Элеонора Гильм

Искупление

Пролог

– Мужики принесли его. – Подруга погладила плечо Аксиньи, глянула на нее тревожно.

Аксинья кивнула. Не нужны ей были объяснения, и так ясно, кого несли сейчас к избе мужики. На широкой сосновой доске узкий сверток замотан в полотно белого льна – Марфа дала, не пожалела доброй ткани.

Аксинья вышла на порог и схватилась за перильце, ноги ее подгибались, горло пересохло, а перед глазами сгущалась тьма. Как посмотреть на него, как пережить, как прощения молить за содеянное…

Снявши шапки, мужики осторожно положили на стол доску с полотняным свертком. Перекрестились перед покойником, поклонились иконам. Георгий Заяц бросил сочувственный взгляд на Аксинью, но побоялся вымолвить хоть слово – так страшен был ее вид.

– Георгий, ты скажи, как он… – Она теряла слова, не понимала, как завершить страшный свой вопрос.

– Он лежал подле коровы. Рядом рога… коровьи кости, обгоревшие.

– Мучился? – зачем-то спросила она и спохватилась. Ведь и сама знала о том, как страшна смерть сгоревшего заживо человека. Одна надежда – упавшие стропила могли быстро оборвать мучения. Да кто ж теперь узнает…

Аксинья и подруга ее, Прасковья, застыли над покойником. Последнюю ночь проведет он в доме невесты своей, а потом отправится на место вечного успокоения, под бок к отцу.

Аксинья трясущейся рукой откинула белое полотно. Попрощаться с ненаглядным родичем, посмотреть последний раз на милое лицо… Саван выскользнул из ее рук, и она медленно осела на пол. Прасковья подхватила ее, потащила к лавке, протянула ковш с водой. Закопченное, темное, высохшее, оскалившееся в непристойной ухмылке лицо не похоже на родной лик, как бес не похож на ангела. Жестокий огонь исказил цветущее жизнью лицо, высушил тело, и даже привычная ко всему Аксинья не могла избавиться теперь от этого образа…

Глава I

Семья

1. Раздоры

Рано сгустившаяся тьма таилась за окном, шепталась с бесами, напевала колдовские заклинания. Избу освещали две лучины, вставленные в кованый поставец. Тихо поскрипывала в задней части избы люлька. Сплетенная из липовой коры, украшенная солнцем и звездами, она, по всей видимости, использовалась не первый раз. Под нарядным белым покрывалом спал младенец. Люльку качала пожилая женщина, и в полудреме не оставлявшая своего занятия. Темные волосы ее обильно украсила седина, лицо хранило следы давней красоты и больших печалей.

Под люлькой растянулся черный кот, нахально растопырив лапы. Сидящий рядом мальчуган крутил тряпичную куклу, пытаясь оторвать голову в нарядном красном платке.

– Васька, отдай куклу. Не для тебя делана, – подняла голову от шитья молодуха. Не старше двадцати лет, ладно скроенная, с пучком темно-русых волос и тихим голосом, всем была бы она хороша, кабы не темное пятно, обезобразившее милое лицо. И ласковый взгляд болотно-зеленых глаз, брошенных на сына, и чуть вздернутый нос терялись под наказанием Божьим, портившим природную красу.

– Пусть побалуется, Софья, мал совсем. Я новую тряпичницу смастерю, – сказала темноволосая женщина, лицо которой пряталось в тени. Она рассыпала на дощатом столе засохшие стебли и листья трав и перетирала их в труху.

– Мой сын, мне знать лучше, что ему делать дозволено, а что нет. – Софья возразила все тем же тихим голосом, но сын ее вскинул испуганный взгляд.

– Исяаа… ись.

– Есть хочешь, Васенька. – Темноволосая женщина ссыпала последнюю горстку травы в мешок и встала из-за стола. – Сейчас каши поедим.

Легким движением она вытащила из печки небольшой чугунок и стала соскребать остатки со стенок. Теперь стало видно, что она молода, немногим старше Софьи. На узком лице горели темные глаза, чуть вытянутые к уголкам. Они выдавали инородческую кровь, текущую в ней. Темные волосы чуть пушились на висках, выбившись из косы. Ладная фигура, небольшие руки выделяли ее среди крестьянок, обычно пышных и ширококостных.

– Аксинья, отдай моего сына. – Софья выдернула у темноволосой молодухи ложку, принялась кормить сына сама, ударив его деревянной ложкой по губе. Васька разнюнился.

– Сусанка твоя как на дрожжах растет на молоке. Чужих детенышей молоком кормишь… А мой Васька пусть кашей давится! – Софья звенела раздражением и даже имя Аксиньиной дочки не выговорила, а выплюнула в лицо.

Кто ж виноват, что крестили младенца в день поминовения Сусанны Солинской[1]. Редкое оно, чудно звучит. Во всей округе не сыскать женки с таким именем. Аксинья звала дочку Нютой – в честь матери, но полное имя не забывала.

– Васька старше, уж отнят от груди, ему и каша сгодится. – Аксинья оттеснила невестку, ласково зашептала что-то крикуну. Она улыбнулась своим мыслям и засунула ложку с кашей в Васькин разверстый рот. Мальчонка охотно проглотил рассыпчатое варево.

– Что вы ругаетесь, девоньки? – Пожилая женщина вырвалась из объятий сна. – И меня разбудили.

– А как не ругаться, матушка? Голод измором нас возьмет. Или не видите, что творится?

– Софьюшка, молодая ты еще, резкая. Даст Бог, сами выживем, и дети голодными не останутся.

– Мне завтра маслица с молоком должна принести Дарья… сыпь с лица ее сошла, – проговорила Аксинья. – Сказала, расплатится.

– Ты обещаешь, обещаешь, а толку… Не могу я тут. – Софья сорвала с крючка платок и тулуп, выскочила на улицу.

Аксинья и Анна переглянулись. Сытый Васька крутился волчком, ничуть не расстроенный выходками матери.

– Да, доченька, неладное что-то творится с Софьей.

– Она как сухое сено, любая искра – вспыхивает. Изменилась.

– Все мы стали другими, – вздохнула Анна и затянула протяжно:

Бай-бай, бай-бай!

Спи-ко, Нюта, в зыбке старой

На периночке пуховой.

Бай-бай, люли, бай,

На периночке пуховой —

Много перья петухова…

– Спит Нютка?

– Спит. Посапывает тихонечко. Чудо-дитя, радость моя на старости лет. Ей да Васькой живу, о них молюсь и забочусь, – бормотала Анна себе под нос.

Аксинья подошла к люльке, отодвинула белое покрывало и нежно поправила одеяло. Несколько мгновений она не отрывала взгляд от крошечного носа и румяных щек.

– По сию пору поверить не могу. У меня – дочь… После стольких лет… Проснусь ночью – и вздрагиваю. Привиделось – иль правда.

– Такое счастье не привидится, – устало улыбнулась Анна.

– А ты кто? Что ж такое делается? – Их приглушенный разговор был прерван истошным криком Софьи.

– Да что приключилось опять? Матушка, сиди. Я посмотрю.

Васька оживленно крутил темной кудрявой головенкой. Отбросив в сторону тряпичную куклу, он, чуть пошатываясь на крепких ножках, пошел к двери вслед за Аксиньей.

– И тебе, внучок, любопытно. Сейчас, все узнаем, – отвечала Анна тем напевным голосом, каким обращаются женщины к детям.

Аксинья в легком летнике вышла на крыльцо. Возмущенная Софья уставилась на ребенка, закутанного в тряпье. Сверкали испугом его темные глаза, все остальное спрятано было под тряпками.

– Ты смотри! Стоит и ответить не может. Немой, что ль? Что молчишь, будто в рот водицы набрал? – Софья опять перешла на крик.

– Когда-то Мышкой я тебя звала… Ошибалась, ты будто собака… Лаешь, лаешь…

– Что?

– Пошли в дом. И ребенка веди. Отогреется, может, скажет словечко. – Аксинья погладила плечико ребенка и отворила дверь.

Нежданный гость шмыгнул в избу и прижался к теплому боку печки, будто к матери родной. Сгорбившись, он сел на пол, обнял колени, бесприютным зверенышем смотрел на женщин.

– Аки! – радостно завопил Васька, следом из колыбели донесся писк. Возня и шум разбудили младенца.

– Ах ты, Нютка-прибаутка. Голодная? Сейчас-сейчас.

Анна вытащила девчушку из люльки и подала Аксинье. Скинув летник и расшнуровав рубаху, та вытащила полную грудь с синими прожилками и подвинула темноволосую головку дочки к набухшему соску. Софья с осуждением взглянула на золовку, хотела что-то сказать, но ласковый голос Аксиньи, обращенный к найденышу, перебил гневливые ее слова:

– Ты не бойся, не обидим тебя. Чей ты, что на крыльце нашем делал? – Ребенок не отвечал. С открытом ртом он смотрел на Аксинью, ее белую грудь и умиротворенное лицо.

– Ишь как смотрит. Тоже, поди, присосаться хочет. – Софье не давал покоя ребенок.

Найденыш скинул с головы дырявую тряпицу, что заменяла платок. Мальчик лет десяти, тощий до изнеможения, с тонкой шеей, он казался забитым и голодным. На голове колтун темных волос, не знавших гребешка. Под черными глазами наливались синяки. Темные ресницы, искусанные губы, грязная шея.

– Кто ты, мальчуган? – Аксинья улыбнулась дочке, засунула сосок в маленькие розовые уста. Нюта выплюнула его. – Наелась, заинька? Пора баиньки.

– Г-г-гр-ря… – Мальчик не отрывал взор от ворковавшей Аксиньи. – Грязно́й я.

– Грязной? Прозвище твое. А имя?

– Грязной. Грязной. Грязной, – твердил мальчонка, и страх копился в его взгляде, сотрясал тело мелкой дрожью.

– Ничего он нам не скажет. Устал, продрог, измучился. Софья, принеси подушку на лавку, да тряпки накрыться. – Невестка подчинилась Анне, но всем видом показывала, что не рада привечать отребье в доме.

Скоро погасили лучину, и все обитатели избы погрузились в счастливый мир сна. Незваный гость ворочался на лавке, иногда всхлипывал, и губы его шевелились.

Утреннее солнце еще не поцеловало запечатанные льдом окна, когда бабы начали обычные хлопоты по хозяйству: затопить печь, наварить похлебки отощавшей скотине, почистить двор, замесить тесто… Каждая занималась своим делом. Найденыш крутился под ногами, пытался помочь, хватал бадью с водой, Софья на него шикнула, Аксинья в утренней суете не обращала внимания, он, не найдя ничего лучше, подсел к Ваське и принялся мастерить ему что-то из березового полешка.

– Ты бери лопату да помогай мне двор чистить. А к сынку моему не лезь. Вшей, поди, полная башка. – Софья заметила безделье мальчишки, и тот молча принялся натягивать свое тряпье.

– Как ты в рванине такой ходишь? – Анна покачала головой. Худосочные колени, локти торчали сквозь обильные прорехи Грязного. – Софья, дай какую Федину одежку. Велика будет – не страшно. Посмотри-ка на дне, его детские вещи я схоронила.

– Мужнину одежку этакому оборванцу давать, – пробурчала та, но пошла в клеть и загромыхала крышкой сундука. Вышла с ворохом в руках, кинула вещи мальчику, и тот быстро облачился в новое. Будто справнее и светлее стал в новых портах, белой рубахе с заплатками и потрепанном, но прочном зипуне.

– Чей ты будешь? Кто родители твои? – Весь день Аксинья и Анна пытались пробиться сквозь молчание, сковавшее язык мальцу, но узнать более ничего не смогли. Он хранил свои секреты. Или попросту был слабоумен.

Бабы оставили его в покое. Не хочет рассказывать правду, так кто ж заставит его?

– Малец работает на совесть, – одобрила Анна склонившегося над миской Грязного. – Весь двор расчистил, до досок доскреб. Ешь, парень. На здоровье.

Скудный обед поделен был поровну, каша, заправленная каплей масла, исчезла в тарелке мальчугана за мгновение.

– Оголодал, бедолага, – светло улыбнулась Аксинья.

Софья молчала и супила брови. Ее прорвало, хранить молчание она разучилась за прошедший год:

– Нам свою детвору прокормить бы. Знаю, что привечать сирых и убогих – христианский долг наш. Но не в такой час… бедствий.

– Выгнать нам его на мороз? Да? – Анна, вспылив, резко встала из-за стола, но охнула, схватилась за спину.

– А насчет головешки его права невестка. – Аксинья подошла к Грязному и поддела всклокоченную прядь. – Стричь волосы будем.

– Неряха окаянный. Сами стригите найденыша своего разлюбезного. – Софья подхватила на руку Ваську и ушла в бабий угол: расхлебывайте, мол, сами.

– Мне не привыкать. У Фимки на голове гнездо целое было. Будто вчера стригла патлы его. Где-то бродит он? – вздохнула Аксинья.

Рыжий Фимка, сын бедняка Макара и Феклы, когда-то был наперсником Аксиньи, работал на скотном дворе и в огороде, превратился в кого-то вроде младшего брата, помогал во всех делах, смешил и поддерживал…

– Помер твой Фимка давно, – и тут не умолкала Софья. – Будто не знаешь, что творится в Москве. Съели его литовцы да кости обсосали.

– Типун тебе на язык, невестка. Сладу нет с тобой. Злобой вся изошла.

– Злобой? Легко думаете… так… Годов мало, а жизнь будто закончилась. Оксюшка сама путь выбрала потаскуший. А я… я почто страдать должна?

Женщины молчали.

Лязгали старые ржавые ножницы в руках Аксиньи, испуганно сопел мальчишка, темные лохмы падали на бревенчатый пол избы. Обстриженные волосы неровно торчали, закручивались, курчавились на висках.

– Как у мужа моего, покойничка, – пробормотала Анна.

– В печь все кидай, парень, чтоб и следа не осталось. – Аксинья поддела носком домашнего чобота волосы с белеющими гнидами. – Все от Бога.

– Не нужен нам вшивый оборванец, правда, Васенька? – не умолкала Софья.

– Невестушка, в церковь сходи, помолись. Нет покоя тебе – и нам не даешь. Угомонись. – Анна говорила размеренно, но слова ее веским камнем упали в тишину.

– Не мне грехи отмаливать надобно.

– Хочешь, чтобы повинилась я перед тобой? Винилась, и не раз. Как прощение твое заслужить? – Аксинья ополоснула руки под умывальником.

Теперь молчала Софья. Пятно, обезобразившее лицо ее, стало еще темнее, глаза наполнились слезами, губы дрожали. Будто не она начала свару, называя золовку паршивыми словами. Васька подошел к матери, прижался к ее ногам, умильно улыбнулся.

– Один ты матушку свою любишь, сыночек, – растрогалась Софья. Она взлохматила темно-русые волосы и вскрикнула. – Паскудник, сейчас получишь ты…

Грязной выскочил на улицу, на ходу успев накинуть недавнюю обнову – тулуп.

– Невелика беда. Оброс Васенок, давно говорила, стричь пора. – Свекровь попыталась вновь утихомирить невестку.

Вновь скрипели ножницы, орал Васька – разгневанная мать поцарапала ухо. Кот, спрыгнувший с полатей, наблюдал за суетой и умывался, высовывая длинный шершавый язык.

– Вернуть надо Грязного, озябнет. – Аксинья качала люльку и с тревогой смотрела на дверь.

Нескоро мальчишка прокрался в избу, свернулся клубочком у печки и пугливо косился на Софью. Ее он боялся, будто домовая мышь кота-охотника.

* * *

Дни летели птичьей стаей, и скоро к Грязному привыкли. Он редко разговаривал, но бессловесность его не полыхала злостью или скудоумием, он был не хуже других детей, а может, в чем-то и лучше. Маленький, худой, жилистый, он справлялся со всеми возложенными обязанностями: рубил дрова, чистил снег, топил печь, кормил скотину, таскал воду с реки. Аксинья недоумевала, глядючи на постреленка: откуда сила берется в маленьких его руках. Грязной стал для бабского царства Вороновых подспорьем. Но и трудолюбие его не растопило сердце Софьи. Она насмехалась над ним, звала Шпынь-головой и отгоняла найденыша от детей.

К возмущению Софьи, ее сын воспылал нежностью к Грязному. Неважно было Ваське, что парнишка зашуганный, молчаливый, странный, он, как и все малые дети, смотрел в нутро человеческое и чуял там доброту и мягкость. Долгими темными вечерами Грязной мастерил из бересты игрушки – коней, зайчиков и прочую живность.

– Агаси, – улыбался Васька. – Заси, вось, куся. – В противоположность другу он отличался бурливой разговорчивостью. Только ничего в словесах его разобрать было невозможно. Подходя к колыбели, Васька тянул Нюте берестяные фигурки, которые сразу отправлялись нетерпеливой ручкой в рот, тщательно пробовались на вкус. Подскочивший Грязной вовремя вытаскивал из жадного рта поделки, а Васька бывал бит за проказы свои.

– Не безобразничай, подавится сестра – худо будет, – внушала ему Аксинья, но по рожице парнишки совершенно невозможно было понять, осознал ли он всю пакостность своих деяний.

– Аксинья, догадываюсь я, чей Грязной. – Анна смотрела на детей, и легкая полуулыбка красила ее увядшие губы. Скрученная нитка ловко наматывалась на веретено.

– Так чей же? – Иголка выскользнула из рук Софьи и затерялась на полу. Пока она крутила головой, Грязной иголку нашел и протянул зловредной молодухе.

– Зоркий, – похвалила Аксинья, а разговор о мальце и его родителях потух, как огонь на мокрых поленьях.

* * *

Близился светлый праздник Рождества. Морозы напали на деревеньку, как тати из темного леса. Еловая – семнадцать домишек, вытянувшихся вдоль Усолки, – готовилась к светлому празднику нехотя, из последних сил. Прошедшее лето с ливнями, поздними заморозками, градом с голубиное яйцо и ненастная осень оставили полупустыми житницы. Недород ржи и ячменя – голодный скот, голодное брюхо.

Сочельник близился, а хозяйки, прежде сбивавшиеся с ног у печи, горестно разводили руками. Стол праздничный мало кто отличил бы от каждодневного: каша, горох, репа, лук да капуста. Аксинья приберегла в леднике тушку зайца, плату за знахарские услуги.

Софья в предпраздничных хлопотах участвовать не спешила, занятая починкой сыновьей рубахи.

– К родителям я с Васёнкой поеду, проведать хочу, внука показать.

Аксиньины брови сами собой поползли вверх, но говорить с невесткой не стала. Слово молвишь – ушатом грязи окатит.

– С кем поедешь?

– Семен с Катериной к родичам направляются, я намедни обговорила с ними.

– Добро.

Софья цвела редкой улыбкой, напевала что-то вполголоса, тормошила сына, баюкала Нютку.

– Ах ты, моя краса, – напевала она девочке, а та щурила чудно-синие глаза, смешно морщила крохотный нос и приязненно смотрела на тетку. Федина вдова не переносила на ребенка грехи матери. И в том радость Аксинье.

Накануне светлого праздника Софья увязала вещи, подхватила на руки тяжелого уже Ваську и вышла к воротам. Аксинья с матерью их провожали, будто в долгую дорогу – а ехать-то до села Борового всего пять верст. Софья на родственниц даже не смотрела, вытягивала шею, разглядывала, выехал ли со двора Семен Петух. Скоро старые сани остановились перед избой, Семен помог молодухе взобраться на седелку, подкинул Ваську, остановился у ворот:

– А вы к родичам не едете? А, Аксинья? – Светло-русая прядь скользнула на лоб, и он отбросил ее, сбив шапку с плешивой беличьей оторочкой на затылок. – Почто дома остаетесь?

– Нам и дома хорошо, – улыбнулась Аксинья и поймала испуганный взгляд Катерины, Семеновой жены. Большеглазая, с круглыми щеками и пышным телом, она раздобрела. «Хорошо за мужем добрым жить», – мелькнула у Аксиньи лисицей-огневкой мысль.

– Так вы в гости приходите, медовухи попьем. Ваньку повидаешь… и Нютку с собой бери. Молочные брат с сестрой ведь, не чужие дети у нас. Да, женка? – повернулся он к Катерине. Та лишь кивала. Послушная, молчаливая, покорная. Какой и надобно быть.

– А мать твоя, Маланья, порадуется? – не смолчала Аксинья.

Семен молодцевато гикнул, две лошадки резво снялись с места.

– А куда ей деваться? – ответил уже на ходу.

Анна подхватила дочь под локоток и потянула в избу. Нечего лясы точить с чужими мужьями. Помахали на прощание, медленно пошли в избу, где малая Нютка под приглядом Грязного осталась. Щеки Аксиньи заалели небабьим румянцем, зеленый наглый взгляд мужика разгонял кровь. Сколько лет уж прошло, а для него все по-прежнему. Как десять лет назад.

– Ну слава тебе, Господи. И она развеется, и мы отдохнем трошки. А уж парнишка вздохнет спокойно. Поедом ведь Софья ест Грязного.

– Матушка, не любят Софью родичи. Порченой считают… и в гости она к ним не рвалась никогда. Раза три была-то в родной деревне за все годы. С чего вдруг решила поехать?

– Да кто ж знает ее. Странное дело, поездка эта к родителям, твоя правда, Оксюша. Как вы тут, хозяйничаете? – уже детям, угукающей в люльке Нюте и Грязному, трясущему перед ней погремушкой – овечьим пузырем с зелено-желтыми камешками гороха.

– Угу, – мотнул головой мальчишка.

Семья весь день предвкушала богатый стол. Грязной круги наворачивал вокруг стола, втягивал ноздрями незнакомый запах запеченной в печи зайчатины, давно томившейся, исходившей соком.

– Завтра светлый праздник Рождества, не подобает встречать его с пакостью в теле… Да и в душе, – вздохнула пожилая женщина, вспомнив Софью. – Банный день сегодня у нас.

Грязной таскал воду с реки, Аксинья поставила большой медный котел на печь – грели воду. В большую деревянную лохань ковшиком долго черпали исходящую паром воду, лили студеную речную водицу. Первой в теплую лохань с золой опустили Нюту, забавница бултыхала ногами-руками, шлепала по воде, смеялась… Аксинья с ног до головы промокла, но дочка сверкала чистотой.

– Скидывай одежу, лезь в воду, – спокойно, но строго сказала Аксинья.

Грязной смотрел на женщину зверенышем.

– Не.

– Предлагаешь посадить тебя за стол с черной шеей? Не надейся. Мы будем зайчатинку есть, а ты голодным ходить. Хватит, привыкай по-новому жить.

Мальчишка вздохнул, поглядел на дверь, но спорить побоялся. Медленно стал стягивать с себя рубаху, следом порты, развязал тряпицы на ногах. Аксинья с ужасом смотрела на тощее тельце, которое землистыми и сине-черными пятнами лихоманили синяки: на груди, животе, руках… Опытный глаз знахарки сразу приметил неровно сросшиеся ребра, след давнего удара. Анна прикрыла рот рукой, сдержала вскрик.

– Да кто ж так тебя? Что за изверг? – возмутилась Анна.

– Ты в услужении у кого был? – Аксинья погладила мальчишку по стриженой голове.

– Батя, – разомкнул парнишка губы и залез в лохань. Прикрывая стыд рукой, он тер золой и вехоткой тело, неловко косился на баб.

– А где сейчас он, отец твой? – Не сдержать Аксинье любопытство, и жалость не укротить.

Грязной не отвечал. Он скукожился в лохани, прикрыл глаза, будто заснул. Темные ресницы отбрасывали тени на впалые щеки. Спустя некоторое время Аксинья потрясла парнишку за плечо:

– Вылазь. Остыла водица-то.

Парнишка промокнул тельце утиркой, морщился, когда задевал особо смачные синяки. А выхлебав миску ароматной похлебки с травами да овощами, он внезапно открыл рот. И будто прорвало его. Будто в лохани той отмокла душа его, отпарилась грязь, отвалилась заскорузлой коркой, обнажила страхи и надежды.

Грязной

Сколько помнил он, жили впроголодь, по чужим дворам. Родители сказывали, был у них дом хороший, да уехали оттуда. Почему – Бог весть. Покинули родные места, выстроили дом новый – а он сгорел. Так и скитаются по чужим людям. Было в семье трое детей – две девки и сын, Грязной. Осталось двое. Средняя сестра померла с голоду.

Соломенная лежанка, тряпки вместо одеяла, замусоленные миски, вши и блохи.

Отца они видели редко, он искал работу в соседних деревушках, нанимался за кусок хлеба и чарку хлебного вина чистить овины, латать сараи и нужники. Самая грязная работа, скудная плата. Семье ничего не перепадало, питались они объедками с чужого стола. Грязной привык. К одному привыкнуть сложно – отцовой ярости.

Отец худой, злой. Мать бил, Грязного бил. Сестру не трогал почти. Так, с устатку.

Матери кричал слова обидные. Ругал ее последней… Нет, язык не поворачивается повторить такое. А мать не спорила. Не ревела. Грязного только в сенник отправляла, что к сараюшке вверху пристроен. Мол, залезь, схоронись, батя тебя не найдет. А Грязной знал уже, это не поможет. Спрячешься где, потом вдругорядь яростнее отлупит. Мол, наука тебе.

Дальние родичи, сами голытьба с четырьмя детишками, пустили по доброте душевной. Мать и детей звали иногда к столу, давали обноски со своего плеча. Грязной уже стал называть домом щелястую сараюшку, где последние три месяца ютилась семья.

Наступила зима, и каждый вечер Грязной пытался согреться под дырявой собачьей шкурой. Мать заболела седмицу назад, шептала: «Больно, Господи», сейчас она заснула, перестала стонать. Грязной откинул шкуру, пригляделся: затихла, улыбнулась вроде. Он обрадовался. На поправку пошла. Рядом мычала худая корова, ребра проступали сквозь ее плешивую шкуру. А мать лежала спокойно на куче тряпья. Ревела сестра, размазывала слезы по веснушчатому лицу.

– Улыбаешься, дурень? – Сестра старше лет на пять, а нос задирала, будто взрослая. Да и вообще злая. Как отец.

– Спит ведь.

– Не спит она… Мертвая.

Он стал трясти мать, кричать: «Проснись! Ты живая!» – а она ничего не отвечала своему младшему сыну, и сон ее был бесконечен. Сестра отогнала мальчишку от тела матери, буркнула: «Иди за теткой, а потом отца ищи».

– Убллюдддок, те… че? – Язык тятин не ворочался, застревал в словах, как гребешок в колтунах.

Отца Грязной нашел, лишь оббежав все дома.

Услышав скверную весть, отец избил Грязного. По обыкновению.

Схоронили мать, нищенские поминки еле вытянули… И скоро родичи выгнали вдовца-пропойцу на улицу, сладу с ним теперь и вовсе не было. Сестре повезло – они согласились приютить ее, оставили, чтобы она нянчилась с ребятишками.

Отец и сын ночевали в сараюшках, заброшенных домах, просились в богатые дома. Порой из жалости их привечали. Но скоро гнали прочь, отец не мог ужиться ни с кем. Он цеплялся к каждому слову, взгляду, движению. Бил еще яростнее. Материл злее.

Во время очередного бесконечного пути от села до села отец, пряча лицо под колпаком, подошел к высокой изгороди и ткнул Грязного к воротам:

– Здесь жить будешь. С тобой, спиногрызом, валандаться не собираюсь. На грех пойду, пришибу.

Отец всегда приносил Грязному боль, мучения, горести. Но не теперь. Этот день стал самым счастливым в паскудной жизни маленького оборванца.

* * *

– Иди сюда, – притянула к себе Аксинья парнишку, погладила ежик волос.

– Вы не прогоните меня?

– Нет, Матвей, не выгоним. Здесь твой дом. – Анна улыбнулась.

– Я Грязной, не Матвей. Так меня все кличут.

– Грязной – не имя, а прозвище. А мы звать тебя будем Матвеем.

– Матвей… Матвейка… Мне по душе. Вы не выгоните меня? Скажите. – Он сыпал словами, будто камешками на речном берегу.

– У нас будешь жить, не бойся. Как мы теперь без тебя.

Нюта уже давно сопела в своей люльке, отмытый мальчишка свернулся клубочком на узкой лавке, Уголек обнюхивал углы и тревожно косился на печь. Чуял мышей или домового.

– Софье правду скажем?

– Не будем таить.

– Но она… Матушка, она и так невзлюбила мальчишку… А как узнает, сожрет нас…

– Ничего, покричит и замолкнет. Куда денется, я хозяйка в этом доме.

Остаток вечера они провели в молчании. Каждая дивилась в душе прихотям Божьей воли, которая привела к ним Грязного.

* * *

– Идет, гузкой трясет.

– Девку свою тащит, в церковь-то зачем?

– Дитя греха. Отмолить хотят. А не получится!

– Ишо парнишку какого-то подобрала.

– Мож, ейный выпороток[2]. В девках родила да припрятала до поры.

– Дарья, ты языком не молоти. Приблудился хлопец, у них теперь живет.

– Растлит парнишку.

– И Анька под стать дочери-блуднице.

– Вольна баба в языке – а черт в ейном кадыке, – мужской голос перекрыл кудахтанье.

Аксинья почувствовала волну благодарности к Игнату. Один из немногих односельчан, кто не сторонился ее, помогал, привечал добрым словом. Когда-то Григорий, муж Аксиньи, взял в подручные шумного, говорливого парня, выучил своему мастерству. Теперь Игнат – хозяин кузни. Вместе с Зоей живет он в той избе, где когда-то Аксинья хлопотала, ждала мужа, верила в свое счастливое будущее.

Не надо окунаться в прошлое, омут затянет с головой.

– Здоровья вам. Это ж откуда молодца такого взяли? – Игнат догнал их, кивнул Аксинье, наклонил голову в знак уважения перед Анной, улыбнулся мальчишке.

– Сам пришел.

– Ишь как! Хоть мужик в семье будет. Как звать-то мужика?

– Матвейка.

– Доброе имя.

Нюта зашевелилась, забарахталась в завертке из овчины. Раскричится – опять бабы яриться начнут. Дочка тяжелая. Кроха вроде, а руки немеют. Или сил у Аксиньи мало?

– Игнат, ты как? Как дети, жена? – Аксинья отвела разговор от Матвея. Не догадается Игнат, но лишние разговоры не надобны.

– Зойка вона со старшей идет. Младшую с бабкой оставили. А я… Руки побаливают. Скажи средство, Аксинья, мочи нет, ночами скриплю зубами от болести.

– Приходи, Игнат. Чем смогу – помогу.

Дорога до Александровки не длинна. Всего-то три версты. А путь долгий. Под ехидными взглядами и злыми словами. Будто что украла у них Аксинья и отдавать не хотела. Уж много месяцев трепали имя ее окрестные бабы, и все удержу им нет. В глаза не говорили. Сторонкой обходили, боялись знахарку, ведьму. А за спиной помоями плескали.

И не скажешь им слово ответное.

Правы. Грешница. Похоть тешила. Мужа родного в острог загнала. Брата уморила. Отца до смерти довела.

Все про нее, Аксинью.

Длинные мысли, липкие взгляды. Аксинья знай себе идет, о своем думает. Дочь крепко к себе прижимает. За Матвейку радуется. А матери худо сейчас живется. Привыкла к уважению, к долгим разговорам с соседками, к жизни без страха. Все это дочь у нее украла.

Дорога, укатанная санями и сотнями ног, блестела при свете месяца. Сапоги разъезжались на скользких колдобинах. Анна не успела охнуть – упала на серый наст, как куль с мукой.

– Вставай, матушка. – Аксинья отдала Нютку Матвею, на колени встала перед Анной.

– Ох, косточки мои.

Анна кряхтела, еле встала, опираясь на дочь, разогнула крепко ушибленную спину. Старость – долгая смерть.

– Примочки сделаю тебе, и все пройдет.

– Пройдет, дочка. – Каждый шаг Анны отдавался теперь тысячами огненных игл. А рядом шептались злорадно:

– Бултыхнулась как!

– Во как грехи тянут к земле. Бог смотрит, все видит.

– Злоязыкие гусыни, – ругнулась Аксинья.

– Молчи, дочь.

– А что они говорят… худо про тебя… про нас? – Мальчишка заглядывал в глаза Аксиньи, искал ответы.

– Не слушай их, в… Матвейка. Сейчас время благостное… о-о-ох. – Анна на каждом вздохе глотала стоны. – Сын Божий родится. Не время сквернословить.

Живут с дочерью отшельницами в своем дворе, только по надобностям выходят – и мало слышат гадостей. А здесь собралась вся Еловая – пешком ко всенощной идут. И грешниц по дороге чихвостят. И распяли бы… иль камнями закидали. Да трусливы больно.

Не осталось в Анне уважения к людской породе. Чем больше живет на свете, тем страшнее видится нутро человеческое. И сама далека от праведности, как земля от неба, столько ошибок сотворила – не перечесть. Да не занимает свой ум чужими прегрешениями и ошибками – свои да дочерины отмаливает.

Давно пора ей в мир иной. Да страшно. Навеки корчиться в аду. Анна сглотнула слюну и продолжила путь. Только дочка да внуки держат ее на этом свете.

* * *

Софья вернулась шумная, радостная, чужая.

– Хорошо погостила? – Аксинья накрывала на стол, выставляла остатки скудных праздничных яств.

– Ой, сладко. По родителям соскучилась, по родичам. Васеньке они по нраву пришлись. Да, сына?

– Негу, – непонятно ответил тот и ткнулся лбом в Матвейку. Паренек подхватил Ваську под мышки, шутливо подкинул вверх.

– Отцепись ты от сына. – Софья спрятала улыбку. – Вижу… Вы его не прогнали. Одежу дали, накормили. Шел бы дальше… побираться по деревням.

– У нас он жить будет, невестушка моя. Места и еды всем хватит. Ты смирись, утихомирься. – Громкий голос Анны заполнил избу. У нее всего-то и осталось, что голос. Силы таяли с каждым днем.

– Вы очумели, матушка? Аксинья! Не буду с грязнулей… как его, Грязным жить!

– Матвейкой, – не смолчала Аксинья.

– Что?

– Матвейкой его зовут.

– Да хоть святым Матфеем зовите.

– Не богохульствуй, София.

– Не тебе, Оксюшка, проповеди мне читать.

– Да не кричи ты.

– Матушка, вы выбирайте. Или оборванец этот – или я с внуком вашим.

– Воля твоя.

Аксинья поразилась спокойствию матери. Не безделицей угрожает Софья – внука собирается увезти из отчего дома… Может, пустые угрозы сварливой бабы, а может, и скверное будущее разлученной семьи.

– Хотите вы, чтобы мы уехали? Да? – допрашивала Софья.

– Не хочу. Мне Васятка дорог, он кровь сына моего, Феденьки.

– Тогда выгоните Грязного. Не нужен Шпынь-голова нам!

– Так не могу из двух внуков одного выбрать.

Софья осела на лавку, скомкала в руках подол платья.

– Внука? Это что ж получается?

– Брат он твоему Ваське. Сын Федин.

– Да как же… Чей?

– Соседка одна… Не устояла…

– Замужняя шлында? Были разговоры, слышала да уши закрывала. Очередной позор на дом наш!

Матвейка с Васяткой возились, не вникая в распри взрослых. Младший вцепился в хвост кота, а старший отцеплял ручонки его. Уголек возмущенно мяукнул, вырвавшись из плена, вскочил на поставец и спрятался за большим кувшином. Тот зашатался, упал на пол и разлетелся на черепки. Как худой мир в избе Вороновых.

Все посмотрели на разбитую посуду. Аксинья опустилась на колени перед кувшином. Жаль. Доброе судно[3], с отцовским клеймом на донце.

– Машка родила его. В нашей бане родила. От моего сына. – Анна вдавливала слова в растерянное лицо невестки.

– Так, может, не его. Мало ли с кем…

– Ты посмотри на Матвейку. Он на Федьку похож боле, чем Васька. Лицо одно, повадки те же. Мой внук.

В далеком 1598 году открылся грех замужней соседки Марии. Понесла она не от маломощного Матвея Фуфлыги, законного мужа, а от Федьки Ворона. Припадочный Федька мужчиной в деревне не считался, но обрюхатил Машку во время одной из жарких ночей. Муж бабу избил и выгнал из дому. Вороновы ее приютили, но огласки боялись пуще пожара. Машку муж все ж простил, забрал вместе с сыном, нареченным в честь него, из Еловой уехал. С той поры Вороновы ничего не знали о судьбе Матвейки. Рождество 1608 года вернуло Анне внука, а Аксинье – братича[4].

* * *

Коляда, коляда,

Ты подай нам пирога.

Пряников медовых,

Яблочек моченых.

Кто не даст пирога —

Мы корову за рога

Уведем со двора.

– Софья, дай детишкам коврижек.

Молодуха отворила дверь, впустила в избу морозный воздух и стайку колядующих девок и парней в вывернутых тулупах, с измазанными золой лицами и куражом в глазах.

– Угощайся, коляда, – протянула Софья коврижки.

Угощенье мы возьмем

И колядку вам споем.

Ты с пятнистой рожей

Напугать нас можешь.

Чертом ты отмечена,

Он прискачет вечером.

И невестушка твоя —

Та ёнда[5] последняя.

Не от мужа родила —

Кузнеца скалечила.

Ведьмы сглазливые обе —

Тьфу, все стойте на пороге.

Софья отшатнулась, молодежь громко хохотала, радуясь, что так ладно спел высокий паренек с хриплым голосом. «Средний сын Дарьи, Глебка», – поняла Аксинья. И тоже злобой полон. Как и мать.

– Берите ковриги, идите прочь.

– Коляду прогоняете, – кривлялся Глебка, таращил наглые бледно-голубые зенки. Остальные молчали.

– Еще раз к дому моему подойдешь – пожалеешь. – Аксинья в злости забыла об осторожности. Выхватив из рук Софьи блюдо с коврижками, она кинула их под ноги колядовщикам:

– Ешьте, коли не подавитесь.

Они выскочили из избы, будто ошпаренные. Постряпушки валялись на соломе, устилавшей пол.

– Матвейка, подними. Не дело хлебу валяться, – кивнула Аксинья.

Мальчишка собрал коврижки, две из них отправил в рот. Вечно голодный.

– Не могу я так больше, – всхлипнула Софья. – Ваши грехи намертво ко мне прилепились.

2. Дурная слава

Ванька рос толстым, пухлощеким, спокойным. Аксинья ощущала его тяжесть и приятное сопение. Серо-зеленые глаза с веселым любопытством уставились на нее. Светлый пух на голове, изогнутая луком верхняя губа. Мальчонка втянул воздух, захватил губами ее рубаху, натянувшуюся на груди.

– Молоко чует, – улыбнулась Аксинья. – Помнишь, карапуз, как кормила тебя?

Катерина неласково посмотрела на соседку, забрала Ваньку, прижала к себе.

Быстро все забылось. Ванька, Семенов сын, появился на свет тем же летом, что Аксиньина Нюта. Первые полгода Аксинья кормила, жалеючи, соседского каганьку[6]. Мать его, Катерина, осталась без молока по прихоти природы и каждый день носила к соседке сына. В разбухшей груди Аксиньи молока хватало на двоих с избытком: к одной груди она прикладывала крикливую Нютку, к другой – спокойного Ваньку. Катерина таскала гостинцы, ревела от избытка благодарности, кланялась до земли.

Маланья, мать Семена, на соседку крысилась, не рада была, что Аксинья спасла внука. От злобы той нашла она выход – приискала в Соли Камской козу с козленком, привела ее в свой хлев, Ваньку поить стали жирным козьим молоком.

Сейчас поехала вздорная Маланья гостевать у сестры в Соли Камской, лишь потому Аксинья с Нюткой пришла к соседям.

– Поженим Нютку твою с моим Ванькой, а, Аксинья? – Семен хлопнул дверью и требовательно повел бровью. Катя подскочила с кувшином, полилась тонкой струйкой водица, мужик зафыркал, ополаскивая лицо.

– Да что ж загадывать. Рано еще.

– А можно Илюху, он постарше. Глянь, серьезный какой, основательный муж будет.

Пятилетний Илюха, наголо стриженный, смотрел на гостей волчонком. Когда понял он, что отец говорит о нем, то хмыкнул недовольно.

– А ты молчи, неслух. – Отец отвесил ему легкий подзатыльник. Илюха надулся.

– Хороший жених, – одобрила Аксинья.

– У нас не срослось – так пусть Илюха иль Ванька… – Недосказанное повисло в воздухе. Не жалел Семен жену свою, будто неживая она, истукан, не уловила взглядов и намеков, что щедро бросал ее муж гостье.

Внезапно мальчонка подскочил к Аксинье и пнул со злостью по ногам. Она отшатнулась и в недоумении посмотрела на Илюху. Сил у пятилетки, конечно, немного, да дело не в синяках, а в уважении.

– Ты чего творишь, олух? Зад по розгам соскучился? – Семен закричал так, что проснулся Ванька, а Нютка недоуменно вытаращила глаза-блюдца. – Иди к отцу! Куда полез!..

Илюха с проворством белки залез на полати, что приколочены были под потолком и использовались редко, семье хватало места и по лавкам.

– Да оставь его, он малый совсем, не понимает, – проговорила Катерина со слезами в голосе.

– Не до него сейчас. Пусть наверху посидит да подумает о поведении своем. Розги наготове у меня. – Он снял со стены внушительного вида гибкий прут.

– Спасибо за гостеприимство. Пойдем мы. – Аксинья поклонилась хозяевам, взяла на руки дочь.

– Провожу вас. Псина у нас злая, покусать может. – Семен опередил Катерину.

Женка склонила голову. Аксинья заметила недоверчивый взгляд, что бросила Катерина на мужа. Боится греха. Аксинья на ее месте тоже боялась бы, пуще золота мужа берегла.

Семен с соседкой вышли в теплые сени.

– Ты помощи моей проси. Без мужика тяжко. – Дочка возмущенно запищала, Семен слишком близко придвинулся к Аксинье. – И ребенка одна растишь. Я ж рядом.

– Жена у тебя, Семка. Сыновья.

– Да что жена… Ты знаешь ведь.

– Не балуй, не надо. Я довольно нагрешила… До конца жизни не расплатиться.

– Как знаешь. Но я тебе сказал. – Неожиданно он впился в ее губы, просунул пахнущий ячменным пивом язык, сжал руками. – Не забывай про меня.

– Дочку раздавишь, – отстранилась Аксинья. Во рту остался хмельной вкус пива и Семкиной похоти.

– Я своего добьюсь. – Он открыл дверь и свистнул псине. Та облаивала Аксинью, кидалась, рвалась к гостям. Семен прицепил толстую веревку к кожаному ошейнику, потрепал сторожа по загривку.

– Держи, Семен, своего пса на цепи. И себя держи, – сказала она скорее себе, чем охальнику.

Аксинья вышла на крыльцо и вдохнула свежий воздух. Не надо ей в гости к соседям ходить и наедине с Семеном оставаться. Бедовый. Зря приняла приглашение его. К Семену ходить – чертей дразнить.

– Ты что взбаламученная такая? – Анна сразу почуяла неладное. – Обидел кто? У Семки что случилось?

– Все хорошо, матушка. Твое как здоровье, болит спина?

– Лучше, Оксюша, лучше, – уверяла Анна. Себя бы убедить.

Той ночью Аксинья долго не могла уснуть, крутилась с бока на бок. Все тело будто горело под ночной рубахой, набухшие соски терлись о грубую ткань. Когда темнота полностью поглотила избу, Нютка подняла дикий крик. Аксинья зажгла лучину, вытащила мокрый мох из люльки, обмыла гладкое тельце и приложила дочку к груди. Требовательными движениями дочка втягивала сосок, кусала его, мусолила нежную кожу. Вместе с болью пришла сладкая истома, и, досыта накормив Нютку, Аксинья забылась муторным сном.

Чьи-то руки требовательно шарили по ее телу, щипали грудь, растирали срамные места, а она кричала так, что перебудила, вестимо, всю деревню. Пыталась открыть глаза, посмотреть, кто творит с ней похабство, но темный платок застилал свет, царапал веки, и Аксинье оставалось лишь смириться со своим поражением.

Много срамных снов на одну заблудшую бабу.

Чуть свет появился ожидаемый гость. Игнат принес шмат розового сала, завернутый в рогожу. Васька, Матвейка и Уголек возились возле стола, жадно вдыхали чесночный аромат угощения.

– Под ногами не крутитесь! – шикнула Аксинья и налила гостю травяной настойки. – Рассказывай, Игнат.

– Подмогни, Аксиньюшка. Мочи нет – руки ломит. Молот возьму иль топор – хоть волком вой. Младшего брательника, Глебку, взял в подручные, а сам немочный, как старик. Младший насмехается…

– По младшему твоему, хоть и вырос, детина, розги плачут. Работаешь много, тяжести поднимаешь, себя не жалеючи…

– А что младший-то мой? Сотворил что?

– Да так, я к слову, – не стала Аксинья рассказывать о святочных пакостях Глебки. – И мазь, и растирка, и травы здесь, – протянула она заулыбавшемуся Игнату сверток.

– Вот спасибо. А поможет ли?

– Должно помочь. С полмесяца еще промаешься, а потом с Божьей помощью…

Игнат перекрестился.

– Нужно здоровье мне, детей поднимать. Худое время нынче.

– Что в Москве? О чем люди говорят?

– Васька Шуйский жиреет, Шубником, слыхал, его кличут. Людишки богатые – купцы да посадские – поддерживают ево. Мол, крепостным теперь хозяина менять нельзя. Пятнадцать лет искать будут.

– Ой, страсти, – вздохнула с печки Анна.

– А ты, соседка, приболела?

– Как упала на дороге, на Всенощную шли, так мается матушка.

– Мне уж помирать пора. Старая…

– Не говори такое. Легче станет еще.

Анна ничего не ответила дочери. Не помогут снадобья знахарские. Становилось хуже с каждым днем.

– От Григория вести?.. – Игнат вопрос начал да осекся. Не к месту вспомнил старшего товарища. Часто говорил не думая. «Торопыга», – дразнила его жена Зойка.

– Не знаю ничего. Да какие вести… Откуда они придут-то… Обдорск – край земли.

Аксинья не понимала уже, как к мужу своему относится. Любовь ушла, растворилась в мареве тех страшных событий, что перевернули жизнь с ног на голову. Ненависть питала ее, кусала сердце, подтолкнула к великому греху. Да тоже рассыпалась на части, когда Аксинья увидела, в кого превратился Гришка в соликамском остроге. Был сильный и нахальный мужик с пудовыми кулаками, обратился в чахоточного заморыша.

Жалость? Наверное, именно она отзывалась в ней всякий раз, как вспоминала она мужа, как представляла маету его в Обдорском остроге… А то и колола нечаянным острием мысль – вдруг не дошел до места, помер в дороге, сгорел в лихорадке, жалкий, безрукий, беспомощный.

– А зачем ей про мужа весточка? У нее новые хаха…

– Софья, закрой рот. – Анна и чуть живая спуску не давала.

– …ли.

– Пойду я. Спасибо, Аксинья. Вам здоровья. Дети, не балуйте. – Игнат спешно покинул избу. Как и все мужики, боялся он свар бабских и ругани.

– Ты хоть людей бы, Софья, постыдилась.

– Люди уже бают, что с Семкой ты по углам тискаешься.

– А ты и рада хвостом сплетни собирать.

Невестка фыркнула.

– Как жить-то будете, когда я помру, – бормотала Анна, не сдерживая слез.

Васька сразу захныкал и подбежал к печке: мол, подсадите меня, бабушку утешать буду. Анна прижала к боку теплое мальчишечье тельце и заснула.

– Совсем плоха она, – прошептала Аксинья.

– Ты знахарка, так лечи.

Не было сладу с тихой прежде Софьей, любимицей Вороновых, верной женой Федьки. Казалось порой Аксинье: когда Софья потеряла мужа, то с горя умерла, а вместо нее стала в избе жить кикимора, зловредная, сварливая. Каждый шаг Аксиньи она хаяла, каждое слово обливала грязью.

* * *

– Хозяева дома? – зычный грудной голос заполнил избу. Аксинья выдохнула радостно: пожаловала к ней та, с кем можно отвести душу.

– Проходи, Параскева, милости просим.

– Здравствуй, хорошая моя. – Они троекратно поцеловались, обнялись как сестры.

Прошлым летом Прасковья Репина с братом и детьми, спасаясь от ужасов Смуты, просила приюта в деревне Еловой. Староста Яков поселил семью в доме одинокой Еннафы. Грудастая веселая Параскева изо всех сил пыталась стать своей в деревне. Хлебосольная хозяйка и заботливая мать, она всегда была готова помочь еловским. Сидеть с детишками, трепать лен, ткать холст, стряпать – только позовите. А звать не спешили. В деревне настороженно относились к пришлым. Чужой человек – темная душа. К Параскеве и семье ее приглядывались, оценивали, но держались настороженно. Еннафа, обозленная на весь свет, распускала сплетни про жилицу: мол, мужа отравила, а брат ее – и не брат ей вовсе, а полюбовник.

Параскева только цокала языком и беззлобно ругалась:

– Пустобрехая, экие небылицы придумала! Никаша брат мой младший, крест вам, бабоньки.

