 99 % предопределено прошлым. Один процент, который может стоить и 50, и 75 – созидательная, спасительная вера человека. Она приносит праведную энергию, которая готова отодвинуть в сторону любую наследственность. С этой точки зрения следование церковным правилам – выход.

Сегодня читала выдержки из евангелистов о жизни и смерти Христа, и вдруг была поражена его человеколюбием, смирением, внутренней нравственной силой. Я стала думать: если суд вершит он, то маме моей воздастся по заслугам за все земные страдания. Но когда я читаю мрачные аскетичные церковные сказания и молитвы, где фигурирует беспощадный и жестокий (как земная жизнь) Бог, вера моя начинает страдать. От чтения же Евангелия пришло спокойствие, умиротворение.

* * *

Мама моя умерла как святая. Она и была, наверное, святой ещё при жизни. Для меня, во всяком случае. Сколько в ней было доброты, сочувствующей мне! Сколько неубываемого тщательного трудолюбия! По ее способностям суждена была ей другая жизнь. Какая? То не знает никто. «Я буду молиться и работать и буду долго жить», – говорила она больной сестре, пытаясь добавить той сил и воли.

* * *

Стоит остаться наедине с собой, и накатывает тоска, отчаяние, жалость.

Пришла сегодня большая, темно-синяя туча с ливнем, били молнии, грохотал майский гром, потом длинные струи стебали землю, а я думала о её могиле на кладбище и мне почему-то стало зябко. Как она там? Где её душа? Неужто и там она будет переживать и терзаться из-за нас?

* * *

Люди совершают страшную ошибку, лишаясь труда непосредственно на земле, лишаясь возможности жить в доме, построенном своими руками, иметь какие-то сараи, кухни, огороды… Эта простая жизнь одна имеет право на существование: «работать в поте лица своего», есть хлеб (картошку, овощи), выращенный собственными руками. Громадная ошибка: потерять зов земли – значит, потерять родину.

* * *

Звонила Ирина С., выражала сочувствие, рассказывала о своей маме (у неё тоже инсульт), потом хвалила мою книгу. А я думаю, что никому это не нужно. Ну, разве что маме моей нужно было. И то она всегда сочувствовала моей работе.

* * *

Неужто высокое искусство (если оно не приносит денег) действительно никому не нужно? Музыканты хорошо живут, художники-дизайнеры. А что слово?!

Может, действительно в писательстве важен не помысел, не душа художника (в чем я была убеждена прежде), а способность видеть деталь, кудряво записать мыслительную игру, сплести бойко сюжет? В общем, главное – ремесло слова, и при чём тут душа?!

* * *

Мама, мама! Разве что во сне когда увижу. Это был великий человек, большая душа! А вот наши дети уже так не будут говорить о нас. Мельчает народ.

* * *

Вдали от ТВ, газет, радио, Интернета – жизнь на земле. Насколько она нужнее и полезней душе. И разве человек, работающий на земле, думающий о ней, о своих детях, внуках, разве он глупее тех, кто рвется к власти, мчит в «мерседесе»? Нет, ничего этого здесь не нужно. Это даже смешно здесь.

* * *

Когда я отвлекаюсь (иногда намеренно) чтением книги, беседой, успокоением себя иными мыслями и не думаю о смерти мамы, потом, когда остаюсь наедине с собой, накатывается удвоенная тоска, будто я совершила проступок, грех. Хорошо только в молитве, в тишине, в бесконечной думе о ней, в ровном свечении синей лампадки (я купила) перед иконой Богоматери Иверской (покупала она). Много раз в церкви я ставила свечи перед этим образом, молясь о здоровье мамы, и вот этот ровный, мягкий свет лампады, и – отраженный, золотистый свет иконы. Душе здесь покойно. Может, в этом и есть смысл жизни – не заедать чужой век, жить своим трудом, не гнаться больше ни за чем в этом отравленном заводами, деньгами и ложью мире?!

Мир покоя создали мои родители. Громко идут на часах секунды. Громко и мерно. Листья яблонь за окном не шевелятся в пасмурном дне. Как хорошо, как покойно в этом доме! А её – нет…

Но когда я иду по двору, или даже сижу в комнате, или гремлю кастрюлями на кухне, вдруг мне кажется – она здесь, рядом, наблюдает за мной! (Соседка Таня рассказывала, что она ехала на велосипеде мимо нашего двора и слышала её голос… А ещё ей приснился её покойный отец в белом городе.) Душа нашего дома сочувствующе смотрит на меня, и говорит, сожалея: ну, что же ты?! Мамина душа – в этом сохраняемом всё ещё духе дома, который самую простую и грубую пищу делает вкусной и нужной, а деликатесы – избыточными и искусственными, душа мамы делает сон здесь желанным и глубоким, а труд – исполненным смысла и хорошей усталости.

Я думаю: какой большой трудовой доброты была исполнена её жизнь! Это постоянное недоедание, бережливость (ради детей, потом – внуков), и никогда не было шика – вечное самоограничение. Почему же судьба оказалась к ней так жестока? К ней, так любящей жизнь и изначально ищущей в людях хорошее?! Это неясно.

* * *

На улице сыро, пасмурно, холодно, хмуро, зябко. Ёжусь, когда думаю: как там её (почему-то думаю «наша») могила? Замерзли цветы на венках, полиняли ленты, осел бугорок. Только крест – влажный от дождя – недвижим и молчалив.

«Любовь к отеческим гробам»… До сих пор все это кажется как во сне. А жизнь других людей тоже наполнена скорбями. Жизнь быстротечна, и трудно в ней не только отыскать смыслы, но и даже браться за их поиск.

* * *

Радость природная, естественная заключалась в рождении детей, в наблюдении за их ростом, за их постижением мира. Это было хрупкое счастье – жизнь человека постоянно подвергалась опасности – война, болезнь, травма. Не то – техногенные радости. Квартира или машина – гораздо устойчивее, чем человеческая жизнь. Общение с детьми заменяется на досуги – кино, книги, путешествия. А чувственный голод вполне замещают собаки или кошки – домашние животные. Они менее хлопотны в быту – интеллектуально не растут и свою «долю» в имуществе не потребуют.

* * *

Наш некогда большой и сильный крестьянский род вдруг стал с каждым поколением стремительно мельчать в детях. Особенно с середины 50-х годов ХХ века.

* * *

Как любила меня мама! «Красота ты моя белая!» – помню, восхищалась она мной в детстве. В её жизни не было взаимной любви. А были 20 лет с лишним непрестанной боли – за болезнь сестры, за смерть брата. «Есть ли на свете человек несчастней, чем я?» – вопрошала мама в своих «Архивах» – так назывались две синие общие тетрадки, куда она в последние годы записывала молитвы, наиболее значительные события из хозяйственной и семейной жизни. Она так и не смогла примириться с несправедливостью судьбы.

* * *

Читала Евангелие, там говорится о том, что настанут времена, когда радоваться будут «неплодные», то есть бездетные. Неужели это время пришло? Неужто «человек природный» канул в прошлое безвозвратно?

* * *

От инсультов и инфарктов в России ежегодно умирают больше миллиона человек. Сосуды («реки») засорены, загажены. Отравленной водой, воздухом и пищей, ядовитой информацией. «Блаженны неплодные»? Как же прожить свою жизнь не зря – не только не мешая другим – но спасая всех?!

* * *

Эта ночь у гроба… Эти трудовые, сильные, с несходящим даже зимой загаром, трудовые и молодые руки, такие родные – навсегда ушедшие. Руки – её и мои – очень похожи, только мои – городские, привыкшие к компьютерным клавишам и карандашу.

Цвели у изголовья тюльпаны – кроваво-красные, живые. А днем бабок набилось видимо-невидимо. И внуки приехали. Сын умершей сестры – высокий, красивый, статный парень. Основательно клал на грудь большие хохляцкие кресты. А у сына погибшего брата – светящиеся глаза. Выглядит старше своих лет. Начитался Проханова и Климова, рвётся в бой.

* * *

Из пенсии мама наэкономила денег – тысячу рублей – и отдала родственнику починить машину: «Хоть картошку с огорода будет на чём привезти». «А я ездить на машине уже стар». И проел, пропил эти деньги…

* * *

В «Архивах» и самосочиненных ею молитвах основной мотив такой: «Дай, Господи, терпения!»

* * *

Похожу, похожу вокруг телефона (а кому звонить?), и думаю о том, что больше никогда (разве что во сне) не услышу её приветствие, или: «Ну, легче стало?» – это когда я перезванивала ей, чтобы они деньги не расходовали, или заключительную фразу – «Храни вас Бог!» Во сне мне явился ангел (или святой?) в золотом нимбе, я шла в церкви направо, а он меня ласково погладил (пожалел) по голове.

* * *

Ещё в школе, помню, я завела «словарик» – обычную тетрадку, куда мы с сестрой записывали наиболее яркие мамины слова, выражения и определения. Тут были и архаизмы, и неологизмы, и просто меткие характеристики. Перечитывать и пополнять словарик было для нас редким семейным удовольствием – мы хохотали до упаду, мама – улыбалась…

Потом тетрадка пропала. Я долго её и упорно искала – в сундуках, на чердаке, в книжках. Наконец мама призналась, что сожгла словарик после смерти брата.

«Зачем?» – изумилась я. «Какой тут смех при таком горе!..»

* * *

Брат подбивал сестру пропускать школу, чтобы резаться в карты (это было ещё до моего рождения). Карты он сам делал из картона. Другой любимой забавой было разглядывание лошадей в учебнике по ветеринарии. «Я – Буденный!» – «А я – Чапаев!» При тогдашней бедности и дефицитах игрушки мастерили себе сами: например, плавили из свинца пистолеты.

* * *

А были ли радости? Ну, совсем крохотные. Внучки прислали открытки. Или конфетами угостили. Или успокаивающее письмо от сестры. Или радость от убранного до дождя огорода. Или… Ну вот и все радости.

Да, ещё юбка перешитая из дочериной – с клинцами-вставками и карманами.

Ушла – как звезда на небе погасла.

* * *

Так что же есть жизнь и надо ли её осмысливать? Есть, есть ещё люди, в ком священный огонь природы и высшего человеческого разума не загас, но их мало, и они светят зачастую для себя и своей семьи. И при чём тут литература, слово? Да ни при чем. Оно и не нужно, наверное.

* * *

Только и дают пожить человеку в молодости, когда есть здоровье, живы родители и он не омрачен скорбями. А что дальше? Печальный груз жизни. «Бедная кляча из сил выбивается…» – часто цитировала мама.

* * *

– А я тоже была на похоронах.

– У кого?

– Тише! Тсс! Жора мой помер у любовницы. Она позвонила и говорит: как хотите, а я его хоронить не буду. Забирайте.

А мы с ним десять лет уже не живем! Но вот, взяла и похоронила, куда деваться. Теперь от всех скрываю позор, – говорила женщина, онкобольная, у которой год назад отрезали грудь.

* * *

В своем «Архиве» как бережна она была к близким! Никого не упрекнула, даже тех, кто заслуживал её осуждения. Только просила у Бога терпения да благодарила Его за прожитые годы. Писала о потерянном сыне (наверное, из районной газетки взяла эти строки): «Тебя уж нет, а мы не верим // В душе у нас ты навсегда. // И боль свою от той потери // Не залечить нам никогда».

И ещё одна запись меня поразила: «День был хмурый, как моя жизнь», – это о 52-й годовщине свадьбы. (Замуж мама вышла 22 октября 1951 года.) В другом месте: «Никто не знает, как я несчастна».

И ещё: «Не бросай меня, Бог, помогай».

* * *

Почему же моя мама так чувствовала «одиночество крови» при такой многочисленной родне? Может, на мою маму просто не хватило родительской любви? Не знаю.

А вот я ее очень любила. Другое дело, что не всегда моё чувство было созидательным, действенным. Всё ушло. Теперь уже ничего не поправить.

* * *

«Она в семье своей родной Казалась девочкой чужой». Была она глубже, умней, начитанней, образованней своих близких. Не было в ней гордости или превосходства (но это само как-то обозначалось и проявлялось), а уж насколько она была нравственней!

Помню, возвращалась я в поезде от смертельно больной сестры, в вагоне – пели, смеялись, всю дорогу нас веселило радио.

Жить сестре оставалось – 1 месяц 19 дней…

А я её запомнила – белый платок на голове, солнышко, она щурится, выползла, опираясь на палку из дома (уже плохо ходила, метастазы пошли по костям), села на доски. Говорит мечтательно: «Как охота пожить, хотя б годик!»

Так что же, тот гимн жизни и любви, который звучал в моих рассказах, есть только обман? Неужели все это – обман жизни?!

* * *

Образ мамы у дерева – она мне машет, я уезжаю. Машет, пока не сяду в такси или в автобус и не скроюсь из глаз. Теперь вот некому махать… Мама – аленький цветочек мой. Горько душе от того, что надо жить с этим горем, и жить, вроде скрывая от других, не показывая своих чувств.

* * *

Среди спрятанных мамой книг (наиболее дорогих, наверное) книжка «Отчий край» Константина Седых, которую я привезла с Азовского моря (купила на лотках, читать было совершенно нечего). Это книга её молодости, она её читала пятьдесят лет назад, и с тех пор помнила. Она так обрадовалась и удивилась этому роману, долго перечитывала, а потом хранила, как дорогую сердцу и воспоминаниям вещь.

* * *

Иногда мне казалось, что во мне столько любви, что я управляю миром, и он развивается по моей щедрой и доброй воле. Неужели это была иллюзия?

* * *

Всё пока в доме осталось так же, как было при ней, а её – нет. Даже стулья стоят так, будто она их поставила. А рюмка с вином накрыта пирожком – поминание.

Надо взрослеть, браться за ответственность, наставлять младших. А я, пока была жива мама, все считала себя маленькой или молоденькой. Мне и сейчас кажется, будто она куда-то вышла. А её больше нет и не будет. Как же примириться с этим? Остались мы с сестрой вдвоем. Еще есть дети, племянники. Ну, дай бог, материнскому языку, материнской воле и силе духа продолжиться.

* * *

Каким постылым кажется наступающий день, когда ты знаешь, что в нём нет никакой надежды на радость!

Да, смысл жизни теперь свелся к исполнению обязанностей. Никаких прав.

* * *

Неужели смысл жизни состоит только в том, чтобы оставить после себя как можно больше слёз, страдания и скорби своим близким?

* * *

Почему-то самое сильное чувство, которое я испытываю – это чувство вины перед другими, когда они начинают сочувствовать моему горю. Они даже не догадываются об этом беспрестанном чувстве, которое сильнее, чем скорбь. Вина не за то, что я чего-то не сделала, когда случилась сама беда, а вина за свою прошлую жизнь, может быть, последнее десятилетие, и вина не за конкретное проявление невнимания или небрежения к матери (хотя и это было), а как-то за всю свою жизнь сразу, которая и привела к такому финалу…

Жизнь должна быть изменена. И для этого нужно время для переживания, для изменения.

Неохота никого видеть, никого любить, ничего делать. Больше всего неохота выслушивать слова сочувствия – совершенно ненужные, вызывающие приступ жалости даже не к себе, а к покойной.

* * *

Этот стук молотка – гулкий, бережный – оббивали гроб черной тканью, на крышке – крест розовой тесьмой. Зять тоже оббивал. А к гробу, к покойной, прощаться не подошёл.

* * *

Хочется быть одной в этом горе. Может быть, страдание и есть самое большое богатство человека?

* * *

Город пожирает наши чувства. Даже непонятно, что же он даёт взамен.

* * *

Легче становится, когда погружаешься в грезы (будто мама жива, и ты ей делаешь что-то приятное) или в молитвы (по сборнику «Молитвы разные»). Именно на это время и становится легче, потом – нет.

* * *

Вдруг мне пришло в голову – никакого бессмертия души нет. Смерть так меня встряхнула, что я потеряла почти все «вёшки». Кому и в кого верить?

Может быть, это и легче, если этого «бессмертия души» нет, ничего не надо «пригадывать»?

А что есть? Высокий могильный холм с венками.

* * *

Здесь, во дворе, в доме, где была она так несчастна (но ведь были и счастливые минутки, или, по крайней мере, радостные), живёт её душа, дух, везде она доселе чувствуется.

Мама так много молилась за своих детей – живых и мертвых. И сейчас – как пусто в мире без её молитв! Мир весь теперь сосредоточен во дворе родного дома, в самом доме, в лампаде перед иконой Богородицы.

Никого не хочу слышать, никого не хочу видеть.

* * *

Отец говорит: ему снилось, будто какие-то парни просились открыть хату.

* * *

На остановке стояли пожилые бабы в платках, везли в сетках крупной вязки ещё социалистического времени (внутри – картонные коробки) цыплят из инкубатора на хутор Нагольный.

* * *

Это краснота щек – как яблоки – в больнице. Мама, мама, как это забыть?! (Или как это помнить?) Рука с синяком от капельницы. Как врач глаз ей открывал – насильно…

И мой страх. И мой ужас. И её уход.

* * *

Через шестнадцать дней я вернулась в чужой город.

Выйду на улицу – к дому, к деревьям. Всё большую тяготу я испытываю от этих бетонных коробок.

* * *

Душою я с ней, будто у меня и нет других обязанностей. Всё как во сне.

Лето подкрадывается, подходит, а я и не вижу его. Что же она думала, чувствовала тогда, потерявшая двух детей, отъединенная бедой от всего мира?!

* * *

Это ужасно – любовь к жизни куда-то ушла. Будто её никогда и не было. «Мама, мама, зачем ты меня оставила?»

Погружаюсь в грезу – о работе, или о том, что она жива, и вроде бы чуть легче…

Я потеряла трезвость и ясность восприятия жизни.

Жизнь мгновенна – это особенно понимаешь сразу после смерти близкого человека.

* * *

Какая пустота и ненужность наступили в моей жизни! И во всем виновата я сама. Каюсь, раскаиваюсь. Со мной произошло то, что случается с тысячами гордецов. И вот ты выброшен из спасительного потока судьбы, ты уныло бредешь по берегу, а те – далеко впереди. Жизнь по привычке, как трудно в ней обрести смысл!

Всё мне кажется, что как только я выберусь на тропу своей судьбы, всем станет легче, всё закрутится и завертится вокруг меня, я снова буду «фабрикой счастья», вокруг которой сложится целый «рабочий городок».

А иногда мне кажется, что пока я не напишу о терзаниях своей души, прощения мне не видать…

С другой стороны, после смерти брата мне тоже было тяжко. Просто я была моложе. Тогда я вроде бы изменила жизнь, и вдруг всё прежнее ко мне вернулось – ещё тягостней и унылей…

* * *

И настало другое – неприязнь к жизни. Она, бестолково устроенная, пронизанная мелкими мыслишками и действиями людей, великой суетностью, вдруг оказалась почти ненужной. А то, что нужно – скромно и нетребовательно. Наверное, это мое очередное заблуждение. И если оно устоится, может быть, мне будет легче.

А все наши заблуждения, наверное, равноудалены от истины.

* * *

А смысл жизни – в самой жизни. И больше ни в чём. Чтобы всё росло, колосилось (человеческое, здоровое), занимало жизненное пространство.

Есть ли люди-сорняки? Наверное, с точки зрения человеческой эволюции – есть. И сама жизнь либо «глушит» эти «виды», либо, напротив, позволяет им оплести собой культурные, но слабые растения.

* * *

Надо работать. Как это тяжко, когда в работе никакого смысла, кроме получения небольшого количества денег, нет.

* * *

Не вижу от себя большой пользы ни в работе, ни в самовыражении – всё это слилось в тягостный, трудноразрываемый узел. Я всё пытаюсь расшатать, «разрубить» его. Бог, наверное, не оставит меня. Но хватит ли у меня сил следовать его воле?

* * *

Читаю слова, написанные в большом горе. Они плоски и казенны. Разве они могут передать то, что я тогда чувствовала! Эту громадную тяжесть жизни, пригибающую тебя к земле, как крест.

