Макс Пембертон

Доверьтесь мне. Я – доктор

Моей маме, которая будет рада слышать, что пока я писал эту книгу, я правильно питался и обязательно надевал теплое белье (честное слово).

© Max Pemberton 2008

© И. Д. Голыбина, перевод, 2019

© Graham Jepson / Telegraph Media Group Limited 2008, фото на обложке

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2020

Август

Понедельник, 4 августа

Мне страшно. Официально я считаюсь взрослым, то есть должен платить налоги и беспокоиться, не начал ли лысеть, но мне все равно страшно. Я как будто замер у распахнутого люка аэроплана, готовясь к прыжку, и не знаю, откроется парашют или нет, а даже если он откроется, мне все равно предстоит кувыркаться в воздухе с желудком, подступившим к горлу, и мечтать, чтобы это поскорее закончилось. И главное – мне некого винить, кроме самого себя.

Я сам поставил галочку в графе «медицина», когда заполнял анкету в школе. Если бы я промахнулся и отметил «журналистику», то сейчас посиживал бы за компьютером и размышлял, где купить латте повкуснее, а не занимался бы глистами и проказой. Т. С. Элиот ошибался: «жесточайший месяц» – не апрель, а август. Именно в августе выпускники медицинских колледжей по всей стране, проснувшись поутру, осознают страшный факт – теперь они доктора, – и на практике знакомятся с тем, что это означает.

Учеба была для меня чем-то вроде долгих каникул, в которые эпизодически вклинивались случайные больные. К экзаменам, конечно, пришлось попотеть, заучивая целиком толстенные книги, чтобы потом извергнуть их содержимое в пропахшей потом аудитории, едва держась на ногах, трясущихся от опасной комбинации энергетиков и тройных эспрессо. Но в целом, шесть лет в университете я провел довольно приятно. Это было похоже на игру в доктора. На Рождество, когда одна за другой следуют семейные вечеринки, все смотрят на тебя с теплотой, – «О, он учится на врача», – с неба звучит ангельский хор, а ты источаешь божественный свет, озаряющий лица восторженных почитателей. Люди любят врачей, точнее, свое представление о них. Еще им нравится мысль о наличии знакомого врача, хотя в целом медики – скучнейший народ. Они вечно вымотаны, постоянно на все жалуются и говорят исключительно о работе. Однако студент-медик представляет собой этакий славный компромисс: все плюсы будущей профессии, но без мешков под глазами и долгих телефонных разговоров о том, как Национальная медицинская служба катится по наклонной, и что, если заставить людей платить за лечение, они поймут, чего лишились, и сразу заткнутся.

В такой вот благостной обстановке я и провел шесть лет, наслаждаясь статусом «почти» доктора. Я ни разу не дежурил ночью. Не ставил диагнозов. Собственно, я за всю жизнь не выписал ни одного рецепта. Но завтра утром все изменится. Потому что с этого момента я начинаю работать врачом. И мне очень страшно.

Вторник, 5 августа

Я рассчитывал немного на другое. Количество жертв: ноль. Это обидно, ведь я уже настроился на то, что из-за меня кто-нибудь умрет, и я на первой же неделе вычеркну этот пункт из списка. Спишу все на невезение, преследующее новичков, и начну с чистого листа. Через пару месяцев об этом никто и не вспомнит, и можно будет рассчитывать на хорошие рекомендации. Идеально.

В действительности же не только никто не умер, а мы вообще не увидели ни одного пациента. Весь день нас инструктировали о самых скучных вещах, какие только можно вообразить, и которые, как нетрудно догадаться, нам все равно не понадобятся. Сначала мы попали к очень энергичной даме по имени миссис Крук, глаза которой наполнялись слезами всякий раз, когда ей задавали вопрос. Довольно быстро стало ясно, что она только прикидывается энергичной и собранной, в действительности находясь на грани нервного срыва. В какой-то момент, когда мы пили кофе, кто-то поинтересовался у нее, где ложки. Миссис Крук покраснела, как свекла и задышала так часто, что я испугался, как бы она не потеряла сознание прямо у нас на глазах, но тут, к счастью, ложки нашлись: в мусорной корзине. Этой женщине, несмотря на полную неспособность осознать, кто мы вообще такие и что делаем в ее кабинете, предстояло быть нашим связующим звеном с администрацией госпиталя.

После беседы с миссис Крук седые мужчины в серых костюмах провели с нами инструктаж по технике безопасности. Не распыляйте содержимое огнетушителя на пациентов, особенно если огнетушитель – пенный. Если во время обхода чувствуете, что вас сейчас стошнит, пользуйтесь мусорной корзиной. Если собираетесь покончить с собой, не делайте этого на территории больницы.

Более-менее любопытным (я использую это слово в самом широком смысле) оказалось занятие по «личной защите на рабочем месте». Вел его некто Даг, бывший десантник, уволившийся из армии, видимо, по причине необходимости сдерживать свои садистские наклонности, и устроившийся на работу в Национальную службу здравоохранения инструктором. Он объяснил нам, что мы можем и чего не можем делать, если поведение пациента представляет для нас угрозу. Нет бы настроить нас на позитив! Все занятие он потирал свои бицепсы и поигрывал мышцами груди, пялясь при этом на бюст дамы, сидевшей в первом ряду. По глупости я в какой-то момент поднял руку, чтобы отпроситься в туалет, и только тут сообразил, что он просит выйти вперед волонтера. В следующий миг я уже валялся на полу на мате. Пока я пытался вырваться, сначала краснея, а потом синея, ко мне снизошло осознание: вот так я и умру, в тисках тупоголового громилы, в одноэтажном панельном корпусе окружной больницы. «Воздуха!» – хрипел я в его волосатую подмышку, где оказалась моя голова.

Убедившись, что достаточно впечатлил женскую половину аудитории, придушив самого тщедушного из присутствующих, он отпустил меня и продолжил лекцию, взявшись демонстрировать нам картинки 70-х годов с борющимися человечками, которые сильно напоминали иллюстрации из «Радостей секса».

– Если будете делать так, постарайтесь не сломать ему пальцы, – советовал он, – потому что технически это может быть признано превышением пределов допустимой самообороны.

– Но мы же врачи, – пропищала девушка с тугим хвостом на макушке из первого ряда.

Даг окинул ее сочувственным взглядом, сказал «помогай вам Бог» и перешел к другой теме.

Дальше с нами беседовал мужчина, выглядевший так, будто умер уже некоторое время назад, но никто ему об этом не сообщил. Естественно, он оказался патологоанатомом, а его лекция – страшно монотонная – касалась заполнения свидетельств о смерти. Зарядил оптимизмом, нечего сказать.

К концу дня мы так и не увидели ни одного врача, не говоря уже о пациентах, зато получили по толстой пачке бумаг с инструкциями по эвакуации, которые я немедленно потерял. Надеюсь, пожара в ближайшее время не будет. Хотя, честно говоря, даже если и будет, у меня вряд ли появится охота листать этот талмуд, чтобы разобраться, как лучше сбежать. Та же самая девушка с хвостом на затылке по имени Суприя – ей, как и мне, предстоит следующие полгода работать в хирургии, прежде чем нас переведут в терапию, – спросила, что делать с пациентами отделения реанимации, подключенными к аппаратам жизнеобеспечения. Вопрос был вроде разумный, поэтому ответ меня немного удивил. Поскольку спустить их вниз по лестнице нельзя, а лифтами при пожаре пользоваться запрещается, помочь мы им ничем не можем.

– То есть их надо просто бросить там? – переспросила Суприя с широко распахнутым от изумления ртом.

– Ну, если хотите, можете остаться с ними, – отрезала дама, отвечавшая за пожарную безопасность, которая так обильно пользовалась лаком для волос, что сама представляла ей угрозу, – но если вы погибнете, то не сможете предъявить больнице иск.

Видимо, потому, что будем мертвы? Никто не решился развивать эту тему дальше.

У меня крепло подозрение, что администрация воспринимает нас, интернов, как прыщ, который необходимо по-быстрому выдавить, а не как новых сотрудников больницы. Судя по ледяному приему, никто нас тут не любит. Но мы же работаем ради денег, а не по любви, не так ли?

Среда, 6 августа

Руби, моя соседка по квартире, которая выходит на работу в ту же больницу, заметила, что хотя мы вчера весь день провели в администрации, контрактов с нами не подписали. Я даже не видел ни одного, не то чтобы подписывать. Однако персонал, встретивший нас вчера с дружелюбием перечного баллончика, в полном составе как сквозь землю провалился. Может, они все скопом уехали в отпуск? Заболели? Работают только один день в году? До нас доходит весть, что миссис Крук у себя в кабинете, однако все звонки переводятся на голосовую почту. Руби уже готова поднять восстание, устроить массовые протесты и сидячую забастовку, в которых понаторела за время учебы, но мы быстро решаем, что это положит конец нашей карьере еще до того, как она начнется. На какой другой работе, особенно такой опасной, как у врачей, люди перед началом не подписывают контракта? С другой стороны, на какой другой работе приходится дежурить по 24 часа без сна? Возможно, именно поэтому она и опасная.

Мы знакомимся с двумя другими интернами, приписанными к хирургии вместе со мной и Руби. Конечно, свои интерны есть и в терапии, но с ними мы не хотим иметь ничего общего. Среди нас индуист, христианин, гей, чернокожий, двое парней и двое девушек. Просто наглядный образец политкорректности. Правда, Льюис, христианин, – одновременно гей и чернокожий, так что «убивает трех зайцев» сразу.

Утро мы проводим в отделе безопасности труда, который, существуй приз за неспособность организовать соревнования по дальнобойности струи в туалете пивного бара (или провести медицинское обследование в больнице), наверняка бы его получил. Я уже отправил все справки и сертификаты, свидетельствующие, что во мне не притаились никакие вредоносные бациллы и что я вовремя сделал все необходимые прививки, но в ответ получаю лишь недоуменный взгляд медсестры, занимающейся оформлением документов.

– Вы их не присылали, – говорит она, когда я спрашиваю, почему в моем деле нет соответствующей отметки.

– Присылал. Я их отправил шесть недель назад, по первому же вашему запросу, – отвечаю я.

– Нет, не присылали, – упорствует она.

– Нет, присылал, – парирую я, начиная постепенно закипать.

– Не присылали.

– Присылал.

– Не присылали, – и так далее. Руби, которая и правда ничего не присылала, потому что провела в алкогольном угаре все шесть недель между окончанием учебы и началом работы, избегает такой же участи, сразу объявив, что справок не отправляла, так что избавила медсестру от трудов их терять. Сестра ей, похоже, благодарна. Я и остальные интерны, у которых документы «пропали» неизвестно куда, вместе с Руби отправляемся оформлять все заново.

– Видишь, я же тебе говорила, что лучше сходить в паб, чем возиться с этими дурацкими бумажками, – хмыкает Руби.

Четверг, 7 августа

Боже, это какой-то ужас! Гораздо хуже, чем я себе представлял. Я просто больше не могу. Я так устал! И это только первая неделя. С другой стороны, через 51 неделю и два дня все будет кончено. Не так и долго, правда? Сколько там длится год?

Этим утром начался мой первый настоящий рабочий день. Приветственной церемонии почему-то не было. Все устроено следующим образом: в отделении работает две пары хирургов, к каждой из которых приписан один врач-резидент, один ординатор и двое младших врачей (это как раз мы, интерны). Вместе они называются «команда», хотя командой тут и не пахнет. Мне сразу становится ясно, что ординатор не ладит с резидентом. Еще яснее, что резидент не ладит с хирургами. Наша первая встреча напоминает праздник в семье, где все друг друга ненавидят, но терпят, сцепив зубы, ради детей. Мы с Суприей попадаем к мистеру Баттеруорту и мистеру Прайсу. Они выбрали нас навскидку, когда мы подошли к сестринскому посту, как детей для школьной футбольной команды.

Четверо хирургов-консультантов причудливо сочетают в себе профессионализм и полное отсутствие навыков общения. Видя их вместе, со всеми недостатками напоказ, я не могу решить, с кем меньше всего хочу оказаться в команде. У молодого да раннего мистера Гранта, который вполне мог быть одним из персонажей «Грандж Хилл», репутация человека крайне тяжелого. Благодарю свою счастливую звезду, что мне не придется с ним работать. Вытащив короткую соломинку, Руби попадает к нему. Несмотря на то, что за шесть лет нашей совместной учебы Руби всегда удавалось выйти сухой из воды, сейчас я за нее немного волнуюсь.

Но тут, словно манна, посланная с небес, перед нами предстает ее второй консультант. Все женщины в отделении замирают. Медсестры впадают в экстаз. Пациентки женского пола всех возрастов и комплекций издают восторженный стон. Дети исцеляются, прикоснувшись к штанине его дорогущих брюк. Определенно, перед нами покоритель сердец, Любимчик Домохозяек. Похоже, Руби опять повезло.

– Привет! Вы, наверное, новый интерн, – говорит он, игриво ей подмигивая и проводя рукой по своей блестящей темной шевелюре. – Тогда я – ваш консультант.

Он смотрит на Руби, его ноздри едва заметно трепещут, пока он скользит по ней глазами.

– Вы должны меня извинить, это мой первый рабочий день после отпуска в горах. Катался на лыжах, – разливается он. – Трассы просто великолепны. Нет ничего прекраснее, чем промчаться по свежему, нетронутому снегу.

Меня начинает тошнить, и я спешно отворачиваюсь, чтобы не видеть, как Руби хлопает ресницами и бормочет: «О, вряд ли я катаюсь так хорошо, как вы…» Любимчик снова подмигивает ей и уходит прочь по коридору, подтянутый и загорелый. Боже, ненавижу хирургов!

С приветствиями покончено, нас бросают посреди отделения. Никаких мудрых напутствий, слов поддержки или просто дружеской беседы. Двое консультантов скрываются в тумане, Дэниел – ординатор, родившийся с такой здоровенной серебряной ложкой во рту, что она мешает ему говорить, – бросается за ними, кланяясь и пританцовывая, а мы остаемся с врачом-резидентом Сью, которая должна нам объяснить, что мы будем делать.

Судя по всему, Сью сегодня встала не с той ноги, хотя не исключено, что она всегда такая. Эта женщина холодна как лед. Сибирь, иначе и не скажешь. Ходят слухи, что она хотела стать ветеринаром, но не добрала баллов для поступления. Ее любовь к безмозглым зверушкам на интернов, похоже, не распространяется.

– Я вам не друг, я ваш начальник. Не трогайте меня, и я вас не трону, – начинает она.

Отлично. Наступают веселые времена.

Пятница, 8 августа

Наш первый обход отделения. Полная неразбериха. Когда мы являемся на место, выясняется, что Сью уже осмотрела половину пациентов. Никаких «здравствуйте» и прочих приветствий. Выдержав вчера целых полдня работы врачом, я уже думал – наивный! – что нас встретят словами «добро пожаловать назад» или даже «молодцы», хотя бы за то, что мы дожили до этого утра. Однако для ветеранов вроде Сью простого выживания недостаточно. Суприя между нами прозвала ее Старой Кошелкой из-за явственного сходства, и внешнего, и по характеру, с одним из персонажей кукольного мультфильма. Сначала мне показалось, что это немного чересчур, но потом она так на меня посмотрела, когда я спросил про ее планы на выходные, что прозвище стало официальным.

Мы с Суприей весь день бродим по больнице, время от времени натыкаясь на других интернов, словно последние представители вымершего племени. Как направить пациента на рентген? Где бланки для анализов крови? Как связаться со специалистом по трудотерапии? Кстати, чем он вообще занимается? Спрашивать некого. Хирурги все в операционных, сестры заняты, а остальные интерны с нами в одной лодке – быстро тонущей лодке полного неведения.

Сестры, наблюдавшие эту картину уже тысячи раз, нашу растерянность просто игнорируют. Стоит тебе заглянуть в отделение, как на голову сыплются требования «подписать это», «еще раз осмотреть вон того пациента» или вопросы вроде «что там с последней операцией?».

К полудню я понимаю, что больше так не могу. Надо куда-то спрятаться от бесконечного потока вопросов, на которые я не знаю ответ и которых даже толком не понимаю. Захожу в ординаторскую и плотно прикрываю за собой дверь. Вздрагиваю, услышав внезапный шум, но тут, с чувством глубокого облегчения, вижу Руби, которая вылезает из-за шкафа с документами.

– Ну просто ни минуты покоя, да? – говорит она. – Пациенты, сестры, врачи, всем от тебя что-то надо.

Мгновение спустя в дверь влетает Суприя.

– Если еще кто-нибудь о чем-нибудь меня спросит, предполагая, что мне известен ответ, я закричу!

– Я тебя отлично понимаю, – отвечает Руби, – тут мы, похоже, в безопасности.

И у нее сигналит пейджер.

Суббота, 9 августа

Куча планов на первые выходные. Ворох нестиранной одежды, накопившейся за каникулы, маячит передо мной немым упреком. Где-то в его недрах и мои рубашки на следующую неделю, которые я последний раз надевал на практические занятия, еще будучи студентом. Однако, проведя первую половину дня в кровати, а вторую прослонявшись по дому в сонном тумане, я так и не добрался до стиральной машины. И вообще, стирай – не стирай, они все равно опять испачкаются; к тому же после стирки их надо будет гладить, а глажка в моем списке приоритетов далеко не на первом месте. У докторов имеются куда более важные задачи. Например, спасать людям жизнь. Хотя, честно говоря, я начинаю думать, что у глажки есть свои преимущества.

Руби тоже провела большую часть дня в постели и поклялась не вставать, пока у нее не появятся пролежни. Как можно было так устать всего за три дня работы в больнице? Уму непостижимо!

Есть один звук, которого боится каждый начинающий врач. И это не детский плач из отделения скорой помощи, не вопли разбушевавшегося пьянчуги и даже не рявканье консультанта на обходе. Это короткий, пронзительный, леденящий душу сигнал пейджера. Метко прозванный «бипером», он, кажется, только тем и занят, что пищит с утра до вечера и с вечера до утра – живой символ ужаса перед неизвестностью, знакомый каждому молодому врачу. Ты робко набираешь высветившийся номер, не представляя, чего еще от тебя захотят; какой вопрос зададут, предполагая, что ответ тебе известен. Похоже на жутковатую телевикторину, но без перспективы получить денежный приз.

Сегодня рано утром я безо всякого удовольствия осознал, что, хоть и живу от больницы на некотором удалении, мой пейджер продолжает ловить сигнал диспетчерской. В четыре часа меня разбудил пронзительный писк, после чего скрипучий компьютерный голос принялся повторять: «Остановка сердца, остановка сердца». Я бросился рыться в своей сумке, карманах куртки и брюк, пытаясь его отыскать, но безуспешно. Дальше помню только, как очнулся несколько часов спустя, скорчившись в позе эмбриона и прижимая пейджер к животу; он тем временем продолжал пищать, сообщая мне о пропущенном вызове. Позднее выяснилось, что пейджер Руби сработал тоже. А я уж подумал, что это только мой такой особенный.

Естественно, диспетчерская не будет разбираться, кто сейчас на дежурстве и отвечает за неотложные вызовы, а кто нет. Дежурил в те выходные Льюис, и мне стало интересно, как он справился. Сообразил ли, куда надо бежать, когда поступает сигнал? Бросился ли с геройской отвагой спасать пациента или прятался в бельевой, пока им занимались «настоящие врачи»? Я с облегчением выдохнул при мысли о том, что сегодняшний ночной вызов был адресован не мне. А потом сообразил: это лишь вопрос времени.

Воскресенье, 10 августа

Звонок от мамы. Как я питаюсь, правильно? А белье постирал? Все еще курю? Да, да и нет, ну что ты, – отвечал я, сидя на краю постели, доедая манговый соус прямо из банки и любуясь на кучу грязной одежды, сваленной на полу. Могу я определить, есть у нее цистит или нет? Я закурил и глубоко затянулся, слушая, как мама на другом конце провода в подробностях описывает симптомы.

Понедельник, 11 августа

Выходные прошли в постоянном страхе от мысли о том, что придется возвращаться на работу. Мое невежество скоро совершенно точно выплывет наружу. Мне не надо было становиться врачом. Произошла ужасная ошибка.

Отчаянно нуждаясь в никотине, мы с Руби сбегаем за корпус скорой помощи, прячемся позади мусорных урн и достаем сигареты. Казалось бы, врачам и медсестрам курить не полагается, но они, как известно, смолят почем зря. Наверное, все дело в работе, на которой они ежедневно сталкиваются со смертью, свыкаясь с ней. Однако сейчас я понимаю, что главная причина – возможность ненадолго вырваться из отделения, где дела валятся на голову одно за другим. Ну и пообщаться. Ты, может, и не доживешь до старости, зато на похоронах соберется куча народу.

И вот мы сидим за баками, попыхивая сигаретками, прерываемые разве что перезвоном пейджеров, и тут, неизвестно откуда, у нас за спиной раздается голос:

– Какое печальное зрелище – такие молодые, и уже сами себя убивают!

Оглянувшись, мы видим даму лет пятидесяти, похожую на школьную учительницу, с волосами, собранными в пучок. В своем белом халате она выглядит зловеще; раньше такие носили все врачи, но потом выяснилось, что на них инфекция может переноситься из отделения в отделение, и халаты вышли из обихода. Сейчас в них можно увидеть разве что упертых стариков, докторов из телесериалов ну и иногда какого-нибудь санитара. Ни один нормальный, уважающий себя врач такой не наденет.

– Будем надеяться, вы успеете бросить до того, как нейрохимические трансмиттеры вашей мозговой коры понесут невосполнимый ущерб, – продолжает дама в халате.

Мы с Руби переглядываемся.

– Хм… да, будем надеяться, – отвечает Руби, приподняв брови.

– Отвратительная привычка слабых людей. Придется за вами приглядывать, – говорит женщина, после чего исчезает так же быстро и бесшумно, как появилась.

– Кто такая эта корова? – спрашивает Руби.

– Не знаю, – отвечаю я. – Но волноваться ей не о чем. Если ничего не изменится, эта работа, – киваю головой в сторону больницы у себя за спиной, – убьет нас гораздо раньше, чем сигареты.

Вторник, 12 августа

Наконец-то закончили работу, с задержкой на несколько часов. Понятия не имею, что там со всеми этими пациентами в отделении. Не знаю даже, как выписать парацетамол, и это очень некстати. Вечером собирался почитать учебник по хирургии, но слишком устал. Руби заснула в ванне. Флора, еще одна наша соседка, начавшая работать в другой больнице, поблизости от нашей с Руби, тоже вымоталась до предела.

Сейчас же ложусь спать, потому что завтра дежурство – перспектива, от которой кровь стынет в жилах. Пейджер, никакой надежды вздремнуть, и максимум больных, какой только удастся на меня взвалить. Просто прелесть.

Среда, 13 августа

– Придите осмотреть мистера Кларка. Он меня серьезно тревожит. Ему стало хуже.

Молчание. Я моргаю. Сестра на другом конце провода не собирается облегчать мне задачу.

– Хм… ну… Что я должен делать? – наконец выдавливаю из себя я.

– Не знаю. Это же вы доктор. Но делать что-то надо, и быстро.

Время за полночь, я на ногах с восьми часов утра. Именно такого звонка я больше всего и боялся. Меня охватывает острое желание разрыдаться, но с учетом того, что это мое первое полноценное дежурство, я решаю придержать слезы до другого раза. Спешу в отделение. Свет горит только на центральном посту; там сидит несколько медсестер, заполняя бумаги.

– Все в порядке, доктор пришел, – говорит одна из них.

Обрадованный, я оглядываюсь, и только тут понимаю, что они имеют в виду меня. О господи.

У мистера Кларка терминальный рак, и, по словам сестры, он сам уже хочет скорее умереть. Ему под девяносто, ввалившиеся глаза на изможденном лице. Он страдает от мучительной боли, с трудом дышит и, помимо всего прочего, сестры предполагают у него сердечный приступ.

– Здравствуйте, мистер Кларк, я врач, что случилось? – спрашиваю я, не представляя, что еще сказать. Хотелось бы, чтобы он чудесным образом исцелился от одного моего появления, но вместо этого его дыхание становится еще более тяжелым.

Он поднимает на меня взгляд и хрипло шепчет:

– Помогите мне, доктор. Пожалуйста!

В голове пустота. Я понятия не имею, чем ему помочь. Ради таких вот мистеров Кларков я и стал врачом. Я наивно полагал, что, закончив медицинский факультет, научусь помогать людям, облегчать их страдания. Но сейчас, глядя на него, думаю только о том, зачем ему понадобилось умирать именно в мое дежурство. Разве нельзя было подождать?

На медицинском факультете нам объясняли, как работает организм, и что в нем может сломаться, а потом, в теории, как эти поломки устранить. Никто не говорил, что очень неплохо бы разбираться в тонкостях редких заболеваний, встречающихся у небольшого числа пациентов, но на практике эти знания мало чем помогут. В действительности там потребуются совершенно банальные навыки: как поставить катетер, направить пациента на ЭКГ, выписать лекарство или заполнить бланк анализа крови, то есть именно то, чему не учат в университете. Смешно, конечно, но мне казалось, что эти пробелы в знаниях нам помогут заполнить перед тем, как мы приступим к работе, но никто даже не сказал, в чем заключатся мои обязанности, где мне следует находиться или, самое главное, как выключать пейджер. У меня до сих пор не состоялось полноценного разговора с консультантом. По идее, прежде чем начать лечить больных, ожидаешь некоего введения в практическую сторону: небольшого надзора при выполнении процедур, которые до того никогда не делал, возможно, даже краткого курса по распространенным ошибкам, способным привести к смерти пациента. Но нет, это было бы слишком просто. Мне даже не показали, как пользоваться больничным компьютером, так что я все еще не могу назначать анализ крови. Я стою в палате мистера Кларка, понимая, что он и его проблемы мало меня волнуют. Больше всего я переживаю о том, чтобы не совершить ошибки, не навлечь на себя неприятности. Нет, так не должно быть.

Что же мне делать? Я открываю его карту, и взгляд натыкается на последнюю запись: «В случае ухудшения вызывать команду паллиативной помощи по пейджеру 0440». Набираю номер и с сияющей улыбкой передаю мистера Кларка другому врачу, ответившему по телефону. Дело сделано, великолепно. Кризис предотвращен.

Несколько часов спустя, когда мне удается, наконец, добраться до койки в дежурке, пейджер снова сигналит. Я хватаюсь за телефон: медсестра сообщает, что мистер Кларк умер и команда паллиативной помощи только что покинула отделение.

– Вам надо засвидетельствовать факт смерти, – говорит голос в трубке.

– А, ну да, конечно. А как это делается? – спрашиваю я, пытаясь припомнить инструктаж, который мы всего пару дней назад проходили у патологоанатома.

– Я не знаю, – следует ответ, – это же вы доктор.

Четверг, 14 августа

Я пережил опыт, страшнее которого не бывает на свете: продежурил целую ночь. Самостоятельно. Ну ладно, не совсем. Примерно в полночь, как раз перед тем, как меня вызвали к мистеру Кларку, Кошелка Сью, врач, дежурившая вместе со мной, ушла поспать.

– Сигналь на пейджер, если что случится, – буркнула она, удаляясь в дежурку, – но не вздумай меня будить из-за какой-нибудь ерунды, понял?

Но у меня нет стопроцентной уверенности в том, что я правильно расцениваю понятие «ерунда». Сердечный приступ – это ерунда? А горловое кровотечение, при котором кровь изо рта хлещет как из ведра – уже не ерунда, так ведь? Нет, это неотложный случай, для которого моей компетенции определенно недостаточно. Хотя в последнее время я все чаще гадаю, для чего вообще ее хватило бы. К счастью, если не считать мистера Кларка, прошлая ночь прошла в целом спокойно. С назначением лекарств я справился довольно легко, на самом деле просто переписывая предыдущие рецепты. Так что вызывать Кошелку Сью надобности не возникло. Ни разу. Этим утром, несмотря на то, что она, по моим подсчетам, проспала не меньше шести часов, вид у нее был такой, словно она всю ночь карабкалась по склонам Килиманджаро. Я же явился в отделение после двухчасового рваного сна – да-да, именно двух! – точно к началу утреннего обхода, пребывая в превосходном настроении. Остальные его участники, однако, на меня едва взглянули.

– Начнем, – пробормотал мистер Баттеруорт куда-то в пространство и двинулся вперед, сопровождаемый подобострастным Дэниелом в наглаженной рубашке с галстуком.

Я схватился за тележку с картами и уже подкатывал ее к первой кровати, когда Кошелка Сью пронзила меня взглядом.

– Где кофе? – сказала она.

– Где что? – переспросил я.

– Кофе. Ты приносишь всем кофе перед обходом, – рявкнула она.

– О, и слоеную булочку, если кто пойдет, – встрепенулся мистер Баттеруорт, демонстрируя при этих словах больше оживления, чем за всю прошедшую неделю.

– Хм, не знал, – ответил я.

Дэниел закатил глаза.

– Ты хоть что-нибудь можешь сделать по-человечески? – фыркнула себе под нос Кошелка Сью, разворачиваясь и направляясь в буфет.

Ну, покупать кофе и булочки я могу совершенно точно. В этом я специалист. Хорошо бы весь следующий год мне удавалось отделываться доставкой еды и напитков. Вроде того парня, который приносит футболистам в перерыв апельсины, только имея при этом высшее образование.

Пятница, 15 августа

Выходные внезапно приобрели для меня совершенно новый смысл. Работа, в отличие от учебы, означает, что все дела, которые не успеваешь сделать за неделю, приходится откладывать на субботу и воскресенье. Все бы ничего, но ведь так поступают и остальные. Теперь я понимал, откуда берутся муторные бесконечные пробки на Северном кольце при подъезде к ИКЕА: дело вовсе не во внезапном порыве, побуждающем людей толпами ломиться за диванными подушками и стеллажами из необработанной древесины, просто выходные для работающего человека – единственная возможность все успеть.

Я вообще узнал много такого, о чем в студенчестве понятия не имел. Например, что химчистка стоит дорого и всегда закрыта, когда пытаешься в нее попасть. В настоящий момент там находились в заложниках четыре пары моих брюк, вызволить которые у меня никак не получалось. Дважды за эту неделю я пытался их заполучить и дважды из-за задержек на работе не успевал к закрытию.

У Руби оказались те же проблемы. Она сообщила, что если не предпримет решительных действий на организационном фронте, то в понедельник ей придется идти на работу в вещах, добытых из корзины с благотворительными пожертвованиями для бездомных, стоящей на нашей улице.

Понедельник, 18 августа

Я подумал, что мы крайне редко видим Дэниела, ординатора. Хотя он всего на пару лет старше, ему как-то удается избегать работы в отделении: вместо этого он постоянно сбегает получать «практический опыт» в операционной. Я ничего не имею против, но сам скорее сжевал бы собственные ботинки, чем проводил время, засунув руки по локоть в чей-то живот. Помимо четырех постоянных хирургов-консультантов у нас есть еще двое с частичной занятостью – мистер Ричи и мистер Рашмор. Эта парочка явственно смахивает на вампиров: оба настораживающе бледные и костлявые. Мистер Рашмор на 4–5 сантиметров повыше мистера Ричи, но за исключением разницы в росте внешне они практически не различимы. Собственно, я ни разу не видел их вместе, из чего делаю заключение, что это один человек, создавший свою одушевленную копию, чтобы получать двойную зарплату. Судите сами: каждый из них входит в кабинет только после того, как его покинет другой; они никогда не присутствуют одновременно на собраниях; и оба имеют неприятную привычку во время разговора смотреть мимо собеседника, словно пребывают на другой планете.

Они сосудистые хирурги – вены, артерии и все в этом роде, выражаясь человеческим языком, – поэтому либо удаляют варикозные вены у себя в частных клиниках, либо пытаются остановить потоки крови, хлещущие из какого-нибудь бедняги, у которого лопнуло что-то внутри.

Дэниел мечтает работать в той же области хирургии, поэтому бегает за ними следом, словно бездомный щенок, виляя хвостом и пуская слюни. Буквально сегодня утром, разыскивая больничный секретариат, я случайно заглянул в прозрачные двери одной из операционных, и тут же увидел, как фонтанчик алой жидкости взметнулся в воздух и забрызгал пол на несколько метров вокруг.

– Черт, у нас тут протечка, – воскликнул мистер Ричи, и Дэниел усердно закивал в ответ.

Я побледнел и быстренько пошел своей дорогой.

Видимо, именно из-за постоянных контактов с кровью, брызжущей под давлением, у мистера Ричи и мистера Рашмора на одежде, если приглядеться, всегда где-нибудь найдется пара кровавых пятнышек. Или так, или это следы их последней жертвы. Конечно, нельзя исключать простого совпадения, но разве может нормальный человек по доброй воле выбрать такую кровожадную специальность? В следующий раз, когда буду стоять за Дэниелом в очереди в буфете, постараюсь приглядеться, нет ли у него на шее следа от зубов. И попрошу двойную порцию чесночного хлеба. Так, на всякий случай.

Вторник, 19 августа

Мой пейджер трезвонит не умолкая. Какая бы проблема ни возникла, вызывают меня, и она становится моей. Сложно сказать, какие звонки раздражают сильней всего, но один из лидеров рейтинга, совершенно точно, – вызов, поступающий из отделения, откуда ты только что вышел.

– Доктор, вы не могли бы подойти выписать парацетамол для койки 15? – говорит бестелесный голос в трубке.

– Но я же только что у вас был! – и медсестра в ответ просто повторяет все еще раз.

Также одну из верхних строк занимает тот факт, что они никогда не говорят, из какого отделения вызов, и о каком пациенте идет речь, словно мы общаемся телепатически. Но если так, зачем вообще нужен пейджер? Список можно продолжать бесконечно.

Сегодня меня вызвал по пейджеру Льюис. Руби дежурила с ним вместе прошлой ночью, и ей совсем не удалось поспать, поэтому она пораньше сбежала домой, оставив Льюиса обороняться в одиночку.

– Макс, ты должен мне помочь, – воззвал ко мне Льюис из телефонной трубки, когда я перезвонил по номеру на экране.

– А в чем дело? Что случилось? – спросил я, гадая, зачем ему сдалась моя помощь, если он закончил учебу одним из лучших на курсе.

– Тут пациентка умерла, – ответил голос в телефоне.

Я немного растерялся.

– Неожиданно? – поинтересовался я.

Звучит странно, но в действительности есть пациенты, гибель которых возможна и предсказуема, а есть те, чей уход становится неожиданным.

– Мне надо засвидетельствовать факт смерти. Ну, то есть что она правда умерла. Я раньше ни разу не видел покойников, ну разве что на анатомии в универе. Понимаешь, вообще не видел никого, кто… ну понимаешь, умер, – взмолился он.

– Я понятия не имею, что делать. Макс, у тебя ведь это уже было, можешь прийти мне помочь?

Я живо припомнил, как жутко было освидетельствовать мистера Кларка. Поэтому, несмотря на то, что мой рабочий день давно закончился, я поспешил к Льюису, торчавшему перед боксом, куда перевезли тело пациентки.

– Ты заходи первый, – сказал он, подталкивая меня к двери.

Я вошел, и мгновение мы с ним постояли в почтительном молчании. Тело миссис Липтон лежало на койке, волосы мягко обрамляли безжизненное лицо. Сестры уже привели труп в порядок, обмыли и до подбородка накрыли простыней.

Уголком глаза я наблюдал за Льюисом. Несмотря на 95 килограммов веса и репутацию громилы-регбиста, вид у него был потрясенный, а руки автоматически разглаживали простыню в ногах кровати.

– Ты когда-нибудь думаешь о смерти? – спросил он.

– Иногда, – ответил я.

– Так странно, что ее тут больше нет, правда? – сказал Льюис.

Потом добавил:

– А ты веришь в Бога?

– Нет, – ответил я, решив, что сейчас, пожалуй, не лучшее время затевать теологическую дискуссию.

– Я хожу в церковь, но все равно как-то не уверен. Слишком уж просто получается, – продолжил он, не отклоняясь от темы.

– Мне казалось, ты христианин. Единственный на медицинском факультете. Разве нет? – поинтересовался я.

В университете мы с Льюисом особо не дружили, но он запомнился мне по Ярмарке новичков, на которой без всякого стеснения перемещался между стендами Общества геев, лесбиянок и бисексуалов, Христианского братства и команды по регби, и вызвал мое уважение хотя бы тем, что выделялся на фоне обычных представителей среднего класса, тех, у кого «папа-тоже-врач», то есть большинства студентов-медиков. Мне всегда казалось, что раз врачи лечат больных из всех слоев общества, то и среди них должны быть разные люди. Однако, хоть разница и просматривалась, студенты были, в основном, из обеспеченных семей. С другой стороны: шесть лет в университете, плата за учебу, никаких грантов, да еще надо на что-то жить – мало кто может такое себе позволить.

– Ну да, я вроде христианин, но медицина и вообще все это, тут волей-неволей задумаешься, правда? – сказал Льюис.

Я кивнул. Пока наши ровесники сидели за компьютерами или на совещаниях, мы стояли в боксе, глядя смерти в лицо, и пытались найти ответы на самые сложные вопросы, с которыми сталкивается человек. Даже не знаю, хорошо это или плохо.

– Она мне очень нравилась, – сказал Льюис. – Работала кондуктором в автобусе, который ходил к дому моего дяди. Конечно, она вышла на пенсию еще до моего рождения, но совпадение забавное, правда же?

Мы еще мгновение постояли в тишине, размышляя. У меня ком подступил к горлу. Миссис Липтон умерла без мучений, она прожила хорошую жизнь и скончалась в окружении родных, но все равно это было чрезвычайно грустно, даже слишком, для двух начинающих интернов после какой-то пары недель работы. В глазах у Льюиса стояли слезы. Я сделал вид, что ничего не заметил.

Вдвоем мы провели необходимые проверки, чтобы убедиться, что она действительно мертва, окончательно и бесповоротно. Справившись со своей задачей, мы вышли из бокса, почтительно кивнули родным, дожидавшимся за дверью, не представляя, что еще можем сделать или сказать, и покинули отделение.

– Господи, только подумай, каково умереть в таком вот месте, – сказал Льюис, окидывая взглядом лампы дневного света на потолке и облупившуюся краску на стенах коридора.

– Лучше подумай, каково провести в таком вот месте всю свою жизнь, – ответил на это я.

– И то правда! – хохотнул Льюис, и мы пошагали к автобусу, чтобы ехать домой.

Среда, 20 августа

Сегодня снова дежурство. На этот раз не только в самой больнице, но еще и в отделении скорой помощи, где надо осматривать больных, которым, по мнению тамошних врачей, требуется хирургическое вмешательство. Начало смены прошло пугающе спокойно, так что я с огромным – без шуток – удовольствием посмотрел по телеку «Несчастный случай». До чего же в сериалах все просто! Врачи не бродят по отделению, разыскивая бланки для анализа крови, и не выясняют на ходу, как отправить пациента на рентгенографию грудной клетки. Компьютеры никогда не ломаются, а телефоны, хоть и звонят где-то на заднем плане, сразу замолкают, если случается драматический момент.

Четверг, 21 августа

Обходы отделений напоминают окопную войну, и интерны всегда оказываются на линии огня. Каждое утро Старая Кошелка ведет свои войска в атаку, обегая пациентов на угрожающей скорости и ворчливо перечисляя для нас задачи на день, которые мы поспешно помечаем в «списках дел», одновременно делая записи в картах, раздергивая занавеси вокруг кроватей с пациентами, подвигая столы и стулья и двигая тележку.

Дэниел не снисходит до того, чтобы помочь, а лишь ухмыляется нашей неловкости, словно старший брат, наблюдающий за тем, как младших отчитывают почем зря. Мы должны выписывать лекарства из списка назначений, перевязывать раны, брать образцы тканей. Считается, что интерны – это смазка, помогающая больничной машине работать гладко, но мне все чаще кажется, что мы для нее – досадная помеха. Когда врач шепчет себе под нос, так что ты слышишь и понимаешь только наполовину, а пациент при этом всхлипывает, да еще тележка с картами сама собой начинает катиться куда-то по коридору, становится ясно, почему так происходит.

Мистер Баттеруорт и мистер Прайс делают обход отделения дважды в неделю, и непременно тогда, когда случается какая-нибудь катастрофа. На их обходах даже врачи-резиденты выглядят испуганными, потому что внезапно сами оказываются на линии огня, а их решения относительно лечения пациентов, сделанные в течение недели, подвергаются придирчивому разбору. Хотя наша Кошелка Сью и не самый дружелюбный на свете персонаж, во время этих обходов мне становится ее жалко. Консультанты (ходят слухи, что они говорили, будто ей лучше сидеть дома и воспитывать детишек) либо ее чихвостят, либо вообще не удостаивают вниманием. Старой Кошелке наверняка нелегко такое выносить, особенно с учетом того, что большую часть рабочего времени ей приходится проводить в операционной, трудясь под их критическим оком. Консультанты появляются также в конце своих дежурств, проводя завершающий обход. Довольно странно думать, что у них тоже бывают дежурства, ведь они, подобно полководцам, руководящим армией из укрытия, обычно предпочитают держаться подальше от поля боя. Все срочные операции проводит дежурный хирург, а консультанта вызывают только в случае осложнений. Поговаривают, что однажды мистер Баттеруорт явился в больницу в тапочках, допивая какао из термокружки. Боже меня упаси от такого зрелища!

Сегодняшний завершающий обход был поистине чудовищным. При свете дня незначительные дурацкие ошибки, сделанные мной в ночную смену, приобретали беспощадную очевидность. Почему я не назначил этот анализ крови? Почему назначил этот? Где снимки этого пациента? Я что, вообще не отправил его на рентгенографию? В теории мы должны быть единой командой, в которой врач, ординатор и интерн, дежурившие прошлую ночь, поддерживают друг друга. На самом же деле консультант задает вопрос и смотрит на врача, который оборачивается и смотрит на ординатора, который оборачивается и смотрит на интерна, который упирается глазами в пол. Единственное, что помогает тебе пережить обход, – мысль о том, что следующий еще не скоро.

Воскресенье, 24 августа

Завтра снова дежурство. Не успеваешь прийти в себя после сражения, как начинается следующее. Флора дежурит в выходные. Теперь мне ясно, что станет в будущем с нашей компанией: когда я свободен, остальные либо работают, либо отсыпаются после дежурства, когда я работаю, у них выходной. Договориться о встрече невозможно, остается слоняться по квартире, пытаясь припомнить времена, когда мы жили нормальной жизнью.

Решив, наконец, что-то сделать с кучей грязной одежды на полу, которая разрослась до таких размеров, что ей скоро можно будет присвоить собственный почтовый адрес, я обнаруживаю, что стиральная машина вышла из строя. На нынешней стадии приходится всерьез задуматься о том, как соорудить себе наряд из занавески в цветочек, чтобы было в чем появиться на обходе в понедельник. Руби, очнувшаяся от четырнадцатичасового беспробудного сна (в какой-то момент я уже решил, что она впала в кому), – на грани апоплексического удара.

– Дурацкая штуковина! – кричит она, колотя машинку ногами.

Всю субботу мы сидим дома, дожидаясь сантехника, который звонит в пять, чтобы сообщить, что наш вызов придется перенести на будни, и добавляет, что работает с девяти до пяти.

– Но в будни мы все на работе, – объясняю я.

– Ну так отпроситесь.

С трудом удерживаюсь от того, чтобы поведать ему, что у нас не бывает времени отлучиться в туалет, не говоря уж о том, чтобы уйти с работы ради визита сантехника.

Пока я говорю по телефону, Руби прибегает к крайним мерам: яростно раскачивает машинку взад-вперед. Внезапно та взвывает, содрогается и возвращается к жизни.

– Руби, ты гений! – восклицаю я, обрывая разговор с сантехником.

– Как тебе это удалось?

– Понятия не имею, – отвечает она, наблюдая, как наши вещи крутятся в барабане.

Реши теперь Руби, что интернатура для нее – это слишком, она вполне сможет заняться починкой стиральных машин. Платят там наверняка лучше, да и график неплохой.

Понедельник, 25 августа

Миссис Керриган не спится. Обидно, что понимает она это только ближе к трем часам ночи, и еще обидней, что именно мне сестра решает позвонить с просьбой выписать ей снотворное. Сестры подозревают, что ей просто хочется поговорить. Раньше я никогда не назначал снотворные, но радость новизны, когда делаешь что-то в первый раз, поблекла уже пару недель назад.

Я иду к миссис Керриган, которая сидит с прямой спиной на кровати и читает вчерашнюю газету. Хорошо бы у нее имелись любимые таблетки, чтобы не пришлось копаться в справочнике.

– О, мне все равно, доктор, какие вы сочтете подходящими, – отвечает она на мой вопрос.

– А какие вы принимаете обычно? – спрашиваю я, отчаянно желая, чтобы она просто назвала лекарство, я бы его назначил и успел вздремнуть до утреннего обхода в семь часов.

– Видите ли, обычно у меня нет проблем со сном. Были только раз, на почве стресса, когда мы переезжали. Вам когда-нибудь случалось переезжать?

Миссис Керриган явно страдает от одиночества: я немедленно узнаю, что муж ее скончался 12 лет назад после сорока лет брака; детей у них не было; готовить на одного не так и легко, а кстати, как я считаю, Кэрол Вордерман правда настолько умная, и так далее, и тому подобное.

Я присаживаюсь на краешек ее кровати. Это первый раз, когда мне удается присесть, за последние 15 часов; ноги страшно болят, так что я втайне от миссис Керриган сбрасываю обувь в предчувствии нескорого освобождения.

Сигнал пейджера заставляет меня очнуться. Похоже, я только что задремал прямо перед миссис Керриган. Интересно, у меня слюна не капала на галстук? Она, похоже, ничего не заметила и продолжает многословно расписывать тяготы готовки на одну персону. Я не совсем понимаю, какое отношение к этому имеет Кэрол Вордерман.

– Извините. Придется ответить.

Может, это шанс удачно отделаться: разговорчивая пациентка с бессонницей и энциклопедическими знаниями по кулинарии – настоящий кошмар врача-практиканта. Я перезваниваю по номеру на пейджере. Сестра на другом конце провода сильно встревожена. Похоже, у одного из пациентов в отделении почечная недостаточность, моча не отходит целую ночь. Неотложный случай.

Только без паники, уговариваю я себя, отчего немедленно начинаю паниковать. Бегом бросаюсь в сторону отделения, где находится пациент с почечной недостаточностью, потом возвращаюсь, чтобы обуться. В сериале «Скорая помощь» такого не бывает. Стоит мне добраться до отделения, как пейджер срабатывает снова. У другого пациента, в другом конце госпиталя, вырос уровень калия. Снова неотложный случай. Застываю на месте. В спокойной, размеренной атмосфере университета нас учили, как действовать при неотложных случаях, и мы покладисто зубрили наизусть протокол. Однако никто не объяснял, какая неотложность экстреннее остальных. Высокий уровень калия приводит к остановке сердца – это плохо. Но и почечная недостаточность тоже не сахар. Сонливость мою как рукой сняло. Бегу в первое отделение, быстро просматриваю карту пациента, даю начальные указания. Разворачиваюсь и бросаюсь сломя голову в другое отделение; стук моих шагов эхом разносится по пустым коридорам. Бегаю туда-сюда какое-то время, ничего не успеваю, лишаюсь последних сил и тут обращаю внимание, что пациентам вроде бы не становится хуже, что вызывает определенные подозрения. После перерыва возвращается медсестра.

– О, извините, у него нет почечной недостаточности, моча отходит нормально. Просто забыла внести это в карту сегодня вечером.

Она смеется, а я, запыхавшийся, с кучей бумаг, прижатых к груди, в сбившемся на сторону галстуке и торчащей из штанов рубашке, почему-то не вижу тут ничего смешного.

– Прошу прощения, это шестое отделение, хотела вам сказать, что анализы на калий оказались старыми, их вложили в карту по ошибке. Вчера анализ брали повторно, все в норме. Еще раз извиняюсь.

По пути назад в дежурку вспоминаю про миссис Керриган и заглядываю к ней.

– Не беспокойся, Макс, – говорит одна из сестер, – она заснула, стоило тебе уйти.

Я отодвигаю штору и в темноте вижу силуэт миссис Керриган, которая сидит в той же позе, но уронив голову на плечо, и похрапывает. Когда я добираюсь до дежурки, уже светает. До утреннего обхода не больше часа, ложиться спать не имеет смысла. Я провожу этот час, сидя в одиночестве над обедом из микроволновки и пересматривая «Обратный отсчет».

Среда, 27 августа

У Руби неприятности. Не с Любимчиком Домохозяек, в глазах которого у нее вообще нет недостатков и который, по-моему, уже избрал ее следующим объектом своих сексуальных чар. Его жертвами, по слухам, циркулирующим в госпитале, ранее стали все сотрудницы женского пола без старческого недержания и с полным комплектом зубов. Нет, у нее проблемы с мистером Грантом. Льюис утром опоздал на обход, и, хотя обычно консультанты не удостаивают интернов даже взглядом, не говоря о том, чтобы проявлять к нам хоть малейший интерес, примерно на середине обхода мистер Грант обернулся к Руби и вопросил своим громовым басом:

– А где негритенок?

– Какой негритенок? – переспросила Руби, искренне не догадываясь, кого он имеет в виду.

Мы с Суприей дожидались, пока Старая Кошелка закончит говорить по телефону; при этих словах мы замерли возле поста, обратившись в слух.

– Тот черный, твой напарник. Обратно на пальму залез что ли? – продолжал он, не обращая внимания на разинутые рты Руби и пациентов. Хирурги вообще славятся грубостью и реакционными взглядами, но мистер Грант, учившийся политкорректности, судя по всему, прямо у Рона Аткинсона, выделялся даже на их фоне.

Руби, всегда готовая подхватить перчатку, не собиралась спускать ситуацию на тормозах.

– Что вы сказали? – спросила она, делая шаг ему навстречу.

– Не заставляй меня повторять. Твой напарник. Вас же двое. Где второй?

– Вы имеете в виду Льюиса? Вашего интерна? – поинтересовалась Руби, охваченная праведным гневом.

– Плевать, как его зовут, почему его нет? – взревел мистер Грант.

Любой, кто, подобно Руби, рассчитывал сделать карьеру в сфере хирургии, сообразил бы, что на этом разговор лучше свернуть.

– Вы не имеете права называть его «негритенком». Это расизм! Просто отвратительно! – воскликнула она, игнорируя призывы остальных участников обхода замолчать.

– Тебе стоило бы знать свое место, дорогуша, – рыкнул мистер Грант.

– Я вам не дорогуша, и это расизм – называть людей «негритятами». Вам бы понравилось, если бы про вас спрашивали, «а где тот уродливый жирдяй с прыщами»?

Мистер Грант развернулся и направился к следующему пациенту.

– А теперь, если прислушаться, – сказал Клайв, хирург, к которому была приписана Руби, катя тележку с картами, – мы услышим звук смыва, с которым карьера Руби только что уплыла в унитаз.

Но Руби плевать на него хотела. Вот почему она – мой друг.

Четверг, 28 августа

Повторное явление антитабачной фашистки в белом халате. Я спокойненько покуривал в компании нескольких медсестер, готовясь вернуться в отделение скорой помощи, где снова дежурил. Они ушли, а я остался еще на одну сигаретку.

– Вижу, вы так и не набрались сил бросить и перестать себя убивать, – словно из воздуха раздался пронзительный голос.

Я обернулся и увидел эту поборницу здорового образа жизни прямо перед собой. Вздрогнул и сказал:

– Вы меня напугали.

– Испугаетесь еще больше, когда обнаружите, что заработали рак легких и вас ожидает медленная мучительная смерть, – безапелляционно ответила она.

Без Руби я уже не чувствовал себя так уверенно.

– Хм… понимаете, я собираюсь бросить. Как только отработаю год, – забормотал я в надежде, что она оставит меня в покое.

Ноздри у нее дрогнули.

– Помните, я присматриваю за вами и за той, второй, с которой вы сюда приходите, чтобы себя убивать, – продолжила она.

– Руби. Ее зовут Руби, – выпалил я, поддавшись оруэлловскому предательскому импульсу. Упоминать о том, что именно я подсадил Руби на сигареты еще на первом курсе, почему-то показалось мне не особо уместным.

– Очень надеюсь, что больше вас здесь не увижу.

Я выдохнул дым, а вместе с ним, словно по волшебству, развеялась и она.

Пятница, 29 августа

Сочетание изматывающей усталости и постоянной тревоги о том, что ты, в худшем случае, ненароком убил кого-то из пациентов, а в лучшем – не сделал чего-то важного, нарушив весь график операций на следующий день, уже дает о себе знать. Кажется, мозг должен бы радоваться той малой доле отдыха, что ему достается. Однако вместо того, чтобы погрузиться в старый добрый беспробудный сон, он начинает демонстрировать неприятную тенденцию, которую отмечают у себя и другие интерны – каждый день нам снится работа. На это никак нельзя повлиять. Сон – единственное наше время, свободное от работы, так почему же мозг позволяет ей проникать даже сюда? Мне снится, что я бегу по бесконечным коридорам, пейджер разрывается от звонков, а медсестры со всех сторон задают мне вопросы, которых я не понимаю и на которые не знаю ответа.

Я просыпаюсь, понимаю, что это был сон, но тут же иду на работу и понимаю, что снова оказался в том же самом сне.

Суббота, 30 августа

Мое первое дежурство в выходные. Суббота в больнице – кошмарный день. Ты пропускаешь уикенд, когда остальные отдыхают и развлекаются, торчишь в отделении скорой помощи, зашивая раны и наблюдая, как ситуация постепенно выходит из-под контроля. К счастью, будучи интерном, мне редко приходится иметь дело с безмозглыми идиотами, составляющими большинство тамошних пациентов по ночам субботы и воскресенья. Однако даже проходить по коридору мимо этих придурков, в большинстве получивших свои травмы под действием алкоголя, и то нелегко. Постоянный персонал скорой помощи вообще ничем не удивишь. Они все уже видели, слышали и проходили до этого много раз. Уверен, случись на планете ядерная катастрофа, выживут только тараканы и работники скорой.

Проходя мимо парня, лежащего на койке в окружении полиции, пока сестра записывает его данные, я испытываю настоящее потрясение. Сестра, нисколько не обеспокоенная видом пациента, оживленно беседует с одним из полицейских.

– Эй, вы врач? – спрашивает парень, заметив, что я смотрю на него.

– Хм… да, – неуверенно отвечаю я.

Оторвать взгляд нет никакой возможности: прямо у него из головы, под прямым углом к лицу, торчит что-то вроде рукоятки от метлы. Кровь тоненькой струйкой стекает по виску на щеку, где быстро высыхает.

– Можете это вытащить? – спрашивает он.

Молча пялюсь на его голову.

– Да не волнуйтесь так, мне совсем не больно, – говорит он.

Вероятно, парень догадывается, что я не слышу его слов, не в силах отвлечься от палки, торчащей из виска.

– До мозга-то она не дошла! Тот мужик ее пополам переломил и только потом мне вдарил. Прямо в череп всадил, – объясняет он.

– А-а, понятно, – отвечаю я, чувствуя себя словно в одной из серий «МЭШ», глядя на предмет, который он мне протягивает.

– Можете меня сфоткать? – спрашивает парень, передавая мне мобильный телефон.

– Друганы ни за что не поверят, что оно так было.

Не могу с ним не согласиться, поэтому подчиняюсь.

Воскресенье, 31 августа

Конец первого месяца. Количество смертей – ноль. Определенно 6 лет на медфаке не прошли зря. Должен, однако, признать, что и количество пациентов, героически спасенных мною как в «Холби Сити», тоже ноль. Ну, где-то выиграешь, где-то проиграешь, правда?

Сентябрь

Понедельник, 1 сентября

Поверить не могу, что работаю уже почти месяц, но ситуация нисколько не улучшается.

Самое смешное, что для работы интерном собственно медицинских познаний требуется крайне мало. Решения за нас принимает консультант или врач-резидент. Интернам следует просто обеспечивать соблюдение этих рекомендаций. Каждый из моих консультантов оперирует один день в неделю. Мы должны проследить, чтобы до этого момента с пациентами ничего не случилось, чтобы у них взяли все положенные анализы, а результаты внесли в карты, ну и чтобы после операции их состояние не ухудшилось. Согласитесь, на первый взгляд ничего сложного. Тебе говорят, что надо делать – ты делаешь. С высшей математикой не сравнить. Или даже с нейрохирургией. Однако неизвестное в этом уравнении, вечное пятое колесо в телеге, – это наличие некой враждебной силы, которая только и глядит, как бы помешать нашей работе и обречь на полный провал.

Например, рентгеновские снимки. Мистер Прайс, торакальный хирург, ни за что не возьмется за скальпель, пока лично не прочтет отчет рентгенолога, подтверждающий, что на снимках у пациентки, ожидающей операции на молочной железе, все чисто. Поэтому примерно за неделю она приходит на предоперационное обследование, которым занимаются интерны. Мы даем ей направление на рентген, отыскиваем карту и сопровождаем пациентку в рентгенологическое отделение. К концу рабочего дня в кабинете рентгенолога лежит аккуратная стопка снимков, дожидающихся описания… которая бесследно исчезает, и никто не знает куда. Подозреваю, где-то в больнице есть кабинет, в котором высятся горы рентгеновских снимков, аккуратно разложенных по конвертам с надписью «Срочно: на описание». Если нет, то я понятия не имею, куда они могут деваться. А уж я, поверьте, достаточно времени потратил на розыск.

Каждую неделю происходит одно и то же. Накануне того дня, когда мистер Прайс будет оперировать, начинаются судорожные поиски снимков и их описаний. По-быстрому удается найти один, максимум два. Соответственно, четыре – пять объявляются пропавшими без вести. И тут уже неважно, сколько лет ты проучился на врача, гораздо важнее, как часто смотрел «Коломбо» по телевизору. Рентгенолог, когда его удается найти, со всей убедительностью заверяет, что никогда их не видел. Это определенно не так, потому что каждый раз, без исключения, выясняется, что он-то их и видел, причем последним. Сегодня, например, пропаж было три, и одну обнаружили прямо у него под столом.

– Ну, я его туда точно не клал, – заявил рентгенолог оскорбленным тоном, как будто я специально спрятал снимок там.

Тут вступает в действие золотое правило медицины: старший по должности всегда прав. Без исключения.

Третий снимок нашла Максина. В чем заключаются ее прямые обязанности – тайна, покрытая мраком. Единственное, чем она занимается – это поиски пропавших снимков. А поскольку в больнице она уже 20 лет, то понаторела в этом изрядно. Она может запросто поинтересоваться:

– А за батареей смотрел? – будто это самое обычное место для хранения рентгеновских снимков. – Если описывать должен был доктор Палаши, они наверняка там. Вечно заваливаются за батарею у него в кабинете.

Вне всякого сомнения, требуются годы работы, чтобы набраться подобных знаний. По слухам, она на самом деле должна оформлять снимки в архив после того, как пациент вылечился и выписался домой. Однако всякий раз, когда я вижу Максину, она стоит на коленях вся в пыли и копается под каким-нибудь шкафом в поисках очередной пропажи.

Судя по всему, в детстве она хотела стать археологом, и, по-моему, археология без нее много потеряла, хотя медицина, конечно, осталась в выигрыше. Достаточно сообщить ей фамилию пациента и исследуемую часть тела: если снимок побывал в ее руках, она его вспомнит.

– Да-да, был рентген запястья пару месяцев назад, но тазобедренного сустава я не видела, – сообщила она при нашей первой встрече, когда я поинтересовался бесследно исчезнувшим снимком кого-то из пациентов. Однако этим утром даже Максина не может отыскать одну из пропаж. Перевернув вверх дном все рентгенологическое отделение, я вынужден признать свое поражение.

В этот момент доктор Палаши, худой и высокий, с острым носом, на котором элегантно сидят очки в дизайнерской оправе, проходит мимо нас со стопкой конвертов руках. Вообще-то мы его уже спрашивали. Наверняка он описывал снимок, но как это доказать?

– А вы… нет-нет, конечно, это вряд ли, но… не могло так получиться, совершенно случайно… что вы все-таки видели рентген грудной клетки мистера Уэстона? Ну вдруг, доктор Палаши? – спрашивает Максина и тут же, в точности как в «Коломбо», подхватывает, прежде чем он ответит:

– Ну конечно нет, как глупо с моей стороны!

Она уже совсем готова усесться за стол и вернуться к работе, но вдруг поднимает глаза.

