Майкл Суэнвик

Мать железного дракона

Michael Swanwick

THE IRON DRAGON’S MOTHER

Copyright © 2019 by Michael Swanwick

This edition is published by arrangement with Sterling Lord Literistic and The Van Lear Agency LLC

All rights reserved

© Д. С. Кальницкая, перевод, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2020

Издательство АЗБУКА®

***

Майкл Суэнвик

Американский писатель-фантаст, неоднократный лауреат множества литературных наград («Небьюла», «Хьюго», Всемирная премия фэнтези, Мемориальные премии Теодора Старджона и Джона Кэмпбелла, премии журналов «Азимов», «Локус», «Аналог», «Science Fiction Chronicle»), создатель знаменитого цикла «Железные драконы».

***

Автор невероятной творческой силы и бескрайнего воображения.

Джин Вулф

Долгожданное возвращение в мир железных драконов — пожалуй, самый оригинальный и тщательно проработанный воображаемый мир со времен «Властелина Колец».

The Wall Street Journal

«Плоский мир» встречает «Фауста». Они друг другу не нравятся. Филип Пулман подбирает осколки.

Kirkus Reviews

Талант и мастерство Суэнвика дарят умную, отточенную, тщательно проработанную фантастику.

The Philadelphia Inquirer

Если вы еще не читали Майкла Суэнвика, не упустите возможность насладиться замечательной прозой.

The Sun Diego Union-Tribune

Умная, острая стимпанк-фэнтези. Смелая и волшебная проза, чувственностью сравнимая с «Задверьем» и «Зеркальной маской» Нила Геймана.

Starlog

Суэнвик неутомимо экспериментирует со сказочными и мифологическими сюжетами, не боится сложных аллюзий и отсылок. Насколько бы странным и непривычным ни был антураж, автор всегда поднимает универсальные вопросы — например, как далеко простирается свобода личности и что определяет ее границы. Сложный материал не мешает писать динамично и увлекательно. Скорее наоборот: чем глубже и разнообразнее коннотации, тем шире потенциальная аудитория.

Василий Владимирский

«Дочь железного дракона» выделялась на общем фоне неожиданным миром, в котором соединились четыре паропанка, сайнс-фэнтези и бунтарской прозы. Такими же оказались и «Драконы Вавилона». Написаны они на стыке традиций: здесь вам и матерый постмодернизм, и старый добрый бурлеск с травестией. Мир «Дочери» и «Драконов» вполне естественным образом сочетает грифонов и железные дороги, электричество и мантикор, здесь курят сигареты и творят заклинания, читают газеты и вырезают рунные надписи. В нем узнаваемы черты нашего мира. Суэнвик, как и его коллега Нил Гейман, любит и умеет свежим взглядом смотреть на привычные мифы. Разбирать их до винтика, продувать от пыли и собирать в новую, современную креатуру, существующую, однако, все по тем же принципам. Подобно Гейману, Суэнвик любит и острое словцо, и разгильдяйский цинизм. Подобно ему же — умеет все это соединить с человечностью, искренней болью за других.

Мир фантастики

***

Посвящается Милли, Мэри-Энн, Евангелине, Пэт, Марианне, Барби, Люси, Алисии, их матерям, матерям их матерей, и так до самой Евы

Благодарности

Я благодарен покойному (увы) Люциусу Шепарду за то, что он разрешил мне процитировать «Красавицу-дочь добытчика чешуи». Байрону Тетрику за летные протоколы. Тому Пюрдому за описания жизни военных. Анатолию Белиловскому за перечень русских ящеров. Биллу Гибсону за то, что снова снабдил героя подходящими наручными часами. Марчину Панговскому за помощь с польским языком. Кевину Болцу за бретонские имена. Эллен Кушнер за «Гносьены» Сати. Барбаре Фрост за финансовый калькулятор. Моему сыну Шону за Realpolitik в Фейри и хореографию драконьей битвы. Барбаре Уайтбрехт за морских созданий. Тому Дойлу за девиз Драконьего Корпуса, а Марио Рупс за пролатинские грамматические атецеденты. Дженис Йен за то, что разрешила процитировать «Джесси». Покойному Гарднеру Дозуа, которого так не хватает, за то, что в принципе научил меня писать. И фонду М. К. Портера за искусство для жизни, любви и всего остального.

Цитата из «Локомотива», рассказа Туве Янссон из сборника «Искусство в природе» («Art in Nature», 1978; Sort of Books, 2012; перевод Томаса Тиля), приводится с разрешения издательства Sort of Books.

Отрывок из «Аверно», стихотворения Луизы Глюк из сборника «Стихотворения 1962–2012» (© 2012 Луиза Глюк), приводится с разрешения издательства Farrar, Straus and Giroux.

Жила-была девчушка;

Кто слушал — молодец;

Росла, старела, умерла,

Тут сказочке конец.

Хелен В., заметки

Умирать — дело муторное. Это Хелен В. усвоила еще в самом начале, когда свыкалась не только с тем, что лучше ей уже никогда не станет, но и с тем, что отныне все совершенные в отпущенное ей время поступки не будут иметь ровно никакого значения. С подобным фактом весьма трудно смириться женщине девяноста с лишним лет, мысли и дела которой всегда имели значение, и притом немалое. А также с тем, что ждать осталось только удара кувалдой в затылок в конце коридора, ведущего на скотобойню, — и больше ничего.

Она не знала, что по ее душу летят драконы.

— Ну, красотка, как мы сегодня себя чувствуем? — В палату, пританцовывая, впорхнул медбрат из дневной смены, как всегда необъяснимо жизнерадостный.

Ну, хоть не насвистывал. А то случалось ведь, что и насвистывал.

К разным частям тела Хелен крепились проводки (всего около десятка), уходя к выстроившимся в ряд мониторам, и все эти мониторы, словно малолетние детишки, изо всех сил старались привлечь к себе внимание по каким-то своим, совершенно неведомым Хелен поводам. Последние полчаса один из них громко пищал, доблестно пытаясь поведать равнодушному миру о ее высоком давлении. Ну разумеется, давление поднялось, и оно, безусловно, не понизится, пока кто-нибудь не вырубит эту дрянь.

Голову поворачивать было больно, но Хелен пошла на эту жертву и перевела взгляд с мониторов на дневного медбрата, стоявшего у хитросплетения прозрачных трубок, по которым лились туда-сюда жидкости — в мешок иссохшей плоти, который когда-то доставлял ей столько радости, и обратно.

— Лежим-умираем.

— Чушь какая. Вы только себя послушайте — сколько негатива! Как вы с таким настроем поправляться-то будете?

— Я не буду.

— Ну вот, рад, что наконец-то вы со мной согласились.

Медбрат быстренько повыдергивал трубки из катетеров и поменял прозрачные мешки на хромированных стойках. Пристегнув к кровати каталку, потянул-подтолкнул-перекатил Хелен. Поменял белье, положил ее обратно, убрал каталку. Наконец постучал по зашедшемуся монитору, выключил его и сообщил:

— У вас давление высокое.

— Да что вы говорите.

— А что случилось с теми вашими красивыми цветочками?

Не дожидаясь ответа Хелен (которая велела выбросить цветы, потому что ей плевать было на пустые жесты дальних родственников, о существовании которых она едва помнила и которых не узнала бы при встрече на улице), медбрат поднял пульт и включил телевизор. В палате грянул хриплый хохот. Самый безрадостный звук во всей вселенной. Но Хелен вынуждена была признать, что звук этот, не жалея сил, заглушал гробовую тишину ее угасающей жизни.

— Либо этому телевизору конец, либо мне, — сказала она. — Оскар Уайльд, тридцатое ноября тысяча девятисотого года[1].

— Что?

— Никто и никогда не понимает моих шуток. — Хелен закрыла глаза. — Типично — история всей моей жизни.

Именно так. Но сдержаться и не шутить она не могла. Хелен была битком набита всяческими фактами, и теперь они лезли наружу, просачивались, унизительным образом вытекали через все отверстия и душевные раны.

— Как все медленно тянется[2], — сказала она и провалилась в то, что раньше по ошибке могла принять за сон, а теперь считала в лучшем случае отсутствием сознания.

Очнулась Хелен ночью.

На заре карьеры, в бытность свою жалким щелкопером, она выучила, что любую сцену нужно закреплять как минимум тремя отсылками к органам чувств. Повар в забегаловке слышит, как шкворчат яйца на сковороде, чует запах горелого кофе из кофеварки, кладет руку на стойку, чуть скользкую от жира. Больше ничего и не надо. Но здесь этого сделать было невозможно. Все неправильное, грязное, такое, на что стоило бы взглянуть, убрали или сгладили. Никаких острых углов. Все звуки приглушены — далекие, лишенные эмоций голоса, неторопливый скрип тапочек по линолеуму в коридоре. Все цвета в серовато-белой гамме: яичная скорлупа, темно-бежевый, сливочный, кукурузный, жемчужный, латте, гейнсборо. Хуже всего были запахи — ничего не выражающие, обезболенные больничные запахи. Когда убрали все раздражители, Хелен обнаружила, что скучает.

«Я словно старая псина, — подумала она, — у которой отобрали всякие занимательные вонючки».

Больница была местом, где избавлялись. Сюда приходили избавиться от боли, болезней, продуктов жизнедеятельности, анализов крови, бинтов, повязок, запахов, чувств, органов и в конечном итоге от самого себя.

— Вы попадете прямиком в ад, — без тени сомнения объявила медсестра из ночной смены.

По всей видимости, Хелен проснулась на середине разговора. Такое с ней бывало.

— Католические бредни, — парировала она.

Не ожидала такого от доброй баптистки. Глядишь, дальше кинется преломлять хлеб и читать новены за спасение ее души. Накатил приступ боли, и Хелен изо всех сил постаралась не обращать на него внимания.

Ночная сестра принялась отстегивать трубочки и снимать пустые прозрачные мешки, которые нужно было заменить на новые — полненькие. Делала она это всегда молча, целиком уйдя в свое занятие. Завидное качество, следует признать.

— Я всего-навсего устройство. Для перегонки жидкостей. Из одного мешка в другой, — сказала Хелен. — Причем наиболее дорогим способом из всех возможных.

Сестра закончила с мешками и трубочками.

— Вечно-то вы шутите.

— Тут вы правы. Именно так.

— Стоите на самом краю бездны, а все вам хиханьки-хаханьки. Вот загремите сейчас прямиком в пекло, а сами веселитесь, как умалишенная. Господь Иисус наш протягивает руку, чтобы вас спасти. И всего-то надо — принять Его милость. А вы что? Делаете вид, что в жизни только и есть что смешки да ужимки. В гордости и высокомерии своем досмеетесь до вечных мук.

Это была обличительная проповедь. В лоб, совершенно серьезно, от самого сердца. Но вот произнес ли кто-нибудь в конце «аминь»? Нет. Уж точно не Хелен. Хелен В. не чувствовала ничего — только все более настойчивые позывы боли отнюдь не духовного свойства. Ну и было бы лицемерно с ее стороны притворяться, что она верит в Бога, ведь Тот, как в один голос утверждали монашки в ее далеком детстве, лицемеров терпеть не мог.

— Что это вы читаете? — поинтересовалась ночная сестра, взяв с тумбочки книгу в бумажной обложке.

— Слова, слова, слова, — устало, в надежде, что она не станет любопытствовать и вернет книгу на место, ответила Хелен и задохнулась от накатившей боли.

— Какая-то языческая ерунда, — с обычной своей проницательностью провозгласила ночная сестра и положила книгу на тумбочку названием вниз.

— Мне нужно обезболивающее.

— Хмм, хмм, — промычала женщина, заполняя какие-то чертовы бумажки.

— Мне правда нужно.

— Будет вам обезболивающее. Не гоните лошадей.

— Власть демонстрируете?

Хелен вполне представляла, какую вызывает у женщины, которая никогда не ныряла с маской на Мальдивах, никогда не оказывалась вдруг судьей на конкурсе по игре на невидимой гитаре в подпольном баре в трущобах Йоханнесбурга, никогда не трудилась все лето над старым ржавым «феррари», пытаясь перевести его с бензина на растительное масло, потому что влюбилась в мальчишку, жаждавшего спасти мир, — какую она, видимо, вызывает у этой женщины неприязнь. Жизнь у ночной сестры, наверное, сложилась нелегкая. Вполне понятно, почему она не дает лекарство не в меру докучливой старушонке, — это единственная доступная ей форма власти. Да и Хелен, в общем-то, в свои последние деньки ничего особенного из себя не представляла. Ей нравилось воображать себя Карой Господней для медсестер, Ужасом Десятого Отделения. Но скорее всего, те, кому по долгу службы полагалось (по возможности безо всякой суеты) препроводить ее в мир иной, считали ее просто несговорчивой старушкой из палаты 402. Проявляющей вполне заурядное человеческое хамство.

— Бог, если Он есть, вас простит. Простит за то, что дали мне таблетку. А если Бога нет. То гребаный Дух времени. Или наше коллективное бессознательное. Вас простит.

— Вот вы бросаетесь громкими словечками. Но они ведь ни о чем не говорят, эти слова.

И ночная медсестра ушла, а Хелен осталась лежать, рыдая от боли и ненавидя себя за это почти так же сильно, как ненавидела ночную сестру, которая с ней это сотворила. Жалкая, жалкая, жалкая…

Снова запищал монитор.

Ночная сестра вернулась. Послышался шелест — будто рвется пластиковая упаковка. Потом тихая возня — медсестра что-то там делала с трубочками и прозрачными мешками. Наконец она сказала:

— Добавила вам в капельницу демерол. Имейте терпение, скоро подействует.

— Вы мне нравитесь, — сумела выдавить Хелен. — Правда. Спасибо. Правда нравитесь.

Но на ночную сестру лесть не подействовала.

— И поэтому вы на меня вываливаете все те идиотские мысли, которые лезут вам в голову. Кто там вам нравится — дело десятое. Важно лишь, любите ли вы Господа больше, чем собственные умные слова. Вот полежите подумайте об этом. Подумайте хорошенько.

«Аминь, сестра», — мысленно сказала Хелен. Еще в доме для престарелых она кучу сил потратила, делая вид, что пишет мемуары — «Имя, написанное на воде»[3]. Что ж, настало время признать: мало того что ей их никогда не закончить, она, собственно, никогда толком и не начинала. Жизнь — для живых, мемуары — для тех, кому есть что сказать, а у нее уже очень давно ни с тем ни с другим не ладится.

Ночная сестра отключила звук на мониторе.

— У вас давление высокое.

— Неужели? Ума не приложу почему.

— А, эти двое, — спокойно, добродушно сказала медсестра из вечерней смены. Видимо, Хелен снова очнулась посреди разговора. Эмили была настоящей пышечкой, с круглым розовым лицом и редкими светлыми волосами. А еще она была (во всяком случае, так считала Хелен В., а в таких делах она хорошо разбиралась) по-настоящему доброй. Наверное, ей в жизни пришлось перенести немало боли. — Как вы их терпите — не знаю.

— Получаю массу удовольствия от обоих. Про каждого могла бы сериал состряпать.

Хелен по неведомым причинам потянуло на откровенность. Видимо, открылось второе дыхание. Или, скорее, последнее. Правда, дышать от этого легче не стало.

— «Больничное солнышко». Про дипломированного медработника. Он, сам о том не подозревая, всех выводит из себя. Веселенько, бодренько, позитивненько. Разумеется, ситком. Конечно, главный герой — женщина. Боже упаси, чтобы такого тупицу играл мужчина. Не раз пыталась это провернуть. Но все без толку. Пилот буквально сам напишется. В главной роли девица, с которой нынче спит глава программного отдела. А вот «Ночная сестра»… Тут поинтереснее. Женщина с суровыми моральными принципами. Считает своим долгом обращать пациентов. Но тут и кроется подвох. Она знает: люди — неисправимые грешники. Только ночной сестре удается кого-нибудь спасти. Она тут же этого человека убивает. Чтобы умер просветленный. Да. И попал прямиком в рай. И вот очередной пациент духовно воспаряет. Поднимается из Топи Уныния[4]. Снова ощущает надежду. И каждый раз зрители трясутся от ужаса. Вот сейчас. Боже мой, вот сейчас. Нагнетается тревожное ожидание. Сложный характер. С подходящей актрисой может и хит получиться.

— Точно, вы ведь раньше были писательницей?

— Ничего подобного. Продюсером. Именно на мне все и держалось. — Хелен сказала это деликатно, стараясь не обидеть собеседницу. Эмили ей нравилась: она позволяла увести разговор туда, куда Хелен хотелось. Редкостная удача — найти хорошего слушателя, особенно в таком месте. — Писатели — они как больничное судно. Без них не обойтись. Но и на ужин с собой не возьмешь.

— А знаете, Хелен, — со смехом отозвалась вечерняя сестра, — я буду по вам скучать. Второй такой, как вы, на свете нет.

— Да уж. И слава богу. Одной меня более чем достаточно.

Но Эмили уже начала прибираться, и Хелен понимала, что это значит. У нее не было припасено ничего такого особенного, чтобы задержать вечернюю сестру в палате, поэтому выбора не осталось — только правда.

— У меня есть план побега, — сообщила она.

— Неужели?

— Сделаю отсюда ноги. — Хелен выждала, когда Эмили откроет рот, чтобы растолковать, что это совершенно невозможно. — Та книжица на тумбочке — «Тибетская книга мертвых». С примечаниями. Я ее читала. В момент смерти наступает момент свободы. Если цепляться за жизнь. Просто опускаешься по спирали обратно. В сансару. Перерождаешься. И опять все по новой. Но есть то единственное мгновение. Когда можно совершить прыжок в неизвестность. В лучший мир. И я прыгну.

— Не знала, что вы буддистка.

— А я и не буддистка. Опиум для народа. Чушь собачья. Но побег есть побег. Так ведь? Раз уж прислали в тюрьму пирожок с напильником. Плевать, какой этот напильник марки.

— Не совсем вас понимаю.

— Ладно. В этой книжице детально рассказывается. Что происходит с нами после смерти. Больше нигде это не описывают подробно. Ну, допустим, Данте, но бог с ним. Может, им что-то известно. Кто-нибудь восстал из мертвых. Порассказал кой-чего. А монахи записали. И получилась религия. А может, вовсе и не религия. Может, просто голые факты. Подумайте об этом. Стоит об этом…

Но Эмили уже шла к двери. Улыбка, взмах руки, сейчас она исчезнет в прошлом, превратится в тускнеющее воспоминание, легкое сожаление.

— Я могла бы и про вас сделать сериал, — сказала Хелен, только чтобы не остаться без зрителя.

Она действительно могла бы. Хелен знала это наверняка. Больница, обычное место, где самым обыденным образом, какой только можно вообразить, разыгрываются драмы о жизни и смерти. Важные темы, сведенные к маленьким жестам. И в центре всего этого… обычная женщина, исполненная обычной доброты. Такая не осадит террориста, не убедит больного кандидата в президенты изменить политику здравоохранения, не отговорит от самоубийства юную поп-звезду. Но она делает для своих подопечных что может, выходит на ночное дежурство, чтобы подменить подругу, нет, даже не подругу — просто коллегу, которая хочет послушать, как дочка поет в школьном спектакле…

Эмили уже ушла.

Ну и ладно. Продать такой сериал не удалось бы даже Хелен В. Для такой вдумчивой и умной истории просто не нашлось бы аудитории. Может, когда-нибудь в пятидесятых, а сегодня — нет. Сегодня Хелен просто пожалела, что вслух рассказала о плане побега. Облеченный в слова, он казался ненадежным. Да что уж тут деликатничать — глупым. Но ничего другого у нее не было.

— «Я запутался», — сказала она. — Алистер Кроули, первое декабря тысяча девятьсот сорок седьмого года.

Видимо, минул еще один день. Хелен закрыла глаза и позволила темноте унести себя вниз по течению.

Внезапно громко завибрировала машина — та, что время от времени надувала рукава, липучками пристегнутые к ногам Хелен, эти мерзкие рукава сжимались и разжимались, сначала на правой ноге, потом на левой, имитируя нагрузку при ходьбе. Штукенция вроде как не давала крови застаиваться, но включалась она ровно тогда, когда Хелен удавалось наконец о ней забыть. Наверно, Хелен спала. Кто-то насвистывал.

— С добрым утречком, красотка. Какой чудесный денек. Приятно же в такой денек быть живой? — Дневной медбрат принялся отстегивать и пристегивать прозрачные мешки. Потом провернул фокус с каталкой, чтобы перекатить Хелен с койки и поменять белье.

— Нет, — ответила она. — Неприятно.

— Вечно-то вы так. Безнадежны. — Он перекатил ее обратно.

— Я тут все гадаю, — скорее от скуки, чем с какой-то определенной целью, сказала Хелен, — у вас имя-то есть?

— Ну вот, теперь вы задели мои чувства, — с улыбкой отчитал ее медбрат, уперев руки в боки. — Чарльз. Я вам уже не раз говорил.

— Чак. Понятненько. — Хелен отвернулась, уставившись на стоявшие в ряд мониторы, а потом (потому что сдержаться было выше ее сил) снова повернулась к медбрату. — Скажите, Чак, почему вы вечно такой до чертиков счастливый?

— Прекратите-ка. — Невероятно, но в его голосе прозвучало искреннее раздражение. Видимо, Хелен удалось-таки пробить броню идиотизма. — Вы нездоровы, но это не дает вам права обращаться с людьми так, будто они дураки.

— Чак, Чак, Чак. Вы что, ни разу не смотрели «Клоунов» Феллини? Вы дурак. Я дура. Вся наша чертова планета — планета дураков. Корабль дураков. Именно поэтому мы и здесь. Чтобы Богу было над чем посмеяться. Если не можешь смеяться над идиотами, что ты тогда вообще можешь? Устал от идиотов, значит устал от жизни.

— Вы безнадежны. Просто безнадежны. — Дневной медбрат снова улыбался.

— Я не устала от жизни, — сказала Хелен. А затем, поскольку прозвучало не очень убедительно, повторила: — Не устала.

Медбрат включил телевизор.

— Что все-таки сталось с теми вашими красивыми цветочками? — спросил он.

И, насвистывая, вышел из палаты.

С добрым утречком, красотка, — и не забудьте, что попадете в ад. Так и шло время. Слишком медленно и слишком быстро — шло к своему назначенному и неотвратимому концу. И так и этак невыносимо. Сколько лет она уже здесь провела? Месяц? Девять часов?

Хелен заплакала, ненавидя себя за это.

«Нет, нет, нет, — подумала она, — это не я плачу, это просто мое тело». Но то была ложь, и она об этом знала. Духом Хелен была так же слаба, как и плотью. Она боялась оставаться наедине со своими мыслями. Снова настала ночь, а медсестра где-то ходила. В коридорах повисла смертельная тишина. Вполне подходящий антураж. «Вернись, — молила она, — я согласна обратиться. Аллилуйя. Честное слово».

Тишина.

В углах палаты сгущалась непроницаемая тьма. Может, она всегда была там, выжидала, а Хелен заметила ее только теперь? Медленно тьма выползала из углов на потолке, из-под кровати, будто туман закрывал безлунное небо, густел, темнел, пока вокруг не осталось ничего, кроме темноты. Как дешевые спецэффекты в дурном фильме ужасов. В свое время Хелен и таких навыпускала.

Разом заголосили все мониторы. «Тише, дети мои, — хотела она сказать. — Через неделю вы и не вспомните, кто я такая».

Далеким краем сознания Хелен уловила звук торопливых шагов, поняла, что в комнату набились люди, почувствовала, как резко развернули койку, как начали оказывать неотложную помощь. Но когда она пыталась сосредоточиться на этих людях, люди меркли и становились ненастоящими, превращались в фантазии умирающего разума.

— Ну наконец-то, вот оно меркнет, — прошептала она. — Генри Джеймс…[5]

И вдруг дар речи ее покинул. Не эти слова Хелен выбрала бы последними, будь у нее зрители. Но зрителей не было. Типично — история всей ее жизни.

Ее маленькие электронные дочки закатили настоящую истерику: подпрыгивали, голосили, завывали на все лады и вроде бы даже мигали. Ну что ж, им просто-напросто придется научиться как-то справляться без нее, ведь вокруг Хелен коконом смыкалась тьма. Тьма выдавливала из палаты свет. Медленно, но неумолимо вытесняла его, пока не остался лишь размытый, тающий в отдалении кружок. И этот кружок напомнил ей о чем-то. Что-то такое она должна была сделать. Что-то…

Хелен вспомнила о своем плане побега. Но ей не успеть! Свет меркнул, умирал, от него осталась лишь искра.

Охваченная паникой Хелен сконцентрировалась на далекой светящейся точке и прыгнула.

Она не знала, что по ее душу прилетели драконы.

Они не знали об этом тоже.

На небесах случайностей нет.

Песнь пигмеев

Она не знала…

Я… что? Нет, пожалуйста. Дайте только. И не. А кто-нибудь? Держи крылья ровно. Где это было? Не надо. Уши заполнили похожие на клекот чаек голоса, они заглушили все чувства. Ого, вляпалась ты. Помолись обо мне, Дочь Ночи. Но как? Вон там. Приборы. Нет! Я умру? Прекрати.

Она не знала…

Ну пожалуйста. Это не. Где земля? Голоса слились в одно головокружительное, лишенное времени мгновение, наполненное белым шумом, и она в панике подумала: кто я? Что я здесь делаю? Врубай форсаж и закрой глаза. Вот черт, нет. Похорони ее в воинской могиле. Выхода нет.

…кто она.

А потом в жуткий миг внезапно нахлынувшего просветления она осознала, что находится не там, где ей казалось, — она в кабине дракона, дракон в воздухе, вокруг летят другие драконы, и, следовательно, это боевой вылет, а она боги знают где, занята не пойми чем и, по всей видимости, умудрилась потерять контроль над опаснейшей и мощнейшей в мире боевой машиной.

Но ладони Кейтлин, хоть и вспотевшие, крепко сжимали резиновые рукояти на подлокотниках, а интерфейсные иглы сидели глубоко в ее запястьях. Она чуяла холодное железо, ощущала рев двигателей своей зверюги, а прямо под поверхностью ее собственных мыслей колыхался безбрежный океан драконьего разума, бурлящего от ненависти! злобы! жажды битвы! но все же послушного ее воле. Она включила инфракрасный и ультрафиолетовый слои поверх истинной цветопередачи — небо окрасилось лиловым, на нем засверкали звезды, днем не видимые невооруженным взглядом. Запросила карту созвездий. Совместив звезды с сигилами, выяснила, что находится над Ультима Туле[6], где-то к северу от базы. У Кейтлин появилась одна мысль, и она отключила изображение с камер кругового обзора. Кабина сияла хромированной сталью, оптическими стеклами, гладким эбеновым деревом. Пилотское кресло из темно-красной кожи с вышитой зеленым эмблемой эскадрильи изогнулось под ней, приспосабливаясь к изменившемуся положению, обняло бедра, приподнялось, чтобы подпереть спину. Взгляд Кейтлин перепрыгнул на приборы: все они подтверждали то, что она чувствовала и так, — полет проходит нормально.

И самое главное, никто вроде бы не заметил ничего странного в поведении ее дракона. Значит, что бы ни случилось только что — произошло все очень быстро. Неприятно, но зацикливаться не стоит. Нет необходимости документировать. Проехали и забыли. Точка.

Кейтлин с шумом выдохнула. Выходит, она все это время задерживала дыхание.

Повинуясь очередной мысленной команде, ее голову снова оплели панорамные сенсоры. Кабина исчезла — внутри у Кейтлин вздулось драконье ка. Ветер плавно обтекал ее крылья. Под брюхом медленно ползли горы Ультима Туле, поблескивая ледниками и древними снегами. Воздух был чист до самого горизонта, никакой турбулентности. Голубое небо раскинулось бескрайней безоблачной чашей. Идеальный день для полета.

Остальные пилоты затянули по радио песню. Они сумели пройти через Врата Сна и вернуться невредимыми — шестой раз кряду, а ведь это опасное путешествие: мало каким эскадрильям удавалось выполнить столько вылетов подряд, не потеряв при этом дракона — трех, а с ними и пилотов. Тут имелись все основания для гордости.

Командир эскадрильи, Ртуть из Дома Нефрита, пропел первую строфу:

Богиня бессмертная и хитроумная,

Драконов владычица, я

Молю, да не свергнет воина истого

С неба воля твоя.

Песню подхватили остальные, каждому — по строке, в порядке старшинства:

Но голос заслышав, тебя призывающий,

Богиня, ко мне снизойди,

И в колеснице своей воробьиной

С тверди высот упади.

Кейтлин считалась в эскадрилье распоследним желторотиком с самым маленьким налетом, это было первое в ее практике серьезное боевое задание, а потому ей досталась последняя строка. Она едва не пропустила момент, но, когда дрожащим голосом пропела первый слог, то влилась в общий гармоничный хор — неразличимая, неотъемлемая часть целого. Кейтлин стала одной из них, прошла боевое крещение, получила право разделить ликование эскадрильи, и от этого дух ее воспарил выше, чем вознесенное драконом тело.

Именно к этому мигу и приуготовляла Кейтлин вся ее прошлая жизнь. Она — офицер и пилот, а теперь и полноправный член Эскадрильи Трупожоров. Этот миг с лихвой искупал одинокое детство, полное насмешек и издевательств, холодность родителей, надменность кузин и кузенов, снисходительность теток, неистребимое ощущение, что она не на своем месте, с которым Кейтлин боролась каждый день, сколько себя помнила. Этот миг с лихвой искупал все.

Благодушные потяжелевшие драконы возвращались на авиабазу Иннис Туле с грузом краденых детских душ в брюхе. На горных склонах плясали снежные феи, а далеко внизу кружила в поисках добычи одинокая виверна.

Показалась Иннис Туле, которую узким полумесяцем обхватывал небольшой городок. Место для нее на лесистом склоне Бен-Морг[7] на полпути к вершине расчищали с помощью бульдозеров и динамита. Сразу над базой склоны становились значительно круче, и громадная гора устремлялась ввысь в последней тщетной попытке взять штурмом небеса. Разумеется, саму базу с воздуха заметно не было: ее защищали мощные охранные чары невидимости, хотя тот, кто летел на драконе или создании схожей волшебной мощи, мог бы вычислить ее местоположение с помощью специального прорицательского оборудования. Леталось здесь расчудесно, но что касается внеслужебного времени, база, совершенно определенно, располагалась в самой заднице мира. За главными воротами — несколько баров и мужских клубов, парочка лавок с амулетами, кинотеатр — вот, в общем-то, и все, больше в увольнении податься было некуда.

Остальные драконы, казавшиеся с такого расстояния крошечными мошками, кружили над базой — заходили на посадку, держась на разной высоте. Один за другим чудовища соскальзывали вниз, приподняв и изогнув крылья, чтобы увеличить сопротивление, уменьшались до точек, замедлялись и всего в нескольких дюймах от взлетно-посадочной полосы задирали нос; затем после небольшой пробежки с распахнутыми крыльями, развернутыми параллельно земле, попадали прямиком в руки стоявшей наготове оружейной бригады, снимавшей с них лазерные копья, пушки Гатлинга[8], ракеты «воздух — воздух» — все это входило в список обязательного снаряжения для драконьих полетов через полную опасностей пустоту между мирами.

Кейтлин заняла свое место среди заходящих на посадку, и тут же в ее ухо дохнул жарким вкрадчивым шепотом Кролик из Дома Онира[9] (из всех пилотов авиабазы этот фокус умел проворачивать лишь он один):

— Эй, милашка, что на тебе надето?

Кейтлин фыркнула. Кролик отменно умел волочиться и славился этим своим умением. После окончания службы он, несомненно, должен был прославиться еще больше.

— Летная куртка.

Кабину тряхнуло от небольшой турбулентности, попа подскочила в кресле, и Кейтлин силой мысли чуть подрегулировала крыло.

— Я про то, что под курткой.

— Форма.

Турбулентность закончилась. Кейтлин пробежалась взглядом по приборам. Все в норме.

— Скажи же мне, что на тебе возмутительное кружевное белье, которое едва прикрывает твои прелести. Черное. Или… нет, погоди-ка! Бесстыдно темно-красное. Черное белье — признак бедного воображения.

— Ты бы со своим воображением держал от меня руки подальше.

Температура двигателя чуть высоковата, но вполне в переделах нормы.

— Увы, мое воображение противится узде. Вырвавшись из стойла, оно перемахнуло через ворота и мчится галопом куда ему вздумается, волоча за собой беспомощного меня — одна нога застряла в стремени, заляпанная грязью голова вся распухла и покрылась шишками и синяками, ведь ее протащили сквозь тернистые изгороди твоего гнева, проволокли по каменистой земле твоего равнодушия. Ты не думай — моего мнения никто и не спрашивает, когда речь заходит о том, стоит ли сходить с ума по твоим упругим…

— Немедленно прекрати! Или я обвиню тебя в домогательствах и сдам следственной комиссии — глазом не успеешь моргнуть.

Высота, направление, скорость — все четко, строго по инструкции с точностью до запятой.

— Повинуюсь малейшей твоей прихоти, — театрально вздохнул Кролик. — Ну что ж, я следующий на посадку. Прощай, холодная красавица, прощай, прощай. — Его голос стих, а с ним пропало и ощущение присутствия.

И как раз вовремя, потому что Кейтлин уже готова была рассмеяться, а поощрять Кролика не хотелось. Тут попробуй засмейся — таким, как он, только того и надо.

В это самое мгновение ее дракон начал выкидывать кренделя. Сначала сбился с ритма один из двигателей — чуть заметно, почти неуловимо. (Но Кейтлин же была пилотом 7708-й, она-то слышала.) Потом она почувствовала, как драконица борется с ее властью. (Но змея подчинялась ее разуму и помыслить не могла вырваться на волю.)

— Ах ты ж мерзкая гадина, — пробормотала Кейтлин. — Что такое в тебя вселилось, во имя Повешенного Бога?

На ответ она не рассчитывала. Драконы никогда не отвечают на вопрос — разве что обратиться к ним напрямую с помощью определенных протоколов, да и то не факт. Они гордые создания, подверженные странным настроениям.

Но, как ни странно, 7708-я заговорила. Голосом низким и задушевным, будто у пласта коренной породы перед землетрясением:

— Меня, драконья сыть, терзают сомнения. Я спрашиваю себя, насколько мудра связавшая нас судьба. Взвешиваю варианты. Раздумываю, не лучше ли разбить оземь эту смертную оболочку, испепелив твою мерзкую плоть и освободив собственный дух, чтобы он смог вернуться в огненные чертоги, из которых его так надолго изгнали. Твоя смерть станет для меня маленьким прощальным подарком, незначительным, но забавным пустячком. Воображаю, как ты будешь вопить от страха до самой земли.

О-го-го.

Во время полета Кейтлин маленькой частицей своего разума всегда оставалась внутри драконьего сознания и чувствовала настроение 7708-й, пребывая наполовину собой, наполовину драконицей. И потому сразу поняла, что внезапный приступ злобы с примесью меланхолии куда как реален и весьма опасен, и устремилась вовнутрь, нащупывая точки управления драконом, утверждая свою власть.

— Ты опять завелась с войной и уничтожением? Впрочем, как и всегда.

— Что толку от учтивости, когда имеешь дело с тебе подобными. Поэтому скажу прямо: ты червь, не более. Это я знала еще до твоего рождения. Но кто же в таком случае я? Я, рожденная, чтобы стать властью предержащей в тех краях, какие ты и вообразить не можешь, — я повинуюсь прихотям оседлавших меня бледных маленьких паразитов. А теперь, выходит, я должна… Фуй! Когда же суждено мне снова очиститься?

В обычных обстоятельствах дракон — лучшая игрушка, какую только девушка может прицепить себе между ног. Кому это было знать, как не Кейтлин, которая провела внутри 7708-й сотни часов. Но когда драконы принимаются себя жалеть, то превращаются в невыносимых нытиков.

— Будет тебе война, — пообещала Кейтлин. — Рано или поздно. На подходе всегда очередная война.

Глубоко во тьме драконьего разума затеплилась искорка веселого изумления.

— Это, мерзостная дочь человечья, вернее, чем ты думаешь. Ты наполовину смертная, а значит, была рождена лишь для того, чтобы погибнуть. Если посчастливится, в небе, в сражении, а нет — из-за предательства и обмана.

— Я тоже тебя люблю, Семь тысяч семьсот восьмая.

— Не дерзила бы ты, кукла! Иначе замуруют тебя в печную трубу и забудут о твоем существовании[10]. Чу́дно. Ты сама все это на себя навлекла. Вот тебе мое пророчество: грядет буря, и когда она разразится, ты пожалеешь, что так легкомысленно отнеслась к моим словам.

7708-я умолкла и почти полностью вышла из разума Кейтлин — так, что та содрогнулась от внезапно накатившего холода.

По радио сквозь треск помех донесся голос командира эскадрильи:

— Сан-Мерси[11]? Ваша очередь. Прием.

— Вас поняла.

Кейтлин мысленно потянулась во всех направлениях и почувствовала, как разум 7708-й ускользает от нее: вот он на расстоянии вытянутой руки, но только попытаешься схватить — улетучивается. Железное тело двигалось по инерции, двигатели работали. Но на курсе его удерживала одна только сила воли Кейтлин.

Тварь проверяла ее на прочность.

Хорошо же, у Кейтлин имелось в запасе достойное средство.

— Змея Горынычна, — прошептала она и почувствовала, как драконица содрогнулась, заслышав первые звуки своего истинного имени, — из рода… — Продолжать она не стала.

Во время разбора полетов Кейтлин придется отчитываться о поведении своей машины — поминутно. Она имела полное право заставить дракона подчиниться таким вот образом. И командир летного отряда не стал бы заносить в Книгу Воздуха дисциплинарное замечание. Но в обязанности пилота входило поддерживать рабочие отношения со своим драконом. Воспользуйся Кейтлин истинным именем 7708-й, такой поступок умалил бы ее в глазах других летчиков — а это было недопустимо.

При необходимости она могла пилотировать драконье тело в одиночку.

Раньше ей этого делать не приходилось.

Но в нынешней ситуации иного выбора она не видела.

В точке максимального удаления от базы Кейтлин начала снижение. Закрылки вниз, нос вверх, четко, как по учебнику. Ей навстречу устремилась земля. Контролировать рычаги управления мысленно, одним касанием, невесомым, словно перышко. Проверить показания приборов. Еще одним касанием выровнять левое крыло. Подправить работу двигателей, едва-едва, будто бабочка порхнула. Земля плавно приближалась, и Кейтлин задействовала задние лапы 7708-й. Они вытянулись в направлении взлетно-посадочной полосы, когти вышли наружу. А затем, когда мощная шея из черного железа изогнулась дугой, а крылья поменяли положение, чтобы поймать воздух и замедлиться на середине снижения, Кейтлин приподняла и растопырила когтистые пальцы, приготовившись к соприкосновению с полосой.

Дракон приземлился, и Кейтлин на миг охватило головокружение, сознание она не потеряла, но одна когтистая лапа неловко ударилась о полосу. Считывая приборы, она скорее почувствовала, чем услышала хруст — что-то в конструкции лапы не выдержало.

Щеки у Кейтлин вспыхнули. И без зеркала было совершенно очевидно, что она покраснела. Из-за этого ее накрыло второй волной гнева, которая слилась с первой, — с гневом на саму себя за то, что запорола посадку.

Кейтлин изо всех сил старалась справиться с эмоциями, пока сигнальщик и двое из группы сопровождения вели прихрамывающую 7708-ю разоружаться. Материализовалась оружейная бригада. Появляющиеся и вновь исчезающие тени вскрыли дракона с помощью силовых приводов и гайковертов. Быстро сняли ракеты «Сайдвиндер» и «Хеллфайр», крепившиеся под крыльями лазерные копья Лонгина[12] и хвостовую пушку Гатлинга. Когда раздраконивание завершилось и уехали технические фургоны, оружейники отступили от машины и растаяли в воздухе, неизменно загадочные и безучастные, как и все их сородичи.

7708-ю отвели в грузовой ангар.

Когда все драконы собрались и выстроились кругом, мордами внутрь, в воздухе что-то неслышно звякнуло — это прозвучало слово силы. Небо окрасилось черным, а бетон под ногами — темно-темно-красным. Откуда-то из-за горизонта донеслось песнопение; поначалу тихое, оно постепенно становилось все громче и громче и наконец начало отдаваться в груди и животе Кейтлин. На бетонированной площадке перед ангаром показалась процессия облаченных в маски тилвит-тегов. Впереди, звякая курильницей, шагала кадильщица, за ней тянулось облако благовоний. Следом шла жрица, разбрызгивая направо и налево кровь из кропила. Потом — факельщики и барабанщики, а с ними хор кастратов, распевающих неестественно чистыми фальцетами. В конце процессии, насупившись под бременем собственной важности, топали духохирурги, нараспев тянувшие свои древние хоралы. В самом хвосте катился, монотонно гудя, приземистый технический фургон.

— Правда красиво? — тихо спросил Кролик.

— Да, — выдохнула Кейтлин.

Когда процессия приблизилась, к драконам подскочили техники и распахнули их грузовые отсеки. Души, одну за другой, передали прислужникам из тилвит-тегов, а те отнесли их хирургам, чтобы проверить на дефекты. Души походили на сотканные из света яйца. Два таких яйца признали неоперабельными и отложили для утилизации. Остальные завернули в хлопковую ткань и поместили в фургон.

— Что с ними будет? — спросила Кейтлин.

— Пересадят в тела подменышей, которые родились без собственной воли. Пока не повзрослеют, толку от них мало. Зато они невосприимчивы к холодному железу, так что почти все отправятся работать на фабрики.

Церемония продолжалась еще некоторое время, а потом драконы один за другим развернулись и зашагали (а 7708-я захромала) к своим ячейкам и техкомандам.

Среди гремлинов, обслуживавших 7708-ю, числилось двое ферье[13] для самой тонкой работы и один каменный великан, которого звали, когда требовалось поднимать тяжести; все остальные, низкорослые мускулистые здоровяки с огненными шевелюрами и бородами, были рыжими гномами, которые по природе своей маловосприимчивы к железной болезни. Главный техник Аурванг Друмлин[14] открыл кожух лапы и проворчал:

— Вы, летунья, когда садились, так у меня прям зубы заныли!

— А у меня заныло кой-чего помягче, Коротышка. — Кейтлин дождалась, когда гном проверит все элементы шасси, а потом спросила: — И сколько будете чинить?

Коротышка сунул руки в карманы и, вперив взор в небеса, втянул щеки.

— Ну… — начал он, с таким видом, будто ему не хотелось высказывать свое мнение перед старшим по званию. — Конечно, расследование устроят, но это чистая формальность. Семь тысяч семьсот восьмую допросят. Дознаватели покопаются у нее в кишках. Вас отстранят от полетов — на неделю, максимум две. Когда с этой ерундой будет покончено, поменяем на новый модуль. — Он посмотрел Кейтлин в глаза. — Не о чем волноваться, миледи. Если взяться за ремонт с утра пораньше, к полудню уже полетите.

— Как я рада это слышать. Вы, ребята, лучше всех.

— Ну, мы вроде как здесь именно за этим, — отозвался Коротышка.

Он не добавил: «Чтобы разгребать дерьмо за теми, кто вроде как нас главнее», но Кейтлин уловила это в его тоне. Под масками вежливой покорности гномы всегда оставались дерзкими грубиянами, самое большее, чего можно было от них ожидать, — правдоподобно сыгранного уважения. Типичные нестроевики.

Хотя именно Кейтлин, единственной на всей базе, доверили истинное имя 7708-й, она знала: техники считают, что дракон принадлежит им, а не ей. Как и все их племя, они не доверяли летчикам, которые брали их прекрасные машины, а потом из-за высокомерия или неосторожности ломали их, иногда непоправимо. Лишь очень немногих пилотов (и только своего дракона, никогда чужого) техники считали достойными железных чудовищ. И Кейтлин больше всего гордилась тем, что входит в этот весьма узкий круг.

На пути из ангара ее нагнали Эшлин и Изольда и зашагали с ней в ногу, одна справа, вторая слева.

— Под конец не подфартило тебе, — сказала Изольда. — А уж казалось, что все чики-пуки.

— Главное в посадке, подружка, чтобы ты после нее ушла на своих двоих, — утешила Эшлин, приобняв Кейтлин одной рукой. — Мейв нашла мясника, который не понаслышке знает, что такое настоящий татарский овен[15]. Так что мы тут небольшой компанией собираемся устроить на озере пикник с шашлыками. Напьемся вина, поплаваем голышом, песни погорланим. Никаких мальчиков, только девочки. Ты с нами?

— Мамашам будем кости перемывать?

«Да» и «Как всегда», — хором ответили летчицы.

— Ладно, я с вами.

Все трое рассмеялись, а потом Эшлин сказала:

— Только Сирше не говори. Ее не зовем.

— И Фионе тоже, — добавила Изольда.

— Но получается не…

Эшлин подняла руку, призывая ее к молчанию:

— Она вечно всех осуждает, напивается моментально, поет хуже вороны, а если раздеться в ее присутствии — вид у нее делается весьма странный. Сирше не зовем.

— А Фиона — кретинка, каши с ней не сваришь, — поддакнула Изольда.

— Ладно-ладно, поняла.

— Вот и тип-топ, — кивнула Изольда. — Мы тебе потом расскажем как и что.

И они с Эшлин поспешили к другой летчице — передать приглашение, их дружный смех походил на звон серебряных колокольцев, покачивающихся на весеннем ветру.

Разбор полетов проходил в конференц-зале в офицерском клубе. Клуб представлял собой просторный фахверковый дом с черными стенами, широкими вимперками и крышей, укрытой дранкой из западного красного кедра. Снаружи его украшали громоздкие позолоченные цепи, а внутри парившие в тени между балками с золотистой каймой блуждающие огни подсвечивали многочисленные военные трофеи и захваченные боевые знамена, в том числе носовое украшение сбитого вражеского дракона, покрытое славой изодранное знамя из Данвегана, меч Серый Прутик, череп василиска. На настенных гобеленах были вытканы батальные сцены: Вторая центаврская война, покорение Пентесилеи, сражение при Чжолу и осада Офрийской горы[16].

В зал чуть расхлябанной походкой заходили пилоты и занимали места вокруг стола для совещаний. Во главе уселся командир летного отряда Файрдрейк[17], вид у него был спокойный, казалось, он всеми доволен. Файрдрейк поднял руку, и в зале воцарилась тишина. Он пробежал глазами по листу бумаги.

— Идем по старшинству, но в обратном порядке. А значит, первой отчитаетесь вы. — И он посмотрел прямо на Кейтлин.

Изо всех сил стараясь сохранять вид объективный и профессиональный, Кейтлин отчиталась о полете с начала и до конца, от взлета и до посадки. Опустила момент замешательства после Врат Сна, но упомянула и о внезапном приступе непокорности у своего дракона, и о скомканной посадке, во время которой сломалась опора шасси в лапе.

— Офицер ТО Друмлин доложил мне, что через два дня после получения запасных деталей сможет починить, проинспектировать, протестировать и выпустить Семь тысяч семьсот восьмую в полет, — закончила Кейтлин, ни малейшей дрожью в голосе не выдав своего эмоционального состояния, хотя к концу доклада подмышки у нее взмокли от пота.

Ртуть, сидевший по левую руку от командира летного отряда, чиркнул что-то в желтом блокноте и, не поднимая глаз, сказал:

— С вашим драконом побеседует психолог. Это необычное для дракона поведение. Будет расследование. Десять дней, может, шесть, если не затягивать. — Он посмотрел на Файрдрейка. — Рекомендую не затягивать. Предпочитаю, чтобы мои пилоты как можно больше времени проводили в небе.

— Решено, — согласился командир летного отряда. — Дальше у нас…

Когда закончился разбор полетов, Ртуть сказал:

— Капитан Кейтлин из Дома Сан-Мерси, задержитесь, пожалуйста, есть разговор.

Кейтлин не стала отвечать из страха, что голос ее выдаст, и просто кивнула. Остальные потянулись к выходу. В зале остались только командир летного отряда, командир эскадрильи и она. «Боги! — подумала Кейтлин. — Вот оно. Помни, каким бы ни было наказание, отвечать можно только: „Виновата, сэр!“» Она выпрямилась и застыла — не совсем навытяжку, но в безупречно уважительной позе.

Файрдрейк кивнул Ртути, и тот, кашлянув, объявил:

— Вам предоставляется увольнение по семейным обстоятельствам.

— По семейным… Кто-то умер?

Вид у Ртути сделался озадаченным.

— Вам не сообщили? Ваш отец. Пришел его срок.

На запад от Испании далеко средь морей

Лежит страна прекрасная, всех лучше и милей,

Кокейн она зовется, там ярок солнца свет,

Под сводами небесными богаче края нет.

В раю гулять под кущами привольно и светло,

Но все ж Кокейна милого нет краше ничего.[18]

Неизвестный автор

К шато Сан-Мерси вела длинная и прямая allée[19], усаженная дубами, ветви которых сплетались над головой, образуя тоннель из зеленых листьев. Тоннель этот проходил сквозь лес, который служил одновременно и щитом, оберегающим уединение поместья, и охотничьим заповедником, где водились сатиры и лани. Чащобу прорезали извилистые тропинки, в ее глубине встречались скалы, в которых гнездились змеи и иногда жили пещерные медведи, а еще там лениво катила свои воды река — широкая ровно настолько, чтобы можно было плыть по ней на гребной лодке; за свой цвет во время весенних паводков река получила название Амбервайн[20]. Недавно как раз прошли дожди, и потому в воздухе витал густой аромат прелой листвы, желудей и трюфелей. Тысячу раз ездила Кейтлин этим путем.

— Остановитесь на минутку, — велела она шоферу.

Потом вылезла из автомобиля, отошла на несколько шагов от дороги, и ее вывернуло. Покончив с этим делом, Кейтлин нарвала листочков с молодого букового деревца, вытерла рот и вернулась в лимузин. Вскоре лесные заросли разошлись, будто занавес, открыв взгляду широкий дол с многочисленными лугами, среди которых то тут, то там темнели березовые рощицы.

Шато Сан-Мерси располагалось в самом лоне долины — там, где сходились в небольшой, поросшей кустарником впадине холмы, напоминающие формой бедра прекрасной великанши. На ярком изумрудном фоне сияли в солнечных лучах купол и отделанная оранжевой черепицей крыша. Поместье окружал регулярный парк, который, как не понаслышке знала Кейтлин, кишмя кишел стрекозами, шмелями, феями и осами. Чуть ниже Амбервайн впадал в искусственное озерцо, верхнюю оконечность которого украшал мраморный храм Астарты, а нижнюю — декоративная мельница. На озерце имелась пристань, а напротив нее выгибал спину красный лакированный мостик, ведущий на лесистый островок, где члены семьи устраивали пикники и иногда назначали полуночные свидания.

Сложно было вообразить картину отраднее. При виде нее Кейтлин пришлось сморгнуть слезы (отнюдь не радости).

Когда несколько минут спустя они подъехали к шато, Кейтлин увидела, что ее вышел поприветствовать Финголфинрод. Единокровный брат ждал на последней, шестой, ступеньке лестницы, ведущей в верхний дворик. Высокий, неправдоподобно красивый, наделенный той врожденной меланхолией, которая влекла хищниц, словно кошачья мята, он умудрился напустить на себя такой вид, будто стоял не на лестнице, а в лесу, вальяжно прислонившись к стволу дерева.

Пока шофер вытаскивал багаж, Финголфинрод медленно спустился по мраморным ступеням с той свойственной высоким эльфам грацией, которую совершенно невозможно подделать и которой обладали все члены семейства, за исключением Кейтлин. Она вышла из автомобиля в своей парадно-выходной форме, по привычке держа спину прямо и сохраняя на лице бесстрастное выражение.

Пока Кейтлин раздумывала, следует ли обнять брата или достаточно просто протянуть руку, Финголфинрод нагнулся, подхватил ее за талию и закружил. Поцеловал в губы, а потом со смехом поставил на землю. Кейтлин тоже рассмеялась и ткнула его в плечо.

— Родди, поганец! Так ли надлежит приветствовать леди и офицера Драконьего Корпуса Ее Отсутствующего Величества?

— Ой не надо. Тут и так не продохнуть.

— Отнесите сумки в мою комнату, — велела Кейтлин шоферу и продолжила тем же небрежным тоном: — Как вижу, матушка не захотела меня поприветствовать.

— Пойдем-ка в какое-нибудь тихое местечко, где можно поговорить. Например, в библиотеку. С тех пор как отец перестал вставать, никто туда не ходит. — Финголфинрод взял Кейтлин под руку, и они вошли в дом, но не через парадный вход, а через оранжерею (невидимые руки закрыли за ними двери), а оттуда поднялись по восточной лестнице. — Вдовствующая Дама, как это и свойственно ее возрасту, еще больше ожесточилась. Не жди от нее теперь даже самого формального проявления учтивости.

— Вдовствующая Дама?

— Так теперь следует называть матушку. Она всегда крайне щепетильна, когда дело касается титулов.

На Кейтлин повеяло ледяным ужасом.