* * *

А иногда я думаю: раз уж ни на что более, чем вождение пером, я не способна (и то весьма ограниченно), то, может, в этом и состоит задача моей жизни – что-то накорябать, выговорить?

* * *

Прочитала о мытарстве души с 9-го по 40-й день. И если и там душа так же несчастна, как здесь, то какая же это справедливость?! Если земную жизнь считают иногда справедливой (чья-то Высшая воля, неосознаваемая, непостигаемая человеком) и если эта необъяснимая жестокая «справедливость» продолжается и после смерти, ну, знаете ли… Где ж тогда свобода человека?

* * *

И мне приходила мысль: наша личная любовь, помноженная на творчество, отнимала у нас столько сил и времени, что нас не хватало на наших близких.

А потом я думаю: разве мы кого обидели, оскорбили, обворовали? Разве лучше было бы нашим близким, если бы мы жили без любви, в беде и несчастии?

* * *

Человек, растерявший убежденность, ужасно слаб. Его любой может обидеть.

И наступила полярная ночь. Любовь моя не ушла, нет, она просто как солнце спряталась надолго. Но день обязательно должен наступить.

* * *

Хорошо летом в квартире все прибрать, вымыть полы, походить босиком по тепло-холодному полу, сесть, успокоиться, потом выйти на балкон, отдохнуть глазами в зелени трав и дерев и подумать, что надо куда-то идти, спешить, осваивать какие-то пространства… Жизнь так коротка и так красива, что невольно веришь в бессмертие души.

Разве можно лишать человека этой красоты?

* * *

Любовь моя стала почти сестринской. Не заметила я, как состарилась. Желание жизни приходит в равновесие с осознанием неизбежности смерти.

* * *

Хочется «нарядить все в хате», сесть и сидеть. Чего-то ждать, чудесного.

* * *

Неужели мир (его строение, отношения) существует только в моем воображении? А так – всё другое, никем не познанное?

* * *

В день сороковин с утра дождь шел, потом развиднелось (на обед – только-только успели во дворе за столы сесть и помянуть); потом ходили синие тучи, градовые, набухшие, грозовые – грозные, потом вдруг дохнуло холодом страшным, потом пошел слепой сильный дождь при солнце и потом – я выскочила – над нашим тополем грозно и густо шумящим, встала радуга. Над тополем, над домом. Мама! Судьба твоя определена.

И снова заходила дождевая гроза по небу. И крыши, и солнце, небо было разное, как сама жизнь. Потом мне мама дала вдруг много-много силы, щедро. Правда, длилось это недолго…

* * *

Ехала в автобусе, и думала об ужасной давящей тоске. И вдруг поняла – человек умирает, а страдание, которое он носил в себе, никуда не исчезает. Оно продолжает жить в мире.

* * *

По-прежнему мне везде чудится мамин голос, и кажется – вот она войдет… А этого никогда не будет.

* * *

Как говорила мне мама: «Голова забита, забита!..» Образ её иногда совсем рядом со мной. И во сне она пришла живой, будто ничего не знающей, не подозревающей о своей кончине.

* * *

Сестра рассказывала, как они, таясь друг от друга, ходили с отцом на кладбище. А я не могла слушать без слёз.

* * *

Сорок дней мама не ходит (не «тюпает») по родному двору, и хотя сестра с отцом всё привели в порядок, подергали бурьян, всё равно видно какое-то запустение. С грустью подумала я, что дух мамы отсюда уходит. Что никогда я уже не смогу ощутить силу и грусть родимого дома. Что, может быть, мне и не жаль было бы его и продать.

Странно, когда двигалась похоронная процессия, мы ведь прошли мимо совхозной хаты, где долго жили, потом мимо гаража, где она работала.

Есть места, по которым я абсолютно не тоскую, будто их и не было в моей жизни.

* * *

На следующий после сороковин день шел холодный дождь, вообще было пасмурно-хмуро. И я легла, впала в полузабытье – нечто среднее между сном и явью. Кажется, отец был в комнате, шуршал газетами. И вдруг я слышу сквозь сон мамин голос – она зовет меня по имени. Явно так, ясно.

Я мгновенно вскочила, побежала в прихожую, откуда она меня звала.

Может, так она прощалась (её душа) с домом, со мной?

* * *

Я думала о том, что для последовательных атеистов не так страшна сама жизнь, как страшна их смерть для родственников. Каково родным без обряда отпевания, девяти дней, сорока? В обрядах, в заботах, в людях чуть растворяется печаль.

После сорока дней вдруг ощутила я полное (почти) спокойствие. Пришла уверенность: душа моей мамы не оставлена Господом.

* * *

Инсульт ударил её на пороге дома, на том самом месте, где она зимой просила сфотографировать их рядом с отцом.

Помню, как машина с гробом заезжала в открытые ворота, и отец плакал: «Ну, приехала домой хозяйка!»

* * *

Сколько жизней чувств, скорби, пронеслось в моей душе и умерло. В зрелости всё видится и понимается совсем не так, как прежде. А в моей маме, словно от рождения до последнего вздоха, жила одна жизнь, как река. Только пейзаж её берегов менялся.

* * *

Страдание так всколыхнуло во мне всё, что взор мой на мир помутился. Так в бурю, в ливень заливает стекло автомобиля, и водителю кажется, что он не узнает округу. Всё изменилось. И всё – осталось. Гребешок для волос, «Архив», открытки, халаты, чашки… А её – нет.

* * *

В жизни моей мамы с юности жила романтическая мечта. Она не осуществилась. Когда говорят «глубоко несчастна», это значит, что тоска и боль спрятаны глубоко-глубоко в душе. И по повседневному поведению о них даже не догадаешься. А о мечте я сужу по тому, как она берегла книжку «Отчий край», которую читала пятьдесят лет назад.

* * *

В ней было удивительное стремление к тщательности, к качеству, за что бы она ни бралась: шитье, побелку, варку борща, охорашивание могилки, посадку картошки, прополку огорода, строительство погреба и пр.

…Умерла – пел соловей.

* * *

Стол, тумбочка, телевизор. На железной кровати по её указанию я красила «шишки», обои – она выбирала… Для чего же все-таки дана человеку жизнь? Неужели только для приниженных материальных достижений? Наверное, да. Но эти достижения, во-первых, должны быть трудовыми, а во-вторых, они должны быть не для похвальбы или излишества, а для дела, для жизни, для развития семьи, блага детей. Потому что быть совсем уж «духовным» в наше подлое время – это чересчур.

* * *

Мама при пенсии в 850 рублей никогда не казалась бедной. Напротив, она всегда была удивительно щедрой. Деньги находила для внуков, для церкви, на машину зятю. Всегда у неё для всех был гостинчик. «Конфетики», «мармелады», «прянички», «пирожочки»… Удивительное гостеприимство при том, что она жила очень бережливо и скромно (для себя).

Но был, был одно лето «загул», когда купили сразу телевизор, тумбочку под него, холодильник, газовую плиту, люстру. Машины четыре дня подъезжали от разных магазинов, сгружали купленное.

Это чувство довольства длилось недолго – вскоре (уже осенью), мы узнали, что у сестры рак.

* * *

Не помню, как прощались мы в последний раз, зимой. Кажется, не особо нежно – я боялась, что мама расплачется. Была уверенна, что все будет хорошо. Ошиблась… Приехала, увидела эти щеки – красные яблоки. Легкая ли это смерть? Наверное, да. Никому не надоела.

* * *

…И навалилась на меня тоска.

Наша убежденность – просто весьма высокая степень заблуждения. Вера – следствие убежденности – счастье. В состоянии убежденности у человека есть точка опоры, посох, с помощью которого он идет по болоту жизни. И вдруг – посох выпадает из рук. Полная растерянность.

Кто же прав: те, кто убеждены, или те, кто во всем сомневается?!

Убежденность, заблужденность… А главное, непонятно, почему умирает человек.

А иногда мне кажется, будто безверье отбрасывает человека к каким-то началам, азам. Вера, напротив, иногда даже помимо воли человека поднимает его на высоту. Но вот вопрос: почему вера, убежденность иногда вдруг иссякают? Словно уходят в никуда.

* * *

Мне кажется, что люди живут сегодня в безверье безвременья. Но вдруг это только мое личное состояние, которое я невольно распространяю на всех?

* * *

«Время мертвых». Когда человек испытывает столько потерь, сколько испытала я, он начинает жить воспоминаниями, прошлым, он словно выбит из сегодняшнего времени, которое ему не оседлать. Начинается время мертвых.

Иногда я думаю: может, никакой загробной жизни нет, а есть жизнь их душ уже после смерти в наших воспоминаниях, где мы в своих мечтах создаем им «самые лучшие условия»? Может быть, это и сбывается?

* * *

Душа истосковалась по спокойному одиночеству.

Ночью долго плакала.

Утром жизнь показалась легче и проще.

* * *

Может быть, ошибка моей мамы в том, что она всю свою жизнь, всё свое сердце отдала детям, а надо было оставить чуть-чуть себе?

Не знаю.

* * *

Любовь моя возвращается. Казалось, она почти истаяла, исчезла, вся вычерпана – пересохла, но вот забили маленькие ключики – колодец души наполняется живой водой.

Любовь возвращается. У меня – зов слова, а он – само слово, без которого нельзя жить и любить. Снова возвращается наша кровная связь, наша тоска друг по другу. Любовь… Стала ли она крепче? Нет, она стала неразъемней. Мы снова вместе, снова поёт во мне его слово.

Любовь возвращается как очарование.

* * *

Беда и радость как времена года.

* * *

Вчера проплакала до трёх часов ночи, вспоминая маму. Не знаю, кого жальче – себя или её. Все время она со мной.

А сейчас, ночью, сижу на кухне, слушаю радио, песни. Грустно, но пока не плачу.

* * *

Да, любовь наша жива. Не знаю, была ли я тебе поддержкой в эти трудные месяцы. Но знаю, что без нашей любви жизнь была бы совсем невыносимой.

Нет, любовь – не заблуждение, не обман. Любовь – дар, может быть, даже больший, чем мы того заслуживаем.

* * *

Мама очень любила молодого Филиппа Киркорова. Считала его красивым и удалым: «От, чертёнок, что вытворяет!» И сочувствовала, что у него такая старая жена (Пугачева).

* * *

Не будь я так привязана к маме, не приезжай я так часто домой, может быть, мне сейчас было бы легче…

* * *

Глядя на икону, в печальные глаза Богоматери: той жизни, что была, теперь уже никогда не будет.

* * *

У мамы моей был замечательный, потрясающий дар рассказчицы. Многие её истории я даже сейчас не могу вспоминать без улыбки.

А ещё – точность определений: по телевизору идёт передача «Театр+ТВ» – посиделки, с участием Швыдкого.

Мама спрашивает:

– Ну а кем они работают, эти люди?

– Из театра. Артисты.

– Ну а чё они такие жирные? Прямо мордатые, страшные…

* * *

А может быть, горе – это величайший эгоизм?

* * *

Что мне за дело до того, что скажут обо мне и что подумают? Жизнь – мгновенна. Так ли уж часто мы делаем в ней то, что хотим? Разве что в безмятежном детстве, неосознающей себя старости да в безумии. Литература, возможно, один из типов «тихого» помешательства.

* * *

Человек тоскует по всей полноте жизни, от рождения ему дана любовь. Потом приходят потери. И вот уже не держит родная земля, только родные люди, потом и они уходят, и мир (весь) кажется пустым и ненужным. Можно уезжать отсюда, жить за границами, стариться, но так ничего и не понять: что и для чего?

* * *

Здесь всё дышит и ещё живет мамой: завалинка, обмазанная её руками, посаженная ею яблоня, заборчик, поставленный под её руководством, число «16» (номер дома), выведенное белым мелком на воротах. Но постепенно всё это изменится, исчезнет под влиянием времени, и ничего, ничего не останется. Отчего же поют певчие «Вечная память»?

* * *

При всей незначительности маминых «профессиональных достижений» – колхозница, швея, охранник совхозного тока – её жизнь поражает удивительной ежедневной цельностью.

Суть этой жизни была в трагической глубине переживания и в беспрестанном поиске истины. «Есть ли на свете человек, несчастней меня?» После смерти брата, и особенно сестры, она едва жила, только силой воли преодолевая огромную тоску небытия.

* * *

Снег. Белым бела округа. Появляется особенная свежесть, сам воздух как бы тоже становится белым. Покойно, большие снежины всё идут и идут, а ветки дерев давно уже держат снег в три-четыре своих толщины, и от этого сказочно и волшебно на душе. Весь этот снег вышел из вчерашнего синего вечернего неба (а до этого – серого, наполненного). Как странно!..

* * *

И приснилась мне мама. Будто она, больная, лежит на боку в комнате (никогда она там не лежала!), желтая, а я прибежала к ней, глажу по щеке и говорю, чтобы она успела это услышать: «Мама, я тебя очень люблю! Ты это знаешь?» – а сама плачу. А она плачет, чувствуя, что скоро умрет…

Проснулись мы со слезами на глазах.

* * *

Особенно тяжело вечером. Когда утихнут телефонные звонки и сумрак ночи, тёмный, ползёт…

И как-то причудилось мне, что приязнь к этому миру подарила мне мама. А то бы я могла ненавидеть окружающих, не любить жизнь. Всё – мама.

* * *

«От я гадкая! Носяка здоровый!..»

Грубая?

Нет, самая большая нежность.

Из-за этого отношения мамы к своей внешности у меня сложилось превратное представление о женской красоте – маму я считала самой лучшей. И самой красивой.

* * *

В Новый год сидели с отцом за столом праздничным. И всё мне казалось, что мама рядом, что она вот-вот войдёт. И я услышу её голос, почувствую её доброту. А может, душа её живёт дома? Не знаю.

Пришла на кладбище. Утром выпал снег. Могилы – брата и особенно мамина – очень нарядные. Снег на венках пушистый, искрится.

Я рано пришла, а до меня – уже следы, кто-то был, подходил к маминой могиле – женские следы. Значит, большое горе привело человека, раз так рано пришёл.

А я смотрела на могилы, думала: здесь так красиво, чуждо – нет, моей мамы здесь нет. Это просто место памяти.

А душа её – дома. За новогодним столом всё, как год назад. Те же юмористы в телевизоре, те же шутки от отца, почти те же блюда на столе и те же тосты (только первый – не чокаясь – за маму. Впрочем, год назад мы тоже поминали – только сестру). Мы – живём, иногда даже и смеёмся, а её – нет… А может, она уже «отмучилась» и теперь ей хорошо там? Так я пытаюсь себя успокоить, смирить.

* * *

О памяти. Мне кажется, будь у меня видео с мамой, я бы не смогла его смотреть. У меня где-то есть магнитофонная пленка, там записаны десять или пятнадцать минут её речи – я не могу слушать. Не хочу.

Какой должна быть память? Музеем? Пленкой? Фотографией? Нет, главная память в сердце, в глубине души, может быть, в дрожании пламени церковной свечи. Я не знаю.

* * *

Смотрела отрывки из фильма «Дело было в Пенькове» (один из любимых маминых). Красота актеров – удивительна! Какая духовная наполненность, какая чистота чувства, переживания, какие, в конце концов, типы (в лучшем смысле – единство характера, души, внешности), и, наконец, всё вместе – какая правда! Я, моё поколение, это уже переходные типы (между правдой и «синтетикой»), следующие за нами будут полностью «пластмассовыми».

* * *

Дорога домой. Серебряный ветер. Три дороги – восторженная, потом – в предчувствии беды и – на годовщину.

Вдруг, ближе к году со дня её смерти, я абсолютно уверилась, что мама есть, что она не умерла, что душа её где-то рядом, и она, живая, вернулась и вошла в мою жизнь, миновав «мёртвый» период.

* * *

Отец: «Год прошел, как один день. Матери нету год, а будто она вышла на день».

* * *

Годовщина пришлась на второй день Пасхи. («Паски», – говорила мама.) Я помню караваи, особый хлеб с «цветами», «косичками», политыми сиропом, который она пекла к празднику.

Перед Пасхой (вечером) заехала на кладбище. Оно было торжественное, как перед парадом или демонстрацией – у каждой могилы яркие цветы, венки, ленты.

На праздник весь день шел дождь – с утра маленький, потом посильней. Оплакивал маму.

Потом позвонил дядя и высказался в том смысле, что, мол, покойники не любят, когда к ним часто ходят.

Не получается жить просто, житейскими материальными радостями. Я свою необычность ощутила очень рано. И она меня не радовала – пугала.

* * *

Я любила (и люблю) маму самозабвенно, не замечая (или легко прощая) все её «недостатки». Может быть, она меня не так воспитывала, ошибочно, может быть, воспитай она меня по-другому, я была бы счастливей. Но я не хочу об этом думать – во всех своих несчастьях я виню только себя. А маму люблю и жалею. Будто она даже не только моя мама, а всего этого мира, который был мне дан, подарен, и в котором я так неуклюже живу.

* * *

Весна дождливо-поздняя. Слабо цветут вишни, зацветают груши, розовые почки на яблонях скоро раскроются. И когда я ехала, теперь уже на годовщину смерти, мне было легче, чем год назад, когда я страшилась неизвестности, страшилась смерти. И как я «на всякий случай» взяла чёрную одежду.

На последней фотографии теперь я вижу, что мама очень болела.

Дождь шурует и шурует по крыше.

Мама лежала в гробу – это была не мама, а только её тело. А сестра лежала – красивая, живая, это была она, уснувшая, розовая от сна, помолодевшая, отдохнувшая от страданий.

Помню, когда ехали к сестре на похороны, мы остановились ночью в Миллерово и проговорили с мамой всю ночь – я всё пыталась её отвлечь от горя, отвести в сторону беседой, как на базаре когда-то, куда она меня привела покупать табуретки, если вдруг «того».

* * *

Даже на Пасху телевидение ухитрилось всунуть «Аншлаг» или что-то ещё цинично-глумливое. Сволочи!

Когда я размышляю о жизни и смерти, о Боге, много сомнений, раздумий, тревог. Но когда я вижу этот сладострастный шабаш врагов нашего народа, я ни минуты не сомневаюсь, что Бог есть, что все они будут наказаны, что «есть и Божий суд, наперсники разврата, есть грозный суд: он ждёт, он недоступен звону злата…».

* * *

Непонятно для чего живёт человек. Может быть, самое умное, это жить глубинными инстинктами жизнелюбия, жить, как дерево, питаясь соками земли и протягивая ветви к солнцу, густя крону и соря листьями; жить долго, сея семена, пуская побеги; жать, давая простор для птиц в ветвях, тень для человека… Это, наверное, самое правильное.

Пушкин писал: «Нет, весь я не умру…» Боже мой, как это точно! Не умирает весь человек, как не умерла моя мама, она живёт во мне, но неужели, когда я умру, и она умрет вместе со мной?! Вот что ужасно. Потому что внуки уже не будут её помнить и любить так, как я.

Дождь ходит по крыше. Сливы цветут. И большие круглые капли на ветвях.

* * *

Есть люди, словно бы сразу рождённые не для обычной, а для духовной жизни. Мама была, наверное, такой.

Среди своей практичной, «материальной» родни она выделялась умом, который вроде бы и не сумела реализовать в «достижениях». Была она рождена для жизни мыслительной – может быть, для писательской (природный талант рассказчика) или для монашеской (повышенная совестливость). От «материальной» родни досталось ей в наследство здоровое, неизбывное трудолюбие, решительность в преобразованиях (о моем дяде с маминой стороны рассказывала его жена: «Он мне сказал: иди, поли огород. Пока я туда-сюда, он молчком прорубил дверь в стенке»). Но при этом у мамы была высокая духовная чуткость, такт, оглядка на «что люди скажут», желание «жить как все». И при всех её титанических усилиях последнее у неё почти не получалось…

* * *

С каким деревом можно было сравнить маму? С яблоней – устойчивой, ветвистой, с нежным розовым цветом весной, с ядрёными, щедрыми, красивыми плодами осенью. Когда погиб брат, над его домом в ту осень было много-много яблок. И у сестры покойной в саду росло много яблонь (яблоки – её любимая «передача», «гостинчик» мне).