– Ах да, доктор Палаши, простите, что снова вас беспокою, но не у вас ли ключи от большой смотровой?

Он роется в кармане.

– Давайте-ка я вам помогу, – предлагает Максина.

То, что происходит дальше – просто песня: прежде чем он успевает среагировать, она выхватывает у него из рук стопку снимков и, пока доктор Палаши ищет ключи, быстро пролистывает конверты.

– Вот же! – громко восклицает она.

Все-таки снимок был у доктора Палаши. Весь день он проносил его с собой.

– Ах, этот! Да, я как раз собирался его описать. Задержался немного. Почему вы не сказали, что ищете именно его? – смущенно произносит он.

– Мы говорили. Мы весь день вас про него спрашиваем, – отвечаю я.

Он пронзает меня взглядом. Поправляюсь:

– Хм… но, наверное, я недостаточно хорошо объяснял. Извините. Ну, раз снимок нашелся, может быть, вы будете столь любезны и прямо сейчас опишете его, срочно, чтобы я успел распечатать описание и приложить к завтрашним документам для операции?

Золотое правило медицины снова в действии: делаю вид, что прошу его об услуге, хотя вина за сложившуюся ситуацию целиком и полностью на нем.

Пару мгновений он фыркает и сопит; ровно столько, сколько надо, чтобы заставить меня вновь запаниковать, прежде чем согласиться.

– В следующий раз, когда будешь искать снимки, – говорит Максина, пропуская меня вслед за доктором Палаши в смотровую, – проверь еще одно место, потому что когда-нибудь я засуну их именно туда.

– В смысле? – наивно переспрашиваю я.

– В смысле, что предварительно их надо будет свернуть в трубочку. Только советую надеть резиновые перчатки, – хохочет Максина.

Вторник, 2 сентября

Выходим с Руби на перекур за корпус скорой помощи. Ее консультант, мистер Грант, здорово усложняет ей жизнь: он не забыл обвинения в расизме и теперь из кожи вон лезет, лишь бы ее прижучить. На обходах он ее демонстративно игнорирует и, обращаясь к остальным, делает вид, что ее тут нет. С учетом того, что Льюиса он тоже терпеть не может, – потому ли, что он чернокожий, или гей, или приятель Руби, – атмосфера в команде заметно натянутая.

Перед уходом Руби оборачивается ко мне и спрашивает:

– Какая разница между мистером Грантом и сперматозоидом?

– Чего? – недоуменно переспрашиваю я.

– У сперматозоида есть один шанс на миллион превратиться в человека, – хохочет она.

Среда, 3 сентября

У миссис Крук из администрации очередная катастрофа. Нам не начислили зарплату. Это уже определенно причина для беспокойства. В конце концов, мы весь прошедший месяц трудились как каторжные. Не будучи уверенным, к кому обратиться по поводу этого упущения, Льюис решает, что первая инстанция в данном случае – больничная администрация (заключение, скажем прямо, не требующее особой гениальности). Проблема в том, что это означает попытку завязать разумный взрослый диалог с миссис Крук, которая по малейшему поводу впадает в слепую панику.

Хотя в теории Льюис совершенно прав в своем предположении о том, что именно миссис Крук должна заниматься нашей зарплатой, ну или хотя бы представлять себе порядок ее начисления, выясняется, что на самом деле все не так просто. Чеками занимается Труди.

– Кто такая Труди? – следует вопрос.

– Секретарь мистера Баттеруорта, – поступает ответ.

Недоумевая, почему секретарша хирурга должна отвечать за зарплату интернов, я отправляюсь в ее кабинет, чтобы как-то разобраться в ситуации. Труди, в контрасте с мистером Батеруортом, – само очарование. Слегка за сорок, с высветленными волосами, подстриженными под каре, в очень короткой юбке, черных колготках и сапогах до колена. Она явно молодится, но тут уж на войне как на войне – все средства хороши.

– Он настоящий баран, правда? – говорит она, стоит мне упомянуть мистера Баттеруорта.

Не совсем уверенный, как правильно на такое отвечать, задаю встречный вопрос:

– И как только вы работаете с ним?

– Ну, ко всему можно привыкнуть. К тому же в мои годы начинаешь понимать, что все начальники – идиоты, а мистер Баттеруорт так умеет распугать всех вокруг, что меня тут почти никто и не тревожит.

Она встала из-за стола, а я заметил в углу ее кабинета холодильник, поверх которого лежало аккуратно свернутое кухонное полотенце, и стоял чайник с чашками. Она взяла одну и покопалась в сумочке, разыскивая чайный пакетик.

– Местным уборщикам совершенно нельзя доверять, тащат все, что не приколочено. Когда я впервые вышла на работу, тут же украли целую коробку с чаем. Но больше я такого не допускала. Стала все хранить у себя в сумке.

Она вытащила оттуда же пакет с молоком.

– Хотите чайку? – спросила она через плечо, наливая в чашку кипяток.

– Не могу, мне надо назад в отделение. Я только зашел спросить про зарплату.

– Ой! – воскликнула она, и я ошибочно решил, что из-за зарплаты, но Труди продолжила.

– Вы просто обязаны выпить чаю! На чай время должно быть всегда. Я искренне так считаю и не могу вас отпустить, не угостив.

Сопротивляться бесполезно. Сажусь и пью с ней чай. Одновременно понимаю, что впервые за весь день сижу, и впервые за месяц, проведенный в госпитале, пью на работе чай. Обычно чайник даже не успевает закипеть, как у меня срабатывает пейджер. Кстати, вот и он. В обычном состоянии паники, тянусь за телефоном. Но вместо меня трубку подхватывает Труди.

– Говорит секретарь мистера Баттеруорта… да… доктор Пембертон на совещании… нет, его нельзя отвлекать. Хорошо, непременно.

Она возвращает трубку на место.

– Какая-то медсестра хотела, чтобы вы что-то записали в карту. Сказала, найдет другого врача.

Я откидываюсь на спинку стула. Да, так можно и избаловаться.

Суббота, 6 сентября

Руби всерьез собралась подать заявление в службу опеки, чтобы к нам прикрепили социального работника. Сами мы не справляемся. На кухне давно шаром покати. Когда по утрам мы идем на работу, магазины еще не открылись, когда возвращаемся домой – они уже закрыты. Мы доедаем соусы и приправы, потому что это единственное, что осталось в холодильнике.

Майонез прекрасно насыщает, если есть его в достаточном количестве. Но долго на нем не протянешь. Похоже, скоро мы уже будем удовлетворять критериям ООН по продовольственной помощи, и нам сбросят с самолета контейнер с едой.

Воскресенье, 7 сентября

Снова дежурство. Очередной уикенд в компании больных и увечных. Правда, я уже привыкаю к отсутствию нормальной жизни. В конце концов, все равно отправился бы развлекаться и потратил кучу денег, а так сэкономлю. Похоже, я теперь знаю, почему считается, что докторам хорошо платят. На самом деле наша зарплата для такого количества рабочих часов довольно скромная, но у нас просто нет времени тратить деньги, так что они лежат на банковских счетах, пока мы не дорастем до статуса консультантов. А тогда все уйдет на бракоразводный процесс с женой, уставшей от вечного одиночества.

Однако сегодня смена прошла неплохо: в основном я сидел в дежурке, смотрел МТV и заказывал по телефону еду, время от времени прерываясь на вызовы из отделения скорой помощи.

Суббота в скорой помощи – особенный день. Хотя статистика никогда не была моей сильной стороной, я привык считать, что болезни возникают спонтанно. Вы же не выбираете подходящий день для инфаркта или аппендицита, правда? Соответственно, на субботу должна приходиться одна седьмая общего объема обращений за неделю. Однако это совершенно не так. Похоже, что вслед за богом, отдыхавшим в день седьмой, болезни поступают так же. Это настолько заметно, что мы начинаем утренний обход только в девять утра, позволяя себе лишний час поваляться в кровати. Возможно, причина в том, что люди, которые могли бы заболеть, отправляются в церковь каяться во грехах и вымаливают для себя божьей волей второй шанс. В противном случае, не знаю, что и думать.

Понедельник, 8 сентября

Давление миссис Санкараджи быстро падает, и моча не отходит уже несколько часов. Ноги отекли и сердце, похоже, не справляется. Мы испуганно переглядываемся с Суприей. Сестры глядят на нас выжидающе. Суприя быстро начинает листать инструкцию, где написано, что надо делать в подобных случаях, я же перехожу к решительным действиям и обращаюсь за помощью к старшему.

Конечно, не к самому старшему, не хватало еще, чтобы на меня наорали. Надо отыскать Дэниела: не все же ему увиваться вокруг консультантов. Несколько раз отправляю ему сообщение на пейджер, но он не отвечает. Руби, сидящая за документами в ординаторской, говорит, что он вроде бы собирался этим утром ассистировать Любимчику Домохозяек на операции. Покидаю отделение и отправлюсь по коридорам в сторону операционных.

Через стеклянное окошко анестезиологической палаты вижу Дэниела и Любимчика в хирургических костюмах, склонившихся над пациенткой. Не знаю, можно ли мне войти, не обрабатывая рук, но раз анестезиолог болтает по мобильному в углу, в помещении, видимо, не настолько стерильно. Вхожу и погружаюсь в странные запахи и приглушенный гул работающего оборудования.

Любимчик поднимает глаза, но не здоровается; Дэниел прожигает меня взглядом. Я подхожу к нему ближе и спрашиваю, как нам поступить. Он ворчливо называет несколько анализов, которые следует взять, и говорит, что скоро подойдет.

Любимчик Домохозяек разводит полы рубашки, обнажая грудь пациентки, находящейся под наркозом.

– Только посмотри! – восклицает он.

Дэниел хихикает, как школьник.

– Представляю, как она является в скорую помощь! Первоочередной кандидат на СНОГ, – усмехается Любимчик.

Дэниел поворачивается ко мне.

– Ты же знаешь, что такое СНОГ, правда, Макс?

Качаю головой.

– Да, плоховато теперь учат на медицинском факультете, – хохочет он.

Дэниел учился всего на пару лет раньше нас. Меня от него тошнит.

– Совершенно Ненужный Осмотр Груди, – фыркает он и глядит на Любимчика, ожидая его одобрения.

Сестра отодвигает их от каталки, тактично закрывает грудь пациентки и увозит ее в операционную.

Я не скрываю, что не оценил их шутки, и Любимчику это явно не нравится. Дэниела еще можно понять: он страшный карьерист и легко поддается влиянию. Но от Любимчика я такого не ожидал. Жаль, что медсестры, считающие его неотразимым Казановой, не знают, каков он на самом деле.

Вторник, 9 сентября

Слово «хирургия» происходит от латинского chirurgia, а оно, в свою очередь, от греческого cheiros (рука) и ergon (ремесло). Получается, что хирургия – это рукоделие. Помимо представителей этой специальности, единственные, кто зарабатывает с помощью рукоделия, насколько мне известно, – наставницы девичьих кружков и пациенты психлечебниц. Хирурги считают, что делают бог знает какую мудреную работу, хотя на самом деле она донельзя проста: у вас внутри дефект, мы вас разрезаем, вырезаем дефективную часть и зашиваем обратно. Если вырезать нельзя – вы неизлечимы.

Конечно, мистеру Баттеруорту я этого никогда не скажу. Он – представитель старой гвардии, привыкший считать себя всемогущим и всеведущим. В его время пациенты слушали своих врачей и делали, что им говорят. И все бы хорошо, вот только никто не понимает, что говорит мистер Баттеруорт, отчего пациенты не могут ему беспрекословно подчиняться, а я трачу большую часть обхода на то, чтобы разобрать, что он там бормочет себе под нос. Мистер Баттеруорт никогда не смотрит больным в глаза, а свои распоряжения адресует подоконнику или мыльнице на тумбочке, оставляя и пациентов, и меня в полном недоумении относительно происходящего. Ему гораздо проще общаться с неодушевленными предметами.

Миссис Шеридан поступила в больницу с болью в животе неопределенной этиологии, и мы никак не можем понять, что с ней такое. Все обследования сделаны – и ничего. Встревоженная, она присаживается на постели, увидев, что обход направляется к ней. Безо всякого вступления мистер Баттеруорт откидывает одеяло и ощупывает ее обнажившийся живот, пока я спешно пытаюсь задернуть занавески вокруг кровати, одновременно придерживая тележку с картами. У этого человека навыки общения, как у мешка для сбора кала, честное слово! Продолжая жать на живот пациентки, он бормочет:

– На эндоскопии все чисто. Выписывайте.

Просить его повторить не имеет смысла: он уже перешел к следующей кровати. Сконфуженно улыбнувшись миссис Шеридан, бросаюсь за ним.

Пару часов спустя одна из сестер вызывает меня, прося вернуться.

– Миссис Шеридан хочет переговорить с врачом.

Эта фраза звучит, как приговор для каждого начинающего медика. Обычно она означает, что пациент собирается задать кучу вопросов, ответа на которые ты не знаешь. Я уже понял, что проще что-нибудь выдумать, чем разыскивать того, кто мог бы все объяснить. Иду в отделение и обнаруживаю, что миссис Шеридан на грани нервного срыва, практически как я сам.

– Я не понимаю, что происходит, доктор, – жалуется она. – Что сказал этим утром консультант? Что со мной такое? Почему меня отправляют домой?

Прикусываю язык, чтобы не сказать, что сам ничего не понял. Сейчас не время объяснять, что хирурги просто не разобрались, в чем было дело. Раз повода для операции нет, ее можно выписать. Тем более что ей уже лучше. Но миссис Шеридан не стоит этого знать. Прибегаю к лучшему другу врача – профессиональному жаргону. Слово «вирус» вообще-то переводится как «яд», но в устах медработника может означать «мы не знаем, что с вами такое, но это не опасно и пройдет само».

– Мы провели обследования и ничего серьезного не нашли, а это означает, что у вас вирусный гастроэнтерит. Ваш организм справился с инфекцией благодаря тому, что в больнице вы отдохнули, так что теперь вас можно выписать домой, – объясняю я.

Использую еще кое-какие медицинские термины, для подстраховки. Ежусь от стыда. Наверняка она видит меня насквозь. Но нет, проверенный прием сработал, пациентка веселеет.

– Правда, доктор? Большое вам спасибо.

Еще пару минут успокаиваю ее и даю кое-какие советы по питанию, почерпнутые из утреннего телешоу. Оставляю миссис Шеридан, совершенно счастливую, собирать вещи и отправляюсь разъяснять следующему пациенту, что мистер Баттеруорт сказал этим утром. Кажется, я начинаю понимать, что означает «начинающий врач»: да, я не знаю всех ответов, но умею употреблять непонятные слова, и у меня на шее стетоскоп.

Четверг, 11 сентября

Руби сегодня плакала. Мы встретились за отделением скорой помощи в перерыве между обходом и операциями. У нее в руках был список дел, занимавший обе стороны стандартного листа, а во второй половине дня она дежурила в приемном. Руби не знала за что хвататься, а пока мы с ней стояли за корпусом, сработал ее пейджер. Она перезвонила с мобильного, не в силах идти назад в отделение, чтобы воспользоваться стационарным телефоном. Вызывала лаборатория. Потерялись анализы крови. Мистер Грант, собираясь оперировать пациентку, позвонил: в лаборатории не было отметки о том, что анализы уже взяли, и он хотел знать, почему.

– Но я же их брала, – сказала Руби, и лицо ее исказилось от отчаяния, – оставила в рамке и сегодня утром отправила в лабораторию!

Она помолчала, слушая, что говорят в трубке.

– Боже, он меня убьет! Он страшно разозлится, если операцию придется начать позже.

Снова пауза.

– Хорошо, я возьму их еще раз и принесу в лабораторию сама.

Она посмотрела на свой список дел в одной руке, на недокуренную сигарету в другой и решительно ее затушила. А потом вдруг всхлипнула, нет, не залилась слезами, а тихонько расплакалась от усталости и бессилия. И тут ее пейджер снова запищал. А за ним мой. И оба мы, развернувшись, пошли обратно в больницу.

Суббота, 13 сентября

Сегодня ужинали с мамой. Говорить особо не о чем. Большую часть вечера она сетовала на то, как сильно я похудел. Словно я сделал это нарочно.

Воскресенье, 14 сентября

Весь день лежу в постели. Потрясающе. На улице тепло совсем по-летнему, ласковое солнышко заглядывает в окно, его лучи падают на кровать. Настоящее блаженство, которое вдруг прерывает механический голос из пейджера: «Срочно. Срочно. Вызов реанимационной бригады. Вызов реанимационной бригады».

Пока я нежусь на солнце, в больнице кто-то умирает.

Вторник, 16 сентября

Обход в уже привычном порядке: мистер Прайс сломя голову летит вперед, а мы семеним следом, как утята за матерью, изо всех сил стараясь не отставать. Получается плохо. Суприя, как и я, едва держится на ногах, хоть одета в элегантную двойку и вооружена ежедневником.

Сегодня после обхода Дэниел снизошел до проявления сочувствия, поинтересовавшись, все ли с ней в порядке.

– Все хорошо, – пробормотала она в ответ на его замечание о темных кругах под глазами.

– Честно, я просто… просто…

– Очень устала, – вмешался я, точно зная, как она себя чувствует, и сам чувствуя себя не лучше, если не хуже, с учетом того, что выгляжу так, будто меня купили на гаражной распродаже.

Среда, 17 сентября

Пытаясь добиться кое-каких обследований для своих пациентов, вступаю в переговоры с непреклонным рентгенологом – доктором Палаши, который на каждую просьбу отвечает вопросом. Ну почему все вокруг только тем и заняты, что осложняют мне жизнь, которая и так уже не сахар?

– Вернетесь, когда будете точно знать, что от меня хотите и на каких основаниях, – говорит доктор Палаши в ответ на мою попытку договориться о снимке желчного пузыря.

Максина бросает в мою сторону сочувственный взгляд.

– Пожалуйста, – делаю последнюю попытку.

Ноль реакции.

Четверг, 18 сентября

Медицина основана на наблюдениях: повторяющиеся ситуации изучаются, результаты экстраполируются, и таким образом делаются выводы. В результате врачи привыкают выносить суждения по внешности. Определенные люди болеют определенными болезнями. Кашель у проститутки, к примеру, может означать ВИЧ, у 83-летней старушки – пневмонию, а у эмигранта – туберкулез. Естественно, так недолго и ошибиться, о чем нам всем напомнили сегодня.

Прошлой ночью на дежурстве Суприя случайно укололась иглой, которой брала кровь у пациента. Он поступил в сопровождении своей девушки, с жалобами на боль в животе. Суприя записала его данные и занялась анализом крови. От усталости рука ее соскользнула, и игла воткнулась в палец. Она быстренько вышла и сразу подставила палец под воду. Сестры в отделении скорой помощи сказали, что для таких случаев существует специальный протокол: ей надо вернуться к пациенту, объяснить, что произошло и попросить провести анализ на ВИЧ, чтобы знать, не грозит ли ей заражение. Суприя не стала ударяться в панику: пациент выглядел вполне адекватным, обеспеченным, работал биржевым брокером, находился в постоянных отношениях и обратился в центральный окружной госпиталь. Не наркоман, не проститутка, не гей. О чем тут волноваться? Он ничего не имел против дополнительного анализа.

– Простите, обычная формальность. Ну, вы понимаете, – объяснила Суприя, и мужчина вдвоем с девушкой согласно закивали в ответ.

Лишь несколько часов спустя, когда девушка вышла в буфет выпить кофе, мужчина попросил позвать к нему Суприю.

– Видите ли, не хотелось бы вас пугать, но…

Суприю пробил холодный пот.

– Понимаете, – поколебался он, – вы тут задавали вопросы про наркотики и все такое…

Суприя побелела.

– Дело в том, что… я не мог этого сказать при своей девушке, но я спал с проститутками.

Суприя медленно кивнула.

– И не всегда пользовался презервативом. Собственно, я и сам беспокоился, что мог, ну понимаете… того… что-нибудь подцепить.

Суприя зажмурила глаза.

– Вы пытаетесь мне сказать, что могли заразиться ВИЧ? И заразить меня?

Мужчина кивнул.

Следующие десять минут Суприя прорыдала в туалете.

– Ни за что бы не подумала! Он же выглядит таким… совершенно нормальным! Получается, заразиться можно от кого угодно. Если бы он выглядел, ну… подозрительно, я вела бы себя осторожнее, когда брала кровь, – всхлипывала она, пересказывая нам эту историю на следующее утро в утешительных объятиях громадных лапищ Льюиса. Хвост у нее на затылке растрепался, и длинные пряди свисали на лицо. Страшно было видеть Суприю, помешанную на аккуратности, в таком плачевном состоянии. Это подчеркивало серьезность случившегося: угроза нависла не только над ее здоровьем и будущей личной жизнью, но и над карьерой.

Никогда бы не подумал, что Суприя, всегда такая сдержанная и строгая, может разрыдаться на людях. Действительно, внешность обманчива.

Пятница, 19 сентября

Дети словно фекалии: свои вроде и не пахнут, но от чужих испытываешь отвращение. Больные дети не исключение, а уж если долгое время и в замкнутом пространстве, то и от своих с души воротит.

– Просто сделайте с ним что-нибудь, и мы отсюда уберемся, – орет мужик, пока я пытаюсь взять кровь у его сына.

Ребенок при моем приближении с иглой начинает отчаянно верещать. Я смотрю на бритую голову и татуировки у мужика на плечах. Он хрустит суставами пальцев.

– Вы зачем его пугаете? – рычит папаша. – Что, нельзя по-другому?

Толстым коротким пальцем он тычет в иглу в моих заметно подрагивающих руках. Заверяю его, если бы существовал другой способ взять у мальчугана кровь, я непременно бы им воспользовался. В действительности руку ему я обезболил, так что он орет просто от страха.

Из всех пациентов, с которыми приходится сталкиваться, дети – худшие. Собственно, даже не дети. Родители. Все свои эмоции – тревогу, расстройство, страх – они выливают на ближайшего взрослого, то есть на врача. В результате родители ведут себя еще хуже детей. Мужик смотрит на меня так, словно это я виноват, что у его сына аппендицит. Тут из-за шторы появляется медсестра, что-то зажимая в кулаке. Надеюсь, это не для еще какой-нибудь процедуры, ожидающей мальчонку.

– Держи-ка, – произносит она, разворачивая леденец и забрасывая его в разинутый от крика рот.

Ребенок замолкает. Отец продолжает орать на меня. Может, ему тоже дать конфетку?

Понедельник, 22 сентября

Сегодня Суприя явилась в отделение с застывшим лицом. Мы были в курсе, куда она ходила, и все утро не могли сосредоточиться на работе, зная, что в этот день должны прийти результаты анализов ее пациента на ВИЧ. Если они окажутся положительными, Суприи придется пережить три месяца бесконечной тревоги, дожидаясь, пока можно будет самой сдать кровь. Если отрицательными – волноваться не о чем.

– Все чисто! – воскликнула она и разразилась слезами.

Мы все бросились ее обнимать под удивленными взглядами пациентов, недоумевающих, с чего бы мы так расчувствовались посреди рабочего дня.

Четверг, 25 сентября

Миссис Маллен поставили новый тазобедренный сустав. Год пришлось ждать операции, сообщила она мне на прошлой неделе, но она нисколько не жалуется. Собственно, находясь в больнице, она вообще ни разу не пожаловалась. Все воспринимала спокойно. Даже ела, не возмущаясь, больничную еду.

– По-моему, просто восхитительно, чего наука сумела добиться. Мне и в магазин-то выйти было тяжело, так сильно болело, а теперь хоть марафон беги, честное слово!

У меня на глазах взрослые мужчины рыдали, когда у них брали кровь (да-да, совершенно серьезно), а эта женщина не хотела беспокоить сестер, обращаясь за обезболивающим. Она пыталась даже сама застилать себе постель по утрам, чтобы их не утруждать. Боже, ей ведь 83! Мне и 30 нет, руки-ноги отлично функционируют, но я заправляю постель, только если мама собирается зайти, и уж точно не откажусь, если сестры предложат делать это за меня.

– Мне иногда кажется, люди в наше время не ценят того, что имеют, – замечает она, слушая, как мистер Линдли на соседней кровати осыпает ругательствами медсестру, снимающую ему швы. – Честно говоря, мне неудобно было отнимать у хирургов время со своим суставом, но племянница настояла.

Мне кажется, таких людей как миссис Маллен больше не выпускают. Мое поколение – сплошные нытики. Мы уверены, что весь мир нам должен. Однако если он кому и должен, то таким людям, как миссис Маллен. Она бросила учебу в 15 лет, хоть и заслужила бесплатное место в филологическом колледже. До 20 лет кормила мать и четырех сестер, работая на фабрике. На этой фабрике и осталась до самой пенсии. Она ни разу за всю жизнь не брала больничных и отпусков. Даже когда рожала своих троих детей.

Однако миссис Маллен вовсе не бессловесная тихоня. Она поднимает голос, если считает, что повод того заслуживает. Всю жизнь она состояла в профсоюзе, боролась за равные права для женщин, и, как сообщила она мне с широкой улыбкой, ее фабрика была первой в стране, где их ввели. Она сражалась за пенсионное обеспечение и выплаты по инвалидности.

– В те времена мне некогда было болеть, слишком много дел. Надо было отстаивать права всех этих девушек. Условия, в которых некоторым из нас приходилось работать, были просто кошмарные. Сейчас таких никогда бы не допустили, можете мне поверить.

Причина, по которой их теперь бы не допустили, – это тоже миссис Маллен и такие люди, как она. Я никогда не работал так тяжко, как эта пациентка, и почти наверняка никогда не буду.

Быть интерном нелегко, но, в смысле работы, есть варианты куда хуже. Например, пахать на фабрике 50 лет без отпусков. Возможно, если бы нашему поколению пришлось посидеть у койки матери, умирающей от туберкулеза, мы с большим уважением относились бы к нынешней системе здравоохранения и уж точно не орали бы на медсестер, пытающихся снять швы.

Сегодня я просто не поверил своим глазам, когда пришел купить сэндвич в больничном киоске «Лиги друзей» и увидел за прилавком (вы не поверите!) миссис Маллен.

– Что вы здесь делаете?! – воскликнул я, разинув рот. – Мы же выписали вас только на прошлой неделе! Вам надо сидеть дома, отдыхать.

– О, я так и делаю, – последовал ответ. – Я тут только пару часов в неделю. Увидела объявление о поиске волонтеров. Это мой способ поблагодарить вас всех за то, что вы в больнице сделали для меня.

Коробки конфет хватило бы с лихвой. Но миссис Маллен из тех людей, что отдают больше, чем получают. Это вымирающая порода. Прошу у нее сэндвич с помидорами и сыром. Она протягивает мне с яйцом: других уже нет. Ненавижу яйца, но решаю все равно его съесть и не жаловаться.

Суббота, 27 сентября

Все мы живем в состоянии тихого отчаяния, однако у кого-то оно все-таки отчаяннее, чем у других. За прошедшие 2 месяца я увидел и услышал множество очень печальных вещей, и теперь учусь не позволять им слишком на меня влиять. Однако в памяти порой остаются совсем не те события, что ожидаешь. Гораздо глубже в нее врезается то, как люди просто живут, день за днем, а вовсе не то, как они умирают.

Сегодня я проснулся пораньше, чтобы заехать к маме, собиравшейся меня накормить настоящей домашней едой. По пути решил остановиться и купить газету. Хозяева магазинчиков только-только открывали ставни на витринах, машины торопливо куда-то катились по своим важным делам. В голове гудело от недосыпа, и поэтому, ковыляя к ближайшему газетному киоску в рассветных солнечных лучах, я не сразу разобрал, что кто-то окликает меня по имени. Это оказалась миссис Уолден. Она поступила к нам с болями в животе на прошлой неделе, но мы выписали ее, когда анализы ничего не показали, а боль успокоилась. В больнице ее хорошо знали, потому что она была пациенткой отделения психиатрии. Большую часть своей взрослой жизни, а ей уже под сорок, она провела в разных лечебницах из-за своего психического заболевания. Жила одна в социальной квартире, в полной изоляции, погрузившись в депрессию. Единственной отрадой миссис Уолден был ее сын Генри.

Генри поместили под опеку, когда ему было 2 года, потому что она не могла обеспечить ему надлежащих условий. Исключительно из добрых побуждений. Шесть лет она не видела его.

– Нет такого дня, когда бы я не думала о нем, – сказала она, когда я в отделении скорой помощи пытался прощупать ее живот.

Недавно суд принял решение, что они могут изредка встречаться, под наблюдением. Пару недель назад сын позвонил, и она рассчитывала провести вместе с ним несколько часов перед Рождеством.

Я перешел через улицу.

– А куда вы едете? – спросил я ее.

Она озабоченно на меня поглядела.

– Скоро же Рождество! – последовал ответ.

Недостаток сна порой делает с нами странные вещи: на мгновение я впал в настоящую панику, прежде чем снова прийти в себя.

– Вообще, сейчас только сентябрь, – напомнил я ей.

– Я знаю, но мне хочется купить для Генри лучший подарок, а игрушки, которые дети больше всего хотят, вечно распродают первыми, поэтому надо успеть заранее.

Она ждала автобуса, который шел в большой торговый центр за городом, где был детский супермаркет. Вытащив из кошелька фотографию сына, она протянула ее мне.

– Но сейчас же очень рано, там еще закрыто, – сделал я еще одну попытку.

– Я хочу прийти первой, купить лучший подарок для него, – объяснила она.

Со стороны могло показаться забавным, что она стоит на остановке за 3 часа до открытия магазина, собираясь покупать подарок на Рождество, до которого еще 3 месяца, для своего восьмилетнего сына, которого не видела последние шесть лет. Я невольно представил себе, как он будет открывать рождественский подарок от матери, которой не помнит, не придавая этому никакого значения, в то время как для нее он – вся жизнь, единственное, что помогает ей держаться на плаву.

Вокруг нас сновали люди, торопясь начать свой день, безразличные ко всему. Она была просто женщиной средних лет, стоящей на остановке, решившей купить подарок для сына на Рождество. И одновременно живым символом трагедии, жертвой психического заболевания, разрушающего человеческую жизнь и откалывающего от нее часть за частью. Мысль о возможности наладить отношения с сыном была ее единственной надеждой.

Она спрятала фотографию обратно в сумку, помахала мне на прощание рукой и села в автобус.

Вторник, 30 сентября

Целых 2 месяца мы работаем врачами. Поверить не могу! Чтобы это отметить, отправляюсь к Труди под тем предлогом, что мне надо передать через нее бумаги мистеру Баттеруорту на подпись. Она заваривает мне чай, угощает печеньем, потом садится и начинает подпиливать ногти, игнорируя телефонные звонки, пока мы с ней беседуем.

– Итак, – спрашивает Труди, по обыкновению, в лоб, – как твои успехи в последнее время?

Я недоуменно пялюсь на нее.

– Ну, позавчера вызвали на остановку сердца, я вроде справился.

На самом деле это не совсем так. Я прятался за шторами, пока «настоящие врачи» пытались реанимировать пациента, но признаваться в этом что-то не хочется.

– Да нет же, дурачок, я не про то. Я про успехи, – она приподнимает одну бровь, – на любовном фронте.

Снова недоуменный взгляд. Она закатывает глаза.

– Тебе что, по буквам надо произнести? – спрашивает Труди и немедленно начинает:

– С-е-к-с.

Я отшатываюсь в ужасе.

– Секс? – переспрашиваю, едва не подавившись печеньем.

С тех пор, как я вышел на работу, мысль о сексе ни разу не промелькнула у меня в голове. Говорю, что был слишком занят, носился как безголовая курица за своим хвостом.

– У кур нет хвостов, – замечает Труди.

– Ну, я врач, не ветеринар. В любом случае ответ «нет». Если в следующие 10 месяцев я не умру сам и не поубиваю своих пациентов, то, может, опять смогу думать о подобных вещах, – говорю проникновенно.

– Видишь ли, у других-то, похоже, находится время посматривать по сторонам, – говорит Труди. – Как у Руби дела в последнее время?

– Не знаю. Все нормально. А почему ты спрашиваешь?

Интересно, я думаю о том, о чем и она?

Нахмурившись, забрасываю в рот последний кусочек печенья. «Пожалуйста, Руби, только не Любимчик Домохозяек!»

Октябрь

Четверг, 2 октября

Привычное течение утреннего обхода нарушил пронзительный вой сирены. Все интерны автоматически схватились за пейджеры и испытали одновременное облегчение от того, что это не вызов. Однако краткий момент радости прервали крики медсестер: «Пожар! Пожар!»

Тут же выяснилось, что мистер Баттеруорт способен преодолевать законы физики и двигаться куда стремительней, чем предполагают его Пиквикианские пропорции. Я смутно припомнил какие-то инструкции относительно пожара и эвакуации, полученные на вводном курсе, после которого прошло, по моим ощущениям, уже лет сто. Единственное, что врезалось мне в память, это вопрос Суприи о пациентах в реанимации и слегка неожиданный ответ на него.

К счастью, пожар был не в нашем отделении, и даже не в нашем корпусе, поэтому нам не пришлось срочно эвакуировать пациентов прямо с капельницами и кислородными баллонами, и мы вернулись к обычной беготне. Дополнительным бонусом стало исчезновение мистера Баттеруорта: Старая Кошелка, пользуясь моментом, продолжила обход без него.

Когда я быстренько пробегал глазами список задач на сегодня, ко мне подошла Рейчел, одна из медсестер.

– Пожар был далеко от нашего отделения, – сообщила она. – В административном корпусе, под лестницей. Совсем небольшой и распространиться не успел. Но у ответственного за пожарную охрану будет куча неприятностей: там валялись бумаги, которые вдруг возьми и загорись.

Я вспомнил лекцию по пожарной безопасности, на которой присутствовал в свой первый день. И кучу бумаг, которую нам раздали, велев почитать про процедуру эвакуации. И то, как я тут же их все потерял. Вполне возможно, оставил под лестницей в административном корпусе. А еще я подумал, что не скажу об этом ни одной живой душе до своего смертного часа.

Суббота, 4 октября

Этим утром я проснулся в панике, схватил брюки, бросился в ванную и увидел в зеркале тощую бледную физиономию, таращившуюся оттуда. Времени на душ не было. Я почистил зубы, ополоснул лицо и бегом кинулся вниз. Руби сидела за кухонным столом с сигаретой и, не отрываясь, смотрела на чашку кофе, стоявшую перед ней.

– Скорей, опаздываем! – пробормотал я, пытаясь отыскать чистую кружку.

– Нет, не опаздываем, – ответила Руби, не поднимая глаз, полуприкрытых веками.

– Ты о чем говоришь? Еще как опаздываем, уже семь утра!

– Сегодня суббота, – ответила она.

Дни недели утратили для меня значение. Они превратились просто в промежутки времени, которые надо продержаться, прежде чем можно будет рухнуть в кровать.

– Ну точно! – воскликнул я, лишь теперь осознавая, что впервые с начала работы в больнице мы оба были свободны целые выходные. Как могло такое потрясающее совпадение вылететь у меня из головы?

Мы несколько минут посидели молча, пока я не осознал кое-что еще.

– Погоди, – сказал я, – а ты-то почему встала?

– Я забыла. Тоже, – сказала она, явно до сих пор потрясенная. – Поняла где-то полчаса назад, но никак не могу собраться с силами, чтобы вернуться в кровать.

Воскресенье, 5 октября

Проблема рабочего графика, когда смены длятся с 7:30 утра до 9 вечера, перемежаясь суточными дежурствами, заключается в том, что у тебя нет времени организовать хоть какие-нибудь толковые развлечения на свой выходной. Уикенды, если вдруг они оказываются свободными, тратятся на сон, которого все равно никогда не хватает, поиски какой-нибудь еды и попытки обеспечить себе запас чистой одежды на следующую неделю.

Еда, сон, стирка – вот чем мы занимаемся в выходные. Флора, которая тоже сегодня свободна, решила отметить наш общий день отдыха, организовав поход в художественную галерею.

– Я есть хочу, – заявила Руби минут через десять просмотра картин.

– И я, – сказала Флора.

А я уже шел по направлению к кафе.

Понедельник, 6 октября

– Это ваш последний шанс, – предупреждает миссис Майлз.

Я покрываюсь потом, руки начинают дрожать. Мы оба хотим поскорее уснуть, но до того мне надо поставить катетер ей в вену.

До начала работы в больнице я имел о катетерах самое смутное представление – спасибо часовому практическому занятию на пластиковом муляже. Теперь же они окружают меня повсюду. Для тех из вас, кому повезло избежать встречи с ними, объясню, что это тоненькие трубочки, которые вставляют в вену, чтобы вводить жидкости или лекарства непосредственно в кровь. Это в теории. К несчастью, главная проблема заключается как раз в их постановке.

Процедура сложней, чем может показаться, а выполнять ее обычно приходится интернам. Она требует, помимо навыка точного попадания в вену, еще и хорошей координации. Первое, что следует сделать, – найти подходящую вену (у всех интернов, с которыми я знаком, есть своя любимая). Однако у пациента может быть нехарактерное расположение сосудов, либо слой жира, покрывающий их, так что «любимую» вы не найдете. Тут вы оказываетесь перед выбором: либо искать другую в другом месте, либо втыкать иглу и надеяться на лучшее. Когда игла оказывается в вене, окошко в ее задней части заполняется кровью, указывая на точное попадание; тогда вы сдвигаете трубочку с иглы, и она встает на место. Проще некуда. Однако вены миссис Майлз никак не поддаются – я колю ее иголкой уже минут двадцать.

– А не может это сделать кто-нибудь еще? – спрашивает она уже в четвертый раз.

И добавляет сквозь зубы:

– Кто-то, кто умеет.

– Боюсь, что все отдыхают. Здесь только я. Мне очень жаль.

Извинения, конечно, не к месту, да и я уже приносил их 10 минут назад. Проталкиваю иглу еще немного глубже.

– Ой! Больно же, – шипит она.

Подозреваю, миссис Майлз еще добьется, чтобы пролилась чья-то кровь, однако, моими стараниями, определено не ее.

Не так давно я осознал, что, по каким-то загадочным причинам, в течение дня катетеры никому не требуются, но стоит тебе отправиться в дежурку ближе к утру, как весь госпиталь начинает срочно нуждаться в них. Именно в этот момент рядом нет никого, кому можно это перепоручить. Особенно поразительно то, что у сестер имеется что-то вроде шестого чувства, позволяющего безошибочно определить момент, когда ты уже разделся и собираешься натягивать пижаму, чтобы именно тогда отправить вызов на пейджер.

Очень сложно побороть ужас при приближении к постели пациента, которому требуется внутривенный катетер. Из-за того, что ставлю их ночи напролет во время дежурств, я слегка свихнулся на этой почве. В автобусах и метро, даже в магазинах, мне бросаются в глаза толстые, похожие на веревки, полнокровные вены, бегущие по чьим-то рукам, которые прямо-таки призывают меня поставить в них катетер. У меня даже возникла немного настораживающая привычка проверять кровоток в венах запястья, слегка надавливая на них, когда я обмениваюсь с кем-нибудь рукопожатием. Люди думают, что я вступил в братство масонов, но я ничего не могу с этим поделать. В голове постоянно крутится мысль: «А что если придется срочно ставить этому человеку катетер? Смогу я или нет?» Мои друзья, кроме врачей, начинают подозревать во мне маньяка, когда я обливаюсь слюной при виде их роскошных сосудов. Однако будь они со мной сейчас, в три утра, возле кровати взбешенной миссис Майлз, когда лишь этот разнесчастный «венозный доступ» отделяет меня от нескольких часов спасительного сна, они бы поняли.

Наконец, я попадаю, и мы с миссис Майлз оба вздыхаем с облегчением. В целом я доволен собой, но она, похоже, не особо мне благодарна. Уже возле дверей отделения меня окликает сестра:

– Макс, надо поставить еще катетер. Койка 16.

Подхожу к указанной койке и осторожно бужу мистера Маршалла.

– Я Макс, врач, – сообщаю ему. – Мне надо поставить вам в руку катетер, чтобы можно было вводить лекарства.

Мы обмениваемся рукопожатием, и мистер Маршалл подозрительно смотрит сначала на свою руку, а потом на меня:

– Вы масон, что ли? – спрашивает он.

Среда, 8 октября

Только вчера я, стоя на этом самом месте, разговаривал с миссис Риаз, а теперь вот свечу фонариком ей в глаз.

– Не реагирует, так ведь? – говорит медсестра с отсутствующим видом, прибирая возле постели.

– Нет, – отвечаю я, – не реагирует.

Свечу еще немного, просто чтобы убедиться.

– Да, она мертва.

Заполняю сертификат о смерти и форму для кремации и выхожу из палаты. Пейджер пищит, и я перезваниваю: отделение радиологии спрашивает, нужен ли нам все еще срочный рентген грудной клетки, который мы запросили несколько часов назад для миссис Риаз.

– Нет, – отвечаю я, – она умерла, но все равно спасибо.

Вешаю трубку и представляю себе, как сейчас ее имя где-то вычеркивают из списка: одним человеком меньше, одним свободным местом для другого больного больше. Жизнь продолжается.

Несколько часов спустя прохожу мимо ее палаты и вижу там следующую пациентку, девушку лет двадцати. Молодой мужчина, очевидно бойфренд, держит ее за руку, на подоконнике ваза с цветами. Имени миссис Риаз над кроватью больше нет. Вскоре я и не вспомню о ней. Такова работа в больнице, да и вообще медицина. Жизнь продолжается, в ней нет остановок, ни на мгновение.

Четверг, 9 октября

Замечаю, что кто-то слоняется за окном ординаторской.

– Кто это там? – спрашиваю, указывая на тень, немедленно скрывающуюся из виду.

Льюис пожимает плечами и продолжает диктовать распоряжения о выписке. Руби поднимает голову, и на лице ее мелькает странноватое выражение.

– Ой, это, наверное, ко мне, – говорит она, выскакивая за дверь.

Пару минут спустя Руби возвращается.

– Кто это был? – спрашиваю.

Она делает вид, что не слышит, но вид у нее виноватый. Смотрю с подозрением и спрашиваю, уж не Любимчик ли к ней заглянул.

– Ну… да, он просто зашел, – мгновение она колеблется, – чтобы спросить, не схожу ли я с ним сегодня на лекцию по лапароскопи: у него оказался лишний билет.

Я поднимаю одну бровь.

– Почему он не мог войти и спросить, а не слоняться в коридоре?

Руби замирает, пытаясь придумать причину.

– Он… просто не хотел вас беспокоить, – весьма неубедительно объясняет она. – В любом случае я согласилась, так что не ждите меня. Мы потом пойдем ужинать.

Руби отворачивается и спешно включает чайник.

«Да кто бы сомневался, – думаю я, – наверняка это не все, что у него запланировано».

Пятница, 10 октября

Миссис Майлз сегодня выписывают. Но не раньше, чем пройдет обход, на котором мистер Баттеруорт объяснит в своем неподражаемом стиле, что у нее был панкреатит, но теперь она поправилась и может отправляться домой.

– Вы алкоголичка? – интересуется он немного некстати.

– Прошу прощения? – шипит она.

Эту реплику он игнорирует.

– Вероятно, камни в желчном пузыре. Что там на снимке? – продолжает мистер Баттеруорт, оборачиваясь к Старой Кошелке, которая оборачивается к Дэниелу, который оборачивается к нам с Суприей.

– Хм, – одновременно бормочем мы, пытаясь отыскать запись в карте.

Мистер Баттеруорт уже перешел к другому пациенту. Решаем разыскать снимки и отправить их семейному врачу миссис Майлз, чтобы оповестить его о случившемся и дать рекомендации на будущее.

– Ну, теперь все? – спрашивает она отрывисто, словно лает. – Я могу отсюда уехать?

– О да, – улыбаюсь я, – можете возвращаться домой.

Когда обход заканчивается, она просит еще раз меня позвать. Я бесконечно тронут. Мне-то показалось, что она отвратительная, неблагодарная человеконенавистница, а на самом деле миссис Майлз – добрейшая душа, которая хочет выразить мне признательность за все, что мы для нее сделали. Что если она даже приготовила для меня подарок? Или открытку с благодарностью? Подходя к кровати, я тепло улыбаюсь.

– Прежде чем уехать, хочу показать вам это, – говорит она.

Наверное, письмо к Королеве, в котором она испрашивает для меня рыцарский титул. У меня уже заготовлен ответ: о нет, я работаю не ради славы, а ради счастья видеть лица моих пациентов, когда они выздоравливают. Она закатывает рукав.

– Посмотрите! Только посмотрите на это! Это все вы виноваты! Вы это со мной сделали, – кричит она, тыча пальцем в большой фиолетовый синяк на предплечье. – Что же вы за врач!

Ох. Ну конечно. Бормочу извинения и пытаюсь скорей сбежать, пока она демонстрирует синяк пациенту на соседней кровати.

– Вы только посмотрите, какой огромный! – звенит ее крик.

«Я работаю не ради славы, а ради счастья видеть лица моих пациентов, когда они выздоравливают», – повторяю про себя, пока миссис Майлз, мрачная, словно туча, покидает отделение.

Суббота, 11 октября

У меня выходной, но Руби и Флора на дежурстве. Брожу по тихому дому в поисках какой-нибудь еды. Заглядываю в комнату Флоры, заваленную мусором, бумагой, нестираной одеждой и учебниками, разбросанными на полу. Слушаю радио. Читаю газеты. Потом решаю, что должен что-то сделать, извлечь хоть какую-то радость из свободного дня. Ну что? Пока я пытаюсь решить, не слишком ли жалким буду казаться, в одиночестве сидя в кино, у меня звонит телефон. Это сестра.

К слову, моя сестра Элен гораздо умнее меня. По этой причине она и не стала врачом. Постоянные смерти, депрессия, недостаток сна – нет, это не для нее. Она занимается рекрутингом: находит для людей их идеальную работу. Подбирает нужных сотрудников для каждого работодателя. Это прекрасная должность с восьмичасовым графиком, собственным рабочим столом и обеденными перерывами. Перерывами! Только представьте: специальным временем, отведенным для еды!

– Что поделываешь? – спрашивает она с жизнерадостностью и энтузиазмом человека, которому не пришлось вчера весь день совать указательный палец незнакомцам в задний проход.

– Ничего, – говорю я.

– Класс! – отвечает она.

Боже, терпеть не могу довольных людей!

– Хочешь завтра вместе пообедать? – спрашивает сестра.

– Дай-ка мне проверить ежедневник… ох нет, я не могу, завтра буду весь день умирать от переутомления, – язвлю ей в ответ.

Намек она игнорирует.

– Может, старший братик не откажется встретиться с младшей сестричкой за воскресным ланчем?

Я чувствую подвох. Сестра всего на 15 месяцев младше меня и признает это только в случаях, когда ей что-нибудь нужно.

– Чего ты хочешь, Элен? – спрашиваю я.

В ответ она изображает оскорбленную невинность.

– Что, разве нельзя младшей сестре позаботиться о старшем брате? Нельзя проследить, чтобы он хорошо поел, ведь теперь он на ответственной работе, настоящий доктор? Нельзя отвести его на ланч, чтобы он подкрепился и набрался сил?

Я слишком устал, чтобы напоминать, что отлично ее знаю.

– Ладно, встречаемся в Five Bells завтра в час дня.

Наверняка у нее сыпь или что-нибудь в этом роде, и она хочет, чтобы я посмотрел.

Воскресенье, 12 октября

– Ты не посмотришь, что это такое? – просит сестра, демонстрируя мне сыпь на животе.

Я так и знал. Бросаю взгляд на часы: еще только 13:10. Могла подождать хотя бы до десерта.

Понедельник, 13 октября

Снова на дежурстве. Пейджер сигналит, кажется, уже в тысячный раз. Смотрю, откуда вызов: отделение 4. Иду туда. Меня встречают две медсестры: по их лицам можно подумать, что они охраняют логово гангстеров. Я робко улыбаюсь, но обе в ответ лишь поджимают губы. «Не будьте со мной так суровы, – думаю я, представляясь, – я же не сделал ничего плохого… пока…»

– У нас к вам дело, – говорит одна из них, поднимая бровь.

Вторая делает то же самое. Подозреваю, что они тренируются во время перерывов.

– Двенадцатой кровати, – продолжает первая, – нужно поставить трехходовой катетер Фолея.

«Хм, лучше бы вам позвать кого-то, кто хотя бы знает, о чем идет речь», – думаю про себя, но присутствующим решаю этого не сообщать.

– Так, понятно, но, видите ли, я не совсем, как бы это сказать, в ладах с этим конкретным видом катетеров.

В ответ – гробовое молчание.

– Значит, сегодня придется его освоить, – говорит первая медсестра.

Интересно, вторая вообще разговаривает?

– А вы не могли бы сами его поставить? – стараюсь придать голосу максимальную непринужденность.

– Мы пробовали поставить обычный, но нужен трехходовой, для ирригации, а он большой. Стоит к ней подойти, и она начинает кричать.

О нет, это уже чересчур. Сейчас два часа ночи. Колени у меня подгибаются.

– Простите, вы сказали «она»? – переспрашиваю я.

Видите ли, ставить уретральный катетер мужчине – уже не самая приятная работенка. Но там хотя бы легко найти отверстие: берешься за гениталии, нащупываешь кончик и готово. Женщины же устроены совсем по-другому. Во время учебы я имел удовольствие поставить пару уретральных катетеров пациентам мужского пола, но женщины неизменно возражали против юношей-практикантов. К сожалению, они не понимали, что все когда-то случается в первый раз, и если не позволить нам потренироваться в хорошей клинике под присмотром консультанта, мы будем осваивать эту процедуру сами. Среди ночи. Под бдительным оком двух враждебных медсестер.

Разворачиваюсь и иду к кровати, сопровождаемый моей неразлучной парочкой, которая держится словно конвой, ведущий приговоренного на казнь. У миссис Даути старческое слабоумие. Она поступила с непроходимостью кишечника, а теперь у нее развилась еще и почечная недостаточность. Заслышав в темноте мое приближение, она отчаянно визжит. Другие пациенты начинают ворочаться в постелях. Они еще не знают, какой их ожидает концерт…

– Держи ее ноги, или она опять тебя лягнет! – кричит «говорящая» медсестра. «Немая» подчиняется, хватая пациентку за согнутое колено и подтягивая его к груди. Я делаю очередную попытку ввести катетер. Мы бьемся с ним уже 20 минут. Я весь в смазке, сестры в смазке, даже другие пациенты уже в смазке.

– Можно мне еще тюбик геля? – спрашиваю я.

– Вы что, издеваетесь? Вы на одну пациентку извели больше смазки, чем мы тратим за неделю!

Склонившись между ног миссис Даути, я задираю голову, и на мгновение меня ослепляет свет прикроватной лампы.

– Просто дайте его сюда, – говорю, понимая, что довольно трудно выглядеть солидно со смазкой на лице. Сестра подчиняется и приносит мне непочатый тюбик. Я еще раз окидываю взглядом зону боевых действий: отверстие – вот оно. Вспоминаю занятие в университете, на котором кто-то сказал «цельтесь выше». Обычная ошибка студентов – случайно попасть катетером во влагалище, что никак не поможет отвести жидкость из мочевого пузыря. «Целься выше», – говорю я себе и проталкиваю конец катетера в розовую выпуклость прямо перед моими глазами (понимаю, что подробности не самые приятные, но только представьте, каково было мне!). Кончик проходит вперед примерно на сантиметр и снова застревает. Черт побери! Ничего не понимаю. Вот отверстие уретры, вот катетер, ну почему он не пролезает дальше? А он не пролезает. Приходится признать свое поражение.

– Мне очень жаль, миссис Даути, – говорю я, хотя она, похоже, уже заснула. – Придется обратиться за помощью.

Прохожу дорогой позора к телефону и вызываю Старую Кошелку.

– Что тебе? – спрашивает она, не тратя времени на приветствия.

Я объясняю проблему, и она, не говоря ни слова, бросает трубку. Стою возле аппарата на сестринском посту. Прошу: «Кошелка, приходи. Пожалуйста». Она появляется пару минут спустя.

– Надеюсь, тут правда что-то серьезное, – говорит она.

«И вам тоже доброе утро. Да-да, у меня все в порядке, спасибо, что спросили», – произношу одними губами, когда она проходит мимо. Я следую за ней.

– Смотрите, – гордо объявляю, показывая на уретру, – я пытался ввести катетер Фолея, но он не проходит.

Старая Кошелка берет катетер и тут же попадает внутрь.

– Но как же… но… – бормочу я.

Кошелка оборачивается ко мне; медсестры маячат у нее за спиной.

– Поздравляю, доктор Пембертон. Вы только что потратили 30 минут, пытаясь ввести катетер этой женщине в клитор.

Зажмуриваюсь от стыда.

– С учетом ваших познаний в женской анатомии мне остается только поблагодарить бога, что я не ваша любовница, – говорит она своим обычным суровым тоном, проходя мимо меня к выходу.

«Ну, я и сам благодарю бога, что вы не моя любовница», – отвечаю я мысленно, опять предпочитая оставить свое мнение при себе.

Среда, 15 октября

Прошу, прошу, пускай, наконец, медсестры перестанут говорить обо мне исключительно как о парне, который пытался воткнуть катетер пациентке в клитор. Это уже не смешно. С Джорджем Клуни в «Скорой помощи» такого бы никогда не случилось.

Четверг, 16 октября

Как было бы здорово, цари в нашем мире справедливость. Тогда болели бы только плохие люди. А хорошие жили бы долго и счастливо, не зная страданий. Однако все устроено совсем по-другому. Жизнь несправедлива и бессмысленно притворяться, что это не так. Тем не менее иногда мне ужасно хочется взбунтоваться против этой несправедливости.

Прошлой ночью в больницу поступил Майкл. Его кишечник перестал работать, потому что буквально завернулся петлей. Кроме этого, у Майкла пневмония. Ему сделали срочную операцию, чтобы распутать кишечник и перерезать спайки, из-за которых развилась непроходимость. Не исключено, что он умрет. Ему 14 лет. Естественно, возраст не имеет значения – будь вам 14 или 44, жизнь – это жизнь. Но в 14 лет вы еще ничего не могли сделать, чтобы такое заслужить.

Дело в том, что Майкл попадает к нам не в первый раз. Все в больнице его знают. Он родился с отверстием в диафрагме, мышце под легкими, которая помогает им расширяться и сужаться во время дыхания. Через это отверстие кишечник проник в грудную клетку, заняв место легких. В результате легкие не развивались, и пришлось делать операцию. При анестезии возникли осложнения, и пострадал мозг. Никто не был виноват, такое иногда случается. Теперь Майкл плохо владеет руками и ногами, его речь нарушена, и он страдает недержанием, так что вынужден носить подгузники. Кишечник так и не начал работать полноценно, он постоянно болит и из-за операций плохо усваивает питательные вещества, поэтому Майкл истощен, выглядит, как мешок с костями.

На обходе я перечитал его карту. Мать парнишки стояла возле кровати. Она выглядела перепуганной, расстроенной и беспокойной, постоянно суетилась вокруг сына, пока хирурги с ними говорили. Сам он смотрел в потолок, не интересуясь разговором. Некоторым из нас он сделал знак отойти – ему не нравилось, что вокруг толпится народ, словно на викторианской ярмарке уродцев.

Я вспомнил себя в 14 лет: неприятности в школе из-за плохого поведения, походы в боулинг и в кино, попытки проникнуть с друзьями в паб, откуда нас немедленно выгоняли. Майкл всю жизнь скитался по больницам. Мать ухаживала за ним, и он всегда осознавал, чем ей обязан и насколько унизительно такое положение. В четырнадцать хочется быть независимым, нарушать правила, ходить по краю, а вовсе не просить мать тебя вымыть, когда ты обделался, или терпеть бесконечные медицинские осмотры.

Мне стало его до ужаса жалко, ведь он не сделал ничего, чтобы такое заслужить, а я ничем не мог ему помочь. Сильнее всего мне в глаза бросилась одна деталь: над его верхней губой пробивались усики – тонкие темные волоски подростковой щетины. Ему пора было начать бриться, но кто мог его этому научить? Мать носилась с ним, как с малышом, не отдавая себе отчета в том, что он уже вырос. Это было словно финальное унижение, напоминание о том, что он полностью зависит от других и никогда не повзрослеет, не станет нормальным. Никто не виноват, но до чего несправедливо!

Пятница, 17 октября

Снова заглянул к Труди на еженедельную чашку чая.

– Ты что-то похудел, – заметила она, когда я вошел в кабинет.

Я посмотрелся в зеркало, висевшее на двери изнутри. Труди была права, я действительно отощал. В первые несколько недель я еще испытывал голод и переживал, что не могу спокойно пообедать, а ужинаю не раньше десяти вечера, слишком усталый и сонный, чтобы жевать, а уж переваривать съеденное – и подавно. Однако вскоре я привык пропускать обеды или, в лучшем случае, перекусывать на ходу, как хомяк, чем придется. Со временем первоначальный голод отступил, сменившись постоянным ощущением дискомфорта в желудке, сопровождавшим меня в рабочие часы. Собственно, я не ел нормально даже в выходные, потому что ради сна зачастую пропускал и завтрак, и обед.

– Тебе срочно нужен эклер, – сказала Труди, вытаскивая один из своей бездонной сумки.

Стоило разочек откусить, как голод тут же вернулся, и я с аппетитом доел пирожное, пока Труди, как обычно, сообщала всем, кто пытался вызвать меня по пейджеру, что я на совещании.

Суббота, 18 октября

Дежурство в выходные. Сестры, кажется, в особенно плохом настроении. Пейджер пищит не переставая. Даже пациенты какие-то злые. В пятницу вечером все доктора так торопятся сбежать домой и хотя бы на 2 дня забыть о работе, что оставляют всякие несрочные дела на тех, кто будет дежурить. Это означает неизбежную выписку кучи лекарств. В теории надо просто повторить предыдущие назначения, скопировав их на чистую страницу. К сожалению, едкие шуточки насчет почерка врачей не лишены основания – его и правда невозможно разобрать, даже если ты сам врач. Поэтому приходится тратить кучу времени на поиск в справочнике медикаментов, похожих по названию на то, что удается прочесть, и смотреть, совпадают ли дозировки. Работа для детектива, я без нее вполне бы обошелся. Недовольные медсестры громко фыркают, когда на свет извлекается медицинская библия – «Британский справочник лекарственных средств».

– Ты что, еще не закончил? – спрашивает Анита, одна из медсестер, наблюдая, как я пытаюсь расшифровать, что может означать начертанная кем-то из врачей ломаная линия. На обходе лица пациентов кажутся мне пепельно-серыми на фоне простыней. Больница и правда – весьма депрессивное местечко.

Воскресенье, 19 октября

Сегодня из приемного ко мне прислали два «аппендицита», одну «прободную язву пищевода», две «кишечных непроходимости» и «панкреатит». Старая Кошелка крикнула с другого конца коридора:

– Проверь, чтобы взяли анализ на амилазу у «панкреатита» на восьмой койке!

На мгновение я даже удивился, увидев на восьмой койке женщину средних лет, а не розовую пузырчатую поджелудочную железу.

Я даже не заметил, как люди превратились для меня в патологии, перестав быть самими собой. Эта женщина здесь, потому что у нее панкреатит. А то, что она мать троих детей, что у них есть летний домик в Котсуолдсе, что она коллекционирует старинный фарфор, а ее сестра Берил живет в Ньюпорте, – не имеет никакого значения, ведь данные факты не могут помочь при диагностике и лечении. Отчасти так получается из-за того, что врачи пребывают в постоянном стрессе. В то же время это способ дистанцироваться от страданий и страха, с которыми нам приходится сталкиваться. Иногда очень тяжело разглядеть в человеке человека, как бы тебе этого ни хотелось. Это страшно утомительно и требует времени. К тому же, в тебе самом тоже не видят человека: ты просто очередной врач, берущий у кого-то кровь.

Понедельник, 20 октября

Я проспал. Катастрофа! Поверить не могу! Конечно, никто не станет принимать в расчет, что я проработал все выходные. Вспоминаю, как проснулся в дежурке, смутно понимая, что пора вставать. Потом, 30 минут спустя после начала обхода, подхватываюсь, словно от толчка. Ищу будильник и тут чувствую, как что-то маленькое и твердое колет мне в ребра: будильник, и он выключен. Время на нем страшное: 8:32. Выскакиваю из кровати, не зная, за что хвататься. Решаю, что чистить зубы сейчас не обязательно, хватаю пейджер, кое-как одеваюсь и бегу сломя голову в отделение, расталкивая на своем пути пациентов и медсестер. Напрасно, обход уже начался без меня. Мистер Прайс и Старая Кошелка осматривают пациента; я слышу из-за шторы их голоса. Жду снаружи, трясясь от страха. Замечаю тележку с картами и беру с нее какой-то снимок: возможно, мне удастся сделать вид, не обманывая их напрямую, что я задержался в радиологии. Штора отодвигается в сторону, и парочка проходит мимо меня, не удостоив даже взглядом. Ничего необычного. Никто не говорит ни слова, обход продолжается. Либо они разозлились настолько, что видеть меня не хотят, либо просто не заметили, что меня не было.