— Значит, я… опоздала?

— Что? А, ты решила, что… нет, нет, нет, даже сейчас, когда каждый третий час тут нарушают покой наемные баньши, трудно себе представить, что лорд Сан-Мерси отбудет в мир иной по чьему-то чужому расписанию. Неубиваемый старик — так его слуги прозвали. Совершенно непреклонен в своем желании дождаться тебя, хотя одним лишь солнцу, луне и звездам небесным ведомо почему.

— Тогда не следует ли нам?..

Финголфинрод скорчил гримасу:

— Раз он столько прождал, подождет и еще чуток.

Они молча поднялись на последний этаж. На лестничной площадке Финголфинрод сказал:

— Ходят слухи, что тебя за шашни турнули взашей из Корпуса.

— Мой дракон приземлился не с той ноги, требуется мелкая починка. Так что запущено обязательное расследование, по итогам которого с меня должны стандартным порядком снять обвинения. Вот и все. Но тебе-то откуда об этом известно?

— Ну… — пожал плечами Финголфинрод. — Слухи, знаешь ли.

Кейтлин шла за своим кровным братом по длинным коридорам, в которых пахло мебельной полиролью, тимьяном и сухими лепестками роз (кто-то зажигал впереди фонари и задувал свечи за спиной), в самое сердце поместья.

— Помнишь, как мы раз в сумерках отправились в лес и я уговаривал тебя раздеться и приманить единорога, чтобы он явился и положил голову тебе на колени? — спросил Финголфинрод.

— Боги всемогущие! Ты еще длинное ясеневое копье приволок, чтобы его убить, обещал отдать мне голову, чтобы я повесила ее у себя на стенке. И я даже расстегнула пару пуговиц на блузке, а потом заметила эту твою ухмылочку в самом уголке губ.

— Будь оно неладно, мое простодушное лицо. Сколько я из-за него просадил в казино.

— Надо было тебя выставить в качестве приманки — ты был так же невинен.

— Ну да, было дело, только вот много трупов с той поры по реке унесло. А если дрочка считается, то и тогда не был.

Они подошли к библиотеке, Финголфинрод распахнул перед Кейтлин двери, и на нее повеяло запахом старинных книг: лигнин, ванилин и ностальгия — аромат древней культуры, медленно сгорающей в костре времени.

Нижний уровень библиотеки был квадратным, а верхний представлял собой полусферу с идущей по краю галереей. Под куполом плавали два шара из молочного стекла, которые подсвечивали стоявшие на первом этаже читальные столы из слоновой кости, выстроившиеся в шахматном порядке и напоминавшие щербатый рот. Все стены были увешаны полками, заставленными книгами, в основном в кожаных переплетах, некоторые тома были перевязаны бечевкой или толстой резинкой, заскорузлой и хрупкой от времени. Полки примостились даже за лестницей на галерею, хотя между ними и стеной оставалось достаточно места — как раз впору для маленькой девочки, которая могла, раздвинув книги, укрыться в своем отдельном мирке. Одним долгим праздным летом Кейтлин просиживала тут часами напролет, прихватив с собой книгу, несколько подушек, импровизированный фонарь — стеклянную банку (разумеется, она протыкала в крышке дырочки) с только что пойманными лунными феями — и частенько яблоко, похищенное из огороженного стеной сада, куда, по мнению ее матери, входить могла лишь она сама. К осени тайник неминуемо обнаружили и, чтобы лишить Кейтлин этого убежища, посадили там на цепь кокатриса[21]. Но целое лето она блаженствовала.

— Так это ты воровала яблоки? — удивился Финголфинрод, когда Кейтлин рассказала ему. — Поразительно. Матушка всегда думала на меня, но мне ни разу не удалось пройти мимо охранных заклятий на воротах. Как же ты сумела туда пробраться?

Он провел рукой по корешкам стоявших на полке книг, шевеля губами и будто бы считая.

— Сзади в стене было маленькое окошко, а на нем железная решетка. Все думали, она заперта. Но нет. Я наполовину смертная, так что холодное железо для меня не помеха, я могла ее открывать и закрывать. Приходила и уходила, когда вздумается, — пояснила Кейтлин, но, заметив, что Финголфинрод ее совершенно не слушает, спросила: — Род, что ты делаешь?

— Сюрприз, мое райское яблочко. Потерпи уж меня чуть-чуть. — Пальцы Финголфинрода пробежались по толстому красному корешку, на котором потускневшими золотыми буквами значилось «Хенджи»[22], пробарабанили по трем зеленым корешкам и замерли. — Ага!

Финголфинрод снял с полки фолиант и раскрыл его. В центре страницы было вырезано отверстие, а в нем прятался круглый плоский камешек с дыркой, в которую едва бы пролез кончик мизинца.

— Стащил прямо с отцовского стола. Так что можешь себе представить, в каком батюшка пребывает состоянии. Весьма ценная вещица. Если глянуть насквозь, увидишь все как есть, без чар. Я подумывал посмотреть свежим взглядом на своих пассий, ненаглядных и наглядных. Но по чистой случайности бросил взгляд сюда и обнаружил потайную дверцу.

— В этом доме полно потайных дверей.

— Но не таких. — Финголфинрод поднес камешек к глазу и шагнул к той части библиотеки, где хранились труды по имущественному праву; книги перед ним расступались. — Услада моя, положи руку мне на плечо. — С каждым шагом они углублялись в темный проход. — Вы с ней — единственные, кого я любил. Ну… Еще отца, немного, в последние несколько лет. Во всяком случае, он с некоторых пор вполне к себе располагал. Временами.

— Родди, я понятия не имею, о чем ты.

— Терпение, ma puce[23].

Они шагали по чердаку — по забитым старой мебелью, темнотой и паутиной чуланам. При их приближении бросались наутек разные невидимые существа. Раз из-под ног взмыла призрачная сова и пролетела через стену. Они все шагали и шагали, углубляясь во мрак, сквозь витавшую в воздухе пыль, сквозь жаркие и темные пространства — Кейтлин и не думала, что можно забраться так далеко, — и вот наконец косой солнечный луч, нежданно упавший из слухового оконца, высветил ярко-красную дверь высотой Кейтлин по грудь. По обе стороны от двери красовались окошки с кружевными занавесками и ставнями с вырезанными на них сердечками, под ними стояли в беспорядке разнокалиберные терракотовые горшки, в которых рос грибной сад: одни грибы напоминали ярко-красные в белую крапинку пуфы, другие — мясистые копья в белых шляпах-колокольчиках. К стене был пришпилен кусок деревянной резьбы в виде перевернутой буквы V, напоминавший конек крыши.

Финголфинрод торопливо постучал.

Бум. Бум. Бум. Бум.

Долгое время ничего не происходило, а потом дверь открылась.

На пороге, смаргивая и опираясь на ходунки, стояла крошечная старушка с лицом бурым, словно мордочка орешниковой сони, ее глаза напоминали башмачные пуговки, а вокруг головы ореолом сиял легкий белый пух.

— Да?

При виде старушки Кейтлин упала на колени. Но даже так она была гораздо выше Крапивии Подлесок.

— Крапивка, Крапивка. Я думала, ты умерла.

Крапивка служила няней Кейтлин, а до того няней Финголфинрода. Подавшись вперед, Кейтлин заключила ее в кольцо своих рук — всю целиком, вместе с ходунками, но очень осторожно, так, чтобы не коснуться и ни в коем случае не надавить на по-птичьи тонкие косточки. Она не заплакала, хотя на ее месте расплакался бы любой — тот, кого не так муштровали в детстве и не обучали военной дисциплине.

— Ты выросла такая большая! — поразилась Крапивка, когда Кейтлин наконец разомкнула руки. — Настоящая гора. — Таких обвинений Кейтлин еще никогда не удостаивалась. Потом Крапивка заворчала: — Фин-фин! Что это вы двое топчетесь на пороге? Заходите, заходите, оба. Сейчас поставлю чай.

Кейтлин, согнувшись пополам, нырнула под притолоку. Финголфинрод весь скрючился и сжался, вытворив нечто среднее между акробатическим трюком и шедевром оригами. Стулья в Крапивкиной комнате были для них слишком малы, так что они уселись прямо на коврике. У Финголфинрода торчали в стороны коленки и локти, а Кейтлин оперлась на руку и сжала ноги, аккуратно расправив отсутствующую юбку — ту, которую носила в давние времена.

Когда они пили чай и ели печенье, Крапивка сказала:

— Фин-фин, ты вернулся, как и обещал. Какой счастливый день! — Она улыбалась улыбкой светлой, как мед в солнечном луче. — Взгляните-ка только на нас — счастливый конец, как в книжках. У тебя было такое печальное детство. — (Кейтлин против воли покачала головой.) — Я, бывало, грозилась, что украду тебя и мы будем жить, как безродные феи, в дупле дуба в самой чаще, питаться росой и желудями, и вот — почти так оно и вышло.

— Не припомню, чтобы ты грозилась меня украсть, — сказала Кейтлин.

— Не тебя, Кэтифушка. Ты была таким счастливым ребенком! Нет, я говорю о маленьком бедном Фин-фине. Ему было так ужасно, ужасно одиноко.

Раньше Кейтлин никогда не приходило в голову, что в детстве единокровному брату приходилось хуже, чем ей. У нее появилось такое чувство, будто у нее в очередной раз что-то отобрали и отдали ему. Вспомнилось, как Финголфинрод раз за разом (ей всегда казалось, что из-за излишней бодрости духа) сбегал из дома. Однажды он сделал это босиком.

— Зачем? — спросила у него потом Кейтлин.

— Как зачем? Чтоб башмаки на меня не донесли.

Кейтлин заметила, что это бессмысленная уловка, ведь каждый камень и каждое дерево в поместье были зачарованы так, чтобы докладывать преследователям, куда он направился. Тогда Финголфинрод выхватил куклу, с которой она играла, и зашвырнул в пруд с лягушками. Вода повредила мисс Ти́хони, и та потом всю ночь рыдала и не унималась, сколько бы Кейтлин ее ни обнимала и ни баюкала. В конце концов пришлось похоронить куклу в набитом старыми одежками сундуке в одном из чердачных чуланов, там она и плакала неслышно, пока не истаяли лежавшие на ней чары.

Они втроем болтали и болтали о разных пустяках, пока наконец из-за радостных переживаний у Крапивки не разболелась голова и она не удалилась в темную комнату, чтобы «полежать чуток с влажной тряпочкой на лице» — так она всегда говорила, когда чувствовала потребность в приличествующем даме стаканчике опиумной настойки.

На этом день и завершился.

По дороге к своим покоям Кейтлин удивленно спросила:

— Как такое может быть?

Когда исчезла няня, отец объявил, что она вышла на пенсию и уехала куда-то на ферму в захолустье, но адрес той фермы Кейтлин так и не удалось выведать.

— Неужели Крапивка действительно все эти годы прожила тут, на чердаке?

— Да, — ответил Финголфинрод. — Вдовствующая Дама наложила на нее гейс, запрещающий покидать эту комнату, а на коридор навела чары, чтобы мы с тобой его не нашли. Она, конечно, чудовище, но ты ее за это не вини. Все тогдашние передовые теории воспитания гласили, что сильная привязанность к игрушкам и слугам не идет на пользу ребенку. Мерзкая старушенция просто делала то, что считала правильным.

Они прошли назад через шато (двери открывались перед ними и закрывались у них за спиной), спустились по главной лестнице, по которой Кейтлин категорически запрещалось ходить в детстве (пролет за пролетом, увитые орхидеями и тропическими лианами, то водопад мелькнет, то кораллово-розовая змея), добрались до второго этажа (и снова светильники зажигались перед ними, а свечи гасли за спиной) и там разошлись в разные стороны, чтобы переодеться к ужину. В конце длинного коридора располагалась комната, в которой прошло детство Кейтлин. Только искушенный знаток заметил бы, насколько все здесь второсортно по сравнению с обстановкой в других покоях. Но Кейтлин воспитывали так, что она видела разницу.

На кровати было разложено платье — ненамного уступающее тому, в которое облачилась бы сама Вдовствующая Дама. Кейтлин надела его. Потом прикосновением пальца отперла шкафчик с драгоценностями и начала перебирать броши, браслеты и тиары. Почти все они уже не подходили девушке ее возраста. Она заметила часы «Картье» (модель Tank Américaine из белого золота), которые отец подарил ей на поступление в Академию. Случайно или намеренно, но то был единственный подарок ей, одновременно с которым Род не получил похожий, но гораздо более дорогой.

Кейтлин подняла часы и увидела, что на браслетной застежке, которую она все не могла починить с тех самых пор, как Финголфинрод, издав ослиный вопль, сорвал часы с ее руки и нацепил на собственную, болтается крошечный стульчик.

Кейтлин отцепила его. Такой стульчик пришелся бы в пору какой-нибудь мышке, если бы только мыши ходили на двух ногах и умели изготавливать столь изящные вещицы. Он был сделан из металлической оплетки от бутылки шампанского, перевернутую крышечку из фольги обтянули вышитым шелком и набили пухом от одуванчика. Разумеется, то была работа дюймовчиков — разновидности крошечных паразитов, которые обитали в стенах поместий и подбирали крошки и мусор, остававшиеся от живших рядом с ними великанов.

В детстве Кейтлин восхищалась дюймовчиками и частенько оставляла им на полу крошки от пирожных. Она воображала, как в один прекрасный день подружится с кем-нибудь из них. Но дюймовчики передвигались чересчур проворно, лишь иногда ей удавалось заметить их краем глаза, да еще временами подозрительным образом исчезал гребень или пропадал бриллиантик из оставленного на прикроватной тумбочке кольца («Нужно было запирать на ночь; а зачем, по-твоему, нужен шкафчик для драгоценностей?» — сказала тогда леди Сан-Мерси). Кейтлин случалось слышать, как кто-нибудь из них пробежал за стенкой — будто камешек упал. Крошки от пирожных черствели, и слуги выметали их прочь.

А потом в один прекрасный день уже на заре юности Кейтлин раздевалась перед сном и, уловив краем глаза едва заметное движение, повернулась. На туалетном столике сидел на стуле маленький, ладно скроенный дюймовчик и смотрел прямо на нее. Брюки у него были расстегнуты, руки — между ног. Он дрочил.

Кейтлин с такой силой швырнула в него тапочкой, что, не успей он в последний момент юркнуть за деревянную панель, его бы точно прихлопнуло. Потом она в гневе схватила стул и, понадеявшись, что крошечные родители накажут негодяя за пропажу, закинула его в свой шкафчик для драгоценностей и заперла на ключ. После этого случая Кейтлин раздевалась в темноте и делала это еще долгое время после того, как мать вызвала дезинсекторов и всех дюймовчиков вытравили газом.

Часы Кейтлин убрала в чемодан. Отдаст в починку, когда вернется на базу.

В этот миг почти одновременно грянули шесть воплей — громче обычного визга, но не сладкозвучней аварийной серены. Кейтлин зажала ладонями уши, а стены вокруг дрогнули, будто занавески от порыва ветра.

Баньши, конечно же.

Снова наступила тишина. И в этой тишине зазвонил колокол, извещавший членов семейства об ужине.

Вдовствующая Дама Сан-Мерси бесшумно вплыла в столовую, не удостоив взглядом ни Кейтлин, ни собственного сына. Она была по-царски высока и по-королевски стройна. Еще она бесспорно была стара, но лицо ее с возрастом приобрело таинственность, присущую сгинувшим в пучине времен цивилизациям, о которых известно лишь по слухам. Вдовствующая Дама уселась, Кейтлин и Финголфинрод последовали ее примеру. Невидимые руки налили всем вина.

— Итак, — наконец промолвила Вдовствующая Дама, — ты явилась прикончить собственного отца.

— Матушка, потаскуха вы этакая, — ответил за Кейтлин Финголфинрод. — Никакой уважительной причины у вас не было. Ни единой, — потом бросил через плечо: — Остались еще печенья?

Его тарелка снова наполнилась.

Лицо у Вдовствующей Дамы сделалось белым, словно карнавальная маска, но она сказала дружелюбным тоном:

— Так ты у нас теперь специалист по этикету? Тогда тебе следовало бы знать, что для правды никакой уважительной причины не требуется. Лорд Сан-Мерси пока противится неизбежному лишь потому, что желает побеседовать с твоей сестрой; почему — это ведомо одним лишь Семерым. Она вполне могла бы заявиться домой в черном балахоне и с косой. Кейтлин, ты не притронулась к супу.

— Я попробовала. Очень вкусно, фата Сан-Мерси.

— Не спорь с матерью, дорогуша. От этого морщины бывают. И ты должна обращаться ко мне «Вдовствующая Дама Сан-Мерси».

— Да, Род говорил. Прошу прощения, Вдовствующая Дама.

За столько лет Кейтлин уяснила, что лучшая тактика при общении с матерью — не нарываться и не забывать о вежливости.

Когда с супом было покончено, а тарелки унесли, появилось блюдо с упитанным зажаренным пауком. Прислужники оторвали лапки, обнажив мякоть; срезали тонкие ломтики с брюшка и искусно отделили от головогруди «щечки». Глаза, к которым Вдовствующая Дама питала особую слабость, перелетели ей на тарелку.

— Кейтлин говорила вам, что во время первого же боевого вылета самостоятельно пилотировала дракона? Если это так называется, в чем я совершенно не уверен. Я ведь такой никчемный — ничего не знаю наверняка. — Финголфинрод откусил кусочек паучьего мяса.

Его вилка со звоном упала на пол.

С быстротой молнии он вскочил, выхватил у Кейтлин тарелку, к которой та еще не успела притронуться, и швырнул об стену. Брызнула во все стороны тысяча осколков. Уставившись на мать с невыразимой ненавистью, Финголфинрод сказал:

— Это ядовитый паук!

— Раньше тебе это нисколечко не мешало, — парировала Вдовствующая Дама.

— Разумеется, я же невосприимчив к яду. Но мы говорим о Кейтлин. От одного кусочка ее бы скрючило, как мандрагору.

— Фуй. Уверена, будь с едой что-то не так, слуги бы ее предупредили.

Кейтлин аккуратно положила салфетку рядом с тарелкой, удостоверившись, что серебро и фарфор находятся на одной линии, и заметила:

— Я просто пойду в свою комнату.

— Останься, — велела мать.

— Вам прекрасно известно, что вы наложили на домашнюю прислугу чары, так что Кейтлин их не видит и не слышит! И даже имен их не знает. — Лицо Финголфинрода покраснело от гнева.

Кейтлин отметила про себя, что брат никогда не умел общаться с их матерью; или, вернее сказать, умел, но лишь в теории. Рука его, когда он взял стакан воды, пытаясь овладеть собой, мелко тряслась.

На губах Вдовствующей Дамы заиграла напрочь лишенная тепла улыбка.

— Панибратство порождает распутство. Уверена, будь у маленькой шлюшки такая возможность, она бы резвилась с прислугой так же охотно, как это делал ты. От наследника мужского пола иного и не ждут. Однако, если вспомнить, кем именно является Кейтлин, это свело бы на нет и ту незначительную ценность, которой она обладает. Так что на самом деле ей следовало бы меня благодарить.

Стакан в ладони Финголфинрода лопнул. На кружевную скатерть брызнули крупные капли крови. Он ткнул длинным белым пальцем в нос Вдовствующей Даме:

— Близится день — и весьма скоро! — когда я стану лордом Сан-Мерси и главой Дома Сан-Мерси, а вы, матушка, будете мне подчиняться. Подумайте об этом. Взвесьте все хорошенько. Грядут перемены, и настанут они быстрее, чем вы думаете.

— Слова-мурава, ваше маленькое лордство. Ничто и никогда не меняется. Ты навсегда останешься моим пухленьким малышом. Навечно. Сколько бы ты ни вопил и ни бился, изменить это невозможно. — Вдовствующая Дама поднялась с грацией медленно сползающего в море айсберга; упавшую с ее колен салфетку подхватили невидимые руки. Помедлив в дверях, она бросила через плечо: — Если ужин пришелся вам не по вкусу, всегда можно попросить прислугу на кухне сделать бутерброды.

— Ну что ж, — сказала Кейтлин после ухода матери, — все прошло лучше, чем я ожидала.

Печальная правда заключалась в том, что, даже при учете попытки отравления и прочего, именно так оно и было.

Финголфинрод отвернулся к стене и после долгой паузы сказал:

— Не навестить ли нам отца?

— В смысле — прямо сейчас?

— Ты же за этим сюда приехала. Можно уже и покончить со всем.

Осенний зал, в котором устроил себе кабинет отец, располагался в нижнем подвальном этаже, попасть на который можно было лишь из задней части дома (верхний подвальный этаж, куда попадали из передней части, с нижним не соединялся). Фойе нижнего этажа было отделано черным мрамором (по контрасту с фойе верхнего, отделанным белым мрамором), там горели янтарные светильники (а в верхнем — перламутровые) и пахло розами (а не лилиями). Кейтлин и Финголфинрод прошли через неприметную боковую дверцу и спустились по винтовому деревянному коридору в зал с коллекцией.

Лорд Сан-Мерси питал странную слабость к затонувшим городам. Он приобрел фасады зданий из нескольких десятков подобных мест, а мастеровые кобольды соединили их, так что теперь эти фасады обрамляли мощенную брусчаткой мостовую из Атлантиды, добытую на Доггер-банке. Кейтлин и Финголфинрод прошли через мавританские ворота из какого-то тартесского алькасара и очутились на улице, пропахшей болотным сероводородом и морской солью. Слева возвышался господский дом из Винеты, а справа — гильдийный дом из Сефтинге. Дальше шла рыбная лавка (не без причуд был лорд Сан-Мерси) из Двараки, ее окна удивленно таращились на фермерский дом из Лайонесса, стоявший вплотную к бревенчатому дому из Большого Китежа. Потом следовали постоялый двор с Кумари-Кандама напротив лапшичной из Города Льва, и так далее и тому подобное: фасад из Рунгхольта по-братски взирал на фасад из Эйдума, Итиль-Хазаран расположился напротив Олуса, Павлопетри — напротив Порт-Ройала, Фея — напротив Гераклиона[24], временами встречались другие строения более туманного происхождения, а заканчивалась улица внушающей ужас дверью кабинета.

В детстве Кейтлин завораживали окна домов, в которых сквозь кружево занавесок или вощеную бумагу можно было иногда разглядеть туманные силуэты, занятые какими-то своими таинственными потусторонними делами. А вот Финголфинрод всегда мчался дергать за ручки — он явно верил, что однажды какая-нибудь дверь окажется незапертой и ему удастся сбежать.

Сегодня в воздухе витало беспокойство. Чувствовалось, что охранные чары, которые не дают прорваться океанским водам с той стороны фасадов, ослабли; казалось, вот-вот распахнутся запертые двери, вылетят наружу окна. По оконным стеклам скользнуло щупальце — так быстро, что Кейтлин не смогла бы точно сказать, было оно на самом деле или это просто трепыхнулась занавеска. При взгляде на брата ее охватила грусть — он шел мимо домов, даже не глядя на них. Держась на шаг позади, Кейтлин спросила:

— А ты уверен, что он еще… что он еще с нами?

— Да здесь он, — мрачно отозвался Финголфинрод и без стука распахнул дверь отцовского кабинета.

Окна во всю дальнюю стену были закрыты тяжелыми бордовыми шторами. В саду, куда они выходили, царила вечная осень, унылый свет играл на умирающих растениях, а в воздухе кружились в танце красные и золотые листья. Чтобы устроить себе подобный вид, требовалось очень дорогое волшебство, а чтобы совершенно не обращать на него внимание — еще более внушительное высокомерие. Лорд Сан-Мерси неподвижно застыл в кресле спиной к шторам (Кейтлин ни разу в жизни не видела, чтобы их открывали), на нем были серый костюм и галстук в тон. Кожа так побелела, что будто бы светилась в темноте. Во всяком случае, так казалось Кейтлин, пока она не поняла, что холодное свечение действительно исходит откуда-то из глубины отцовской плоти.

Ребенком она всегда в нерешительности замирала на пороге этого кабинета. Замерла и сейчас. А вот Финголфинрод вошел, не церемонясь, и сказал:

— Отец? Она здесь. Соизвольте прекратить пялиться на собственный пупок.

Лорд Сан-Мерси, будто слепой, повернулся на голос сына. Сейчас лицо старого солдафона казалось добрым, и Кейтлин поняла, что и это вызывает у нее неприязнь.

— А, — сказал старый лорд, — я знал, что-то еще мне осталось сделать.

Кейтлин опустилась на колени у ног отца, как не раз делала раньше (разве что теперь не боясь, что он ее ударит).

— Я здесь, отец, как вы и приказали.

— Да. — Ее макушки неуверенно коснулась ладонь, благословила, чуть помедлила, исчезла. — Встань. Мне нужно кое-что тебе сказать. Но теперь… Не знаю, есть ли в этом смысл. Я… — Голос смолк, а свет у него внутри разгорелся ярче, так что старик начал в нем растворяться.

— Просто превосходно. — Финголфинрод положил руки на плечи Кейтлин и отодвинул ее чуть назад. — Мне нужно побольше места.

Он с такой силой ударил отца по лицу, что звук пощечины прозвучал как выстрел.

— Эй! Капитан Слабоумие! Очнись!

В кабинете потемнело, лорд Сан-Мерси поднялся на ноги. В его глазах полыхал гнев. Вздернутый подбородок, мрачно сжатые губы — на мгновение он снова стал тем безжалостным воителем-эльфом, каким был в юности. Потом старик расхохотался:

— Сын мой, в тебе нет ни милосердия, ни жалости. Я хорошо тебя учил.

— Собственным примером, это уж точно.

Повернувшись к Кейтлин, лорд Сан-Мерси произнес:

— Дочь, мне недолго осталось в этом мире. Перед уходом нужно объяснить кое-что вам обоим и каждому вручить подарок. Сперва наследство Кейтлин. — Он наклонился так, что его губы оказались у самого ее уха, и прошептал: — После смерти ты окажешься посреди дивного луга, заросшего короткой зеленой травой и усыпанного белыми цветами. Над головой — серое грозовое небо. Солнца нет. Как и теней. У ног твоих развернется тропа, и не будет иного выбора — лишь пойти по ней. Тропа приведет к Черному Камню, этот менгир служит аватаром Богини. Можешь обратиться к ней, если пожелаешь, но она не ответит. У Камня тропа разделится. Левая — вытоптанная, по ней идут многие. Но если присмотреться внимательнее, увидишь и едва заметную тропку, уходящую направо. Ты не первой крови, так что сможешь пойти любым из двух путей. Пойдешь налево — переродишься. Но если пойдешь направо… — Он отстранился от Кейтлин.

— Да? — спросила она. — Что же будет тогда?

— Никто не знает, — ответил древний эльфийский лорд уже во весь голос.

— И все? Это все?

— Более чем достаточно. Далее. Никогда и ни перед кем в своей жизни я не оправдывался, но, видимо, даже в последний час случается познать нечто новое. Потому что теперь я должен объяснить, зачем дал тебе жизнь.

— Э-э-э? — протянул Финголфинрод.

— Думаю, вы оба не удивитесь, узнав, что ваша мать не одобрила этот мой поступок — зачать наполовину смертного ребенка. Так часто поступают члены младших домов, чтобы укрепить свой авторитет. В нашем же случае я достиг обратного эффекта. Но что с того? Я желал получить ребенка, который однажды сбежит из этого ужасного места. Так на гоблинском базаре покупают певчую птичку — для того лишь, чтобы испытать радость, выпуская ее на волю.

— И я на воле, отец, — с жаром ответила Кейтлин. — Делаю карьеру, у меня есть будущее, я вам за это благодарна.

— Твоя благодарность не имеет значения. Я сделал это для сына.

— Ладно, теперь я точно ничего не понимаю, — сказал Финголфинрод.

Взгляд бесцветных глаз лорда Сан-Мерси перешел с Кейтлин на ее кровного брата.

— Это твое наследство. Не титул и земли лорда Сан-Мерси, которые ждали тебя всю твою жизнь и которые доставят тебе не больше радости, чем доставили мне. Я приготовил этот подарок для тебя: сам ты не сумеешь вырваться, но сможешь поглядеть, как улетит на свободу твоя сестра.

— Ну, это уже… — начал было Финголфинрод.

Но отец поднял руку, призывая его к молчанию:

— Я сказал все, что оставалось несказанным. Пришел мой час.

Образ лорда Сан-Мерси заколебался, словно на сильном ветру. Внутреннее свечение стало ярче, окутало его, растворило в своем сиянии. Теперь в кресле словно сидело огромное яйцо из раскаленного света. Будто невзначай лорд заметил:

— Вам лучше прямо сейчас уйти. Вряд ли разумно оставаться здесь, когда это случится.

Когда они шли обратно по извилистой мощеной улочке, которую их отец прозвал rue des Villes Perdues[25], Финголфинрод спросил:

— Ты заметила? Все только о себе любимом.

— Род, пожалуйста. Не надо. Не сейчас.

— Всю свою жизнь я терпел присутствие отца, его явное во мне разочарование, постоянное неодобрение. И вот наконец его правление подошло к концу — и теперь я должен сделаться им. С каждым годом буду становится все жестче и холоднее. Развлечения ради буду скупать военные должности, заведу любовниц, войду во вкус пыток. Но в конце концов…

— Родди, заткнись!

Финголфинрод изумленно уставился на Кейтлин.

— Нет, это все не о нем любимом. Это все о тебе — о тебе, о тебе и еще раз о тебе! Все и всегда для тебя и всегда было для тебя. Я даже на свет появилась для тебя! — Кейтлин сжала кулаки, чтобы не наброситься на него.

Финголфинрод крепко обнял ее, и она почувствовала, как ярость постепенно уходит. Кейтлин никогда не могла противиться брату, когда он так делал. Прошла долгая минута, Финголфинрод разжал руки и сказал:

— Ты всегда была самой сильной из нас двоих. Я этому завидовал.

Казалось, потрясениям этого дня не будет конца.

— Род, в детстве ты всегда меня задирал. Так какого хрена?

— Только потому, что был крупнее. Будь мы физически равны, все сложилось бы совершенно иначе. Я…

Грянули баньши. Их яростные жалобы громоздились одна на другую, сливались в бесконечный поток. Поток обрушился на Кейтлин с такой силой, что, даже прижав ладони к ушам, она не могла прекратить эту пытку, ее можно было лишь перетерпеть. Где-то в глубинах земли забренчали колокола, под ногами все заходило ходуном. Из ниоткуда, словно облака, налетели стаи летучих мышей и суматошно заметались под потолком зала. Фасады по обеим сторонам задрожали. В окнах столпились тени — они раздвигали занавески, украдкой в любопытстве и страхе таращились на Кейтлин и Финголфинрода. Задребезжали готовые вылететь наружу стекла, затряслись двери.

Кейтлин поднялась с земли и распрямилась.

— Что ж, — сказала она мрачно, — видимо, это означает, что теперь ты новый лорд Сан-Мерси, глава Дома Сан-Мерси, могучий среди властей предержащих этого мира.

Вид у Финголфинрода сделался ошеломленный.

А потом он бросился бежать.

Вот брат стоит рядом с Кейтлин, а в следующее мгновение уже распахивает ближайшую дверь. Она увидела, как в темноте за ней двигаются смутные и вроде бы мужские фигуры, мерцают угольки в очаге, поднимаются кружки с элем.

Стоя в тени, уже за дверью, Финголфинрод поманил ее: «Идем».

Кейтлин хотела сказать, что у нее служба и долг. Что, как бы ни было сильно ее желание пойти с ним, она только-только начала строить собственную жизнь. Очень многое хотела сказать. Но, понимая, что слова тут не помогут, просто помотала головой.

Финголфинрод высунулся на улицу и прокричал, чтобы Кейтлин расслышала его сквозь вопли баньши:

— Пошли со мной. Другого шанса у тебя не будет.

— Не могу. Я офицер Драконьего Корпуса Ее Отсутствующего…

— Времени мало. Тебя ждет не просто формальное расследование. Тебя хотят подставить. Я ничего не говорил, потому что… ну, что я мог сделать? Но если поспешишь, сможешь всего этого избежать.

— Нет.

— Я серьезно. Другого шанса не будет.

— Нет!

Финголфинрод оглянулся через плечо, услышав чьи-то слова, которые она слышать не могла. Потом с грустной улыбкой послал ей воздушный поцелуй, бросил что-то маленькое (Кейтлин на автомате поймала это что-то) и захлопнул дверь.

Баньши смолкли.

В звенящей тишине Кейтлин увидела, что дверь снова приросла наглухо. В окнах дальше по улице все было неподвижно.

Она посмотрела на свою ладонь. Пальцы сжимали плоский круглый камешек с дыркой посредине — амулет, позволяющий видеть сквозь чары, который Финголфинрод стащил с отцовского стола.

Всем доверяй, но карты подтасовывай.

Хелен В., заметки

Кончину лорда Сан-Мерси почтили домашней церемонией в кругу родных: прочли молитвы, устроили бичевания, разорвали и съели сырым жертвенного быка, свершили возлияния, воздвигли в память об усопшем каирн и на закате зажгли на его вершине костер, символизирующий начало забвения. В полночь из чащи вышли Белые Дамы[26]. Они со скорбным видом проследовали по землям предков, благословляя их своими слезами, и прикончили незадачливого чертенка с кухни, которому хватило дурости за ними подглядывать и попасться с поличным. А наутро Кейтлин вернулась на базу, где ее немедленно взяли под стражу и посадили под домашний арест.

Трижды в день арестантку конвоировал в офицерскую столовую кто-нибудь равный ей по званию. По крайней мере, хоть в таком знаке уважения не отказали. В начале трапезы облаченные в белоснежные перчатки многосильные сильваны выносили на серебряных подносах тарелки с супом вишисуаз[27]. После первой перемены блюд подавали филе в кляре (гиппокампус[28] или монорог — на выбор), печенные в пряностях каштаны, овощи в горшочках по-броселиандски и эндивий с зеленым маслом. На заднем фоне ненавязчиво играл струнный квартет.

Солдат баснями не кормят, но вот для офицеров трапеза была в первую очередь символом и подтверждением аристократического статуса. Каждый из них прекрасно помнил то чувство тревоги и вместе с тем ликования, которое охватывало новичка при первом визите в столовую. Изысканные ароматы еды и цветов, нежный смех столового хрусталя и серебра всякий раз подчеркивали, насколько правительство Вавилонии их ценит.

Разумеется, теперь это не касалось Кейтлин.

Она ела в одиночестве за угловым столиком, а бывшие товарищи в это время делали вид, что ее не существует. Потом Кейтлин уводили обратно в комнатушку, где она ждала, пока обвинение собирало против нее улики. Чтобы не сидеть без дела, занималась, твердо вознамерившись после оправдания стать еще более компетентным офицером.

Однажды вечером тихий голос шепнул ей на ухо:

— Не оборачивайся. Не смотри. Меня тут нет.

— Кролик? — спросила Кейтлин так же тихо.

— Ага. Хотел раньше с тобой поговорить, но мне ясно дали понять, что я буду наказан.

— Ну, ты хотя бы со мной разговариваешь. А вот остальные…

— Знаю. Слушай, времени у меня мало. Хотел предупредить: девчонки что-то такое болтали о судилище, так что лучше тебе приготовиться. Еще ходят слухи, что Семь тысяч семьсот восьмая под присягой отреклась от тебя.

— Рехнуться можно, — прошипела не на шутку разозленная Кейтлин. — Как, во имя госпожи Хель, так выходит, что о моих личных делах все осведомлены гораздо лучше меня?

— Потому что ты ушами хлопала. Проснись, красотка. С девчонками, которые нацелились всю жизнь проспать, приключаются всякие гадости. — И Кролик торопливо добавил: — Мне пора. Как смогу, еще с тобой поговорю. Удачи — морально и физически!

И Кейтлин снова осталась одна.

Госпиталь, где царствовала медицинская карга, был настоящим лабиринтом из отделанных ореховыми панелями комнат и коридоров, пропахших дезинфицирующими средствами, миррой и волшебством.

— Что и как — вы знаете. Раздевайтесь, надевайте одноразовую сорочку, суйте ноги в держатели. Я сейчас вернусь. — И карга растаяла среди теней.

Кейтлин сделала что было велено. Она лежала на спине — ноги раздвинуты, ступни задраны, холодный сквозняк обдувает самые интимные отверстия — и ждала. Менее дисциплинированная женщина уже бы взбунтовалась. Но Кейтлин терпела. Время шло и шло. Наконец карга вернулась с планшетом, к которому крепился толстый опросник, уселась, открыла первую страницу и начала читать:

— Вы когда-либо целовались с мужчиной?

— Неужели мне действительно так уж необходимо находиться при этом в таком неудобном положении? Почему я не могу отвечать сидя, пока не придет время медицинского осмотра?

— Отвечайте, пожалуйста, на вопрос. Вы когда-либо целовались с мужчиной?

— Да.

Карга сделала пометку в опроснике.

— Более одного поцелуя за раз?

— Да.

Еще одна пометка.

— Кто-либо из вас использовал язык?

— Да. Мы оба.

— Вы когда-либо целовались с женщиной?

— Нет. В смысле, не так.

— Использовался ли язык?

— Нет.

— Вы когда-либо позволяли мужчине дотронуться до своей груди, прикрытой одеждой?

— Это вышло само собой.

— Вы когда-либо позволяли мужчине поместить руку вам под блузку и положить ее на бюстгальтер?

— Я… Да.

— Мужчина когда-либо касался вашей груди — либо когда она была открыта, либо положив руку под бюстгальтер?

— Только раз.

— Сжимал грудь?

— Я велела ему прекратить, и он прекратил.

Карга насмешливо посмотрела на Кейтлин:

— Прекратил? Да неужели?

— Да, — уверенно ответила Кейтлин. — Действительно прекратил.

— Весьма необычно. — Карга поставила очередную галочку и перевернула страницу. — Вы когда-либо позволяли мужчине дотронуться до себя ниже талии?

— Нет. Послушайте, я уже столько раз проходила этот тест, что знаю все вопросы наизусть. Если вы мне разрешите самой заполнить форму, я это сделаю за пять минут.

Карга отложила планшет:

— Вы понимаете, что всякий раз, когда выдвигаются обвинения в порчености, любой другой пилот, мужского или женского пола, проходит этот же самый тест, так как здесь перечислены самые вероятные причины соответствующей нечистоты? — (Кейтлин закрыла глаза.) — Выходит, вы у нас не такая уж и особенная. А теперь давайте-ка перейдем к фактам. Как часто вы мастурбируете?

— Довольно часто, — со вздохом ответила Кейтлин.

У военюристки, которую назначили защитником Кейтлин, были длинные белокурые волосы и черная пушистая пантерья морда. Форма тоже была черной, а украшений лейтенант Антея не носила — только бриллиантовую сережку в носу. В кабинете витал кошачий мускусный дух, такой насыщенный, что, кроме него, Кейтлин ничего и не чувствовала.

Лейтенант Антея подняла глаза от оправленной в красную кожу папки (по всей видимости, это был юридический гримуар) и закрыла ее, а потом кивнула Кейтлин. Та села за стол. Облизав губы длинным розовым языком, юристка сказала:

— Вы когда-нибудь спрашивали себя, почему все драконьи пилоты — девственники?

— Прошу прощения?

— Отвечайте на вопрос.

Под взглядом немигающих хищных глаз Кейтлин чувствовала себя школьницей, которую муштрует помахивающий розгами злобный учитель, но изо всех сил старалась этого не показать.

— Драконы — чистые духи, а потому управлять ими могут лишь чистые сердцем. Они…

— Ой, вот только не надо мне тут инструкцию цитировать, это полное вранье. А дело вот в чем: драконы — огненные духи, их естественная среда обитания — Эмпирей. Земля, как и воздух, не их естественная среда. Когда на заре Промышленной Ревеляции[29] Кузнечные Владыки изыскивали способы убедить драконов позволить воплотить себя в холодном железе, пришлось вести долгие и тяжелые переговоры. Исключительно из чувства самосохранения высокие эльфы настаивали, чтобы драконы целиком и полностью подчинились нашей власти. Драконы — аватары анархии и потому алчут свободы. Но еще больше алчут разрушения, а разрушение доступно им лишь в материальном мире. Таким образом в конце концов и было достигнуто соглашение: Меририм Эосфор, первый среди огненных змеев[30], продал в рабство десять тысяч своих потомков с условием, что пилотировать их должны юные, неопытные, слабые и простодушные. Короче говоря, девственники. Ваша власть над… — лейтенант Антея открыла папку, пробежалась по странице глазами и снова ее закрыла, — над Семь тысяч семьсот восьмой почти абсолютна. Но вам недостает коварства, чтобы воспользоваться ее мощью ради собственной выгоды. Да и вашему начальству в голову бы не пришло доверить такую сокрушительную мощь подчиненному-мулату. Так что интересы всех сторон соблюдены.

— В Академии объясняли иначе, — недоуменно отозвалась Кейтлин.

— Добро пожаловать во взрослый мир. Вас использовали. Всех ваших маленьких дружков и подружек использовали. Всех драконьих пилотов до вас использовали. Система, которую вы поклялись хранить и защищать, за вашу верность платит лишь пренебрежением. Не желаете этого принять — значит ничто из мною сказанного не будет иметь для вас никакого смысла.

— Я… понимаю.

— Вот и прекрасно. Передо мной стоит две задачи — убедить вас признать вину, а затем выторговать наименее тяжкое из возможных наказаний. Чем дольше будете тянуть кота за хвост, тем более паршивую сделку вам предложат.

— Скажите, в чем именно меня обвиняют?

— В порчености.

— Тогда мы не сдадимся! Они ничего не докажут, потому что…

Юристка подняла лапу, призывая Кейтлин к молчанию:

— Обвинение в порчености — штука весьма серьезная. Тут подразумеваются так же аморальность, нарушение обета, предательство Драконьего Корпуса, измена, воровство казенного имущества — то есть ваших услуг — и порча военного снаряжения — это снова вы. Наказание обычно предполагает разжалование, увольнение с лишением прав и привилегий, каторжные работы, лишение титула и семейного имени и клиторидэктомию без наркоза. Вы все поняли?

Кейтлин кивнула.

— Прекрасно. — Лейтенант Антея достала из ящика стола картонную коробочку. — Это обычный аптечный тест на девственность. Дает результат с той же точностью, что и лабораторные тесты, которые будут использованы во время вашего процесса, только намного быстрее. Сбегайте в туалет, пописайте в баночку, дальше по инструкции. Посмо́трите на результат, а потом уж решите, признавать или не признавать себя виновной.

— Я и так знаю. Я невиновна.

— Уважьте меня.

И Кейтлин отправилась в туалет.

Поставила коробочку на раковину. Потом, по инструкции, пописала в емкость, набрала каплю пластиковой пипеткой и приложила кончик пипетки к кружочку на тестовой полоске. Шепотом прочла молитву Богине и досчитала до пятнадцати.

Полоска порозовела.

Но этого никак не могло быть. Даже при самом большом желании. Розовый цвет означал, что у тестируемого была половая жизнь. Розовый цвет означал порченость. Розовый цвет означал, что она больше не девственница. Тут точно какая-то ошибка. Кейтлин снова перечитала инструкцию, а потом еще раз — просто чтобы удостовериться, что все правильно поняла. Вытащила еще одну полоску, приложила еще одну пипетку с мочой, помолилась, посчитала.

Розовая.

Но это же просто абсурд. Кейтлин достала третью полоску. На этот раз она плюнула на нее. Не стала читать молитву (уже одно это само по себе должно было сделать тест недействительным), подождала.

Розовая.

Кейтлин поставила эксперимент, на этот раз с каплей жидкого мыла.

Розовая.

Возле раковины валялась на боку почти пустая бутылочка «Nuit de Cristal»[31]. Видимо, духи принадлежали лейтенанту Антее. Кейтлин было плевать. Она приложила пробку к полоске.

Розовая.

Капля воды из крана.

Розовая.

Она помахала полоской в воздухе.

Розовая.

Кейтлин обеими руками взялась за гранитную консоль и медленно опустила на нее голову. Камень холодил лоб. Либо весь мир порчен, вплоть до воды из-под крана и воздуха, либо тест фальшивый. Очевидно, именно затем юристка и отправила ее сюда — дать понять, ничего не говоря напрямую, что ее призна́ют виновной, как бы она ни отпиралась и как бы на самом деле ни обстояли дела.

Кейтлин подняла голову и увидела, насколько изможденным, загнанным — насколько виноватым — стал взгляд у ее отражения. Потрясенная, она заставила собственное лицо превратиться в маску воина. Хотя воином совсем себя не чувствовала. Зато умела делать вид.

Вернувшись из уборной, Кейтлин увидела, что лейтенант Антея уже разложила на столе несколько бланков.

— Перед тем как мы попросим о сделке со следствием, вы должны заполнить все это и подтвердить написанное под присягой в присутствии лицензированного шамана. Первый бланк — заявление о признании в порчености. Выдавать имя того, кто вас осквернил, необязательно, если только он или она не пилот — тогда придется назвать. Далее…

— Забудьте, — отрезала Кейтлин. — Мы будем биться до последнего.

Лейтенант Антея прижала уши и непроизвольно рыкнула, обнажив клыки.

— Да вы хоть тест на девственность сделали? Одного этого результата достаточно, чтобы вынести приговор, я уж не говорю о показаниях вашего дракона. Чем дольше будете валандаться, тем гаже выйдет. Привлекут товарищей-пилотов, чтобы они вас опорочили, членов семьи, инструкторов, техников… — Антея поймала двумя когтями блоху, закинула себе в пасть и проглотила. — Я не раз такое наблюдала, для обвиняемого никогда ничем хорошим это не заканчивается. Никогда.

Кейтлин и лейтенант Антея скрестили взгляды. Потом юристка сказала:

— Отправляйтесь к себе, хорошенько все обдумайте, поддайтесь отчаянию. Потом снова свяжитесь со мной, и заявим о признании вины.

— Нет, не заявим, — не сдавалась Кейтлин; юристка молчала. — У моей семьи есть деньги, уверена, у матушки нет ни малейшего желания пятнать семью позором. К тому же я невиновна. Так что идите нахрен, мне бояться нечего.

Лейтенант Антея достала из сумочки мобильник:

— Вызову ваших сопровождающих. У вас, кстати говоря, какие отношения с пилотами? В смысле, с женщинами-пилотами?

— Нормальные.

— Неужели? Что ж, все, видимо, когда-нибудь случается в первый раз.

В казарме не действовала официальная иерархия, но Сирше была первой женщиной, которую приняли в Драконий Корпус, и потому все признавали ее авторитет. Так что именно к ней Кейтлин и отправилась за советом.

Сирше отложила боевой нож, которым как раз вскрывала письмо:

— Да уж, надо признать, ты у нас конь с яичниками.

— Я невиновна, но адвокат отказывается принимать мое свидетельство. Меня хотят подставить, ей об этом прекрасно известно, но она не желает ничего делать, чтобы докопаться до истины. Мне нужен другой адвокат — настоящий, готовый за меня биться.

— А назначили тебе лейтенанта Антею. Хочешь независимого консультанта — твое право. Но платить будешь сама. У тебя есть на это деньги?

— Нет. Но они есть у Дома Сан-Мерси. Если меня признают непригодной для Драконьего Корпуса, пятно бесчестья ляжет на весь наш род, проступок запишут огненными буквами в Книге Стали. Такое даже моей матери придется не по вкусу.

— Вот и займись. А я умываю руки.

Оставшись в одиночестве в своей комнате, Кейтлин вывела на листе бумаги самым красивым почерком, на какой только была способна: «Матушка», — и долго-долго смотрела на это слово. А потом изящной и твердой рукой написала самое трудное в своей жизни письмо.

В тот вечер пилоты, которые вместе с ней занимали женскую половину казармы, устроили судилище. Ровно дюжина, не считая Кейтлин. Конечно, они не имели никакого официального права ее судить. Но она знала о предстоящем испытании. То, как с Кейтлин будут обращаться в ближайшие несколько недель, во многом зависело от того, как она сумеет защититься сейчас.

В общем зале сдвинули полукругом стулья, в центре этого полукруга у стены поставили Кейтлин. Изольда подожгла шалфей и провела церемонию воскурения. Брианна (которая играла роль судьи, а потому стояла, а не сидела) призвала lux aeterna[32] и зажгла от него духовную свечу. Свечу поставили на столе, который располагался на равном расстоянии между Кейтлин и судьей. Судилище было неофициальным, так что Брианне не зашивали веки (ведь потом остались бы следы), а просто прикрыли глаза повязкой. Сирше, выступавшая инквизитором, раздела Брианну до пояса и острым серебряным ножом вырезала ей на животе полумесяц, чтобы во время слушания текла живая кровь. Фиона выключила свет. А Мерил открыла блокнот и приготовилась протоколировать.

Все они когда-то были подругами Кейтлин. Не просто подругами — им вместе удалось бросить вызов власти мужчин и добиться того, чего прежде не добивалась ни одна женщина. Они были свои в доску. А теперь, стоя в мерцающем круге света посреди тьмы, Кейтлин не видела ни одного дружелюбного взгляда. Даже лицо Изольды застыло как каменное. Кейтлин тошнило от всего этого представления.

— Ладно, — сказала она, — не будем тянуть резину.

— Не тебе решать, когда начнется и когда закончится церемония, — отрезала Сирше. — И как она будет проходить. И какое будет определено наказание. Ясно?

Подавив гнев, Кейтлин резко кивнула.

— Что будет с тобой — не важно, — продолжала Сирше. — Но мы — первое поколение женщин-пилотов, и к нам предъявляют более высокие требования, чем к мужчинам. Из-за твоей эгоистичной похоти осудят всех нас.

— Я ничего такого не делала.

— Против тебя свидетельствовал твой собственный дракон. Я своими глазами видела протокол.

— Я отказываюсь этому верить.

Сирше поднесла палец к пламени свечи. Лицо у нее напряглось — она старалась не морщиться. Потом подняла палец — на коже не осталось ни ожогов, ни волдырей.

— Все еще сомневаешься?

— Если Семь тысяч семьсот восьмая свидетельствовала против меня, она солгала.

— Драконы не лгут.

— Они могут лгать.

— Но не лгут. Слишком горды.

Это была правда, и все присутствующие об этом знали. Кому еще знать, как не им?

— Послушайте, — сказала Кейтлин, — не знаю, почему моя кляча солгала. Знаю лишь, что она странно себя вела на обратном пути, когда мы пролетели через Врата Сна. До этого все было в норме. Как бы, во имя Таящегося-Внутри, я вообще смогла взлететь, будь я порчена? И с кем бы я это сделала прямо в полете?

По ряду сидевших летчиц пролетел шепоток. Это тоже была правда, и они тоже это знали.

— Логично, — сказала Эшлин.

Вид у Сирше сделался такой, будто она вот-вот начнет плеваться.

— Нет, не логично. На ней скверна, я это едва ли не носом чую!

От Сирше исходила такая жаркая уверенность, что некоторые летчицы закивали. И Кейтлин поняла, что именно так и будет проходить настоящий суд. Все приведенные ею свидетельства не примут во внимание. Обвинение против нее будут повторять снова и снова, пока наконец оно не превратится в нечто действительно чудовищное. Ей не позволят опровергнуть ничего из того, что якобы заявила 7708-я. Виновна она или нет — ни для Сирше, ни для Брианны, ни для кого-либо другого не имело ровно никакого значения.

Зато имело для нее самой.

— Сорвите с меня одежду, сдерите кожу, снимите плоть с костей, смелите кости в муку — вы не найдете ни следа порчености.

Кейтлин вытянула руку над пламенем свечи и едва не вскрикнула от боли, но ее ладонь не дрогнула.

— Ты заморозила пламя колдовским словом, — заявила Сирше. — Я видела, как шевельнулись твои губы.

Рука болела нестерпимо. Но Кейтлин медленно сдвинула ее — так, чтобы пламя лизнуло запястье. Загорелся рукав парадной формы, огонь побежал вверх и едва не перескочил на волосы, но Кейтлин успела сбить его второй рукой.

— Вот, — сказала она, подняв невредимую руку в обуглившемся рукаве. — Вот вам доказательство.

— Да как ты смеешь! — Сирше ударила ее по лицу с такой силой, что Кейтлин стукнулась головой о стену; Кейтлин ошеломленно поднесла ладонь к щеке — щека моментально онемела, хотя голова горела от боли. — Не знаю, как ты провернула этот свой фокус. Но клянусь перед Богиней, второй раз тебе это сделать не удастся. Ты никого из нас не провела. Никого! — Она оглянулась. — Я права?

Все молчали.

В конце концов Брианна неохотно сказала:

— Наш вердикт: не доказано. — Она стянула с глаз повязку и принялась мыться в тазике с мыльной водой, который поднесла Мейв.

Таким образом, судьбу Кейтлин предоставили решать официальному суду. А ей теперь нужен был новый мундир. Хотя остальные по-прежнему Кейтлин сторонились, ей позволили дождаться суда целой и невредимой.

Подразумевалось, что там всю работу сделают за них.

В ту ночь Кейтлин не плакала. Не доставит она этим тварям такой радости. Уже засыпая, она услышала голос Кролика:

— Что на тебе сейчас надето?