И вот я вышла в палисадник, и вижу – на любимой маминой яблоне («мёд»!) засохла одна часть раздвоившегося ствола. Яблоням этим больше двадцати лет…

Одну яблоню во дворе мама вырастила из случайного семечка, уцепившегося за землю. Я относилась к этому эксперименту пренебрежительно: зачем нужна дичка, кислятина? А выросло чудо-дерево с крупно-сладкими, золотыми, ликующими плодами.

* * *

Тёплый ясный день без летнего зноя – распускающаяся яблоня, запах мёда в цветущей вишне, лёгкая грусть поздней весны… И снова боль – что нет мамы, что какие-то маленькие радости (отцу на день Победы подарили одеяло) уже без неё… Грустно. И непонятно, как жить. То есть непонятно, почему это так мгновенно и быстро кончается? И что будет потом? Неужели ни-че-го?!

«Знаю я, что не цветут там рощи…» Откуда он знал? И отчего так грустно?

Всё сложнее и мучительнее забирает меня чувство оторванности от родного дома, двора, деревни и от невозможности «простого», чисто земляного существования. Я бы, наверное, не смогла быть счастлива здесь. Но и там – счастлива ли я?! Единственное примирение и выход – любовь.

* * *

Можно только позавидовать людям, которые никогда не думают о смерти.

* * *

Прочитала то, что я написала о маме, и – сама заплакала, сердце заболело. А потом думаю: может, это моё единственное богатство – вот эта «хлипкость»… В нашем жестоком мире.

* * *

Теперь я смотрю на жизнь с холодным горем, спокойствием. Взглядом человека, вышедшего из смертельного боя, в котором многие его близкие погибли.

* * *

Когда погиб брат, у меня была такая боль, будто у меня оторвали руку. Я эту боль чувствовала физически – несколько лет. Искала родную душу – не в силах была переварить это горе сама. Но – была моложе, сильней. Потребовалось пять лет, чтобы эта рана затянулась. А для матери? Каково ей было?!

* * *

Мама, мама… Когда мы шли с дальнего огорода, я любила её вести «под ручку» – знала, ей нравилось! Любила именно из-за того, что она сначала отказывалась: «Ой, люди скажут, поволокла её, сама уж и не дойдёт!»

А как мы сидели долгими зимами на лежанке, книжки читали! Она, допустим, Льва Толстого, а я – Стендаля! Или – наоборот. Книжки я носила вязанками. Теперь той библиотеки нет – закрыли.

* * *

Вспоминаю мамин «политический комментарий» после просмотра программы «Время»: «Солдат поморозили, детей потравили. Грызлов сам в телевизор лезет, балакать никого не пускает – ни Жириновского, никого».

А вот её местные новости (из письма): «Девка Турманова надевает маску самодельную, очки из бумаги и грабит по ночам дома – вроде как она фантомас. Еле поймала милиция – жила она в хижине, в сосне. А чё мать? Она ей уже нечего и не сделает…»

* * *

Любовь… Через какие испытания ты только не проходишь… А что есть любовь? Может, это чувство тоски по продлению рода? Инстинкт, который мы пытаемся украшать культурой? Нет, всё-таки главное – это поиск, угадывание родственной души.

Ни о любви, ни о жизни мы ничего не знаем и не узнаем.

* * *

И вот, кажется, я пережила и эту потерю.

Если у дерева сломить макушку, или оторвать одну из главных ветвей, или изуродовать ствол, или перебить несколько корней, оно будет долго болеть. Может и умереть, засохнуть. (И никого этим, кстати, не удивишь.) А может и выздороветь, выправиться.

Теперь я жалею не страдающих людей, а беззаботных счастливцев, которых когда-нибудь настигнет житейское горе. Будьте мужественны. Если, конечно, сможете…

Про Дашу, Машу и демократию нашу

Сидела я в школе, ливень по окнам хлестал неистово, и думала о своей неудавшейся жизни. Пока свободная минутка выпала: а то ж начальство всё время заставляет что-нибудь делать за него! Живёшь как в рабстве – оглядеться некогда. Часов (уроков) мало дали, копейки позорные считаешь, выкручиваешься и так и сяк, и при этой нищете ещё и пытаешься приличия соблюсти, достоинством себя наполнить. Всё-таки учитель словесности, нравственные ценности несу подрастающему поколению. Хотя в душе – полное несогласие с воровскими шайками, которые нами правят на всех этажах государства. Вот как детям объяснить несправедливости мироустройства? Они ж не дураки, видят развал в стране! С чем их в жизнь выпускать?!

Дождь бил по мутному стеклу с остервенеем. Порядочный хозяин в такую погоду собаку на улицу не выпустит. А я на себя навесила работу с трудными детьми, чтобы подзаработать. И надо бы сейчас, пока «окно» между уроками, тащиться в асоциальную семью, составлять акт о материальном положении. А у меня и зонта порядочного нету. При первой же буре спицы ветром вывернуло – китайцы всё одноразовое шлют; они люди расчетливые, вычислили, что нам скоро каюк.

И во время этих невесёлых раздумий является предо мной мужик. Среднего роста, с измождённым лицом, весь мокрый, с головы до пят. Типичный пролетарий – изработанный, жилистый, заморёный. Одежда на нём самая дешёвая: джинсы с пузырями на коленах, куртёшка тесная, не по размеру. Вокруг ботинок «прощай, молодость» лужица натекла. Весь он жалкий и морщенный, как старый целлофановый пакет.

Мнёт в руках кепчонку заношенную. И – неожиданно на чистом литературном языке, очень складно, развёрнутыми предложениями излагает свою нужду.

Жил он в тяжёлом городе Перми, и там семь лет назад умерла у него жена от онкологии. И остались у него двое детей: дочка Саша, совершеннолетняя, и дочка Даша, школьница. Старшая в Перми на бюджете училась, а младшую он привёз в наш жлобский городишко Кипряны, где проживала его тёща. Работы тут никакой, мужик мотался в Москву, сторожил офисы, на стройке бетон мешал, автозапчастями торговал у хозяина. Сейчас он обосновался в деревне Кокошкино, у него другая семья и тоже есть дети – дочь женщины, с которой он сошелся, и общий сын-младенец.

И пока мужик тянулся из последних сил, чтобы из Москвы обеспечить родню в трёх далековатых точках – тяжелом городе Перми, жлобских Кипрянах и депрессивной деревне Кокошкино, дочь Даша пустилась во все тяжкие. Школу нашу, рабоче-крестьянскую, она кое-как осилила. Поступила в область на экономиста платно, но учёбу вскоре бросила, поскольку родила ребёнка незнамо от кого.

Сейчас дитю три года, Даша – без средств и пребывает в отчаянном положении. Пьёт, ведёт разгульную жизнь. А просьба у Фёдора Кирилловича (имя мужика) такая: чтобы я помогла ему внучку Машеньку сдать в приют. Потому как взять дитё к себе у него нет материальной возможности – он по заработкам бегает, а жена его в деревне, и общее их положение стеснённое. Работает он нелегально, без оформления, и по закону – неимущий. Никто такому нищеброду ребенка не отдаст, нечего и затеваться.

Выслушала я эту печальную повесть с глубоким вниманием и говорю ему:

– Вы на машине?

– Нет.

Ну, думаю, дело плохо. У нас даже в самых нищих семействах теперь хоть завалящая машинёнка, а есть – общественный транспорт ходит отвратительно, по выходным – вообще тишина. А в деревне без машины – труба, это как до революции – крестьянин без лошади.

Фёдор Кириллович говорит мне:

– Даша недалеко живёт, можно и пешком.

И надо же – дождь кончился! Солнце в окно ударило, осветило закуток в учительской, где я за фикусом сидела.

– Ладно, – говорю, – пойдёмте.

И я за ним, как старая коза, цок-цок, поцокала на каблуках на улицу Мира. Фёдор Кириллович поясняет, что после смерти тёщи домишко её они продали, Даше купили малосемейку, а остальные деньги давно прожили.

Идём мы с ним, перебрасываемся словами, я подробности выспрашиваю, чтобы не молчать – хотя и так всё ясно, как Божий день. А сама смотрю на улицу как в первый раз. Кованые заборы, ворота роскошные, иномарки дорогие – городишко наш торгашеский. Умеют люди вертеться при любом строе. А рядом с особняками, между богатыми домами, как гнилые зубы – халупки облупленные, штакетник проваленный, безнадёга полная. Во как народ рассортировали!

Приходим мы к двухэтажному многоквартирному дому советской постройки. Оконца облупленные, в подъезде темно, кошками пахнет. Везде приметы стойкой бедности – порожки выщербленные, лестница тёмная, дерматин потрескавшийся.

Бьём в двери (звонок не работает, электричество давно отключили – за долги). Открывает нам размалёванная девица в штанишках укороченных, в футболке рекламной «Сеть магазинов „Ешь сегодня“», на голове – красная бандана. По школе я её не помню – в моих она классах не училась, в чужих ничем не прославилась. Внешности обычной, незапоминающейся, худенькая, росточка среднего.

Дитё на продавленном диване сидит, сосёт сушку. В рекламной футболке «Подари жизнь». Больше на Машеньке ничего нету, даже носков. Но дитё, что я отметила, не запуганное, живое и бодрое.

Огляделась я… Видала, конечно, и раньше я нищету – чай, не с Марса приехала. Но в таком пристанище ещё не бывала. Квартирёнка на первом этаже, 29 метров общая площадь. Стены и потолок в жутких подтёках – соседи сверху залили. Из мебели – диван, столик на кухне, два стула. И шкаф. Всё!

Сели мы с несчастным мужиком на стулья шаткие, Дашенька с Машенькой на диване рядком, и начала я в безбашенной матери-одиночке разум пробуждать.

– Вы хотите сдать ребенка в приют. А вы понимаете, что можете его навсегда потерять?! Вас лишат родительских прав, Машеньку заберут опекуны – девочка славная, симпатичная, вы её родили, когда были молоды и здоровы. Возьмут её богатые бездетные люди, принарядят, песни и потешки с ней разучат. А потом взятку дадут кому надо и удочерят. И вы Машеньке – никто…

Глупая мамаша набычилась и молчит. Голову опустила, задумалась.

Я нажимаю:

– А если жизнь сложится так, что вы больше никого не родите?! Как можно от здорового ребёночка добровольно отказываться?! Опомнитесь, Даша!

Тут её как прорвало:

– А мне её кормить нечем! Отец привёз продуктов из деревни, неделю проживём. А потом? Пусть государство забирает и кормит! Я не могу на голодную дочь смотреть. Совесть не позволяет! У меня сердце разрывается-а-а…

И начала плакать.

– Но вы же на гульбу деньги находите?

– Я свои не трачу! У меня их нет! Знакомые угощают.

– Пишите, – говорю, – заявление на передачу дочери в приют. Неделю будут оформлять. А я обязана с этого момента контролировать ваш быт.

На том и распрощались.

Вернулась я в школу под сильным впечатлением. Кинули мы с завучем по воспитательной работе клич – по сбору вещей для приюта. На следующий день дети натащили нам тряпья, обуви, игрушек.

Я рассортировала добро на мальчиковое и девичье, на чистое и не очень, на ношенное и новое. Набила две китайских клетчатых сумки вещами для Даши и Маши и двинулась на улицу Мира.

Прихожу. Стучу в дверь. Не открывают. Стала тогда громко вещать: я, мол, с инспекцией, сейчас буду вызывать полицию.

Приоткрыла Даша дверь. Размалёванная ещё больше, глаза под синими тенями туда-сюда бегают. Начинает мне что-то лепетать про неприкосновенность жилища.

Я отодвигаю её в сторону, прохожу в хоромы. И вижу такую картину: дитё, обряженное в линялое платьице, играется на диване с пустыми банками из-под «Кока-колы», а за столом выпивают два огромных бугая. Закуска скромная: хлеб чёрный, луковица, селедка магазинная в лотке, колбаса варёная.

Села я на диван к Машеньке. Говорю бугаям: мол, я – такая-то, пришла с инспекцией к семье, попавшей в трудную жизненную ситуацию. А вы кто?

Одному на вид лет сорок, другому около тридцати. Оба в Москве работают вахтами в охране, приехали домой со смены. Зашли к Даше в гости.

– Понятно, – говорю. – Ну, я подожду, когда вы нагоститесь.

Бугаи гмыкнули. Но спорить не стали, ударно допили бутылку и ушли, урча. Как псы, у которых из-под носа сахарную кость выдернули.

Даша бросилась объясняться:

– Они мне денег пообещали на продукты дать…

Меня такое зло взяло! Еле сдержалась, чтобы не заорать.

– Вы хоть понимаете, что превращаетесь в обыкновенную шалашовку?! Куда катимся?..

– А что я могу?! Я через день, с восьми утра до двенадцати ночи, работала в кафе «Нарцисс» уборщицей и официанткой, мне заплатили четыре тысячи за месяц. Машеньку из детсада забирала троюродная тётка. А потом ей огород сажать, она сказала – я не могу. И я бросила работу, чтобы детсад не потерять. Теперь у частника полы мою утром и вечером в магазине «Рассвет» – зарплата две тысячи. С отца много не возьмёшь – у него своя семья!.. Как мне надоела эта нищета, хоть в петлю лезь!.. – и началась истерика. Даша матом гнёт, рыдает, по комнатёнке мечется.

Кое-как я её утихомирила, устаканила, а у самой в душе такая смута, если б у меня в руках в тот момент была сила, я бы точно отчаянный поступок совершила: теракт или революцию. Чувствую, что участвую в какой-то гадости, и ничего поделать не могу!.. Дитё это, Машенька, глазёнками небесными таращится, окно немытое с грязным тюлем, пустая бутылка «Путинки» под столом, и я с гуманитарной помощью в сумках а-ля «челнок» и с «нравственными ценностями» от патриарха Кирилла!.. Ужас.

Ладно, говорю, в четверг поедем в приют, готовьтесь. И ушла.

Дома напилась валерьянки – шесть таблеток – только после этого «заморозилась», утишилась. Господи, думаю, зачем Ты нас мучаешь?! Какой в этом смысл и для кого?!

В четверг скрепя сердце прихожу я на улицу Мира. Вижу, что тряпки наши в дело пошли: Машенька обряжена в сарафан длинный, через плечо у неё сумка дамская висит «от кутюр», на голове тюрбан из шарфа накрученный. Даша в джинсиках, в кофточке – тихая и грустная.

Звоню в соцслужбу: мол, так и так, мы готовы ехать, присылайте кабриолет.

Прибыл за нами водитель Василь Потапыч на «буханке». Погрузили мы скарб и отправились в невесёлый путь. Дорогой я втолковывала Машеньке: мол, поживёшь в детском садике немножко, а мама тебя потом заберёт.

Богоугодное заведение располагалось на отшибе Кипрян. С пригорка открывался печальный вид на остовы молочно-товарной фермы ушедшего в небытие колхоза «Большевик» и заросший густым борщевиком лужок.

И вот наступает волнительный момент. Встречают нас чин чином аж пять человек из богаделенки: мордатая баба, начальник приюта, медсестра в маске на пол-лица, психолог с башней-начёсом на голове, логопед с куклой-неваляшкой в руках, завхоз-мужик в синем халате (муж мордатой бабы). Листают «дело» на Машеньку. И вдруг строго говорят: «Ой, а мы вас взять не можем! Мамочка не все бумажки собрала!»

Немая сцена. Но длилась недолго – Даша впала в истерику, стала кричать:

– Мне её кормить нечем!..

А сытые морды запели:

– Мы не имеем права вас принять, по закону действуем.

Если бы у меня в тот миг был автомат Калашникова, я бы его приставила к животу и как в фильмах про фашистов – «Та-та-та-та» – дала бы очередь и расстреляла бы этих пресыщенных курв, сидящих на бюджете и ворующих у приютских детей продукты!.. (У меня знакомая поваром работает, она в курсе махинаций.) Эх-х!.. Перед кем вздумали власть показывать – перед сиротами беззащитными!.. Вы бы попробовали главе Кипрян что-нибудь вякнуть, который весь городишко в собственность оформил!..

Но я не стала ругаться и буйствовать, а мысленно сосчитала до десяти, как советуют психотерапевты успешным людям, и с ледяным спокойствием говорю им:

– У вас есть изолятор. Положите туда ребёнка, дообследуйте, и будут бумажки в ажуре. А если вы отказываетесь, то прошу предоставить мне документ. Если чего с девочкой случится – голодный обморок, например, или судороги – это под вашу личную ответственность, я свою миссию выполнила.

Ну, они труханули «личной ответственности» и Машеньку, скрипя зубами, оформили.

Едем мы назад с Потапычем, человеком труда, который, естественно, нас поддержал в этой сваре, и настроение в нашем небольшом коллективе подавленное, как после похорон. А Даша утешает нас, делится планами:

– Мне отец нашёл работу в Москве. Он вообще-то инженер-энергетик, и когда мамка у нас была, мы хорошо жили. Я уеду в Москву на три месяца, деньжат подкоплю, а потом вернусь за Машенькой. А мечта такая: продать здесь всё и вернуться в Пермь. Люди в Кипрянах злые, заняты только собой и пузом. Никто ни разу мне не помог, не спросил: может, надо что? Как я живу? А в Перми – сестра Сашенька. Она замужем, а детей у неё нет. Сашенька давно меня зовёт. Я там комнатку в общежитии куплю и будет у меня всё хорошо. А тут, на эти зарплаты, жить невозможно, вы же видите.

…Вернулась я после скорбного путешествия в школу – отчёт по приюту писать. Сижу черней тучи, долблю с остервенением по клавишам компьютерным.

Тут ко мне подходит директриса со списком в руках:

– Мы комиссию избирательную формируем, вас включать?

– Не надо.

– А почему? Один день работы, три тысячи получите.

– Не могу, здоровье не позволяет.

– А что случилось? – У директрисы аж глаза округлились. Она у нас недавно, тоже из блатных, но до конца пока не забронзовела, способна на человеческое участие.

– В прошлые выборы, – говорю, – я уже сидела в комиссии. И у меня потом правая рука, которой фальшивые протоколы подписывала, чирьями пошла до плеча. Три месяца лечила, тьму денег извела. Обдумала я это дело со всех сторон и поняла: болезнь – знак свыше, Божье предупреждение. Больше в таких выборах не участвую.

Директриса онемела. Блым-блым глазками, не знает, что сказать.

– Извините, – говорит. И попятилась от меня, будто от чумной.

– Да, – говорю. – Пожалуйста.

Девочки, мальчики

Галие Ильязовой тридцать два года, но себя она называет «девочкой». И своих приятельниц, даже сорокалетних, тоже. «Пошли мы с девочками развлечься в стриптиз-клуб, посмотреть на симпатичных мальчиков. Я, если честно, не очень люблю „горы мяса“ – мне парни из шоу кажутся грязными – все на них вешаются, ахают, чуть ли не в трусы лезут. Но настроение было хоть в петлю, вот я и составила Женьке и Ольге компанию. Они тоже из нашего банка. Женька давно в клуб ходит, запала на Хайдара (мальчик из Узбекистана), тратит на него бешеные деньги, говорит, что это любовь, которую она искала всю жизнь. Хотя у неё все нормально в семье – муж, двое детей. Наверное, возрастной бзик – бывает, что у девочек в такой поре крышу сносит… Фигура у Хайдара красивая, мордашка смазливая, молоденький, зажигает, глазки блестят, двигается хорошо – вот Женька и млеет. Она из-за него и поддавать начала – уйдут в номера, гудят до трех ночи. Женька водит его по ресторанам, за границу таскает, даже на деловые встречи. Карьеру мальчик сделал – из задрипанного кишлака на Елисейские Поля! Чем плохо?!»