Вторник, 21 октября

Майклу, тому юноше, прошлой ночью стало хуже, и его перевели в другую больницу. Я не знаю, что именно с ним произошло: вчера дежурила Суприя, она и сообщила мне новость этим утром. Такова профессия врача, но мне все равно трудно привыкнуть. Только что он был моим пациентом, а теперь уже нет. Вот так вот просто. Теперь он еще чей-то пациент, еще чья-то проблема. Но его история не выходит у меня из головы. Поскольку зацикливаться на пациентах непрофессионально, я никому об этом не говорю. Как не говорю о пене для бритья и одноразовом станке, которые принес ему; они, уже ненужные, лежат сейчас на дне моей сумки.

Четверг, 23 октября

Мистер Баттеруорт остается для меня загадкой: мне так и не удалось его раскусить. Часть меня хочет верить, что он стал таким, какой есть, из-за какой-то трагедии в прошлом. Следуя за ним по отделению, я прикидываю, что могло так на него повлиять. Может, мать никогда его не любила, может, любовь всей его жизни ушла от него, а может, жена сбежала с обаятельным пациентом, которого он спас от неминуемой смерти. А может, он просто такой человек – гнилое яблоко на древе медицины. Однако, хотя его навыки общения оставляют желать лучшего, как хирург он, кажется, хорош. Я, естественно, не могу судить, поскольку все мои знания о хирургии вполне уместились бы на обороте почтовой марки, и еще осталось бы, где лизнуть, чтобы прилепить ее на письмо в Главное медицинское управление. Но ему определенно нравится резать людей, так что выбор профессии был верным, иначе он давно уже прозябал бы в Бродмуре.

– Давай я тебе кое-что покажу, – ответила мне Труди сегодня, когда я попытался выведать у нее хоть какие-то сведения о личной жизни мистера Баттеруорта. – Ты когда-нибудь был у него в кабинете?

Я признался, что нет, никогда, и даже не знаю, где этот кабинет находится.

– Вот тут, – сказала она, открывая дверь слева от своего рабочего стола.

Внутри пахло мистером Баттеруортом, и настолько сильно, что я невольно обежал комнату глазами, дабы убедиться, что он не прячется где-нибудь в углу или за шкафом с документами. Все горизонтальные поверхности были завалены горами писем, бумаг и всевозможных журналов по хирургии.

– Смотри, – сказала она, указывая на полку возле стола. На ней стояла банка и фотография. Банка была из тех, что я видел в анатомическом музее медицинского факультета: в них демонстрировали зародышей или мозги.

– А что там? – спросил я, не решаясь взглянуть.

– Там, – торжествующе объявила она, – первый аппендикс, который он удалил. – А на фотографии его первая гемиколэктомия.

Я воззрился на снимок розовой кишки.

– Ужас какой, – пробормотал я.

– Да уж. А больше ты ничего не замечаешь?

Я оглядел кабинет еще раз и пожал плечами.

– Ни одной фотографии родных – жены или еще кого. Только это, – она взяла с полки банку с законсервированным аппендиксом и потрясла ею так, что содержимое за стеклом заколыхалось. – Этот парень женат на кишках. Они – его жизнь. Говорю тебе, он странный, – заявила она, подтверждая вывод, к которому я уже пришел самостоятельно.

Пятница, 24 октября

У людей, на мой взгляд, сложились неправильные представления о медицине и больницах, и все из-за отвратительных телепередач о врачах. Так что давайте-ка расставим все точки над i: я не выгляжу как Джордж Клуни, наша профессия нисколько не гламурная, и нет, мы не носимся стрелой, спасая людям жизни. Иногда я с трудом нахожу силы, чтобы просто почистить зубы.

Чего точно не покажут по телевизору, так это пациентов вроде миссис Дэвис. В основном потому, что люди не хотят видеть пациентов вроде миссис Дэвис, которая лежит в психиатрическом отделении. Не хочет ее видеть и мистер Баттеруорт. Его вызвали на осмотр: у пациентки была какая-то проблема с кишечником.

– Вечно эти полудурки, – бормочет он.

И это человек, который ходит на работу в алом галстуке-бабочке, в брюках на десять сантиметров короче, чем надо, и пахнет стоялой водой и батончиком KitKat.

– Могу поспорить, что с ней все нормально. Не пойду я ее смотреть. Ты иди и проверь, нужен ей хирург или нет, – бросает он Дэниелу.

Мистер Баттеруорт не собирается и на 10 минут покидать свое стерильное, сверкающее хирургическое отделение и топать в другой корпус, где находится психиатрия. Подозреваю, он предпочел бы запереться у себя в кабинете и придумывать шутки про абсцессы. Дэниел, озабоченный своей будущей хирургической карьерой, не пойдет никуда без мистера Баттеруорта. Поэтому прогуляться до психиатрии приказывают мне.

Миссис Дэвис сидит в своей палате, где разложены ее немногочисленные вещички. Вообще, палата выглядит голой в контрасте с хирургическим отделением: здесь нет цветов в вазах, и на тумбочках не стоят открытки с пожеланиями скорейшего выздоровления – похоже, «психам» их не отправляют. Ей за пятьдесят, она в кардигане, вышитом цветочками по одному рукаву. Она не размахивает палкой, и изо рта у нее не идет пена. Она очень рада, что я проделал такой путь, чтобы ее осмотреть, так что я присаживаюсь на стул, а она заваривает мне чай. К великому сожалению, консультант оказался абсолютно прав – никакой хирургической проблемы у миссис Дэвис нет. Запор прошел, а его причиной сочли смену лекарств. Так что я просто сижу у нее какое-то время, мы беседуем об искусстве, о фильмах и о том, что сделали бы, победив в лотерее. Она бы купила красное бальное платье и ходила по шикарным вечеринкам.

Вся мебель в палате испещрена круглыми прожженными следами от сигарет, на желтых стенах глубокие трещины. По пути в психиатрию мне пришлось обходить строящееся здание нового крыла больницы. На щитах, закрывающих стройплощадку, красовались фотографии хорошеньких детишек с оленьими глазами, и сообщалось, что в следующем году будет открыто новое педиатрическое отделение. Людям нравится думать, что их налоги тратятся на славные радующие душу вещи, например, на помощь больным деткам, и новая, клиентоориентированная, дружащая с масс-медиа система здравоохранения с радостью идет им навстречу.

Когда обновляют отделения психиатрии, их не открывают с фанфарами, не перерезают ленточки и не проводят фотосессий для прессы. Пациентов таких отделений представляют как обколотых лекарствами мрачных типов в смирительных рубашках. Их снимки на рекламных щитах точно никого не порадуют. Как сказала мне одна медсестра, когда я еще был студентом, «попробуй заняться сбором средств на лечение детей или на приют для щенков, и посмотришь, сколько монет тебе набросают. А потом попробуй просить на психиатрическую лечебницу».

Мистер Баттеруорт вот-вот начнет обход, так что мне приходится распрощаться с миссис Дэвис и идти назад, в основное здание. Хирургическое отделение кажется мне еще новее и светлее, чем всегда.

– С ней и правда все в порядке, хирург не нужен, – сообщаю мистеру Баттеруорту по возвращении.

– Кому? А, этой… Я так и знал, – бормочет он и удаляется, сопровождаемый верным Дэниелом.

Надеюсь, однажды миссис Дэвис все-таки купит себе красное бальное платье: может, хоть тогда ее заметят.

Суббота, 25 октября

Сегодня вечером мы встречаемся в пабе с друзьями-не медиками. Руби тоже собиралась пойти, но в последнюю минуту объявила, что у нее другие планы, и убежала, предоставив мне идти туда одному. Мои друзья, с которыми я учился в школе и которые не видели меня с начала работы, замолкают, увидев, как я вхожу в зал.

– Ну и видок у тебя, – хором удивляются они.

Я сижу словно в тумане, пока остальные оживленно меня расспрашивают. Они хотят слышать страшные истории, смешные эпизоды, остроумные шуточки. Я покорно подчиняюсь. Но я никогда не расскажу о настоящих ужасах, о бесконечной усталости, о страхе и неуверенности, о постоянном стрессе и об ответственности, которая неподъемным грузом каждый день ложится тебе на плечи. О том, как вся моя жизнь перевернулась с ног на голову и теперь вращается вокруг панельного здания на окраине города, где никто не знает твоего имени, но может вызвать тебя в любой момент. Где люди кричат на тебя, проклинают, плюют в лицо за то, что ты просто пытаешься им помочь, или плачут и цепляются за твой рукав, когда ты мечтаешь только скорей добраться до дома и завалиться спать. Я не собираюсь их в это посвящать. В конце концов, они мои друзья, я не могу так с ними поступить.

Воскресенье, 26 октября

Сегодня я встал поздно и побрел в комнату Руби, чтобы ее разбудить и вместе выпить чаю. Но ее там не оказалось. Постель стояла неразобранная. Странно. Попытался вызвонить ее по мобильному, но тот был отключен. После обеда она, наконец, объявилась – в той же одежде, в которой вчера ушла.

– Приветик. Где была? – поинтересовался я.

Руби посмотрела на меня с загадочным виноватым выражением, которое я в последний раз у нее видел, когда она съела последнее печенье из пачки Wagon Wheels.

– Да так, нигде, – ответила она, из чего я сделал вывод, что она определенно была где-то.

– А что это у тебя на губах? – спросил я.

– Ничего, – покраснела Руби, вывод из чего снова вытекал противоположный, – ну, помада.

– Но ты же не пользуешься помадой, – сказал я, ощущая нарастающие подозрения. – В последний раз ты накрасила губы, когда в универе хотела понравиться тому дураку, что читал у нас фармакологию.

– Ох, ради бога, ты же мой друг, а не мать! – фыркнула Руби.

Я вернулся к мытью посуды, гадая, с чего вдруг такая скрытность. Непонятно, что с ней происходит, и непонятно, хочу ли я действительно это знать.

– Пойду приму душ. Горячая вода еще осталась? – спросила Руби, поднимаясь по лестнице.

– Да, должна была остаться, – ответил я, стараясь на нее не смотреть.

Она скрылась наверху, и вскоре из ванной до меня донесся шум воды. Я же думал о том, что Труди сказала пару недель назад – о Руби и Любимчике Домохозяек. Да или нет? Вроде бы Руби достаточно себя уважает, чтобы не связаться с подобным персонажем. Я опустил руки обратно в мыльную воду и попытался представить, следы какого преступления она пытается сейчас смыть с себя под душем.

Среда, 29 октября

Он только что шлепнул ее по заду. Да-да, совершенно точно. Стою на другом конце отделения лишившись дара речи и не веря своим глазам. Это был даже не шлепок, а что-то вроде поглаживания, завершившегося легким ударом. Самое удивительное здесь даже не то, что Любимчик Домохозяек только что проделал это с Руби, а то, что она не обернулась и не врезала ему в ответ. Она просто стоит. Собственно, не просто стоит, а улыбается ему вслед, пока он фланирует дальше по коридору. Во что, черт возьми, она ввязалась?!

Пятница, 31 октября

Сегодня много выписок: отделение готовится к наплыву пациентов, которых пачками привозят в выходные. Большую часть дня оформляю рецепты для тех, кого отправляют домой. Подписать тут, подписать там – это все, на что я гожусь. Я просто ходячая, говорящая подпись. Почему бы не заказать себе факсимиле, раздать всем медсестрам и не отправиться спокойно за покупками в Habitat? В конце концов, мое физическое присутствие в отделении не требуется, я только путаюсь у всех под ногами. Однако, если меня не будет, на кого они станут орать, если что-то пойдет не так?

Ноябрь

Понедельник, 3 ноября

Поскольку ванная у нас одна на троих, по утрам из-за нее часто возникают споры, но сегодня происходит что-то новенькое. Руби сидит там уже бог знает сколько времени; я и представить не могу, что она там делает. Флора ушла на работу довольно давно, так что я спускаюсь вниз и выливаю из чайника остатки чая, который она заваривала, в кружку. Чай мутный, но я уже перестал обращать внимание на такие вещи. Когда я поднимаюсь обратно, Руби все еще в ванной.

– Чем ты там занимаешься? – спрашиваю ее. – Давай, нам надо на работу, а я еще не принимал душ.

– Минутку, – следует ответ из-за двери.

Там стоит странная тишина: ни шума воды, ни шуршания зубной щетки.

«Подозрительно, – думаю я, – Руби обычно в ванной не задерживается». Наконец, дверь открывается. Глаза мои расширяются.

– Что ты, черт побери, сделала?! – восклицаю я.

– В каком смысле? – на ходу интересуется Руби, торопясь к своей комнате.

– Со своими волосами! Что ты сделала с ними?!

– Ничего, – говорит она, усаживаясь на кровать и вытирая полотенцем ноги.

– Как это ничего? Я видел тебя вчера вечером, и волосы у тебя были рыжие. Того самого цвета, которого были всегда, с тех пор как мы познакомились, а теперь они оранжевые.

– Они не оранжевые, – возражает она, – это блонд, но оттенок получился не совсем тот, и я не хочу об этом говорить, ясно?

С этими словами она наклоняется вперед и захлопывает дверь у меня перед носом.

Вторник, 4 ноября

Если мы и дальше продолжим целыми днями носиться по больнице, причем в буквальном смысле, порой совсем без еды, то вскоре сами окажемся тут пациентами. Позавчера, во время дежурства в приемном, Руби сдала кровь, и анализы показали у нее признаки острой почечной недостаточности, всего лишь потому, что она не выпила ни капли жидкости на протяжении почти 16 часов. Обычно мы не выписываем баночку «Tango» при острой почечной недостаточности, но больше ничего не нашлось, так что, раз Руби пока жива-здорова, средство очевидно сработало.

Сегодня на утреннем обходе я заметил, что Суприя потихоньку пьет что-то из картонной коробочки. Позднее в отделении, когда она проверяла результаты анализов, я снова обратил внимание на картонку в ее руке. «Как, черт возьми, она находит время ходить к торговому автомату в другом корпусе?» – подумал я. В полдень, увидев ее уже с третьей картонкой, я решился спросить напрямую. Суприя немного растерялась.

– Ну, понимаешь, – неохотно начала она, – я их беру в отделении.

Я посмотрел на нее с подозрением.

– В отделении? Где это?

Она отвела меня к холодильнику в одном из кабинетов.

– Тут, – сообщила Суприя, указывая на полки, забитые упаковками.

Я взял одну.

– Это для людей, умирающих от рака, – рассмеялся я. – Тебе нельзя их пить. Они вроде коктейля для поддержания сил. Как еда, только в жидком виде.

– Да, знаю. Я в последнее время потеряла столько, что могу одеваться в детском отделе, – ответила она, отнимая у меня картонку и протыкая верхушку соломинкой.

Потом втянула жидкость из нее с такой силой, что щеки запали.

– Видишь ли, немного похудеть – это одно, но мне уже не до шуток.

Она задрала свитер и продемонстрировала брюки, затянутые ремнем.

– До начала работы они сидели впритык. А теперь сваливаются на ходу.

Она отпила еще.

– Пару дней назад мне стало плохо, и одна из диетологов дала мне коктейль. Сказала, я могу их брать отсюда, если не будет времени поесть, иначе стану падать в обмороки.

В животе у меня заурчало.

– А они вкусные? – вроде как вскользь поинтересовался я.

– Если обещаешь никому не рассказывать, уступлю тебе пару клубничных, – ответила она.

Пятница, 7 ноября

Медицина должна стоять на переднем крае науки: ее задача спасать людей, улучшать качество жизни и продлевать ее. Именно этому учат в медицинских колледжах, и по этой причине я решил стать врачом. Я изучал причудливые и редкие заболевания, встречающиеся у горстки людей, но что касается смерти, – нашей главнейшей проблемы, – то о ней нам не говорили ни слова. Собственно, я даже не знаю, как правильно сказать, что человек действительно умер (это сложней, чем вы думаете).

В первую неделю на работе я столкнулся с немалыми трудностями именно по этой причине, ведь мне постоянно приходилось признавать кого-нибудь мертвым. Ситуацию осложняло еще и то, что умирающие очень похожи на мертвых: собственно, сам момент ухода установить бывает проблематично. Вместо того, чтобы «признать» человека мертвым (звучит чересчур официально, вы не находите?), я предпочитаю «предположить», что пациент умер, ненадолго выйти и потом вернуться. Если началось трупное окоченение, мой диагноз, судя по всему, был верен. Кроме того, так получается немного подстраховаться: если повезет, другой врач может признать факт смерти до твоего возвращения. Или медсестры зайдут привести тело в порядок и сменить простыни, ну и заодно посмотрят, не проявит ли покойный признаков жизни.

Поскольку мы никогда не задумываемся о том, что будет, если лечение не поможет и пациент умрет, то, столкнувшись со смертью, испытываем некоторый шок. Но, хотя иметь дело с мертвыми и неприятно, нет ничего тяжелей, чем присутствовать при чьей-то смерти. Нас ведь не учат, что в такой момент говорить, а что нет. Разговоров о смерти избегают не только в медицинских колледжах, но и в больницах тоже. Умирающие для врачей что-то вроде досадной помехи – напоминание о том, что ты не справился со своей работой, хотя вообще-то смерть является неизбежным следствием жизни. По этой причине врачи бегают от умирающих, как от чумы. Они берут анализы и делают обследования, накачивают пациентов лекарствами, всячески изворачиваются в разговорах с ними, пока, в конце концов, не передоверяют, констатируя свое бессилие, команде паллиативного ухода. Печально, что медицина, испокон веков сражающаяся со смертью, до сих пор не может как-то наладить отношения с ней. Однако интернам встречи со смертью не избежать, и когда сестра вызывает меня к миссис Баллен, мне приходится идти.

Миссис Баллен умирает. Вот уже 10 лет она борется с раком, но теперь он распространился практически по всему организму. У нее нет семьи, хотя с утра ее навещал кто-то из соседей. За последние пару часов ей стало заметно хуже.

– Ей недолго осталось, – сообщает медсестра, когда я вхожу в отделение.

Я ничего не могу для нее сделать и не очень доволен тем, что сестра вызвала меня. Все, что медицина могла ей предложить, уже испытано, и вот она умирает.

– Она хотела тебя видеть, – объясняет сестра, – думаю, она понимает, что это конец, и хочет, чтобы ты был рядом.

Это плохая новость. Я не знаю, что говорить умирающим. Я совершенно уверен, что разговоры с пациентами на смертном одре не упоминались в моей должностной инструкции.

– А нельзя позвать к ней священника или еще кого? – умоляюще спрашиваю я.

– Давай-ка, Макс, иди, – твердо говорит медсестра.

Я неохотно захожу в бокс, куда ее перевели. Не представляю, что буду сейчас говорить. Шторы задернуты, в воздухе витает странноватый мускусный запах, который, по словам медсестер, тоже является признаком приближающейся смерти. Пару секунд стою на месте, борясь с желанием сбежать, но тут миссис Баллен открывает глаза и подзывает меня к себе.

– Спасибо за все, что вы для меня сделали, доктор. И за то, что были так добры, – шепчет она сквозь кислородную маску.

Мне-то кажется, что я ничего для нее не сделал.

Я спрашиваю, не нужно ли ей что-нибудь, и она в ответ качает головой, но пододвигает свою руку к моей. Я сижу возле нее, кажется, лет сто, и держу ее за руку, пока не замечаю, что миссис Баллен больше не дышит. Остаюсь еще ненадолго и в эти минуты понимаю, что быть врачом значит не только выполнять всякие процедуры, спасая чью-то жизнь. Гораздо важнее лекарств, операций и обследований для миссис Баллен было то, что кто-то держал ее за руку, когда она умирала.

Тихонько прикрываю за собой дверь и возвращаюсь на пост.

– Молодец, – говорит медсестра, которая идет на перерыв.

Мы вместе отправляемся в буфет выпить чаю.

Хотя врачу полагается уметь дистанцироваться от пациентов, иногда это бывает трудно, особенно когда присутствуешь при последних мгновениях их жизни. К счастью, до нашего возвращения в отделение, другой врач успевает признать миссис Баллен мертвой.

Суббота, 8 ноября

Дежурю все выходные. Осматривал очаровательную даму, миссис Кирш, которую доставили с аппендицитом. Она мне улыбнулась и извинилась за беспокойство. И на весь остаток дня – пока договаривался об операции, назначал ей анализы крови и рентген, пока осматривал других пациентов, дожидавшихся в отделении скорой помощи, – я забыл, что сегодня суббота, что этой ночью мне точно не удастся поспать, что я пропускаю вечеринку в честь дня рождения близкого друга.

– Что это ты все время улыбаешься? – спрашивает одна из сестер, когда я прохожу мимо нее, собираясь выписать несколько рецептов.

Я призадумался.

– Даже не знаю. Просто так.

И лишь позже понимаю, что у миссис Кирш оказался не только аппендицит, но еще и редкое для наших ворчливых пациентов и, похоже, заразное хорошее настроение, которое я благополучно и подцепил.

Воскресенье, 9 ноября

Дежурка – место, где постоянно царит хаос. Там бросают свои вещички те, для кого она временно становится домом. Туда ты скрываешься, когда надо прийти в себя. Там пытаешься вздремнуть во время дежурства. Там сидишь между вызовами и напряженно размышляешь, или потихоньку спрашиваешь совета у врачей других специальностей, дописываешь письма или ненадолго отвлекаешься, сидя перед телевизором. Там всегда есть хлеб для тостов и чайник вечно кипит. Кто-то непременно висит на телефоне, перезванивая в отделение или ссорясь с секретариатом.

Время от времени из угла доносятся обрывки разговоров по мобильному, раздраженный свистящий шепот, свидетельство того, что чьи-то отношения не выдерживают перегруза на работе: «Я думала, твоя мать сегодня заберет его из сада»; «Нечего на меня кричать, ты знала, что у меня в эти выходные дежурство»; «Я же сказал, что буду, ОК? Обещаю сегодня уйти пораньше». В непрерывном фоновом шуме кто-то входит и выходит, раздаются сигналы пейджеров, и все, едва заслышав знакомый писк, бросаются проверять, не их ли вызывают, а поняв, что пока могут расслабиться, продолжают то, чем занимались, в то время как «счастливчик» берется за телефонную трубку. Повсюду остатки брошенных перекусов: кружки с холодным чаем, в котором еще плавает пакетик, недоеденные пиццы, картонные коробочки с остывшей китайской едой, с которых даже не сняли крышки – их донышко предательски сочится жиром, оставляя на столе масляные круги.

В выходные все по-другому. Врачей в больнице меньше, и они все время заняты в основных отделениях или в скоропомощном. Опустевшая дежурка нагоняет меланхолию, что для нее, вообще-то, нехарактерно.

Этой ночью мне удалось вздремнуть лишь пару часов. В отделении скорой помощи был большой наплыв. Старая Кошелка до сих пор на операции, которую начала в пять утра. Вызвали даже мистера Прайса: из-за прободения язвы кишечника пациент мог вот-вот умереть. С другого конца коридора я наблюдал за тем, как Старая Кошелка объясняла ему, что сейчас с ним будут делать. Он подписал согласие, и его повезли в операционную. Хирургам в больнице приходится нелегко – каждый день от них зависят человеческие жизни. Я же отвечаю только за то, чтобы вовремя приносить рентгеновские снимки и ровно катить тележку с картами на обходе.

Я посидел в дежурке, посмотрел телевизор и уже собирался отправиться в отделение и проводить обход в одиночку. Но тут услышал, как распахивается входная дверь и кто-то насвистывает в холле. Потом со скрипом приоткрылась и дверь дежурки: на пороге стоял старик лет восьмидесяти. Улыбаясь, он вошел и начал поднимать пустые пакеты и коробочки, разбросанные по полу. Я потряс головой, чтобы убедиться, что не сплю. Кто он такой – пациент?

Он вышел на пару минут, а потом вернулся с кружкой чая, которую поставил на стол передо мной.

– Пожалуйста, доктор, – сказал старик. – И извините, что вас побеспокоил. Вы же пьете без сахара, правильно?

Он снова взялся за уборку, пока я, остолбенев, молча таращился на него.

– Я вам не мешаю, доктор? – спросил он еще через какое-то время.

– Да нет… хм… позвольте, я вам помогу, – сказал я, внезапно осознав, что сижу, задрав ноги на стол, и прихлебываю чай, пока старик, которому больше, чем моему деду, на четвереньках ползает по полу передо мной, подбирая мусор. – Ну что вы, не надо, – запротестовал я, отнимая у него черный мусорный мешок.

– О, я не против, я всегда тут прибираю. Кстати, доктор, я принес воскресные газеты, хотите почитать?

Слово «доктор» он произносил по-особенному – со старомодной почтительностью, – в отличие от обычных пациентов, которые бесцеремонно тебя окликают, когда проходишь мимо них по приемному или когда чем-нибудь возмущаются и рвутся тебя обругать. В его устах «доктор» звучало как «сэр» или «милорд», или еще какой-то почетный титул. Я чувствовал себя страшно неловко.

– Пожалуйста, зовите меня Макс, – сказал я, протягивая ему руку.

– Очень приятно, доктор! А я – Морис.

Мы обменялись рукопожатием. И прежде чем я успел поинтересоваться, кто он все-таки такой и что делает здесь в восемь утра в воскресенье, у меня затрезвонил пейджер, и я побежал в отделение, оставив недопитый чай на столе.

Понедельник, 10 ноября

Свои вечера, точнее то, что от них остается, мы с Руби и Флорой частенько проводим, сидя за столом на кухне. Единственная утешительная новость за последнее время – то, что Руби заново перекрасила волосы и действительно стала блондинкой. Уж не знаю, чего она возится с ними, когда у нее есть куда более важные дела. Кажется, все свое свободное время мы вот так и сидим дома. У нас нет сил куда-нибудь выбираться, да и к тому моменту, когда мы освобождаемся, все уже закрыто. Порой бывает слишком поздно даже чтобы заказать доставку еды, поэтому приходится выживать на ассортименте круглосуточных заправок (вы удивитесь, какой роскошный ужин можно приготовить из плавленых сырков и быстрой лапши). Самое странное, что, несмотря на полное измождение, нам не хочется ложиться спать. Мы сидим, пьем чай и глядим в пространство в дружественном молчании. Бессмысленно расспрашивать, как у остальных прошел день: мы и так знаем ответ, потому что работа у нас одна. Это странное ощущение, когда устал до такой степени, что не можешь пойти и лечь. Кроме того, мы знаем, что стоит сдаться и завалиться в кровать, как в следующий момент уже надо будет вставать и снова идти на работу.

Вторник, 11 ноября

Тайна личности Мориса, ангела-хранителя нашей дежурки, раскрыта. Максина просветила меня, пока мы с ней искали потерянные снимки у доктора Палаши за батареей.

– О, это грустная история, – сказала она, орудуя вешалкой для одежды, которую держит специально для этих целей.

– Его жена умерла, кажется, лет десять назад, в восьмом отделении. По-моему, от рака. Он очень ее любил. А после ее смерти стал приходить в дежурку, убирать там и приносить газеты. Каждое утро. Представляешь, даже в Рождество. Говорит, это его способ отблагодарить всех за то, что врачи для нее сделали.

– Мелкий ублюдок! – воскликнула она, отвлекшись от Мориса и вытащив из-за батареи перегнутый и запылившийся конверт с потерянным снимком. – Так и знала, что он тут! Ну погодите у меня, доктор Палаши!

Дальше Максина добавила свою обычную присказку о том, что собирается с ним сделать: что-то про смазку и следующий снимок.

Четверг, 13 ноября

– Ты слепой? – спрашивает Труди, разливая чай.

– Нет, – слегка оскорбившись, отвечаю я.

– Весь госпиталь уже в курсе, – многозначительно замечает она, протягивая мне чашку.

Труди, хоть и сидит безвылазно у себя в кабинете, обладает уникальной способностью собирать сплетни обо всем персонале больницы. Хотя нет, не будем ее недооценивать: обо всей системе здравоохранения в стране.

– У них роман, – следует уверенное заявление, – в прошлые выходные они ужинали вместе.

– С кем? – недоумеваю я. И тут же сам догадываюсь – с Любимчиком. – Это точно? – переспрашиваю ее.

– А с чего бы ей тогда перекрашивать волосы? – вопрошает Труди.

Пожимаю плечами.

– Ох Макс, ради бога! Все знают, что он предпочитает блондинок.

У меня срабатывает пейджер.

– Надо идти, – говорю я ей.

– Но ты же только что пришел, еще не выпил чаю, и я, – добавляет она вкрадчиво, – припасла для тебя фруктовый кекс…

– Честное слово, не могу. Надо закончить кое-какую работу. Сегодня просто куча дел, – поспешно объясняю я и выскакиваю из кабинета.

Не понимаю, что должно было приключиться с Руби, чтобы она связалась с таким противным скользким типом.

Пятница, 14 ноября

Сегодня мы с Руби так и не поговорили. После вчерашнего открытия даже не знаю, что я должен делать. Начать отговаривать? Убеждать, что он нехороший человек и весь госпиталь в курсе их отношений? Или молчать и не лезть, куда не просят?

Избегать встречи с Руби легко: каждый из нас весь день ходит за своим консультантом. После обеда мы случайно пересекаемся в отделении радиологии, но я делаю вид, что ее не заметил, пока она не подходит сама.

– Только что добилась у доктора Палаши срочной компьютерной томографии брюшной полости, – хвастается она.

– Поверить не могу, что он согласился ее сделать в пятницу вечером, под конец рабочего дня. Пришлось в буквальном смысле его умолять, но, в конце концов, он все-таки сдался. По-моему, в душе он добряк, – болтает она, поигрывая прядью волос.

– Почему ты перекрасилась в блондинку, Руби? – вроде как невзначай интересуюсь я.

– Да просто так. Захотелось что-нибудь поменять, – следует ответ.

Понедельник, 17 ноября

В медицине, если говорить просто, существует 3 подхода к лечению заболеваний: хирургия, терапия и «подождать и посмотреть». У интернов есть еще четвертый – спрятаться в туалете, но сестры быстро про него узнают. Выжидательный подход не слишком популярен у пациентов. Однако зачастую он оказывается лучшим: наш организм так восхитительно устроен, что с большинством проблем способен справляться сам, при минимальном содействии со стороны врачей. Тем не менее пациенты считают, что раз уж они попросили соседей присмотреть за их собакой, то должны непременно полечиться.

Хирурги убеждены, что любую болезнь можно вылечить операцией, и насмехаются над слабаками-терапевтами, которые предпочитают таблетки. Но это не означает, что хирурги не извлекают преимуществ из «темной стороны» фармакологии. К примеру, мистер Баттеруорт всегда готов назначить пациенту последнюю новинку, которую, по странному совпадению, обычно выпускает фармацевтическая компания, накормившая нас ланчем на еженедельном хирургическом собрании. За пару пакетиков чипсов и коробку пончиков ее представитель покупает внимание всех хирургов больницы минут на десять, за которые и рекламирует новый продукт. Он раздаривает бесплатные кружки, ежедневники, календари и блокноты. И хирурги, вместо того, чтобы презрительно раскритиковать продавца, как они поступают с любым, кто пытается что-то им сказать, спокойно посиживают за столом и кивают головами. Попробуй кто-нибудь другой заявить, что их знания устарели, – они съедят его живьем. Почему эти люди готовы слушать незнакомцев с дипломом по маркетингу за сэндвичи с курицей и майонезом – выше моего понимания.

На самом деле бесплатных ланчей не бывает. На сегодняшнем собрании нам четверть часа промывал мозги своей хитроумно искаженной статистикой и приукрашенными данными очередной торговый представитель с белоснежной улыбкой, фальшивым загаром и зализанными волосами. Новое лекарство, которое он расхваливал, стоит вдвое дороже нынешнего аналога, причем преимущества его, если копнуть поглубже, даже не доказаны. И не подозрительно ли, что это новехонькое средство должно выйти на рынок ровно в тот момент, когда истекает патент компании на ее предыдущий супер хит? Проблема в том, что под видом научных данных нам пытаются всучить просто рекламные материалы. Ведь исследования, на которых эти данные базируются, финансирует сам производитель, так что вряд ли они объективны.

Вы можете подумать, что профессионалы, посвятившие свою жизнь медицине, должны быть более разборчивыми, но фармацевтические компании оплачивают моему консультанту и некоторым другим хирургам еще и походы в дорогие рестораны, где развлекаются мелкие знаменитости, и это, конечно, тоже неспроста. Странно, если вам так нравится получать все бесплатно, почему было не податься на работу в пиар, а не в здравоохранение? Сам я предпочитаю обходиться без дармовых сэндвичей.

И это те же врачи, что смеялись над мисс Миллер! Она поступила к нам пару дней назад с болями в животе, и вместо операции было решено подождать и посмотреть, не пройдет ли боль сама – как в результате и получилось.

– Я считаю, это благодаря моему новому гомеопату, – сказала мисс Миллер на обходе, когда ей объявили о выписке.

Дэниел подавил смешок, но мистер Баттеруорт, конечно, не стал сдерживаться и громко фыркнул ей в лицо.

– Он говорит, это все из-за пшеницы, которую теперь едят в очень больших количествах, – торопливо принялась объяснять она. – Наш организм к этому не приспособлен. К нему обращается множество пациентов с той же проблемой, что и у меня. Но он мне назначил новую пищевую добавку, которую я принимала с тех пор, как оказалась у вас, и она сотворила чудо!

По мнению мисс Миллер, она поступила в госпиталь с болями в животе, мы ей ничем не помогли, но она начала принимать свое гомеопатическое средство и поправилась. Кто я такой, чтобы говорить, что гомеопатия тут не при чем? Но мистер Баттеруорт высказался в своем духе:

– Все это полная чепуха. Такие вещи проходят сами по себе, надо только выждать. Гомеопатия! Да нет никаких доказательств, что она вообще помогает!

Дэниел согласно кивает, и оба они уходят, дружно тряся головами.

– А по-моему, помогает, – говорит мисс Миллер, когда мы остаемся одни.

– Ну, если вам стало лучше, продолжайте принимать ваше средство, – отвечаю я и бегу их догонять.

Я успеваю только записать назначения для следующего пациента: мистер Баттеруорт, вполне предсказуемо, выписывает ему новое лекарство, о котором нам толковали за ланчем, причем доказательства эффективности теперь его нисколько не беспокоят.

Мне очень хочется верить, что я не попадусь на удочку маркетинга и буду выписывать лекарства осмысленно, а не потому, что кто-то угостил меня обедом. И не продамся глобальной корпорации за бесплатный поход в ресторан, где бывает Дэйл Уинтон. Но я еще только интерн, так что поживем – увидим.

Среда, 19 ноября

Из коридора я слышу голос Руби и понимаю – что-то случилось.

– На помощь! Скорее! Пожалуйста!

Не сразу распознав в нем панику, я пару мгновений никак не реагирую. Дверь в палату открыта, внутри суетятся медсестры, кто-то еще стонет и рыдает.

– Выгоните всех отсюда и позовите кого-нибудь, чтобы мне помог, – доносится до меня возглас Руби.

Бегом бросаюсь к палате и сталкиваюсь с ней в дверях. Руби, ничего не говоря, хватает меня за руку.

Спрашиваю в недоумении:

– Что? Что случилось?

– У нее сердце остановилось, – кричит она, – не могу поставить капельницу, помоги!

Она сует мне какие-то инструменты, и мы оба кидаемся к одной из кроватей. Шторы наполовину раздернуты и вокруг толпится не меньше дюжины родственников, производя страшнейший шум. Сердце колотится у меня в глотке.

– Пожалуйста, доктор, сделайте что-нибудь, – восклицает один из родных, дергая меня за рукав и заглядывая в глаза. Лицо у него мокрое от слез.

– Только что она спокойно сидела в кровати, а теперь ничего не говорит.

На постели, без сознания, лежит крошечная хрупкая пожилая дама.

– Пульса нет! – кричит Руби. Она скорчилась возле старушки, пытаясь попасть в вену иглой.

– Миссис Сингх, миссис Сингх, вы меня слышите?! – громко спрашивает она.

Никакого ответа. Я, словно соляной столб, стою без движения. Руби бросает на меня умоляющий взгляд, я подхожу и проверяю пульс у миссис Сингх на шее. Ничего.

Входит медсестра, катя реанимационную тележку, за ней врывается еще кто-то из родных миссис Сингх и ударяется в слезы при виде нее.

– Уберите их отсюда, вызовите реанимационную бригаду, – молит Руби.

Проверяю дыхательные пути, потом ищу признаки дыхания. Их нет. Забираюсь на кровать и оседлываю грудную клетку миссис Сингх. Кладу ладони на грудину и нажимаю. Хруст. Снова нажимаю. Хруст.

Каждым нажатием я ломаю ей ребро. Мне самому страшно, но я точно знаю, что без этого она умрет. Руби удается попасть иглой ей в вену, хотя и забрызгавшись кровью. Снова появляется медсестра, закрепляет на груди миссис Сингх присоски кардиографа, а Руби надевает ей маску и начинает качать кислородный баллон, подавая воздух в легкие. Я вижу, как грудь старушки поднимается и опадает, когда Руби сжимает его. К этому моменту все ребра уже сломаны, и хруста больше не слышно. Я продолжаю жать на грудину, различая лишь звук собственного сердца, отдающийся в ушах, и шум из-за штор, где рыдают родные пациентки, пока медсестра пытается их увести.

Я все жму и жму, не обращая внимания на пот, стекающий по лицу. Такое ощущение, будто я пытаюсь ее задушить. На секунду мы прерываемся. Включается сердечный монитор. Активность сердца отсутствует, а это значит, что мы не сможем его запустить без помощи электрошока.

– Асистолия! – кричит Руби, – вводите адреналин!

Показания монитора не меняются, поэтому мы продолжаем. Медсестра прибегает сказать, что реанимационная бригада (группа врачей, занимающихся подобными ситуациями) в соседнем корпусе занята другим пациентом с остановкой сердца. У меня начинается паника. Что нам теперь делать? Руби смотрит мне в глаза.

– Все в порядке, Макс, мы справимся. У тебя отлично получается. Продолжай!

Мы трудимся в четыре руки еще 10 минут, пока не прибегает запыхавшийся анестезиолог.

– Вас только двое? – спрашивает он, подбегая к кровати. – Не останавливайтесь!

Скомандовав так, анестезиолог начинает вводить еще лекарства. По-прежнему ничего. Появляются остальные доктора из реанимационной бригады. Проходит еще 5 минут, и анестезиолог отступает в сторону.

– Думаю, продолжать не имеет смысла. Возражений нет?

Мы с Руби глядим друг на друга и останавливаемся. Отходим от кровати и идем мимо семьи миссис Сингх, низко склонив головы, пока анестезиолог сообщает им, что она умерла.

После работы мы решаем пойти выпить. Молча сидим в баре. Все случилось так внезапно: спешка, приток адреналина, а теперь неизбежный спад. Я могу вспомнить каждое мгновение словно в замедленной съемке. Мы все делали правильно. Использовали все средства, какие могли. Однако это почему-то не утешает. Хруст ее ребер до сих пор отдается у меня в ушах. Ладони ощущают грудину, на которую я давил, понимая, что так надо, иначе она умрет. Но она все равно умерла. Пока мы сидим здесь, дома рыдает ее семья. В этой ситуации не было ничего захватывающего, ничего героического. Как жестоко, как непоправимо! Мы с Руби молчим, оба зная, что думает другой. Нам хочется плакать, но мы понимаем, что это глупо: то, что случилось сегодня, произойдет еще не раз, мы увидим вещи еще хуже и ситуации еще тяжелей. Прикончив свои бокалы, мы под руку в полной тишине идем домой.

Четверг, 20 ноября

Сегодня Льюис вышел с нами покурить за корпус радиологии.

– Но ты ведь не куришь, – сказала Руби, наблюдая, как он откашливается и отплевывается, затянувшись сигаретой, которую у нее стрельнул.

– Ну да, но в больнице это единственное занятие, не подразумевающее контакта с чужими телесными жидкостями, – говорит он, выдыхая струйку дыма и снова заходясь кашлем.

Следующим к нам присоединяется доктор Палаши – просто поболтать. Как ни странно, он ведет себя вполне дружелюбно, даже душевно. Возможно, это из-за Льюиса, рядом с которым все люди проявляют свою лучшую сторону, а может, мы, наконец, перестали выглядеть новичками, что всегда так раздражает настоящих докторов.

Пятница, 21 ноября

Черт. Черт. Черт. День рождения сестры. Вчера. Сегодня утром, вспомнив об этом, я сделал себе мысленную зарубку: постараться в течение дня ей позвонить, извиниться и, пускай с опозданием, но поздравить. Домой я явился почти в полночь и совершенно без сил. Лежа в постели и прокручивая в голове прошедший день, понял, что так и не позвонил. Черт.

– Да-да, привет, какого черта ты мне звонишь в такое время? – хриплым голосом спросила она, когда взяла трубку.

– Я пропустил твой день рождения и хотел извиниться. Как вы повеселились? Прости еще раз, – сказал я максимально виноватым тоном, который неплохо натренировал с тех пор, как начал работать врачом…

Большинство вещей, за которые приходится извиняться, будучи доктором, случается отнюдь не по твоей вине.

– Мне очень жаль, но это рак, – как будто я имею к этому отношение.

Добавьте сюда бесконечные извинения перед всеми старшими по должности, вне зависимости от ситуации. Если требуется просить прощения, делать это будет интерн, даже если он вообще не при чем.

– О, мистер Баттеруорт, мне очень жаль, что вы случайно прорезали пациенту насквозь прямую кишку, хотя меня в тот момент даже не было в операционной.

Ты извиняешься перед сестрами, санитарами, секретарями, перед всеми за всех докторов, которые позволили себе какую-нибудь грубость.

Но на этот раз мне действительно было жаль. Жаль, что я пропустил день рождения сестры.

– Так какого черта ты мне звонишь среди ночи? – повторила она. – Мне на работу вставать через 4 часа.

Я посмотрел на свой будильник. Наверное, я ненадолго отключился, потому что он показывал три утра.

– Господи, прости, пожалуйста!

Сестра вешает трубку.

– Прости, – повторяю еще раз и проваливаюсь в сон.

Понедельник, 24 ноября

Подозрительное веселье во время обхода. В какой-то момент Старая Кошелка вроде бы даже улыбнулась, но Суприя сказала, что это все ветер.

Потом в дежурке я встретил Руби. До этого она целый час подписывала сертификаты на кремацию. Ура! Руби широко улыбается.

– Думаю, хватит на новый велосипед, – говорит она.

Одно из преимуществ должности интерна – так называемые «праховые», о которых я никогда не слышал до того, как начал работать. Врач выдает свидетельство о смерти, которое является официальным документом, указывающим, где и как человек скончался. Его нужно получать в обязательном порядке. И, раз это требование государства, то врачу не платят за его выдачу. Однако если тело собираются кремировать, врач должен выдать тем, кто будет заниматься кремацией, еще один документ, подтверждающий, что тело прошло освидетельствование и смерть наступила от естественных причин. И вот за это врач получает с похоронной компании небольшую плату, около 50 фунтов – не бог весть что, но они всегда не лишние. Особенно если учесть, что сертификатов на кремацию мы выдаем немало.

Конечно, виллу в Марбелье на «праховые» не купишь, но можно сходить в хороший ресторан или выбрать себе симпатичный костюм. По этой причине появление священника для последнего прощания – это плохая новость (для нас, не для усопшего, которому он сулит вечную жизнь), потому что большинство католиков выбирают не кремацию, а похороны. Но все равно остаются еще атеисты и протестанты. Конечно, немного странновато зарабатывать на том, что кто-то умер, но опять же – похоронные компании прекрасно делают деньги на смерти.

Сертификаты выписываются в кабинете с табличкой «Дела пациентов». Обычно поход в «Дела пациентов» считается радостным событием, поскольку означает пополнение карманных денег. Однако тут есть и печальная сторона. Перед тобой словно заново предстают люди, только что умершие на твоих глазах; их имена, аккуратно отпечатанные на гербовой бумаге, кажутся до странности оторванными от того, какими ты их знал. Вспоминаются те, кто тебе искренне нравился, с кем ты общался порой по несколько недель, с кем у тебя сложились человеческие отношения. Есть и такие имена, которых ты не знаешь, – эти поступили в больницу и умерли, не успев оставить о себе воспоминаний.

В любом случае это странное завершение рабочих отношений с человеком – осмотреть тело в морге, а потом в кабинете подписать бумагу.

– Я сегодня подписала сертификат миссис Сингх, – сказала вдруг Руби.

Я грустно улыбнулся, понимая, насколько глубоко та смерть сказалась на нас обоих.

– Половина денег причитается тебе, – тихо добавила она, – ты мне очень тогда помог.

Слова были неловкие, и она сама заметно стеснялась, произнося их. Но оба мы знали, что она имела в виду и что пыталась сказать. Спасибо.

Среда, 26 ноября

Бедная миссис Стоффелс, думаю я, видя, как напряженно она на меня смотрит, откинувшись на подушки и пытаясь говорить спокойно. Перепуганные глаза раскрыты так широко, что походят на блюдца с молоком, нависшие над щеками. Ее только что привезли из приемного отделения. Она едва дышит. Трясущимися руками тянется к кувшину с водой; я наливаю воду в стакан и подаю ей.

Пару лет назад у нее нашли рак груди. После операции и лучевой терапии рак ушел, и до прошлого года она чувствовала себя прекрасно. Потом вдруг начались проблемы с дыханием. Она обратилась к терапевту, тот направил ее в госпиталь, там делали снимки, анализы, кололи и тыкали, а потом послали опять к мистеру Прайсу, оперировавшему ей грудь в первый раз. Она рассказывает, как весной, ранним солнечным утром, узнала, что рак вернулся назад. Но теперь он сильно распространился. Захватил печень и легкие. Все лето она проходила химиотерапию, но рак продолжал свое движение по организму.

– Оказалось, что уже слишком поздно, – говорит она, – врачи ничем не могут помочь, только контролируют боль.

Рак пророс в пищевод и теперь затрудняет глотание. Мистер Прайс решил положить ее в больницу, чтобы удалить часть опухоли и поставить стент (небольшую пластиковую трубку) для обеспечения проходимости пищевода.

– Отчаянные времена – отчаянные меры, – говорит она, криво улыбаясь.

«Отчаянные – думаю я, – самое подходящее слово. Вот что плещется в ее огромных глазах – отчаяние, и только оно».

Четверг, 27 ноября

Можете мне поверить, нет ничего отвратительней, и одновременно ничего приятней, чем вскрывать нарыв. Мистер Фишер поступил к нам в страшных мучениях: в подмышечной впадине у него вспух большущий, горячий, красный бугор.

– Я умираю, доктор! По-моему, я прямо сейчас умру!

Молодые мужчины страшно пугаются от любого недомогания; они готовы «прямо сейчас умереть» от малейшей хвори. Осмотрев его вместе со Старой Кошелкой, я пытаюсь найти окошко в плотном графике наших операционных. Однако на сегодня все занято. Сообщаю Старой Кошелке, уже готовясь как-то обороняться на случай, если она обвинит в этом меня.

– Ты можешь вскрыть его здесь, – говорит она, не поднимая головы от бумаг, которые заполняет на столе в отделении скорой помощи.

– Простите, вы сказали «ты»? – переспрашиваю я, полагая, что ослышался.

Она смотрит на меня.

– Да, ты.

Сглатываю комок.

– Ладно. Но я никогда этого раньше не делал, – говорю ей, начиная паниковать.

Ощущение ужаса, к которому я тут успел привыкнуть, захлестывает меня словно цунами.

– Ничего, я за тобой присмотрю, – отвечает она.

Хм, сегодня что, кто-то наглотался таблеток доброты? – думаю я, глядя, как она откладывает бумаги в сторону и собирает инструменты, которые могут мне понадобиться. Такого я точно не ожидал.

– Ты у нас уже какое-то время, пора получить и кое-какие практические навыки в хирургии.

И тут она улыбается. Улыбается. Она. Я хватаюсь рукой за стоящий рядом сердечный монитор, на случай, если соберусь рухнуть в обморок от потрясения. И все следующие пятнадцать минут она стоит рядом, деликатно мною руководя и направляя, пока я делаю надрез и выдавливаю из нарыва тошнотворное творожистое содержимое. Похоже на то, как выжимаешь пасту из тюбика, только очень мерзко. Но в то же время невыразимо приятно. Типа как давить прыщ, только в гигантском масштабе.

После чая с печеньем мужчина отправляется домой, поблагодарив меня перед уходом. Удивительно! Случаются моменты, когда я прямо-таки люблю свою работу. И даже моменты, когда я люблю Старую Кошелку. Снова хватаюсь за ближайший сердечный монитор. Давай-ка полегче, это уже перебор.

Пятница, 28 ноября

Сегодня миссис Стоффелс умерла. Я был в другом отделении, разбирался с орущим от боли в животе шестилеткой. Медсестра сообщила мне о ее смерти по пейджеру. Я собирался заглянуть к ней сам, потому что на обходе стало ясно, что долго ей не протянуть. И опоздал. Сестры позвонили ее мужу, чтобы его предупредить, но он застрял в пробке и приехал, когда она уже скончалась. Слишком поздно, чтобы спасти ее от рака, и слишком поздно, чтобы попрощаться. Два самых грустных слова в любом языке: СЛИШКОМ ПОЗДНО.

Суббота, 29 ноября

Должен сделать признание: я немодный. И я сейчас не имею в виду фиолетовую рубашку в «огурцы», которую купил в момент помешательства на летней распродаже. Я понимаю, что это был faux pas (фр. «неверный шаг» – Прим. пер.), не говоря уже о галстуке в тон. Нет, это признание куда более шокирующее, особенно с учетом моего возраста и в целом либеральных взглядов на жизнь. Я говорю о наркотиках.

Обычно любые признания относительно наркотиков подразумевают присутствие полицейских и уже надетые наручники. Но мое – другого рода: я ненавижу любые наркотики и не собираюсь тратить время на людей, которые их употребляют. Сегодня мы с Руби ходили на вечеринку, точнее, она затащила меня туда.

– Будет очень весело. Мои друзья работают в пиар-службе, так что придет куча знаменитостей. Может, познакомишься с настоящей супермоделью, – сказала она, подмигнув. – Ну давай же, нам надо немного развеяться!

Примерно через час стало ясно, что большинство гостей роится вокруг туалета. Как будто это в порядке вещей. Наркотики в среде молодых профессионалов теперь абсолютно приемлемы. Если ты не бьешь посреди улицы пожилых дам по голове, чтобы заполучить их деньги, тебе никто и слова не скажет. И тут нужно пояснить. На самом деле, я выступаю не против обидчиков старушек, а против образованной, искушенной молодежи, считающей наркотики просто чем-то «нехорошим». Что-то я не слышал, чтобы они говорили, выходя из туалета: «О, я только что неплохо подкормил глобальную криминальную сеть, включающую детскую проституцию и международный бандитизм». Ведь это испортило бы вечеринку, правда же?

Употребление наркотиков окружено фантастическим ханжеством. Хотя средний класс считает допустимым – по выходным – курить и нюхать, что душе угодно, при этом проституция, грабежи, убийства, похищения людей и вооруженные нападения находятся вне закона. Но ведь именно их ты и финансируешь, принимая наркотики!

Больше всего меня поражает, что мои друзья, балующиеся наркотиками, никогда не станут пить кофе от неизвестного импортера, но при этом охотно вдохнут порошок, доставленный в страну ценой гибели множества людей. Менеджеры и управленцы, светские и модные персонажи, ведущие свою блистательную жизнь, не хотят замечать «неприятных» аспектов подпольного мира, который так охотно финансируют. И марихуана, и кокаин являются составляющими той же преступной сети, а их покупка – вкладом в нее. Однако как бы меня не возмущало употребление наркотиков, говорить об этом немодно. Хорошо, что мне всегда было плевать на моду. В качестве доказательства могу предъявить фиолетовую рубашку в «огурцы» и галстук в тон.

Декабрь

Вторник, 2 декабря

Значительная часть моей жизни уходит на поиски снимков в отделении радиологии. За прошедшие пару месяцев эта процедура стала для меня, в каком-то смысле, психологической разгрузкой, в контрасте с исключительной непредсказуемостью медицины в целом. Отделение радиологии превратилось в убежище от больничных перипетий, и я даже привык к доктору Палаши, раньше внушавшему мне такой страх.

Вчера они с Максиной поругались из-за костей таза, которые, по ее словам, валялись у него в кабинете: факт, яростно отрицаемый доктором до тех пор, пока Максина не отыскала снимок, как обычно, за батареей. (Да-да, я понимаю, что со стороны подобный спор выглядит диковато.) Теперь она с ним не разговаривает и, в неявной форме, угрожает отказаться от перепечатки бумаг для его частных пациентов. Конечно, все мы знаем, что Максина недавно купила подержанную Alfa Romeo, так что нуждается в деньгах, но периодически баланс сил между ней и доктором Палаши требует пересмотра. Это своего рода ритуал, который они время от времени исполняют. На самом деле, ужасно мило. Как у супружеских пар, только без секса. Собственно – как у супружеских пар.

В общем, теперь доктор Палаши изо всех сил старается с ней помириться. «Позвольте я вам помогу», – говорит он раз за разом, пока она собирает снимки, рассыпанные по полу кабинета, тащит их к себе и нарочито громко швыряет на стол, чтобы разобрать.

– Хочешь чаю, Макс? – с нажимом спрашивает она, проходя мимо дверей доктора Палаши. Предпочитая не участвовать в их противостоянии, отрицательно мотаю головой. – Может, кому-то еще налить чаю, раз уж я его вскипятила? – громогласно вопрошает Максина, игнорируя кружку, которую доктор Палаши уже тянет к ней.

Он пожимает плечами и закатывает глаза, сам идя к чайнику и предлагая налить и ей тоже. Все заранее известно: поначалу она откажется, но он предложит ей вместе пойти в обед в кондитерскую купить пирожных, она согласится, и разногласия будут забыты. Я наблюдал это уже не раз. До чего славно.

Среда, 3 декабря

Даже не знаю, что смешнее: попасть в скорую с щеткой для волос в заднице или попытаться убедить врача, что ты «упал», пока расчесывался, подставил руку, чтобы смягчить падение, и щетка угодила прямиком туда. Ради одного этого стоило 6 лет потеть на медицинском факультете. Подобные случаи проходят под кодовым обозначением «1 %». Вместо того, чтобы написать на доске в приемном «парень с щеткой в заднице», что могло бы смутить нашего джентльмена, его обозначают процентом, который в человеческом организме приходится на гениталии. Кстати, довольно прискорбно – всего 1 %, совсем немного. Хотел бы я познакомиться с человеком, который это придумал.

Наверное, не стоило вам об этом рассказывать, ведь теперь, если вы вдруг окажетесь в больнице и увидите «1 %» на доске, то сразу поймете, о чем речь, то есть весь смысл нашей хитрости будет утрачен. Конечно, на самом деле тут нет ничего смешного. Очень глупо смеяться над несчастьями других, даже если те (что бы вам об этом ни наплели) произошли полностью по их вине. Делаю снимок: на нем, совершенно очевидно, щетка для волос, которая ухитрилась как-то развернуться и, похоже, прочно застряла. Зову Старую Кошелку.

– Ну слава богу, там не вантуз – они хуже всего.

Естественно, кто же будет совать себе в зад вантуз, когда вполне можно обойтись щеткой? От вантузов ведь сплошные неприятности. Могу себе представить, какие объяснения придумывают персонажи с вантузом: «Понимаете, я, без штанов, прочищал раковину, как все нормальные люди…»

Пациента отправляют в палату, готовить к операции по «обследованию» заднего прохода. После обеда на обходе Старая Кошелка сообщает мне, что щетка вышла довольно легко, но за ней обнаружились еще детали от LEGO. Об этом решили не упоминать, чтобы избавить беднягу от унизительных выдумок (видимо, вроде «я, без штанов, строил замок из LEGO, как все нормальные люди…»).

Когда мы доходим до его кровати, то обнаруживаем рядом с пациентом симпатичную даму лет семидесяти, которая встречает нас теплой улыбкой. Парень становится красным как рак при виде Старой Кошелки, но она, к ее чести, сразу все понимает и ведет свой доклад так, чтобы не указать в точности причину, по которой он оказался в больнице, и предмет, который она только что удалила. Пациент явно ей признателен, на лице у него читается облегчение. Мы делаем необходимые записи в карте и объявляем, что он может ехать домой.

И тут вступает его мать.

– Знаете, очень повезло, что его приятель Клод как раз был в другой комнате, когда это случилось, иначе даже не знаю, кто вызвал бы скорую помощь. Очень хороший друг этот Клод, правда? – говорит она, и, поднимаясь, чтобы собрать вещи сына, быстро, но совершенно недвусмысленно, подмигивает нам.

Четверг, 4 декабря

Флора, которая продолжает настаивать на том, что у нас должно быть хотя бы подобие человеческой жизни, несмотря на объединенные усилия всего мира держать нас на работе, организовала для нас троих поход в театр.

– Идемте, это же культура! – говорит она.

Раньше культура для меня означала оперу, балет, экскурсии, вечерние лекции в красивых залах, но с тех пор, как я вышел на работу, это слово вызывает в памяти только нечто, что выращивают в лаборатории из чьей-то мочи.

– Да ладно, будет весело! – настаивает она. – Французская авангардная танцевальная труппа. Показывают полностью женскую интерпретацию «Кориолана».

Я слишком устал, чтобы возражать, что означает, что я и правда очень устал. Договариваемся встретиться в театре в четверть восьмого вечера.

– Вы же не опоздаете, да? – с угрозой в голосе спрашивает Флора.

– Приложим все усилия, чтобы вовремя уйти с работы, – отвечает Руби.

Конечно же, в семь вечера мы с ней все еще в больнице.

– Черт, мы же опоздаем! – кричит мне Руби, пробегая мимо с банкой чего-то отвратительного.

Я уже собираюсь уходить, когда медсестра напоминает:

– Макс, ты забыл поставить внутривенный катетер мистеру Кацу на седьмой койке.

Закатываю глаза. На это уйдет не меньше 10 минут. Руби появляется из-за занавесок:

– Скорей, мы еще успеем, – шипит она, натягивая плащ.

Я бегу к мистеру Кацу и начинаю проталкивать ему в вену иглу. Попадаю с первого раза. Он стонет. Потом еще раз. Потом вскрикивает от боли. Гляжу на него, недоумевая.

– Все в порядке, катетер на месте, болеть уже не должно, – говорю я.

– Ох, сынок, дело не в иголке, в груди болит. А теперь еще и на руку перешло.

Всматриваюсь в его лицо: оно бледное и все в поту. Нащупываю пульс и бегу за электрокардиографом, чтобы проверить сердце. Кардиограмма показывает, что у мистера Каца инфаркт, отчего сердце обрывается у меня самого. Мы никуда не идем.

Час спустя мы с Руби добираемся до театра. Дожидаемся, пока Флора в антракт выйдет в фойе. Но ее нет. Мобильный не отвечает. Сидим с Руби в театральном буфете, болтая о работе, и тут Флора вбегает. Пораженная, видит нас.

– Простите-простите, задержалась на работе, – объясняет, запыхавшись. – Вы что, ждали меня тут все это время? Мне ужасно жаль. Я все сделала, чтобы уйти вовремя, но тут привезли одну женщину, и пришлось ее осмотреть, а потом другая позвала…

– Все нормально, – успокаивает ее Руби, – мы тоже только что пришли, тоже задержались.

– Ну, не страшно, – говорю я, – все равно идея была хорошая.

Мы решаем вместо второго действия пойти поужинать.

Так сложно что-то организовать в вечернее время, что я уже не уверен, стоит оно того или нет. Однако перспектива провести следующие 40 лет, вырубаясь по вечерам перед телевизором с бокалом розового, меня пугает. Что бы мы ни запланировали, все срывается. По дороге до ближайшего ресторана утешаюсь тем, что хуже, чем пропустить авангардную полностью женскую версию «Кориолана», было бы все-таки попасть на нее.