Кто верил, а кто нес дальше срамную весть о новых поселенцах за пределы деревеньки. Параскева доброжелательно кивала Аксинье при встрече, но впервые заговорили они в разгар прошлого лета, во время страды. Тот самый Никаша зашиб бок, свалившись с лошади. И Еннафа привела его, чуть не притащила на своих могучих плечах к знахарке.

Скоро стали Прасковья и Аксинья если не подругами, то людьми близкими. Вместе пряли долгими вечерами, стирали на речке, делились секретами, вспоминали прошлое, обсуждали проказы и недуги детей. Прасковья рада была поговорить о десятилетке Лукаше – и скромница, и хозяюшка, и пригожа собой, скоро невеста, о ровне Нютки – Павке, озорном и непоседливом мальчишке.

– Здравствуй, Прасковьюшка. Как сама ты? Как дети? – Софья не выказывала неприязни к гостье.

– Лукерья убежала гадать, а Никашка с Павкой колядуют где-то. Пусть дети забавятся, пока пора молодая.

– Твоя правда. Это у нас, поживших, все забавы – яство съесть да песню спеть.

– Ты, Аксинья, себя к старухам не причисляй. Ты у нас в самом соку, – подмигнула Параскева.

– Не поверишь, чувствую себя… как кобыла заезженная.

– А сколько годочков тебе?

– Четвертушки нет.

– Ох, да я в твои годы козой скакала.

– Отпрыгала свое козочка Аксинья, – влезла в разговор невестка.

– А ты, Софка, старуха. Ворчливая скареда, – не смолчала Прасковья. – Вот соседка у меня такая была… Ворчала, ворчала, так и сморщилась. Ссохлась от злобы своей.

Софья фыркнула, подхватила на руки сына и скрылась в светелке, где и проводила теперь большую часть своего времени.

– Ушла, и слава богу.

– Я к тебе не просто так пришла, по делу, подруженька.

– Рассказывай. Заболел кто из твоих?

– Да, угадала ты. Можем посекретничать?

– Можем, в клеть пойдем. Холодно там, зато не услышит никто.

Аксинья отворила дверь, ведущую в комнатушку. Отец расширил ее, пристроив с юга еще клетушку. Клеть вся была заставлена, завалена: сундуки с одеждой, утварь, связки лука и чеснока. Аксинья расчистила место на лавке.

– Когда-то отец посадил меня под замок. Несколько дней здесь сидела, судьбу кляла.

– Что ж сотворила ты?

– С мужем будущим своим по лесам ходила, травы собирала.

Параскева залилась громоподобным смехом.

– Ой, шалунья ты, Аксиньюшка, – просмеялась. – Дело молодое, все такими были… Вот и братец мой… учудил.

– Рассказывай уже.

– Как сказать-то…

– Да не узнаю тебя, что мнешься-то? Я все пойму.

– Никашка уж вторую седмицу смурной ходит. Как будто умер кто у парня. А мне не говорит ничего.

– И?..

– И чешется, как шелудивый пес. Ну я думаю, вошки грызут. Дело обычное.

– Оказалось, нет?

– Прижала к стенке детинушку. Все рассказал.

Параскева, начисто лишенная стыдливости и скромности, поведала без утайки братнин секрет.

– Сразу я тебе не скажу ничего. Подумаю, вспомню снадобье. Ты не печалься, исцелим твоего курощупа.

– Ох, благодарна как тебе… И ведь мало к кому с бедой такой пойдешь. Так бабы языками чешут…

– Надобно мне посмотреть на твоего Никашку.

– Не дастся, колоброд. Он ж горазд был по девкам бегать…

– Уговори, заставь. Сама придумай, как приведешь братца ко мне.

Аксинья взяла небольшой ставец с лучиной и открыла клеть. Открыв огромный сундук с резной каймой, она ласково погладила вышитые узоры на красном сарафане. Венчание, пьяные поздравления, хмельные поцелуи мужа. Счастье растворилось в прошедших годах, обернулось горестями. Нарядные душегреи, летники, опашень с беличьим мехом… Недолго богатству осталось пылиться в сундуке. «Не надо жалеть о вещах, надо думать о душе», – вспомнила она отцовские наставления.

Аксинья спрятала заветную книгу, дар Глафиры, на самое дно сундука. Старинный лечебник, «Вертоград», по крупицам собрал мудрость русских и иноземных знахарей, обладателю своему он грозил наказанием, люди настороженно относились к ведовству. Муж Аксиньи ярился, грозил сжечь опасную книжицу, но намерение свое так и не выполнил. Убористые строки с заостренными буквами, искусно выполненные рисунки известных и заморских трав, тяжелые страницы, истрепавшийся кожаный переплет – и все это в обычном сундуке деревенской бабы, Аксинья улыбнулась. Но скоро лицо ее померкло. И с этим сокровищем скоро ей придется расстаться. Настанет срок.

Анна спала, тихо постанывая, слюна стекала с уголка ее рта. Аксинья стерла желтоватую водицу, потрогала лоб матери. Уж две седмицы она почти не вставала, но не жаловалась, только стискивала зубы. Дочь перепробовала все средства, единственное, что оставалось – утихомиривать боль маковым молоком. Бессилие сводило Аксинью с ума, и она надеялась найти в лечебнике средство не только для тайной болезни Никашки, но и для материного недуга. Да в глубине души понимала, что надежда ее напрасна.

Страницы «Вертограда» хранили многовековую мудрость, и Аксинья потеряла счет минутам. Отвлек ее громкий вопль Васьки, разбудивший Нюту и мать, переполовший всю избу.

– Ты что за ребенком не смотришь? – выскочила из светлицы Софья.

– Не твой разве сын?

– Что… что у вас? Дочка, дай попить, жажда мучит.

Аксинья протянула матери ковш с квасом, одновременно силясь понять, что же случилось у непоседливого Васьки.

– Руки-то его, глянь только! Исцарапаны Каином. Это найденыш ваш. Говорила я, кого пригрели на шее!

– Васенька, иди к тете. – Аксинья склонилась над мальцом, тот уже успокоился и улыбался ей, ласково водил рукой по ее лицу. – Матвейка не кот, царапаться не умеет.

– Не оборванец, так кот твой нахратит сына моего?

– Ты сама видишь, Васька Угольку покоя не дает, за хвост таскает, кто ж утерпит. Царапины малые, ничего дурного не случилось.

– Тебя послушать, так… Книги ведьминские читаешь, – Софья кивнула на лечебник, – уморить всех нас хочешь.

– Подойди, – прошептала мать, когда невестка ушла. – Боюсь я ее, Аксинья. А как наговорит на тебя, ты же знаешь, чем грозят обвинения такие…

– Не скажет, побоится, да и родственница я ей. Если меня обвинят, то и Софья с Васькой пострадают. – Аксинья успокаивала мать, но сама уверенности не испытывала.

Скольких уже она лечила, вытаскивала из силков смерти. А кому-то помочь не смогла. И каждый из тех людей может назвать ее ведьмой, той, что служит нечистой силе.

* * *

Улыбка ее переворачивала все нутро, заставляла сердце биться быстрее, наполняла счастьем обладания. Будто она не мать двоих его детей, а полюбовница, с которой встречается он в укромных местах. Ночью он сжимал женщину в своих объятиях, вдыхал запах волос, гладил пышную грудь.

– Зайчик, зайчик мой, – шептала и постанывала, и бесстыже наклонялась к его чреслам, и вбирала его в себя, и исходила соком…

– Ульяна! – не помня себя, закричал он и вылил свое семя. Покой снизошел на него, убаюкивал в объятиях, он погрузился в глубины сна, благо до утра еще далеко. Сквозь сладкую дремоту мужчина услышал чье-то всхлипывание. С трудом вынырнул из глубин сна, обнял женщину, но она гневно сбросила с себя его руку.

Поутру он проснулся на лавке один, поправил порты – уд оттянул ткань. Сын Тошка возился в углу, строгал березовое полено на лучины. Он обрадованно подскочил к отцу:

– В лес поедем сегодня, а?

– Святки прошли, отгуляли – и делом пора заняться. Поедем!

Тошка завопил радостно:

– Аиии!

Девять лет парнишке, взрослый уже, а порой сущий ребенок. Его сын. Его гордость. Мужчина отогнал воспоминания.

– Мать где?

Тошка скривился:

– Она пошла куда-то. Не знаю я. Нюрка – вон дрыхнет еще. Лежебока.

Дочка спала, забавно сложив руки кулачками. Рыжее облако вьющихся волос, курносый нос, характер – огонь. Вся в мать. Бело-розовая проплешина разредила справа волосы. Жалко девку, облила себя кипятком по малолетству.

– Отец, можно разбужу?

Заяц кивнул.

Тошка подскочил к спящей сестре и замычал ей прямо в ухо:

– Муууу, вставай, засоня! Муууууу!

– Тошка-тошношка, отстань, – бурчала пятилетка, но брат не сдавался.

Георгий Федотов, по прозвищу Заяц, натянул дырявый кожух – теплый кафтан и вышел во двор. Кто ж знал, что парень, которого дразнили, не смолкая, все соседские ребятишки, станет уважаемым хозяином. Пусть примаком пришел он в Еловую, но выстроил новый дом, все переделал под себя и свою семью. Никто слова худого про Зайца сказать не может. И забылось уже уродство его. Кто обращает внимание на верхнюю губу взрослого мужика? Не девка на выданье.

Снег, выпавший ночью, запорошил крыльцо, двор. И сейчас крупные снежинки падали, застревали на ресницах, бровях, щекотали нос. Гошка чихнул. Жена супротив обычного не вычистила крыльцо, остались только крупные ее следы, ведущие куда-то за ворота. Заяц недоуменно хныкнул и сдернул порты. Он в своем дворе, сам себе указ. Желтая струя прожгла снег, узор оказался похож на ушастую голову тезки.

– Хех, заяц и тут, – ухмыльнулся он, и внезапная догадка обожгла его хлеще, чем горячий бок печки. – Ульяна.

Будь она неладна. В гробу давно истлела бренная оболочка, а душа покоя не знает.

* * *

– Аксинья, ты лицо не отворачивай. Совет твой нужен.

– Марфа, никогда мы с тобой не были… подругами.

– Были не были, не до того мне. Я муки тебе дам, зерна, что захочешь. – Всегда властная Марфа смотрела на Аксинью просительно.

– Заходи. – Аксинья отперла незаметную калитку, что соединяла дворы Вороновых и Пырьевых. Вечность назад. Никто калиткой теперь не пользовался, кроме Тошки, который иногда проскальзывал в избу Вороновых.

– Проходи, Марфа. – Аксинья не звала соседку в дом, указала на скамейку, недавно чищенную Матвейкой от снега.

– Дай зелье какое… чтобы от тягости избавиться.

– Ты брюхата? – Аксинья застыла в удивлении.

Марфа Макеева, овдовевшая лет пятнадцать назад, казалось, не способна была стать матерью. Деревенские бабы разносили когда-то слухи о ее ночных гостях. Многие из еловских мужиков побывали в объятиях пышногрудой Марфы, и муж Аксиньи Григорий, возможно, был в их числе. С Гошкой Зайцем Марфа жила уже второй год, и такой подарок…

– Брюхата я, уже месяца два как поняла. – Волглые серые глаза подернулись влагой. Марфа зашмыгала и вытерла широким рукавом нос.

– Радуйся, мужу-то сказала?

– Что ему говорить…

– Сдурела ты, что ль? – не думала Аксинья, что будет таким тоном говорить со злоязыкой Марфой.

– Да никто Зайцу не нужен, окромя змеи…

– Кого? Да говори ты толком, нет времени у меня загадки твои разгадывать!

– Ульянка, змея… Она все… И из могилы тянет его к себе… Каждую ночь зовет ее…

– Не забыл еще первую жену, крепко он ее любил…

– Так говоришь, будто не строила она козни против тебя…

– Померла Ульяна, и не нам судить ее за грехи. Много она зла мне сделала, и то правда.

– Не верю я Зайцу, не нужна я ему, и ребенок мой поздний.

– Неужто ты не хочешь родить?

– И хочу, и боюсь.

– Марфа, всякую околесицу собираешь. Ты скажи мужу толком, расскажи, что печалит тебя. Он мужик хороший, поймет. Отправь Гошку в церковь молиться… Иль ко мне, я травки дам, чтобы успокоился он. Да и все у вас ладом будет.

– Аксинька… – Марфа порывисто прижала ее к себе. – Большая моя благодарность к тебе.

– Да полно, иди. – Знахарка смотрела на погрузневшую Марфу, осторожно пробиравшуюся по снегу.

Причудлива судьба.

Марфа стала женой Зайца, понесла от него и теперь доверяет тайны свои Аксинье. Как когда-то Ульянка.

От обеих можно ждать любой пакости. Только Ульянка, Рыжик, уже сотворила все возможные козни против крестовой подруги. Как ей на том свете? Аксинья перекрестилась. А Марфа тут, рядом… И мечется, не знает, что делать с пузом своим.

– Матвейка! – Аксинья окликнула выскочившего на крыльцо парнишку. – Воды с колодца принеси.

Поднимаясь по скрипучим ступеням крыльца, она услышала громкий плач Софьи и хныканье дочки.

– Горееее… Хворь на детей напала, Аксинья. Посмотри на Ваську, на Нютку. – Софья в слезах убаюкивала сына.

Вся мордочка Васятки усыпана красными бляшками, у дочки уже тельце пошло волдырями.

– Хворь, что ветер приносит… Не кричи, Софья, не пугай детей.

– Найденыш ваш принес заразу! Он, он все! – причитала та, крутила сына, как тряпичную куклу.

– Матвейка, иди ко мне. – Аксинья сняла с испуганного парнишки тулуп и рубашку, оглядела костлявое тельце.

– Вот и вот… Он переболел уже давно, выбоинки остались.

– Не может быть… Он, он это…

– Нет, Софья. Кто-то другой. Но сейчас по деревне пойдет. Для детей хворь эта – безделица, а взрослого может уморить.

– Ты перенесла в детстве, – откликнулась с печки до того молчавшая Анна. – Можешь не бояться. Гречанка, помнится, говорила…

– Да я ничего уже не боюсь, – устало улыбнулась Аксинья.

Несколько дней бабы не спускали глаз с детей, протирали волдыри водным настоем, поили бульоном. Когда они отвлекались на хозяйственные заботы, Матвейка брал на себя уход за детишками.

– Не зря голодранца взяли. – Из уст Софьи слова звучали наивысшей похвалой.

В следующие недели для Аксиньи нашлось много дел – по еловским домам пошла ветряная хвороба. Старая Маланья чуть не ушла на тот свет и лишь усилиями знахарки выкарабкалась.

– Мать, Аксинью-то поблагодари, – напомнил Семен, жадно следя за быстрыми движениями Аксиньи, протиравшей выболевшие пятна на лице и теле старухи.

– Что ее, ведьму, блаходарить… Могла бы – уморила меня. Да Бог хранит. – Упрямая старуха не сдавалась.

Семен усмехнулся и протянул Аксинье горшочек, закрытый куском бересты. Аксинья отодвинула крышку, вдохнула терпкий, летний запах пчелиного клея – узы[7].

– Вот спасибо, Семен, редкое средство.

– Долго я его собирал, по крупицам. Тебе надобно…

– Многим поможет… Спасибо. Пойду я, Семен.

Он хотел что-то сказать Аксинье, но осекся, поймав на себе злой взгляд матери. Будто малолетний мальчишка, не может противиться ей. И гнетет сила ее, и защищает, оберегает от житейских бурь. Как в далеком детстве.

* * *

Она пела о милом, что уехал на чужую сторону и бросил ее. Голос, сильный, звонкий, доводил до мурашек.

Миленький ты мой,

Да на что оставил ты меня,

Забери с собой,

Буду я тебе жена.

Счастье – обладать такой красой. Рыжик возилась у печи, рядом крутились сын и дочка, они мешали хозяйке и получали от нее шутливые оплеухи.

– Когда ж подрастете? Свекла закончилась, в подпол лезть. О-ох.

– Ты не лезь, я сам схожу! – крикнул Заяц, но жена почему-то его не слышала.

Она взяла светец в левую руку, правой открыла дверь в темный погреб. Узкая неудобная лестница зимой покрывалась наледью. Руки не доходили новую сколотить, все в избе не по-людски, Лукьян Пырьев, отец Ульянки, криво-косо строил, о семье не думал. Все Зайцу переделывать надобно.

– Схожу я, Ульянка. – Гошка подошел к жене и пытался выдернуть светец из ее пальцев. Ничего не получилось, она и не заметила его. Будто бесплотный он, из воздуха сотканный.

По-прежнему напевая, Ульяна спускалась по лестнице. Гошка Заяц в страхе смотрел вниз, следя за огоньком.

Миленький ты мой,

Да на что оставил ты меня,

Да не взял с собой,

Видно, не нужна…

Грохот. Вскрик. Опустившееся вниз сердце. Не хватает воздуха.

Песня оборвалась. Жизнь его оборвалась.

Миленький ты мой,

Да на что оставил ты меня,

Да не взял с собой,

Видно, не нужна тебе жена.

Жива! Крепкая, настоящая баба. Нижняя ступенька на честном слове держится. Давно обещал себе сделать, да все некогда.

На ощупь Заяц спускался в подпол, темнота отступила, спряталась по углам. Лучина выпала из светца, огонь занялся на дощатой обшивке короба с морковью да репой. Заяц закидал землей прожорливого зверя. Встал на колени перед распростершейся на земляном полу женой.

Свернутая шея, струйка крови, вытекшая из пухлого рта, что так любил он целовать. Не могла она уже петь о милом.

Жена мертва. И он виноват.

С громким криком Заяц проснулся и прижался к теплому боку Марфы.

– Зайчик мой, все хорошо, – гладила она его по голове, будто малого ребенка.

– Я спать боюсь, каждую ночь она.

– Это диавол искушает. Борись с ним. У нас дитятя будет. Ты слышишь?

Заяц кивнул и крепче прижался к жене. Бог дал надежду.

* * *

Аксинья выгнала из избы все домочадцев. Почти всех. Мать спала на лежанке, дочь – в люльке.

Парень несмело зашел в избу.

– Зд…здо…ровввья вввам. – Еще и заика.

– Не бойся ты меня.

– Не хочу я. – Слишком белая, чуть прозрачная кожа его лица покраснела. Как гребешок у петуха. Аксинья подавила неуместный смешок.

– Скидывай порты. – Она закрыла дверь на засов.

– Не буддду.

Будто не шестнадцать лет парню, а в два раза меньше.

– С бабой в Соли Камской кувыркался? Кувыркался, – ответила за парня Аксинья.

Тот молчал, вперившись в иконы. Может, просил о заступничестве?

– И болезнь худую передала баба?

– Мож, не оннна…

– Не покажешь место срамное – не помогу тебе. Будет и дальше болеть, зудеть, а то и отвалится.

Никашка распустил веревку. Последняя угроза явно проняла его, заставила забыть про стыд. Порты упали на пол.

Аксинья указала парню на лавку возле печи, куда падал свет от печи и трех лучин в ставце.

– Форма малая… Червонные волдыри… Часть воспаленная, часть подживает. – Аксинья рассматривала чресла парня и пыталась отвлечься от мысли о странности положения своего. Она на коленях перед молодым мужиком. Надавила пальцем на волдырь. Красный.

Никашка подскочил, потерял равновесие и чуть не упал, в последний момент уцепившись за Аксинью. Тут уже не выдержала, расхохоталась. Рубаха закрывала срамные места парня, но он пытался руками оттянуть ее ниже. Было что прикрывать. Аксинья внезапно почувствовала себя молодой. Парень лет на много младше ее, сущий мальчонка, борода с усами еле пробились на гладком лице, а плоть его вон как засвербила от одного касания знахарки.

Никашка натянул порты и несмело улыбнулся.

– Иди домой, обойдется все. Сестра твоя придет – ей все расскажу. Сам все равно не упомнишь.

– Спасибо, – склонил голову парень и выбежал из избы.

Аксинья долго терзала руки щелоком. Глафира рассказывала, что иноземцы именуют такие хвори венериными проказами, исцелить человека от них – маета долгая и хлопотная. За несколько лет хворый человек в развалину может превратиться.

Яйцо вареное на хлебном вине настаивать да есть. Пленки с яйца куриного прикладывать. Отвар корня лопуха пить. С полдюжины снадобий нашла Аксинья в «Вертограде».

Каждый раз, отыскав нужное зелье, Аксинья чувствовала прилив сил. Одолела болезнь, победила бесов. Потому не могла оставить рискованное знахарство – кто она без него? Жена-изменница, гулящая девка, грешница. «Ёнда» – всплыло словечко, которым когда-то одарил ее безногий нищий на паперти соликамской церкви и совсем недавно – коляды. А со знаниями своими она знахарка, которой все кланялись.

Гордыня властвует над ней, и не желает Аксинья от нее отрекаться.

3. Побороть змея

Вопреки обыкновению морозы ударили после Святок. Дни и ночи снег падал с неба, укутывая землю, как заботливая мать больное дитя.

Русская земля действительно была нездорова. Смуты, восстания, распри сотрясали ее не первый год. Царевича невинного убили, говорили старики, с того пакость и началась. Бориска Годунов Бога прогневал, нельзя басурманину царем становиться, кричали вторые. Ложный царь, расстрига Гришка Отрепьев всему виной, ляхов привел на землю Московскую, возмущались третьи. А кто-то поносил матерными словами нынешнего царя Ваську Шуйского.

При Годунове выведывал он правду об убийстве царевича Дмитрия. Сказал честному люду, что Бориска не виновен. Потом кричал на всяком углу о вине царя. Присягал самозванцу Гришке – и он же возглавил переворот. Где найти веру такому царю? В закоулках души русской найдется место и для прощения, и для гордости, и для поклона земного сильному властителю, но не сыскать ни горстки доверия к вору, обманщику и лицемеру.

Василий Шуйский, в ком кровь Рюриковичей разбавилась давно в потоках родовитых кровей бояр, был таким властителем. Он силился угомонить русский народ, но смута полыхала багряным пожаром.

Зимой 1607 года на окраинах государства появлялись и множились самозваные цари. Весной новый Дмитрий признан был мятежными людишками. И народ родовитый, и казаки, и шляхтичи перебегали к самозванцу. Крестьяне с посадскими выживали кто как умел. Те, чья земля оказалась под пятой чужеземцев-ляхов или разбойников, брали в руки вилы и топоры. Те, кому посчастливилось жить в стороне от бурь, молились за судьбу Отчизны.

В дни, когда трескучие когти мороза стягивали деревушку, еловские больше сидели дома. Разговаривали, ругались, пели песни, ткали, плели веревки и сети, мастерили утварь, рассказывали сказки, воспитывали младших.

На Тимофея-полузимника поминали приметы: если снег глубокий, то хлеба хорошие уродятся. Мерили сапогом выпавший снег. Полголяшки закрыл – опять скудный урожай. Аксинья с Софьей проверяли закрома, вздыхали над скудными запасами. Вечером Анна отвлекала от грустных дум:

– Далеко от нас возвышается город Казань. Он… красив, велик. Сказывают местные, что когда-то жили там… змеи. Правителем был царь по имени Зилан. Змеиный царь грозен и жесток был, не любил он людей и велел подданным своим не пускать людей в царство свое. Кусали они окрестных жителей, убивали, держали в страхе. Однажды молодая девица пошла по грибы-ягоды, увлеклась да в чащобу змеиную зашла. Сгубили ее змеи, по крупицам жизнь выпили. Девицу погребли, а жених ее, богатырь… батыр по-ихнему, поклялся изничтожить Зилана.

– А дальше что? – Матвейка, открыв рот, слушал сказку, Нюта на его руках таращила глазенки, будто понимала что-то. Аксинья оторвалась от своих снадобий, а Васька завороженно смотрел на бабушку. Даже Софья отложила веретено.

– Дайте передохнуть, тяжело бабушке. – Аксинью до глубины души ранила немощь Анны.

Спустя некоторое время пожилая женщина продолжила сказ:

– Нашел он кузнеца непростого, колдуна. Тот сковал ему меч, заговорами придал ему силы. Коня непростого дал, волшебного. Поехал богатырь навстречу змею. Тридцать три раза подступали к нему подданные царя змеиного, но каждый раз рубил он их на части. Подъехал молодец к горе, внутри которой царь Зилан устроил себе логово. Крикнул: «Выходи, чудище змеиное!» Вышел Зилан, ударил хвостом, и волна прошла по земле. Ударил второй раз – сшиб богатыря с коня. Ударил третий раз… да хотел убить богатыря. Обернулся конь соколом волшебным, выклевал глаза змею. А богатырь изловчился да отрезал змеиный хвост.

Голос Анны становился все тише. Сглотнув слюну, она продолжила:

– По кускам резал богатырь Зилана… да взмолился тот: «Смилуйся, воткни нож в пасть мою! Не хочу я мучиться». Пожалел его молодец, сделал, как он просил. Внезапно вспыхнул огонь, охватил он меч богатырский и самого молодца. Оба они сгорели – и Зилан, и победитель его.

– Чудная легенда. – Аксинья подошла к матери, поправила одеяло. – Не сказывала ты ее в детстве нашем с Федей.

– Еще девчонкой я была, когда соседка-татарка… Путала она русские да татарские слова. Но мы ее понимали. Только сейчас вспомнила я сказку. Лежу, времени много… лежу, перебираю прошлое, что было, как жили…

– Сказывай еще, – попросил тихо Матвейка.

– Казь, – подтвердил Васька.

– Все мы, как богатырь, пытаемся побороть змеев, да сами рушим себя борьбой той, – неожиданно сказала Аксинья.

– А мне… мне… – нарушила долгую тишину Софья. – Мне с людской молвой бороться надоело. Вокруг змеи подколодные. И змееныш – вон, – кивнула она на Матвея, играющего с Васей. – Надоело мне скрывать. Уезжаю я… С сыном.

– Да куда ж ты поедешь? К родителям?

– Нет, не к ним.

– Так куда? – Аксинья не отступала от братниной жены.

– Нашла я дом нам. Васенька, иди сюда. Обними мать.

Софья

Почему одним Бог дает все: и внешность, и ум, и приязнь родительскую, и любовь мужскую? А кому-то пинки, тычки да уродливую личину? Софья с детства недоумевала, пыталась разгадать тайну. Да не получилось.

Родители считали наказанием свою уродливую дочь. Соседи прятали детей да скот подальше – вдруг сглазит. Девки дружить не хотели. Парни смеялись. А всего-то пятно на лице. Большое, темное. Но разве оно мешало Софьюшке быть доброй девкой, хорошей работницей? Девочка старалась изо всех сил получить одобрение людское. А все продолжали ее шпынять.

Потом стала гадить по мелочи: одной соседке кур отравила, ядовитое зерно подбросила в кормушку, о другой слух распустит неприятный. Внешне всегда тихая, скромная Софья не вызывала никаких подозрений и тем пользовалась.

Наступила и прошла пора девичьего расцвета, а никто к Софке-уродке свататься не спешил. Однажды на исходе шестнадцати лет затащила она на себя пьяного соседского парня. Утром их обнаружили родители, все честь по чести. А через день-два парень сбежал. Говорили, в Сибирь подался. Лишь бы не жениться на девке, меченной чертом.

К Феодоре за помощью Софья пошла от полной безнадеги. Не осталось у нее сил на жизнь такую. Веселая, самоуверенная Аксинья сразу ей понравилась. Вот такой бабой хотелось стать Софье. Замужней, бойкой, красивой, имеющей обо всем свое мнение и не боящейся его высказывать. Она осторожно расспрашивала Аксинью и узнала, что у той есть холостой брат. Что дальше делать, Софья прекрасно понимала. Напроситься в гости, а там…

Сначала Федька Воронов ей не пришелся по душе. Шуганый, молчаливый, забитый. На нее вовсе не смотрит, все думает о чем-то, людей чурается. А потом разглядела: и добр, и красив, и строен, и кудри смоляные вьются. Мечта, а не жених.

Софья начала охоту на Федю-дурачка. То улучит момент, когда старших дома нет, и в полуспущенной рубашке пройдет, то полы моет да подол задерет выше положенного, то коснется невзначай. Испугалась уже Софьюшка, что чары ее бессильны. Но вид рыдающей девки в полупрозрачной мокрой рубашке добил Федьку. Все у них быстро срослось, когда зареванная девка гладила по кудрявой голове парня, прижималась к нему упругой грудью. Приехавшие за Софьей родители нечаянно помогли: Федор испугался, что может милую свою потерять, и на следующий день они просили благословения Вороновых, скоро и свадьбу сыграли.

Софка-уродка получила ту жизнь, о которой мечтала. Красивый и добрый муж, снисходительные свекор со свекровью, ночные стоны и сытная жизнь.

Рождение Васятки наполнило существование Софьи радостью материнства. Да недолго рай на земле длился.

Сколько кляла она себя за то, что не запретила мужу помогать сестре-гулене! Ничего с Аксинькой не случилось бы, сама тюки с вещами дотащила бы до родительской избы. Смерть Феденьки разрушила ее ладный мир. Наверное, Софья не его самого любила, а жизнь с ним, хорошую, спокойную. Ей жаль было не мужа, что в расцвете лет покинул мир, а себя – вдову с малым ребенком.

Она долго не могла прийти в себя, мучило ее сознание того, что она виновата, она недосмотрела, что в мужа запустят камнем и убьют. А Оксюшка виновата пуще нее: не жилось с мужем спокойно, захотелось хвостом крутить перед Строгановым. На всю родню позор и поругание на- влекла.

Со смертью Василия Ворона жизнь семьи становилась все хуже. Продавали кружки да кринки, потом перешли на одежу. «Надо бежать, – осенью 1607 года поняла Софья, наблюдая за золовкой, кормящей дочь. – Двое детей, нищета подступает к нам». Еще молодой, ядреной бабе улыбнулась удача. Нелюбимые родители помогли дочке найти выход из ловушки. За одно это она простила им былые побои и насмешки.

* * *

Январь продолжал мучить пермских жителей вьюгами да морозами. В один из тех дней, когда непогода завывала голодным волком и рвалась погреться у печи, Софья металась по избе и увязывала тюки с вещами.

– Ты скажи хоть, куда поедешь? Где жить будешь?

В настойчивости Аксинье не откажешь.

– Есть ли дело тебе, золовушка? Племянник у вас другой завелся, Васятка не нужен. Так нет вам разницы, где жить будем…

– Да что ж ты говоришь такое? Бесстыжая. – Аксинья покосилась на печь, где грелась мать. Не проснулась бы.

– Да, бесстыжая я! Федора забили камнями. Я бесстыжая. Свекор в лесу помер, сердце не выдержало. Я бесстыжая. Подонка неизвестного роду-племени приютили. Я бесстыжая.

– Не могу я с тобой говорить.

– Да и не надо. Все ли я взяла? Наряды мои… Одежда Васеньки… – Софья бормотала себе под нос, не обращая внимания на Аксинью. – Рушники, перины, скатерти…

После смерти мужа вдова из мужниной семьи могла забрать приданое свое, наряды, часть утвари. Но случаев таких – по пальцам перечесть. Редко кто решался выйти замуж во второй раз. Не по-божески.

Аксинья не помогала снохе в сборах, следила лишь за лихорадочными ее движениями. Смолчала о том, что нищенкой Софья пришла к Вороновым, не расщедрились родители ее на приданое. Сейчас невестка, запамятовав, укладывала в сундук лучшее из того, что хранилось из года в год в избе.

– Самое важное-то я и забыла. Матушка! – Софья решительно подошла к лежанке и стала трясти пожилую женщину. – Да проснись же ты!

– Плохо матери, не буди ты ее… Софья, разве не видишь?

– Плохо не плохо. Времени у нас мало.

– Что такое?.. Софьюшка. – Анна с трудом вынырнула из болезненной дремоты.

– Деньги в кубышке… Василий говорил мне, что припасены они. Сынок мой – наследник, потому половина наша.

– Деньги… Подожди ты, голова болит…

Аксинья переводила взгляд с одной женщины на другую.

– Доченька, в предбаннике… Половица одна чуть отстает. Под ней… – На большее сил у Анны не хватило.

Аксинья накинула старую душегрею, хлопнула дверью прямо перед носом Софьи. Баня встретила промозглым холодом, теперь топили ее редко. По смутным временам роскошь большая – дрова тратить. Аксинья встала на колени и принялась щупать доски.

– Не знала ты про кубышку? Не говорил отец. – Невестка уже в дверях стояла, кривила довольно рот.

– Отойди, свет не закрывай.

– Понимаю я тебя, печалишься, что деньги заберу. Мне приданое нужно, кто ж без него возьмет.

– Значит, замуж собралась…

– А что мне, гнить одной? Скоро жених мой подъедет, заберет нас с сынком.

– Рада за тебя, невестка.

– Кривишь ты душой… Но спасибо.

– Ой!

– Кусает банник?

– Заноза. – Аксинья беспомощно глядела на черную щепку, вонзившуюся в палец. Баня будто защищала тайник от внезапного вторжения.

Наконец нужная доска была найдена, и Аксинья извлекла на свет грязный глиняный горшок с крышкой, наглухо запечатанной воском.

– Вот он, ладненький! – вскрикнула Софья.

Горшочек в избе открыли, и содержимое тускло-блестящей горкой возвышалось на столе. Георгий Победоносец пронзал змея мечом на старой московке, копьем – на новгородских монетах. Копейки, полушки времен Ивана Грозного. Новые монеты царя Федора Иоанновича с буквами Р да Е… Даже одна золотая копейка неведомыми путями закатилась в отцовскую кубышку. Рачительный, прижимистый Василий Ворон сберег копейки на черный день, позаботился о семье. На глаза Аксиньи навернулись слезы.

Матвейка подлетел к столу и схватил одну из монет. Поднес к глазам, разглядывал долго, собрался за пазуху засунуть.

– Нельзя тебе брать деньги, Матвейка. – Аксинья разжала ласково руку, забрала копейку.

– Дурную натуру выродка сразу видно, – покачала головой Софья. – Нечист на руку.

Аксинья долго пересчитывала монеты, в счете она была не сильна. Наконец деньги были поделены на две равные кучки. Только тогда она ответила невестке:

– Не видел копеек, поди, ни разу. Интересно ребенку стало. А ты сразу обвинять.

Залаяли громко собаки, заскрипел снег под полозьями саней.

– Едет! – разрумянилась Софья.

– Держи. – Аксинья часть монет смахнула в полотняный мешок и спрятала его в сундук, другую часть высыпала в горшочек. – В добрый путь.

– Здравствуйте, люди добрые, – в избу зашел, приветливо улыбаясь, невысокий мужчина.

Шапка, тулуп, усы и борода его покрылись инеем. Он стянул с головы колпак, под ним не оказалось волос. Жених Софьи был совсем немолод, вдвое старше невесты. Полный, улыбчивый, с хитрым прищуром темных глаз и сединой в бороде, он Аксинье понравился. Напомнил отца.

– Проходите, – склонила она голову. Мужчина заинтересованно осмотрел Аксинью.

– А ты…

– Аксинья Ветер, золовка Софьи.

– Раз знакомству, лебедушка. Порфиша Малой, – поклонился мужчина.

– Готова я, все вещи увязала, – лебезила невеста перед Порфишей.

– Посидим, Софьюшка, на дорожку? – Голос его будто обволакивал.

– Посидим.

Аксинья села на край лавки, оперлась боком о стол, Софья с Васькой на руках и жених ее пристроились на лавке у входа. Матвейка разглядывал гостя, застыв от него в двух шагах.

– Твой? – кивнул Порфиша на мальчишку и подмигнул ему. Матвейка спрятался за печь.

– Нет, моя дочка в люльке хнычет, – ответила Аксинья.

– А чей тогда?

Аксинья хотела сказать правду, но поймала умоляющий взгляд невестки.

– Приблудился к нам парнишка, вот и взяли.

– Милосердные христиане. Вам воздастся, – улыбнулся Порфирий. И неясно было, одобрял он деяние или смеялся над Аксиньей.

– Пора нам в дорогу, – первой поднялась Софья. Ее тяготила эта изба. Эта семья.

– Пора. Еще в церковь успеть надо. Родичей на венчание позвать не хочешь? Всем места хватит, сани у меня просторные.

– Да без надобности… Назад потом добираться им…

– Спасибо вам за приглашение. Софье достаточно нашего благословения и его. – Аксинья протянула невестке горшочек с ее частью монет.

Порфиша кивнул и подхватил тюки с добром. Софья укутывала сына в теплый плат. Она спешила, и потому ручки каждый раз оставались на воле. Стоило ей перенести Васятку через порог, как поднял он плач.

– Ауыыы, – заливался он, и крупные слезы стекали по курносому лицу. – Оау.

– Да успокой ты сына. – Порфиша повысил голос. Мягкая обволакивающая ласка вмиг исчезла.

Софья вздрогнула и затетешкала над сыном, стараясь унять его горе.

– Не хочет из родной избы уезжать, – грустно улыбнулась Аксинья, отодвинув угол платка, стерла слезы с Васькиного лица. – Не реви, мужику не пристало сырость разводить.

Матвейка протянул ей ловко смастеренную из березовой коры игрушку, внутри нее громыхали камушки… Аксинья потрясла погремушкой над Васяткой, и слезы быстро сменились улыбкой.

– Держи. Подарок сыну твоему и напоминание о нас.

– До свидания всем, – сухо попрощалась Софья.

– Добра вам и здоровья. – К Порфише вернулась благостность.

Едва выйдя на порог, Софья выкинула погремушку на снег.

– Дитю игрушка по нраву пришлась, – не одобрил жених.

– Не нужны нам подарки оборванцев всяких, – пробурчала его невеста.

– Садись в сани, – вздохнул Порфиша.

Жаль, время не воротишь назад. По всему видно, злой нрав у невесты. Родители ее рассказывали о том, как добра, милосердна, хозяйственна. Молодая жена и с пятном на лице хороша. Какую кобылу выбрал, на той и ездить.

– Иди ко мне, Матвейка. – Аксинья прижала к себе мальчишку.

Черная заноза кусала палец, вонзившись в плоть. Горе терзало сердце, проникнув куда глубже. Семья становилась все меньше, таяла, как снежный сугроб в весенний день. Нескоро теперь увидят они Ваську, Софья выстроит новую жизнь с новым мужем, и родичам в жизни той не место.

Тоска по веселому проказнику Ваське подступала к сердцу Аксиньи. А впереди нет просвета и продыха, впереди – новое горе.

4. Смерть

Вместе с Великим постом в Еловую пришла оттепель. Задорные сосульки свешивались с конька крыши, растапливали снег, веселили душу.

– Еще чуток подождать – и весна, – щурилась на яркое солнце Аксинья.

Матвейка серьезно кивал и еще резвее долбил лед, покрывший двор серо-грязным накатом.

– Ты рукавицы зачем снял? Озябнут пальцы.

Парнишка вздохнул и подхватил с перил крыльца огромные рукавицы из собачьей шкуры. Из-под шапки вились отросшие кудри, щеки округлились, исчезла болезненная худоба. «Как похож на брата», – умилилась Аксинья. И сейчас, месяцы спустя после чудесного появления Грязного на пороге избы, не могла она поверить в Божий дар.

– Отцовские рукавицы греют пуще всяких других.

– Расскажи.

– Об отце твоем?

– Да. Хочу знать о нем.

– Ох. – Она отставила метлу с березовыми пальцами-ветками на конце.

В воспоминания погружаться страшно. На душе и сладко, словно от меда, и горько – горче острого перца с далеких островов.

– Черноволосый, чернобровый, стройный – хорош собой, как молодец из сказки. Добрый, незлобивый… Сколько я его, мелкая, ни дразнила, слова худого мне не сказал. Родителей и меня холил, оберегал. Самый лучший брат, какой может быть на белом свете.

– А мать?..

– Ты хочешь спросить, как с матерью твоей у него получилось… Сложно это, Матвейка. Так сразу и не объяснишь.

– Скажи как есть.

– Помогал он матери твоей, отец на промысле был постоянно. И полюбился Марии Феденька наш… Есть вина на них, но жалко их было так, что сердце рвалось… Мне тогда годков четырнадцать было, немногим старше тебя… помню, будто вчера было, как Мария к нам пришла рожать… Все переломала любовь их.

– Блуд у них был?

– Ты так не говори про родителей. Нельзя.

– А поп блудом зовет.

– Его это дело, на грехи людям указывать да наказание налагать. Не было бы тебя на свете, если бы не грех… А так – вон какой молодец ладный вырос!

Матвейка заулыбался. Аксинья давно заприметила за ним черту: от похвалы любой расцветал он, работал без устали, без продыху, с огоньком. А от окрика, грубого слова впадал в оторопь, цепенел, прежде проворные руки становились медлительными, онемевшими. Потому тетка не ругала никогда парнишку, все ласково с ним говорила, слов хороших не жалела.

– Правду бы сказала мать – мне лучше было.

– Боялась она. Правда может обухом ударить так, что голова зазвенит. – Аксинья вспомнила правду, что Ульянка открыла ей. – Ты не вини ее, мать свою.

– Я и не виню. – Матвейка шмыгнул. Серьезный, молчаливый, работящий, словно маленький мужичок. Ранимый, наивный, любопытный. Совсем ребенок. И за него отвечать ей, Оксюше. – Ой!

Вскрик Матвейки переполошил погрузившуюся в думы Аксинью. Он возмущенно стряхивал с плеча снежные комья. Из-за забора выглядывала пакостная рожица соседского Тошки.

– Доброго дня вам.

– Доброго дня тебе, Тошенька. В гости к нам заходи.

– А я его вон боюсь. – Тошка махнул рукой на Матвейку.

– Ты все зубоскалишь. Матвейку нашего не обижай.

– Не буду! – крикнул Тошка и убежал восвояси.

Ровесники и соседи, Матвейка и Тошка, сын Георгия Зайца, могли бы сблизиться, играть вместе. Аксинья надеялась на рождение дружбы, но пока племянник за пределы двора выходил лишь по хозяйственным надобностям, с парнями деревенскими знакомиться не желал, и все неуклюжие попытки Тошки расшевелить молчаливого соседа натыкались на холодность. Вот и сейчас вместо того, чтобы запустить в Тошку снежком, Матвейка молча продолжил работу.

Оставив мальчишку хозяйничать во дворе и хлеву, Аксинья вернулась в избу. С улицы почуяла тяжелый дух в избе. Уже второй месяц мать лежала, не поднимаясь с лежанки. Сил у Аксиньи хватает лишь раз в седмицу обмыть больную да поменять одежду, перетряхнуть солому и пух на постели. С уходом Софьи все заботы о небольшой семье обрушились на Аксинью. Она и по дому хозяйствует, и мать лечит, и выгадывает, сколько ржи, ячменя, репы да моркови можно взять из закромов, а сколько оставить. И с каждым днем все страшнее ей запускать руку в лари с запасами, все ближе дно.

Главная радость в ее невеселой жизни – дочь. Синеглазая непоседа выросла, возмущенно кричала, отказываясь сидеть в люльке, жаждала изучать загадочный мир. Аксинья с Матвеем соорудили для нее в женском углу избы гнездышко из старых одеял, тряпок, беличьей шубы Анны. Там Нюта ползала, лепетала что-то на своем загадочном языке, тискала привычного к жестокой нежности младенцев Уголька.

Аксинья вытащила дочь из гнездышка, устало села на лавку. Выпростав грудь из-под одежды, она прижала к ней Нюту.

– Сусанна, – шептала, сама не зная зачем.

Минуты складывались в бесконечное время, как за ложкой тянется разнотравный мед. Намотаешь его на деревянную палочку – и вытягиваешь длинные, желто-приторные нити. Аксинья задремала, ушла в мир грез и невнятных мыслей.

– Тетя! – Она вскочила, привычным движением придержав недовольно мяукнувшую дочь.

– Матвейка. Ты что раскричался?

– Тттам, там, – показывал он рукой на печь.

Анна свесила руку с лежанки в последней попытке дотянуться до дочери и внучки. Так и ушла в вечность, застыв с протянутой рукой.

– Матушка. – Не было пока боли, не было слез, только обрушилось обухом по голове осознание потери. Аксинья уже знала: все придет потом, и тянущая боль где-то близ сердца, и ночной вой, и град слез, и крики о несправедливости божьего промысла.

– Ты беги к соседям. Зайцу… Георгию скажи, что Анна ушла… Надо отца Сергия привезти…

– Я быстро, тетя… Я мигом.

Георгий Заяц не подвел, он пришел сразу, да не один, приведя с собой раздобревшую Марфу.

– Ах ты бедняженька, лапушка, – напевно запричитала та, вызвав с трудом одолимое желание прижаться к высокой груди, выплакать все ручьи печали.

– Спасибо тебе, Марфуша. Матвейка, иди к Параскеве.

– Он здесь нужен. Тошку отправим. Сейчас позову.

Полуодетая, выскочила Марфа на улицу и зычно закричала на всю округу:

– Тошка! Сынок!

Тот будто ждал зова, сразу выскочил откуда-то из-за забора, повел плечом:

– Не сынок я тебе. Что надо?

– Матушка у Аксиньи померла… Ты за Прасковьей, из новоприбывших, сходи, голубок.

– Схожу. Я не голубь вовсе.

После захода солнца Георгий привез александровского батюшку. Отец Сергий бормотал положенные молитвы над покойницей, лежащей на лавке посреди избы. Облаченная в белые одежды, Анна поражала спокойным выражением лица, ни тени боли или скорби в складках у рта, разглажен лоб, чисты уже закрытые глаза. Не успела она попрощаться с дочкой и внуками, быстро отошла в мир иной без покаяния и канона, но где-то в глубине души своей нашла умиротворение и бесстрашие перед последним жизненным испытанием.

Всю ночь отец Сергий сидел у изголовья Анны, окропляя ее святой водой, повторяя песни канона. Иногда прерывал он свое бдение, чтобы смочить водой изнуренное молитвами горло. Рядом склонила голову Аксинья, шептала слова прощания, гладила незаметно бело-синюю руку, прикрытую белым холстом. Матвейка с покрасневшими глазами сидел рядом с Аксиньей, порой закрывал глаза, бормотал какие-то молитвы – а знал ли он их слова? – отказывался уходить далеко от тетки или ложиться спать. Считал он своим долгом поддерживать в горе ту, что дала ему приют, и оплакивать ту, что быстро покинула этот мир, не успев поделиться с ним обжигающим пламенем своей любви.

* * *

Полная изба людей. Кто-то сострадает, гладит жалеючи. А кто-то, как толстомордая Зоя или исхудавшая Дарья, ухмыляется, радуются чужому горю. Не принято на Руси оставлять человека одного с горем. Соседи и обмыть покойника помогут, и на стол яства принесут, и в надобностях помогут. А ты взамен должен развлечь, показать глубину горя своего, оплакать потерю, потешить благодарностями и просьбами… Кто думает об этом в тяжелый час… А Аксинья думала. И хотелось ей разогнать разношерстную толпу, что третий день толклась в доме, пила, ела, поминала (малыми чарками – пост на дворе), разговаривала, плакала, тихонько смеялась, разглядывала ее… Остаться одной в своем бездонном, неисчерпаемом беспредельном горе, застыть ледяным истуканом до весны. Если бы не дети, Аксинья так и сделала бы, избавилась от зевак и сострадающих, забилась в кокон из перины и одеял, провалилась в забытье. Лишь Нюта с Матвеем вытягивали ее из ледяного морока, требовали внимания, тормошили, возвращали в мир живых.

Последний путь. Последнее прощание. Грубо вытесанный гроб, обложенный хвойными лапами, медленно выплывает из дома. Белое и мертвенное в окружении зеленого и вечно живого. Заяц, Семен, Яков и Игнат без надрыва несут усохшее в болезни тело. Оно еще здесь, в родном дворе. А дух уже где-то там, в небесах, парит, Аксинья уверена, приближается к райским кущам.

Двое саней, процессия из двух десятков человек проводила Анну, жену Василия Воронова, в соседнюю деревню. При неказистом храме вырыт ледник, где до лета ожидают своего погружения в матушку-землю десятки покойных из окрестных деревень. В марте-апреле, когда снег и лед стекут буйными ручьями в Усолку и Каму, обряды погребения следовать будут один за другим. Суровая правда суровых краев.

Серое небо сдавливало голову. Снежинки изредка падали на бренную землю, грезили о последнем снегопаде, но он все не начинался, и напряжение природы передавалось человеку. Аксинья шла следом за санями, не отрывая взгляд от матери. Чем ближе Александровка, тем больше пригибала ее к земле черная мысль: все, не будет больше ласкового взгляда и улыбки, нежного «доченька» или «Оксюша», безбрежного прощения и принятия дочери-греховодницы такой, какая она есть, без всяких обвинений и укоров. Казалось, что так будет всегда – рядом мать с поддержкой и помощью. Будто не знала, что смерть всегда приходит и забирает любимых. Брата. Отца…

Видна уже александровская церковь. Занесена посеревшим снегом, будто стала еще меньше и неказистей, вросла в землю, один крест возвышается над округой, напоминая о славе Божией. Отец Сергий довольно крякнул и прибавил шаг, завидев родной храм. «Умаялся. Бедный», – с неожиданным состраданием подумала Аксинья. Год назад ненавидела она пастыря, что терзал ее покаянием. Красный пьянчуга никуда не исчез, и привычка беспрестанно облизывать губы осталась. А откуда-то в душе взялась благодарность. Аксинья сама удивилась себе. И неожиданно закричала:

– Матушка моя! Зачем же ты меня оставляешь? Мату-у-у-ушка!