Галия смеется. Ей не надо молодиться – днем она выглядит на двадцать четыре, вечером – на восемнадцать. Маленькая, тоненькая, звонкая девочка, точеные руки и ноги, правильные черты лица, и когда накрашена, то не видно, что глаза у неё татарские – с чуть припухшими верхними веками. Она совсем обрусела, и знакомые её зовут «Галя». У неё жемчужная улыбка, ровный загар, который так идет к густым золотистым волосам – блондинка Галия ненатуральная, но очень естественная. Примерно раз в три месяца она вырывается на отдых – Хургада, Гоа, Эмираты, Таиланд. Вот и с Серёжей, её нынешним мальчиком, она познакомилась в Египте.

Никуда ехать не хотела, не собиралась. Но лишь представила, что придётся сидеть три дня одной (были ноябрьские праздники) и кукситься – накануне она порвала с Вовой, так сразу потянуло в путь-дорожку. Позвонила в турфирму, взяла горящую путевку. Все с этого и завязалось.

Между прочим, на Вову, провальный «проект», она потратила восемь месяцев жизни. А как хорошо все начиналось! Тогда Галия только что поменяла машину – купила шикарный джип, а у Вовы – распоследний «мерседес», ну пока их кони стояли на светофоре, хозяева успели и перемигнуться, и улыбнуться, и визитками обменяться. У деловых людей все быстро делается, нет времени на «охи-ахи».

Вова оказался золотым мальчиком – папа его владел стадионами, заводами, пароходами и полями для гольфа. А у Галии – квартира в центре Москвы (в кредит – платить ещё четыре года), дорогой джип (не каждый банкир таким похвастает!), голова на плечах (не зря же от клиентов отбоя нет – тащат ей свое «бабло» в доверительное управление, знают, у этого брокера – без проколов).

А Вова – завидный жених. Он щедрый мальчик – не считает денег в ресторанах, не смотрит на ценники в бутиках, в его визитнице карточки дорогих моделей, модных актрис, известных телеведущих. Длинные тощие девочки, которые и питаются-то тремя сухариками в день, оказавшись с Вовой в ресторане, капризничают, заказывают блюда подороже – из жадности, зная, что кавалер за все заплатит. А Вова что? Он легко относится к жизни – не свое, не жалко. Галие он говорил: «Котенок, тебе со мной хорошо? Ну и наплюй, не думай про завтра – придумаем что-нибудь веселое! Ты же у меня умный, пушистый, маленький котенок!»

Именно потому, что Галия не была дурой, она однажды Вову и заподозрила. Позвонил ей на мобильный: «Котенок, я сегодня дома ночую – отец попросил остаться, семейный корпоратив». Странно, раньше он никогда не предупреждал. А тут – такая заботливость! С чего бы? «Никогда я мужиков не проверяю – считаю ниже своего достоинства. Но вечер был свободный, погода хорошая. Вышла, села в джип, думаю, куда бы поехать… И машина сама собой покатила к Вовиному дому. Ему папа квартиру купил – недалеко от меня, буквально через три-четыре улицы. Подъезжаю – а у него свет горит! Звоню: „Ну что, дорогой, выгляни в окошко – дам тебе лукошко!“ Так и не открыл, хотя я была в сумасшедшей истерике, думала, дверь разнесу в щепки! Попортила я им настроение – не дала путем развлечься».

Но Вова – хитрый мальчик, сумел свой грех обратить против Галии. «Котенок, я действительно задержался у себя. А не открыл из-за твоей мелочности. Ты мне не доверяешь?! Мы ещё не женаты, а уже начинается шпионаж. Чего дальше ждать?.. Я разозлился, решил с тобой порвать. Но потом, мой милый котеночек, я вспомнил все, что у нас было – романтические свидания при свечах, путешествия, приколы… Ты добрая девочка, ласковая. Я решил сделать первый шаг навстречу – давай все забудем. Я же благородный, великодушный мужчина!»

Вова привез букет алых роз, колечко с бриллиантом и комплект дорогого постельного белья – белейшего, с тончайшим шитьем. Галия засомневалась – может, мальчик правду говорит?! Нормальным мужикам действительно не нравится, когда за ними следят, – было бы странно, если наоборот… В общем, они помирились.

Но, как выяснилось, до времени. Встреча с серьезными клиентами у Галии была назначена в дорогом ресторане, и когда она с важными дядьками вошла в полупустой зал, то первым, кого она увидела, был её Вова, целующийся с потасканной лярвой. Девочка была низкого пошиба, плохо накрашенная, неуклюжая, возможно, глубокая провинциалка. А Вова настолько погрузился в процесс страсти, что заметил Галию только в тот момент, когда она с клиентами подошла совсем близко. Но он все равно выдавил из себя: «Привет!» – и даже изящно помахал рукой, будто спускался вниз по трапу самолета.

У Галии все внутри стало черно, как после ядерного взрыва. Но не устраивать же сцену при клиентах?! Не плакать, не кривить от ужасной внутренней боли губы, не бледнеть, не краснеть, бровью не повести – интересно, кто-нибудь из этих денежных дядек, что шли сейчас рядом с нею, смог бы выдержать такой удар под дых, если бы, допустим, в одночасье лишился восьми миллионов долларов?! А она потеряла восемь месяцев жизни и одну надежду – выйти замуж, пожить спокойно за шалопаем Вовой. Она уже привязалась к мальчику, смирилась с его слишком легким характером, подстроилась под его вкусы.

Легкая тень неловкости пробежала по лицу Вовы, он расплатился с официантом и, не обращая внимания на бубнеж глупой девочки, двинулся к выходу. Единственное удовольствие, в котором не отказала себе Галия, это подставить подножку сопернице. Девочка рухнула на пол, фейсом об элитное покрытие со встроенными лампочками, она растянулась во весь рост, здорово приложилась, что и говорить! Вова не подал виду – он, конечно, понял, почему его дама споткнулась на ровном месте, позеленел только, когда помогал спутнице подняться – как же, кавалер, светское воспитание!

Галия официально и почти сердечно извинилась: «Ой, девушка, извините за беспокойство, за неловкость, здесь сумка была, я ее подвинула…» Клиенты вообще ни во что не въехали – потели мыслями о бабле, облигациях, «зелени».

Вова после приезжал прояснять отношения – на коленях не ползал, но говорил, что это был «заскок», что с девочкой «ничего серьезного» и что котенок ему «запал» и глупо, мол, из-за какой-то «березки» (так он звал простушек) рушить почти налаженную жизнь. Но Галия его не простила. Что ни говори, а она не любила Вову. А деньги, поля для гольфа, «мерседесы», пароходы и заводы – нет, все это не заменит надежного мужского плеча, крепкой руки, суровой ласки. Когда-то Галия любила Игоря. Одна его кличка – Железный – наводила ужас на богатеньких дядек и тёток из города Т.

В городе Т. Галия училась на экономическом факультете университета. А до этого она фактически порвала с родителями – сначала с отцом, потом с матерью. Семья их жила в северном городишке Когалыме. Бог щедро одарил Галию – все, за что бы она ни бралась, у неё получалось. Её отдали в музыкальную школу, и она сразу же проявила выдающиеся способности. Педагоги прочили ей славу вокалистки, дело дошло до подготовительных классов Московской консерватории, но отец сказал: «Только через мой труп!» – и не отпустил её в столицу, уже тогда кишащую пороками и соблазнами. Он видел дочку правоверной мусульманкой, строго следующей заветам Корана, мечтал о тихом семейном счастье для своей буйной Галии.

Параллельно она занималась спортивной гимнастикой – сообразительная, ловкая, с прекрасной координацией, Галия и здесь быстро стала первой. Она выиграла соревнования в областном городе, её отобрали в запас молодежной сборной страны. Для дальнейшего роста Галие нужно было ездить на спортивные сборы, неделями жить вне дома. Отец и тут разрушил мечту – всюду ему виделся разврат, свальный грех, покушение на целомудрие. Он не верил своей дочери и требовал, чтобы в девять вечера она была дома.

Галие исполнилось семнадцать, карьера знаменитой певицы или прославленной гимнастки ей, увы, уже не грозила (она не жалела об этом – столько в ней было молодых сил и желаний!), и всю её захватила радость жизни, первых свиданий, поцелуев. Раньше, занятая музыкой, спортом, учебой (и здесь у неё были прекрасные способности – «пятерки» она получала играючи), Галия мало отдавалась улице, дискотекам, компаниям, отношениям полов. Время пришло – теперь она могла себе позволить развлечения.

Жизнь родителей в затхлых рамках догмы казалась ей адом (мать традиционно во всем поддакивала отцу-кормильцу), и если Галия так несчастна, то значит, все устройство их семейного гнезда должно быть разрушено. Девушка не понимала: почему она должна подчиняться абсурдным отцовским требованиям и всякий раз находить предлоги для своих знакомых, чтобы быть дома к девяти часам?! Всякое опоздание, даже на десять минут, вызывало чтение долгих нотаций или истерические скандалы.

Однажды она подошла к подъезду вместе с одноклассником Ильей. Между молодыми людьми шел ни к чему не обязывающий треп – о музыке, о моде, о погоде; Галия беспричинно веселилась. Было без пяти девять, и она увидела, как на окне их квартиры шевельнулась штора – отец высматривал её во дворе и конечно же заметил, что она стоит у двери с одноклассником. Дочь решила его немножко позлить и проболтала с Ильей ещё с полчаса, подспудно ощущая спиной кипение предка.

У Галии было вдохновенно-дерзкое настроение, когда она входила в квартиру. Отец прямо в прихожей набросился на неё с руганью, она небрежно-горько бросила: «Надоел ты мне!» – И он, в бешеной ярости, схватил табуретку и со всего маху хватил Галию по голове…

Она пролежала шесть суток в реанимации, в коме. К счастью, она не повредилась в рассудке, у неё не отказали ноги или руки, её не покинула память. Говорят, отец плакал, молился за неё, казнил себя. Она, уже переведенная в общую палату, долго и сосредоточенно молчала. Потом сказала матери: «Он мне больше не отец. Я не вернусь домой, если он там будет. Выброшусь из окна, уйду к бомжам, стану наркоманкой».

Отец, видимо чувствуя вину, пошел на невиданную уступку – снял себе квартиру. А вскоре он, так ратовавший за высокоморальный образ жизни, сошелся с женщиной много моложе себя. Она-то и скрутила его в бараний рог – отец развелся с матерью Галии и даже поделил имущество в суде.

Она ненавидела отца и даже завидовала девчонкам, выросшим в неполных семьях. Зато мать плакала – в сорок лет остаться брошенной с двумя детьми (у Галии был младший брат, Алмаз). Во всем виновата строптивая дочка – не будь её капризов, жили бы сейчас как люди! Нет, мать не высказывала Галие претензий. Она сосредоточила всю теплоту чувств на балованном сыне. Непонимание между женщинами росло – у них были разные ценности, взгляды, характеры. И время наступило такое, что прошлая жизнь, с определенностью и стабильностью, рушилось безвозвратно. Галия не приросла душой к советскому укладу, она жила бурным настоящим, и именно нынешнее время, когда она была полна сил, здоровья, когда все менялось каждый день и когда открывалось столько возможностей разбогатеть, прославиться, продвинуться, казалось ей захватывающим, классным. Время выбрало её – молодую и красивую, быть первой, лучшей. Судьба вела её, как вела она девочек, стремительно разбогатевших на секс-услугах (вчера они были никто, а сегодня у них – роскошные клиенты и сладость больших денег), как вела она мальчиков с городских окраин – ещё недавно они сурово таскали «железо» в подвалах, а теперь играючи «рулили» городами и весями, пересев с битых «Жигулей» на «бэхи» и «мерсы».

Когда Галия закончила школу, мать хотела, чтобы она пошла в медицинский – собственная несбывшаяся мечта! – а дочь видела себя только на экономическом – самом престижном, крутом факультете. Слово за слово, и они разругались вдрызг. Тут-то ей мать и высказала про свою «поломанную жизнь». Дочь слушала и не верила своим ушам – оказывается, это она виновата в семейных несчастьях! «Отца у меня нет, не будет и матери!» – выкрикнула Галия на прощание, хлопнув дверью так, что внутри соседских квартир утробно вякнул чешский хрусталь в стенках.

Она уехала из Когалыма навсегда.

В мутно-кровавый девяносто третий год Галия поступила в городе Т. на экономический факультет университета. Без блата, «волосатых рук» и интимной «расплаты» – даже в то время крутейшего беспредела и хаоса все равно рядом с грибами-поганками росли настоящие боровики, так же, как и в другие эпохи, вставало и заходило солнце, были ночи и дни, а красота, молодость и ум иногда побеждали посредственную претенциозность с толстым кошельком. Ко всему прочему, Галия обладала редким даром обаяния, чем окончательно сразила сердца экзаменаторов. Да и подготовлена она была хорошо – спорт научил её здоровому честолюбию, умению концентрироваться в нужный момент. Экзамены – борьба энергий. Галия победила!

Она не отказывалась от помощи Эльмиры – сестры отца, заведовавшей в городе местным шоу-бизнесом. Тетушка являла собой полную противоположность брату-ханже – для неё вообще не существовало никаких догм, ни религиозных, ни нравственных. Её девизом было «здесь и сейчас»: бери от жизни все, что плохо лежит.

Эльмира не жадничала – если бы не ее ежемесячные финансовые вливания, Галие пришлось бы туго в первые годы учебы. От матери она ничего не брала – два или три денежных перевода отправила назад. Созванивалась иногда с Алмазом – к брату она относилась покровительственно-снисходительно, он был ещё слишком ребенком, чтобы обсуждать с ним серьезные вопросы. Странно, по большому счету, она – почти сирота… Галия отмахивалась от этого ощущения – если альпинист каждый день будет думать, как опасно в горах, он никогда не поднимется на вершину. Вперед! Вперед!

С третьего курса Эльмира стала привлекать её к бизнесу – организации элитных дискотек, к гастролям поп-групп и столичных звезд. Идеи у Галии так и бурлили – она придумала дизайн зала: черные кирпичи с блестками, на которых именитые гости с помощью кисти и красок могли оставить свои автографы. Вход в заведение был бесплатным для красивых девочек, зато мальчики за посещение танцзала расплачивались по полной программе – дорогие качественные напитки, музыка на выбор, такси по вызову. А для желающих – полный пакет сопутствующих услуг: баня-сауна, эротический массаж, эскорт-сопровождение… Но это тетины дела – Галия занималась дискотекой, приемом и размещением звезд, модой, дизайном, музыкой.

Все бизнес-точки в те времена «крышевались», и злые языки потом нашептывали Галие, что, мол, родная тетя «сдала» её Игорю в качестве квартальной «платы». Она не верила тогда, не верит и сейчас – во-первых, дела у Эльмиры никогда не шли так плохо, чтобы пускаться на столь грязный размен, во-вторых, они с Игорем любили друг друга, а это чувство ни с чем не спутаешь.

Конечно, она с самого первого взгляда – они увидели друг друга в зале дискотеки, среди черных, зловеще-торжественных кирпичей, когда звучала печальная англоязычная мелодия, напоминающая о том, что все в мире бренно и все пройдёт; так вот, она сразу поняла, угадала, что чувство их будет настоящим и трагическим. Игорь возглавлял одну из «бригад», группировок, которые контролировали город. Он был смелым, решительным и красивым мальчиком. Когда-то такие ребята поднимались первыми в атаку, сражаясь за родину, потом парни этого типа ехали на целину и на БАМ, переливая свои силы и здоровье в достижения социализма, но вот настало время, когда идеологи призвали их к новому служению – быть богатыми во что бы то ни стало, быть не хуже, чем люди с Дикого Запада… Игорь и его друзья шли кратким путем первопроходцев, не жалея себя и других.

Наверное, Галия его идеализировала, но по-другому и не бывает в молодой и отчаянной любви! Ей исполнилось девятнадцать лет, когда она переступила порог его «норы» – один из влиятельнейших людей города жил в быту более чем скромно – достаточно сказать, что в туалете у него стоял ржавый бачок без крышки, напоминающий водонапорную башню. Теперь такие «раритеты» можно обнаружить только в дальних сельских больницах… «Стрелки», «разборки», обход «хозяйства» занимали почти все его время. Игорю нужно было торопиться – однажды он уже побывал на грани жизни и смерти, получив «перо» в бок от конкурентов. Врачи спасли его чудом – выручил могучий организм бывшего десантника.

Он был на пять лет старше Галии, а ей казалось – на целую жизнь. Игорь сразу сделал её женой – пусть и неофициальной, «без записи»; и она почти на два года стала негласной королевой города – ещё бы, такая красивая и умная девочка, у которой есть все для полноценной жизни – иномарка, роскошная квартира, отчаянный мальчик… Игорь никогда не посвящал её в свои кровавые дела – она нужна была ему не как боевой товарищ, а как тихая заводь, где он отдыхал после междоусобиц.

Жизнь летела, перемежаясь экзотическим отдыхом – братва гуляет! – и уже привычной скорбью похорон – мальчиков из окружения Игоря убивали в подъездах, взрывали в машинах, топили в речке, запытывали до смерти в подвалах, закатывали в бетонные фундаменты. Но, казалось, эти беды благополучно минуют Железного – влияние Игоря в городе оставалось устойчиво стабильным, несмотря на то что подрастали новые волчата, мечтающие вырвать кусок у старших собратьев. В то лето Галия закончила с красным дипломом университет и планировала с помощью Игоря открыть свой бизнес – несколько салонов красоты для элитной клиентуры. А ещё она, если честно, мечтала о законном браке и ребенке. Впрочем, глупо заводить на эту тему разговор с Игорем – ему было не до семейных идиллий.

Все кончилось в один день, когда машину Игоря вместе с водителем расстреляли из автоматов. Ах да, за неделю до этого ухнула бомбочка рядом с ее автомобилем – но это так, хлопушка, они посмеялись дома – наверно, кто-то пошутил… Отупевшая от горя, она ничего не помнила – ни отпевания в новом храме (кстати, частично построенном на деньги Игоря), ни пышных похорон, ни долгих поминок.

Через день или два ей позвонили незнакомые мальчики и сказали, чтобы она освобождала квартиру – за Железным якобы остался должок. Она отмахнулась от рэкетиров, как от назойливых мух, – ясно, что девочку, оставшуюся в одиночестве, брали на понт.

На следующий день, когда Галия выбежала из подъезда, её схватили два хачика и затолкали в джип. «Кончились твои золотые деньки, дэвочка, – хихикал один из бандитов. – Щас придёт транспорт с малолетками, они тебя отымеют». Её привезли на городскую окраину, впихнули в вонючую квартиру. «Посиди тут, попрощайся с жизнью».

Холодный ужас охватил Галию. Она увидела засаленную мебель, россыпь использованных шприцев, грязную посуду, бутылки… Похитители гремели ключами, запирая её снаружи. Галия бросилась к окну – второй этаж, ни секунды не раздумывая, скользнула в открытую форточку, прыгнула вниз. Ушиблась, но не смертельно. Она бежала к людям – в переполненные автобусы, в толпу (никогда ещё серая масса обычных граждан не казалась ей такой родной и милой), чтобы спрятаться, затеряться, выжить.

Вечером Галия подкараулила тетю Эльмиру и буквально бросилась ей на шею рыдая. «Бедная, бедная девочка! Не бойся, они тебя не тронут». Две черные тени, как крысы, мелькнули за угол. Тетя убедила её – сопротивление бесполезно: «Отдай им все – квартиру, машину, тряпки. Ты ещё такая молодая, деньги наживёшь. Побереги себя». Игоря убила наркомафия – где-то он перешёл ей дорогу. Обиднее всего было то, что она ничего, ничего не могла сделать!