Пятница, 5 декабря

Миссис Шеппард сегодня умерла, и печаль от ее смерти для меня смешивается с ужасом от того, что все мы, каждый по-своему, виноваты в ее смерти. Под всеми я имею в виду и вас тоже.

Миссис Шеппард поступила в больницу для плановой операции по удалению опухоли. Поначалу она пошла на поправку: шов заживал, и она уже ходила по отделению. Затем, внезапно, ее состояние стало ухудшаться, и рана открылась вновь. Организм не откликался на лечение, и анализы подтвердили наши опасения – в ране развился метициллинрезистентный золотистый стафилококк. В последнее десятилетие такие случаи в Англии и Уэльсе заметно участились. Метициллинрезистентный золотистый стафилококк, или MRSA, – это разновидность Staphylococcus aureus, в целом безобидной бактерии, присутствующей у всех людей на коже, но выработавшей сопротивление к антибиотику пенициллиновой группы метициллину. Несмотря на то, что эта бактерия есть практически у всех на коже, при попадании в глубокие раны она может выйти из-под контроля и вызвать инфекционное заболевание, очень тяжело поддающееся лечению. Систему здравоохранения регулярно призывают «взять на себя ответственность» за распространение MRSA.

Но так ли виновато здравоохранение? Политики убеждают общественность, что все дело в чистоте больниц. Однако с тех пор, как я сам начал работать, пришел к выводу, что не все так просто. Распоряжение о привлечении для уборки сторонних клининговых компаний ничем не помогло. Наши уборщики не являются сотрудниками больницы, и поэтому не отвечают за свою работу. Да и в любом случае колонии MRSA требуется всего 3 часа, чтобы заново поселиться в отделении, так что для гарантированного уничтожения бактерии требуется практически постоянное очищение всех поверхностей. А причина существования MRSA – далеко за пределами госпиталя.

Каждый раз, когда бактерии сталкиваются с антибиотиком, они мутируют, чтобы выжить. Чем чаще происходит этот контакт, тем больше вероятность возникновения резистентности. Когда люди настаивают, чтобы им выписывали антибактериальные препараты при легких инфекциях или в случае вирусного заболевания, они способствуют этому. Также, многие, кому назначают антибиотики, не пропивают курс полностью, и бактерии, которые не погибли, мутируют, становясь резистентными. Я знаю, что спрос на дешевое мясо промышленного разведения приводит к использованию антибиотиков, помогающих подавлять инфекции у скота, что тоже способствует возникновению резистентности. Собственно, нынешняя волна MRSA вызвана событиями десятилетней давности, когда антибиотики широко использовались в животноводстве для стимуляции роста.

Все это – основные причины распространения MRSA, но также верно и то, что заражаются им ослабленные пациенты в госпиталях. Однако не от докторов – известно, что около половины заражений происходит от посетителей, которые не моют руки до и после того, как навестят больного. Если бы люди делали это всегда, распространение инфекции можно было бы остановить. Так что прежде чем набрасываться с обвинениями на систему здравоохранения, следует осознать, что ответственность за распространение MRSA лежит на всех нас.

Понедельник, 8 декабря

Руби изо всех сил старается выбить для мистера Гранта компьютерное сканирование брюшной полости, которое – он настаивает – надо провести непременно сегодня. Она висит на телефоне в дежурке, препираясь с отделением радиологии, пока я проверяю результаты анализов крови, но ей что-то не везет. Для ее пациентов нет ни единого свободного окна. Тут входит Льюис и, подслушав разговор, предлагает попытаться вместо нее.

– Мне самому надо договориться о паре снимков, так что все равно придется туда идти, – говорит он с чарующей улыбкой.

Мы с Руби удивленно таращимся на него.

– Доктор Палаши ни за что не согласится. Нет никаких убедительных причин, почему их нельзя отложить на завтрашнее утро, – объясняет Руби.

Льюис качает головой и берет запрос у нее из рук.

– Считай, дело сделано.

Двадцать минут спустя Руби на пейджер приходит сообщение из отделения радиологии: доктор Палаши согласился принять ее пациента в обеденный перерыв. Как Льюис это делает? Оба мы стоим, уставившись друг на друга, в недоумении.

– Ладно, – говорю я, складывая в стопку собственные запросы на рентген, – у Льюиса, похоже, появилась новая обязанность.

Среда, 10 декабря

– Ваш Льюис очень приятный парень, правда? – говорит Максина, пока мы с ней совершаем традиционное паломничество за святым Граалем, то есть описаниями снимков, необходимыми для операций на следующей неделе.

– Ну да, симпатяга, – отвечаю я.

– В последнее время он часто тут бывает, – добавляет Максина с легкой улыбкой.

– Правда? – говорю я, перебирая конверты и не придав должного значения ее словам.

– Наверное, это потому, что его консультанты требуют делать снимки практически каждому, кто входит к ним в дверь, – замечаю я и роняю стопку конвертов на пол.

Максина приседает на корточки, чтобы помочь мне их подобрать.

– Да, наверное, причина в этом, – поддакивает она, снова едва заметно улыбаясь. – И отнюдь не в докторе Палаши, – добавляет она, искоса поглядывая на меня.

– Ты хочешь сказать… Льюис и доктор Палаши… – переспрашиваю я, потрясенный. – Поверить не могу! Да нет, ты выдумываешь.

– А тебе самому не кажется странным, что Льюис получает описания всех своих снимков вовремя? Что доктор Пи никогда не теряет их, а? – явно довольная собой, заявляет она.

– Да что тут, все со всеми, в этом госпитале, да?! – возмущаюсь, чувствуя себя слегка обойденным.

– Почему? Ты знаешь еще про кого-то? – возбужденно спрашивает Максина.

– Ну, вот Руби… – но тут я замолкаю, чтобы не распространять про нее слухи.

Максина неодобрительно надувает губы.

– О! Неужели все-таки связалась с этим своим мерзким консультантом? У него каждый год роман с девчонками-интернами. Помяни мое слово, она об этом пожалеет. Надоест ему, и он ее бросит, как всегда.

Я беспомощно пожимаю плечами.

– Ты что, ревнуешь? У всех вокруг любовь, – замечает она.

В ответ я заливаюсь краской.

– Ну, если хочешь немного поразвлечься сегодня вечером… – начинает Максина, хохоча и склоняясь через стол поправить мне галстук.

– Я подам на тебя в суд за сексуальные домогательства, – говорю я, сгребая со стола снимки, и выскакиваю в коридор.

– Симпатичная задница! – кричит она мне вслед.

Оглянувшись, вижу, как Максина, гогоча, посылает мне воздушный поцелуй.

Пятница, 12 декабря

– Эй, ты! – кричит кто-то мне в спину, когда мы с Суприей проходим по отделению. – Я это есть не буду!

Оба мы, удивленные, оборачиваемся.

– Простите, доктор, это я не вам, а сестре.

Обмениваемся с Суприей недоумевающими взглядами.

– Какой сестре? – спрашиваю я.

– Вот ей, – кивает он в сторону Суприи.

Уже не в первый раз Суприю принимают за медсестру, и ей это начинает надоедать. Мужчина быстро сознает свою ошибку.

– Прости, красавица, я думал, ты сестра, – говорит он слегка смущенно.

– Вот и нет, я врач, – огрызается она в ответ, – и тут не ресторан, так что ешьте то, что дают.

Я уже готовлюсь к потоку ругательств, но вместо этого он улыбается.

– Ну конечно, доктор. Извините.

Он переводит взгляд обратно на меня и откидывается на подушку, а мы с Суприей идем дальше.

Одно из преимуществ должности врача заключается в том, что даже отчаянные грубияны ведут себя с нами вежливо. Стоит перед твоей фамилией появиться приставке «доктор», как к тебе начинают относиться с уважением. Не всегда, но в большинстве случаев. Превратившись в пациентов, самые злобные и отталкивающие персонажи становятся очаровательными и любезными и лезут из кожи вон, чтобы тебе понравиться. Те, кто в обычных обстоятельствах потребовал бы у тебя кошелек, бегут за тобой по отделению, чтобы сказать «с добрым утром». Конечно, бывают и исключения: пару раз мне приходилось вызывать охрану к проблемным пациентам, решившим, что лучший способ привлечь мое внимание – ткнуть мне в лицо кулаком.

К несчастью, в экстренных случаях больничная охрана не очень-то спешит на зов. Стоит припарковать машину в неположенном месте, как они слетаются целой стаей, но, если тебя прижимает к стене пьяный детина вдвое выше и тяжелее, который явно предпочитает чтению кулачные бои, они куда-то пропадают.

В подобных ситуациях гораздо лучше вызвать медсестру. Сестры ежедневно сталкиваются с драчливыми пациентами и прекрасно умеют им противостоять. Мне приходилось видеть сестер, которые усмиряли здоровых мужиков вдвое крупнее меня, даже не вспотев. Сестры не только помогают нам справляться с дебоширами, но и снабжают сведениями о том, что в действительности творится в палатах. Да, врачей пациенты уважают больше. Но без сестер больницы просто не могли бы существовать. Именно сестры подсказывают мне ответы на вопросы Старой Кошелки или мистера Баттеруорта во время обходов, и они же не говорят ни слова, когда Дэниел приписывает себе какие-нибудь их заслуги. Сестры день за днем работают с пациентами, но не получают и малой доли того уважения, которого заслуживают, ни от больных, ни – вот уж точно – от докторов. Если кто в больнице и уважает сестер, то это интерны.

Без сестер ни один интерн не продержался бы и пары дней. Они знают не только то, где находятся все нужные инструменты, но и как ими пользоваться. Для интерна в новинку работа в больнице, а сестры тут уже все повидали, и, если ты им понравишься, они постараются уберечь тебя от ошибок. А еще, если ты им понравишься, тебе будут заваривать чай. Одна сестра, Андреа, даже делает мне сэндвичи, когда я работаю в ночную смену.

Сегодня, проходя по приемному, я внезапно подвергся нападению мистера Эллиса. Он был крайне недоволен. Перед тем он подрался и получил сильный удар по голове. Поскольку в больницу его доставили все еще пьяным и агрессивным, было решено подержать пострадавшего в зале ожидания, чтобы он немного пришел в себя.

– Я тут полночи дожидаюсь, так что мне надо, чтобы кто-нибудь осмотрел меня прямо сейчас! – кричит он мне в лицо, стоя слишком близко.

Я пытаюсь его утихомирить, но он распаляется еще сильней и хватает меня за галстук. В этот момент хочется позвать маму, но вместо нее откуда ни возьмись появляется Андреа. Несмотря на крохотный рост, она решительно берет ситуацию в свои руки.

– Да как вы смеете так разговаривать с доктором?! – рявкает она, уводя его по коридору.

Минут двадцать спустя Андреа возвращается.

– Думаю, он достаточно успокоился. Теперь можете его осмотреть.

Мистер Эллис тихонько сидит в боксе.

– Простите, доктор, я не хотел вам грубить. Просто не люблю больницы, вот и распсиховался.

Пораженный такой трансформацией, я осматриваю его голову, а когда, закончив, собираюсь уходить, он снова обращается ко мне:

– Пожалуйста, поблагодарите от меня ту медсестру. Она молодец. Заслуживает уважения.

Тут я с ним полностью согласен.

Суббота, 13 декабря

Дежурю в выходные. На прошлой неделе в отделение на каталке привезли миссис Фрейзер. Ей за сорок, голова ее неудобно лежит на боку, а глаза словно перекатываются взад-вперед. Пять лет назад ей поставили диагноз – прогрессирующий надъядерный паралич. Одна рука безжизненно свисает с постели. Сорочка мокрая от пота, и когда я наклоняюсь послушать ее сердце, то слышу, как она с трудом выговаривает: «Дайте мне умереть».

Потом, словно разозлившись, отворачивает от меня голову. Через пару минут приходит мистер Баттеруорт. Она пытается повторить свою просьбу.

– Что она говорит? – спрашивает мистер Баттеруорт.

– Просит нас позволить ей умереть, – бормочу я в ответ.

Миссис Фрейзер перевели из терапии в хирургию из-за повторяющихся инфекций дыхательных путей: дело в том, что мышцы горла у нее постепенно отказывают. Предполагается, что во время операции ей поставят прямо в желудок трубку, через которую ее можно будет кормить, избежав при этом проблем с глотанием и связанных с ними рисков – вот для чего она здесь.

– Дайте мне умереть, – шепчет миссис Фрейзер снова. Ей явно требуется огромное усилие, чтобы произнести эти несколько слов.

Я стою рядом, пока мистер Баттеруорт объясняет, какие последствия для нее может иметь отказ от хирургического вмешательства. На следующий день то же самое повторяет ей мистер Грант, консультант Руби, пытаясь убедить миссис Фрейзер согласиться на операцию. В следующие несколько дней ее осматривают и уговаривают еще несколько врачей, в том числе психиатров. Она стоит на своем: ей не нужна операция, и она хочет умереть.

Я всякий раз нахожусь поблизости: делаю записи в карте и думаю, до чего мне хотелось бы удовлетворить ее желание. Разве это жизнь? Запертая в своем постепенно отказывающем теле, она прекрасно сознает, что впереди у нее лишь мучительная агония, но положить конец страданиям не в ее власти. Два года назад, еще до того, как стала полным инвалидом, миссис Фрейзер пыталась покончить с собой, но у нее не получилось.

Мое отношение к данной теме довольно сложное. Как врач, я должен облегчать страдания пациентов, но иногда это означает помогать им уйти из жизни. Часть меня активно выступает за эвтаназию. Я рад, что есть страны вроде Швейцарии, куда такие люди могут поехать. Этика – не мой конек, так что я предпочитаю избегать рассуждений о морали и питаю искреннее уважение к услугам, которые там оказывают. Но при мысли о том, что то же самое может быть разрешено в Великобритании, у меня возникает странное и, пожалуй, нелогичное ощущение внутреннего дискомфорта. Одновременно я не могу смириться с тем, что живу в обществе, где такие люди, как миссис Фрейзер, вынуждены бесконечно долго терпеть свои мучения.

В четверг миссис Фрейзер перевели из хирургии обратно в терапию. Сегодня, после обхода со Старой Кошелкой, я столкнулся с одним из тамошних врачей и спросил, как у нее дела. Он сказал, что у нее опять развилась инфекция. Прошлой ночью, после нескольких лет тяжелейших страданий, миссис Фрейзер получила, наконец, то, что хотела.

Понедельник, 15 декабря

После обхода мы с Руби сбегаем на короткий перекур и встречаем доктора Палаши, пыхающего сигаретой. Для интернов такие моменты дороже золота – застать врасплох ничего не подозревающего консультанта в неофициальной обстановке. За то время, что курится одна Benson & Hedges, мы договариваемся обо всех снимках на сегодня, он комментирует рентгеновский снимок грудной клетки, который оказался у Руби с собой и по которому ей требовалось его мнение, и соглашается еще раз поискать результаты сканирования мозга, которое я назначил, но описания пока не получил. Если бы не счастливый случай, мы оба провели бы утро, отлавливая рентгенологов по всей больнице и выслушивая их возмущенные тирады насчет того, как мы им помешали. Здесь же мы обсудили все насущные вопросы как взрослые цивилизованные люди, и теперь доктор Палаши просто обязан нам помочь и проследить, чтобы нашим пациентам вовремя сделали нужные снимки.

В общем, нашему здоровью курение, может, и вредит, зато здоровью наших пациентов оно точно на пользу.

Среда, 17 декабря

Навыки тайм-менеджмента – одна из тех вещей, которые с гордостью указывают в отдельной графе в резюме вместе со знанием иностранных языков и водительскими правами. Однако если ты врач, ты никак не управляешь своим временем, потому что оно съедается всякими совершенно непредсказуемыми неожиданностями. Каждое утро после обхода я с армейской точностью планирую свой рабочий день, но эти планы неизбежно рушатся, потому что огромное количество неотложных дел приходится включать в список того, что надо закончить перед уходом. Хотя время в медицине на вес золота, на каждую манипуляцию уходит вдвое дольше запланированного, что дополнительно осложняет ситуацию. Количество бланков, которые надо заполнить, внезапно утраивается, рентгеновские снимки теряются, а пациенты опаздывают на осмотр.

Весь день я ношусь сломя голову, отчаянно стараясь успеть переделать все, что перечислено в моем списке, но тут сестра просит меня поговорить с миссис Физерс. Ее должны выписать домой, но перед этим она хотела бы задать мне несколько вопросов. Издаю громкий стон. Я и так уже отстал от графика, а теперь кто-то хочет о чем-то меня спросить. Без пациентов моя жизнь была бы куда легче. Напоминаю себе, что пошел учиться на врача, потому что хотел помогать людям, а не заполнять карты, и прямо сейчас пациентка нуждается в моей помощи.

Захожу в палату к миссис Физерс. У нее рак груди, и несколько дней назад мистер Прайс ее прооперировал.

– Хирург, похоже, вполне доволен результатами, но… – голос ее слабеет.

Я задергиваю шторы вокруг ее кровати и присаживаюсь на край.

– Дело в моем муже, – говорит она. – Мне очень неловко отнимать у вас из-за этого время, но, похоже, он просто не может на это смотреть. Говорит, грудь выглядит неправильно и соска больше нет.

Сглатываю слюну.

– Вы не поговорите с ним, доктор?

К такому я точно был не готов. Мне надо назначать рентгены, готовить выписки, диктовать письма.

– Конечно, я поговорю, – отвечаю ей.

Несколько минут спустя приходит мистер Физерс.

– О, все в порядке, доктор, не беспокойтесь, – заверяет он меня, но по его лицу видно, что это не так.

– Слушайте, я собирался выпить чаю, так почему бы нам не спуститься вместе в буфет и там немного не поговорить? – предлагаю я, и он соглашается.

Я сижу напротив него за столом и понимаю, что никак не могу обратить время вспять, вернув те дни, когда у его жены не было рака. Я знаю, что и он это знает. И просто хочет, чтобы кто-нибудь уделил ему пару минут. Да, операция прошла успешно, но шрамы для него – вечное напоминание о том, что его жена болела, что она едва не умерла и что он ничего не мог сделать, чтобы ее спасти. Ему кажется, что их жизнь никогда не будет прежней. К тому моменту, когда мы с ним заканчиваем беседу, мне следует быть уже на пути к дому. Однако разговор с мистером Физерсом куда важнее, чем заполнение бланков. Пока он получает у сестер обезболивающие для жены, я заглядываю к миссис Физерс, чтобы попрощаться.

– Большое вам спасибо, доктор. Уверена, что разговор с вами пошел ему на пользу. Постепенно все встанет на свои места, просто на такие вещи требуется время, – говорит она.

Я в ответ киваю головой и отправляюсь разбираться с остальными делами, которые должен закончить, прежде чем уйти домой.

Пятница, 19 декабря

Несмотря на все сплетни и намеки, я до сих пор не слышал версию Руби касательно их отношений с Любимчиком Домохозяек. Сегодня я вышел за корпус радиологии покурить и там, в ярком утреннем свете, заметил их за мусорными баками, причем стояли они чуть ближе друг к другу, чем это принято. Мгновение поколебавшись, я подошел поздороваться. Любимчик окинул меня своим обычным высокомерным взглядом, который я немедленно ему вернул. Он затушил сигарету и обратился к Руби, намеренно развернувшись ко мне спиной:

– Значит, увидимся позже.

Сказав это, определенно с намеком, Любимчик гордо удалился.

Некоторое время мы с Руби постояли в неловком молчании, но потом я решился и спросил напрямую:

– Вы с ним встречаетесь?

– В каком смысле? – удивилась она, но лицо ее выдавало тот факт, что она прекрасно понимает, в каком.

– Ты с ним спишь? Ну же, Руби, мы с тобой дружим уже тысячу лет. Я прекрасно знаю, что у вас происходит. Ты спишь с ним, так ведь?

Она вздохнула.

– Ну ладно. Да. Слушай, я собиралась тебе обо всем рассказать, но ты бы точно этого не одобрил да еще и он взял с меня обещание держать язык за зубами. Сказал, это будет выглядеть непрофессионально, – поспешно объяснила она.

– И был, черт побери, совершено прав. Руби, это плохой парень. Он крутит романы со всеми девушками-интернами. Поверить не могу, что и ты тоже попалась.

Она посмотрела на меня с прищуром.

– А ты откуда знаешь, что он раньше спал с интернами? Ты что, с кем-то об этом говорил?

Я сразу впал в панику при мысли о том, что сейчас должен буду ей поведать о сплетнях про нее и Любимчика, гуляющих по всей больнице, и о том, что да, я тоже ее обсуждал. Но тут, пока я соображал, что ответить, пейджер Руби пронзительно заверещал.

– Слушай, мне надо бежать, наверное, в операционных хотят узнать список пациентов мистера Гранта на сегодняшнее утро. Прошу, Макс, только никому не рассказывай!

Я кивнул головой. Руби развернулась, собираясь уходить, но вдруг передумала.

– Макс, он правда мне нравится. Тут ведь бывает очень тяжело, ты и сам знаешь. Приходится работать с этим придурком Грантом, который меня на дух не переносит, и совсем не остается времени на себя. Я страшно устаю от этой бесконечной гонки, а с ним могу забыть про больницу и немного расслабиться. Понимаю, со стороны он кажется немного заносчивым, но когда мы вместе, я чувствую себя особенной. Так здорово ощущать, что ты кому-то по-настоящему нужна!

Ее пейджер снова засигналил.

– Похоже, ты нужна очень даже многим, – сказал я.

– Ты понял, что я имела в виду. Благодаря ему это все становится более… – она запнулась, подбирая слово, – …ну, сносным.

Руби улыбнулась и пошла к приемному. Помахав мне рукой, скрылась за вращающимися дверями. А я так и остался стоять, размышляя о том, что я, может быть, ошибаюсь и что Любимчик, может быть, не так уж плох, раз Руби с ним счастлива. Может быть.

Суббота, 20 декабря

Я понимаю, что продавец в магазине плохо представляет себе мой образ жизни, стоит ему произнести первую фразу:

– А каким увлажняющим кремом вы пользуетесь сейчас?

Присматриваюсь к выражению его лица – это что, шутка, «между нами мальчиками»? Он и глазом не ведет.

– Ну, – начинаю я, чувствуя себя школьником, объясняющим, почему он не сделал домашнее задание, – вообще-то я не особо часто пользуюсь увлажняющим кремом, понимаете ли…

Взгляд у него такой, будто я поразил его в самое сердце.

– Но все-таки, с какой периодичностью вы его наносите? – настаивает он.

– Хм… в общем и целом довольно редко. Собственно, я бы даже сказал… – делаю паузу, – никогда.

Его рука непроизвольно взлетает к горлу.

– Слушайте, мне не нужен увлажняющий крем, я хочу купить какую-нибудь пенку для умывания или что-то в этом роде, и все.

В магазин косметики меня привело желание чуть меньше, чем теперь, походить на труп. Я надеялся, что смогу компенсировать 5 месяцев полного пренебрежения своей внешностью значительным финансовым вливанием, купив нечто, чем вымою лицо и стану выглядеть лучше. Однако все оказалось не так-то просто.

– Смотрите, вот в этой содержатся природные флавоноиды, придающие коже свечение и в то же время не загрязняющие поры, – говорит он, протягивая мне тюбик.

Судя по тому, чему нас учили на латыни и биологии, его слова – полная чушь. Покупаю два флакона: увлажняющую пенку и крем для глаз.

Воскресенье, 21 декабря

Умывшись и намазавшись своими приобретениями вчера перед сном и сегодня утром после душа, я немного обескуражен отсутствием видимого эффекта от флавоноидов и обогащенных витаминами микрокристаллов. Конечно, я не совсем понимаю, в чем он должен проявляться, зато сразу замечаю, что оба средства слегка попахивают кошачьей мочой. Очень-очень дорогой кошачьей мочой.

Руби уже проснулась и собирает вещи в поездку домой к родителям – на этой неделе у нее отпуск. Флора сидит за кухонным столом, читая газету.

– Поняла! – внезапно восклицает она.

– Что? – спрашивает Руби, копаясь в своей корзине с грязным бельем, которая простояла возле стиральной машины добрых недели три.

– Поняла смысл Рождества, – провозглашает Флора.

В медицинском колледже Флора ходила на вечерние занятия по философии и с тех пор взяла моду вслух подвергать философскому и антропологическому анализу разные случайные вещи, приходящие ей на ум, причем без всякого поощрения с нашей стороны.

– Оно нарушает монотонность нашей жизни, – объясняет она. – Придает ей осмысленность. Отмечает определенную веху. Дни рождения, Пасха, Рождество – тут нет никакой разницы. Главное, чтобы день отличался от остальных, прерывал рутину рабочих будней.

Мы с Руби молча таращимся на нее.

Потом Руби замечает:

– Никогда не думала, что скажу такое, но если выбирать – остаться здесь и наблюдать твой экзистенциальный кризис или провести неделю дома с родственниками, – я с радостью поеду домой.

Она заталкивает кое-какие вещички из корзины в свой чемодан.

– По крайней мере, там мне помогут со стиркой.

Мы все целуемся на прощание.

– Счастливого Рождества, мои дорогие, – бросает нам Руби напоследок, захлопывая за собой дверь.

– Скатертью дорога! – кричит Флора ей в ответ.

Среда, 24 декабря

Я всегда считал, что люди делятся на две категории: те, кто носит с собой зонт, и те, кто нет. При этом по человеку почти всегда можно догадаться, к какой категории он относится. То же самое всю эту неделю наблюдается в больнице, четко поделившейся на два лагеря: тех, кто хочет остаться здесь на Рождество, и тех, кто нет. Думаю, я не ошибусь, если скажу, что все доктора и сестры относятся к последней категории, вот только, к сожалению, выбор у них невелик.

Многие пациенты, даже на пороге смерти, готовы уверять, что у них все в полном порядке, лишь бы скорее выбраться из госпиталя.

– А что это за лужа крови, в которой вы стоите?

– Какая, эта? О, не беспокойтесь, просто небольшое кровотечение. Оставьте, оставьте, само пройдет.

В противоположность этой группе представители другой, по разным причинам, всячески стремятся задержаться на все праздники на больничной койке под присмотром медсестер. Обычно сюда относятся бездомные, старики и те, у кого недавно умер супруг.

На утреннем обходе мы сегодня постарались выписать как можно больше людей, большинство из которых приняло эту новость с восторгом. Миссис Лукас угрожающе воззрилась на нас, когда мы подошли к ее койке.

– Вы меня выпишете или нет? – спросила она еще до того, как мы раздернули шторы.

Старая Кошелка заглянула в ее карту и начала осмотр. Миссис Лукас поступила в отделение с воспалением желчного пузыря и до сих пор лежала под капельницей с антибиотиками.

– Ай! – вскрикнула она, когда Старая Кошелка нажала ей на живот.

Кошелка в ответ призадумалась.

– Надо будет сделать еще анализы. После обеда мы вам скажем, можно отпускать вас домой или нет, – решила она и скорее пошла к следующему пациенту, чтобы не вступать в перепалку. Мы все улыбнулись миссис Лукас и поспешили дальше.

У миссис Лукас пятеро детей и муж-военный, которому впервые за 3 года удалось вырваться в отпуск на Рождество. После обхода Суприя взяла у нее кровь, и спустя пару часов я получил результаты. Воспаление не прошло. Я позвонил Старой Кошелке, которая подтвердила, что в таком состоянии отпускать пациентку домой нельзя.

– Придется тебе сообщить ей плохие вести, – сказала она и повесила трубку, прежде чем я успел запротестовать.

– Суприя! – позвал я. – Старая Кошелка просит тебя поговорить с миссис Лукас.

– Отличная попытка, Макс, – крикнула она в ответ из-за стойки сестринского поста.

Черт.

Я застал миссис Лукас в постели: она подпиливала ногти, очевидно готовясь выцарапать мне глаза, если я скажу, что ей придется остаться в больнице.

– Мне очень жаль… – начал я.

Миссис Лукас подняла голову.

– Ясно. И что? – фыркнула она.

Определенно эта женщина не заканчивала школы изящных манер.

– Хотите сообщить, что мне придется задержаться здесь на все Рождество?

– Мне очень жаль… – начал я во второй раз, но она опять меня перебила.

– Слава богу! Честно, дружище, это мой первый отдых за долгие годы. Не поймите меня неправильно, я люблю своих детей, но иногда от них просто выть хочется!

– О, я думал, вы рассердитесь! – воскликнул я.

– Рассержусь? Вы смеетесь? Пара дней в больнице – это лучший рождественский подарок из всех, что я получала, – усмехается она. – Как думаете, может, стоит сразу забронировать местечко на следующий год?

Определенно не только одиночки, бездомные и депрессивные рады встретить Рождество в больнице.

Оставив миссис Лукас дальше заниматься ногтями, я пошел к сестринскому посту, где ожидала Суприя.

– Ну как, разозлилась? – спросила она.

Грех было упускать такую возможность.

– Хм… ну естественно, еще как. Но потом я ее уговорил. Не представляешь, чего мне это стоило. Ты не против, если я пойду покурю? Надо хоть на пару минут выйти отсюда.

Суприя посмотрела на меня озабоченно.

– Ну конечно, иди, я буду отвечать на твой пейджер.

Я направился к выходу.

– Ой, Макс, на улице дождь!

Суприя сделала паузу.

– Если хочешь, я одолжу тебе зонтик.

Четверг, 25 декабря

Рождество. Просыпаюсь поздно, дома у мамы. Ем и снова сплю. Открываю подарки. Вечером вдруг осознаю: завтра мне на работу. Внезапно все рождественское настроение как рукой снимает. Теперь я чувствую себя несчастным. С тоской вспоминаю времена, когда был молод и рождественские каникулы казались бесконечными. Как ездил с родителями по гостям, наряжал елку, помогал заворачивать подарки. Теперь Рождество – это просто повод поспать подольше. Суприя вызвалась поработать в этот день, потому что она индуистка, иначе дежурить пришлось бы мне. Спасибо, Господи, за индуизм.

Пятница, 26 декабря

Кошмарное дежурство в больнице. Это уже перебор, сейчас ведь праздники. Я думал, больница в Рождество – жизнерадостное место: краснощекие медсестры с мишурой в волосах разносят пациентам индейку, насвистывая Jingle Bells, на докторах оленьи рожки, и все ожидают, не нагрянет ли в отделение Ноэль Эдмондс. Как глубоко я заблуждался! В воздухе почти осязаемо витает что-то вроде «я мог бы сейчас сидеть дома и есть пироги со своими детьми», ведь так думает большинство персонала, а пациенты словно мысленно обвиняют меня в своих хворях.

Должен признаться, что я страшно себя жалел, проявляя эгоизм и потворствуя своим слабостям, хотя люди вокруг меня страдали от боли. Когда я уже готов был пойти в дежурку и сунуть голову в духовку, что вряд ли привело бы к тяжелым последствиям, потому что она электрическая, меня позвал мистер Осунд.

У мистера Осунда был рак кишечника, и несколько дней назад мистер Баттеруорт его прооперировал. «Дайте-ка угадаю, – изгалялся я по дороге к его палате, – у вас инфаркт, и вы решили, что это станет достойным завершением моего рабочего дня». Но вместо этого мистер Осунд сообщил, что его кишечник до сих пор не заработал. «Восхитительно, – подумал я, глядя в окно, – теперь придется ковыряться у него в заднице. Ну что же сегодня за день-то такой! На меня успели накричать, кажется, все, кто работает в госпитале, я пропустил обед из-за вызова в приемное, да еще ребенка стошнило мне на ботинок. Оно бы и ладно, но та девчонка даже не была моей пациенткой – я просто случайно оказался рядом». Я испустил глубокий вздох, слишком поздно осознав, что вышло слишком громко.

– Хорошо, я сейчас надену перчатки и вернусь.

Глаза у него расширились.

– Ой, я тут кое-что вспомнил: жена принесла для вас рождественский подарок. В качестве благодарности, ну, за все, что вы для меня сделали, – и он протянул мне пакет, обернутый в бумагу с остролистом.

Пару мгновений слова не шли у меня с языка. Я уже корил себя за несдержанность. Он не был виноват, что заболел, и что мне пришлось работать в праздники, и что все решили, что могут на меня кричать по любому поводу. Неважно, что сегодня за день и где бы я предпочел находиться, я – его врач и должен заботиться о нем. Мне стало стыдно, ведь он был ко мне так добр. Я взял пакет и развернул его: там оказалась пара шерстяных перчаток.

– Правда, в них меня осматривать, наверное, не стоит, – пошутил мистер Осунд. – Все в больнице так хорошо обращаются со мной, а ведь это, наверное, не особо весело – работать в Рождество.

Я подумал, что не стоит ему рассказывать, до чего мне сегодня было паршиво. Нечестно жаловаться на то, что работаешь в праздники, человеку, которому только что вырезали из кишечника опухоль, размером с кулак. Надевая резиновые перчатки и выбирая инструменты, которые могут понадобиться, я почувствовал, что немного приободрился. Мне уже не было так отчаянно жаль себя. По окончании процедуры мистер Осунд перевернулся обратно на спину и откинул голову на подушки.

– Счастливого Рождества! – сказал он мне на прощание.

– Счастливого Рождества, – ответил я с улыбкой.

Понедельник, 29 декабря

Руби вернулась от родителей, но выглядит она еще хуже, чем когда уезжала.

– Кажется, я вот-вот умру, – простонала она, вваливаясь в дверь.

У нее высокая температура и ломит кости. Мы бросились листать свои медицинские справочники.

– Думаю, у тебя грипп, – торжествующе объявила Флора.

– Дайте этой девушке Нобелевскую премию, – проворчала Руби, торопясь добраться до кровати.

Весь вечер мы поили ее «Лемсипом». Пациентка из Руби оказалась никудышная.

– Мне ужасно плохо, – беспрестанно взывала она из своей спальни.

– Да-да, мы тебя понимаем, – кричали мы в ответ.

– Боже, надеюсь, она скоро поправится. Вряд ли я смогу это долго терпеть, – прошептала Флора мне на ухо.

– Знаю, – ответил я, – мне тоже хватает больных и на работе.

– «Лемсипу»! – взмолилась Руби.

– Чем тебе не дежурство? – пробормотала Флора.

Среда, 31 декабря

Сижу на постели Руби и слушаю, как она кашляет.

– У меня такое ощущение, будто мне теркой провели по лицу, – говорит она хрипло, а потом добавляет:

– Ненавижу болеть.

С ее постели видно, как взлетают в небо фейерверки за окном.

– Поверить не могу, что мне завтра на работу, – бормочет она через какое-то время.

– Позвони и скажи, что больна. Руби, ты же и правда болеешь, – уговариваю ее я.

– Да уж, в таком состоянии работа меня убьет.

Оба мы знаем, что с медицинской точки зрения это маловероятно, но я все равно сочувственно киваю. Очень славно предаваться фантазиям о том, как ты звонишь на работу и сообщаешь о болезни, но в реальности так никогда не бывает. Существует неписаное правило – врачи в стационарах не берут больничных. Интерна, который так поступит, сочтут предателем, потому что вместо него будут отдуваться резидент и ординатор. Если ты не на пороге смерти, то должен явиться на работу. Собственно, даже пребывание на этом самом пороге вряд ли покажется мистеру Баттеруорту веской причиной для прогула. Сам он гордится тем, что за 25 лет ни разу не брал больничный.

– Ну да, он настолько противный, что отпугивает даже микробов, – фыркает Руби.

Хорошо, что никакому гриппу не сломить ее дух.

Январь

Четверг, 1 января

Проснувшись, обнаруживаю, что Руби утром все-таки заставила себя пойти на работу. «Было столько дел, я и забыла, что болею», – сообщила она мне позже.

Весь день смотрю черно-белые фильмы и размышляю. Не знаю, сколько еще смогу это выносить. Я не имею в виду черно-белые фильмы – их я могу смотреть бесконечно, – я о работе. Весь мой выходной омрачен перспективой завтра снова тащиться туда. На работе время так и летит: часы сливаются в дни, дни – в недели. Но стоит мне притормозить, и возникает мысль: неужели ради этого я учился? Теперь, попробовав, я все еще хочу быть врачом? Месяцы будут и дальше сливаться в года, и, сам не заметив, я стану консультантом, как мистер Баттеруорт (точнее, надеюсь, не как он). Я вполне могу однажды проснуться и осознать, что отдал этой профессии лучшие годы жизни, но при этом не понимать, что получил взамен. Даже не знаю, готов ли пожертвовать столь многим.

Смотрю очередной черно-белый фильм с немудреной фабулой, задуманной специально для поднятия настроения людям, пережившим войну. Мир там тоже черно-белый: есть хорошие вещи, есть плохие, и ничего посередине. Обязательный хэппи-энд. У персонажей все хорошо, они преисполнены твердого, неискоренимого оптимизма. Никаких карьерных кризисов. Хотелось бы мне, чтобы жизнь действительно была такой, хоть иногда.

Пятница, 2 января

– Остался один месяц! Ровно 31 день, и мы отсюда уйдем. Еще совсем чуть-чуть! – воскликнула Руби, входя в двери переговорной на утреннюю летучку хирургического отделения. Она не знала, что остальные участники уже собрались и сидят за столом. Все с неодобрением уставились на нее.

– И кто считает? – поинтересовался мистер Грант.

– Мы, – хором, не скрывая радости, отозвались мы с ней.

Суббота, 3 января

Сегодня у нас с Руби случился разговор по душам. Не о ее отношениях с Любимчиком Домохозяек, которые мы в своих беседах старательно избегаем. О нашей работе. Я не имею в виду обычное обсуждение пациентов или дискуссию о том, как правильно дренировать плевральную полость. Мы решали, хотим заниматься этим дальше или нет. Я сказал, что не уверен, что хочу посвятить медицине свою жизнь.

Оглянувшись на прошедшие 5 месяцев, я вдруг испытал страх: что если это и означает быть врачом? Никакой героики, никакого гламура, никаких съемочных групп. Только бесконечный поток больных, которые вторгаются в твою жизнь и пропадают, либо выздоровев, либо умерев. Сплошная рутина. Одновременно я попытался вспомнить, как раньше представлял себе работу врача. Я точно знал, что она трудная, знал, что мне будет тяжело, что я буду уставать, но не представлял, какие буду испытывать при этом чувства. Не представлял, каково это – никогда не иметь времени на то, что тебе нравится, не иметь возможности куда-то пойти или что-то сделать, потому что ты либо на работе, либо отходишь после нее. Не знаю, свойственно это только медицине или любой профессиональной деятельности. Но теперь, когда первый шок от знакомства с работой врача у меня прошел, я задаюсь вопросом: и это все? Я никогда не был столь наивен, чтобы предполагать, что медицина – дорога, усыпанная розами, но все же не думал, что в них будет столько шипов.

Этим утром Руби сказала, что хочет уйти, что ей не нужны бесконечные стрессы и проблемы, и что она устала постоянно уставать. Подозреваю, что причина ее сомнений – это больше отношения с мистером Грантом, нежели настоящий карьерный кризис. И все равно, меня поразило, что Руби заговорила так. На работе она выглядит очень уверенной и компетентной. Наблюдая за ней, я понимаю, что, хоть она этого и не признает, ей нравится больничная нервотрепка. Нравятся стрессы, ритм, физическая усталость. Она слишком хорошо справляется с ними, чтобы действительно хотеть все бросить. Слишком упрямая, Руби никогда не позволит, чтобы подобные вещи взяли над ней верх. Для нее это будет поражением, а Руби не терпит поражений.

Но я смотрю на ситуацию по-другому. Пока Руби возмущается, что с ней обращаются, как с рабыней, никогда не признают ее заслуг, что мистер Грант относится к ним с Льюисом как к недочеловекам, я сижу и представляю себе другую работу – без стрессов, с девяти до пяти, с болтовней вокруг кулера. Мне хотелось бы думать, что в больнице меня держат пациенты, но это не так. Я учился 6 лет, и хотя сейчас мне ясно, что любая натренированная лабораторная крыса могла бы справляться со многими моими обязанностями гораздо лучше, ничего другого я просто не умею. И от этого мне еще печальней. Стоит ли отказываться от своей профессии, даже если очень этого хочешь?

Понедельник, 5 января

У нас кризис. Перенаселение. До этого больница некоторое время уже работала с полной загрузкой. Приходилось тяжеловато, но ничего из ряда вон выходящего. И тут, незадолго до Рождества, что-то произошло. Пара недель морозов, и мы «затрещали по швам». Казалось бы, зимой люди всегда болеют чаще, зима (как это ни удивительно) всегда приходит в одно и то же время, так почему нельзя подготовиться заранее? Но нет, больничные управленцы, обычно попивающие латте и где-то выступающие с презентациями в PowerPoint, только сейчас вдруг решили заглянуть в отделения, чтобы найти способ повысить нашу эффективность.

Условие задачи: имеются больные, дожидающиеся коек в приемном, и есть койки в самой больнице. Единственная сложность в том, что койки в больнице уже заняты другими пациентами. Мое решение: нанять больше медсестер, чтобы увеличить количество коек, и тем самым положить кризису конец. Логично, так ведь? Вместо этого кто-то счел, что гораздо лучше будет оставить прежнее количество коек, дополнительно нагрузить персонал и заставить врачей в приемном как-то маскировать проблему. Больничный менеджмент думает только об одном: о рамках. Последние рамки, которые поставили приемному: ни один пациент не должен задерживаться там дольше, чем на четыре часа (вот бы это относилось и к докторам тоже!). С той минуты, когда человек вошел в двери, начинается гонка: его надо опросить, осмотреть, взять анализы, оценить результаты и принять решение – оставить в больнице или отправить домой.

У мистера Ратмана, которого я сейчас осматриваю, довольно непростой случай, и мой консультант обеспокоен, поэтому я назначаю кучу анализов, чтобы выяснить, что с ним такое. Часики, однако, тикают: остается всего 50 минут.

– Переведу его в палату наблюдения, – решает менеджер, следящий за мной, словно ястреб, все дежурство.

Палата наблюдения – это что-то вроде зала ожидания для тех, кого уже осмотрели и кто ждет, пока освободится койка. Этакое чистилище для пациентов. Пока у нас нет результатов анализов, и мы не знаем, что с ним, переводить сюда мистера Ратмана нельзя. В приемном отделении за ним ухаживают лучше. Но менеджера гораздо больше волнует, как будет выглядеть в конце месяца кружок диаграммы на компьютерном экране.

– Вы нарушите «правило четырех часов»! – возмущается он.

Я уже готов сдаться, но тут из-за штор до нас доносится голос мистера Ратмана.

– Я никуда из приемного не пойду. Доктор хочет, чтобы я лежал здесь, так что здесь я и останусь.

Менеджер пытается надавить на него – безуспешно.

– Я вам в деды гожусь, так что не спорьте со мной, – заключает он.

Я молча стою, наблюдая противостояние менеджера и упрямого пациента. Понимая, что проиграл, менеджер бросает на меня раздраженный взгляд и отходит. Когда поступают готовые снимки мистера Ратмана, «правило четырех часов» уже нарушено. Мы решаем положить его в больницу, койка освобождается, и его перевозят в палату.

В статистических выкладках по работе приемного в этом месяце случай мистера Ратмана будет выглядеть, как сбой системы, хотя в действительности мы поступили именно так, как следовало. Однако рамкам и статистике в больнице придают большее значение, чем лечению пациентов. Статистика не нужна ни врачам, ни медсестрам, ни, это уж точно, пациентам. Возникает резонный вопрос: для кого это все?

Мое дежурство закончено. Без ног валюсь спать. Кризис в больнице продолжается.

Среда, 7 января

– Ты же не против, правда? – говорит мистер Прайс.

Я знаю, что он не обратился ко мне по имени, потому что не знает, как меня зовут, и от этого злюсь еще сильнее. Ему отлично известно, что я против, но также ему известно, что я ничего не могу сказать. Его вопрос – простая формальность.

То, о чем я собираюсь рассказать, происходит дважды в неделю, иногда чаще. Мое возмущение вызвано сообщением Труди о доходах мистера Прайса от частной практики. Она ведет его бухгалтерию и довольно либерально смотрит на соблюдение конфиденциальности. Благодаря ей я осознаю, что, сам того не ведая, давно стал составляющей этой практики, против которой решительно выступаю.

Несколько раз в неделю, как раз когда я заканчиваю работу, в отделение являются пациенты. У них нет готовых анализов, нет снимков грудной клетки и прочих стандартных бумаг, которые требуются, чтобы на следующий день им сделали операцию. Хотя технически моя смена закончена, мне приходится оформлять их, назначать необходимые анализы, заполнять бланки и готовить пациентов к завтрашней процедуре. Это означает, что я постоянно задерживаюсь на работе на несколько часов. С какой стати?! Это же частные пациенты мистера Прайса!

Формально моим работодателем является Министерство здравоохранения, и поэтому я не обязан делать эту работу. Однако, будучи интерном мистера Прайса, я вынужден заниматься его пациентами. Пациенты мистера Прайса платят за свое лечение, но осматриваем мы их в свое рабочее время в отделениях и лечим, как всех остальных, если в больнице им станет хуже.

На первый взгляд ситуация выглядит запутанной, но для меня все ясно как день. В нашей стране граждане платят налоги, а государство обеспечивает им бесплатную медицинскую помощь. Это фундаментальный, основополагающий принцип Национальной службы здравоохранения Великобритании, которым нам следует гордиться. Лечение некоторых пациентов стоит десятки тысяч фунтов, и мало кто из наших больных мог бы сам его оплатить. Для системы все равны, и это справедливо. Однако по каким-то причинам некоторые люди предпочитают обращаться к врачам в частном порядке. Они утверждают, что таким образом «освобождают места» для остальных. Но это в корне неверно. В действительности они подрывают систему здравоохранения.

Тут уместно следующее сравнение: существует общественный транспорт, например автобусы. И частный, например такси. Если я решаю поехать на такси и заплатить дороже, то могу думать, будто освободил место в автобусе для других пассажиров. Однако если значительное количество людей начинает ездить на такси вместо автобусов, автобусные полосы перегружаются, инфраструктура страдает и постепенно рушится вся транспортная сеть. Теперь все должны или ездить на такси, или ходить пешком. Кроме того, водитель автобуса (как мистер Прайс) по вечерам подрабатывает еще и в такси, так что автобусов становится меньше. Соответственно, больше пассажиров садится в такси, считая, что доберется быстрее. И так далее, и так далее.

Эти вечерние пациенты существуют где-то на размытой границе между частной и государственной медициной. Больница соглашается их принять ради дополнительных доходов, ведь в последнее время клиниками управляют, как бизнесом, а не как учреждениями, где лечат людей. Но я, получающий от Национальной службы здравоохранения заработную плату за лечение бесплатных пациентов, вынужден обслуживать еще и частных клиентов, чтобы больница и мистер Прайс получили дополнительные деньги. По справедливости, я должен тоже что-то с этого иметь, но такой статьи расходов у мистера Прайса не запланировано. Зато запланирована, сообщает мне Труди, аренда виллы для отпуска на юге Франции. Так что, знаете ли, мистер Прайс, я против! Против того, чтобы участвовать в подрыве системы, которую считаю одним из величайших достижений своей страны. И против того, чтобы задерживаться на работе.

Конечно, вслух я этого не говорю. С вымученной улыбкой я нехотя отправляюсь осматривать трех пациентов из его частного списка, которых он будет оперировать завтра. А потом еду домой на такси, в такое время автобуса мне уже не дождаться.

Четверг, 8 января

Суприя выходит со мной и Руби на перекур. Конечно, она не курит. Она для этого слишком правильная. Но пятачок за мусорными баками позади корпуса скорой помощи – это убежище для интернов. Дежурка слишком далеко; обычно где-то на полпути к ней у тебя сигналит пейджер, и приходится либо разворачиваться, либо все-таки идти туда, но лишь для того, чтобы сразу вернуться обратно. Поэтому мы стоим на улице, кто с сигаретой, кто без, пытаясь немного прийти в себя. Без этих пауз я давно сошел бы с ума.

– Не то чтобы я разочарована в профессии врача. Скорее, чувствую себя обманутой, – замечает Руби, продолжая наш вчерашний разговор.

– Я так радовалась, когда получила диплом, а сейчас мне кажется, что меня здорово надули. Я-то думала, что буду помогать людям, держать за руку старых леди в пору нужды.

Мне немного неловко, что все это слышит Суприя. Смотрю на нее: с аккуратно накрашенными ногтями, в элегантной выглаженной блузке, с гладкой безупречной прической. Мало того, у нее заколка подобрана в цвет обуви. Она никогда не жалуется, не показывает, что ей тяжело. Приходит на работу вовремя и всегда знает, что надо делать. Не возмущается, когда надо задержаться, или когда на нее кричат, или когда ставят дежурить в выходные. Суприя все воспринимает с олимпийским спокойствием. Но сегодня она едва не плачет.

– Я думала, я одна такая! – поддакивает она Руби. – Прямо не знаю, что делать. Совсем не так я себе это представляла.

Я потрясен. И Суприя тоже? Наша Суприя, которая находит время до блеска начищать туфли? Мой мир вот-вот рухнет.

– Я бы хотела все бросить, но это невозможно. Мой папа – врач, мама – врач, и брат – тоже врач. Собственно, у нас в семье все врачи. Хотя нет, дядя – агент по недвижимости, но мы с ним не разговариваем. Я не могу уйти. Они меня убьют.

Я понимаю, что мне еще повезло: семья никогда не давила на меня в выборе профессии, они просто хотели, чтобы я был счастлив. А на Суприи, оказывается, лежит еще и груз родительских ожиданий в добавление ко всему остальному, с чем приходится сталкиваться интернам.

Хоть это и бессердечно, я испытываю облегчение от того, что Суприи тоже тяжело. Приятно сознавать, что даже самые умные и терпеливые из нас уже на последнем издыхании.

Срабатывает пейджер у Руби, а через пару секунд – у Суприи. Обе идут в отделение, а я остаюсь еще ненадолго, хоть мне и делается неуютно одному.

Пятница, 9 января

Отдежурив ночь, просыпаюсь от сигнала пейджера. Часы показывают 8:45. Я проспал. Вот черт! Ну почему именно сейчас? Конец дистанции уже близок, а я не могу пробежать последних метров. Смотрю на номер на пейджере: хирургия. Наверняка Дэниел или Старая Кошелка. Сажусь и набираю номер с телефона в дежурке.

– Алло! – говорит на другом конце кто-то голосом Льюиса.

– Гадство такое, не представляешь, – быстро начинаю, – я, мать твою, проспал, так что все дерьмово! Прикрой меня, Льюис. Я уже бегу.

На другом конце полная тишина.

– Алло, с кем я говорю? – оживает, наконец, трубка. Это оказывается мистер Баттеруорт.

О Боже! Я хочу умереть, и быстро, желательно до того, как придется ему отвечать. Ну где все эти инфаркты миокарда, когда они так нужны?

– Алло! – повторяет голос с характерной интонацией мистера Баттеруорта.

– Хм… алло-алло, – говорю я, пытаясь потянуть время, – вы меня слышите?

– Это мой интерн? – спрашивает мистер Баттеруорт. – Похоже, ошибка на линии. А где все?

Вроде бы он не понял, что это я ругался в трубку, и списал все на какой-то жуткий анахронизм, путаницу с подключениями, которая могла произойти разве что в век телефонисток со штекерами. Господи, как я люблю технофобов! Но раз мистер Баттеруорт звонит мне сам, а не поручил это кому-нибудь из подчиненных, то значит, в отделении никого нет. В голове у меня быстро складывается план.

– Видите ли, в настоящий момент я в радиологии, пытаюсь получить результаты обследований. Насчет остальных не знаю, – бойко вру в трубку. – Утром, когда я пришел в отделение, там тоже никого не было.

Последнюю фразу я произношу с некоторым нажимом. Смутно припоминаю, что Дэниел и Старая Кошелка что-то говорили про какую-то лекцию, и не могу поверить, что проспал в тот самый день, когда остался в отделении один.

– Ну хорошо, что проявили инициативу. Тогда я тоже туда подойду, и мы с вами отправимся на обход.

«О господи», – думаю я, окидывая взглядом свою пижаму.

– Конечно, – отвечаю ему, сознавая, что открыть сейчас правду будет немного некстати.

Избавлю вас от описания того, как я носился по дежурке, разбрасывал вещи, пытаясь одеться, и бежал через парковку в отделение скорой помощи, а оттуда в радиологию, где Максина как раз вешала на крючок свой плащ.

– Помоги! – только и успел пробормотать я, хватая ее за руку, прежде чем мистер Баттеруорт в темпе улитки, ползущей по дорожке в саду, возник в поле нашего зрения и двинулся к нам по коридору. – Мне нужны какие-нибудь снимки, хоть что-нибудь.

То ли ужас в моих глазах, то ли не застегнутые манжеты рубашки, но что-то ей подсказывает – дело серьезное.

– Держи, – говорит она и сует мне в руки пустой конверт, любезно улыбаясь при этом приближающемуся мистеру Баттеруорту.

– Там же ничего нет! – шепчу я.

– И что, по-твоему, я должна сделать? – шипит она в ответ.

Но вместо того, чтобы остановиться и спросить, чем я занимался с начала смены, мистер Баттеруорт проходит мимо, даже не глядя в нашу сторону.

– Вечно он такой, – говорит Максина, закатывая глаза. – С тех самых пор, как жена от него ушла.

Я делаю движение вслед мистеру Баттеруорту, но тут до меня доходит смысл ее слов.

– Прости, ты сказала жена? Он что, был женат? – спрашиваю я, пораженный тем, что мистер Баттеруорт мог-таки когда-то проявлять интерес к человеческим существам не под наркозом и не со вспоротым животом.

– О да! Это его прямо подкосило. Думаю, причина была в его вечном отсутствии. В общем, она ушла, и с тех пор он прямо сам не свой. Не то чтобы раньше он славился общительностью. Но после того стало гораздо хуже.

Мистер Баттеруорт выглядывает из-за угла и ворчливо приказывает мне следовать за ним. Догоняю его, чувствуя себя виноватым за то, что вызнал про него такие личные вещи. Пока мы стоим в лифте бок о бок, я замечаю обручальное кольцо на его правой руке. Двери лифта открываются, мы выходим, и он тут же злобно рявкает на медсестру за то, что оказалась у него на пути.

Воскресенье, 11 января

Завтрак мне сегодня готовила Флора. Руби куда-то запропастилась. Звонила мама, оставила сообщение на автоответчике, но я спал и ничего не слышал. В остальном выходные проходят без происшествий, что раньше показалось бы мне скучным, но теперь, когда в будни происшествий у меня пруд пруди, кажется просто восхитительным.

Понедельник, 12 января

Мистер Гудман поступил в хирургию в прошлый вторник: его направили из отделения скорой помощи, когда ему стало совсем плохо. За неделю до этого он обращался к семейному врачу по поводу запора. Но слабительные не помогли, а общее состояние вдруг резко ухудшилось. Начались озноб, одышка. Он сам приехал в больницу, но упал в обморок на парковке, и в скорую помощь его привезли на каталке. Рентген показал перфорацию кишечника, содержимое которого попало в брюшную полость.

Я наблюдал, как Старая Кошелка стабилизировала его, прежде чем отправить в операционную. Он лежал совершенно спокойно, пока персонал суетился вокруг. Я был поблизости, когда она ему объясняла, что придется сделать срочную операцию, чтобы зашить отверстие, что положение серьезное и что, вполне вероятно, они, вскрыв кишечник, найдут там рак.

Он, неспешно кивая, внимательно ее выслушал, а когда Старая Кошелка закончила, вздохнул и произнес:

– До чего же это некстати, вы не представляете.

Похоже, он недооценивал тяжесть положения, что лишний раз подтвердил его следующий комментарий:

– Понимаете, мою жену парализовало, и я ухаживаю за ней. Сейчас она дома одна, и ее пора укладывать в постель. Она меня ждет. Я сказал, что отъеду всего на пару часов. Ей надо сменить мочеприемник. Как вы думаете, нельзя мне пару дней обойтись таблетками, а потом, когда я все устрою, вернуться и лечь на операцию?

Старая Кошелка резко его перебила.

– Мистер Гудман, у вас в кишечнике дыра. Если мы немедленно не сделаем операцию, в течение нескольких часов вы умрете. Вы и так можете умереть, но без операции ваши шансы выжить равны нулю.

Молодец, Кошелка, умеешь ты быть деликатной! Мгновение он колебался.

– Ах, боже мой, вот уж действительно некстати.

Я молчал, пораженный таким невиданным альтруизмом.

Кто-то договорился, чтобы его жену тоже доставили в госпиталь, а мистера Гудмана увезли в операционную. Я продолжал принимать пациентов в отделении скорой помощи, пока Старая Кошелка и мистер Прайс оперировали его.

На следующий день я увидел мистера Гудмана во время обхода. Он все еще был без сознания; из операционной его отвезли прямиком в реанимацию. Я стоял в ногах кровати, когда хирурги обсуждали операцию и заглядывали в его карту.

– Рак разъел все внутри. Резекция в целом удалась. Но шансов у него, скажем прямо, совсем мало.

На следующем обходе он был в сознании, но, когда вытащили трубки, у него возникли трудности с дыханием, поэтому ему сделали трахеостомию. По этой причине он не мог теперь говорить. Он лежал спокойно и глядел в потолок, пока доктора изучали его снимки и результаты анализов. Я делал отметки в карте, Суприя записывала дальнейшие распоряжения. Мистер Прайс рассказал пациенту об опухоли, которую у него обнаружили.

– У вас есть какие-нибудь вопросы? – спросил он в конце.

Мистер Гудман стал медленно показывать буквы на ламинированной карточке с алфавитом: К.Т.О.У.Х.А.Ж.И.В.А.Е.Т.З.А.М.О.Е.Й.Ж.Е.Н.О.Й.

Часть меня хотела взять его за плечи и потрясти, чтобы он начал, наконец, думать и о себе. Но другая часть готова была ему аплодировать за эту искреннюю, не напоказ, преданность и надежность.

В выходные у мистера Гудмана развилась пневмония, и сегодня, еще до обхода, он скончался. Суприя подписала свидетельство о смерти, пока я готовил к обходу тележку с картами. Все его дела, все заботы, хлопоты – все завершилось. Рассеялось как дым. Кому-то придется сообщить о его смерти жене, которую, скорее всего, определят в дом инвалидов. И правда, ужасно некстати.

Вторник, 13 января

Я ухожу. Точнее, таков план. Сегодня день рождения моего друга, и, если уйду вовремя, я еще успею на праздник, но воплотить этот план в реальность – задача не из легких. Я бы сказал, что побег из тюрьмы Кольдиц – пустяк по сравнению с ней. За 6 месяцев работы врачом я еще ни разу не уходил сразу по окончании смены.

Поскольку в иерархии я в самом низу, планктон в медицинской пищевой цепочке, старшие доктора считают нормальным появиться в отделении, когда я уже надеваю пальто, и выдать мне список дел, с которыми надо управиться до завтрашнего утреннего обхода. Хоть это и повторяется ежедневно, каждый вечер я убеждаю себя, что сегодня будет по-другому, и что я уйду вовремя.

Конечно, так быть не должно. Правительство наложило ограничение на количество рабочих часов для интернов. Теоретически идея была грандиозной, в конце концов, кто захочет, чтобы ему ставил в вену катетер человек, отпахавший до этого девяносточасовую рабочую неделю? Но, к несчастью, правительство забыло распорядиться об увеличении числа докторов, поэтому на практике получается, что интерны работают не меньше, чем до того, а оплата им идет за сокращенный график.

Неважно, сколько и с какой интенсивностью я тружусь в течение дня, можно гарантировать, что в шесть часов, когда я соберусь домой, что-нибудь произойдет. Так всегда бывает. Даже если переделать гору дел, все равно останутся какие-то просьбы от медсестер, пациентов или их семей. Стоит мне поспешно направиться к светящейся табличке «ВЫХОД» над главной дверью, как со всех сторон летят призывы о помощи: «Вы не могли бы это подписать?», «Можешь по-быстрому взглянуть на этого пациента?», «Доктор, скажите, как дела у моей мамы?». Требуется немалая хитрость, чтобы просто добраться до дверей. Я уже думал подвести под одну из стен подкоп, воспользовавшись судном, но хирургическое отделение находится на третьем этаже. Покидая больницу, необходимо избавиться от всех примет своей профессии: стетоскоп, неосмотрительно оставленный на шее, практически гарантирует, что вам больше не увидеть света дня. Я пытался даже имитировать хромоту, чтобы спокойно добираться от здания до парковки.