Она вцеплялась пальцами в занозистые бочины саней, прижималась губами к савану. Залитые едкой влагой глаза уже не различали путь, пару раз Аксинья, поскользнувшись, упала бы в щедро рассыпанные по дороге лошадиные кучи, но твердая рука вела ее. Чей-то низкий голос шептал:

– Успокойся ты, Аксинья, успокойся. Что нашло на тебя? Ты сильная, выдержишь. Не то еще выдерживала.

– Давай глаза вытру, горе ты мое, – уже женский голос, ласковый, будто материнский. «Параскева», – поняла Аксинья, избавленная усилиями подруги от слезной пелены. Шмыгнула носом, будто малое дитя, вцепилась в подругу.

Злющие ободранные собаки встретили их диким лаем. Одна вцепилась в подол летника Аксиньи, стала трепать беличью оторочку.

– Брысь, псина! – прикрикнул мужик, шедший по правую руку от нее, для верности пнул собаку по облезлому заду.

Семен… Он ее держал, он успокаивал, не признала она верного друга детства, ввергнутая в темноту скорби.

– Спасибо.

– Что бормочешь, Оксюшка?

– Спасибо тебе, Семен. Тебе, Параскева. Всем. – Голос ее окреп.

– Ну слава Богу, – забормотали еловчане. И сейчас не было среди них ни одного, кто злорадствовал бы над искренним горем дочери гончара, за год растерявшей всю свою любящую семью.

* * *

– Поговорить надо. – Георгий Федотов по прозвищу Заяц, одетый в одну рубаху и порты, появился на Аксиньином пороге спустя две недели после похорон.

– Ты в дом проходи. На улице не май, замерзнешь.

Зима не желала пускать юную весну на порог, жалила метелями и ядреным морозом. Старый пес Вороновых прошлой ночью издох, не выдержав затянувшейся зимы.

Аксинья поставила перед гостем миску с мазуней из редьки, редкое лакомство на постном столе. Мужчина отодвинул миску подальше:

– Воды дай.

Аксинья зачерпнула с кадушки колодезной воды, и Заяц долго, жадно ее пил, облив перед домашней рубахи.

– Ты малого отправь на улицу, – кивнул головой на пристроившегося под столом Матвейку.

– У тебя работы нет? Что сидишь прохлаждаешься? – Под строгим тоном она спрятала улыбку.

– Ровесник, поди, моему Тошке?

– Да постарше он. Просто невысокий, худой.

– Вырастет еще… Он Федькин? Племяш, значит, твой?

– Он самый, сын Марии. Ты ведь не о Матвее пришел говорить?

– Нет, не о нем.

Георгию сложно было начать разговор, его уродливая губа дергалась, выдавая волнение.

– Не знаю я. Да пойду лучше, пустое все…

– Сядь, раз пришел, говори. Я помогу чем смогу. Ты мне с похоронами услугу оказал, я тебе сейчас добром отплачу.

Георгий выдохнул. Присмотревшись к нему, Аксинья заметила, что он осунулся, блекло-зеленые глаза обведены темными кругами, как у человека, давно не спавшего.

– Говори ты уже!

– Не могу я больше. Не могу… Гложет меня память…

Речь Георгия, исковерканная по божьей милости, была бурной мешаниной. Сейчас, когда чувства захлестнули его, Аксинья с трудом понимала горестные слова.

– Мочи нет. Рвется наружу, рассказать надо… Ульяна всему виной.

– Уж полтора года, как Ульяна умерла… Пора отпустить ее.

– Она меня, ведьма рыжая, не отпускает. Веришь, нет – каждую ночь снится.

– Нет ее на этой земле, Георгий. Ты понять должен. Новая семья у тебя, Марфа ребенка ждет.

– Рассказала она тебе… Знаю я, этим местом знаю, что померла давно Ульянка, – Заяц постучал по русой, коротко стриженной голове. – А тут, – стукнул в грудь, – совсем другое…

– Ты спишь худо?

– То ли сплю, то ли нет… Марфа на сундуке теперь… Со мной спать боится. Будто изувер я какой… Говорит…

– Что говорит?

– Душил я ее.

– Во сне?

– Да. Не она мне виделась, Ульянка окаянная. Думал, сейчас придушу ее – и освобожусь. Постоянно со мной грех этот…

Аксинья вздохнула. Не обладает она чарами, чтобы в такой беде помочь.

– А как узнала Ульянка, что Марфа тяжелая, покоя мне нет. Говорит, что мальчик родится. Каждую ночь просит ребенка в честь нее назвать Ульяном… Дурацкое имя. Мол, смотреть за ним буду. А сама улыбается так… знаешь, как она могла, злорадно так… злобно… Боюсь я, как бы чего с Марфой, с ребенком нашим не сделала.

– Георгий, нет ее. Умерла. Давно в земле лежит. И прах истлел.

– Нет, есть. Мстит она мне. И месть та не пускает Ульянку.

– За что мстить-то?

– Убил я ее, Аксинья. – Георгий поднял на нее глаза, и по серьезному взгляду его Аксинья поняла, что он сказал правду.

– Как убил-то?.. Не верю…

– Лестница ветхая в подполье нашем… Я ступеньку последнюю приколотить должен был… А я не приколотил, так оставил. О чем думал, сам не знаю. Одно помню хорошо: хотел наказать ее, гадюку. За любовь к Григорию. За бесстыд- ство ее.

Потрескивал огонь в печи, Нюта яростно трясла погремушкой, прислушиваясь к грохоту перекатывающихся горошин. Аксинья не знала, что ответить горестно поникшему мужчине. Как утешать его, чем оправдывать?

– Не пошел я тогда в подпол, в тот день. Тошку из дому услал. Ульяну отправил. Чтоб она… Потом испугался, кричу: не ходи… а она поет и спускается по лестнице. Крикнула. И все. Я-то пошел в подпол… Гляжу… Она на полу. Живая еще, лежит, волосы рыжие ее… Глаза такие жалючие… Наверх поднялся. Не знаю, сколько сидел. Потом людей позвал.

– Ничем ей нельзя помочь было, Гоша.

– А ты откуда знаешь? Может, выходили бы ее… А как бы я с ней жил, ненавидя ее? Проклятая потаскуха. – Георгий закрыл лицо ладонями.

– А ты знаешь, я бы на твоем месте…

– Что?

– Так же сделала.

– Значит, мы с тобой грешники. Убивцы.

– Я грешница еще та, – невесело усмехнулась Аксинья. – Сам знаешь.

– Я воды принес, – в дверь просунулся грязный нос Матвейки.

– Неси.

Мальчишка ударом ноги открыл дверь, две полные кадушки расплескивали воду. Матвейка поставил кадушки у порога, громко выдохнув. Заяц внимательно следил за мальчишкой, который подхватил ведра и затащил их в клеть.

– Пойду я, Аксинья.

– Ты погоди. Вот, пустырник, валериана, душица. Спать будешь лучше. А по поводу остального… Читай молитвы, нет иного спасения. И не мне тебе об этом говорить…

– Благодарствую. Аксинья, ты у Гречанки мудрости училась… Много ведь знаешь…

– Не ведаю, о чем ты. До встречи. – Аксинья выпроводила Зайца, резко захлопнула дверь. Совсем не о том вспомнил он, напугав ее до глубины души.

Вечером она не выдержала. Вытащила «Вертоград», нашла нужную страницу в самом конце старой книги и прочитала вслух:

– А ежели посля отхода в мир иной дух женщины является мужу, детям али знакомым, надобно на могиле ее прочесть следующие строки…

Нельзя будить старые слова. Ничем хорошим не закончится.

5. Голод

Солнце вырвалось из студеного плена, и на пермскую землю обрушилась весна. Снег чернел и превращался в рыхлые кучи, быстро исчезавшие под яркими лучами светила. Начали свои задорные переклички воробьи, собаки обрывали веревки и цепи, устраивали беспорядочные свадьбы на стыд девкам и потеху парням.

– Здравствуй, Аксинья. – Давно ждала она в гости Якова Петухова, и ясным апрельским днем он пожаловал.

– Здравствуй. Проходи, – склонила голову молодая женщина.

– Как живешь, Аксинья?

– Да не жалуюсь. – Солнечный свет наполнил душу благостью, прогнал в темные закоулки все заботы.

– А я жалуюсь.

– На меня? – Когда-то давно Василий Ворон дружил с Яковом, Аксинья помнила их посиделки за рябиновой настойкой.

Староста скривил губы, это движение означало улыбку. Много морщин за зиму появилось на крупном, будто вырубленном из камня лице. Теплая зимняя шапка, толстый тулуп. Не признал приход весны Яков, закутался в зимние одежды.

– На тебя, на тебя…

Яков оглядел двор цепким взглядом.

– Гляди, крыша у тебя не чищена, в дом вешняя вода польется. Изба без хозяина как дитя без матери, голодное да неухоженное.

– Твоя правда.

– Сама ты жизнь попортила…

Аксинья молча кивнула. Ни оправдываться, ни спорить с Яковом она не собиралась.

– Мужик где твой новоявленный?

– Мужик? А, ты про Матвея… В хлеву он. Позвать?

– Позови.

– Матвей! – Измазанный парнишка в ту же минуту явился на окрик.

Не зря мать прозвала его Грязным, Матвейка умудрялся измазаться при всякой возможности. После работы в хлеву Аксинье приходилось следить за отмывкой рук, ног и лица, тереть вехоткой чумазую мордочку, стирать извозюканную одежку.

– Здравствуй, Матвей.

Мальчик настороженно разглядывал высокого, плотного мужчину, склонившегося над ним. Глаза в проталинах морщин, крупный нос, русая борода лопатой прикрыла грудь.

– Здравствуйте.

– Ты откуда такой взялся?

Аксинья открыла было рот, но Яков махнул рукой. Она осеклась.

– Я с… издалека.

– Родители твои кто?

– Матвей да Мария.

– В деревне нашей жили?

– Ага. – Матвейка зашел в лужу и утаптывал ее края, ноги заляпались жидкой грязью до колен. Аксинья вздохнула: опять стирки целый ворох, нет управы на этого мальчишку.

– А сейчас где родители?

– Померли.

– Оба?

Он кивнул.

– Не врешь?

Матвей мотнул головой. Вранье – грех, и Яков смотрит в самую душу, но лучше солгать, чем к отцу… Матвею окаянному вернуться.

– Значит, надо тебя приписать к нашей деревне. Мал еще, но скоро мужиком, значит, податной единицей будешь.

Матвейка кивнул, исподлобья зыркнул на старосту. Яков молчал, разглядывая мальчишку.

– Тетя, пусти, – не вытерпел Матвейка. – Тошка зовет на реку – ледостав кликать.

– Рано еще, недели через две, не раньше.

– Отпустиии…

– Иди, долго не бегай. Ты мне нужен будешь.

Матвейка просиял и как был, голоуший, побежал к Федотовым.

– Шапку надень, торопыга. – Аксинья догнала парнишку, нахлобучила на лоб выцветший колпак.

Яков не уходил, стоял, осматривался, пощипывая бороду.

– Тетка, значит?

– Тетка. А как ему звать меня. Не мамкой же.

– Ну-ну, – неясно ответил Яков Петух и ушел, кивнув на прощание.

Так Матвейка, сын Феди Ворона, стал законным жителем деревеньки Еловая.

Аксинья теперь не узнавала племянника. Совсем недавно слыл он угрюмкой, слова лишнего не скажет, всех сторонился, держался подальше от детей. А сейчас подружился с Тошкой, всякую свободную минуту они бегали по деревне, дурачились. Георгий брал в лес обоих сорванцов, учил мужицким хитростям: как петлю на зверя насторожить, как лук простенький смастерить…

Любовь чудеса творит с детьми. Мальчонка не вспоминал уже про Матвея, причинившего ему столько горестей. Принял, усвоил для себя одну вещь – Федор Воронов и Мария дали жизнь ему. И будто вычеркнул из памяти своей черное прошлое.

* * *

– Я есть хочу. – Матвей дочиста вылизал миску с жидкой похлебкой.

– Терпи, голубчик. Выпей травяного настоя. Он сил придаст.

– Он горький. В горле застревает… Мерзко.

– Ишь какой балованный выискался!

Аксинья боялась этих слов, боялась пустых мисок, боялась голода. На исходе Великого поста семья доскребала остатки из сусеков. Как жить дальше, молодая хозяйка не ведала. Оставшись без мужских рук, Анна, Аксинья и Софья в прошлом году засеяли рожью и ячменем малый участок, собрали небольшой урожай, попорченный ливнями и ранними заморозками. На огороде выросли капуста, репа, лук с чесноком, горох. В палисаднике за домом уродились черная, красная смородина и рябина. Но этого оказалось недостаточно для того, чтобы прокормить бабу, мальчика да младенца.

– Матвейка, ты взрослый. И успел немало перенести. Пойми, что скудная еда – не моя прихоть, а необходимость. Иначе не доживем до лета.

Мальчик внимательно посмотрел на Аксинью и кивнул кудрявой головой.

– Благодарим Тебя, Христе Боже наш, – начала Аксинья.

– Ты насытил нас земных Твоих благ, – подхватил мальчик с кислым видом.

Аксинья наскоро вымыла миски, стряхнула со стола несуществующие крошки – все подобраны племянником. И Сусанна с каждым днем все ненасытнее. Маленький рот жадно впивается в материну грудь, а молоко жидкое, прозрачно-белое от худоедения. Отец Сергий разрешал кормящим бабам есть скоромную пищу. А толку-то, если солонина и требуха давно съедены?

В хлеву недовольно мычала молодая телка Веснушка, вздымая худые бока. Старая корова заболела прошлой осенью, ее прирезал Гошка Заяц. Молодую телку берегли как дитя, кормили сладким сеном, делились запасами овощей, молили святого Афиногена, покровителя скота, о заступничестве. Веснушка, Веся, как прозвал ее Матвей, косила тоскливые влажные глаза на хозяев и заунывно мычала.

– Потерпи, солнышко, – гладила ее Аксинья щеткой, счищала комья старой рыжей шерсти. – Чуть потеплее станет, травка вырастет, и заживем!

– Веська, – приговаривал с другой стороны Матвей, оглаживая животину. – Мы дождались весны.

Телка, казалось, понимала, о чем говорят хозяева, тыкалась в грудь мальчишке умной мордой, вылизывала его грязную рожицу шершавым языком.

– Ииихиих. – Аксинья не сразу поняла, что странный звук – это смех Матвея.

Накануне Пасхи выпал снег. Невинная завеса скрыла грязную мешанину дорог, лужи, слякоть. Старики дивились возвращению зимы, искали в том предзнаменования.

– Недоволен Бог, много грешим. Потому саван набросил на землю. Ждите наказания. – Маланья многозначительно вскидывала перст, но кроме малолетнего ее внука Илюхи никто всерьез ворчунью не принимал.

За последний год она, ровесница Анны, резко сдала. Спину сгорбила старческая хвороба, упругая прежде плоть провисла горами складок, глаза потеряли свой блеск, но интереса к жизни еловчан Маланья не утратила.

– Аксинья, шалава, грешит много. Отсюда неурожаи, болести. Выгнать паскудницу! – с таким воззванием вышла Маланья на улицу.

– Матушка, вернись в избу. – Катерина уговаривала старуху, обнимала за плечи. Терпение молодой женщины – будто бездонный колодец: никогда она не повышала голоса, не выказывала раздражения.

– И ты паскудница!

– Зачем меня называть худыми словами? Я верная жена и добрая мать.

– Кисельная дура ты, вот кто! – Маланья никогда не церемонилась с близкими.

Аксинья с Матвейкой сражались с дровами и, перемигиваясь, слушали соседский разговор. Спор старухи с невесткой продолжался не первый час.

– Мать, сколько раз тебе говорил, не собирай шелуху всякую. Живи ты спокойно.

– И ты за нее. – Из Маланьи вышел весь пар. Больше голоса ее соседи не слышали. Аксинья не раз благодарила отца за высокий крепкий заплот, которым он обнес свой двор. Он пошел против обычая, объявлявшего добротные заборы проявлением гордыни хозяев. Высокий забор – большие секреты, болтали в деревне.

– Ты бы поменьше о ней… да и с ней говорил. – Тихий голос Кати еле слышен.

Аксинья поняла: о ней разговор у соседей идет. Покорная Катерина осмелилась мужу недовольство свое высказать.

– А тебе что? С матерью моей заодно?

– Нет… Люди смеются.

– А у людей одна в жизни радость – посудачить. Слово супротив мне скажете – дождетесь. – Семен вколачивал слова, будто сваи в глину.

– Родительский выбор – мои слезы. – Голос Катерины окреп.

Аксинья затаила дыхание. Чуяла, что жизнь Семена с женой не сложилась, нет меж ними приязни супружеской, но здесь открытые жалобы. Будет Семен виниться перед Катериной, утешать женку?

– Не люблю я бабские нюни! Не раз говорено…

Ответа не последовало. Тихий всхлип, или это ветер прошумел, задержавшись в голых еще ветвях рябин, что обнимали забор с обеих сторон?

– Тятя, смастери избушку птичью. – Илюха вклинился в разговор, отвлек отца.

– Доброе дело, скоро скворцы прилетят.

– Таскай в дровяник, – кивнула Аксинья Матвею на гору полешек, что возвышалась во дворе. Оба освоили обращение с небольшим топориком. Но сил хватало лишь на одну чурку.

Аксинья ушла в избу, с трудом вытаскивая старые сапоги из того месива, в которое превратился двор. Снег истаял к обеду, умножив лужи и людскую радость. Аксинья услышала больше, чем предназначено для чужих ушей. И не могла оторваться от разговора, не могла не слушать спор. Если нет своей жизни, хочется приникнуть к чужому источнику. Если у Аксиньи нет своей любви, своих семейных радостей и печалей, что щекочут сердце, тянет подслушать, подсмотреть… Паскудное желание.

Дочка радостным гуканьем встретила мать у порога. Теплая рубашка с вышивкой по подолу, шапочка с тесемками, чтобы не потерялась, умильное выражение мордочки… Аксинья подхватила непоседу на руки.

– Зачем по холодному полу лазишь? Играй в своем гнездышке.

– Бу, – скорчила недовольную мину Сусанна. Без Уголька она отказывалась сидеть среди одеял и старых шкур, выползала на холодный дощатый пол. Кот вспомнил молодость и вторую неделю не показывался в родной избе.

– Сейчас мы поедим, кашки наведем. А потом на улицу пойдем. Да?

– Га, – кивала Нюта. Огромные глаза преданно смотрели на мать, лучась доверием. Невозможно от знающего человека скрыть происхождение девочки. Проклятые строгановские глаза – наглядное подтверждение отцовства и вечное напоминание Аксинье о том, кто так легко вторгся в ее жизнь и быстро исчез. Но оставил после себя лучший дар, на который могла рассчитывать Аксинья, – дочь. И потому она ему все простила. Вот только прощение ему, ни разу не появившемуся в Еловой, без надобности.

Сытая, укутанная в одеяло Нюта была водворена на лавку возле крыльца.

– Ты за ней, Матвей, присматривай, – попросила Аксинья мальчика. – Я к курам, в сарай. – Через плечо перекинута корзина, в руках две лохани, с водой и варевом.

В загоне для птицы, пристроенном к дому, по ноздрям бил ядреный запах. Куры легче, чем Веснушка, пережили зиму. Довольствуясь крохами с хозяйского стола и мутным варевом, они берегли силы, грелись, плотно прижавшись друг к другу на насесте. Самому ослабевшему петушку Аксинья перерезала горло на исходе зимы. С синюшной птицы похлебка удалась на славу. Матвейка ел да похваливал, норовистая Нюта съела две миски, Аксинья насытилась, лишь вдыхая аромат варева – Великий пост строг. Кормящие матери от поста освобождены, но грешнице надо отмаливать блуд…

Пять курочек и петух, грозно, квохча, вышагивали по крытому соломой полу. В углу хозяйка нашла два яйца, бережно уложила их в корзину. А под насестом обнаружила окоченевшую тушку курочки.

Мясо издохшей скотины по обычаю есть нельзя, раньше его отдавали собакам или скоту. Но нынче все запреты народ позабыл. Ермолай поел на дворе всю скотину, включая сдохшего от бескормицы теленка и околевшего пса. Шептались, что престарелая Фекла разрешилась мертвым младенцем, которого запекли в печке. Народ крестился, передавая жуткие подробности, но смаковал сплетни бесконечно. Аксинья, когда-то видевшая в Фекле, Фимкиной матери, старшую подругу, верить слухам отказывалась.

Солекамские кумушки рассказывали о других страстях: братьях, зарубивших сестру; придорожном кабаке, откуда не всякий путник уезжал; притонах, торговавших людьми будто мясом. Уже пятый год продолжались бесчинства на земле русской. Казалось, уже целую жизнь.

«Надо привыкать», – вздохнула Аксинья и подняла окоченевшую тушку. Скоро Великий пост кончится, и мясо будет кстати для праздничного ужина. Вымоченное в травах, запеченное в печи, оно придется по вкусу голодной семье.

– Тетя! – Вопль Матвейки заставил Аксинью бросить корзинку с драгоценными яйцами и курочку.

Выбежав из сараюшки, она, не разбирая дороги, помчалась к избе. Обогнуть хлев, дом со всеми пристройками, подсобные постройки… Открывшаяся картина заставила материнское сердце ухнуть вниз и заколотиться со всей силы. Над той лавкой, где Аксинья оставила Нюту, распростерлись огромные пестрые крылья. Черные, серо-бурые, белые перья мелькали в воздухе. Матвей с топором в руках пытался добраться до хищной птицы, что напала на Нюту. Размах крыльев не меньше сажени[8], на полдвора.

– Ах ты гадость! – Аксинья подбежала к голодному хищнику и вцепилась в хвост. Пронзительный клекот ударил в уши. Сильный удар крыла отбросил мать в сторону, и птица взлетела. Мгновение – и она оказалась в небесной вышине, превратившись в темную безопасную точку.

– Аааауу, – зашлась в плаче Нюта.

– Иди сюда, заинька моя. – Аксинья прижала дочь к сердцу, наверное, лишь сейчас поняв, что могло случиться. – Все целое? Дай посмотрю. – Нютин рев становился все громче, но кроме царапины на щеке Аксинья не нашла никаких следов от когтей.

– Я… я иссс…пугггга… гаался.

– Матвей, ты храбрый. Так набросился на птицу… Я все видела. – И его надо утешить, погладить по голове.

– Что у вас? – Взлохмаченная голова Семена показалась над забором. – Я видел беркута, кружившего над деревней.

– Он Нюту мою утащить хотел.

– Бесовы проделки.

– Спасибо тебе, Господи, – перекрестилась Аксинья. – Улетело чудище.

– Оголодали звери. Ровно как и мы. Но ты зря испугалась: и самому крупному беркуту не утащить ребенка. А этот молодой.

– Ни о чем я, Семен, не думала. Только о том, что дочь мою может убить птица.

Ловко подтянувшись, сосед перепрыгнул через забор.

– Ах вы, бедолаги. – Он подошел к сжимавшей дочь Аксинье и протянул руку, погладил ее пальцы. Она отшатнулась.

– Смотри, перо, – он поднял огромное переливчатое перо, оставленное хищником. Разгневанная мать так вцепилась в хвост его, что выдрала часть роскошного оперения. – На, хлопец.

– Ух ты. – Матвей крутил в руках диковину, забыв о недавних переживаниях.

– Будет чем хвастаться. Перо – добрые две пяди[9], – потрепал сосед по плечу мальчишку, а тот вцепился в игрушку, ласково поглаживая пушистое белое основание с черно-коричневым навершием. Красив хищник да грозен.

– Нам в избу надо, отогревать пострадавших и успокаивать защитников. Спасибо, Семен, – улыбнулась вымученно Аксинья.

Не один беркут кружил над ее домом, вселяя тревогу, закрывая огромными крыльями свет.

6. Пахарь

– Иди, иди во двор, погрейся на солнышке, – Аксинья открыла хлев.

Веснушка вытягивала худую шею и пугливо мычала.

– Матвейка, помоги мне. – Мальчик снял со стены длинную хворостину, но телка уже пошла сама, смешно загребая ногами.

– Мууу. – Веснушка радостно крутилась по двору, чуть не подпрыгивая. Бархатистые уши, забавная морда, большой круп… Этим летом Веснушку нужно покрыть. Тогда станет она новой кормилицей.

– Доходна́я телка у вас. Наша корова справнее будет. – Тошка уже крутился в соседском дворе, поджидая приятеля.

– Наша вырастет и лучше вашей толстопузы станет. – Матвейка погладил Веснушку по бурнатому[10] носу.

– В мать ты, Тошка, пошел, остра на язык была. – Аксинья подергала за ухо сорванца. А внешностью удался в отца, те же темные кудри, черные злые глаза, красные ухмыляющиеся губы. Будто второй Григорий по соседству растет и колет Аксинью своим сходством.

– Мать… А я почти не помню ее. – Тошка силился не зареветь – не по возрасту уже, – скукожил грязную мордочку.

Чуть не спросила Аксинья: «А отца-то своего помнишь?» Нельзя такое мальцу говорить, баламутить голову его, а сдержать себя сложно. Не прошла злость на Ульянку, на мужа, что жизнь ее разбили, бурлит где-то…

– Сердцем помнишь, это важнее всего. – Успокоишь ли тем парня? – Матвейке воды натаскать с реки надобно. Тогда отпущу.

– Щас. – Матвейка подхватил лохани, заскрипел засовом, открывая ворота.

– Пошли, так уж и быть, помогу тебе, – проворчал Тошка.

Аксинья выдала ему две бадьи, и Тошка помчался за другом, чуть не сбив с ног двух еловских баб, степенно шедших по улице. Одна крупная, с мужским разворотом плеч и широким шагом, вторая – невысокая, пышная, с плавной походкой. Таких и издалека узнаешь. Зоя с Агафьей направились ко двору Семена за медом или воском. Зоя, заметив в открытых воротах Аксинью, отвернула лицо, вздернула оплывший подбородок к небу. Агафья нерешительно подняла уголки губ в полуулыбке, боялась по детской привычке своей властной подруги.

Давно прошли славные времена, когда дружили они все: и Ульянка, и Зоя с Агафьей, и Анфиса, и Аксинья. Ульяна давно в могиле, Зоя замужем за кузнецом Игнатом. Оставшаяся в девках Агафья неразлучна с Зоей, будто в прислугах у нее; своих детей нет, так чужих растит. Анфиса переселилась в Соль Камскую, выйдя удачно замуж, Аксинья – мужняя да без мужа, проклятая грешница, которую приличные односельчанки обходят стороной. Неисповедимы пути… Аксинья перекрестилась, вспомнила завет отца: «Не поминай Господа всуе».

– Отцу Сергию пожалуйся, он защитит, угомонит мужа. – Опять Аксинья услышала лишнее. Голос Зои как патока, сладкий, обволакивает человека, западает в душе.

– Нет ничего плохого. Только тягость на сердце. – Катеринин неуверенный голос.

– Ведьма она да баба гулящая. Я такую в соседках терпеть бы не стала. Или пусть сидит тише воды… Либо отправляется восвояси… В лесу вон живет…

– Зоя, перед Богом все равны.

– Ты, Агаша, ростом велика, да умом не вышла. В споры со мной не вступай.

Агафья умолкла.

– Грешница она… Да Ваньку моего выкормила…

– Так что ж теперь, мужа ей свово отдашь в благодарность? Смешная, ей-богу!

Ответ Катерины заглушил лай пса.

Не дадут Аксинье покоя в родной деревне. Давно она поняла, что деревенские грезили об одном: исчезла бы она куда-то, скрылась с глаз их. Но повода для радости им Аксинья давать не собиралась. Совершила грех – ответила за него. И долго еще каяться будет. Но испоганить жизнь свою, жизнь детей она кумушкам не позволит.

* * *

Еловчане всматривались в небо, прислушивались к себе. Какова весна будет? Холодная или теплая? С заморозками или знатными ночами? Главное не упустить посевной срок. Все соизмерить и просчитать. Яков первым вытащил соху, почистил упряжь и запряг кобылу.

Вслед за старостой потянулись остальные. Гошка Заяц спозаранку пашет свои десятины, Тошка на подмоге. Семен Петух, Зоин отец Петр Осока, Спиридон с сыновьями, молодой Никашка, даже Макар Овечий Хвост – все на поле. Тощий Демьян со старшим сыном выпросили за зиму у односельчан худые соху да борону и чинили их, разложив на солнце, торопились, чтобы поспеть вовремя.

Лишь три десятины, что оставил безмужней Аксинье скупой Яков (две десятины отдал Георгию, десятину забрал себе), подсыхают, покрываются коркой, скоро непригодны станут для распашки. Узкая полоса озимых взошла, радует нежной зеленью. А как же остальная земля?

Тщательно Аксинья выбрала одежду, укрыла непокорные волосы под темным платком, оставила за старшего Матвея.

– Прасковья, помоги, – после приветствий огорошила подругу.

– Чем же я помогу тебе?

– Брат твой Никашка… Пусть вспашет десятины мои да посеять поможет.

Параскева вздохнула, всплеснула полными руками.

– Мы сами голь перекатная, у Якова выпросили коня. На два денька всего, и сами не успеем.

Георгий Заяц успокоил:

– Немного обожди, со своим разберусь, все сделаю.

Да нет покоя, поздно будет, уйдет время, природой предназначенное для посева семени во влажную, готовую принять землю. Снедала тревога Аксинью, тревога, неподвластная терпению и смирению.

Игнат в кузне занят целыми деньками, да еще свой надел пахать надобно. Не пошла к нему на поклон Аксинья. Змея Зоя костьми ляжет, но запретит мужу помогать ведьме.

Один человек во всей Еловой готов Аксинье помочь. Да не пойдет к нему Аксинья. Зубы стиснет, да не пойдет.

Вся Еловая, все семнадцать изб, вытянулись вдоль Усолки на возвышении. Талая вода стекала в реку, предохраняя деревню от затопления. Прижались друг к другу дворы, меж домами по две сажени, не больше, дворовые постройки сомкнулись плечами. Во дворах клети, сараюшки, сенники, гумно, хлева… У кого ворота добрые, со вкопанными столбами, башенками, резным узором в навершии, у кого покосившиеся да невысокие. Возле дома кто-то посадил черемуху, рябину, смородину или березку. За двором растянулся огород, капустник с грядами, куда бабы с детишками скоро высадят репу, редьку, капусту, бобы да горох, морковь да свеклу, лук да чеснок. А за огородами широкой полосой пошли десятины пахотной земли, ограниченные лесом. Чем больше мужчин в семье, тем надел шире; чем напористей хозяин, тем лучше земля.

Когда Аксинья изнемогала в схватках, производя на свет Сусанну, пожар с юга подобрался к Еловой, пощадил деревню, но превратил лес в обугленные стволы. С каждым годом полоса возделываемой земли все шире, она вгрызается в лес, каждый хозяин стремится отвоевать землю, растащить черные пни, перекопать удобренный золой дерн.

Третий день посевная в Еловой. Третий день Аксинья места себе не находит. В памяти заветы отца: нельзя семью без ячменя да овса оставить. Скотина зиму не переживет. Бьется в голове дума, сна лишает.

Уже кончился полный работы день, в печи томится скудный ужин, а Аксинья, надев высокие материны сапоги, пошла на поле. Сине-вишневые сумерки сгущаются над Еловой, воздух чист и свеж. Вдалеке тенькают синицы, копошатся на вывернутой земле скворцы, сливаясь с черной землей.

Ни с чем не сравнить запах весны. Благоухание распаханной земли, что доносится до Аксиньи. Она наклонилась, погладила зеленые иголки озимых, прошептала:

– Только на вас, родимые, надежда.

– Бу! Испугалась? – Вымазанный сажей Семен загоготал, довольный тем, что поймал соседку, застал врасплох.

– Испугалась.

– Чего грустная такая?

– Смотри, – обвела рукой Аксинья. Справа темнел перепаханный надел Зайца, слева – земля Семена. А посередине обветренной, иссохшей полосой – владения Аксиньи.

– Да, этак ты, подруга, с голоду помрешь. И детишек угробишь. Почему ко мне не пошла на поклон?

– Сам знаешь.

– Перестань ты. Оксюшка, глянь на меня.

Давно уже никто не звал ее детским именем, давно не слышала она такой нежности в голосе.

– Семен…

– Слушай, егоза. Что было, быльем поросло. Ты соседка моя добрая, в детстве дружили мы. Что промеж нас потом было, забудь.

– А давеча…

– Много пива я выпил, озорство взыграло. Нет у меня к тебе ничего…

– Ты прости, слышала я, как мать твоя ругалась…

– Дура она, хотя нельзя так про мать… Нет ничего у меня к тебе. – Высокий Семен склонился к Аксинье.

Травянисто-зеленые глаза в обрамлении светлых ресниц смотрели на нее задумчиво. На щеках чернели полосы сажи, и Аксинья уже смочила палец, чтобы стереть их, да в последний момент одумалась.

– Устал ты, Семка. Иди домой. – Аксинья вспомнила, как целую жизнь назад любила считать веснушки на его облупленном что зимой, что летом носу. Раз, два, три. Четыре, пять… Потом Семен пытался ее поцеловать. Она с довольным визгом от него убегала. Счастливое время.

– Я помогу тебе. Ты не печалься, Оксюша.

Взяв под уздцы пасшегося в отдалении жеребца, Семен пошел домой быстрым, упругим шагом. Будто не провел целый день на поле. Раздался в плечах Семен, заматерел, ушла нескладность, хотя ноги-руки остались длинными. Что-то екнуло в сердце далеким сожалением. Все придумала себе Аксинья. Ушла в прошлое былая страсть нескладного Семки к смешливой румяной Оксюше. Постарели они, пережили многое. Теперь, когда мать и жена Семена поймут, что нет в Аксинье угрозы для их семьи, все наладится.

Еще ночные тени клубились по земле, а петух уже звонким голосом возвестил о приходе нового дня. Аксинья выпростала из-под одеяла холодные ноги, сунула их в овчинные опорки, подавила зевок. Тело болезненно отозвалось. Будто не спала, а корчаги всю ночь таскала.

Со стыдом вспомнила свой сон, нечистой силой насланный. В том сне считала она веснушки, да не на носу, а на самых срамных закоулках тела. И много чего еще непотребного делала под покровом ночи. Внезапно взошло солнце, и увидела она, что вокруг толпой стоят еловчане. Да все. И живые, и умершие. И смотрят укоризненно мать с отцом, и ухмыляется довольно Ульяна. Внезапно свело ноги судорогой, подкосились они, упала на мокрую землю. Посмотрела Аксинья – муж Григорий ударил хлыстом.

Крикнула. Проснулась. Долго пялилась в немую темноту, ощущая биение встревоженного сердца.

Ноги свело судорогой и в жизни. С трудом наступая на правую ногу, Аксинья похромала к печи. Открыла трубу, подожгла лучину. Сухие дрова быстро занялись, осветив желтыми всполохами избу. Охая, Аксинья подошла к поставцу. Нашла искомый пузырек, открутила, сморщилась, уловив смрад, намазала ногу.

Встала на колени перед иконами. Попросила Богородицу о милосердии и прощении грехов. С внутренним страхом посмотрела на Иисуса Христа. Он не столь жалостлив, как Матерь, не простит скверны и блуда. Видно, нутро у нее, Аксиньи, гнилое, раз чуть ли не каждую неделю видятся ей сны, навеянные страхом и похотью. Каждое утро и вечер молилась она, как сказал отец Сергий. Молилась истово. Но сны не уходили, уползали они в подполье мокрицами, чтобы в свете луны выползти наружу и будоражить Аксинью.

– Святой Николай Чудотворец, защитник и благодетель. Очисти мою душу от приставучей зависти… – Святой снисходительно смотрел на грешницу.

Даруй покой. Ради детей.

Аксинья поднялась с колен, озябших на холодном полу. Матвей похрапывал, словно медвежонок, на печи, рядом у стенки сопела носом Нюта. Пусть спят, детский сон сладок, как свежий хлеб.

В клети ждала хозяйку деревянная миска с закваской. Аксинья поставила ее у печи, чтоб согрелась, набралась живительного тепла. В избе сразу распространился тот духмяный аромат, что присущ закваске на сушеной ягоде и цветочном меду.

С вечера готово пойло для Веснушки и кур, сначала – лакомство и вода будущей кормилице, потом – птице. Ведра тяжелы, оттягивают тонкокостные руки, но труд во благо детей наполнял ее радостью. Телка уже проснулась, замычала приветственно, ткнулась хозяйке в руку влажным носом. У кур потасовка – петух воспитывал одну из жен. Лишь появилась Аксинья с заварухой, все споры прекратились. Куры, отталкивая друг друга, помчались к корыту с кормом. Пойла на всю ватагу мало, и заспешили, замахали крыльями, пристраиваясь в самое кормовое место.

Пока хозяйка возилась в хлеву, закваска подошла, часть ее пошла на каравай, часть – на пироги с зайчатиной. Всю зиму Аксинья давала целебные настои застуженному охотнику с Александровки, он отплатил связкой зайцев и куропаток, добрый человек.

Со вторыми петухами зазевал Матвейка. Не хотелось ему слазить с лежанки, но пора. Затопленная печь разгорелась, подпекая бока. Как взрослый, он, зевая, перекрестил рот.

– Давай Нюту. – Аксинья взяла на руки дочь, вдохнула ее младенчески-молочный запах. Зашлось материнское сердце. Положила дочку на свою постель: пусть досыпает самые лучшие рассветные часы.

– Матвей – мой уши скорей.

Парень сонно улыбнулся. Он уже знал, что, если Аксинья дразнит, прибаутками изъясняется – значит, все наладилось.

– На поле дядька Семен? – Застучала ложка по дну, не терпелось мальчишке на поле выйти.

– Ты не спеши. Он зайдет за тобой.

Матвейка с утра ходил всегда будто чумной, до обеда расхаживался, просыпался долго. И воду носил, и двор чистил, будто околдованный лешим. А здесь глаза ясные, взор бодрый, рад парень приобщиться к взрослому делу. Аксинья дала ему чистую рубаху с синей вышивкой, порты Феди, ушитые прошлым вечером. Старые сапоги Василия велики ему чуть не в два раза, но с набитыми войлоком носами с ног не свалятся.

– Да где ж он? – Матвей вытянул шею, высматривая соседей. – Идет! – Еще не открыв ворота, закричал: – Здрасьте! Доброго дня! Я с вами!

– Готов, поросенок? – Семен придержал жеребца, запряженного в телегу. – Здравствуй, хозяйка.

– Здравствуй, Семен. Тебе спасибо мое безграничное!

– Так не за что еще благодарить, вечерком и отблагодаришь, – подмигнул он игриво, будто не было вчера серьезного разговора.

До обеда Аксинья крутилась вьюном по избе. Сегодня должна она сытно накормить пахарей, а это непросто с таким скудным запасом снеди. Пироги с зайчатиной. Яйца вареные. Мазуня из редьки с медом. Соленые рыжики, вымоченные в масле от ржавости весенней. Кислая капуста с кровяными вкраплениями брусники. Квас с травами. Добрая хозяйка и с полупустыми погребами царское кушанье сготовит.

Пироги да каша в печи истомились, изошли ароматом. Скатерть шитая льняная на столе осталась с добрых времен, когда семья не перебивалась, а славилась зажитком. Посуда расставлена отцовская, глиняная, с вороном на донце, с горестью на сердце.

Солнце скатилось к горизонту, пощекотало верхушки берез, шаловливо, как девица на посиделках, намекнуло: «Пора и домой проводить».

Три-та-та, три-та-та!

Вышла кошка за кота.

За кота, за Уголька,

А та кошка бела.

Кошка на подлавочке,

Уголька за лапочки

Ловит, песенки поет,

Нюша ножками идет.

Аксинья вела дочь под мышки вдоль лавочки, поражаясь тому, как охотно маленькое существо перебирает ножками. Видела она, как рос племянник Васька, как росла Ульянкина Нюрка, соседские дети… Все на виду, на ладони, а своя казалась иной, более шустрой, милой, смышленой. На каждую улыбку, каждое движение дочери ее сердце отзывалось сладко-тягучей болью и радостью. Мать забыла о накрытом столе, о пахарях, увлеклась игрой с девочкой. Сусанна в длинной рубашке гордо вышагивала вдоль стенки, будто не опираясь на материнские руки, а Уголек, развалившись под лавкой, наблюдал, прищурив правый глаз за действом. Вид у него был в точности как у пожилых мужиков, что смотрели на скоморошьи забавы, скорчив презрительную мину: мол, нам интереса нет в потехах таких. Старый кот позволял себе лишь порой подцеплять когтем, будто случайно, подол Нютиной рубашки.

– Оксюша? – Семен резко открыл дверь и застыл на пороге. Почему-то вид Аксиньи, игравшей с дочкой, вверг его в оцепенелость.

– Ты к столу проходи. – Аксинья посадила дочь в ее гнездышко, чмокнула напоследок в чуть влажный лоб.

Сноровисто вытащила из горячего зева печи горшок и поддон с пирогами, Аксинья поправила волосы, выбившиеся из косы. Семен смотрел на нее дурманным взглядом и молчал. Молча же он сел за стол, не забыв перекреститься.

– Ты ешь. – Скованность овладела Аксиньей, под мужским взглядом не знала она, куда деть ставшее внезапно тяжелым тело, захотелось прикрыть руками грудь. Спрятать длинную шею. Прикрыть пересохшие губы. Замотать тело в кокон, как гусеница, что превратится в бабочку.

Семен сморгнул, понюхал исходящую паром еду и заработал ложкой. Когда потемневшие глаза его перестали буравить Аксинью, ей и дышать стало легче.

– Матвей где… Не знаешь?

– С соседским парнишей куда-то убежал.

– Нашел время, голодному ходить. Да и поздно уже.

– Хозяйка, завтра с утра примешь работу. Все вспахали, засеять осталось полдесятины у леса.

– Спасибо тебе, Семен. – Смотреть в глаза страшно, можно нырнуть слишком глубоко. Лучше отвести взгляд. Да где же Матвейка, окаянный мальчонка?!

– Завтра утром. Спасибо за стол.

– Мало ты съел, возьми с собой. Илюшку угостишь. – Имена Катерины и Маланьи упоминать не хотела.

– У тебя свой растет мужик, он и съест. А этой пичужке много не надо. Да? – Семен подошел к Нюте и протянул ей свою заскорузлую руку.

Проказница охотно зацепилась за большой палец, потянула его в рот. Он со смехом отдернул руку, пригладил взъерошенные волосики, чуть закрывавшие уши девчушки.

– Атату.

– Одобряет, видно. – Дочка благоволила к Семену. Георгия Зайца она боялась, пряталась под лавку или за мать.

– Дочку хочу, – посмотрел на Аксинью Семен.

– Родит еще Катерина.

– Мож, родит, – равнодушно отозвался он.

Матвейка пришел домой, когда солнце уже закатилось за горизонт и окунуло Еловую в кромешную тьму. Быстро скинув грязные вещицы, он шумно полоскал лицо, отмывал руки щелоком и тихо ворчал:

– Исть охота, а тут намывайся.

Аксинья сидела на лавке, совсем не замечая его. Матвей решил обидеться и молча уселся за стол. Сам положил каши с горой и принялся уплетать, не забывая кусать пышные пироги. Тетка должна была окрикнуть, мол, не пихай в рот все сразу, жуй еду, не воробышек. Но она совсем не смотрела на Матвея. Даже Нюту она, кажется, не видела, вся уйдя в какие-то свои невеселые мысли. Пальцы крутили тесемку на косах, взгляд вперился в поставец с лучшей посудой, но ни кувшины, ни ковши, ни чарки ее взгляд не занимали.

Земля-земелька,

Разомнись маленько.

Под сохой расступись,

Молодцу подчинись.

Ты, девица, не робей

Чарку молодцу налей.

И соломки постели,

Поцелуем одари.

Голос мальчишки, ломкий, взлетевший высотой в начале, упавший на последних строчках, обратившись в низкий, чуть не мужской голос.

– Матвей! – Аксинья будто стряхнула наваждение, обратила внимание на племянника.

– А что?

– Ты откуда пакость эту взял?

– Семен пел.

– Ты за дядьками взрослыми песни такие не повторяй.

– Не буду, – буркнул Матвей.

– Взрослеешь, племяшек, ишь голос какой грозный прорывается. – Аксиньина улыбка согрела сердце мальчишке. Улыбалась бы она почаще, а то все больше хмурится.

– Я петь всегда любил. Только я раньше внутри пел. Чтоб не слышал никто.

– Пой, голубок, пой. Только хорошие песни.

– Ага.

– А ты почему поздно так пришел? Шарахаешься с Тошкой дотемна!

– Так это дядька… Семен мне сказал. Побегай с мальчишками, пока солнце не село.

– Вот, значит, как, – хмыкнула Аксинья, и почему-то на губах ее вновь зажглась улыбка. Даже когда она уснула, губы ее сохранили то мечтательное выражение, что появляется обычно у девицы, мечтающей о сладком поцелуе.

7. Первые слова

Вся неделя после Троицы озорная, наполненная шутками, девичьим смехом, запахом молодой травы и разноцветья, что захватывает каждый клочок земли, не засеянный человеком. Вылупились птенцы у пичуг, удлинились дни, посветлели ночи. Лето червонной поступью девицы-красавицы приблизилось к Пермской земле, тряхнуло шитым подолом рубахи, пустилось в пляс.

Давно известно: если весну не проводить, то она может вернуться, нагрянуть холодными дождями, стылыми ночами, заморозить посевы, лишить урожаев. Надо весну-привереду отвести туда, где она прячется вместе с русалками, – в холодном омуте.

– Эй, народ, выходи на улицу! – громкоголосый Никашка созывал народ на потешище.

– Ты сидеть в избе никак собралась, Аксинья? – Прасковья зацокала языком. Будто белка-озорница.

Да, затворить ворота, закрыть дверь на засов. Подальше от чужого веселья.

– Не хочу я идти собак дразнить. Будто сама не знаешь, что бабы шептаться за спиной будут.

– Там братец мой чудит. Грех не посмотреть. Со мной будешь, не сгрызут собаки тебя. – Параскева озорно сверкала серо-зелеными глазами, поводила пышными плечами.

– Нам с Нютой и здесь хорошо. – Аксинья обвела рукой избу с обновленными занавесями, отскобленными стенами, вымытую и вычищенную. Свежее сено на полу пахло лесной радостью.

– Дитятя заскучает. Да, Нюта?

Девчушка, внимательно следившая за крупной шумной женщиной, подтвердила:

– Ака.

– Пойдем на гулянья? – пощекотала дочку Аксинья.

– Мася. – Нюта улыбалась и тянула к матери ручонки.

– Заговорила! Слышишь, Параскева?

– Слышу, слышу.

– Два раза уж меня «масей» кликала.

– Ты не увиливай. Наряд покраше одень – и в люди. Да, Нютка? Неча матери замарашкой ходить.

Из ворот выйти – страшно. Взгляд на себе поймать – больно. Семена увидать – сладко. Катеринину боль прочесть – стыдно.

Белая рубаха с синей вышивкой по подолу, на шее ожерелье из бирюзы, не проданное еще на соликамском рынке, сберегла на голодный день. Покрасоваться напоследок, назло всем. Нюта в новой рубашонке, скроенной из Аксиньиных одежд, народа не боялась, махала радостно.

– Бойкая девка будет, – одобрительно цокнула Параскева.

Вся Еловая высыпала на улицу. И стар, и млад – все, кто пережил очередную зиму. По главной и единственной улице движется троица. Впереди скачет диво-конь: грива из пакли, голова костяная, тело человечье, бег тряский, неровный. Заносит лошадь в сторону, врезается в толпу. Детишки визжат, отпрыгивают, хохочут. Следом за лошадью семенит козел с бородатой костяной головой. На шее веревка с колокольчиком, козел мекает, упирается, от хозяйки убегает. А веревку держит чудная дева: ростом велика, в кости крупна, на голове длинные черные волосы, которые, если приглядеться, оказываются крашеной веревкой. Сарафан с дурного полотна, а из-под него сапоги мужские торчат.

– Русалка, русалка, уходи к себе. Сама спрячься и весну забери! – кричат хором ребятишки, а самые смелые подбегают к русалке и дергают подол сарафана. Среди храбрецов Аксинья разглядела Матвея с Тошкой. Русалка кричит низким мужским голосом, брызгает водой из миски.

– Хорош Никашка. Ишь русалка какая. Не всякий так изобразит! – гордо вздымает грудь Параскева.

Не одна она любуется Никашей с умилением, младшая дочь старосты Якова Петуха, Настя, глаз от русалки не отводит, следит блестящим взором за всеми вывертами. Недавно ребенок, Настюха за зиму вытянулась струной: лицо будто вырезано из коралла, брови пушистые вразлет, губы пухлые… Краса, одним словом.

– Есть что у них? – Аксинья глазами показала на девицу. Дочь зажиточного Якова – кусочек лакомый, много женихов посватаются в этом году к юнице.