Галия никуда не выходила из Эльмириной квартиры. Чтобы заглушить страх и боль, она начала пить, стремительно опустошая тётин бар. Жизнь, казалось, кончена – от неё отвернулись все подруги (она нужна была им сильной – с деньгами и связями), у неё фактически не было родителей, погиб человек, с которым она связывала будущее… Ночами Галие снился один и тот же сон – она в горах, и вот-вот начнётся камнепад, из-под которого она уже не сможет выбраться. Это возвращался детский кошмар – в пионерском лагере на юге она ухитрилась попасть под каменный дождь. Сколько раз за свою небольшую жизнь Галия уже проходила на волосок от смерти!

В конце концов Эльмире надоела депрессивная племянница. Бар тоже опустел. Тетя почти насильно повела Галию к психологу. Молоденькая девочка работала при бывшем Доме пионеров (теперь здесь устроили платный спорткомплекс). Галия только посмотрела на неё и сразу поняла – есть и другая жизнь, обычно-размеренная. С маленькими деньгами, маленьким мирком и маленькими страстями. А не пожить ли ей так?!

Но девочка оказалась умнее, чем она думала. «Послушайте, Галия, моего совета. Уезжайте отсюда. Куда угодно, но лучше в Москву. И с каждым километром вы будете забывать то, что оставите здесь. Душа ваша распрямится, и вы вернётесь к себе. Вы забудете то, что здесь с вами произошло, как дурной сон. Этот опыт жизни вам никогда не потребуется. Вы – другая. У вас все будет хорошо».

Наверное, это был сеанс ненавязчивого гипноза или мягкого зомбирования. Но, помнится, Эльмира заплатила психологу совсем мало – десять долларов. Цена за добрый совет здравомыслящего человека. Галия заняла у тёти денег и в тот же вечер со студенческим рюкзачком за плечами отправилась на поезде в Москву.

А может, она и не любила Игоря? Теперь, по прошествии многих лет, Галия начинает сомневаться в своём чувстве к нему. Странно сложилась её жизнь: Серёжа, нынешний её мальчик, тоже, в общем-то, бандит. Только официальный, узаконенный властью – он служит в Федеральной структуре. Серёжина «контора» так же, как и «бригада» Игоря, наезжает на банки и фирмы, устраивает им «маски-шоу», а потом главы организаций договариваются между собой – делят грязные деньги. Тот же рэкет, но под видом законности. Только масштабы побольше и делается всё почище, посолидней, поцивилизованней.

Конечно, связь с Игорем тешила её самолюбие – как же, центровой мальчик, хозяин жизни. И он, если честно, был первый мужчина у Галии – так что зря папа беспокоился за её нравственность. Игорь – сильная натура, лихой и дерзкий человек. А с ней он был добрым, бережным. Галия его называла «медвежонок». Наивный мальчик, жертва эпохи перемен. Поспешил за временем, двинулся в «первый призыв» капитализма. Доброволец на фронтах гражданской войны. А вот Серёжа пересидел тёмные годы, зато теперь он в фаворе («борьба с коррупцией!») и в полной безопасности – на государственную «контору» бизнесмены не наезжают – силёнки не те.

А ещё она думала вот о чём: допустим, Игоря бы не убили и он дожил бы до нынешних дней. Кем бы он стал? Возможно, её «медвежонок» превратился бы в одного из тех дядечек с цинично-холодными глазами, которые несут ей для «умножения» своё бабло. Галие даже никогда не приходит в голову завести с кем-нибудь из этих «мертвых людей» шуры-муры – так они от неё далеки.

За свою жизнь Галия никогда ни у кого ничего не украла, не отняла силой. Она все заработала своим горбом, своей головой! Один раз упала в обморок на работе – от переутомления. Две недели её приводили в чувство в неврологической клинике: ставили капельницы, отправляли в барокамеру, принуждали заниматься лечебной гимнастикой. И никаких мобильников, ноутбуков, Интернетов, телевизоров – полный информационный вакуум. Женька (та, что потом увлеклась Хайдаром-стриптизером) передала ей с воли две модные книжки, нацарапав на салфетке, что это тебе, мол, для имиджа. Она открывала вечером сборник, прочитывала абзац и проваливалась в сон.

Прошёл почти год, и она попала в очередную больницу – в хирургию, по «скорой», с разрывом кисты и внутренним кровотечением (тоже, кстати, увезли с работы – терпела боль три дня); и когда она выкарабкалась и из этой беды, отлежав пять дней в реанимации, ей вместе с халатом, туалетной бумагой, тапочками и зубной щёткой коллеги снова передали всё те же, так и не прочитанные ею книги…

Нет, Галие не надо чужого – этот жизненный урок преподала ей судьба Игоря. Лучше своё – оно как-то надежней, и его не стыдно защищать. Более того, она всегда осуждала девочек, которые связывались с женатыми мальчиками – ей это казалось непорядочным (да и бесперспективным). А вот Серёжа – фактически семейный человек. Хотя, когда они познакомились, он говорил, что разведённый. Но теперь она уже в нём завязла, и, похоже, это у них надолго.

Обидно: по ней сходили с ума совершенно ничтожные в плане профессиональных достижений люди – например мент-сержант, который поддержал её в самом начале московской жизни, или Лёха-таксист, с помощью которого она нашла хорошую работу. Шикарный мальчик Вова, напротив, к безумствам во имя девочек относился спокойно, да и нынешний мальчик Серёжа, похоже, слишком расчетлив – из тепленького гнездышка не вылетит, жену и сына не бросит. А она бы ему родила двух или трёх сыновей! И это были бы – Галия уверена – замечательные дети. Их никто бы не бил табуреткой по голове, никто не толкал в бандитские объятия. Её дети занимались бы музыкой, живописью и немножко спортом. У них были бы самые лучшие игрушки, детские сады и школы. И учителям бы она платила нормально. И врачам, и психологам, и библиотекарям… Деньги – теперь она знает – дают не так уж много счастья. И свободу – не всегда.

Галия приехала в Москву с одной-единственной зацепкой – адресом бабки (знакомой Эльмириных знакомых), живущей в Люберцах. В двухкомнатной квартире ютились пять человек. Двое взрослых – муж и жена – в пять утра уходили на работу, бабка с дедом призревали годовалую внучку, которая мучилась животом и любила всласть поорать. В этом содоме Галия и поселилась за семьдесят долларов в месяц. Спала на кухне, на детской раскладушке – ноги упирались в плиту.

Бабка выдавала её квартирантство за великое благодеяние – это потом уж она узнала, что в те времена комнату на окраине Москвы можно было снять гораздо дешевле. Хозяйка поставила ей жесткое условие – в девять вечера (роковое время для Галии!) квартирантка должна находиться дома, иначе ей никто не откроет дверь. Бабка оказалась принципиальной – несколько раз, припозднившись всего на пять-десять минут (путь из Москвы неблизкий, общественный транспорт ходил отвратительно), Галия ночевала на лестничной площадке, сидя на рюкзачке.

А утром – опять поход по офисам, банкам и компаниям, где, конечно, никто не нуждался в услугах выпускницы провинциального вуза без опыта работы. Она расклеивала объявления на столбах, писала в газету «Из рук в руки», рассылала бессчетное количество резюме. Месяц бесплодных поисков подходил к концу – вместе с тетиным «займом» таяли и надежды найти место работы. Галия с тоской подумывала о возвращении в Т. Удача, казалось, отвернулась от неё навсегда. И все же Галия не то чтобы понимала – скорее, чувствовала: она не рождена таскать на заводе болванки, разносить по рынку хачапури и даже петь в ресторанах шансон. У неё другое предназначение, и она настойчиво шла навстречу своей судьбе, удивляясь тому, что научилась терпению – бубнеж и попреки жадной бабки её почти не трогали.

В тот вечер, когда она бежала к дому, прыгая через бордюры (было без десяти девять!), её задержал автомобильный милицейский патруль. Еще Игорь учил её, что нет людей на свете хуже, чем «мусора», особенно младших чинов. Они могут подставить, подбросить наркотики, затащить в обезьянник, устроить групповуху. Все это мелькнуло у Галии в сознании, когда мышиные мундиры стали проверять у неё регистрацию. Но нервничала она совсем по другому поводу: ещё несколько минут промедления и ей опять придётся ночевать на лестнице! Менты истолковали её взвинченность по-своему: «Регистрация-то у вас липовая, гражданка Ильязова! Придётся вам проехать с нами в отделение», – улыбаясь, заявил белобрысый румяный сержант.

От такой беспредельной несправедливости Галия аж взвилась: что-что, а регистрацию бабка-законница сделала ей настоящую. Они с хозяйкой потратили два дня, таскаясь по ЖЭКам и паспортным столам и заполняя соответствующие бумажки. «Мальчики! Да вы что?! Я здесь живу, за углом! Если вы меня сейчас не отпустите, я буду на лестничной клетке ночевать – у меня дверь в девять вечера баррикадируют наглухо!» Менты посмеялись над такой строгостью режима и даже предложили сопроводить её до самых бабкиных дверей – уж милиции-то принципиальная старушка наверняка откроет! Галия испугалась: «Не надо! После этого она меня точно выпрет!» В общем, расстались с миром, а белобрысый сержант черкнул ей свой номер телефона: «Если что, звони, найдём тебе нормальную квартиру!»

К девяти Галия не успела, и в очередной раз коротала ночь, упершись спиной в батарею отопления, пахнущую кошками. Хоть и устала, долго не могла уснуть, переживая сегодняшнюю встречу. Странно, менты, а нормальные ребята… Со временем Галия стала собирать в памяти такие встречи – с хорошими людьми, которые сделали ей добро просто так, без всякого расчета, дальнего прицела. Когда у неё случился жилищный кризис (бабка таки выгнала её на улицу), сержант нашёл ей абсолютно бесплатное жильё. Два месяца она прожила с девчонкой-москвичкой, у которой родители уехали за границу, в роскошной четырехкомнатной квартире.

Но это было потом, потом… А на следующий день она снова искала работу, и все три собеседования не принесли удачи – менеджеры по кадрам видели в ней только амбициозную неумеху. Полный ноль… Чтобы успеть к девяти, она на последние свободные деньги взяла частника. Мальчика-таксиста звали Лёхой, и он, блестя глазами, завел игривую беседу. Галия машинально поддакивала. «У тебя что, проблемы?» Она вздохнула: «А то нет?! Месяц работу ищу». «По какой специальности?» Галия ответила. Лёха присвистнул: «Хе-хе! Хочешь, устрою? У меня одноклассник в банке „Престижфинанс“, заведует отделом ценных бумаг. Оставь телефончик, я спрошу».

И надо же, эта зацепка сработала! Через день Лёха повез её на собеседование в цитадель капитализма. Друг-банкир смотрел на Галию скептически: ничего на него не действовало – ни обаяние, ни макияж в меру, ни жемчужная улыбка… Опять зазвучала привычная песня: «Девушка, ну вы же без опыта работы…» Присутствие весёлого Лёхи придало Галие уверенность в себе: «Я вас очень прошу: возьмите меня на две недели. Без зарплаты. Если я докажу, что умею работать, вы меня оставите. Если нет – я без претензий». Банкир пожал плечами: «Давайте попробуем…»

И она пахала – день и ночь, вгрызаясь в профессию, которая должна была поставить её на ноги. Через две недели она стала полноправной сотрудницей отдела, через месяц Галия получила большие премиальные, а спустя некоторое время началось её медленное, но верное восхождение по ступеням банковской карьеры.

С мальчиком Серёжей они познакомились смешно – ещё у стойки регистрации она обратила внимание на то, что уж больно странный народ летит на этот раз в Египет – в основном бойкие девочки в коротких юбчонках, все примерно одного роста и телосложения. «Бабья-то, бабья развелось!» – грустно ахала про себя Галия – воспоминания о нехорошем мальчике Вове, который своей легкомысленностью разрушил налаженные отношения, всё ещё жгли её душу.

Место в самолете ей досталось между двумя мальчиками, но настроение у неё было не для флирта, и она сразу решила пресечь возможные попытки знакомства. Впрочем, слово за слово, разговорились. Беседа поначалу складывалась у них странно: «Что-то я не заметил вас, такую красивую, вчера в клубе», – стал подкатываться к Галие друг Серёжи. «А я вчера на работе допоздна сидела». Серёжа хмыкнул: «А что, у вас некоторые номера только сидя идут?» Галия: «Какие номера?» Серёжа: «Так вы что, не из клуба?» Галия, раздражённо: «То есть? На что вы намекаете?»

Вскоре недоразумение разрешилось: оказывается, один из девичьих стриптиз-клубов решил корпоративно отметить в Египте ноябрьские праздники (День примирения и согласия). Накануне вылета шла широкая гульба в заведении, и некоторые из наиболее воодушевленных клиентов решили сопроводить девочек в страну пирамид и сфинксов. Между прочим, за срочность оформления путёвок с мальчиков содрали пятикратную цену… Так что это был очень странный рейс: восемьдесят шесть стриптизерш, девятнадцать загулявших мужиков и полтора десятка совершенно случайных людей.

Галия строго беседовала со своими попутчиками, и Серёжа поинтересовался у неё: «Девушка, а вы часом не феминистка?» Она фыркнула: какая деликатность! «Нет, мальчики, я садомазохистка». Серёжа обрадовался: «Чудесно, а я как раз развёлся, и мы с другом праздновали в клубе возвращение к холостой жизни! Составите нам компанию?»

Ну и закрутилось, завертелось у них с этого дня. Правда, разведённым походил Серёжа недолго – два месяца. Потом жена якобы запретила ему встречаться с сыном, если он не вернётся в семью. Что же, очень удобно: в одном месте у него законный брак, налаженный быт, а в другом – симпатичная состоятельная девочка. Ей не нужны Серёжины деньги, она не устраивает истерик, не требует решительных действий. Чем плохо перемежать семейный уют с романтическими отношениями, чередовать игры с сыном в песочнице и смелые забавы с Галией? Серёжа, может, и привязан к ней, но все главные праздники – Новый год, Восьмое марта – она проводит в одиночестве. Да, конечно, девятого марта они полетели вместе в Сочи, но накануне он был с женой, а Галие скинул sms-ку: мол, люблю, не скучай… И Галие было грустно до слез. Чтобы развеяться, она позвонила Ольге и Женьке, и они пошли «посмотреть на мальчиков».

Галия заказала себе бренди, и после трёх маленьких стаканчиков «поплыла» – невиданный случай, она может выпить очень много! Женька уединилась со своим Хайдаром, а Ольга не в меру развеселилась, отпуская двусмысленные шуточки. «Пошли отсюда!» – попыталась вразумить её Галия. Та только хохотала.

Она не помнит, как вышла на улицу, как поймала такси, как расплачивалась, входила в квартиру. Похоже, им что-то подмешали в алкоголь: Ольга потом рассказывала, что у неё в тот вечер из сумочки вытащили пять тысяч долларов, а счет подали аж на двадцать две тысячи рублей. Оказывается, фривольный разговор с официантом тоже входит в услуги.

Получается, что самое родное существо у Галии – её полосатый Кыся. Ему ещё и года нет, но умнющий – страсть! Когда Серёжа в гостях, Кыся обязательно прыгнет на кровать и уляжется на его подушку. Мол, ты тут никто, твое место занято, чего пришел! Серёжу, кстати, это злит. А Кысю – радует. Он всегда пожалеет Галию, помурлыкает ласково.

Недавно Кыся пережил ужасный стресс – Галия принимала Серёжу, они ужинали при свечах и разругались по пустякам, он уехал домой, хлопнув дверью, а она с горя подалась на дискотеку. Непогашенные свечи оплавили стол – хорошо, что он был из дорогого пластика, а так бы – прощай, квартира! Галия приехала под утро. Кыся жалобно мяучил у дверей, в комнате пахло горелой шиной. Пронесло – повезло Галие!

«Все мои знакомые думают, что у меня от мальчиков отбоя нет. Еще бы: молодая, симпатичная, успешная. Не замужем. Детей нет. Но ведь и мужиков нет! Где их взять?! Для меня деньги не главное, главное – чувства. Пробовала я пожить и с простым мальчиком – он менеджер торговой фирмы. Начиналось все хорошо. А потом я вижу, что он просто-напросто пользуется: моей машиной, квартирой, деньгами… Очень мало сейчас мужчин с чувством собственного достоинства. Особенно если это небогатые люди. Да и где я с ними встречусь, если вращаюсь только в своей среде? А те мальчики, что при деньгах, – либо женаты, либо у них есть постоянные девочки. И Серёжа, похоже, дохлый номер. Самое большее, на что я могу надеяться, это родить от него ребенка. Конечно, ему выгодно со мной поддерживать отношения – я ему помогаю по службе, он же не разбирается в банковской механике. А я ему подскажу: здесь то-то и то-то… Это развивает его бизнес. Но годы идут, и лучшая часть моей жизни уже позади», – размышляет Галия, помешивая соломинкой коктейль. В эти минуты лицо её лишено обычного «рабочего» напряжения, и в чертах нет той властности и силы, которые возникают, когда она говорит с клиентами. Сейчас она просто усталая девочка, лишенная настоящей нежности и ласки.

Рядом с Кремлём, в ресторане «Замечательные люди», Галия полдничает вместе Аллой Ребо, киношницей, с которой она познакомилась в ту памятную поездку в Египет. Алла – женщина потасканно-богемного вида, с темными от курения зубами, с непрокрашенной сединой в черных, как скворечьи крылья, волосах. Она любит украшать себя огромными круглыми бусами, перстнями из серебра, любит говорить молодежное слово «жесть», которое из ее ярко-накрашенных уст звучит как ругательство. Алла хочет снять про Галию документальный фильм и поощряет свою будущую героиню к дальнейшей откровенности.

«Мы с Серёжей в основном встречаемся по средам и пятницам – дома он говорит, что у него ночные дежурства. Ключи у него есть. Я приезжаю, в квартире уже пахнет кипяченым молоком – Серёжа так следит за здоровьем! На ночь он, кстати, не ест. И меня пытается приучить. Но на работе у меня такой аврал, иногда только и удается кофе глотнуть. Серёжа не пьет, не курит. Привозит обычно несколько дисков – посмотреть со мной кино. А у меня от усталости глаза слипаются. Иногда и не хочется, чтобы он приезжал. Думаешь – доползти бы до кровати и никого не видеть».

Алла мудро улыбается, прокуренно басит: «За все надо платить, моя детонька…» Галия не спорит: «Теперь это, конечно, ясно. Но и жизнь свою я уже не смогу изменить. Иногда, правда, хочется расслабиться. Даже в середине рабочей недели мы с девочками как загудим! От Серёжи я скрываю – зачем ему лишние знания?! А я люблю выпить – как-то забываешь обо всем, легче становится. На следующий день на работе все нормально, но вечером спать хочу невыносимо. Серёжа мне сочувствует: вот, мол, как ты выкладываешься… Я поддакиваю: ага, точно».

Галия говорит Алле о том, что все чаще она чувствует неустойчивость окружающей жизни, личную неустроенность и разочарование. Что в завтра нет никакой уверенности, а сил становится все меньше. Что жизнь постоянно вырывается из ее «доверительного управления», акции падают, обязательства растут. Собеседница понимающе качает головой, курит длинную сигарету, увядшей рукой поправляет жесткие пряди. «Послушай, – говорит она Галие, – а ты не пробовала впасть в православие? Сейчас это модно. Говорят, некоторым помогает. Чистка организма».

Нет, для Галии этот путь невозможен, хотя иногда, от тоски, она и заходит в церковь. Но она не так давно помирилась с матерью, и что, опять заводить скандал – теперь уже из-за веры? Галия купила матери квартиру во Владимире (там же поселился и брат Алмаз, у которого собственный небольшой бизнес – грузовые перевозки). Конечно, с матерью нет уже той родственной близости, что была когда-то в детстве. Но Галия привезла ей норковую шубу из Эмиратов, задарила племянников красивыми игрушками (у Алмаза двое мальчишек). Галия даже уступила просьбам матери и встретилась с отцом – впервые за много лет. Ей стало жаль его – старый, больной, одинокий человек – жена давно его бросила. Галия не то чтобы простила отца. Прошлое заслонили другие события, и то, что казалось когда-то важным, теперь ничего не значит.