Сегодня, уходя, я поймал на себе взгляд миссис Уиткомб, а когда оглянулся, она обратилась ко мне. Пришлось развернуться и подойти к ее кровати. Она пролежала в отделении около месяца: восстанавливалась после операции по поводу рака кишечника. Муж ее умер в прошлом году, и она чувствовала себя одиноко.

– Без него дома так тихо, – сказала она, а потом спросила, можно ли ей еще задержаться в госпитале. Хотя с точки зрения хирургии лечение завершено, есть еще немало возможностей облегчить ее состояние, прежде чем она отправится домой, но все равно рано или поздно ей придется покинуть ставшую привычной больничную среду, так что я сижу и беседую с ней, делая заметки в ее карте.

– Уверена, вам есть куда сейчас пойти, – внезапно говорит она, и я, глянув на часы и вспомнив о вечеринке, прощаюсь и бегу.

Наконец-то вырвавшись из здания, хромаю по парковке. Стетоскоп надежно спрятан у меня в рюкзаке.

Среда, 14 января

Руби сегодня не ночевала дома. Наверняка была с Любимчиком. Знаю, многие заподозрили бы ее в том, что она пытается за его счет перепрыгнуть пару ступеней на карьерной лестнице, но сам я уверен – Руби не такая. Хирургия – один из последних бастионов мужского доминирования, и женщине нелегко проникнуть в этот мир. Любимчик Домохозяек мог бы ей помочь в плане карьеры и наверняка использует этот факт для своей выгоды. Надеюсь, Руби знает, что делает. Заговаривать с ней об этом бессмысленно: стоит мне начать, как она меняет тему. Я ни за что не поверю, что она действует из корыстных соображений, а вот насчет него сомневаюсь.

Четверг, 15 января

– Куда поедешь в отпуск, Макс? – спрашивает Труди, протягивая мне пирожное с марципаном.

Я совершенно забыл, что ухожу в отпуск. У меня не было времени что-нибудь спланировать. Я не виделся с друзьями с тех пор, как начал работать, не перезванивал знакомым, не общался с родственниками. Сейчас я исполнен решимости все это наверстать. Иначе весь отпуск пролежу в кровати, слушая радио.

Пятница, 16 января

Последний день перед отпуском. Чувство, которое я сейчас испытываю, не сравнится ни с какими другими – это чистый незамутненный экстаз. На мгновение мне становится стыдно за то, что остальным придется выкручиваться без меня, пока я буду расслабляться. Но стыд тут же исчезает. Машу рукой Руби, которая остается дежурить.

– Забери меня с собой, – кричит она мне вслед, – не оставляй меня тут!

Хихикаю, делая шаг в морозный воздух. Свет из дверей госпиталя падает в спину, и передо мной вытягивается длинная и угрожающая тень. Слышу, как подъезжает, завывая, скорая помощь к дверям приемного, как везут по пандусу каталку, и представляю себе, как сигналит пейджер у Руби. Быстро удаляюсь в темноту ночи.

Суббота, 24 января

Всю прошлую неделю ничего не писал, потому что ничего не делал. По крайней мере, ничего, заслуживающего упоминания. Первые несколько дней я провел в кровати: просыпался ближе к полудню, расслаблялся, восстанавливал душевное спокойствие, предаваясь уборке в квартире. Даже выстирал вещи Флоры и Руби. Сходил в химчистку и вернул свой гардероб, который после долгой разлуки показался мне почти незнакомым.

Навестил маму, которая закричала мне на станции с противоположной платформы, что я ужасно выгляжу. Другие пассажиры поглядели на меня при этом со смесью согласия и сочувствия. Проведал бабушку с дедом. Пока я забочусь о чьих-то родных, другие врачи в другой части страны присматривают за моими. Пару недель назад у бабушки был сердечный приступ. Мама мне позвонила, но я получил сообщение лишь несколько дней спустя. Сестра отправила бабушке цветы и подписала карточку моим именем – наверняка она будет мне это вспоминать еще много лет. Сейчас у бабушки все в порядке, она уже дома и должна отдыхать и восстанавливаться, но вместо этого наготовила столько еды, что хватит накормить небольшое королевство.

– Дорогой, мы тобой так гордимся! – говорит она, поправляя мне воротничок. – Только посмотри на него, Джимми, он теперь настоящий доктор! Кто бы мог подумать. Наш Макс! – с этими словами бабушка, широко улыбаясь, подводит меня к деду. Он разрывается между желанием похвалить меня за мои достижения и досмотреть футбольный матч по телевизору.

– Ты молодец, мальчик, – говорит дед, кивая.

Всю свою жизнь он тяжко трудился. Бросил школу в 14 лет, начал работать механиком и пробился с самых низов в руководство компании. В отличие от него я жил в холе и неге и теперь не собираюсь разбивать его иллюзии, сообщая правду о моих сомнениях относительно выбора профессии. Я ничего не рассказываю бабушке с дедом про свои страхи, одиночество, усталость и вечный голод. Не говорю про ситуации, когда понятия не имел, что делать, и про то, как люди рядом со мной умирали или кричали от боли. Вместо этого развлекаю их историями о спасении жизней, о том, как трудна, но благородна моя профессия и как люди потом нам благодарны. Они кивают и улыбаются в ответ, распираемые гордостью, и поначалу я чувствую себя обманщиком. Но через пару дней, проведенных с ними, постепенно начинаю сам верить в свои слова.

Понедельник, 26 января

Возвращаюсь на работу, вроде как отдохнув и набравшись сил.

– Какого черта ты делаешь?! – рявкает на меня мистер Баттеруорт через 2 минуты после начала обхода.

С грохотом валюсь с небес обратно на землю.

– Ну… записываю ваши назначения в карту, – отвечаю ему.

– Ты мне дорогу загородил, – говорит он, проталкиваясь мимо и даже не глядя мне в лицо.

Надин, девушка, которую он только что осмотрел, натягивает одеяло до подбородка и у него за спиной строит гримасу. Подавив смешок, смотрю, как он переходит к следующей койке.

– Скорей, – торопит Старая Кошелка, и мы с Суприей бросаемся за ними.

Ненавижу, когда обход проводит мистер Баттеруорт. Все на грани нервного срыва. Даже медсестры на посту отвлекаются от свежего номера «Мира женщин».

– Где у этого снимок брюшной полости? – спрашивает он, когда мы с Суприей их догоняем.

Мы начинаем рыться на тележке. Я вообще не помню ни этого пациента, ни чем он болен, не говоря уже о том, был ли заказан и сделан снимок. Мистер Баттеруорт разворачивается и сам копается в содержимом тележки, злобно фыркая и отдуваясь. Сегодня он в особенно плохом настроении. Я торопливо дописываю назначения в карточке предыдущей пациентки, но тут он выхватывает ее у меня, решив, что это карта парня на койке. Я пытаюсь ему объяснить, но он не слушает.

– Да это даже не его карта! – взрывается он через пару секунд и пихает мне ее назад.

Я роняю карту, она с громким стуком падает на пол, переворачивается, и все содержимое разлетается по полу. Бумажки скользят в разные стороны, медленно оседая по всему отделению, словно рассыпавшиеся осколки небольшой бомбы. Мистер Баттеруорт опять разворачивается и раздергивает шторы вокруг следующей кровати.

– Макс! – шипит на меня Суприя.

– Я не виноват! – огрызаюсь в ответ.

Я сажусь на корточки и начинаю подбирать бумаги, возвращая их под обложку; мне помогают медсестра и пациент, возвращающийся из туалета. Чувствую, как лицо у меня краснеет, а глаза начинает пощипывать. С начала первого рабочего дня прошло 25 минут.

Вторник, 27 января

Несусь в отделение радиологии, чтобы предпринять почти безнадежную попытку договориться о снимке. После вчерашнего унижения на обходе я не собираюсь давать мистеру Баттеруорту повод для новых, уже справедливых, обвинений.

В госпитальном буфете натыкаюсь на доктора Палаши.

– Пожалуйста, доктор Палаши, вы должны мне помочь! Мистер Баттеруорт меня убьет, если я не предоставлю ему снимок сегодня, а вчера был ужасный день, я у него уже на плохом счету, и мне просто необходимо, чтобы…

Доктор Палаши не поднимает головы от своей тарелки.

– Доктор Палаши? – зову я, стоя над ним.

Он откашливается.

– Сейчас десять минут девятого. Я еще не проснулся. Прошу, говорите медленно и разборчиво, и не надо кричать, я хорошо слышу.

Делаю глубокий вдох.

– А вы уже завтракали? – спрашивает он вдруг, поднося ко рту вилку с консервированной фасолью.

Отрицательно качаю в ответ головой.

– Тогда с этого и начнем.

Он откладывает в сторону вилку и нож, встает и возвращается с яичницей, фасолью и тостом. Только сейчас понимаю, насколько я голоден.

– Так вот, насчет вашего снимка… – говорит он, пока я поглощаю фасоль.

Если бы Льюис уже с ним не встречался, я бы женился на докторе Палаши.

Февраль

Понедельник, 2 февраля

Мой предпоследний день в хирургии. Завтра я навсегда распрощаюсь с этим отделением, поскольку, в отличие от Руби и Суприи, не собираюсь становиться хирургом. Для этого следует обладать определенным типом личности. Мир, где существуют только два варианта: резать или не резать. Мне кажется, я начал понимать, почему мистер Баттеруорт в этом так хорош. Он преуспевает в хирургии именно потому, что равнодушен к окружающим. Он видит бугры, опухоли и язвы, а не людей. Дело не в том, можешь ты разрезать человека или нет, а в том, можешь ли ты разрезать его, не дрогнув; не поддаваясь эмоциям вскрыть ему живот и посмотреть, что там внутри. С этим нелегко смириться, но если бы не такие, как мистер Баттеруорт, с их неизменной отстраненностью, способностью игнорировать суету вокруг во время операции, фокусироваться исключительно на работе, множество людей были бы уже мертвы. Но вне больницы такое поведение, конечно, отталкивает – и вполне справедливо.

После обхода Старая Кошелка отвела меня в сторонку.

– Тебе надо посмотреть на настоящую операцию, прежде чем закончить тут. Я сказала мистеру Баттеруорту, ты будешь сегодня ему ассистировать.

Вся моя жизнь пролетела у меня перед глазами. «О нет!» – истошно закричал я у себя в голове. Но только в голове. Пока я готовился воспротивиться и объяснить, почему не собираюсь остаток дня копаться в чьих-то внутренностях, пока мистер Баттеруорт будет на меня кричать, она уже ушла.

Перематываем 2 следующих часа, и вот я стою в операционной. Пот струится по моему лбу. Смотрю на свои руки, которые мистер Баттеруорт велел вытянуть вперед, а потом переложил на них живой клубок чьих-то внутренностей.

– Стой спокойно! – рявкает он, и я отчаянно пытаюсь не уронить их на пол. Настоящий ад на земле! Я в ловушке. Застываю на месте, словно статуя. Сейчас хорошо бы упасть в обморок, но этому мешает, во‐первых, гордость, а во‐вторых, мысль о том, что при падении на меня рухнет несколько метров чужих кишок. От напряжения руки начинают болеть. Потом и плечи тоже. И тут происходит нечто невероятное. Хирургические штаны медленно сползают с талии на бедра. Чувствую, как они скользят вниз, но ничего не могу поделать. Ставлю ноги чуть шире, чтобы они хотя бы не свалились до колен. Они еще немного сползают. До колен остается всего ничего.

– Прекрати возиться, – рычит мистер Баттеруорт, не поднимая головы. Руки у него по локоть в брюшной полости пациента. Смаргиваю пот. Кишки, словно гигантские розовые черви, слегка колышутся у меня в руках. Еще чуть-чуть расставляю ноги, чтобы штаны оставались на месте. В этом положении я стою весь следующий час, обливаясь потом. Ни за что не стал бы хирургом! Таким как мистер Баттеруорт нет дела до того, сваливаются с них штаны или нет. Он, наверное, ничего бы и не заметил. Я в этом даже уверен.

Вторник, 3 февраля

Сегодня интерны по всей стране переходят на другую работу. В первую среду августа и февраля мы все меняемся местами – истекает полугодовой срок. Эта массовая миграция остается незамеченной широкой публикой потому, что для переезда нам не дают выходной: приходится сниматься с места после рабочего дня, под покровом ночи, когда все нормальные люди давно уже спят. Поздним вечером дороги заполняются начинающими врачами, которые, затолкав свои пожитки в коробки и чемоданы, спешат по новым больницам. Если планируете попасть в автомобильную аварию, это самый подходящий момент.

В первый год мы должны отработать в хирургии и общей терапии, чтобы получить базовые навыки и дальше переходить к специализациям. Отбыв в хирургии положенные 6 месяцев, я должен перейти из одного отделения, набитого больными, в другое, чтобы заниматься терапией. Те, кто до этого работал в терапии, заново начинают в хирургии. Руби, Суприи, Льюису и мне повезло – мы остаемся в том же госпитале и просто меняем специальность. Большинство – не так удачливо. Флора отправляется в больницу за 200 миль от нашей. Она будет жить в больничной квартире и сегодня вечером ей придется упаковывать в коробки свои вещи.

Я заканчиваю работу позднее обычного, но не могу просто уйти, не оставив краткой вводной для того бедняги, который придет мне на смену завтра утром. Обычно на новом месте вам дают время освоиться, пару недель делают послабления, но если вы врач, то должны немедленно взяться за дело и, словно по волшебству, сразу же знать, каково состояние каждого пациента в отделении, что показали последние анализы и где его рентгеновские снимки. Поэтому я пишу краткие заметки по каждому из больных. Потом осознаю, что моему преемнику гораздо важнее будет понимать, как избежать недовольства мистера Баттеруорта, но, исписав четыре страницы, заставляю себя остановиться. Надеюсь, он сам разберется.

Не без грусти оставляю свой пейджер на столе в ординаторской, еще не веря в то, что после 6 месяцев, в которые он управлял всей моей жизнью, я, наконец, освободился от маленькой черной коробочки, постоянно требующей внимания к себе. Он лежит там, словно новорожденный, разве что с ним не сделать трогательных фото. Конечно, завтра мне выдадут новый, но с этим мы не расставались с первого момента, как я вышел на работу.

На выходе из отделения происходит самое страшное – я сталкиваюсь лицом к лицу с мистером Баттеруортом. Неловко выдавливаю из себя вежливые слова прощания.

– Итак, Макс, на этом все?

Я тронут тем, что он не только признал факт моего существования, но даже (ничего себе!) вспомнил мое имя. Хотя навыки общения у него как у заплесневелого батона, я к нему до странности привязался, что повергает меня самого в изумление.

– Всего тебе наилучшего. Мы будем по тебе скучать, – и он пожимает мне руку. Конечно, не глядя в глаза, ведь чудес не бывает.

Прощаюсь с медсестрами, которые поддерживали меня в прошедшие полгода. Странно, что мы с ними расстаемся после всего, что пережили вместе, и странно, что через больницу постоянно проходит столько интернов, что я очень скоро стану для них туманным воспоминанием.

Остается еще один человек, с которым я должен непременно повидаться перед уходом. Это миссис Шеву – она попадала в больницу несколько раз за то время, что я здесь проработал. Ей около семидесяти. У нее раковая опухоль с метастазами в печень. Прогноз неблагоприятный. Но, несмотря на это, она – самая веселая женщина из всех, кого я знаю, и много раз смешила меня, в том числе во время обходов, до того, что я просто не мог сдержаться.

– Я ухожу, – сообщаю ей, просовывая голову в дверь.

– Вот и хорошо, ты мне все равно никогда не нравился, – широко улыбается она, и мы оба хохочем.

Внезапно осознав, что я больше не ее врач, наклоняюсь и целую ее на прощание.

В последний раз выхожу через главный вход. Завтра сюда придут новые интерны, которым придется ее лечить: утомленные, растерянные, только-только из машин и с заправочных станций.

Среда, 4 февраля

Целый день бессмысленных «первичных» бумажек, которые, по мнению непреклонной миссис Крук, мы точно не заполняли.

– Мы проработали здесь полгода, – терпеливо объясняет Суприя.

– Но вашего дела у нас нет, – стоит на своем миссис Крук.

– Да вот же моя фамилия у вас в списке. Вот тут, – тычет Суприя пальцем.

– О! – на мгновение она замирает. – Нет, это не вы, потому что эту фамилию я уже вычеркнула.

Способность миссис Крук цепляться за жизнь в нашем суровом мире не перестает меня поражать, поскольку начисто отвергает вполне обоснованный принцип выживания сильнейших. Она в одиночку опровергает всю дарвиновскую теорию; любое существо, настолько лишенное адаптивных навыков, в природе давно бы сожрали львы.

– Из какого вы госпиталя? – не сдается миссис Крук.

Суприя улыбается, не поддавшись на ее провокацию.

– Мы из этого госпиталя, миссис Крук. Мы с вами встречались уже много раз.

Миссис Крук опускает голову и поверх очков глядит на Суприю.

– Видите ли, для меня все вы, интерны, на одно лицо, – заявляет она.

– Приятно слышать, – отзывается Руби.

И мы, решив прогулять вводную лекцию, отправляемся завтракать в буфет, оставив неизменно терпеливую Суприю доказывать, что она проработала в этой больнице целых полгода.

Четверг, 5 февраля

– Итак, какую именно специализацию в медицине вы планируете выбрать? – спрашивает доктор Пайк, мой новый консультант. Сам он геронтолог. К этому моменту я уже понял, что если ты хочешь наладить отношения с консультантом, то отвечать на этот вопрос надо, называя специальность, в которой работает он. Так делают все. Прямота, особенно в медицине, – не всегда лучшая политика. Поэтому я лгу.

– Геронтология, – отвечаю я.

Он улыбается и бормочет: «Великолепно», – после чего мы отправляемся на обход отделения. В отличие от мистера Баттеруорта, который в упор тебя не видел, пока не совершишь какой-нибудь ошибки, доктор Пайк определенно мной заинтересован.

– Что вы ели сегодня на завтрак? – спрашивает он.

Ну ладно, ничего такого не было, он не спросил, но хотел спросить, я уверен.

Правда, хотя вопросы он задает охотно, ответы предпочитает трактовать так, как ему удобнее.

– Вы прошли вчера вводную лекцию? – спрашивает он, пока мы идем к постели первого пациента, мистера Фарли.

– Хм, да, но я уже проработал в этой больнице полгода, так что все это знал. Я был у мистера Баттеруорта, в хирургии, – объясняю ему.

– Ах, этот… Ну и как он вам? – интересуется доктор Пайк.

– Ну как, в целом неплохо. Надо, конечно, немного привыкнуть, но… – начинаю я.

– Да-да, я тоже так думаю, он жуткий грубиян, – заключает доктор Пайк.

Пытаюсь его поправить, объяснить, что я не то имел в виду, но он уходит вперед и, оглянувшись, повторяет:

– Да-да, совершенно согласен, грубиян. Думаю, мы с вами поладим.

Я сдаюсь и берусь за тележку с картами.

Мистер Фарли страдает старческим слабоумием уже 10 лет. Все это время жена ухаживала за ним. Но сейчас у него начали отказывать сердце и почки. Медицине ничего не остается, как отступить, признав свое поражение. Больше помочь ему ничем нельзя. Им с женой обоим за восемьдесят. Как она справлялась без всякой помощи – выше моего понимания. Он лежит с закрытыми глазами и широко распахнутым ртом.

– Все хорошо, дорогой, я здесь, – говорит миссис Фарли.

Никакого ответа. Она выглядит немного обескураженной. Ласково гладит его по щеке, что-то нашептывая, и он поворачивает голову к ней.

– Смотрите, доктор, он до сих пор меня узнает, – говорит она, обращаясь к шеренге врачей, выстроившихся в ногах кровати.

Однако все отводят глаза, а доктор Пайк мягко отвечает:

– Мне очень жаль, но тут мы мало что можем сделать. Наверное, оно и к лучшему.

Все медленно отходят к другому пациенту.

В ординаторской после обхода мы болтаем с Барни, одним из тамошних докторов.

– Удивительно, что он до сих пор узнает жену, правда? – спрашиваю я.

Барни хмурится.

– О нет, он ее совершенно точно не узнает.

Я поражен.

– Это поисковый рефлекс, – объясняет Барни. – У него глубокая деменция. Он понятия не имеет, что творится вокруг.

Это означает, что движение, которое миссис Фарли воспринимает как реакцию мужа на ее голос, на самом деле – просто рефлекторное. Любое прикосновение к щеке вызвало бы тот же ответ.

Я чувствую себя обманутым. Кажется, объяснение миссис Фарли нравится мне больше. Медицина – жестокая штука. Она сводит все к нервным проводящим путям, рефлексам, физиологическим механизмам. В погоне за истиной мы узнали слишком много. Наука лишила нашу жизнь загадочности и чудес. Миссис Фарли не хочет жить в мире, где у ее мужа остались только примитивные поисковые рефлексы. Она хочет жить в мире, где муж откликается на ее голос.

Идя по отделению, снова вижу миссис Фарли, она по-прежнему сидит у постели мужа. Представляюсь ей.

– Почему бы вам немного не отдохнуть? Может быть, вам что-нибудь нужно? – спрашиваю я.

– Нет-нет, – отвечает миссис Фарли. – Я просто побуду тут, с ним, если можно. Мне кажется, осталось уже недолго.

Глаза у него по-прежнему закрыты, рот распахнут. Дыхание становится все тяжелее.

– Не хочу сейчас его оставлять.

Она снова гладит его по щеке, и он опять поворачивает голову к ней.

– Мы с ним женаты больше 60 лет, – говорит она. – И за исключением войны, никогда не расставались. Как бы то ни было, он должен знать, что я здесь, рядом, и присматриваю за ним, правда, доктор?

Она спрашивает, потому что я врач, и ей важно, чтобы я ее успокоил. Кому сейчас нужна правда? Иногда прямота – не лучшая политика.

– Ну конечно, – снова лгу я и ухожу, оставив их наедине.

Пятница, 6 февраля

Руби работает в отделении болезней печени.

– Там одни чертовы алкаши, – говорит она, когда в полдень мы встречаемся в дежурке за чашкой кофе. – Я знаю, так нельзя говорить, но они же сами во всем виноваты. Ну никто же их не заставлял пить по десять банок Tennent’s Super каждый день в течение 15 лет, правда?

Все мы знаем, что подобного рода вопросы на публичное обсуждение лучше не выносить. Как врачи, мы должны нейтрально относиться к причинам болезней, которые лечим. Но попав в отделение, полное людей, которые сами спровоцировали свое заболевание, сложно относиться к ним сочувственно. Особенно когда рядом лежат те, чьи проблемы с печенью никак не связаны с алкоголем. Разве они не заслуживают лечения больше, чем остальные?

Врачи сталкиваются с огромным количеством болезней, возникающих просто по стечению

обстоятельств и по воле судьбы. Никто не хочет заболеть раком, болезнью Паркинсона или аппендицитом. Но в некоторых случаях просто невозможно удержаться и не переложить вину за болезнь на самого пациента, и алкогольная болезнь печени – один из них.

– Они даже не дают себе труда быть вежливыми со мной. Вообще, это самые неблагодарные пациенты, которые мне попадались. И ни один не собирается бросать пить, – продолжает Руби.

Некоторые из ее пациентов так охочи до алкоголя, что сосут пропитанные дезинфицирующими веществами салфетки, если находят их в отделении. По этой причине салфетки считаются там контрабандой, и медсестры держат их под замком.

Конечно, очень важно, чтобы доктора относились ко всем пациентам одинаково, но некоторые медицинские решения имеют и моральную подоплеку. Кто больше нуждается в трансплантации печени: мать, случайно заразившаяся гепатитом, бывший наркоман, подцепивший его через грязный шприц, или алкоголик, который то ли откажется от спиртного, то ли нет?

– Один из плюсов положения интерна в том, что эти решения принимаем не мы, – успевает закончить Руби, прежде чем у нее срабатывает пейджер. Это «печеночное» отделение: один из пациентов выдернул капельницу и рвется на волю, собираясь пойти в паб. – Ну, ему не надо волноваться, что печень откажет. Я сейчас его растерзаю собственными руками, – рычит она, выбегая из дежурки.

Суббота, 7 февраля

Без Флоры в квартире до странности тихо. Ее отсутствие еще заметней из-за того, что Руби куда-то пропала на все выходные. Я-то надеялся, что теперь, когда мы перешли в терапию, ее увлечение Любимчиком Домохозяек постепенно затухнет и отомрет. Но нет. Собственно, оно стало еще очевиднее, потому что теперь они считают, что не обязаны его особенно скрывать. Ну или Руби так считает.

Вчера мы вместе ходили в буфет, и пока я стоял в очереди, Руби заметила его за одним из столов, где сидели еще медсестры, взяла свой поднос и направилась к ним. Со своего места я видел, как он смотрел на нее, пока она спрашивала у всех, можно ли ей присоединиться. Любимчик – поклясться могу! – отчаянно паниковал. Он по-быстрому затолкал в рот то, что оставалось на тарелке, а как только она присела, встал, собираясь уходить.

– Пока, – застенчиво улыбнулась она, когда он забирал поднос. На мгновение мне показалось, что он вообще ее проигнорирует, но вместо этого он принужденно улыбнулся и спешно пошагал прочь.

Руби, залившись краской, пересела за столик ко мне; ни один из нас не стал обсуждать того, что произошло. Мы заговорили о нашей новой работе, но тут Руби внезапно меня перебила:

– Он же не стыдится меня, правда? Как ты считаешь?

Она пристально посмотрела мне в глаза, а потом, смутившись, перевела взгляд на тарелку.

– Нет, ни в коем случае, – ответил я совершенно искренне. Я правда не думаю, что он стыдится ее. Просто подозреваю, что она ему наскучила и он не хочет, чтобы другие узнали об их отношениях, ведь это помешает ему закрутить с кем-нибудь еще. Пожалуй, ему действительно стоит постыдиться. Самого себя.

Воскресенье, 8 февраля

Неожиданный визит сестры, до тошноты здоровой и полной сил – никакого сравнения с моим видом мертвеца, восставшего из могилы. Она ворвалась к нам в двери и сидела за кухонным столом с чашкой чая.

– Привет, что это ты тут делаешь? – спросил я, удивленный. – Все в порядке?

– О да, в полном. Разве нужна причина чтобы навестить старшего братишку?

Я поглядел на нее с прищуром. Похоже, сейчас начнется.

– Ну, – начала она, – что-то горло побаливает, вот я и подумала, чего идти к врачу, когда у меня есть большой и умный брат, который мог бы…

Я заварил себе чай и со вздохом уселся напротив нее.

Понедельник, 9 февраля

Я понимаю, что что-то случилось, когда Льюис проходит мимо меня чересчур быстро, глядя в пол и не говоря ни слова. Поскольку он не поднял головы, я не уверен, видел он меня или нет. Зову его, но он не оглядывается и не замедляет шаг, а лишь коротко взмахивает рукой в знак приветствия. Мгновение стою на месте, колеблясь. Может, стоит его догнать?

Льюис – один из самых дружелюбных людей в госпитале. Все его знают и любят, потому что у него всегда есть на тебя время, будь ты хоть консультант, хоть простой санитар. Он искренне интересуется чужой жизнью, но не с въедливостью сплетника, а как человек, который по-настоящему пытается понять другого и войти в его положение. Все, кто когда-нибудь сталкивался с медициной, знают, что хороший врач – это не тот, кто много знает, а тот, кто умеет общаться с людьми.

Льюис дает каждому пациенту почувствовать себя уникальным, как будто он – только его врач и больше ничей. Поэтому я сильно удивляюсь, когда, глядя ему вслед, получаю вызов от медсестры из его отделения.

– Но Льюис ведь только что вышел от вас, – протестую я.

– Макс, просто иди сюда, – отрезает медсестра на другом конце.

Я знаю, что с сестрами спорить не стоит, поэтому вешаю трубку и отправляюсь в отделение. Сестра встречает меня с холодком и говорит так тихо, что я едва ее слышу.

– Мистеру Оуку на второй койке надо поставить в вену катетер и взять кровь на анализ, – сообщает она, протягивая мне лоток со всем необходимым. Часть инструментов уже открывали.

– Кто-то пытался это сделать до меня? – спрашиваю ее, пытаясь разобраться, почему меня вызвали к чужому пациенту.

– Да, Льюис, но…

Она замолкает и переводит взгляд на мистера Оука, который сидит в кресле возле своей кровати и читает газету.

– У него не получилось.

Так, если у пациента сложные вены и если Льюис не смог поставить катетер, то я не справлюсь и подавно. Делать нечего, представляюсь мистеру Оуку. Он тепло улыбается.

– Спасибо, что пришли. Мне надо поставить в вену эту маленькую трубку.

Он откладывает газету и закатывает рукав. Я распечатываю иглу и перетягиваю ему руку жгутом. Попутно замечаю, что на коже нет следов от неудачных попыток, и понимаю, что Льюис даже не пробовал взять у него кровь.

Вводя иглу, отвлекаю мистера Оука вопросами о том, как давно он лежит в больнице, кем работает, женат ли и есть ли у него дети. Игла легко проскальзывает в вену, я подсоединяю шприц и втягиваю в него кровь. Закрепляю катетер полоской пластыря.

– Ну вот и все. Сейчас придет сестра и поставит вам капельницу, – говорю я, убирая лоток.

– Большое спасибо, вы очень добры. Мне не хотелось поднимать шум, но, сами понимаете… – улыбается он с заговорщицким видом.

Смотрю на него с недоумением.

– Извините?

– Тот другой доктор, ну, вы понимаете… мне не хотелось поднимать шум, но я не мог допустить, чтобы он ко мне прикасался, правда. Я спросил, есть ли другой врач, кто может взять кровь, но сестра ответила, что другого нет. Естественно, она обманывала. Я видел тут кучу белых докторов.

Он состроил гримасу. Я почувствовал, как лицо мое налилось краской. Попытался открыть рот, но слова не шли. Наверняка я просто ослышался. И тут на меня накатил гнев. Мы что, вернулись на полвека назад? Да как он смеет?! Кто он вообще такой?! Я взбешен, ведь из-за моего цвета кожи он решил, что я сейчас соглашусь с ним! Тот факт, что я поддержал его расистские поползновения, исполнив то, о чем он просил, пускай и неосознанно, выводит меня из себя.

– Этот врач гораздо лучше меня, – говорю ему и выхожу из бокса.

И где же разгневанная тирада? Где весь мой яд? Прохожу мимо сестринского поста, низко склонив голову от стыда.

– Ужасный человек, – говорит медсестра.

– Если он не хочет, чтобы его лечил чернокожий врач, следует указать ему на дверь, – отвечаю ей, все еще неспособный выразить словами свои истинные чувства.

– Надеюсь, вы так ему и сказали, – замечает медсестра.

Запнувшись на мгновение, отвечаю:

– Естественно, сказал. И не только это.

Бреду по коридору, полный отвращения и к мистеру Оуку, и к самому себе. Ну почему я не набрался мужества и не защитил своего друга? Когда хорошие люди бездействуют, зло побеждает, точно так же, когда белые молчат, побеждает расизм. В этот момент я осознаю, что если такого человека как Льюис в XXI веке судят по цвету его кожи, то это болезнь, и лекарства от нее я не знаю.

Вторник, 10 февраля

Весь день я пытаюсь пересечься с Льюисом, но он словно сквозь землю провалился. Кто-то вроде бы видел его в радиологии, но когда я туда прихожу, Максина сообщает, что его не было. В отделении его тоже нет, хотя с утра он туда заглядывал. К обеду я начинаю подозревать, что Льюис меня избегает. Решаю вызвать его по пейджеру. Он перезванивает, и мы немного натянуто обсуждаем остановку сердца, случившуюся в больнице этим утром, после чего Льюис пытается свернуть разговор.

– Подожди, – останавливаю его я.

Молчание.

– Слушай, насчет вчерашнего. Мистер Оук – старый говнюк, и мне очень жаль, что все так вышло. Ты же не переживаешь из-за его слов, правда? – спрашиваю я, понимая, насколько это принципиальный вопрос.

– Все в порядке, Макс. Люди мне говорили и делали вещи гораздо похуже. Просто обидно, потому что ты ведь пытаешься им помочь, из кожи вон лезешь, а они поворачиваются к тебе спиной и отвечают в таком вот роде… – голос его постепенно затихает.

– Ты меня извини. Сестра сказала, вчера ты встал за меня горой, наорал на него, и я тебе очень за это признателен.

Я не знаю, что отвечать. Ни за что не признаюсь, как трусливо на самом деле себя повел.

– Если честно, мне стыдно, что я тебя в это втянул, – продолжает Льюис, – это не твоя проблема, я должен был разобраться сам.

– Но это и не твоя проблема, Льюис, это его проблема, – начинаю я с пылом, который гораздо лучше было направить вчера на мистера Оука.

– А сегодня я просто не знал, что тебе сказать. Мне очень неловко, вот я и стараюсь с тобой не встречаться. Но честно, я очень ценю, что ты меня поддержал, спасибо. Ты настоящий друг.

Я вешаю трубку, снова чувствуя тошноту.

Среда, 11 февраля

После обеда встречаю в дежурке Суприю, которая занята диктовкой выписок.

– Как дела? – спрашиваю ее, усаживаясь напротив с чашкой чая и включая телевизор.

Не говоря ни слова, она встает и выключает его. Но не возвращается к диктовке, а просто молча сидит.

– У тебя все в порядке? – спрашиваю я.

После перевода мы с ней встали встречаться реже, чем раньше, когда вместе работали в хирургии. Она попала в другую команду, приписанную к другому отделению, так что некоторое время мы почти не разговаривали. Она поворачивается ко мне.

– Я ужасно себя чувствую, Макс. Мне кажется, я больше не могу. Это совсем не то, чем мне хотелось бы заниматься всю оставшуюся жизнь, – говорит она.

– Да ладно тебе, Суприя, – отвечаю, вставая и заваривая ей чай, эту обычную панацею.

– Осталось совсем немного. Мы уже прошли больше половины, потом вернешься в свою хирургию и будешь делать именно то, что всегда хотела. Тебе сразу станет легче. Это просто период адаптации, только и всего. Все знают, что надо пережить первый год, а потом все пойдет как по маслу, – говорю я, пытаясь убедить не только ее, но и самого себя.

Она медленно кивает.

– Возможно.

Потом у меня срабатывает пейджер, я встаю и отправляюсь назад в отделение, оставив Суприю с ее диктовкой.

Четверг, 12 февраля

Выходим с Руби на короткий перекур. Словно по волшебству из воздуха материализуется дама в белом халате и, проходя мимо, прожигает нас взглядом. У меня по спине бежит холодок.

– Она специалист по болезням легких, – объясняет доктор Палаши, только что присоединившийся к нам. – Не обращайте на нее внимания.

Мне хочется поговорить с ним о Льюисе, но неловкость мешает начать. Вместо этого передаю ему список пациентов на рентген.

Среда, 18 февраля

Сегодня я зашел к Труди и был потрясен, увидев другого человека за ее столом с пирожным в руках.

– Я принес тебе письма подписать… – начинаю, уже осознавая свою ошибку.

– О, дорогуша, теперь это не ко мне. Тебе надо обратиться к медицинским секретарям дальше по коридору, они занимаются делами доктора Пайка. Ты уже познакомился с Джули? Она новый интерн мистера Баттеруорта.

Гляжу на нее, холодно улыбаясь. Целых полгода мы с Труди регулярно пили чай, и вот, через каких-то пару недель, меня уже заменили кем-то другим.

Внезапно я понимаю, что точно так же кого-то сменил, придя в хирургию. Такова работа в больнице: напряженные, тесные взаимоотношения, рождающиеся из напряженного, тесного сотрудничества, но в крайне изменчивой среде. Пациенты выписываются, доктора переводятся, и только секретари и консультанты остаются на своих местах, привыкая к постоянному круговороту людей в своей жизни. Говорю, обращаясь к Джули:

– Не грусти. Мистер Баттеруорт не так уж плох.

И добавляю, переводя взгляд на Труди:

– Она за тобой присмотрит.

Пейджер пищит, и я автоматически протягиваю к нему руку, но тут понимаю, что это не мой. Труди уже набирает номер.

– Джули сейчас занята, на совещании, – говорит она в трубку, а Джули смеется и шепчет:

– Спасибо!

Выходя, слышу, как Труди ей говорит:

– А ты когда-нибудь была у мистера Баттеруорта в кабинете? Пойдем…

Четверг, 19 февраля

Они сами называют себя ведьмами, о чем с хохотом заявляют мне прямо с порога. Странное совпадение – всех троих зовут Мэри.

– Мы тут… – начинает одна.

– …как сестры, – подхватывают две других в унисон.

– Вот только Мэри слишком худая для моей сестрицы, – говорит самая крупная из них, кивая на молоденькую худышку, сидящую напротив.

– Да к тому же ты мне в матери годишься, – отвечает худышка, и остальные заливаются смехом.

Я стою и смотрю на них, понимая, что в целом они именно так и общаются между собой. Они похожи на заводные игрушки: я повернул ключ и теперь могу сесть и насладиться зрелищем. Это и есть медицинские секретари. Каждая работает на своего консультанта, но кабинет у них общий. Мэри 2, прозванная так потому, что ее стол стоит под углом, между столами Мэри 1 и Мэри 3, – секретарь доктора Пайка.

– Мы часто помогаем друг другу, – информирует меня Мэри 1, самая крупная и старшая из них.

– Она так медленно печатает, – перебивает Мэри 2, тыча пальцем в Мэри 3, младшую и худую, – что половина пациентов умрет от старости, прежде чем получит свою выписку.

– Вот и неправда, – вмешивается Мэри 3 с наигранным возмущением, – я печатаю быстрее тебя.

Тихонько кладу письма и надиктованные выписки в лоток с входящей корреспонденцией и выхожу, пока они вызывают друг друга на соревнования по машинописи.

Понедельник, 23 февраля

Руби всю неделю ходит как в воду опущенная: Любимчик Домохозяек уехал в отпуск. Она специально попросила отпуск на то же время, но он сразу дал ей понять, что ехать вместе не хочет. Сказал, что проводит отпуск с друзьями и никак не может ее взять. Будут только мужчины, объяснил он, отчего я сразу заподозрил, что в действительности он везет отдыхать свою новую пассию-интерна. Погода стоит дождливая, поэтому Руби целый день слоняется по квартире. По крайней мере, он забрала мои вещи из химчистки. И на том спасибо.

Вторник, 24 февраля

Руби летит на Кубу. Сегодня вечером. Больше ни минуты она не просидит в квартире, сообщает она, когда я возвращаюсь домой.

– Что? – восклицаю в ответ. – Ты не можешь полететь на Кубу вот так, в одиночку. Тебя там убьют, или похитят, или еще что-нибудь. Потом, ты обещала постирать мои вещи. Я думал, ты будешь готовить мне ужин, отмоешь ванную и…

Понимаю, что это звучит эгоистично, но мы вроде бы договаривались, что тот, у кого отпуск, помогает второму вести подобие нормальной жизни.

– Не оставляй меня! Подумай о детях, – молю я ее.

Руби закатывает глаза.

– Макс, ты хочешь, чтобы я осталась, только потому, что возмечтал, будто я стану феей домашнего очага и примусь ухаживать за тобой. Мы оба знаем, что так не получится. Я за собой-то ухаживаю плохо, не говоря о тебе.

С этим здравым размышлением приходится согласиться. Руби настолько не домашняя, что еще немного, и считалась бы дикой. Когда заканчивается чистое белье, она напяливает ношеное, вывернув наизнанку. Возможно, без нее в квартире станет даже уютнее. И когда я закажу себе еду, она не набросится на нее словно саранча. И можно будет не опускать сиденье унитаза, но при этом не выслушивать ее криков. О да, это все решает. Надо помочь ей собрать чемодан.

Четверг, 26 февраля

Я сейчас закричу.

– Если вам нужна служба компьютерной поддержки, нажмите 3, – говорит электронный голос на другом конце линии.

– Так я и нажимаю 3! – ору в телефонную трубку.

Пауза.

– Система не зафиксировала ответа. Пожалуйста, попробуйте еще раз.

– Нет-нет, только не это…

Щелк! Слишком поздно, меня уже отсоединили.

Общение с телефонными автоответчиками и в хорошее время – не самое мое любимое занятие, но когда надо срочно запросить переливание крови для миссис Эшкрофт, которая умирает у тебя на руках, оно превращается в пытку. Я на таком пределе, что готов набрать 999; в конце концов, мне действительно нужна скорая помощь. Пробую еще раз.

– Если вам нужна служба размещения, нажмите 1. Если вам нужна служба доставки, нажмите 2. Если вам нужна служба компьютерной поддержки, нажмите 3, – и так далее.

Понятия не имею, чем занимается служба размещения, но меня так и подмывает нажать единицу, просто чтобы уточнить, не отправят ли они меня на выходные в какую-нибудь из европейских столиц, вытащив из этого кошмара.

Бросаю телефон, решив прибегнуть к старому проверенному методу: броситься в ноги к кому-нибудь из медсестер и прорыдать «пожалуйста, помогите». Обычно это срабатывает.

– Нажми звездочку, только не один раз, а несколько, – говорит Рэйчел, медсестра.

Удивительно, но мне и правда отвечает недовольный голос.

– Алло!

Я слышу, как человек на другом конце провода чавкает жвачкой.

– Мне срочно нужна помощь! Компьютер не работает, а мне надо срочно запросить кровь для переливания. И нужно, чтобы санитар доставил ее в отделение и…

– Вы в какую службу звоните? – перебивает меня голос в трубке.

– Что? – переспрашиваю я.

– Какой код подразделения? – следует ответ.

– Код чего? – повторяю я. Мне опять хочется закричать.

Это лишь краткая выдержка из телефонных переговоров, в результате которых я узнал, что не в курсе, какой код подразделения мне нужен, что служба компьютерной поддержки для Министерства здравоохранения работает в строго определенные часы и что мне в любом случае придется решать проблему самостоятельно. К сожалению, тут имеется кое-какое затруднение: на медицинском факультете нас не учили программированию, ориентируясь больше на лечение пациентов. Добро пожаловать в восхитительный мир PFI. И это не Pet Food Institute, а Private Finance Initiative – частная финансовая инициатива, безмозглое детище такой же безмозглой системы. По данной схеме многие, связанные со здравоохранением проекты, например строительные, передаются частным компаниям, а Национальная служба здравоохранения оплачивает их услуги. Правительству это нравится, потому что финансирование больниц при таком раскладе выглядит менее устрашающе. Больные, однако, больших прибылей не приносят, поэтому частным компаниям, чтобы сократить расходы, приходится ужиматься. Соответственно, услуги у них самого низкого качества. За компьютерную поддержку отвечает одна компания, за питание – другая, уборщиков предоставляет третья, а телефонную связь с ними всеми – четвертая, абсолютно отдельная, являющаяся субподрядчиком компьютерной. Они никак не связаны друг с другом, и чего-нибудь от них добиться практически невозможно: неудивительно, если учесть, что услуги уборки, например, предоставляет строительная фирма. Зато она устроила в больнице комнату отдыха для пациентов с диванами и подушками из ИКЕА. Вот только миссис Эшкрофт переливание крови гораздо нужней.

– Все в порядке, Макс, – говорит Рэйчел, держа в руках мешки с кровью. – Я договорилась. Вот кровь для миссис Эшкрофт.

Я не верю своим глазам.

– У меня парень знакомый в отделении переливания крови, он дал парочку. Но тебе надо подписать вот тут.

Мы подключаем аппарат, и миссис Эшкрофт получает нужную кровь.

– Я твой должник, – говорю я Рэйчел.

Если когда-нибудь нажму единицу и получу вожделенные выходные в Европе, обязательно возьму ее с собой.

Пятница, 27 февраля

Медицина изобилует дивными совпадениями. Во время учебы трудно удержаться и не поверить в существование верховного творца, до того тонко все переплетено: потрясающее взаимодействие химических элементов в организме, невероятно сложные нервные сети, отвечающие за физиологические функции, трансляция генов в протеины, волшебное превращение группы клеток в человеческий эмбрион. Все находится в балансе, в равновесии. Медицина, собственно, и есть наука о балансе. Переборщи с одним, убавь другого – и вот тебе недомогание, болезнь, патология. Это отлично отражает древняя китайская концепция Инь и Ян. Но иногда я думаю, что каким-то мистическим, загадочным образом регулирует себя не только организм, но и весь наш мир.

Конечно, я повидал достаточно болезней и страданий, чтобы убедиться: кармы не существует. Хорошие люди заболевают, а плохие – нет. Это чистая случайность, никакой справедливости. Но время от времени происходит невидимый сдвиг, поворот судьбы, заставляющий тебя улыбнуться и в очередной раз задаться вопросом, так ли случайно все в этой жизни. Именно это сегодня произошло.

Раз в неделю мы по очереди дежурим в составе реанимационной бригады. Нам выдают особый пейджер, на который приходит сигнал, если сердце кого-то из пациентов перестало биться. Мы бросаемся туда и пытаемся заново его запустить. В теории это захватывает, но на практике тут смешиваются скука (потому что пейджер сигналит редко) и откровенный страх (потому что иногда он все-таки сигналит). Немного облегчает ситуацию тот факт, что ты – часть команды, вместе с опытными врачами. Сегодня пейджер сработал. Мы бросились в палату.

– Вторая койка! – крикнула медсестра.

Я схватил электрокардиограф и стремительно покатил его к кровати больного. А там, глядя прямо на меня, стоял Льюис и делал непрямой массаж сердца. Пациентом был мистер Оук. Преодолевая внутреннее сопротивление, я смотрел, как Льюис с равными интервалами давит ему на грудь, чтобы кровь продолжала циркулировать по телу, хоть сердце и остановилось. Льюис, подумал я, держит жизнь мистера Оука в своих руках. Интересно, сейчас мистер Оук стал бы возражать? Строго говоря, мне следовало сменить Льюиса, но я позволил ему продолжать.

Час спустя, после того, как метаболический сдвиг, вызвавший остановку сердца, был устранен и мистер Оук опять сидел в постели, вполне себе живой, я с улыбкой наблюдал, как он благодарит реанимационную бригаду и всем пожимает руки – Льюису в том числе. Льюис, само благородство, пожал ему руку в ответ и сказал, что рад был помочь.

Март

Понедельник, 1 марта

Руби все еще в отлучке. Гора нестираного белья растет, на кухне шаром покати. Естественно, ее присутствие в квартире на ситуацию никак бы не повлияло, просто, когда она тут, я могу устроить истерику на тему, что завтра мне нечего надеть и нет никакой еды на ужин. Страдать вдвоем гораздо приятней, чем в одиночку.

Вторник, 2 марта

Я стоял у дверей приемного в ужасе от того, что совершил, и смотрел вслед мужчине, уходящему из больницы. Он удалялся в ледяную зимнюю ночь, прижимая к груди одеяло. Двери захлопнулись, оставив его снаружи.

Этот мужчина, мистер Сирл, – алкоголик; сегодня его выписали после госпитализации, продолжавшейся целый месяц. Жизнь – тяжелая штука, и справляется он с ней неважно, в отличие от большинства людей. Его способ решения проблем подразумевает поглощение литра водки ежедневно, что, безусловно, помогает не обращать внимания на житейские тяготы, но никак не избавляет от них. Он неоднократно попадал в больницу, после чего ему всякий раз находили место в приюте для бездомных, назначали психологическое консультирование для борьбы с алкоголизмом и дальнейшее амбулаторное наблюдение в терапевтическом и психиатрическом отделениях. После выписки он тут же брался за старое, допивался до полусмерти и опять попадал в скорую помощь.

Когда сегодня утром его выписывали, ему вновь подыскали место в приюте, выдали деньги, чтобы за него заплатить, а на вторую половину дня назначили встречу в социальной службе, чтобы найти постоянное жилье. К сожалению, по пути из больницы в приют, где он должен был ночевать, мистер Сирл заглянул в бар, в котором и провел следующие 12 часов, лишившись, соответственно, выделенной комнаты и пропустив встречу с соцработником. Месяц в больнице пошел прахом. Ближе к ночи он понял, что ему негде ночевать и решил вернуться к нам в надежде на какое-нибудь пристанище. И все бы ничего, но по дороге он упал, разбил голову, и какой-то прохожий вызвал ему скорую. Когда его доставили, чувствовал он себя прекрасно, но требовал, чтобы ему предоставили место для ночлега. Я несколько часов обзванивал разные приюты, пытаясь ему помочь, но в 2 часа ночи это не имело смысла. Я объяснил мистеру Сирлу, что утром ему надо обратиться в социальную службу и заново назначить встречу по вопросу предоставления жилья. А потом, к своему стыду, велел ему уходить.

– А можно мне одеяло? – попросил он.

Я протянул ему одеяло с таким видом, будто не понимал, что он собирается провести остаток ночи на улице. Я чувствовал себя безжалостным и бессердечным, но не представлял, каким образом могу ему помочь. А еще я сердился на него за то, что, несмотря на профессиональную помощь и несколько последовательных госпитализаций, он по-прежнему оставался на самом дне. Не может система здравоохранения со своими ограниченными ресурсами быть еще и нянькой для таких вот персонажей, отмывать их и приводить в божеский вид, чтобы они вернулись к прежнему беспутному образу жизни. Если ты человек, то ты сам делаешь выбор и должен нести за него ответственность. С другой стороны, если ты врач, разве ты не должен проявлять сочувствие и помогать людям, попавшим в беду?

Он скрылся в морозной темени, двери за ним закрылись, а я пошел осматривать следующего пациента.

Среда, 3 марта

Сегодня ходили с Суприей выпить кофе в больничном буфете. Я наткнулся на нее в коридоре и был очень рад увидеть друга, да еще в таком же плачевном положении, что и я сам. По крайней мере, я так думал. Однако, не успели мы присесть за стол, как она начала пылко восхищаться профессией врача. Она обсудила свои сомнения с консультантом и с родными, и, по ее словам, получила поддержку. Ее точка зрения изменилась: теперь она убеждена, что медицина – именно то, чему ей хотелось бы посвятить свою жизнь. Она увидела свет в конце тоннеля. Отлично, что тут скажешь. Суприя тараторила с энтузиазмом новообращенного, пытаясь убедить меня в том, что работа врача нравится и мне тоже.

Но чем горячей она проповедовала, тем тяжелей мне становилось. Я слушал ее восторженные речи о том, что теперь ей больше нравится терапия, а не хирургия, и что постановка правильного диагноза увлекает не хуже детектива. Не то чтобы я думал по-другому. Просто я так не могу. Не могу не обращать внимания на бессмысленное бумагомарательство, неисчислимые протоколы, на стрессы и на тот факт, что у тебя вечно нет времени, а пациенты постепенно превращаются в раздражающую помеху, отвлекающую от заполнения карт и обходов отделений. На то, что все вокруг кажется таким холодным и бездушным, бессмысленным. Я порадовался за Суприю, но одновременно почувствовал, что она ускользает в какие-то другие сферы, куда мне доступ закрыт.

Четверг, 4 марта

– Смотри! – крикнула Мэри 2, когда я распахнул дверь кабинета.

Они соревновались, сколько мятных драже смогут затолкать в рот. Мэри 3 побеждала с большим отрывом.

Надеюсь, в следующей жизни мне повезет родиться больничной секретаршей.

Суббота, 6 марта

В эти выходные к нам вернулась Флора. Я страшно рад снова видеть ее.

– Ты в порядке, Макс? – спрашивает она.

– Как хорошо, что ты опять тут! – отвечаю я, преисполненный счастья от того, что она хоть ненадолго отвлечет меня от мыслей о работе.

Мы сидим с ней за кухонным столом, как в старые добрые времена, и вспоминаем учебу на медицинском факультете. Флора терпеть не может свою новую работу, и в глубине души я этому рад. Однако не хотелось бы превратить совместный уикенд в соревнования по самоуничижению. Надо прекратить думать о работе. Поэтому я прерываю ее сетования.

– Все будет хорошо. Не волнуйся, все знают, что первый год – самый тяжелый, и его надо просто пережить, а потом все наладится, – повторяю заученные фразы, словно автомат.

Я подозреваю, что Флору, как и меня, они нисколько не убеждают, но она этого не показывает.

– Будем надеяться, – отвечает она со вздохом.

Потом встает заварить нам чай и, обернувшись ко мне, сообщает:

– Знаешь, я больше не думаю о мертвецах.

– Каких мертвецах? – переспрашиваю я, предполагая, что это начало какой-то шутки.

– О мертвецах – всех тех, кого мы видели мертвыми и умирающими. Я больше не думаю о них. Они постоянно меня преследовали с тех пор, как я начала работать. Но теперь я практически о них не вспоминаю. Это просто… ну, часть нашей работы. Они умерли – и дело с концом. Я из-за них не расстраиваюсь.

В ответ я медленно киваю головой. Мне понятно, что Флора имеет в виду. На работе нас окружают страдающие, больные люди. Но в какой-то момент к страданиям вырабатывается иммунитет. Ты перестаешь фокусироваться на них. Я вспоминаю, как нам с Льюисом пришлось освидетельствовать ту мертвую женщину – ее имя давно стерлось из памяти, – и мы были по-настоящему потрясены. Сейчас это для меня просто часть работы, нечто, на чем больше не фиксируется мой эмоциональный радар. За неделю я осматриваю примерно пять трупов. Кого-то я знал, кого-то нет. Больше они не производят на меня того впечатления, что раньше.

– По-моему, это тревожный сигнал, – продолжает Флора. – Разве нормально так бесстрастно относиться к тому, что люди рядом с тобой умирают? Я не хочу превратиться в бессердечного монстра, которому плевать на подобные вещи.

Снова киваю головой. Это одна из сторон, которая мне не нравится в нашей работе – медленное, незаметное ожесточение сердца. Проникновение в него цинизма и равнодушия. Поначалу меня тревожило, что я слишком переживаю из-за смерти пациентов. Теперь тревожит, что я переживаю недостаточно.

Воскресенье, 7 марта

Сегодня мы с Флорой идем за покупками. Мне ничего не надо, но это не мешает скупать все подряд. Зато на целый день я забываю о работе. Потом, когда мы стоим на светофоре, чтобы перейти дорогу, вместе с зеленым светом срабатывает звуковой сигнал, и оба мы инстинктивно тянемся к своим пейджерам, прежде чем осознаем, что у нас выходной.

Понедельник, 8 марта

– На что жалуетесь? – спрашиваю я.

Мэтью примерно моего возраста, со спутанными темными волосами и легкой небритостью на лице. Порой он ведет себя немного странно, но в целом очень вежлив и обходителен. Сейчас он сидит с сигаретой в телевизионной комнате и беседует с другими пациентами.

– Мне одиноко, – отвечает он.

Вообще, когда меня вызывают к больному, и я спрашиваю, на что он жалуется, то ожидаю получить (помоги, боже!) более-менее однозначный ответ. Если ответ не совсем однозначный, я назначаю анализы и снимки, то есть хотя бы начинаю разбираться с проблемой. Мэтью положили в больницу, потому что у него развился диабет от лекарств, которыми лечат его шизофрению. Состояние удалось быстро стабилизировать, и теперь он дожидался, когда освободится койка в психиатрии. Однако сестры стали замечать, что он сам на себя не похож, и забеспокоились: Мэтью держался отстраненно, подолгу лежал в кровати, а посреди ночи мог вдруг разрыдаться. Я все-таки надеялся, что его проблема медицинского характера, например, расстройство желудка. Выписываем таблетки, начинаем лечение, все улыбаются, клиент счастлив. Но оказывается, ему одиноко.

Я понимаю, что он чувствует. И не только потому, что Руби в отъезде; в любом случае, у нее теперь есть Любимчик Домохозяек. Просто у меня уже давным-давно нет ни сил, ни времени общаться с людьми. Такое ощущение, что жизнь проходит мимо. Временами мне тоже одиноко. Правда, меня отчасти утешает факт, что одиночество испытывают все вокруг.

У Мэтью нет друзей. Я перебираю кое-какие варианты, которые он мог бы попробовать после выписки: разные клубы и группы. Но он лишь качает головой. Мэтью не глуп: он знает, чем занимаются другие в его возрасте. Знает, что они не слышат голосов и им не колют тяжелые лекарства, подавляющие психоз. То, что ему нужно, я выписать не могу. Не могу предоставить ему готовую компанию друзей, которые примут его таким, какой он есть: молодым парнем, который играет в футбол, смотрит «Слабое звено» (никто не совершенен), любит ходить на концерты и болеет шизофренией. Психические заболевания влекут за собой одиночество и изоляцию; как врач, я ничего не могу с этим поделать. Серьезное, длительное психическое расстройство – это, по сути, пожизненный приговор. Такие люди не вписываются в общество, они ненормальные, и окружающие стараются держаться от них подальше.

– А как насчет других пациентов из нашего психиатрического отделения? Подружились вы с кем-нибудь? – спрашиваю я.

– Там нет никого моего возраста, да и симптомы у них другие, – отвечает он. И добавляет, понизив голос:

– Они же все сумасшедшие!

И правда: почему они должны стать друзьями, если единственное, что их объединяет, это психическое нездоровье?

– А вы будете моим другом? – вдруг обращается он ко мне.

Кажется, такой вопрос мне еще никогда не задавали. Я и хотел бы ответить «да», но это будет с моей стороны не только непрофессионализмом, но и ложью. Мы не можем быть друзьями, потому что я – его доктор. Отношения пациента и врача строятся на том, что врач сохраняет отстраненность.

Мэтью заранее знает, что я ему отвечу; прежде чем я нахожу нужные слова, он вздыхает и переводит взгляд в окно.

– Больше всего мне хочется быть нормальным, – шепчет он.

И я с трудом сдерживаюсь, чтобы не сказать ему, что чувствовать себя одиноким – совершенно нормально.

Среда, 10 марта

Руби вернулась! Загорелая до черноты, поздоровевшая, с кучей кубинских сувениров. Я тронут тем, что она обо мне не забыла: со дна чемодана она вытаскивает большую коробку сигар. Вообще, я не курю сигары, но счастлив получить подарок.

– Как думаешь, ему понравится? – улыбается она.

– Кому? – переспрашиваю с глупым лицом, прежде чем понимаю, что речь о Любимчике Домохозяек, о ком же еще!

Я-то надеялся, что она утешится с каким-нибудь молоденьким кубинцем, но не тут-то было.

– Я ужасно по нему скучала весь отпуск. Постоянно думала о нем, – начинает она.

– Ты уже позвонила ему сказать, что вернулась? – спрашиваю ее, гадая, продолжаются их отношения или нет.

– Ой нет, он не любит, когда его беспокоят после пяти. Если надо, он сам мне звонит. По вечерам он очень занят, его нельзя отрывать. У него мама болеет, и ему приходится ей помогать, ну и все в таком духе, – объясняет Руби.

Просто поразительно: даже такая умница, как она, становится слепой, когда дело касается этого парня.

Пятница, 12 марта

Любимчик Домохозяек присоединяется к нам с Руби на перекуре. Теперь, когда с хирургией покончено, я больше не стараюсь делать вид, что он мне нравится – любезность, до которой он в мой адрес никогда не снисходил. Киваю головой, когда он здоровается с Руби, игнорируя меня.

– А как там ваша новая интерн? – невинно интересуюсь я. – Это ведь девушка, да? Похоже, вы всегда выбираете себе интернов женского пола.

Он делает вид, что не слышит, а Руби пронзает меня взглядом. Ладно-ладно, буду держать себя в руках, хотя бы ради нее. Пару минут стою молча, пока Любимчик посылает мне почти осязаемые волны недовольства, намекая, чтобы я скорей ушел. Однако я решительно настроен остаться: если не для того, чтобы защитить Руби, то хотя бы чтобы его позлить.

Он стоит ко мне вполоборота, и со своего места я хорошо вижу руку с сигаретой, свисающую вниз, и нежные завитки табачного дыма. Рассматривая их, перевожу взгляд на его пальцы и тут замечаю на одном бледную полоску. Приглядываюсь повнимательней, пока они негромко разговаривают о проведенном раздельно отпуске и о том, как друг по другу скучали. Он поднимает руку, и я снова вижу след. Светлая тонкая полоса вокруг основания пальца выделяется на фоне свежего загара.

Мне никогда не приходило в голову, что Любимчик может быть женат. Я-то думал, что он просто гулена, неспособный пропустить ни одной юбки. Размышляю о том, знает Руби про его жену или нет, и с упавшим сердцем гадаю, говорить ли ей.

Суббота, 13 марта

– Я не могу ей сказать! Она меня убьет, – заявляю я.