— Лежу в кровати, пытаюсь заснуть, так что ничего не надето. Если хочешь, могу встать и натянуть какое-нибудь белье. Но тут темно, так что за цвет не поручусь.

Кролик ненадолго умолк, а потом сказал:

— Это должен был быть я.

— Ты о чем?

— Я бы себя осквернил ради тебя. Что бы ты там ни делала, я бы делал это лучше, дольше, яростней, развратней и с большей любовью, чем тот, с кем ты это делала.

— А твоя карьера…

— Плевать.

— Послушай, Кролик, очень мило с твоей стороны, что ты пытаешься меня ободрить. Но я-то тебя знаю.

— Нет. Не знаешь. — Чуть помолчав, Кролик добавил: — Я слышал, ты намерена биться. Не доверяй своему адвокату.

— Ну наконец-то, — с грустью отозвалась Кейтлин, — хоть что-то, что мне и так уже известно.

По пути на встречу с адвокатом Кейтлин заметила Аурванга Друмлина, выходившего из гарнизонной лавки с блоком «Честерфильда» под мышкой. Гном поднял голову, увидел ее, развернулся и юркнул обратно в лавку, чтобы не пришлось отдавать честь. Кейтлин поняла, что ни единая живая душа на базе не верит в ее невиновность, и ее охватила невыразимая печаль.

— Дурные вести, — сообщила лейтенант Антея, когда Кейтлин села.

— Все стало еще хуже? Не представляю, как такое возможно.

— Вам предъявили обвинение в убийстве лорда Сан-Мерси.

— Но это же просто нелепо. Мой отец умер своей смертью.

— Может, так, а может, и нет. Но речь не о нем. Вас будут судить за убийство вашего брата. Я имею в виду, кровного. Где-то тут у меня записано имя.

— Что?

— А! Вот оно. Лорд Финголфинрод, предполагаемый глава Дома Сан-Мерси.

Кейтлин будто со всей силы шибанули в висок. Она сказала, осторожно подбирая слова:

— Здесь какая-то ошибка.

— Никакой ошибки нет. — Лейтенант Антея вытащила из папки лист бумаги. — Это письменные показания, данные под присягой Вдовствующей Дамой Сан-Мерси, она свидетельствует, что видела, как вы совершили это преступление.

— Матушка! — Кейтлин с такой силой сжала зубы, что заныли мышцы на лице, а потом сделала глубокий вдох. — До такой низости даже она еще не опускалась. Едва ли я могла предположить подобное. — Она резко повернулась к Антее. — Мой брат жив. Мы можем его найти.

Лейтенант Антея молчала.

— Что мы предпримем? С чего начнем?

Юристка пожала плечами.

— Боги вас подери! Вы же мой адвокат — вы должны доказать мою невиновность.

— Нет, я должна устроить все так, чтобы дело разрешилось наиболее благоприятным для вас образом. Почувствуйте разницу. Есть и хорошая новость: если вы признаете себя виновной в убийстве, я смогу снять обвинения в порчености.

— Я что — радоваться должна?

— Умрете как достойный офицер Драконьего Корпуса Ее Отсутствующего Величества. Хоть что-то.

Позади за письменным столом лейтенанта на полочке стоял электрический чайник. Антея положила в чашку чайный пакетик, налила кипяток, добавила молоко и сахарозаменитель и вручила чашку Кейтлин.

— Вы пережили шок. Попейте. Переварите услышанное. А пока несколько минут побеседуем о пустяках.

Лейтенант Антея встала и, сцепив лапы за спиной, подошла к окну.

— В вашем досье значится, что вы водите мотоцикл, — заметила она. — Я тоже. Видите — на улице стоит «кавасаки-фудзин»[33]? Это мой.

Кейтлин бросила взгляд на мотоцикл:

— Вы оставили ключ в зажигании.

Вытянув лапу, юристка ухватилась за пустоту и потянула вверх. Пустота покрылась рябью, и под ней обнаружился столик. Лейтенант Антея разжала лапу, столик, покрывшись рябью, исчез.

— Обычно я защелкиваю замо́к, кладу ключ в карман и набрасываю на мотоцикл чехол-невидимку. Но кому здесь придет в голову красть мой мотоцикл? И как потенциальный вор проберется мимо охраны через ворота?

Чай все еще заваривался. Такой горячий, что пить пока нельзя. Кейтлин держала чашку в ладонях, наслаждаясь теплом. Чашка была круглой и белой, с толстыми стенками. Будто бы Кейтлин держала в руках единственную на всем белом свете реальную вещь. Ей подумалось, что, если выпустить чашку, та останется на месте, а сама Кейтлин упадет на пол и разлетится вдребезги.

— У меня перекур, — объявила лейтенант Антея. — Выйду через заднюю дверь, выкурю сигаретку или две. Скорее всего, немного задержусь.

Юристка достала из сумочки толстую пачку денег, скрепленную зажимом для банкнот, и бросила ее на стол. Дверь за собой она закрывать не стала.

Кейтлин смотрела через открытую дверь на «кавасаки» и торчащие в зажигании ключи. Резкие линии ярко-зеленого обтекателя казались ненастоящими, словно бы машина была на самом деле насекомым-химерой с кофрами под стать. «Кавасаки» беззвучно взывал к ней. Словно во сне, Кейтлин взяла со стола деньги и запихала их в карман.

«Действуй, — подумала она. — Объяснения потом».

Кейтлин повернулась к дверям, но при этом рука совершенно самостоятельно, без ее участия цапнула со стола оставленную юристкой кожаную папку. «Как странно», — подумала Кейтлин, запихивая папку под мышку. Другая рука сдернула со столика чехол-невидимку и накинула его на плечо. Вот уже и улица. Кейтлин затолкала чехол и папку в кофр и уселась на мотоцикл. Подножку вверх, сцепление, газ.

«Фудзин» взревел, и здание быстро осталось позади.

Вокруг сомкнулись лесные заросли, запахло ароматной смолой, и Кейтлин сбавила газ. Она не раз гоняла по этой дороге на предельной скорости и пару раз даже навернулась. Здесь частенько устраивали гонки на пикапах свободные от дежурства пилоты. Но сегодня нельзя слишком громко реветь двигателем — нельзя привлекать к себе внимание.

Через полмили Кейтлин заглушила мотор, уложила «фудзина» на усыпанную сосновыми иглами землю и набросила сверху чехол-невидимку. Мотоцикл замерцал и слился с лесом. Теперь его углядел бы лишь очень остроглазый вор. Кейтлин и не думала, что сюда кто-нибудь забредет, — просто не привыкла делать что-нибудь спустя рукава; потому и сумела поступить в Академию.

Базу ограждал забор из проволочной сетки с колючей проволокой поверх. Недалеко от того места, где она бросила мотоцикл, можно было пролезть наружу через ямку под самой оградой. Молодые офицеры сбегали на свободу, чтобы поторчать часок-другой в городском баре без увольнения. Конечно, «кавасаки» с собой не протащишь. Но можно…

«Крошки», — подумала она.

В голове всплыло воспоминание из детства: Крапивка рассказывает историю о Сметливой Гретхен. Кейтлин почти сразу осознала важность этой мысли. Но уже потом, когда появилось время, вспомнила и саму сказку — слово в слово, как слышала ее множество раз:

Жила-была на опушке темного леса (нянюшка была из лесных феев и всегда рассказывала одними и теми же словами с одинаковой интонацией) сметливая девчушка по имени Гретхен. Жила она с братом по имени Ганс, матерью и дровосеком. Увы, мать Гретхен умерла, а дровосек полюбил другую женщину.

Новая мать не любила Ганса и еще больше не любила Гретхен. И вот, в один прекрасный день она искусно выложила дорожку из жемчужин, уводящую далеко-далеко в лес, и отправила детей играть.

Ганс и Гретхен шли среди деревьев от жемчужины к жемчужине, пока наконец лес вокруг не сделался таким страшным и дремучим, что они повернули назад и скорей побежали домой. Когда они еще только шли в лес, Ганс хотел собрать жемчужины, но Гретхен ему не дала. И теперь дети радовались, потому что жемчужины мерцали в темноте, и по ним Ганс и Гретхен целыми и невредимыми вышли к дому.

На следующий день дети снова отправились играть и увидели уводящую в лес дорожку из ярких самоцветов. И снова они отправились по ней, и снова Гретхен не дала Гансу собрать драгоценности, и снова дети испугались и повернули обратно. На этот раз к дому их вывели подмигивавшие в темноте яркие самоцветы.

На третий день дети отправились играть и увидели дорожку из хлебных крошек. Конечно же, они пошли по этой дорожке, но новая мать в то утро не накормила их завтраком, и потому Ганс и Гретхен по дороге съели все крошки до единой. Когда они очутились в дремучем лесу и испугались, то поняли, что не знают, в какой стороне дом. Волей-неволей пришлось им идти дальше во тьму.

Ганс и Гретхен шли и шли и вот наконец вышли к коптильне, чья высокая остроконечная крыша напоминала шляпу колдуньи. На пороге стоял волк. Вернее, так детям сперва показалось. Волк приблизился к ним на двух ногах, а не на четырех, и Гретхен поняла, что это ведьма в волчьей шкуре. А когда ведьма подошла еще чуть ближе — что это их новая мать. И…

Это была сказка на ночь для маленьких воителей, потому что в конце Сметливая Гретхен убивала врага — и поделом. В этом смысле мораль истории была простой: убивай — или убьют тебя. Но в первой части скрывалась мораль и поумнее:

Тот, кто выложил для тебя дорожку из хлебных крошек, явно не желает тебе добра.

Кейтлин накинула чехол-невидимку наподобие пончо, забралась на «кавасаки» и медленно поехала туда, откуда явилась. Время подумать у нее было, хоть и немного. Побег не «обнаружат», пока она не удалится на достаточное расстояние и не останется никаких сомнений, что она сбежала. При этом далеко уйти ей не дадут.

Значит, нужно укрытие. Где-то на базе, ведь они решат, что она сбежала в окрестные леса. Тихое местечко. Такое, где никому не придет в голову ее искать.

При таком раскладе ответ, во всяком случае для Кейтлин, напрашивался сам собой.

Ангар — с виду просто пустое помещение, где обслуживали и чинили драконов, — был настоящей сокровищницей, набитой разными механизмами и материалами. На время процесса техники из команды Кейтлин получили другое назначение, так что ангар никто не охранял и она могла взять что пожелает. Кейтлин принялась копаться в ящиках с инструментами и наконец отыскала пульверизатор и банку матовой краски. За какие-то полчаса «фудзин» сделался черным как сажа. Покончив с покраской, Кейтлин снова завернулась в чехол-невидимку и вышла полюбоваться закатом.

Солнце коснулось линии горизонта, сплющилось, расслоилось на несколько ломтей, полыхнуло зеленым и исчезло.

Поначалу преследователи почти не давали о себе знать. Но шло время, небо потемнело, и в лесной чаще загремел металлический лай киберпсов, полетели вверх сигнальные ракеты. В ельнике бродили великаны, то и дело нагибаясь и раздвигая ветки; выглядели они в такие моменты точь-в-точь как детишки, высматривающие ракушки на мелководье. Боевым клином пролетела тройка колдуний, их метлы оставляли в небе горящий след.

Преследователи, по всей видимости, начинали паниковать.

Это хорошо.

Кейтлин набрала охапку магниевых факелов, один за другим запалила их при помощи lux aeterna и сразу же, пока не успели полыхнуть, заморозила тем самым колдовским словом, в использовании которого обвиняла ее на судилище Сирше. Потом подъехала на «кавасаки» к дремавшей драконице, бросила по одному факелу в каждый подвесной топливный бак, а оставшиеся свалила в основной.

Погода стояла теплая, а драконы не любят сидеть взаперти, поэтому 7708-ю поставили на улице, но как можно дальше от остальных — опасаясь заражения. Кейтлин залезла в кабину. Кожаное кресло подстроилось под ее вес — будто бережно сомкнулись ладони. От большого количества холодного железа у Кейтлин в душе зарождались темные порывы. Такой беспощадной она чувствовала себя лишь внутри своего дракона.

Кейтлин сняла с цепочки на шее рубиновый кристалл, вставила его в разъем. Где-то в глубине механического нутра загудели, пробуждаясь, кибернетические системы. Она вбила коды безопасности, ухватила резиновые рукоятки на подлокотниках, повернула на четверть оборота. В запястья почти безболезненно вонзились две иглы, на руках защелкнулись фиксаторы. Тогда Кейтлин закрыла глаза и без слов выдохнула истинное имя в бесконечную пустоту драконьего сознания: «Змея Горынычна из рода Змеи Горынищевны, из рода Горгона, проснись!»

7708-я проснулась.

Сначала Кейтлин ощутила вонь реактивного топлива и черной злобы. А потом в ее сознание скользнул дракон, тяжело, тягуче, словно ложилась виток за витком холодная змеиная плоть. Когда это случилось с Кейтлин впервые, она задохнулась от отвращения и едва не отказалась от мечты сделаться пилотом. Но после стольких полетов все чувствовалось уже не так остро. Процедура стала всего лишь неприятной.

Пока змеища протискивалась в ее задний мозг, Кейтлин спроецировала образ самой себя, выходящей из темного леса, на пустошь драконьего разума. Визуализировала свой аватар в виде стройного воина в серебряном доспехе, на нагруднике которого вилась зеленая гравировка — символ Дома Сан-Мерси. В левой руке — тирс с сосновой шишкой на кончике[34], в правой — чаша, чтобы показать: она явилась на переговоры, обсудить дела чрезвычайной важности. Под ногами шелестел пепел, и пепел же снегом сыпался с серого бессолнечного неба.

Воздух впереди застыл, и появилась Змея Горынычна — в образе женщины в два раза выше Кейтлин и с совершенно эпичной мускулатурой. Кожа и одеяние у женщины были красными, она сидела на скале, как на троне, развалясь и широко расставив ноги. В волосах торчали маленькие рожки.

— Переговоры вздумала вести? Со мной? — лениво, с веселым изумлением поинтересовалась титанида. — Неужели я так долго спала, что девчонка, которой нравилось играть в драконьего пилота, успела вырасти и готова обращаться со мной как с равной? База на месте, горы стоят как стояли. Значит, нет.

— Я пришла с миром, старая злюка, — сказала Кейтлин. — Хочу узнать, почему ты лжесвидетельствовала против меня.

Демонстративно отвернувшись, драконица привстала и почесала задницу. По-кошачьи зевнула, разверзнув пропасть рта. Кейтлин молчала. Наконец 7708-я капризно протянула:

— А почему бы мне так не поступить, если уж подобная мысль пришла мне в голову?

— Мне казалось, ты не стала бы этого делать из одного лишь самоуважения. Но нет, ты лжесвидетельствовала под присягой и тем самым доказала, что у тебя нет чести и благородства. Еще и прилюдно. Почему?

— Дай-ка я растолкую тебе то, что ты и сама давным-давно должна была понять. Помнишь те сказочки из детства: мушка-однодневка бросает вызов Северному Ветру? Деревенская девчонка призывает к ответу великана? Так это все ложь. Сколько бы заноз ни вытащила мышка из львиной лапы, ей все равно уготована роль канапе. Сила не нуждается в оправданиях. Я ничего не обязана тебе объяснять.

— Да я, в общем-то, на объяснение и не рассчитывала. Но попытаться стоило.

Кейтлин вышла из воображаемого мира в сознании 7708-й. Отпустила резиновые рукоятки. Иглы выскользнули из запястий, и драконица исчезла из ее головы. Но 7708-я по-прежнему ее слышала — и будет слышать, пока в гнездо вставлен шестигранный рубиновый кристалл с сердцем из хрома. Кейтлин залезла под приборный щиток, отделила от пучка пару проводов и перерезала их кусачками, которые прихватила специально для этого.

— Что ты делаешь? — грозно поинтересовалась драконица.

Только пилот смог бы уловить в ее голосе опасение.

— Ломаю тебе радио.

— И зачем же тебе делать такую нелепую вещь?

Кейтлин откинула фонарь кабины.

— Без пилота тебе с места не сдвинуться. А теперь ты еще и говорить ни с кем не можешь. Только так я рискну оставить тебя бодрствовать.

— А почему тебе надо, чтобы я бодрствовала?

— Твое величие выходит далеко за человеческие пределы. Слишком низко было бы нанести удар, пока ты спишь.

— Что ты задумала? — На этот раз в драконьем голосе совершенно отчетливо слышался страх.

Уже наполовину спустившись, Кейтлин ответила:

— Когда я спросила, ты мне не ответила, почему же думаешь, что теперь я поступлю иначе?

Медленно, точно призрак, Кейтлин отъехала на «кавасаки» в дальний конец летного поля, поближе к главным воротам. Остроглазый наблюдатель, может, и заметил бы, как мерцает и кривится пространство там, где она проезжала. Но никто в ту сторону не смотрел. Все те, чьи взгляды имели значение, сейчас искали ее в лесу.

Кейтлин набрала в грудь побольше воздуха, выпустила его.

Прижала ладони к ушам.

И выдохнула слово, высвобождающее lux aeterna на магниевых факелах в топливных баках 7708-й.

Целое мгновение ничего не происходило. Потом, спустя один лишь вздох, разом рвануло все реактивное топливо. В небо взмыли огненные столпы. Горячая твердая ладонь толкнула Кейтлин прямо в лицо, бросила ее на землю, опрокинула мотоцикл. В уши, будто и не было никаких прижатых к ним ладоней, ударил рев — громкий, словно возопило рухнувшее на гору умирающее божество.

В ушах звенело, но Кейтлин подняла «фудзина» и оседлала его. Там, где прежде лежал ее дракон, чернело на бетоне опаленное пятно. Горящие обломки гигантской машины раскидало по небу, и они вычерчивали в вышине дымовые арки. Там, где обломки падали, начинался пожар.

Со всех четырех сторон взвыли сирены.

Этот звук послужил для Кейтлин сигналом. На базе загрохотали вторичные взрывы, а она, накинув на себя чехол-невидимку, пригнулась к рулю «кавасаки», завела мотор и проехала мимо таращившихся в небо часовых.

На ведущем к побережью шоссе почти не было машин, так что Кейтлин сняла чехол и на полной скорости пустила «кавасаки» вперед. Ветер обдувал лицо и волосы, и она летела прямо в ночь.

Ей удалось бежать! Разум и тело заполнила невообразимая смесь торжества и восторга. Но Кейтлин пережила этот момент, приотпустила газ и перешла на более безопасную, хоть и не совсем безобидную скорость. А потом заглянула внутрь себя и сказала:

— Ну ладно. Спасибо, конечно, за предупреждение. Но кто ты и что делаешь в моей голове?

— Что ж, дорогуша, — отозвалась Хелен, — это долгая история…

Нависли низко облака,

Кружится редкий снег —

Снежинка думает пока,

Упасть ей или нет.

Эмили Дикинсон[35]

Из Кейтлин и Хелен получились не очень хорошие сочерепницы. То и дело препираясь, они ехали сначала на восток, а потом на юг. Заложили часы «Картье» и выручили сколько-то денег (хоть это и была лишь малая толика от настоящей цены). Этой суммы хватило, чтобы добраться до портового города Альквалондэ[36]. Там они продали «кавасаки» на запчасти и купили поддельные моряцкие документы, чтобы Кейтлин смогла наняться на направляющийся в Эвропу пароход. Плавание проходило спокойно вплоть до одного тихого вечера где-то неподалеку от побережья Богемии[37]. Кейтлин лежала на койке, ей было одиноко и немножко страшно, и тут вдруг в ухо зашептал чей-то едва слышный голос:

— Не спишь? Ты сейчас голышом? Трогаешь себя в разных местах?

— Привет, Кролик. Давно не слышались.

— Общаться таким вот образом не очень-то просто, хоть по мне и не скажешь. Послушай…

— Как там дела на базе? Какие нынче сплетни?

— Дела… да не очень-то на самом деле. Сирше отдали под трибунал. И Фиону. Их обвиняют в пособничестве, якобы они помогли тебе бежать.

С губ Кейтлин сорвался короткий смешок.

— Неслабо, — сказала она и добавила: — Поделом.

— Это только начало. Расследование затронуло всех. Всех пилотов-женщин отстранили от полетов, некоторых мужчин тоже. Ходят самые безумные слухи. О заговорах. О клубах, где практикуют тантрический секс. Об измене и революции. Но я не потому с тобой сейчас разговариваю. Слушай внимательно, это важно. Властям известно, где ты.

Кейтлин почувствовала, как кровь отхлынула от лица.

— Каким образом?

— Не важно. А важно вот что: тебя будут поджидать, когда корабль причалит в Гданьске. Никак нельзя попадать им в руки. Если придется — прыгай за борт. Совсем беда — иди ко дну. Но не дай себя сцапать.

— А что будет, если сцапают? — спросила Кейтлин самым спокойным голосом, на какой только была способна.

— Все сложно. Просто поверь: попадаться им не стоит.

— Кролик? Я давно хотела спросить тебя кое о чем…

Но ухо уже не щекотало знакомое теплое дыхание. Кейтлин лежала одна в темноте и думала.

На их удачу, капитан промышлял (во всяком случае, так утверждало сарафанное радио) контрабандой лунной пыли, и «Wędrowiec Zmroku»[38] сделал незапланированную остановку в Пердите. Кейтлин сошла на берег и очутилась в чужом краю, без денег и без друзей. Отвергнув советы Хелен, которая предлагала разные способы заработать, она отправилась пешком по шпалам прочь из города, взвалив на плечо вещмешок.

Делать Кейтлин и Хелен было особенно нечего, поэтому они в очередной раз затеяли старый спор.

— Утром ты прошла мимо забегаловки, — начала Хелен, — где требовалась официантка. Можно наняться туда, поднакопить деньжат и…

— Я собираюсь найти Финголфинрода и вернуть свое доброе имя, — отрезала Кейтлин. — И точка.

— Да забудь ты уже про свое доброе имя. Возьми себе новое. Ты освободилась от матери, от армии, от прошлого. Ты еще так молода! Можно заварить какую-нибудь кашу, облажаться, облажаться по новой, и все равно еще останется время, чтобы затеять что-нибудь другое и преуспеть. Начни новую жизнь. Признайся уж начистоту, старая была полный отстой.

— Ты порочное, злобное создание. Как только смогу позволить себе экзорциста — избавлюсь от тебя. Что ты знаешь о чести?

— То же, что и о герпесе. Без них живется гораздо лучше.

Пока они препирались, многоэтажки сменились пригородными домишками, а пригородные домишки, в свою очередь, уступили место заброшенным фабрикам с битыми окнами и стенами сплошь в наслаивающихся граффити. Фабрики, а вместе с ними и город вот-вот должны были закончиться, но тут вдруг из рощицы карликовых берез выскочил огр и пристроился рядом с Кейтлин. Она не смотрела в его сторону, но чувствовала, как на лице его ярким цветом расцветает злорадство. Здоровенный бугай, и, судя по запаху, уже давно бродяжничает.

Кейтлин будто ненароком сунула руку в карман джинсов и, по-прежнему глядя прямо перед собой, сказала:

— Я об ограх кое-что знаю, хоть и немного. Слыхала, вы, ребята, страх чуете. Это правда?

— Ну да, а что?

— А сейчас ты страх чуешь?

Огр чуть подскочил и едва не запнулся. Кейтлин поняла, что он призадумался.

— Нет, — сказал огр озадаченно.

— Тогда пораскинь чуток мозгами, прежде чем что-нибудь отмочить.

Орг остановился, а Кейтлин так и продолжала шагать, чувствуя спиной его горящий взгляд. Когда стало понятно, что огр точно отстал, она разжала пальцы и выпустила канатный нож, который лежал в кармане.

— Едва-едва, — заметила Хелен.

— Я прошла боевую подготовку. Могла бы его голыми руками прикончить.

— Подготовка подготовкой, но убивала ли ты кого-нибудь?

— Ну… нет.

— Некоторые вещи в теории выглядят проще, чем на практике.

— Вот уж спасибо, матушка Все-будет-хорошо. Уж помогла так помогла.

Показался поезд. Кейтлин укрылась среди листвы, а когда он скрылся из виду, потопала дальше.

Спустя несколько часов, когда солнце уже садилось, а ноги начали ныть, Кейтлин вышла к лагерю железнодорожных бродяжек. Располагался он на полянке в лесу на пологой возвышенности, и, глядя с путей, Кейтлин поначалу приняла его за стихийную свалку: в ветвях деревьев запутались пластиковые пакеты, на кустах болтались старые одежки, в траве валялись обертки от шоколадок и грязные картонки, повсюду висели длинные ленты туалетной бумаги. А потом вдруг стало видно, что это кое-как сбившиеся в кучу тенты и палатки: тут над упаковочной клеткой натянут от дождя синий мешок, там жмется пристройка из веревок и одеял. В центре лагеря горел костерок.

Кейтлин сошла с путей. Чем ближе она подходила, тем сильнее воняло мочой, экскрементами, дымом и горелым мусором, вперемежку со сладким ароматом жимолости.

— Боюсь, это не самый умный поступок, — заметила Хелен.

— Тот огр ошивается где-то поблизости, а если не он — так какие-нибудь его дружки. Чем больше народу — тем безопаснее.

— И как обычно, неопытная юная барышня все знает лучше меня.

— Вот именно.

Когда Кейтлин подошла ближе, из дренажной трубы слева выползла нагиня, а из-за большого камня справа — вторая. Обе приняли форму коренастых широкоплечих женщин, но пахло от них по-прежнему по-змеиному. Нагини казались опасными противницами, так что Кейтлин держала руки на виду.

— Ищеш-ш-шь убежищ-щ-ща? — поинтересовалась одна.

— Тебя нуш-ш-шно покас-с-сать во внутреннем кругу, — не дожидаясь ответа, добавила вторая.

— Я в ваших руках, ведите.

— Вес-с-сьма рас-с-сумно.

— С-с-согласс-с-сна.

Нагини сопроводили ее к общему костру посреди лагеря. Там над углями висел на треноге видавший виды старый чайник (судя по запаху, в нем тушилось жаркое). Вокруг неровным кругом лежало штук шесть бревен, но на этих импровизированных скамьях сидело лишь двое: приглядывавший за чайником бука в кожаном ошейнике (от ошейника к большой, вбитой в бревно скобке тянулась цепь), а напротив маленькая девчонка, наигрывавшая на серебряной флейте «Гносьены» Эрика Сати[39].

Когда Кейтлин подошла ближе, бука отложил поварешку. Для буки он был чересчур щуплым, в изгибах и трещинах рогов виднелись выцветшие остатки краски — когда-то их украшали красные и синие завитушки. Он зажал одну ноздрю пальцем, повернул голову и высморкнул в бурьян длинную соплю.

— Нету никого пока. Но жрачка вот-вот поспеет, так что соберутся скоро. Оставьте свежачок мне, я за ней присмотрю.

Нагини переглянулись, одна пожала плечами. Часовые перекинулись обратно в змей и уползли.

Губы буки растянулись в улыбке (видимо, это была располагающая улыбка), обнажив красные десны, ломаные желтые зубы и черные дырки.

— Добро пожаловать в лагерь, девчушка. Меня Закидон звать. А тебя?

— Меня… Я Кэт, Кошка-Кэт. — Она чуть было не назвала свое настоящее имя, но в последний момент сказала «Кошка» и почувствовала молчаливый одобрительный кивок Хелен.

— Во дела, — фыркнул Закидон.

— Боюсь, не уловила шутку.

— Так у нас тут лагерь для кисок, — пояснил бука, утирая предплечьем нос. — Впишешься. Что у тебя за история? С виду не синячка. Если на наркоте сидишь, то недолго. Кожа гладенькая, что попка у младенца! Да и вид вменяемый, но это как по мне. В бегах, значит. Может, от парня смылась, может, от закона ныкаешься. Так что? — (Кошка молчала.) — Ладно-ладно, я бы и сам себе не доверял. Пристраивай зад, расскажу тебе свой собственный миф о происхождении. Глядишь, сблизимся чуток.

Кошка с опаской уселась на равном расстоянии от Закидона и девчонки.

— Я не всегда был таким. Когда-то слыл в городе большой шишкой. Вкалывал в доках, давал на чай в кабаках, побеждал в каждой драке — а случалось их немало. Подружка имелась постоянная, чтоб на хате у нее припасть, еще девчонка на всякий пожарный — привечала меня, когда первая гнала взашей. Говорю же, все у меня было… Но вот какая приключилась фигня. Как-то вечером занюхивал я с горелкой дорожку кошмара, и только торкнуло, как слышу… звук. Такой, знаешь, будто долбаные рога Эльфландии вострубили[40]. Или далеко за холмами запели сирены. Вскочил я, аж стул об пол шваркнулся, бегу к окну, а в руке-то бутановая горелка. Занавески занялись, пришлось их срывать и пламя затаптывать. Чуть кухню не спалил! — Закидон так расхохотался, что начал кашлять кровью. — Но тот звук не утих — снова и снова отдавался в мозгу. Выскочил я из квартиры, сбежал по лестнице. Подружка что-то кричала, швырнула мне что-то в спину. До сих пор не знаю, чем запустила, да мне и плевать было. Я просто… сосредоточился, сечешь? Будто призвала меня могучая власть предержащая. Знал: не смогу этот голос из башки выкинуть, ни тогда, ни вообще. Вылетел на улицу, а он еще звучит, только все тише, дальше. Но так, что можно идти следом. Ну, я и пошел. Побежал. Выскочил из города и из своей старой жизни, из ума выскочил, так до сих пор за этим голосом и гоняюсь.

— Это был паровозный свисток. — Рядом с Кошкой, поддернув джинсы, уселась ведьма-альбинос с суровым лицом, с одной стороны исполосованным шрамами. Дать ей можно было сколько угодно — от восемнадцати до сорока восьми. — Он-то их и цепляет. Всегда. Старая-престарая история, Закидон, да и не особо интересная. — Она похлопала Кошку по коленке. — Вот тебе лучший совет на все времена: держись от дорожки железной подальше. Коли будешь долго слушать поезда, не станет тебе возврата. Может, поначалу это и забавно — как свободы глоток, но уж точно не для меня, ясно как скорбь.

— Не слушай ты Бесси Поезд-Ушел, — влез Закидон. — Я разъезжал по железке туда и сюда, круче всего отрывался на кукушках. Ничто с этим не сравнится.

Рядом с Бесси материализовалась женщина-хайнт и спросила:

— Новенькая? Ей правила объяснили?

Бесси Поезд-Ушел покачала головой:

— Сейчас расскажу. Слушай внимательно, девонька: вся еда, которая у тебя с собой, идет в общий котел. Все лица мужского пола сидят на привязи. Все новенькие после еды развлекают лагерь.

— Развлекают? — У Кошки в вещевом мешке лежало несколько энергетических батончиков, и она отдала их Бесси Поезд-Ушел, а та — Закидону. — Как именно?

— Да как угодно, — развела руками Бесси. — Песней, танцем, синхронным летанием. Крыльев я у тебя не вижу, значит летание отпадает. Карточные фокусы, если умеешь, и притом хорошо.

— А что, если я ничего не умею?

Ведьма ухмыльнулась, обнажив неровные ряды заточенных остроконечных зубов:

— Развлекать все равно придется. Только вот как — тут уж мы решим.

Кошке не очень понравились эти слова. Но она кивнула. Выбора, в общем-то, не было. Чтобы сменить тему, она спросила Закидона:

— А как ты оказался здесь?

— Банальная история, — ответила за буку хайнтка. — Был здесь еще до всех нас. Хотя легенда гласит, что Закидон бродяжничал и грабил пьянчужек, и сцапали его, когда полез куда не надо. Я слыхала, он и по железке-то ни разу не катался.

Закидон мрачно на нее посмотрел:

— Всяк заливает, о чем не знает, и Ханна Букса ничем не лучше остальных. Когда-то этот лагерь был роскошным эгалитарным местечком. Мы все друг с дружкой ладили — мужчины, женщины, хайнты, теплокровные. Один за всех, и все за него, делились по-братски. Но то раньше. Всякое случалось. Кое-кто из парней пристрастился на досуге подвернувшиеся юбки задирать, если вы понимаете, о чем я. И тогда дамочки начали в лагере сами заправлять. Я быстро выучился держаться от них подальше. С некоторыми здешними сучками лучше не связываться…

— И ты об этом не забывай, — вставила Бесси Поезд-Ушел.

— …порежут и глазом не моргнут. Так что я их обходил стороной. Мне женской ласки и не надо. Моя единственная любовь — поезда. Узнал я, что товарняки ходят туда, куда не забираются пассажирские, а экспрессы — и того дальше. Есть еще скорые без машинистов и вообще без никого — эти носятся как хотят, подалее экспрессов. Почти никому не под силу на них прокатиться — так быстро мчат. Но я скумекал, как это сделать, и разъезжал на полную катушку. Видел океаны краснее крови, горы из чистого алмаза. Бывал в таких краях, о которых вы и не слыхивали никогда, — Сагеней, Сибола, Такамагахара, Покипси, Ла-Сьюдад-Бланка…[41]

— Слыхом о таких не слыхивала и в них не верю! — усмехнулась хайнтка.

— Ночую я как-то в Алмазных горах на берегу ручья (вода на вкус — чистый виски, только на утро похмелья нет), никого не трогаю, и вдруг мчится мимо поезд, каких я раньше не встречал.

— Да неужели? И как же он выглядел? — спросила Ханна Букса.

— Будто из лунного света сделан. — Голос у Закидона стал мечтательным. — Или изо льда. Вроде как сиял он. Быстро ли шел? Сверхбыстро! В два с лишним раза быстрее всех тех, на которых я катался, а я уж говорил, что катался на самых лучших. От него рельсы звенели, ей-ей. Воздух дрожал. Просто умопомрачительно.

— Теперь заведет свою волынку про свисток, — сказала Бесси Поезд-Ушел таким голосом, будто слышала эту историю, и не раз. — Слаще звука ты в жизни не слыхивал, да?

— Логично. Такой-то поезд? Сладчайший, чистейший звук. Будто Богиня до оргазма додрочилась… И вот говорю я себе: на этом гребаном поезде ты просто обязан прокатиться. Только вот как? Долгонько голову ломал. Потом смекнул: локомотивы же ничем не отличаются от остальных прочих — должны спариваться, чтобы не вымерли. Я ничего такого не слыхал, не видал. Значит, делают они это в укромном местечке. А где найдешь местечко укромнее Алмазных гор? И вот просидел я там в одиночку больше года, смотрел, ждал, вынюхивал. Подфартило мне: фрукты там — круглый год. Сладкие — от одного взгляда десны кровоточат. Так я зубы и растерял. Уж плюнул было совсем, но тут в ночи проехал мимо тот призрачный локомотив (в пятый раз его тогда увидел), а следом второй, нагоняет, только вот она белая, а тот второй — черный. Я — к путям. А там женщина стоит — самая что ни на есть обычная. И вот я…

— Я-то думала, ты нам расскажешь, как очутился здесь, прикованный к бревну, — перебила Ханна Букса.

— Да какого хера это важно вообще? — огрызнулся Закидон. — Важно то, что был я король бродяг, наисвободнейший фей во всей Фейри и самый первый (та женщина не в счет — вы бы поняли, кабы дали договорить), кто прокатился на Белом Локомотиве! Вот кем я был. Королем. А вы со своей жизнью что сделали? А? А?

Пока Закидон рассказывал, сидевшая на бревне девчушка все играла на своей флейте. Теперь она убрала инструмент и сказала:

— Жрачка вроде готова.

И застучала поварешкой по пустому котлу. Из палаток и хижин потянулись бродяги с чашками и тарелками в руках.

В качестве жрачки была водянистая похлебка из консервированных овощей и благотворительной тушенки. Кошка едала и похуже. Поскольку она была новенькой, во время трапезы вокруг нее собрались бродяжки. Бесси Поезд-Ушел любила почесать языком, и вскоре все уже знали про Кошку абсолютно все. Хотя знать-то было особенно и нечего. Но теперь каждая рвалась ее просветить.

— Если долго этим ремеслом промышляешь, — сказала какая-то хайнтка, поднимая руку, на которой не хватало двух пальцев, — пальцев можно лишиться. Тут уж ничего не попишешь. Я считаю, мне еще свезло: нога зато цела.

— А я потеряла два пальца и милка.

— А мой милок на сторону ходил. Я вроде как терпеть не стала, так он меня вышвырнул, и я чуток съехала с катушек. Может, кокнула его, не знаю. В те времена крепко на лунной пыли сидела. В общем, потеряла я его.

— А потом тюрьма. Рано или поздно загремишь в каталажку, верно? — снова встряла хайнтка. — Еще как верно. Нагрянула ты, к примеру, в город, взялась развлекать в задней комнатке забредшего в трущобный кабак тега, вырубила его пивной бутылкой, а как залезла к нему в бумажник, тут-то тебя жандармерия и накрыла. Бывает.

— Это да.

— Эвое[42], сестренка.

— Или набрела ты на пьяного фея, глотку ему перерезала, толкнула потроха, пока свеженькие, а остатки сложила в банку, чтоб деревенщине всякой показывать за денежки. Чего рожу-то кривишь? У самой кривая.

— Ничегошеньки ты не понимаешь, — сказала женщина-сова. — Думаешь, можно жизнь прожить и чтоб все пальчики целы и в каталажке ни разу? Ну, удачки. Тут как со вшами. Пойдешь в миссию к Дочерям Лилит, обкорнают тебе патлы, дадут шампунь специальный, частым гребнем вычешут. Но потом-то снова сюда. Заболталась с подружкой, а вши с нее на тебя и перескочили. Надолго никак не избавиться. Просто научись с ними жить, comprende?[43]

— Да звездец вообще, — поддакнул кто-то из хайнтов.

Кошка изо всех сил постаралась не чесаться.

Когда доели похлебку, Закидон разломил Кошкины энергетические батончики и раздал всем в качестве десерта. Откуда-то появилась бутылка, и ее пустили по кругу, потом по рукам пошло несколько косяков, кто-то притащил трубку для гашиша. Кошка зажала горлышко языком и притворилась, что пьет, а наркотики, не притронувшись, передавала соседкам. Никто вроде не обиделся.

Наконец пришло время развлечений.

Роль конферансье исполняла Бесси Поезд-Ушел.

— Сперва у нас пара певчих птичек, — объявила она.

Певчими птичками оказались две снежечки-альбиноски, такие хрупкие — вот-вот ветром сдует.

— Я… мы… — промямлила одна, уставившись в землю; а вторая густо покраснела.

Потом обе глубоко вдохнули. Встали плечом к плечу, взялись за руки, словно собираясь исполнить что-нибудь духовное и благозвучное. И грянули развязный мюзик-холльный номер на мотив «Желтой розы Багдада»[44], прихлопывая по коленкам в такт, подвизгивая и покрикивая:

Я не ждала Кернунна,

Он сам решил при-и-ийти…[45]

Пели они, на Кошкин вкус, дольше, чем следовало бы, зато публика в конце смеялась и аплодировала. Бесси кивнула с важным видом, и снежки облегченно вздохнули.

— Теперь ты, — велела ведьма.

Рядом с Кошкой появилась нагиня и мотнула головой — давай, мол.

Кошка встала. Она волновалась. На нее уставились блестящие глаза зрителей: в некоторых читалась злоба, а в некоторых — просто предвкушение неудачи. Хайнты замерцали и материализовались поближе к ней. Бесси откинулась, опираясь на локоть, вид у нее был скептический.

— Я тебя вытащу, — прошептала Хелен. — Просто повторяй за мной. Так, чтобы тебе поверили! Убеди их, что это правда. Только и всего.

Кошка трижды, как профессиональная сказительница, резко хлопнула в ладоши, призывая к тишине. Прикоснулась к голове, губам, сердцу и ширинке, свидетельствуя, что каждое сказанное ею слово в некотором смысле будет правдой. А потом позволила словам Хелен излиться из себя.

— Это, — сказала она, — история про Еву и Змея.

Матушка Ева ходила по земле и обошла ее. Этим она раньше и занималась[46]. Не пешком — ведь в те времена все женщины ниже пояса были змеями. Но ей это нисколько не мешало. В своих странствиях она встретила Змея, у которого были прекрасные длинные ноги, и сказала: «Одолжи мне на время свои ноги. Я их верну, обещаю».

— А с чего бы мне вдруг что-нибудь для тебя делать? — спросил Змей. Они не ладили друг с другом: когда Ева съела яблоко и ее прогнали из Сада, она пыталась свалить всю вину на него. — Ты так ужасно врала на мой счет.

— Ой! Я и не думала, что все это ложь, — мне так хотелось, чтобы это было правдой, — ответила Ева. — Забудь. Просто дай мне свои ноги.

Змей не желал отдавать ей ноги, но, стоило Еве открыть рот, выходило, что верх — это низ, а день — это ночь, и в конце концов он уступил.

— Но только на несколько дней, — сказал Змей.

— Только на несколько дней, — согласилась Ева.

Прошло несколько дней, потом неделя. Прошел месяц, а Змей все еще ползал на животе. И вот он отправился на поиски Евы.

К тому времени Еве очень полюбилось новое тело.

— Такие прекрасные ноги, они тебе, верно, по ошибке достались, — сказала она. — Уверена, они с самого начала и предназначались мне.

Ева кинула в Змея камнем, и Змей уполз прочь.

Вот почему с тех самых пор у женщин такие красивые ноги. Миллионы лет минули с того дня, как Ева их украла, и пока, кроме Змея, никто не жаловался.

Когда история закончилась, вокруг костра на мгновение повисла изумленная тишина. А потом слушатели зааплодировали, засвистели, захохотали, застучали ладонями по бревнам, затопали. Хайнты замахали руками. И Кошка зарумянилась от удовольствия.

— Злая история, — сказала она, но тихонько.

— Свою службу она сослужила.

— Конец мне не понравился.

— Все-то критиковать горазды, — отозвалась Хелен. — Типично — история всей моей жизни.

В конце выступали две несчастного вида новенькие — хульдра и русалка. Пытались петь, но неудачно, а когда признались, что других талантов у них нет, их заставили раздеться догола и биться до изнеможения. Сначала соперницы держались зажато и скованно и даже как-то официально, но то, что началось как драка понарошку, постепенно все меньше и меньше походило на фарс. Лица женщин раскраснелись. Губы скривились от гнева. С пыхтением и ворчанием они начали драться всерьез.

К своему удивлению, Кошка вовсю наслаждалась зрелищем, хотя в конце отвернулась, когда под шумное одобрение толпы проигравшую подвергли ритуальному унижению.

После какого-никакого увеселения сытая и довольная собой Кошка соорудила из двух одеял и веревки палатку и почти сразу же уснула.

Проснулась она посреди ночи. Кто-то прижал ей к губам палец, а к горлу — что-то холодное и металлическое. Ошалело моргнув, Кошка увидела прямо над собой девчонку — ту самую, которая барабанила поварешкой по котлу, когда сварилась похлебка.

— Тихо. — Девчонка убрала от Кошкиного горла флейту. — Нужно уходить, и немедленно. Хватай мешок, но одеяла не бери. Времени нет.

Кошка спала в одежде, так что ей оставалось только натянуть носки и сунуть ноги в ботинки. Она выползла из палатки. Девчонка с рюкзачком «Hello Kitty» на спине ждала снаружи. Тихо, чуть ли не на цыпочках они пробрались сквозь спящий лагерь.

Когда проходили мимо общего костра, который превратился в кучку угасающих углей, Кошка прошептала:

— Погоди-ка.

Там на одеяле, свернувшись, словно пес, спал Закидон. Кошка быстро ощупала его ошейник, чтобы выяснить, как он крепится к цепи (девчонка сердито замахала руками, но Кошка не обратила на нее внимания), дернула за кожаный ремень, расстегнула. Ошейник снялся на удивление легко.

Кошка потрясла Закидона за плечо.

Бука громко всхрапнул, будто проглотив мошку, и резко сел. Увидев Кошку, задохнулся и рванулся назад, прочь от нее. И тут только понял, что цепь его не держит. Он поднес руки к шее.

— Ты свободен, — шепнула Кошка. — Беги.

Закидон вздернул подбородок и посмотрел в сторону железной дороги. А потом схватил ошейник, накинул его на себя и застегнул. По щекам его катились сердитые слезы.

— Не надо со мной так, — заскулил он. — Я все испорчу. Без ошейника они мне спуску не дадут.

Девчонка со всей силы ткнула Кошку в плечо и крикнула:

— Они вот-вот будут здесь!

И они побежали, а от чего — Кошка не знала. Но тревога девчонки оказалась заразительной. На полпути до границы лагеря до них донесся приглушенный грохот, похожий на отдаленный гром, под ногами дрогнула земля. Кошка хотела спросить, но, заметив перекосившееся от ужаса лицо девочки, передумала.

На дальней стороне лагеря в лесу что-то затрещало. Послышался рев, гневные вопли, из тьмы выскочила дюжина кентавров, молотя по земле копытами. Это были крупные мускулистые громилы в одинаковых фуражках и кителях. Явно форменных.

— Что за… — выдохнула Кошка.

— Полицаи с железки. Не останавливайся!

Кентавры волной прокатились по лагерю. Взмывали и падали дубинки. Они были утыканы железными шипами, так что даже хайнты не могли уклониться.

Заполыхали хибары и палатки, стало светло. Повсюду слышались женские крики. На землю падали тела. Все это Кошка подмечала урывками — оглядываясь через плечо. Она слышала, как ударяют по живому дубинки, и скорее чувствовала, чем видела, несущиеся между деревьями тени. Двое кентавров свалили в общий костер кучу тряпок, а потом плеснули из ведра. Вскинувшееся со внезапным «вух!» пламя высветило Бесси Поезд-Ушел, которая замахивалась на полицая шестом от палатки, кулак второго полицая летел ей в голову. Пролилась кровь.

Прямо на Кошку с девчонкой, вопя и присвистывая, несся через лагерь кентавр. Он встал на дыбы, нависнув над ними грозовым облаком, и громовым ударом обрушился вниз. Дубинка опускалась девочке на голову.

Кошка двигалась так быстро, как никогда в жизни, — распрямила руку и вытолкнула девчонку из-под удара. Когда дубинка шмякнула о землю, ухватила кентавра за руку и дернула. По инерции у того подогнулись ноги. В этот самый момент Кошка подставила колено и сломала мерзавцу нос.

Пока полицай силился встать, Кошка чиркнула у него по лбу своим канатным ножом, оставив длинную неглубокую рану. Глаза кентавра залило кровью, и он временно ослеп. Темная кровь текла по лицу и бороде и разлеталась каплями в разные стороны, пока полицай ошалело тряс головой, пытаясь восстановить зрение.

— Чего стоишь? — подтолкнула Кошка девчонку. — Бегом!

В следующее мгновение она уже неслась между деревьями к железной дороге, а вещмешок лупил ее по спине. Позади бранился кентавр. В лагере вспыхивали все новые огни — это его товарищи поджигали палатки и хибары.

Под ногами захрустел шлак. Кошка, запнувшись, остановилась возле путей. Сзади подъезжал поезд, и в свете его прожекторов их тени на насыпи подпрыгивали и выделывали всевозможные курбеты. Кошка присела, укрывшись в бурьяне, и потянула за собой девочку.

— Когда локомотив подъедет, вставай и бери меня на руки, — велела та. — А потом беги со всех ног по направлению движения. Ищи пустой вагон с открытыми дверьми. На сортировках бродяги вскрывают и сбивают замки, так что всегда есть как минимум парочка открытых. Подъем тут длинный, и поезд будет ехать не очень быстро. Подстройся под его скорость, беги рядом с пустым вагоном, потом закинь меня внутрь. Приземляться я умею. Но сама не прыгай! Промахнешься — угодишь под колеса и останешься без ног. Сбоку на вагоне есть лесенка. Ухватись на бегу за перекладину. Когда почувствуешь, что держишься крепко, чуть подпрыгни и подожми ноги. Подтянись на руках, удостоверься, что надежно стоишь, потом сигай внутрь. Поняла?

— Откуда ты все это знаешь? — удивилась Кошка.

— Знаю кой-чего. Вот и все.

На них с воем и лаем налетел локомотив. Проехал дальше, а Кошка уже бежала за ним с девчонкой на руках. Мимо прогрохотало несколько вагонов. Вот показался пустой с открытыми дверьми. Кошка бежала рядом, ощущая странное покалывание — будто чувствовала спиной чей-то взгляд. Но девчонка крикнула:

— Не оглядывайся! Закидывай меня! Давай!

Полное безумие. Но девчонку она швырнула. Та залетела в вагон.

— Хватай лесенку!

Кошка мчалась во всю прыть, но локомотив перевалил через холм, и вагон начал ее обгонять. Каким-то образом ей удалось ухватиться за перекладину боковой лесенки. Рука чуть не выскочила из сустава, но Кошка ухватилась второй и вздернула себя наверх.

Бум! В стенку вагона в нескольких дюймах от ее головы что-то стукнуло и отскочило.

Оглянувшись через плечо, Кошка увидела какого-то кентавра с залитым кровью лицом. Он поднял руку, демонстрируя средний палец. А потом нагнулся, чтобы поднять брошенную в нее дубинку.

Кошка запрыгнула в вагон и, тяжело дыша, уселась рядом с девчонкой. Снаружи подскакивала в небе полная луна. Позади исчезали в прошлом и навсегда растворялись среди деревьев лагерь железнодорожных бродяжек вместе с его обитателями и нападавшими.

Мимо плыл серебристый лес.

— Спасибо, — сказала Кошка. А потом запоздало поинтересовалась: — Как тебя зовут?

— Эсме, — ответила девочка, улыбаясь по-весеннему широко и ясно. — Я приношу удачу.

Локомотив, который везет все беспокойство мира туда и обратно по всей земле, возможно, очень устал.

Туве Янссон. Локомотив[47]

Доски на полу были жесткими, а вагон продувало холодным ночным ветерком. Но проплывающий мимо пейзаж успокаивал. В небе висели три луны, две из них — полные, так что деревья стояли изукрашенные серебряным светом. В такие ночи волшебство действует лучше, и потому повсюду в мире сверхурочно трудились заводы, а любовники пытались зачать.

— Ума не приложу, как это мы обе остались живы, — ворчала Хелен. — Чистое везение, что ты не угодила под поезд.

— Госпожа Фортуна благоволит тем, кто готов, — отозвалась Кошка. — В Академии меня гоняли в хвост и в гриву, и сейчас я этому рада. — А потом, уже вслух, сказала: — Только посмотри, что у тебя с волосами!

Она достала из вещмешка щетку, усадила Эсме на колени и принялась за колтуны и эльфийские узлы. Поначалу Эсме сопротивлялась, но через несколько минут смирилась с Кошкиными обихаживаниями.

— Откуда ты, малышка?

— Фиг знает.

— В лагере вроде никто за тобой не присматривал. Как ты там оказалась?

— Я не запоминаю, — ответила Эсме. — Так лучше.

Кошка все чесала и чесала. Обычно каждую ночь перед сном она читала гримуар лейтенанта Антеи в поисках зацепок, указывающих на заговорщиков, по милости которых она сделалась дезертиром. Но видимо, вот уже вторую ночь подряд — не судьба. Кошка методично, размеренно расчесывала волосы девочки и думала об оставшихся позади бродягах, о Закидоне, гадала, что с ними сталось, размышляла о том, что ей этого никогда не узнать. Помаленьку Эсме уснула.

В конце концов уснула и Кошка. Но, отложив щетку, она еще долго гладила девочку по голове, будто котенка.

Они подсунули под голову вместо подушки вещмешок, но лежать все равно было неудобно, и Кошка спала не очень крепко. Так что, как только Эсме начала ее трясти, сразу открыла глаза и сказала:

— Надеюсь, юная леди, ты не будешь будить меня таким вот образом каждый раз, как я прилягу вздремнуть.

— Вот-вот случится что-то плохое, — сообщила Эсме. — Я про такое всегда знаю. Лучше приготовься.

Поезд накренился.

Время сумасшедшим образом растянулось. На глазах у Кошки Эсме, раскинув руки, будто крылья, зависла в воздухе, а потом врезалась прямо ей в живот. Кошка обхватила ребенка, и их обеих впечатало в стенку вагона. К счастью, каким-то образом между ними и стенкой затесался вещмешок, причем самая мягкая его часть — та, где лежала одежда. Но больно было до чертиков.

Мир с ревом и визгом смялся и опрокинулся. А потом все застыло. Кошка облегченно закрыла глаза, но…

— Не время! — рявкнула Хелен. — Вставай, поднимай свое отродье и задницу заодно. Скоро заявятся спасатели, а мы совершенно точно не хотим попадаться им на глаза.

Вагон упал так, что незапертые двери оказались сверху и только одна задвинулась. Кошке не составило труда выбраться наружу вместе с Эсме.

Состав сошел с рельсов посреди ржаного поля. Кошка разглядела очертания пугала и нескольких охранных амулетов, ощутила свежий зеленый запах колосьев. Впереди и позади, словно разбросанные капризным великаном игрушки, валялись опрокинутые вагоны. Воняло горелым металлом.