Прасковья кивнула, подмигнула лукаво:

– Никашка не промах. Авось что выгорит.

Прижилась семья Прасковьина в деревне, когда-нибудь своими станут, еловскими. Но породниться со старостой – другой расклад. Большая честь и удача.

Дочь Прасковьи, Лукерья, Лукаша, к матери не подходит, стоит вместе с Еннафой, прижимает братика к себе. Когда козел выделывает финты возле двухлетнего Павлушки, он поднимает ор, размазывает испуганные слезы по лицу. Лукерья гладит его по лысой голове, что-то шепчет.

– Испугался твой младший, – смеется Аксинья. Она разглядывает дочку, но та лишь таращит и так круглые глаза, крутит удивленно головой. Русалке Сусанну не напугать.

– Поорет да перестанет. Лукашка успокоит мальца, – машет рукой Прасковья.

Павлушка не успокаивается, плач становится все громче и ожесточеннее, но Еннафа поднимает мальчонку на руки, прижимает к себе, улыбается строгим ртом. Павка трясется, видно, икает, сразу не разглядеть, но скоро затихает в заботливых руках. Еннафа, злая нелюдимая Еннафа каждый вечер благодарит всех святых за милость, что явилась ей в виде жилицы с детьми. Вместо внуков ей Никашка, Лукерья и особенно мелкий Павка.

– Русалом мой выступает. А лошадь кто? – Параскева занята разглядыванием ряженых.

Лошадь старательно изображает Глебка, младший брат Игната. Аксинья отводит глаза от него, невмоготу глядеть на высокого, чуть сгорбленного парня. Он в тот страшный день бросил камень в грешницу, а попал в безвинного ее брата. Игнат выгораживал младшего, клялся-божился, что Глебка мирный, на пакости не горазд… но Аксинья доверяла своей памяти.

Долго разглядывал народ, кто рогатую козлиную голову нацепил – по поверью, ждет его удача большая.

– Демьян козла изображает! Вот мужик озорной. – Параскева радуется, хлопает в ладоши.

Заяц бережно приобнял Марфу. На ее живот, различимый и в просторном платье, косятся бабы. Семен, окруженный мужиками и парнями, рассказывает какую-то шутку. Ухмыляется Яков, гогочет Игнат, ощеривает беззубый рот Макар. Семена ржаные, ячменные, овсяные упали в благодатную почву, можно на вечер забыть о хлопотах и окунуться в игру.

Русалка со своими подручными окунулась в Усолку, побрызгала на детвору, пошла вброд туда, где воды мелкой реки и ветви прибрежного ивняка сомкнулись сплошной полосой. Народ скоро разошелся по домам, мимоходом обсуждая игру ряженых и проводы весны, а особенно пузатую Марфу. А еще Аксинью, что нахально вышла с вымеском и не отводила немытых черных глаз от порядочных людей.

* * *

Запаренные с горстью зерна крапива, щавель, луковицы сараны, зеленый лук источали на всю избу густой травяной дух. Аксинья с Матвейкой исхаживали версты в поисках съедобных лесных даров. Бескормица чуть разжала свои цепкие пальцы, лето полезло в котелок зелеными травами.

– Она! Она! – Тошка перепрыгнул через забор, впопыхах забыл о калитке.

– Что случилось? – Спрашивая, Аксинья уже знала ответ.

– Бабская немочь… Как сказать?..

– Рожает?

– Да… Да. – Мальчишка мотал головой так, что она того и гляди могла оторваться. – Тебя зовет.

– Передай, иду я.

Прошедшая зима с весной были бедны на появление младенцев. Сама природа женская, что ль, знала: настали трудные времена, и новая жизнь, новый голодный рот станут испытанием для каждой семьи. Марфа первой на все окрестные деревни произведёт на свет каганьку, возвестит о том, что жизнь всегда торжествует над смертью.

Изба Марфы встретила ее запахами запаренной брюквы и детским плачем. Пятилетняя Нюрка, глядя на корчащуюся от потуг Марфу, вопила, заливалась слезами:

– Боюсь я… Ты не умирай, мамушка! – Она вцепилась в подол Марфы с такой силой, что Аксинья еле разжала пухлые пальцы.

– Ты не бойся, заюшка. Все хорошо будет. Георгий, уведи Нюру в мою избу. Там Матвейка, приглядит он. И Тошку туда отправь, не надо ему смотреть.

– Да… Да. – Заяц кивал с очумелым видом, кажется, не понимая ни слова.

– Георгий! Слышишь меня?

– Слышу.

– Сам сходи к Прасковье, к Катерине… Помощницы мне нужны.

– Умрет она? Умрет. – Заяц прошептал эти слова. Будто что-то решенное.

– Вы сдурели совсем? Одна орет, второй беду кличет…

– Ульянка…

– Опять. – Аксинья погладила по плечу Марфу, успокоила. – Нескоро еще, голубушка. Дыши так, будто сено гребешь. Медленно, размеренно. Приду сейчас, мужа твоего вразумлю…

Она затащила вялого Гошу в сени, крикнула прямо в ухо:

– Ты что про Ульянку трещишь?! Забудь!

– Сон недавно был… Она сказала, что мальчик мертвый родится. Мне в наказание.

– Нет Ульянки. Умерла она! Сгнила давно в земле.

– Она в мавку[11] обратилась. Мстит теперь мне. – Георгий затрясся в беззвучных рыданиях.

– Да чтоб тебя! Дурень. Ты про нее помнишь, потому и силу имеет. Забудь – исчезнет.

– Мертвый сын… Мертвый. – Заяц повторял страшные слова как заклятие.

– Очнись. – Со всей силой Аксинья ударила его по щеке. Правая. Левая. Опять правая. Голова мужика болталась из стороны в сторону. – Помощь мне твоя нужна.

– Что? – заморгал, повел русой головой.

– Прасковью с Катериной приведи. Сейчас.

– Ага.

Аксинья привалилась к стенке. Еще вечность до появления ребенка на свет, у старородящей-то матери, а ведунья устала. От глупости. От безвольности. От мужской трусости.

Кровь была повсюду. Темными каплями застыла на соломенном тюфяке. На полу. На Аксиньиных руках. На лице Прасковьи. Кровавый мир.

– О, Пресвятая Богородица, Мать наша милосердная! Яви на нас, в печали сущих и во грехах всегда пребывающих рабов твоих… – губы выговаривали благословенные слова, а вера таяла.

В полдень Аксинья пришла к Марфе, а сейчас близилось утро следующего дня, Воскресного Дня Всех Святых. Ребенок отказывался появляться на свет.

Заяц за прошедшее время измаял свою душу до самого дна. Уложив детишек в Аксиньиной избе – довольные, они заснули на печи в обнимку, – пришел домой, сел на чурбан возле крыльца. «Не уйду», – неразборчиво бурчал Георгий в темноту. Аксинья выходила на улицу, чтобы вдохнуть хмельного воздуха июньской ночи и успокоить Марфиного мужа. Порой Прасковья утешала Георгия, говорила ничего не значащие слова, должные смягчить тревогу. Но он не слушал их ласковых речей, замкнулся в своих страхах и воспоминаниях.

Утешение не приходило. Катерина ушла в полночь, беспокоясь о своем малом сыне. Она послушно выполняла все просьбы Аксиньи, но взгляд ее был сух, движения скупы. «Осуждает», – понимала Аксинья, но слова оправдания, слова о том, что не виновата она, «не было, крест тебе, не было ничего с Семеном», скрипели где-то внутри, но наружу не вылезали.

Как и дитя Марфы.

– Георгий!

Исхудавший, с лихорадочным блеском в глазах Георгий был не похож на себя обычного, вальяжного, веселого увальня.

– Что я скажу тебе, то делай. Не спрашивай меня. Делай.

Он вперил в нее красные, чумные глаза. Слышит иль нет?

– Мать-сыра земля, помоги ты любушке моей, забери ее боль в свое чрево, впитай кровь в траву, вытри пот ветром, напои дождем, огради от лиха. Повторяй…

– Мать-сыра земля… Не поможет, не поможет ей…

– Нет, повторяй… Мать-сыра земля, отдай мне сына моего, не бери его в дети свои, нужен он в мире нашем, забери его боль… – Полузабытые слова, что шептала много лет назад Гречанка над умирающей роженицей, будто огнем начертались в голове Аксиньи. – Вокруг избы ходи да говори. И не останавливайся, слышишь?!

Дюжину раз повторил измученный муж заклинания, прежде чем запомнил.

– И первые слова не позабудь, Георгий…

Теперь женщины слышали его монотонный голос, умолявший неведомые силы помочь. Слова заклятия, старого, как сама земля, оборачивались вокруг избы, и невнятное, жалкое бормотание Георгия Зайца навевало тягостную дрему на Аксинью и Параскеву. Можно ли надеяться, что Мать-сыра земля услышит и поможет…

Марфа не стонала, затихла, пышные косы ее залило потом, рот искривился в страдальческой гримасе. Аксинья забылась коротким сном, сидя у лавки.

– Аксинька, померла она, что ль?

Знахарка еле вырвалась из тяжелого сна, прижала щеку к груди роженицы.

– Не померла. Он… молится?

– Бубнит…

Застучал, загремел ветер, налетевший на деревню как разбойник. На рассвете шум заглушил усталый голос Георгия. Пошел дождь, неистовый ливень, какой редко случается в эту пору.

К обеду Марфа родила слабого, синюшного сына, а сама впала в забытье. Георгий прижал к себе тщедушное тельце и заплакал, не стыдясь баб.

Глава II

Дьявольское искушение

1. В зубах

Сладкоголосые птицы тихо перекликались, порхали с ветви на ветвь. Солнце зависло над Усолкой, окрасило ее червенно-багряными и золотыми всполохами. Аксинья сидела, прислонившись к высокой березе, прижала к себе маленькую Нюту, укутала ее в шерстяное одеяло. Ночь медленно подкралась на темных лапах, зажгла звезды, открыла для лесных зверей охоту.

Совсем рядом с Аксиньей в кустах завозился кто-то крупный и нетерпеливый. Резанул по ушам вой, она вскочила и стала лихорадочно оглядываться. Вой становился все громче и скоро заполнил собой весь лес. Сердце замерло, а потом забилось в лихорадочной пляске: как выжить?

Черный как ночь волк с горящими темными глазами выскочил на опушку. Он долго смотрел на женщину с ребенком и ощерил пасть, полную острых зубов.

– Ты дитя не трогай, меня возьми. – Голос женщины почти не дрожал.

Волк поднял голову и завыл, душа наполнилась тоской и горечью. Скоро ему ответил второй волк, и их протяжная песня продолжалась долго, сплеталась в единый протяжный звук, потом распадалась на два голоса, потом вновь соединялась красивым и пугающим напевом.

Черный волк опустил морду и подскочил к Аксинье, вгрызся в руку… Стрелой из чащи вылетело что-то светлое, сцепилось в один клубок с черным зверем, лишь клочья шерсти летели в стороны, прямо в лицо Аксинье. Она согнулась, закрыла телом дочь… Нюта открыла глаза и шепнула, не выказав ни малейшего страха:

– Тятя…

Темной бесформенной кучей остался лежать черный волк, навеки закрыв глаза. Светлый зверь подошел к Аксинье, сверкнув синими глазами, и…

Петух закричал, возвещая, что скоро начнется новый день. Кошмары терзали каждую ночь, рассказывая всякий раз одну и ту же историю. Аксинье не нужен был совет толковательницы: она и сама понимала, что значит ее назойливый сон. Хоть раз бы вспомнить на той опушке, что все происходит не на самом деле, не переживать дикий страх за жизнь дочери, за исход волчьей драки… Но всякий раз Аксинья погружалась в темную пучину кошмара, будто в настоящую жизнь.

За утренними хлопотами, растопкой печи, кормлением детей Аксинья забыла о главном: сегодня предстоит ей не самое простое дело. Сегодня она должна расстаться с вещицей, что напоминала ей о муже, о чистой любви, о счастливых годах, что казались сейчас невозможной сказкой.

– Мы на горку, тетушка. Можно?

Этой весной, как прикидывала Аксинья, Матвейке исполнится четырнадцать годков. Он сравнялся с ней в росте, делал всю мужскую работу во дворе, но выказывал порой разум семилетки. С Тошкой они играли в салки, прятки, катались на санках, связывали хвостами собак, пугали девок… Не единожды с жалобами к Аксинье и Георгию Зайцу приходили еловские.

– Дела все переделаем и побежите. Нюта, подойди ко мне.

Дочь облизала с пальцев крохи хлеба, подошла к матери, протянула гребешок и узкую ленту. Аксинья залюбовалась дочерью: милое курносое личико, длинные темные волосы, ложившиеся пышной волной на узкую спину, губы, всегда готовые изогнуться в лукавой улыбке… Анна сказала бы, что внучка – одно лицо с матерью своей, Оксюшей, и лицом схожа, и повадкой. Могла бы сказать, да не скажет, давно в могиле…

Одно отличало Нюту – колдовские глаза. Порой льдисто-синие, порой сине-серые, они горели огнем на небольшом ее личике. Аксинье дочкины глаза напоминали чудной камень, что украшал кольцо, подаренное Григорием перед свадьбой. Чуяла Аксинья, что не одно сердце пронзит дочь своими колдовскими очами… Но сейчас рано было об этом думать, когда дочка-четырехлетка елозила, пищала, крутила головой, не давала матери заплести косу.

– Сиди ты спокойно, горюшко.

– Матушка, а телочек когыдась?..

– Теленок родится? Скоро, Нюта, скоро.

– Я с Веснушей буду и днем. И ночью. Всегда.

– А мне кто помогать станет, а? – дразнила Аксинья дочку. – Ежели ты с Веснушкой жить будешь в хлеву?

– А сюда… их взять жить? – не отставала дочь.

– Возьмем домой, пусть в тепле с нами живет теленочек.

– Со мной. – Дочь сложила ладошки под голову, показывая, что теленок будет спать вместе с ней.

– Ловко придумала. А я куда денусь? Мы же втроем – ты, я да теленок не поместимся на печи.

Дочь морщила лоб, выпячивала губки, но найти решение не могла. Разговор про теленка, что на днях должен был появиться у отяжелевшей Веснушки, иссяк.

– Бери тряпицу да со стола вытри. – Четырехлетка не доставала с пола, но, залезши на лавку, сосредоточенно терла старое дерево. Помощница растет. Аксинья забыла о вареве для скота, заглядевшись на дочку.

Нельзя так детей любить, говаривала Глафира. Бог даст – Бог и заберет. Непрочны их жизни, сладки души, многие матери оплакивают младенцев, не проживших и года в бренном мире.

Прошедшей зимой Никаша и Настя, дочь Якова Петуха, схоронили новорожденного. В разгар Великого поста рыдали над телом умершей во сне дочери Георгий Заяц и Марфа. На Рождество Аксинья принимала роды у счастливой Марфы, закутывала в тряпицу кричащую девочку, а две седмицы спустя почерневшие от горя родители увезли в александровскую церковь на отпевание свое дитя…

Все знала Аксинья, досыта за годы знахарства напилась чужим горем. Но неистовую материнскую любовь смирить в сердце не могла. Да и откуда было знать бездетной Глафире, каково это – дни и ночи проводить над люлькой, петь колыбельные, вкладывать сосок в маленький ротик…

После обеденного сна Матвей с Нютой, тепло одетые, укутанные в тулупы и теплые шапки, с овчинными рукавицами на руках, отправились на горку.

– От Нютки далеко не отходи, следи за ней, Матвейка, – напоминала Аксинья. Каждый день твердила она племяннику эти слова, но опасалась, что Матвей, вошедший в шальную пору отрочества, не сторожил каждый шаг сестры, а катался с горки со стайкой ровесников, кувыркался в снегу с другом Тошкой, неуклюже заигрывал с девками…

Аксинья открыла дверь в темный погреб. Рано отпустила племянника, придется самой доставать снедь. Закончился Великий пост, и всякая хозяйка вытаскивала из погребов замороженные круги молока, масла, заводила тесто на сырники, блины, баловала семью скоромными лакомствами.

С тоской вспоминала Аксинья счастливое время детства и юности, когда государство процветало и всякий еловчанин мог потешить себя, разговеться на славу. Уже восемь лет Смута сотрясала Московию, и до Солекамского уезда доходили все более страшные вести. Поганые свеи[12] стали союзниками Шубника, да недолго. Заговорщики свергли царя и выдали ляхам. Тушинский вор – а для кого царевич Дмитрий – на охоте рассечен был саблей на две части. Как Русь-матушка. Вместо него царем стал Ворёнок, сынок от польской девки. Пал Смоленск, пал Новгород, а тучные бояре, что правили страной, только чесали зады. Мало что понимали в кровавой круговерти крестьяне, но крепких слов не жалели, говоря о ворах, иноземцах и прочих проходимцах, деливших Русь.

Закваска на меду удалась на славу, пузырилась в миске, играла, радовала глаз. Аксинья всыпала в миску драгоценную пшеничную муку – последние три горсти боровского мелкого помола, добавила яйца, мед, щепотку соли. Деревянная ложка негромко постукивала о стенки глиняной посуды, а хозяйка все не могла отвлечься от тягостных дум о том, куда катится земля Русская. Был бы жив отец, рассказал, растолковал, объяснил, что стоит за чудными поступками людей, рушащих жизнь свою и жизнь тех муравьишек, что живут в каждой деревушке, в каждой слободе.

– Не пристало бабе о том думать, – сказала в пустоту и вздохнула. Будто отвечая, завилась белым вьюном, замурлыкала, обняла хвостом ноги хозяйки Снежка.

Уголек года три как сгинул, может, оказался бедный кот на столе у кого-то из разговевшихся еловчан. Прошлой осенью как дар за исцеление от глухоты солекамская купчиха подарила Аксинье белого крошечного котенка. Аксинья не смогла отказаться от пушистого комка, положила его к себе за пазуху. Нюта чуть не затискала котенка до смерти, так рада была зверенышу.

– Не дам я тебе молока. Вот отелится буренка наша. – Снежка все равно крутилась под ногами и мяукала. – Иди на улицу. – Аксинья приоткрыла дверь и услышала присвист.

Поставила тесто у печи, накинула летник, прибрала распушившиеся волосы. Маленький сверток со вчерашнего дня притулился на дне кувшина, осталось снять кувшин с верхней полки поставца, вытащить… Аксинья прижала его к губам, не выдержала, развернула. Тускло блеснул драгоценный ободок, она надела его на палец, отвела руку, залюбовалась переливчатым синим камнем. Как чужак в простой избе. Первый подарок мужа. Богатый дар. Большая любовь. Куда ушла? В какие земли? Сняла с пальца, усмехнулась – красные руки с грязными разводами, сломанными ногтями… Боярышне такое кольцо носить, а не бедной крестьянке.

Аксинья кралась вдоль забора, будто лиса, залезшая в чужую ограду за цыплятами.

– Т-ш-ш, – зашипел за забором.

– Я тут. Семен!

– Давай, что у тебя…

– Вот, – в узкую щель Аксинья протянула сверток. – Не продешеви.

– Да понял я, знакомому купцу покажу.

– Нечем детей кормить, Семен… Хорошую цену торгуй…

– Да что ж ты, Оксюша, не дурень ведь. – В голосе послышалось недовольство. – Все, что могу, сделаю…

– Купи масла конопляного, муки пшеничной, соли…

– Сколько тебе говорил, помогу…

– Спасибо, Семушка. – От ласкового голоса мужик размяк, привалился к забору, прижал ладонь к промежутку меж старыми досками, будто шепот Аксиньин мог согреть его пальцы.

– Оксюша…

– Пойду я, увидят еще.

Семен вернулся в избу и с мрачным видом смотрел за суетившейся у стола Катериной. Дом без убежавших на горку сыновей казался пустым, мрачным, безлюдным.

– Ты садись, Семен Иваныч. Откушай сырников. – Катерина чуть не кланялась мужу. Заметила, что не в духе.

– Давай, баба. Проголодался я, аж брюхо крутит.

Парное молоко в кружке, гора сырников на блюде, мед, брусника моченая – полная чаша. Он разломил сырник, обмакнул в густой мед, неохотно откусил, поморщился.

– Сырой… Катька, что за шаврик?[13]

– Шаврик? Семен, ты зачем говоришь так? – Слезы росой повисли на ресницах Катерины.

– Тьфу, баба дура! – Он бросил стряпню под стол.

– Другой возьми, Семен, пропечены все. – Катерина перебирала постряпушки, подсовывая мужу те, что подернулись золотистой корочкой. – Ты всегда ругаешься…

– Мать позови, пусть она делает. Ма-а-а-ать! – заорал Семен.

Маланья, кряхтя и ругаясь, вышла из горницы, где на лавке, прижавшись к печи, проводила теперь большую часть времени.

– Ты чего, сынка, белены объелся? – Она разломила сырник и вгляделась в ноздреватое тяжелое тесто. – Мокрота-а-а-а. Прав Семка. Катька, шалава[14] ты, прости господи.

– Есть хочу, – мрачно поглядел на баб Семен.

Катерина хлюпала носом, как обиженная девчонка, смотрела исподлобья на мужа. Маланья склонилась над противнем, покрикивала на невестку, но не было злости в ее ворчливом голосе. Нет вины Катерины в злобе мужниной. У пригожей жены и непропеченный хлеб съешь да похвалишь, а нежеланная жена и пуховыми пирогами не порадует.

Несчастлив сын. Сколько можно жалеть о прошлом, клясть судьбу и безответную Катерину…

Ночью Семен будто доказывал что-то себе и своей семье, тяжело вдавливал жену в набитую соломой перину, втискивался в ее неподатливую сухую плоть и ругался сквозь зубы. Катерина не плакала, скулила жалобно, будто обиженный кутенок. Она встала с постели, тихо, боясь поднять шум и получить грозный оклик свекрови, открыла дверь в повалушу, пристроенную к избе, и долго терла тряпицей тело. Спать легла на лавку к детям, подальше от грозного мужа, прижала к себе младшего Ваньку с молитвой Христу о том, чтобы сын не был похож на жестокого отца.

* * *

Масленица овладела деревушкой Еловой, закружила девиц в хороводе, поманила парней надеждой на сладковесенние поцелуи, разрумянила детишек, накормила калачами из пшеничной муки, рассмешила, разухабисто ухнула и пошла на спад.

Отстояли еловчане утреню, готовясь к Великому посту. Отец Сергий помянул всех преподобных отцов и жен древности, просиявших в посте:

– Ибо богоносные отцы, постепенно наставив нас предварительными праздниками, заранее подготовив к поприщу поста, отвратив от сытости и сладости.

– Устала я. – Нюта не поспевала за матерью и братом, семеня крохотными ножками.

– Иди ко мне, – наклонилась к дочери Аксинья. Да не успела, Матвейка взял девчушку на руки, развлекал по дороге потешками. Аксинья шла рядом, любовалась на детей, не уставая благодарить Богородицу за братича, и опору свою, и радость.

– Аксинья, ты приходи к нам, потрапезничаем перед мясопустом. – Параскева отстала от своей дружной семьи, приобняла за плечи.

Горячее сердце в студеном мире, Прасковья никогда не сторонилась на людях подруги, всегда рада позвать в гости иль сама прийти. «Уже не вспомнить, как и жила без нее». – Благодарность согрела озябшие руки Аксиньи.

– Придем, втроем придем, благодарствую за приглашение.

Прасковья махнула рукой и догнала семью: чинно вышагивал Никашка, не отходил далеко от стройной Настюши, любимой, но бездетной жены. Черноокая дочь еловского старосты, казалось, забыла об утрате и поддразнивала мужа. Аксинья сочувствовала молодухе, сама прошла через сии тяготы. Рядом широко шагала Лукерья. Крепкая, мясистая, стеснительная, она казалась Аксинье воплощением красной девицы. Добрая жена будет. Павка вцепился в Лукашину руку, семенил рядом.

Новгородская семья, четыре года назад бежавшая в Соликамский уезд от тягот Смуты, выросла, окрепла. После смерти Еннафы двор ее со всеми постройками по бездетности перешел к новгородцам, чему Параскева несказанно радовалась.

Изба сияла чистотой: все углы выскоблены, занавески свежестираны, пол застелен свежей травой. Домочадцы выстроились рядком, приветствуя званых гостей.

– Здравствия хозяевам, – склонились Аксинья с Матвейкой. Нюта потешно склонила спину и чуть не упала, вызвав нечаянную улыбку на лицах взрослых.

– Здравствия гостям дорогим.

Застольная беседа неспешно текла, подкрепляемая воздушными блинами, таявшими на языке, – редкой отдушиной на бедном крестьянском столе.

– Гляди, – кивнула Аксинья на детей. Их усадили на лавку у входа, поставили яств. Аксиньина дочь и Прасковьин сын уплетали блины, болтали о чем-то, смеялись. Шестилетний Павка не задирал нос перед четырехлеткой Нютой, рассказывал ей что-то, девчонка слушала, открывши рот.

– Отцовская порода, – покачала головой Прасковья, в глазах ее бегали бесенята. – Горазд уши бабскому племени заговаривать.

– Лопну, – погладил надувшийся живот Павка.

– И я, – поддакнула Нюта с набитым ртом. – Вкушно.

– Подите побегайте, – разрешила Прасковья. И Аксинья кивнула дочери: можно.

Матвейка после обильной трапезы побежал к Тошке, Никаша с Настей, заскучав среди взрослых разговоров, шушукались в повалуше – небольшой жилой пристройке, что по обычаю строилась для молодых. Женский визг, мужской шепот, установившаяся тишина, Аксинья прекрасно представляла, что происходило сейчас за тонкой стенкой. Бабы убрали показное веселье с лиц, поглядели друг на друга понимающе.

– Я только радуюсь. Жду, когда Настюха опять брюхата будет.

– Повеселела она.

– Молюсь каждый день, детей малых в доме хочу… Лукерьюшку бы пристроить замуж, в самом соку девка.

– А сватов к вам не засылали?

– Нету сватов… Вели разговоры со мной родичи Заячьи, с Александровки. Старший брат Георгия сыну невесту приискивает… Но дальше разговоров дело не пошло.

– Успеется еще.

– Староста с нами породнился, а для других, вишь, рылом, не вышли, – поделилась обидой Прасковья.

– Лукерья хороша как весенний цвет, найдется тот, кто пожелает сорвать…

– Как батюшка повенчает – ради Бога… И сорвет пусть, и лепесточки перещупает. – Прасковья зычно захохотала. – И стебелек скрутит в узел.

– Смачно ты выражаешься.

– Хорошее словцо и жизнь краше делает… Аксинья, слушай-ка, подруженька…

– Что? – Молодая женщина наклонилась к Прасковье поближе.

– Твой Матвейка… Возраст подходит, ровесники… И по нраву он мне…

– Матвей… Какая свадьба, мал еще! Не могу я о нем думать, как о взрослом, так и стоит перед глазами найденыш…

– Моги. Он на девку мою-то поглядывает, – цокнула Прасковья.

– Не замечала!

– Она глаз не поднимает, рдеет как маков цвет. А он-то зыркалки вытаращил… Вырос твой Матвейка. Обженить надо.

– Я поговорю с ним, Прасковья, – задумалась Аксинья, – рада бы породниться. Семен задумал Нютку с Ванькой свести. А я только смеюсь, говорю, когда это будет.

– Не успеешь оглянуться – и будет. Поверь мне, – вздохнула Прасковья. – А Семка-то не дочку твою сыну свому присматривает, на тебя слюни пускает…

– Параскева!

– Что Параскева! Я уж четвертый десяток лет Параскева. Помяни мое слово, тебя оседлать жеребец мечтает.

– Тьфу на тебя! – Аксинья разозлилась от откровенности речей подруги. Намерения соседа написаны на лице его, но обсуждать такое похабство она не в силах.

– Да не дуйся, сама знаешь, я прямая, все скажу в лоб.

– За то и люблю тебя, что ты без заковырок и шепотков говоришь… Пойду я, пора.

Они обнялись на прощание, довольные вызревшими брачными планами. «Женю Матвейку, в доме помощница появится», – лениво думала Аксинья, не ведая о том испытании, которое готовила ей жизнь.

Яркое февральское солнце надежно укуталось в тулуп из облаков, светло-серые рукава простерлись до горизонта, намекая на скорый снегопад. Аксинья быстро шла по улице, вдыхала приятно-морозный воздух, ощущая, как потекла быстрее кровь.

Натопленная изба встретила уютным мурлыканьем свернувшейся клубком Снежки.

– Дети не вернулись еще. Пора бы. – Аксинья по привычке разговаривала с кошкой, когда никто не мог ее слышать.

Хозяйке некогда было скучать: проверить вздыхающую тяжело корову, собрать яйца, напоить живность, помыть посуду. За вечерней суетой Аксинья потеряла счет времени…

– Я вернулся, – затопал в сенях Матвей.

– А Нюта… на крыльце осталась? – Аксинья постаралась отогнать тревожный холодок, поселившийся где-то в подреберье.

– Нюта не дома? Я давно не видал ее, мы с Тошкой. – Он замолчал, остерегаясь упоминать, как они с другом подглядывали за девками и молодухами, собравшимися в бане Якова.

Вся еловская детвора возилась у берега Усолки. Где покруче, катались девки и парни. В самом начале улицы, где берег полого спускался к замерзшей реке, веселились крохи.

– Нет ее… Матвей… – Аксинья сразу осела, подогнулись онемевшие ноги.

– Да ты чего? Заигралась поди. Что с ней случится-то?

Украдут разбойники, проломится лед, унесут хищные птицы… Хотела закричать Аксинья на весь двор, на всю деревню, чтобы дочка ее услышала и со всех ног прибежала, негодница, домой.

Втянула воздух. Растерла руками горячие щеки.

– Ты видел ее на речке?

– Да видел, она с Павкой была… и еще с кем-то… Да кто ж там был… горластый… – Матвей ходил из угла в угол, сжимал пальцы, будто помогало это ему вспомнить.

– С кем? Да вспоминай ты, дурья башка!

– С соседским… С Илюхой.

– Семкин сын. Может, у них во дворе заигралась. – Чуть отлег вихрь. – Ты к Прасковье иди да по сторонам гляди. А я к соседям.

Уже закрытые на ночь ворота распахнуты. Так, по-домашнему выскочила Аксинья, в домашней рубахе и летнике.

И соседские ворота нараспашку. И крик во дворе такой, что стынет сердце.

И кровь у крыльца. Отрубленная собачья голова с высунутым языком. Рядом скулят щенки, убиваются над мамкой.

Взъерошенный Илюха прижался к бабке Маланье.

И Катерина с очами, готовыми выскочить из глазниц.

Полураздетый Семен с кулем на руках выбежал к воротам.

Увидел Аксинью, застыл истуканом и кричит:

– Жива она, жива!.. Псину зарубил я!.. Ты прости меня…

Не куль, а девочка, дочка, Нюта, закутанная в тряпицу.

Туман, горячий и страшный. Пот залил глаза. Дрожь в руках, а дрожать им нельзя. Девочка моя, девочка. Да что ж с тобой сделали? Ироды. Прокляну навеки… да что ж это? Нютааааааа!

Аксинья то ли кричала вслух, то ли в голове ее проносились мысли горячим сплошным потоком.

– Ко мне в избу, ко мне…

Белое лицо. Белые руки.

Размотать окровавленные тряпки, ощупать деточку, кровиночку… Жива… Дышит… Только лицо бледное да дыхание трудное.

– Найди… Найди… Кувшинчик малый да с синей лентой… – Семен трясущимися руками искал, свалил с поставца чуть не все Аксиньины снадобья. До того ли…

Промыть рваные раны… Бедро правое порвано… Лохмотья висят… Бок… нет, царапина…

Она рыдала, кричала и тут же мыла раны, сплошным потоком лила травяной настой… И понимала, что мало того… Не выжить ее дочке… По капле вытечет из нее жизнь.

В расплывчатом тумане появился Матвей, побледневший, испуганный… Он что-то спрашивал, Семен ему отвечал, Аксинья совсем не слышала, бормотала что-то сама и не понимала сказанных ими слов, будто на другом языке говорили…

Умрет, умрет. Господи, помоги!

Видела у Глафиры, да боялась. Заговоры на кровь страшны, то ли поможешь, то ли навредишь…

Рука будто у пьяницы горькой, за печкой пучок стеблей с бурнатыми шишками… Помоги, мать-земля…

Кровь бежит, густая, темная, бежит, подлая, и нет ей остановки… Дочка все бледнее… Богородица!

Сложила крест из веток, раскрошила на раны.

– Дерн дерись, земля крепись, а ты, кровь, у рабы Сусанны уймись. – Не действуют колдовские слова. – Дерн дерись, земля крепись, а ты, кровь, у рабы Сусанны уймись.

Громче, увереннее, чтобы докричаться до матери-земли. Пощади дочь!

– Дерн дерись, земля крепись, а ты, кровь, у рабы Сусанны уймись! – закричала Аксинья, будто криком можно заставить уняться проклятую кровь. Зажмурилась, прижалась, бессильная, бесполезная, ничтожная.

– Останавливается, тетка, помогло! – Матвейка затормошил тетку, запрыгал на месте. – Дядька Семен, глянь!

Кровь текла тонкой струйкой, теперь остановилась вовсе. Коричневая корка, уродливые отметины на маленьком теле. Тени под глазами, полураскрытый рот.

– Это еще не все, уйдите, уйдите. – Мужчины непонимающе переглядывались. – Вон! Оба!

Откуда им знать, какие слова надо сказать Аксинье, чтобы вымолить на волоске висящую жизнь самого дорогого в этом мире существа.

Вжав лоб в жесткую лавку, на которой Нюта, четырехлетнее счастье ее, боролась со смертью, Аксинья шептала самые тайные слова, что поведала ей когда-то мудрая Глафира. Те слова, что могут отнять, а могут вернуть жизнь. Те слова, что до дна опустошают душу знахарки. Те слова, которые не отмолить.

* * *

После бессонной ночи Аксинья казалась себе глиняной фигуркой, что иногда лепил брат Федор. Корявая, измученная, бездушная, она хлопотала по хозяйству, готовила, мыла, терла, убирала в клети, где тоненько мычал теленок. И каждый миг бросала взгляд на лавку, где под одеялом пряталась Нюта. Ночью мать ловила каждый вздох, каждое движение девочки, бессвязно молясь Христу… и неведомым богам, которых батюшка величал бесами… Утром Аксинья осторожно влила в пересохшие губы капли молока, молилась, молилась, молилась…

– Она… выживет? – Матвейка умел задавать неудобные вопросы.

– Не знаю. Помолчи.

– Там… там, – он махал рукой на крыльцо.

– Скажи толком.

– Зовут тебя.

– Не нужен мне никто. Я не хочу от дочери отходить. – Она громко выругалась, как не подобает женщине.

Во дворе кто-то громко топал, натужно кашлял и, кажется, уходить не собирался. Аксинья вздохнула, кивнула Матвейке: мол, гляди за сестрой. Хлопнув дверью, вышла на крыльцо.

– Аксинья. – Семен застыл во дворе. Рядом с ним второе изваяние, маленькое, насупленное – сын Илья.

– Что хотел? – Лед с Усолки теплее ее голоса.

– Прости ты нас, Аксиньюшка. – Он прокашлялся, поклонился в пояс.

Тоскливый взгляд, взъерошенные русые волосы прилипли на лбу, будто летний зной на улице, а не зимний холодок.

– Простить… А можно за такое простить?

– Он по малолетству. Илья!

– Простите меня, я не думал. – Мальчонка, жалкий, щуплый, склонился к земле.

– Ниже кланяйся, паскудник, на колени встань. Давай!

– Не буду на колени перед ведьмой…

– Ты что сказал?! – Семен ударил наотмашь с такой силой, что Илья упал на доски, покрытые неотчищенной наледью.

– Семен, он дитя еще. – Аксинья подошла к мальчонке, протянула руку, хотя мгновение назад мечтала втоптать гаденыша в грязь.

– Прости, я не хотел. Просто показывал щенков, Нютка попросила сама-а-а-а. – Он заревел, размазывая кровь по лицу.

– Зачем собаку отвязал? Я настрого велел…

– Бабушка…

– Что бабушка?

– Бабушка разрешила. Сказала, пусть поиграет псина.

– Курвь… – Остальные слова мужик не сказал. – Я пойду. – Такой ярости на лице Семена Аксинья не видела. – Возьми, – он оставил на крыльце большой холщовый мешок.

Короб. Свертки. Мука. Масло. Соль.

– Спасибо… Я и забыла…

– Дорого продал, как ты велела. – Сунул в руки мягко звякнувший мешочек.

Быстро развернулся и ушел домой, оставив сына.

– Ты иди, Илья, – мягко сказала Аксинья. Не дитя виновато, а та, что нашептывала ему злые слова. – Мы прощаем тебя.

Прощеное воскресенье, надо простить, что бы ни было на душе. Она старалась не думать, что сделала бы, если бы дочка не выжила… Своими руками задушила бы… Не отвечала на встревоженные вопросы Матвея, не признавалась самой себе, но знала: Нюта выживет.

Один из свертков завозился, заскулил тихонечко.

– Это что за диво? – Измученная Аксинья нашла в себе силы удивиться.

Размотала рогожу и вытащила на свет белый темного щенка с белым пятном на морде. Полуживой щенок от суки, чуть не убившей Нюту, жалостливо заглядывал в глаза и тихонько скулил.

2. Прятки

– Нютка, просыпайся.

Дочка разлепила глаза, потянулась, тонко зевнула, выпростала из-под рубашки худые ножки, подол зацепился за шершавую лавку. Аксинья скосила взгляд: темная полоса шрама пересекала ногу от тайного места до колена. Широкий, багрово-поблескивающий, страшный.

– Нюта, болит нога?

Дочка помотала головой, длинные волосы окутали ее темным ореолом.

Аксинья играла с собой в прятки. Давно приметила, поняла, ужаснулась, а все гнала прочь мысль…

– Нютка, а ты чего молчунья такая? – Матвейка подскочил к сестре, взял за подмышки, вскинул вверх. Нюта улыбнулась и чмокнула его в нос.

– Молчунья… – задумчиво протянула Аксинья. Шрам на ноге дочкиной затянулся, а вот в голове, видно, творилось что-то неладное.

– Патрикевна, ну-ка скажи: «Бра-а-ат», – щекотал девочку Матвейка. Нюта заливалась звонким смехом, брыкалась, пыталась ущипнуть парня. Но отвечать не спешила.

– А почему Патрикевна?

– Да не знаю, тетя. На лису рыжую похожа, ишь как улыбается, хитрюга, – щекотал Матвей довольную девчушку.

* * *

– Ты врешь, – бросила Аксинья слова. Семен не ответил. Значит, права. – Не нужны мне твои деньги.

– Я врать привычки не имею. – Сквозь щель в заборе видны были лишь крапивные глаза.

– Рассказывай! Никто тебе таких денег за безделицу не даст.

– Дали же… А ты не спорь со мной!

– Семен, у тебя семья, не отрывай от них кусок.

– Я теперь за тобой смотреть буду еще зорче. И за дочкой твоей.

– Спасибо. – Что еще могла сказать Аксинья, что могла сделать? Прижаться, раствориться, утонуть в нежных глазах, огромных ручищах…

Те свертки, что принес Семен Аксинье, стоят куда дороже колечка с синим камнем. Недобрые времена, бедные люди. Она сразу поняла, что сосед своих монет добавил к вырученному за Аксиньину вещицу. Упрекала его, чувствовала свою вину, но понимала: в благодарности ее бесконечной к Семену есть опасное свойство, которое может опрокинуть навзничь, увлечь на темную дорожку.

Нет. Пагубный путь, ведущий вначале к наслаждению, затем – к мучениям.

Повторяла про себя слова проповеди. Минувшим воскресеньем отец Сергий был необычайно убедителен. Блистал красноречием. Изрыгал огонь и молнии. Воплощал милость Божию. Великий пост – испытание ваше для чистоты телесной и духовной. Не от пищи скоромной отказываетесь, от диавольских искушений. Пост – красноречивое молчание перед Небом. Каждый загляните вглубь своего сердца, покайтесь во всех грехах, во всех помыслах греховных…

– Знаешь, какая благодарность нужна мне.

– Семен, устала я от наших разговоров так, что мочи нет. Семен, пожалей.

– Кто меня пожалеет? – погладил женскую щеку шершавой рукой.

«От диавольских искушений… Искушений… Искушений…» Аксинья не знала, как оторваться от его ласки. Отшатнулась. Схватила крынку с молоком. Побежала домой так быстро, как бегала лишь в детстве с Ульянкой наперегонки. Молоко плескалось, оставляя белый след на почерневшем снегу и темных досках. Щенок принюхивался к снегу, жадно лизал его, набивая пустое брюхо.

Закрыла дверь на оба засова. Накинула крючок. Будто поможет… От себя не убежать.

Щенок скулил у двери, просился в теплую избу, но жестокая Аксинья не пустила божью тварь.

* * *

На Троицу Аксинья, Яков Петух, Георгий Заяц, Марфа и Матвейка в лучших одеждах с гостинцами в руках стучали в ворота Прасковьиной избы. На первый стук не ответили хозяева, на второй – крикнули «Кто там?», на третий распахнули ворота настежь, приветствовали с поклонами.

Долгие витиеватые беседы о петушке и курочке, лебеде и лебедушке, отговорки Прасковьи, настойчивость сватов… Аксинья не первый раз участвовала в сватовстве, потому не вдумывалась в происходящее, грезила об ином. То вспоминала она о сватовстве Григория, совершившемся уже после дерзкого побега Оксюши, об отцовском гневе, о том счастье, что затопило ее сердце после того, как поняла: быть свадьбе… То всплывало перед мысленным взором взволнованное лицо Семена, его нежные слова, ее сожаление о том, что никогда не станет явью.

– Сваты дорогие, звать лебедушку мою, красну девицу?

– Звать, – хлопнул рукой по столу развеселившийся Яков. Все выпили не по одной стопке, заалели румянцем, стали разъезжаться губы, блестеть глаза.

– Лукьяша!

Невеста выплыла в белой рубахе с вышивкой по подолу, сверху – летник в каменьях, на голове – кокошник с жемчужными низками. Пышная стать, широкие бедра, белое лицо с красными кораллами губ… Повезло Матвейке. Хороша собой и скромна невеста.

Матвейка горящими глазами следил за девкой: теперь ни к чему было скрывать интерес, тайные мечты его привели к сговору. Когда Аксинья неделю назад завела с племянником разговор о Лукерье, он даже подскочил от удивления.

– Мне, жениться на ней! Да не пойдет она! Я сморчок рядом с такой девкой!

Матвей, выросши как сорняк на помойной куче, не знал себе цены, принижал, хаял себя, не понимая, что вырос ладным, хорошим парнем, знатным работником. Тетка чуть не каждый день хвалила его за аккуратность, трудолюбие, добросердечие, а он все твердил одно…

Аксинья с улыбкой косилась сейчас на племянника, который находился будто в полусне. Не верил, что сватают Лукьяшу Репину за Матвея, сына Федора Ворона.

– Хороша голубка, да дождалась ловца, – ухмыльнулся в усы Георгий Заяц. Приятно было смотреть на него, оживленного, веселого. Да и Марфа стала на себя похожа. После потери дочки они долго горевали, теперь горе подернулось тонкой пеленой забвения.

– И охотник хорош. Аксинья, одна беда у нас… – нараспев сказала Прасковья.

– Какая беда? Все решим вместе…

– Знаешь ты, что бежали мы из Новгорода. Сундуки с добром оставили, не все забрали. Да по пути лихие люди ограбили наш обоз…

– Добро – дело наживное.

– Приданое дочери мы до Рождественского мясоеда справим. Подождете?

– Ага. – Матвей закивал головой так рьяно, что присутствующие рассмеялись.

– Угощайтесь, – Прасковья поднесла блюдо с замысловатыми фигурками из пресного теста, новгородской диковиной.

– Э-э-э-к постряпушка мне досталась, смотри, Марфа. – Гошка размахивал руками, кричал, будто за столом кто-то мог его не услышать. Скинул на пол глиняную чашку, она не разбилась, только крякнула недоуменно, закатилась под стол.

– Что случилось, Георгий? – вежливо улыбнулась Прасковья.

– На мужской уд похожа фигурка. Э-э-эт к сговору ты наделала, умница баба. – Сейчас стало видно, что Заяц перебрал хлебного вина, лицо его оплыло, губы распухли, будто укушенные пчелами.

– Пора нам. – Марфа откланялась, виновато улыбаясь сватам.

Георгий шел, шатаясь, ведомый женой под руку.

– А я взять хочу фигурку-то! Марфа.

– Пошли уже, – будто малое дитя одернула его Марфа.

– Да, вино превращает его в дурака, – протянул Яков.

– А кого оно делало умнее, – поддакнула Прасковья.

После ухода Федотовых пир стал тухнуть, и скоро все засобирались по домам. Параскева на прощание обняла и расцеловала будущих родственников, погладила по голове засыпающую на руках брата Нютку.

Деревня погружалась в сон. Лениво брехали собаки, на противоположном конце улицы кто-то пел частушки. Ночная прохлада остудила румянец и мечты.

– Эх, Матвейка, быстро ты вырос. – Аксинья прижала к себе племянника. Потрепала темную гриву волос. – Жених уж готовый.

– Я каждый день молюсь, – указал рукой на красный угол с иконами, – благодарю Николая Угодника, что привел к тебе… В ваш дом.

– С Матвеем бы ты добра не видел… Пропащий он человек. Недавно слышала, что он…

– Умер?

– Насмерть замерз, не в нашем уезде. Не знаю, правда или нет.

– Земля ему пухом, – перекрестился Матвейка. – Ты знаешь, он снится мне… Может, потому и снится, с того света приходит.

– Дурные те сны?

– Хорошего мало. То снится, будто в избе нашей поселился и колотит меня, а ты вступаешься. И тебе попадает на орехи. То снится, что к себе зовет: я, мол, пожалел, что оставил тебя, забрать хочу, в помощники…

Матвей скинул короткий зипун из крашенины. Как жениху, Аксинья справила ему новую одежку: красные штаны, рубаху с вышитым воротом, зипун из дешевой ткани, но богатого червчатого[15] оттенка с тиснеными пуговицами и тафтяным кушаком.

– Не отдам я тебя никому, и не думай. – Аксинья окинула взглядом племянника и незаметно утерла слезу.

Видел бы его Федор, как гордился бы взрослым сыном. Остался брат жить в двоих сыновьях: в Матвее и Василии…

Искупила Аксинья свою вину перед семьей хоть в одном – подняла на ноги племянника. Скоро женит на Лукерье, дети у них пойдут… Скорее бы наступила такая пора. Войти в тот возраст, когда счастье составляют лишь дети и внуки, и нет маеты, и паскудных желаний, и нескромных взглядов мужских вослед.

Петух пропел: «Спать пора», и Аксинья улеглась на печку, прижав к себе теплую, давно сопящую дочку. Она ворочалась, что-то мычала сквозь зубы, брыкалась. «Надеюсь, хотя бы там она говорит», – проклюнулась мысль и растворилась в жемчужном облаке сна.

* * *

На Троицкой седмице радивые еловчане сеяли огурцы, капусту, репу да редис, а загульные лакали вино.

Воробей пиво пил,

Пил да заново варил.

Пташек в гости он зазвал,

Славным пивом угощал.

Гей, гей, воробей!..

Георгий Заяц вышел во двор и, судя по характерному журчанию, справлял нужду за сараем, не скрываясь от соседских глаз, привлекая внимание задорным напевом.

– Лучше бы пел про зайца, лакающего пиво, – скривился Матвей.

Вторую неделю он менял доски, настеленные во дворе, чинил крышу сенника, трудился с рассвета до позднего вечера, делал все так ловко и ладно, будто не первый год плотничал.

– Запил сосед крепко, – отозвалась Аксинья, встряхивая зимнюю одежу, просушенную на ярком солнце.

– Горланит и горланит… Будто малолетний отрок. Пьяница. – Матвей рассуждал со столь серьезным видом, что Аксинья с трудом сдержала неуместную усмешку.

– Ты говори, да не заговаривайся, Матвей Грязной! Получишь за тятю! – Тошка перепрыгнул через забор, расставил ноги, расправил широкие плечи.

Чуть смуглая кожа, знакомая усмешка, буйный норов, голос, ласкающий бархатом… Мальчик, вылезший из Ульянкиного лона, так похож на Григория. Ни единой капельки не найти в Тошке от Георгия Зайца, которого зовет он отцом… Злоба и зависть прошли, только горечь скребла душу Аксиньи, как кошачья лапа, мягкая да когтистая.

– Буду говорить! Вся деревня про отца твоего…

Матвей не успел договорить, прерванный резким, коварным ударом под дых. Тошка отскочил, тяжело дыша, потирая десницу, которой крепко, без осторожности приложился к другу.

– А что убежал? – Матвей разогнулся, сморщился. Хорош удар у Антона, тяжела рука.

– Отдышаться тебе даю.

– Получай, скотина…

Аксинья не успела и рта открыть, как два парня сцепились в клубок: яростный, ругающийся непотребными словами, кувыркающийся по всему двору, сносящий на своем пути лохани с пойлом для птицы. Клубок буйный, живой и страшный.