– С какой стати ей тебя убивать? Ты же не виноват, что у него жена. Ей обязательно надо знать. Взгляни на это так: если она выяснит все сама, а потом поймет, что ты знал, то точно тебя убьет и будет права, – говорит Флора по телефону.

Если бы Флора по-прежнему жила с нами, то, я уверен, мне как-нибудь удалось бы ее убедить, что рассказать Руби про Любимчика – ее моральный долг. Но сейчас я один.

– Мне не хочется! – хнычу в трубку.

– Слушай, я не могу сейчас говорить, у меня дежурство. Бога ради, будь мужчиной! Что самое худшее может с тобой случиться? – заканчивает Флора.

– Ладно-ладно, я ей скажу, – сдаюсь я, – завтра.

Воскресенье, 14 марта

Руби смеется мне в лицо.

– Женат? – спрашивает она между взрывами хохота. – Так ты это хотел мне рассказать? И все?

Молчу, недоумевая. Это не тот ответ, которого я ожидал.

– Это и был тот важный разговор, из-за которого мы не пошли в кино? – продолжает она.

Начинаю чувствовать себя оскорбленным: моя попытка спасти ее от порочной связи с женатым мужчиной только что потерпела крах.

– Говоря по правде, я немного удивлен, что ты так легко это восприняла. Мне казалось, ты у нас феминистка, с жесткими принципами, разве нет? – отвечаю с упреком, сознавая, что бью ниже пояса.

– Если хочешь знать, он сам мне сказал, что женат. А еще, если хочешь знать, они разводятся. Доволен? Так что больше не суй нос не в свои дела!

С этими словами она встает, убегает по лестнице наверх, и остаток дня мы с ней не разговариваем.

Конечно, могло быть и хуже. По крайней мере, передние зубы у меня все на месте.

Вторник, 16 марта

– Вы с Руби что, не разговариваете? – спрашивает Льюис.

Я пронзаю его взглядом.

– И с чего у тебя сложилось такое впечатление? – сардонически отвечаю вопросом на вопрос.

– С того, что она зашла в буфет, увидела тебя и села на другом краю зала, с новичками.

Я вздыхаю.

– Ну да, она на меня злится.

Рассказываю Льюису историю с Любимчиком Домохозяек.

Льюис смотрит на меня с недоумением.

– Он точно женат. И вовсе не разводится. Если только не надумал за вчерашний день.

– А ты откуда знаешь?

– Марк ходил с ним и его женой в воскресенье на какой-то банкет в Королевском колледже. Его жена беременна. Не собирается он ее бросать.

Я совершенно сбит с толку.

– Погоди, кто такой Марк?

– Марк Палаши – он мне рассказал, что она беременна, а Любимчик поклялся ей больше не путаться ни с кем на работе. Она знает о его интрижках. Хотя не думаю, что ей известны подробности и, уж тем более, размах.

Он делает паузу, чтобы отпить глоток чаю.

– Руби надо бы быть осторожней. Вряд ли она готова к роли запасного аэродрома, но эта роль – единственно возможная.

Я гляжу на Льюиса с надеждой. Он высоко задирает бровь.

– О нет. Ни за что. Меня ты не втянешь. Сам ей говори. Я не буду, – мотает он головой.

– Но это твой долг как друга! Как коллеги!

– Ни за что на свете, Макс! Ты ее лучший друг, тебе и говорить.

Я открываю рот, но тут понимаю, что Льюис прав. Закрываю рот обратно и вздыхаю.

– Она со мной не разговаривает. Считает, что он просто мне не нравится и что я ему завидую, типа он такой знаменитый, востребованный доктор и тому подобное. Она не станет меня слушать.

– Станет-станет, просто надо выбрать момент, – отвечает Льюис.

Потом он встает.

– Только не говори, что узнал все от меня. Мы с Марком не хотели бы в этом участвовать, – с этими словами Льюис возвращается к работе, оставив меня одного за столом и Руби, молчаливо сидящую на другом конце зала.

Четверг, 18 марта

– Мы просто хотим жить спокойно, Макс, – сказала мне молоденькая медсестра пару дней назад.

– Не понимаю, в чем проблема, – прерывает мои воспоминания старшая сестра отделения.

Про себя я любя называю ее «Алебардой», но вслух этого, конечно, ни за что не произнесу. Она внушает ужас всем интернам, которым доводится с ней столкнуться. Вот про кого точно не скажешь, что она «лает, да не кусает»: еще как кусает, а лает с ожесточенностью целого собачьего приюта.

Из недр отделения до меня долетают крики миссис Линвуд. Они действительно раздражают, тут я с ней согласен.

– По правде, я мало что могу сделать, – обороняюсь.

– Вколите успокоительное и дайте нам выполнять свою работу, – отвечает Алебарда.

Подобных стычек я старательно избегал с самого начала работы. Сестры этого отделения бессчетное количество раз выручали меня из затруднительных ситуаций с больными, поэтому разыграть сейчас карту «вы сестра – я врач» будет нечестно.

Персонал уже на стены лезет от непрерывных криков миссис Линвуд, поэтому меня вызвали, чтобы дать ей успокоительное. Но я должен действовать в интересах пациентов, а не персонала. Это этическая дилемма, и я уже не могу понять, что будет правильно, а что нет. Ощущаю ужасную усталость. А еще злюсь из-за того, что, даже если решусь подставиться под удар и откажусь колоть успокоительное, миссис Линвуд меня не поблагодарит. У нее тяжелое старческое слабоумие. Она даже не поймет, что я сделал, точней, чего не сделал. Мало того, интерны в работе полностью зависят от среднего медицинского персонала, и если поссориться с медсестрами, они покажут тебе небо в алмазах. С некоторыми моими друзьями так уже бывало.

Как интерн терапии, я совмещаю работу в кардиологии и гериатрии, которую ныне политкорректно называют «уходом за людьми старшего возраста» (но это, я уверен, ненадолго, потому что аббревиатура этого названия, Care of Older People, СООР, звучит в точности как сеть продуктовых магазинов, а это, согласитесь, не самое привлекательное место работы для врача). Из двух направлений гериатрия мне дается куда тяжелее. Здесь я повидал множество по-настоящему грустных, угнетающих вещей. Старики становятся для общества обузой. Люди с проблемами психики тоже превращаются в изгоев. У бедняжки миссис Линвуд случай тяжелый вдвойне: она старая и сумасшедшая. На что ей надеяться? Никто не станет меня упрекать, что я уколол ей снотворное, но собственная совесть мне не позволяет.

Иду в бокс, куда положили миссис Линвуд. Из ее карты я знаю, что кричит она постоянно. Укол успокоительного – лишь кратковременное решение, а если делать их часто, могут развиться серьезные побочные эффекты.

Она нисколько не расстроена. Собственно, когда я подхожу к кровати, она сначала окидывает меня пустым взглядом, а потом разражается смехом. И снова кричит. Появляется молоденькая медсестра с радиоприемником.

– Давайте попробуем, может, притихнет на какое-то время, – предлагает она.

Я включаю приемник и ловлю местную радиостанцию. Казниться за то, что вынудили пациентку слушать Бритни Спирс, будем позже. Похоже, прием сработал: она затихает. Ухожу из отделения с острым осознанием того, что подлинную проблему мы так и не решили.

После полудня, когда я стою в очереди в буфете, ко мне подходит Барни.

– Эта наша пациентка, миссис Линвуд, ужасно раздражает, да? Мне вчера сестры на нее жаловались, – говорит он.

– А, та, что кричит? Это да, – соглашаюсь с ним. Потом, гордый своим новым открытием, добавляю:

– Но она затихает, если включить радио.

– Да ну, я просто колю ей снотворное. Вырубаю, и все дела, – безразлично пожимает он плечами.

Я чувствую, как гнев волной поднимается у меня внутри. Хотел бы я накричать на него, обвинить в том, что он усыпил пациентку, только чтобы облегчить медсестрам жизнь, заявить, что отказываюсь молчать… Мне стыдно, что ничего этого я не сделал. Я не хочу устраивать сцен и не хочу считаться занозой в заднице. Бормочу в ответ какие-то слова, усаживаюсь один за стол и в полном молчании поедаю свой ланч.

Всем нам время от времени хочется жить спокойно.

Суббота, 20 марта

Руби со мной не разговаривает. Правда, она ест мои мюсли, что может считаться своего рода общением. Ее реакция явно не соответствует тяжести моего проступка, я ведь просто пытался ее защитить. Все вокруг, кроме нее, понимают, что с Любимчиком лучше не связываться, но пытаться переубедить Руби бесполезно. Иногда мне кажется, что она злится на саму себя за то, что в него влюбилась, и переносит на меня эту злость.

Руби, естественно, никогда этого не признает: все-таки она хирург до мозга костей.

Понедельник, 22 марта

Доктор Пайк – один из тех раздражающих, нестерпимо восторженных людей, рядом с которыми все боятся сидеть на праздничных банкетах. Они пребывают в таком накале возбуждения и энтузиазма, что невольно начинаешь опасаться, как бы дальше не последовало самоубийство. Во время поспешных, хаотичных обходов отделения он то и дело издает радостные возгласы, припомнив какую-нибудь тонкость относительно функционирования органа, отдаленно связанного с заболеванием пациента; вскрикивает от восторга, когда анализ крови подтверждает его предположения. Конечно, он же учился в старые добрые времена, когда врачи проходили (по его словам) «настоящую подготовку».

– Мы работали через одну ночь на вторую. Вам такое даже не снилось!

Он повторяет это постоянно. Если верить этому, получится, что люди на земле вообще не видят снов. У него также имеется утомительная привычка – стоит ему лишь подумать, что я вот-вот начну возмущаться, – заявлять «это шоу-бизнес, детка». Далее следует отвратительная усмешка и всплескивание руками как у джазовой певицы.

Меня так и подмывает ответить, что нет, это не шоу бизнес. Это медицина. Я был бы очень рад и правда попасть в шоу-бизнес, заработать кучу денег и уйти на покой. Но в действительности я сую палец людям в зад и смотрю, что останется на перчатке. Даже обладая неудержимым воображением, невозможно себе представить, что подобное когда-нибудь попадет на экран.

Его энтузиазм действует на нервы и пациентам тоже. Недавно доктор Пайк заподозрил у мистера Колуолда феохромоцитому. Звучит, как название подозрительной рассады, которую покупают в садовом центре, чтобы ткнуть в дальний угол лужайки. Но на самом деле это редкая разновидность опухоли надпочечников. Сегодня утром на обходе Барни зачитал результаты анализов, подтвердившие предположение доктора Пайка.

– О, прекрасно! – заорал тот, предоставив Барни объяснять мистеру Колуолду, что у него опухоль.

Феохромоцитома не смертельна, ее легко удалить с помощью операции, но на тот момент мистер Колуолд этого не знал и выглядел растерянным и напуганным.

– Ну вот, Макс, я же говорил! В наше время ее редко встретишь, правда? Ты запомнишь этот день на всю жизнь, да? – восторгался доктор Пайк, переходя к следующему пациенту. – Восхитительно, – еще пару раз пробормотал он себе под нос.

Мистер Колуолд, по вполне понятным причинам, его мнения разделить не мог.

Вторник, 23 марта

Я хорошо помню, как Молли уселась посреди сада. Мне было всего 8 лет. Эта история стала одной из семейных легенд, которые копятся постепенно и пересказываются по многу раз. К ним добавляются новые подробности, кое-что забывается, и в результате рассказ сильно отличается от того, что случилось на самом деле. Однако факт остается фактом: Молли уселась посреди сада и умерла. Она нашла небольшую ямку в газоне, устроилась в ней поудобней и больше не встала.

– Она расстроилась, потому что умер Джордж, – объяснила мама, когда Молли вышла на вахту. Три ночи мы с сестрой почти не спали. Мы выбирались из постелей, прижимались носами к оконному стеклу и смотрели на ее одинокий силуэт на траве.

– Она же простудится! – всхлипывали мы, объясняя, почему на вторую ночь накрыли ее пледом для пикника от «Джона Льюиса». На третий день, когда мы проснулись, Молли была мертва.

Для восьмилетнего ребенка смерть любимой домашней курицы – весьма травмирующее событие. Объяснение, которое дали нам мама с папой, заключалось в том, что Молли умерла от разбитого сердца. За пару дней до того умер Джордж, наш кот. В действительности эти двое никогда не были друзьями. С какой стати уважающему себя коту дружить с какой-то клушей? Но по утрам он всегда ждал, пока его выпустят на улицу, а потом шагал к курятнику ее встречать. Они гонялись друг за другом по саду, она клевала его в макушку, пока он поглощал свой ужин. Видимо, от ненависти до любви у них действительно был один шаг, и эти отношения сильно запали обоим в душу.

Несколько дней после смерти Джорджа Молли просидела на насесте, где обычно наслаждалась солнышком, но затем, видимо, осознав, что кот, где бы он ни был, больше не придет, она перестала его ждать и, как гласит легенда, отправилась умирать от разбитого сердца посередине газона. Куры, конечно, не могут похвастаться репутацией интеллектуалок, но история о Молли и ее разбитом сердце вошла в семейные анналы; ее рассказывали на бесчисленных вечеринках, хотя, конечно, не тогда, когда к столу подавали куриные ножки (из соображений пиетета).

Я вспомнил эту историю сегодня утром, стоя в отделении, где мы осматривали мистера Томаса, госпитализированного после сердечного приступа. Также у него наблюдались все симптомы депрессии. Мистер Пайк начал объяснять мистеру Томасу, что тот достаточно поправился и может отправляться домой, но мистер Томас вдруг залился слезами. Его жена умерла 8 месяцев назад. Он не видит смысла жить дальше.

– У меня сердце разбилось, когда она умерла, – говорит он, вытирая глаза, – наверное, из-за этого я тут и оказался.

Я поспешил бы ему возразить, если бы не информация, которой поделился со мной доктор Пайк примерно неделю назад. Он сказал, что в первый год после смерти одного из супругов у второго на 70 % повышается риск сердечного приступа, а смертность возрастает на 40 %. Судя по всему, от «разбитого сердца» действительно можно умереть.

Поначалу это показалось мне невероятным. Как может психологическое переживание, например скорбь, привести к физическим последствиям, например – сердечному приступу? Однако наш разум гораздо влиятельней, чем принято считать. В медицине отчетливо просматривается тенденция делить все феномены на физические или психологические, отрицая связь между ними. Однако случай мистера Томаса такое деление наглядно отрицал. Пожалуй, пора врачам начинать подходить к пациентам с более холистических позиций.

После осмотра мистеру Томасу выписали в дополнение к сердечным лекарствам антидепрессант и назначили психологическое консультирование для облегчения переживания утраты.

Мы попрощались, обход завершился, и я, направляясь обратно в ординаторскую, прошел мимо буфета, чтобы глянуть меню. Куриные ножки с картошкой. Ну нет. Пожалуй, возьму лазанью.

Среда, 24 марта

Крепко сжимаю голову руками. Только не еще один пациент! Смотрю на часы: я должен был уйти 2 часа назад.

– Прости, Макс, его только что перевели из хирургии. Он поступает в твое отделение. Но там ничего сложного. Нападение, сломанная рука и травма головы. Он тут просто для реабилитации. И надо будет определиться, где ему жить после выписки, – говорит Рашель.

Я глубоко вздыхаю. Еще один старый и больной пациент вдобавок ко всем остальным.

Открываю его карту. Мистер Морис Голдблатт, 82 года. Результатов анализа крови в карте нет, поэтому я их распечатываю и злобно заталкиваю под обложку, а потом отправляюсь на осмотр. Там, в боксе, на краю кровати, с повязкой на левом глазу, царапинами на лице и груди и огромным синяком через всю щеку сидит Морис. Наш Морис – тот человек, который, с тех пор как умерла его жена, неофициально убирал в докторской дежурке. Морис, на которого 2 недели назад напали какие-то придурки, украв всю пенсию и его велосипед.

– Здравствуйте, доктор. Очень жаль, что все так вышло. Честно, мне гораздо лучше, – начинает он, едва меня увидев.

Я чувствую себя ужасно от того, что никто из нас не знал, что он попал в госпиталь, не говоря уже о том, через что ему пришлось пройти. А еще я страшно разъярен, потому что он пострадал от рук каких-то гадов, которые понятия не имеют, насколько это добрый, безобидный и непритязательный человек. Им все равно. Но ведь и мне только что было все равно. Я воспринял Мориса просто как очередного пациента, которого должен оформить; как еще один номер, который должен вычеркнуть из своего списка.

Четверг, 25 марта

Сегодня утром я рассказал про Мориса Льюису, и к обеду он развил бурную организационную деятельность. В дежурке появился плакат с просьбой о пожертвовании на подарок «к выздоровлению», а на кофейном столике – открытка, которую все мы должны были подписать. Кстати, пакетиков с чаем там не было: только сейчас мы осознали, что это Морис нам их приносил.

– А я думал, они бесплатные, от больницы, – пробормотал Барни, когда мы пришли к этому выводу.

Подозреваю, что Барни, с учетом его аристократического происхождения, вообще многое считает бесплатным.

Нападение на Мориса объясняло также отсутствие в дежурке свежих газет и молока. И мусор ведь тоже никто не выносил. По сути, без него дежурка перестала функционировать. На смену порядку пришел хаос.

Пятница, 26 марта

Доктор Палаши и Максина снова ссорятся.

– Теперь он куда-то задевал таз и грудную клетку, – возмущается она, пока я ползаю по полу в поисках снимка, который заказывал для одного из своих пациентов.

– Я их не терял! – кричит он из своего кабинета.

Максина закатывает глаза и шепчет:

– Терял, точно!

Доктор Палаши продолжает настаивать на своей невиновности, но она его реплики игнорирует.

– Ну ничего, скоро они перестанут теряться, – сообщает она.

– В каком смысле? – спрашиваю, стоя на коленях на полу и перебирая следующую кучу.

– У нас компьютеризование, – торжествующе заявляет Максина.

Я не уверен, что это правильное слово, но в целом понимаю, о чем идет речь.

– То есть вы переходите в цифровой формат?

Глаза ее загораются.

– Да-да, цифрофикация. Во всем отделении. Больше никаких снимков на пленке, все только в компьютерах. Снимки будут попадать в какой-то компьютерный чип, – туманно объясняет она.

Подозреваю, что Максина не до конца представляет себе описанную технологию. Также мне интересно, понимает ли она, что вот-вот лишится работы: отказ от снимков на пленке означает, что их больше не придется разбирать и регистрировать. Деятельность, которой она посвятила столько лет, больше не потребуется.

– Кстати, меня отправляют на какие-то курсы, чтобы я научилась, как обращаться с новой компьютерной системой… То есть, я заходила в этот… – она запинается, – ты знаешь, в этот…

– В Интернет! – выкрикивает доктор Палаши из своего кабинета.

– Ну да, точно, в Интернет. Мне дочка показала. О, это потрясающе, – говорит она, восторженно тряся головой.

– Ох уж эти луддиты! – следует ответ из безопасного укрытия врачебного кабинета.

Ухожу, оставляя их вдвоем. Возвращаясь по коридорам к себе в отделение, я думаю о том, как натиск современных технологий может сказаться на Максине, живом анахронизме цифровой эпохи. Возможно, вместо того, чтобы перекрикиваться через дверь, она будет слать ему электронные письма.

Суббота, 27 марта

Утром меня разбудил телефонный звонок. Я решил не обращать внимания. Телефон снова зазвонил. Я снова не взял трубку. Мобильный стоял на вибрации, и по его жужжанию я понял, что мне оставили сообщение. И еще одно. Наконец, любопытство взяло верх, я выбрался из постели и покопался в карманах брюк, ища трубку. Там было четыре неотвеченных вызова и СМС от сестры: «У бабушки сердечный приступ. Перезвони, как только сможешь».

Через 10 минут, полностью одетый, я уже несся к железнодорожной станции.

По прибытии в больницу – обычную государственную на окраине городка, в двадцати милях от того места, где живет бабушка, – я целую вечность метался в поисках ее отделения. Один знак указывал в одну сторону, другой – в другую. Интересно, в нашей больнице люди блуждают точно так же? Я ощущал себя потерянным и беззащитным: я не привык быть в госпитале чужаком. Эти чувства только усилились, когда я наконец отыскал бабушкину палату. Мама с сестрой уже были там; дедушка ушел купить им поесть (и заодно узнать счет сегодняшнего матча). Против собственной воли я просмотрел бабушкины назначения, выспросил у сестер показатели давления, подозрительно уставился на экран электрокардиографа. Я не мог переключиться, хотя и знал, что эмоциональная вовлеченность мешает мне объективно оценить ее состояние. Я понимал, что с точки зрения персонала мне лучше было принять роль пассивного наблюдателя, предназначенную родственникам, но ничего не мог с собой поделать. Почему ей не назначили вот этот препарат? Почему вовремя не записали показания в листок? Когда кардиолог ее осматривал?

Все это время бабушка спокойно лежит, выполняя все, что просят медсестры, слушает задерганного доктора, явившегося по моему требованию, улыбается и кивает, как примерная пациентка. Я же изнемогаю под грузом вины за то, что мало времени проводил с ней и явился только сейчас, когда у нее стало плохо с сердцем. Ненавижу быть на стороне родственников, не имея никакой власти и контроля. Теперь я понимаю, что чувствуют семьи моих пациентов. Уже не в первый раз я стою посреди больницы и отчаянно боюсь.

Воскресенье, 28 марта

Сегодня бабушка уже садилась. Она чувствует себя гораздо лучше – по ее словам. Сестра успела подружиться с дерматологом, которого встретила в больничном буфете. Он-то, сообщает она, и поможет ей справиться с сыпью.

Понедельник, 29 марта

Сегодня я остался с бабушкой.

– А как же работа? – спрашивает дед.

– Я им позвоню, – отвечаю ему и иду звонить Мэри 2.

Вместо нее трубку берет Мэри 1. Я сообщаю, что произошло.

– О, не беспокойся! Конечно, оставайся с бабушкой. Семья на первом месте. Доктору Пайку позвони сам, а остальных я предупрежу. Ой, мне надо идти. Мэри изображала сцену из «Титаника» и свалилась с подоконника. Желаю твоей бабушке скорейшего выздоровления.

Я перезваниваю доктору Пайку. Он явно недоволен.

– Ну и сколько ты собираешься там пробыть? Надеюсь, завтра уже вернешься?

У меня такое ощущение, что сочувствие ему удалили хирургическим путем. После того, сколько раз я задерживался на работе, сколько вечеров просидел в больнице, после бессчетных стрессов и переживаний, это вся благодарность, которую я заслужил.

– Постараюсь. Будет зависеть от того, как сегодня пройдет день, – твердо отвечаю я.

Да-да, это шоу-бизнес, детка.

Вторник, 30 марта

Заходя в отделение, слышу громкие крики. Это определенно Льюис; он повторяет:

– О Господи! О Господи!

Я с опаской просовываю голову в двери кухоньки в нашей дежурке.

– Ну и что тут происходит? – спрашиваю, пока остальные толпятся у меня за спиной, также недоумевая, из-за чего такой шум.

– Гляди, – говорит Льюис, поднимая вверх банку, в которую мы собирали деньги на подарок Морису.

На мгновение сердце у меня уходит в пятки, я решаю, что пожертвования кто-то стащил. Но тут Льюис переворачивает банку, на стол сыплются монеты, а за ними шлепается толстая скрутка десятифунтовых банкнот, перетянутая резинкой.

Подхожу ближе к столу.

– От кого это может быть? – спрашиваю, пораженный, вертя скрутку в руке.

Льюис отбирает ее у меня и пересчитывает купюры, разложив их на столе. Пятьсот фунтов стерлингов. Все мы, лишившись дара речи, смотрим на деньги. Тут входит Барни и начинает баловаться, сгребая купюры со столешницы и подбрасывая в воздух. Льюис кидает на него неодобрительный взгляд, и Барни, подобрав деньги с пола, удаляется. Судя по всему, пожертвовал их не он.

– Уверен, это Марк, – потихоньку шепчет мне Льюис.

Я никак не могу привыкнуть к тому, что он называет доктора Палаши по имени, хотя и знаю, что недавно они съехались.

– Вчера вечером я ему рассказал про Мориса, а он ответил, что тоже сделает взнос в наш фонд.

Я замираю с открытым ртом.

– Очень мило с его стороны. Надо же, какой удивительный человек! Теперь мы сможем купить Морису новый велосипед и вообще все организовать, – говорю в ответ.

Льюис широко улыбается.

– О да. Думаю, сегодня Марка ждет особый сюрприз, – подмигивает он.

Я задираю бровь.

– Льюис, грязный ты мальчишка! Только давай без подробностей!

– Почему? – невинно спрашивает он. – Я ему приготовлю утку в апельсинах. А ты что подумал?

Я громко хохочу.

– За пять сотен утка в апельсинах – самое малое, чего он заслуживает, Льюис.

Тут срабатывает пейджер, и я оставляю Льюиса одного пересчитывать деньги, кивая в изумлении головой.

Среда, 31 марта

Звонок от мамы: у бабушки снова сердечный приступ, она в кардиологической реанимации. Я дежурю в приемном и получаю ее сообщение только в полночь.

Апрель

Четверг, 1 апреля

Первое апреля – День дурака, и все пытаются надо мной подшутить. После обхода мне на пейджер приходит вызов от Мэри 2.

– Доктору Пайку доставили какое-то медицинское оборудование. Макс, можешь прийти его получить? – спрашивает она.

Мне слышно, как в трубке похохатывают две других. С недовольным видом иду к ним в офис.

– Ой, а мы посылку потеряли, – говорит Мэри 3, когда я открываю дверь.

– Но она точно была тут, – подхватывает Мэри 2.

– … да-да, тут, – перебивает Мэри 1.

Я начинаю что-то подозревать: они смеются сильней, чем обычно. Собственно, едва держат себя в руках.

– Где-то у нас, большая такая коробка, – хихикает Мэри 1. – Кажется, какая-то деталь от инвалидного подъемника, называется «очередь».

Эту шутку я уже слышал.

– Наверное, ее вернули в почтовый кабинет, – говорит Мэри 3. – Ты не мог бы пойти у них узнать, где твоя «очередь»?

О эти прелести работы больничной секретаршей! Интересно, сколько раз они уже так шутили? Наверное, над каждым новым интерном, каждый год. Дальше должно произойти вот что: я иду в почтовый кабинет, меня маринуют у стойки минут пятнадцать, а потом объявляют «а вот и твоя очередь». Обхохочешься, правда?

Сообразив, как подшутить над ними в ответ, я с решительным видом выхожу из офиса, перекусываю в буфете и отправляюсь назад в отделение.

Час спустя перезваниваю Мэри 2.

– Тебя хочет видеть мистер Пайк, – говорю ей.

При звуках моего голоса она начинает хихикать, но вдруг останавливается.

– Это еще зачем?

– Пока я дожидался в почтовом кабинете, в отделении умер пациент, и теперь он хочет знать, зачем ты отправила меня туда. Он винит во всем тебя, потому что ты услала меня из отделения.

Она ошарашенно молчит. Мне слышно, как Мэри 1 спрашивает, что случилось. Заставляю ее поволноваться еще пару секунд.

– С первым апреля! – выкрикиваю в трубку.

Мэри 2 взвизгивает в ответ:

– Ах ты, поросенок, и правда меня подловил! Ну погоди, дай мне только до тебя добраться, я тебя убью! – хохочет она.

– Ага, но только в свою очередь, – отвечаю ей и вешаю трубку.

Пятница, 2 апреля

Мы с Рэйчел выходим на перекур, и вскоре к нам присоединяется доктор Палаши.

– Вы были очень добры, – говорю я ему.

– Ты о чем? – спрашивает он, прикуривая сигарету.

– О Морисе и вашем пожертвовании. Консультанты ведь даже не пользуются дежуркой, вы и правда не должны были…

Он смотрит на меня с легким недоумением.

– Почему все вокруг меня об этом спрашивают? Льюис решил, что я пожертвовал 500 фунтов или вроде того в какой-то фонд, который он организовал. Он что, считает меня сумасшедшим? Я собирался дать десятку, но пока не успел. На меня деньги с неба не сыплются, – со смешком замечает он.

Я бросаю взгляд на его Rolex, но предпочитаю промолчать, чтобы не показаться грубым.

– Бог знает, кто на такое способен. С полной уверенностью могу сказать тебе одно – это не я, – говорит он, делая глубокую затяжку.

– Но ты не стесняйся, если захочешь и дальше распространять слухи о моей филантропии. Вчера Льюис приготовил мне лучшую в моей жизни утку в апельсинах. Хорошо, он успел до того, как я ему сообщил, что никакого отношения к деньгам не имею.

Он тушит окурок о стену и идет назад в больницу, оставляя меня гадать, кто же все-таки сделал то пожертвование.

Суббота, 3 апреля

В выходные мы с мамой едем навестить бабушку, которую выписали из госпиталя. Всю дорогу в поезде мама причитает надо мной, мол, я и похудел, и выгляжу плохо, словно это может как-то изменить ситуацию. В доверительной беседе я рассказываю ей, что профессия врача нравится мне уже меньше, чем раньше. До сих пор я старался не посвящать ее в свои проблемы и связанные с ними переживания. Конечно, за одну поездку невозможно выразить их все. Речь ведь не просто об усталости или о стрессе. Мне перевалило за двадцать пять, а я не знаю, чем хочу заниматься в жизни, хотя раньше считал, что медициной. Я ежедневно сталкиваюсь с суровой действительностью, которая постепенно перемалывает меня словно жернова. Меня лишают моей наивности, моей увлеченности.

– Ну, ты же молод, у тебя вся жизнь впереди. Ты получил прекрасное образование, так что если тебе не нравится, просто уходи.

Все четко и ясно, как всегда у моей мамы.

– А ты не расстроишься? – спрашиваю ее.

– С какой стати? Это твоя жизнь. Я бы сразу и не выбрала такую профессию. Совать палец людям в задницу – нет уж, увольте! Ты попробовал, тебе не понравилось, так уходи и займись чем-то еще, – с этими словами она откидывается на спинку скамьи, довольная тем, что одним махом разрешила все мои затруднения.

Я же, глядя в вагонное окно, чувствую себя еще больше запутавшимся. Я думаю о Суприи, родители которой пришли бы в ужас, скажи она им, что хочет уйти. Я же встретил безусловную поддержку, что, с одной стороны, прекрасно, но с другой – не оставляет мне никаких оправданий. Решение я должен принять сам, и если на работе ты всегда можешь спросить, когда в чем-то не уверен, то здесь на стороннее мнение рассчитывать не приходится.

Воскресенье, 4 апреля

Деньги дала Руби. Мне следовало догадаться, что это она. Она у нас единственная такая сумасшедшая. Это именно тот поступок, которого можно было ожидать от старой Руби, той, какой она была до Любимчика Домохозяек.

– Это мои «праховые». Мне показалось как-то странно покупать туфли на деньги, которые мне заплатили за разрешение сжечь чей-то труп, – спокойно объясняет она.

– Но ты же хотела велосипед? – спрашиваю я, обрадованный тем, что Руби вроде бы забыла о нашей недавней размолвке.

– Ну да, я думала об этом, но потом услышала про Мориса и подумала, пускай велосипед лучше будет у него.

Руби живет словно в другом измерении. Она не думает ни о счетах, ни о готовке, ни о грязной посуде. Этакий человек науки. Скрывается в своей башне из слоновой кости, куда еду доставляют готовой, а стиркой занимается кто-то другой. Но именно это в ней подкупает сильнее всего. Деньги для Руби не имеют значения. Она воспринимает их как нечто, что у нее на данный момент либо есть, либо нет. Из-за такого отношения ей регулярно замораживают счет в банке, и другим людям приходится за нее платить. Это неудобно, но в то же время очень здорово, потому что ее не держат материальные условности. Она единственная из моих знакомых, кому банковский менеджер покупает в дьюти-фри сигареты в подарок, возвращаясь из отпуска, потому что хочет помочь не выбиться из бюджета. Однако за всем этим стоит искренняя доброта и неравнодушие к людям. Я знаю, что она готова снять с себя последнюю рубашку, если ее об этом попросят. Или пожертвовать 500 фунтов чужому старику.

Понедельник, 5 апреля

– Пожалуйста, не надо! – говорю я в темноту.

Мне виден лишь силуэт головы Джиллиан на фоне двери кабинета. Незадолго до того я пытался подремать, устроившись в кресле, но безуспешно.

Джиллиан качает головой.

– Слишком поздно, – тихо отвечает она.

Я включаю маленькую настольную лампу, чтобы лучше видеть ее лицо. Пока что мы сидели в темноте, отдыхая между вызовами в ночную смену.

– Я уже написала заявление, – объясняет она, и с тяжелым вздохом добавляет:

– Так жаль! Я люблю свою работу, и мне тут очень нравится.

Это настоящая катастрофа. Джиллиан – одна из лучших сестер, с которыми мне приходилось работать. Это катастрофа не только для пациентов, но и для меня: дежурить с ней одно удовольствие, она фантастически сведуща и восхитительно обращается с пациентами – настоящий идеал медсестры. Однако она мать-одиночка, а управляющий совет недавно объединил два отделения, что повлекло за собой значительные изменения в рабочем графике. Она не может работать то количество часов, которое теперь от нее требуется, потому что не будет успевать забрать детей из школы. Ей пришлось сделать выбор, и она выбрала семью. Что ж, это справедливо. Но я не могу не думать о том, что на месте руководства сделал бы все возможное, чтобы ее удержать.

Госпиталь, в котором мы работаем, вечно в долгах и регулярно не дотягивает до показателей, выставляемых нам правительством. Ситуация никак не улучшается. В сводной таблице Национальной медицинской службы мы находимся на одном из последних мест в стране. Конечно, оценка эффективности оказываемых услуг – вещь необходимая. Но нигде в таблицах нет пункта, по которому можно было бы оценить самое главное в больнице, фактор, определяющий то, какое впечатление останется у пациента от лечения, – а именно, персонал. Таблицы показывают, как сводится бухгалтерский баланс, но в них нет ни слова о том, подержит ли кто-то тебя за руку, посидит ли с тобой, если тебе грустно, поговорит ли о твоем диагнозе в сострадательном, мягком ключе и заварит ли тебе чашку чая, пока ты дожидаешься рентгена. В них не принимается во внимание, на сколько персонал задерживается после смены, потому что волнуется за пациентов. Сегодня последний день Джиллиан на работе, мне до невозможности грустно, и не только потому, что госпиталь лишается восхитительной медсестры, но и потому, что руководству это неизвестно, а еще точнее – все равно.

Вторник, 6 апреля

Сегодня мы весь день носимся с заявлениями на новые должности. Руби переходит в хирургию: она решила подать бумаги на очень престижную учебную позицию в университетском госпитале. Вчера вечером звонила Флора: она подумывает об анестезиологии. Льюис собирается попробовать себя в качестве терапевта, а Суприя последовать семейной традиции и заняться общей практикой. Я не знаю, что выбрать. Мне всегда хотелось работать в психиатрии, но на данный момент меня больше тревожит собственное психическое здоровье, нежели расстройства других людей. Как я могу принять осознанное решение относительно будущей карьеры, если даже не знаю, хочу ли и дальше работать врачом?

Среда, 7 апреля

Сегодня Мориса выписали из больницы. Мы с Суприей проводили его в дежурку. Он недоумевал, с чего мы на этом настаиваем.

– Вот увидите, я сам приду, там, наверное, давно пора убрать. Да и чай совершенно точно закончился.

– Перестаньте суетиться, Морис, – ласково сказала Суприя, – мы приготовили сюрприз для вас.

В дежурке нас встретили Льюис и еще несколько докторов. Они приветствовали Мориса криками радости, а Льюис подарил ему букет и открытку с оставшейся суммой. У Мориса слезы выступили на глазах.

Потом Льюис вкатил велосипед, и Морис замер на месте, потрясенный подарком. Льюис вызвал такси, чтобы Мориса отвезли домой, и мы помогли загрузить велосипед в багажник.

– Отдыхайте, поправляйтесь! – хором кричали мы, пока такси отъезжало, а Морис, глотая слезы, махал в окно рукой.

– Кто бы ни пожертвовал те деньги, он доставил старику настоящую радость, – сказал Льюис, когда мы с ним шли назад в дежурку.

Я не стал ему сообщать, что деньги дала Руби. Ей бы это не понравилось. Она помогает людям не славы ради, а по велению сердца. Проходя мимо корпуса скорой помощи по пути к себе в отделение, я заметил их с Любимчиком на перекуре. Но не остановился.

Четверг, 15 апреля

Пару недель назад доктор Пайк, заметив, насколько нервно интерны реагируют на сигналы своих пейджеров, предложил, чтобы мы в таких случаях думали не о том, что нас отрывают от текущих дел, а воспринимали такой сигнал как крик о помощи от кого-то в нашем госпитале. Мне его идея понравилась: в конце концов, врачи – именно те люди, кто помогает другим. На память сразу приходит Джордж Клуни, правда же? Доктор, решающий все проблемы, выручающий из любых бед.

И вот, пару дней назад, когда я, сидя в буфете, разворачивал свой сэндвич, мой пейджер зазвонил. Сердце у меня упало. Вызывала одна из сестер: надо было посмотреть пациента, поступившего к нам после передозировки. Им нужна моя помощь. Мне нужен мой сэндвич. Сестра понизила голос:

– Макс, ей по-настоящему плохо. Я просто не знаю, что делать.

Я завернул сэндвич обратно и побежал в отделение. Меня приветствовал почетный караул медсестер с пепельно-серыми лицами. Даже Алебарда выглядела встревоженной. Я почувствовал какую-никакую гордость: вот, меня вызвали, чтобы я их спасал. А потом прочитал карту.

Около года назад две дочери и муж миссис Нельсон погибли в автокатастрофе. Она была за рулем. На короткий миг задремала, и машина вылетела с дороги. Муж и младшая дочь скончались на месте, старшая умерла позже, в больнице. Позапрошлой ночью, в годовщину их гибели, запершись одна дома, миссис Нельсон приняла гигантскую дозу снотворного. Ее обнаружила подруга, которая и вызывала скорую.

Сейчас состояние пациентки стабильное, но для выписки еще рановато. Ее положили в отдельный бокс, как будто она болеет чем-то заразным. Я вошел к ней, но она даже не повернула головы. Я обогнул кровать, чтобы видеть ее лицо. Она на меня по-прежнему не смотрела. Я представился и начал говорить, но вдруг она меня перебила.

– У меня нет депрессии, я не больна. Я не хочу больше жить, потому что вся моя семья погибла, – сказала она, глядя в стену.

Я не знал, что ответить, поэтому промолчал.

Через пару мгновений она заговорила снова. Она ходила на психологическое консультирование, принимала лекарства, но все равно продолжала винить себя.

– На следующей неделе моей дочери исполнилось бы тринадцать, – сказала она, и слезы заструились по лицу. – Почему я выжила? Почему не погибла с ними? Чем я заслужила такую кару?

У меня не было ответов на ее вопросы. Моя работа как врача – ставить диагнозы и лечить. Но от трагедии нет лекарства. Я могу направить ее к психиатрам, они положат ее в свое отделение, на короткое время ограничив риск повторных попыток суицида. А что если она права, что если единственная адекватная реакция на случившееся – это желание умереть? Ей не поможет, если мы поставим диагноз «депрессия» и выпишем таблетки. Что вообще в такой ситуации способно помочь? Для некоторых людей жизнь слишком болезненна, и простых ответов тут нет. В этот момент у меня сработал пейджер. Я извинился и оставил миссис Нельсон одну в палате.

Пятница, 16 апреля

Рейчел увольняется. Сначала Джиллиан, теперь она. Пошла переучиваться на ароматерапевта.

– С меня хватит, Макс. Я люблю свою работу, но не хочу ложиться ради нее костьми, – говорит она, когда мы в последний раз выходим вдвоем перекурить.

У нее оставался неиспользованный отпуск, который она взяла сейчас, поэтому сегодня – последний день на работе.

– Ароматерапией я буду зарабатывать те же деньги, только без всяких забот. Сама себе хозяйка, работаю, когда хочу и как хочу, – добавляет она, пожимая плечами.

Многие медсестры испытывают переутомление. Я нисколько не удивлен. Они отрабатывают зубодробильные смены, не получая порой и простой благодарности, а если что-то идет не так, руководство набрасывается на них с быстротой коршуна: не успеешь даже сказать «повернитесь на бок, я вас помою». На собеседовании в университете мне задали хитрый вопрос: почему я не иду в средний медицинский персонал? Члены комиссии – все доктора – прекрасно знали на него ответ: потому что это ужасная работа.

Безусловно, она неплохо оплачивается, но бесцеремонное отношение к медсестрам со стороны руководства с легкостью нарушает хрупкое равновесие, и минусы перевешивают плюсы. Конечно, бывают плохие медсестры, как бывают и плохие врачи, но для хороших, тех, кто пришел в эту профессию, чтобы помогать людям, горы бумаг и бланков означают, что у них просто не остается времени ухаживать за пациентами. То же самое касается и докторов, но они дольше учатся и больше зарабатывают, так что у них более веские основания остаться.

Я уверен, что Рэйчел станет прекрасным ароматерапевтом, она будет слушать своих клиентов, уделять им достаточно времени и относиться по-доброму. Это ее настоящее призвание. Вот только жаль, что ей придется уйти из больницы, чтобы посвятить себя ему.

Понедельник, 19 апреля

Меня пригласили на собеседование в отделение психиатрии. Оно в том же университетском госпитале, в который подала документы Руби. Я не питаю особых надежд, да и вообще мне странно думать о следующем переводе, когда я только-только начал привыкать к нынешнему месту. Руби вызывали тоже, но в другой день. Психиатрия меня и правда интересует, так что буду держать пальцы крестом. Вот только как бы это не помешало при ректальных осмотрах.

Вторник, 20 апреля

По дороге к трем Ведьмам я прохожу мимо кабинета Труди, и она замечает меня через приоткрытую дверь.

– Эй, незнакомец, что, больше нет времени со мной поговорить?

Я просовываю голову в щель и улыбаюсь. Мне и правда немного стыдно, что я не заглядывал к ней.

– Слышно что-нибудь о твоем заявлении? – спрашивает она. Судя по всему, мистер Баттеруорт получил от них письмо с просьбой о рекомендации. Труди также сообщила, что на самом деле все рекомендации пишет она, а мистер Баттеруорт их только подписывает. Это внушает оптимизм.

– В твоих интересах описать меня с лучшей стороны, – шучу я, думая тем временем, что стоило все-таки купить ей рождественский подарок.

Среда, 21 апреля

Опыт работы интерном на многое открыл мне глаза. Я встретил множество потрясающих личностей, услышал небывалые истории, соприкоснулся с представителями разных социальных слоев, но больше всего меня удивило то, насколько люди бывают грубы. «В старые добрые времена, – говорит доктор Пайк, – все вели себя куда вежливей». Уж не знаю, когда именно были эти старые добрые времена, но поверить в его слова сложно: скорее всего, он имеет в виду, что раньше люди вели себя вежливо с врачами.

Мы живем в толерантном и открытом обществе, что весьма радует, но я могу понять, почему доктор Пайк с ностальгией вспоминает те дни, когда он только начинал работать в медицине. Когда он учился, государственная система здравоохранения в ее нынешнем виде только зарождалась. Впервые все граждане, вне зависимости от своих доходов и социального статуса, получили доступ к бесплатным медицинским услугам. Наверняка это казалось им удивительным. Люди были благодарны врачам, ведь еще на их памяти женщины умирали при родах, не имея средств, чтобы вызывать доктора; зубы рвали без анестезии, потому что за нее надо было платить; человек мог запросто превратиться в инвалида, потому что лекарство от его болезни стоило слишком дорого. Они помнили времена, когда врачебная консультация считалась роскошью, доступной только богачам. Они были счастливы от того, что медицинское обслуживание теперь предоставлялось бесплатно. Врачи казались им вестниками дивного нового мира со всеобщим равенством перед медициной. Вот почему докторам из того поколения, которые еще застали былое уважение и признательность, тяжело смириться с нынешним отношением. Особенно когда приходится сталкиваться с такими персонажами, как миссис Вайятт и ее семейство.

– Родные миссис Вайятт очень рассержены. Они хотят, чтобы их мать поместили в отдельную палату, – объясняет медсестра, явившаяся в ординаторскую.

– И что я могу сделать? Я же не распоряжаюсь кроватями, – слабо возражаю я.

– Макс, они хотят поговорить с врачом. Угрожают подать жалобу.

Тяжело вздыхаю. Я уже знаю, что те, кто громче всех кричит, получают больше внимания вне зависимости от того, действительно ли нуждаются в нем или нет. Если ведешь себя грубо, скандалишь, угрожаешь подать жалобу, все начинают бегать вокруг тебя из страха быть уволенными, попасть под суд или опуститься на последнюю строчку в национальном рейтинге медицинских учреждений, в то время как пациенты, родня которых не поднимает шума, автоматически оказываются ниже в списке приоритетов.

– Вы доктор? – спрашивает сын миссис Вайятт, прежде чем я успеваю представиться.

– Да, – улыбаюсь ему в ответ.

– Доктор… как? – рычит он.

– Пембертон, – отвечаю, продолжая улыбаться из последних сил.

Кто-то другой из родных хватает меня за бейдж, прицепленный к брючному ремню, тянет его на себя и читает, вероятно, чтобы не дать мне соврать.

Ладно, с шутками покончено: они переходят к претензиям относительно лечения их матери. В действительности все сводится к тому, что ей не нравится больничная еда и соседи по палате. Тот факт, что это больница, а не отель, и что люди, которым действительно плохо, не обратят внимания даже на Чингисхана на соседней кровати, им, похоже, до лампочки. Я искренне считаю, что действия врачей можно подвергать критике, что у людей есть право задавать нам вопросы – это не проблема. Проблема в том, как они это делают. Даже люди с вполне разумными претензиями почему-то считают необходимым держаться агрессивно. Возможно, дело в том, что в наше время они из пациентов превратились в потребителей.

Нет нужды говорить, что я трачу полчаса на свиту мадам Вайятт, объясняя, что у нас нет свободных боксов, а если бы и были, она не настолько больна, чтобы на них претендовать. Они щурят глаза, тычут мне пальцами в грудь и угрожают подать жалобу. За эти 30 минут я ни разу не слышу простого «спасибо».

Господи, верни назад добрые старые времена!

Пятница, 23 апреля

Я сижу за кухонным столом с дрожащими руками, на грани слез, понимая, что хотя сегодняшнего происшествия следовало ожидать, я все равно к нему не подготовился. Да, оно было, по сути, неизбежно. У каждого врача есть право на одну серьезную ошибку, на один монументальный провал. Свой я сегодня совершил. И никогда его не забуду. Потому что из-за меня человек сейчас лежит в реанимации. Вина целиком и полностью на мне. Сегодня день Моей Большой Ошибки.

Вчера ночью я дежурил. Передавая мне дела, Льюис упомянул о пациентке, миссис Лэмприл, которой только что установили стент в пищеводе. Стент – это небольшая пластиковая трубка, которая, в данном случае, обеспечивает проходимость пищевода и не позволяет ему смыкаться под давлением. У миссис Лэмприл рак, опухоль давит на пищевод, мешая ей глотать, потому-то и установили стент. Это новая модель, о которой я слышал впервые. Льюис торопился, а меня постоянно отвлекал сигналящий пейджер. Он сказал, что пациентку недавно увезли на рентген, чтобы проверить, встал ли стент в правильное положение, поэтому, когда вечером придут готовые снимки, мне надо будет их внимательно изучить. Я понятия не имел, на что там смотреть, и Льюис, похоже, тоже.

– Мой консультант сказал просто убедиться, что стент не спустился в желудок, и все. Не волнуйся, если что-то будет не так, ты сразу заметишь.

Ладно, подумал я, и мы перешли к другим пациентам, которых он мне передавал. Около полуночи из отделения поступил вызов. Я в тот момент осматривал пациента, поступившего с инсультом. У меня никак не получалось взять кровь, кроме того, у него, похоже, была пневмония.

Когда я смог перезвонить, мне сообщили, что снимки уже пришли, спросив, когда я смогу их посмотреть?

– По-моему, все на месте, – сказала медсестра, – но ты же доктор, лучше сам взгляни.

Я сглотнул: если только трубка не вылезла у нее изо рта, я все равно не пойму, на месте она или нет. Побежал в отделение, и Ума, сестра, которая меня вызывала, показала снимок. Мне показалось, что там все в порядке.

– А ты что думаешь? – спросил я Уму.

– Ну да, все ОК.

Она перевидала уйму подобных снимков и обладала гораздо большим опытом в данной сфере, чем я, чтобы их комментировать. Отлично. Трубка не в желудке и из затылка не торчит, вот и ладненько. Я вернулся к своему пациенту.

Через пару часов снова поступил вызов на пейджер. Это была Ума.

– Когда у тебя будет время, ты не мог бы зайти выписать слабительное миссис Лэмприл? У нее запор и сильные боли в животе.

Она получала морфин из-за болей от опухоли, а он часто приводит к запорам. Понятно. Ума сказала, что даст слабительное, а я потом подпишу назначение. Я занялся другими пациентами. Одного только что доставили с сердечным приступом, и я как раз подключал сердечный монитор, когда пейджер снова запищал. Опять Ума: боли у миссис Лэмприлл значительно усилились. У нее рак, этого можно ожидать, надо дать морфин и посмотреть, как пойдет. Снимать витальные показатели – кровяное давление, температуру, показатель оксигенации крови – ей следовало примерно через час.

– Прекрасно, дайте знать, если будут проблемы, – сказал я, торопясь вернуться к мужчине с сердечным приступом.

Через час очередной вызов, теперь уже от другой медсестры. Ума ушла на перерыв. У миссис Лэмприл низкий уровень кислорода крови – что им делать? Посадите ее и дайте кислород. Иду смотреть следующего пациента. Однако что-то начинает свербить у меня в мозгу.

Ума возвращается с перерыва и подтверждает: с миссис Лэмприл неладно. Я в отделении для пациентов с инсультом, до миссис Лэмприл оттуда пять минут ходьбы. Мгновение я сомневаюсь.

– Она странно выглядит. И живот сильно болит, – говорит Ума.

– А запор не прошел? – спрашиваю ее, полагая, что это и есть причина боли. – Сделай ей клизму, а я скоро подойду.

Стоит мне положить трубку, как пейджер опять пищит. У кого-то из пациентов в другом отделении припадок – что им делать? Я начинаю тихо паниковать. Хорошо, буду через минуту. Сначала надо посмотреть миссис Лэмприл.

Когда я вхожу в палату, миссис Лэмприл сидит на кровати и тяжело дышит. Уровень кислорода в крови очень низкий. Повышаю подачу. Живот мягкий. Меня охватывает настоящая паника. Неужели стент сместился? Снова смотрю на снимки. Нет, в глаза ничего не бросается.

Звоню рентгенологу и запрашиваю срочное обследование, чтобы проверить, на месте ли стент. Мечусь в тревоге, пока он не является с передвижным рентгеновским аппаратом.

Снова приходится отвлечься – у того парня опять припадок – что им делать? Оставляю миссис Лэмприл и бегу туда, потом быстро возвращаюсь. За это время ей становится совсем плохо. Рентгенологу сложно удерживать ее на месте, потому что она корчится от боли. Придется звонить старшему врачу домой, решаю я, но сперва надо повторить рентген грудной клетки. Три минуты спустя снимок готов. От страха меня уже тошнит; миссис Лэмприл получает максимальный объем кислорода, который мы можем дать в палате, но оксигенация крови по-прежнему опасно низкая. Гляжу на снимок. Стент отчетливо виден и находится на том же самом месте. Ничего не понимаю.

В тот момент на меня накатила волна чистого, незамутненного ужаса: я просто не знал, что делать. Не думая больше, я схватил телефонную трубку и позвонил старшему врачу домой. Было 5:45 утра. Он ответил хриплым ото сна голосом. Я объяснил, что произошло. На мгновение воцарилось молчание.

– Наверняка что-то не в порядке со стентом, – настаивал я.

– Ты ей легкие прослушал? – спросил он.

Нет.

– Взял анализ на газы крови?

Нет.

– Мышцы икр посмотрел?

Нет, я ничего не сделал. Признаю, я запаниковал и поэтому позвонил.

– Острая одышка, плохое насыщение кислородом, длительный постельный режим, диагноз рак, недавняя операция. О чем это все говорит вам, доктор?

Последнее слово он произнес с нажимом, будто ругательство.

– Ну… – начинаю я растерянно, – но стент…

– У пациентки легочная эмболия, – чуть ли не кричит он.

Я начинаю дрожать. Тромб в легком – одна из самых частых причин попадания в реанимацию, нередко приводящая к смерти. Это первое, что нас учат распознавать в медицинском колледже. Я не сделал никаких нужных обследований, не начал лечения. Вместо этого я назначил пациентке слабительное и клизму. Стоя у телефона, я через все отделение вижу ее кровать. Сестра мне что-то кричит. О Господи, думаю я, она сейчас умрет. Старший врач уже несется в больницу, он явно решил, что я слишком некомпетентен, чтобы справиться самому. Через 15 минут он влетает в отделение.

– Я запаниковал, – объясняю ему после того, как миссис Лэмприл удалось стабилизировать и перевести в реанимацию. – Я просто не подумал.

– Ну да, – медленно произносит он, – не подумал.

Он не раздражен и не злится. Просто смотрит на меня с отвращением, как будто моя некомпетентность – нечто отталкивающее.

Мне некого винить, кроме себя самого. За последние 9 месяцев я десятки раз сталкивался с тромбами в легких. Этот вопрос попался мне на выпускных экзаменах. Но миссис Лэмприл я ничем не смог помочь. Меня отвлекла красная лампочка – ее стент. Я больше всего боялся, что с ним может что-то произойти, потому что ничего о нем не знал. Я волновался, потому что никогда раньше не имел с этим дела, и по собственной глупости забыл сделать шаг назад и оценить ситуацию клинически. Проще оказалось приписать ее симптомы этой мистической процедуре, чем распознать распространенное осложнение, разворачивавшееся прямо у меня на глазах.

Я покинул отделение и двинулся к выходу. По дороге мне попался Льюис, торопившийся на работу, но я не осмелился рассказать ему, какой ужас случился ночью. Мне хотелось скорей попасть домой, оказаться подальше от госпиталя. Я едва не плакал. Я прошел через центральные двери, миновал парковку, добрался до дороги, постоянно сознавая, что жизнь миссис Лэмприл сейчас висит на волоске. Из-за меня.

Суббота, 24 апреля

У меня начинается отпуск, но вчерашнее происшествие никак не выходит из головы. Мне стыдно и горько, я очень зол на себя. Рассказываю все Руби. Она уже знает. Конечно, все в курсе, как я напортачил. Вот она, Большая Ошибка, лакомые подробности которой смакует вся больница. Ложусь лицом к стене и стараюсь убедить себя, что это был просто дурной сон.

Воскресенье, 25 апреля

Сегодня Руби была на работе. В попытке немного меня утешить она проверила состояние миссис Лэмприл: та уже выписалась из реанимации и чувствует себя гораздо лучше.

– Кто угодно мог совершить такую ошибку. Ты же позвонил старшему врачу, когда понял, что не справляешься, и она не умерла. Не надо постоянно об этом думать.

Но я ничего не могу с собой поделать. Из-за меня едва не произошла трагедия; это не просто унизительный и стыдный недосмотр, показавший остальным мою некомпетентность. Рано или поздно это случится. Из-за меня кто-нибудь умрет. Это неизбежно: невозможно все время оказываться правым. Однажды я совершу еще ошибку, но на этот раз со смертельным исходом. Я не знаю, смогу ли работать дальше с таким грузом на душе.

Среда, 28 апреля

– Вы именно тот человек, которого мы ищем.

Внезапно я чувствую прилив гордости. Я тот человек, которого ищут. Я прекрасен. О да! Выпрямляю спину и оглядываюсь по сторонам, чтобы убедиться, что поблизости нет знакомых. Вообще, мне не следовало здесь появляться. Этот человек, видите ли, пытается уговорить меня бросить медицину.

Знакомый знакомого убедил меня пойти.

– Просто побеседуешь, никаких обязательств, – уверял он.

Ладно, подумал я, что я теряю? Даже не зная, чем занимаются консультанты по управлению, я заранее чувствовал, что попахивает королевскими особами и новым платьем. Мне предлагали работать в отделе «оптимизации медицинских учреждений» и давать Национальной службе здравоохранения свои «бесценные» рекомендации в области экономии средств.

– А что если для начала посоветовать им избавиться от консультантов по управлению? – с места в карьер интересуюсь я.

Парень напротив меня – Саймон, – хохочет.

– Ну, тогда мы все останемся без работы, – отвечает он.

Ну да, как же я сам не догадался.

Он щелкает пальцами, подзывая официантку, и я морщусь. Человек, сидящий передо мной за столом, вызывает во мне отвращение своим модным костюмом и дизайнерскими темными очками (бог мой, сейчас же апрель, солнца нет и в помине, и вообще мы в баре). Но еще большее отвращение я испытываю к самому себе. Я согласился на эту встречу, потому что, отказавшись, сразу бы об этом пожалел. Я давно думал о том, чем бы занялся, если бы ушел из медицины. Может, вокруг есть и другие пастбища – зеленей, сочней и приятней? После фиаско с миссис Лэмприл мое желание уйти стало еще сильнее. Но теперь, когда я сижу здесь и выслушиваю описание весьма перспективной работы вне медицины, не на должности врача, я уже не так уверен. Я сомневаюсь в том, что сомневаюсь.

Саймон спешит на другую встречу. Он снова щелкает пальцами и просит счет. Естественно, платит приглашающая сторона. Саймон ухмыляется:

– За счет компании. Приходи к нам работать, и тебе тоже такую дадут, – говорит он, взмахивая у меня перед носом корпоративной кредиткой.

Он заносчив и груб, но предложение и правда соблазнительное.

– Я должен подумать, – отвечаю ему, вставая.

Он берет мое резюме, которое я только недавно переписал, подавая заявление в психиатрию, и прячет в свой кейс.

Но я учился на врача и по идее должен работать в Национальной службе здравоохранения, а не в фирме, пытающейся ее обобрать. Я ничего не имею против консультантов по управлению per se: если каким-то компаниям они нужны, то ради бога. Пусть платят им из своих прибылей и отчитываются перед акционерами. Но Национальная служба здравоохранения – государственная организация, которая финансируется за счет налогоплательщиков. И, насколько я помню, никто не спрашивал моего мнения относительно расходования налоговых средств на консультантов по управлению, а не медсестер например.

Прежде чем явиться на эту встречу, я провел кое-какие изыскания: по приблизительным прикидкам правительство, совместно с аффилированными фондами и привлеченными организациями, уже потратило на консультантов по управлению 200 миллионов фунтов. Как-то дороговато, с учетом мизерных результатов.

Даже не знаю, как поступить. Он предлагает кучу денег и служебный автомобиль. К тому же, никто не умирает по вине управленческих консультантов. Хотя нет, если мне придется работать с этим парнем, я, вполне вероятно, его все-таки убью.

Май

Суббота, 1 мая

Все выходные я обдумываю предложение Саймона. Новая карьера: возможность удачно сбежать. Звонит Флора: ее пригласили на собеседование в анестезиологию, и она брызжет энтузиазмом. Он оказывается заразным. Я радостно ей сообщаю, что и меня пригласили тоже, в понедельник в психиатрию. Я на распутье. С одной стороны – карьера психиатра, с другой – белого воротничка. У обоих вариантов есть плюсы и минусы. И момент, когда мне придется-таки сделать выбор, неуклонно приближается.

Понедельник, 3 марта

Сегодня утром была не моя смена, так что я спокойно отправился на собеседование. Трое психиатров встретили меня с улыбкой. Я скрестил ноги, потом подумал, не посылаю ли какой-то подсознательный сигнал, и выпрямил их. Мне начали задавать вопросы по резюме: почему я выбрал психиатрию и какие у меня карьерные цели. Про Саймона я умолчал – это точно был бы нежелательный сигнал. Все шло прекрасно: они живо интересовались моими ответами, а я изо всех сил старался дать им понять, что не влюблен в свою маму и не собираюсь убивать отца.

И тут один из них спросил:

– Можете вспомнить какой-нибудь свой промах на работе? Пожалуйста, расскажите нам, что именно произошло и как вы с этим справились.

О Господи, похоже, они все прочитали у меня в голове! Я заколебался. Мне хотелось рассказать не такую острую историю, которая кончается не тем, как я сидел в баре и думал бросить медицину. Я подумал еще. Психиатр, подбадривая меня, наклонился вперед. Тут я вспомнил, что могу рассказать им про катетер, который пытался затолкать в клитор миссис Даути.