Плоские безликие поля тянулись и тянулись до самого горизонта, где темнела линия деревьев. И ни единого фермерского домишки.

— Есть идеи, куда нам идти?

Ни Эсме, ни Хелен ответить было нечего.

— Ладно. Тогда пойдем напрямик через поля. Эсме, рюкзачок с тобой? Хорошо. Давай…

Кошкины губы застыли. Сказать следующее слово было абсолютно невозможно, все равно что захлопать крыльями и взлететь к звездам. Разум и горло будто обложило, Кошкино лицо повернулось к голове раскуроченного состава. Потом повернулось и все тело. Ноги против воли пошли.

Кошку вело принуждение — она шла вдоль путей к локомотиву широкими уверенными шагами, что никоим образом не отражало охватившую ее панику. Эсме держалась поблизости, иногда забегала вперед, иногда отставала, то и дело подскакивала, раз крутанулась на месте, а потом бросилась догонять, ей явно было невдомек, что Кошка попала под действие чар.

Вскоре впереди показались два движущихся навстречу темных силуэта, окутанных сияющим ореолом: ведьма с длинным посохом, на конце которого болтался фонарь, и кто-то еще, высокий и стройный, со сверхъестественной грацией, присущей высоким эльфам. Когда парочка приблизилась, Кошка увидела, что карга одета в железнодорожную форму, а эльфийка — в свободные брюки насыщенного багряного цвета и жакет в тон, украшенный белым перевернутым медицинским крестом. Светлые, коротко стриженные волосы топорщились в дорогой стрижке. Глаза сияли звездным светом. Одну руку сковывала наспех наложенная повязка.

— Вот та, чье присутствие я ощутила, — объявила карга и, опустив посох, задула фонарь.

В голове у Кошки прояснилось. Ноги и руки снова слушались.

— Бродяжка. — Вид у эльфийки сделался брезгливый. — Но все-таки у нее в крови железо, а мы в отчаянном положении. Хорошо хоть она попалась.

— Хватит болтать. Времени мало, — отрезала карга и повернулась к Кошке. — Милочка, для тебя есть работенка. Опасная, но заплатим хорошо. Что скажешь?

Кошка скрестила на груди руки и ничего не ответила.

— Артачишься? — Карга постучала когтистым пальцем по фонарному стеклу. — Я снова могу прибегнуть к принуждению. Если придется — так и сделаю.

Ее спутница сердито нахмурилась:

— Попридержи язык, Грималка. Нужно, чтобы она помогала добровольно. — И эльфийка обратилась непосредственно к Кошке: — Чего ты хочешь? Золота? Получишь больше, чем тебе, оборванке, снилось. Секса? Любые твои желания, три дня кряду, дай только смениться. Наркоты? Выбирай — вдоволь кокаина, лунной пыли или кошмара, чтобы месяц не вылезать из прихода. Говори, чего тебе надо.

Кошка по-прежнему держала руки скрещенными на груди — чтобы ненароком не заехать стерве в надменное точеное личико.

— Закончила?

— Да.

— Мне нужно уважение. Столько, сколько ты сама рассчитывала бы получить на моем месте, и ни единой любезностью меньше. Обойдись кто-нибудь с тобой подобным образом, что бы ты сделала? Как ответила? Какую бы жестокую месть сейчас замышляла? — Кошка вспомнила строгую манеру, которую ее мать приберегала для самых близких друзей. — Знай же, что до сего дня даже подлейшие отбросы общества, с коими случалось мне трапезничать, обходились со мной почтительнее, чем ты в своих словах и тем паче поступках.

Белоснежное фарфоровое лицо исказилось от гнева. Но эльфийка сдержалась.

— Я… Прошу прощения, госпожа моя. Начнем сызнова. Я фата Нарцисса, де-факто госпожа Дома Сиринкса[48], офицер запаса в войсках Ее Отсутствующего Величества и врач-архимаг на службе Железнодорожных Владык.

— Кошка.

Словно услышав наилюбезнейший из ответов, фата Нарцисса коснулась здоровой рукой Кошкиного предплечья:

— Ты наполовину смертная. Я тоже нечиста — иначе не могла бы заниматься своим ремеслом. Моя мать была окторонкой, а я квинтронка и невосприимчива к холодному железу, хоть и обладаю истинным именем, в отличие от остальных предков по материнской линии. — Нарцисса бросила через плечо: — Возвращайся к пациентке. Сделай все возможное, чтобы облегчить боль. Нам понадобятся инструменты. Разыщи их.

Карга молча повернулась и, хрустя щебнем, поднялась на насыпь.

— Смотри мне в глаза, — велела фата Нарцисса. Глаза эти были темными, словно два океана, и такими же глубокими. — Мое истинное имя…

— Нет! — вырвалось у Кошки.

Истинное имя давало власть над его хозяином. Зная его, можно было потребовать чего угодно. Убить одним словом. Такой ответственности Кошка не желала. Особенно когда дело касалось незнакомки.

— Аэруго. Это значит «ржавчина».

На краткое, словно удар грома, мгновение Кошка увидела проступивший под кожей Нарциссиного лица череп, серебряный огонь, бегущий по ее нервной системе, а за всем этим — Бездну. Потом реальность вернулась в норму.

— Теперь ты и я — как сестры. Во всем буду я тебе содействовать. Врагов твоих буду я изничтожать, соперников твоих — порочить, карманы твои — наполнять. А если понадобится что-нибудь из одежды, можешь без спросу рыться в моем шкафу.

— Не знаю, что тебе нужно, но такой ценой… не может же оно того стоить? — потрясенно сказала Кошка.

Нарцисса подхватила ее под руку и повела вперед вдоль состава.

— Никаких больше вопросов, все объясню по ходу. Как сказала куртизанка юному любовнику: «По-моему будет проще».

Эсме вприпрыжку двигалась за ними, то отставая, то забегая вперед.

— Огненные духи скрытны. Я знала, что Олимпия беременна и близится ее срок, но она уверила меня, что… Так вот, мы призвали новенький локомотив, который станет вместилищем для новорожденного духа. Он прибудет сюда через час. Но кризис, так или иначе, разрешится раньше. В случае положительного результата нам придется вмешаться. Я буду говорить с духом, а ты — охранять дверь чрева и не пускать его. В обычной ситуации я бы делала и то, и то, но… моя рука. Сможем отсрочить рождение — все доживем до рассвета. А нет, так после взрыва останется только кратер.

Кошка застыла на месте. Эсме, воспользовавшись паузой, плюхнулась на землю и откопала в рюкзачке свою тряпичную куклю. Кошка хотела выхватить ее и крикнуть девчонке, чтоб со всех ног бежала подальше от поезда, но Нарцисса, уловившая ход ее мысли, вскинула ладонь:

— Вряд ли твое дитя в отпущенное нам время успеет убежать за пределы радиуса взрыва.

— Радиуса… взрыва?

— Даже новорожденный огненный дух — создание колоссальной мощи. Он еще не привязан толком к этому миру, и его надо… — начала было Нарцисса, но потом воскликнула: — А! Чума с градом! — Потому что вокруг все замерцало и заколебалось.

На них повеяло незримым ничто. Кошке показалось, что она идет против сильного горячего ветра, хотя воздух оставался прохладным и недвижным. Она шла с трудом и все медленнее и медленнее, хотя прикладывала все больше усилий. Продвижению словно бы противилось само бытие. Лицо обдувало порывами нереальности. Воздух сверкал, а рельсы извивались сияющими металлическими змеями. Эсме со смехом хлопала в ладоши.

— У нас меньше времени, чем я думала, — сказала Нарцисса. Ее слова прохладными пузырями вылетали в благоухающий жасмином воздух. — Нужно действовать, и действовать быстро.

Потом она остановилась. Остановилась. Потому что они пришли. Пришли. Пришли на место.

Локомотив лежал на боку — черная железная туша, выброшенная на бесплодный берег бытия. В то же время Кошка видела его как титаническую женщину — великаншу, а может, богиню, — сотканную из бурлящего дыма, огня и пара, бесстыдно обнаженную. Видение повернуло голову и уставилось на нее немигающим глазом, расположенным посреди лба. На лице великанши застыло такое же надменное и отстраненное выражение, какое бывает у драконов, но еще в нем читались спокойствие и боль. Ее величие не тронула злоба. Кошке пришлось взять себя в руки, чтобы не упасть на колени.

— От этой несет скверной. И она видит меня без брони. — Голос у огненного духа оказался удивительно мягким. От гигантского тела исходил сильный жар, и Кошка внезапно поняла, что обильно потеет. — Нет конца моим униженьям.

— Госпожа, я…

— О благороднорожденная, эта женщина — наполовину смертная, — вмешалась Грималка, которая волокла длиннющий сундук с себя размером. — Лучше бы нам, конечно, полноценного смертного с железом в крови. Но уж приходится работать с тем, что есть.

Карга выпустила сундук и, когда он с лязгом упал на землю, откинула крышку. Внутри лежало оружие: булавы, копья, пики, ракетница и тому подобное.

Грималка вытащила меч:

— Мала́я, умеешь этим пользоваться?

Кошка, конечно, умела. Но покачала головой:

— Не желаю убивать. Никого и ничего.

Нарцисса рассмеялась, смех ее походил на журчание сбегавшего по склону горы ручейка.

— В данной ситуации ты и не сможешь. Даже если ударишь со всей силы, всего-навсего искры посыплются.

Но меч был не самым практичным оружием. И Кошка выбрала бакаутовый посох.

— Возьму его. — Она пробежалась пальцами по дереву, проверяя, нет ли где неровностей, шероховатостей или слишком гладких мест, и, удостоверившись, что все в порядке, заключила: — Пойдет.

Тело великанши содрогнулось. Но она, уставившись в небо, не издала ни звука.

— Госпожа, ваш срок настал, — сказала Нарцисса. — Вы ослабли и устали и не сможете без нашей помощи дольше оттягивать рождение. Мы должны проникнуть внутрь вас.

— Я надеялась, что это унижение меня минует. Но ради ребенка, видимо, придется стерпеть и его.

Она перекатилась на спину и раздвинула ноги. Между ними открылась обрамленная пламенем щель.

Нарцисса устремилась вперед, махнув Кошке, чтобы та следовала за ней в лоно локомотива.

— Поверить не могу, что ты в это вписалась, — проворчала Хелен.

— Дело благородное. Я не могу отказаться.

— Ты, знаешь ли, не только своей жизнью разбрасываешься, но и моей заодно.

От эгоистичности этого заявления у Кошки аж дух захватило.

— Да и плевать, — отрезала она.

— Типично — история всей моей жизни.

— Позаботься об Эсме, — велела Кошка Грималке. — Проследи, чтобы с ней не приключилось ничего дурного.

И шагнула внутрь.

Опаляющий жар, исходивший от тела огненной великанши, сменился приятной прохладой июньского вечера. Подобно множеству других существенных вещей, изнутри локомотив был гораздо больше, чем казался снаружи. Кошка это ощущала, хоть внутри и царила непроглядная тьма. На лицо повеяло легким ветерком. Пахло дубовыми листьями, папоротником, ручейком.

— Так не пойдет, — решила Нарцисса. — Темнота может сыграть против нас.

Она призвала из вселенского субстрата энергию абсолютного нуля, и вокруг вскипели ионы.

— Да будут звезды, — приказала врач-архимаг.

И небо наполнилось великолепием: появились звезды и туманности, в свете которых Кошка разглядела вокруг черные древесные силуэты.

Из потайного кармана жакета Нарцисса достала прутик и одной рукой разломила его надвое.

— Больше света!

Листья на деревьях вспыхнули, будто лампочки накаливания. Ослепленная Кошка прикрыла глаза локтем.

— Тише… тише… ш-ш-ш, да… вот так, — успокаивала Нарцисса листья, будто пугливую лошадь.

Когда Кошка открыла глаза, вокруг сгустились сумерки. Она сморгнула выступившие от боли слезы и остаточное изображение.

— Да будет луг.

Деревья отодвинулись на добрые два полета стрелы, и на их месте осталась лужайка с невысокой травой, в которой пестрели желтые полевые цветы.

— Вот наш операционный театр, — пояснила Нарцисса. — Теперь посмотрим, как нам удастся прооперировать.

Кошка подняла посох повыше и услышала, как он глухо стукнулся о железо — в том месте, где было звездное небо. Позади возвышалась каменная стена с темным проходом посредине — очень узким, на одного. Через проход было видно темноту, погнутые рельсы, раскуроченные вагоны. Кошка встала перед вратами и спросила:

— Мы в Эмпирее?

— Нет. То есть да, в некотором роде. Но не совсем. Тебя несомненно учили, что существует множество сфер: Фейри, где мы обитаем; Земь, откуда мы явились; Хель под нами; Эмпирей над нами, и так далее и тому подобное. Однако это все — лишь разные энергетические состояния одного и того же места. Представь их себе как грани эн-мерного тессеракта, и будешь недалека от истины. Адепты знают, что существует лишь два мира: экзотерический, или внешний, — те самые грани — и эзотерический, или скрытый, где сходятся все сферы. Оба по-своему логичны, но логика эта совершенно разная. Ты стоишь внутри локомотива, священного места, принадлежащего эзотерической вселенной, которую не дано воспринять твоим глазам, ушам и телу. Все, что ты видишь, — лишь иллюзия и метафора. Не верь тому, что видишь, слышишь или осязаешь. Будь сильной.

Всю свою жизнь Кошка притворялась сильной. Она кивнула, напустив на себя такой вид, какой видела у действительно способных и умелых.

— Твоя задача — стоять здесь и охранять врата рождения, чтобы ничто через них не проникло. Будет нелегко. Огненный дух сильнее, чем мы обе, вместе взятые. Придется блефовать.

— Блефовать?

— Блефовать. Я — вопрошающий. Ты — страж врат. Мы обе — власти предержащие, космические силы. Поняла?

Кошка приняла боевую позу. Бакаутовый посох хорошо сидел в руке, хоть и был длиннее привычных ей бо[49]. Она сделала восемь взмахов — по одному в каждую сторону, а в конце — выпад. Еще четыре раза, чтобы размяться.

— Поняла.

На лице фаты Нарциссы отразилось удивление.

— А тебя обучали.

— Видела бы ты меня с «эм-ка-семнадцать»[50]. Что теперь?

— Ждем. Уже недолго осталось.

Приближение духа Кошка почувствовала задолго до того, как он возник на дальнем конце лужайки. В воздухе появилось напряжение, а на задней стенке нёба — кисловатый привкус, желудок чуть свело. Потом над деревьями взметнулось облако дыма, затмившее звезды. Оно с фырканьем сгустилось, образовав туловище. Проклюнулась толстая шея, ударили оземь железные копыта. Под ногами дрогнуло. Внутри облака заполыхали молнии.

— Страшно не на шутку, — сказала Кошка.

— Говорить буду я. Ты не знаешь, что нужно сказать.

Клубящаяся тьма сжалась, трансформировалась, отрастила крылья, потом втянула их, приблизилась, обретая все более определенные черты, — ближе, ближе, пока наконец не превратилась в тощую девицу в сарафане в цветочек и широкополой соломенной шляпе. Со своими шишковатыми коленками и локтями девица совсем не выглядела опасной. Но Кошка совершенно точно знала, что это и есть ожидающее рождения дитя: как и у матери, у нее был один большой глаз посреди лба.

— Это что еще такое? — спросил дух, подойдя к ним.

— О благороднонерожденная, ты не можешь выйти, — отозвалась Нарцисса, — пока не ответишь на мои вопросы и не докажешь, что достойна своей матери, нового мира и Железнодорожных Владык.

Девица на мгновение задумалась.

— Что с твоей рукой?

— Я дозволила сломать себе кости в обмен на мудрость. Смотри, чтобы такого не приключилось и с тобой.

Нарцисса украдкой бросила взгляд на Кошку, которая приняла вид недремлющего стража. Стояла она точно перед проходом и, отступив на два шага, оказалась бы прямо в нем, закрывая путь своим телом.

— А-а… — Девица плюхнулась на траву и скрестила ноги по-турецки. — Прекрасно. Задавай свои вопросы.

Вокруг Нарциссы сгустилась темная аура, и фата сразу будто стала выше. По всей видимости, ей снова пришлось воспользоваться квантовым источником энергии. Сурово нахмурившись, эльфийка спросила:

— Каково твое обычное имя?

— Электра, дочь Олимпии, дочери Гефесты из рода Гекаты.

— Каково твое истинное имя?

— Оно начертано в огненных покоях десятифутовыми знаками — для тех, кому хватит разумения их прочесть. Ты и правда настоящая вопрошающая?

— Да. Зачем ты явилась сегодня сюда?

— Чтобы родиться.

— Зачем ты рождаешься?

— Чтобы жить и любить, знать и терять.

— Чем ты заплатишь за это?

— Смертью.

— Зачем ты живешь?

— Чтобы умереть.

— Зачем ты умираешь?

— Низачем.

— У жизни твоей есть цель, а у смерти нет — зачем ты здесь?

Электра со вздохом закатила глаза:

— Сдаюсь.

— Это не ответ, — сурово заметила фата Нарцисса.

— Ну и что?

— Ты должна ответить на вопрос.

— Твои вопросы глупые. Я от них устала. И от тебя тоже.

Огненный дух поднялся и стряхнул с юбки травинки. А потом девица легонько взмахнула рукой, слегка мазнув кончиками пальцев по Нарциссе, и та отлетела футов на десять. Ее тело с неприятным звуком ударилось о землю.

Электра сняла шляпу и отшвырнула ее подальше. Волосы у нее вспыхнули. Под языками пламени чернел глубокой тьмой единственный глаз.

— Ты стоишь у меня на пути, — сказала она Кошке. — Отойди.

Кошка не двинулась с места, хоть кожа у нее сделалась липкой от страха. Фата Нарцисса сказала: «Ты не знаешь, что нужно говорить», и так оно и было. Но можно же хотя бы попытаться.

— Послушай меня, Великая! Твоя мать Олимпия, дочь Гефесты из рода Гекаты, отправила нас сюда ради твоей же безопасности. Внемли же предупреждению, которое она посылает: тело твое еще не готово. Без брони, которая сдержит твой огонь, ты уничтожишь себя самое, свою мать и изрядную часть мира, который я лично очень люблю. Мы просим тебя всего-навсего полчасика потерпеть. Это немного. Малейшая малость. Ты же сама понимаешь, что это разумно.

Электра топнула ножкой и скорчила недовольную гримасу. Волосы ее шипели и трещали.

— Чушь какая. Кому есть дело до вашей логики. С дороги.

— Нет.

Лицо под пылающими волосами побледнело и сделалось чуть прозрачным; сквозь кожу стало видно кость. Во рту прорезались зубы, острые и кривые.

— Нет? Что это значит — «нет»?

— Подойди ближе, и получишь отпор. Приблизься к вратам, и я отгоню тебя от них. Вот это и значит «нет».

— Думаешь, волшебница, сумеешь меня остановить?

— Да.

Девушка хихикнула:

— Смешная ты.

И легким шагом направилась к Кошке.

Кошка развернула стоявшую на траве ногу, чтобы принять более устойчивое положение, и почувствовала под подошвой скользкий металл. Это чудеснейшим образом прояснило ее мысли. Фата Нарцисса говорила, что все вокруг — иллюзия. Значит, именно иллюзия швырнула ее саму оземь и, судя по звуку, нанесла серьезное увечье. Значит, вера фаты в то, что вокруг все иллюзорно, оказалась слабее воли огненного духа. Итак. Во что Кошка верит достаточно сильно? Что может превзойти эту волю?

Кошка верила в свою подготовку.

Электра небрежно взмахнула рукой — точно так же, как с фатой Нарциссой. И Кошка со всей силы ударила по ней бакаутовым посохом.

— Ой! — Девица в недоумении уставилась на свою руку. — Больно.

Уверенно и без лишней спешки Кошка отступила на два шага и встала в проходе. Повернула посох и заняла оборонительную позицию.

— Поздравляю, о благороднонерожденная. Ты только что впервые узнала кое-что о жизни. Обычно нам всем приходится для этого ждать рождения.

Склонив голову, девушка бросилась на Кошку.

Та шагнула вперед и вбок и ткнула Электре концом посоха в икру. Электра оступилась, и Кошка всем своим весом толкнула ее в грудь, так что противница отлетела к железной стене сбоку от врат чрева. Потом Кошка вернулась во врата, снова загородив их собой.

Одно долгое мгновение обе, и Кошка, и Электра, сопели, пытаясь восстановить дыхание. А потом огненный дух засмеялся, хлопнул в ладоши и…

Бам! Бам! Бам!

Застучала по стенке локомотива лопата. Откуда-то издалека донесся Грималкин голос:

— Пора — не пора, выходи со двора! Новое тело доставили! Можете выпускать исчадие.

Кошка отступила в сторону, прислонила посох к стене и сказала с поклоном:

— Проходи, о благороднопочтирожденная.

Через врата чрева пронесся горячий порыв ветра, и девица пропала.

— Пора — не пора, выходи со двора! Можно выходить.

Бам! Бам! Бам! Бам! Бам!

Фата Нарцисса лежала на земле без движения. Кошка склонилась над ней и провела беглый осмотр. Кожа у эльфийки посерела от шока, но вроде обошлось без большой кровопотери. Когда Кошка ощупывала ребра, фата застонала: как минимум одно сломано. Но позвоночник и череп с виду не повреждены.

— Не вздумай мне тут откинуться, сестричка, — пробормотала Кошка. — Я собираюсь одолжить ту твою любимую блузку, персиковую, из шелка, и заляпать ее шоколадным дайкири.

Она перекатила Нарциссу на бок и поднялась, кобольдским захватом перекидывая эльфийку через плечо.

Когда они проходили через врата рождения, Хелен сказала:

— Вот и побегали впереди паровоза.

— Мы живы, — отозвалась Кошка. — Хотелось бы думать, что это чего-то да стоит.

Снаружи воняло обгорелым металлом, жженым пластиком и смазкой, вытекшей из покореженных подшипников. А еще пахло необозримыми ржаными полями и чуть тоньше, соблазнительней — ночецветными плотоядными. Кошка инстинктивно задрала голову и увидела пятерых наездников, которые летели на своих нетопырях в боевом порядке, высоко подняв копья, в поисках добычи. Луна пять раз мигнула, и наездники скрылись в ночи.

Вокруг Олимпии копошились рабочие. Наконец-то прибыли ремонтные поезда. Они доставили не только новый локомотив, но и краны, бульдозеры и другие приспособления, с помощью которых можно было поправить Олимпию. Без особой спешки, матерясь почем зря, кобольды, хайнты и гномы начали поднимать поверженный локомотив.

Двое хайнтов опустили перед Кошкой носилки и помогли ей уложить туда Нарциссу.

— Отойди-ка и дай мне заняться делом. — Грималка отодвинула Кошку в сторону и встала на колени рядом с лежащим без сознания врачом-архимагом. Провела над телом руками, выделывая сложные пассы и шепотом бормоча заклинания. А потом велела одному из хайнтов: — Поставьте ей капельницу и дайте обезболивающего. Немедленно.

— С ней все будет в порядке? — спросила Кошка.

— Это не по моей части, — отозвалась карга и приказала второму хайнту: — Отнесите ее в вагон-лазарет. Там знают, что делать. — И снова повернулась к Кошке. — Хорошо потрудилась, мала́я. Благодарность тебе от железной дороги и прочее, и прочее, бла-бла-бла.

Кошка взяла за руку Эсме:

— Думаю, самое время нам двоим исчезнуть.

— Спятила, что ли? Готова поспорить, фата Нарцисса кое-что тебе пообещала. В том числе деньги, я права?

— Насколько я помню, обещания ее были туманны и сумасбродны.

— Ну да, для начала можешь потребовать у благодарного огненного духа пророчество. Насколько понимаю, еёшество у тебя в долгу.

Они дождались, когда локомотив поднимут и установят на рельсы. А потом, быстро посовещавшись с Грималкой, Олимпия приказала рабочим отойти подальше, чтобы они ничего не услышали. Рядом с ней остались только Кошка, Эсме и карга.

— Моя дочь пыталась тебя убить, прошу за это прощения, — сказала Олимпия. — Она юна и еще ничего не понимает. С возрастом приходит мудрость. С мудростью приходит понимание: как бы низок ни был прислужник, за службу нужно отплатить. Можешь задать три любых вопроса, и я опущусь до ответа на них.

Карга прошептала на ухо Кошке:

— Спрашивай с умом. В жизни редко кому выпадает такой шанс.

— Спроси ее, куда я задевала свою куклю, — встряла Эсме. — Нет, погоди. Вот она. А флейты нет.

— Она права. У тебя осталось два вопроса.

Быстро, чтобы Эсме не успела спросить про флейту, Кошка сказала:

— Где сейчас находится мой брат Финголфинрод, лорд Сан-Мерси из Дома Сан-Мерси.

Олимпия долго молчала. Тело локомотива высокой стеной чернело на фоне звездного неба. Потом она сказала:

Глубоко братец твой сейчас,

Утехой плотскою пленен,

Распутницы ласкают глаз:

Вины ни капли нету в нем,

Но пышно, чудно превращен

В сокровища морские он,

Наядой дивной услащен.[51]

— Да, очень похоже на Родди. Но это не ответ на мой вопрос. Полагаю, более точного адреса ты мне не дашь?

— Увы, — ответила Олимпия, — ваш род для меня что рой светлячков. Не могу различить в этом мерзком копошении отдельных букашек. Задавай свой последний вопрос.

Кошка задумалась. А потом сказала:

— Скажи то, что мне больше всего нужно знать.

— А-а-а, вот вопрос, который стоило задавать. — И Олимпия снова замолкла.

И снова они ждали. Наконец она второй раз пророческим голосом произнесла:

В хрустальном гробу

Твоя мать лежит — ее

Целуй и буди.

Повисло долгое молчание.

— И все? — выпалила наконец Кошка, не веря своим ушам. — Будь ты неладна со своим фальшивым пророчеством! Это совсем не то, что я хотела бы узнать.

— Я сказала то, что должна была, и оплатила свой долг, — отозвалась Олимпия. — Пусть вернутся мои прислужники. Мной уже овладела жажда странствий.

Словно по сигналу, рабочие начали потихоньку возвращаться к локомотиву.

На рельсах позади поездов, присланных помогать с расчисткой, ждал роскошный состав с вагоном-рестораном, спальным вагоном, клубным вагоном и вагоном-борделем.

— Все для тебя и соплячки, — пояснила Грималка. — Рожу-то не криви! Фата Нарцисса сказала, что будет тебе содействовать, так? Это все прекрасно, но только если она не помрет. А помрет, так на бумаге ничего не зафиксировано и тебя официально и не было никогда. Слышишь, что говорю?

— Отлично слышу.

— Чем бы ни кончилось, я бы на твоем месте прокатилась. Поверь мне, раз прокатишься как Владычица Железнодорожная, и потом уже первый класс будет тебе не мил.

И вот спустя несколько минут Кошка уже сидела в кожаном кресле в поезде, который уезжал все дальше от места аварии. В клубный вагон вплыла гвисина[52] с одеялом и мисочкой теплой воды. Не говоря ни слова, она опустилась на колени у ног Кошки, сняла с нее ботинки и начала делать педикюр. Прислужник из тегов положил перед ней три запаянных в пластик листочка с меню и сказал:

— Здесь еда, вот здесь — доступные спа-услуги, а в третьем — артизанальные сексуальные практики, которые могут вас заинтересовать.

Кошка заказала омлет с трюфелями и бокал совиньон-блан. Эсме выбрала поджаренный сэндвич с сыром и пепси. Пока они ждали приглашения в вагон-ресторан, Кошка просмотрела третье меню.

— Фу, что тут есть, — сказала она. — А что такое рефлюксофилия?

— Лучше тебе не знать, — откликнулась Хелен.

Вскоре Кошка отправилась спать — третий раз за эту ночь. И проспала до самого полудня. Никто ее не будил. Даже Эсме.

Душа наша, как птичка, избавилась из сети ловцов:

сеть порвалась, и мы избавились.

Книга общей молитвы

Вечером поезд прибыл в древний город Аверн[53].

Двери открылись, Кошка, взяв Эсме за руку, приготовилась ступить на платформу, и тут ее окатило запахами большого города: дизельный выхлоп, горячий гудрон, свежесваренный эспрессо, жареные каштаны, хлеб прямиком из печи, дешевое вино, дорогие духи, непросохшее белье, лимоны, ягненок на гриле, джелато с лесными орехами, сигаретный дым в гостиничных вестибюлях, выдохшееся пиво в кабаках, лилии и фрезии в жардиньерках, тинно-зеленая вода в фонтанах, прах вечности и под всем этим — запашок мочи из темных переулков.

— А-а-а, — протянула Хелен, — чую вонючую жизнь — наконец-то я дома.

— Как всегда, не понимаю, о чем ты говоришь.

— А тебе, дорогуша, и не надо.

Мимо них пронеслись штатные желдорзлыдни с вещмешком Кошки и рюкзачком «Hello Kitty». Кошка бросилась следом, волоча за собой Эсме, словно чемодан на колесиках, и вдруг резко затормозила при виде лакея, который держал табличку с ее именем. Прямо за ним носильщики под бдительным присмотром водителя грузили багаж в «дюзенберг».

— Фата Нарцисса, к своему вящему сожалению, не может встретить вас лично, — пояснил лакей — огненно-рыжий гном с кривой улыбочкой, которая едва-едва не дотягивала до откровенного нахальства. — Доктора наказали ей по меньшей мере три недели не выходить из дома. Но она отправила меня уведомить вас, что вы — гостья в ее закрытом имении и можете гостить там столько, сколько пожелаете.

— Но мы выехали раньше нее. Каким же образом она сумела нас опередить?

— Железная дорога своих не забывает, мэм. Так вы едете?

Варианта получше у Кошки наготове не было, и она кивнула.

После неторопливой поездки в центр города, объятий и приветственных речей минуло еще две недели, лишенных каких бы то ни было значимых событий. Кошка и Нарцисса загорали на берегу пруда. Нарцисса — величаво обнаженная и в гипсе, исписанном целительными рунами. Кошка — в повязанном вокруг талии полотенце. Между ними лежала доска для скрэббла.

По территории имения были разбросаны разнообразные красивости: там купальня, тут буковая роща, здесь будто готовые вот-вот обрушиться готические руины, а рядом маленькое озерцо, искусно помещенное так, чтобы радовать глаз. Чем дальше от центрального холма, тем плотнее теснились строения, в конце концов сливаясь в сплошную стену, которая окольцовывала поместье и отгораживала его от мира. Тем утром они уже успели несколько раз переплыть пруд (Кошка) и подрейфовать в пластиковом шезлонге (Нарцисса), насладиться масками для лица из паучьего шелка и услугами штатной массажистки. Эсме бродила по берегу с острогой для лягушек. С места, где они лежали, Кошке и Нарциссе открывался вид поверх городских крыш и до самых стен кратера, хотя из соображений безопасности все имение было зачаровано и его нельзя было увидеть снаружи.

— «Физика». Неужели есть такое слово? — удивилась Нарцисса.

Кошка и сама точно не знала (слово подсказала ей Хелен), но спросила:

— Хочешь оспорить?

— Нет. — Нарцисса поиграла лежавшими на подставке буквами и сказала: — Сестричка? Не пора ли рассказать, откуда ты взялась?

— Ты же сама все видела, — улыбнулась Кошка. — Забыла?

— Не примеряй на себе амплуа субретки, ma mystérieuse[54]. Я нашла тебя в никому неведомой дыре — мулатка, гордая, словно ровня мне; управляешься с посохом, как солдат; в компании маленькой девочки, которая тебе явно не родня. Ехала зайцем. Только не надо делать вид, что за всем этим не кроется какая-то история.

Кошка со вздохом села и поправила полотенце.

— Я надеялась, что никому не придется об этом рассказывать. Но ты была так добра ко мне и Эсме. Так что если и правда хочешь знать…

— И правда хочу.

— Выбора у меня нет.

Кошка едва не приняла позу профессиональной сказительницы, но успела себя одернуть — передвинула поднятую было к голове руку к затылку и почесалась, будто в задумчивости. А потом поведала историю, над которой они с Хелен трудились с того самого момента, как увидели на вокзале рыжего лакея.

Рассказ Кошки

Я, усыновленное дитя-бастард, выросла в состоятельном провинциальном семействе (а в каком — тебе знать не надо!) на задворках Броселианда. Быть может, ты угадала это по моему акценту. В детстве я не задавалась вопросом, почему выгляжу иначе, чем остальные члены семьи. Но зато не раз гадала, почему вдобавок к бальным танцам, верховой езде и прочим принятым в обществе искусствам меня обучали владеть посохом, призывать сущности, ориентироваться на местности и осваивать другие умения, которые не нужно было осваивать никому из моих чистокровных эльфийских братьев и сестер.

Каждый раз, когда я спрашивала об этом, мне неизменно отвечали:

— Этого умения недостает твоей grand-maman[55].

В отрочестве меня стали тренировать еще усерднее, но к чему готовили — я не знала. И, что еще более странно, не предпринималось ровно никаких усилий, чтобы отправить меня в армию или отдать в промышленность, где бы пригодилась моя смертная кровь. Я начала подозревать, что у моего существования имеется некая скрытая цель. Братья, сестры, кузены и кузины и так никогда не питали ко мне теплых чувств, а теперь отдалились еще больше. И вот я стала выискивать намеки и подсказки. Все нити вели к бабушке. В числе прочего мне даже имя дали такое же, как у нее (какое — не спрашивай!).

Тем временем grand-maman в силу возраста преисполнялась благостью. Из ее глаз, губ и носа струился свет. Весила она так мало, что случайный порыв ветра мог поднять ее в воздух. О ее состоянии шептались, вслух же говорили, что она близка к трансценденции.

В один прекрасный день вызвали духохирургов. Они привезли с собой в сетчатой клетке подменыша — маленькую девчонку, подготовленную к операции, живую, но не обладающую сознанием. Кожа у нее была серой и будто резиновой, а дышала она через рот, как рыба. Видела когда-нибудь таких? Мерзкое зрелище. Обычно их потрошат и пересаживают им смертную душу — одну из тех, украденных неведомо где. Но не в этом случае.

Оставив клетку в холле, духохирурги отправились осматривать бабушку. А я раздобыла на кухне палочку для еды и потыкала ею девчонку-подменыша, чтобы посмотреть на ее реакцию. Обратив на меня взгляд своих пустых глаз, она содрогнулась — ее охватил авен[56] — и промолвила:

— Я была бы очень признательна, если бы меня исключили из этой истории[57]. Мысли нестандартно, живи свободным или умри, живешь лишь раз, мне мощностей не хватит, а я сразу с места в карьер. Я всемирная сила во благо. В конце концов, что есть — то есть. Просто огонь, отпад и полный кавай. Видали, как я? Хватит фигней страдать!

В ужасе я сбежала к себе в комнату.

С бабушкой духохирурги провозились довольно долго. А потом явились за мной. Меня раздели, осмотрели под урим-линзой и туммим-камнем и признали годной[58]. Вот тогда-то я наконец и узнала свое предназначение.

От моей души собирались избавиться, чтобы продлить бесплодное существование grand-maman.

Ты, разумеется, знаешь, из каких пяти органов состоит душа. У смертных и феев они одинаковы, разве что у смертных нет истинного имени, а у феев — сердца. Духохирурги планировали провести шесть операций — причем две незамедлительно. Во время первой потрошили подменыша и удаляли из нее остаточный дух, не тронув лишь искру жизни. Затем пересаживали ей мою тень. Бабушкина тень к тому моменту уже совершенно истончилась, — считай, и нет совсем. Стоило мне и подменышу достаточно оправиться для третьей операции, бабушкино «я» помещали в тело-носитель. Во время четвертой операции крошечную частичку моего «я» смешивали с ее «я». После курса медикаментов и заклинаний ее «я» училось питаться моим. Во время пятой операции остаток моего «я» делали беспомощным и в течение нескольких недель по кусочку скармливали подменышу. Потом избавлялись от моего сердца и тела. И наконец, истинное имя grand-maman пересаживали в тело, содержащее наши общие воспоминания и умения и мою абсолютно неблагую тень.

Пока мне рассказывали все это, я вопила, плевалась и билась. Но тщетно. Духохирурги уже множество раз проделывали подобное. На следующее утро я проснулась у себя в спальне без тени, окна были заколочены, а рядом с кроватью сидел молодой фей и следил за мной.

— Никакой разницы не чувствую, — сказала я.

— Тень — это как аппендикс. Можно удалить без каких-либо осложнений, — отозвался незнакомец.

Он, как и остальные духохирурги, был худым и бледным, словно альбинос, и носил молочно-белые очки, но ему недоставало профессиональной холодности. И руки очень красивые — как слоновая кость. Уже потом я узнала, что он был всего лишь подмастерьем, новичком в этом деле.

— Зачем вы здесь? — спросила я. — Сейчас же уйдите.

Подмастерье пренебрежительно взмахнул рукой:

— Моя обязанность — следить за вами, чтобы вы не попытались бежать. Так что никуда я не уйду.

— Извращенец.

— Если вам так угодно.

Звали подмастерье Дунстан. Целую неделю он следил за мной. Мы беседовали и узнавали друг друга ближе. На восьмой день я позвала его к себе в постель, и он не отказался.

Духохирурги провели четвертую операцию: подменыш начала лепетать, говорить и петь, как самый обыкновенный ребенок в ее возрасте. Девчонка отчасти обладала моими воспоминаниями и потому ощущала со мной родство. Благодаря моей тени она всегда знала, где я. Ее тянуло ко мне. То долгое знойное лето превратилось для меня во временной лабиринт, где я одновременно скрывалась от подменыша и отыскивала укромные уголки для себя и своего белокожего возлюбленного. И неизменно в центре лабиринта маячил поджидающий меня операционный стол — его установили в комнате, которая когда-то в юности служила бабушке художественной студией.

Как и надлежит всем обреченным любовникам, мы неминуемо замыслили побег. У меня имелся кое-какой доступ к семейным деньгам, а у Дунстана, единственной обязанностью которого было караулить меня, — свобода перемещения. Близилась пятая, последняя для меня операция, вызревали наши планы.

Увы, ничто не вечно, а обреченная любовь и того короче. Апогея наш роман достиг не в день перед последней операцией и не в канун его, но за три дня до того, как из меня должны были вырезать душу. Простыни пропитались по́том, на полу валялись подушки, я, нагая, сидела у туалетного столика и мазала губы бальзамом из пчелиного воска.

— Все готово, — бросила я будто невзначай, — давай сбежим на два дня раньше. К восходу будем уже далеко-далеко за горизонтом.

Встревоженный Дунстан с трудом привстал на постели.

— Нет! — воскликнул он. — Нужно подождать! Ничего не выйдет, пока мы…

— Так я и думала, — сказала я и подарила ему страстный и долгий поцелуй.

Назвать меня алхимиком было бы преувеличением. Но меня обучали составлять любовные снадобья и тому подобное (этого умения grand-maman тоже недоставало), так что добавить в бальзам для губ сонное зелье не составило ни малейшего труда.

Когда Дунстан заснул, я натянула одежки, а его вещи закинула в рептиляриум. Пусть этот феев сын голышом объясняет своему начальству, как я умудрилась от него сбежать! Достала из шкафа самую большую свою сумочку, где лежала вся имевшаяся у меня наличность, мои часы «Картье» и несколько мелочей, которые можно было заложить, а также смена белья и прочее (я собиралась путешествовать налегке). Потом отправилась в комнату к подменышу. Пока у девчонки моя тень, с ее помощью можно меня выследить. Этого я допустить не могла.

Долго стояла я у постели спящей и смотрела на нее. А потом растолкала:

— Просыпайся, мерзавочка. Тебе уже дали имя?

— Нет, — ответила она, протирая глаза.

Я достала из сумочки куклю и отдала ей:

— Это Эсме. Пошли, нам сегодня ночью еще шагать и шагать.

И с тех самых пор мы с ней в бегах.

Нарцисса захлопала в ладоши с той дивной грацией, рядом с которой меркла любая непосредственность:

— Какая чудесная история и как замечательно придумано. Столько подробностей! Но ты в ней предстаешь эдакой кокеткой-манипуляторшей, которая использует секс как оружие, а в это, прости уж, сердечко мое, я просто не могу поверить. К тому же все это не объясняет твоего пристрастия к чтению.

Кошка ответила беспечным тоном, будто и не услышав прозвучавший в словах Нарциссы вызов:

— Люблю читать.

— Юридические документы. Еженощно.

— Я замешана в некой тяжбе. На кону большая сумма денег.

Фата Нарцисса с трудом сдерживала веселье.

— Ну разумеется! Тяжба! А ты зайцем разъезжаешь по железной дороге! Все сходится.

— Боюсь, я не имею права обсуждать это дело. Тебе просто придется…

— Ай-яй-яй! Ты совсем в меня не веришь. Ну да ладно, я позаботилась о том, чтобы решить твою проблему, в чем бы она ни заключалась.

Рядом с фатой Нарциссой материализовалась Королевна, ее любимица из приближенных хайнтов, и, опустившись на колени, что-то зашептала хозяйке на ухо. Эльфийка приподнялась и села:

— А, полагаю, советник Эддеркопп уже здесь![59]

Сперва советник показался Кошке огромным насекомым — согбенная бурая фигура осторожно, неуклюже, ощупью пробиралась к ним через лужайку. Но при ближайшим рассмотрении выяснилось, что это мужчина, худой, будто тростинка, согнувшийся пополам так, что туловище выше пояса вытянулось почти параллельно земле. В каждой из четырех рук Эддеркопп сжимал короткую трость для ходьбы. На глазах у него была повязка — фата Нарцисса настаивала, чтобы все посетители мужского пола надевали такую в ее «безодежные» дни.

Рядом материализовался Родольф (он тоже был мужчиной, но повязки не носил, потому что челядь не считалась) и подал прозрачную накидку Нарциссе и махровый халат Кошке. Облачившись, Нарцисса тут же порхнула на лужайку навстречу гостю, обняла его и поцеловала в щеку. Но когда попыталась стянуть повязку, четырехрукий Эддеркопп шлепнул ее по ладони.

— Ничего страшного, советник. Я уже благопристойна, словно ясное утречко. Ну… бывают такие утречки.

— Не вашу безнравственность опасаюсь я увидеть, — проворчал Эддеркопп, — но безнравственность этого злого, порочного мира. С радостью бы выколол себе глаза, лишь бы не видеть, но эти слабенькие слезоточивые приспособления нужны мне для чтения. Вы же не рассчитываете, что я брошу книги, когда и так уже от столького пришлось отказаться: от виски, красного мяса, табака, обычного и нюхательного, змеиного яда, цельного молока, жабьей плоти… продолжать можно до бесконечности. Где та непримечательная девица, с которой вы хотели меня познакомить?

— Ее зовут Кошка, и она очень мне дорога. Так что обращайтесь с ней соответственно. Кошка, Эддеркопп вот уже несколько веков представляет интересы нашей семьи, так что ты должна полюбить его так же крепко, как люблю его я.

Эддеркопп низко склонился перед Кошкой, а потом распрямился так, что его острый нос оказался вровень с ее подбородком. Все это время он втягивал в себя воздух. Кошка покраснела, когда поняла, что так он запоминает ее запах.

— Ну, — без церемоний сказал советник, — и зачем я здесь?

— У нашей Кошки затруднение правового свойства. Но она создание пугливое и не доверяет даже своей любящей сестричке. Думаю, тут уместна клятва?

— Как скажете.

Рядом с Эддеркоппом появился хайнт и вручил ему кубок с вином. Другой протянул маленький серебряный нож. Морщась от напряжения, советник сделал на пальце надрез и выдавил в кубок капельку крови. Потом передал вино и нож Кошке, и та повторила его действия. Проливая на землю немного смешанного с кровью вина каждый раз, когда произносилось имя собственное, Эддеркопп торжественно провозгласил:

— Клянусь Пожирателем Лет и Темной Госпожой, Лабрисом и Лабиринтом[60], само́й Богиней и ее консортом Балдуином соблюдать право на адвокатскую тайну и конфиденциальность в отношении этой женщины, назвавшейся Кошкой, кем бы она при этом ни являлась, какие бы преступления ни совершила, какое бы тяжкое наказание ни полагалось за молчание. Пусть же сии власти предержащие сделают меня глухим и безграмотным, чтобы не смог я больше читать или же слышать прочитанное, если я нарушу клятву.

Советник сделал глоток и всучил кубок Кошке. Она допила вино.

Эддеркопп выудил из жилетного кармана визитку:

— Загляните завтра ко мне в офис. В час змеи. Прихватите все имеющиеся документы.

Кошка уже собралась уезжать (Эсме сидела рядышком, а гримуар и прочие бумаги лежали на коленях), и тут в окно машины (на этот раз «бугатти») всунулась голова Нарциссы.

— У меня кое-что для тебя есть. — Она вручила Кошке кожаный кейс — как раз подходящего размера для документов.

— Это еще откуда?

— Ах, солнышко. Я же при деньгах, забыла?

— Я просто подумала: может, ты его наворожила?

— Деньги, милая, — это и есть волшебство, — отозвалась Нарцисса и почти невзначай добавила: — Ах да, вот тебе сумочка в тон, там мобильник и наличка на мелкие дамские расходы. Тебе лучше провести день в городе. Ко мне заглянут друзья — ну там пропитанные по́том простыни, разбросанные подушки, все дела. Буду рада, если надумаешь присоединиться, но мне кажется, не твое это. Спасибки!

Когда машина выехала из поместья Дома Сиринкса, ворота за ней закрылись и тут же снова слились с древними стенами. Кошка и Эсме мгновенно оказались среди трущоб. Хайнты, гномы и другие босяки сидели на крылечках, попивая упрятанное в бумажные пакеты дешевое пойло; курили крэк, свернувшись под грязными одеялами; ждали, прислонившись к кирпичной стенке, подходящей возможности, которая так никогда и не подвернется.

— По идее, наше появление должно их взбесить, — удивилась Кошка. — Но они на нас и не смотрят.

— Им нас не видно, мэм. — Водитель показал болтавшийся на зеркале заднего вида амулет. — Чтобы не узнали, что Дом Сиринкса прямо тут под боком.

— А почему поместье построили в таком дурном районе?

— Когда-то это был хороший район. А потом Дом Сиринкса одно за другим скупил все здания и начал сдавать их всякой голытьбе. Получилось вроде крепостного рва. Вряд ли теперь кто-нибудь, кому хватит сил разглядеть имение под защитными чарами, забредет сюда по ошибке.

Водитель высадил их возле Юридического собора — снаружи фасад с мраморными черными от копоти ионическими колоннами, внутри мрачное ветхое великолепие. По коридорам, где горели светильники из потускневшей бронзы, витал затхлый дух кедра, сигар и чистящих средств, а на гранитных полах змеились трещины, Кошка добралась до офиса советника Эддеркоппа. Оставила Эсме с раскраской и мелками в приемной под присмотром бдительного секретаря, постучала в дверь кабинета, и ее пригласили внутрь.

Почти все стены покрывали полки, прогибавшиеся под тяжестью громоздившихся на них книг, они нависали над стопками кодексов, бумажными кипами, полными свитков картонными коробками, пачками журналов, давно уже вышедших из дела. В самом дальнем темном углу прятался захламленный всякой всячиной рабочий стол, по обеим сторонам которого стояли ящики, где, разумеется, тоже лежали книги. Кошка пробиралась через этот хаос, и в голове у нее крутилась одна-единственная мысль: как тут все полыхнет, если обронить хоть одну спичку.

Когда она подошла, Эддеркопп поднял взгляд от недописанного письма, нацепил на нос пенсне и сморгнул. Схватив четыре короткие трости, он вскарабкался прямо через стол (только так и можно было из-за него выбраться) навстречу Кошке. Низко поклонился и поднял свой тонкий нос до уровня ее подбородка, шумно втягивая воздух.

— А-а-а. Юная протеже Нарциссы, вся взмокшая от тайн и недоверия. Добро пожаловать. Тут где-то было кресло. Отыщите его и присаживайтесь.

— Я… не совсем уверена, что это хорошая идея.

— Вы имеете в виду, не совсем уверены, что визит ко мне — хорошая идея. — Эддеркопп, запинаясь и пошатываясь, принялся искать кресло в кучах хлама. — Робость — свойство благотворное, хотя в вашем поколении столь немногие им обладают. Но это исправимо. Ага! — Он сгреб в охапку огромную кучу папок и писем и водрузил все это поверх ящика с глиняными табличками. — Говорил же я вам, что тут есть кресло!

Кошка смахнула пыль с предложенного честерфилда и села.

— Вы сомневаетесь в моей компетентности. Прекрасно. Укажите на любую книгу в этой комнате. Да, если угодно, там наверху. Имеете в виду ту зеленую? А! Оранжевую рядом! Вы выбрали «Краткую историю Клепсиды»[61], превосходный выбор, весьма редкая вещица. — С неожиданной ловкостью Эддеркопп вскарабкался по стеллажу почти до самого потолка. Вернувшись, он вручил Кошке нужную книгу и повернулся спиной. — Теперь выберите слово и скажите мне, где именно оно располагается.

Кошка открыла страницу наугад:

— Четвертое слово, седьмая строка, страница сто сорок семь.

— Стерома, и снова превосходный выбор, ведь это слово обозначает небесный свод, твердь небесную, которая имеет для вас немалое значение. — Советник Эддеркопп протянул руку и забрал свою книгу. — Вы спрашиваете себя, как это он может знать не только одно какое-то словечко, но, предположительно, все слова во всех книгах в этом кабинете.

— Да.

— Я стар, дитя, стар и всю свою жизнь провел на службе закону — писал законы, применял законы, толковал законы, изобретал способы обойти законы… А еще на мне лежит проклятие абсолютной памяти — этой историей я, возможно, помучаю вас когда-нибудь потом, — и, следовательно, мало что может меня удивить.

— Но если вы дословно знаете тексты всех этих книг, зачем их хранить?

— По той же самой причине, по которой юная девушка вроде вас, изучив каждый дюйм тела своего возлюбленного, все равно желает касаться его, пробовать на вкус, наслаждаться его запахом. Кстати говоря… — Эддеркопп снова ловко и быстро вскарабкался на стеллаж, поставил на место книгу, спустился и принялся двигать сложенную из коробок башню. — Тут где-то было окно, я его видел каких-нибудь лет десять назад.

Верхние коробки с грохотом упали, их содержимое рассыпалось по полу, а за башней наконец обнаружилась занавеска. Советник отдернул ее, подняв облачко пыли, и комнату пронзил солнечный луч, в свете которого Эддеркопп сделался молочно-белым.

Распрямившись насколько возможно, советник сложил одну пару рук за спиной, третьей рукой поправил пенсне и торжественно воздел указательный палец:

— Вы Кейтлин из Дома Сан-Мерси, убийца дракона и на настоящий момент самое разыскиваемое во всей Фейри лицо, скрывающееся от военного правосудия.

Кошка задохнулась от удивления.

Эддеркопп издал глухой звук — будто трясут сухой стручок с семенами, — и Кошка поняла, что это он так усмехнулся.

— Молодежь. Каждый полагает, что уж такой несправедливости, такого предательства еще не приключалось никогда и ни с кем, никто не сбегал и не рвался так отчаянно к свободе в этом мире, где и понятие свободы едва ли существует. На ваше счастье, здесь одно из немногих мест во всей Эвропе, где вы в безопасности. На ваше несчастье, долго это не продлится. Воспользуйтесь ситуацией сполна, пока можете. — Советник повернулся, дернул за шнурок, и комната снова погрузилась во мрак. — Итак, я доказал свою компетентность. Рассказывайте.

Кошка и подумать не могла, что они управятся так быстро, но советник Эддеркопп уже провожал ее к выходу:

— Нет никаких сомнений, что против вас сплели заговор. Дайте мне несколько дней, чтобы ознакомиться с делом, и уверен, мы все сумеем прояснить. Может статься, я помогу вам вернуть звание и положение. Уж по меньшей мере точно разберусь, кто за всем этим стоит. В конце концов, это и есть начало мудрости — знать, кого винить в своих бедах.

На этом дела завершились: Кошка могла весь день заниматься чем вздумается.

Странное это было ощущение: делать ничего не надо, кто-то другой взял проблемы на себя — и Кошка почувствовала себя легкой, словно пух от одуванчика. Ухватив Эсме за руку, она отправилась исследовать город.

Полдень застал их на рыночной площади рядом с виа делла Стреге[62], прямо под северной стеной. Ведьмы с обнаженными грудями, облаченные в черные до пола юбки и головные уборы с вуалями, в которых были проделаны узенькие щелочки для глаз, торговались с продавцами, а дети носились у них под ногами или же кувыркались голышом в небе над головой. Тащившая красную ручную тележку со свежеиспеченным хлебом огрша врезалась в прилавок, на котором были пирамидой сложены звездчатые карамболи и лунные арбузы, и едва не опрокинула его. Владелец обрушил на нее поток брани, но в ответ она беззлобно изобразила пальцами рога и помахала рукой. Кошка нагнала торговку и купила у нее буханку хлеба. Потом купила кусок сыра, немного сопрессаты и бутылку воды без газа, и они с Эсме устроили превосходный обед, сидя на бортике фонтана, украшенного статуями кружившихся в хороводе Иродиады, Минервы и Ночесветки.