Курицы с изумлением следили за дерущимися, взлетели на перила крыльца, когда таинственный и шумный зверь подкатился к ним слишком близко. Нюта на крик выскочила из избы, уставилась испуганно на драку.

– Аву! – беломордый щенок решил, что друзья затеяли забаву, и с визгом носился вслед за ними. – Аау!

– Да хватит уже! Перестаньте! – Аксинья постаралась выудить из клубка одного из остолопов, но получила такой резкий удар по лбу, что отскочила и села на настил, крутя звенящей головой.

Парни дрались остервенело, каждый не желал показать слабину, отступить, признать неправоту, и клубок не разжимался, продолжал свой дикий танец.

– Получайте! – Аксинья не пожалела воды, что, принесенная с речки, стояла в бочке на крыльце. Зачерпнула бадью и облила драчунов студеной водицей.

– Холодно. – Сидели оба в избе и выстукивали зубами жалобную песню. Аксинья посадила парней за стол, налила по кружке горячего отвара.

– Совсем ума лишились!

– Он все! – кивал на друга Матвей. Нюта, уютно устроившаяся на братниных коленях, враждебно уставилась на Тошку.

– Неча обзывать отца, – хрипел сын Гошки Зайца. – Зачем душил?

– Ты первый напал.

– А ты гадости говорил… – Тошка привстал, готовый вновь кинуться на обидчика.

– А ты… ты… черт веревочный!

Матвей хотел сказать более крепкое словцо, поняла Аксинья, да остановился в последний миг.

Нюта соскользнула с коленок Матвея, показала язык Тошке, скорчив уморительную рожицу.

– Сели! Оба! И ты под ногами не крутись, не видишь, взрослые дела решают, – досталось и дочери. – Тоша, ты отца своего защищаешь… конечно, ты всегда за него… Но должен понять уже – он себя уморит пьянством.

– Понимаю я… Мы… Марфа ночами ревет. Нюрка с Ванькой боятся отца. Младшему все нипочем, орет себе.

– Тараканы у вас есть?

– Тараканы… Они тут при чем?

– Поймай мне дюжину тараканов. Да живых, не дохлых.

– А у вас тараканов что ль нет? – Тошка попытался ухмыльнуться.

Матвей открыл рот, чтобы возразить другу.

– Наши не помогут. Все, иди лови.

– А Марфе сказать?

– Да не надо говорить, у нее и так забот да огорчений тьма. Сам управишься.

Удивленный Тошка вышел из избы, дожевывая на ходу кусок хлеба, стянутый с соседского стола. Странная баба Аксинья. Зачем ей тараканы?

– Будешь знать, как соседей хаять! – щелкнула Аксинья по лбу Матвея.

– Я правду говорил.

– Правда не всякому по душе. Взрослый уж, знать должен.

– Не буду молчать…

– Да куда ж девалась молчаливость твоя… Слова не вытянешь, помню…

– У нас теперь Нютка молчальница, – отрезал Матвей, и Аксинье расхотелось продолжать разговор. За больное задел.

На следующий день Тошка притащил две дюжины крупных коричневых тараканов, они суетливо копошились в берестяном коробе. Парень с гордым видом открыл крышку, и две мелкие твари сразу выбежали из заточения.

– Лови, Тошка! – засвистел Матвей.

Тошка сграбастал их ладонью, расплющил на полу.

– Должно хватить, я на дюжине со счету сбился.

– Уймитесь оба. Антон, через два дня за зельем придешь. Да плату не забудь, – строго напомнила Аксинья.

После того, как Тошка ушел домой, кинув на прощание тоскливый взгляд на друга, Матвей спросил:

– Правда плату брать будешь?

– Нечего моего племяша дубасить, – ответила Аксинья, улыбнулась. – Тебе во дворе поможет, вот и вся плата. Они будто родные, какие с них деньги.

Спустя неделю поздним вечером опухший, встрепанный Заяц робко постучал в соседскую дверь.

– Аксинья, открой.

Матвей отодвинул засов, отступил назад, приглашая в дом соседа.

– Все я. Шестой день чист.

– Надолго завязал?

– Все, вот те крест, – перекрестился на иконы Гоша. – Матвей, ты бы вышел.

– Секреты ваши… – буркнул Матвей и вышел из избы.

– Аксинья, ты снадобье дала?

– Я.

– Пытаю Тошку, а тот не сознается.

– Устали мы на тебя, пьяного, изо дня в день смотреть. А Марфа уж…

– Досталось женке… По субботе взял в рот пойло – и как назад полезло… Всю ночь полоскало. Теперь и смотреть не могу!

– Рада за тебя.

– Ты знаешь, я ведь не по дурости пил. – Георгий сел на лавку, поерзал, устраиваясь поудобнее.

«Надолго», – поняла Аксинья.

– С горя?

– Дочку мы с Марфой потеряли, горе. Да не только в том дело…

– В чем?

– Когда младшенький мой, Ждан выжил… Я ведь обет дал… Церковь выстроить… Хоть малый, да дом Божий.

– Хорошее дело, Георгий. – Аксинью уже раздражал этот разговор. Сказать ему, что ли, на чем отвар целебный настоян?

– Хорошее… да боюсь я…

– Чего ты боишься, мил человек?

– Ульянку я того… Да не покаялся… Можно ли такому человеку храм Божий строить?

– С Яковом поговори, он тебе поможет.

– Яков не знает. Марфа не знает. Только тебе я сказал.

– Доверие мне оказал, сосед. Бабий ум короток, что скажу тебе… Раз дал обет – выполняй, благое дело зачтется.

Довольно улыбающийся Георгий распрощался с Аксиньей. «Наивный человек, – удивлялась она, расплетая косы, укладывая спать дочку. – Борода сединой взялась, а он со знахаркой, ведьмой, грешницей советуется, строить ли церковь в деревне».

Чудны дела твои, Господи.

3. Овладеть русалкой

Давно не спускалось на пермскую землю такое лето, раннее, теплое, с ночными ливнями и ласковым солнцем. Русалки ночами плескались в Еловой, серебрились рыбьи хвосты, сверкала обнаженная грудь под луной. Демьян сказывал, что одна из русалок заманить его хотела в водные чертоги да мужем оставить. Целовала холодными губами, опутывала волосами зелеными, а он вырвался – и бежать. Над Демьяном смеялись, не верили чудаку, однако ж мужики с опаской, а некоторые – с надеждой – посматривали на зеленоватые воды кроткой Усолки: кто знает, вдруг покажется водная дева, стряхнет с груди капли, поманит…

– Красивая, – благоговейно протянул Матвей, листая старую книгу. «Вертоград», потрепанный, с потрескавшейся обложкой из телячьей кожи, Аксинья читала каждую ночь при свете лучины. Пламя колебалось, отбрасывало причудливые тени в углы избы, дразнило домового. Нюта видела седьмой сон, Аксинья постелила ей в клети, где ночная прохлада разогнала дневную духоту.

– Дар от Глафиры. Много я от нее узнала… порой родители ругали меня, что целыми днями у нее торчала. Хорошая она была, добрая.

– Как ты?

– Глафира была куда лучше меня. Она знала человеческую породу до донца. И прощала. Я злее, – сказала Аксинья и поняла: правда. Не могла она забыть людям глупость, жестокость, предательство…

Если тебя ударят по левой щеке – подставь правую. Обидят – прости. Высмеют – отвернись. Изменят – поцелуй изменника в уста.

* * *

– Ног не чую, – жаловался Матвейка, пришедший с поля.

– Ты силу свою береги, натуга – дело худое.

– Бер… бререгу.

Аксинья погладила его по коротко остриженной голове. Обкорнала кудри Матвейке, чтобы жара не донимала. Растекся братич радостью от редкой ласки. А тетка спохватилась:

– Запах хмельной от тебя идет! Петров пост не закончился! С Тошкой опять налакались!

Тошка утащил большой кувшин с пивом у отца, который задвинул питье в дальний угол – чтоб не искушать бесов.

Охальники пили хмельное в сараюшке, где когда-то Василий Ворон с сыном занимались гончарным мастерством. Печь, полки, инструменты так и пылились в мастерской, у хозяйки не поднималась рука избавиться от них.

– Да мы чучток… чуток… Устали… Не ругай…ик…ся… Станая старовишься… Старая становишься… – Матвейкин язык заплетался.

– Ах ты, дурилка. – Аксинья схватила полотенце и хлестнула племянника по лицу. – В сени иди спать, телеух![16]

После вечера у Прасковьи, когда пышная Лукаша обещана была в жены юному Матвейке, он от рук отбился: гулял с другом до утра, заливал кадык пивом, спорил с теткой. На все теткины замечания отвечал одним: «Я мужик, женюсь скоро. Надо погулять напоследок». Давно ли бранил соседа за пьянства, поносил дурными словами, а теперь сам не лучше.

Аксинья не раз вспомнила худым словом Прасковью, отложившую свадьбу до Рождественского мясоеда. Обвенчали бы молодых летом – глядишь, Лукерья помогла бы обуздать гуляку, заманила в тенета жарких поцелуев. А сейчас оставалось лишь вздыхать, бранить Матвейку и надеяться, что ничего дурного друзья в пьяном угаре не сотворят.

Утром Матвей хмуро поздоровался, небрежно перекрестился на иконы, влил в себя две миски постной похлебки на ячмене и ушел на поле. Когда Аксинья доила Веснушку, выпускала ее с теленком за ворота навстречу мычащему и блеющему стаду, кормила немалое хозяйство, обихаживала сонную дочку, внутри нее звенело пьянящее чувство. Оно застилало все заботы, разгоняло кровь, возвращало молодость.

Сегодня день летнего равноденствия. Ровно в полдень Аксинья должна оказаться за несколько верст от родной избы.

Задвинула засов, налила в кадушку речной воды, скинула рубаху и опустилась в воду. Удовольствие от прохладной воды, нежившей разгоряченную кожу, было столь велико, что Аксинья не выдержала, застонала. Нюта, еще мгновение назад игравшая с котенком, вмиг оставила забавы и подбежала к лохани.

– Удивляешься? Что это мамка купание затеяла средь бела дня? Иванов день. Иван Купала!

Дочка погрузила руки в воду, побулькала и прямо в рубашке забралась в воду. Аксинье ничего не оставалось, кроме как стянуть с озорницы одежку и мыть довольно хихикающую дочь. Нюта успевала брызгать на нее прохладной водицей, пускать под воду пузыри, дразнить кошку, что удивленно взирала на расшалившихся хозяек.

Аксинья вытерла льняной тряпицей дочку, промокнула свое тело.

– Сегодня я… Далече пойду. Тебя с собой взять не смогу. У Прасковьи день проведешь.

Не обращая внимания на нахмуренные бровки Нюты – дочка упорно молчала, но живая мимика показывала все ее чувства: радость, злость, нежность, удивление, недовольство, – Аксинья нарядила дочку в новую рубаху, перешитую из старой материной, заплела в косу красную ленту и повела к подруге.

Дочь понимала, что мать рвется куда-то, что одолевают ее дела, не связанные с семьей, упиралась, дулась. А под конец, у кособокого щелястого забора Прасковьи, разревелась.

– Да ты что, каганюшка?[17] Не реви, рыбка приплывет, с собой заберет, – уговаривала, стелилась патокой мать.

– Ауааа, – заливалась Нюта. И успокоить дитя не было никакой возможности.

– Здоровья вам. – Аксинья беспрепятственно вошла в открытые ворота.

Между забором и избой натянута веревка, на ней сушилось белье – рваные порты, рубахи, сарафаны, летники. А посреди них Лукаша с Павкой играли в жмурки.

– Ой, здоровьица вам. – Девушка просияла, и Аксинья в очередной раз порадовалась сговору. – А Матвейка?..

– На поле он спозаранку ушел.

Лукерья посмурнела лицом. Вздохнула, принялась за прерванное занятие. Много в семье людей, а вещей будто с целой деревни.

– Павка, подавай мне рубахи…

– Бабские дела, не буду, – показал язык Павка, хотя до прихода гостей охотно помогал сестре.

– Не грех выполнить просьбу, – вступилась Аксинья.

– Нютка, айда! – Сын Прасковьи не больно привык прислушиваться к старшим, обрадовался появлению девчушки и утащил ее куда-то за избу.

– Норовистый братец, – огорченно вздохнула Лукерья.

– И моя своенравна. Ревела всю дорогу, – покачала головой Аксинья. – Как Павку увидела – вся сырость высохла. Любит брата твоего. Семейное у нас.

Лукерья промолчала, брусничный цвет, заливший ее упругие щеки, подсказывал: задумалась она о милом Матвее, о своем будущем рука об руку с ним.

– Аксинья, – Прасковья, с белыми руками и разводами теста на полном лице, вышла на крыльцо, – иди к столу, я пирог крапивный затеяла…

– Спасибо тебе, да пойду… Пора мне.

– А куда ж ты, такая нарядная, собралась? – Подруга улыбалась, видно, вспомнив разговор о Семене. – Кого в лесной чаще встретить хошь?

Белая свежая рубаха с вышивкой по подолу и легкий летник позволяли угадать изгибы женского тела, шапочка и платок скрывали волосы. Маленькие ноги обуты в пленицы, сплетенные из кожи.

– Да где ж нарядность ты разглядела? – улыбнулась Аксинья.

– Хороша… Корзина большая с собой… Куда собралась-то, матушка? Не скрывай… Обижусь.

– За здоровьем.

Аксинья не лукавила. Действительно, за здоровьем направилась она в этот погожий день. Коренья, листья, стебли, цветы, что рождала пермская земля, могли принести исцеление от той тьмы недугов, нападавших свирепыми псами на людей. Знахарка верила, что природа может прогнать любую болезнь, надо лишь найти нужный сбор, рвать травы, соблюдая все обряды… Когда-то знахарство, которому юная Оксюша училась у Гречанки, вызывало ее интерес, рвение… но оставалось скорее баловством, забавой, приложением ретивого ума.

Мужняя Аксинья тешила самолюбие. Болящие, жаждавшие получить снадобье, заглядывали в глаза, просили, молили, а когда хворь уходила, хвалили и сулили всяческих благ знахарке. Было время, когда муж гордился лекарскими способностями жены, было время, когда он ревновал Аксинью к травам и кореньям, отнимавшим ее внимание. Потом он стал бояться за жену, обвинения в колдовстве и сговоре с нечистой силой редки на Пермской земле, но чем черт не шутит…

Когда мужа сослали за тысячи верст в Обдорск и Аксинья стала растить детей одна, знахарские навыки помогли выжить в суровые смутные времена. Кашель, ломота в костях, шейная, спинная немочь, отекшие десны, нарывы, опутанный пуповиной младенец… Не счесть Аксинье тех недугов, что лечила она за прошедшие годы. Одних детей приняла не меньше двух дюжин в Еловой и окрестных деревнях. Ее хаяли, поносили дурным словами, звали грешницей и ведьмой окаянной, но платили за горшочки, кувшины, свертки с лекарственными средствами исправно.

А ей нужны были кули с мукой, круги молока, масла и сыра, конопляное масло, дичь, рыба… Все, чтобы прокормить Нютку с вечно голодным Матвеем. Все эти мысли крутились в голове, пока Аксинья шла мимо еловских изб, здоровалась с Агафьей, беззаботно разлегшимся на лавке Макаром, налакавшимся с утра браги. Дарья, завидев издалека Аксинью, зашла в избу. В кузнице звонко стучал молот, навевая воспоминания.

Усолка поблескивала на солнце, тая в своих водах зеленоволосых русалок. Пока же лишь раздавались тихий плеск рыбы да щебет воробьев и других лесных птах, перелетающих с ветки на ветку. Широкая, высохшая за погожие дни дорога постепенно сужалась, превращаясь в лесную тропу. Еловая осталась за поворотом. По правую руку мелькнула за осиново-березовой молодой порослью ветхая избушка Глафиры. После смерти знахарки жилище ее обходили стороной, считали его проклятым, населенным нечистой силой. Порой ребятишки забирались туда, а потом рассказывали страшные истории. Когда Матвейка два года назад залез в Глафирину избу и утащил старый кувшин, а потом хвалился перед Тошкой, Аксинья отходила его прутом так, что он долго сидеть не мог на мягком месте.

Ноги в легких пленицах быстро ступали по траве, примятой еловчанами. На косогорах, чуть поросших травой, грелись юркие темные ящерки. Завидев Аксинью, они шустро прятались в траве. Пахло травой, нагретой солнцем землей, воедино сплетались запахи цветущих трав и дурманили голову.

Солнце поднялось над макушками деревьев, близился полдень. Аксинья отошла от деревни настолько, что шанс встретить людей был мал. Полверсты по берегу – и сосны сменялись ивами, черемухой и смородиной, чьи заросли косматой шерстью покрывали берега живописной заводи.

Аксинья облюбовала тихое место давно, еще в детстве. Здесь открыл ей свою душу Григорий, свидетелями их чувств были деревья и звери лесные… Аксинья тайком убегала из дому и стремилась сюда, в тихую заводь, к любимому… Давно это было. Быльем поросло. Аксинья прогнала непрошеные воспоминания о юной своей, исковерканной годами любви.

Заводь, расположенная далеко от Еловой и промысловых троп, надежно скрывала ее от нескромных глаз во время таинств. Этого достаточно.

Стянула платок, распустила темные волосы, тряхнула головой, чтобы вьющиеся пряди рассыпались по плечам и спине. Волосы Аксиньи – гордость ее. Голод, лишения не испортили их. Еловские бабы шептались, что колдовские заговоры охраняли ее кудри, в которых таилась женская сила. Не заговоры, а травяные настои, что знахарка втирала в кожу головы долгими зимними вечерами. Прост ответ, да разве поверит кто.

Скинула летник, теплый ветер играл с подолом рубахи, ласкал ноги, стремился к тому тайному месту, что давно уже не знало мужских касаний. Мурашки побежали по коже, защекотали спину, ноги…

Последнее препятствие на пути к свободе – плетеные пленицы. Аксинья развязали кожаные тесемки, скинула обувь. Голые ступни ощутили гладкую прохладу подорожника, устилавшего тропу плотным зеленым ковром.

Закрыла глаза, вдохнула запах леса, отрешилась от всего, что угнездилось в голове, – от всех дум о дочери и братиче, о хозяйстве, о темном будущем, об одиночестве, о неизбывной вине, о муже, о Семене…

От всего бренного.

Чистое тело. Распущенные волосы. Чистые помыслы.

Лишь нательная рубаха скрывала наготу.

Все вещи в корзине. Под ними – нож. Рядом – веревка, чтобы связывать травы.

Матушка, сыра земля,

Прости рабу грешную,

Что травы с цветами рву

Да с собой заберу.

Оставляю я тебе дар…

Аксинья положила у раскидистой сосны льняной узелок с монеткой. Скудная медь, а не доброе серебро, что больше пришлось бы по нраву. Бедна знахарка. Но Мать-земля должна простить скудость дара. Главное, что сделан он от чистого сердца.

Травы зашумели, на узелок села бабочка-желтокрылка, замерла на мгновение и взлетела. Дар принят.

Молитва «Отче наш», напевы-приговоры…

Стебли иван-чая хрумкают, споро рвутся, нежные цветы сразу печалятся, скукоживают листья. Поляна земляники совсем невелика, Аксинья срывает несколько побегов с цветами. Остальное бережет. Лес не терпит жадных.

Листья костяники кусают руки, гибкие плети сложно ломать. Пушистые листья лапчатки с золотыми звездочками охотно идут к ней в руки. Бородатые светло-розовые цветы кукушника, яркие соцветья смолки, невысокие побеги кошачьей лапки…

День перевалил через свою середину, а Аксинья срывала травы, собирала пучки. Окольцовывала их веревкой.

Осталось самое сложное.

Аксинья сбросила рубаху и поежилась. Кто увидел бы ее сейчас – заклеймил бы русалкой, мавкой, нечистой силой.

Белая рубаха повисла на ветках ивы. Рядом – корзина, вещи, пучки трав.

Спутанные ветви ив и смородины не царапают плоть, а расступаются, давая дорогу, гладят ласково тело прохладными листьями.

Скользкий берег щекочет голые ступни.

Мелководье прогрето солнцем. Суетятся мелкие клопы и мальки рыб. Вдалеке возмущаются утки.

Рай. Закрыть глаза на мгновение. Представить, что время замерло, что можно остаться здесь навек продолжением реки, леса, трав, плакучих ив.

В сажени от берега островок из высоких трав, доходящих до груди Аксиньи. Золотисто-зеленые колосья не прячутся в листьях, манят к себе.

Мать вод и рек,

Не гневайся…

Новые заговоры срываются легко с губ, плывут по Усолке золотистыми полукружьями.

В руках уже тяжелая охапка листьев и цветущих колосьев.

– Благодарствую, мать вод и рек.

Аксинья выбирается из островка рогоза. Ветерок холодит грудь и бедра, шелестит в зарослях трав. Но сквозь тихий шепот ветра пробирается другой звук.

Кто-то спускается к берегу. Старается быть неслышимым, но чуткий слух Аксиньи улавливает шаги.

Зверь?

Человек?

Охотник?

Тать?

Опасность не кружит голову, а заставляет собраться. Утащит неведомый человек одежду – останется Аксинья в лесу в услужении леших.

Она тихо двигается к берегу, вода послушно молчит, не плещется у ног.

– Аксинья, – знакомый голос потревожил краснозобых птиц, они срываются с куста смородины щебечущей ватагой.

Она прижимает к себе траву, жесткие листья царапают живот.

– Аксинья, знаю, что ты.

К берегу через сцепленные ветви продирается Семен. Его ивы пускать не хотят, задерживают каждый шаг. Но мужчина упорен. Он выходит на узкую полосу мелководья, поднимает глаза – и замирает.

– Ты видение? Русалка?

– Семен, отведи глаза. – Дар речи возвращается к Аксинье. Грудь и чресла закрыты пучком рогоза, спина – волосами, но ошеломленный Семен разглядел все.

– Не хочу я отворачиваться… Такое диво. – Семен закатывает порты, скидывает на ходу рубаху и движется к Аксинье.

Бежать? Куда убежишь… За спиной – река с бурным течением и омутами. Впереди – берег. И Семен, который все ближе, ближе…

– Отдай! – Мужчина выхватывает из рук стебли, бросает их прямо на воду.

– Семен!

Губы уже прижаты к ее губам, нос уже вдыхает ее запах, дыхание его уже переплелось с ее дыханием, и медовое послевкусие дурманит Аксиньины мысли. Тело его уже прилипло к ее телу, руки жадно обшаривают то, что долго было недоступным.

Закричать.

Ударить.

Убежать.

Сопротивляться.

Куда там…

Даже прошептать «нет» Аксинья не может.

Если бы не колдовской день. Если бы не свобода, обретенная в лесу, она бы отвергла руки и губы, похоть и грех.

Но не сейчас.

Язык вторгся в ее податливый рот, задвигался там резко, напористо, напоминая ей про иссохшую реку телесной жажды. Вода обвевала ноги прохладой, а от мужского тела веяло печным жаром, и чем смелее руки Семена гладили шею, грудь, выступившие от голода ключицы, не потерявшие округлости бедра, тем больший страх охватывал Аксинью. Она, смешная, замерла, прижавшись к нему, усмиряя свой язык, свои жадные пальцы, движения оголодавшего тела. Будто грех ее станет меньше оттого, что внутренне противилась Семкиному желанию, стояла, закрыв глаза, недвижимая, внешне не желающая его, но ощущающая пожар во всем своем греховодном теле. А он, наконец-то поймав в свои руки насмешницу-Оксюшу, продолжал гладить, прижимать, кусать, проникать, с радостью соглашаясь на неравноценное единение… Лишь бы овладеть той, которую хотел столь давно, что стала мечта эта частью тела, частью души, частью самой жизни.

Усолка плескалась вокруг них, а он плескался в своей похоти, все резче, все яростнее двигаясь в мягкой обескураженной женской плоти. И застывшая Аксинья, будто расколдованная, вонзила пальцы в его напряженную спину, и последние его движения исторгли гортанный крик из самой Аксиньиной утробы.

Сотворенное в воде повторилось на берегу. Там, на мягкой подушке из мха, с травами у изголовья руки и губы Семена ласково изучали ее тело. Шершавые пальцы ласково гладили колени, ступни, ползли вверх и погружались в нее… Аксинья отвечала Семену, зацепляла пальцами рыжую поросль на его груди, согревала дыханием крошечные соски, столь отличные от ее крупных темных наверший груди, осмеливалась считать веснушки в сокровенном месте в исполнение срамного сна.

Не было сказано ни единого слова. Жужжали шмели и пчелы, посвистывали синицы, Аксинья тихо стонала, не веря, что Семен, милый добрый Семка, соратник по детским играм, может довести ее до такого состояния. Каждый раз, когда он погружался в ее плоть, нечто неизведанное доселе зарождалось в ней, стремилось наружу, прорываясь содроганиями, что краше лесных цветов, слаще меда.

– Ты как здесь оказался? – Аксинья, отдышавшись после непотребства, уютно устроилась на изгибе мужской руки.

– Как… Мысли разбегаются… Голова звонкая, как колокол на солекамском храме… Борти проверял. Они по всему берегу разбросаны…

– Твои пчелки летают? – Труженица собирала пыльцу с трав, деловито жужжа.

– Поди мои… Они не собаки, на зов не откликаются… И тавро не поставишь.

– Семен, скажи, зачем ты… – Дурные мысли овладели Аксиньей. Очнулась от дурмана. – Зачем к берегу пошел?

– Смотрю, рубаха на ветках… Любопытство взыграло. Спускаюсь – ты без одежи мне навстречу идешь… Дурак я, что ль, такую возможность упускать?

– Не навстречу я шла… Рогоз собирала.

– А голая почему?

– Так надобно… Не твоего ума дело.

– А, узнаю тебя, Оксюша. Ерепенишься, колючки словно окунек растопырила.

Аксинье захотелось прикрыть наготу, что еще мгновение назад казалась обычным делом. Она сбросила мужскую руку, поросшую рыжеватым волосом, села, прикрыв грудь рукой. Семен продолжал лежать, заслонив глаза от солнца пучком травы.

– Запоздало я ерепенюсь.

– Не вздыхай, Аксинья. Думаешь, зря я сюда пришел, к заводи… Нет. Меня вел леший или еще кто… Суждено нам было стать…

– Прелюбодеями…

– Аксинья, ты уже… – Он осекся.

– Уже согрешила, дочку нагуляла? Об этом ты сказать хотел? Уходи. – Она встала и долго, чертыхаясь, высвобождала рубаху из цепких объятий ивы.

– Прогоняешь, значит? – Семен еще не убрал с лица расслабленную улыбку. Аксинья только что стонала в его руках, как речная дева – русалка. Обвивала телом, заглядывала в глаза, завораживала темной бездной глаз, шептала что-то ласковое… Так, вестимо, длинноволосые речные девы околдовывают мужчин, приковывают их к себе чарами.

– Прогоняю. Скоро вечер, пора возвращаться.

Сухой голос, равнодушный взгляд, резкие слова. И пленительные движения стройного тела. Семен сглотнул слюну: грубо ответить, насмешничать, обратить все в шутку-прибаутку… Кто подскажет ему, как подчинить лесную русалку?

Молча натянул мокрые, напоенные речной водой порты, мятую рубаху, подхватил заплечный берестяной мешок. Пошел по тропе, не сказав ни слова на прощание.

А она… Не окликнет, не подбежит, не обнимет.

Проклятая баба.

4. Купала

Уставшая Нюта еле перебирала ногами, запиналась о коровьи лепешки и камни, в изобилии рассыпанные на единственной еловской дороге. И не взять дочку на руки – через плечо перекинуты травы, в обеих руках, в корзине… Иванов день провела знахарка с великой пользой. «Особенно купание удалось», – насмехалась над собой Аксинья. Всю обратную дорогу ее внутренний голосок нашептывал, что совершила она очередную ошибку… Весь путь ее жизненный – ошибка.

– Матвей! Открой ворота! – Никакого движения за забором. – Матвейка!

– Они с Тошкой на игрища ушли! С девками хороводы водить, – Марфа замахала соседке.

– Тьфу на тебя. – Со вздохом Аксинья опустила тюки трав на пыльную траву у ворот. Просунула руку, дернула потайную веревочку – засов открылся. Хитроумное устройство исправно работало годы спустя, прославляя золотые руки Василия Ворона.

– Пусть земля тебе будет пухом, отец, – прошептала Аксинья.

Задолго до заката Нюта провалилась в благостный детский сон, Аксинья же с молитвами разбирала травы, развешивала их по темным углам клети, ждала Матвея. Ночь давно опустилась на деревню, колдовская ночь Ивана Купала, когда нечистая сила убегает прочь из рек и озер, когда вода наделяется живительной силой, когда можно предсказать судьбу… Славная ночь для парней и девок.

Аксинья погасила лучины, оставив лишь одну. Длинный день закончен.

Она вышла на крыльцо, вдохнула пьянящий воздух. Вниз по течению Усолки виднелись огромные костры. Где-то там Матвейка и Тошка поют песни, призывают удачу и силу, играют с девками-пересмешницами.

Невольно Аксинья вперила взгляд в соседскую избу. Наверное, Семен обнял волоокую Катерину, прижал к себе и отправился в странствие по сновидениям… Сложилась бы жизнь иначе – сейчас бы он обнимал Аксинью… Не украдкой на берегу Усолки, а на семейном ложе… Что толку перебирать мысли, словно пустые стручки гороха, выщелканные мышами-воров- ками?

Задолго до того, как запел петух, Аксинья открыла глаза. Бездумно пялила глаза в потолок, заметила паутину, сплетенную трудягой-пауком, понюхала дочкины волосы, позевала бесшумно, откинула одеяло…

Деревня просыпалась. Тягомотно мычали недоенные коровы, тявкали лениво собаки, перебранивались Марфа с Георгием Зайцем, всегда поднимавшиеся чуть свет и устраивавшие ссоры на потеху еловчан.

– Где сын? Лежанка в кути не примята? – хриплый Гошин голос.

– А я почем знаю? Твой сын, не мой! – Визгливые ноты проскальзывали в голосе Марфы.

– Ты хозяйка, детей блюсти должна.

– Он не дитя уже. По возрасту – мужик, по делам – пакостник малолетний.

– Ты на Тошку моего бочку не кати!

– А что бы и не катить! Обормот!

– Марфа! Не испытывай терпение! – После излечения от пьянства Георгий стал куда строже. Испив хлебного вина, был он всегда благостен. Прощал жене и детям любые прегрешения. А теперь прицеплялся к любой мелочи.

– Черти к себе Тоху забрали! Аксинья, Матвейка твой дома? – Марфа приоткрыла калитку и засунула к соседке лохматую голову.

– Да спит он, куда денется? – Червячок беспокойства начал грызть ее.

– Ты уж проверь, вишь, мой разоряется.

– Матвейка! – Аксинья зашла в сараюшку, но ответил ей лишь петушок, задорно пропев свое обычное: «Крокакру!» – Матвей, просыпайся, бедовая головушка!

– И Матвейки нету. Блудяшки![18]

– Да куда ж девались дружки? Сейчас в мастерской погляжу, они там любят посиживать.

Друзья пропали. Ни в гончарном сарае, ни в клети, ни в иных дворовых постройках их не обнаружили. Аксинья и Федотовы собрали все дурные слова, поминая парней…

Лишь к обеду оба явились домой. Матвейка – в изорванной рубахе. Тошка – с подбитым глазом и порванной губой. Потупленные головы. Виноватый вид. Так выглядел Нютин щенок, Буян, когда подавил однажды цыплят.

Что натворили эти двое? Сердце Аксиньи сжималось от черных предчувствий. Богородица, отведи беду, помоги грешным.

– Снимай рубаху, зашью.

Матвей ополоснул лицо и шею из бадьи, полил ковшом на голову, долго фыркал и кашлял. Рядом крутился пес, тявкал, привлекал внимание.

– Брысь. – Матвей ногой откинул Буяна, тот возмущенно заскулил.

Нюта тут же выбежала из избы, прижала к себе щенка. До сих пор дивилась Аксинья, что дочь, пострадав от зубов соседской суки, тетешкалась с Буяном, гладила, чмокала в черный влажный нос. Ни следа испуга. Щенок подрос, учился рычать, смешно скалил мелкие зубки.

– Ты, Матвейка, дел натворил, а на скотине невинной вымещаешь.

– Сыворотка есть?

– Возьми в погребе.

Матвей, пошатываясь, спустился в погреб, открыл кувшин и, причмокивая, принялся пить. Беловатая жидкость стекала по безволосой груди, капала на пол.

– Садись. Рассказывай, Матвей.

Из словесных обрывков, виноватых взглядов, обмолвок Аксинья соткала холст событий, что произошли в ночь на Ивана Купала.

Высокие костры отражались в Усолке, вздымали доверху свои озорные языки. Перепрыгнуть костер – к счастью. Парни, рисковые девки, взявшиеся за руки пары бесстрашно взлетали вверх. Радостно хохоча, кричали: «Несчастья сгорели, счастье пришло!»

– Лукьяша, давай вместе. – Выпитое Матвейкой пиво обдавало смелостью.

– Боюсь я.

– Да чего бояться, мы же вместе!

Девка мотала головой, а ее губы-вишни казались еще соблазнительнее.

– Невестушка, ну ты чего? Дай поцелую. – Он прижался к сладким губам, а девка вырвалась и убежала.

– Любит тебя невестушка сговоренная, – насмешничал Тошка.

– Плывет прям, – подхватил Глебка, брат Игната-кузнеца.

– Ну вас.

Желание прыгать через костер прошло. Потешки, частушки, хороводы у реки – все немило без Лукьяши. Матвей тихонько улизнул с гульбища, задами вернулся в свой двор, с довольным вздохом вытянул ноги на соломенном полу гончарного сарая. Здесь приятно было думать о будущем, о невесте, представлять, что отец жив и учит его гончарному мастерству… Остатки пива вливались в пересохшее горло… Сон не шел. Ночь-чаровница тревожила, нашептывала какие-то срамные прибаутки. Ночью водяной справлял именины, мавки, русалки да лешие гуляли, дразнили честной народ. Темная сила попрячется лишь с рассветом.

– Ууух!

Матвей вздрогнул, с испугу выронил ковш.

– Испугался? Хах. – Тошка оскалился, в темноте блеснули белые зубы. – Спать будем или гулять пойдем?

– Спать.

– Там братья мои, сыновья дядькины зовут… Петька да Ивашка, девки с ними.

– Девки? Пойду.

– Наш парнишка!

Все остальное слилось у Матвейки в сплошное мельтешение. Все погрузились в телегу, девки пели, парни зубоскалили. В Александровке огромный костер с шестом и лошадиным черепом посередине.

Дым, жар, подпаливающий ноги, крики, смех.

Бутыль с чем-то крепким, бьющим в голову.

Матвейка проснулся под утро продрогшим. Ночная прохлада залазила под рубаху, щекотала бока. Он прижался к чему-то теплому, гладкому, вжался носом, обхватил руками.

Следующее пробуждение ударило обухом.

Матвейка обхватил руками девку.

Голую.

Дебелую.

С валами жира на спине и раскиданными по плечам жидкими лохмами.

Тошнота подошла к горлу и вылилась наружу бурыми ошметками с дурным запахом и кислым послевкусием.

– Утро удалось, друже. – Тошка сидел, обхватив руками колени. Выглядел он так же паршиво, как и Матвей.

– Дааа… А где мы?

– Окраина Александровки… Двор заброшенный, говорят, кикиморы тут живут. И она, видимо, – мотнул Тошка головой на бабу.

Та заворочалась, вытянула ноги-бочонки, повернулась, открыв полные груди, мясистый живот, пушистый треугольник внизу. Матвейка ощутил, как в теле его произошла перемена… И тут же новая волна тошноты накатила на него. Молодуха долго потягивалась – видно было, что баба еще молода, помоложе тетки, – зевала. И лишь потом заметила парней, лениво ойкнула, стала шарить по полу, пытаясь прикрыть грудь.

Бесполезно. Ее ладошка прикрыла лишь часть правой груди, левая вырвалась наружу, приковав взгляды парней.

– Ишь какая, – оттянул порты Тошка. Он нашел желтовато-грязную рубаху, протянул бабе.

– Спасибо, орлик.

А в следующий момент налетел вихрь. Крики, визг, угрозы, шлепки мокрой тряпки, битье черепков, тумаки. Через какое-то время осоловелые парни поняли, что вихрь – старшая сестра молодухи с мужем, здоровым лысым детиной. Они обвиняли парней в соблазнении вдовы и требовали решить дело по суду или обычаю.

– По обычаю эт как? – Язык Тошки еле ворочался.

– Известно как. Жениться!

– Свадьба? Да она ж в матери нам годится!

– Ты полегче, курощуп, – подступил детина. – Таську мяли, а теперь хаете.

– Молодешенька она еще. Двадцать годков всего. Самый сок. – Сестра, похожая на Таську, только толще в два раза, перешла от угроз к мягкой настойчивости.

По дороге домой Матвей и Тоша спорили: кому платить за нечаянный грех.

– Я женюсь зимой. Лукьяша просватана, сговорена. У меня невеста есть, у тебя – нет. Значит, тебе ответ держать, – возмущался первый.

– А кто к ней прижимался ночь? Ты! Не я! И с тебя, значит, спрос весь, – отнекивался второй.

Оба не помнили ничего. Ни проблеска. Ни капельки. Густая хмельная мгла.

Аксинья сжала губы. Ее, сострадательную, многотерпеливую, настиг огонь ярости. Оставив Матвейку сокрушаться о своих ночных забавах, она захлопотала по хозяйству. Работа всегда помогала ей в тяжелую минуту.

К вечеру тетка нашла оправдания для Матвейки. Юный, озорной, нахлебался в непростую ночь. Ей ли, бесстыднице, винить парня?

Оставалось одно: решить, что теперь делать с александровской вдовушкой.

Вечером в избе Зайца собрался совет. Марфа нервно перебирала пальцами, крутилась в раздражении, в конце концов села в бабий кут, прижав к себе сына. Нюра устроилась у ее ног. Георгий, Аксинья и два сорванца сели за стол.

Георгий прочистил горло, вперил злой взгляд в старшего сына.

– Вы о чем думали, негораздки?[19] А?

Парни молчали. Зайчонок лопотал что-то, заглядывал в глаза матери. Марфа ворковала, гладила по голове ненаглядного каганьку.

– Георгий, поздно ругаться… – Аксинья понимала, что криком делу не поможешь.

– Да как не ругаться-то? Таисия родня мне дальняя… Вернее, сам запутался… Не она, а муж ее мой то ли брат в каком-то колене, то ли дядька… Тьфу.

– Мы знали, что ль, – пробурчал Тошка.

– Да вы, блудяшки, мало что той ночью знали, – пропела Марфа. – Блудяшки, – повторила, с удовольствием растягивая озорное слово.

– Ты еще… – Тошка покосился на мачеху.

– Как с матерью разговариваешь! – Георгий заорал в гневе так, что Нюрка пискнула и спряталась под лавку.

Матвей пнул друга, тот хрипнул коротко и в склоку очередную не вступил.

– Только возрази мне! – В гневе Зайца видели редко, но сейчас он был страшен. Раздвоенная губа чуть тряслась, придавая лицу одновременно забавный и жуткий вид.

– Да вы травяного настоя налейте… Что на сухое горло говорить, – переживала Марфа.

Аксинья разлила из глиняного кувшина с отколотым носиком отвар и едва удержалась, чтобы не посмотреть клеймо на донце: отцовской работы кувшин иль нет?

– Я женюсь на этой… Решили мы с Тошкой, – вступил в разговор Матвей. Шея его напряглась, и тетка сразу поняла – будет стоять на своем.

– Решили они! – Аксинья фыркнула, сама устыдившись несерьезности своего звонкого голоса. – А сговор с Лукерьей Репиной?

– Расторгнем, значит.

– Не по обычаю. И семье Лукашиной мы должны будем. – Аксинья не стала продолжать.

Все и так знали, что в случае отказа от сговора семья-виновница обязана уплатить немалые деньги. Для невесты несбывшейся – позор на весь белый свет, для родителей ее – убытки. Кто захочет свататься к девке, от которой отказался жених, есть в ней червоточина, изъян серьезный. Никто в правде копаться не станет – объявят дурным товаром.

– Тебе можно было помолвку расторгнуть. Значит, и Матвейке подобает. – Тошка открыл рот и издевательски посмотрел на Аксинью. Откуда узнал давнюю историю про сговор с Микиткой Ерофеевым?

– Говоришь ты много. Закрой рот, дружок. – Георгий встал и навис своей коренастой фигурой над столом. – Подите во двор… Мочи нет на вас глядеть!

Проводив тяжелым взглядом вышедших парней, Георгий тяжело сел, лавка под ним скрипнула.

– Что решать будем? Вот детки окаянные.

– Ты прости меня, Георгий, прости, Марфа. Не хочу я Матвейке своему свадьбы такой. Он к Лукерье прикипел сердцем уже… Сгубит его женитьба на нелюбой.

– К невесте сердцем прикипел, а к Таське другим местом, значит, причинным. Деверь обсказывал все подробности… Мда.

Раздался дружный вздох. Даже Зайчонок на материнских коленях пригорюнился, будто понимая, что произошло. Внезапно Георгий ударил ладонью по столу. Аксинья вздрогнула от неожиданности, покосилась тревожно на соседа.

– У твоего племяша свадьба уж готовится. Сговор… А мой болтается без дела. Пусть на Таське женится, она постарше, но, может, оно и к лучшему. Вот и мы с Марфушей. – Заяц улыбнулся жене, а та чуть зарумянилась.

Аксинье стало неловко, будто подглядела она за соседями в какой-то тайный момент. Таким довольством веяло от обоих… Да, Марфа старше Гоши Зайца на добрых семь лет, и счастливы, и ровней смотрятся.

– А, Аксинья, что молчишь?

– Согласна я… Твои слова греют мне душу… По справедливости решение твое будет? – Аксинья осторожничала, обстоятельно разбиралась во всем, а сама ликовала, грело сердце доброе решение соседа.

– А справедливо родителей позорить! Меня! В родной деревне! Георгий Федотов сына-распутника вырастил, так говорить все будут.

– Одно у нас условие, – деловито сказала Марфа, поставив на пол заканючившего сына.

– Какое?

– Ты со свадебкой поможешь, к столу собрать, накрыть, гостей обиходить.

– Соседский долг мой, Тошка как родной, – выдохнула Аксинья.

– И еще одно. – Георгий замялся. – Про часовенку ты помнишь…

– Помню, как не помнить…

– По зиме стройку затеем, уже с Яковом обговорил все. Сарай, где отец твой работал… Без дела ведь стоит?

– Поняла я тебя, Георгий. Бревна, тес тебе нужны. Будут твои. Какой разговор… да на богоугодное дело.

– Вот и сладили. Нютка, позови… этих…

Тошка поменялся в лице, услышав решение отца:

– Да как? На этой бабище! Не хочу!

– Кто ж тебя спрашивать будет!

– Почему я? Матвей с ней…

– Мы обсуждать ваши игрища непотребные будем?!

– Я от сраму родился, к сраму меня и тянет. – Тошка выскочил, не испросив разрешения у отца.

Георгий смотрел вслед непокорному сыну. Вот она, дурная кровь матери и… Гришки Ветра. Окаянная, безмозглая, в аду обитающая Ульянка.

Аксинья и Матвейка попрощались с хозяевами. Марфа, не дожидаясь их ухода, обняла мужа, прижала его крупную голову к своему животу.

– Успокоится он, угомонится, не мучай себя, Гошенька.

Аксинья за бесконечными разговорами забыла о своем бездумном поступке. И только когда голова коснулась соломенного тюфяка, нахлынули воспоминания о мужских губах, руках, наглых поцелуях, о своем неистовом отклике на дьявольские ласки.

Пропасть.

И она летит туда.

А Матвейка на краю остановился.

5. Не убежать

– Жених сбежал. – Крик поднялся где-то вдалеке и разнесся по Еловой.

Парни гоготали, пихая друг друга локтями. Девки и бабы тревожно вытягивали шеи. Мужики матерились: зря, что ль, время теряют посреди самого жаркого времени – сенокоса, когда каждый денек на вес золота.

Почти вся Еловая собралась. Яков с женой. Прасковья со всей семьей, Спиридон с женой и Глебкой, Семен с Катериной, Игнат с Зоей и Агафьей… Повытаскивали телеги, запрягли коней, обрядились в жаркие нарядные одежды.

– Матвейка, найди его. – Аксинья вытолкнула из толпы племянника.

– Где ж найти его? В лес, поди, убег.

– А ты подумай, поищи.

– Матвеюшка, на тебя только надежа, – сложила руки Марфа. – Позор ведь будет.

– Ты, Марфа, с Семеном к церкви езжай. Чтобы не заподозрили чего… А ты… Матвей, – схватил за плечи парня Георгий. Ему пришлось чуть приподняться на носках красных, чуть облупившихся сапог. – Не подведи, Богом прошу.

– Постараюсь.

– Знаю я, где его искать, – по дороге встрепенулась Аксинья. И оказалась права.

В сараюшке Вороновых, прямо у зева печи, в пыли валялся Тошка. Ревел, словно малое дитя, размазывая злые слезы по загорелому лицу.

– Родненький, да ты что? – Аксинья, не заботясь о юбке, опустилась на колени перед Гришиным сыном.

– Не хочуууу, – трясся Тошка.

– Да ты что ж… Баба она хорошая, заживете ладно.

– А ты откуда знаешь?

– Как не знать? Все у вас ладком станет. Мало ли тех, кто без охоты в брак вступает.

– А у тебя охота была на Таську? – Матвейка вступил в разговор.

– Не было! Не хочу я жениться на старухе… мерзкой старухе…

– Все равно придется, Тошка, нельзя иначе…

– За Камень хочу. Из пищали стрелять… В Соли Камской видал. Большой, горластый, плюется порохом. Инородцев гонять, соболей воевать…

– Куда замахнулся! – «Да, кровь не водица», – вспомнила Аксинья горящие тем же огнем мужнины глаза. Тоже за Урал стремился…

– Так это… Она тут останется детей нянчить. А ты туда, в ватагу подвяжешься. – Матвейка нашел те слова, которые друг услышал.

– А? И правда…

– Должна жена дома ждать, так и возвращаться слаще, – уговаривала Аксинья.

– И пусть ждет… Не вернусь.

– Пошли, Антош. Переодеться тебе надобно. Не пристало венчаться в грязных портах.

Парень больше не сопротивлялся, смирившись с судьбой-злодейкой.

Гости – без малого сорок человек – столпились у церкви. Марфа нервно всматривалась вдаль, постукивая каблуком сапога. Рядом кусала губы сестра невесты, которая выглядела еще толще в нарядном летнике из светлого сукна, с ожерельем и нарукавниками из пестрой яшмы. Невеста же воплощала собой полную безмятежность. Она шепталась о чем-то с подругами-молодухами, заливисто хохотала, нарочно звеня жемчужными шнурами на подвенечном убрусе.

– Безголовая, – вышептывала Марфа и косилась на будущую невестку.

– Едут! – закричал кто-то из мальчишек.

Тошка сидел, зажатый с обеих сторон Аксиньей и Матвеем. «Чтобы не сбежал, охламон», – погрозил кнутом Георгий.

Таська оторвалась от шуток и веселья, повернулась к жениху. Румянец внезапно окрасил ее щеки, она потупила глаза.

– Ишь невеста как радуется! – загоготали парни. А Тошка шел к церкви с видом первохристианина, обреченного на растерзание зверем.

Второй день гуляли александровские и еловчане на свадьбе Тошки и Таськи. Много пива влито в пересохшие глотки, много пирогов исчезло в голодной утробе. Солнце уже готовилось к встрече с землей, нежный ветерок обдувал разгоряченных гуляньем гостей. Новоиспеченный муж утащил Матвейку подальше от глаз, за угол сараюшки и делился сокровенным:

– Эт не баба! Я сказать не могу… Она меня как зажала, будто цыпленка. Ручищами гладит, сиськи свои в руки кладет, языком шарит. Матвей! Я то ль в рай, то ль в ад попал. Сам не разберу.

– Вишь как… А ты со свадьбы сбежать хотел!

– Одного я теперь боюсь.

– Чего?

– Если ты иль кто-то имел… жену мою, мне ребенка растить чужого. Вымесок мне на что?

– Не было ничего у меня с Таськой твоей!

– Точно? Ты ж не помнишь…

– Вспомнил. – Матвей научился кривить душой. Он убеждал, заверял друга в том, во что сам не верил.

– Ну ладысь… А ты чего смурной ходишь?

– Лукерья, Лукаша и не смотрит на меня, я к ней – она подальше отходит. Раньше глянет – теплом обдаст, а теперь льдинками будто. Почему, ума не приложу…

– Да кто их, девок, знает. А мож… – Тошка почесал скудные волоски на подбородке.

– Ну?

– Прознала про историю с Таськой… Что оба мы с ней валялись…

– Тогда мне конец! – застонал Матвей.

– Подуется – отойдет. Вон сестра моя Нюрка – только что ревела, глянь – уже скачет.

– Лукаша – не то. Она серьезная девка.

– Пошли к столу. Пива хочу, – погладил себя по туго набитому животу Тошка. – Да и невеста… ох, жена моя заскучала, поди.