Хотя нет, это же собеседование при приеме на работу, тут нельзя произносить слово клитор. Особенно перед компанией психиатров. Со вздохом я рассказал им про миссис Лэмприл. Все внимательно слушали. Когда я закончил, мужчина, задавший мне вопрос, откинулся на спинку стула. Психиатры переглянулись. «Господи, – подумал я, – я все провалил».

– И как вы теперь себя чувствуете?

Я сказал, что тот случай меня напугал, заставил считать себя некомпетентным недоучкой. Сказал, что воспринял его как гвоздь в крышку гроба моей карьеры, что еще сильней захотел все бросить, что первый год оказался совсем не таким, как я ожидал. Потом скрестил на груди руки.

– Это было честно, – улыбнулась женщина, сидевшая рядом. А дальше поведала об ошибке, которую совершила сама. Как она выписала неправильную дозировку лекарства, отчего пациент едва не умер, и о том, какой внутренний кризис после этого пережила. Так, подумал я, это уже не собеседование, а собрание анонимных алкоголиков.

– Но вдруг я поняла, что все делают ошибки, и главное – осознавать их и быть честным перед собой, – закончила она своим гипнотическим голосом.

Двое других одобряюще кивнули. Господи, я и правда все провалил – теперь они меня консультируют. Но, возможно, она права. Я расцепил скрещенные руки.

Вторник, 4 мая

– Наверное, я скоро уйду, – говорю Максине.

Она меня не слушает.

– Вы видели ту щиколотку?! – кричит она, обращаясь к доктору Палаши. – Она была под грудной клеткой, в кабинете. Прости, Макс, что ты сказал?

Я пристально смотрю на нее. Мне до ужаса хочется с кем-нибудь поговорить об уходе. Но сейчас не время и не место. Может, лучше побеседовать с тремя Мэри? Нет, они ничего не принимают всерьез. Или с Труди? Я уже собираюсь уходить, когда из кабинета появляется доктор Палаши. Он идет на перекур, и я следую за ним за корпус скорой помощи.

– Как поиски новой должности? – спрашивает он.

Уверен, он в курсе.

– Ну, я подумывал… – начинаю я, – вообще уйти.

– Но ты же только прикурил, – удивляется доктор Палаши.

– Да нет, из медицины, – объясняю ему.

Он нисколько не шокирован, даже не удивлен. Он просто кивает головой.

– Ага, так все себя чувствуют в определенные моменты. Я вот вообще постоянно, – смеется он. – А потом думаю: ну и на какую другую работу я пойду? Тут интересно, встречаешься с разными людьми и, хоть и тяжело, все-таки меняешь мир к лучшему.

Теперь киваю я.

– Скорее всего, ты не вспомнишь и половины пациентов, которых лечил на прошлой неделе, – продолжает он. – Но если спросить их, то они наверняка тебя помнят. Ты сыграл в их жизни важную роль. Нет, на мой взгляд, работа у нас достойная.

Он глубоко затягивается и выпускает изо рта тонкую струйку дыма, напоминающую фанфару. Я рассказываю ему про миссис Лэмприл.

Он опять кивает.

– Пару лет назад, когда работал в хирургии, я зарезал пациентку, – говорит он.

Я судорожно сглатываю.

– Что-что? – переспрашиваю его.

Он не смотрит на меня, уставившись куда-то вдаль.

– Как это случилось?

– Вообще, рассказывать особо нечего. Я делал операцию. Травмировал кровеносный сосуд. Она истекла кровью прямо у меня на столе. Я ничего не мог поделать. Она умерла еще до того, как нам удалось отыскать номер сосудистых хирургов.

Доктор Палаши по-прежнему смотрит в пространство.

– Я до сих пор помню, как ее звали: миссис Барри, – тихонько добавляет он. – Знаешь, потребовалось немало времени, чтобы через это перешагнуть. Ты просто забыл, ради чего все это затеял. Вспомни: вот ты учишься на медицинском факультете, часами зубришь, вечно боишься, сдаешь бесконечные экзамены и зачеты. Но когда заканчиваешь и оглядываешься назад, понимаешь, что это было не так уж плохо. И радуешься, что не бросил. То же самое и теперь. Оглядываешься назад и радуешься, что не бросил. Никогда об этом не забывай.

Он затушил сигарету и щелчком послал окурок в сторону. Он завертелся в воздухе и приземлился точно в урну.

– Спасибо, – сказал я, и оба мы пошли назад в госпиталь.

Среда, 5 мая

Впервые я увидел мистера Телфорда неделю назад, когда его перевели в палату после инсульта. Я не знаю, больно ему или нет, и пытаюсь заглянуть ему в глаза в поисках хоть искры каких-то эмоций. Внимательно прослушиваю грудную клетку стетоскопом. Потом, понимая, что ничем не могу помочь, все-таки назначаю курс антибиотиков.

Приходит сестра и начинает его мыть. Я помогаю перевернуть его на бок, чтобы она могла протереть спину. Пациент тяжело дышит, и при каждом вздохе у него в груди бурлит жидкость, скопившаяся в легких. У мистера Телфорда пневмония.

Я смотрю на его руки, не в силах поверить, что лишь пару недель назад он стоял на местном поле для гольфа, разыгрывая партию. Сейчас они мертвым грузом свисают по бокам тела. Ту партию мистер Телфорд так и не закончил: прямо на поле у него случился обширный инсульт, уничтоживший большую часть мозга. Ему 54 года. Судьба жестока: участки мозга, отвечающие за жизненные функции – дыхание и сердцебиение, – остались сохранны. Он, выражаясь по-простому, превратился в овощ.

Я уже несколько месяцев дежурю, в том числе и в палате пациентов с инсультами, но до сих пор не могу привыкнуть к подобным случаям. Дальний конец палаты выделен специально для тяжелых больных: врачи знают, что из клиники они уже никогда не выйдут. Между собой персонал называет этот край «огородом»; там царит атмосфера полной обреченности. Конечно, это внушает страх. Сестры делают все возможное, чтобы немного оживить это место. С пациентами обращаются очень уважительно, несмотря на то, что большинство их них никак не реагируют и ничего не могут потребовать для себя.

Мне странно сознавать, что, работая там, где пациентам по-настоящему сочувствуют, я, в действительности, делаю нечто довольно неоднозначное. Собственно, то же самое происходит в больницах по всей стране, но почему-то не обсуждается широко ни в медицинской среде, ни на общественных дебатах. Сегодня мистер Телфорд скончался. Но, если говорить честно, мы убили мистера Телфорда или, скорее, позволили ему умереть. Он умер, потому что мы перестали лечить его пневмонию, хотя могли продолжать это делать. Вне всякого сомнения, у него развилась бы следующая, потом еще одна, и после долгой череды болезней он ослабел бы настолько, что все равно бы умер. После детального обсуждения ситуации было принято решение в интересах пациента прекратить курс антибиотиков, поэтому лекарство, которое я назначил, ему давать перестали.

Когда доктор Пайк с пепельно-серым лицом сидел за одним столом с родными мистера Телфорда, это решение казалось самым логичным и гуманным. Я до сих пор считаю, что выбор был сделан верный. Он протянул так долго, лишь благодаря медицине, и вот настал момент, когда медицина должна была отступить в сторону.

Такие решения принимаются в больницах постоянно. Многие высказываются за то, чтобы доктора признали, что регулярно способствуют смерти пациентов, и что в подобных случаях процесс лучше даже ускорить, прибегнув к согласованной эвтаназии. Конечно, насмотревшись на то, как пациенты медленно умирают, когда у них вытаскивают трубки для принудительного кормления или прекращают вводить лекарства, я склонен поддержать это мнение. На данный момент доктора действуют в условиях этической и моральной неопределенности: у них есть возможность положить конец жизни, но нет законодательной базы, чтобы сделать это открыто. Вместо этого мы прерываем лечение, и пациент умирает медленной смертью. Но ведь иногда, продолжая его лечить, мы лишь усиливаем страдания. Лучшее, что я сделал для мистера Телфорда – вычеркнул тот антибиотик из списка назначений.

Пятница, 7 мая

Мне приходит письмо. Оно из госпиталя, где я проходил собеседование. Мгновение я просто держу его в руках. Меня охватывает нервная дрожь. Я и правда хочу эту работу, несмотря ни на что. Возможно, мне просто хочется получить предложение, а потом я все равно уйду в управленческие консультанты. Я до сих пор не знаю, как поступить. Однако понимаю, что, если открою письмо и предложения в нем не будет, выбор будет сделан за меня. Я позвоню Саймону и соглашусь. Сейчас я на распутье. Итак, открываю письмо.

«Мы рады вам предложить…»

Дальше я даже не читаю. По телу прокатывается волна облегчения. Это что-то да значит, верно? Если бы я почувствовал разочарование, то понял бы, что не хочу оставаться. Понял, что хочу уйти. Но этого не произошло. Я сижу за кухонным столом и усиленно размышляю: оставаться или уходить? Потом смотрю на часы. Я уже опаздываю. Хватаю сумку и выскакиваю за дверь. Письмо спрятано у меня в кармане, как талисман.

Суббота, 8 мая

До этого момента вечер был просто прекрасный. Но вот пришла она и все испортила. Я смотрю, как она разговаривает с моими друзьями на другом конце стола, и встаю под тем предлогом, что хочу заказать напитки. Уверен, что она меня не узнала, но рисковать все же не стоит. С безопасного расстояния оглядываюсь и смотрю на нее: она не изменилась. Кокетливо склоняет голову набок и задорно улыбается. В своем деле она хороша, тут ничего не скажешь. Естественно, они купились. Этого следовало ожидать. Получив желаемое, она уходит назад в ночь. Я возвращаюсь к столу.

– Куда ты подевался? – спрашивает один из моих друзей, засовывая кошелек обратно в карман брюк.

– Сколько ты ей дал? – с улыбкой интересуюсь я.

– Кому? Той девушке? Пять фунтов. А что? Ты ее знаешь?

Я снова улыбаюсь.

– Да, я ее знаю. Это одна из моих пациенток, – отвечаю ему, пристыженный тем, что не нашел в себе сил остаться на месте, пока она была здесь.

– Ну, тогда ты не очень преуспел с лечением, скажем прямо, – вмешивается еще один наш друг, – выглядит она неважно.

Он прав, но есть пациенты, которых невозможно вылечить, потому что их проблемы уходят слишком глубоко. Моим друзьям, среди которых нет врачей, этого не понять.

– Но чем-то же вы можете ей помочь? – спрашивает третий.

Все дружно кивают: «Да-да, ей нужна помощь». Но когда речь идет о Джине, помощь – понятие расплывчатое.

Джина поступила к нам, когда я работал в хирургии: у нее развились абсцессы в паху, куда она колола наркотики. Мы ее подлатали и отправили восвояси.

– У нее была ужасная жизнь, она рассказала, – говорят мои приятели. – Представляешь, ее отец убил ее мать, а дом, где они жили, отобрали за долги, и теперь она живет на улице.

– Это неправда, – отвечаю я, сожалея о том, что разбиваю их иллюзии.

Самое странное, что настоящая жизнь Джины куда страшней любой истории, какую можно придумать, и все равно она не рассказывает людям правду, чтобы добиться от них сочувствия и денег. Возможно, эта правда слишком болезненная, и ей не хочется наживаться на том, что причиняет ей столько страданий. Реальность такова: ее родители живы, но они, вместе с другими членами семьи, подвергали Джину и ее брата сексуальному насилию с трех лет. В тринадцать она забеременела от собственного отца. Дед, который тоже насиловал ее, узнав об этом, избил Джину, да так, что у нее случился выкидыш. Он сломал ей челюсть, и она ослепла на один глаз. Через год Джина сбежала из дома и с тех пор живет на улице. Сейчас ей около тридцати. Помимо нищенства, она занимается проституцией, зарабатывая себе на крэк. Мужчины, с которыми она спит, обычно такие же насильники, обращаются с ней крайне жестоко. Она не раз попадала в приюты, но ее всякий раз выгоняли за нарушение правил. Десятки раз Джина пыталась покончить с собой. Она регулярно оказывается у нас в отделении скорой помощи. Ах да, еще у нее шизофрения и ВИЧ.

За столом воцаряется молчание. Все таращатся на меня. Да уж, повеселил так повеселил.

– Какой кошмар! – выдыхает кто-то. И на этом все.

Но настоящий кошмар заключается в том, что после того, как мы сменили тему, настроение у всех снова улучшилось, и мы продолжили болтать и смеяться, наслаждаясь вечером. Я увидел Джину, стоящую на другой стороне улицы: мужчина, видимо, ее сутенер, наорал на нее, и она залезла в машину к клиенту. Насилие, от которого она страдает всю свою жизнь, продолжается. Я думаю о том, как один человек может издеваться над другим, как жестокое обращение с детства преследует Джину и как оно стало для нее единственной понятной формой контакта.

– Ты в порядке, Макс? Ты какой-то тихий, – спрашивает меня один из друзей. – Переживаешь из-за работы?

– Вроде того, – отвечаю ему, наблюдая за тем, как машина увозит Джину прочь. – Следующий круг за мой счет, – объявляю я, поднимаясь и идя к бару.

Понедельник, 10 мая

– Его жена беременна, и он не собирается ее бросать, – говорю я и закрываю глаза.

Слишком долго я тянул, она обязана знать. Я жду, когда Руби бросится в атаку.

Тишина. Открываю глаза обратно. Руби стоит у кухонной раковины, уставившись в пространство.

– Откуда ты узнал? – спрашивает она. Похоже, поверила, вопреки моим ожиданиям.

– Мне Льюис сказал. А ему доктор Палаши. Мне очень жаль.

Руби присаживается за стол.

– Я подозревала что-то в этом роде, – говорит она, – в последнее время он вел себя странно.

– Мне очень жаль, – повторяю я, не слишком хорошо представляя, как действовать в подобных случаях.

По-моему, легче сообщить кому-то, что у него рак, чем рассказать, что возлюбленный – обманщик и предатель.

– Ты уверен, доктор Палаши так сказал? – тихонько переспрашивает она.

– Совершенно уверен. Вряд ли он стал бы такое придумывать, правда?

Думаю, не стоит сейчас рассказывать ей, что вся больница в курсе традиции Любимчика соблазнять своих интернов женского пола.

Руби молчит еще пару минут, в глубокой задумчивости.

– Что ты будешь теперь делать? – спрашиваю я, опасаясь, как бы Любимчик сам теперь не оказался в реанимации.

– Понятия не имею, – равнодушно отвечает она, – знаешь каких-нибудь подходящих молодых холостяков?

Среда, 12 мая

– Мне надо тебе кое-что показать, – объявляет Алебарда.

Если бы это сказала любая другая медсестра, я бы обрадовался. В данном случае я, скорее, жду, что мне предъявят какую-нибудь гадость. Иду за ней следом к постели мистера Кирожака. Он только что поступил из дома инвалидов, где живет уже давно. У него респираторная инфекция. Пару лет назад он перенес удар и не может сам себя обслуживать. Его надо мыть и кормить с ложечки. Алебарда раздергивает шторы вокруг его кровати. И откидывает одеяло.

Запах бьет мне прямо в нос, и я непроизвольно делаю шаг назад. Гниющая плоть издает ни с чем не сравнимую вонь; ее узнаешь сразу – острая, тошнотворная, всепроникающая. Я беру себя в руки и осматриваю раны на спине мистера Кирожака, от которых и идет запах. Это пролежни. Они возникают тогда, когда кожа стирается от неравномерного давления на какую-то часть тела. Пролежни у мистера Кирожака так глубоки, что в них проступает кость. Ни разу в жизни ничего подобного не видел. Такое впечатление, что кто-то вырвал кусок мяса у него из спины. Я отвожу глаза.

– Я подам жалобу на дом инвалидов. Это настоящая халатность! – решительно говорит Алебарда.

Пролежни такого размера и глубины должны были развиваться не меньше нескольких месяцев. Это означает, что его не только регулярно не переворачивали, но что персонал не озаботился даже лечением пролежней, когда они возникли. Меня охватывает гнев: как такое могло случиться?! Люди, на которых возложена ответственность за пациентов, не имеют права быть столь безответственными и равнодушными! Это просто преступление!

– Конечно, ничего не изменится, но порядок есть порядок, – добавляет Алебарда, пока мы с ней идем к сестринскому посту.

Все мои мстительные мечты о том, что дом инвалидов закроют, владельцев отдадут под суд, а врачей и санитаров выкинут на улицу, тут же испаряются.

– Никому нет дела до таких как он, – говорит Алебарда, имея в виду мистера Кирожака.

Конечно, она права. Легче всего обвинить медицинский персонал из дома инвалидов, но я хорошо себе представляю, как там все устроено.

Владельцы в погоне за прибылью, стараясь снизить расходы, нанимают санитаров, не получивших необходимой подготовки, а единственная медсестра слишком занята раздачей лекарств. В доме, предназначенном для ухода за инвалидами, как раз уходом и пренебрегают.

Пятница, 14 мая

Сначала по коридору мимо меня пробежала реанимационная бригада. Я не обратил на это внимания, поскольку сегодня в ней не дежурил. Час спустя, уже в отделении, я наткнулся на Руби и реанимационную бригаду, возвращавшихся по коридору обратно. Они шли молча, медленно, словно в шоке. Руби заметила меня, подошла ближе и взяла за руку.

– Боже, Макс, я только что видела настоящий ужас!

Казалось, она вот-вот расплачется. Обычно Руби удается сохранять спокойствие, как положено врачу. Мало что может вывести ее из равновесия.

– Что? Что случилось? – спросил я.

Но тут доктор Пайк двинулся по отделению с обходом, и, прежде чем она успела ответить, мне пришлось его догонять.

– Встретимся в обед! – крикнула Руби мне вслед, пока я бежал за доктором Пайком и Барни.

Все утро ее слова крутились у меня в голове; в обед я вызвал ее по пейджеру, и мы встретились в дежурке. Там же я обнаружил Суприю: она обливалась слезами, а вокруг стояли Льюис, Руби и несколько членов реанимационной бригады, работавших этим утром.

– Ну же, не надо, не плачь. Ты не виновата, – уговаривал ее кто-то.

Я шепотом спросил Руби, что происходит, и она отошла со мной на кухню.

– Утром у Суприи умер пациент. Мы получили срочный вызов, но спасти его не смогли, – тихонько проговорила она.

– О, понятно, – ответил я, все еще не совсем понимая.

Люди в больницах часто умирают. Почему Суприя устроила из-за этого такой шум?

– Макс, я раньше ничего подобного не видела, – Руби сглотнула. – Это было ужасно! Бедняга! А Суприя во всем винит себя.

Пациент Суприи, объяснила мне Руби, поступил прошлой ночью со вздутием живота и спутанным сознанием. Терапевты отправляли его к хирургам, хирурги – к терапевтам. После коротких дебатов было решено положить его в терапию, в палату Суприи, но хирурги запросили компьютерное сканирование брюшной полости. У него была инфекция мочевыводящих путей и, похоже, большая грыжа: петли кишечника выступили через щель в брюшине, отчего раздулся живот. Кроме того, в печени обнаружилась громадная опухоль, распространившаяся и в кишечник тоже. Это был один из тех тяжелых пациентов, от которых стынет сердце: проблем столько, что ты не знаешь, за что хвататься, да и стоит ли вообще начинать.

Утром Суприя обратила внимание, что ему стало хуже. Старший врач попросил ее назначить сканирование и связаться с хирургами, чтобы те еще раз осмотрели пациента. Но во время спешки на обходе она перепутала пункты в своем списке дел и до полудня про него не вспоминала. Когда сестры вызывали ее по пейджеру, сообщив, что у него запор, у Суприи промелькнуло в голове, что ему что-то назначали, но что? Она была занята с другим пациентом и решила, что дело подождет. Когда медсестры забили тревогу, – у него началась обструкция кишечника, он совсем ослабел и начал бредить, – было уже поздно. Состояние пациента стремительно ухудшалось. Суприя бросилась звонить хирургам и старшему врачу. У мужчины началась неукротимая рвота. Его стало рвать собственными испражнениями из-за давления в брюшной полости. Он их вдохнул, захлебнулся и умер.

Я слышал, как Суприя рыдала за дверью. От того, насколько страшной оказалось его смерть, ей было еще хуже. Я сразу вспомнил, как чувствовал себя после случая с миссис Лэмприл. Ужасное ощущение своей некомпетентности и беспомощности. Конечно, тот пациент все равно бы умер, со сканированием или без. Результаты в любом случае были бы готовы не сразу. Но по собственному опыту я знал, что это не имеет значения. Знать и чувствовать – разные вещи. А я точно знал, что чувствует Суприя.

Понедельник, 17 мая

Сегодня мы с Суприей пересеклись в дежурке. Пару минут я старался не встречаться с ней взглядом, поскольку не знал, что ей сказать. Она по-прежнему выглядела так, будто вот-вот расплачется. Наконец, молчание стало невыносимым, и я решился:

– Слушай, Суприя, про того парня, что умер в пятницу… – начал я.

Она подняла глаза.

– Я не хочу об этом говорить, Макс. Извини.

Однако что-то в ее взгляде, в том, как дрогнула ее нижняя губа, подсказало мне – она хочет. И тут вдруг Суприя воскликнула:

– Я просто считаю, что это я виновата. Я убила его. Человек умер потому, что я слишком занятая, задерганная и глупая.

Она подписывала свидетельство о смерти и сегодня утром осматривала тело, перед тем как его забрал представитель похоронного агентства, – этим занимается тот врач, который выдает разрешение на кремацию.

– Они даже не обмыли труп, Макс. Это было кошмарно. У меня ноги подкосились, стоило мне его увидеть, и санитар из морга усадил меня на стул.

Я выслушал ее рассказ о том, как она чувствовала себя из-за этой смерти, как не понимала раньше, насколько она слаба, и как подобная ситуация способна подрубить прямо под корень. Как все выходные она пересматривала свои планы на будущее и собиралась вообще бросить медицину.

В ответ я вспомнил о своей Большой Ошибке и о том, как чувствовал себя тогда. Сказал, что это не халатность, а действительно ошибка, и, хотя она не умаляет трагизм ситуации, это не значит, что весь груз вины лежит исключительно на нас. Рассказал про доктора Палаши и его слова. Впервые я собрал разрозненные аргументы вместе, привел их в относительно стройный порядок и произнес вслух.

Идя назад в отделение, я размышлял о том, что говорил Суприи, понимая, что в действительности обращался сам к себе. Я пришел к выводу, что если позволить одному происшествию, одной ошибке изменить твой жизненный путь, это будет еще большей ошибкой. Мы с Суприей сделаем для людей гораздо больше, если останемся и продолжим работать врачами, чем если признаем свое поражение и уйдем. А еще я думал про мистера Кирожака, который постоянно нуждается в помощи, – став консультантом по управлению, я точно ничем ему не помогу. К моменту, когда я добрался до отделения, решение было принято – я остаюсь в медицине. И словно тяжелый груз упал у меня с души.

Вторник, 18 мая

На прошлой неделе я обнаружил в больнице секретную службу, о существовании которой до сих пор не имел понятия. Случаются ситуации, в которых медицина бессильна. Никакие снимки, анализы крови и лекарства, имеющиеся в нашем распоряжении, помочь не могут. Потом они долго вспоминаются: случаи, в которых ты вынужден был сдаться. Однако служба, на которую я наткнулся, помогает в самых безвыходных ситуациях – настоящая панацея перед лицом безнадежности. Вы спросите, что это за чудо-средство? «Звонок священнику». Для растерянного интерна – настоящий дар небес. Раньше я считал, что только доктора да те, кто так и не разобрался с мобильным телефоном, до сих пор используют пейджеры. Однако по всей стране днем и ночью, положив пейджер рядом с рюмочкой шерри и свежим номером «Радио Таймс», сидят священники на дежурстве. Можно даже выбирать вероисповедание. Это как доставка пиццы. На больничном коммутаторе есть их номера, ты просишь тебя соединить, и через полчаса – бинго! – твои молитвы услышаны: священник приезжает.

Мистер Бернард – один из таких безнадежных случаев. Его, распростертого у двери, обнаружил молочник, когда заглянул в щель для писем. Он пролежал так трое суток. В больнице у него обнаружили кровоизлияние в мозг. Помочь мы ничем не могли; лопнувший сосуд продолжал заливать мозг кровью, кончина пациента была лишь вопросом времени. Но самое грустное здесь то, что мистер Бернард совершенно одинок. Ни одна живая душа в мире не тревожится о нем. Никто не стоит в слезах у его постели. Только медсестры и я.

Из предыдущих записей в карте я узнал, что его жена скончалась 5 лет назад. Они были женаты 66 лет. В графе «ближайшие родственники» указано имя соседа; когда я ему звоню, выясняется, что тот даже имени мистера Бернарда не знает.

– Я просто выглянул узнать, что за шум на лестнице, и водитель скорой записал мои данные. Я с ним практически не знаком. Ну, мы могли иногда поболтать, если встречались в магазине, не более того, – объясняет сосед.

– А у него есть семья? Хоть кто-нибудь? – спрашиваю я, не в силах поверить, что человек может остаться абсолютно один.

– Не знаю. Не думаю. Слушайте, извините, уже поздно. Мне пора ложиться, – следует ответ.

Не может такого быть, чтобы никто о нем не волновался. Что же это за мир, если даже соседи для нас чужие? И тут в его карте, над графой с родственниками, я замечаю пункт «религиозные убеждения», где кто-то вписал «католик». Я никогда раньше не обращал внимания на эту строчку, не говоря уже о том, чтобы как-то использовать информацию оттуда. Сейчас полночь, мистеру Бернарду становится хуже, и я не могу смириться с мыслью, что он умрет в одиночестве. Временами всем нужны друзья со знакомствами в верхах, и у меня такие есть: я набираю диспетчерскую и спрашиваю, нет ли у них на примете священника.

– Да-да, есть дежурный священник, я отправлю ему вызов на пейджер от вашего имени.

Пару минут спустя я говорю с отцом Стивеном.

– Я просто подумал, вы можете помочь: причастить его или что-то в этом роде. Побыть с ним, – объясняю я.

– Никаких проблем, уже еду, – отвечает отец Стивен.

Прежде чем я успеваю три раза прочесть «Аве Мария», он входит в отделение со святой водой в одной руке и пачкой сигарет в другой. Это невысокий плотный мужчина с серебряными волосами и в круглых очках. Он подмигивает мне:

– Вы сделали все, что могли, теперь я о нем позабочусь. Помолюсь за него. Идите, отдохните немного.

Отец Стивен проводит у постели мистера Бернарда 3 часа, по истечении которых тот умирает. Мы с отцом Стивеном стоим на улице и курим, любуясь рассветным солнцем. Он дежурит с пяти утра прошлых суток. Я на его фоне – абсолютно незанятый человек. Меня поражает, как можно, ежедневно видя хрупкость человеческой жизни, продолжать верить в Бога. Теннисон писал: «Молись за душу, больше сил в молитве, чем мыслит этот мир». Искренне надеюсь, что это так. Прощаюсь с отцом Стивеном и иду назад в больницу.

Среда, 19 мая

Льюис и доктор Палаши выходят на перекур с Руби и со мной. Они тошнотворно счастливы вместе, разве что не могут договориться, в какой цвет покрасить гостиную. Льюис достает образец обивки. Руби закатывает глаза. Мокко для нее – это разновидность кофе, а не цвет мягкой мебели.

Оба мы стараемся не вмешиваться в их семейную перепалку, в результате чего Льюис приходит к выводу, что мы с ним согласны: сливочный – единственный подходящий вариант, ведь окна гостиной выходят на север. Руби пытается договориться с доктором Палаши насчет компьютерного сканирования, но тот явно больше озабочен возможной победой Льюиса в их декораторских войнах. Дальше со своей обычной мрачной миной словно из воздуха материализуется дама в белом халате и награждает нас пронизывающим взглядом, прежде чем скрыться за дверью приемного. Мы с Руби пожимаем плечами; остальные двое чересчур увлечены дискуссией о напольных покрытиях, чтобы заметить ее.

Четверг, 20 мая

Сегодня мне попадается в ординаторской Суприя – она проверяет результаты анализов крови.

– Ты как, в порядке? – спрашиваю я, разыскивая кое-какие записи.

Привычный коротенький разговор в больничной суете.

– Да, уже все нормально. Спасибо, что меня успокоил. Мне стало гораздо лучше. Но все-таки, как просто выбить почву у человека из-под ног, правда?

Киваю в ответ. Она спешно что-то строчит в карте, одновременно отвечая на вопросы одной из медсестер. Ей отлично удается делать несколько дел одновременно. Так и представляю, как дома она заправляет постели, готовит завтрак и борется за мир во всем мире. Не забывая при этом записаться на маникюр.

Неделю назад Суприя пережила настоящий кризис, но теперь уже движется дальше. В этом вся суть профессии врача: ты постоянно думаешь наперед, распределяешь задачи, переходишь от пациента к пациенту, стараясь не переносить драматизм одной ситуации на следующую. И так день за днем. В медицине неделя – это долгое время.

Пятница, 21 мая

Раздается громкий стук и все доктора и медсестры жмурятся. Барни подавляет смешок, кто-то любезно подает доктору Пайку салфетку: у него все брюки в овсяной каше. Он осторожно ее промокает, а потом вдруг застывает на месте. Внимательно смотрит на пациентку, лежащую в кровати. Поднимает с пола тост, секунду назад сброшенный с подноса с завтраком. Сестра выступает вперед:

– Если вы голодны, у нас есть печенье, – тактично замечает она.

– Тост жесткий, – говорит он и добавляет, – А овсянка остыла.

Определенно доктор Пайк вне себя.

– Теперь всем понятно, что такое с миссис Хадсон, правда? – спрашивает он, обводя взглядом удивленных сестер и интернов, толпящихся вокруг койки.

Миссис Хадсон поступила в отделение после того, как упала. Лучше ей не становится. Собственно, как я теперь понимаю, мы упустили кое-какие важные сигналы, которые объясняют, почему она так слаба. Мы смотрели, но не видели.

Работа врача сродни работе детектива. Постановка диагноза во многом напоминает дедуктивный процесс, который использует хороший сыщик. Надо установить возможных подозреваемых и путем допросов исключать одного за другим, пока не останется последний, тогда диагноз и определится. Неудивительно, что величайшего сыщика в литературе придумал врач. Своего Шерлока Холмса сэр Артур Конан Дойл списал с профессора Джозефа Белла, у которого был интерном. Белл неоднократно поражал Конана Дойла неожиданными наблюдениями относительно несвязанных друг с другом феноменов, которые затем сводил воедино, определяя причину болезни. К этому же приему прибегает и Шерлок Холмс при раскрытии преступлений. Собственно, техники наблюдения и дедукции входят в программу медицинского колледжа и применяются всеми врачами. Подробный осмотр пациента, к примеру, обычно начинается с рук: там могут присутствовать кое-какие признаки, указывающие на предположительный диагноз. Красные ладони означают проблемы с печенью, ногти, загнутые кверху, – железодефицитную анемию и так далее. У миссис Хадсон катаракта, также у нее артрит. Но что означает открытая шкатулка у нее на тумбочке, в которой лежат зубные протезы? Какое отношение к этому имеют холодная овсянка и жесткий тост? Элементарно, дорогой Ватсон! (Простите, не удержался.)

– Естественно, она никак не окрепнет – она же не ест. Отсюда и остывшая овсянка, и зачерствевшие тосты, – заключает доктор Пайк. Ведь зубные протезы лежат от нее слишком далеко, видит она плохо, а поднос ставят так, что до него не дотянуться. Из-за артрита ей сложно резать еду, и подносы с завтраком, обедом и ужином стоят нетронутыми, а потом их, без всяких вопросов, просто уносят из палаты.

Случай миссис Хадсон отнюдь не единичный. Сестры открыто признают, что у них нет времени, чтобы кормить пациентов. Это происходит не из-за халатности, а потому, что их заваливают бумажной работой, и собственно уходом заниматься им некогда. Однако старики – не единственные пациенты в больнице, которые не могут сами есть, и все-таки вы не увидите в педиатрии шеренги некормленых младенцев, которым сунули бутылочки и велели разбираться, как получится. Из чего я делаю вывод, что истощение пожилых людей, лежащих в больницах, указывает на общественную проблему – пренебрежение стариками. То есть все мы смотрим, но не видим.

Воскресенье, 23 мая

Мы с Руби стараемся не упоминать о Любимчике Домохозяек. Теперь, оказавшись в терапии, мы редко сталкиваемся с ним по работе, а свои отношения эти двое скрывают – он, я уверен, ради того, чтобы продолжать триумфальное шествие по постелям еще неохваченной его вниманием популяции медичек. Однако полагаю, они до сих пор встречаются. Вчера Руби не ночевала дома, и единственный вывод, который отсюда следует, – она была с ним. Интересно, как он выкручивается, ведь беременность его жены уже очевидна. Наверное, Руби действительно его любит. Только это более-менее объясняло бы тот факт, что она позволяет так с собой обращаться. Я знаю Руби и понимаю, что какой бы бескомпромиссной ни казалась, она ни за что не причинит страданий другому человеку – уж точно не беременной замужней женщине.

Четверг, 27 мая

Обучение через унижение испокон веков применялось в медицине. Толпу студентов сгоняли к кровати пациента, случай которого считался «интересным», и въедливый консультант вызывал одного из них, трясущегося от страха. Тот стоял весь красный, уставившись на свои ботинки, пока консультант изгалялся в демонстрации его невежества, безжалостно унижая бедолагу, в то время как остальные старались стать как можно меньше и незаметнее. Все заканчивалось полным уничтожением несчастного и непременными слезами. Считалось, что так закаляется характер и что это хорошая подготовка к работе врача. Лучший способ отрастить стальные яйца – хотя девушкам-студенткам они, конечно, ни к чему. Редкие консультанты-гуманисты выбирали другую крайность, и я не могу сказать, что лучше – когда хирург-ортопед на тебя орет или когда заставляет всех сплотиться в групповом объятии.

Конечно, приступив к работе я понял, что тут не имеет значения, в курсе ли ты, где проходит какой-то нерв, и как проявляется синдром имени неизвестно кого. Все, что от тебя требуется – обеспечить, чтобы результаты назначенных анализов вовремя оказались в карте пациента. Это, правда, тоже нелегко, и тебе по-прежнему приходится стоять с красным лицом и пялиться на свои ботинки.

Сегодня, однако, об этом можно забыть: у меня начинается недельный отпуск. Время расслабиться, отвлечься от медицины, обходов и срочных вызовов. Наконец-то я могу отоспаться. Через 3 дня, в которые я практически не вставал из постели, вылезаю из своей комнаты с опухшими глазами, но полный решимости более осмысленно провести оставшиеся свободные дни. Надо сесть на поезд и поехать проведать сестру. Наверняка у нее имеются какие-нибудь жалобы, требующие моего врачебного вмешательства.

Пошатываясь ото сна, стою на платформе. Поезд подъезжает, пассажиры начинают загружаться в вагоны, но тут неподалеку возникает подозрительная суета.

– Скорей, кто-нибудь, помогите! – раздается женский крик. – Вызовите охрану!

– Он ранен? – спрашивают люди на разные голоса.

Потом кто-то восклицает:

– Срочно нужен доктор!

О нет, это же я. Зеваки тесно столпились у одной из дверей. Я уже представляю себе эпичную сцену, и как я появляюсь (точь-в-точь Джордж Клуни) и всех спасаю. Меня обнимают, не знают, как отблагодарить. Называют героем и показывают в утреннем телешоу. Мама мной гордится. К сожалению, пока я рисую у себя в голове эти картины, крики не утихают. Похоже, придется действительно идти и что-то делать. Хотя если честно, чем я могу помочь? Вряд ли кому-то надо заказать снимок, а это единственное, что у меня получается более-менее успешно. В этот момент двери закрываются, и шум локомотива становится громче: поезд готовится к отправке. Люди на платформе вскрикивают хором, и машинист, услышав их, останавливает двигатель.

– Позовите врача!

«Я в отпуске», – хочется крикнуть мне, но вместо этого я сдаюсь и бросаюсь к эпицентру событий.

Толпа расступается.

– Вы доктор? – спрашивают меня.

– Ну да, вроде того, – бормочу в ответ. Потом оглядываюсь. Вроде ничего не происходит.

– Он под поездом, – говорит кто-то.

– Уведите мать, – добавляет кто-то еще.

– Сын этой женщины садился в поезд, споткнулся на ступеньке и провалился через щель под вагон.

Воцаряется тишина. Все отступают от края платформы и с надеждой смотрят на меня. Деваться некуда: делаю глубокий вдох и заглядываю под поезд.

– Я конфеты уронил, – сообщает мальчуган, таращась на меня с путей.

– Ты не ранен? – спрашиваю его.

– Я конфеты уронил, – повторяет он.

Я встаю на колени и вытаскиваю его на платформу через ту же щель, в которую он провалился. Не совсем понятно, почему для этого непременно требовался человек с медицинским образованием. Рыдающая мать бросается к ребенку и хватает его в объятия. С ним все в полном порядке, разве что удивился немного. Дело сделано; я забираюсь в вагон и стараюсь стать как можно мельче и незаметней в своем кресле. Все пялятся на меня. Я краснею и остаток поездки смотрю на свои ботинки.

Суббота, 29 мая

Мы с Руби идем в бар выпить. Впервые нам представилась возможность отпраздновать свои будущие назначения. Флора в эти выходные свободна; навестив родителей, она присоединяется к нам.

– Ты выглядишь таким довольным, Макс! Что случилось? Неужели тебе начинает нравиться работа? – спрашивает Флора.

– Он эту неделю в отпуске, – сухо отрезает Руби, – еще бы он не был доволен.

Я улыбаюсь.

– Нет, дело не только в этом. Столько всего случилось в последнее время; мне пришлось по-настоящему задуматься о том, чем я дальше хочу заниматься. Я немного сбился с пути, но потом пришел к выводу, что хоть мы все и любим жаловаться, работа у нас очень неплохая.

Руби и Флора хохочут.

– Ну смотри, Макс, только не загордись и не издевайся над нами, а то я тебя убью, – говорит Флора, швыряя в меня ломтиком лимона из своего коктейля. Все мы заливаемся смехом.

А потом оборачиваемся к Руби, которая внезапно затихает. Застывшим взглядом она глядит куда-то в окно.

– Что такое, Руби? – спрашивает Флора, все еще улыбаясь.

Я прослеживаю ее взгляд и вдруг захлебываюсь воздухом.

– О, Руби… – начинаю я и тут же замолкаю, не зная, что сказать.

– Что? В чем дело? – спрашивает Флора, и улыбка сползает у нее с лица, когда она видит сцену, разыгрывающуюся на другой стороне улицы.

Там стоит женщина, слегка за тридцать, в платье в цветочек и в кардигане, с распущенными длинными волосами. Она смеется, запрокинув голову, а ее спутник гладит ее по животу и щекочет губами шею. Они останавливаются, коротко целуются, и в этот момент нам становится отчетливо видно его лицо. Мужчина ласково хлопает женщину пониже спины. Потом Любимчик усаживает свою сильно беременную жену в машину и уезжает, а Руби начинает плакать.

Воскресенье, 30 мая

Руби весь день не выходит из комнаты. Мы с Флорой сидим внизу, за кухонным столом, и решаем, как поступить.

– Ты психиатр, иди поговори с ней, – настаивает Флора.

Я задираю бровь.

– Флора, мне только предложили работу в психиатрии. Я пока не Зигмунд Фрейд.

В результате мы идем вдвоем. Флора несет чашку с чаем. Мы стучимся, и я слышу, как Руби тихонько всхлипывает. Я открываю дверь, но она не поднимает головы.

– Пожалуйста, я хочу побыть одна, – бормочет она, уткнувшись лицом в подушку.

Мы садимся на край кровати. Руби не смотрит на нас. Флора наклоняется и ласково гладит ее по голове.

– Ну же, Руби, не позволяй ему так портить тебе жизнь.

Я хочу сказать, что я ее предупреждал, что она сама во всем виновата и что надо было слушать, когда все вокруг говорили ей не связываться с ним, но какой теперь от этого прок?

– Он меня обманул, – наконец говорит Руби. – Сказал, она не беременна, что мне не надо слушать всякие сплетни. Что он любит только меня.

Она садится. Лицо у нее красное и опухшее. Флора протягивает ей салфетку, которую Руби начинает рвать на мелкие клочки.

– Поверить не могу, что он все время меня обманывал. Делал из меня дуру. Я была очередной игрушкой у него в постели, и это знали все, кроме меня.

Мы с Флорой крепко ее обнимаем.

– Давай, – говорит Флора, – выпей чаю.

Мы сидим у нее на кровати и разговариваем, и я думаю о том, что хотя на работе мы каждый день сталкиваемся с ужасными вещами, собственные маленькие трагедии все равно причиняют нам боль.

Июнь

Вторник, 1 июня

Руби, судя по всему, чувствует себя лучше, хотя вчера весь день была какая-то тихая. По дороге на работу она почти не разговаривала; даже медсестры спрашивали меня, что это с ней такое. Она ушла пораньше, оставив свой пейджер Суприи: сказала, что ей надо сделать кое-что важное. Вернувшись домой, я обнаружил ее сидящей за кухонным столом. Она подстриглась, лишившись осветленных концов, оставшихся с того раза, когда она неудачно покрасила волосы в попытке стать блондинкой. С тех пор они постепенно отрастали, и теперь, когда их срезали, она вернулась к своему натуральному, рыжевато-каштановому цвету. С ним ей гораздо лучше. Она опять прежняя.

Этим утром я проснулся под звуки радио, играющего внизу, а когда спустился в кухню, обнаружил, что Руби готовит завтрак. Яичница, йогурт, грейпфруты… Обычно завтрак Руби состоит из кофе и сигарет. По-моему, в последний раз она ела фрукты примерно в девяностых.

– В честь чего это все? – спросил я.

– Просто проснулась пораньше и сходила в соседний магазин, – легко ответила Руби. – На твою долю приготовила тоже.

Я поспешно уселся за стол, гадая, не сон ли это. В любом случае, надолго ее не хватит, так что надо пользоваться случаем. Для начала попросим двойную порцию яичницы.

Среда, 2 июня

Крики с улицы определенно становятся громче. Выглядываю из окна сестринской: отсюда видно, как доктор Пайк размахивает руками перед лицом парня в униформе.

– Имейте совесть, молодой человек! – слышу я его голос.

Машину доктора Пайка опять эвакуируют с больничной парковки. Это случается с такой регулярностью, что меня удивляет, как у него еще хватает сил притворяться возмущенным. Ко мне присоединяется одна из медсестер.

– Что, опять увозят?

Мы закатываем глаза и хором смеемся. Но на самом деле смешного тут мало. Машину доктора Пайка эвакуируют со стоянки при больнице, в которой он работает. Парень, надевающий на колеса колодки, не работает в автодорожной инспекции, не является служащим госпиталя. Он сотрудник частной компании, которая по поручению Национальной службы здравоохранения управляет нашей больницей. У доктора Пайка нет разрешения на парковку: их выдают в крайне малых количествах, потому что за них платит управляющий совет. Доктор Пайк дежурит по очереди в нескольких больницах, и ему необходима машина, чтобы перемещаться между ними. Тот факт, что он работает сверх графика и за эти часы ему никто не заплатит, не мешает эвакуировать его автомобиль.

С пациентами ситуация не лучше. Я всякий раз испытываю неловкость, когда прохожу мимо очереди к платежному автомату, взимающему деньги за парковку при больнице, которая финансируется за счет налогоплательщиков. Неделю назад я стал свидетелем душераздирающего зрелища: мужчине, у которого только что скончалась в реанимации жена, угрожали немедленной эвакуацией его машины, потому что у него не было парковочного талона.

Больницы зарабатывают миллионы фунтов в год, взимая плату за парковки. Это часть одной большой проблемы, охватывающей все государственные медицинские учреждения в стране и наглядно демонстрирующей отношение правительства к здравоохранению. Госпитали все больше походят на пригородные торговые центры. Стойки с фастфудом и сетевые магазины постепенно вытесняют прилавки «Лиги друзей». Когда я был студентом, кофе в больничном буфете стоил 50 пенсов. Вчера в нашей «модернизированной» больнице, где прилавок «Лиги» закрылся несколько месяцев назад, он обошелся мне в два с половиной фунта.

Трансформация медицинских учреждений началась с появлением «внутреннего рынка», когда управляющим советам позволили пополнять копилку за счет коммерческой сдачи внаем и контрактов на обслуживание. Они стали продавать землю, сокращать персонал и использовать дешевых поставщиков, чтобы получать прибыль. Именно эта гонка за деньгами является первопричиной недостатка мест на парковке и обилия частных ресторанчиков, газетных киосков и кофейных автоматов, наводнивших больничные холлы. Компании, предоставляющие больницам свои услуги, получают приличный доход, оперируя на столь выгодном рынке. Врачи и медсестры никак не могут повлиять на их деятельность, наше мнение не принимается в расчет, когда требуется проявить здравый смысл или сострадание. Единственное, что нам остается – это стоять и кричать, а потом идти и платить, в общем порядке.

Четверг, 3 июня

Своими глазами я сцену в буфете не видел, но из надежных источников знаю, что рагу из баклажанов действительно полетело в воздух и действительно попало в цель. У Льюиса было место в партере; он позвонил мне сразу, как только все закончилось, чтобы скорей рассказать. И Максина. И Мэри 2. И Труди. Все они находились в буфете, когда Руби, прекрасно державшаяся до этого момента, оказалась сразу за Любимчиком в очереди за ланчем. Он спросил, почему она не отвечает на его звонки, и в ответ Руби просветила его насчет нашего открытия. Похоже, даже после того, что мы своими глазами увидели в прошлые выходные, он продолжал все отрицать.

– Нет, ты ошибаешься. Это был кто-то другой. Не я, – запротестовал он.

Смущенный тем, что его выставляют в неприглядном свете на публике, он развернулся к кассирше и что-то такое сказал насчет ПМС в момент, когда буфетчица передавала Руби тарелку с баклажанным рагу.

Насчет дальнейших событий мнения разделились. Мэри 2 уверена, что все произошло случайно, в то время как Максина утверждает обратное. Льюис говорит, что ему вообще все равно: мол, пути Господни неисповедимы, главное – парадный костюм Любимчика пришел в полную негодность. Уж не знаю, действительно ли Господь столь мстителен, однако закончилось все тем, что Любимчик вылетел из буфета униженный, обляпанный маслом, изрыгая страшные проклятия на глазах у всего больничного персонала.

– Он был такой красный, ты себе не представляешь, Макс! – радостно объявил Льюис под конец.

Руби отказалась комментировать происшествие, когда позднее в тот же день мы с ней вышли на перекур. Сказала только, что она не голливудская звезда, чтобы кидаться в кого-то едой. Однако ее приподнятая бровь окончательно убедила меня, что рассказы – правда.

Флора приехала на выходные, но у Руби дежурство. Флора переводится в анестезиологию и в августе, когда закончится ее текущий контракт, переезжает обратно к нам. Она будет работать в том же госпитале, куда переходим мы с Руби, и, хотя мы окажемся в разных отделениях, жить снова будем вместе. Предвкушение будущего воссоединения вдохновляет всех троих.

– Только это и поможет мне продержаться оставшиеся пару месяцев, – говорит Флора, которая сейчас вынуждена жить в больничной квартире вдали от цивилизации.

Радуясь предстоящему возвращению в стаю, Флора уже бронирует для нас места на разных творческих мероприятиях по выходным. Наверняка большую часть из них придется отменить, когда мы узнаем свой рабочий график и расписание дежурств, но ее это не останавливает.

– Самое интересное – это когда заказываешь. А посещение – простая формальность, – объявляет она, запечатывая чеки в конверты и подписывая адреса.

Мы сидим на кухне, и я пересказываю ей во всех подробностях сагу о Любимчике и баклажанном рагу. Флора задумчиво кивает.

– Зная Руби, могу предположить, что она этим не ограничится, – замечает она, и я с ней соглашаюсь.

Пусть Руби немного сумасшедшая, неорганизованная и увлекающаяся, но внутри у нее сидит глубинное чувство справедливости. В каком-то смысле она – человек высокоморальный. Она злится на Любимчика не только за то, что он унизил ее, обманул и предал, но и за то, что точно так же он поступил с собственной женой. И с бессчетным количеством молоденьких сотрудниц больницы. Похоже, в Руби он обрел достойного соперника. По крайней мере, я на это надеюсь.

Воскресенье, 6 июня

Сегодня я позвонил бабушке с дедом. После того как у бабушки случился сердечный приступ, я изо всех сил стараюсь регулярно поддерживать с ними контакт, хотя недели проносятся с такой скоростью, что порой я просто не успеваю. Набрав номер, сильно удивился, услышав на том конце голос сестры.

– Приветик, что это ты там делаешь? Я не знал, что ты собиралась к ним сегодня, – сказал я.

– А что, мне больше нельзя навестить стареньких бабушку и дедушку? Да, я здесь, бескорыстно уделяю время престарелой родне, – сардонически начала она.

Я попытался понять, что же действительно происходит. И тут до меня донесся незнакомый голос.

– Это кто, дед? – спросил я.

Сестра на мгновение заколебалась.

– Элен, ты слышишь? Кто это там говорит?

– Хм… ну, это Тоби, – смущенно пробормотала она, а потом, после короткой паузы, добавила, – Передает тебе привет.

Я потряс головой.

– И кто такой этот Тоби? Где бабушка с дедом?

– О, они сидят в гостиной и пьют чай с Тоби и со мной. Он дерматолог, любезно согласившийся осмотреть мою сыпь, когда бабушка лежала в госпитале. К счастью, это не проказа, хотя тебя благодарить не за что. Честное слово, зачем вообще иметь в семье врача, если он не может помочь собственной сестре!

Я проигнорировал ее провокацию.

– И что он там делает? – спросил я, хотя еще до того, как вопрос слетел у меня с языка, понял, что моя сестра, как настоящий ипохондрик, никогда не выпустит из своих цепких лапок молодого привлекательного мужчину, который может сходу консультировать ее по любым заболеваниям.

– Видишь ли, просто я заезжала к ним пару недель назад, чтобы сводить бабушку на контрольный осмотр в больницу, и подумала, не позвонить ли Тоби, вдруг он на работе…

Я хмыкаю в ответ на ее попытку оправдаться: вне всякого сомнения, с самой их первой встречи сестра собиралась продемонстрировать Тоби отнюдь не только свою сыпь.

– Ну да, очень удобно, – замечаю я.

Так и вижу, как они с бабушкой часами сидят и планируют эту «случайную встречу», в воображении уже слыша свадебные колокола (или это шум в ушах?).

Понедельник, 7 июня

Миссис Дойл медиум. Она сама мне сказала.

– У вас очень сильная аура, – объявляет она, глядя в пространство и поводя руками над моей головой. Наверное, это лосьон после бритья. Но в два часа ночи мне ничего не хочется знать об ауре. Я должен выяснить, когда у нее начались боли в ноге.

– Да, хорошо, так что насчет ноги? – продолжаю я, удерживаясь от вопроса, выиграю ли в лотерею. Последние восемь недель интернатуры я работаю в диагностическом отделении. Сюда отправляют пациентов из скорой помощи, если решают, что им требуются дополнительные обследования. Это новая схема, разработанная правительством в попытке сократить время ожидания в приемном. Надеюсь, однажды кто-нибудь выступит-таки с революционной идеей просто нанять больше врачей и медсестер.

Если вы думаете, что до сего момента я уже прошел через самое страшное, с чем сталкиваются интерны в первый год, то вы ошибаетесь. Отделение диагностики – это твой маленький личный ад. Можно практически гарантировать, что мелочи, которые ты упустил в медицинском коллеже, здесь немедленно всплывут на поверхность и будут преследовать тебя. И темпы работы в диагностике куда стремительней, чем в самой больнице. В дневное время вокруг еще есть другие врачи, к которым можно обратиться за советом, но по ночам остается только один резидент, одновременно отвечающий за послеоперационные и реанимационные палаты. Поэтому я в одиночку сражаюсь с непрерывным потоком пациентов, каждого из которых нужно осмотреть, записать подробный эпикриз и начать лечение. Все это занимает время, а пациенты прибывают и прибывают. Что-то вроде «Адской кухни», только вместо стейков – живые люди.

Ноги миссис Дойл сильно меня задерживают. Ее направили ко мне из скорой без диагноза. В карте просто сказано: «боль в ногах и высыпания». К сожалению, ноги мы проходили за две недели до Рождества, и я был куда больше озабочен покупкой подарков и вечеринками, а также планами на следующий год. Пару лет спустя дерматологию постигла та же участь, поэтому участок моего мозга, который должен бы отвечать за ноги и сыпь, вместо этого хранит смутные воспоминания об университетских рождественских балах.

– Должна вам сообщить, – говорит она, снова уставившись в пространство, – что очень скоро ваша жизнь изменится.

– Это как-нибудь связано со сном? – интересуюсь я.

Она смотрит на меня невидящим взглядом. Уж не знаю, что там у нее с ногами, но все диагнозы, угрожающие жизни, я исключил, и эта чепуха с предсказаниями начинает меня раздражать.

Наступает утро, а вместе с ним безрадостная церемония обхода отделения с консультантом.

– О, классический случай, – бормочет он, бросив взгляд на ноги миссис Дойл.

Я таращусь на него.

– А, да. Правда? – замечаю в ответ.

Вот-вот меня разоблачат как полного невежду, но неожиданно миссис Дойл приходит мне на помощь.

– Флебит, – кивает она.

– Прощу прощения? – переспрашиваю я.

– Ну, вы же так сказали ночью, разве нет? – продолжает она, подмигивая мне. Я ничего такого не говорил, поэтому сильно удивлен.

– Да-да, совершенно верно, это я и имел в виду, – говорит консультант. Эта женщина и правда медиум: она прочитала его мысли. У меня по спине пробегает холодок.

Но тут миссис Дойл шепчет мне на ухо: «Моя сестра – врач. Я позвонила ей с утра, она и сказала про флебит. Но это наш с вами маленький секрет, правда?»

После обхода я возвращаюсь к миссис Дойл, чтобы поблагодарить ее за помощь, но она уже выписалась. Впрочем, раз она медиум, ей и так все известно.

Среда, 9 июня

– Ты очень ей понравился, – говорит Мэри 3.

– О да, она со вчерашнего дня только о тебе и говорит, – перебивает ее Мэри 1.

Мэри 2 кивает, поедая крекеры из пакета.

– Даже не знаю, как тебя благодарить, – говорит Мэри 1. – Я всегда говорила, что ты – мой любимый доктор.

– Ничего подобного, – заявляет со смехом Мэри 3, высыпая в рот оставшиеся крошки.

Постепенно из их привычной перепалки я начинаю понимать, что в понедельник в отделении скорой помощи осматривал мать Мэри 1.

– Помнишь, что ты ей сказал: что не надо волноваться. И еще очень понятно объяснил, почему у нее сердце не работает, как надо, – говорит Мэри 1.

Я медленно киваю и благосклонно улыбаюсь. Они решили, будто я знал, что передо мной мать Мэри 1, и отнесся к ней с особым вниманием. Я же, должен признаться, ничего подобного не делал.

– И сестры тоже знали, я уверена, потому что одна из них принесла ей чаю. Все были с ней очень добры.

Я не собираюсь лишать их последних иллюзий насчет кумовства в здравоохранении; правда, однако, заключается в том, что я даже не помню ту женщину, не говоря уже о нашем с ней разговоре.

В любом случае, все Мэри меня активно хвалят. Они убеждены, что я отлично полечил мать Мэри 1, и им это очень приятно. Они не жалуются, даже когда я передаю им кучу диктовки, которой хватило бы на месяц. Но когда я выхожу из кабинета, то вдруг осознаю: мы с сестрами обращались с ней, как с любым другим пациентом. На мгновение меня охватывает гордость за самого себя: кто-то порадовался, что именно я – его доктор. Да, я по-прежнему пугаюсь, по-прежнему порой не знаю, что делать, и не в любой ситуации могу найти выход. Но три Мэри, пусть ненамеренно, придали мне уверенности. Улыбаюсь сам себе. Тут срабатывает пейджер, и сестра начинает отчитывать меня за то, что я вовремя не подписал лист назначений.

Четверг, 10 июня

Снова скандал в буфете, и на этот раз я уже очевидец. Сначала никто не обратил внимания на то, как Любимчик подлетел к Руби и попытался выволочь ее в коридор. Она начала сопротивляться. Он продолжал тащить. Какой-то пациент вмешался, спросив, все ли с Руби в порядке и не надо ли вызвать охрану. В этот момент, поняв, что силой затащить Руби в уединенное место, где на них не будет пялиться половина больницы, ему не удастся, Любимчик плюнул на осторожность и начал злобно шептать ей что-то у всех на глазах. Руби никак не реагировала, разве что легкая улыбка пробежала по ее лицу, когда он, забывшись, заговорил практически в полный голос.

– Ты рассказала моей жене, маленькая сучка, – прошипел он.

– Она и так знала, просто не представляла масштабов, – негромко ответила Руби, наслаждаясь своим торжеством.

Любимчик явно был вне себя от гнева и сдержался лишь потому, что, обернувшись, увидел полный буфет людей, которые молча таращились на него, застыв с поднесенными ко рту вилками и ловя каждое слово. Он ничего не мог сделать, поэтому, развернувшись кругом, бросился прочь из буфета, едва не сбив с ног пожилую даму с подносом. Руби кокетливо улыбнулась, заплатила за свой сэндвич и вышла. На этот раз баклажанное рагу по воздуху не летало – ни намеренно, ни случайно. Вина за скандал полностью и целиком лежала на Любимчике.

Суббота, 12 июня

– Консервированная органическая вишня, да? – раздался голос из ниоткуда. Я поднял голову. Где-то мы с этим человеком встречались, но где?

Я слегка улыбнулся.

– Да, отлично подходит к овсянке, – ответил я, чтобы не выдать своей растерянности.

Потом, поколебавшись, добавил:

– Ну а вы? Как вы себя чувствуете?

Он не ответил, лишь вновь опустил глаза на банку. Я уже начал беспокоиться насчет своего выбора. Что это говорит обо мне? Я чувствовал себя словно на кушетке психоаналитика. В тележке у меня громоздилась куча моющих средств, которые я набрал в порыве вдохновения, намерившись в выходные как следует отмыть всю квартиру. Я заметил, что он тоже рассматривает их, пересчитывая количество бутылок. – Я не страдаю навязчивой тягой к уборке или чем-нибудь в этом роде, – пробормотал я. – Просто сегодня приехал на машине, вот и решил… тяжелые сумки…

Оба мы уставились на связанные вместе четыре упаковки одноразовых тряпок, которые я держал в руке.

– Специальное предложение, – попытался объяснить я.

У меня возникло странное чувство неловкости по отношению к этому человеку, как будто между нами произошло что-то неприятное. Я снова поглядел на него.

– Так странно, знаете ли, – заметил он, – видеть вас тут, не в больнице, а в обычном месте, в магазине.

Внезапно я вспомнил, кто он такой. Пару месяцев назад этот мужчина был моим пациентом. Он страдал биполярным расстройством, и его привезли в больницу после передозировки лекарствами. Он плюнул мне в лицо и обругал медсестру. Ему промыли желудок и перевели в психиатрическое отделение. Да-да, теперь я его узнал. Он женат, жена работает почтальоном. Данные карты обрывками всплывали у меня в голове. И правда, странно встретиться с пациентом в таком прозаическом месте. Мне стало немного за него неудобно: нечасто наталкиваешься на того, кто знает всю твою подноготную, кто видел тебя в сложный момент, но кто, по сути, чужой тебе человек. Неудобство испытывал и я, потому что, в каком-то смысле, теперь он узнал меня лучше и тоже увидел в неподходящий момент: в застиранной футболке и с растрепанными волосами.

Отношения доктор – пациент подразумевают определенные рамки. Они помогают пациенту сохранять достоинство в болезни, потому что доктора принято рассматривать просто как профессионала. Но и врачу рамки тоже необходимы. В эмоционально заряженных ситуациях они позволяют ему сохранять отстраненность. Конечно, столкнувшись с семейным врачом в супермаркете, вы не испытываете особой неловкости, но если оказываетесь in extremis, такая дистанция очень помогает. Сейчас мне было сильно не по себе, и я не представлял, чем разрешится ситуация. Я даже немного боялся.