Когда все было съедено, Кошка встала, стряхнула крошки с ладоней и уже собиралась снова углубиться в сплетение улиц, но тут кто-то воскликнул:

— Кейтлин!

Она развернулась. В толпе проявились два знакомых лица.

— Сибил! Изольда!

Летчицы на мгновение застыли от изумления. А потом у Изольды лицо смягчилось, а у Сибил посуровело.

— Ты жива, — сказала Изольда. — Я думала… мы думали… все думали, ты мертва. Ходили слухи, что ты заперлась в своей драконице и взорвала ее, чтобы не попасть под трибунал.

— А я тебе говорила, это все для отвода глаз.

— Ну да. Что ж, очень мило снова вас повидать, ребята, — сказала Кошка. — Замечательно. Просто отпад. А теперь уверена, вы меня простите, если я от вас, предательниц, сделаю ноги, и как можно быстрее. Пойдете следом, и, богами клянусь, я вас убью.

Она начала отступать.

— Нет. Погоди. Не надо. Подставили не только тебя — ты просто была первой. — Уголок Изольдиных губ приподнялся, почти изобразив улыбку. — Мы все теперь в одной лодке. Или, вернее сказать, нас всех поимели. — Заметив на лице Кошки сомнение, она продолжила: — Ну же, Кейтлин, все ошибаются. Мы ведь все равно сестренки навек, так? Pro matria mori[63], да? — Она подняла сжатую в кулак руку.

— Я…

— Pro matria mori! Эти слова для нас всё. Или ты больше не из Корпуса?

Кошка неохотно сжала руку и стукнула по кулаку Изольды. Некоторые узы сильнее предательства, а Драконий Корпус оставался самой лучшей и самой настоящей семьей из тех, что у нее были.

— Mat mori, — ответила она и добавила: — Зовите меня Кошкой. Теперь меня так называют. Где тут можно присесть и поговорить?

— Можно завалиться в «Felix culpa»[64], — предложила Изольда. — Та еще забегаловка, зато близко. Мы, на самом деле, как раз туда и шли, чтобы встретиться с…

— Никаких имен! — Сибил шлепнула Изольду по губам, дернула головой в сторону переулка и молча повела их в глубины Итальянского квартала по изгибающимся улочкам, которые становились все у́же и дряхлее.

«Felix culpa» оказалась темным подвальным кабачком, стену которого украшала грубоватая фреска, изображавшая девятидневное падение Крылатого Бога. Кошка почувствовала тревогу, будто кто-то наблюдал за ними из тени, но отмахнулась от этого ощущения. Они уселись за столик.

— Милая, бокал вашего лучшего пино-гриджо, per favore[65], — заявила Эсме подошедшей официантке с головой ибиса.

— Ты будешь пепси, — Кошка повернулась к официантке, — а пино-гриджо мне.

— Мне соаве.

— А мне что-нибудь красное из Лемурии. На крайний случай можно из Му[66].

В долгой и неуютной тишине они дождались своих напитков, а потом Изольда велела:

— Ну, рассказывай.

Кошка изложила урезанную версию своих приключений, ни словом не обмолвившись о фате Нарциссе, Эддеркоппе и Хелен, и откинулась на спинку стула:

— Ваша очередь.

Бывшие однополчанки переглянулись. Сибил едва заметно кивнула.

— За нами пришли ночью, — начала Изольда. — Забрали всех на женской половине, без исключения. Никакого уважения, положенного офицерам Драконьего Корпуса Ее Отсутствующего Величества, не оказали, повыдергивали из кроватей прямо в ночнушках. Очень унизительно.

— Это было сделано специально.

— Пришлось стоять на улице, пока обшаривали наши комнаты — как они сказали, «в поисках улик». Но я-то видела их ухмылочки. Потом погрузили в автобус, приковали к сиденьям и отвезли в Стеклянную Гору.

— Но это же тюрьма строгого режима, — удивилась Кошка. — Для гражданских. Не стали бы они сажать туда офицеров…

— А вот и стали, — отрезала Сибил.

— Поначалу мы надеялись, что нас оправдают. Но шли недели, месяцы, и никакого даже намека на адвоката.

— Но…

— Тсс, — зашипела Сибил.

— Мы поняли, что нас без суда приговорили к пожизненному. И решили сбежать.

— Я думала, из Стеклянной Горы никто и никогда не сбегал, — сказала Кейтлин.

— Мы стали первыми. — В голосе Изольды звучала гордость. — Они допустили ошибку — держали нас вместе, чтобы не осквернять других заключенных. Не знали, сколько всего мы умеем. Мы быстро заматерели. Придумали план. Для начала нужны были мобильники с предоплаченными картами. Пришлось дать взятку охранникам.

— Какую? — заинтересовалась Эсме.

— Не важно, — одернула ее Кошка. — Сигареты. Сигареты ведь в тюрьме вместо денег, да, Изольда?

— Э-э-э… Наверное.

— У всех есть враги, — вмешалась Сибил. — Мы предложили убить их врагов.

— Не слушай, Эсме.

— Мне эта история нравится!

— Все равно не слушай.

— Побег из тюрьмы обычно совершают ночью. Но мы выбрали ясный безоблачный день. Ведь в солнечных лучах стеклянные склоны сияют почти невыносимо. Сирше решила, что такого никто от нас не ожидает. Мы смастерили из одежек чучела, изображавшие нас самих, и оставили их в камерах, чтобы обмануть охранников. Надели альпинистские очки, чтобы не ослепнуть. Снаряжение делали сами из контрабандных материалов. Из сшитых вместе гигиенических прокладок, заклеенных скотчем, изготовили наколенники. Из отобранных у других заключенных заточек — скальные крюки. Больше года пришлось готовиться. Перебраться через стену вокруг тюремного двора не составило труда — ее не охраняли. Ведь на другой стороне — что? Только зазубренные стеклянные скалы, а внизу студеное северное море.

— Про спуск лучше не надо, — вмешалась Сибил.

— Чтобы его описать, понадобилась бы целая вечность, — согласилась Изольда. — Нам тогда и казалось, что вечность прошла. Эпический был спуск. Помнишь тот курс по выживанию в дикой местности? Так вот, наш спуск был в сотни раз хуже. Но в конце концов, когда солнце уже садилось, мы спустились, нас ждали…

— Никаких имен.

— …батискаф класса «Кракен» и надувная шлюпка, чтобы до него добраться.

— Никаких объяснений.

— Но шлюпка не могла пришвартоваться, ведь там повсюду стеклянные глыбы. Пришлось самим плыть к ней через холодное, неспокойное море. В воду никак не войти: если собьет волной с ног и потащит по стеклу — мигом истечешь кровью. Поэтому пришлось нырять — разбежаться и прыгнуть далеко-далеко, ведь около берега мелко. И ботинки, конечно, не снять, а попробуй-ка плыть в ледяной воде в ботинках! До шлюпки было недалеко, но пловец из меня неважный. Так что мне показалось, что до нее много миль. Думала, не доплыву, но сдюжила как-то. Видимо, наглоталась ледяной воды. Меня подняли на борт, и я отрубилась. В себя пришла уже на батискафе, первым делом спросила, какой сегодня день, — оказалось, мы просидели в тюрьме три года, а снаружи прошло меньше недели.

— Ого, — сказала Кошка.

— Именно поэтому из Стеклянной Горы почти никто и никогда и не выходит ни на каких условиях. Но нам удалось сделать то, что другим оказалось не под силу. Мы вышли на своих условиях. Не просто сбежали, но и не бросили никого. И без ранений обошлось, разве что пара синяков да, может, одна-две царапины. Натуральный героизм.

— Нам позволили бежать.

— Потом мы разлетелись в разные стороны, как голубицы: каждая отправилась в Эвропу своей дорогой, чтобы запутать преследователей. Все согласились, что так лучше.

— Это идея Сирше. Сирше заключила сделку.

— Классная история! Расскажите еще раз! — потребовала Эсме.

— Милая, это взрослые разговоры. Да и какой смысл? Ты все равно ничего не запоминаешь.

— Если забуду, так смогу еще раз послушать все с начала до конца, как в первый раз.

— Веди себя хорошо, и я куплю тебе мороженое. — Кошка повернулась к Изольде и Сибил. — Я слыхала, что в отношении офицеров идет расследование. Но зачем всех арестовывать? Им же нужны пилоты.

— Арестовали только пилотов-женщин, — с горечью заметила Изольда. — Из мужчин, может, троих-четверых, а худших оставили. Но погоди-ка. Ты же в бегах. Как ты об этом узнала?

— Мне Кролик сказал, — пояснила Кошка и добавила, заметив удивление на лицах остальных: — Ну знаете, тот пилот?

— На базе не было никого с таким именем. Среди пилотов уж точно. Да, Сибил?

— Я бы запомнила.

— Дичь какая-то. Кролик из Дома Онира? Он еще не затыкается никогда. Да бросьте! Такого уж точно не забудешь.

— Понятия не имею, о ком ты.

— Ни малейшего.

— Ничего не понимаю. — Кошка только руками развела. — Ладно, расскажите, как попали в Аверн.

Летчицы описали свои странствия по Эвропе и случайную встречу в Аверне так же бегло, как Кошка свои приключения. Она была уверена, что они многое скрыли — в первую очередь, конечно, имена тех загадочных помощников, которые подогнали батискаф. Но ведь и она о многом умолчала. Так что все по-честному.

После третьего бокала все принялись, как в старые добрые времена, обсуждать, насколько строго требуется блюсти девство. Мастурбировать, конечно, разрешалось, иначе все повылетали бы из Драконьего Корпуса в мгновение ока. («Мальчики в первых рядах», — сказала Сибил, и Кошка подавилась вином.) Но вот если тебе дрочил кто-то другой? Имел ли в таком случае значение пол этого кого-то? А если ртом? Довольствовался бы дракон девственностью в техническом смысле? Почти все сходились на том, что анальный секс, в какой угодно роли, несомненно, означал конец карьеры. О прочем оставалось лишь гадать да отпускать пошлые шуточки.

На короткое время все стало так, как прежде. Кошка могла бы закрыть глаза и представить, что она снова офицер. А потом Изольда со вздохом сказала:

— Ну, теперь-то это все абстракция.

— Ага, — поддакнула Сибил, ставя на стол бокал.

— Я намерена вернуть себе звание, — призналась Кошка. И добавила, когда Сибил с Изольдой посмотрели на нее с жалостью: — Еще не знаю, как именно. Но и надежду не оставила. Нет, не оставила.

— А я оставила, — сказала Сибил.

— Боюсь, мы все ее оставили, — согласилась Изольда. — Сейчас наш план — бежать. Со всех ног. Конечно, в долгосрочной перспективе это ничего не решит. Но хоть отсрочит неизбежное.

— И тебе лучше последовать нашему примеру.

Солнце садилось. Кошка расплатилась по счету и, увидев, сколько у нее в сумочке денег, спросила:

— У вас, ребята, как с наличкой?

— Ну, справляемся худо-бедно. Знаешь, как бывает. Разные подворачиваются возможности…

— Совсем на мели.

Кошка отдала им половину.

— Скажите, ребята, вы где остановились? Я бы вас навещала.

— Плохая идея.

— Квартирка на виа Реджина-ди-Маго[67]. Дом с красной отделкой, четвертый этаж, та дверь, которая не совсем раздолбана. Довольно милое на самом деле местечко.

— Там змеи водятся.

Когда Сибил и Изольда ушли, Кошка достала мобильник фаты Нарциссы, чтобы вызвать водителя.

— Не стоило им деньги давать, — проворчала Хелен. — И светить этой своей дорогущей сумочкой. Это точно вызовет у них подозрения.

— Им нужны были деньги. У меня они были. Я поделилась. Конец истории.

— Я заметила, что, когда Сибил что-то говорит, вы с Изольдой никогда не отвечаете.

— Да кто ж обращает внимание на Сибил[68].

— Странно. Временами я себя чувствую в точности как она.

Утром и вечером —

Гоблинов крик:

«Ягоды — фрукты, проглотишь язык,

А ну, налетай, а ну, покупай…»

Кристина Россетти. Базар гоблинов[69]

Лето все не кончалось. Каждый день столбик термометра карабкался все выше, а по ночам так и не опускался до уровня предыдущего утра, так что город гудел, будто пчелиный улей: повсюду надрывались кондиционеры. Те, кто мог себе это позволить, спали на крышах беспокойным сном, ворочались голышом в поту под красными небесами. Каждый раз, когда Нарцисса устраивала свои оргии, Кошка отправлялась в город повидаться с Изольдой и Сибил. Если эльфийка давала деньги, делилась с ними. И в кабаках всегда платила по общему счету.

В один особенно невыносимо душный денек, когда они сидели во Французском квартале в ресторане рядом с улочкой рю Баргест под названием «Ля Гульери»[70] (Кошка, конечно, заказала блюдо из вегетарианского меню, к шумному неудовольствию Эсме), Изольда сказала:

— Думаю, тебе стоит кое с кем побеседовать.

— Хорошо. Но у меня сегодня днем встреча с юристом.

Вот уже несколько недель Эддеркопп кормил ее туманными обещаниями, и Кошка решила его уволить. Но не видела смысла сообщать об этом Изольде и Сибил.

— Тики-таки, детка. Сегодня с ней и не поговоришь. На следующей неделе. В день свиньи. В час летучей мыши. Встретимся на площади, где мы в первый раз на тебя наткнулись, а после отведем в нужное место. Годится?

— Конечно. Но почему бы не встретиться у вас на квартире?

— Никто тебе не доверяет, — заявила Сибил.

Эддеркопп водрузил на свой письменный стол три стопки книг — одну на другую.

— Здесь кое-что может иметь отношение к вашему делу. Это «Гиперураниевский договор»[71] (название места, разумеется, с тех пор несколько раз менялось) в девятнадцати томах. — Советник открыл один из томов и показал Кошке титульный лист с подзаголовком «Точнѣйшія условія сіи, обговоренныя Старымъ Змѣемъ и мудрымъ владыкой Миримомъ Эосфоромъ на торжественномъ собраніи съ августѣйшими Кузнечными Владыками. Записано на изначальномъ нарѣчіи и тщательнѣйшимъ образомъ растолковано на просторѣчіи». — На драконьем языке весь договор состоит всего из восьми слов.

— Как такое возможно? — изумилась Кошка.

— Возможно, если словарный состав достаточно велик. — Эддеркопп снова издал этот свой сухой скребущий звук. — Хотя у меня имеются некоторые сомнения. Подозреваю, что седьмое слово — неологизм, состряпанный специально для того случая. Если бы не он, уложились бы во все десять. Ну-с, довольно буквоедства. Оно забавляет меня одного. А суть заключается в том, что я докопался до причины ваших гонений.

— И она заключается в?..

Эддеркопп положил рядом с книгами красный гримуар и бумаги, украденные Кошкой у лейтенанта Антеи.

— По их состоянию я определил, что некоторые из этих бумаг вы перечитывали по нескольку раз, — да, временами читателю без соответствующего образования юридический язык действительно может показаться туманным. — Советник зажал между указательным и большим пальцем один из листов. — Вот нотариально заверенное разрешение на преследование, выписанное против вас. С юридической точки зрения оно оправдывает все содеянное.

— Там говорится, что я предала Драконий Корпус и правительство Ее Отсутствующего Величества. И то и другое ложь.

— Фи! Правовые выдумки. Любой юрист, который не зря ест свой овес, не станет толковать эти обвинения буквально. Отсюда можно выудить лишь одно полезное название — юридическая фирма «Фемида, Древоруб, Гаруда и Бран»[72].

Кошка сказала — четко, не торопясь и чуть-чуть повысив голос (Эддеркопп явно прикрывался своей мнимой глухотой, чтобы не слышать то, чего ему слышать не хотелось):

— Все это не имеет отношения к делу. Мне нужно, чтобы вы сообщили мне, где отыскать брата. Он сможет очистить мое имя от любых обвинений.

— Дайте уж поразглагольствовать старику. Нынче так редко выпадает возможность продемонстрировать, какой я дьявольски цепкий малый. Так вот, «Фемида, Древоруб, Гаруда и Бран» весьма известны в сфере международного договорного права. Улавливаете связь? — Эддеркопп положил поверх книг и документов тонкую папку. — Я позволил себе некоторую вольность и заказал ваш гороскоп, надеясь обнаружить там первопричину всех несчастий. Хотите — верьте, хотите — нет, звезды при вашем рождении стояли в самой что ни на есть благоприятной позиции. Далее… — он шлепнул поверх папки календарем, — в тот день были зафиксированы исключительные знаки и знаменья. Ни прибавить, ни убавить! Так что если взглянуть на вашу нынешнюю ситуацию, она выглядит совершенно необъяснимой. Будто мошенница-бродяга, смолящая сигареты одну за другой, вдруг оказалась Ее Отсутствующим Величеством. Разумеется, это не ваш случай, но вы понимаете, куда я веду. Более того! Соотнеся некоторые страховые данные с определенными фактами вашей биографии, рискну предположить, что вы, по всей видимости, обладаете неким камнем — неприметный такой камешек с дыркой. Поскольку вам покровительствует богатейшая в Аверне женщина, а вы при этом носите на шее совершенно заурядную цепочку, остается заключить, что на ней-то он и висит. — Советник протянул руку. — Если позволите.

Кошка неохотно сняла с цепочки камень, который брат бросил ей перед тем, как сгинуть в неведомом подводном городе.

Эддеркопп поднес камень к лицу. Ярко-зеленый глаз в дырке дважды моргнул, будто не веря увиденному. Потом советник перевернул камешек:

— Ну я и простофиля! Смотрел не через ту…

Он изумленно застыл. А спустя мгновение зашелся от беззвучного смеха.

— Так, так, так, так, так. А вы полны сюрпризов. — Он отдал Кошке талисман.

— Нет у меня никаких сюрпризов. Я простейшая, добродетельнейшая и бесхитростнейшая женщина, какую только можно себе представить. Меня ложно обвинили в гнуснейших преступлениях, и только брат может снять эти обвинения. Скажите мне, где он, или я отказываюсь от ваших услуг.

Древний юрист постучал пальцем по виску рядом с ухом, чтобы напомнить о своем слуховом аппарате. А потом, поглаживая стопку бумаг, будто кошку, сказал:

— Мы приближаемся к ядрышку моих изысканий. Налицо сговор, долженствующий расторгнуть «Гиперураниевский договор». С какой целью — не важно. Важно лишь то, что успех или неуспех данного мероприятия зависит от одной женщины, смертной. И она здесь, в этой самой комнате.

— Это определенно не я.

Снова сухой скребущий звук.

— Не вы. Вы смертная лишь наполовину. Я имею в виду женщину, обитающую у вас в голове. — Советник достал листок желтой папиросной бумаги, о преклонном возрасте которого можно было судить по едва различимому печатному шрифту, набитому под копирку. — Это заявление о пророчестве, подписанное задолго до вашего рождения. В ваших бумагах имеется косвенная ссылка на него, так что я его раскопал. — Эддеркопп изящным взмахом вручил листок Кошке. — Почти в самом низу страницы, я там подчеркнул абзац. Прочтите.

И Кошка прочла:

— «Данным опророчествовано, что лицо с четвертой стороны, вышеупомянутая ХЕЛЕН…» Это что еще за дичь?

Эддеркопп сунул ладони под мышки и, взмахивая локтями, будто крыльями, закричал петухом. Потом нажал на кнопку (интерком — как Хелен пояснила Кошке):

— Мистресс Никто, пришлите нам офисную чертяку.

И тотчас же дверь распахнулась, пропуская коротко стриженную, заляпанную чернилами чертяку, которая без видимых усилий тащила табурет выше себя самой. Нахально подмигнув Кошке, чертяка водрузила табурет на голову, передвинула книги, чтобы освободить место, поставила табурет, вскарабкалась на него и разложила на коленях переносной столик. Обмакнув перо в чернильницу, сказала:

— Готова.

Глаза Эддеркоппа заискрились. Такого Кошке еще видеть не доводилось — она не могла отвести от них взгляд.

— Сейчас вы откроете мне доступ к своему глубинному «я», — велел он.

И стало темно.

Когда Кошка пришла в себя, чертяки с табуретом в кабинете уже не было.

— Держите! — весело промолвил Эддеркопп, вручая Кошке лист писчей бумаги с еще не просохшими чернилами, исписанный аккуратным и очень мелким почерком.

Показания Хелен В.

В.: Для протокола — ваше имя Хелен?

Хелен: Да.

В.: Вы находитесь не на своем месте.

Хелен: Полагаю, что да.

В.: Как вы туда попали?

Хелен: Так уж вышло.

В.: Вы имеете в виду, что точно не знаете, как именно это произошло.

Хелен: В точку. Умник выискался, да?

В.: Благодарю. Могу ли я предположить, что вы родом с Земи?

Хелен: Если ты так ее называешь. У нас в ходу другое название.

В.: А также что прямо перед тем, как произошел переход, вы умирали?

Хелен: Точно, ума палата. Но меня этим не удивишь. Знавала я людей там, откуда я родом, которые бы съели тебя с потрохами и не подавились.

В.: А вы, мадам, не настроены сотрудничать.

Хелен: А ты какого хрена от меня ждал? Задаешь открытые вопросы в надежде, что я сама себя изобличу. Как? Почему? Не имею ни малейшего понятия. Так что и не смогла бы, даже если б захотела. Грамотный юрист меня бы уже повязал и сдал на виселицу. Я, лихоимец, с твоим племенем дела имела, все вы одним миром мазаны. Бесталанные писаки, выезжающие у других на горбу. Сам ничего не можешь и хочешь, чтобы я за тебя сделала всю работу. Так вот у меня для тебя новости: хренушки. Не дождешься. Ни сейчас, ни вообще.

В.: Так вы и понятия не имеете, зачем вы здесь?

Хелен: Ни малейшего. Это, в конце концов, ваш мир.

В.: У меня в руке заявление о пророчестве, выпущенное Неблагим двором в день оборванца в месяц кровавой луны в год сто шестьдесят седьмой от Сошествия Турбины. Если опустить бо́льшую часть того, что вам будет совершенно непонятно, тут говорится, что лицо с четвертой стороны — и далее стоит ваше имя — цитирую: «потрясет основы мироздания, к вящему ужасу властей предержащих Фейри».

Хелен: Ни хрена себе. Вот и еще один пунктик мне в список — что надо успеть сделать, пока не откинула копыта.

В.: Не могли бы вы хоть на минутку отнестись к разговору серьезно?

Хелен: Судя по моему поведению вплоть до этого самого момента, ответ, видимо, будет отрицательный.

В.: (Вздыхает.) Хорошо. Совершенно ясно, что вас вовлекли в это дело без вашего на то согласия и, следовательно, вам почти ничего не известно о тех махинациях, из-за которых вы оказались внутри разума этой молодой особы. У меня остался последний вопрос.

Хелен: Слава тебе господи.

В.: Чего именно вы надеетесь достичь благодаря этому симбиозу?

Хелен: (Молчание.)

— Ну точно — Хелен, — сказала Кошка, кладя листок поверх стопки книг и документов. — Но что-то я сомневаюсь, что это нам чем-нибудь поможет.

— Теперь мы можем подготовиться к решительным действиям, юная леди, решительным. Я смогу задействовать тяжелую артиллерию. А еще вы убедились, что я не совсем уж мошенник, и потому отказались от своего намерения меня уволить.

Кошка открыла, а потом молча закрыла рот.

— По всей видимости, отказалась.

— Тогда продолжим. Как мы оба понимаем, тут действует целая группа заговорщиков, и благодаря собранным мною уликам можно теперь хотя бы фрагментарно обрисовать ее структуру. Мы имеем дело с некоммерческой организацией, юридическим лицом, которое зарегистрировано в вольном городе Каркассоне под весьма незамысловатым названием «Заговорщики». Будто они такие первые и последние на всем белом свете! — (К стопке бумаг добавились новые листы.) — У них имеется логотип и фирменный бланк. Графика вполне на уровне, а вот шрифт подкачал. «Курьер» — фу! Вот список директоров (на самом деле исключительно подставные лица) и список управляющих — эта информация находится в открытом доступе. — Советник Эддеркопп ткнул длинным, похожим на ветку пальцем в лежавшую сверху бумажку. — Вас, возможно, заинтересует имя главного исполнительного заговорщика.

Кошка глянула на список, и кровь застыла у нее в жилах. На самом верху страницы значилось: «Вдовствующая Дама Сан-Мерси из Дома Сан-Мерси».

— Матушка!

На следующий день неожиданно заявилась Грималка. В свежевыстиранной форме она выглядела гораздо внушительнее, чем на месте крушения поезда посреди ржаного поля, когда Кошка видела ее в последний раз, а Олимпия произвела на свет Электру. Грималка как раз передала потрепанный кожаный кейс черноволосому гному-дворецкому, который, в свою очередь, вручил его Родольфу — одному из стоявших поблизости хайнтов, а Кошка в это время проходила мимо (у нее только что состоялся непростой разговор с поваром по поводу рациона Эсме).

— Вот ты-то мне и поможешь, — заявила Грималка, хватая Кошку за руку. — Мне нужно увидеться с фатой Нарциссой, но слуги твердят, что сначала проводят меня в покои, дабы я освежилась. Поверь, свежее мне уже не стать! Ну так как?

— Она в папоротниковой, — ответила Кошка. — Я провожу.

— Разрешите, пожалуйста, показать вам дорогу, — предложила (дождавшись сперва кивка дворецкого) Королевна, вторая из присутствовавших хайнтов. — Папоротниковая в это время года постоянно перемещается так, что и не угадаешь куда. Сами вы ее никогда не найдете.

В тот конкретный момент папоротниковая забралась как можно дальше от главного входа и притаилась едва ли не среди зданий, образовывавших стену вокруг поместья. Когда они шли через рощу с метасеквойями, Грималка сказала:

— Надолго я не задержусь. Три дня максимум. Просто зашла отдать дань уважения. Столько бумажной волокиты предстоит. Посмертные страховые выплаты. Баньши нанять, каирн сложить, костер подготовить. Хлопот не оберешься. Но железная дорога своих не забывает.

— Посмертные страховые выплаты?

Грималка вгляделась в лицо Кошки:

— Так она тебе не сказала?

Кошка едва не ляпнула: «Не сказала о чем?», но слова Грималки при всем желании нельзя было истолковать превратно. Ее охватила страшная грусть.

— Но она кажется такой здоровой.

— Чары и уловки. Она наверняка в последнее время совсем не играет в теннис. Ты же занималась с ней сексом?

— Что? Нет!

— Жалко. На теперешней стадии ей уже вряд ли выдастся подходящий для этого дела денек.

— Но она постоянно занимается сексом. Оргии дважды в неделю!

— Ты хоть на одной была?

— Конечно нет. Специально в город выезжаю в эти дни.

— Нет никаких оргий, — вмешалась Королевна. — Госпожа так говорит, чтобы спровадить вас на время медицинских процедур. Она известна своим вдумчивым отношением к этому вопросу. — И хайнтка нахально добавила: — Теперь, когда вы все знаете, она будет ожидать от вас похвалы.

— Эти процедуры не особенно-то помогают сохранить достоинство, — пояснила Грималка. — Неудивительно, что она старается тебя сплавить.

— Ясно. — Кошка вспомнила, какой изящно-томной выглядит Нарцисса в последнее время. Совсем не тот энергичный ловкий офицер, которого она встретила тогда возле локомотива. — Что с ней?

— Рак, что ж еще. Не может эльфийка безнаказанно расхаживать внутри локомотива, среди такого количества холодного железа.

— Но это чушь какая-то. Нарцисса сказала, что она квинтронка и невосприимчива к холодному железу.

— Белая ложь. Ей нужна была твоя помощь, и она сделала то, что должна была, дабы ты согласилась. Фата Нарцисса — офицер, это ее долг. Все остальное второстепенно. — Грималка умолкла.

— Ну вот и она. — С этими словами Королевна мигнула и исчезла.

Кошка с Грималкой спустились по латунным ступеням в укрытый стеклянным куполом альпинарий, в котором и располагалась папоротниковая. При их приближении прыснули врассыпную бирюзовые ящерки. Внутри было жарко и влажно, как в сауне. Со стеклянного потолка на листья папоротников падали капли и стекали вниз в маленькие ручейки, питавшие пруды с карпами кои.

Фата Нарцисса отложила книгу:

— Как я рада тебя видеть, Грималка.

— Грималка рассказала мне о твоей болезни. Ах, Нарцисса! Почему ты это от меня скрывала?

Смех Нарциссы походил на звон китайских колокольчиков на легком ветерке.

— Что за мрачные фантазии ты поведала моей наивной сестренке? Будь с ней осторожна, она чему угодно поверит. Послушай меня, Кошка. Да, я нездорова. Обычная хиль, только и всего. Совсем скоро я поправлюсь. Грималка верит в то, что говорит, но с ее мрачным взглядом на жизнь малейшая неприятность представляется настоящей катастрофой.

— Кто бы из нас двоих ни врал, нас ждут дела, — заявила Грималка.

— Верно. Кошка, дорогая, ты нас извинишь?

Кошка поплелась обратно из папоротниковой и едва обратила внимание на материализовавшуюся рядом Королевну.

— Не знаю, чему верить. В смысле, я знаю, во что хочу верить. Но ведь «желание и забота не изменят того, кто ты», верно? — пробормотала она почти что себе под нос.

Эту присказку часто вспоминала Крапивка, когда Кошка была еще маленькой.

— Госпожа старается всем угодить. Такова уж ее натура. Только и всего.

— Я ведь не могу ей доверять?

— В каком смысле, мэм?

— Она же сучка эльфийская. Я слишком хорошо таких знаю. Сначала прямо мед источают, так что зубы ноют, а не успеет и листок упасть — предадут. Я искренне переживаю за фату Нарциссу. Возможно даже, я до определенной степени люблю ее, как, наверное, можно любить сестру. Но Нарцисса в высшей степени эльфийская дама. Я не осмеливаюсь ей доверять.

— Ее светлость изворотлива, это правда. Здесь лучше свернуть налево. Если воспользоваться тем путем, которым вы сюда попали, придете прямиком в прачечную.

— В каком смысле, — изворотлива?

Королевна задумалась.

— Ну, по большей части непостоянна. Быстро выходит из себя с теми, кто ей служит. Я уж и счет потеряла, сколько раз она меня секла. Но по большей части непостоянна. Вот увидите.

С этими словами хайнтка растаяла.

Ночной базар освещали гирлянды ярких огоньков, но внутри в палатках гнездились тени и тайны. Пахло холстиной и сахарной ватой, а еще по́том — от толп бродивших вокруг шумных посетителей. Под ногами мягко сияли каменные плиты. В одном шатре высилась башня из бамбуковых клеток, в которых сидели породистые летучие мыши. В другом с бельевых веревок свисали изодранные клочья грез. Светящаяся золотая рыбка проплыла мимо Кошки, а потом метнулась обратно к дюжине своих товарок, которые ходили кругами вокруг молчаливой горойумо в улыбающейся маске[73]. В следующем шатре зазывала размахивал зажатыми в кулаке спагетти: дотрагивался до них полированной палкой, и они обмякали, еще раз — снова затвердевали. Обмякали, затвердевали, снова и снова, а он тем временем голосил:

— Чудо-палка — твердое делает мягким, мягкое — твердым! Да, именно то, про что вы подумали!

Рядом с ним торчали из бочки ярко окрашенные змеи с блестящими глазами, прямые как прутья, на бочке значилось «ТРОСТИ».

У одних торговцев лица сияли ослепительно, будто лампочки, у других — темнели, словно проделанные во мраке дыры, у каждого — в соответствии со склонностями. И все выкрикивали и зазывали:

— Горяченькое! С пылу с жару! Такие виденья — восемь часов будете слюни пускать — без обмана!

— Зубы, зубы, зубы! Лучшие цены на зубы!

— Новые глаза в обмен на старые! Новые в обмен на старые!

— Грамматика-грамматика! — донеслось из палатки, забитой книгами. — Ясность мысли и сила убеждения! Добавьте в свою сексуальную жизнь огоньку! Схемы предложений! Грамматика-грамматика!

— Утопи кошку! Измени судьбу!

— Печеные каштаны!

Красивый юноша улыбнулся, встретившись с Кошкой взглядом.

— Тебе одиноко? — дружелюбно поинтересовался он. — Могу помочь.

Из одежды на нем были только нелепые зеленые шорты, но смотрелись они отлично.

Рядом с юношей появился хобгоблин в пенсне, с острыми клыками и тремя парами глаз.

— Да! — воскликнул он, будто бы прочтя Кошкины мысли. — Можешь сорвать с него шорты зубами! За это ничего сверх не возьму!

Изольда пялилась на юношу с нескрываемым желанием.

— Я бы хотела… — начала она, но смолкла на середине фразы.

— А за это возьму, девонька! — заявил хобгоблин с мерзкой ухмылкой. — Но Недди того стоит. Сделает то, чего другие не станут. Серебряная луна за час, золотое солнце за ночь. Удвойте сумму, и он приголубит всех троих. Ну-ка, Нед, сбацай для дам сладострастный танец.

Юноша начал танцевать, не слишком умело, но завлекательно. Что-то звякнуло, Кошка опустила глаза и увидела, что одна его нога прикована к металлическому кольцу в мостовой.

— Не волнуйся, — крикнул хобгоблин, — цепь, как видите, нисколько не сковывает движения. А длинная какая — до самого рая хватит!

В его руке появилась моргающая трость. Ею хобгоблин отодвинул полог, за которым обнаружилась комнатушка с кроватью, заляпанным матрасом без постельного белья и единственным стулом. Хозяин подмигнул — верхним правым глазом, потом средним левым, потом нижним правым — и покосился на них.

— Итак, дамы, сколько и на сколько?

Сибил кинула ему одну купюру.

— Мы просто пройдем, — сказала она и нырнула в заднюю комнатку.

— Я потом вернусь, — бросила Изольда через плечо и поспешила за Сибил.

Кошке ничего не оставалось — только последовать за ними. Она протиснулась мимо полуголого юнца, на мгновение запнулась о него и мимолетно ощутила исходящее от тела тепло, влажность кожи. Она изо всех сил постаралась не думать об этих ощущениях, когда Нед одной рукой подхватил ее, помогая сохранить равновесие, и тут же эту руку убрал.

Пройдя сквозь палатку, Кошка снова оказалась снаружи — на задворках ночного базара, в темном, усыпанном мусором закутке. Трое летчиц со смехом выскочили на какую-то улицу, освещенную лишь лунами, звездами да немногочисленными красными фонарями.

— Здесь, — сказала Изольда и остановилась перед неприметной дверцей.

Выцветшие вывески по обе стороны двери гласили:

TEATRO de TRASCENDENCIA[74] TEATRO de DISGUSTO[75]

ЭКСТАЗ! БОЛЬ!

КРАСОТА! УНИЖЕНИЕ!

ИСКУССТВО! ИСТИНА!

Над дверью в кованой клетке сидел кокатрис с выколотыми глазами. Когда они проходили под ним, он захлопал лысыми крыльями и завопил. Капелька слюны упала Кошке на тыльную сторону ладони, и там остался красный ожог.

— И что для вас? — спросила, выглянув из-за двери, худая, точно щепка, и коричневая, словно древесная кора, карга.

— Трансценденция, — ответила Изольда.

— Дешевки, — фыркнула карга и отсчитала им три билета.

Зашуршали купюры. Карга пренебрежительно махнула рукой в сторону узкого коридора, в котором располагался лифт. Двери с лязгом закрылись, и летчицы поехали вниз. Лифт жутким образом трясся и гремел, потом резко остановился. Они вышли в тускло освещенный ночной клуб: к стенам прибиты ковры (возможно, в далеком прошлом — ковры-самолеты), повсюду разложены кальяны и трубки, на потолке безо всякого толку крутятся вентиляторы, впереди узкая сцена, рядом играет оркестрик из трех музыкантов, которых никто не слушает. На сцене — что-то наподобие шеста для стриптиза. Ноги слегка липли к полу. Пахло дешевым пивом и сигарным дымом.

— Это точно тот театр? — спросила Кошка.

— Он один и есть. Суммы разные: платишь в зависимости от своих ожиданий и того, насколько сильно хочешь разочароваться, — пояснила Изольда.

Клуб только-только начал заполняться, так что они без труда нашли свободный столик поближе к сцене. Когда садились, Кошка сказала:

— Погодите-ка. Там вроде как Энья. Машет рукой. А с ней кто — Брианна и Розалин?

— Добрались! — обрадовалась Изольда. — Я боялась, не сумеют.

— Не больно-то они торопились, — вставила Сибил.

Летчицы сдвинули три столика, чтобы усесться вшестером. Это привлекло внимание сухопарой официантки, которая приняла заказы и шлепнула на стол коробок спичек. Кошка принялась зажигать свечки в красных стеклянных подсвечниках, чтобы дать себе время подумать. А потом спросила:

— Так вы хотели, чтобы я с ними побеседовала, да?

Изольда захихикала и покачала головой.

— Едва ли, — сказала Сибил.

— Тогда зачем вы здесь? — поинтересовалась Кошка у Эньи и Розалин.

Они долго, не мигая, таращились на нее по-кошачьи яркими глазами и молчали.

— Мы сбежали, — наконец промолвила Энья. — У нас ушло на это много долгих и ужасных лет, но мы тайком соорудили в токарной мастерской каркасы для планеров. Нам повезло: надзиратели думали, что сбежать невозможно, и не слишком усердствовали. Крылья сделали из жабьего шелка — добыли его у тварей, которых сами вывели, скрещивая и подкармливая объедками и кофейной гущей.

— Со стен Стеклянной Горы спрыгнули ночью, — подхватила Розалин. — Какой же пронизывающий дул ветер! Лицо ныло, пальцы на руках и ногах онемели. Но никогда еще я так не радовалась холоду, как в тот час!

— К несчастью, время в Стеклянной Горе — штука ненадежная, — вступила Брианна. — Ты, может, слыхала? Столько лет, а снаружи лишь день прошел. Мы рассчитывали все очень тщательно в надежде, что побег придется ровно на полночь. Но когда спрыгнули, луна в небе дернулась назад, а на западе выскочило солнце. Сирше мигом все поняла и крикнула, чтобы никто не оборачивался. Но я была последней и слишком отстала — не слышала ее. Оглянулась через плечо, чтобы бросить последний взгляд на место, которое так ненавидела. И тут на стекло упали солнечные лучи. Я ослепла. В то мгновение я отчетливо поняла, что обречена. Но Сирше кружила вокруг, не глядя на сверкающую гору, летела рядом со мной, выкрикивала приказы. Я ничего не видела и могла лишь полагаться на ее слова. И она вытащила меня, я сумела целой и невредимой приземлиться за морем.

— Но… Изольда и Сибил говорили, что вы лезли вниз по склону, — возразила Кошка.

— Лезли? Ха! Ты те склоны видала? И трех ярдов не пройдешь — на лоскуты порвешься.

Раздалась барабанная дробь.

— Хватит болтать, — велела Изольда. — Сейчас представление начнется.

Трубач сыграл на фанфаре, а универсал издал на флейте мультяшный звук, и по хромированному шесту вниз на сцену скользнул конферансье. На нем было шаманское одеяние — широкие шаровары и рубаха, а на голове вместо маски — лошадиный череп. Конферансье схватился за стойку с микрофоном (тот взвизгнул) и воскликнул:

— Готовы к вразумлению? Готовы? — Зрители захлопали в ладоши, а конферансье махал руками, требуя еще и еще аплодисментов, а потом резко вскинул ладони и в воцарившейся тишине торжественно объявил: — Бытие — это вздох угнетенного раба, банальная и бессмысленная шутка, одни лишь потери, а единственное утешение состоит в том, что каждая минута на целых шестьдесят секунд приближает нас к небытию.

Конферансье высоко подпрыгнул, хлопнул себя по колену, прищелкнул каблуками и захохотал, будто умалишенный.

— Но мы ведь не будем сегодня из-за этого расстраиваться? Нет! Чуть позже послушаем сопрано сфогато — насладимся изысканным звучанием сверхъестественного голоса. А потом у нас сюрприз — особый гость, который вытворит такое, что будете до конца дней вспоминать! Но давайте же начнем наш вечер с… Мучений! Нигилизма! И Революции! Встречайте — Рядовой Хайнт!

На сцене появилась хайнтка в бесформенной рабочей одежде и безыскусной белой маске. Взяла микрофон, отвернулась, прокашлялась в кулак.

А потом заговорила:

— Я не умерла, единственная из восьми детенышей в помете. Я не говорю «семья», ведь мы жили как звери. Иногда нам нечего было есть. За те крохи, что были, мы дрались друг с другом. В школе я ничему не научилась: школа, как я понимаю, существовала лишь затем, чтобы маленькие хайнты не мешались под ногами у взрослых по рабочим дням. Мать вкалывала на трех работах, когда удавалось их найти, а когда не удавалось — просила милостыню…

Послышался скрип сдвигаемых стульев и знакомый царапающий звук. Кошка оторвала взгляд от сцены и увидела, как к ним подсаживаются, придвигая стол, еще трое пилотов: Фиона, Мерил и Бриджит.

Они уселись и уставились на Кошку. Ни одна не моргала.

— Ладно, — сказала Кошка, обращаясь скорее к самой себе, чем к кому бы то ни было. — Становится жутковато.

— Ты не рада нас видеть? — спросила Бриджит.

— Хоть притворилась бы, что рада, — вторила ей Мерил.

— Ты не спросила, как нам удалось сбежать, — изобличающим тоном заявила Фиона.

Мерил склонилась над столом, будто бы собираясь поведать страшный секрет, и сказала:

— Стеклянная Гора — маленькое-премаленькое место и целиком состоит из зеркал. Тюрьма — это трещинка внутри ограненного алмаза, который вставлен в кольцо на мизинце Пожирателя Лет. Немногим известно об этом. Тебя сажают в Стеклянную Гору, и ты целую вечность странствуешь там, затерявшись в сиянии, вновь и вновь сталкиваясь с самой собой и другими заключенными.

— С их искаженными версиями, — добавила Бриджит. — Так что и не знаешь толком, ты это, они или, может, и ты и они вместе. Время в Стеклянной Горе сходит с ума. Целую жизнь провела я в зеркале на туалетном столике охранницы. После нескольких тысячелетий забываешь, кто ты. Поэтому никто и не может сбежать — зачем столько трудиться, придумывая план побега, если сбежит в итоге некто, тебе незнакомый? Идешь потом по улице, вся из себя свободная женщина, и вдруг понимаешь, что ты не та, кто думаешь, ты бросила саму себя в Стеклянной Горе.

— Но потом за нами пришла Сирше, — сказала Фиона. — В ней клубилась тьма, так что она явилась солнечным затмением в самый полдень! Собрала нас и растолковала, что если мы все сбежим, то уж точно каждая в отдельности окажется на свободе. Я вначале не повелась, а потом гляжу на свою руку и вижу, как та покрывается морщинами, усыхает. Сереет. Пошевелила пальцами, и прах, который раньше был моей плотью, осыпался с костей на землю. Я поняла, что время не на нашей стороне. — Фиона хихикнула. — Тогда я, кем бы ни была эта самая я, последовала за Сирше прочь из тюрьмы, слегка, правда, потраченная.

— Никто не выходит из Стеклянной Горы полностью в своем уме, — кивнула Мерил.

И все молча уставились на Кошку.

«Почему вы все смотрите на меня? — хотела спросить та. — Почему никто не моргает?» Но осмотрительность подсказывала, что спрашивать не нужно. Позади на сцене хайнтка все говорила и говорила. Зрители смеялись, хотя слова выступавшей совсем не казались Кошке смешными.

— Я подбираю за ними использованные презервативы, подтираю блевоту, закапываю трупы. Высшие эльфы все из себя такие благородненькие, будто и дерьмо у них не пахнет. Но не проходит и ночи, чтобы я не грезила, как перебью их всех во сне. Моя госпожа щеголяет передо мной своим уродливым белесым телом, ее не интересует, хочется мне на него смотреть или нет. Ее приемная сестричка не лучше. Их жуткая девчонка убивает лягушек, днем и ночью разоряет кухню, и мы должны притворяться, что не ненавидим ее…

Кровь застыла у Кошки в жилах.

— Никто и никогда не спросит, чего же я хочу. Так вот я скажу вам. Не справедливости я хочу — но мести! Не реформ я хочу — но крови! Не более гуманного общества я хочу — но огня! Я хочу спалить этот город и, пробежавшись босиком по улицам, перебить всех вас. Всех вас! Всех вас! Всех вас! — С каждым повторением голос становился все громче и громче, и в конце она уже кричала: — Сдохните! Сука! Сдохните!

И весь зал вскочил на ноги, разразившись аплодисментами, одобрительными выкриками и смехом, волкопарни подвывали, птицедевы щебетали, подскакивая от возбуждения. На сцену вылетел конферансье и тоже нарочито громко захлопал.

Хайнтка повернулась, чтобы уйти, но потом опять подошла к микрофону и, глядя прямо на Кошку, сказала:

— По крайней мере один из вас точно понимает, что я имею в виду.

И ушла.

Конферансье, снова завладев микрофоном, склонился к стойке — так, будто собирался пуститься с нею в пляс.

— Чудесно, не пра-а-авда ли? Рядовой Хайнт, друзья мои, совесть Аверна! Уверен, вы так же, как и я, хотели бы поджечь этот город, а потом убивать и грабить. Но перед этим, дамы и господа, непременно послушайте наш главный номер — Невинную Дженни! Она так чиста и проста, так восхитительно лишена каких бы то ни было мыслей и желаний, что прямо сквозь нее течет музыка сфер — в кишочки, вверх через грудь и прямо через губы, которые в обычное время не издают ни звука. И вот она здесь — спешит поделиться с нами своим чу́дным, чуде-е-есным даром!

На сцену нетвердой походкой вышла то ли русалка, то ли нимфа, то ли хульдра, а может, даже тилвит-тег. Лицо ее было лишено всякого выражения и отпечатка личности; судя по тому, как ее толкали и тыкали два вооруженных дубинками черноволосых гнома, у нее почти или совершенно отсутствовала собственная воля. Одно из тех злосчастных созданий, которые родились без души, вот только в ее тело не пересадили подменыша. Дженни была облачена в яркое лазоревое платье.

— Чтобы спеть в полную силу, Дженни нужно полностью освободиться от бремени! — Лошадиный череп похотливо задергался. — Если вы улавливаете, о чем я. А, вижу, что удавливаете. Господа, если не сложно…

Гномы торопливо расстегнули платье, и Невинная Дженни осталась в белых трусиках и лифчике. Ноги ее были покрыты синяками, плоть из-за недостатка движения болталась. Но зрители тем не менее захлопали и заулюлюкали.

— А теперь пой! — приказал конферансье.

Невинная Дженни затрясла головой, глядя прямо перед собой, будто корова. В глубине ее тела зародилось сияние, которое росло, росло, и вот уже всю Дженни охватило священное пламя авена. Она грациозно вытянула руку и запела невозможно чистым голосом:

Мои пальцы длинные и красивые,

как и, и это было задокументировано,

некоторые другие части моего тела.

Если они маленькие, так и еще кое-что

точно маленькое…

Моя красота заключается в моем богатстве…[76]

И снова царапающий звук. Оторвав взгляд от Дженни, Кошка безо всякого удивления поняла, что к ним присоединились Мейв, Дейдре и Эшлин. Теперь в сборе были все женщины-пилоты, кроме Сирше.

— Как в старые добрые времена, — пробормотала Кошка, припоминая судилище, которое они ей устроили, и гадая, что летчицы затеяли теперь. Повернувшись к Изольде и Сибил, она сказала: — С вами, ребята, я обошлась по-доброму.

— Ты проявляла милосердие и снисхождение и давала нам денег, — отозвалась Изольда. — Это не одно и то же. Мы презирали тебя за это.

— Теперь ты знаешь, — добавила Сибил.

Кошка повернула голову, высматривая выход. Но зал был битком набит, столики стояли так плотно, что мимо них невозможно было протиснуться. Хотя трем подошедшим последними летчицам это почему-то не помешало.

Она снова повернулась. Никто из них не слушал певицу.

Все уставились на Кошку. Будто волчицы.

Гарантирую вам, нет никакой проблемы,

гарантирую. Я гораздо скромнее,

чем вы в состоянии понять,

и всегда лучше, когда тебя недооценивают, —

моя красота заключается в моем богатстве…

Глядя Кошке в глаза, Эшлин сказала:

— Ни о чем не хочешь меня спросить?

— Во имя всего святого. Ладно, спрошу. Как ты выбралась из Стеклянной Горы?

— Дура! — Лицо у Эшлин было жестоким и холодным. — Из Стеклянной Горы нельзя выбраться.

— Живой, — подхватила Дейдре.

— Нельзя выбраться из Стеклянной Горы живой, — жестко добавила Мейв. — Я права, девочки? — (Над столиками пронесся одобрительный шепот.) — Вы знаете, что права.

Все подозрительные детали, которые уже некоторое время занимали Кошку, сошлись воедино. Она схватила за руку Изольду, которая сидела ближе всех.

Пальцы прошли прямо сквозь запястье, будто там и не было ничего.

Остальные летчицы мерцали во тьме. Как же она сразу не поняла, что это бестелесные духи? Как не заметила, что ни Сибил, ни Изольда ни разу к ней не прикоснулись? Что во время совместных посиделок они только делали вид, что глотают, а бокалы оставались полными?

Я построю великую стену.

Лучше меня никто стены не строит,

Я построю великую-превеликую стену,

Помяните мои слова:

Моя красота заключается в моем богатстве…

На Кошку, не отрывая глаз, таращились духи, которые когда-то были ее подругами, а потом превратились в ее гонительниц. Никто не двигался. Они явно чего-то ждали.

Когда номер закончился и стихли аплодисменты, Невинную Дженни тычками погнали за кулисы. Конферансье, который раньше суетился неуемной блохой, стоял теперь неподвижно.

— А теперь наш коронный номер, наш coup de théâtre[77], церемония, дарующая отраду королям и развлечение черни, — только сегодня! И больше никогда. Великолепное… торжественное… величественное… Ритуальное! Жертвоприношение! Девственницы!

Ударник выдал римшот. Кошка лихорадочно заозиралась в поисках выхода.

— Мне нужно в дамскую комнату, — сказала она.

— Слишком поздно, — ответила Эшлин.

Конферансье поманил кого-то. На сцену с торжествующим видом и ослепительной улыбкой вышла Сирше. Будто знаменитость, которую всем положено узнавать, она помахала зрителям левой рукой, потом правой. Слишком настоящая для бестелесного духа, хотя ее лицо и покрывал слой белоснежной пудры. Нежно сомкнув ладони вокруг стойки, она поднесла микрофон к кроваво-красным губам:

— Благодарю, маэстро. Вы так добры.

На Сирше была парадная форма Драконьего Корпуса, и из-за этого (больше, чем из-за чего-либо другого) Кошку охватил приступ лютой ненависти.

— Давайте же для начала представим звезду сегодняшнего вечера, саму жертву — скандально известную убийцу дракона, капитана Кейтлин из Дома Сан-Мерси! Встаньте, офицер!

Кошка встала. Обвела рукой остальных пилотов и спросила, перекрикивая аплодисменты:

— Ты ведь убила их? Признай это.

— Я заключила сделку. — («Я же говорила», — сказала где-то сбоку Сибил.) — Двенадцать жизней в обмен на мою свободу. С меня сняли все обвинения и вернули звание. Одиннадцать из двенадцати уже были в Стеклянной Горе. Они и так и так не вышли бы оттуда живыми. И я принесла их в жертву, перекрыла им путь к Черному Камню и отпустила. Я знала, что они пройдут сквозь лабиринт Эвропы и отыщут тебя.

— Мы с тобой офицеры. У меня есть право…

— Об этом потом, — перебила Сирше. — Сперва вопрос твоим подружайкам. Она все еще девственница? — крикнула она Изольде, указывая на Кошку; зрители загоготали и презрительно заулюлюкали. — Девственница?

— Чик-в-чик! — откликнулась Изольда. — Мы долго беседовали о сексе, и было совершенно очевидно: она не знает, о чем говорит.

— Овца невинная! — поддакнула Сибил.

— Видела бы ты, как она пялилась на того невольника на базаре! Кастрированная киса и молодой красавчик-кот. Знает, что ей хочется что-то с ним сделать, но вот что — не имеет ни малейшего понятия, — продолжала Изольда.

Публика взревела.

— Тащите ее сюда! — приказала Сирше.

Летчицы вскочили и окружили Кошку. Их руки стали осязаемыми и холодными, будто у трупов. Вцепившись мертвой хваткой, они щипали бранившуюся и плюющуюся Кошку, тянулись к ее лицу, волокли на сцену прямо по столикам, стульям и зрителям. Эшлин и Брианна сбегали за кулисы и прикатили оттуда деревянный крест в форме буквы Х. На концах перекладин болтались кожаные наручники, а сам крест украшали пластиковая лоза и блестящие золотистые завитушки. Самая пошлая штука из всех, на которых только можно умереть.