Невеста не скучала. Она, склонившись ниже, чем следовало, хохотала, слушая свекра – Георгия Зайца, и белые зубы, открытые в бесстыжей улыбке, зазывно блестели. Тошка ощутил какой-то неприятный холодок меж ребер, уколовший его, подобно костяной игле. Если бы кто-то сказал ему, что он ревнует свою толстуху-жену, Антон с большим возмущением отверг такое предположение. Но видеть отца, любезничавшего с Таисией, было пакостно.

Аксинья грустила. Долгое венчание, гнусавый голос попа, запах благовоний, толпа родичей, пышный пир, пьяные крики, проводы молодых… Она бы давно ушла домой, увела сонную дочь, но обычай не разрешал уходить со свадебного пира до наступления ночи. Лишь тьма спустится на деревню, Аксинья свободна будет вернуться домой и предаваться тоскливым мыслям.

Дочь сомкнула глаза, лишь ощутив под собой упругость соломенного тюфяка. Закрыть ворота. Задвинуть засов – Матвейка обещался пойти ночевать на сенник, чтобы не разбудить тетку. Проверить печь. Помолиться Богородице, с отвращением глядевшей на непутевую Аксинью.

Какой-то стук смущал покой Аксиньи. Звук шел откуда-то со двора.

Мыши?

Не утерпела, взяла лучину. Густая тьма сковывала движения, хлипкий огонек с трудом разгонял ее, плясал на лавках, бревнах, печальных ликах икон.

Стук повторился. Так громко, что Аксинья вздрогнула.

Ступала тихо, словно кошка в мягких чоботах.

– Аксинья, – отчетливый шепот под оконцем, что выходило во двор и почти всегда закрывалось ставнями.

Голос узнала сразу. Как его не узнать? Совсем недавно низкий голос шептал ей что-то в ухо, рокотал у груди, заставляя сердце биться, словно пойманную в силки куницу.

– Аксинья, открой.

Настырный.

– Аксинья.

Задула лучину, замерла, бездвижная и будто бездыханная.

Никак Семену к желанной цели не попасть. Засов прочный. Ставни отцом сработаны на славу. Не прорваться медведю к сладкой добыче.

Ухмыляющееся лицо, лохматая, дурно пахнущая шкура лесного зверя, мутные глаза, оскаленная морда, пьяные крики «Медведь в углу!», минутный испуг невесты… С ней это было или уже не с ней? Исчезла та девица, чистая, наивная, милая, ушла под землю, затаилась навсегда, а вместо нее из доброго корня выросла дурная, развратная и бездумная.

Раздался глухой стук – видно, Семен ударил кулаком по стене. Неразборчивый шепот – проклятие.

Тишина.

Аксинья могла поздравить себя с победой. Да только муторная ночь, наполненная смутными снами, шептала ей совсем о другом.

6. Сенокос

Палящее солнце кусало плечи и нос. Даже мошкара, казалось, спряталась от неистовой любви светила. Аксинья и Матвей, скудно отобедав окрошкой с огурцами да яйцами, расположились в густой тени трех огромных сосен, сплетенных корнями так тесно, будто были они лучшими подругами.

– Еще пару стожков да хватит? – Матвей лег прямо на игольчатую подстилку, раскинул босые ноги, распустил пояс на рубахе.

– Еще неделю косить будем, не меньше.

– Э-э-эх, – то ли зевнул, то ли вздохнул парень.

– Зима долгая, Веснушку да телка кормить надо.

– Да я что, против говорю? Надо так надо.

Матвей после свадьбы Тошки закис окончательно. Аксинья пыталась развеять его печаль, но парень уворачивался от ее расспросов. Он закрыл глаза, но по еле заметному движению темных ресниц Аксинья видела: притворяется, негодник.

– Ты ленты ей купи… Или плат красивый. Деньгу, так уж и быть, дам.

– Возненавидела она меня.

– Хорошая она девка, ничего плохого сказать не могу… Да с плеча рубит. Прасковья…

– А она, мать ее, что говорит? – Матвей приподнялся на локтях. – Тьфу, окаянный! – смахнул муравья, ползшего по голой ноге. – Раздавлю…

– Не убивай божью тварь. Что говорит… Она Лукерье сказала, что свадьба будет, что капризы дочкины она во внимание не принимает…

– А Лукаша?

– Лукаша молчит. А что ей возразить? Как мать решила, так и будет.

– Аксинья, – Матвей подвинулся к тетке, с мольбой заглядывая ей в глаза, – может, ты объяснишь… Не хочу я так… Чтобы она подневольно за меня шла… Я…

– Не слушает и меня Лукерья. Упрямая девка. Вбила себе в голову… Я ей про природу мужскую говорила, а она…

– Да что? Что она?

– С непотребной, мол, был, осквернил себя блудом, и ее, значит, осквернил. Откуда у дочки Прасковьиной мысли такие… – Аксинья продолжила не вслух, про себя: «Будто святая Лукерья. Не в мать пошла девка».

– Да не было там ничего! Не было! – Матвейка так старательно убеждал Тошку, что и сам поверил.

– Было не было… Ты сам должен у Лукаши прощения добиться… Если тебе важно ее согласие…

– Добьюсь, в лепешку расшибусь, а добьюсь.

Аксинья не могла не улыбнуться, видя решимость на лице племянника. Семейная настойчивость жила в нем, выдавала достойного наследника Василия Воронова.

Скоро Матвейка, успокоенный принятым решением, засопел, а Аксинья отправилась на поиски плакун-травы, что пряталась среди заболоченных кочек. Высокие травы с метелками яхонтовых нежных лепестков.

Плакун-трава, матерь трав,

Покажи свой лик, не таись.

Я чту тебя, берегу тебя,

На Аксинью-знахарку не злись.

За оврагом открылся пригорок, поросший матерью трав. Аксинья рвала ломкие стебли, шептала слова благодарности, поминала болезни.

– Ты будто жена лешего, из лесу вышла. В цветах да паутине вся.

– Скажешь ты, Матвей. То ль обидел, то ли слово доброе сказал, и не поймешь сразу. – С кряхтением Аксинья скинула со спины пучки трав.

– Почто меня не разбудила?

– Мать трав незнающему человеку собирать нельзя… Она затаится, спрячется…

– Почему мать-травой кличут? – Матвей отщипнул цветок, понюхал, чихнул, когда пыльца попала в нос. – Малый цветочек. Скромный.

– А пользы много. Когда плакала Богоматерь над сыном Божьим, распятым на кресте, слезы ее капали бурным потоком. Падали на землю-матушку, и там, где попа́дали они, выросла трава дивная. От слез пречистых плакун-трава. Исцеляет она от лихорадки злой, от боли головной, от кашля, от укусов змей и бешеных существ. Изгоняет бесов, оберегает воинов, прибавляет целебных свойств другим травам.

– Поведай еще о чем-нибудь.

Аксинья рассказывала Матвейке о саране и кукушкиных слезах, одолень-траве и зверобое, девясиле и белозоре… Парень слушал, будто впитывал в себя тайны знахарские, и в Аксинье проснулась надежда – станет племянник ей поддержкой и подмогой в лекарстве. Глафира говаривала, что в Москве целительским да магическим делом мужики занимались, и хаяли ее за вмешательство в знахарские дела. Мужчину в сговоре с нечистой силой обвинять остерегутся, и сильнее он, и позволено больше…

– Возьму я тебя в следующий раз, Матвейка, за белозором. Далеко идти, несколько верст. Да только, – взяла за ухо парня Аксинья, – чистым надо быть. Вырос, а мыться по-прежнему не любишь. Грязной.

– Вспомнила, – обиделся парень. – Передохнули – да косить пора. – Он подхватил большую, звонко блеснувшую на солнце косу. Травяное войско послушно расступалось пред ним, готовое сложить голову в неравной битве.

Аксинья засмотрелась на ловкого, за лето вытянувшегося к небу стройным деревцем, загоревшего, окрепшего братича. Расставил ноги упругим движением, завел вверх руку – и пошел легко, без напряжения в становой жиле[20], размеренно и красиво. «Зря Лукерья нос воротит – жених на зависть», – думала Аксинья, растрепывая скошенную траву, чтобы солнце да ветер просушили ее, обратив в сено.

За узкой полосой березовой поросли раздавались голоса Семена и малолетнего Илюхи. Катерина в синем платке была, как всегда, не слышима, и порой Аксинье мерещилось, что поворачивает она лицо к соседке, смотрит укоризненно. Расстояние в десять сажень делали домыслы смешными, совесть шептала гневные проповеди, жалила, не давая покоя. «Не могла Катерина знать о той встрече на берегу Усолки», – уговаривала себя Аксинья, а воробьи насмешливо щебетали над ее глупыми оправданиями.

День истончался. В воздухе зависла мошка, и семья Петуха, собрав в копны накошенную траву, отправились домой, погрузившись в телегу.

– Хватит работать! Пора и честь знать. – Спокойный, немного уставший голос Семена защекотал утробу.

– Да мы чуток покосим еще. Спасибо, Семен, – не поворачиваясь, ответила Аксинья.

– Как знаете, – фыркнул мужик. Илюха, подражая отцу, зафыркал, и жеребец, запряженный в телегу, дернул любопытно ушами.

– Чего отказалась? Идти далече. С Семеном уже бы в деревне были. – Матвей махал косой куда медленнее, и красота стала исчезать из его рваных движений.

– Да мы дойдем, силы есть, – махнула рукой Аксинья.

Она сгребала подсохшую траву в копны, встав на колени. Неуклюжие движения, пот, заливший лицо, мошка перед глазами. Острый стебель пырея впился в мякоть пальца, будто зубы луговика. Кровь закапала на белый подол с алой вышивкой по краю, вырисовывая узор обиды и неутоленной ласки.

– Нескладешка, – поднял тетку с колен ядовитый Матвейка. – Домой нам пора, и Нютка заждалась.

* * *

Луга возле деревни выкосили подчистую, все копны свезли в деревню, а нутро крестьянское болело: мало сена, трава негуста. Оголодает скот, а значит, и еловчане. Аксинья устала кланяться Георгию, гордыня причитала, билась в силках нужды. Материнская забота пересилит любую гордыню. Стоило женщине вспомнить глаза голодной дочери – и бежала, и просила, и умоляла слезно.

Георгий Заяц со своей многолюдной семьей решил поехать вниз по течению Еловой, где заливные луга давали богатый укос. Аксинья с братичем и дочкой напросилась в дорогу вместе с соседями, благо староста выделил Вороновым угодья на противоположном берегу, где искони косил Василий Ворон. Каждый год деревенские делили промеж собой угодья, спорили дотемна, требовали лучшие луга. Аксинье повезло – Яков, смягченный ее жалобным взором, разрешил покос на сочной поляне меж двумя пологими холмами, где река изгибала спину, будто кошка после сладкого сна.

Георгий посадил в телегу жену и младших детей, Аксиньину Нюту; закинул котлы, снедь да дерюгу, косы с топорами – ночевать не меньше недели. Тошка с Таськой, Аксинья и Матвей сели в неглубокую лодчонку.

– Таська, ты поосторожней, – ухмыльнулся Тошка, – вильнешь кормой – и опрокинемся.

– А щас вильну. – Таську насмешка не обидела. Она захохотала в полный голос и даже повела крутым бедром.

– Лучше не надо, у нас тут и еда, и пожитки, – по-стариковски заворчал Матвей.

– Да шучу я, Мотя. Ты чего?

– Да ничего. – Он лег на дно лодки и закрыл глаза, показывая всем своим видом, что говорить не желает.

– Ох, люди, хорошо-то как, – мечтательно протянула Таисия и развязала убрус. Стащила подубрусник, раскидала по плечам сальные грязно-русые волосы. Расслабила шнуровку рубахи, потрясла подолом. Аксинья тревожно глянула на молодуху – не раздеваться ли та собралась.

– Тася, – свел брови Тошка, и жена недовольно выпятила губы.

– Жарко мне, мой соколик, сопрело все. Дай охолонуться. – Она повела плечом, пышное тело заиграло, а Тошка, уловив колыхание груди, быстро отвел взгляд.

– Аксинья, ты скажи мне, милуша. – Тася подсела поближе, лодка колыхнулась, Матвей недовольно скривил рот, но промолчал. – Ты ж травы ведаешь, снадобья всякие… Скажи мне… – и зашептала на ухо горячим воздухом, – травку какую, чтобы муженек больше любил.

– Мало любит?

– По ночам предостаточно… А днем – вишь какой злой. Рожи корчит, все ему не так и не этак.

– Какая ж трава тут поможет. Нет, Таисия, такого снадобья.

– А привороты? Словеса колдовские? Подруга моя приворожила одного.

– Не к добру все это, поверь уж мне. Приворот из человека душу высасывает. Иссыхает он весь да помирает скоро.

– Твоя правда.

– И нет способа? – внезапно открыл глаза Матвей.

– Слышал ведь, братич, не от Бога приворот. Заниматься им – гнев на себя навлекать.

– Уэх. – Матвейка то ли хмыкнул, то ли зевнул, спорить с теткой не стал.

– А ты кого присушивать собрался? Никак невесту свою? Хохма! – скаблился Тошка. – Греби ты, Матвейка, полежать хочу, на небо поглядеть.

– Мало ли чего хочешь, – отрезал Матвей, а друг почему-то не стал возражать ему.

Небосвод соперничал с рекой в лазоревых тонах, кудрявые облака порой закрывали солнце, пробегали рядом с лодкой, и Аксинья зачерпывала ладошкой воду, ловила белых небесных барашков. Мерное качание лодки убаюкивало, и Таисия скоро заснула, свернувшись на узкой лавке. Она похрапывала, изредка подрагивая во сне.

– Надоела, – кивнул на спящую жену Тошка.

– Да что не так? Медовый месяц у вас.

– Липучая, как смола. Пристанет – не отдерешь, тягучая, противная. Тьфу.

– Нехорошо так говорить, Тошка, – вступилась за молодуху Аксинья.

– Марфа еще хуже про нее говорит. Мол, навязали гусенку гусыню с чужим яйцом.

– Не привыкла еще Марфа. Время пройдет…

– Мож, и привыкнет. А я нет. – Он легонько пнул носом чобота толстую ногу, выпроставшуюся из-под рубахи. – Отец заставил, так пусть сам и живет с ней.

Лодка причалила к берегу, Тошка привязал к обломанной березе веревку, вытащил скарб. Таська не сразу проснулась, глядела осоловелыми глазами на берег. Парни принялись расчищать место для шалаша, вытаскивать скарб Федотовых из лодки. Конский топот и скрип телеги возвестили о скором приближении остальных. Нюта дремала на коленях своей полутезки – Нюры, Марфа уложила под деревом младшего Гошку, оттопырившего во сне губу.

Аксинья, Матвей и Нюта распрощались с соседями и залезли в лодку. На противоположном берегу, среди богатого разнотравья расположились их угодья. Матвей быстро нашел укромный уголок чуть в стороне от берега, где черемуховые деревья тесно смыкались кронами и образовали природный шатер. Натаскали веток, хвойных лап, и скоро крыша над головой была готова. Нютка бегала по лугу, собирая мелкие цветы. Она сплела венок, водрузила его на голову Матвею и заливисто хохотала.

– Ах ты, Патрикевна, наряжаешь братца.

– Боюсь я, Матвей, – привычно вздохнула Аксинья.

– Что молчальницей останется? – сразу понял братич.

– Уж сколько времени прошло. Пора бы заговорить… Опять я бессильна.

– Ты не плачь. Придет время – откроет рот.

– Думаешь? – Братич отвечал так уверенно, что Аксинья хотела ему верить. Но что он, желторотый, мог знать о загадочной немоте сестры.

– Конечно.

За тонкой стеной шалаша звенели комары, настойчиво лезли к людям. Лесная ночь была полна шорохов, неясных звуков и той томительной свободы, что настигает человека, ночующего на диком берегу.

Лодка тихо колыхалась, и темно-синявая вода наливалась чернотой. Внезапно налетевший ветер закрутил лодку, через край стала литься вода. Аксинья трясущимися руками зачерпывала воду и выливала через край лодки. Внезапно вода покрылась огненными всполохами, и через языки пламени Аксинья увидела Матвея. Он улыбался и махал ей, стоя на дне реки. Она потеряла равновесие и упала за борт с долгим криком.

Открыла глаза.

Выдохнула. Проверила, не разбудила ли дочь.

Просто сон.

Окаянный сон, навеянный рекой и лодкой.

* * *

– А Семен здесь. – Матвей отбивал косу молотом на железной бабке, и от напряжения пот капал на нос, стекал по шее. – Выручил – своим поделился, научил меня, как по уму косу в порядок привести.

– Добрый соседушка. Всегда под рукой.

– А ты его не любишь, да? Мужик добрый, сколько для нас сделал.

– Померещилось тебе, Матвей. Уважаю я Семена, как иначе… Иди ужинать.

В котелке, подвешенном над костерком, булькала уха из окуней, что Матвей вытащил утром из сети. Щедро заправленное диким луком, варево по достоинству оценили и Матвейка, и Нюта.

– Схожу я к Семену. Да? – Братич тяготился, проводя время с женщинами.

– Да кто ж против, – пожала плечами Аксинья.

Матвей вернулся поздно, чуть пошатываясь, и Аксинья ощутила сивушный дух.

– Пили, значит.

– Ик… Медовуха первая, ядреная.

– С семьей он?

– С сыном тут. Жена в деревне. Ик.

Аксинья вслушивалась в темноту со страхом. Или надеждой?

Оводы второй день ярились. Не было от них спасения, липкий пот привлекал их, манил, и косари измучились до предела.

– Будем ночью косить, – выдохнула Аксинья, раздавив очередного кровопийцу.

– Ночью так ночью. Пойду в шалаш.

– Иди, родный. Я раскидаю сено. Ты за дочкой пригляди.

Аксинья пожалела, что взяла с собой Сусанну. С дочкой-непоседой ее тяжелая работа на сенокосе осложнялась: нужно было постоянно следить, не залезет ли куда Нюта. Оставила бы с Прасковьей – телу было легче, а душе тяжелее. Не могла расстаться с дочерью на долгий срок.

Аксинья отмахивалась от жужжащих бесов, ворошила последнюю сенную дорожку, и внезапный визг заставил сердце ухнуться в пятки и заколотиться в бешеном танце.

– Нюта?!

– Обошлось все, – улыбался Семен. Мокрая Нюта обнимала его за шею, и водоросли зелеными лентами запутались в ее волосах.

– В омут полезла? Сколько говорила – нельзя! – Аксинья вырвала дочь из рук спасителя, размахнулась и ударила по заднему месту. – Кому говорила? Что ж ты лезешь куда не следует?

– Норов такой, – ухмылялся Семен. И только сейчас Аксинья увидела, что он без рубахи и портов. Голый.

Аксинья еще пару раз ударила ладошкой по круглой гузке Нюты, та скуксилась, но не пускала слезы, стреляя глазами на Семена.

– Глазищи у дочки твоей синючие. Мужиков будет до погибели доводить, – серьезно сказал Семен. Он, кажется, не собирался никуда уходить и стоял на берегу, не стесняясь своей наготы.

– Спасибо тебе, Семушка.

– Ласковая. Это хорошо. В воду полез я охолонуться – прыгнул тут рядом, вон с того обрыва. Плаваю – слышу, кто-то пищит. Да жалобно так…

– Второй раз дочку мою спасаешь. – Аксинья неосторожно посмотрела Семену в глаза и утонула в травяной их зелени.

– Рад услужить вам, барыня, – шутовски поклонился Семен, и Аксинья разглядела веснушки, щедро усыпавшие его облупившийся нос.

Аксинья нашла в шалаше Матвеевы порты:

– Ты прикройся, не тряси срамом.

– Срамом? – Блудливая, похабная улыбка сверкнула на лице, пока натягивал одежку, тесно облепившую тело.

– Лепешки будешь?

– А как же. Неделю без бабской стряпни. Рыбу на углях жарю да огурцы грызу.

Аксинья завела пресное тесто, всыпав в речную водицу щедрые горсти ржаной муки. Щепоть соли, щепоть трав. Небольшая глиняная сковорода шипела на углях, тоскуя по тесту.

– Спасибо, уважила, – отрыгнул Семен, вытирая руки о траву. Нюта сидела рядом, буквально заглядывая в рот своему спасителю.

– Запах, ох запах чудный! – Матвей, потягиваясь, вышел из шалаша в одной рубахе. – А порты мои где…

– На мне твои порты, – ухмыльнулся Семен, а Аксинья почему-то мучительно, резко залилась червонным румянцем.

* * *

Ясноглазая ночь встретила пленительным холодом и уханьем ночной птицы. Матвей споро принялся за дело, и к росе они нагребли травы на шесть копен. Братич давно видел сны, а Аксинья все сидела, подбрасывая ветки в хилый костер. Рядом затрещали ветки, и женщина вздрогнула. Не от страха, а от томительного чувства, переворачивающего нутро, пробегающего по телу мурашками ожидания.

– Ждала?

– С ночью жаль прощаться. Что-то в ней есть… Колдовское…

– Как и ты, Оксюша.

Семен опрокинул Аксинью на ложе из луговых трав, прижал своим сильным телом, задел ногой полурассыпавшуюся ветку, и та вспыхнула мириадами искр.

– Пошли подальше. Матвей увидит…

Семен кивнул, взял ее за руку и увел на лесную поляну. Кожу холодил ветерок, шаловливо гулявший между осинами, но мужское тело рядом согревало не только плоть, но и душу.

С той поры так и повелось. Косили до середины ночи, а потом уходили под полог леса, гостеприимно раскинувшийся над любовниками, татями, беглыми – всеми теми, кто нарушает обычаи и запреты.

Шершавые руки, жадные, всегда пахнущие медом губы Семена делались все милее Аксинье. Каждую ночь будто заново он изучал ее тайны, вглядывался в нее в темноте, и что-то в этом взгляде завораживало.

Она оказалась бессильна перед чарами летней реки, что, казалось, сама толкнула ее в руки Семену, перед чарами летнего леса, что манил шелковой травой. Он не был ее законным мужем, как Григорий. Не был полюбовником, избранным для мести, как Степан. Парень, отвергнутый неопытной девицей, бессильный соперник кузнеца, злой муж безропотной Катерины, он будто создан был для того, чтобы сплетать свое тело с телом Аксиньи и исторгать из нее крики.

7. Супостат

Лодка уткнулась в родной, бурнато-рыжий каменистый берег. Деревушка Еловая все также ютилась вдоль Усолки. Неделя, проведенная вдали от дома, пролетела быстро, как ласточка…

Аксинья и Матвей, тащившие пожитки, остолбенели, увидев, что ворота открыты и какой-то мужик возится во дворе.

– Здоровьица вам, родичи, – замахал мужик, и Аксинья поняла: Порфирий, Порфиша Малой. Новый родич.

– И вам здоровья, – растерянно ответила Аксинья.

За прошедшие годы Софья не баловала визитами. Порфирий иногда привозил Ваську, тот играл с Нютой, ластился к Аксинье, рассказывал о жизни с отчимом.

– Тетя! – Пухлощекий парень выскочил из избы, чуть не сбив с ног Аксинью, повис на ней.

– Ах ты, рыбка моя, – растроганно прошептала та и поцеловала маленький носик. Васька редко виделся с родными, но каждый раз бурно радовался встрече. Зов крови.

Софья вышла из избы. Осторожно ступая по скрипучим ступеням, Аксинья поняла, почему она приехала к забытой родственнице. Скоро рожать. А лучшей повитухи, чем Аксинья, окрест Соликамска не найти.

– Здравствуй, Аксиньюшка, – прижалась к ней пятнистой щекой невестка. В дополнение к родимому пятну, обезобразившему ее, и лицо, и руки, и шея покрылись теми бурыми отметинами, что помечают будущую мать.

– Софья, рада видеть тебя. – Давно пора забыть старые обиды. Сколько воды уже утекло.

– Мы в город, на базар собралися. Вы с нами?

– Спасибо за приглашение, но…

– Да, – подпрыгнул Матвей, словно мальчонка.

– Нюта?

Дочка закивала головой.

– Да, Софья, поедем. – Как Аксинье лишить радости своих каганек?

– Сегодня отдохнете, баньку истопим, – крякнул Порфирий. – А завтра в город махнем всей ватагой.

Карий жеребчик споро бежал по дороге, черные хвост и грива блестели на солнце. Порфирий напевал что-то о девице и бросившем ее молодце, Софья дремала, обняв сына. Васька вытащил из-за пазухи огромное птичье перо, подаренное Матвеем, и гладил дар, и пробовал его на зуб, и щекотал уснувшую мать.

Аксинья, напротив, ощущала невиданный прилив бодрости. Знакомая с детства дорога до Соли Камской казалась новой, полной невиданных ощущений – сейчас Аксинья воспринимала ее через восторженно открытый рот Сусанны: едущий навстречу всадник, скачущая на ветке белка, телега с запряженными в ней двумя жеребцами, выгоревшие прошлым летом избы Ивановой заимки, бредущие по дороге нищие… Ничего не ускользало от зорких глаз Нюты. Если бы уста ее не были запечатаны, матери пришлось бы отвечать на тьму-тьмущую вопросов…

– Смотри, Нюта, за следующим поворотом увидим мы Соль Камскую, большой и красивый город… Вон высятся рассолоподъемные башни. В детстве мне казалось, что они охраняют город, будто богатыри…

– Красота, – протянул Матвейка.

– А что дочка твоя молчунья такая? – заметил Порфирий.

– Беда у нас. С испугу онемела.

– Вот что… Господь поможет!

– Молюсь каждый день…

– У соседей такая же беда с сынком. Разбойники на деревню напали да зарубили сестру его во дворе. На глазах у парня. Молчит тож, уже осьмнадцать лет. Вот так.

Аксинья вздохнула, ничего не ответив. Порфирий разбудил самые страшные ее опасения.

Улицы Соли Камской казались бедными, смутные времена сказывалась во всем: закрылись шумные в прошлом лавки, лужи и пробоины украшали главную городскую дорогу, кучи костей, требухи, сора, неприбранные, копились, грозя поглотить город. Множество нищих и калек сидели на паперти Свято-Троицкого собора. Мать с тщедушным младенцем голосила, взывая о помощи. Старики, сироты, слепые, увечные…

– Подайте копеечку воину, освобождавшему государство родное от захватчиков, – причитал мужик среднего возраста с замотанной грязной тряпицей головой. Порфирий бросил монетку, и мужик перекрестил его, горячо прогнусавив:

– Благослови тебя Господь, добрая душа, и женушку твою, и детишечек.

– Что с головушкой твоей, расскажи?

Мужик, довольный проявленным вниманием, тяжело встал с паперти и махнул рукой на покосившуюся вывеску «Свеча»:

– Ты мне кружечку закажешь, да я расскажу. Все как на духу, как на…

– Нам туда не с руки идти, – прервала мужика Софья. – Порфирий, мы для дела приехали.

– Так вы на рынок подите, – отмахнулся Порфирий. – Купите все да сюда придете.

Аксинья с удовольствием послушала бы рассказы нищего, да в кабаки женкам вход воспрещен.

– Скажи, а не знал ли ты Фимку, отец его Макар Овечий Хвост? Земляк наш, из Еловой.

Мужик почесал голову, сморщился:

– Овечий Хвост… Да леший знает… Там народу, бабенка, знаешь скоко… И идут, идут со всех городов. И воюют, и мрут, и кричат… Страх.

Аксинья поняла, что толку от мужика не добьется. Вид его, красные воспаленные глаза, пот, обильно выступивший на шее и лице…

– Ты бы тряпицу поменял, да рану пусть жена твоя промоет.

– Нет у меня жены, а ты не хочешь? Откормить малехо, и самый сок! – Он загоготал, обнажив просветы между зубами.

– Ты на Аксинью нашу рот не разевай, – щелкнул его по лбу Порфиша вполне дружески.

– Тьфу, окаянный. И есть же у моего Порфирки тяга к таким. Какой бы нищий ни объявился в деревне, в первую очередь в нашей избе он приют найдет, – проворчала вслед скрывшимся в кабаке мужчинам Софья.

– А дети где? – крутила головой Аксинья, упустившая на миг свою егозу-дочь.

– Васька, негодная душа!

– И Матвея нет.

Покрутив головой, они нашли детишек. И взрослый Матвейка, и мелкие Нюта с Васькой прилипли к прилавку со сластями. Темные леваши[21] из черной смородины, багряные – из малины да брусники, чудные круглые баранки, бурнатая[22] пастила, привезенная из России, моченые яблоки, чудные рулеты с орехами из Бухары…

– И откуда ж изобилие такое? – не сдержала Аксинья вздоха.

– Покупайте, бабоньки, – подмигнул торговец, круглый, сдобный, как и его товар. – У меня дьяки да гости торговые покупают. Сами Строгановы как проездом, так к Бориске Сластному идут за пастилой.

Аксинья схватила дочку за руку и потянула подальше от прилавка. Дурное имя. Дурные воспоминания.

– Купи вот это и это, – тянул Васька грязный палец.

– Денег на баловство нет у нас, – сердито отрезала Софья, строгая мать.

Нюта не просила, только глядела грустными синими глазенками на богатство, что расстилалось перед ней заманчивыми сладко-пряными горами.

– Леваши сами сделаем. Черники да земляники наберем и сделаем, – утешала дочь Аксинья.

– Есть у меня копейка, – вытащил из-за пазухи худой мешочек Матвейка. – Что я, зря ползимы с топором горбатился на людей? Нютка, ты что хочешь? – Девчушка показала на розовато-брусничный заманчивый комок.

– Восточная сласть – лукум, тает во рту, – заулыбался продавец.

Цена, названная им, повергала в оторопь, на такие деньжищи можно купить пять куриц или упряжь, а не горстку сладостей.

– Пошли, Матвейка.

Парень все же не удержался, купил детворе яблочной пастилы, и они с блаженным видом откусывали небольшие кусочки от лакомства и закатывали глаза, причмокивали, одаривали медовыми взглядами благодетеля.

– На свадьбу деньги береги, Матвей.

– Тетя, я еще до Рождества заработаю, – отмахнулся Матвей.

Они долго ходили по торговой площади, и Аксинья всякий раз отмечала проплешину в торговых рядах: там торговал стрелами знакомец отца, там были дорогие ткани, там – заморские яства.

Спокойно пройти по базару не было возможности. То Аксинья с Софьей, то Матвей приклеивались к торговым лоткам, разглядывая чудные скрыни, ленты, стрелы, колчаны, рассматривали резные сани, чудные телеги, котлы, лохани… Нюта застыла перед широкоскулым продавцом, на подносе которого теснился особый товар: горки черного и красного перца, сухие бутоны гвоздики, связки лаврового листа и еще множество терпких пряностей, неведомых даже Аксинье. Не по кошелю простому люду все эти роскошества: подойдут, понюхают, подивятся – и дальше по торговым рядам.

Аксинья не первый раз заметила за дочерью свою тягу к терпким, резким запахам: тысячелистник и пижма пользовались ее приязнью, а перед лотком с пряностями девчушка и вовсе замерла от восторга.

– Пошли, Нюта, – она тянула дочку, а та упиралась.

Торговец, худой высокий бухарец, расплылся улыбкой, предвкушая прибыль:

– Вусе еся, вибирай.

– Я перца куплю, – задумалась Софья, – Порфиша любитель острого, ровно басурманин какой.

Она отсчитала нехотя медяки, протянула торговцу. Тот принялся пересчитывать их, взвешивая в руках, пробуя на вкус, да успевал хвалить «доблейшу, великомудр жен».

– А она чего застыла? – кивнула Софья на Нюту.

– Дочка у меня затейница, большая любительница пряных трав.

– Дай вот этой травки. – Продавец с величайшим почтением взял с лотка три крохотных засушенных бутона, завернул их в полотняный узелок, протянул молодухе.

Софья вручила их племяннице и удостоилась широчайшей улыбки.

– Скажи «спасибо», – потрепала Нюту по голове Софья, но, конечно, слов благодарности не услышала. Постаралась она подарком загладить вину свою перед Аксиньей, замалевать добром дурные воспоминания о последних годах, прожитых под одной крышей, годах, полных свар, обвинений, обид. Известно ведь: хочешь порадовать мать, подольстись к дитю.

Нюта крутила узелок, терла чудо-бутоны гвоздики, замедляла шаг. Аксинья забрала у дочери подарок, сунула в мешок с копейками, та скорчила мордочку, готовясь завопить, но смолкла, отвлекшись на затейливые звуки, которые извлекал из дудочки парень. Нютка вопросительно подняла глаза на мать. Рядом с ней выплясывал мужик, ряженный в пеструю рубаху, рваные порты, с колпаком на голове.

– Скоморохи! – выкрикнул восторженно Матвей.

Собирался польский царевич Русь воевать, Да с боярами-ворами сговаривался, Да собрался народ и нащелкал по лбу И царевичу-ляху, и боярам-дурням. Ой, бегут, ой, бегут, пятками сверкают. Убегай, Владиславка, чтоб в полон не взяли!

Задорные напевы скомороха вызвали одобрительные выкрики в собравшейся толпе. Не выгнали еще ляхов из русской земли, а песни о бесславном изгнании уже сочинили.

– Пойдемте отсюда, на непотребства всякие смотреть, – заворчала Софья.

Совершив скудные покупки: Аксинья – скобяные изделия, отрез дешевой ткани на поневу; Софья – добротную сковороду, бахрому, оловянные пуговицы на мужнин кафтан, они ходили меж рядами, осматривали, ощупывали товары, слушали разговоры, разглядывали городских баб и девок.

– Гляди, нарумянена. Словно гулящая, – показывала Софья на разряженную бабу в шитом жемчугом и золотыми нитями летнике.

Аксинья всмотрелась – и узнала Анфису, жену Лаврентия. Всей земле – горе, а солеварам – прибыль. Подходить к подруге поостереглась – отвернется с пренебрежением или обнимет радостно – неведомо.

Вести о событиях в Соли Камской, Новгороде, Москве журчали, перетекали от одной кучки людей к другой.

– Глянь, вон пятна кровяные. Это вчера избили зырянина. Супостат, подслушивал, подглядывал, что творится… Хотят бунт племена поднять, – рассказывал худой мужик с черной бородой, и толпа рядом встревоженно вздыхала и грозила кулаком неведомым врагам. – Помер он вроде. Зырянин тот, хорошо приложили.

– А Ляпунов-боярин созвал людей со всей Расеи – мол, ляхов вышибать бум. Еще той осенью мой кум да сколько десятков солекамцев ушли. И что вы думаете? Москва горела, воеводы и казаки рассорились… Позорище, – возмущался старик в красной островерхой шапке.

– Да ты возмущаться горазд. А слабо взять топор да пойти с врагами воевать.

– Стар я для таких дел.

– Тогда сына али зятя отправь.

Старик погрозил кулаком и пошел подальше, что-то недовольно ворча себе под нос.

– Не по нраву мне город, всяк орет да гадости говорит, да деньги выпрашивает. – Софья схватила за руку Ваську так крепко, будто его хотели украсть.

– Пошли на главную площадь.

– Авось наговорился муженек мой с оборванцем.

– Зачем так про него? Он с ляхами воевал. – Матвей не стерпел.

– Ты что старшим указываешь?

– А я знаю, почему ты меня не любишь.

– И почему же? – Софья опешила.

– Злит тебя, что я вымесок мужа твоего покойного, брат Васькин.

Аксинья схватила Матвейку за рукав, ни к чему будоражить Софью, и так достаточно худых слов он сказал ей.

– Да какой ты брат сыну моему! Аксинья, зачем напраслину на Феденьку моего возводишь?

– Не напраслина, а правда. Сама знаешь.

– Бабоньки, нагулялись, купили, что хотели… – Порфирий вовремя вырулил из какой-то лавчонки, оборвав наметившуюся ссору.

– Домой поехали, Порфирий. Сил моих нет в сатанинском вертепе находиться.

– А я бы еще погулял, – вздохнул Матвейка. – Бурлит здесь жизнь, а в Еловой сонно ползет.

Порфирий заехал в Еловую, высадил Аксинью с Матвеем и сонной Нютой. Софья сухо попрощалась с родичами, но, когда телега уже заскрипела по глинистой еловской дороге, не выдержала, крикнула:

– Перед родами пошлю я за тобой, жди!

Примирение с родственниками грело сердце Аксинье: злые ли, добрые ли, близко ли, далеко ли, но одной в миру тяжело.

* * *

Три дня назад заглохла кузница в Еловой – утром, прихватив узелок с едой и запасные порты, ушел Игнат. Исходящая тревогой Зоя обежала всю деревню, расспрашивая каждого о муже. И лишь Яков Петух, староста, открыл правду взволнованной бабе: Игнат записался в ополчение, давно известил о своем решении старосту и сотского, просил помогать жене и детям в его отсутствие. Зоя рыдала так громко, что всполошила всех деревенских собак. Агафья утирала ее слезы и обещала, что переселится к подруге для пущей подмоги.

А вечером Агафья пришла к Аксинье, несмело поскребла в дверь и только после Матвейкиного крика «Заходи!» втиснула свое крупное тело в избу.

– Ты проходи, Агаша. Что ты мнешься на пороге. Садись к столу.

– Ненадолго я, – мялась баба, но на лавку у входа села.

Аксинья штопала одежки дочки и Матвея, на них горело все, как на пожаре. Соберут лен, соткут полотно, глядишь, сошьет она новые порты да рубахи. Старая материна игла затупилась и с трудом прокалывала заскорузлую от пота Матвееву рубаху. Углубившись в работу, она забыла о гостье.

Агафья сложила на коленях крупные руки, опустила взгляд на дощатый пол. Кошка обнюхала гостью, стала крутиться вокруг, мурлыкать.

– Ишь какая. – Гостья погладила белоснежный пушистый хвост, а Снежка зашипела, возмущенная смелой лаской.

Аксинья вздрогнула и подняла взгляд на Агафью:

– Ох, ты прости. С чем пришла?

– Зоя кричит, проклинает мужа, трясется вся. Боюсь я за нее, лихоманка иль другая хворь овладеет, нежная душа у ней.

Аксинья хмыкнула, но перечить взволнованной Агафье не стала.

– Пустырник и мята помогут ей. А еще пуще время. – Знахарка покопалась в своих запасах, вытащила глиняные кувшинчики с перетертой травой. Засыпала в полотняный мешочек горсть одной травы, горсть – другой. Чуть подумав, добавила третьей – ромашка не помешает.

– Яйца в уплату я завтра принесу.

– И мешочек не забудь вернуть.

– Хорошо. – Вопрос был решен, но Агафья не уходила.

По самой позе ее, по напряженному лицу Аксинья, привыкшая вникать в чужие помыслы и страхи, догадалась, что ее тяготит.

– Матвейка, скоро Веснушка с телком придут. Постой у ворот.

Матвей тяжело поднялся с лавки, Нюта побежала вслед за братом, для нее встреча коров превращалась в праздник: каждый раз она гладила их по покатым лбам, мощным выям[23], провожала до стойла, следила за матерью, тискающей вымя…

– Ушли они… Слушаю тебя.

– Я… Я пойду. – Агафья резко встала и ударилась о притолоку, заохала от болезненной неожиданности.

– Я скрою твою тайну. Знаешь, сколько ведаю сокровенного. И храню в себе.

– Ты все знаешь… Говорят, что ты помогаешь бабам.

– Не юли, Агаша.

– Ты скажи мне… скажи… – Она не могла выговорить каких-то слов, они застревали в ее гортани.

Аксинья взяла в руки отложенную рубаху. Нитки рассыпались под иглой, и лишь близость образов удержали ее от худых слов. Агафья сидела, набираясь сил.

– Дай мне зелье.

Аксинья подняла глаза на подругу детства. С возрастом Агафья стала еще крупнее, стройный в юности стан поплыл, подбородок утопал в складках, глаза уменьшились, но в облике ее сквозила какая-то невинность…

– Агафья, скажи толком.

– С мужиком лежала. Боюсь, что в тягости, – бухнула нежданно Агафья.

И Аксинья застыла от изумления. С мужиком? Агафья? Невиданное дело!

– Лежала? И только? – уточнила на всякий случай знахарка.

– Не только, – потупила глаза Агаша.

– Может, обошлось все… Давно было?

– Недавно.

– Ты подожди. Убедись. Тогда приходи.

– Спасибо тебе. Не говори только никому.

– Понятное дело. Не переживай, Агаша, все обойдется.

Понурившаяся баба вышла из избы, вновь крепко приложившись головой о притолоку.

Вернется к своей властной подруге утешать ее, успокаивать, оставив на задворках свою бурю. Привыкла Агафья быть в тени мелкой Зои, жить тревогами и радостями ее, детьми и хозяйством. Теперь жизненные неурядицы обрушились на Агашу, как худая дранка на крыше, и встанет ли Зоя на защиту подруги от худых слов и взглядов, одному Богу ведомо…

* * *

Спиридон и Дарья выдавали замуж младшую дочь-заморыша за соликамского вдовца. Пользуясь Петровским мясоедом, спешили сыграть свадьбу. Аксинья ушла с празднества рано – задолго до заката. Матвейка остался горланить песни и бросать тоскливые взгляды на Лукерью.

Тихое постукивание не испугало Аксинью.

– Кто там? – спросила, чувствуя не сердцем – низом живота ответ.

– Я. Выходи во двор.

Погасила лучину – во дворе свет от месяца и звезд. Накинула старый плат с вытертыми цветами. Поцеловала дочь, погладила мимоходом кошку.

Искушение не превозмочь.

– Ты что ушла рано, Аксинья? – Семен затянул ее в хлев, помог забраться по узкой лесенке на сеновал.

– Устала я от празднеств.

– А я сразу видел, что уходишь. За тобой пошел.

– Ты постыдился бы, жена да мать рядом.

– Мать десятый сон видит, Катерина на свадьбе… Да не о них речь. – Семен, не переставая говорить, задрал ее рубаху, стянул с себя порты.

– Супостат ты, – сквозь зубы извергся стон.

– Мягкая… Иди сюда… Сладко тебе со мной на сенокосе было?

Аксинья не отвечала, только выгибала шею под его мокрыми поцелуями.

– Ты скажи… скажи… Сладко? – Он зажал ее сосок своими пальцами, медленно прокручивал, будто теплую горошину. – Молчишь? А так… – Он наклонился и втянул губами острое навершие груди, облизал языком, вновь втянул, будто младенец в поисках пищи. – Сладко?

– Да, – протянула Аксинья, забыв, что жизнь может обрушиться, погребя с головой не ее одну.

Глава III

Обухом

1. Медовое распутство

Семен с Матвеем вывезли с низовьев Усолки копны душистого, пахнущего летним разнотравьем сена. И бабы долго перемывали косточки Аксинье: знать, не зря мужик ради соседки так пластался. Греховоднице же оставалось лишь проходить мимо глухой и безголосой тенью.

– Есть у тебя с бортником что? – Обвинение звучало в Матвейкином голосе помимо его воли.

– Матвей!..

– Скажешь, мал еще вопросы задавать? Да вырос уже, глянь. – Он выпрямился и задел макушкой низкий, по пермскому обычаю, потолок.

– Не скажу я тебе ничего. Не мучай меня, – вырвалось у Аксиньи надрывно, с подступающей к глазам влагой.

– Есть, значит… От уважения большого. Не врут люди. Пойду я, – развернулся и ушел из избы куда-то в звездную августовскую ночь.

Совсем запуталась Аксинья или… Жизнь ее запутала, не давая жить честно, по-людски? Сколько ни бежала она от Семеновой похоти, не устояла, забилась в руках его, как муха в паутине. Сколько ни бейся, все прочнее затягивается липкая нить, стягивает крылья, облепляет тело. Ни улететь, ни уползти, ни скрыться…

Или сама перед собой лукавит Аксинья? Мухе в паутине верная погибель, а ей с Семеном самая сласть женская. После одиноких лет, проведенных в тяготах да без мужской заботы, расцвела она. Каждого вечера, каждой ночи с замиранием сердца ждет: сбежит ли милый от матери и жены?

И если бы только в ласках дело было…

Прошедшей ночью они хоронились в Аксиньином сеновале. Свежее сено щекотало ноги, забиралось за пазуху, соперничало с жадными руками Семена. Аксинья чихнула и обмерла: никто не услышал? Вдруг Матвей в хлев пришел…

– Трусиха ты, Оксюша, как была, так и осталась.

– Помнишь, как я с березы на тебя упала?

– Как не помнить. Тогда и понял я…

– Что своей сделаешь?

– Что присушишь ты меня… Ведьма.

– Не говори так. – Она села, затянула тесемки на вороте рубахи, расхристанной после игр и открывавшей молочную, отяжелевшую с годами грудь.

– Оставь так, – отвел ее руки Семен. – Обидушка. Знаешь же, что шучу я, люблю смотреть, как ты злишься. Вот скажи мне, – изменился его тон, став деловым, серьезным. – Пчелы – лесные птахи, сами по себе живут. И я мед у них вроде как ворую.

– А ты хочешь хозяином у них быть?

– Верно мыслишь. Я тут на рынке мужичка одного встретил, мы с ним вместе воск да мед сдавали… Так я половник меду еле наскреб, а у него две кади…[24] Да прозрачного, наилучшего меду…

– Кудесник он, мужичок тот?

– Он не выдалбливает в деревьях колоды, а сам их делает, рядком ставит на доброй поляне. Да пчел туда подсаживает. Как думаешь, получится у меня?

– Получится, а как иначе. В книге моей травы есть, что пчел привлекают да помогают бортникам…

– Посмотри, помоги, Аксинья. Засела занозой мысль.

– Все найду, что надобно, Семен.

– Следующую субботу на базар поеду да с мужиком тем, Акишей, разговор серьезный заведу. Он сказал, даст первую колоду для примеру. – Семен возбужденно размахивал руками.

– Семен, пора мне, скоро Матвейка с гуляний вернется, искать меня будет.

– До завтра, – прижал к ней губы Семен, но сам был совсем в другом месте. Наверное, с пчелами своими ненаглядными.

Подкупало Аксинью, что Семен все чаще с ней советовался, мнение спрашивал. Для него Аксинья – не пустой сосуд для его водицы, а разумная женщина. Знахарка. Он делился с ней своими мечтами и тревогами, рассказывал о своенравной матери, пакостном Илюхе, покладистом Ваньке. О Катерине речи он никогда не заводил, за что ему Аксинья была благодарна. Разговоры о венчанной жене, обманутой жене будили в ней неприятное, тянущее чувство, от которого хотелось то ли завыть, то ли пойти к берегу реки да идти-идти до самой середины, где вода накроет макушку.

– В полдень, у той заводи, где на Ивана Купала… – Аксинья кивнула. Как не помнить тот день, когда Семен застал ее за священнодейством – сбором рогоза.

Она еле отговорилась от Матвейки, который рьяно бегал с теткой по лесам и долам, стал ей подмогой в знахарском деле, заучивал названия трав и тех хвороб, от которых они помогают. Напомнила о прогнивших опорах в хлеву, о нечищенных стойлах. Братич скривился, посмотрел подозрительно на тетку, но остался дома.

– Смотри! – Семен возбужденно обходил стороной обычную колоду, вырезанную из доброго елового бревна. Кора не снята, небольшая прорезь для пчел, нехитрая приспособа для хитрого дела.

– А где ставить ее будешь? Мужичок твой говорил?

– Здесь самое ладное место. Рядом вода, поляны, пчел лесных здесь немало. Я дюжину таких сварганю – и дело пойдет. Вокруг заплоты от медведей, чтобы колоды не раскурочили…

– Доброе дело. Мало что я мыслю в том, но чувствую – не зря ты взялся за это. – Аксинье приятно было подбадривать Семена.

– Травы принесла?

Аксинья протянула пучок из трав, собранных по родным оврагам, взгоркам, чащобам – лишь там росли редкие для пермских мест маточник и боровой лист.

– Акишка сказал, что обмазал стенки колоды каким-то особым средством для привлечения тружениц…

– Добрый он человек. А ему с того какая корысть?

– Какая корысть, человеку помочь… Да и с первого взятка отблагодарю я его, как иначе.

– Жизнь отучила меня безоглядно верить в людскую доброту.

– И в мою доброту не веришь? – ухмыльнулся Семен, вплотную подойдя к Аксинье так, что ей пришлось запрокинуть голову, чтобы заглянуть в травянистые глаза.

– Твою доброту я знаю…

– Такую доброту? – провел он по ее спине указательным пальцем. – Иль такую? – ущипнул за сосок, прикрытый лишь тонкой рубахой.

– Всякую, – приподнялась на цыпочки Аксинья, прижавшись к горячим мужским губам.

– А еще мужик знаешь что говорил?

– Что? – еле оторвавшись, спросила Аксинья.

– Надо колоду оросить… Доброе дело пойдет. – Он посадил ее на колоду, задрал юбку, развел в стороны ноги, резко вошел внутрь.

Сегодня схватка их была яростнее обычного, видно, мысли о начатом деле придавали Семену жесткой мужской силы, неистовой, бесконечной, исступленной. Развернув Аксинью спиной к себе, заставил покорные руки сжать колоду, спину – прогнуться под его напором, плоть – раскрыться перед мощью. Она кусала губы, сдерживала крик, дерзкий даже для безлюдного леса, а он не смолчал, издал густой рык, оросив своим семенем тело Аксиньи, оросив и еловую колоду, готовую теперь для плодовитой пчелиной матки.