– Давайте-ка я отнесу пакеты к вам в машину, – предложил он.

Я сразу услышал тревожный звоночек. Поколебался минуту.

– Это стандартная услуга, мы всем в магазине ее предлагаем, – добавил он с улыбкой.

Я еще раз окинул взглядом его костюм и вдруг понял, что это униформа.

– Я теперь тут менеджер, – гордо добавил он. – Так что, эти вишни, правильно?

Он положил банку назад в тележку и пошел вместе со мной к кассе.

Среда, 16 июня

Мы с Суприей сидим в дежурке, занимаясь диктовкой. Это исключительно муторное и изматывающее занятие: мы диктуем письма семейным врачам наших пациентов, которых выписываем из больницы, объясняя, что с ними произошло и какое лечение они получили.

– Могу поспорить, эти письма никто не читает, – говорит Суприя со вздохом. – И зачем мы так надрываемся?

Я пожимаю плечами. Тут ее глаза замирают на какой-то бумаге, и она замолкает.

– Да у него гипонатриемия, – бормочет она себе под нос и звонит старшему врачу.

Они коротко что-то обсуждают. Потом она перезванивает семейному терапевту. Потом в отделение, чтобы убедиться, что там есть свободное место. Наконец, звонит пациенту и просит вернуться обратно в больницу, объясняя, что анализы крови показали некоторые отклонения.

Она взяла кровь в тот день, когда пациента должны были выписать, и результаты поступили после того, как он вчера уехал домой. Никто их не посмотрел, потому что пациент уже выписался. Но Суприя со своей дотошностью подумала, что надо сообщить их результаты семейному врачу, чтобы они были в карте. Не вернись она к анализам, никто бы не узнал, что у пациента опасно низкий уровень натрия, пока не стало бы (вполне вероятно) слишком поздно. Я смотрю на груду диктовок, сваленных на столе, беру диктофон и с новыми силами принимаюсь за дело, словно жизнь – моя или, по меньшей мере, пациента, – зависит от них.

Четверг, 17 июня

Сегодня утром в коридоре я заметил две знакомые фигуры: это были Старая Кошелка и Дэниел. Оба в хирургических костюмах, еще более измученные и задерганные, чем я их помнил. Я улыбнулся и помахал им, они тоже ответили приветственным жестом. Кажется, я работал в хирургии давным-давно. Врачи искаженно воспринимают время. Оно стремительно летит, потому что ты все время занят, но когда каждый день столь полон событий и тянется так долго, то потом неделя кажется месяцем, а месяц – годом. Я настолько изменился с тех пор, как мы виделись с ними в последний раз, что теперь они кажутся мне воспоминаниями из какого-то давнего и размытого прошлого. Чтобы обо всем этом подумать, мне хватает мгновения, в которое мы расходимся в разные стороны.

Воскресенье, 20 июня

Я снова дежурю в выходные и с радостью слышу, как поутру хлопает дверь дежурки и в нее, весело насвистывая, входит Морис. Он закатил свой велосипед в коридор, и теперь принимается за уборку и включает чайник. Он похудел и двигается немного медленнее. На голове до сих пор заметен шрам от того удара.

– Не надо, – говорю ему, – давайте я.

Встаю и завариваю чай.

– А вы немного посидите.

К моему удивлению, он и правда садится. Я наливаю ему в кружку чай и споласкиваю кое-какую посуду, скопившуюся возле раковины. Исподтишка взглядываю на него, вытаскивая из шкафчика сахар, и замечаю, что, садясь, он сильно дрожит. Я знаю, что пройдет совсем немного времени, и он уже не сможет приходить к нам и убирать в дежурке. В любом случае, нечестно с нашей стороны так на него полагаться. Он показывает мне новые брюки, купленные на деньги, оставшиеся от нашего подарка. Он до сих пор не может поверить, что мы ему помогли, в то время как сам он чувствовал себя обязанным нам. Я быстренько убираю с ним рядом и бегу в отделение. Позднее, заглянув в дежурку, я вижу, что Морис спит в одном из кресел перед включенным телевизором. Закрываю дверь и оставляю его отдыхать.

Вторник, 22 июня

Где-то, когда-то, в какой-то момент что-то пошло не так. Все должно было сложиться по-другому. Я делал, как говорила мама: хорошо учился в школе, всегда старался на экзаменах. Я думал, что если буду все делать правильно, то жизнь моя сложится отлично. Сейчас, казалось бы, я должен пожинать плоды своих трудов.

Однако в действительности это совсем не так. Я работаю тяжелей, чем когда-либо. Лучшие годы моей жизни я положил на то, чтобы научиться делать больных обратно здоровыми, но самая большая награда, на которую я могу рассчитывать, – это коробка шоколадных конфет. В то время как мои друзья, которые бросали школу, проваливали экзамены, а в университете изучали исключительно дно пивных кружек, сейчас загорают на тропических островах, катаются по экзотическим уголкам планеты или живут припеваючи на родительские капиталы. Я заперт в корпусе диагностики, где даже нет окон и непонятно, ночь сейчас или день. В отделение скорой помощи поступает столько пьяных, что можно подумать, будто мы на Ибице.

Мисс Тэлбот сильно избили.

– Зовите меня Рози, – поправляет меня она.

У меня такое ощущение, что на имена нам лучше не переходить. Она того же возраста, что был я, когда поступал на медицинский факультет – ей 18. Она лежит на койке, и мне сразу бросается в глаза тату в форме сердца у нее на щиколотке. Девушка болезненно худа. Ее обнаружили без сознания на пороге магазина. Из-за травмы головы ей следует побыть под наблюдением. В приемном отделении она попросила заодно сделать ей анализы на ВИЧ и гепатит, так что приходится оставить ее еще и в ожидании результатов, которые поступят только утром. Вообще так не делается, но иногда правила летят в окно, даже если окон в отделении нет.

У нее проблемы с сутенером. Она потеряла свой ночной заработок, и персонал скорой помощи боится ее выписывать: она в ужасе от того, что он с ней сделает, когда узнает. Мы сидим и разговариваем. Она рассказывает мне, как ее неоднократно насиловали, как она сбежала из дома, подсела на наркотики и стала проституткой. Ее история не нова и не удивительна. Я читаю об этом в газетах, вижу по телевизору почти каждый день. Но все воспринимается по-другому, когда говоришь с человеком, для которого это не статистика и не заметка в новостях, а реальная жизнь.

Приходит утро, а с ним и результаты ее анализов. Все отрицательные. Я встаю и иду сообщить ей хорошую новость.

– А можете выписать мне справку? Ну, или сертификат, где говорится, что у меня ничего нет? – просит она.

Раньше ко мне никто с подобными просьбами не обращался.

– А зачем это вам? – спрашиваю ее.

Она смотрит мне в глаза, и внезапно я чувствую себя до ужаса наивным и глупым.

– Если можешь доказать, что не больна, тебе платят больше, – отвечает Рози.

К горлу подкатывает тошнота. По своей доверчивости я думал, что для нее это событие станет чем-то вроде катарсиса, моментом осознания и раскаяния. Однако она действовала из экономических соображений. Ей по-прежнему надо зарабатывать деньги, и теперь она сможет запрашивать чуть больше. Мне хочется спрятать ее, увезти в какое-то безопасное место, где люди друг друга уважают и где она не будет просто куском мяса, которое покупают и продают. Но вместо этого я ее выписываю. И, пока она собирается, размышляю о том, как можно до такого дойти. О выборе, который другие люди делают за нее. И о том, как где-то, когда-то, в какой-то момент что-то пошло не так.

Пятница, 25 июня

Осталась всего пара недель, и все закончится. Я вспоминаю свои первые дни в больнице: весь этот ужас и неудержимую панику, которая охватывала меня каждый раз, когда требовалось выполнять самые элементарные процедуры. Вещи, которые сейчас я делаю на автомате, казались мне загадочными и невозможными, а перспектива когда-либо их освоить – лишь туманной фантазией.

Помню, как стоял посреди палаты, перед слегка раздраженной медсестрой, в окружении родственников пациентки, выжидающе глядевших на меня.

– У нее голова болит, доктор, пожалуйста, сделайте что-нибудь, – повторял ее сын.

Я уже занес ручку над бланком. И тут весь покрылся потом. Перевел взгляд на медсестру и глазами признался в том, о чем она догадывалась и так: я не знал, как выписать парацетамол.

Господи боже, моя мать, без всякого медицинского образования, вполне может дать человеку парацетамол. Я знаю, что это за лекарство, знаю, для чего оно применяется, знаю даже фармакологический механизм его действия. Но как его выписать – какую дозу, что и где писать, как часто он нужен и тому подобное? Этому нас не учили. Сестра поглядела на меня и, с трудом сдерживая ухмылку, прошептала: «1 грамм четыре раза в сутки». Я нацарапал это на бланке и поспешно ретировался.

В последнее время сестры в больнице много обсуждают новую инициативу: разрешить среднему медицинскому персоналу выписывать рецепты без контроля врача. На мой взгляд, здесь мы вступаем на зыбкую почву. Обычно критика врачей в адрес медсестер считается признаком их заносчивости и отсутствия уважения к персоналу низшего звена. Я, однако, имею в виду совсем другое, а именно прямую обязанность медсестер: уход за пациентами.

На медицинском факультете нас не готовили к реальной работе в больнице. Моя голова набита фактами и цифрами, но больничные порядки: где хранятся снимки, как заполнять бланки анализов, даже как выписывать лекарства – не входили в программу обучения. Сестры сыграли главную роль в моем волшебном превращении из благонамеренного идиота в человека, который хотя бы отчасти понимает, что творится вокруг.

Зато в процессе образования будущие врачи проходят своего рода тест: смогут они выдержать больничную жизнь или нет. У всех нас есть возможность в случае чего заглянуть в медицинскую библию – «Справочник лекарственных средств». И давайте не будем забывать, что интернам редко доверяют принятие решения о том, какое лекарство следует назначить пациенту. Назначения делает во время обхода консультант, обладающий как минимум парой десятилетий практического опыта. Нас не учат выписывать лекарства, потому что это – самое легкое. Сложное – знать, как они работают, почему работают именно так, как взаимодействуют с другими, как выводятся из организма. Сложное – это в принципе понять, что с пациентом не так. Очень легко выписать парацетамол, когда у человека болит голова, а у тебя бланк под рукой. А вот для того, чтобы отличить субарахноидальное кровотечение от простой мигрени, требуется 6 лет учебы на медицинском факультете и долгая практика после. Отделить выписку лекарств от остальных врачебных обязанностей означает изъять ее из гораздо более сложного и глобального процесса. Это по-настоящему опасно. За лечение должен отвечать один человек, иначе наступит путаница и хаос. Сейчас эта ответственность лежит на врачах. Да, я не знаю, как бинтовать рану, но с готовностью признаю, что сестры владеют этим навыком блестяще.

Позволить сестрам или другому среднему медперсоналу выписывать лекарства не значит отдать должное их вкладу в лечение пациентов или подчеркнуть их клиническую компетентность. Это просто финансовая мера, позволяющая сократить время ожидания, вписаться в установленные рамки и при этом ничего не потратить сверху. По-настоящему оценить труд медсестер – уход за пациентами, обеспечение бесперебойной работы отделений, удовлетворение потребностей больных – означает признать его жизненно необходимым. Если сестры не будут ухаживать за больными, вся медицина рухнет. Добавив к их обязанностям выписку рецептов, руководство больниц просто понизит собственные расходы, зато и у персонала, и у пациентов будет куда больше головной боли, причем такой, от которой таблетки не помогают.

Суббота, 26 июня

Сегодня был великий день. Сегодня я получил подтверждение того, что большинство людей знает и так и что я отныне считаю доказанным: все врачи – лицемеры.

Мы с Руби этим вечером заглянули в пивную, чтобы отпраздновать знаменательный факт, что ни один из нас не дежурит и не вымотался до полного изнеможения. Собственно, мы были настолько преисполнены сил от перспективы через месяц расстаться с интернатурой в терапии, что после обеда полностью отмыли ванную. Ладно, отмывал один я, пока Руби, пристроившись на краю раковины, показывала места, которые я пропустил. Потом мы пошли пообедать, а потом в паб, выпить с друзьями. Наконец, все стали расходиться, и мы с Руби вышли на улицу подождать такси. Присев на скамейку в пустом садике перед пабом, мы курили и глядели на звезды. Но через пару минут стало ясно, что мы там не одни. Откуда-то сзади до нас донесся шорох, кто-то заворочался на скамейке, а потом щелкнула зажигалка. Я обернулся. В темноте мне удалось разглядеть темную фигуру в сотне ярдов от нас и крошечный бледный огонек сигареты у нее в руке.

Руби тоже оглянулась.

– Ой, у меня прямо мурашки побежали, – прошептала она. – Я и не заметила, что там кто-то есть. Откуда она взялась?

Я повнимательней присмотрелся к тени, которая встала и теперь двигалась прямо на нас и которую мы с Руби ясно узнали: загадочная противница курения, донимавшая нас все эти месяцы за корпусом скорой помощи. Она определенно была пьяна, держала в руке сигарету и шагала нам навстречу заплетающейся походкой.

– Ну здрасьте, вы оба, – сказала она, с трудом ворочая языком, – я тут… я как раз… ну, мне пора домой.

И удалилась в темноту.

Мы с Руби, пораженные, застыли в молчании.

– Поверить не могу, что она тайная курильщица! После всех ужасов, которыми она нас пугала. Вот лицемерка! – воскликнула Руби с нескрываемым удовольствием. И глубоко затянулась сигаретой.

Июль

Четверг, 1 июля

Миссис Майчек всю жизнь работала и откладывала деньги. На следующей неделе ей исполняется 94 года.

– Просто дайте мне умереть у себя дома. Вы же не против, дорогой мой? – просит она доктора Пайка. – Я не хочу в дом инвалидов, у меня есть свой дом, очень хороший.

Он игнорирует ее мольбы.

– Для вас там небезопасно, – отвечает доктор Пайк.

У меня сердце разрывается от этой сцены. Миссис Майчек несколько раз падала, и это ее четвертая госпитализация за последний год, поэтому было решено, что она не может вернуться в свой маленький загородный домик, где жила всю сознательную жизнь. Она стала рассеянной и забывчивой, но дом свой хорошо знает и хочет вернуться туда.

– Боюсь, это невозможно, – говорит доктор Пайк. Хотя бояться тут следует миссис Майчек, и я понимаю почему.

Доктор Пайк отворачивается и, увидев мое лицо, пожимает плечами.

– Это шоу-бизнес, – говорит он.

Я стискиваю зубы. Часть меня твердит, что мы должны отправить ее домой, и пусть уж лучше она упадет там и умрет, чем будет заживо гнить в казенном учреждении, где все ей чужое. Разве не лучше будет прожить меньше, но в родном доме, полном воспоминаний, где она знает каждую мелочь, чем протянуть еще пару лет в совершенно незнакомой среде? Но я понимаю, что при современном законодательстве, оградительной медицине и принудительном уходе это не вариант. Как только она попадет в дом инвалидов, дороги домой уже не будет. Домик, принадлежащий ей, продадут, чтобы платить за уход, который она станет получать.

Как так выходит, что в зависимости от места жительства и диагноза человек может получать уход бесплатно, в то время как другим приходится за него платить? Глядя на стариков, которые не могут жить самостоятельно и нуждаются в уходе, начинаешь думать, что основополагающий принцип Национальной службы здравоохранения – бесплатные медицинские услуги всем и каждому – в нашей стране давно позабыт.

Корни нынешней ситуации уходят во времена основания Национальной службы здравоохранения, и чтобы понять, почему так происходит, надо заглянуть в прошлое.

Послевоенное лейбористское правительство с его утопической идеологией хотело обеспечить старикам такой уход, который раньше считался привилегией богатых. До того как государство взяло на себя решение данного вопроса, те, кто мог себе это позволить, жили в отелях, где за ними при необходимости ухаживали частные сиделки; большинство же оставалось дома на попечении семьи, либо вообще полагалось на милость благотворительных организаций. Акт о Национальной службе здравоохранения от 1946 года и Акт о Национальной программе социального обеспечения от 1948-го были призваны избавить общество от этих пережитков прошлого. По крайней мере, в теории. На практике же они, хотя и ненамеренно, создали две параллельных системы. Национальная служба здравоохранения обеспечивала предоставление бесплатной медицинской помощи, в то время как по условиям Акта на местные власти ложилась ответственность за создание вспомогательной системы для людей, нуждающихся в «помощи и присмотре» или «персональном уходе». К последней категории относились те, кто, подустав от жизни в одиночестве, хотел бы переехать в некое подобие отелей, где за ними будут присматривать – но такие услуги предоставлялись на платной основе. Речь не шла о том, что в их число попадут инвалиды, такие как миссис Майчек. Хотя замысел в обоих случаях был исключительно достойный, эти два законодательных акта оставили лазейку, которой последующие правительства не замедлили воспользоваться.

Проведя различие между «больными» с медицинской точки зрения и просто людьми, желающими «помощи и присмотра», они заложили основу для будущего смещения этой черты, чтобы заставить большее количество пациентов оплачивать услуги по уходу. Когда Национальная служба здравоохранения принялась сокращать расходы, зыбкая граница между медицинским уходом и персональным уходом была передвинута. К примеру, человек, перенесший инсульт, может нуждаться в помощи с одеванием и мытьем. Но это, по нынешним критериям, персональный уход, и оказывается он на платной основе, несмотря на то что потребовался по медицинским причинам. Если же пациент страдает длительным и тяжелым заболеванием, он может претендовать на получение ухода по программе Национальной службы здравоохранения, не платя за него ни пенни. Однако со временем критерии отбора в программу также были изменены, и большинство пациентов перевели на «персональный уход», который надо оплачивать.

Миссис Майчек требуется помощь с мытьем и одеванием, ну и иногда по дому. Из-за частых падений она подпадает в категорию повышенного риска и нуждается в медицинском присмотре. Все это связано с проблемами со здоровьем, но она не подпадает под критерии программы с государственным финансированием, потому что услуги, в которых она нуждается, считаются «персональным уходом». Вот так и получается, что человек, работавший всю жизнь, плативший налоги в Национальную службу здравоохранения, а потом ставший инвалидом, оказывается участником лотереи, в результате которой может быть вынужден платить за необходимый уход в зависимости от уложений, действующих в его регионе. Все это мало способствует стремлению работать и откладывать деньги.

Пятница, 2 июля

Максина от восторга крепко вцепляется в мою руку.

– Доктор Палаши мне только что рассказал. Поверить не могу!

Глаза у нее огромные, как блюдца.

– Я ужасно рада, что его вывели на чистую воду!

Похоже, Максина только-только узнала про стычку Руби с Любимчиком в буфете и его ниспровержение.

– Я чувствовала, что что-то происходит. Он ходил такой пришибленный, это все заметили. Уже не порхал туда-сюда по больнице, тряся перед всеми своей ширинкой, – говорит она, откидываясь на спинку стула и, словно школьница, крутя локон на пальце. – Честное слово, он ни одной юбки не пропустил! Вот почему я его всегда ненавидела.

– По-моему, он вообще никому не нравится, что меня не удивляет, с учетом его поведения, – отвечаю ей, разыскивая нужные снимки.

– Только не пойми меня неправильно, я ненавидела его вовсе не потому, что он не попробовал со мной. Но вообще, он ко мне ни разу не прикоснулся, никогда не заигрывал, да что там – не подмигивал даже! Это меня ужасно выводило из себя, вот же мелкий засранец! Ну скажи, разве со мной что-то не так? – спрашивает она, громко фыркнув.

Я, однако, решаю, что оглашать сейчас весь список будет грубовато, и предпочитаю промолчать.

Понедельник, 5 июля

Считается, что у докторов должна быть фантастическая память. Ее тренируют в университете, нагружая нас невероятным количеством фактов и цифр, которые затем требуется как-то припомнить на экзаменах. Конечно, все забывают длиннющие столбцы бесполезных латинских названий уже по дороге от экзаменационной аудитории до ближайшего паба. Однако это неплохая подготовка, ведь когда ты станешь интерном, все будут считать, что ты должен помнить кучу деталей из биографии и истории болезни каждого пациента. Свидетельством тому ежедневные обходы, когда консультант ожидает, что я готов с ходу выложить ему любые сведения про человека, лежащего перед ним на койке.

Миссис Хьюз поступила к нам с пневмонией пару недель назад. Благодаря антибиотикам ей быстро стало лучше, но у нее есть хроническое заболевание – артрит, сильно подточивший ее суставы. Из-за него она уже 5 лет прикована к постели. От боли она принимает морфин, позволяющий кое-как двигать теми суставами, которые еще действуют. Лечив пневмонию, мы были вынуждены сократить количество обезболивающих, которые она получает, и боль вернулась обратно. На прошлой неделе доктор Пайк решил, что нам нужно вызвать специалиста по контролю над болью, чтобы тот ее осмотрел. Соответственно, мне было поручено связаться с доктором Бруком, тем самым специалистом.

Казалось бы, человек, специализирующийся на контроле над болью, должен избавлять людей от страданий. Однако это стремление на интернов не распространяется. Как только он взял трубку, на меня обрушился град вопросов: я начал судорожно припоминать нужные цифры, одновременно копаясь в записях в карте. «Ее уже осматривал ревматолог? Кто ее ревматолог? Какой у него номер факса?» – сыпал он, не давая мне времени ответить. «Ну давайте, вы же хотите, чтобы я ее осмотрел? Или нет?»

Вопросы продолжались. Все катилось под откос. Слава богу, Джилл, физиотерапевт, оказалась поблизости и, сообразив, что мне нужна помощь, начала сама листать карту, пока я держал оборону по телефону. Благодаря нашим совместным усилиям он согласился-таки прийти осмотреть миссис Хьюз. Вдохновленный таким успехом, я попросил Джилл тоже заглянуть к миссис Хьюз и посмотреть, может ли физиотерапия ей помочь, а потом связался еще и с ревматологом, который пришел и назначил ей новые лекарства. Мало того, мне удалось вызвать к ней специалиста по трудотерапии.

Сегодня, когда я проходил мимо палаты миссис Хьюз, Джилл высунулась в дверь.

– Тут кое-кто хочет с тобой поговорить, – подмигнула она.

Я вошел в палату: миссис Хьюз сидела в постели и делала упражнения с большим резиновым мячом. Я ее едва узнал. Перемены были впечатляющие.

– Огромное спасибо вам, Макс, за вашу помощь. Столько специалистов заходило меня проконсультировать, я теперь чувствую себя гораздо лучше, – сказала она.

Потом похвасталась новыми лекарствами, которые ей выписали, и показала некоторые упражнения, которым ее научила Джилл.

– Даже не знаю, как вас благодарить, – повторяла она.

– Ну что вы, я с удовольствием!

Я выходил из палаты с чувством, о котором раньше мог только мечтать и с которым теперь постепенно осваивался: чувством удовлетворения от хорошо выполненной работы.

Вторник, 6 июля

Мы с Руби сбегаем на перекур после обхода. Ее пациенты-алкоголики по-прежнему невыносимы.

– Один сегодня плюнул в меня, потому что я запретила ему пить виски в палате. Женщина, которая лежит рядом, швырнула в него газетой и велела держать себя в руках, – с ухмылкой рассказывает она. – У него гангрена, и хирургам, скорее всего, придется отрезать ему ногу, так что особо сердиться на него я не могу.

Мы стоим, прислонившись к деревянному поддону, который кто-то бросил возле стены за мусорными баками. У Руби срабатывает пейджер, и она испускает стон.

– Чего еще им надо? – возмущается она. – Я себя чувствую школьной учительницей, которой надо держать детишек в узде.

На самом деле, в ее отделении всего пара пациентов с алкогольной болезнью печени, остальные лежат с заболеваниями, никак не связанными со злоупотреблением спиртным. Однако алкоголики создают больше всего проблем.

– Двое из них подрались, – сообщает она, вернувшись из отделения скорой помощи, куда ходила звонить. – Один разбил другому голову, и меня зовут его осмотреть, как будто у меня других дел нет.

Она проглядывает длинный список, который начеркала во время обхода на листке бумаги.

– Вряд ли им особо плохо, раз они находят силы вставать с кроватей и драться.

По спине пробегает холодок, я оборачиваюсь. Снова, словно материализовавшись из воздуха, возле нас возникает женщина в белом халате. На этот раз, однако, она ничего не говорит, только пристально смотрит на нас пару мгновений, и уголок ее рта едва заметно приподнимается вверх в отдаленном намеке на улыбку. Потом она исчезает. Мы с Руби, торжествуя, отправляемся за кофе, чтобы отпраздновать победу.

Среда, 7 июля

– Мы не можем ее выписать, ее могут убить, – страстно уговаривает Суприя кого-то по телефону из ординаторской.

Она пришла ко мне в отделение, потому что – по ее словам – должна была сделать «личный» звонок. Я предположил, что она собирается заказать себе белье или что-то в этом роде. Стараюсь не слушать, но узнав, что кого-то могут убить, решаю: это уж слишком.

– Она моя пациентка, и я действую в ее интересах, – продолжает Суприя.

Определенно, речь не о нижнем белье. Через пару мгновений она гневно бросает трубку. Зубы у нее стиснуты, щеки раскраснелись.

– Да что у тебя там происходит? – не выдерживаю я.

– Просто поступила одна пациентка, – нехотя начинает она, словно, если расскажет, сделает еще хуже. – У нее травма головы, так что мы ее оставили на ночь, чтобы понаблюдать. Легкое сотрясение, но уже все в порядке, и по правилам мне надо ее выписать.

– И? – говорю я, все еще недоумевая, что тут такого.

– Я звонила в полицию, но они сказали, что ничего не смогут сделать, если она не подаст официальное заявление, – объясняет Суприя.

– На кого? – не понимаю я.

– На мужа. Она вся в синяках от побоев. Он тушит ей о руки сигареты. В прошлом году сломал палец. Если так пойдет дальше, он ее убьет. Просто не представляю, что делать, – говорит она, вся напрягшись.

– Так почему она не обратится в полицию?

– Не знаю. Боится. Говорит, что любит его, что он не всегда такой. Понимаешь, если бы у меня было хоть чуть-чуть больше времени, я смогла бы ее убедить. Не может быть, чтобы ничего нельзя было сделать.

С медицинской точки зрения пациентку пора выписывать, и консультант уже дал соответствующее распоряжение. Полиция не станет вмешиваться до тех пор, пока женщина сама не подаст заявление, а она не хочет. Я вижу, как переживает Суприя, хотя и старается держать себя в руках.

– Я просто не могу выписать ее, ведь она вернется обратно к нему. Что если в следующий раз ей повезет меньше? Что если… – она замолкает.

Это распространенная проблема в медицине. Теоретически тут все ясно. Но на практике болезнь и здоровье пересекаются с множеством других обстоятельств. Домашнее насилие – не медицинская проблема. А травма головы – да. Все это ужасно неправильно. Ты словно подлатываешь раненого солдата, чтобы он вернулся на войну, но положить конец самой войне никак не можешь, или, в случае Суприи, выписываешь женщину, которую муж наверняка снова будет избивать.

Понедельник, 12 июля

Я сижу в лекционном зале и слушаю, как распинается оратор. На экране мелькают улыбающиеся лица, радостно взирающие на меня. Под ними ключевые фразы цветным шрифтом. Мужчина, стоящий передо мной, объясняет, почему в следующем году в нашей больнице сократится количество персонала. И улыбается. Это, утверждает он, принесет огромную пользу пациентам и улучшит качество предоставляемых услуг.

Сегодня утром всех интернов созвали в лекционный зал на презентацию новой правительственной инициативы по модернизации Национальной службы здравоохранения. У меня слипаются глаза, хоть спички вставляй. Льюис дремлет рядом. Но, прислушавшись к содержанию презентации, я начинаю просыпаться. Лектор разливается на тему модернизированной и усовершенствованной карьерной структуры. Об упрощении процедур. Об ориентирах. Об уважении к выбору пациента. Но в действительности все это ничего не значит. Переливание из пустого в порожнее. Он рассуждает о компетентности медицинского персонала, в то время как всех нас, от интернов до главврачей, считают полными бездарями. Говорит об ответственности, когда ее, эту ответственность, отбирают у нас и передают «знающим людям», вооруженным диаграммами и бизнес-схемами. О выборе, которого на самом деле нет. Мне словно опять 15 лет, и я сижу на уроке литературы. «Война – это мир. Свобода – это рабство. Незнание – сила», – вспоминаю я, как мы разбирали Оруэлла «1984».

Язык, который используется для обсуждения работы Национальной службы здравоохранения и внутри нее, как будто специально выдуман, чтобы маскировать реальную ситуацию. Пока народ бунтует против планового сокращения количества больниц, правительство горячо заверяет, что именно этого пациенты хотят. Медицинские учреждения будут закрываться с целью спасения человеческих жизней. Люди не лишаются работы – просто «процедуры упрощаются», а услуги «модернизируются»; драгоценная система бесплатного здравоохранения станет только лучше, если ее урезать. В нашу эпоху конкурентной борьбы очень важно уметь играть словами. Плохие вещи, если их переименовать, можно выдать за хорошие, а если повторять новые названия снова и снова, то, может, и другие в это поверят.

Передо мной не просто новоизобретенный язык, а новый способ смотреть на мир: счастливый мир улыбающихся лиц, радостно взирающих с экрана, пока Национальную службу здравоохранения разрушают, медленно, но верно.

Среда, 14 июля

Поздний вечер, я на дежурстве. Крейг, сидящий передо мной на койке, выглядит странно. И очень странно дышит. Я знаю, что рассуждаю сейчас не как врач, но в 3 часа ночи это позволительно, честное слово.

Меня вызвала сестра.

– Он практически задыхается, – сообщила она по телефону. – Едва может говорить. Но он не астматик.

Она прочитала жизненные показатели. Пульс очень частый, давление опасно низкое. Пульсовой оксиметр, измеряющий количество кислорода в крови, показывает 75 %, когда в норме должно быть около ста.

– Тебе лучше поторопиться, – закончила она.

Я бросаюсь в отделение и тут же натыкаюсь на него. Он сидит на кровати, дышит очень часто и выглядит напуганным. Вены на шее вздулись. Пациенты в других боксах спят; прикроватная лампа освещает его лицо, бледное и мокрое от пота. Что же такое с ним происходит? Пытаюсь сохранять спокойствие. Начнем сначала. Сестра пересказывает мне историю болезни Крейга, надевая ему кислородную маску, и я осматриваю его.

Он оказался в больнице из-за болезни Крона. Ему сделали кое-какие обследования, и сейчас у него в желудке находится зонд. Может ли это провоцировать симптомы? Мне на память немедленно приходит миссис Лэмприл и моя Большая Ошибка, и я требую от себя не забыть об общей клинической картине, как случилось в тот раз. Нельзя позволить сбить себя с толку. Я выслушиваю грудную клетку. Справа отчетливо слышно, как воздух попадает в легкое и выходит из него. Слева, однако, полная тишина. Постучав по левой стороне груди, я улавливаю не глухой звук, а резонирующий, словно из пустой почки. Гортань смещена вправо. Я застываю на месте, в полном ужасе от осознания того, что происходит передо мной. У парня напряженный пневмоторакс, и он умрет в течение нескольких минут, если я ничего не предприму. Его левое легкое сжалось, и возникло отверстие между ним и стенкой грудины. С каждым вздохом воздух попадает в это отверстие, но выйти оттуда не может, поэтому грудная клетка расширяется, сжимая легкое все сильней. По мере роста давления сжимается и сердце; вот-вот оно перестанет биться. И тогда Крейг умрет.

Нет времени делать рентген, чтобы подтвердить диагноз: он скончается еще до того, как я заполню бланк. Надо принимать неотложные меры, и это придется делать мне. Я раньше никогда не видел напряженный пневмоторакс, не говоря уже о том, чтобы его лечить. Вспоминаю учебный курс, отчаянно пытаясь сообразить, что должен предпринять, руки трясутся. Я поворачиваюсь к медсестре: прошу вызвать по пейджеру Барни, объяснить, что случилось, и позвать его на помощь. Но ждать его появления я не могу. Бегу в процедурную, хватаю канюлю и пару перчаток.

– Буду делать декомпрессию иглой, – говорю медсестре.

Распечатываю канюлю и объясняю Крейгу, что сейчас будет:

– Мне надо ввести эту иглу вам в грудную клетку, чтобы выпустить воздух, который давит на легкое и сердце.

Он молча смотрит на меня, борясь за каждый вздох.

– Второе ребро, среднеключичная линия, – говорю я себе, отсчитывая ребра у него на груди.

Изо всех сил стараюсь сохранять спокойствие. Отыскиваю место, куда надо вводить иглу, но замираю в нерешительности. Если я ошибаюсь, игла проткнет ему легкое. Начинаю сомневаться в своих силах. Игла зависает в воздухе. Но если я ничего не сделаю и если диагноз действительно верен, он сейчас умрет у меня на руках. Делаю глубокий вдох и втыкаю иглу. Раздается негромкий свист: из отверстия иглы выходит воздух – тот самый, который сдавливал легкое, и это означает, что я был прав, у пациента напряженный пневмоторакс. Я испускаю глубокий вздох облегчения.

Практически тут же дыхание Крейга становится легче. Краска возвращается на лицо, на приборе возле кровати я вижу, как улучшаются показатели насыщения крови кислородом. Однако это лишь временное облегчение. Теперь надо поставить дренаж. Сестра сообщает, что Барни уже в пути, но должен сначала принять срочного пациента в скорой помощи. Мне надо начинать ставить дренаж самому, хотя раньше на живом человеке я этого никогда не делал.

Оставляю сестру с Крейгом и снова бегу в процедурную за всем необходимым. Вернувшись, накрываю ему грудь стерильной простыней и оставляю небольшое окошко кожи. Стерилизую ее бетадином и натягиваю новые перчатки. Ввожу местный анестетик и делаю небольшой разрез над шестым ребром. Сестра передает мне щипцы; я раздвигаю края разреза, получив дыру между мышцами ребер. В нее я ввожу трубку; конец которой опускаю в бутылку с водой, стоящую на полу. Такая система обеспечивает вывод воздуха, препятствуя его попаданию обратно в легкое.

Я уже заканчиваю, когда появляется Барни.

– Отличная работа, Макс, – хвалит меня он, видя, что я справился сам.

Поднимаю на него глаза и улыбаюсь.

– Похоже, у тебя тут все под контролем, – добавляет он, помогая мне закончить.

Показатели Крейга возвращаются к норме, и медсестра подходит ко мне.

– Молодец, Макс, – говорит она.

– Спасибо, – отвечаю ей, выходя из палаты. Иду по коридору и чувствую, как рот невольно расползается в широкой улыбке.

Четверг, 15 июля

– А это обязательно? – спрашивает мисс Голдсуорси. Тон у нее просящий.

– Обязательно, извините. Но я управлюсь в мгновение ока, – отвечаю ей.

Начав работать врачом, я довольно быстро стал равнодушен к рутинным мелким унижениям, которым приходится периодически подвергать пациентов. Для меня больше нет ничего святого. С учетом количества больных, проходящих через мои руки, в человеческом теле не осталось ни одного укромного уголка, который я бы не обследовал, ни одной функции, которую бы не проверял, ни одной интимной зоны, в которую бы не забирался. Что бы сейчас ни пришло вам на ум – я там побывал. Если вдруг вы читаете это за завтраком, прошу прощения.

Впервые когда мне предстояло обследовать пациенту задний проход, я был в полном ужасе. Руки тряслись, а на лбу выступали капли пота, пока я объяснял мужчине, сидящему в боксе в отделении скорой помощи, что сейчас буду делать. Такой осмотр сокращенно называется PR – не правда ли, наводит на мысли об абсолютно роскошных вечеринках с шампанским и канапе, но на самом деле на латыни аббревиатура расшифровывается как per rectum, а переводится приблизительно как «через задницу». Поскольку нам приходится обсуждать результаты обследований в отделении при пациентах, я понимаю склонность докторов к использованию акронимов и мертвых языков, на мой взгляд, полностью оправданную.

– О, не беспокойтесь, – ответил на это пациент, – надо так надо, я понимаю.

Я нервно улыбнулся, мучительно стараясь натянуть резиновые перчатки на свои дрожащие пальцы. Человек, который их изобрел, явно не думал об интернах, приступающих к своему первому ректальному осмотру. Чем сильнее ты волнуешься, тем труднее их надеть, а чем дольше ты их натягиваешь, тем глупее выглядишь перед пациентом, и от этого начинаешь волноваться еще сильнее. В результате приходится действовать теми пальцами, которые ты кое-как запихал в латекс, неважно, попали они на свое место или нет.

Возникла короткая пауза; пациент обвел глазами бокс. Когда я уже готов был приступать, он тихонько кашлянул и, оглянувшись через плечо, спросил меня:

– А разве не нужна смазка?

Он вроде хотел помочь, но, судя по взгляду, на всякий случай прикидывал, как быстро сможет натянуть штаны обратно и сбежать в коридор.

В результате для меня эта процедура оказалась куда более унизительной, чем для него.

Теперь, спустя почти год, я настолько привык делать с людьми всякие неприглядные вещи, что провожу ректальные осмотры и глазом не моргнув. Пациентам нравится думать, что их случай особый, что они уникальны. Тот факт, что за утро это может быть у меня уже десятый сердечный приступ, мало их утешит. Однако когда они понимают, что ты выполнил подобных осмотров больше, чем стоит на пляже лежаков в солнечный день, то заметно расслабляются: тут им нравится, что они не такие особенные. Тем, кого ждет неприятная процедура, наверняка не помешает знать, что врач в процессе обычно думает о более важных вещах, например, куда задевал ключи от машины и что осталось в холодильнике на ужин. Конечно, есть время и есть место, когда пациентов следует рассматривать как личностей, но бывают моменты, когда лучше их воспринимать просто как очередной объект для обследования, которое необходимо провести. Это не только позволяет врачу сохранить здравый рассудок, но и для пациента делает ситуацию более сносной.

Изгнав из головы иллюстрации из «Всех созданий, больших и малых», которые могли прийти ей на ум, я обследую миссис Голдсуорси.

– Ну вот и все. Ничего страшного, правда? – спрашиваю ее, оправляя простыни на кровати.

– Пожалуй, да. Думаю, если кому и было неприятно, так это вам, – хихикает она.

Когда я выхожу из бокса, она меня окликает:

– Не забудьте ключи от машины!

Оборачиваюсь и вижу, что они лежат на ее тумбочке.

– Ах вот они где! – восклицаю я. – А я-то гадал, куда они подевались.

Суббота, 17 июля

Еду домой навестить маму. Двери, однако, мне открывает сестра.

– О, привет, Элен, ты тоже идешь с нами на ланч? – спрашиваю, заходя в дом.

– Да, мы решили прийти повидаться с тобой, – отвечает она.

– Мы?

– Да, мы с Тоби. Он приехал побыть со мной в выходные. Потом пойдем с ним на шоппинг, и он купит мне платье, которое я заприметила в городе. Правда, пока он об этом не знает, так что ничего ему не говори, понял?

Тоби появляется из гостиной и пожимает мне руку. Мы обмениваемся парой замечаний о работе, прежде чем мама призывает его обратно.

– Уверена, у меня астма. А может, это сенная лихорадка? Как отличить одно от другого? – спрашивает она, пару раз кашлянув, чтобы было понятнее.

– Он дерматолог, – встреваю я, – дай ему передышку.

В глубине души, однако, я даже рад, что появился кто-то, на кого можно переложить груз нашей фамильной ипохондрии.

Тоби держится молодцом, явно пытаясь произвести хорошее впечатление.

– О, все в порядке, – широко улыбается он маме, – я не против.

– В таком случае, – объявляю я, закатывая рукав и демонстрируя пятно на запястье, – погляди-ка, это контактный дерматит?

Пятница, 23 июля

Льюис на следующей неделе уходит в отпуск, и это его последний день на работе. Мы прощаемся в дежурке.

– Как только мы с Марком закончим ремонт в гостиной, закатим грандиозную вечеринку. Вы с Руби обязательно должны прийти, договорились? – спрашивает он.

Я киваю.

– Конечно, мы придем. Наверное, это будет первый раз, когда мы увидимся с доктором Палаши не с целью упросить его сделать снимок вне очереди.

Я гляжу на Льюиса со стетоскопом, свисающим с шеи, и понимаю, насколько все мы выросли профессионально с начала работы. Руби, Суприя и я обнимаем его на прощание и провожаем до дверей, где дожидается в машине доктор Палаши.

– Большое спасибо за помощь весь этот год, – говорю я ему.

– Отдохните как следует! – кричит им вслед Суприя, а Льюис машет нам рукой из окна.

Суббота, 24 июля

Доктора не то чтобы славятся своей грацией и элегантностью, особенно что касается танцев. Мы скорее забавные попрыгунчики, нежели короли танцпола. Однако существует разновидность этого искусства, в которой мы достигли совершенства, – редкий шедевр хореографии, мастерски исполняемый днями и ночами по всей стране, в каждой больнице: Доктор-Дэнс. Это совершено особое, требующее специальных декораций представление, которое обычно наблюдают только представители медицинских профессий. Оно полно изящества и страсти и рождается всегда в союзе с уборщиком. Я пока только осваиваю его изысканные и отточенные па.

Если хотите его увидеть, то больше всего шансов у вас поздно вечером в отделении скорой помощи, желательно в пятницу. Именно в это время уборщики принимаются за дело, а доктора находятся на последней стадии стресса. Результат заставил бы Нуреева кусать себе локти.

Осмотрев пациентов, врачи делают записи в картах, примостившись у стоек, которые как будто намеренно спроектированы так, чтобы писать сидя за ними было слишком высоко, а стоя – слишком низко. В идеале к ним подошли бы барные стулья, но таких в больнице нет. Вместо этого приходится стоять, переминаясь и постоянно меняя положение, чтобы не заработать грыжу позвоночного диска. И тут появляются уборщики. Все, кто может, покидают зону боевых действий, но в их число редко входят врачи, у которых продолжается прием пациентов и кто не собирается задерживаться из-за мытья полов. Уборщики тоже настроены решительно: полы надо вымыть, и они будут вымыты, вне зависимости от того, стоит на них кто-нибудь или нет. Для начала они трут вокруг ваших ботинок, а потом начинают подпихивать их шваброй. Дальше откровенно тыкают вам по ногам, и в результате вы исполняете тот самый Доктор-Дэнс, переступая с ноги на ногу, пока раздраженный уборщик протирает под ними. Все это происходит в полной тишине. По-настоящему дискотечного задора танец достигает, когда уборщик пытается просунуть швабру вам между ног, чтобы вымыть пол под стойкой, за которой вы устроились.

Как раз во время одного из таких представлений я познакомился с Саиди. Он уборщик, и он намочил мне ботинок вместе с носком. Очень грустно, что врачи и уборщики в больницах обычно не разговаривают. Но в этом случае, пока я пытался кое-как отжать воду с дезинфицирующим средством из носка, Саиди вдруг повернулся ко мне и сказал:

– Правда здорово работать здесь, доктор?

Я слегка удивился. Он отмывает грязь за другими людьми, а мне только что пациент угрожал ножом. Что тут хорошего? Он представился и сказал, что родом из Эфиопии.

– Я тут живу уже 4 года, и это большое счастье – работать в Национальной службе здравоохранения.

Я в изумлении уставился на него. Счастье? Не то слово, которое приходит в голову в 2 часа ночи.

– Там, откуда я приехал, ничего подобного в помине нет. Вы очень счастливые люди.

И тут часть меня, заставившая когда-то записаться в медицинский колледж, подтолкнувшая к тому, чтобы выбрать профессию врача, вдруг зашевелилась где-то внутри. Он был прав. Национальная служба здравоохранения – изумительное изобретение. Очень легко на нее жаловаться, и определенно в ней есть вещи, которые устроены неправильно и всем мешают. Но это потрясающий британский институт, пускай отчасти спорно устроенный, но основанный на искреннем стремлении к равенству. Сестра, стоящая за компьютером, тоже вступила в разговор: она родилась в США, но 6 лет назад переехала в Британию, специально чтобы работать в больнице.

– Я верю в идеалы британского здравоохранения и хочу их поддержать. В Америке медицина – полный позор. Конечно, если у вас есть деньги, то все прекрасно, но если вы без страховки, то там хуже, чем в странах третьего мира.

По статистике более 40 миллионов американцев не имеют медицинской страховки. На короткое мгновение трое людей, представляющих три континента, сошлись в больничном коридоре, чтобы восхититься Национальной службой здравоохранения. Мы с готовностью ее критикуем, особенно те, кто родился здесь и не знает ничего другого. Но время от времени, думается мне, надо вспоминать, как нам повезло ее иметь. Возможно, это даже следует отметить танцем.

Среда, 28 июля

Мы с Суприей идем к миссис Крук в администрацию, чтобы получить кое-какие документы для своей следующей работы. Зайдя в кабинет, мы обнаруживаем миссис Крук с запрокинутой головой, спящую в своем кресле (и даже похрапывающую). Суприя тактично кашляет, и миссис Крук, вздрогнув, просыпается. Очки у нее соскользнули набок, поэтому, когда она поднимает голову, они сидят наперекосяк. Она поправляет их, делая вид, что рассматривала пятно на потолке.

– Чем я могу помочь? – спрашивает миссис Крук, таращась на нас.

– Мы пришли за документами. В конце этой недели мы уходим. Будем работать в другой больнице.

Она продолжает нас разглядывать.

– Очень хорошо, дорогуша.

Тишина.

– Ну так как, вы можете нам их дать? – спрашиваю я.

– Кто? Я? – спрашивает она изумленно.

С учетом того, что в кабинете нас всего трое, и кабинет этот ее, я не представляю, кого еще бы мог иметь в виду.

– А где вы работаете? – интересуется она.

Я вздыхаю.

– Мы работаем здесь, миссис Крук. Мы должны получить у вас документы на увольнение.

Она смотрит на нас, недоуменно улыбаясь. Снова тишина. Мы с Суприей переглядываемся.

– Ну ладно, не беспокойтесь, – говорю я. – Думаю, мы справимся и без них.

И мы уходим, оставив ее досыпать.

Пятница, 30 июля

По пути к трем Мэри, которым я несу оставшиеся диктовки, я прохожу мимо кабинета Труди. Она окликает меня, и я заглядываю в дверь.

– На следующей неделе я буду в отпуске, так что не смогу с тобой попрощаться, – говорит она. – Надеюсь, все у тебя сложится, Макс.

Я переминаюсь на пороге, обдумывая, как ей сказать, насколько ее доброта и участие придавали мне сил весь прошедший год, но боюсь показаться слишком мягкотелым и сентиментальным.

– Хочешь пирожное с марципаном? Напоследок? – спрашивает она. – Чайник только что вскипел.

Я улыбаюсь и сажусь. Мы говорим о моей новой работе и о том, куда она едет отдыхать, пока у меня не срабатывает пейджер.

– Позволь-ка, – говорит Труди, набирая номер. – Доктор Пембертон сейчас на совещании… – начинает она.

– Спасибо, – беззвучно шепчу я в ответ.

Суббота, 31 июля

В эти выходные Флора явилась домой, нагруженная коробками и сумками. Она перевезла вещи, потому что через неделю заканчивает работу на прежнем месте.

– У меня есть еще кое-что, – сообщила она, окинув взглядом груду барахла, сваленного у подножья лестницы. Выскочила за дверь и вернулась из машины с большим прямоугольным предметом, накрытым простыней.

– Что это? – спросила Руби, спускаясь по ступеням. Она только-только проснулась.

– Это Дедал, – торжествующе объявила Флора и, сдернув простыню, продемонстрировала нам птичью клетку.

Мы с Руби заглянули внутрь.

– Волнистый попугайчик, – разочарованно протянула Руби, – зачем он тебе?

– Купила пару месяцев назад, чтобы не так скучать. Просто ужасно было жить одной в этой больничной квартире, вот я и решила завести питомца, – объяснила Флора.

Руби недоверчиво воззрилась на попугайчика через прутья клетки.

– Он на меня смотрит.

Птичка в ответ недовольно взмахнула крыльями. Мы оставили клетку в холле, а сами пошли кипятить чайник. Только мы расселись за кухонным столом, как раздался сигнал пейджера. Все мы автоматически потянулись к своим карманам и тут вспомнили, что сегодня выходной и мы не на работе.

– Наверное, это твой, – сказал я Руби, поскольку свой оставил наверху.

Сигнал раздался снова. Руби бросилась на поиски. Звук, однако, казался немного странным. Было в нем что-то необычное. Флора застенчиво улыбнулась.

– Хм… видите ли, я не все рассказала про Дедала. У него есть одна привычка… вообще, я бы сказала, что это даже талант…

– Твоя чертова птица, – воскликнула Руби, заходя на кухню с клеткой в руках, – изображает сигнал пейджера!

– Понимаешь, он научился, потому что мой пейджер все время срабатывал, когда лежал дома в выходные, – попыталась оправдаться Флора. – Вообще, Дедал очень хороший, честно.

– Я от него с ума сойду, – возмутилась Руби.

– Ничего, Макс же у нас будет психиатром, – пошутила Флора.

Но мы с Руби не засмеялись.

– Может, со временем он отвыкнет? – предположила Флора.

Птичка захлопала крыльями и снова издала ненавистный сигнал. Руби закатила глаза.

– Нас что, всю жизнь будет преследовать этот мерзкий звук? – прошипела она, уставившись на попугайчика. Дедал похлопал крыльями ей в ответ.

На финишной прямой

Вторник, 3 августа

Обратный отсчет начался. Где-то на подмостках толстая дама уже приготовилась петь гимн. Как все хорошее, мой первый год в роли врача подошел к концу. В отличие от всего хорошего, это был ад на земле. Хотя и случались моменты, когда каждая клетка в моем теле кричала бросить все и бежать, я остался. Пускай я никогда в жизни так тяжело не работал, пускай никогда не существовал на таком предельном минимуме еды и сна, это был удивительный опыт, особенно с учетом того, что я все-таки дошел до конца целым и невредимым. Я был свидетелем самых личных, самых интимных моментов в жизни моих пациентов, держал за руку умирающих, повидал подлинные человеческие трагедии. И в то же время я приобрел самые счастливые воспоминания, которые только можно получить от работы. Я многому научился. Главное – я теперь мастер внутривенных катетеров, поначалу причинявших мне, да и всем другим интернам, массу неприятностей. Могу ставить их хоть во сне: собственно, пару раз во время ночных дежурств я это уже делал.

Время летит стремительно. Утром я захожу попрощаться к Максине и трем Мэри.

– Ты же нас не забудешь, правда? – говорит Мэри 2, когда я протягиваю ей коробку шоколадных конфет.

Но я знаю, что завтра сюда придет новая команда интернов, которые будут соревноваться за их внимание, и очень скоро мы станем далеким воспоминанием, о котором редко кто говорит. Это они меня забудут, а не я. Доктор Пайк хлопает меня по спине, едва не сбивая с ног, и желает удачи. Барни пожимает руку.

Я продолжаю ходить по больнице, со всеми прощаясь. Остаюсь попозже, чтобы дождаться Суприю: она возвращается из лаборатории и должна еще успеть осмотреть последних пациентов. Мы с ней обнимаемся и обещаем не терять друг друга из виду.

– Спасибо за все, Макс, – говорит она.

– С тобой было приятно работать, – отвечаю я.

Секунду мы смотрим друг другу в глаза. Я знаю, что она чувствует. До начала работы мы были практически чужими, но здесь, в больнице, выросли и повзрослели вместе.

Я сообщаю пациентам, что ухожу. Миссис Патерсон почти так же рада, как я сам.

– О, значит, завтра вы станете настоящим врачом, – восклицает она, – ваша мама может вами гордиться.

– Нет, – поправляю я ее, пожалуй, немного резковато, – я уже настоящий врач, просто самый младший.

Но с завтрашнего дня – продолжаю про себя – я больше не буду салажонком в больничной иерархии. Толпы новоиспеченных докторов с горящими глазами, только-только со студенческой скамьи, наводнят отделения, куда их бросят, чтобы они выплыли или потонули, а я стану чуть более старшим младшим врачом.

– И меня зарегистрируют в Генеральном медицинском совете, – говорю я, чтобы произвести еще большее впечатление.

– О! – глаза ее расширяются. – А что это значит?

Тут она меня поймала.

– Ну, я заплачу 280 фунтов, и мое имя внесут в реестр, а если потом напортачу, то вычеркнут из него.

В таком свете внесение в реестр Генерального медицинского совета уже не кажется особенно привлекательной наградой за все, что я пережил в прошлом году.

– Ну, об этом вы можете не беспокоиться, мой дорогой, – говорит она, – по-моему, вы просто замечательный.

Я подозреваю, что ее восторженность вызвана скорее обезболивающим, которое я ей только что ввел, нежели моими врачебными талантами, но какая разница!

Несмотря на 6 лет учебы на медицинском факультете, еще год назад я понятия не имел, что значит быть врачом. Но и теперь, попробовав, я все еще не знаю, хороший я доктор или нет. Быть хорошим врачом – значит не просто обладать определенными знаниями и навыками. Есть специалисты, блестящие с академической точки зрения, но с навыками общения на уровне кружки Эсмарха. По-настоящему хорошие доктора, с которыми мне посчастливилось работать, которых я имел удовольствие наблюдать в деле, обладают особым качеством, трудно поддающимся описанию. У каждого из них есть собственный стиль, поэтому невозможно вывести универсальную формулу, которую другие могли бы скопировать. Но все они подходят к пациенту с гуманистических позиций, с желанием понять его как человека, а не просто разобраться в причинах, по которым он попал в госпиталь.

Я прощаюсь с миссис Патерсон и заканчиваю записку для интернов, приходящих завтра мне на смену. Оставляю пейджер на посту у компьютера, и тут появляется Руби.

– Я закончила. А ты? – спрашивает она.

В ответ я киваю головой.

Мы выходим из отделения, и я на прощание машу медсестрам рукой. Минуем отделение скорой помощи, где провели значительную часть последних 12 месяцев. В одном из боксов кого-то рвет; мне странно думать, что это больше не наша забота. Мы огибаем корпус, проходим мимо пандуса, куда подъезжают машины, и оказываемся возле баков, за которыми прятались, чтобы перекурить и договориться о снимках с доктором Палаши. Идем по аллее к автобусной остановке, любуясь закатным небом, залитым алым свечением. Поворачиваемся друг к другу и улыбаемся.

– Поверить не могу, что все закончилось, – говорит Руби.

Я думаю, что год назад и представить себе не мог, что увижу, в каких ситуациях побываю и каких потрясающих людей встречу здесь. Хотел бы я повторить этот год? Ни за что на свете!

Примечание автора

Медицина постоянно меняется, и докторам требуется быстро приспосабливаться к переменам. Пересматриваются протоколы лечения, да и политические решения непосредственно влияют на врачебную практику. В последние годы порядок обучения интернов претерпел значительную трансформацию. Количество и продолжительность дежурств были сокращены, в основном в результате давления со стороны Евросоюза, требовавшего улучшить условия работы медицинского персонала. Поначалу директивы Евросоюза относительно рабочего времени руководство многих больниц обходило, как произошло со мной, когда я пару лет назад приступил к работе, однако ныне правительство штрафует больницы, не соблюдающие утвержденные правила, так что официально ситуация улучшилась. Естественно, больницы все равно пытаются манипулировать данными и давят на интернов, требуя от них указывать в формулярах меньшее количество часов, чем они отработали на самом деле, но времена 100-часовых рабочих недель определено ушли в прошлое.

Летом 2007 года правительство внедрило новый проект под названием «Модернизация работы в медицине», и интернов из «младших врачей» переименовали во «врачей первого года». Началась хаотическая перетасовка кадров, опиравшаяся на кафкианскую систему онлайн-регистрации MTAS, в которой все интерны должны были повторно подать заявления на должность. С самого начала система работала кое-как, с бесконечными ошибками, отсрочками и путаницей. В результате возникла еще большая неразбериха, тысячи интернов оказались незарегистрированными, и количество должностей для них сократилось, так что многие столкнулись с безработицей. На момент написания этой книги ситуация все еще не разрешилась. Молодым докторам приходится либо урезать расходы, либо вообще уезжать из страны, кто-то даже бросил медицину. Те же, кто остался, до сих пор не уверены в своем будущем. Ныне от MTAS отказались, и парламент инициировал расследование причин ее провала. Вне всякого сомнения, на смену одной системе придет другая, с таким же мудреным названием.

Наконец, о самой книге: что это все-таки, вымысел или автобиография? Думаю, и то, и другое. Все события, описанные в книге, базируются на эпизодах из реальной жизни. Но я оставил важные моменты, изменив остальное, чтобы сохранить анонимность пациентов и персонала. Что касается собственных переживаний в тот год, тут я был предельно честен. И нет, вкусы Руби в выборе мужчин к лучшему не изменились.

Макс Пембертон

Лондон, ноябрь 2007

Благодарности

Сложно выбрать, кого поблагодарить, потому что множество людей помогли мне пережить и тот первый год работы врачом, и период написания книги. Сара, Анна и The Peoples Republic с Олд-стрит: что бы я без вас делал? Эмили, Джастину и Изи я благодарен за кучу счастливых воспоминаний в те первые полгода; Бет, надеюсь, радуется, что я не упомянул о том, как она описалась на обходе; Тоби, ты замечательный доктор и чудесный друг; Бен и Бекки, спасибо. Доктор Кац, ваш ноутбук до сих пор у меня, я вам очень признателен. Спасибо бабушке и деду. Моей чудесной сестре (я изменил твое имя, чтобы ты меня не возненавидела). Таше, которая оказалась таким другом, на которого я не смел и надеяться, и Рианнон, идеальной во всех отношениях. Катарине и всем моим друзьям не-врачам, которые терпели меня весь первый год и пытались как-то развлечь, несмотря на то, что я хотел одного – спать. Антропологам Надин, Элли, Робу, Кейт и Сьюзи. Сестре Мэри Стивен. Джилл Скарр. Огромное спасибо Анне Хьюз, без которой я никогда не стал бы врачом. Я признателен всем, кто дарил мне свою поддержку, дружбу и, в некоторых случаях, еду в тот первый год: Джилл и Тони, Джози и Биллу, Джинни и Тоду, Энн, Эйлин, Джун и Дэвиду, Зоуи и Тане, Бербриджам, Кристин и Дэвиду, Джилл (могу себе представить, как сдал бы экзамены без тебя), Флоре и Томасу, Эндрю, Сью, Дороти, семье Гардинеров, Хилари и Саре, тете Сис, семье Мерфи, миссис Бернс, профессору Робертсону, семье Дэвис, Леннардам, всему клану Барри, Барлоу, Кейт.

Спасибо всем консультантам, с кем мне довелось работать. Вы, каждый по-своему, многому меня научили, и я вам очень благодарен. И всем сестрам, которые по ночам заваривали мне чай и всегда были готовы прийти на помощь. Секретарям и административному персоналу, благодаря которым больницы работают гладко, и которые прикрывали меня, когда я что-нибудь путал, и эта гладкость нарушалась. И, конечно, я благодарен своим пациентам.

Персоналу The Daily Telegraph, прошлому и нынешнему: Джорджу Коверу, Хлое Родс, Иззи Ширлоу, Бекки Пью, Полу Дэвису, Ричарду Престону, Рэйчел Фордер и Рэйчел Саймон, Дженевьеве Фокс, Фионе Хардкасл и Лиз Хант, с которыми было – и есть – по-настоящему приятно работать. Всем корректорам, благодаря кому мои статьи, которые писались поздно ночью, все-таки можно было читать. Спасибо Чарльзу Муру, который дал мне шанс. И, конечно, читателям колонки, чья поддержка и одобрение меня до сих пор поражают. Спасибо сотрудникам Hodder: Йокасте Барунли, проявившей удивительную доброту и терпение, и Николе Доэрти, которая не кричала на меня, когда я опаздывал, а также Генри Джеффри. Хизер Холден-Браун, без которой я никогда не собрался бы с духом, чтобы это написать. И Элли Джеймс, перед которой извиняюсь за то, что временами был невыносим.

Наконец, Нейл, которая перечитывала все, что я писал, и которой я безгранично признателен за всецелую поддержку. Ты готовила для меня и ухаживала за мной. Ты всегда была такой понимающей. Большое тебе спасибо!

Content

Макс Пембертон
Доверьтесь мне. Я – доктор

Август

Сентябрь

Октябрь

Ноябрь

Декабрь

Январь

Февраль

Март

Апрель

Май

Июнь

Июль

На финишной прямой

Примечание автора

Благодарности