Галия подзывает официанта и заказывает себе бренди. Сейчас ей станет веселей. Нет, пусть Алла не переживает, она не сопьется – Галия сумеет остановиться, когда почувствует опасность. Она – сильная девочка. Все ещё сильная. Но бывает, что обстоятельства выше нас. Даже очень сильные мальчики не могут развернуть ход льдин в половодье. (Кстати, и это было в ее жизни – она чуть не утонула в детстве, катаясь на льдинах.) Ну что же, будь что будет – и Галия озорно подмигивает древней, как египетская мумия, киношнице. Пусть Галие бывает грустно, но ей пока не надо бодриться или погружаться в философию – ещё есть силы, чтобы жить бездумно, одним днем, одними инстинктами…

Добрая кума прибавит ума

Кума Полина – женщина с шармом. Высокая, чуть располневшая в талии, с длинными руками и ногами, с длинным носом, который, впрочем, её красит; с длинными миндалевидными глазами, длинной улыбкой, открывающей ряд блестящих, сияющих здоровьем, зубов. И в голову не придёт, что зубы – не свои, металлокерамика, уж очень они естественно «сели».

– Ой, кума! – Полина так радостно вскрикивает, так всплескивает руками, как будто клад с золотыми монетами в огороде нашла.

Кума Зинаида – женщина непредсказуемая. Вот и сейчас – без звонка, без предупреждения, вдруг заявилась к Полине.

– Ой, кума, да мы сейчас с крестницей гостевать тебя будем! Машенька, обними маму Зину! Это ж твоя крестная! Я тебе про неё много рассказывала!

Дети Полины – длинная Машенька, и, короткая, подпрыгивающая, как мячик, Оля, испуганно смотрят на «маму Зину». Она – в деловом костюме, худая, со слегка ссутуленными плечами, с измученным, будто после больницы, лицом.

Зинаида не была в гостях у кумы лет десять, наверное. Машеньку и крестили без неё, она её последний раз в ползунках видела.

Машенька, после страшного взгляда матери в её сторону, решительно кидается обнимать смутившуюся Зинаиду и троекратно, как на Пасху, целует её.

Оля, наблюдая эту сцену, заливисто смеется. Лицо её, круглое, как арбузик, с большим щербатым ртом, выражает довольство и счастье.

Зинаида одаривает детей большими коробками конфет, а Машеньке ещё и набор шампуней вручает.

Кругленькая Оля, надув живот, водит ножкой, вытянув носок, руки уперла в бока.

– Глядите, тётя, как я могу! Плавда, я балелиной буду?..

– Ой, детки, показали себя, поглядели на маму Зину, теперь идите на улицу. Погуляйте, не мешайте взрослым. Машенька, кроликов не забудь покормить, – спроваживает дочерей мать. – Ой, кума, и борщ у меня есть, и картошка с мясом тушеная, и пирожки с яблоками, вчерашние, правда, но не зачерствели ничуть. По секретному рецепту сделаны, мне Марьяна его продала за ведёрко сеянки. Никому не даю, но тебе скажу! – частит Полина.

Зинаида от обеда отказывается – недавно из-за стола, да и неохота по такой жаре.

– И правда, – подхватывает кума. – Но я угощение предлагаю, потому как гость в дом – скатерть на стол! Всё равно надо посидеть, а то достатка у семьи не будет. Ты в приметы веришь? В сглаз, в колдунов? В белую магию? Я верю чуть-чуть. Хотя не всегда сбывается. Давай я тебе кваску домашнего? Или компота – каждый день свежий варю? Стоп! – взмахивает она длинной рукой с длинными, музыкальными пальцами. – Вася мёд позавчера качал, соты есть! Пошли-пошли, чай с липовым цветом, а хочешь – со зверобоем, с душицей, травы сама собирала. Слава богу, праздник религиозный нынче, работать нельзя. Так надоела эта работа! А ты, кума, надолго? Как там тётя Даша, дядя Ваня? Как здоровье их?

Зинаида отвечает про родителей, что, мол, чувствуют себя «по годам». Про себя новости излагает скупо и неопределённо – мол, приехала проведать, родню повидать, отдохнуть.

– А свекровь как? А Стёпа твой, так и работает в метро? Доченька, Маечка, уже невеста небось? Машину новую не купили? – кума Полина как на машинке строчит, Зинаида отвечать не успевает.

Кухня, она же столовая, у Полины просторная, стол большой, светлой клеенкой накрытый, на окне занавески веселые: простенький ситчик в мелкий редкий цветочек; на подоконнике – букет полевой в зелёной прозрачной вазе; в углу холодильник и морозильник, дальше мойка, буфет с посудой, газовая плита, машина стиральная тут же. Шкафчики на стенах в обилии. И кот рыжий на скамейке у окна. Даже голову не поднял на их явление и одним глазом не глянул.

– Хорошо у тебя! – ахает Зинаида. – Уют какой!

– Ой, кума, да у всех так, – скромничает хозяйка. – Чё мы тут видим, в деревне, одну работу!

В простенке между шкафчиками – плакат-афиша. На нём красны девицы в сине-белых сарафанах, в венках с разноцветными лентами. Держат бубен, гармошку, ложки, балалайку. В ногах у них прилёг, опёршись на руку, лихой усатый мужик в кубанке, в алой атласной косоворотке под пояс, в чёрных шароварах, заправленных в ладные сапожки.

– Я ж теперь пою в самодеятельности, – объясняет кума Полина, видя интерес Зинаиды к плакату. – Ансамбль «Хуторяне», двенадцать женщин и один мужичок-аккомпаниатор. Это мы на фестиваль в Каменку ездили.

Зинаида шутит:

– Небось принимали как народных артистов.

– Представь себе, везде идём на «ура»!.. Ты не поверишь, но люди на подворье к нам прямо ломились. Мы на площадке плетень поставили, два подсолнуха, кринки на колья повесили, печь бутафорскую выкатили, ну и столы с угощением. Как без этого, чё за гулянка?! У нас три поросёнка жареных, тьма колбас, бидон самогона, хлеба́ подовые, сало, баранки-ватрушки, мёд натуральный. Куда там!.. Мы как дали песняк!.. Народ лёг от восторга.

– Ещё бы, бидон самогона!..

– Ага, – хохочет кума Полина. – Нас теперь везде зовут – программа накатана, песни проверенные. – И, ловко накрывая на стол, она с ходу затянула «Ой, при лужке, при лужке, при широком по-о-ле…».

– Ну как? – Кума спела два куплета.

Откинувшись на спинку венского стула, она блаженствовала, дуя на блюдечко с пахучим травяным чаем.

– Здорово! Но это ж надо иметь способности артистические, – как бы примеривая на себя успех Полины, раздумчиво заметила Зинаида.

– Главное не способности, а выходка, – пояснила кума. – Вот у меня – слух есть, а голос несильный. И всё равно я – солистка. Глотку нынче драть не надо, мы же в микрофоны поём. Главное – стать! Ножкой топнуть, плечиком повести – в общем, показать себя. (Кума, как в «цыганочке», слегка дрогнула грудями и задорно подмигнула Зинаиде.) Вот что надо людям! Улыбнуться, настроение создать! А мы это – запросто делаем! Я тебе покажу. – И Полина вихрем улетела в глубь дома. Тотчас вернувшись, разложила перед Зинаидой веером фотографии. – Видишь, День города, Праздник урожая. А это мы с Танечкой солируем на фольклорном празднике. Подружка моя задушевная. Некоторые бабы отказываются ездить: мол, куда детей девать? А я всегда готова: девчат по соседям пристрою, или найму кого приглядеть. Если никуда не выезжать, тут вообще с ума сойдёшь!

– Нарядов у тебя, я скажу, – не удержалась Зинаида от завистливого замечания, разглядывая фото. – Ты всё время в разном позируешь.

– Да это не моё! – отмахнулась кума. – Платье, с белым воротничком, Танино, а блузка, клетчатая, очень мне нравится, хорошо сидит, Женька дала. А вот Зойкина кофточка, тоже милая, фасон редкий. Мы всё носим сообща, пока вещь в моде. Мужикам, я тебе скажу, если ты кому нравишься, им всё равно, во что баба одета. А если нет, то хоть расшибись, его ничем не возьмёшь. Мужики – это нечто, у них свой механизм в голове. Это инопланетяне, непознанные существа. А бабам, да, важно; они всегда отслеживают вещи, причёску, макияж, педикюр, маникюр. У нас люди, чтобы в магазин выйти, по часу красятся! О как! А то тебя так ославят, что месяц от помоев отмываться будешь.

– Делать нечего, вот и чешут языками, – осудила Зинаида местных «лидеров мнений».

– Вот именно! А на общественно-полезный труд никого не загонишь! А я, знаешь, как в солистки выбилась, так меня прямо понесло. Пошла в сандружинницы, мы «гран-при» на соревнованиях взяли. Нет, серьёзно, нас пять баб из ансамбля, мы сначала перевязки друг другу делали, потом как вышли на районный уровень, как дали жару!.. Депутат областной приехал на соревнования, почётный гость, мы ему повязку на голову, и – на носилки!

Зинаида хохочет. Кума Полина продолжает:

– Да это что! После сандружины я вообще поднялась в верха. Вошла в Совет деревни. В нём директор школы, бывший бригадир из колхоза, технолог колбасного цеха, завклубом и я. Обсуждаем: пьянство, воровство, безработицу и отток молодежи в города.

– И что же, есть польза?

– Да какой там! – Кума Полина безнадёжно махнула рукой. – Всё на месте или даже хуже. Но народ доволен: общественность работает. Начальство тоже: когда приезжают проверяющие или телевидение, мы своей ячейкой собираемся и режем правду-матку на публику. Поговорим, власть поругаем – всё какая-то разгрузка. А вообще, я тебе скажу, это – «художественная самодеятельность». Есть колхоз – есть жизнь. Нет колхоза – садись и соси лапу синего медведя (правящей партии то есть). Я вчера на колхозном поле наломала початков и наварила кукурузы. Вода на столе – и то из колхозной колонки, огород – колхозный трактор весной вспахал, ну всё, за что не возьмись, колхозное. Если б мужики колхозное зерно не воровали и не продавали, я бы ни поросёнка не выкормила, ни уток. Без зерна – ложись и помирай. Хлеб всему голова!

– А мёд откуда? – Тёмно-коричневые соты, щедро наваленные на большое синее блюдо, сочатся светлым расплавленным золотом.

– Ой, да это дар Божий! Прошлой осенью Вася вышел из дома, глядит, на рябину, что у нас под окном, рой пристал. Он поймал его, разделил, и всю зиму ульи делал. У Васи дед пчёлами занимался, это у них наследственное.

Сейчас у нас восемь ульёв, пасеку в лесу поставили, позавчера качали, два бидона мёда вышло. Сахаром пчёл не кормим, всё натуральное. Так что ешь, не бойся, ничего не подмешано. А покупать пчёл, разводить – дорого вышло бы.

Так и живём: тут перепало, здесь прилетело, родня помогла, друзья подарили. У нас, гляди, кума, и корова своя будет. Тёлка на пятом месяце. В прошлом году нам кумовья подарили тёлочку (у них корова двойню принесла), мы её выкормили, обгуляли, теперь будем с молоком. Ну, не знаю, потянем мы или нет. – Полина тяжко вздыхает. – С коровой трудно, страсть, – и дойка, и корма, и уход. И к дому будешь всё время привязан. Вася обещал, что будет доить. У меня руки болят, полиартрит, я год назад прямо помирала, кололи и антибиотики, и обезболивающие, еле отошла. После родов Олечки пошло обострение. А началось в школе – ангина осложнение на сердце, вот и прицепилась эта гадость.

– Чего только не переживёшь за жизнь!

– Ой, Зинаида, и не говори! Весной я простудилась, образовался гайморит, ездила в район нос пробивать. В очереди пока сидела, мне люди такие страсти и ужасы порассказали!.. Некоторые и по два, и по три раза нос пробивают. А я и знать не знала, что за болезнь… Слушай, пошли, я тебе хозяйство наше покажу.

Кумушки выходят на улицу, и на веранде, задержавшись на мгновение у зеркала, Полина ловко, в два касания, красит помадой губы.

Зинаида смеётся:

– Сразу видно – артистка! На люди – только с гримом.

– А как же! Мы тут с Танечкой шли на спевки вечером, нам навстречу старушка с клюкой, знакомая её. И она у Тани спрашивает про меня: «Это чё же, твоя старшая так выросла?!» Танечка та-а-к обиделась! Говорит: «Вообще-то, баба Дуся, это моя подруга Полинка Летова. Мы с ней одногодки».

Ну, я Танечку на следующих спевках утешила. Такой случай был: по дворам цыганка ходила, тряпками торговала – халатами байковыми, сарафанами штапельными, кофтами вязаными. А у нас около двора дети вечно собираются, на брёвнах сидят. И цыганка меня спрашивает: «Это твои дети?» Я говорю: «Нет». Она: «Внуки, значит?» Ага, внуки! Очень цыганка подняла Танечке самооценку. – Кума Полина хихикает, щурит длинные глаза, закручивает длинные каштановые волосы в жгут и ловко закалывает гульку блестящими шпильками.

Они степенно идут по двору. Тут и там натыканы цветы: есть и розовый куст, и гладиолусы, и, конечно, астры и гвоздики, они особенно разрослись – яркие, сильные, рясные; с яблони с тихим стуком падают яблоки («ой, год на год не приходится – то хоть у соседей воруй, так яблочка охота, а нету, а то не знаешь, куда девать», – жалуется Полина); на грядках с помидорами – буйство красок: розовые, желтые, алые, бело-зеленые плоды. И совсем крохотные, величиной с ягоду, и огромные, с хороший мужской кулак, круглые, овальные, приплюснутые – всякие. Ботва на картофеле уже посохла.

– С понедельника копать будем, – объясняет Полина.

Дверь в сарае настежь.

– Здесь у нас был поросёнок, но мы его сдали неделю назад, – объясняет кума. – Зарезали, отвезли на рынок в район, я стала за прилавок, и за три часа у меня его народ разобрал подчистую – всё, включая обрезки. Потому как людям, особенно одиноким, им, кроме мяса, надо общение. У кого деньги? У пенсионеров. Приходит старушка, я ей говорю: берете косточку или ребрышки нежирные, это лечебный поросёнок, для себя держали, но нужны деньги, детей в школу собрать (Машенька и Оля тут же толкутся, они у меня как социальная реклама). Пенсионерка, проникнувшись добрым делом, тут же у меня покупает. Ну а мужики… Они вообще одичали при нынешней жизни. Им доброе слово скажешь, они у тебя не то что сало, они и прилавок готовы забрать.

В общем, я распродала поросёнка, купила девчатам туфли, кофты, тетрадки, ручки, карандаши цветные, ещё кое-что по мелочи, и сменку в школу. И то ли я забыла эту сменку у продавца, то ли у меня из сумки на базаре вытащили, но, в общем, домой приехала – нету сменки.

Я сначала так расстроилась!.. А потом думаю: о, горе какое! Сменку потеряла! Люди голову теряют – вон, на прошлой неделе у нас мужик молодой разбился на машине с подругой насмерть. Жена, Ленка, то есть вдова, прибежала ко мне: «Мишка в морге, я боюсь одна дома ночевать!» Рыдает в голос. Хотя он и погуливал (с девкой молодой разбился), а всё равно жене его жалко – родная душа.

Пришлось мне с Ленкой ночевать на одной кровати. Она человек городской, впечатлительный. Мишка, когда был на заработках, голову ей задурил, она и вышла за него. Ленка спрашивает у меня: «Где же справедливость? Куда Бог смотрит? Как я жить теперь буду?» А что я ей скажу? Видно, кому как на роду написано, так и будет…

У клеток с кроликами толкутся дети – долговязая Машенька, кругленькая Оля и ещё одна девочка, Олина ровесница, белоголовая, с жидкой растрёпанной косичкой. Кролики – милые, с нежными грустными глазами. Дети гладят их сквозь прутья клетки, шепчут зверькам ласковое.

– Мама, а мой любимый клолик выластет и уйдёт в лес жить! – Оля решительно топает ножкой. – Плавда?

Новенькое белое платьице Оли перепачкано на подоле зеленью. Увидев строгий взгляд матери, девочка тотчас начинает бить по пятну ладошкой.

Полина говорит ей:

– Оля, ты зря платье отряхиваешь, оно чище не станет. Это пятна, стирать надо. Машенька, объясни сестре.

И тут же вскрикивает:

– Смотрите, ещё один эмигрант явился!

В большую щель между горбылями заборчика просовывает голову цыплёнок-подросток. Он в замешательстве: куда двинуться?!

– Ой, кума, я цыплят брала сорок штук, держала их на воле, и они разошлись по дворам. Я не хожу, не собираю, что я их, из курятников чужих буду вынимать?! Ну, вот, некоторые стали возвращаться. Цыпа-цыпа, иди сюда! Иди, мой золотой! Видишь, к нам гости приехали, кума Зинаида! Какой ты умный, сразу почуял хорошего человека! Цыпа-цыпа! Иди, мы тебя есть не будем, оставим на племя! Ты, я вижу, петушок! Будешь жить на всём готовом, горя не знать! Водичка ключевая, зёрнышко золотое, гнёздышко чистое! (Я бы сама на такую рекламу клюнула!) А Лапушкины (соседи) тебя сожрут через месяц и собакам кости выкинут!.. Видал, у них Полкан на привязи? Первым тебе голову отрубят, потому как знают, ты – приблудный, тебя надо быстрей съесть. Ну? Цыпа-цыпа-цыпа!

Цыплёнок-подросток мучительно соображал, вслушиваясь в богатые интонации кумы Полины. Поколебавшись, он пролез в щель, отряхнул перья, выпрямился. И, гордо вышагивая, двинулся к плошке с кормом, стоящей у курятника.

Зинаида изумилась:

– Полина, первый раз такое чудо вижу! Ты – дипломат, дрессировщик! Укротитель молодых петухов! Тебе надо на международные переговоры направлять! Для снятия санкций.

– Ой, кума, – вздыхает Полина. – Я Васе говорю: женщина любит ушами! Ну скажи ты мне хоть одно слово нежное! Он тогда ещё больше надувается, сидит мрачный, как сыч, обхвативши голову руками. Потом мысли в нём, видно, начинают кипеть, он вскакивает, бегает по комнате туда-сюда. И всё равно молчит, как заговорённый. По два-три дня не разговариваем вообще после этого. Может, у него зарок?! Или колдовство какое? Не знаю, что и думать. Я и с цветами разговариваю, и с петухами (ты видела!), и с начальством теперь запросто общаюсь. Один Вася не поддается!.. Вот что это, скажи? Как это понимать?

Зинаида пожимает плечами. Наступает долгая пауза.

– А может, это… – Зинаида морщит лоб, подбирая подходящее слово, и, наконец, находит:

– …любовь?

Полина и Зинаида смотрят друг на друга с изумлением, а потом начинают хохотать так, что кролики шарахаются в клетке, дети оглядываются, и только цыплёнок-подросток торопливо и жадно клюет кашу.

Идейный карьерист

В лице Юрия Порфирьевича Тёнькина, кандидата философских наук, есть что-то несерьёзное. Бывают такие люди: вроде и умные, и с убеждениями, и в семье у них всё благополучно, а всё равно – не хватает какой-то малости. Ну, как в неудавшемся борще – то ли подсолить его надо, то ли поперчить, то ли доварить – трудно понять, в чём «недостача», когда борщ уже разлит по тарелкам.

К Наденьке Юрий прибежал жаловаться на начальника отдела Шмелёва.

– Ужасно он оскорбил меня! Ужасно!

– Что, нецензурно?

– Обозвал козлом.

– Ха-ха! Какие высокие отношения!