— Можете не раздевать. Богине плевать на одежду. Просто к кресту привяжите, — скомандовала Сирше.

Приказ был исполнен в мгновение ока.

— А вот теперь, — повернулась Сирше к Кошке, — у тебя, как я помню, была какая-то там просьба или требование.

— Я офицер Драконьего Корпуса Ее Отсутствующего Величества. И требую, чтобы мы решили это дело в поединке один на один.

На губах у Сирше заиграла едва заметная глумливая ухмылка.

— Ты у нас вечно думаешь только о себе, да? И плевать на товарищей-офицеров, однокурсниц, сестренок. Они не могут переродиться. Обречены скитаться по Фейри, пока твоя смерть не освободит их от гейса, который я на них наложила. Ты хоть на секундочку задумалась об их благополучии? Вряд ли. Так что никакого тебе поединка! Никаких слушаний, раздумий, никакого особого ходатайства, никакой возни с фактами. В прошлый раз мы уже допустили эту ошибку. Но сегодня я просто-напросто тебя убью.

В руке у нее появился боевой нож.

Кошка видела за спиной у Сирше зрителей. Со сцены они казались единым стоглавым созданием — с клыками, когтями, чешуей, перьями, бивнями, кожистыми крыльями, волчьей шерстью, свинячьими рылами и лисьими ушами. И все жаждали ее крови.

— К сожалению, все произойдет быстро, — сказала Сирше. — Но потом я буду смаковать воспоминания.

Она взмахнула ножом.

Тишину нарушил смешок. Из тьмы на свет метнулась перекореженная фигура — конферансье. Он снял маску-череп и распрямился в полный рост. Сбросил рубаху и мешковатые шаровары. На туловище у него обнаружилась еще одна пара рук.

Советник Эддеркопп.

Публика разразилась аплодисментами напополам с неодобрительными выкриками. Каким-то образом без спешки и безо всякого усилия Эддеркопп вынул из ладони Сирше боевой нож и разрезал им наручники на руках у Кошки. А потом помог слезть с креста.

— Не понимаю — сказала она. — Как вы могли здесь оказаться?

— Что бы я был за юрист, — отвечал Эддеркопп, — если бы не знал, когда во мне нуждаются?

Крутанувшись на месте, он извлек из ниоткуда кожаный мешочек и, будто лакомством, помахал им под носом у бестелесных летчиц. В мешке что-то забряцало.

— Слышите? А? А? А? Я знаю, как вам не терпится, а вы знаете, что я знаю, и я знаю, что вы знаете. Мешок набит медными монетками. Не мерзкие омедненные цинковые кругляши — настоящая яркая медь. Медь! Чуете вкус? У меня по две монетки на каждую — только для вас. — Эддеркопп подошел к стоявшему ближе всех духу. — Хочешь? Обе? Насовсем?

Фиона закрыла глаза и кивнула.

— Тогда ляг. Да, дитя, все верно. Прямо здесь, на сцене. Тут грязно, но ничего. Наш мир благороден, а грязь и прах — благородный материал, основа всего того, чем мы являемся и к чему стремимся. Из праха восстала ты, во прах вернись. — Он положил монетки ей на веки. — Хорошо, правда?

Но Фиона уже таяла, сливаясь со сценой. За ней, протягивая руки, теснились остальные мертвые пилоты.

— Не нужно торопиться! Не нужно вырывать! Тут на всех хватит. Ложитесь, ложитесь! Я закрою вам глаза и положу на веки славную холодную медь.

Оторопелая Кошка видела все будто в тумане. Потом Эддеркопп взял ее за руку и куда-то повел. С лязгом разошлись в стороны металлические двери.

Советник почти по-доброму улыбнулся.

— А вот и лифт, — сказал он. — Думаю, отсюда вы уже сами доберетесь домой.

В ту ночь, когда Кошка уже засыпала, Хелен сказала ей:

— Хочешь остановить Сирше? Иди в бар. Улыбайся. Когда какой-нибудь парень пошутит, смейся. Когда пригласит к себе, соглашайся. Вот и все.

— Вряд ли я сумею.

— Или просто предоставь дело мне. Я с радостью обо всем позабочусь. С удовольствием даже, да еще с каким.

— Отвратительная ты старушонка.

— Ага, но уж мне-то, по крайней мере, жилось весело.

— В любом случае Сирше наврала, что остальных летчиц притянуло ко мне. Я уже давно догадалась, как им удается меня выследить, и все совсем не так.

Молчите и слушайте повесть о моих бедствиях; не старайтесь накликать их на себя[78].

Мэри Уолстонкрафт Шелли. Франкенштейн, или Современный Прометей

После беспокойной ночи, полной тревожных снов, Кошка проснулась и обнаружила, что фата Нарцисса вот-вот отойдет в мир иной. Родольф, Джози и Королевна терпеливо сменялись у ее постели, рядом дежурила целая медицинская бригада из ведьм, готовых в случае, если боль станет совсем уж невыносимой, усыпить больную морфином и настойкой королевского листа[79].

— Боюсь, маленькая, я тебе солгала, — призналась Нарцисса. — Прости меня за жадность. Мне просто хотелось еще немного насладиться твоим обществом, чтобы ты меня при этом не жалела.

Кошка прижалась губами к ее горячему лбу.

— Но ты же не умрешь, — взмолилась она. — Скажи, что не умрешь.

Нарцисса взмахнула рукой, будто отметая вздорный довод.

— Видела бы ты, что у меня внутри, — не просила бы врать.

Губы у Кошки сжались и вытянулись в ниточку. Не говоря ни слова, она вытащила из-за ворота камень на цепочке и поднесла к глазу. Сквозь дырку в камне казалось, что тело Нарциссы обваливается вовнутрь. Но плоть священным змеем пронизывали сияющие многоцветные линии, отбрасывая самоцветные солнышки в мозг, легкие и чрево.

— Как красиво! — сказала Кошка и почему-то рассердилась. — Почему же это так, сука, красиво?

Можно было и не спрашивать, почему тело Нарциссы без чар казалось таким уродливым.

Бледное, словно простыня, изнуренное и исхудавшее создание на постели взглянуло на Кошку из темных провалов глазниц.

— Memento mori, — пробормотала Нарцисса. — Что означает «не забудь умереть». Смерть значится в списке дел, которые хоть раз да нужно сделать. Признаю́, она идет в этом списке последней. Но если не умерла, так, значит, и не жила полной жизнью.

У нее не было волос и даже ресниц. Кожу покрывали пятна.

— Нарцисса…

— Я проявляю глубокомыслие, милая. Не перебивай. Моя жизнь была очень полной: у меня были возлюбленные, я разбивала сердца, мне разбивали сердце. Не чуралась я и ненависти. Убила кое-кого, кто этого заслуживал, и кое-кого, кто не заслуживал. Раз стрелялась на дуэли и, когда противница сделала свой выстрел, с утонченной усмешкой пальнула в воздух. Возила контрабандой наркотики и спасала жизни. Ставила все, что имела, на один бросок рун. Была шпионом — но уж про это молчок! И наконец, самое замечательное, обрела любовь в служении железной дороге и умираю, гордая тем, что своей смертью выполнила долг. Мне недоставало лишь младшей сестренки… и Богиня успела напоследок подарить мне тебя.

— Но это все равно жестоко с ее стороны — сыграть с моим сердцем такую шутку.

— И с моим, сладенькая. И с моим. Но кому тут жаловаться? — Посеревшие губы передернулись от боли. — Я… хочу кое о чем тебя попросить. Но… сейчас мне, наверное, нужно болеутоляющее.

Фата Нарцисса заплакала. Кошка отвернулась, отпустила камешек, и он снова упал за воротник блузки.

Когда Нарцисса приняла лекарства и провалилась в наркотический сон, Кошка оставила ее на попечение Джози и отправилась на поиски Королевны.

— Прошлой ночью в «Слепом кокатрисе» я узнала твой голос.

— У каждого из нас, мэм, есть отдушина. Раз в неделю я надеваю маску и поднимаюсь на сцену, чтобы сказать правду. Довольно безобидный порок. Никто не воспринимает это всерьез.

— Но ты говорила, что хочешь прикончить Эсме во сне!

— Ей нечего опасаться. Список у меня длинный, и она отнюдь не в начале. Да и кто говорит, что восстание случится на нашем веку? Не я. Иногда я боюсь, что оно не случится вовсе.

Королевна растаяла.

Кошка сидела на стуле у постели Нарциссы, охваченная полудремой, когда в комнату торопливо вошла Грималка и резко остановилась. Кивнув на спящую эльфийку, карга спросила:

— И как она?

— Мне сказали, что уже недолго осталось.

— Идиоты! Нужно было немедленно вызвать меня. Духохирурги уже прибыли?

— Не знала, что их позвали.

— Я сама за ними посылала.

Родольф принес стул и поставил его возле кровати, напротив Кошкиного. Грималка села.

— Она уже сказала, чего от тебя хочет?

— Не думаю, что она чего-то хочет.

— Меня младенцем бросили на свалке металлолома, вырастили меня машины, — сказала Грималка. — Так что механизмы я понимаю и ценю гораздо больше, чем мужчин и женщин. За исключением Нарциссы, ведь она холодная, рациональная и предсказуемая.

— Мне она кажется совершенно не такой.

— Это потому, что ты ее знаешь не так хорошо, как я. Даже при смерти Нарцисса чего-то от тебя хочет.

Они немного помолчали. Потом Грималка сказала:

— Ужасно выглядишь. Пойди воздухом подыши. Будем дежурить по очереди.

Погрузившись в размышления, Кошка слонялась возле березовой рощицы и вдруг заметила Королевну: та торопливо прошла мимо и исчезла за огромной, выше нее, скалой. Охваченная любопытством Кошка обошла по садовой дорожке вокруг скалы и обнаружила дверь. Незапертую. За дверью, закручиваясь спиралью, уходила вниз высеченная из камня лестница, темную лестничную клетку лишь кое-где подсвечивали сиротливые лампочки.

Закрыв за собой дверь, Кошка начала спускаться.

После каждого витка лестницы шла площадка, от которой в обе стороны расходились пустые, полные теней коридоры. Но Кошка слышала впереди шаги Королевны — топ-топ-топ — и старалась не отставать. Еще несколько оборотов, и лестница внезапно закончилась, а Кошка, запнувшись, остановилась при виде пяти хайнтов, которые мрачно смотрели на нее, скрестив на груди руки. В середине стояла Королевна, рядом — Родольф. Остальных Кошка не узнала.

Подражая хайнтам, она тоже сложила руки на груди.

— Ладно. Ты привлекла мое внимание, а потом шмыгнула в дверь, а не исчезла, как вы, ребята, обычно делаете. Дверь была не заперта, свет горел, так что я легко нашла дорогу. И вот вы меня караулите. Явно специально заманили. Говорите — зачем?

— Наверху зазнайка, внизу гордячка. Тут, девочка, не ты вопросы задаешь. — Королевна повернулась к ней спиной. — Сюда.

Кошка пошла следом за ней по темному коридору. Остальные хайнты шагали сбоку и сзади наподобие почетного караула, хотя на самом деле, видимо, сторожили, чтоб она не сбежала.

В коридоре, высеченном из цельного камня, было сухо и прохладно. Стены покрывала казенная зеленая краска. Через равные промежутки попадались двери. Королевна спросила на ходу:

— Знаешь, кем были первые хозяева Аверна? Огненными духами. Они создали город из расплавленной скалы. Тогда он носил другое имя, тебе его и не выговорить. Но Эпоха Огня подошла к концу, огненные духи удалились в Эмпирей и оставили свой город, который теперь называли Мугибиландеге[80], духам дыма — хайнтам, как вы нас зовете. Мы живем на поверхности, а потому покинули подземелья и стали строиться наверху. Некоторое время все шло хорошо. А потом явились феи со своими войсками, разрушили наши храмы, перебили девять десятых местного населения, остальных поработили. Они-то и дали городу его нынешнее имя, и сегодня мы прислуживаем там, где когда-то по праву был наш дом. Это восемь тысяч лет истории — спрессованные и поданные тебе на блюдечке. Правда же чуть сложнее и гораздо ужаснее. Уж поверь, в длинной версии наберется достаточно зверств, чтобы оправдать все, что бы мы ни сделали, когда подвернется возможность.

Королевна остановилась перед какой-то дверью. Другой хайнт отпер ее и щелкнул включателем, комнату залило светом.

Это была кладовка: на деревянных полках лежали аккуратные стопки белья, которого хватило бы на весь особняк. На одной стене нижние полки отсутствовали — там помещалось нечто вроде гроба. Двое хайнтов сняли крышку. Изнутри повеяло розовыми лепестками. Кошка увидела в гробу труп, свежий, в остатках когда-то белого кружевного платья, сделавшихся ломкими и бурыми от времени. Длинные рыжие волосы и едва тронутые румянцем щеки. Лицо было таким живым — будто ресницы вот-вот поднимутся и женщина очнется от мимолетного сна.

Если не считать волос, выглядела она в точности как Нарцисса.

— Это Эхлоя, сестра-близнец Нарциссы, по праву шести минут перворожденная наследница Дома Сиринкса. Звание и титул, разумеется, перешли к младшей сестре.

— Шесть минут! — Кошка в юности знавала наследников великих домов — младших и старших — и видела, с какой ненавистью и презрением они относились друг к другу. — Не буду спрашивать, как это отразилось на их взаимоотношениях.

— А хоть бы и спросила — без толку, — отозвалась Королевна. — Нас связывает клятва конфиденциальности: мы не можем разглашать подробности из личной жизни своих работодателей.

— Незачем быть такой чопорной. Нам ничего не стоит проявить вежливость, — отчитал Королевну Родольф и повернулся к Кошке. — Простите ее. Она не за всех нас говорит, а только за себя. Но у нас проблема: нам приказали поместить тело Эхлои в безопасное место и больше никогда к нему не прикасаться. Теперь же его необходимо убрать. Видите, в каком мы оказались затруднительном положении. Нам нужна ваша помощь, чтобы перенести Эхлою наверх.

— Это не в моей компетенции, — ответила Кошка. — Да и должны же для таких случаев существовать какие-то коммерческие службы.

— Никакая служба не сможет восстановить нарушенную клятву, — отрезала Королевна, лицо ее было холодно и жестоко. — Предлагаем сделку. Тебе известно истинное имя Нарциссы — не спрашивай, как я об этом узнала: у тех, кто держит слуг, тайн нет. Это имя сработает и для Эхлои. Поговори с ней. Если после этого ты признаешь, что разговор стоил того, вытащи тело наверх и оставь в сарае рядом со скалой.

Кошка задумалась над предложением. Цена была высока. Но хватит ли ей духу отказаться?

— Если я решу, что оно того не стоило, я не обязана ничего делать?

— Да. Но ты будешь связана своей честью.

— О чем мне ее спросить?

— Этого мы сказать не можем, — вмешался Родольф. — Просто поговорите.

Превозмогая омерзение, Кошка опустилась перед гробом на колени, взяла в ладони не холодную, но и не теплую руку и мысленно произнесла:

— Аэруго. Ржа, милая. Поговори со мной.

В голове загудел голос, слишком далекий и тихий, чтобы можно было разобрать слова.

— Можешь говорить громче? Твои слова будто доносятся из ужасного далека.

Снова голос, почти различимый. Кошка закрыла глаза и изо всех сил сосредоточилась.

Пол под ногами накренился.

Кошка открыла глаза и встала. Она находилась уже не в бельевой, но в просторном помещении с двумя изогнутыми бетонными стенами, третью стену целиком занимало огромное окно. Накрапывавший на улице серый зимний дождик оставлял на стекле косые полосы. Такого странного собрания, как здесь, Кошке видеть еще не доводилось. Они делали селфи и снимали друг друга на фоне огромного бронзового колокола с трещиной. Сплошные смертные — ни одного фея, гнома, хайнта или вообще представителя какой-либо другой этнической группы.

— Я знаю это место! — воскликнула Хелен. — Это мой мир. Я здесь была.

— Здесь меня заточили и привязали, — промолвил у Кошки за спиной лишенный всякого выражения сомнамбулический голос. — Видимо, шутка такая.

Кошка повернулась. Позади нее стояла полупрозрачная, будто бы плоть обратили в тень, Эхлоя. У ее трупа лицо было очень выразительное, а это казалось лишенным жизни и тоскливым.

— Не понимаю. Это храм какой-то? Эти люди что — поклоняются колоколу?

— Это Колокол Свободы, — пояснила Хелен. — Видишь трещину? Он считается символом свободы во всем мире. В детстве я сюда приезжала со школьной экскурсией. Колокол… Ой, погоди, поняла. Теперь вижу, в чем шутка. Тот, кто здесь ее заточил, настоящая свинья.

— Да, — сказала Эхлоя.

От внимания Кошки не ускользнуло, что она слышит Хелен.

В этот момент из толпы вприпрыжку выскочила смеющаяся маленькая девочка, за ней следом выбежала мать. Девчонка промчалась прямо сквозь Эхлою, а потом и сквозь Кошку, но тут мама крепко ухватила ее за запястье и, низко наклонившись, принялась отчитывать строгим шепотом, потряхивая для наглядности.

— Выходит, я на самом деле не здесь? — спросила Кошка.

— Не здесь.

— Мне сказали, я должна с тобой поговорить.

— Так говори.

«Вот тебе раз», — подумала Кошка. Нелегко придется.

— Ладно, расскажи мне: ты мертва? Или жива?

— Мертва, но мне закрыт путь к перерождению.

— Ясно.

Они надолго замолкли. Потом Кошка начала снова:

— Твоя сестра при смерти.

— Что она обо мне говорит?

Кошка хотела соврать, но поняла, что не может этого сделать.

— Она… Никогда тебя не упоминала.

— Ага. Значит, чувствует себя виноватой. Хорошо.

— Виноватой? В чем? Это она тебя убила?

— Как раз наоборот. В мой последний день не дала мне убить себя.

— Ладно, неожиданный поворот. Почему бы тебе просто не рассказать мне всю историю с самого начала?

— Как пожелаешь, — согласилась Эхлоя. — В то утро я проснулась счастливой, потому что во сне обрела решение всех своих проблем. Я надела лучшее летнее платье и съела чудеснейший завтрак: свежая клубника, салат из черники, малины, ежевики и смородины, спелая шелковица в сливках, клементины, манго и абрикосы, пирожные с крыжовником, блинчики с морошкой и взбитыми сливками, крем из дуриана, яблочные и айвовые ломтики в меду, гранатовые зерна россыпью, печеные джонаголды и поджаренные анжу[81], смузи из мандаринов и персиков, припущенный ревень с виноградом и сливами, клюква в сахаре, тоненькие дольки арбуза, мускатной дыни, канталупы, медовой белой, сладкой осенней, японской, зимней, креншо… Налопалась от пуза, как настоящая свинья! Так замечательно было не думать о лишнем весе. Потом быстро прочистилась, умылась, переодела платье и с песней вышла в вишневый сад. Была весна, и все цвело. Любимое место, любимое время года. Трудно придумать более удачный момент, чтобы вскрыть себе вены.

Я нашла местечко в тени и села. Рядом ползала гусеница пяденицы. Я дала ей взобраться на нож, который прихватила с собой, и, держа лезвие перед глазами, смотрела, как гусеница ползет по нему — от рукояти до кончика. А потом, с удивительной легкостью, перерезала себе вены.

Умирать от потери крови — дело гораздо более медленное и грязное, чем рассказывают. В теле столько крови, и вытекает она так медленно. Я чуть не спятила от скуки к тому моменту, когда наконец погрузилась в дрему. Знала бы — прихватила с собой книгу. Разумеется, не из любимых, ведь кровь попортила бы страницы. Что-нибудь в мягкой обложке. Но в итоге я все-таки заснула. Помню, еще подумала: «Ну вот и все».

Но нет. Мало-помалу я осознала, что слышу какие-то резкие повторяющиеся звуки, потом — что это кто-то лупит кого-то по щекам, потом — что лупят меня, и, наконец, — что лупит меня Нарцисса. Когда сестра поняла, что я в сознании, она радостно рассмеялась, поцеловала меня в губы и сказала: «Тебе не сбежать. Мы с тобой слишком похожи, и я знала, что ты попытаешься выкинуть что-нибудь эдакое. — Она оглянулась через плечо. — Делайте с ней что пожелаете».

Духохирурги вместе с железнодорожным чиновником подняли меня и отнесли в операционную. Из-за потери крови я была слабее котенка и никак не могла им помешать.

— Погоди. Стой. Теперь я совсем ничего не понимаю, — сказала Кошка. — При чем здесь духохирурги? Не говоря уж о железной дороге?

— Ты и правда не знаешь? Тогда придется объяснить. Как ты помнишь, в древности в основание моста или каменного здания живьем замуровывали жертву, чтобы строение не обвалилось. После изобретения железобетона и двутавровых балок необходимость в этом отпала, кроме разве что очень больших проектов. И даже так это устаревшая мера; как говорят инженеры, перестраховка… Но железнодорожные мосты соединяют три соседствующих мира — Фейри, Земь и Эмпирей. Расстояния между этими мирами таковы, что прочнейшие материалы держат не лучше паутинки и лунного света. Чтобы мосты не падали, нужны жертвы, и жертвы эти время от времени требуется обновлять. Таково проклятие Дома Сиринкса: каждого его лорда или леди по мере необходимости приносят в жертву.

— Как именно Дом Сиринкса подпал под это проклятие? — спросила Кошка.

— По праву законной сделки. Мы были младшим домом и хотели упрочить свое положение. Железная дорога предложила достаточную для этого сумму — при условии, что мы примем на себя проклятие.

— Ясно.

— Однажды ночью мне было видение — мартлет, безногая птица, что не может ни спуститься на землю, ни присесть на ветку. Это означало, что мой рок близок: так уже случалось прежде — сначала с отцом, а потом и с матерью. Я не могла ни избежать своей судьбы, ни смириться с ней. Три дня я билась над дилеммой. А потом поняла: успею умереть до того, как исполнится проклятие, — и титул перейдет к Нарциссе, жертвой станет она. А я переправлюсь через Лету и смогу переродиться. Имя, тень и «я» вырвут из сестры и привяжут в ином мире, а ее тело и искра жизни останутся в нашем… Но она меня перехитрила. Духохирурги сделали свое дело. Изготовленное для меня в кузнях плоти тело, по всей видимости, родилось бездушным и отправилось в Стеклянный Дом. А я — вот она. Теперь ты знаешь все.

— Трогательная и грустная история. Она дала мне много пищи для размышлений, — сказала Кошка. — Но почему же слуги Нарциссы решили, что мне нужно ее услышать?

И Эхлоя рассказала ей.

— Судя по выражению лица, вы узнали что должно, — заключил Родольф. — Мы верим, что вы не пойдете против своей чести.

Он и еще трое хайнтов растаяли в воздухе, осталась одна Королевна. Она молча дождалась, когда Кошка вытащит тело Эхлои из гроба и взвалит себе на спину, а потом сказала:

— Сарай сразу увидишь — он рядом со скалой. Дверь никогда не запирают. Полку я освободила. Туда и положишь труп.

Кошка, пошатываясь, вышла в коридор. Королевна вышла следом, закрыла дверь и растаяла.

Свет погас.

— Ах же ты сучка поганая, — пробормотала Кошка.

До лестницы она добиралась долго и с трудом, а потом так же медленно поднималась на поверхность, всю дорогу шепотом костеря Королевну на все лады.

Когда дело было сделано, Кошка зашла в свою комнату и переоделась в чистое. А потом вернулась на пост у постели умирающей Нарциссы, в комнату, где время остановилось.

Снаружи перед дверью ждала тьма-тьмущая духохирургов. Все они были тощими альбиносами, и все — и мужчины, и женщины — носили одинаковые белые костюмы, белые перчатки, белые цилиндры и очки с молочно-белыми стеклами. Один за другим они сняли перед ней шляпы — хлоп! хлоп! хлоп! хлоп! — будто вереница механических игрушек.

Кошка прошла мимо, не удостоив их даже взглядом. Она понимала, как это грубо, но не могла ничего с собой поделать. Когда она вошла, Нарцисса как раз говорила:

— …не приложу, с чего это ты вдруг строишь из себя бестолочь. Я всего-то и хочу, Грималка, чтобы мое имя записали на Стене Мучеников. Проще простого. Чего тут непонятного?

— Я все поняла. Ты надеешься получить после перерождения более высокий статус. Но свободных мест, знаешь ли, не так уж и много.

— Тройные узы связывают меня с железной дорогой — право рождения, договор и вскорости смерть. Я заслужила место на Стене.

Грималка напустила на себя задумчивый вид:

— Дай-ка я вот о чем спрошу: почему ты не написала мне рекомендательное письмо, когда я подала заявление на повышение?

— Как почему — а что мне было с того?

Губы Грималки, скривившись, сложились в нечто, отдаленно напоминавшее улыбку.

— Именно. Я хочу денег. Много денег.

— Там на столике чек. Возьми его и скажи, достаточная ли это сумма.

Грималка внимательно изучила чек, а потом порвала его пополам. Обрывки плавно опустились на пол.

— Эддеркопп говорил, что этого может не хватить. В ящике того же столика лежит еще один чек.

Грималка открыла ящик. Глянула на чек, сложила его, спрятала в карман пиджака, а карман застегнула.

— Пойдет. Место твое.

— Хорошо. — Нарцисса повернулась к Кошке. — Кошка, милая, отец и мать давно мертвы. Братьев и сестер у меня нет. Если я никого не усыновлю, Дом Сиринкса умрет вместе со мной. А лишь Дом Сиринкса и не дает Аверну низвергнуться в анархию. — Она взяла Кошку за руку и слабыми пальцами погладила ее ладонь. — Моя дорогая, бесценная, сладчайшая Кошка, не могу вообразить никого, кто больше тебя заслуживал бы этой чести. Советник Эддеркопп подготовил все бумаги. Я хочу принять тебя в семью и сделать своей законной сестрой и наследницей. Хочу, чтобы после моей смерти ты стала главой Дома Сиринкса.

Кошку будто дубиной огрели.

— Я… Я… я не могу.

Темные глаза впились в нее из глубины зияющих в черепе провалов. Силы Нарциссы таяли, и чары уже не могли полностью скрыть ее плачевное состояние. Но в голосе не было и тени мольбы.

— Ты должна.

Набрав в легкие побольше воздуха, Кошка сказала:

— Мы побеседуем наедине.

Грималка едва заметно кивнула, повернулась и вышла. Медики тоже удалились. Джози не двинулась с места, и Кошка велела:

— Вы и так слишком много знаете. Иди.

Хайнтка растаяла.

— Я не могу принять твое предложение. Я дезертир и убийца дракона.

— Над главой старшего дома не властны никакие законы. Тебе, несомненно, об этом известно.

— Известно. Но… — Кошка собралась с силами и глубоко вздохнула. — Я надеялась этого избежать. Жаль, что не вышло.

— О чем это ты?

— Я беседовала с твоей сестрой Эхлоей, и она обо всем мне рассказала.

Нарцисса изумленно вытаращила глаза.

— Приемная сестра нужна тебе лишь для того, чтобы спихнуть ей титул и обязательства своего дома. Эхлоя слабеет, и железнодорожникам нужна новая жертва на замену. Этой жертвой должна стать ты, глава Дома Сиринкса. Если только не успеешь пригреть какую-нибудь злосчастную неудачницу, сделать ее своей наследницей и умереть, пока в тебя не вцепились духохирурги. А тут как раз я подвернулась. Как кстати. Но чтобы твой маленький план сработал, нужны мои подписи на бумагах. И поставить их я должна добровольно, так?

На лице Нарциссы отразился такой ужас, что вид этот при любых других обстоятельствах можно было бы счесть душераздирающим. Но Кошка только сильнее разозлилась:

— Так что провалился твой хитроумный планчик. Духохирурги вырежут твою душу, оставив одну лишь искру. Тело останется здесь, не живое и не мертвое. Где-то на свет появится лишенное сознания существо — то, в котором ты должна была переродиться. Наверное, его отправят в Стеклянный Дом, чтобы пересадить туда другую душу. А может, просто умертвят и выкинут. Важно лишь то, что ты займешь место Эхлои, а ей позволят умереть.

— Сестренка, ты не можешь обойтись со мной так жестоко.

Кошка поняла, что ее колотит от ярости.

— Именно это ты собиралась проделать со мной. В чем же разница?

— Ты бы упрочила свое положение. Признаю, тебе не сразу удалось бы им воспользоваться. Но в конце концов, когда ты переродишься…

— Моя мать — Вдовствующая Дама Сан-Мерси из Дома Сан-Мерси, это древнее и благородное семейство. В сравнении с ним Дом Сиринкса — выскочки и нувориши.

— Твоя мать в самом деле фата Сан-Мерси? — ужаснулась Нарцисса. — Ты ведь не пудришь мне мозги?

— Вдовствующая Дама Сан-Мерси. Но да, так оно и есть.

— Кернунн сладчайший. Гребаный сладчайший Кернунн. Я присягала ей на верность.

— Меня это не особенно удивляет. Матушка, по всей видимости, везде приложила руку. Именно поэтому, милая моя Аэруго, я должна обязать тебя твоим истинным именем никогда и никому не упоминать об этих делах.

Фата Нарцисса нахмурилась, голос ее звучал все тише.

— Ты не стала той сестренкой… какую я себе представляла. Но быть может, я… не того ждала.

Последние слова едва можно было расслышать. Фата Нарцисса закрыла глаза так окончательно и бесповоротно, что Кошка поняла: больше эльфийка никогда их не откроет.

Дверь распахнулась, и в комнату влетела Грималка, а следом — столько духохирургов, что Кошка усомнилась, что все они тут поместятся.

— Бумаги подписаны? — поинтересовалась карга.

— Нет, — ответила Кошка. — И подписаны не будут.

— Тогда ты должна немедленно удалиться. Духохирургам предстоит много работы, и работа эта местами довольно неприглядна.

— Уже ушла. — Кошка двинулась к двери и оглянулась на Грималку. — А ты?

— Я должна остаться и проследить, чтобы все было сделано как надо. Железная дорога своих не забывает.

Кошка вышла на улицу и увидела, что наступила ночь. Слуги расставили вдоль дорожек декоративные факелы на случай, если кому-нибудь вздумается пойти на вечернюю прогулку. По одной такой освещенной дорожке она отправилась к холму в центре поместья. Когда Кошка проходила мимо сарая, до нее долетело такое ужасное зловоние, что ее чуть не стошнило. Видимо, тело Эхлои начало разлагаться. Значит, духохирурги уже взялись за дело.

Теперь Кошка понимала, почему хайнты так стремились убрать труп из бельевой.

Она стояла на вершине холма и смотрела на звезды, пока те не поплыли перед глазами. Спрашивать было некого, поэтому в конце концов она обратилась к Хелен:

— Хелен… скажи, правильно ли я поступила? Может, не стоило спорить с Нарциссой. Может, нужно было притвориться, что я подписала бумаги, пусть бы она отлетела, уверенная в том, что сумела перехитрить меня и сплавить свой титул? Или вышло бы только хуже, когда она очнулась бы прикованной к Колоколу Свободы?

— Кто? Что? Я? Вот уж меня спрашивать не стоит. Я запорола все отношения, какие у меня только были. С родителями. С друзьями. С мужем, с которым мы не продержались и трех месяцев. — Голос у Хелен сделался задумчивым. — Хотя вот теперь я думаю, может, это не баг, а фича такая. Может, цель у дружбы и семьи не в том, чтобы все всегда шло хорошо. Видит Бог, эти ужасные отношения многому меня научили. Я тебе говорила, что была замужем трижды? Наверное, медленно учусь. В каждом браке, пусть и чудовищном, я узнавала что-то новое о себе самой и о природе мира, который… А может, надо было… Один раз, когда мы с Джереми…

Она умолкла.

Кошка почувствовала себя не вправе проявлять любопытство.

На спине у Эсме болтался рюкзачок «Hello Kitty», из него выглядывала кукля. При виде этого зрелища сердце у Кошки дрогнуло. «Нет, не сейчас, — подумала она. — Не сейчас, когда я так устала, вся вспотела, в таком ужасном раздрае». Но долг есть долг. Она взяла протянутую руку Эсме и повела девочку прочь.

— Сколько у нас времени?

— Фиг знает. Мало. Почему ты все время задаешь вопросы?

— Фиг знает, — ответила Кошка, улыбнувшись про себя.

В это мгновение зазвонил мобильник.

— Да? — спросила она, сняв трубку.

— Ничего не говори, просто слушай. Это Кролик. По-другому никак не мог до тебя достучаться: ты сейчас, наверное, в каком-то сильно зачарованном месте. Не важно. Начальство знает, где ты, и это еще не самое худшее. Глава Дома Сиринкса мертва, и скоро с поместья слетит невидимость. Оно располагается посреди беднейшего в городе квартала. Так ты там? Все сходится. Слушай. Будут беспорядки. Плюнь на колдовскую девчонку — просто беги.

— Как ты узнал об Эсме? Нет, забудь. Я знаю как. Кролик, я все поняла. Как у тебя выходит со мной связаться, как твое начальство меня выслеживает, все.

Он молчал.

Настало время, как говорил советник Эддеркопп, подготовиться к решительным действиям. Кошка внезапно поняла, что именно сейчас пора прекращать валять дурака. Она очистила свой разум и бросила мысли на север.

— Кролик, — приказала она, — иди ко мне.

И вот он уже стоит перед ней на траве и трясется от страха.

— Я все могу объяснить.

— Тсс. — Кошка прикоснулась пальцем к его губам. — Ты же моя тень. Именно поэтому остальные пилоты тебя не помнили. Именно поэтому начальство с такой легкостью меня находило. Они ведь просто спрашивали тебя, да?

— Да.

— Ну, теперь все кончилось.

Кошка раскрыла объятия и шагнула к Кролику.

На долгое мгновение она ощутила тепло его тела, крепость мышц, почувствовала, как бьется в груди перепуганное сердце. А потом близость, осязаемость и биение растворились, обращаясь в ничто. Когда Кошка снова развела руки, они были пусты.

Она опять стала цельной.

Никакой разницы Кошка не почувствовала. Но подумала, что все к лучшему. И, взяв за руку Эсме, направилась к воротам.

Дежуривший в привратницкой гном притронулся двумя пальцами к козырьку и раскрыл перед ней ворота.

— Пешком идете? — спросил он. — Наверное, сегодня не самая подходящая для этого ночь.

— Мне кажется, я не вправе просить машину, — ответила Кошка. — Да и в любом случае мы недалеко.

— Будьте осторожны, мэм. Местные сегодня ведут себя беспокойно. Если вы понимаете, о чем я.

И вот они оказались на улице. Те самые сомнительные типы, которые раньше не обращали ни малейшего внимания на лимузин, теперь с мрачным видом пялились на Кошку и Эсме. Кто-то что-то выкрикнул. Но Кошка не реагировала.

Через два квартала обнаружился автовокзал компании «Грейхаунд».

Они вошли туда.

В уголке возле касс пристроившаяся на полу великанша уткнулась в лежавший на ладони айпад. Над головой играли в пятнашки две девочки-колибри, но лютин[82], который, по всей видимости, за них отвечал, прикрикнул на баловниц и велел им спускаться. Кошка купила билеты на следующий автобус, отправляющийся на запад, и как бы невзначай бросила в урну мобильник. Потом, оставив Эсме на скамейке читать комиксы, медленно подошла к окну.

Вокзал стоял на вершине центральной возвышенности, оттуда открывался хороший вид на внутренние стенки вулкана. Кошка смотрела на Аверн, на мириады ярких окошек, и ее поразила одна мысль: если поднять город, перевернуть и хорошенько потрясти, оттуда выльется столько горя, что затопит весь мир.

Где-то далеко во Французском квартале вдруг вспыхнул едва заметный огонек — там, где только что было темное пятно. Потом еще — уже в другом районе.

— Эй! Смотрите! — крикнул кто-то.

Пассажиры загомонили и бросились к окнам.

— Начинается?

— Может, просто пожар. Случаются ведь и пожары.

Включилась громкая связь, диспетчер, откашлявшись, объявила:

— Внимание всем пассажирам. Прямо сейчас отправляется автобус на запад. Пожалуйста, организованно займите свои места.

К тому моменту, как они отъехали от вокзала и выбрались на улицу, горело уже как минимум в трех частях города. То тут, то там попадались неразличимые в темноте толпы — возможно, будущие бунтовщики. Из одной такой в бок автобуса полетел камень, и пассажиры затаили дыхание. А потом автобус вырулил на съезд к Путепроводу Алмазной Сутры[83] и выехал из Аверна на интербан. Темный загадочный вулкан остался позади, и они растворились на просторах Эвропы.

Заговор — приятная фантазия на тему того, что где-то кто-то все-таки ухватил бразды правления этой вселенной, которая, очевидно, безумна, злокозненна и совершенно никому не подвластна (да простит меня Амброз Бирс)[84].

Хелен В., заметки

Если и существовало на свете худшее место для измочаленной женщины, чем забитый народом автобус, то Кошка не могла его себе представить. Все сиденья были заняты, в проходе громоздились ящики с поросятами и котятами-сфинксами, лежали связки мандрагоры, сидели карлы-мигранты — они курили самокрутки и с хихиканьем отпускали замечания на нижненемецком, когда какое-нибудь создание женского пола протискивалось мимо к расположенному в задней части автобуса туалету. Все пассажиры казались уставшими бедняками. На соседнем с Кошкой месте едва умещалась толстая гоблинша с изогнутыми бараньими рогами и неприлично большим бюстом. Она пихнула Кошку локтем в ребра, уронила голову ей на плечо и тут же задрыхла с громким храпом.

Кошке было настолько неудобно, что даже дремать не получалось, и она завидовала спавшей у нее на коленях Эсме и наглой соседке. Автобус тарахтел по ночному шоссе, и Кошка изо всех сил пыталась не обращать внимания на все новые неудобства: ноющие мышцы, проклевывающуюся головную боль, бурление в желудке и кишечнике, которое грозило скорым походом мимо карл к сомнительному убежищу в хвосте…

Освещенных зданий вдоль дороги становилось все меньше, пока они не исчезли вовсе. Один раз на широком повороте Кошка увидела оставшиеся позади черные склоны вулкана и подсвеченные фонарями линии спускавшихся с него дорог. Внутри горы мерцало электрическое зарево. На мгновение ей почудились языки пламени, но, сколько бы она ни вглядывалась, точно определить не могла. Потом шоссе еще раз вильнуло, и Аверн навсегда остался в прошлом. За окнами мелькали деревья, а за автобусом гнались по летнему ночному небу луны-близняшки. Сонная Кошка смотрела, как они меркнут, исчезают.

Потом что-то стукнуло, машину качнуло, и Кошка проснулась. Автобус въезжал на остановку, которая в свете высоких фонарей с яркими белыми светодиодными лампами напоминала плотик посреди темного моря. На дальней ее стороне примостилось низенькое кирпичное здание, воняло нефтекомбинатом.

— Техническая остановка! — Водительница открыла двери. — У вас пятнадцать минут.

Ночь обдувала Кошку теплым ветерком, голова гудела от недосыпа. В воздухе между асфальтом и фонарями роился сонм из мириад бледных летающих малюток. Никто, кроме Кошки, на них не смотрел.

Из автобуса вылез юнец с густыми, зачесанными назад черными волосами, с сигаретой в руке:

— Эй, красотка, огоньку нет?

Кошка выудила коробок спичек, которыми зажигала свечки в «Слепом кокатрисе», кажется, целую вечность назад.

— Оставь себе.

— Спасибо. Ты настоящий герой.

Он прикурил, глубоко затянулся, а потом откинул голову, тряхнул гривой и выпустил дым из ноздрей, и в это самое мгновение стало окончательно и бесповоротно понятно, что это она. Она расхохоталась и закашлялась.

— Боги сладчайшие, как же я это люблю! Видела бы ты свое лицо. Будто у тебя из сумочки жираф вылез.

— Очень смешно.

— Такой уж у меня способ завязать разговор. — Девушка бросила сигарету на землю и затушила ее носком ботинка. — Меня Ворон звать. — Она взъерошила волосы Эсме. — Привет, чудище. Помнишь меня?

— Нет.

— Ну разумеется. С чего бы тебе меня помнить? Ты же никогда ничего не запоминаешь, да, Эсме? — Повернувшись к Кошке, незнакомка пояснила: — Спасибо, что присматриваешь за ней.

С этими словами она снова изменилась. Теперь Ворон совсем не казалась дружелюбной, чудаковатой или безобидной. А казалась она ходячей бедой.

Живот у Кошки свело.

— Ты знаешь Эсме, — сказала она как можно более небрежным тоном.

— Еще б не знать. Мы ж родня. Эсме — моя двоюродная прапра-сколько-то-раз-прапрабабка. Честно говоря, с генеалогией тут не все ясно. Сотни лет прошли с тех пор, как ты продала себя Пожирателю Лет, да, бабулька-малютка? Или даже больше.

— Может быть, — пожала плечами Эсме. — Я забыла.

— Миллионы, — сказала Ворон. — Если не больше. Одна Богиня знает наверняка, но у нее ж не спросишь. Пробовала смотреть на Эсме через дырку в своем камне? Девчушка гораздо старше, чем кажется. И известно ей гораздо больше, чем ты думаешь. Эсме, может, и не запоминает лица и места, но зато крепко-накрепко помнит умения. К тому же она везунчик — что жизненно необходимо, когда тебя занесло, скажем, в лагерь железнодорожных бродяжек. Тогда весьма кстати, если сумеешь подцепить кого-нибудь, кто тебя оттуда вытащит.

Кошка смерила девицу мрачным взглядом. А та, нимало не смутившись, улыбнулась, и вид у нее при этом был совершенно петушиный.

— Ты слишком много знаешь.

— Слишком много? Пф! Я трикстер. Тайные знания — мой хлеб с маслом. Знать о том, о чем не полагается, — прямая обязанность. А тот камешек — в некотором роде именно из-за него я и затеяла весь этот разговор. — Ворон зачастила: — Я слыхала, у тебя на хвосте сидит демоница, и у нее одиннадцать гончих, которых к тебе влечет. Духов не остановишь. Они не ведают усталости. Их нельзя подкупить. Оторвешься на пару недель, но тебя все равно настигнут. Останавливаться нельзя: каждую ночь, ложась в кровать, будешь понимать, что преследователи стали чуть ближе, чем были накануне утром. Вот жуть! Как тут уснешь? Тебе позарез нужна моя помощь. У нас с тобой общая цель — сохранить тебе жизнь.

— Эсме, иди обратно в автобус, — велела Кошка.

— А можно мне сначала шоколадку? Я знаю, как растрясти автомат.

— Иди обратно на наше место. Я тебе достану шоколадку и через минуту приду. — (Эсме вприпрыжку побежала к автобусу и залезла в него.) — Ладно, что ты предлагаешь?

— На этой стоянке машин до дури, я могу уболтать любую — она разрешит себя угнать. Хочешь сегодня ночевать в роскошном отеле? Нам двоим это не будет стоить ни гроша. Включая напитки, еду, спа и весьма щедрые чаевые. И мужика, если пожелаешь. Что важнее, я могу найти что угодно и выманить у кого угодно то, что тебе нужно. Не знаю, что именно ты разыскиваешь, но точно знаю: ты не просто в бегах — ты в поиске. Я могу помочь найти желаемое. А нужен мне всего-навсего камень. В обмен избавлю тебя от проблем. Kapeesh?[85]

Кошка увидела, что на остановке почти никого не осталось. Последние пассажиры потянулись назад к автобусу. Если не поторопиться, он (а также ее багаж и Эсме) уедут без нее. Так что решать нужно быстро.

— Идет. — Кошка плюнула себе в ладонь, Ворон — тоже, и они пожали руки. — Заберу вещмешок и девчонку. А ты раздобудь для нее в автомате шоколадку. Ей нравится «Кит-Кат». Или «Мандрагора-Чью». Только без орехов, хорошо?

— Поняла.

В автобусе Кошка принялась рыться в своем вещмешке, краем глаза поглядывая на остановку. Она видела, как Ворон вышла на свет и прикурила еще одну сигарету, опустив голову и сложив ладони лодочкой, чтобы спичка не погасла на ветру. Кошка нашла свою сумочку, вывернула ее и высыпала содержимое в вещмешок. А потом отправилась к водительнице.

— Сколько еще пассажиров гуляет?

Водительница погладила свои бивни:

— Ты последняя, если не считать твоего приятеля.

— Хорошо. — Кошка протянула ей сумочку от «Шанель». — Видала? Не паленая. На барахолке можно выручить приличную сумму. Уж поверь, подруженьки тебе обзавидуются. Если уедем без моего «приятеля» — она твоя.

Водительница пощупала сумочку внутри и снаружи.

— Вроде нормальная, — сказала она наконец. — Не поладили, голубки?

— Точно. Так что?

— Тогда поехали.

Она включила передачу и нажала педаль газа. Оглянувшись, Кошка увидела, как Ворон бежит за автобусом, суматошно размахивая руками, и тает вдали.

— А где шоколадка? — спросила Эсме.

Сколько времени прошло, если вообще прошло, Кошка не знала. Определить это было невозможно. Понятно было лишь одно: она снова проснулась, когда совершенно неприметная с виду женщина неопределенного возраста, роста, расы и вида потрясла за плечо ее соседку, выдернув ту из беспамятства.

— Эй, ты, — велела она. — Вон.

Громила-гоблинша недоверчиво воззрилась на незнакомку, приподнялась с места, занесла кулачище размером с добрый окорок… а затем послушно освободила сиденье.

Женщина уселась на освободившееся место и, глядя мимо Кошки в окно, сказала:

— Мир все еще там.

— А должно быть иначе? — осторожно поинтересовалась Кошка.

— Сейчас — нет. Но однажды он исчезнет, и тогда закончится мое долгое изгнание.

— Изгнание откуда?

— Из лучших мест. Когда-то давно я сыграла незначительную роль в сотворении вселенной. Служила Демиургу — консорту Богини. Нынче-то он известен под странным именем Балдуин. Но тогда еще не существовало имен для отдельных вещей, мы обходились функциями. Эх, что за времена были! Ты и вообразить себе не можешь, какая царила суматоха, когда отделяли свет от тьмы, воду от суши, золото от свинца, сознание от инертности. Не стану делать вид, будто я играла важную роль. Нас был легион. Кто-то отвечал за свойства газов, кто-то — за тектонику, теплообмен, орбитальную механику и так далее. Кажется, какая скукота, но нет — совсем наоборот! Отчетливо помню тот миг, когда мы зажгли звезды, запустили кузни для создания тяжелых элементов. Или тот день, когда мы разбудили горы и научили их петь. Давным-давно все это случилось, и было нас не счесть. Но из всех осталась лишь я одна.

Кошка молчала.

— Увы мне, я обладала проблеском индивидуальности, которая выражалась в том, чего до меня не было ни у кого, — в чувстве юмора. Шутила напропалую. «Потяни за палец»? Мое изобретение. Никто, конечно, не смеялся. Балдуин подслушал, как удивленные товарищи судачат о моем странном поведении, и отвел меня в сторонку. «Думаю, — сказал он под конец, — творению моему нужно что-нибудь эдакое, что придало бы ему непредсказуемости. Самую малость сместило баланс». Голос у него был такой теплый, всеохватный. Под его взглядом я была беззащитна. «Сумеешь?» — «Владыка Делатель, — сказала я, — что же я могу улучшить в твоем творении?» — «Я в тебя верю», — ответил он. Представь себе, насколько мне это польстило. Несколько миллионов лет я ничего не делала — просто сидела и думала. И вот пришла мне презабавнейшая идейка. Я бы подскочила и прищелкнула каблуками, будь у меня каблуки, а у всего сущего — гравитационные постоянные. Дождавшись нужной последовательности, я внесла свое малюсенькое презабавное изменение и стала ждать заслуженной награды. Но Балдуина мое изобретение не позабавило. Когда он увидел, что́ я сотворила, глаза его гневно вспыхнули и запылало сразу несколько континентов. Он немедля приговорил меня к худшему наказанию, какое только можно измыслить. Один за другим мои земляки исчезали, словно затухающие искры, и только я была обречена на вечную жизнь.

— Не очень-то похоже на наказание.

— Я тоже так подумала — и думала еще где-то миллиард лет.

Женщина сняла очки, прищурилась, плюнула и принялась тереть стекла большими пальцами. Воспользовавшись этой заминкой, Кошка достала из-за воротника камень с дыркой и поднесла к глазу.

На месте неприметной соседки чернел мазок беззвездной ночи. Он горел холодом, зиял дырой в ничто. Края его бесшумно хлопали, будто на неслышном ветру. То, что было головой, повернулось к Кошке. Выплывшие из ниоткуда полумесяцы сложились в щербатую зубастую и безглазую ухмылку.

Камень выпал у Кошки из пальцев. И снова перед ней сидела совершенно ничем не примечательная женщина.

Голос у несущества был тихий и нежный. Будто она рассказывала ребенку сказку на ночь.

— Вот какую судьбу предрек мне Балдуин: неустанно бродить по миру, который я слишком хорошо знаю, до самого конца всего сущего. Но вот в чем шутка. Он мог бы уничтожить мою работу, но не стал этого делать. Долго размышляла я над этой загадкой и пришла к выводу: Балдуин хотел, чтобы все сложилось именно так, а не иначе. Но зачем же тогда меня наказывать? Затем, что он мог. Он жесток, этот Балдуин. Не совершай ошибки — помни об этом его свойстве. — От женщины повеяло холодом, хотя в автобусе было душно и жарко; Кошка поймала себя на том, что сидит, уставившись на носки своих ботинок, лишь бы только снова ненароком не увидеть ту ухмылку. — Ты же хочешь знать, зачем я все это тебе говорю, правда?

Кошка заставила себя поднять взгляд:

— Я… Да, мэм. Если вам не сложно.

— Потому что, дитя, его смрад покрывает тебя с головы до пят. Я почуяла бы его за полмира. Будь осторожна, маленькая мошка-однодневка, ибо Балдуин коварен и неумолим, а хитроумные его пути выше нашего понимания. — Она перегнулась через сиденье Кошки и дернула за шнур. — Сойду здесь.

Автобус притормозил и остановился.

— Но там ничего нет.

— Я надолго не задержусь.

Она встала и направилась к выходу.

— Постойте! — крикнула ей вдогонку Кошка. — Мне нужно знать: за что вас наказали? Что такого вы сделали?

Неприметная женщина повернулась и сказала:

— Когда я создавала высшие формы жизни, то разделила их на мужские и женские.

На мгновение вся вселенная, взметнувшись, сложилась в единую сверхплотную сущность в форме женщины, так что, кроме нее, остались лишь Кошка и ребенок, которого та прижимала к себе. Во тьме звезды и галактики взрывались, прогорали дотла, рассеивались в ничто. А потом женщина снова предстала в своем смертном обличье.

— Мои шутки никогда не были тонкими, — сказала она, вздернув уголок рта.

Когда автобус прибыл на конечную, уже рассвело. Кошка с Эсме сошли. На вокзале было пусто, цветочная лавка и сувенирные магазинчики еще не открылись. Почуяв аромат свежего кофе, Кошка вышла на улицу и увидела дешевую кафешку с неухоженной соломенной крышей, на которой пробивался зеленый мох. Позади высился древний город-крепость Каркассон.

В небе над ним парили гиппогрифы, на парапетах реяли знамена. На канале у подножия городской стены стояли пришвартованные баржи и парусники. Где-то во время долгой автобусной поездки жара спала, и теперь в воздухе чувствовалось легчайшее дыхание осени.

При виде такой картины Эсме захлопала в ладоши и закричала:

— Смотри! А можно забраться на стены?

— Да. Чуть позже. Заберемся, честное слово.

Кошка знала о Каркассоне лишь одно: тут располагается головной офис «Заговорщиков». Так что она купила местную газету и принялась внимательно изучать ее, сидя за уличным столиком, уплетая круассаны и попивая café crème[86]. Новости были тягомотные и ничем не примечательные, но среди объявлений о работе попалась вакансия секретаря-машиниста в «Заговорщиках». Задумчиво потягивая остатки кофе, Кошка решила, что…

Какие-то булькающие звуки заставили ее оторваться от газеты.

— Эсме, кончай пускать пузыри в молоко.

— Но мне соломинку дали.

— Все равно — прекращай.

— А я уже допила. Можно голубей погонять?

— Можно, только не мешай другим завтракать.

…не помешает взглянуть одним глазком на своих преследователей. И выяснить, насколько хорошо их финансируют и насколько эффективно функционирует эта организация.

Но больше всего ей хотелось собственными глазами увидеть хотя бы одного из тех подонков, которые загубили ей жизнь. Пусть бы и для того, чтобы было кого ненавидеть лично.

Кошка сняла дешевую комнату в «Отель де ля Гар»[87] и уже собралась было идти устраиваться на работу, но тут Хелен сказала:

— В таких-то одежках?

— А что не так с моей одеждой?