* * *

На Яблочный Спас Матвей окончательно свихнулся.

Аксинья распознала это по особому взгляду с сумасшедшинкой и непотребному вопросу, заданному самым серьезным тоном:

– Можешь научить меня привороту? Чтобы девицу присушить так, чтобы отстать не смогла вовеки.

– Ты про Лукашу свою? Тьфу, что удумал. Я думала, ты дурь свою забыл. А ты все о том же!

– Она сквозь меня глядит… Пора забыть уже про Ивана Купалу, про Таську…

– Девичье сердце памятливое. Говорила тебе, подарок сделай, ласковым тоном поговори, приголубь…

– Все сделал, как говорила ты… А она словно соседская псина… Волком глядит.

– Обвенчают вас, да наладится.

– У Семена с Катериной не наладилось… У тебя с мужем не наладилось.

Матвей, становясь старше, казался ей отражением отца во всем, что касалось людей, отношений, женщин. Не мужской, почти женской чувствительностью наделен он был, как и Федор. Также улавливал все оттенки радости, отвращения, надежды… Также стремился облегчить ее ношу, помогал, не чураясь женских дел: натаскать воды, полить в засуху ростки, затопить печь. И сейчас его отзывчивое сердце сыграло с ним дурную шутку: вместо того чтобы по мужскому обыкновению махнуть рукой на строптивицу: «Сама угомонится», он настойчиво пытался загладить вину. А была она, по выражению Тошки, «мельче макового зернышка». Напился да валялся непотребно… Отец Сергий епитимью накладывает. Не невеста же.

– Семитар.

– А?

– Семитар-трава, коли найдешь ее, помочь должна.

– Где найти?

– Того не знаю. Не помогаю в привороте… Неугодное дело, Матвейка, ты затеял.

– Не учи меня, – развернулся, ушел.

А тетка заперла дверь на засов и открыла книгу. Там все написано, только ищи, вчитывайся в строки.

«У воды растет, да высокий куст имеет. И цветы золотые, венчиком пригожие. Крепкий белый корень, длинный да изогнутый, да чем больше на уд похож, тем больше силы имеет. Взять корень да растереть да девице дать выпить с вином иль чем другим, и возжелает она молодца яростно…»

* * *

Авдотья Огуречница[25] привела за собой ранние туманы, холодные ночи. По окраинным лесам, звериным да людским тропам робко запестрели грибы. Все еловские бабы, девки, дети спозаранку отправлялись в лес, чтобы к обеду принести домой скудно наполненные корзины.

Аксинья боялась брать в лес безгласую Нюту и отправлялась в лес одна, испытывая запретное чувство свободы и радость от возможности день-деньской ходить по лесу, спасая семью от зимней бескормицы. Еловчане провожали завистливыми глазами полные корзины в руках Аксиньи, шептали вслед: «У лешего выпросила». Лесная нечисть была совершенно неповинна. Наметанный глаз травницы давно примечал угожие полянки, гари, любимые красноголовиками[26]; поросли молодого березняка, обитель обабков; хвойники, пни да солнечные пригорки, что манят маслят.

Не разогнуть спины, и день похож на предшествующий: натаскать воды, помыть лесные дары, нарезать, нанизать на веревку, развешать на чердаке, сеннике, в клети… В местные реки соль насыпана щедрой рукой создателя – черпай и черпай, не переведется, не оскудеют запасы, и ломившиеся от белого богатства амбары Соли Камской доказывали это… но крестьянину не по карману соль пудами скупать – осьмину[27] на год закупить, и не больше. Ни одна добрая хозяйка не упустит грибное счастье. Потому в каждом дворе на улице, в клетях, повалушах, чердаках, овинах сушились лесные дары.

Аромат тушеных грибов с горохом в печи, грибная похлебка с ячменем, пироги с маслятами… Славная, сытная пора август.

Сушатся зерна обмолотой ржи, подходит репа, оттягивают плети огурцы… Только успевай крутиться волчком с утра до ночи.

* * *

– Айда за мной! – Семен, будто клещами, вцепился в Аксинью, бесстыжий.

На дворе день, на задворках лен, что дергать – не передергать одной, у соседей – глазастая Катерина…

– Уйди ты, черт веревочный. Совсем сдурел.

– Да нет поблизости никого! Не увидят! – Семен раскраснелся, шалой удалью блестели его глаза.

Аксинья бросила тоскливый взгляд на выдерганные плети, вздохнула и пошла вслед за Семеном. Он разговаривал без умолку, то рассказывал о своих ненаглядных пчелах, то про смерть патриарха Гермогена, замученного нехристями, то про ополченцев, что вновь идут освобождать Москву. В этот ворох слов, ненужных, скомканных, помятых, он завернул свою радость, чтобы до поры до времени не истрепать ее.

– Глянь, жужжат, родимые. – Он приник ухом к колоде, не замечая, что рядом вьются полосатые труженицы.

– Жужжат, – подтвердила Аксинья.

– Я ж еще таких сделаю, хоть дюжину! Две! Я работников найму! – Семен пустился в пляс, схватив за руку Аксинью и вынуждая ее повторять за ним причудливые коленца только ему слышной мелодии.

– Рада я за тебя, Семушка. Что удалось у тебя все, что мечта твоя сбывается…

– Эх, если б все сбылось… И пасека своя. И ты… – Он пристально посмотрел в ее глаза. – Не было бы на земле русской человека счастливее меня… Ни боярина, ни воеводы, ни гостя торгового…

Аксинья знала, что лучше не спрашивать ей, о чем молчит Семен. Не так больно.

Семен

Он не молчал. Он говорил нетерпеливыми своими руками, наглым ртом, жадными чреслами…

Как решил для себя однажды, что соседская Оксюшка, тонкая, ломкая, черноглазая и черноволосая, робкая и задорная, должна принадлежать ему. Решил, когда подглядывал сквозь узкое окошко в бане. Полная, пышнотелая Ульянка на поросенка похожа, а Оксюша словно березка гибкая.

Свадьба с кузнецом ужалила Семена как целый рой обозленных пчел, ужалила и в сердце, и в голову… Черная обида застилала глаза, окунула в горячий котел бешенства. С ним отказалась венчаться, стервоза. Отговорки все придумывала: «Воле отца перечить нельзя, тетка Маланья супротив будет». А с Гришкой-чужаком быстро у нее все сладилось, по полянкам зажималась, а когда родители ее под замок посадили, исхитрилась – сбежала. Ради него, Семена, и пальцем пошевелить отказывалась.

И ведь проще было ее возненавидеть. И жил бы дальше спокойно. Но глянет Семен на девку, нет, бабу замужнюю, и кажется, что опутал ее чарами кузнец, свел с пути истинного, и нет ее вины в том, молодая, глупая. Надо спасти, вывести ее из басурманского плена.

Долго держал в себе желание расквасить морду кузнецу… И на Масленицу 1606 года решил потешить ярость, да силенки не рассчитал… Опозорился.

Катерина… Родители ее выискали, сына и не спрашивали, по нраву ли ему тихая, пугливая девка, дочь крестового друга Ивана Петуха. Обвенчали, под одеяло одно положили… Она вздрагивала от любого его движения, каждую ночь тихо всхлипывала, втягивала голову в плечи от громкого слова…

Катерина боялась мужа там, где надо было спорить; укоряла и обижалась там, где надо было промолчать; сторонилась и охлаждала там, где надо было использовать мужскую природу, нестойкую к бабьей ласке. Жизнь с суровой свекровью и равнодушным мужем превратила Катерину в батрачку, с которой не считался в семье даже малолетний Ванька. Семен не мог уважать безгласную, слабую жену, привыкнув с детства подчиняться властной матери. Он не видел в уступчивости и нежности жены уважения и покорности, презирал тихий голос и беззвучный плач ночью. Жизнь его семейная, похожая на жизни сотни других семей, лишена была и огня, и души, и полета. Он был будто пчела, лишенная возможности собирать мед и носить в свой улей. Чем старше становилась мать, тем больше передавала она дом Катерине, и тем меньше хотелось Семену возвращаться туда.

Чужой улей, чужой дом. Чужая жена.

Согрешила Оксюша, довела мужа до Обдорска, а Семену радость. Далеко отправили Григория, глядишь, не вернется. Строганов – хлипкая порода. Руку отчекрыжили, сразу пропал.

Осталась Аксинья одна. Никому не нужная, презираемая.

А Семен всегда помочь готов. И с забором, и с вспашкой, и с посевом. Добрый сосед. А кто его обвинить может? Всегда в деревне так делается.

Пузо Аксиньи ненадолго озлобило Семена, но потом отпустило. Когда Аксинья порой сидела на лавке и кормила одной грудью – Нютку, другой – Ваньку, Семкиного сына, вид маленьких губ, сомкнувшихся вокруг ее соска, довольное причмокивание сына рождало в груди непомерную радость. А в портах творилось непотребство: ночью Семен набрасывался на жену, вторгался в ее сухое, противящееся каждым вздохом своим тело.

Дождался момента, когда Аксинья должна была поддаться, подчиниться, признать право на владение собой. Не так скоро это случилось, но Семен добился своего. Податливость Аксиньи превратила верного мужа в пчелу, спешащую собрать мед с запретного цветка. Больно сладок он на вкус, и лепестки бархатные, и нектар дурманящий. С любовницей Семен забывал обо всех печалях, обязанностях, запретах.

Снилось ему пару раз: настал новый день, а Катерины нет. Не умерла, не убита, не ушла. Просто нет. На место ее приходит Аксинья, и жизнь сразу превращается в ту, какой должна быть.

Но жена не исчезала. Только смотрела на него все тоскливей, будто побитая собака. Катерина даже ссориться, кричать не умела. Другая бы горшки била, орала, дралась… Да и муж тогда бы приложился к ней… Семен понимал и принимал бы такую жену.

День за днем перебирал он будто семена овса в лохани. Отправить женку в монастырь. Сбежать с Аксиньей за Камень. Утопить женку.

Детей жалко. Своей размеренной жизни жалко. А вот Катерину – ни капли.

С обретением желанной бабы совпала удача в затеянном деле. Своя пасека – шутка ли! Приманил рой, загудели, заработали пчелки. Сделает колоды, привадит дюжину дичков[28] – и будет на округу самым богатым. И от Аксиньи – помощь. Именно удача в пасечном деле убедила Семена, что Бог на его стороне, поддержит его, закроет глаза на грех, как любящий отец закрывает глаза на шалости сына.

Осталось лишь избавиться от Катерины. Он понимал, что сам никогда не сделает подобного. Побоится.

Мать бесстрашна, невестку она презирает, но Аксинью ненавидит лютой ненавистью. Потому и мать-помощница здесь не выручит Семена, не избавит от постылой жены.

Весь август ложился спать и засыпал с одной думкой: Катерина – Аксинья, Аксинья – Катерина.

* * *

– Отметим такой день! Я как пришел сегодня да увидел… Как чумной, ей-богу… Медовуха свежая, – он протянул Аксинье плетеную бутыль.

– Пост ведь, нельзя…

– А если хочется, то можно… Мне и другого хочется. – Он потянулся к ней хмельным ртом, шалыми руками, всем своим горячим, возбужденно-радостным телом, не ведающим отказа и за- претов.

Занятые распутными ласками, не замечали они, что в кустах ивы чьи-то несчастные глаза смотрят и не верят, что чьи-то губы шепчут проклятия.

2. Отрава

Душно в александровской церквушке. Пахнет ладаном, потом, человечьей усталостью. Глаза Спасителя, чуть отстраненного в своем всепрощении, глядят на крестьянский люд с великой нежностью. Отец Сергий, чуть похрипывая от натуги, твердит:

– Сплясала ученица всезлобного диавола и главу твою, Предтеча, в награду взяла. О, пир, полный крови! О, если бы не поклялся ты, Ирод беззаконный, лжи порождение! – и за скудным его голосом слышат и святость Иоанна Предтечи, и кровавую расправу, и благость, и восхваление Крестителя Проповеданного.

Аксинье страшно, будто она плясала на пиру у Ирода, она просила голову Крестителя и приняла ее на блюде. И гордыня, и блуд, и танцы, и радость бесовская – за прошедшие месяцы окунулась она, будто Иродова дочь, во все грехи, искупалась в них, пропиталась пороком.

Она молится, кается, и кажется ей, что сейчас уже падает в геенну огненную. Все жарче в тесной церквушке, все страшнее мысли в голове, и только маленькая ладошка дочери, зажатая в ее деснице, не дает впасть в беспамятство.

В трех шагах от нее Семен, втиснутый между матерью и женой. Глаза закрыты, весь обращен в проникновенные слова. Если кто-то бросит взгляд – а таких почти не найти, всяк в свое погружен, – то увидит истового христианина. А внутри пляшут бесы – одолел, подчинил себе божьих тварей, посадил их в колоду. И не деньги привлекают его, что выручит теперь, а гордость за освоенное дело, за то, что превзошел отца своего, Ивана, знатного бортника.

Катерина из тех немногих, что глядят по сторонам. И только двое удостаиваются ее взглядов – муж и Аксинья. И во взгляде ее то ли злость, то ли усталость, то ли жалость к утерявшему главу Иоанну Крестителю.

* * *

Редко Аксинья принимает гостей. Привыкла за прошедшие годы сторониться людей. Но Прасковья с семьей своей – дело другое. Матвей упросил: позови к нам Прасковью с дочкой и всеми остальными, отметим Успенский мясоед, ряд составим, обговорим все между делом.

Аксинье ясно: решил опять подольститься к Лукаше, полюбоваться ясными глазами ее и равнодушным челом.

Из кожи вон вылезла, расстаралась: на столе лен отбеленный постелила, пирогов с грибами, репой, горохом да левашом налепила.

Квас да мед в кувшинах.

В избе дух травяной от связок целебных.

Все готово.

Издалека слышно звучный голос Прасковьи.

– Идут, – расплылся улыбкой Матвейка.

Аксинья, Нюта, Матвей, задравшая хвост Снежка – все у порога гостей встречают, радостью стелятся.

За столом смеются, не говорят о худом, только о хорошем – будущей свадьбе, уродившейся ржи, выправившейся погоде. Одна Лукерья молчит, отгрызла кусок от пирога и рядом положила. Не ест. Молчит.

Чем дальше, тем страшнее Аксинье. Ту ли жену братичу выбрала? Смурная, строгая, злопамятная. Из любви Лукашиной исходит не прощение, а бесконечные требования и обиды.

Матвей в сторону невесты смотрит. Каждое движение взглядом провожает.

– Вы, деточки, идите, погуляйте, – снисходительно отправляет Прасковья Матвея с Лукерьей от стола. – Обговорить нам надобно дела свадебные.

Лукерья кивнула туго заплетенной головой, встала из-за стола и застыла. Домой пойти – неуважение. С Матвеем сидеть – не пристало.

– Нютка, покажи куклы свои, – нашла выход девка.

Довольная Нюта повела гостью к лавке, под которой хранилось ее богатство.

Туго спеленатый сверток с палочкой внутри – каганька, с которой лежала в колыбели.

Сплетенная из трав в красной юбке и красном платке – соломенница.

Накрученная на палочку, в пышной юбке с поясом из пряжи – пряденница.

Скрученную своими руками из крашеного льна, синих ниток, набитую истолченными травами, – лечебница. Кривая, с перекошенным ликом, а забавная.

– Тьфу, что бы интересное, – презрительно протянул Павка, оглядывая кукол.

– А сам-то зимой еще с куклами возился, – одернула брата Лукаша.

Павка схватил пряденницу, перевернул вверх тормашками, загыкал над задравшейся юбкой. Лукерья ловким движением выхватила куклу, отвесила оплеуху брату. Он заныл, косясь на мать: вдруг заступится. Но Прасковья увлечена была беседой, вплотную придвинулась к Аксинье, о чем-то горячо говорила.

– На улицу пойду я, – громко сказал Павка и глянул на Матвейку. С ним-то интересно, вдруг научит птиц ловить или свистульку смастерит.

Но Матвейка на будущего шурина цыкнул только. Дурак. Все возле сестры-гордячки крутится.

– А не хочешь картинки посмотреть? Чудные?

– Картинки? – На милом лице Лукаши читалось сомнение: даже разговаривать с противным женихом не тянет.

– Показывай. – Любопытство пересилило обиду на жениха-греховодника.

Матвейка поманил с собой в клеть. Лукерья оглянулась, посмотрела на мать. Прасковья кивнула, чуть не перекрестила вослед.

В клети прохладно.

Сундуки у стен.

Пыль на свету солнечными зайчиками летает.

– Пчхи!

Оба испуганно оглянулись. Нюта за ними увязалась, сама картинки смотрела – пересмотрела. Но не оставаться же одной?

– Нютка, иди к матери.

Вздохнула девчушка, сжала в руках куклу-лечебницу, понюхала ее, глянула на брата обиженно. Ушла.

Самый большой сундук. Старые порты, рубахи. На дне – чудная книга.

Много страниц, можно долго переворачивать их, подвигаясь к Лукерье все ближе.

А она, увлеченная чудными буквицами, рисунками и не замечает.

– А ты грамоту знаешь?

– Имя свое написать могу, – бахвалится Матвейка, и Лукаша смотрит на него с уважением. Он чертит в пыльном углу буквы: Мат… дальше забыл, а девице и того достаточно.

Она возвращает взгляд в книгу.

– Что за диво? Корень и человек. Глянь!

Матвейка смотрит и не видит. Он чувствует запах Лукаши, выбившийся волос щекочет его щеку. Какой корень?

– Пить хочешь? – голос хрипит. Самому бы квасу попить.

Лукерья послушно пьет из протянутого ковшика.

А Матвей сглатывает слюну.

Все удалось.

* * *

– Отец! – Илюха с воплем ворвался в свой двор, по дороге переполошив и соседей.

Аксинья прислушалась: что случилось у Семена Петуха? О чем крик?

– Тятя! – надрывался Илюха.

– В поле отец, ячмень убирает, будто не знаешь, – устало отозвалось Катерина.

Илюха побежал по двору, топот сопровождал его от избы мимо сенника, сараев, скотного двора, амбара… Через огород, темнеющие полосы с убранной рожью – к тем десятинам, где, согнув спину, трудился Семен.

Аксинья обратилась вся в слух, в тревогу.

– Что у них там? Пожар? – спросил Матвей. А на губах его цвела улыбка, со вчерашнего дня не уходит, как приклеилась.

– Илья разоряется.

– Да этот попусту базлает, – презрительно кивает Матвей.

Не попусту.

Когда солнце уже зацепилось за верхушки деревьев, Семен кричал так, что голос сына рядом с ним был – писк.

– Проклятые! Да как же!.. Мать, глянь! Все прахом пошло. Боже, за что наказал!

Маланья что-то неразборчиво отвечала.

Катерина по обыкновению молчала.

Аксинья не находила себе места.

Нельзя спросить. Утешить. Помочь.

Нюта и Матвейка давно уснули.

Аксинья тревожно вслушивалась в тьму. Придет, поделится огорчением? Или останется с семьей?

Семен пришел, поскреб во дворе. Привычным движением Аксинья выскочила во двор.

Затявкал Буян, Аксинья успокоила его мимолетным окриком.

Не услышала она, что Матвей проснулся, покрутил в недоумении сонной головой.

– Семен, да что у тебя?.. Что за крик был?

Он не отвечал, в темноте его молчаливые губы пугали. Темная громада нависла над Аксиньей, руки вцепились в нее, сжали.

– От травы твоей? – Он резко взял Аксиньину руку, повернул ладошкой, всыпал что-то мелкое, чуть коловшее кожу.

– Что от травы?.. – Она всмотрелась в горстку и поняла, о чем кричал Семен.

– Померли пчелы. Все. Сдохли. Все до единой. – Он дышал ей прямо в лицо, и пары вина раздражали нос. Напился.

– Да как же так?

– Так. И не пойму я от чего. Все устлано ими. Иииии. – Он затряс Аксинью, словно это могло исцелить его боль. – Я так лелеял их…

– Все я сделала верно. Травы проверенные… Не в том дело, Семен.

– А в чем?

– Недуг напал на пчел твоих. Как на людей. Приходит хвороба – и болеют все. Умирают.

– Ты это сделала. – Он сжал ее еще крепче. – Злобишься, что с женой я… И с тобой.

– Опомнись, – Она уже не думала, что их могут услышать. – Не виновата я. Не виновата, клянусь тебе.

– Может, не ты… Я не знаю. – Семен ослабил хватку.

– Ночь переживи, потом легче будет. Не детей ты потерял… пчел.

– Да они… Знаешь, как важны мне.

– Иди домой.

– А ты что? Тут будешь. – Он уже не сжимал ее руками, а стал гладить по груди.

Аксинья вздрогнула.

– Да уходи уже.

– Не хочу я домой, утешенье мне нужно.

– К жене за утешеньем иди, – за спиной Аксиньи уверенный голос ответил Семену.

– Матвейка, ты что ль?

– Я, дядька Семен.

– Ты во взрослые разговоры не лезь.

Матвей вышел из темноты, и в руках его Аксинья увидела кнут. Рослый, сильный парень. Как вырос!

– А то что будет? А, Семен?

– Наваляю тебе, щенок.

– Иди сюда. Посмотрим, кто кого!

– Семен! Матвей! Достаточно! – Аксинья встала меж любовником и братичем.

– Сейчас проснутся все, и будет только хуже. – Матвей придвинулся ближе.

– Да черт с вами!

Он развернулся и пошел. Чуть пошатнувшись, перелез через щель в заборе.

Аксинья и Матвей молча вернулись в дом. Тишина повисла меж ними гнетущим туманом. Он так ничего и не спросил. Сам понял. Взрослый.

Аксинья лежала с открытыми глазами, пялилась в темноту. Мягколапое существо запрыгнуло на лавку, потопталась по ней с легким мяуканьем, угнездилось на груди.

Глаза сухие, равнодушные. Словно земля в засуху.

А стоило бы поплакать.

* * *

Беда одна не приходит.

Горести – они, словно девицы на выданье, гуляют под ручку. Заглянули в избу, в деревню, да загостились.

Спозаранку прибежал ополоумевший Никашка.

– Ты нужна, с Лукерьей беда случилась. Скорее!

Тихая, безучастная, девка лежала на лавке у входа. Рядом с ней – ушат с желтыми клочками. Запах рвоты и болезни.

Зареванная Прасковья с тряпочкой в руках и надеждой в глазах.

– Да что ж раньше не позвали?

– Да она все говорила, съела чего. Мол, обойдется.

– Я ночью проснулась, стонет Лукаша, – вступила в разговор растрепанная Настюша. – Я к ней, а она с лавки скатилась. Валяется в…

– Доченька ты моя, голубушка! – Прасковья плакала надрывно, будто над покойницей.

– Ты рано причитаешь-то, подруга.

До позднего вечера Аксинья просидела у Лукаши, по кружке вливая в нее отвары, заставляла глотать воду с мелкими угольками, смотрела, как извергается из нутра отрава.

Матвей сидел у порога на бревне, уронив кудрявую голову. Вскочил, увидев тетку:

– Живая она?

– Живая. Обойдется все. Ты Нютку накормил? По хозяйству… все сделал?

– А как иначе.

Аксинья чувствовала себя хмельной. Не слушались ноги, кружилась голова. От тревоги за невесту Матвейкину устала, будто воду весь день с реки носила.

– Не умрет она?

– Не умрет Лукерья твоя. Обошлось все. Что с ней случилось, не пойму. Будто отравил кто девку.

– Ты знаешь… Померла б она, и я…

Мысль о выздоровлении Лукаши грела Аксинью, как печь в морозный вечер. Все сделала правильно, девка молодая, сильная, выскользнет из удавки.

– Не надо, Матвейка. Лишнее все это. Любовь – она непростая петрушка. Бывает, взойдет пышно – и враз увянет.

– Ты про вас с Сем…

– Молчи лучше.

Матвей послушно закрыл рот.

Но понимал, что не может не рассказать тетке правду.

Этот груз придавит его к земле, расплющит, превратит вновь в того Грязного, что боялся лишнее слово молвить, считал себя недостойным уважения.

3. Беглец

Дождь обрушился на поля и огороды, как иноземцы напали на Русь. Он стучал по крышам и заборам, врывался в избы через малейшие щели и дыры в худой дранке, заливал пол через окна и двери, проникал в сенники, хлева, клети и сараи, пробивал насквозь любую одежу своими наглыми, острыми, бесконечными струями. Он будто решил отомстить еловчанам за раннюю весну и справное лето, сводя на нет их каждодневный труд.

День и ночь сливались воедино, в льющую беспрестанно серость. Земля совокуплялась с небом, и их тесное объятие рождало не восторг, а страх. Даже когда приступ дождя ослабевал, в воздухе стояла морось, превращающая сухую рубаху во влажную неприять. Прело сено, хозяева тревожно перекатывали в руках рожь. На капустных грядах поселились слизни, они жадно выгрызали листы, погружались внутрь сладкого белого кочана, и слезы невольно наворачивались на глаза, и пальцы давили серую нечисть, и она растекалась по пальцам отвратной кашицей.

Дети сидели по домам, изредка перебегали друг к другу, устав выдумывать игры для вынужденного безделья. Коровы щипали травы, не обращая внимания на сырость. Только изредка недовольно взмыкивали, обращая морды к небу. Младший сын Дарьи и Спиридона, названный по отцу Спирькой, что пастушил этим летом, забирался под дерево, прятался от непогоды, но к вечеру дрожал от мокроты и холода так, что ворчливая мать растирала его хлебным вином и накрывала двумя оде- ялами.

Среди громыхавшего по крыше дождя Аксинья расслышала тихий стук. Кто-то скребся несмело в дверь. Распахнула дверь, впустила в избу волглый воздух и Лукерью. Мокрые волосы, мокрый платок, промокший летник, липнувший к ногам подол.

– Сядь к печи, согрейся, Лукаша. Ты зачем пришла-то? К Матвею?

– Да, к нему. А где он? – Она оглядела избу, будто Матвей мог прятаться под столом.

Аксинья помедлила. Виданное ли дело, строптивая Лукаша сама жениха разыскивала, стеснялась, но – ишь, осмелела! – глаза не отводила.

– Стойло Веснушки чистит. Ты подожди его, обедать придет, поговоришь с ним. А пока со мной посиди, помоги мне с делами. Надо привыкать нам, скоро вместе жить, – улыбнулась Аксинья.

– Да я туда схожу, я ненадолго, мать отпустила еле-еле… Пойду я, – на ходу отговаривалась Лукерья, а невысохшая одежда облепляла ее пышное тело.

– Сходи, коли надо.

Лукерья и Матвей – жених с невестой, можно им наедине шептаться… А что больше позволят – так раньше свадьбу сыграют. Жаль, нельзя увидеть-услышать, о чем говорят они в хлеву. Только разглядела Аксинья, открыв дверь, чтобы крикнуть слова прощания Лукаше, что девка голову склонила, будто расстроена чем-то, и плечи ее вздрагивали. Или струи дождя так прихотливо обманывали глаз?

* * *

Среди ненастья, терзавшего Еловую, как-то незаметно прошел уход Семена. Обняв на прощание сыновей и мать, помахав небрежно жене, он пошел по раскисшей, расхлябанной дороге. Аксинья не увидела бы прощания, но Нютка стала дергать ее за подол, отвлекала от хозяйственных дел, вынудила подойти к окну.

– И куда это он? – прошептала Аксинья, самая не понимая, нужен ли ей ответ.

И тем же вечером непрошеная гостья ворвалась в дом с обвинениями и угрозами. Маланья, одряхлевшая за последнее время, без стука зашла в дверь и уставилась ненавидящими, стариковски-выцветшими глазами на Аксинью. Ноги плохо ее держали, она оперлась о стену и выставила вперед негодующий перст:

– Ты сына моего из деревни выжила своей похотью! На войну с ляхами пошел, оставил сиротинушек. Да обрушатся небеса на голову твою проклятую! Да сдохнешь ты со всеми выблядками рода твоего! – Что-то захрипело в горле, и она замолчала, набираясь сил.

Аксинья продолжала раскатывать тесто, находя в мерном однообразном занятии защиту от старухи. Возражать, проклинать в ответ, оправдываться – все бесполезно. Маланья в ненависти своей к Вороновым была последовательна и беспощадна. Не любила она мать Аксиньи, Анну. И дочь давно сжила бы со света. Да кишка тонка.

– Греховным телом своим мужиков из разума выводишь и рада тому. Ночами смеешься смехом сатанинским, я все слышала. И зарок ты дала, всех мужиков в Еловой к себе пристегнуть цепями бесовыми… Я все знаю! – Старуха хрипела, будто на последнем издыхании. – От Семки руки убери, а то я тебя изведу… И Бог меня не только простит, но и наградит.

Нюта уставилась на старуху широко раскрытыми глазами. Аксинья поняла, что соседка не остановится. Чем больше слов выпрыгивало из ее перекошенного беззубого рта, тем яростнее горели глаза. Старая, немощная, она будто наливалась силой нечеловеческой.

– Сам отступится – отпущу. А ко мне Семен вернется – не выгоню, – сказала негромко, да четко. Как полешко расколола.

Маланья поперхнулась злостью, вытаращила глаза – чисто баба-яга, – замычала что-то неразборчивое, сбивчивое, страшное.

– Тты… Ад!.. Гореть… Уууубью!

– Старая, все сказала? Домой иди. Докричишься, – спокойно сказала она.

– Да ты как…

– Матушка, пошли отсюда. – Тихая Катерина бесшумно зашла в избу, схватила за руку старуху. Юбка ее, заляпанная грязью со скотного двора, указывала, что она, не найдя старуху, побежала за ней, не переодевшись.

– Я-то за тебя радею, Катька… Вон стоит, улыбается, блудница.

– Пойдем…

Старуха вырвала руку:

– Сама уйду. Я предупредила тебя, Аксинья.

Старуха ушла, а злость, свивавшая в ней плотное гнездо из ядовитых речей, из проклятий и угроз, осталась. Аксинья поражалась тому, как дряхлая Маланья держала в кулаке сына, как запугала невестку, как могла одним своим появлением отравить воздух в избе.

Теперь Аксинья корила себя: почему не сдержалась, надерзила старухе, откуда тяга эта к разрушению? Лихорадочные обвинения Семена, его жестокие руки, его готовность поверить в злоумышления Аксиньи отрезвили. Будто студеная зимняя вода Усолки.

И сама Аксинья отступилась бы от Семена, чужого мужа. Страсть его поманила бабу, будто леденец ребенка. Думала, что стоит любых жертв тот огонь, что пронес Семен в сердце через столько лет. Ошиблась. Не огонь, а огарок был. Пустого подозрения было достаточно, чтобы обвинить в несусветном, в подлости, на которую Аксинья неспособна была.

Семен решил по-своему.

Всех мужиков звали воевать за землю российскую, выгонять поганых, освобождать Москву. Да не все соглашались. Кто отправлялся по истинному зову сердца, как Игнат-кузнец. Кто жаждал свободы и странствий, как Фимка. А Семен сбежал от жены, любовницы и матери. От скандалов, криков, издохших пчел и расплескавшейся похоти своей.

* * *

– Семен воевать с ворогом ушел… И нам уйти отсюда надо. – Матвей завел вечером разговор, искоса поглядывая на тетку.

– Да куда ж мы пойдем-то? Здесь я родилась, и ты родился здесь, и Нюта. Здесь и должны мы жизнь прожить.

– Я все детство скитался… В одних деревнях – лучше, в других – хуже. Знаю, что в городах привольнее людям живется, веселее. Тетка, везде жизнь есть.

– Не понять тебе, Матвей. Не выпустит нас мир[29], мы уйдем – кто за нас тягло платить будет, времена-то тяжкие.

– Отец мой… Матвей ушел ведь.

– Отпустили его, Гермоген решил, ради покоя деревни нашей… И деньгу он уплатил, а мы с тобой нищие, Матвейка. Яков не разрешит, и деревня против будет…

– Знаю я, что делать. Я в город на зиму уйду – копеек заработаю, и выкупим жизнь свою.

– А Лукаша, невеста твоя – она знает о твоих намерениях?

Матвей ничего не отвечал, его руки по обыкновению строгали какую-то деревяшку. Раз – и конь с гривой резной вышел из рук его.

– Душа в вещицах твоих, братич. – Аксинья взяла в руки конька и разглядывала его, поглаживала пальцами. – Чуешь ты дерево, чувствуешь его переливы.

– Не говорил я Лукаше ничего. И не скажу. Я…

– Ты что еще надумал себе?

– Не хочу я венчаться с ней. Передумал.

– Не ты ли мечтал о ней? Возле нее ужом вился, по следу ходил, приворожить хотел… А теперь сговор расторгнуть?!

Матвей встал и закружил по избе, словно пойманный в клетку волк. На его лице написана была решимость пойти до конца. Сказать. Признаться тетке во всем.

– Я чуть не сгубил ее.

– Лукашу? Не наговаривай на себя, Матвей. – Аксинья порывисто встала, обняла племянника, но он вырвался из ее цепких любящих рук.

– Ты сядь лучше. Мне так тяжелее…

– Села. – Она тяжело опустилась на лавку, поманила к себе Нютку, посадила на колени, обняла, словно для защиты от тех слов, что должна была услышать.

– Я отравил Лукашу… Словно бес одолел, шептал: «Найди, сорви, подсыпь».

– Да что же ты подсыпал? Зачем?

– Ты в книжице своей читала приворот, слышал я. И книгу открытой оставила. А там нарисован цветок с золотым венчиком и белым корнем. Я на Лисьем островке видал такой, когда с Тошкой рыбачили. Вот и сорвал.

– Матвей… Да зачем же… Я, я виновата, зачем обмолвилась. – Не раз Аксинья думала, что книга может наделать бед… Сбылись опасения.

– Хотел, чтобы нежно глядела на меня…

– Трава та ядовитая, кусочка довольно, чтобы человека сгубить.

– Дурная у нас порода… думаю я. И дурная слава здесь.

– Матвей, не так все…

– Не хочу я здесь жить. И Лукашу видеть не хочу. Тошно мне, как гляну ей в глаза, так вспоминаю, что наделал.

– Жива она осталась, обошлось все, не уморил девку. Так и не гневи Бога, помолись, успокойся, пройдет все – перемелется, мука будет.

– Не успокоится. Не хочу свадьбы.

Матвей закончил свой бег по избе, вновь взял деревяшку и стал выстругивать что-то замысловатое. Утром Аксинья разглядела брошенную в угол фигурку девы с длинными волосами, из-под подола с ниспадающими искусно вырезанными волнами, торчала тонкая ножка. «Вся тоска твоя здесь», – прошептала она и спрятала фигурку в полотняный мешок для трав, засунула подальше в сундук со своей одеждой.

4. Сход

Марфа ходила мимо, не здороваясь с соседкой. Многое сблизило их с Аксиньей за последние годы, но рассказы Маланьи о «бабе-змее, приворожившей сына» разлетелись по деревне, как мошка по влажному лесу.

Сухо кивнул соседке Георгий Заяц, Тошка реже теперь наведывался к Матвею, Нютка приходила с гуляний зареванная, а однажды у ворот своих Аксинья увидала дымившуюся еще кучу человеческих испражнений. В глубине души она знала, что Матвей прав – в родной деревне жизнь Аксиньи превращалась в хождение по темному, полному чудищ лесу – так и жди: закричит, пугая, дурным голосом или нападет из-за угла, вгрызется в горло. Но заставить себя покинуть Еловую Аксинья не могла.

Отчий дом.

Своя земля. Каждая ее пядь до боли знакома.

Уехать – предать отца. Предать мать. А она и так причинила им много боли. Пусть хоть в том мире ждет их скудное утешение от осознания того, что дочь Аксинья, внуки Матвей и Сусанна не бросили родной дом.

Да и куда идти? Без денег, без лошади, без родичей, готовых дать кров.

За этими безрадостными размышлениями день плавно клонился к концу, горшок с горохом томился в печи, дожидаясь появления Матвея и Нюты. В избе сгущалась темнота, с запада пришли темные тучи и сильный ветер. Аксинья шила рубашку дочери и прислушивалась: когда же раздадутся шаги.

Она не была наделена терпеливостью, и скоро костяная игла выпала из пальцев. Закрыв волосы убрусом, плечи – платком, она уже на пороге услышала крики. Неразборчивое шипение Маланьи, детский визг, гомон толпы. На улице Еловой столпился народ. Он окружил четверых: Матвея с исковерканным яростью лицом; валявшегося в грязи Илюху, старшего Семенова сына; зареванную Нюту с кровяными разводами на лице, в разодранной накидке; кричавшую что-то толпе Маланью.

Почему-то слова не долетали до Аксиньи, все казались немыми, разевавшими рот в бездумном тщании сказать что-то вразумительное. Попытки их оставались безуспешными, губы кривились, округлялись, обнажали зубы, но звуки оставались неслышимыми… Нюта бросилась к матери, вжалась в ее сострадательные ноги, зарылась лицом в юбку, беззвучно затряслась, передавая родительнице глубину своего страха.

Аксинья прижала правой рукой к себе дочь, а левой махнула Матвею. Тот не смотрел на тетку, он плавил взглядом русоволосого веснушчатого мальчишку, нависая над ним громадой.

Перевернул Илюху на живот, попытался стянуть порты. Туго затянутый пояс мешал ему, толстый армяк путался под руками, и Матвей довольствовался тем, что задрал одежу вверх, а порты оставил на мальчишке. Маланья причитала рядом, наскакивала на Матвея, пытаясь оттащить его от внука. Разевала рот в сторону толпы – видно, призывала на помощь людей. Еловчане оставались неподвижны.

Матвей отвел руку – и с размаху треснул Илюху по седалищу[30]. Мальчишка вьюном извивался, прочерчивая борозды в податливой дорожной глине, но Матвей навалился на свою жертву всем телом, не оставлял возможности вырваться и продолжал гневные удары по Илюхиному заду. Маланья вцепилась в руку Матвея, повисла на ней, но тот сбросил ее, будто мелкую собачонку.

Маланья с трудом вытянула одну из жердей, сваленных в двух шагах, замахнулась, задев кого-то из баб, но Матвей, не глядя, кажется, спиной почуял это и, на миг отвлекшись от Илюхи, схватился за конец жерди и вырвал из рук слабосильной старухи.

Аксинья застыла, губы ее неслышимо выговаривали слова «Отче наш». И Нюта, прилипшая к ней, перестала вздрагивать и, часто моргая, не отводила взгляд от брата. Неизвестно, сколько продолжалось бы наказание Илюхи за неведомые грехи, но Яков властно раздвинул в стороны толпы, схватил за ворот Матвейку и оттащил его от мальчишки. Толпа стала расходиться, по-прежнему беззвучно шевеля губами.

– Аксинья, – прорезался через пелену голос братича. – Он… он…

– Пошли отсюда, Матвей. – Губы Аксиньи могли не просто шевелиться, а говорить.

Уже позже Аксинья посадила Матвея за стол, села напротив, уставилась пытливым взором на братича, усталого, опустошённого яростной расправой. Парень тер красно-огненные ладони, отбитые о тощее седалище мальчишки, одергивал грязную рубаху, жадно глотал из канопки[31] квас.

– Что он натворил? – вопрос жег, пока она успокаивала дочку, обмывала ее замусоленную мордочку, охала над разбитой губой и набухшим на скуле синяком, меняла разодранную одежду, кормила семью…

– Я… я не знаю. Я нарубил жердей для тына. Тащил их домой, услышал детские крики, и мне почудилось, что плакала Нютка. Они все сгрудились там, за домом Семена, на откосе…

– Что он с ней сделал, ирод? Почему все разодрано…

– Она… Нюта валялась в грязи, а он рядом… Она не кричала, скулила, как кутенок… Павка, Игнатовы дети, Ванька рядом крутились, вякали. Но Илюха крупнее, злее… Волчонок.

– Что ж неймется ему?

– Это Маланья все. Слышала, что кричала она?

– Не слышала. – Аксинья не знала, как объяснить Матвею глухоту свою.

– Мол, внучек верно сделал, наказал бесовское отродье… Про Нютку так… это ж что, а? – Он поднял на нее свои темные глаза, и в уголках их, кажется, блеснули слезы.

– Озверела она. И опять… опять я виновата.

– Семен? Из-за него все?

– Из-за него тож… Еще задолго до рождения твоего невзлюбила Маланья семью нашу. Не знаю, за что… А теперь за Семена мстит…

– Собака изгрызла Нюту давно, до ваших… вашего… – Матвей завяз в словах, не в силах добавить слово «блуд».

– Я скоро сама глотку ей перегрызу. Пусть на меня нападает, меня бьет, обзывает, но не дочь. Не тебя.

– За нее страшно. – Матвей кивнул на посапывающую Нютку.

– Я боюсь. Боюсь здесь жить. Боюсь за дочь.

Матвей поднял голову и посмотрел на тетку. Он уже предложил путь избавления. Вот только какова его цена?

Следующим утром возле избы Якова Петуха собрался люд: по мужику от каждой избы. Из баб лишь Маланья и Аксинья стояли, ненавидяще глядя друг на друга.

– С Соли Камской очередная весточка… Знаете вы, что супостаты захватили нашу землю, царей своих, иноверцы, над нами поставить хотят. Не бывать тому! Игнат, Семен… в ополчении… И мы помочь должны. – Яков обвел взглядом собравшихся, будто ждал возражений. Все молчали. И он продолжил: – Кто чем богат: копейки, рожь, капуста, горох… Все подводами отправляют с земли Русской.

– А я ничем не богат, мышь в амбаре повесилась! – выкрикнул Демьян.

– У меня шын Шимка зашишает, какой ш меня шпрош, – прошепелявил Макар Овечий Хвост, умолчавший о том, что Фимка ушел из Еловой из-за пьяного разгула отца.

– Да кто его знает, Фимка где? Мож, с ляхами или литовцами, – подколол Демьян.

– А ты, наглая морда, вапше не наш… Шас рошу нашишу! – Макар полез с кулаками на Демьяна, еле оттащили его, тщедушного, пьяного, но неожиданно верткого. Он махал во все стороны кулаками и умудрился съездить по носу Тошке, тот теперь косился недовольно на драчуна и зло шмыгал перебитым носом.

– Завтра ко мне на двор свозим. Каждый. – Яков голосом выделил последнее слово. – И еще… – Маланья выпрямилась и напряженно уставилась на старосту. Знала, о чем он будет говорить. – Матвей, отец неизвестен, избил Илью Петуха, сына Семенова, на глазах у всех. – Яков прочистил горло. – Маланья, жена покойного Ивана, требует в возмещение ущерба выплаты… кхе… трех алтынов и десятка кур.

Толпа зашелестела недоумением. Непомерно великую цену загнула Маланья за поротый зад своего внука. Одного петуха было бы достаточно для успокоения семьи.

– Что молчите-то? – Яков обвел тяжелым взглядом толпу.

– А что сказать? – Демьян в худом рваном тулупчике вышел вперед, отставил ногу, обутую в старый лапоть. Кулаки Макара не убили его желание покрасоваться. – Жадная Маланья баба. Много просит. И Матвейку знаем, парень хороший.

После его слов другие мужики зашумели одобрительно. Яков кивнул, сказал внушительно:

– Матвей, ты зачем бил Илюху? Что натворил мальчишка?

Матвей мотнул головой: не скажу, мол.

– Да с дочкой Аксиньиной он пакость какую-то сотворил, – вступил в разговор Никаша. – Павка наш говорил…

– Правда? – повернулся староста к Аксинье.

Та кивнула несколько раз, с трудом сдерживая слезы. Перед глазами стояла маленькая, испуганная дочка с окровавленным лицом.

– Матвей наказывал охальника и ничего семье Семена Петуха не должен. Но у Маланьи еще одна жалоба… и далеко не первая… – Яков посмотрел на Аксинью, запнулся. – Она утверждает, что Аксинья, жена Григория Ветра, сотворила грех с Семеном Петухом. Не единожды. Просит… наказать ее, изгнать из Еловой и… – Он не закончил.

– Да всегда Маланья наговаривала, – вступился Георгий Заяц.

– Шавно шлухи ходят худые, – прошепелявил Макар Овечий Хвост, подслеповато вглядываясь в Аксинью. Будто на лице ее можно было прочесть, вступала ли она в грех.

– Да не только слухи, сам видал их в лесу, – бухнул старый Спиридон, стянул шапку и вытер выступивший пот.

Аксинья шла домой, и земля уходила, уплывала из-под ног, и сердце стучало так, будто бежала она от тысячи свирепых псов, бежала со всех ног, а они догоняли ее, цеплялись острыми зубами за подол. Матвей ушел раньше, не вынеся теткиного позора.

Мужики – не бабы. Мусолить прелюбодеяние Аксиньи и Семена не стали. Каждый из них выглядел так, будто его заподозрили в чем срамном. Лишь только младший брат Игната Глебка косил хитрые глаза и косо улыбался, не таясь, разглядывал побледневшую Аксинью.

Семен ушел защищать землю Русскую, сказать ничего в защиту свою не мог. Аксиньино, бабье слово весило мало, потому решили оставить дело до возвращения Семена, а Аксинье покаяться александровскому попу, и он пусть решит, какого наказания она достойна.

Изба встретила теплом, запахом сушеных ягод и объятиями Нюты, оставшейся в избе в одиночестве.

– А Матвей-то где?

Дочь скорчила недоуменную мордочку: брат не возвращался.

Матвей вернулся в избу посреди ночи, и Аксинье оставалось лишь гадать, где заливал он свое горе – сивушный аромат утром явственно ощущался в избе. Они не говорили о вчерашнем сходе. Матвей не упрекал Аксинью, она не оправдывалась. Каждый успокаивал своих бесов, заставлял их умолкнуть, но они продолжали терзать, сжимая в когтях беспокойное сердце.

* * *

– Аксинья, смотрю я на тебя и удивляюсь. – Отец Сергий сложил на груди огромные грязные руки, шмыгнул красным носом.

Она потупила глаза и принялась разглядывать пол. Утоптанная солома в ошметках осенней грязи, капли воска, лениво ползущий паучок.

– Не живется тебе спокойно. Знаешь ты, про кого мне чаще всего рассказывают еловские? Про тебя. Что только не слышал я. И мужиков всех привечаешь в избе, и с нечистой силой знаешься, и привораживаешь, и порчу насылаешь. У Феклы цыплята перемерли… Кто виноват? Аксинья.

– Бабы всегда языком трепали. Я им рты зашить не могу, – ответила Аксинья и осеклась: дерзко, неподобающе прозвучали слова.

– Зашить… Экая ты затейница. Я б своей Пелагее тоже… – Отец Сергий понял, что сказал совсем не то, что надобно. – Аксинья, в грехах своих покайся. Перед Господом Богом расскажи о прелюбодеянии… Покайся.

Аксинья вздохнула. Паучок уполз куда-то, скрылся с глаз, не на кого отвлечься.

– Ты не вздыхай, ровно корова… Некогда мне молчать с тобой. Согрешила ты. Епитимья. Полгода не есть скоромного, каждый вечер молиться, по дюжине раз «Отче наш» и… – Он не договорил, махнул рукой и оставил Аксинью в храме одну.

Вместо громких речей и обличения грешницы отец Сергий пытался по-человечески поговорить с ней. Тогда, беременная Нютой, Аксинья услышала от него проклятия и насмешки. А теперь… и не узнать батюшку.

Не иначе вспомнил он про снадобье, что выдала встревоженной попадье Аксинья прошлой зимой. Жаловался отец Сергий на сильную боль в седалище. «Стонет, кровь извергает, спаси Господи, – шептала испуганная Пелагея. – Только в тайне храни… Ни единой душе, а то виданное ли дело, жена священника к ведьме бегает». С той поры отец Сергий повеселел, видно, остановилась кровь, извергавшаяся из тайных мест. Прибавилось в сердце батюшки добросердечия и жалости к окаянной грешнице, еловской знахарке.

Аксинья отогнала неподобающие для храма Божьего мысли. Спаситель задумчиво смотрел с иконы в серебряном окладе, висевшей в центре иконостаса. Тонкие брови, пронзительный взгляд, гордая осанка и Библия в тонких руках. Повинуясь этому взгляду, Аксинья опустилась на колени, согнула спину в искреннем поклоне. Сколь бы ни забывалась она в радостях земных, всегда помнила, что наступит час расплаты, час справедливого наказания, и перед Спасом Вседержителем ее глаза наполнились слезами раскаяния.

Течение времени замедлилось. Аксинья стояла на коленях так долго, что спина и ноги ее онемели, а колени ощущали неровности соломы на полу. Пристальный взгляд пробежал холодом по спине, она поднялась и увидела двух александровских баб, с любопытством рассматривавших ее.

Пора уходить.

5. Месть

До Соли Камской, до окружавших ее, будто цыплята наседку, деревень доходили противоречивые слухи. Одни гласили, что князь Пожарский с ратными людьми разбил поляков под Москвой и близится конец Смуты. Другие, напротив, уверяли, что поляки перешли в наступление от Кремля и силы русские иссякают. Королевич супостатский Владислав будто бы воцарится на русском престоле, и Бог отступится от святой матушки-Руси. Вести нескоро доходили до Пермской стороны, и весь сентябрь люди молились о благоприятном исходе, надеялись на лучшее.