– Напрасно смеётесь, Наденька. Это, знаете ли, весьма обидное для мужчины оскорбление. Если бы мы жили в XIX веке, я бы на дуэль его вызвал. Помните, в прошлый раз, когда я у вас сидел, он мне позвонил и говорит: «Вы где?» А я ответил, мол, в туалете. Он аж взвился: «Зачем вы мне это говорите?» «Так вы ж сами спросили!..» Какой деликатный, с тонкими фибрами души, почуял, что я у вас, начал названивать. Отслеживает каждый шаг, шпионит за мной. А я, Наденька, не мог к вам не прибежать! Ах, какая вы чудесная женщина!.. Вы людей вскрываете, как консервные банки. Я вас увижу, у меня душа нараспашку – не могу сдержать себя, всё выкладываю. В чём секрет вашего обаяния?

– В чае, наверное. – Наденька смеётся, двигая корзиночку с печеньем в сторону Юрия Порфирьевича.

– Вы пользуетесь тем, что я сладкое люблю, конфеты, чай, вот я вам всё и выбалтываю. Но, извините, не могу почему-то остановиться.

– Пою вас чаем, гостюю, и всё не в коня корм. Что же вы так оплошали? Надо было его хотя бы бараном обозвать. Или сказать: «Тьфу, мерзость!» Вы же берётесь защищать русскую идею, о духовности проповедуете. Нельзя, чтобы слово с делом расходилось.

Юрий складывает губы бантиком, будто невинная девица.

Наденька продолжает:

– Я вижу, вы упиваетесь своей ролью – безответной жертвы.

– Что вы, Наденька! Я страдаю! – Светло-голубые глаза Юрия действительно как бы подёрнулись слезой. – То, что Дмитрий Сергеевич меня оскорбил, это ладно, это ничего. Но он против православия выступил!

– У-у! – делано удивляется Наденька. – Он же такой благочестивый, весь кабинет иконами завешан.

– Да-да, очень он любит о божественном толковать. Когда вы мне прислали ссылку на статью, где пишут, что он жену бил, потом бросил её с тремя детьми, ушёл из дома к артистке жить и все иконы с собой унёс, я не поверил вам, Наденька.

– Не я же статью писала! Случайно наткнулась, думаю, надо познакомить Юрия Порфирьевича с биографией его благодетеля.

– Ценю вашу заботу! Но – не поверил. Подумал: чем ближе человек к Богу, тем больше на него поклёпов тёмные силы возводят. И вас, Наденька, грешным делом, отнёс к невольным орудиям в руках лукавых.

– Очень цветисто плетёте! – фыркнула Наденька.

– Не обижайтесь, я вам всё, как на духу выкладываю, не таясь. Потом, всё-таки он благодетель мой: выцепил из Тулы, где я бы и поныне прозябал, вульгарно пересказывая Канта будущим судебным приставам или пожарным. А тут – масштаб, дело большое! – Юрий даже вскочил, замахал длинными руками. – Никогда не забуду звёздный час мой, когда Дмитрий Сергеевич после конференции в институте истории говорит приватно: «Мы создаём отдел государственной культуры. Собираем лучшие кадры страны. Вам такая работа интересна?». У меня даже коленки затряслись. Такие предложения раз в жизни бывают!

– Небось, когда Канта курсантам пересказывали, вас козлом не обзывали, – напоминает Наденька.

– Да, вы правы, – в раздумье морщит лоб Юрий Порфирьевич. – Не ожидал я такого унижения!.. И от кого? От своих же!.. Но! За русскую идею и пострадать можно. И, когда вы сообщили мне неприятные факты о благодетеле моём, я всё же, поколебавшись, стал искать в Интернете следы этой истории. И, о ужас! Дмитрий Сергеевич даже в телешоу участвовал, где объяснял, почему к артистке ушёл. Любовь, видите ли, им завладела. И я стал присматриваться к нему и понял, – Юрий снижает голос до шёпота и воровато оглядывается, – это садист, страшный человек!

– Успокойтесь, – говорит Наденька, – особняк старинный, тут стены полтора метра толщиной, вас никто, кроме потусторонних сил, не услышит.

– Именно! Они всё слышат. Потом, я, знаете ли, по привычке таюсь… Везде теперь прослушки ставят. Так вот, у нас с ним была беседа о ценностях. Он Иуду оправдал! Говорит: если бы Иуды не было, не было бы и мученической смерти Христа, и воскресения, и спасения нашего.

– Бред сивой кобылы.

– А он, представьте, верит в это! Я – плохой, – спохватился Юрий, – я всё это говорю, настраиваю вас против него.

– Не смешите, пожалуйста. Ваши духовные заблуждения на меня никак не повлияют.

– Тогда я ещё расскажу! Он мне говорит: коррупция – это хорошо. Зачем с ней бороться, если на коррупции всё держится? А ведь он чиновником высоким в мэрии работал, и, видите, оправдывает преступления! Да там же прогнило всё! – Юрий в ужасе выкатывает большие водянистые глаза, как будто действительно видит гадкие язвы на теле российской государственности. – А про справедливость сказал, мол, не надо справедливости, она только на небе, а на земле зачем нам про неё людям внушать?! А ведь человек духовно-нравственной политикой занимается, с молодежью работает.

– «Козла» за что получили? – напомнила Наденька тему встречи. – Неужто за справедливость пострадали?

– Нет, всё гораздо хуже. – Юрий Порфирьевич низко опустил голову, помолчал. – Ладно, Наденька, я вам скажу. Даже если вы и разболтаете, пусть. Просто не могу в себе держать, настолько это чудовищно. Я вам вчера поведал, как Шмелев вызвал меня к себе и говорит: «Я вас освобожу ото всех работ по отделу, напишите мне кандидатскую диссертацию. За месяц». Я не понял сначала, о чём речь. Он мне повторил. Я тогда говорю: я вам завтра отвечу.

Всю ночь я думал, как ему отказать. То, что выдавать чужой труд за свой безнравственно – не аргумент для Шмелёва, это я уже понял. Но написать диссертацию за месяц – невозможно!.. Я просто не справлюсь, я такими вещами никогда не занимался.

Пришел я утром к нему, весь взъерошенный, с воспалёнными глазами. А он такой…

– …Импозантный, холёный, – помогла Наденька. – Бородка подстриженная, усы, всё, как у потомственного интеллигента-славянофила.

– Именно! У него костюм дорогой, с иголочки, не то что у меня – из универмага «Семья» по огромной скидке. Он монографию издал про русскую идею в кожаном перелёте с золотым тиснением. И резюме у него безупречное, такая карьера – о-го-го! Он на женщин производит неотразимое впечатление! Ну, кроме вас, Наденька.

– На меня только вы, Юрий Порфирьевич, впечатление производите. Я уж думала, что такие типажи давно вымерли. Но, оказывается, сохранились кое-где, в заповедных местах, вроде Тулы. Вы будто со страниц романа Достоевского сошли.

– На «Идиот» намекаете?

– Не льстите себе! – рассмеялась Наденька.

– Ах, как вы всё-таки умеете поддеть! – восхитился Юрий. – Чувствительно, но, в общем, не обидно. Так вот, я говорю Шмелёву: «Дмитрий Сергеевич, я для вас подготовил распечатку, сведения, сколько стоит диссертация „под ключ“ у мошенников, которые этим промышляют. Но даже они за месяц не берутся сделать. Я бы вам и бесплатно помог, по-дружески. Но сейчас строго с защитами, не могу на себя такую ответственность взять».

Он посмотрел на ценники, которые я принёс, и говорит: «Забудьте наш разговор! Я вас хотел проверить: честный вы человек или нет. Способны ли вы на подлость, чтобы понравиться начальнику? Вы испытание прошли. Идите и работайте над духовно-нравственным кодексом госслужащего. Мы должны в этом месяце документ в Администрацию Президента сдать».

Я, окрылённый, побежал к себе, не чуя ног от радости.

Шмелёв усыпил мою бдительность, а сам пошел к директору и говорит ему: «Степан Игнатьевич, Тёнькина надо выгнать. Он малопродуктивен и малополезен».

Наденька громко и с большим удовольствием расхохоталась.

Юрий подождал, когда стихнет веселье, и скорбно продолжил:

– Хотя он даже формально мне вменить ничего не мог! Да, я два раза пришёл на работу не к девяти утра, а к двенадцати. Но я в другие дни позже уходил! У охраны всё отмечено. Потом, я же не крепостной! Я – учёный.

– Плох тот учёный, Юрий, кто не способен за шефа диссертацию состряпать.

– Ага. И тут меня вызывает Степан Игнатьевич. Я, естественно, не зная этих интриг, вхожу к нему в бодром расположении духа. (Начальство любит, когда сотрудник полон сил, излучает энергию. Оно видит, что не зря деньги платит.) Принёс ему в папочке первые главы «Кодекса…» посмотреть.

А директор мне с улыбкой говорит, едва я на порог ступил: «Юрий Порфирьевич, я вас извещаю: приходил Шмелёв и попросил вас уволить».

– А вы?

– Я онемел! Я был так потрясен, что слова не мог вымолвить. Не помню, как сел, даже без приглашения, кажется.

А Степану Игнатьевичу ситуация нравится до невозможности, он же игрун у нас, демиург, а тут, пожалуйста, «кошки-мышки» вживую. Ну, насладился он произведенным эффектом и продолжает: «Ступайте к Шмелёву и передайте ему, что с сегодняшнего дня вы напрямую мне подчиняетесь».

Я говорю: «Хорошо». А сам – как в воду опущенный.

И тут Степан Игнатьевич спрашивает меня: «А правда ли, что Шмелёв просил вас диссертацию за него написать?»

– О! – воскликнула Наденька. – Как интересно!

– Меня эти слова как громом поразили: кто же сказал ему, кто? Неужто вы, Наденька? Я же только вам говорил, я с вас слово взял, что разговор между нами! Меня такая боль пронзила, когда я вообразил, что вы меня предали. – Глаза Юрия повлажнели. – Но потом я отмёл эту мысль. Вы слишком оригинальная, не знаю даже с кем вас сравнить…

– Единственная и неповторимая!

– Да! Вы не будете в «тараканьих бегах» участвовать, вы…

– …гений чистой красоты!

– Совершенно верно. Причем недосягаемый. Вы в эмпиреях, вдали от забот суетного света пребываете. И я понял, что Шмелев сам директору проболтался, а теперь хочет от меня избавиться, чтобы не было свидетеля его низости.

И тогда я говорю Степану Игнатьевичу резко:

– Вы знаете, я не хочу этот вопрос обсуждать, он мне неприятен, простите, – и выскочил прочь.

Что делать мне? Я написал Шмелёву по электронной почте письмо, что был у директора, и что с этого часа поступаю в прямое распоряжение Степана Игнатьевича.

Дмитрий Сергеевич тут же пришёл ко мне и стал кричать, что я неблагодарный, сутяга, карьерист – два месяца всего проработал, а меня уже директор повысил, забрал к себе. А я должен был отказаться от этой чести и остаться у Шмелёва!

– Нахал.

– Да! А я успокоился к этому моменту совершенно. И говорю ему: «Дмитрий Сергеевич, я не сутяга, я пришел сюда русскую идею продвигать, особый путь российской цивилизации, в который верю. Я абсолютно бескорыстно работаю, у меня зарплата в два раз ниже средней по Москве. Живу в общежитии, без семьи, как монах. За что вы меня просили уволить? Что я вам сделал плохого?..»

И тут его перемкнуло! У него растроение личности, это в православии называется «прелесть».

– Хамелеон обыкновенный, – хмыкнула Наденька.

– Хуже! – вскричал Юрий. – Вы даже не представляете себе бездну его падения! Вы его видели нечасто! А я с ним два месяца проработал, каждый день встречался по нескольку раз, в долгие беседы вступал. Нет, всё хуже! Вот вы машете, не верите, а я с бесом воплощенным дело имел!..

Тёнькин выговорил это с такой страстью, экспрессией, что Наденька даже от него отодвинулась.

– Видите, вы от меня шарахаетесь, скажете: чокнутый! А я его на третий день раскусил!

Наденька улыбнулась:

– А чего ж молчали? Да ещё заступались за него постоянно, когда я вам говорила, что Шмелёв – аферист, альфонс. А вы – «благодетель, благодетель»!..

В глазах у Юрия мелькнула сумасшедшинка:

– Не хотел себя обнаруживать! Вдруг вы с ним в тайных сношениях, или скажите кому-то. Я же хитрый! – Юрий счастливо расхохотался. – Это на вид я – простоватый, дурак дураком. А я, – он погрозил пальцем небу, – я себе на уме!

– Юрий, мессия вы наш тульский, не льстите себе, – приземлила его Наденька. – Шмелёв – обычный лжец. И вы его, кстати, провоцируете своими деликатностями. Ко мне он не приходит с предложениями об интеллектуальном рабстве.

– То есть, я – виноват? Падающего подтолкни? Девочка в короткой юбке идёт, значит, кинься на неё, оскверни её чистоту?..

– Ну уж. Вы же – борец. За русскую идею якобы. Слишком вы картинно, напоказ, смиряетесь перед ним. Это же тоже грех – самоумаление.

– Да! Да! Да! – воскликнул Юрий. – Каюсь!

– Не паясничайте, лжесмиренец.

Юрий уронил голову, задумался. Потом вскинулся:

– Вот вы надо мной подсмеиваетесь, даже неприятные вещи говорите, но всё равно – не унижаете, не глумитесь. А Шмелёв наслаждается властью надо мной. А всё же на конференции не случайно он ко мне подошёл. Это промысел Божий!

– Может, промысел, а скорее, расчёт, – здраво заметила Наденька. – Видит, что перед ним провинциальный «валенок», и думает: «Ну, сейчас я его „обую“. Будет вместо меня пахать с горящим взором, да ещё и благодарить, поклоны в храме бить, молебны заказывать. А я себе назначу двадцатикратную зарплату и заживу припеваючи во дворце с артисткой. Буду ездить на „мерседесе“, вещать о консерватизме в телевизоре, да учить дураков смирению. Такой труд дорогого стоит!.. И пусть мне заодно Тёнькин диссертацию напишет. Не помешает сия безделица биографии великого человека».

Юрий вздохнул:

– У нас со Шмелёвым и раньше столкновения происходили, но так, по мелочи. Он же богослов, у него всё по полочкам разложено. Вот, удивительно, всё-таки, Наденька, я у вас хочу спросить: почему люди, не зная теории, поступают нравственно, по Писанию? И, наоборот, многие, кто благочестие проповедует, часто действуют гадко, извращенно?

– Потому что вся их теория – ложь и выгода.

– Наденька, вы прямолинейны иногда, но убедительны. А у Шмелёва – иезуитство, блудословие!.. Я взял его статью, стал редактировать для научного сборника, и вижу: это не по-русски написано! Больной человек сочинил. Я начинаю править, он упорствует: мол, видит так.

– А вы думаете ваш новый благодетель, Степан Игнатьевич, лучше? За него тоже диссертацию написали.

– Не может быть! – Юрий в отчаянии сжал голову руками.

– Да он ни бэ, ни мэ, ни ку-ка-ре-ку в науке! Пустышка, хлыщ московский. У него папа «искусствовед в погонах», вот и пристроил сыночка на тёплое место. А теперь вам, Юрий Порфирьевич, контрольный вопрос: как вы считаете, почему нами руководят безнравственные и безграмотные люди? Может, в этом суть «русской идеи»? – съехидничала Наденька.

– Мне надо осмыслить про Степана Игнатьевича, – забормотал Юрий. – Я… Это бездоказательное для меня утверждение! – Он сжал в ладони баранку, она хрустнула.

Юрий потряс головой, как бы сбрасывая с себя морок.

– А Шмелёв… – он оживился и продолжил с подъемом, – лицедей! Одна натура – благодетель, учитель. А другая – деспот, угнетатель, готовый уничтожить тебя. Вы никак не хотите понять мою простую мысль о том, что он в прелести пребывает и этим обольщает многих.

– Шмелёв – обыкновенный прохвост, паразит, – припечатала Наденька. – Не рассказывайте мне сказки о потустороннем. Козлом он вас обозвал? Обозвал. А вы ему даже путём не ответили. А потом всё на демонов сваливаете.

– Лжесмиренничество! Грешен я! – вскричал Юрий. – Шмелёв, когда обвинил меня в сутяжничестве, стал разглагольствовать, какой я недостойный. А потом о своём величии начал вещать. Он с церковными иерархами общается, у него огромная поддержка в Администрации Президента, он – генерал, действительный государственник советник первого класса.

А я ему говорю: «Вы себя возвышаете, а это – гордыня! Православному человеку следует чуждаться её!»

И тут, прямо на моих глазах, произошло чудесное. Он стих, задумался и будто в полусне вымолвил:

– Гордыня… Да, вы, пожалуй, правы.

И вышел!

А прежде хвастал: стоит ему мизинцем шевельнуть, и меня выгонят, и заступничество Степана Игнатьевича не поможет. Потому что Шмелёв – выше!

А я ему объяснял: поймите, меня в Москву государственное дело повлекло, идея, для меня деньги – воздух; он нужен мне, чтобы дышать, без воздуха я умру, но я живу не для того, чтобы дышать!..

– Идейный карьерист сто оправданий найдёт, чтобы козла стерпеть, – подмигнула Наденька.

Юрий пропустил колкость мимо ушей и продолжил:

– А знаете ли вы, что у Шмелёва – состояние? Он богатый человек, у него несколько миллиардов!.. Он учит верить в Бога, а сам никогда из святого Евангелия цитаты не скажет! Даже вы, Наденька, человек, как мне кажется, нецерковный, однажды сказали, когда я жаловался на начальство: «Не надо метать бисер перед свиньями». Я поразился тогда, как естественно вы Евангелие процитировали! Значит, оно в вас укоренено, может, даже против воли. А Шмелёв – нет, он, как чёрт ладана, Евангелия шарахается. Он свои истины глаголет, парадоксальные.

– Что без коррупции никак, на ней всё держится.

– У него много таких догматов! Помните, мы с вами к банкомату шли, вы мне денег занимали, надо было снять их? Помните?

Наденька кивнула.

– Родственникам срочный долг возвращал, денег занять, кроме вас, мне не у кого. Я вам тогда ещё про скверноприбытчество толковал. Это когда человек получает жалованье за должность, а дела не исполняет. Шмелёв меня попрекал грехом этим. И вот у банкомата люди стояли, очередь как на исповедь – на расстоянии… А потом каждый склонялся перед банкоматом, код набирал. Всё, как в церкви!..

Поймите, Наденька, сейчас надо с умом против таких, как Шмелёв, бороться. Они сильны, у них – власть, деньги, должности. Пощёчины делу не помогут. Главное – молитва, терпение. Согласны? – Юрий искательно заглянул Наденьке в лицо.

– Нет, не убедили. – Наденька улыбнулась.

– Ну хорошо. Вы мне, наверное, из кокетства перечите, вы же умная женщина, всё понимаете!.. А лично для вас – русская идея в чём?..

– В борще!

Наденька расхохоталась, видя ошарашенное лицо Юрия.

– В борще, в борще и ещё раз в борще. В капусте, в морковке, в бульоне наваристом. С любовью надо готовить, понимаете?! С хорошим настроением на стол подавать. Истина – в настоящем, наваристом борще, чтобы ложка стояла. А у нас пока так: дым густой, а борщ – пустой. Всё, Юрий, прощаемся, мне работать надо!..

Август в Абхазии

I

Ночной полёт!

Мы смотрели в иллюминаторы на оставленную землю. Золотые зёрна огней – города, селения, магистрали. Ленты рек среди кудрявых островков леса. Лоскутки полей, луговые цветы салюта – в одном из городов был праздник. И – ночь, непобедимая ночь!..

У пилота Анвара (фамилия – неразборчиво) новенький самолёт, уверенная рука. И пока мы летели в ночи, я смотрела на белое, чуть трепетавшее крыло, на дымку облаков, на краюху близкой луны.