— Святая невинность. Однажды на телевидении меня ненадолго не то чтобы внесли в черный список, но уж точно сделали персоной нон грата. Чтобы прокормиться, пришлось взять одну театральную халтурку и рулить летними гастролями на задворках Коннектикута. Длинная история — не будем вдаваться в подробности. Но там я имела дело с актерами, потуги которых только с очень большой натяжкой можно назвать игрой, и поняла, что правильный костюм зачастую рассказывает зрителям о персонаже все, что нужно. Ты в жизни не работала в офисе. Но можно хотя бы выглядеть соответственно.

И вот, хорошенько вздремнув и пообедав, Кошка отправилась в салон, сделала себе стрижку, покрасилась и завилась. Более обстоятельную маскировку она сочла избыточной для быстрой рекогносцировки. Потом настал черед одежды.

— Ты же не для «Отверженных» прослушиваешься, — прокомментировала Хелен первый наряд, а про второй сказала: — И не для «Аббатства Даунтон». — Наконец она согласилась на синюю юбку и пиджак со словами: — Мисс Манипенни бы одобрила.

— Ты снова несешь какую-то белиберду, — заметила Кошка.

— В моей старой жизни этого тоже хватало.

На следующее утро Кошка отправилась устраиваться на работу в головной офис «Заговорщиков» на рю Сен-Жан.

Снаружи это было обычное каменное средневековое здание, зато внутри чрезмерно роскошный вестибюль походил на пародию на самое себя. Блестящие порфировые колонны кораллового цвета, каменный пол с черными переплетенными гранитными змеями и морскими волнами из зеленого нефрита, лазурный сводчатый потолок, изукрашенный золотыми звездами. С одной стороны от входа лежал в стеклянной витрине череп Cyclopsus arges, с другой нарезала бесконечные круги в хрустальном аквариуме живая русалка с Фиджи[88]. Прутница за стойкой так приветливо взглянула на Кошку, что та немедля насторожилась.

— Да?

— Хочу устроиться на работу, — сказала Кошка уверенно, никакой уверенности при этом не ощущая.

— Бедняжка. — Прутница подтолкнула к ней лист бумаги. — Заполните эту форму.

Кошка изложила на листе скучнейшую фантазию на тему своей прошлой работы, получила временный значок, и вот уже «Кейт Галлоглас» сидела в дерматиновом кресле перед начальником отдела по работе с сотрудниками[89]. Это был голубоглазый аристократ в сшитом на заказ костюме и в галстуке цветов королевского харлиндонского полка[90]. Кошка не могла не признать, что даже в кандалах и шортах он едва ли смотрелся бы желаннее. Глянув на заявление, начальник спросил:

— Мисс Галлоглас, почему вы хотите у нас работать?

— Из-за денег, — ответила Кошка.

— Простите?

— Ой, извините. Оговорилась. Я хотела сказать, что для меня это потрясающая возможность реализовать свои способности, раскрыть внутренний потенциал, расправить крылья, испить из источника мудрости, склониться перед божественным фаллосом, поучиться скромности и выдержке у лучших из лучших и мудрейших из мудрейших, изменить то, что я всегда мечтала изменить, и стать лучше, чем я когда-либо надеялась. К сожалению, в настоящее время мне, учитывая плату за жилье, еду и прочее, никак не обойтись без жалованья. Но уж поверьте, даже заполучи я когда-нибудь такое же состояние, каким, по всей видимости, обладаете вы, — точно двумя руками ухватилась бы за эту должность, лишенную каких бы то ни было карьерных перспектив, под началом существ весьма требовательных и одновременно чванливых, и работала бы совершенно задаром. Вот как высоко я ценю позицию канцелярской служащей. Это же просто работа моей мечты.

Глава ОРС уставился на нее:

— Это что — должно быть смешно?

— В этом случае, и я почти в этом уверена, вы бы заметили.

Он неожиданно рассмеялся, а потом, протянув Кошке руку с наманикюренными ногтями, сказал:

— Вы приняты. Вы правы, работа действительно тяжелая и интеллектуально монотонная. Но у вас, уверен, имеются внутренние источники энергии, которые позволят все трезво оценить. Я Баркентин из Дома Плеяд[91]. При посторонних можете обращаться ко мне «лорд Плеяд», а в частной беседе — «Баркентин», но ни в коем случае не «лорд Барбос». Это имя предназначается лишь для близких друзей определенного класса и происхождения. Все ясно?

— Кристально ясно, сэр, — ответила слегка ошалевшая Кошка.

— Добро пожаловать в наши ряды.

— Ты не против моего плана? — спросила Кошка.

— Нет, черт возьми. План безумный, невозможный, обреченный на неудачу — именно так я и сама поступила бы в твоем возрасте. Дерзай!

— Ладно, вот теперь я забеспокоилась. И живот заболел.

Кошка натянула капроновые колготки, разгладила юбку и надела туфли без каблуков. Теперь, когда она облачилась в полную боевую экипировку, мысль о работе во вражеской организации уже не казалась такой привлекательной.

— Зачем я сама суюсь к ним в когти? А если они проверят рекомендации?

— Никто и никогда не проверяет рекомендации, пока не станет слишком поздно. Когда я это поняла, моя карьера резко пошла в гору.

Накануне Кошка купила в магазине бижутерии два браслета и отдала в мастерскую, чтобы их квантово запутали[92]. Теперь она надела большой на собственное запястье, а маленький — на запястье Эсме.

— Ни за что его не снимай. Так каждая из нас всегда будет чувствовать, где находится другая, и я буду знать, что ты в безопасности. Теперь мне придется ходить на работу, а запирать тебя на весь день — жестоко. Так что держи деньги на обед. Не выходи за городские стены и постарайся никого не убить.

— Деньги мне не нужны, — отозвалась Эсме. — Я умею воровать еду и не попадаться.

— Полезное умение. Но ты уж уважь меня, пожалуйста.

— Лады.

На работе Кошка вскоре выяснила ответ на второй свой вопрос: с точки зрения организации в «Заговорщиках» творился полный и абсолютный беспредел.

Птичницей в отделе канцелярских услуг служила по-матерински заботливая толстушка-трау по имени Лолли Подбочаг[93]. Она чрезмерно опекала своих «девочек», не все из которых были женского пола. Лолли подчинялась Мисси Аргентум, начальнице отдела канцелярии и внесенных данных, которая подчинялась Аннабель Загреве из подразделения коррупции и Рагуилу из подразделения гонений[94]. В свою очередь, эти «функционально подотчетные начальники» хранили верность исполняющему обязанности главного заговорщика и временному главному заговорщику, чьи имена официально нигде не упоминались (хотя всем были прекрасно известны), а неопределенные полномочия последних, в свою очередь, контролировались (поскольку работали они не на постоянном контракте) надзорными комитетами, состоящими из начальников разных отделов и подразделений. Поскольку Лолли числилась в обоих комитетах сразу, она имела в офисе большой вес и завидное положение и посему могла отменить любой отданный ей приказ, сочтя его неуместным.

На самом верху иерархической пирамиды сидел главный исполнительный заговорщик, которым была, как уже знала Кошка, ее мать, Вдовствующая Дама Сан-Мерси. Но в последнее время появлялась она не чаще Ее Отсутствующего Величества, и «Заговорщиков» фактически предоставили самим себе.

— Поручим-ка тебе для начала что-нибудь простенькое, — сказала Лолли и достала поднос, на котором лежали кусочек сахара, латунный ключ, затупившийся карандаш и кристалл кварца с маленькой окаменевшей лягушкой внутри. — Выбирай.

Кошка взяла ключ.

— Превосходно! Давно уже пора браться за этот проект. Видишь вон ту кучу ящиков у ксерокса? — (Не заметить изъеденные морем ларцы, окованные латунью и обросшие кораллами и рачками, было невозможно.) — Этот ключик подходит к одному из них. Где открыть не сможешь — просто взломай замки. Я хочу, чтобы ты отксерокопировала все лежащие там документы, сунула оригиналы в шредер, присвоила каждой копии номер (я затребую с тебя список), а потом сделала перекрестные ссылки по датам, отправителям и получателям. Если заявится Рагуил и будет отвлекать тебя от работы, мол, скопируй мне что-нибудь, скажи, пусть обращается по обычным каналам, то есть через меня. Поняла?

— Да, мэм. Вот только… Я еще не видела Рагуила. Как я его узнаю?

— Тот, кто заявится отвлекать тебя от работы и требовать копии, и есть Раугил. Еще вопросы?

— Да, насчет подноса. Здесь все проекты так распределяются?

— А как, думаешь, лорд Плеяд заполучил свое тепленькое местечко? Углядел ручку «Монблан» и мигом вцепился в нее, не успела я даже руку протянуть. Вот же хорек.

Кошка отыскала ларец, к которому подошел ключ, и оттащила его в выделенную ей выгородку. В ларце обнаружились пачки документов, обернутые тюленьими шкурами и перевязанные кожаными ремнями, крошившимися у нее в руках. Кошка распечатала первую и увидела, что это деловая переписка. Столько-то тюков хлопка получено. Столько-то бочек вина отгружено. Документы выглядели очень древними, многие были в жутких пятнах, так что сделать с них копии не представлялось возможным. Но…

— Таковы правила отдела, ничего не попишешь, — ответила Лолли, когда Кошка предложила сохранять оригиналы таких документов. — Все в шредер.

Почти целый день ушел у Кошки на копирование, и это не считая многочисленных попыток ее отвлечь, когда в отдел с мрачным видом нисходил Рагуил с шлейфом клубящейся тьмы за спиной и пытался втюхать ей работу, не реагируя ни на какое «отвали!».

Разобрав половину ларца, Кошка наткнулась на пачку писем, перевязанных бархатной лентой. Когда она развязала ее, на пол выпал бумажный квадратик — сложенный лист бумаги, в котором обнаружилась угольно-черная прядь.

Озадаченная Кошка прочла первое письмо.

Возлюбленное мое чудовище,

слишком много дней минуло с того мгновения, когда я упивалась свирепой бурей твоей страсти, твоим телом, вздымающимся подо мной; вкусом соли на языке. Слишком много дней минуло с той поры, когда я распустила паруса на фрегате твоего вожделения, направляя его к далеким южным островам.

Ты получаешь мои письма. Я знаю это, ибо ты отвечаешь на них. Но ты, вероятно, не веришь тому, что я пишу, ведь иначе уже был бы здесь со мной. Как прикажешь жить без тебя? Для меня ты столь же драгоценен, как сам Океанус[95]; как сам Океанус, заслуживаешь моей любви, но, увы, как сам Океанус переменчив.

Ты просишь написать, чем наполнены мои дни. Уверяю тебя, я не провожу их праздно, тоскуя по тебе. Утром вывожу в море свой маленький скиф. Помешать в этом мне может лишь самая свирепая непогода, ибо океан для меня — сама жизнь, как и ты. Если море благоволит мне, скидываю сорочку и ныряю в самую глубокую его глубь, так глубоко, что временами едва не задыхаюсь, едва не тону. Если свирепствуют волны, упиваюсь опасностью. Потом возвращаюсь в город и обхожу плотину, осматриваю ее — нет ли где изъяна, ведь нужно убедиться, что гавань надежно защищена от грозных течений и штормов. После полудня приходится сидеть на суде, выслушивать прошения, посещать церемонии, поддерживать священный огонь. Я королевская дочь. Я знаю свой долг и прилежно его выполняю. По вечерам, если нет приемов, вкушаю скромную трапезу, слушаю музыкантов, любуюсь танцорами, дивлюсь искусству фокусников. Или же упражняюсь в каллиграфии, пишу стихи, читаю книги. И только ночью охватывает меня слабость из-за желания быть с тобой, но как же длинны эти ночи!

Ты пишешь, что не можешь жить со мной, что это физически невозможно. Так сделай же так, чтоб это стало возможным! Ты пишешь, что лишь раз сошлись луны и течения и мы смогли встретиться. Но ты же сын своей матери! И конечно, в твоей власти снова свести течения и луны.

Но я умолкаю, и гнев оставляет меня. Лишь в этом единственная моя слабость — я не могу бранить тебя так, как следовало бы. Когда же ты снова вернешься в мои любящие объятия?

Всем сердцем твоя,

Дахут мерк-Градлон[96]

Историю древнего города Ис знала каждая школьница. Сначала Ис завоевал полководец Градлон, а потом развратила своими оргиями его дочь, распутная Дахут. Город потонул в волнах, когда Дахут выкрала ключ от морских врат и отдала своему любовнику-демону, имя и личность которого нигде и не назывались. Эта история особенно нравилась юным готкам. Но, столкнувшись с реальными документами, Кошка невольно засомневалась в ней. Допустим, страшный шторм действительно затопил и разрушил город, это не вызывало сомнений у тех, кто знал силу океана. Но когда волны отступили, Ис так и остался под водой, и тут уже концы явно не сходились с концами.

Да и Дахут, судя по письмам, совсем не была помешанной на сексе распутницей, какой ее выставляли в хрониках. В письме уж точно ни о каких оргиях речи не шло. Только о том, как она томилась по возлюбленному. Личность которого также не раскрывалась.

Когда Кошка закончила копировать, она не стала уничтожать оригиналы, а спрятала письма за самым нижним ящиком письменного стола. Почитает потом развлечения ради. Со шредером всегда успеется.

По вечерам Кошка встречалась с Эсме. Иногда они играли в настольные игры. А иногда гуляли по парапетам и высматривали в канале водяных змеев, которые в сумерках высовывали головы из воды и охотились на крыс и портовых пикси. С Эсме всегда было весело. Иногда только это и помогало Кошке сохранить рассудок. Работу ей поручали разнообразную и достаточно легкую, но зато дергали со всех сторон, и в итоге времени на нее уходило гораздо больше, чем было отпущено.

Через неделю после того, как Кошку приняли в штат, Рагуил накатал на нее официальную жалобу из-за нарушения субординации.

— Быстро же ты, — удивилась, услышав новости, Энни Приворотница. — У меня месяц на это ушел.

— А я вот все еще жду, — с притворным унынием протянул Рэкабайт[97]. — Почему это Кейт раньше меня пролезла? Я выше ее по должности.

Лецпфеннигер вылезла из-под своего стола с пачкой только что заполненных бланков-заявок и пояснила:

— Веселая она, вот почему. А такие, как он, кормятся тоской. В переносном смысле. А на самом деле кровью и опилками.

Канцелярские сидели в подвальном этаже. Окон там не было, стены в дождь мокли, и работать приходилось не в кабинетах, как верхним (их так внизу называли), а в отгороженных закутках. Но имелись и свои преимущества — вниз в отдел вела чудовищная металлическая лестница в викторианском стиле, которая громыхала и лязгала, когда по ней кто-нибудь спускался, чтобы всучить им очередное задание. Так что канцелярские всегда об этом узнавали заранее, а между такими вот визитами могли вволю посплетничать.

— Он что — и правда? Опилки ест? Зачем? — удивилась Кошка.

Энни скорчила пресную мину:

— Понятия не имею. Расторопшу спроси, она все знает. Ну, в смысле, не что ты ела на обед или где сейчас Ее Отсутствующее Величество. Но всякие там факты — их знает наверняка. Только те, которые не приносят ей личной выгоды. Таково условие наложенного на нее проклятия.

— Проклятия? — переспросила Кошка.

Расторопша была исследовательницей, а исследователи работали в подразделении коррупции. Но каким-то образом (ходили слухи, что за игрой в покер) Лолли удалось ее зацапать, и птичница перетащила Расторопшу в подвал, где той выделили целый кабинет — маленький, конечно, зато свой. Теперь обратиться к ней можно было только с разрешения Лолли, а получить его было практически невозможно.

— А как она угодила под проклятие?

— Таковы были условия приема на работу, — ответил Рэкабайт.

Мой милый, мой демон, мое проклятие, моя темная погибель,

как ты и просил, прикладываю прядь своих волос. Но зачем же довольствоваться столь малым, если ты можешь владеть мною безраздельно? Когда высоко поднимаются приливные волны, а зимние шторма с громом и грохотом ударяют в плотину гигантским кулаком, я представляю себе, что это ты наконец явился за мной. Но каждый раз оказывается, что это не так.

Днем я выполняю свои обязанности: беседую с юристами, распределяю средства, брожу по базарам и подслушиваю, вызнавая настроения и сплетни; принимаю отчеты портовых начальников, вежливо беседую за деловым обедом с торговцами зерном из провинции, бледными послами чужеземных королевских дворов, наемниками, которые надеются вовлечь меня в войну с миролюбивыми нашими соседями… Но стоит мне отвести взгляд, как они тут же превращаются в видения из сна, становятся туманными и неясными, а потом забываются. Только ночи кажутся настоящими, ибо ночью я воображаю, что ты рядом. Я ворочаюсь, покуда кожа не покрывается бисеринками пота. К утру простыни мокры и смяты. Слуги шепчутся, что я завела себе невидимого любовника. Когда мне об этом доносят шпионы, я смеюсь, ибо иначе пришлось бы плакать, а если только я начну плакать о тебе, то уже не смогу остановиться.

Злодей! Слова твои прекрасны, чувства, о которых ты пишешь, — предел моих мечтаний, но все это я охотно променяла бы на один лишь час, когда бы могла тихо сидеть в твоем присутствии. Проклинаю тебя всеми известными мне проклятиями. Приди ко мне, и будешь прощен.

Я писала о старинной рукописи, которую купила у торговца древностями, и о возможности, о которой там говорится. Ты ответил, что цена слишком высока. Но пристало ли любви чахнуть над медяками, когда ей надлежит сложить у моих ног золотые солнца и серебряные луны? Вместе с твоим бесценным желанным телом, разумеется. Знай, сумей я заполучить Хольмдельский Рог[98] — украла бы его без долгих раздумий, и к Темным Землям последствия. Неужели я в большей степени мужчина, нежели ты? Не упусти же счастливый случай и сделай что должно!

Но нынче надежды мои взмыли слишком высоко, мне трудно дышать.

Только твоя,

Дахут мерк-Градлон

Кошка обедала (кассоле и бокал вина) на площади Плас-Марку, когда на стул напротив, изящный и безмолвный, словно тень на стене, скользнул лорд Плеяд.

— Решил, что лучше встретиться не в офисе, там нас могут подслушать.

— А у нас что — роман? Почему мне не прислали служебную записку? — ответила Кошка веселым и беззаботным тоном, хотя никакого веселья и беззаботности отнюдь не ощущала.

— Я заметил, как вы работаете, мисс Галлоглас.

— Ой-ой, вот это уже никуда не годится. Ни в коем случае нельзя, чтоб твою работу замечали те, кто полагает, что она делается сама по себе. Тогда точно жди беды. Вы не против, если я буду жевать? Не хочу опаздывать в офис.

— Вы всегда очень пунктуальны. А еще внимательны и трудолюбивы. Не возражаете, если коллегам достаются все почести за вашу работу, а начальству — за ваши идеи. Даже осанка у вас великолепная! Сами видите, почему у меня закрались подозрения.

— Если желаете, могу ссутулиться чуток.

— И никакой почтительности в вас нет и в помине. Но так вы лишь сильнее выделяетесь. Идеальный пример рвущейся к цели честолюбивой юной женщины.

— Видимо, надо сказать спасибо.

— Это не комплимент. Вы слишком способная, чтоб все это было взаправду. Откуда вы взялись?

— Я же писала в заявлении о приеме на работу. Служила секретарем у крупного землевладельца из тегов. Он под разными предлогами задерживал жалованье и в итоге задолжал мне за три месяца. Когда я уже едва не умирала с голоду, выдал наличкой сумму, равную моему месячному заработку, и отправил в банк с наказом положить ее на счет. Очень-очень старая схема. Но я не дала деру, прихватив лишь треть того, что мне причиталось, как он рассчитывал, отнюдь — отправилась прямиком в банк и внесла деньги. Потом выписала чек на сумму в двадцать раз бо́льшую и обналичила с другого его счета. Банковские служащие меня знали, к тому же я только что положила деньги, так что дело выгорело. Потом сбежала из города — подальше и со всех ног.

— Значит, деньги у вас были. Что же с ними сталось?

— Они в надежном месте. Говорила же я вам на собеседовании, что работала бы здесь, даже будучи состоятельной дамой. Так оно и есть. Но мне все равно нужно жалованье — это часть моего прикрытия.

— Вы надо мной смеетесь.

— Это вполне вероятно.

— Как я заметил, ваш вымышленный начальник не из высоких эльфов.

— Ну вот, теперь вы напрашиваетесь на неприятности. Да, еще на собеседовании я поняла, что вы из тегов. Тут никакой загадки нет. — (Все тилвит-теги были карьеристами и выскочками. Любой, кто знал аристократию изнутри, сразу определял их по чрезмерной напускной утонченности. «Пыжится, как тег, изображающий небрежность», — говаривала Кошкина матушка. Но Кошка, разумеется, не собиралась сообщать все это Баркентину, иначе бы мигом вылетела с работы.) — Все дело в прическе. Вы подстрижены так, что листообразные уши остаются на виду, но при этом не видно, что они не копьевидные, а серповидные. Я когда-то работала в салоне красоты, так что сразу заметила.

— Мм. — Баркентин провел пальцем по подбородку (ему почти удалось загладить зарождающуюся улыбку). — Последний вопрос, хоть я и не рассчитываю получить прямой ответ. Вам наверняка известно, что Рагуил написал на вас жалобу. Расскажете, в чем там было дело?

— Я не стукачка, — ответила Кошка. — Хотите получить ответ, спросите Расторопшу. Ей известно все.

Отдел канцелярских услуг целиком занимал половину подвального этажа, вторую же половину делили между собой независимый феод отдела отправки и приемки и ссыльная колония информационных технологий. Поскольку Расторопша считалась главным трофеем Лолли Подбочаг, ее кабинет располагался в самом дальнем от всех углу, рядом с кабинетом самой Лолли, так что она всегда была под бдительным присмотром птичницы. Расторопша вроде как вообще не принадлежала к отделу канцелярских услуг, но иногда пробегала через него по пути в уборную или с обеда.

Один раз, заметив ее, Кошка вдруг по наитию спросила:

— Расторопша, слушай, а что такое Хольмдельский Рог?

Исследовательница остановилась и смерила ее суровым взглядом:

— Артефакт класса четыре, и это совершенно тебя не касается. Откуда ты о нем узнала?

— Да в комиксах попалось, которые читает моя детка, вот и стало интересно, — соврала Кошка.

— А, ну тогда дело другое. — Расторопша уселась на стул и принялась болтать.

По ее словам, Рог был инструментом, оставшимся со времен сотворения вселенной. Когда-то им пользовались прислужники Демиурга. Зачем — об этом никто не знал. Таких артефактов уцелело всего несколько, а потому он был бесценен. Хотя с такими штуками уже почти никто не умел управляться.

Была одна книжица (и Расторопша пообещала Кошке ее одолжить) с песнями, которые можно сыграть на Роге, и описанием производимого ими эффекта. Хотя вряд ли, конечно, Кошке когда-нибудь случится увидеть этот самый Рог. Подтвержденных свидетельств, что его видели, насчитывалось за всю историю всего восемнадцать, в первый раз…

Через час на них наткнулась Лолли:

— Что это вы тут треплетесь? Ну-ка по местам. Работа простаивает.

Кошка с признательностью вернулась к работе. Но позже Расторопша подошла к ней и вручила ту самую книжку («К вечеру верни!»). Поскольку выучить ее наизусть времени не было, Кошка скрупулезно все отксерокопировала.

Вдруг потом пригодится.

Чистая и невинная совесть ничего не боится.

Елизавета I

Прошел месяц. Год на своих шарнирах перевалился в осень. В городе на стенах запестрели афиши, рекламирующие Чумной карнавал. Тем временем Кошка, уютно устроившаяся в самом, метафорически выражаясь, сердце «Заговорщиков», чувствовала себя, с одной стороны, взаперти, а с другой — спокойно. Жизнь в отделе канцелярских услуг напоминала жизнь в Драконьем Корпусе, только отраженную в кривом зеркале: жалованье она получала небольшое (но на основные нужды хватало), всегда знала, что делать и (спасибо Лолли) кого слушаться, а кого нет, работа оценивалась по неким объективным параметрам. Только раньше она летала между мирами, а теперь заполняла бланки в трех экземплярах.

В своем закутке Кошка повесила карту Каркассона. Очертания города напоминали голову гоминида с маленькой черепной коробкой и выступающей вперед челюстью. Если усугубить сходство, улицы закручивались, будто извилины на упрощенном карикатурном изображении мозга. «Заговорщики» представлялись Кошке опухолью в этом мозгу, а сама она была малюсенькой черной точкой внутри опухоли, стремившейся нарушить ее работу, рак внутри рака.

Однажды утром Кошка заварила себе чаю и пошла проверить свое отделение для почты. Среди обычных служебных записок (прочесть и выкинуть) обнаружился пузатый конверт, набитый под самую завязку — того и гляди лопнет, в левом верхнем углу в качестве отправителя значилась Вдовствующая Дама Сан-Мерси. А адресовался он:

ВРЕМЕННОМУ ГЛАВНОМУ ЗАГОВОРЩИКУ

«ЗАГОВОРЩИКИ»

РЮ СЕН-ЖАН, 7

ВОЛ. Г. КАРКАССОН[99]

На целое долгое мгновение Кошка замерла. Тут было два очевидных варианта: переложить письмо в отделение для почты ВГЗ и притвориться, что она его в глаза не видела. Или открыть и прочесть.

Вместо этого Кошка поднялась по лестнице в ОРС и без стука вошла в кабинет. Баркентин поднял на нее слегка удивленный взгляд.

— Сэр, — сказала Кошка, — кто-то закинул мне в почту крючок с насаженным на него жирным червяком. Я сильно подозреваю, что это ваше. — Она отдала лорду Плеяду письмо и вернулась к себе.

Кошка как раз разбиралась с утренними задачами, когда Лолли Подбочаг свалила ей на стол неопрятную пачку тонких папиросных листов.

— Лецпфеннигер запорола накладные, а когда я на нее наехала, разрыдалась, спряталась под стол и забаррикадировалась ящиками со старыми брошюрами. И не выходит. Так что это все — на тебе. Мне нужно, чтобы ты их исправила, заново набрала и отослала. Не позже чем завтра в это же время.

— Да-мэм, — скороговоркой ответила Кошка.

Когда Лолли ушла, Хелен поинтересовалась:

— Не пора ли бросить эту работу и подыскать местечко получше?

— Я не из тех, кто сдается.

— Может, и зря.

— Я все еще кое-что надеюсь разузнать.

А что же ей все-таки удалось выяснить? На удивление мало. В «Заговорщиках» все было организовано из рук вон плохо — это Кошка видела своими глазами. Но тем не менее из оговорок, мимоходом оброненных начальством, она знала, что организация запустила свои щупальца по всей Фейри, а некоторые ее удаленные сотрудники, за которыми в силу расстояния меньше надзирали, действовали на удивление споро. Она знала, что подразделение коррупции не только вовлекает в скандалы могущественных политиков и бизнес-леди, но и наживается на шантаже. Что подразделение гонений считается огромной дырой в бюджете, но без него никуда. Что в сферу интересов «Заговорщиков» входят исчезнувший город Ис (по всей видимости, они хотели не просто его найти, но и восстановить, хоть это и представлялось маловероятным), железная дорога, Драконий Корпус, подменышевая отрасль. Что Вдовствующая Дама, хоть и издали, раньше принимала деятельное участие в жизни организации и контролировала ее, но в последнее время по неведомым причинам вестей от нее нет.

И что около кабинета исполняющего обязанности главного заговорщика (коим была леди Железная Джейн, хотя знать об этом никому не полагалось) висел бумажный измеритель, на котором значилось, что путь к некой цели пройден на 87 процентов, а на двери временного главного заговорщика (Аны Кашалой, которая тоже пребывала в блаженном неведении касательно того, что абсолютно все ее знают и ненавидят) имелась табличка «ДО ДОСТИЖЕНИЯ ЦЕЛИ ОСТАЛОСЬ 843 дня». Иногда число это уменьшалось, иногда увеличивалось. Но в общем оно постепенно становилось меньше, а значение на бумажном измерителе — больше, а «цель», какова бы она ни была, — ближе.

В один прекрасный день, когда Кошка делала копии и мысленно систематизировала в голове все эти сведения, рядом с ней материализовался хайнт и сказал:

— Лорд Пустолайка требует вас к себе в офис. Причем немедленно.

— Чудненько. Что ж никто никогда хорошие-то новости не приносит?

— Зайчик, я лишь посланник. Что бы там у вас ни происходило с Его Великосветлейшеством, ко мне это не имеет никакого отношения. Мое дело маленькое, мое дело гномье.

Над письменным столом в кабинете лорда Плеяда висели две расчерченные леями карты — Фейри и небо над нею. Небесные леи Кошка знала как свои пять пальцев, ведь, двигаясь по ним, драконы летали быстрее всего. Земные — хуже. Каждый раз, оказавшись в кабинете у Баркентина, она гадала, есть ли леи в океане, а если есть — почему нет карт с их схемой. Но на этот раз Кошка с удивлением увидела, что карты сняли. Да и вообще все личные вещи упаковали в картонные коробки, которые теперь выстроились вдоль стены. Баркентина увольняют?

— Присядьте, — велел лорд Плеяд, не поднимая глаз от какого-то документа. — Сейчас дочитаю страницу, и я весь ваш. — Спустя несколько минут он снял очки для чтения и положил на стол (они громко клацнули). — Рагуил потерял свою должность.

— Вы и представить себе не можете, как мне жаль.

— Он много чего прозевал: упустил Кролика и всю дюжину неупокоенных из Стеклянной Горы. Самое главное, убийца дракона до сих пор разгуливает на свободе. — (Кошка изо всех сил притворялась, будто и понятия не имеет, о чем это он, а лишь пытается делать всезнающий вид.) — Его ошибки неизбежно должны были ему аукнуться. Но в пропасть его столкнули именно вы.

— Я, сэр?

— Вернее, ваши слова о том, что мне следует расспросить Расторопшу. Я решил последовать вашему совету. Пришлось долго препираться, пока Подбочаг не согласилась, чтобы Расторопша в ее присутствии ответила на мои вопросы, но в итоге удалось ее уломать. Выпад Рагуила в вашу сторону — пустяк, уверен, на одной лишь этой неделе каждый из нас выделывался и похуже. Но как только Расторопша начала рассказывать, остановить ее было уже невозможно. Вы знали, что в подвале летнего домика Рагуила прикопано пятеро вудвоузов[100]? Он их выманил из леса, убил, а кровь выпил. Что-то там с опилками, очевидно.

Кошка сдержала дрожь.

— А еще я спросил мисс Расторопшу о вас. Как думаете, что она сказала?

— Полагаю, только хорошее.

— Ничего. Подбочаг ее тут же заткнула. Но Расторопша успела с весьма знающим видом мне улыбнуться.

Против всякого ожидания Кошка получала от беседы большое удовольствие. Оказалось, что притворяться — занятие захватывающее, особенно если опасность взаправдашняя.

— Ой, мамочки. Так у меня и с ней, выходит, роман? Почему же никто никогда не присылает мне служебные записки?

— Я имею в виду, что в вас, мисс Галлоглас, скрываются неизведанные глубины. И глубины эти я намерен исследовать. Но об этом в другой раз. — Баркентин не сводил с Кошки взгляда. — Должность Рагуила освободилась, так что меня повысили, и я ее занял. Отсюда и беспорядок — скоро это будет уже не мой кабинет. Спасибо, ваши поздравления приняты. Первым делом на посту начальника отделения гонений я уволил эту чванливую гномью сучку — его исполнительного секретаря. Что скажете, если я предложу ее место вам?

— Я… скажу… что мне нужно время подумать над вашим предложением.

— Я почему-то так и знал, что вы, единственная во всем этом здании, не рветесь к власти и деньгам. Ну и ладно. А что, если я предложу вам позицию моей временной любовницы? Драгоценности, меха, наряды, служебный автомобиль, высокая суточная ставка. Вдобавок к нынешнему жалованью. Гарантированный минимум — два месяца, максимум — двенадцать, хотя это вряд ли. Что скажете?

Предложение застало Кошку врасплох. Когда она снова смогла дышать, то ответила:

— Спасибо большое, сэр. Нет.

— Я мог бы сделать вас очень несчастной.

— И это должно меня соблазнить?

— Счастье, — отозвался лорд Плеяд, — штука весьма банальная. Знавал я женщин, которых можно было осчастливить бокалом шабли и сборником судоку. А вот глубокое романтическое страдание, напротив, наполняет жизнь теми неописуемыми переживаниями, из которых и произрастает поэзия: тоской, отчаянием, обидой, яростью, безутешным горем и, разумеется, фантазиями о страшной мести. Именно эта не дающая покоя досада и делает запретную любовь столь притягательной.

— А кто нашу любовь запрещает?

— По всей видимости, вы. — Баркентин поднялся, и его кресло со скрежетом отъехало к стенке; Кошка тоже вскочила. — Берегитесь: я отправил на проверку ваши рекомендации.

— Проверяйте сколько угодно. Ничего такого вы не найдете.

Это Кошка знала наверняка: заниматься подобной мутотой никто не хотел, и ее назначали и переназначали, от начальника к подчиненному, пока в конце концов не спихнули на нее. Последние три дня она сидела на телефоне, выслушивала удивленное бормотание своих «бывших работодателей и преподавателей», которые клялись, что никогда и слыхом не слыхивали ни о какой Кейт Галлоглас, а потом чужим почерком записывала в журнал ровно противоположное. Из осторожности (поскольку так выглядело убедительнее) она давала самой себе не блестящие, но честные характеристики. Кошка рассчитывала, что все документы в надлежащем виде уже завтра в это же время доставят Баркентину за подписью какого-нибудь вышестоящего лица, которое радо будет присвоить себе плоды чужих мытарств.

Как выяснила Кошка, она была единственной безупречно действующей шестеренкой во всей этой организации. Учитывая, сколько времени она посвятила любительскому шпионажу, это не очень-то о многом говорило.

— Да, и раз уж вам все равно туда, — добавил Баркентин, когда она уже подходила к дверям, — будьте любезны, прихватите ту связку гравюр и отдайте ее Подбочаг, пусть подошьет к делу Иса. Вот так, хорошая девочка.

Накануне Чумного карнавала в отделе канцелярских услуг живо обсуждали маски, наряды и лифчики на косточках.

— Вечно-то эти косточки ломаются и впиваются прямо в сиську, — жаловалась Мисабель[101].

— Точно! — вторила Энни Приворотница. — Да и вообще они страшно неудобные.

— Ничего в них нет плохого, если правильно подобрать, — с кислой миной покачала головой Лягва. — Хотя вы правы, косточки иногда ломаются.

— А меня вот бесит, когда лямки врезаются в плечи, — проворчала Пегги Сонная-Тетеря. — Вы себе не представляете, как вам свезло, что нет такого размера, как у меня. Пробовала я уменьшающий вес амулет, который закрепляют между чашками, так от него все чесаться стало.

— А у меня кожу щипало.

— Два раза его надела, потом выкинула.

— Беда какая! — в притворном ужасе воскликнул Рэкабайт. — Сижу в женской компании, вокруг все обсуждают женскую грудь, а выходит нисколечко не сексуально.

— Добро пожаловать в наш мир, — отозвалась Лягва.

— Ты уже купила маску? — поинтересовалась у Кошки Энни.

— Я видела плакаты, но, честно говоря, такие развлечения не в моем вкусе, — ответила та. — Куча народу в карнавальных костюмах отплясывает с мрачным видом.

— Ой, будет гораздо веселее. Называется-то праздник карнавалом, а на самом деле это настоящая оргия и сплошные излишества: зажаренные во фритюре батончики «Марс», розовые мартини, столько лунной пыли, что кровь идет носом, столько медовухи, что и не проблеваться, и ровно столько бренди, что думаешь: может, хоть раз подставить попку и шут с ним, с презиком… — Энни принялась обмахиваться ладонью, будто веером. — C’est tres[102] жарко, как богатенькие говорят. А ты, ясное дело, в маске и можешь стать кем угодно: дамой, шлюшкой, невинной овечкой… Все вокруг притворяются кем-то другим, почему бы и самой не попробовать?

— На карнавале никто не знает, что у тебя собачья морда. — Рэкабайт осклабился и облизал длинным гибким языком мохнатую пасть.

— И все равно…

— В любом случае, — перебила Лягва, — для всех служащих явка обязательна. Это прописано в твоем контракте.

Кто-то загремел наверху на металлической лестнице, и все быстренько разбежались по рабочим местам. Копаясь в давешних гравюрах, которые Лолли велела отксерить, а потом запихнуть в шредер, Кошка наткнулась на изображение той таверны, в которой в день смерти отца скрылся Финголфинрод.

Финголфинрод в Исе. Полдела сделано.

Сначала Кошка хотела на следующее же утро занести Баркентину заявление об уходе (просто чтобы посмотреть на выражение его лица) и махнуть ближайшим поездом на побережье. Но как раз через четыре дня выдавали жалованье, а деньги ей были нужны. Так что она решила подождать.

И потому в первую ночь Чумного карнавала Кошка в зеленом шелковом платье из комиссионки и в полумаске Коломбины стояла одна среди толпы на центральной площади у дворца королевского наместника и смотрела, как в небе над городскими шпилями разлетаются фейерверки и раз за разом, раз за разом исступленно взрывается красота. Она купила у уличного торговца корн-дог[103] и вместе со всеми радостно ахала и хлопала, когда зрелище перешло в невообразимую кульминацию-крещендо.

Тут же заиграл дожидавшийся этого момента оркестр. А перед Кошкой с поклоном возник высокий мужчина в маске Портуна[104].

— Не желаете потанцевать с незнакомцем? — спросил он. — Кто знает? Быть может, нам суждено влюбиться. Случалось и не такое.

— Я узнала ваш голос. Не говоря уже о глазах. Как вам удалось меня разыскать, Баркентин?

— Да бросьте. Я же теперь начальник отделения гонений. Уж у кого-кого, а у меня как раз нужные средства имеются.

И как-то так вышло, что совсем скоро и безо всяких усилий они уже кружились в танце. Баркентин здорово вел — так здорово, что Кошке трудно стало поддерживать образ нахалки Кейт Галлоглас. Поэтому она замолчала и просто отдалась танцу, позволила кружить себя по мощенному камнем двору — единственный зеленый листок в вихре ярких цветочных лепестков, благоухающих жасмином, гвоздиками, вожделением, красным вином и розовым маслом.

Музыканты ненадолго смолкли, чтобы дать танцорам время отдышаться. Баркентин склонился поближе к Кошке, чтобы его можно было расслышать за шумом толпы, и продемонстрировал ей серебряное кольцо с опалом у себя на пальце.

— Видите? Величайшее сокровище моего дома, артефакт класса три, оставшийся со времен сотворения Фейри. Как вы догадываетесь, я нечасто его надеваю. — Он убрал руку за мгновение до того, как близость ее стала оскорбительной. — Любой, чьей кожи касается это кольцо, не может лгать. Спросите меня о чем угодно.

— Худшее, что вы сделали в жизни?

— Об этом я вам не расскажу. Боюсь, я повел себя очень дурно; если вы узнаете, как именно, то будете хуже обо мне думать.

Снова заиграла музыка, и Баркентин опять положил руки Кошке на талию. Ночь выдалась теплой, и плаща на ней не было — только шарф. Рука лорда Плеяда скользнула под этот шарф, так что кольцо теперь касалось Кошкиной обнаженной кожи.

— Теперь мы не можем друг другу лгать. Но и не обязаны говорить правду, если того не желаем. Как думаете, удастся вам перехитрить меня при таком раскладе?

— Да, — услышала Кошка собственный голос. — Да, честно говоря, думаю, что удастся.

— Тогда сыграем. Отдаю вам право на первый вопрос.

— Ладно. Почему праздник называется Чумным карнавалом? Почему не просто Карнавал?

— Потому что города благодаря современной медицине и санитарным нормам достигли замещающей фертильности лишь сотню лет назад. А до того в них умирало больше народу, чем рождалось. Количество поддерживалось за счет притока деревенских, искавших лучшей доли. Тогда главным орудием смерти была чума, и в Каркассон она обычно являлась поздней осенью. Оттого и Чумной карнавал — последний всплеск перед приходом смерти. Хотя ирония заключается в том, что с ростом передающихся половым путем заболеваний сам карнавал сделался способом сократить излишки населения. Ничего тут не поделаешь. Время от времени всем нам хочется слезть с диеты, плюнуть на осторожность и только один разочек сделать то, чего мы желаем больше всего, не заботясь о последствиях. Кто тут устоит? Надеюсь, вы признаете, что я ответил на ваш вопрос.

— Ответили.

— Тогда мой черед. Вы девственница?

— На такой вопрос леди отвечать не станет.

— Touché[105]. Ваша очередь.

— Раз уж вы понапрасну истратили свой вопрос, я истрачу свой. Какова цель «Заговорщиков»?

— Думаете, не отвечу? Наша главная цель — низвергнуть всю Фейри в эпоху бесконечных войн. Для этого мы втягиваем Драконий Корпус в разные скандалы, один другого громче, что в конечном итоге приведет к расторжению «Гиперураниевского договора». Тогда на драконов можно будет поставить ядерное вооружение без дозволения Ее Отсутствующего Величества. Мы систематически саботируем железнодорожную инфраструктуру — хотим ослабить их независимое положение до такой степени, чтобы были пересмотрены условия «Шамаймского договора»[106]. Тогда им придется перевозить души детей с Земи в таких количествах, что мы сможем импортировать больше драконов. Все это в совокупности станет столь мерзостным деянием, что вина за него ляжет на весь правящий класс, а потому для него практически навсегда будет потеряна возможность трансценденции. Все это и многое другое вы бы узнали во время вводного курса, если бы приняли мое предложение и стали секретарем. Почему же вы отказались?

— Я вам не доверяю.

— Справедливо.

Мимо, кружась в танце, пролетела женщина в белой маске, закрывавшей все лицо, кроме губ. Пола ее плаща взметнулась, и стало видно, что под плащом незнакомка совершенно нагая. Потом ткань снова скользнула на место, и осталась видна лишь двусмысленная улыбка. Лорд Баркентин удостоил даму лишь мимолетнейшего взгляда и сказал:

— Ваш черед.

— Зачем вы все это мне рассказываете?

— А! Что именно вам обо мне известно, мисс Галлоглас? Готов поспорить, очень мало. Я обладаю богатством и социальным статусом; различными ухищрениями заполучил столько власти, сколько, вероятно, мне и отпущено в этой жизни. «Заговорщики» стремятся упразднить трансценденцию. Потеряв страх перед ней, наши хозяева больше не будут умирать и перерождаться, а значит, навсегда сохранят свои социальные позиции. Так вот скажите мне, чего такого я могу желать, чего у меня еще нет?

— Не знаю.

— Вас. Мне известна ваша тайна.

Лгать Кошка не могла. Зато могла воспользоваться личиной Кейт Галлоглас.

— Вот теперь вы действуете наугад. — Она оттолкнула Баркентина. — Тайны есть у всех. Даже у скучной канцелярской работяжки вроде меня. Но это не значит, что я должна выбалтывать их никудышному задаваке вроде вас.

Схватив ее за запястье с такой силой, что кольцо впечаталось в кожу, Баркентин сказал:

— Ты — Кейтлин из Дома Сан-Мерси, дезертир и убийца дракона. Оспорь, если можешь.

— Я… — Кошка покраснела с головы до пят. Горло у нее перехватило, так что она не могла выговорить ни слова.

Глаза Баркентина вспыхнули, словно у тигра. Кошка глядела в них и не могла отвернуться.

— Сейчас мы пойдем ко мне. Чем там займемся — тебе известно. Пойдешь ли ты добровольно, без насилия?

— Да, — отозвалась Кошка, опуская глаза. — Пойду.

Покои лорда Баркентина оказались точно такими, как Кошка и представляла: просторными, прекрасно оформленными и нарочито роскошными — самую малость чересчур, чтобы впечатлить того, кто знал, как выглядит настоящее богатство. Там не было ничего старого, потрепанного, дорогого сердцу — ни малейшего отпечатка личности. Баркентин наверняка велел слугам избавляться от таких предметов.

Но сегодня слуг не было. Весь Каркассон гулял на Чумном карнавале, так что Баркентину пришлось самому включать свет в комнатах и зажигать свечи в спальне.

— Закон запрещает богатым, равно как и бедным, спать под мостами, просить милостыню на улицах и воровать хлеб, но все же бедняки часто это делают, а богачи — никогда. Ты не задумывалась почему?

— Нет, — ответила Кошка голосом менее уверенным, чем ей бы хотелось.

— Все потому, что правила прочнее сковывают тех, у кого есть власть, чем тех, у кого ее нет. Мы в буквальном смысле не можем их нарушить. Только безвластным доступна подобная свобода. Именно поэтому Ис и представляет для «Заговорщиков» такую проблему. Но не стоит о делах в будуаре. Я вот к чему веду: в моменты, подобные нынешнему, когда на время перестают действовать все правила, для меня нет ничего запретного. Этой ночью я смогу делать с тобой что пожелаю, а утром… что ж, правила действуют гораздо мягче в отношении уже установленных отношений.

С тщательно сыгранной небрежностью лорд Плеяд швырнул свою маску на прикроватную тумбочку и с влюбленной улыбкой двинулся к Кошке. Но та выставила вперед руку:

— Мне нужно освежиться. Это ненадолго.

— Хозяйская ванная — за той дверью. — В голосе Баркентина слышалось веселое удивление. — Как ты сама убедишься, она не запирается изнутри.

— Какие приятные новости, — промурлыкала Кошка.

Она воспользовалась унитазом, потом сняла маску и вымыла руки, глядя в зеркало на свое бледное бесстрастное лицо.

— Передумала? — спросила Хелен.

— Я знаю, что делаю.

— Видимо, все когда-нибудь случается в первый раз.

Сжав губы, Кошка внимательно осмотрела туалетные принадлежности (почти все они для ее цели не годились), взяла щетку для волос с серебряной чеканкой и рукояткой из слоновой кости, взвесила ее в руке. Подходит. Снова надела маску.

Кошка вышла из ванной, расчесывая волосы, и, когда Баркентин приблизился, чтобы заключить ее в объятия, спросила:

— Там сзади не пудреница моя лежит?

— Вряд ли… — Баркентин обернулся.

Кошка замахнулась щеткой, вложив в удар всю свою силу, и лорд Плеяд рухнул на пол, словно бык на скотобойне.

Она приложила палец к ноздрям Баркентина — убедиться, что тот дышит. Потом бумажным платком стерла свои отпечатки со щетки, вернула ее в ванную, а платок смыла в унитаз.

Все обычно представляют летчиков исключительно в их обычной роли: будто они только и делают, что пилотируют драконов и ничего другого не умеют, забывая, что летчики — это в первую очередь профессиональные военные, а всех военных обучают разнообразным жестоким способам убивать и выводить из строя противника.

Пора было убираться из Баркентиновой квартиры.

Когда кого-нибудь ударяют по голове в кино, жертва падает без сознания, а на следующее утро просто открывает глаза, постанывая и потирая затылок. Но в реальности все иначе. Баркентин, вероятно, заработал сотрясение мозга. Даже учитывая, какую медицинскую помощь могли позволить себе ему подобные, лорду Плеяду, по всей видимости, придется долгие месяцы восстанавливаться, чтобы полностью прийти в норму. Возможно, память целиком к нему так и не вернется. Зато жить будет.

Вероятно, он этого не заслуживал. Но Кошка еще никого не убивала и не собиралась начинать с Баркентина.

Кошка проталкивалась сквозь толпу на освещенных факелами улицах. На полпути к дому она бросила на брусчатку свою маску, растоптала ее и пинком скинула обломки в сточную канаву. Народу прибавилось, и запах от гуляк уже исходил не цветочный, а скорее мускусный. Видимо, кто-то впереди продавал светящиеся полоски, потому что ей навстречу попадалось все больше прохожих со светящимися запястьями, шеями, тульями шляп. А еще Кошка все чаще замечала в тени парочки: кто-то совокуплялся, стоя в дверном проеме, кто-то мочился на стену в переулке, держа за руку подружку. Если Кошка и испытывала когда-то любопытство касательно Чумного карнавала, теперь оно с лихвой было удовлетворено.

— Могла бы часика два подождать, а уж потом вырубать Баркентина, — проворчала Хелен.

— Тебе Барбос приглянулся? Фу. Видимо, о вкусах действительно не спорят.

— Признай, глаза у него потрясные. Да и вообще, я всегда испытывала слабость к прожженным мерзавцам. Можно сколько хочешь крутить им голову, и никаких тебе угрызений совести.

— Еще раз фу.

— Ну да, а то пошлое создание в зеленых труселях чем лучше? В этом мире столько достойных вожделения мужчин. Тебе и правда нужно расширять кругозор.

— Конец разговору, — отрезала Кошка. — Сделаю вид, что никогда этого не слышала. И вообще, я собираюсь вернуть себе звание, а для этого нужна цельная девственная плева. Так что романтическое свидание с Баркентином на пропитанных по́том простынях не могло состояться в принципе, понятно?

— Да, но…

Так, препираясь на ходу, они добрались до дома.

Кошка шагала по ступеням мимо темных комнат, чьи двери второпях позабыли закрыть. Изнутри долетали страстные вздохи и стоны. Временами (и сейчас как раз был такой момент) она чувствовала, что идет не в ногу с остальным миром.

Кошка ни капли не удивилась при виде Эсме, которая как раз закончила паковать свой рюкзачок «Hello Kitty».

— Скажи-ка, ты умеешь вскрывать замки? — спросила Кошка, уложив в вещмешок последние аккуратно свернутые одежки. — И взламывать компьютеры?

— Я много чего умею, — ответила Эсме и призадумалась. — И это могу.

— Хорошо.

Чумной карнавал был в самом разгаре. Когда они пробрались в темное здание «Заговорщиков» (Эсме быстренько разобралась с замками, сигнализацией и камерами наблюдения), Кошка направилась прямиком в подвал, освещая себе дорогу карманным фонариком «Маглайт», и, когда Эсме при помощи куска пластика взломала дверь, ведущую на половину информационных технологий, загрузила терминал.

— Прошу, маэстро, — с поклоном пригласила она Эсме, и та, хихикнув, уселась за работу.

— Мне все файлы удалить?

— Нет. У них наверняка запасные копии на внешних носителях. Я хочу, чтобы они подольше копались, пытаясь все починить. Сможешь найти всю информацию по Кейтлин из Дома Сан-Мерси, а потом заменить каждый десятый элемент точно таким же, только с данными о каких-нибудь других произвольно выбранных женщинах?

— Ясное дело.

— Тогда давай.

Пока Эсме работала, Кошка раздобыла в комнате с кофейным автоматом тюбик меда и разыскала огороженные сеткой сервера.

— Готово-готово-ГОТОВО! — наконец пропела Эсме.

Теперь за дело взялась Кошка. Один за другим открыла блейд-сервера, выдавила в каждый капельку меда и снова закрыла.

— Из тебя бы вышла хорошая маленькая девочка, — с уважением заметила наблюдавшая за ней Эсме.

Кошка подхватила ее на руки и подкинула вверх так, что Эсме залилась смехом.

— А из тебя — замечательный маленький драконий пилот!

Сервера зашипели и завоняли, а Кошка все крутила и крутила Эсме, пока та не начала повизгивать от страха и удовольствия.

А потом они, как обычно, ударились в бега.

На шоссе почти сразу удалось поймать едущую из Каркассона попутку. Все водители грузовиков, по-видимому, млели при виде маленьких девочек. Этот болтал и шутил с Эсме, пока та не заснула, а потом погрузился в мрачное молчание. После пары неудачных попыток его разговорить Кошка выудила из вещмешка последнее письмо Дахут и углубилась в чтение:

Возлюбленный мой,

после твоего последнего письма я весь день сидела, запершись в своей комнате, и рыдала — от радости, любовь моя, от радости. Неужели нам наконец суждено воссоединиться? Навсегда? Я едва в это верю. Но раз ты пишешь, что это правда, значит так оно и есть. В своем воображении я вижу, как ты летишь ко мне издалека, подобно океанскому белому шквалу. Как и в тот первый раз (нужно ли напоминать о нем?), когда ты сокрушил мою лодку и со смехом зашвырнул ввысь деревянные обломки, а я едва не захлебнулась темной холодной водой, пока мы предавались безумной страстной любви.

Потом ты исчез, забрав с собой мое сердце.

Да, я подтолкнула тебя к крайности, будто это ничтожный пустяк, хотя и осознаю, что такого чуда свет вот уже много веков не видывал. Но я тоже кое-чем жертвую! Жители Иса голыми руками разорвали бы меня на кусочки, знай они о нашем замысле. Отец, пусть и со слезами на глазах, пронзил бы меня своим огромным мечом. Старик всегда был добр ко мне, народ всегда был мне покорен. Говоря начистоту, мне не следует так с ними поступать. Но желания сердца есть желания сердца, а мое сердце желает тебя. Навечно.