Аксинья последовала примеру всей деревни и сдала осьмину ржи, пуд гороха, добрые четыре горсти сушеных грибов на пропитание войска. Яков ухмыльнулся в усы, но скудный дар принял.

Осень радовала погожими днями, и уборка репы, редьки и прочие работы еловчанам доставляли чистое, незамутненное удовольствие. Чем старше становится человек, тем больше смысла видит он в каждодневном труде на земле. Зима, осень, весна, лето, вспашка, посев, сбор урожая сменяют друг друга непрерывным, бесконечным кругом, и в круге этом сладость, слава и честь крестьянина. Горсть теплой земли в кулаке, наливающиеся колосья ржи, кладка яиц в углу, брызнувшая в руку струя молока – каждый день приносит земледельцу нечто новое и одновременно уже пережитое, и Аксинья с каждым годом все острее ощущала близость к родной земле. Но близость знахарки была куда богаче. Не только плоды своего труда пожинала она, срывая с колючих плетей огурцы, срезая колосья ячменя, она брала у природы то, что вырастила та для красоты и пользы своей, срывала травы, выкапывала корни и благодарила Мать-землю за ее вечную милость. И это казалось еще большим чудом, проявлением милости Создателя к роду человеческому.

Кусты шиповника пламенели чудом сохранившейся листвой и ягодами. Нюта подтаскивала берестяной короб к колючему кусту и, упрямо сжав полные губы, лезла за ягодой, обмотав тряпицей руку. Аксинья привыкла брать с собой малую помощницу, учить ее хитростям и тайнам природы – хотя Нюта и не разговаривала, но смышленостью обладала изрядной.

– Весной шиповник спасет от боли в деснах и усталости. От кашля он первое средство. В ягоде этой, твердой, – Нюта засунула в рот огненную ягоду, обгрызла скудную мякоть и выплюнула косточки, – и лишенной сласти, заключена сила целебная.

Аксинья спохватилась: ее рассказы так похожи на Глафирины поучения. Казалось, совсем недавно знахарка сидела на пеньке, рассказывая быстроногой Оксюше о саране, и вот – годы утекли, и сама Аксинья учит дочь премудростям.

Осенний лес всегда навевал на Аксинью тихую грусть, тяжесть прощания с красным летом, полным солнца, свободы, радости, шелков зелени, трелей птиц. Как только выдавалась свободная минута – не так часто, как хотелось бы в круговерти осенних дел, – она шла в лес, с Нютой, Матвеем, вдыхала запах прелой листвы, поздних грибов, умирающего лета. Они собирали поздние дары – рвали остро пахнущие верхушки багульника, копали корни девясила, собирали ягоды боярышника, черемухи, брусники, выискивали среди пестрой листвы, взъерошенной хвои маслята и рыжики.

В этот осенний день Матвей остался дома, подправлял прохудившуюся крышу клети. Аксинья и Нюта набрали полный короб красно-морковных ягод. Ноги мягко ступали по багряным, рудым, брусничным листьям, попрощавшимся с матерями-деревьями.

– Солнышко к вечеру покатилось, пора нам, доченька, домой.

Она прибавляла шаг, Нюта не поспевала за легконогой матерью, вцеплялась в руку, тянула назад. Аксинья умеряла прыть, шла медленнее, но чем ближе они подходили к деревне, тем больше неясная тревога снедала грудь, холодила руки, оседала в животе предчувствием беды. Она отгоняла мысли, успокаивала себя, напевала шуточные песни, замечала каждую птаху, прыгавшую в ветвях белку, но билось, колотило в голове: что-то неладно.

На подъеме лесной тропы открылась деревня. Аксинья вгляделась в родной дом: поднимается тонкая струйка дыма, доносится мирный перестук, на крыше клети можно разглядеть распластавшуюся на дранке мужскую фигуру.

Тревога отпустила, Аксинья чуть крепче сжала дочкину руку, шепнула: «Все хорошо», и Нюта удивленно посмотрела на мать. Буян встретил их восторженными прыжками и поскуливанием: не любил, когда хозяева отлучались. Пес обнюхивал корзину, ластился к Нюте, преданно вилял лохматым черным хвостом.

Аксинья не поленилась, обошла все хозяйство: проведала Веснушку и ее сына, перегнавшего в холке мать, заглянула в заброшенную мастерскую, открыла дверь в баню, скучавшую по растопке. Матвей спрыгнул с сенника, отряхнул пыль с портов:

– Ты чего? – Сразу ощутил, что она чем-то встревожена.

– Гнетет меня что-то… И сама не пойму… Видно, померещилось.

– А что не ладно? Что не так?

– Если бы я знала… Пошли, Матвей, к столу… Все это причуды старой тетки…

Братич усмехнулся, но ничего ей не ответил.

Аксинья потчевала семью похлебкой из курицы, а сама довольствовалась оставшейся с утра кашей: епитимья, наложенная батюшкой, превращала для нее мясоед в постные дни.

– Тошка меня звал к себе, я схожу ненадолго. – Матвей вытер губы рукавом и, сняв замурзыканную рубаху, натянул единственную выходную сорочку с густой вышивкой по вороту, принадлежавшую отцу.

– Сходи, братич. – Аксинья провела по плечу Матвея, с удовольствием ощутив перекаты мышц.

Нюта возилась с платком, пыталась вышить на клочке ткани узор из переплетения листьев. Стежки ложились криво, она злилась, фыркала, словно кошка, но работы не оставляла. Снежка лежала у ног, задевая хвостом голые пальцы девочки.

Аксинья отмывала горшки, миски, ложки, канопки, мурлыкала под нос:

Цвели в поле васильки, да поблекли.

Любил миленький меня, да уехал.

Ох, надолго он уехал, ох, надолго.

Тосковать мне по нему, да засохнуть

От тоски и от кручины бесконечной.

Милый, миленький ты мой, возвращайся,

Да здоровый и живой оставайся…

Ее губы по памяти повторяли слова той песни, что в юности они горланили с Ульяной долгими осенними и зимними вечерами. Перемигивались, улыбались, подкалывали друг дружку… Как порой скучала взрослая Аксинья по крестовой подруге, по тем беспечным и счастливым дням. Ульяна оказалась предательницей, жизнь – не гладкой дорожкой, а узкой извилистой тропой с ямами, крутыми взгорками, обрывами и непролазной топью.

Вымытое и высушенное судно на поставце, зажжена лучина, протопленная печь делится теплом. Аксинья подсела к дочери, взяла в руки тряпицу, выпрямила непослушный стежок:

– Смотри, как иглу держать…

Внезапно Снежка подскочила и закрутилась волчком. Она подбежала к двери и стала пронзительно мяукать. Аксинья выпустила ее из избы и втянула воздух. Явственно пахло густым дымом.

– Господи, где-то пожар! – крикнула Аксинья и в тот же миг подхватила на руки дочь. На ходу натянула на нее, что подвернулось под руку – Матвеев тулуп, вытащила во двор.

– Матвей, Георгий, Тошка, – выдохнула слова неистовым воплем, задохнулась, сорвала голос.

Дым клубился над двором Вороновых, затягивал постройки, и корова с телком подняли крик.

– Да что же… – Аксинья побежала уже к хлеву, вспомнила про сундук, на дне которого в мешке спрятаны были несколько монет – то, что осталось после продажи Семеном чудного кольца с голубым камнем. Куда бежать?

Заскочила в избу, схватилась за сундук, потащила его, тяжелый, надрывая спину. Вспомнила про снадобья, остановилась, открыла сундук, стала бросать туда холщовые мешки и кувшинчики…

Чудом стянула сундук с крыльца. Нюта испуганно глазела на мать, чихала, а народ скапливался у избы встревоженной воробьиной стаей.

– Воду тащите, снегом забрасывайте, да не медлите, вся деревня загорится! – услышала она голос Якова.

Георгий, Тошка, Яков, Демьян орудовали топорами, уничтожая тын, строения, близко подступавшие к соседним дворам. Вокруг суетились мелкие фигурки, лили воду, но вездесущему пламени не было до них никакого дела.

Она старалась не вдыхать затягивавший избу дым, не думать о том, что случилось самое страшное – горит, умирает, уходит в прошлое дом ее детства, родной дом, выстроенный отцом, место, где… Вытащила иконы, лики Спасителя и Николая Чудотворца, Богоматери печально смотрели на нее, небрежно кинула их на землю. Не успела додумать, заскочив в избу, сгребла в охапку горшки и корчаги, кувшины и латки… Они падали, разбивались, разлетались, а она тащила новые, пыталась их удержать… Спохватилась – не то спасает. Побежала в клеть, схватила трясущимися руками связки лука, чеснока, грибов… Рванула в амбар и застыла рядом с ларями: зерно сгребать надобно, так не перетащишь…

Нютку успокаивала Катерина; наклонившись, она что-то мирное говорила испуганной девчушке, рядом суетился народ, закидывал снегом огонь, но тот, почуяв свою силу, ширился, пожирал все новые постройки. Перекинулся на клеть, оттуда на избу, крышу… Искры летели в стороны, на Якове загорелась шапка, и он с проклятиями скинул ее на снег.

Выпущенные кем-то куры бегали по двору, бросались под ноги к заполошенным людям. Вылетел из курятника петух и забился криком: хвост, роскошный рыжий хвост его занялся огнем. Мальчишки затоптали пламя, и петух, поруганный, несчастный, принялся собирать своих жен сорванным голосом, лишенным былой звонкости.

Громко мычали коровы, сгорая заживо. Хлев загорелся давно, и никто не решался ступить в объятую пламенем хлипкую постройку.

Аксинья замерла и смотрела на суетившуюся толпу. Соседние дворы оказались вне опасности, Еловая устояла, а двор Вороновых выгорал. Дотла.

– Матвей! Матвей! – спохватившись, кричала Аксинья. – Не видели Матвея? – спрашивала она всех и, не дослушав ответа, бежала дальше.

Тошка стоял возле хлева, стянув шапку. Черное от сажи лицо, обожженные пальцы, обугленные концы кушака в руке.

– Ты чего, Тошка? Матвей где?

– Там, – кивнул парень на объятый огнем хлев.

Сенник уже выгорел до основания, в воздухе носился пепел.

– Как… там? Матвей! – Аксинья кинулась в открытую дверь, Тошка схватил ее за подол, оттащил назад, и в тот же момент строение затрещало и рухнуло. – Матвей! – черными руками она закрыла лицо и завыла.

Буян, взбудораженный суетой и огромным стечением народа, закружился вокруг хозяйки. Аксинья осела на землю, обняла пса и зарыдала, уткнувшись носом в черную мягкую шерсть. Буян непонимающе поскуливал – никогда взрослая хозяйка не одаривала его такой милостью… никогда не пахло назойливой густо-сладкой гарью в его родном доме.

6. Милость

Темноволосый парень быстро шел по тропе, удаляясь от деревни. Ветер ворошил его кудрявые волосы, трепал просторную рубаху. Коса-литовка, переброшенная через плечо, постукивала по спине в такт шагам. Аксинья хотела его окрикнуть, удержать, сказать что-то важное… Но губы были сомкнуты так, что не хватало сил разжать, пересохший язык не ворочался во рту. «Федор… или Матвей», – недоумевала Аксинья. Парень исчез из виду, и лес, под сенью которого он скрылся, внезапно повалился, будто невидимый великан вырывал деревья с корнем, раскидывал их, как сорняки…

Она приходила в себя, с облегчением поняла, что ей всего лишь снится сон. Сейчас она встанет с лавки, растопит печь, начнет хлопотать по хозяйству. Открыла глаза, с тихим стоном оторвала голову от постели. Увидела на лавке рядом светлую лохматую голову, рядом еще одну… У печи уже кто-то хлопотал, пышная баба возилась, забрасывая в печь поленья… Где она?

Обрушилось, расплющило, убило воспоминание. Как она могла забыть о том, что дом ее, братич ее, жизнь ее уничтожена. Огонь все выжег.

Прасковья приютила их с Нютой. Добрая, милосердная подруга. Своих пять ртов и шестой на подходе – Настюха опять понесла. Соседи стаскивали уцелевшее во двор Прасковьи, а Никашка расталкивал – в клеть, сараи, амбар… Кур – в птичник. Где найти силы жить? Как пережить смерть Матвея? Аксинья погрузилась в темную бездну горя.

Она разговаривала о чем-то с Прасковьей, помогала той по хозяйству, утешала дочь, но все делал будто кто-то другой, а настоящая Аксинья ревела день и ночь, страдала по погубленной жизни. Вырастила Матвея, Фединого сына, поставила на ноги. Да не уберегла… Судьба в очередной раз оказалась к ней жестока.

– Аксинья. – Прасковья внимательно посмотрела на подругу. – Слышишь меня, а? Ты сама не своя эти дни.

– Дни?

– Да, ты второй день у меня живешь.

Второй? Аксинье казалось, что случилось все это недавно, прошлой ночью, и запах дыма еще в волосах, в одежде, в горле…

– Люди видели, кто поджигал.

– Кто? Скажи… Убью я его…

Услышав ответ, она встала, сжала кулаки.

– Что? – Она не могла вникнуть в услышанное и внезапно засмеялась. – Отомстили, да больно увлеклись местью-то…

– Надо Якову сказать… Пусть он решает, он староста…

– Надобно его, поджигателя поганого, сжечь… Я тоже отомстить хочу… За смерть Матвея. – Аксинья засмеялась еще громче.

Лукерья испуганно выглянула из-за печи. Она чистила и резала репу, порой утирая рукавом лицо.

– Да все хорошо, – махнула рукой Прасковья дочери, встревоженно прицокнула языком. – Ну ты, мать, совсем дошла. Ложись-ка отдохни. – Она уложила, словно малого ребенка, Аксинью и гладила ее по растрепанным волосам, по спине, плечам. Смех перешел в тихие всхлипывания. – Спи, сон лечит.

– Плохо ей совсем, – сочувственно шепнула Лукаша матери.

– Да кому хорошо-то будет. Все добро сгорело. И Матвейка вместе с ним. Ты сама-то ревешь ночами, думаешь, не слышу…

– Мужем он должен моим стать… Жалко Матвея, сил моих нет. – Слезы выступили вновь на глазах девки.

– Сама отбрыкивалась от парня… Свадьбу не хотела.

– Хотела я. Дурой только была…

– Будет тебе наука, не думай, что жизнь бесконечна. На самом деле – раз, и кончилась, миленькая.

– Матушка. – Лукаша прижалась к пышной груди.

– Да… – Прасковья, сама чуть не плача, гладила дочь по головушке. – Надо нового тебе жениха искать… Ох, и непросто, все хорошие парни уж с малолетства сговорены… А плохого нам с тобой не надо. Да, Лукаша?

Та шмыгнула:

– Только Матвей умер… рано про женихов говорить.

– А ты матери не указывай, про что говорить, лучше тебя знаю, – быстро вспылила Прасковья.

Аксинья сквозь пелену темного, всеохватного чувства потери слышала их перебранку, тихий печальный голос Лукерьи и громкие возражения Прасковьи. Для Лукаши река жизни покрылась льдом, но скоро он растает, и на смену горю придут новые радости. Душа Аксиньи заморозилась надолго.

– Мамушка, мамушка, – шептал кто-то рядом. Во сне она узнала дочкин голос и улыбнулась.

Она открыла глаза. В избе натоплено, тепло, не только от печи, но и от дыхания людей. Рядом сопит, сонно обнимает ручонками теплый клубочек – дочь. Аксинья, чтобы унять тоску, стала гладить ее по спине, ощущая рукой все бугорки столба. Худенькая. «Матвейка», – пробормотала девочка, и Аксинья обмерла. Безмолвие дочери ушло, изгнанное страхом от пожара. Не зря говорят, что испуг выбивают другим испугом.

Пожар унес жизнь Матвея, зато вернул долгожданные слова ее дочери. Страшный расклад.

* * *

– Мужики принесли его. – Подруга погладила плечо Аксиньи, глянула на нее тревожно.

Аксинья кивнула. Не нужны ей были объяснения, и так ясно, кого несут сейчас к избе мужики – Георгий Заяц, Тошка, Никашка, Яков Петух. На широкой сосновой доске, завернут в полотно белого льна – Марфа дала, не пожалела доброй ткани.

Аксинья вышла на порог и схватилась за перильце, ноги ее подгибались, горло пересохло, а перед глазами сгущалась тьма. Как посмотреть на него, как пережить, как прощение молить за содеянное…

Снявши шапки, мужики кладут на стол доску с полотняным свертком. Крестятся, кланяются перед иконами. Георгий Заяц бросает сочувственный взгляд на Аксинью, но боится вымолвить хоть слово – так страшен ее вид сейчас.

– Георгий, ты скажи, как он… – Она теряет слова, не понимая, как закончить вопрос.

– Он лежал подле коровы. Рядом коровьи рога, кости, обгоревшие.

– Мучился? – зачем-то спрашивает она и спохватывается. Ведь и сама знает о том, как страшна смерть горевшего заживо человека. Одна надежда – упавшие стропила могли быстро оборвать мучения. Да кто ж теперь узнает…

Мужики уходят, бросив прощальный взгляд на покойного. Аксинья и Прасковья застывают над покойником. Последнюю ночь проведет он в доме невесты своей, а потом отправится на место вечного успокоения, под бок к родителям.

Аксинья трясущейся рукой откидывает белое полотно. Попрощаться с ненаглядным родичем, посмотреть последний раз на милое лицо… Саван ускользает из ее рук, и она медленно оседает на пол. Прасковья подхватывает ее, тащит к лавке, усаживает на нее, протягивает ковш с водой. Закопченное, темное, высохшее, оскалившееся в непристойной ухмылке лицо не похоже на племянника ее так же, как бес не похож на ангела. Жестокий огонь исказил цветущее жизнью лицо, высушил тело, и даже привычная ко всему Аксинья не могла теперь избавиться от этого образа…

Принесшая с реки белье Лукаша, увидев Матвея, с воплем выскочила из избы. Нескоро, устыдившаяся своего страха, она возвращается домой и тихо скулит, усевшись у ног покойника. Аксинья застыла на лавке рядом с братичем, устав винить себя в произошедшем, пытается думать о Лукаше… На ум невольно приходят воспоминания об Ульяне, потерявшей жениха в юные года. Она быстро утешилась, окунувшись в мечты о Григории, память о Матвее так же быстро уйдет из жизни Лукерьи. Слишком молода она для скорби.

Заснули дети. Сопит Никашка, обняв свою юную жену. Слипаются глаза у Лукаши. Аксинья и Прасковья всю ночь будут сидеть возле Матвея, шептать молитвы, скорбеть и думать о тяжести земной юдоли.

Ночью Прасковья, виновато кивнув подруге, забирается на лавку к сыну Павке, укутывается теплым одеялом. Аксинья продолжает шептать молитвы и покаянные слова. Она знает, что ни брат Федор, ни Мария, ни ее мать с отцом не простят ей потери, не простят греха, совершенного прошлым летом и повлекшего за собой злодеяние Ильи. Никакие слова, никакие обеты, ни исповедь, ни епитимья не затмят ее вины, великой, неизбывной, страшной, обрывающей дыхание и надежду на будущее, вины. В смерти любимого братича, племянника, сына старшего брата. Чудом обретенного и потерянного.

Аксинья вновь отодвигает белое покрывало и вглядывается в иссушенное лицо. Сейчас, в свете колеблющейся слабой лучины она может представить себе веселое, лучезарное лицо Матвея. Она целует потемневшее чело и шепчет:

– Прости ты меня, голубь мой ясный, братич дорогой. Не уберегла тебя тетка, сгубила твою молодую жизнь. Что бы ни отдала я, чтобы местами с тобой поменяться. Чтобы в огне осталась я, а ты жил, и женился, и счастлив был, и дочь мою растил, и детей своих.

Новый поток слез хлынул из ее воспаленных очей, и Аксинья отвернулась, чтобы не упали они на саван, не жгли покойника.

Почерневшие губы Матвея с трудом произнесли:

– Прощаю.

Он скинул обгоревшую кожу, будто змея, меняющая обличье, вышел краше прежнего, раскрыл объятия тетке, рассмеялся радостно.

Она, помнившая, что видит сейчас сон, с трудом открыла глаза. Пора вернуться в настоящее. Впереди долгие похороны, поминки и всеохватное горе.

* * *

На лицах волнение или любопытство.

Почти вся Еловая, оторвавшись от рубки капустных кочанов, собралась у избы Якова Петуха. С самого утра крутились ребятишки, позже подошли девки с парнями, к обеду – мужики и бабы. Аксинья вела за руку Нюту, укутанную в Павкин армячок. На ней и дочке – просторная одежда с чужого плеча, свое, что уцелело, пропахло дымом так, что и надеть невозможно.

Подруга шла шаг в шаг с Аксиньей, зорко оглядывая толпу. «Бережет меня, будто наседка цыплят», – с теплотой подумала Аксинья. При ее появлении еловчане зашептались, задвигались, крутили головами, высматривая Маланью, Катерину и Илью.

Яков дождался, пока деревенские утихомирились.

– Три дня назад сгорел дом Аксиньи Ветер, в девичестве Вороновой, и Матвея. – Он замялся…

– Воронова! – выкрикнула Аксинья, поразившись звонкости своего голоса. Надтреснутым, сорванным звучать должен от горя и слез, а ишь, звенит, будто у девки-невесты. Разозлилась на себя.

Еловчане загудели, слышались обрывки речей «вот семейство», «вымесок Федькин», «Машка, женка Матвея Фуфлыги».

– Цыть! – Яков сморщился. Видно было, что все происходящее ему не нравится, надоело старосте возиться в паскудных делах. – При пожаре погиб Матвей. Есть люди, что утверждают, что знают поджигателя.

– А как не знать-то! – Таисия вышла вперед, с гордостью неся располневшее тело. Аксинья вгляделась в очертания ее душегреи, поняла – на сносях Тошкина жена. – Своими глазами видела паскудника. – Она замолчала, лукаво оглядывая толпу.

«Чужое несчастье – забава для молодухи», – подумала Аксинья, но решила, что слишком строга к Таисии, та не побоялась сказать правду, уличить поджигателя. Могла и промолчать.

– Говори, Таисия. – Яков строго посмотрел на Тошку, выглядывавшего из-за спины своей крупной женки, будто он должен был внушить Таське верные слова. Тошка молчал и гладил жену по крепкой спине.

– Он, – внушительный перст молодухи указал на худенького мальчика, забравшегося на забор.

– Наговаривает бесова баба! – Маланья выкрикнула откуда-то из толпы.

– А ты выйди, что прячешься? – Таисия улыбнулась. Напугать ее не смог бы и сам черт.

– Ты с Аксинькой в сговоре, обе одного поля… На Илюху, внука моего, не возводите напраслину, – гнула свое Маланья. Она медленно передвигалась, опираясь грузным телом на палку. – Малый совсем, дитя сущее.

– Ты, Маланья, подожди перечить. – Яков вмешался в разговор. – Не одна Таисия видела Илюху.

Тошка и Георгий Заяц подтвердили: видели своими глазами, как Илья тем вечером лазил по Аксиньиному двору, возился возле старой гончарной мастерской.

– А сын мой говорил… – Прасковья вышла в круг, держа за руку засмущавшегося Павку. – Скажи…

– Он тогда у речки говорил, что уничтожать надо грешников пога…ных, – заикаясь, договорил Павка.

– Вот, – кивнула Прасковья.

– И ты, и сын твой с Акшинькой заодно. Сама дьяволу душу продала и вас туда же тянет! – орала Маланья.

– Пашенька, скажи. Не все еще рассказал.

– Сказал он, – кивнул мальчонка на Илюху, – мол, бабка его все знает, как ведьму с родьем… отродем… сжечь, мол, надо.

Аксинья смотрела на ненавистное лицо Маланьи, ее потухшие, окруженные глубокими морщинами глаза, опустившийся книзу нос, сгорбленную фигуру… Ярость, копившаяся в ней, бросила ее к старухе. С неразборчивым криком она вцепилась в ее волосы, выдрала клок, и насилу Прасковья и Никашка оттащили ее от соседки.

– За Матвейку! – тряхнула Аксинья седым клоком волос, не понимая, что сейчас с бешеным блеском черных глаз, кривой усмешкой и правда похожа на ведьму.

– Знают все, что обычай велит изгонять из деревни поджигателя. – Яков сделал паузу. – Но тут… Поджигатель малец, подговорила его старуха… Что думаете?

Народ зашумел пуще прежнего. Каждый выкрикивал свое, и надолго воцарился гомон. Наконец Аксинья различила отдельные выкрики.

– Поделом Аксинье, – шипела Зоя. Добрая подруга.

– Выгнать старуху, – это Таисия, у нее теперь к Маланье свои счеты.

– Пусть помогают погорельцам.

– Пацана выпороть, чтобы неповадно было. Всех погубить мог, – предлагает Георгий Заяц.

– Я считаю так… Илюху и правда выпороть. Отца у него сейчас нет… Значит, я проучу. Маланья, жена Ивана… Выгонять мы не станем. Но повиниться она должна перед Аксиньей за совершенные дела, с внуком своим повиниться. И помочь им зерном, скарбом.

Решение Якова большинство еловчан сочли справедливым и одобрительно загудели.

– Она… она… сына моего с пути сбила… А я кланяться буду! – Маланья вскрикнула и упала наземь.

Поднялась суета, Катерина подбежала к свекрови, припала к ее груди.

– Живая! – облегченно выдохнула она, и не одна еловская баба подумала: «Вот блаженная или притвора, не рада от старой карги избавиться… убивается еще над ней».

Маланью с чертыханиями и надсадным кряхтением утащили домой Тошка Заяц, Никашка и Глебка. Толпа рассеялась – все самое интересное закончилось. Яков подошел к Аксинье, с растерянным видом стоявшей на дороге. Нюту увела Лукаша, Прасковья обсуждала с Марфой «треклятых слизней, собак», изодравших в клочья капустные кочаны.

– Аксинья, я вот что подумал… Жить-то тебе негде. – Яков тронул за плечо Аксинью, она отшатнулась, посмотрела на него невидящим взором.

– Я у Прасковьи… Боюсь, в тягость ей, своя семья велика, а изба мала…

– Избушка Гречанки стоит… – Мягкий тон Якова скрывал жесткость. Не отказать, не возразить.

– Дом тот старый, полуразрушенный. – Аксинья помнила, что еще при жизни Глафиры изба проседала, тоскливо скрипела долгими вечерами, осиротев без мужской руки.

– Так я мужиков соберу, подлатают. Едой и скарбом поможем. Ты подумай, Аксинья. Там подальше от народу будешь, меньше глаза мозолить.

Давнее желание старосты стало Аксинье понятно: знахарке не пристало посреди деревни жить, ее в ведьмину избушку на окраину деревни переселить надобно…

– Я согласна, – кивнула и выдохнула облегченно. – Яков, спасибо тебе за помощь.

Он кивнул и быстро ушел, испытывая неясное чувство вины перед Василием Вороном, другом, с которым когда-то выпили не одну ендову пива. Не столь много он сделал для его дочери. Староста прогнал непрошеные мысли: он не оставил знахарку в беде, еловчане помогут ей обустроиться в избушке. Можно считать себя благодетелем, милостивым и боголюбивым.

7. Непрощение и прощение

Аксинью разбудил холод. Уже рассвело, она, натянув кожаные пленицы на ноги, укутавшись в тулуп, толкнула дверь, но старая щелястая преграда между избой и миром не поддавалась ее сонным усилиям. Рывками, наваливаясь всем маловесным телом, она открыла дверь и замерла. Снег начался вечером и падал, без сна и отдыха, всю ночь. Деревья, кусты, берега Усолки, сарай в белом непорочном убранстве праздновали Покров. Аксинья поежилась, морозец проникал под тонкую одежу, кусал шею. На Престол снег выпал – жди долгой, морозной, вьюжной зимы. Так мать говаривала.

Аксинья сгребла в охапку дрова, уложила их возле печи. Нюта заворочалась, причмокнула во сне губами и плотнее закуталась в ветхое дырявое одеяло. Аксинья укутала ее тулупом, прикрыла розовые пятки. Дурно проконопаченная, старая изба безмятежно пускала в свои объятия холодный ветер, не заботясь о новых жильцах. Дом отвык от хозяев, проседал, скрипел в одиночестве бесконечными ночами и теперь противился Аксинье. Еще на ночь налила она в миску постной каши, позвала:

– Дедушка, дедушка, приди, откушай. Не гневайся.

Заглянула за печь – миска пустая. Видно, домовой принял бесприютную знахарку и ее дочь.

Когда-то изба Глафиры казалась маленькой Оксюше местом чудес: здесь всегда пахло травами и кореньями, в очаге бурлил отвар, черный Плут таращил загадочные глаза, а хозяйка избы рассказывала ей свои тайны. Сейчас, спустя много лет, Аксинья с тревогой просыпалась каждое утро, подмечала прохудившуюся половицу, следы хитрых мышей, перекосившиеся ставни, запах сырости и тлена, не желавший покидать избу. За неделю она обжила избу, на красном углу повесила иконы, Тошка и Никашка перетащили сундук с вещами, уцелевшие горшки и крынки, скарб, который Аксинья успела спасти от огненного разбойника. В повалуше, облюбованной пауками, хранились скудные съестные припасы. Прасковья поделилась соломенными тюфяками и одеялами, Марфа – маслом и творогом. Катерина, пряча взгляд, принесла два кувшина с отборным цветочным медом, добрый кусок свиной солонины, пробормотала: «Муки еще принесу… да ячменя», ушла, не слушая Аксиньиной неловкой благодарности.

Дым, встретившись с ветром, рванул обратно в избу. И Аксинья закашляла. Дым ел глаза, оседал на стенах и одежде. Отвыкшая от топки по-черному, она с тоской вспоминала добротную печь в родительском доме, с выведенной наружу трубой, сохранявшую тепло на уютной лежанке.

Изба быстро нагрелась. Крохотная истопка, где ютились две иконы, стол с двумя лавками, криво приколоченные к стене полки, Аксиньин сундук, мешок с травами, скудные припасы, казалась тесной даже для женщины и маленькой девчушки. Быстро двигаясь от печи к столу, хозяйка натыкалась на лавку, набивала синяки о кованые углы сундука. В дальнем углу отгородили загон для уцелевших кур, петух не выдержал святотатства над богатым своим хвостом и издох на второй день после пожара, оставив жен без пригляда.

Сегодняшний день обещал воздаяние. Скудную радость для мстительной натуры. Жаждала ли Аксинья наказания для злодеев? Она и сама не знала. Страстно желала лишь одного – вернуть Матвея, отдать свою пропащую душу за его юную, почти не тронутую грехом. Но не нужен Господу такой обмен.

– Мы куда идем? В гости к Павке? Я к нему хочу, он давеча обещал показать мне, как дудочку делать… Мамушка, – Нюта вырвалась из плена безмолвия, и наверстывала теперь потерянные месяцы, – ты не молчи…

Серые небеса иссякли, тучи расступились и выпустили на свободу несмелое солнце. К обеду оно осмелело, заиграло лучами, заискрилось, слепя глаза и радуя детишек. Возле дома Якова Петуха слепленная озорниками снежная баба высокомерно глядела глазами-угольками на еловчан. Казалось, что поднятая в угрозе рука-метла предназначена для отступника. Того, кто должен быть наказан.

Он отводил глаза от толпы. Сжимал губы. Морщил веснушчатое лицо. Кусал грязный рукав. Лишь бы не закричать.

Аксинья стояла рядом с ним, Нюта спряталась за нее, лишь большие синие глаза испуганно смотрели на того, кто так обожал мучить ее.

– Больно ему, да? И Матвею было больно… И мне. Он не думал о нас тогда. – Нюта теперь молчала редко.

Широкая доска на двух чурках. Мальчишка в задранной рубахе и со спущенными портами. Красная спина и четкие полосы на ней, соперничающие белизной со свежим снегом.

Она не хотела быть так близко, чувствовать запах пота и детского страха. Видеть исковерканное болью лицо и ненавидящий взгляд. Непрошеная жалость ворохнулась и ошалело убежала, изгнанная воспоминанием о заживо сгоревшем.

Не выдержав очередного взмаха кнута, наказываемый выплюнул рукав.

– Ааааааа, – взметнулось над деревней. Илюха, Семенов сын, не выдержал безжалостных ударов. Староста выместил на малом поджигателе тревогу свою, боязнь за чудом не сгоревшую деревню Еловую.

* * *

Буян, виляя хвостом, жадно ел варево. Он вырос в крупного ширококостного пса, и скудной кормежки, которую могли ему теперь предложить хозяева, не хватало. Пес вылизал миску до блеска и жалобно посмотрел на Аксинью.

– Буяша, нет больше, не скули. – Она погладила пса по загривку, потрепала стоячие уши.

Весь день воспоминания о том наказании, которому подвергли Илью, разбивали Аксинью на две части. Одна возвращалась мысленно к счастливым годам детства и юности, где рядом часто был веснушчатый нескладный мальчишка. Связка «Семен-Илья» не опускала ее. Вторая торжествовала от справедливого наказания. И скорбела по Матвею, наполнявшему ее жизнь совершенно особым ощущением бескорыстной поддержки.

– Мать позвала тебя. – Буян тявкнул для виду и дружелюбно обнюхал маленького Ваньку. Младший походил на Катерину и видом, и повадкой. Мягкий, тихий, покладистый.

– Илюхе плохо?

– Да, – Ванька махнул рукой, – он отлежится. Бабушка…

Аксинья быстро оделась и укутала дочь. Даже мысли об отказе не появилось у нее. Давно привыкла, что просили ее о помощи и друзья, и враги. Маланья лежала на лавке в глубине избы. Ввалившиеся глаза, тусклые, спутанные волосы, ущелья морщин возле глаз и рта, бледная кожа, бисер пота над верхней губой… Она лежала с закрытыми глазами, похоже, спала. Аксинья окинула ее быстрым взглядом:

– Ей осталось недолго, я… я бессильна, – прошептала она хлопотавшей по хозяйству Катерине.

– Помрет? Я так и думала.

– Не так быстро, – проскрипела Маланья, расслышавшая их тихий разговор. – Ты пришла… Садись, ведьма.

Та села рядом, наклонила голову.

Старуха вперила в нее взгляд. Измученная, худая, бледная. А гордость горит в черных глазах Аксиньи, не сломить окаянную бабу.

– Батюшка Сергий сказал, что повиниться мне надо… Мол, много зла я тебе принесла.

Аксинья внимательно посмотрела на старуху. И та, сквозь болезненное оцепенение, ухмыльнулась.

Маланья молчала, уносясь мыслями в прошлое. Кажется, было совсем недавно… годик-два назад. А на самом деле целая жизнь прошла. Прошла, просочилась сквозь пальцы, утекла в прозрачные воды Усолки.

Маланья

Ивана выбрали родители. Работящий, непьющий, из доброй семьи. Муж не подвел ее ни разу. Да только Маланья была для него сначала чем-то наподобие кобылы или коровы. Готовила, стирала… Да еще сына родила.

Первенец стал для Маланьи долгожданной отдушиной. Холила, лелеяла, растила, исходя любовью. Родила дочку. А та некрещенная еще померла в колыбели.

Родила второго сына, Семку. И больше детей Бог не давал. Жили не тужили. Иван со своими ненаглядными пчелами, Маланья – с большим хозяйством.

Один раз заболела Маланья, до слез, до стонов. А от мужа ни слова ласкового, ни подмоги. Больше за кобылой следил, беспокоился. И тогда, в полубреду выполняя каждодневные свои обязанности, она впервые задумалась о своей жизни.

Перед глазами соседская семья. Вороновы переехали в Еловую давно, но считались до сих пор, спустя десять лет чужаками. Они работали рука об руку, смеялись над какими-то проказами детей… И этот смех отзывался в ушах Маланьи болезненным звоном. Василий даже глядел на Анну по-особому, будто гладил черным, бездонным своим взглядом, сторожил каждый шаг, оберегал…

Старшие сыновья Вороновых и Петуховых сдружились, Тимофей и Ванька целыми днями носились по деревне, оседлав березовые прутья. Маланья противилась их дружбе, ругала Ваньку, не пускала его гулять… Но мальчишки умудрялись обходить любые запреты, благо всегда можно было пробраться через дырку в заборе, ускользнув от бдительного ока матери.

Маланья сдалась. И против воли ее семьи Ивана Петуха и Василия Ворона сдружились, сблизились. Справляли праздники, ходили в гости друг к другу, делились секретами. Однажды Маланья, выпив медовухи сверх положенного, застала Василия одного и… Она не раз ловила на себе его мимолетный взгляд: конечно, пышна, румяна, не то что худосочная Анна. Не столько нужен был ей чужой муж, сколько любопытно становилось – будет ли с ней Васька таким же заботливым. Чужой муж долго не отстранял от себя горячее, жадное тело соседки, но набрался сил, отпихнул, пробормотал проклятия и, шатаясь, вернулся домой.

Тимофей сгубил ее старшего Ваньку. Веселый, бесшабашный, озорной Тимка постоянно подбивал друга на каверзы. То напугают бабку Матрену, вырядившись чертями. То девок щупают в бане. То подопрут поленом чью-нибудь дверь и наблюдают с диким хохотом. А летом 1577 года Тимка уговорил пьяного Ваньку пойти за медом после многих чарок браги, выпитых на сеновале. Каждый бортник знает, что к пчелам соваться пьяным нельзя. Тимка пролежал опухшим пару дней, и следа от укусов не осталось. А Ванька… Когда матери принесли его тело, она, вжавшись лбом в его посиневшее, опухшее лицо, заорала.

Маланья, потерявшая ненаглядного первенца, оказалась куда сильнее мужа. Иван заболел с горя, и она выхаживала его зиму и осень. И как-то получилось, что скоро она взяла в свои цепкие персты бразды правления в семье. А Иван уступил их, подкошенный нелепой смертью первенца.

Тимку Маланья вызвала на разговор и убедила, что лучше ему уехать подальше от Еловой, а не то насолит она семье. И мстить она, добрая душа, не стала. И дружбу соседскую не разорвала. Мол, проглотила обиду.

Когда подрос младший Семка, она со злостью и даже удивлением каким-то следила за его играми с соседской Аксинькой и думала: «Нет, да не может быть такого. Есть Бог, он видит все, он не пошлет во второй раз испытание…»

Маланья времени не теряла: привечала подружку Аксиньи Ульянку, угощала медовыми ковригами, говорила, что надо за себя уметь стоять, Аксиньке спуска не давать. Ульянка уклончиво улыбалась, перебирала рыжие косы, но умные советы, кажется, запоминала.

Бог послал испытание рабе Маланье. Аксинья окрутила Семена своими ужимками и улыбками. Дразнила, издевалась, насмехалась над бедным Семкой… А потом выскочила замуж за кузнеца… А бедный сынок должен был смотреть на их счастье, захлебываться от обиды. Женился на тихой Катерине. Провожал жадным взглядом Аксинью…

Как мать просмотрела, что их переглядки переросли в неприкрытые переблядки, что предавался сын греху с проклятой знахаркой? Соседская семья угробила первого сына Маланьи, довела до греха второго…

Когда Семен ушел воевать, освобождать столицу, Маланья сразу поняла: дело в Аксиньке проклятой. От нее убежал. Туда, где могли убить в любой миг, искалечить, взять в плен, уморить… Тогда и уверилась, что надо сжечь гнездо похоти – дом Аксиньки.

Даже внука любимого – Илюху, хитроумностью похожего на нее, – не пожалела. Знала, что дитя пощадят, застав за злым делом. Выполнил умница бабкин наказ, поднес пропитанную смолой головешку, выбил искру. Двор соседский выгорел дотла, испепелив одного из выродков Вороновской семьи. Аксинька с нагулянной девкой выжила. Видно, диавол хранил свою служительницу, оберегал ее жизнь от святого наказания.

На сходке Маланья ждала справедливости, ждала, что староста и еловчане спасибо скажут ей и Илюшке за уничтожение гнезда похоти. Не дождалась. Слова дурные говорили про нее, заставили помогать паршивой бабе, виниться перед ней… Когда Маланья услышала такое решение сходки, то помутнел мир, закрутился в черном водовороте и утащил с собой в непроглядную мглу. Нескоро она открыла глаза, а, открыв, ужаснулась: изувер Яков Петух исхлестал Илюшеньку, превратив спину дитяти в кровавое месиво. И Катерина молчала, не защищала кровинушку свою, лишь смотрела с жалостью на сына и с чем-то, похожим на смесь страха и презрения, на полуживую свекровь. Лицемерка.

И Аксинька такая же. Сидит рядом, смотрит на старуху с лживым сочувствием, а в душе своей упрашивает диавола уморить ненавистную соседку.

* * *

– Не дождешься, – расслышала Аксинья шипящий шепот Маланьи. – Паскуда…

Она посидела у постели умирающей времени достаточно, чтобы понять: больше ничего она не услышит. Старуха впала забытье, ее губы шевелились, порой «шшшш» доносилось до Аксиньи, но разобрать или понять ничего было невозможно. Наверное, просто жизнь так по каплям вытекала из Маланьи.

– Ненавидит она тебя, – проронила Катерина. – И семью твою. Что-то в прошлом связало их в тугой узел. Мне дела нет до ваших склок.

– И ты… меня ненавидишь? – неожиданно для самой себя спросила Аксинья.

Катерина подняла на нее усталые глаза:

– Нет у меня сил на гнев и ненависть, мне детей бы прокормить да… Се… – она споткнулась об имя, – мужа дождаться.

Аксинья кивнула, позвала игравшую с Ванькой Нюту, быстро вышла из избы, где каждый угол дышал презрением к ней. Зачем приходила? Что ожидала услышать от старухи, по воле которой чуть не погибла в собачьих зубах дочь, заживо сгорел племянник… Не меняют людей ни время, ни пережитые горести или радости. Сплетник так и остается сплетником. Злобная карга не раскается, не будет рыдать в ногах у того, кого она чуть не сгубила.

– Умрет она? Как и Матвейка, да? И в ад попадет. – Нюте надо было докопаться до сути.

– Дочь, одному Богу ведомо, куда человек попадет. Но я надеюсь, что… – Аксинья не договорила, но дочь и так все поняла.

* * *

Раны затянулись корочкой, но кожа вокруг вспухла, и при нажатии из-под корост сочилась зеленовато-желтая жидкость. Гной. Плохо дело.

Аксинья потрогала лоб, руки, грудь. Тело полыхало жаром, дурным, тем жаром, что за пару дней отправляет на тот свет.

Под иконами преклонила колени мать, и до Аксиньи доносилось «Отче наш», произносимое трясущимся голосом. Накануне из дома вынесли покойницу – Маланья умерла, так и не придя больше в себя, последним словом ее было то самое «Не дождешься», адресованное ненавистной соседке. Отец Сергий всю ночь читал отходную над старухой, а утром тело ее увезли в Александровку и уложили в покойницкую, пристроенную к церквушке. Может, там она нашла успокоение.

Катерина подошла к мечущемуся в бреду сыну, устремила на знахарку растерянный взгляд.

– Ты поможешь ему? Не могу я потерять сына, не могу.

«А я могла братича, сына Фединого потерять?» – Аксинья сдержала слова. Не время укорять Катерину в грехах ее свекрови. Не время.

– Боюсь я, антонов огонь охватит его… Если так… – она не договорила. И так все ясно. Антонов огонь охватывает человека, получившего рану, пораженное место вспухает, делается багровым, потом темнеет. И скоро человек умирает. – Гвоздика… пряность… Есть гвоздика у тебя?

– Откуда ж… Дорогая, редкая…

– Отправь Ваньку, сама спрашивай, вдруг есть у кого в деревне… А потом в Соль Камскую, да можно не успеть.

Еловчане который год жили, еле сводя концы с концами, и ни в одном доме не оказалось заморской пряности. Тошка, отправившийся в Александровку, к вечеру сообщил: и там нет.

Катерина по совету знахарки терла репу и прикладывала к спине, настаивала ржаные корки… Илье становилось все хуже. Аксинья уже второй день пропадала в избе Семена, забыв о былых раздорах. Она испробовала все. И сидела сейчас на лавке, обхватив руками гудящую от усталости голову.

Аксинья заснула и очнулась лишь некоторое время спустя, чувствуя, что кто-то трясет ее.

– Нюта, бедная, измаялась, – погладила она дочь по темно-русым косам.

Девочка тряхнула головой и протянула ей свою тряпичную куклу, распотрошенную, развязанную… Внутри красной тряпицы, среди соломы Аксинья разглядела темные засушенные бутоны. Нюта уложила в кукольное нутро дорогую пряность, припрятанную после поездки в Соль Камскую.

* * *

Илья поправлялся долго. В начале Филиппового поста он смог натянуть на тело рубаху, тулуп и, морщась от боли, вышел за ограду. Катерина, завидев вставшего с постели сына, крикнула:

– Да куда ж ты?

Но он, отмахнувшись от матери, быстро шел на другой конец деревни. Проходя мимо избы старосты, невольно замедлил шаг.

– Выздоровел, поджигатель? – окликнул его Яков. Парнишка ничего не ответил, даже не кивнул, наглец, в ответ. – Вижу, одыбал. Ишь как быстро пошел…

Илья уже не слушал, бежал мимо еловских дворов, зная, что решимость может скоро иссякнуть. Возле избушки знахарки силы оставили его, и он поскользнулся и упал навзничь, ударившись о наст изболевшейся спиной.

Из-за дома выскочила укутанная в тулуп и толстый платок девчушка – так, что лишь кончик носа торчал, поглядела на него, узнала, заморгала испуганно, рванулась, чтобы побежать за матерью…

– Ты подожди… Не убегай.

– Ты не обидишь? – Девочка говорила глухим, неуверенным голосом.

Он помотал головой, и шапка свалилась со светло-русых волос.

– Нюта, там кто? – Обеспокоенная Аксинья выбежала на улицу, обняла дочь.

Илюха поднялся, неловко стряхнул снег, встал перед матерью и дочерью.

– Просить прощения я у вас пришел… Дурное сделал я… Много передумал, пока болел. – Он захлебывался словами, будто горячим сбитнем. Никогда не теснилось в голове его столько слов. – Я виноват… Я бабушку слушал, она говорила, что ведьма ты, и дочь твоя…

– А мы не ведьмы? – Аксинья насмешливо смотрела на мальчишку, и взгляд ее цеплялся за знакомые веснушки на кончике носа, побледневшие с приходом зимы.

– Мать сказала, я б умер, если б не вы. – Он осмелился поднять глаза и не обнаружил в черных глазах женщины и темно-синих глазах девочки ненависти.

* * *

В разгар поста до Соли Камской дошли вести о победе, одержанной над поляками и литовцами. Русское войско, среди которого затерялись Фимка, Игнат, Семен, выгнало врагов из Москвы, Троицкого монастыря… И всяк верил, что Смута уходит, что настанет новое время, благополучное, сытое и счастливое. Пока же Зоя ждала Игната, Катерина – Семена, Макар и Фекла – гулящего сына Фимку. Аксинья ждала лишь весеннего солнца, которое сможет растопить лед потерь в ее сердце и согреть дочку, исхудавшую за долгую-долгую зиму.

1

Сусанна Салернская (Аксинья искажает имя) – святая преподобномученица.

2

Выпороток – недоносок.

3

Судно – русское название посуды, из которой вкушали пищу.

4

Братич – сын старшего брата, племянник.

5

Ёнда – гулящая женщина.

6

Каганька – ребенок, младенец.

7

Уза – прополис.

8

Простая сажень – русская мера длины, равная 152 см.

9

Пядь большая – русская мера длины, равнявшаяся 22–23 см.

10

Бурнатый – темно-коричневый.

11

Мавка – женский дух, по поверьям славян обитающий в лесу.

12

Свеи – русское название шведов.

13

Шаврик – экскременты; старорусское ругательство.

14

Шалава – глупая баба, дура (пермск.).

15

Червчатый – красно-фиолетовый, бордовый цвет.

16

Телеух – дурак (перм.).

17

Кага, каганька – дитя.

18

Блудяшки – гуляки.

19

Негораздок – недалекий человек, дурак.

20

Становая жила – хребет, позвоночник.

21

Леваши – лакомство из толченых ягод, высушенных в печи.

22

Бурнатый – буро-коричневый.

23

Выя – шея.

24

Кадь – русская мера веса, равна 229,32 кг; половник равен половине кади.

25

Авдотья Огуречница – День святой Евдокии, по старому стилю 4 августа.

26

Красноголовик – подосиновик.

27

Осьмина – русская мера веса, равная одной восьмой кади, т. е. 28 кг.

28

Дичок – семья диких пчел.

29

Мир – община.

30

Седалище – зад, ягодицы.

31

Канопка – глиняная кружка.

Content

Элеонора Гильм
Искупление

Пролог

Глава I Семья

1. Раздоры

2. Дурная слава

3. Побороть змея

4. Смерть

5. Голод

6. Пахарь

7. Первые слова

Глава II Дьявольское искушение

1. В зубах

2. Прятки

3. Овладеть русалкой

4. Купала

5. Не убежать

6. Сенокос

7. Супостат

Глава III Обухом

1. Медовое распутство

2. Отрава

3. Беглец

5. Месть

6. Милость

7. Непрощение и прощение

1