Я думала о тебе.

Что будет, если кто-то из нас останется в одиночестве? Страшный вопрос холодил сердце. И я отступала, сворачивала, не двигаясь воображением в эту сторону.

Пилот лихо, с запасом воли и силы, посадил самолёт.

«Руками фрукты не мять!» – так начинался мой отпуск.

«Воздерживайтесь от желания и воздерживайте своих детей от желания залезть на скульптуру. Штраф – 5 тысяч рублей». Ниже шло разъяснение (на отдельной табличке): «Бог моря Посейдон держит в руках трезубец, символизирующий состояние – между прошлым и будущим. Море – это настоящее».

Море – живое, упругое, принимало меня, ласково обвивая и оберегая.

Я думала о тебе, уплывая далеко-далеко – ради тебя. Я шла по твоим следам, я возвращалась к тебе – снова и снова.

Рядом со статуей Посейдона стояла картонная коробка с прорезью – для пожертвований. С надписью: «Исполнение желаний».

И я, конечно, загадала.

Поросшие густым зелёным лесом горы – в дымке облаков, и одна гора, которую я называла «Верблюжьей» – из-за горбов, – то возникала, то исчезала в белом тумане. Вечный верблюд шёл через тысячелетия, и так же, как я, смотрели на него молчаливые моряки. Суровые, обветренные лица, грубые руки.

С гор текли реки, падали камни, над ними парили птицы. На горы восходили поэты, воины и романтики.

Золотая, в лучах рассветного солнца, я думала о тебе. «Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа». Так нельзя, наверное, говорить, но ты стал для меня и отцом, родив во мне любовь, и сыном – я страшусь тебя потерять так же, как ребёнка, и святым духом, осенив своей красотой.

На съёмной квартире – отличная библиотека советских времён. Были важные книги из тех, что упустила в юности. Но захотелось перечесть родное, знакомое.

Джек Лондон! Сколько крови и страсти влито в «Мартина Идена», сколько правды, труда, отчаяния, лишений! Руфь, возлюбленная главного героя, не верила в его призвание, пытаясь привить ему «благообразие» буржуа, зятья отворачивались от чудака и презирали его, а сестры жалели, считая сумасшедшим.

Мартин победил всех – время, пространство, своего автора, границы, мой возраст. Я плакала над его судьбой как в юности.

В парке, где я гуляла, на каждом шагу звучала живая музыка. Сытые усатые мужчины пели грустные песни о любви.

Неужели им кто-то верил?!

«Я лучше выброшу, чем сделаю скидку!» Это о варенье из инжира. В другом месте, без всякого пафоса, оно продавалось вполовину дешевле.

Обшарпанные подъезды, местами без окон, с паучьими завесами многократно чиненных проводов. Не было то воды, то света, иногда – того и другого одновременно.

Котята, истомлённые жарой, лежали на скамейках, тощие, будто больные. Много бродило бесхозных собак, деловитых, озабоченных. Много было и дорогих машин – не новых, но в хорошем состоянии, может быть, угнанных у «крутых» хозяев в России.

Азартные мужчины днями резались в домино у подъезда – в тени гранатового дерева.

Не было ни комфорта, ни улыбок, ни гостеприимства. Всё шло само собой – ни шатко ни валко: кафе, магазины, экскурсии, береговые развлечения. Шумело море, росли пальмы. Миром правил естественный ход событий.

А рядом были горы, непроходимые леса, грабы, буки, ясени. Самшитовые деревья с кривыми стволами, укутанные зелёным мхом – будто водяные в тине. Мрачные, бездонные ущелья, бурные реки с мутно-голубой водой. И общая панорама – спокойно-торжественная, то равнодушная, то тревожная. Орлы широко раскинули крылья в небе, и было так тихо, будто на планете «выключили звук».

Нет, горы невозможно покорить. Они – как море, служат своим богам.

С пьяным водителем мы неслись по серпантину мимо ущелья «Прощай, родина!» и других жутких мест с менее звучными названиями; мы небрежно вписывались в повороты, не уступали на узкой дороге встречным машинам, нервно бибикали и резко, с визгом, тормозили. Водитель гнал авто судорожно, жёстко.

Перед этим лихим подъемом мы останавливались на горной пасеке, и пока пчеловод цветасто расхваливал мёд в горшочках, водитель тайком набрался янтарной чачи, настоянной на ореховых перегородках. Он погрузнел, покраснел, на все вопросы отвечал односложно, сквозь зубы, чтобы пассажиры не догадались, что он еле ворочает языком.

С вершины, на которую мы всё-таки поднялись с сумасшедшим водителем, открывался изумительный вид на Божий мир. Я послала тебе сигнал, что люблю тебя, что я – здесь и что ты – со мной.

Всё было: величие гор, стихия моря, пальмы праздности, виноград изобилия, орех мудрости. Богатства я приберегала для встречи с тобой.

Меня не покидало чувство, что я нахожусь в далёком, выброшенном из времени, углу планеты. Голые тела эвкалиптов, разрушенные барельефы и скульптуры советского времени, тощие коричневые коровы на обочинах дорог.

Вечерами я читала про «абхазских негров» – темнокожих горцев в здешних селениях, про сосланного в Питиунд Иоанна Златоуста, про бронзовые шлемы захватчиков, про тонконогих коней и торговлю белыми невольниками.

Почему одни народы замедляют свой ход, развитие, словно застывают в изумлении, а другие спешат, торопятся, выдыхаясь в исторической гонке? Как уяснить сложную взаимосвязь действий, поступков, душевных и политических движений, войн?

Кто только не побывал здесь – греки, римляне, ромеи, персы, арабы, турки… Сколько войн прокатилось, сколько жестокости, коварства, страдания!

Абхазия – страна души.

В небе плыли птицы, в воде – рыбы, а на границе этих миров, в волнах лазурного моря я думала о тебе, звала тебя, и провожала огромное закатное солнце – круглую красную звезду.

Потом я сидела на берегу, смотрела на прогулочные катера «Абызг», «Джек». Большой, задумчивый и печальный, прошел теплоход «Павел Корчагин».

Когда-нибудь именем героя моего рассказа (то есть твоим!) назовут звездолёт, идущий через Вселенную. Корабль будет соединять планеты, как берега, но не ради войны или выгоды, а чтобы влюблённые обняли друг друга. Это будет ночной полёт через холод космоса, и звезды будут светить для нас.

Свидание в Абхазии! Здесь я думала о том, как я вижу мир, когда ты – в моём сердце. И тогда горы – большие, море – синее, галька – тёплая, жизнь – полна чудес и счастья.

II

На исходе отпуска мне надо было заехать по делам в Сочи.

После безалаберной и дикой страны я неожиданно попала в кукольный домик в самом центре города. Это была крохотная вилла – с греческим двориком, увитым плющом, с круглой башенкой, в которой жила хозяйка, похожая на эльфа – вся воздушная, завитая, в халатике с рюшами, в тапочках с бантиками. Пузатые бархатные диванчики, шторы с кистями, мягкие «уголки» – всё в её «гнёздышке» было подчинено комфорту и наслаждению.

Не об этих ли «рюшах» и «розочках» мечтают мужчины?! Женская рука властно вела домоустройство: у фонтанчика во дворе гнули шеи лепные лебеди, подушки утопали в кружевах, Афродита на панно играла с кудрявыми волнами.

Такие люди, улыбаясь, идут к цели: море им обязательно нужно превратить в прудик, а человека на планете – в гостя, которого принимают с фальшивым радушием.

А мне нужна тайна любви, неисчерпаемость её!

И вот ещё что: в кукольном домике не было ни одной книги – даже детской. Везде камеры слежения, для развлечения – телевизор.

Днем я стояла у синего, искрящегося моря, размышляла о кукольном плене, мечтала – о скорой встрече с тобой.

Замигал мобильный – звонил товарищ со старой работы.

«Волков умер».

Товарищ что-то говорил, я отвечала, а волны бежали на берег, по-прежнему обещая счастье, бессмертие, радость.

«Как же так?!»

Волкова я считала ординарным человеком, никогда не обращала на него внимания. «Глаза у вас умные», – сказал он мне, принимая на работу. Я рассмеялась: «Одни считают умными, а другие – красивыми. А на самом деле – и то, и другое».

Лучше начальство то, о котором не думаешь – до такой степени оно не мешает жить. Волков был таким.

«Знаю, что скоро тебя потеряю», – чувственно звучал голос из динамика в такси, когда я мчалась в аэропорт. Глаза мгновенно повлажнели. Водитель поймал мой взгляд в зеркальце заднего вида и, наверное, удивился: как могла растрогать эта старая, незатейливая песня?!

Интересно, что же думал Волков обо мне?

И вдруг, словно софиты включились: его жизнь предстала в ярком, ослепительном сиянии. Вот он двигает меня по службе – сразу, минуя «испытательные сроки». А вот на корпоративном капустнике читает стихи в честь женщин. Воспевая всех, начиная с уборщиц. После он в длительном отпуске, говорят, по семейным обстоятельствам.

Однажды, поздно вечером, я вижу его на работе: будто пьяный, шатаясь, он ступает по коридору. Абсолютно лысый, яйцеголовый, как инопланетянин.

Через год я узнала, что у Волкова был рак крови, и он победил его – ударными дозами «химии».

Он гордился своим воинским званием – старшина 2-й статьи, «срочную» служил на Чёрном море. И то, что именно здесь я услышала о его смерти, ужасно взволновало меня. В сцеплении событий, вроде бы разрозненных, ничего не было случайного! Все пути шли через моё сердце. И я страшилась грозных закономерностей и всё пыталась их постичь.

Отпевали Волкова в ЦКБ. Я успела на панихиду, хотя и опоздала – никогда здесь не была, заблудилась. Бегала среди помпезных зданий, бросалась к редким прохожим: «Где траурный зал?» Кропил противный дождь, вместо неба – серый кисель. Последняя планёрка! Волков бы не одобрил – он любил точность.

Были дочери, друзья, незнакомые, напуганные смертью мужчины – огорошенные, будто обворованные. Были печальные и правильные речи.

Распорядитель похорон ходил важный, нарядный, словно на празднике. Неприятная, отталкивающая физиономия – как у серийного убийцы.

Траурный зал украшен витражами. Потолки высокие. Всюду мрамор, холод. Дом скорби.

Гроб был огромный, как корабль. Волков и сам был немаленький – под два метра ростом. Теперь он лежал в широкой дубовой ладье, весь в пене кружев. На мраморном постаменте розы – тёмно-бордовые, красные. И – ликующе-розовые – это были мои. Я их взяла из-за свежести (как будто это имело значение!). Большие, головатые розы на крепком стебле. Специально поехала за ними в магазин на Тверскую, в здание, где мы работали, чтобы цветы были «из дома». Из мест, что он знал.

«Три дня без сознания».

Лицо его было нездешним, чужим.

Я тайком погладила лаковую крышку гроба. Тёмно-коричневый, богатый цвет. Коловороты – мелкой вязью – по кромке.

Был праздник Успения Богородицы. Одна из певчих зевала. Обычное дело, работа. Всем сопереживать – сердца не хватит. Я старалась подавить раздражение, простить всех. Вот, например, евреи вышли с отпевания. Не обязательно же молиться, можно просто постоять, оказать честь! Тем более что бывшие коммунисты все. Волков, например, никогда не изображал из себя святого. Он вообще был реалистом.

Батюшка сразу после церемонии подошёл к родне – за деньгами, что-то тихо и настойчиво им назидал.

Все ненужные, досадные мелочи лезли в глаза – я чувствовала их так остро, ярко, будто в душу мне вонзали занозы. Смерть – ревизия жизни.

Я твердо настроилась не плакать, но не смогла. Капал воск со свечей. Капали слёзы. «Вечная-я-я па-а-а-мять!..» Быстро уехала, пряча глаза.

«Ну и зря ты не пошла на поминки, – звонила мне вечером Наденька, секретарша Волкова. – Мы все по тебе так соскучились! Давно не видели, хотели поговорить. Сидели, вспоминали нашу жизнь, разошлись аж в полшестого».

Последний корпоратив! А я его – прогуляла.

III

На следующий день после похорон мы встретились (наконец-то!).

Природа ликовала – день был пронзительно-солнечным, зелёным. Всюду мне чудились виноградные листья и налитые гроздья. И удивительное, ни с чем несравнимое чувство свободы, полёта – дневного полёта! – охватило нас.

…

Что же произошло в этот миг, в эту минуту? Я не знаю. Но что-то произошло – мы сумели покачнуть чаши мировых весов – в сторону добра. Что-то произошло! Не высказываемое, не выговариваемое, то, чему нет названия.

И я почувствовала, как отступила смерть.

Потом мы пили чай с абхазским горным мёдом, чуть горьковатым. А до этого я целовала твои руки.

Ты сказал:

– Как изменилось твоё лицо! Мы встретились, ты была худая, измученная, а сейчас – довольная, как жена министра сельского хозяйства!

Мы хохотали.

Я рассказывала про море, про пчеловода на горной пасеке. Он с таким жаром расхваливал мёд и промысел, что мне захотелось у него что-то купить.

– Я всё сделал своими руками. – Пчеловод показывал усадьбу, двор с постройками, фонтанчик, струившийся из рукотворной «скалы», украшенной старинными узкогорлыми сосудами.

Я пила ключевую воду (а водитель авто в это время тайно лакал чачу!), пчеловод желал мне внуков и продолжения рода:

– Моя семья – моё счастье. Пусть я не очень богат, но я живу на своей земле, занимаюсь делом, которое мне нравится, и мне есть, кого любить.

Мёд жизни! Как же он сладок!..

Над горами Абхазии – белые кучевые облака, такие рельефные, причудливые, что, всматриваясь в них, можно увидеть сцены из античной жизни. Может, это были битвы троянцев с ахейцами за прекрасную Елену, или картины времён Колхиды?

У ласкового моря – сонная жизнь, наливаются силой желуди на кудрявом дубе, кружат стрекозы, спят камни. Здесь жили свои боги, они прятались за оградами местных кладбищ, за лесистыми горбами гор, за занавесями «плюща колхидского», в таинственных пещерах… О, да!

В тот вечер, когда, перечитывая «Мартина Идена», я дошла до страниц, рассказывающих про омертвение души главного героя, внезапно погас свет – обычное дело для Абхазии. И вдруг поднялась буря, ветер так клонил деревья, что их ветви бились о стёкла балкона. Тополя росли в метрах десяти, но сила шквала была такой, что гнулись толстые стволы. Всё гудело, будто перед взлётом.

«Он хотел показать жизнь, как она есть, со всеми исканиями мятущегося духа».

Я рассказывала тебе про Волкова и похороны. Про то, как смерть сбила волну счастья жизни, в которой я купалась две недели. И про то, что теперь мне надо «отойти» от боли, как страницу книги перевернуть, не отравиться страданием, не заболеть им.

«Любовь – это всегда брань, борьба – с силами тьмы, вот что я поняла! Это не просто верность, доброта и труд, это чуткое, сторожкое противостояние лукавым силам. Они могут рядиться в овечьи одежки – самопожертвование, жалость, общественное мнение, „что люди скажут“. И, чем выше твоё чувство, тем изобретательней враг. Но когда я с тобой – я ничего не боюсь!» – вот что я пыталась сказать тебе.

В Новом Афоне, на высокой горе у старой крепости с большой высоты смотрела я на мир. Ах, как хорошо!.. Дымка неба сливается с дымкой моря, так, что не видно горизонта, стрекочут цикады, смеются праздные таксисты у кафе, надрывается где-то, лая, собака, а у берега – свечи кипарисов, зелёные, гордые. Мир, составленный в полноте, мир, покорно принимающий царя-человека.

– Ваша книга всё равно до нас не дойдёт, давайте сейчас её прочитаем, – говорил мне добродушный таксист.

Недавно он ел мороженое – нехотя, чтобы скоротать скуку. В его жизни всё было просто, ясно. В моей – почти тоже. Будущее – в тумане, и я не пыталась его разгадать.

– Как знать, – сказала я, – может, ещё прочтёте.

Был день 19 августа – Преображение Господне.

Я рассказывала тебе и чувствовала, что всё это, казавшееся важным, значительным, сейчас воспринимается проще – как пройденный путь и прожитый день. Потому что весь мир был сосредоточен в тебе, в твоих ладонях. Я, как пчела абхазянка, везде летала, вольная, чтобы принести нектар и сладость жизни тебе, тебе одному.

Так закончился этот август.

Месяц, когда мы частично обустроили рай на земле и стали жить дальше.

Читатели и писатели о прозе Лидии Сычёвой

«Ей доступны смелые и умные манипуляции словом и смыслом, которые делают любое её произведение незабываемым» (Наталья Алексютина).

«Это, прежде всего, художник очень резких и смелых контрастов» (Александр Андрюшкин).

«Лидия Сычёва видит красоту, служит красоте, говорит о ней и восхищается ею» (Илона Балаян).

«Лидия Сычёва – нетихий лирик» (Виктор Боченков).

«Она хорошо делает пейзаж» (Мария Бушуева).

«Точность и образность. Лиричность и чётко, а то и жёстко поставленные вопросы» (Екатерина Глушик).

«Она не просто понятна, она кровно близка России» (Василий Дворцов).

«Восторгаюсь Вашими пейзажами, перечитываю их снова и снова. Метафоры, сравнения, эпитеты – удивительны» (Маргарита Зайцева).

«Лидия Сычёва – человек с ясным умом, несгибаемым благородным характером и редкой по нынешним временам высокой культурой русского языка» (Сергей Кара-Мурза).

«Спасибо за уважение к читателю, за угаданное настроение, за высказанную боль, за воплощенное в слове счастье!» (Екатерина Костина).

«Природа и вера у Сычёвой, под стать Клюеву, слиты» (Руслана Ляшева).

«Проза Лидии Сычёвой обладает притягательной силой, её особенность – в языке, в речи персонажей, в авторской оценке» (Виктор Никитин).

«В Вашей прозе меня поражает редкая органика образа, отсутствие даже намёка на его самоценность, претенциозность» (Юрий Павлов).

«Однако читать Сычёву очень приятно – будто домой попал» (Лев Пирогов).

«Самое привлекательное в рассказах – искренность, обнажение чувств» (Владимир Пронский).

«Она „взломала“ классический набор литературных жанров» (Елена Пустовойтова).

«Автор всегда оставляет надежду и героям, и, конечно, читателям» (Светлана Руденко).

«Сычёва, на наш взгляд, пишет честно» (Наталья Свирцева).

«Творчество Сычёвой – самоощущение. Она видит своё место в мире, знает свои обязанности перед жизнью, литературой» (Валентин Сорокин).

«Нет, кажется, вопроса, касающегося политики, экономики, культуры, на который у Лидии Сычёвой не было бы своей чёткой и правдивой позиции» (Ирина Ушакова).

«Лидия Сычёва владеет как пером остросоциального художника, так и мастерством „поэта чистого искусства“» (Олег Фенчук).

«Читаешь – будто родниковую воду пьёшь и никак напиться не можешь» (Зоя Хусанова).

«Золотая чаша её искреннего соучастия неиссякаема» (Игорь Шумейко).

Content

Лидия Андреевна Сычёва
Мёд жизни
Рассказы

Твой день

Марш коммунаров

В гостях у «золотого миллиарда»

Путь стрелы

Ещё и не жил

В дождь

«Камасутра» по-русски

Интересное предложение

Белый цвет

Генеральша

Песня о родине

Судьбой назначенный

Вера Могучая

Шиповник

Шоу трансвеститов

Обещание

Щедрый стол

Любовь и либерализм

Гуси есть гуси

Её судьба

На скамейке

Из жизни Любарева

Невеста с приданым

Старые и молодые

Последние женихи

Утешение

Про Дашу, Машу и демократию нашу

Девочки, мальчики

Добрая кума прибавит ума

Идейный карьерист

Август в Абхазии

I

II

III