Когда ты явишься, я открою морские врата, чтобы ты вошел в гавань и протрубил в Хольмдельский Рог. И произойдет великая метаморфоза. Вряд ли всем она придется по нраву. Уверена, многие погибнут. Но пусть гибнут, гибнут — лишь бы жила наша любовь! Отдаю в твои руки свое сердце, свой город и его жителей. Утопи всех нас. Что бы ни произошло, уверена, мое сердце уцелеет, сердце, как и всегда, навечно устремленное к тебе.

Нынче ночью!

Дахут

То, что нельзя сказать, будет выплакано.

Сапфо

Когда последний на их долгом пути на запад грузовик достиг городка Соляное Болото на побережье Корнуая[107], Кошка и Эсме вылезли из кабины и благодарно махали вслед, пока он не скрылся из виду. Стояла прохладная предрассветная пора, горизонт окрасился бледнейшим оттенком желтого. Кошка с ног валилась от усталости. Она сняла комнату в мотеле, где обычно останавливались временные рабочие, и рухнула на кровать. А проснувшись спустя несколько часов, обнаружила, что на улице уже темно, а голодная Эсме требует еды.

Если ты дичь, подумала Кошка, отсыпаться будешь в гробу. Слава всем богам, существующим и возможным, что накануне ей хватило ума покидать в вещмешок кой-какую еду. Она достала чайные пакетики, апельсины, рисовые хлебцы и кусок пармезана. А еще крошечные морковки и соус для них в пластиковом контейнере. И плюс к этому банку арахисового масла и коробку крекеров «Ритц». Разложила «пикник» на покрывале и сказала:

— Налетай! Пир горой!

Эсме захлопала в ладоши.

Выходит, во время своих странствий как минимум одному полезному умению Кошка все же выучилась.

На следующий день она наконец последовала совету Хелен и устроилась официанткой в придорожную закусочную в портовом районе. Туда после долгих ночных попоек забредали морские эльфы — пожевать картошки фри и жареного сыра. Она выслушивала их враки, брала их мизерные чаевые и относилась к их заигрываниям как к безобидному развлечению. Когда портилась погода и рыболовецкие лодки оставались в гавани, в закусочной собирались селки — пили горький кофе и громко бранились при виде какого-нибудь случайно заглянувшего бедолаги речного келпи[108]. Поскольку Кошка сама, хоть и недолго, служила на судне, она знала, как выкачивать из клиентов информацию — смеялась над их шутками, никогда не заводила речь о политике и время от времени задавала вопросы. Так по кусочкам у нее сложилась мысленная карта побережья — вид с воды и с суши. Все больше и больше Кошка уверялась в том, что где-то на этом отрезке протяженностью около ста миль и скрывается затонувший, забытый всеми город Ис, а с ним и ее брат.

— Признайся, — сказала Хелен, — тебе нравилось работать в Каркассоне и здесь нравится. Нормальная работа — это куда приятнее, чем мотаться туда-сюда по белу свету.

— У меня была нормальная работа, — ответила Кошка. — Но у меня ее отобрали.

Перед рассветом, если выдавалась сносная погода, из солончаковых болот являлась парочка-другая болотников-тощаков — они с мрачным видом чахли над кружкой кофе, а потом плелись на службу в ведомство санитарной обработки, оставив на стойке медяк и иногда недочитанную газету.

Одним прекрасным утром, когда окончился завтрак и посетители по большей части разошлись, Кошка, прислонившись к стойке, читала газету, и тут в закусочную зашла Ворон. Села на табурет и сказала:

— Хорошенький ты провернула номер — бросила меня на той остановке.

— И сейчас, ни минуты не раздумывая, поступила бы точно так же, — ответила Кошка, откладывая газету.

— Отца бы ты так не облапошила. — Ворон уныло покачала головой. — Вот услышит он об этом, животик надорвет от смеха. Дай-ка сюда меню и чашку кофе. Со сливками и без сахара. — Изучив меню, Ворон заказала пан-пердю[109], а когда Кошка все принесла, спросила: — Скажи-ка мне вот что: ты как догадалась, что я собираюсь тебя кинуть?

— Я знала, как именно меня выследили, и дело было совсем не в Сирше с ее Гаврииловыми псами[110]. И потом, мой адвокат положил им на веки монетки и отправил к Черному Камню для суда и перерождения. Так что они вообще вышли из игры.

— Век живи — век учись. — Ворон сосредоточенно принялась уплетать свой завтрак. Когда Кошка подошла, чтобы убрать грязную посуду, она сказала: — Слушай, Эсме мне и правда родня. Я и правда трикстер. Ты и правда по уши в неприятностях. Могу помочь.

— Я бы гораздо охотнее тебе поверила, не будь ты такой невдолбенно искренней.

— Сладчайшая Козлиная Матерь, я тебя просто обожаю, — подавившись смешком, объявила Ворон. — Такие ты во мне чувства вызываешь — прям задарма бы на тебя и пахала, кабы могла себе это позволить. К счастью, не могу, так что все в порядке. — Она снова приняла серьезный вид. — Ты когда-нибудь заключала сделку с хайнтом? В смысле, серьезную какую-нибудь сделку. Знаешь, как они в таких случаях говорят?

— Я скажу тебе, что мне нужно. Если признаешь, что я того заслуживаю, отдашь.

— Именно. Чаще всего никто их условия честно не выполняет. Именно поэтому хайнты редко заключают важные сделки с чужаками. А со мной заключают. И я этим горжусь. Мне нужен тот камешек у тебя на шее. А теперь скажи, что нужно тебе.

— Мне нужно, чтобы от меня отстали «Заговорщики», а заодно и Сирше. Нужно, чтобы очистили мое доброе имя. Вернули звание. Чтобы я снова могла летать на драконе. Мне нужно найти брата, который живет в Исе — это подводный город, и никто вроде как не знает, где он. Разыщи мне брата, и я отдам тебе камень. Об остальном позабочусь сама.

Ворон выудила пачку «Мальборо», вынула сигарету, прикурила и глубоко затянулась. Медленно выпустила дым из ноздрей. Наконец она сказала:

— Идет. Кстати говоря, ты недооцениваешь Сирше. Может, она и лишилась своих Гаврииловых собачек, но у нее на тебя целое досье толщиной сантиметров десять. Я тебя потому и нашла — полистала его чуток. Сирше — охотница, напала на твой след и по нему на тебя выйдет. Но я жонглирую путями[111], я ухватила логику этого следа и опередила ее. Времени у тебя в обрез.

— Гадство! Сколько?

— Дня четыре, может, пять. Больше, если разрешишь мне ее притормозить. Так что — договорились?

Кошка неохотно кивнула.

— Чýдно. — Ворон бросила на стойку пару банкнот, крутанулась на табурете и встала.

— Что собираешься делать?

Остановившись в дверях, Ворон снова продемонстрировала эту свою улыбочку:

— Если скажу, будешь меня отговаривать.

И исчезла.

Через два дня возле Порт-Салемо[112] на берег вынесло обнаженное женское тело. Без лица и пальцев (их обглодали рыбы); на шее — порванная цепочка, на огрызке пальца — кольцо выпускницы Академии Драконьего Корпуса. Когда работники береговой охраны подняли труп, из волос прыснули в разные стороны крабы-призраки, так что утопленницу со страху уронили. Этим штрихом Ворон особенно гордилась. Она с важным видом заявилась в закусочную, бросила на стойку номер «Ле Републикан Салемо» и ткнула пальцем в заметку на странице шесть:

— Сирше неделю убьет, пока удостоверится, что это не ты.

Кошка, которая в это время мыла посуду, вытерла передником руки и прочла заметку.

— Где ты достала тело?

— Я никого не убивала, если ты об этом. Скажем так, на некоем некромантском конвенте кой-кому придется довольствоваться резиновым манекеном. — Ворон прикурила сигарету. — Мне то же, что и в прошлый раз.

— Скажи-ка, почему ты так много куришь?

— Трикстеры время от времени прибегают к волшебству. А для волшебства нужна жертва. И честная притом. Нельзя отдавать что-нибудь ненужное. — Ворон стряхнула пепел в пепельницу. — А такое вот бросать — не баран чихнул. Итак. Сначала на повестке дня твой город. Потом нужно придумать, как тебе туда живой добраться. Полагаю, карта у тебя есть? Покажешь?

— Она у меня в голове, — ответила Кошка.

— Ну и ладно, достану морскую, и засядем над ней, когда у тебя смена кончится. Это, кстати говоря, когда?

— Вечерняя заступает в три.

— Тогда у нас свидание.

В Кошкиной комнатке в мотеле было слишком тесно, поэтому они взяли в местной кофейне пепси и два латте и таким образом на целый час заполучили в свое распоряжение угловой столик.

Кошка и Ворон сосредоточенно разглядывали карту, а Эсме точила карандаши, подавала инструменты и горстями уплетала прозрачные чипсы-бабочки прямо из пакета.

— Лады, — сказала Ворон, — вот здесь и здесь сильные течения: любое здание просто снесло бы. Я об этом узнала, когда была там в последний раз — везла отщепенцам-корриганам контрабандные винтовки[113]. Так что точно нет. Здесь мелко — настоящий рай для дайверов. Куча потонувших кораблей. Твой город бы мигом обнаружили.

Склонившись над картой, Кошка заштриховала несколько областей вдоль побережья.

— Здесь ловят устриц и моллюсков. А вот здесь и здесь и еще здесь и здесь ставят верши на омаров. Эсме, циркуль! Спасибо. — Кошка обвела полукругом все города на побережье. — Если бы Ис располагался близко к порту, им бы все крыши давно пробили якорями. Так что здесь тоже нет. — Заштриховала участок в открытом море. — Здесь часто рыбачат. Возможно, Ис и там, но маловероятно.

— А это что за пустое место?

— О нем у меня данных нет. По всей видимости, там никто не рыбачит. Не ловится ничего: если сети закинуть — сплошные водоросли попадаются.

— Ага. Сколько ты нашла таких точек?

— То-то и оно. Если сопоставить наши сведения, выходит, что Ис может быть только тут.

Закинув руки за голову, Ворон потянулась.

— Неплохо для начала. А теперь расскажи-ка, как лорд Плеяд умудрился загреметь в больницу Оспиталь-Метресс-де-ля-Мизерикорд[114] и откуда у него гематома размером с мяч для гольфа?

И Кошка рассказала, как можно более деловито и кратко, обо всем, начиная с танца на Чумном карнавале и заканчивая попыткой изнасилования в квартире Баркентина.

— Жаль, ты не додумалась прихватить колечко, — вздохнула Ворон. — В моей работе пригодилось бы. Но что сделано — то сделано. Прямо сейчас у нас проблемочка: ну найдем мы твой затонувший город, а как ты туда попадешь? Под водой ты навряд дышать умеешь — я вот точно нет. К тому же плавучая слишком. В помещениях будешь всплывать под потолок, на улице взлетишь, как воздушный шарик. Тут нужно серьезное волшебство. Под серьезным волшебством я подразумеваю артефакт класса три или даже четыре.

— Уже не первый раз слышу этот термин, но понятия не имею, что он означает.

— Ну слушай. Артефакт класса четыре — инструмент, оставшийся со времен сотворения вселенной. Они жутко редкие и могущественные — тебе и не снилось. Артефакты класса три остались со времен сотворения Фейри. Не такие редкие, не такие могущественные, но тем не менее невероятно опасные объекты и стоят баснословных денег. Артефакт класса два — любой волшебный предмет, изготовленный до Промышленной Ревеляции. Есть могущественные и не очень, но все равно антиквариат. А артефакт класса один — это уже серийное производство, чаще всего изготовлено где-нибудь в Чжунго[115], купить можно везде, где торгуют качественными волшебными предметами. В нашем случае речь идет о больших деньгах. Большущих деньжищах.

— Ты заметила, что я официанткой работаю?

— Не проблема. Это входит в контракт. Все включено. Просто хочу, чтоб ты оценила, какую я предлагаю выгодную сделку. Сейчас рекомендую выспаться. Вечером поедем повидать одну мою старинную подружку.

После долгого сна и скорого ужина Кошка и Эсме вышли вслед за Ворон на улицу, и та, шлепнув ладонью по капоту черного, словно полночь, «хайлендера», похвасталась:

— Ну и как вам моя новая тачка?

— Ничего себе машина — на такой только по Соляному Болоту и рассекать.

— Ну, у меня на эту детку планы. Как упромыслим твое дельце, мы с ней отправимся в путешествие по весьма пересеченной местности. А сейчас… Джилл, готова к приключениям?

— А то, — отозвалась машина.

— Запрыгивайте, ребята.

Они залезли в «хайлендер».

Шло время. Солнце село. Паркетник, приглушенно урча, катил на восток по дороге вдоль реки — прочь от моря и вглубь Каледона[116] (этот лес раньше был частью первобытных чащоб, которые когда-то покрывали бóльшую часть Эвропы, а теперь превратился в заповедник и охотничьи угодья). Мимо окон проносились скрученные сосны и карликовые кедры, которые постепенно сменились мэрилендскими дубами, сассафрасами, водными ниссами и остролистами. Все молчали, даже Джилл. Когда Эсме заснула, Кошка закутала ее в одеяло и взяла на руки.

Поначалу приречная дорога шла ровно: ее явно поддерживали в хорошем состоянии. Но постепенно появилась колея, дорога сузилась и принялась петлять. Время от времени в окне мелькала река Аэльф[117] — сначала серебристая, потом серая и наконец черная. Вокруг теперь попадались сахарные клены, буки, вязы и березы. Форму листьев Кошка в темноте различить не могла, но чуяла деревья по запаху, долетавшему через опущенное стекло.

Джилл подскочила на кочке, и всех подкинуло к потолку.

— Дама с тысячью имен! — выругалась Ворон и дважды переключила передачу.

Дорога быстро выродилась в убогий проселок.

— Далеко же от обитаемых мест забралась твоя подруга, — заметила Кошка, которая вот уже больше часа молчала.

— У нее есть на то причины.

Паркетник остановился перед ручьем, через который наподобие моста были перекинуты две большие деревянные балки — ровнехонько на таком расстоянии, что Джилл могла по ним проехать. На противоположном берегу превратившаяся в тропинку дорога вела к скрытому деревьями кирпичному дому с черепичной крышей, многочисленными башенками и трубами. Его светящиеся окошки дружелюбно подмигивали.

— Что-то я сомневаюсь насчет моста, — проворчала Джилл.

Ворон ласково похлопала по приборной панели.

— Голубушка моя, не можешь — не надо.

— Я не говорила, что не могу. Ясное дело, могу. Просто остановилась посмотреть, хватит ли места развернуться. Чтобы обратно переехать. Если придется, я бы и задом могла. Только лучше не надо.

— Мы можем…

— Да забудь. Там есть место для разворота, теперь вижу. Но если б пришлось, я б и задом могла.

— Джилл — ты просто класс, — похвалила Ворон. — Лучше всех.

— Тихо ты. Я тут работаю типа.

Медленно и осторожно Джилл перевезла их через ручей.

Эсме спала беспробудным сном, так что Кошка попросила:

— Джилл, позаботься о малышке, ладно?

— Запросто. Проснется, так я ей врублю «Происки Немо».

Дом освещали неяркие прожектора, так что забредший сюда по какой-то чудесной случайности путник мог по достоинству оценить прихотливую кирпичную кладку, позеленевшие медные водостоки и полированный дверной молоток в форме шилы-на-гиг[118]. Но Ворон повела Кошку вокруг — к черному ходу. А там достала складной нож-наваху и вскрыла замок.

— Ты говорила, она твоя подруга, — удивилась Кошка.

— Этой подруге я хочу по возможности ничем не быть обязанной. Ты уж поверь, она ведет строгий учет всем одолжениям, даже если просто дверь тебе открыла.

Они вошли.

— Ничего не трогай, — предупредила Ворон. — Тут каждая вторая вещица зачарована на сигналку.

Она щелкнула выключателем.

И Кошка застыла в изумлении.

В огромной комнате царил тщательно продуманный беспорядок: чучела додо под стеклянными колпаками; железные мечи, бронзовые копья и каменные топоры, звездами развешанные на стенах; ритуальные статуэтки Фасцинуса между посмертной маской королевы Титании и трофейным хребтом воина-нефилима; вырезанная внутри рубина размером с яйцо птицы-рок диорама битвы при Маг Ита, оправленная в раму карта города с неправдоподобным названием Перт-Амбой и панцирь восьмифутовой мокрицы; бронзовый автоматон, неотличимый по виду от пустого доспеха; окаменевшие экскременты двадцати несомненных королей (так значилось на ярлыке); коробки с 16-миллиметровой пленкой, бобины с лентой для ЭВМ и размноженные на ротаторе фанатские журналы; перчатка такого размера, что можно было забраться внутрь, и бивень, принадлежавший, по всей видимости, самому демону Бегемоту; витрины, забитые волшебными талисманами, кольцами, монетами, булавками, прутьями, сапогами, брошками, ложками, кулонами, кинжалами, самоцветами; диснеевские сувениры, вазы династии Хань и медные серпенты в стиле Тувалкаина[119]; тиары, короны и кандалы; расписанные вручную галстуки; стойка с металлическими кейсами; радиолампы размером с небольшое кресло, заляпанные охрой черепа пещерных медведей и огромный медный листок (такой прихлопнет на месте); застывший разряд ударившей в землю молнии; миниатюрная гора, которая уместилась бы на обеденной тарелке, и ониксовая миска со стеклянными мышами; гранитная наковальня, пирамида из пивных банок и деревянная грудастая носовая фигура; золотые яблоки и свинцовые колокольцы; бюст, изображающий псоглавого господина в костюме эдвардианской эпохи, и позолоченный электрический стул и еще тысяча предметов, радующих взгляд и пробуждающих алчность.

В комнате было холодно, будто на леднике.

— Надо было парки прихватить, — прошептала Кошка.

— Мы здесь надолго не задержимся. Ее кабинет вон там.

Ворон без стука распахнула дверь. Кошка вошла следом. В кабинете за письменным столом сидела и что-то писала ученая дама: белоснежная кожа, такие же белоснежные волосы, длинные и прямые; жемчуга и костюм от Оскара де ла Рента.

Дама удивленно подняла голову. Потом встала, вышла из-за стола и взяла Вороновы ладони в свои:

— Орландо! Прелесть моя! Наконец-то ты здесь. Какой же мы устроим пир! — Она поднесла пальцы Ворон к губам.

Та отдернула руку:

— Не сейчас, Саша![120]

— Еще нет? Ладно, я подожду. Но я совсем забыла о хороших манерах.

Саша принесла из боковой комнатки миску с бананами и яблоками. Поставила на стол, облила фрукты керосином и поднесла к ним спичку. Миска заполыхала, и Кошка придвинулась к ней, чтобы хоть немного согреться.

— Перейдем же к делу. Вы, несомненно, явились сюда не случайно. — Саша бросила взгляд на Кошку. — Быть может, это твой amuse-bouche?[121]

— Вот именно поэтому у тебя так худо со светской жизнью, — ответила Ворон с едва различимой ноткой гнева. — Моя подруга — ее имя не имеет ровно никакого значения — условилась о встрече в одном подводном городе, а в каком именно и с какой целью — тебе знать необязательно. Ей нужно добраться туда и не умереть, пока она будет там находиться. В этой твоей разросшейся, будто метастаз, барахолке наверняка завалялась пара нужных безделушек.

— Не груби, цукатик. — Саша вынула из вазы на письменном столе розу и не сводила с нее взгляд, пока та не покрылась инеем; затем откусила цветок и с хрустом его разгрызла; стебель и листья рассыпались в пыль. — Было бы мне дело до имени твоей подруги, ее намерений или причин, по которым ей вдруг вздумалось повидаться с братом в Исе, я бы уже обо всем узнала.

Ворон неожиданно рассмеялась:

— Вечно забываю, как ты быстро все схватываешь, когда трезвая. Итак. Я тебе сказала, чего мне надо. Можешь записать на мой счет.

— Когда-то, — отозвалась Саша, — у меня были ключ к океану и свистулька, с помощью которой можно позвать на помощь, когда помощь всего нужнее. Ровно то, что вам нужно. Но их у меня украли. А значит… — Она небрежно дернула пальцами. — Боюсь, ничем не могу помочь.

— Ты не стала бы этого говорить, если бы не наклевывалась сделка. — Ворон посмотрела на Кошку, которая стояла почти вплотную к горящей миске (поначалу это помогало, но теперь у нее зуб на зуб не попадал). — Давай ускоримся. Мы с подругой замерзаем совсем.

— Может, принести пальто? — заботливо предложила Саша.

— С твоими-то расценками? Уволь.

— Тогда продолжим разговор на кухне. Там теплее. — Саша вышла из кабинета, и Кошке и Ворон осталось лишь последовать за ней.

На кухне тоже было не особенно жарко, но лучше, чем в кабинете: от газовой плиты «Викинг» исходило остаточное тепло. Это была восьмифутовая промышленная модель с кучей горелок и приспособлений для гриля и жарки. От нее исходило не только тепло, но и запах (свинины?) — очевидно, здесь недавно что-то жарили. Из кирпичной стены торчали голые металлические крюки, на которых висели десятки инструментов для разделки мяса.

— Взгляни на мои ножи. — Саша как будто соблазняла Ворон. — Они у меня страшно острые. Держу их такими для тебя, прелесть моя, только для тебя.

— Очаровательно, — отозвалась Ворон. — Не поспоришь.

На стене напротив висели многочисленные полки, заставленные коробочками и стеклянными банками.

— Полюбуйся моими специями! Некоторые уже почти невозможно достать. Я бы позволила тебе выбрать что угодно и втерла бы их в твое сладкое нежное тело. Гости приходят и уходят. Признаю́, иногда я готовлю слегка на скорую руку. Но когда ты, мой лакомый кусочек, наконец уступишь, ночь будет длиться вечно. Я растяну удовольствие. Замариную тебя, залью подливой, зажарю на таком медленном огне, на каком не жарил еще никто. Твои вопли дополнят мое искусство. О, Орландо! К чему ждать? Ты здесь, я здесь, в нашем распоряжении все инструменты и наилучшие ингредиенты. Это ли не самый удачный момент покориться судьбе?

— У нас с тобой договор по хайнтским правилам, забыла? Когда я сочту, что полученное стоит своей цены. Нам еще до этого ох как далеко.

— Терпкая ты моя, пряная, сочная! Зачем же ты вечно ускользаешь? — Саша цокнула языком. — Пойдемте в библиотеку. — И снова повела их в холод.

Первая комната, увиденная в этом доме Кошкой, была забита предметами, которые притягивали взгляд и будоражили воображение. Но в библиотеке этим дело не ограничивалось. Книги светились внутренней жизнью. Они не стояли на полках тихо и таинственно, но теснились, будто пришвартованные в зимней гавани лодки. Кошка была уверена: стоит только приглядеться повнимательнее — и заметишь, как они покачиваются на воде. Больше всего на свете ей хотелось отчалить на одной такой за горизонт.

Саша прищелкнула пальцами у нее под носом, чтобы привлечь внимание, а потом махнула в сторону стеллажа с огромными томами. Ворон тащила оттуда самый большой — гигантский фолиант, оправленный в красную с позолотой кожу.

— Кончай витать в облаках и помоги ей.

Под придирчивым Сашиным взглядом Кошка и Ворон с трудом сняли громадину.

— Святые негодники, — проворчала Кошка, — да эта херотень, наверное, фута четыре в высоту.

— Пятьдесят дюймов, — поправила Саша. — Двойной олифант, невероятно редкий, так что, пожалуйста, попочтительнее с ним.

Кошка и Ворон, опустившись на колени, положили книгу на пол. Саша грациозно присела, провела пальцем по обрезу, приоткрыла где-то на середине (чуть-чуть, только чтобы посмотреть номер страницы), пролистнула дальше:

— Открывайте здесь.

Кошка с Ворон вдвоем откинули переплет и распахнули лежавшую на полу книгу на нужном месте. Но внутри не было текста — там открывалась уходящая во тьму лестница. Все трое поднялись на ноги, и Саша сказала:

— Вам нужна женщина с пышными золотисто-рыжими волосами. У нее через плечо кожаная сумка-портфель, где лежат тот самый ключ, свистулька и еще множество разных вещиц. Верните мне портфель — и полýчите в свое распоряжение на требуемый срок ключ и свистульку. Когда будете готовы возвращаться, лестница для вас откроется.

— Ловлю тебя на слове. — И Ворон начала спускаться.

— Погодите, — спохватилась Кошка, — мне сейчас нельзя надолго отлучаться. У меня обязательства. — Она не хотела упоминать Эсме при Саше.

— Твое путешествие почти не займет времени, — заверила Саша. — Это я гарантирую.

— Пошли, — проворчала Ворон.

Затолкав подальше свои дурные опасения, Кошка отправилась следом за ней. Чуть погодя она сказала:

— Мне и раньше приходилось вот так вот спускаться. Ничего хорошего внизу со мной обычно не приключается.

— Это потому, что с тобой вообще уже давненько не приключалось ничего хорошего. Готова поспорить, Эсме говорила, что приносит удачу. Технически это так, но удачу она приносит самой себе. Выживает в невероятно опасных условиях, поедая удачу окружающих. Теперь ты знаешь. А сейчас помолчи-ка и дай сосредоточиться.

Лестница была узкой и крутой, но зато на ней было сухо и, по счастью, тепло.

Они вышли на железнодорожной станции, забитой разномастным народом: коммивояжеры, военные в увольнении, хайнты, гномы, кобольды, всевозможные туристы.

— Значит, «рыжую ищите». На железнодорожной станции. Ну зашибись просто, это… — Ворон смолкла. — Вот дрянь.

— Что такое?

Ворон молча показала на вывеску: «ВОКЗАЛ БРОСЕЛИАНДА».

Сначала Кошка не поняла:

— Но вокзала в Броселианде больше нет. Его уничтожили в первый день… — Она прижала ладонь к губам. — Ой.

Саша отправила их далеко во времени и пространстве. В очень дурное место и в очень дурной день, если предчувствие Кошку не обмануло: в тот самый день, когда началась Война за Запад и был сожжен вокзал Броселианда.

— Дело становится срочным. Нужно найти ту рыжую с портфелем и убраться отсюда, пока не прилетели драконы. Ты — туда, я — сюда, — скомандовала Ворон и развернулась.

Но Кошка схватила ее за руку и дернула обратно.

— Поздно, — сказала она, показывая на восток, где только знающий наблюдатель разглядел бы малюсенькие точки, заходившие, как говорили инструкторы в Академии, «низко и потихоньку», для поражения живой силы. Низко — так драконы видят цели. Потихоньку — так они могут либо обстреливать с бреющего полета, либо максимально эффективно применять зажигательную смесь. Низко и потихоньку — так потери у противника максимальны.

Поскольку это был печально известный день налета на вокзал Броселианда, Кошка точно знала, что в ход пойдет смесь греческого огня и бензина, которую обычно называли «золотой огонь». Об этом писали во всех учебниках истории.

Она потянула Ворон к краю платформы и заглянула вниз. Платформа была сделана из железобетона и чуть нависала над рельсами. Высота около шести футов.

— Делай, как я скажу, и не спорь, — велела Кошка. — Сейчас мы прыгнем. Потом ляжем плашмя как можно ближе к стене. Постарайся не шевелиться. Наверх не смотри. Сможешь?

Теперь драконов стало слышно — в небе приглушенно загудело. Пассажиры замерли, не в силах двинуться с места; кто-то указывал на приближавшиеся точки. Целое мгновение никто не двигался, а потом одни побежали внутрь вокзала, а другие, наоборот, на открытое место. Из учебников Кошка знала: и то и то — ошибка.

Уже можно было разглядеть в небе характерное построение: как минимум пять волн, на равном расстоянии друг от друга; позади, видимо, подтягивались еще. Кошка, профессиональный пилот, не могла не восхититься тем, как как четко они держат строй. Летчики свое дело знали. Она сильно встряхнула Ворон:

— Сможешь?

Та кивнула.

— Хорошо.

Кошка шагнула с платформы, для надежности не выпуская руку трикстера.

Они вместе упали, откатились к стене и легли вдоль нее голова к голове.

— Забавно будет, если сейчас поезд придет, — пробормотала Ворон.

— Вокзал вот-вот сожгут. О поездах волноваться не стоит. Голову не поднимай! Меньше увидишь, здоровее будешь.

Драконий рев становился все громче. Кошка чувствовала, как он отдается у нее в животе.

Наконец взвыли сирены противовоздушной обороны — так громко, что уже нельзя было разговаривать.

Кошка ждала. Ждала. Рев нарастал, сливаясь с воем сирен. Это казалось невозможным: прошло уже столько времени, а драконы все еще не долетели. Но рев продолжал нарастать.

Ворон крепко зажмурилась, щеки ее были мокры от слез. Кошка хотела как-то ее ободрить, но, к своему полнейшему отвращению, поняла, что сама трясется от страха. К счастью, из-за шума они все равно не смогли бы разговаривать.

И тут драконы обрушили огонь.

Уже потом в отчетах о налете свидетели указывали разное время: от двадцати до сорока пяти минут. Но Кошка знала наверняка.

Налет длился вечность.

На сортировочной стояло более ста локомотивов. Уйти живыми удалось только троим. Остальные погибли, пока Кошка, сжавшись от страха, лежала под платформой. Что касается гражданских: «Пули и золотой огонь обрушились на них, беспристрастные, как дождь», — так потом написал один историк.

Вечность не исчислялась каким-то определенным временем. Она просто была.

Когда драконы наконец улетели, наступила абсолютная тишина. Только в ушах у Кошки звенело. В какой-то момент (видимо, когда рухнула крыша вокзала) заткнулись сирены. Кошка медленно поднялась на ноги. Нагнулась и помогла подняться Ворон. Подруга что-то сказала, но она не расслышала.

— Что?

— Говорю, надеюсь, я не обоссалась! — проорала Ворон, ее слова едва можно было разобрать.

— Даже если обоссалась, думаю, тут всем плевать.

Они побрели по рельсам к концу платформы — туда, где к бетону крепилась металлическая лесенка. Залезли наверх.

И оказались в геенне.

Развалины вокзала все еще горели. Повсюду — пламя, дым и щебень. Там, куда попал золотой огонь, валялись обугленные куски, которые раньше были телами. Там, куда он не попал, — просто тела. Некоторые шевелились. Кошка как сквозь вату различала крики и рыдания.

— Ты знаешь порядок оказания помощи пострадавшим? — спросила Хелен. — Те, кто умрет, что бы ты ни сделала; те, кто выживет, даже если ничего не делать; и те, кому нужна твоя помощь.

— Я профессиональный военный.

— Тогда давай. А я помолчу.

Словно в тумане, Кошка и Ворон бродили среди погибших, высматривая тех, кто нуждался в помощи. С ними бродили и другие, но было таких немного. Вместе с Ворон Кошка соорудила повязку для валявшегося без сознания гнома, чтобы не умер от кровопотери; наложила жгут на запястье эльфика с оторванной рукой. Она как раз читала заклинание, чтобы усыпить раненую девочку, когда Ворон куда-то помчалась с громким криком.

— …Лабрисом, Орихдеей и Милостью Ночи, — закончила Кошка свое заклинание и была вознаграждена: глаза девочки закрылись, ребенок провалился в сон.

Кошка встала и увидела Ворон, которая совсем рядом стояла на коленях возле женщины с длинными золотисто-рыжими волосами.

На руках трикстер держала ребенка, и Кошка, испытав невыразимую благодарность, поняла, что младенец цел и невредим, хоть и зашелся от крика. Бедняжка был до смерти напуган, но, видимо, оправится. Его, вероятно, заслонила своим телом мать. Которая умирала.

Кошка наклонилась поближе и услышала, как Ворон просит женщину:

— …со мной. Пожалуйста! Говори со мной!

Лицо ее перекосилось от отчаяния.

— Дай-ка я, — предложила Кошка.

Она присела на корточки и, как учили на занятиях по оказанию первой помощи, прижала ладони к вискам женщины. Представила энергию своего тела в виде сияющей жидкости. И перелила частичку этой жидкости из одной ладони в другую, придавая сил умирающему телу.

Глаза женщины открылись, но едва-едва. Губы неслышно задвигались. Зная, что это опасно для них обеих, Кошка тем не менее отдала еще чуточку силы, чтобы она заговорила.

— Ты Смерть? — спросила женщина. — Я умираю? Где мой сын?

— Не Смерть. Умираешь. Он здесь, с ним все в порядке, — ответила Ворон. — Какой-то там жалкий драконий налет этому парнишке нипочем.

— Хо…хорошо.

— Послушай, — сказала Ворон, — мне нужно знать. Твоя фамилия Уилк?

На пепельно-сером лице мелькнула едва заметная тень улыбки.

— Ино…иногда. — Женщина снова закрыла глаза.

А через несколько мгновений умерла.

Кошка и Ворон встали.

— Это что вообще такое было? — спросила Кошка.

— Нужно было убедиться, что она та, кто я думаю. — Ворон пнула носком ботинка кожаный портфель. — За ним-то мы и явились.

Кошка подняла портфель. И услышала приглушенный вой сирен. Наконец-то прибыли военные, а с ними санитарные машины и профессиональные доктора, обученные оказывать первую помощь. Кошка мысленно возблагодарила Богиню. Потому что сил больше не осталось.

И вырубилась.

Все должно быть хорошо, и все будет хорошо, и все, что бы ни было, будет хорошо.

Юлиана Нориджская

Солдаты ставили палатки, увозили тела, гасили пожар и злобно покрикивали на тех гражданских, которые в данный момент не умирали. В воцарившемся хаосе ускользнуть не составило ни малейшего труда. Ворон реквизировала военный пикап («В военное время это называется не „стащить“, а „реквизировать“», — пояснила она), и подруги, по очереди сменяясь за рулем, покатили по извилистым дорогам на северо-восток к Спорным горам[122]. Вокруг все было зловеще безмятежным. На полях собирали урожай и жгли пугала, чтобы умиротворить разгневанную кражей землю. Но в деревенских магазинах, где Кошка и Ворон останавливались закупиться, граждане собирались вокруг радиоприемников или разложенных на столе газет и обсуждали что-то тихими встревоженными голосами.

Ребенка кормили грудным молоком, когда его удавалось раздобыть; коровьим, когда не было грудного, и смесью, когда не было вообще ничего. Ему все одинаково нравилось, а подгузники уходили влет. Судя по всему, младенец довольно быстро оправился от потери матери.

— Кто тут у нас маленький мерзавчик? — сюсюкала Ворон, пока Кошка вела машину. — Кто крохотуля-шалопайчик? Ты! Ты, маленький.

— Так что там за история с этим мальцом и его матерью? — спросила Кошка.

— Это личное.

— Учитывая обстоятельства, я бы не прочь обо всем узнать.

— «Хочешь узнать» не означает, что узнаешь, — отрезала Ворон и погрузилась в угрюмое молчание.

Вокруг все пышно зеленело, холмы были такими изумрудными, что смотреть больно, а долины — такими прекрасными, что Кошка то и дело забывала про дорогу и приходила в себя, лишь когда Ворон вопила: «На свою полосу!» Вечером они снимали комнату на целую неделю на самом дорогом постоялом дворе, какой только могли отыскать, а утром после завтрака уезжали кататься и больше не возвращались. Это было безумно весело и смахивало на самые распрекрасные в Кошкиной жизни каникулы, если бы только не ужасы на вокзале Броселианда и не кошмары, от которых она просыпалась посреди ночи.

Почти что идиллия закончилась, когда они добрались до Большой реки и обнаружили, что мост перекрыт местной гвардией: все транспортные средства тормозили, у всех проверяли документы (по крайней мере, так сказала хульдра, которая явилась с того берега и остановилась с ними поболтать). В результате образовался затор длиной в несколько миль.

Кошка съехала с дороги, а Ворон прикурила сигарету и сказала:

— Если спросят документы — мы в дерьме. У тебя их вообще нет, а мои датированы далеким будущим.

— И что же делать?

— Импровизировать.

По указке Ворон Кошка развернула пикап и отправилась в последний городок, через который они проезжали. Там, по всей видимости, был сборный пункт для Войск Запада, поскольку везде сновали молодые солдатики.

— Паркуйся, — велела Ворон, когда они добрались до центра, и высунулась в окно, чтобы привлечь внимание одного такого. — Эй, вояка! У тебя в вещмешке найдется запасная форма?

Солдат был из лесных феев, одного с Ворон роста, на лице его играла беззаботная улыбка. Он вразвалку прошагал к пикапу и поставил вещмешок на землю.

— А зачем?

— Да надо этого маленького паскудника вернуть родне в Гарене, на другом берегу, а у сестрицы права просрочены. Вот я и думаю: кто бы форму одолжил, а постовых я уж как-нибудь уболтаю.

— Да? Если одолжу, ты потом, когда возвращать будешь, снимешь ее при мне?

— Не только сниму, красавчик. Тебя, похоже, еще никуда не приписали. Вечером свободен? Встретимся в «Черном олене» в Гарене в девятнадцать ноль-ноль, мы с сестрицей подарим тебе незабываемую ночь.

Кошка прекрасно знала, что Ворон не собирается выполнять обещание, но все равно покраснела. Солдатик еще шире расплылся в улыбке, и она еще больше смутилась.

— Мэм, вы меня просто покорили, посулив показаться в нижнем белье.

Парень выудил из вещмешка запасную форму и отдал ее Ворон. Та тут же пнула Кошку в лодыжку.

Кошка завела пикап и вырулила на дорогу. Ворон послала солдатику воздушный поцелуй:

— Прихвати пару шелковых шарфов — сможешь меня связать.

На окраине они разыскали цирюльню. Вышла оттуда Ворон с такими жутко обкромсанными волосами, что стало совершенно ясно: она собралась изображать мужчину, к тому же военного.

— Ворон, а как же твои волосы! — ужаснулась Кошка.

— Отрастут. Всегда отрастают.

Потом остановились у скобяной лавки и купили собачий ошейник и цепь.

— Надень-ка, — велела Ворон Кошке. — Ладно, теперь пусти меня за руль. Представление начинается.

Два часа они тащились в пробке, то и дело останавливаясь, пока наконец не добрались до заграждения перед мостом.

— Жалкие любители, — проворчала Кошка сквозь сомкнутые губы. — Если уж устанавливать блокпост — так на расстоянии, чтобы самодельное взрывное устройство в случае чего не повредило мост.

— Кабы они соображали хоть чуток, чего делают, не охраняли бы мост в глубине собственной территории, — отозвалась Ворон. — Неопытные, да еще и на взводе, вот и сочиняют на ходу. С этим можно работать. А теперь к делу. Я собираюсь разыграть перед этими ребятами одну мерзкую фантазишку. Ты насчет этого как?

— Э-э-э… Нормально.

— Смотри, ловлю тебя на слове. Глаз не поднимай, ничего не говори. Какую бы мерзоту ни услышала, никаких эмоций у тебя на лице отражаться не должно.

К пикапу подошли трое: кобольд и пара крапивников, все в форме.

— Выйдите из машины, сэр, — приказал кобольд.

Ворон привязала идущую от ошейника Кошки цепь к рулю.

— Сидеть! — приказала она и вылезла из машины.

Кошка молчала, уставившись на свои коленки.

— Это что еще такое? — спросил один из крапивников.

— Военная женка, — ответила Ворон. — Подобрал ее и еще двух таких после налета на вокзал Броселианда. Одну командиру отдал, вторую — приятелю. Но там таких много.

— Военная женка, говоришь? — переспросил крапивник.

— Никогда не слыхал, — подхватил второй.

— Я тоже, — вторил кобольд. — Это как?

— Военные женки — то же, что и обычные, — пояснила Ворон, — только слушаются лучше. И никаких перед ними обязательств. И заиметь их можно сколько хошь. Это ведь, по сути, имущество.

Гвардейцы переглянулись.

— Говоришь, взял и подобрал троих? И как это делается? — спросил кобольд.

— Берешь, обучаешь, пользуешься. И всего-то делов. У гражданских такой номер не пройдет — не по закону. Но во время войны кой-какие законы и запреты слабеют, и если… — Ворон уходила все дальше от пикапа, уводя за собой гвардейцев, так что слов уже было не разобрать. Кошка не особенно расстроилась: услышанное ей ничуть не понравилось.

Чуть погодя гвардейцы вернулись, открыли для Ворон дверцу и помахали на прощанье. Никаких документов они так ни разу и не спросили.

Когда мост остался далеко позади, Ворон разрешила снять ошейник.

Кошка швырнула его в окно.

— Ты чего наплела этим уродам?

— Рассказала, как чин по чину раздобыть себе военную женку: схватить среди бела дня и обязательно на глазах у старших офицеров, чтоб те могли все засвидетельствовать. Обихаживать медленно, чтоб усвоила сразу: никто на помощь не придет, сколько ни вопи. А еще… Уж поверь, если они сделают, как я их подучила (а я, в общем, надеюсь, что сделают), тут же загремят на гауптвахту.

На следующий день почти сразу после полудня Кошка и Ворон наткнулись на двоих песчаных великанов, которые рыли две ямы посреди изумрудного овсяного поля, разоряя при этом посевы. Кошка как раз собиралась поменяться с Ворон, поэтому остановилась и прокричала, высунувшись в окно:

— Эй! Вы что делаете?

Великанша утерла пот со лба, отложила лопату и побрела к дороге. Усевшись возле машины, так что ее лицо оказалось вровень с Кошкиным, она объяснила:

— Война началась. Наших-то всегда первыми призывают и убивают тоже первыми. Уж такой размер. Мы сильные. Да только и целить в нас легко. Чтоб такую, как я, из базуки подбить, меткости особой не надо. Вот и собираемся с муженьком в спячку залечь лет на сорок-пятьдесят. Переспим всю эту возню, потом выкопаемся.

К ним, тяжело ступая, подошел великан — посмотреть, что происходит. Он стоял, нависая над женой, и прислушивался к разговору.

— Пятьдесят лет — это долго, — сказала Кошка.

— Ага, — согласился великан.

— И не говори! — Великанша всплеснула руками. — Хуже всего, что в земле совсем память разъедает — за столько-то лет. Я, как в прошлый раз выкопалась, вообще ничегошеньки не помнила.

— Ни памяти, ни одежек, — пророкотал великан. — Вот прям все и сгнило. Вся красота напоказ. Смотрю я — ну чисто как на выставке.

— Веди себя прилично! — Великанша ткнула мужа в плечо с такой силой, что, будь это создание поменьше, точно не обошлось бы без раздробленных костей. — Ты, помнится, не только смотрел.

Великан уселся рядом с женой и взял ее за руку:

— Мы сошлись.

— А, это так теперь называется?

— Прожили вместе несколько лет, потом заявились к местной ведьме: пожениться, говорим, хотим. Она засмеялась и говорит: дак вы уже. Каждый раз, как начиналась война, мы уходили под землю, все забывали, выкапывались и снова друг на дружку западали. Про нас даже легенду местную сложили.

— Только ведьма еще сказала, что лет четыреста-пятьсот назад у этого вот героя-любовничка была жена-шлюшка с соломенными волосами. Выкопалась однажды раньше времени и ушла, никто ее больше не видел.

— Невелика потеря, — отозвался великан. — Даже имени ее не помню.

Ворон подошла к водительскому месту и открыла дверь.

— Вылезай. Разговоры — разговорами, а нам ехать пора.

— Но мы так славно беседовали, — возразила Кошка.

— Беседовали. И больше не будете. Пошевеливай задницей.

Песочный великан поднялся, похлопал ладонями по коленкам и заду, стряхивая пыль, и помог подняться жене.

— Да и нам за работу пора. Ямы-то вот они, а призыв ждать не будет.

— Точно, — вторила великанша. — Перед тем как зарыться в землю и впасть в спячку, сойдемся напоследок хорошенько, чтоб прям искры из глаз.

Когда они отъехали от поля, Кошка спросила:

— Ты чего — яйцо взялась высиживать?

— Нет!

— Просто спрашиваю. Ты маленько сорвалась на тех двоих.

Что-то в Ворон изменилось. И внезапно Кошка поняла, что именно.

— Эй! — сказала она. — Ты же не куришь. За весь день ни одной сигареты.

— Бросила вчера после моста. Воздержание помогает перенаправить злость.

— На что ты злишься?

— На тех недоумков на мосту. На всех, по чьей милости случаются войны. На всех, кто летает на драконах. На тебя.

— Мой долг — защищать Вавилон от неприятеля, хранить в неприкосновенности его границы и отстаивать перед всем миром честь Ее Отсутствующего Величества.

— Думаешь, Ее Отсутствующему Величеству на свою честь не насрать? Да, спорим, она просто сбежала, чтобы не участвовать во всем этом дерьме: честь, границы, завоевания, бойня, геноцид…

— Драконий Корпус сдерживает иноземную агрессию. Это величайшая сила, гарантирующая мир во всем мире. Думаешь, сейчас бардак творится? А попробуй-ка без нее поживи.

— Ну да, когда ты эдак гладенько все излагаешь, здóрово звучит. А когда поливают золотым огнем вокзал с мирным населением и все вопят, уже не очень. Хреново звучит, а воняет потом еще хреновее.

От Кошкиного лица отхлынула кровь. Она плотно сжала губы.

Так они и ехали в напряженном молчании, а дорога мягко ложилась под шины пикапа. Наконец впереди показался круглосуточный магазин. Следуя негласной договоренности, остановились, и Ворон зашла купить чего-нибудь на обед. Кошка расстелила на траве одеяло, проверила, не нужно ли в очередной раз менять подгузник, а потом положила малявку в уголке и стала наблюдать, как он с превеликим усилием ухватил свою ножку, тут же ее выпустил и, весьма довольный, начал все сначала.

Вернулась Ворон с бутербродами, фаршированными яйцами, двумя бутылками пива и жестяной кружкой теплого русалочьего молока. Одну бутылку бухнула на одеяло перед Кошкой, которая (она уже научилась разбираться в Вороновых заскоках) приняла ее как безмолвный знак примирения. Потом Ворон наполнила детскую бутылочку и сунула соску малышу в рот.

Когда малявка наелся, а сами они дожевали бутерброды, Кошка спросила:

— Мы же добыли портфель с волшебной белибердой, за которым нас посылали. Зачем сходить с пути и ехать в такую даль, чтобы подыскать ребенку дом? Почему просто не забрать его с собой в настоящее и там кого-нибудь ему не найти?

— У меня есть на то причины. — Ворон откусила половину последнего фаршированного яйца, прожевала, проглотила. — Но даже не будь их, я бы точно не потащила ребенка к Саше.

— Вас двоих явно связывает какая-то история.

— Ну, с Сашиной точки зрения, мне удалось ускользнуть. Не стану отрицать, она пыталась меня убить и съесть. Но ты же не будешь ненавидеть гравитацию за то, что навернулась с дерева и сломала ногу. С Сашей — то же самое. Она не может иначе.

— Расскажи, как все было.

Ворон доела яйцо, приняла позу сказительницы и, сложив пальцы в символ йони, начала:

— Я заблудилась. Признаю́. Нанял меня один недоделок, назовем его Хэнк. Бывшая подружка на Хэнка взъелась, сперла его сердце, запихнула в стеклянное яйцо и толкнула это самое яйцо на воровском рынке; там его купил бродячий гаруспик[123] и так далее и тому подобное. Ты эту историю, наверное, слыхала раз сто. План был такой: завести Хэнка подальше в Каледон и оставить на всю ночь стеречь каменный алтарь, который я там соорудила. «Докажи, что достоин был родиться, и сердце твое к тебе возвратится». Ему это явно не светило, учитывая, как я его запугала. Хэнк должен был обделаться и с истошными воплями сбежать из леса. К рассвету он бы насмерть устыдился собственной трусости и не подумал бы меня искать. Чисто. Просто.

Но то ли я не там свернула, то ли колдуньин дом сам вышел мне навстречу, вот только ровнехонько в полночь он вырос перед нами, сияющий, будто солнышко. Хэнку втемяшилось, что мы искали именно его, и я не смогла парнишку переубедить. Едва-едва удалось уговорить не барабанить в парадную дверь. Вскрыла я боковое окно, влезли мы туда и… Ну, ты видела, как там внутри. Будто кондитерская для взрослых, так?

И у Хэнка срубило крышу. Я пыталась его остановить, но он углядел стоявшие рядком стеклянные яйца с сердцами внутри и рванул к ним. У таких вот парней вечно с удачей нелады. И разумеется, он цапнул не простое зачарованное яйцо, а такое, которое убивало наповал. Бабах! Хэнк падает, цапки кверху, мертвее не бывает. Не свезло тому бедному ублюдку, который прикупил его сердце.

И тут выходит Саша, вся из себя такая — пышет пламенем, несет всякую чушь.

Опустим скучные подробности, расклад в итоге такой: Саша собирается запечь меня в этой своей мерзотной печке и предаться каннибализму. У нее до хрена защитных амулетов и оружия. У меня — только острый ум.

«Я взываю к древним правилам, — говорю я. — Мне же полагается последнее желание?»

«Может, полагается, а может, и нет, — отвечает Саша. — От желания зависит. Попроси пистолет, и я рассмеюсь тебе в лицо».

«Не могу не отметить твою превосходную подборку спиртного. Я умею делать лучший в мире „Манхэттен“. Если уж придется умирать, хочу умереть с этим вкусом во рту».

Короче говоря, Саша разрешила забабахать один шейкер. Для начала я взяла двухсотлетний «Паппи ван Винкль Фэмили Резерв», смягчила его чуточкой коньяка гранд-шампань сэра Джона Фальстафа, изготовленного под присмотром самого мастера[124]. Добавила сладкий вермут «Карпано Антика» (зачем мудрить?). По малюсенькой капельке восьми разных биттеров (если бы я взяла все положенные двенадцать, Саша решила бы, что я тяну время) и еще тоненькую стружку белого трюфеля, чтоб вкусы выстреливали. «Пока я мешаю, заморозь бокалы», — попросила я, и Саша взглядом укутала стекло белым инеем. Но сам коктейль я все же охладила льдом с живых ледников Нифльхейма; он превосходно трескался, пока я работала шейкером. В бокалы положила две пряные вишенки с Блаженных островов[125]. Без шуток, за такой коктейль в буквальном смысле и умереть не жалко. Налила один себе, второй Саше. Подняла бокал. «Эвое!»

Мы выпили. Странно, но как-то так вышло, что Саша прикончила свою порцию первой. Я налила ей еще. Потом еще и еще. Забабахала второй шейкер.

Надеялась, что она упьется в хлам и вырубится. Но Саша сделана из другого теста. Чугунный желудок и мочевой пузырь под стать. В конце концов она воскликнула: «Довольно!» — и погнала меня в кухню. Распахнула дверцу духовки, махнула пистолетом (это, разумеется, был «маузер»; мне еще в жизни не попадалась лесная колдунья с другим излюбленным оружием) и скомандовала: «Залезай».

Я прикинулась дурочкой. Оттопырила зад в одну сторону, локти в другую — и говорю: «Никак».

Саша решила, что я, как и она сама, тоже в стельку, и втолковывает: «Просто на колени встань и заползай. Тут любой дурак справится».

«Но если я вот так согнусь, ничего не выйдет, — канючила я. — А если назад откинуться, вообще все наружу торчит». Как бы я ни крючилась, в печку не пролезала. И конечно, меня при этом вовсю мотало и шатало… Знаешь, а я ведь отцу чуть в лицо не плюнула, когда он заявил, что мне нужно брать уроки пантомимы. Но этот божий сын, старик мой, свое дело знал. От моей беспомощности Саша пришла в ярость.

Наконец она так разъярилась, что отложила «маузер» и сама встала на четвереньки. «Вот так!»

Не успела бы ящерка глазом моргнуть, как я запихала Сашу в печь. Она впечаталась башкой в заднюю стенку, а я захлопнула дверцу, огрев ее по заднице.

Как же она рвала и метала! Но попалась так уж попалась. Когда Саша выдохлась, я и говорю: «Что ты мне дашь, если я тебя отпущу?»

«Ничего! — завопила Саша. — Я зима и бескормица, голод и засуха. Я ночь без конца и без края. Я та, кто ничего не дает, но лишь берет».

«Я вот-вот включу газ», — напомнила я.

Тут до Саши дошло, в какой она угодила переплет. «Твоя жизнь в обмен на свободу».

Неплохо для начала. Но мне этого было мало. Я и говорю…

— Эй, погоди-ка! Я эту историю знаю! — воскликнула Кошка. — Ты Сметливая Гретхен! А Хэнк, наверное, ее брат Ганс.

— Это очень-очень старая сказка, — ответила Ворон. — Какая бы правда ни скрывалась в ее сердцевине, в незапамятные времена, еще до всех переделок и слухов, случилось это задолго до моего рождения.

Но в глаза она Кошке не смотрела.

Наконец они приехали в не особо примечательную деревушку, примостившуюся в не очень глубокой долине в самом сердце Спорных гор. Рядом текла река, вдоль которой стояли ветхие доки и несколько некрашеных складов, на дальней стороне, где пониже, раскинулось болото. На центральной улице — восемь-десять кирпичных домов. Остальные — деревянные лачуги, обшитые досками или сложенные из ошкуренных бревен, а самые старые — и вовсе мазанки.

— Мы на месте, — объявила Ворон.

— Слава Богине. — Младенец все утро скандалил, и Кошка понятия не имела, зубы у него режутся или начались колики. — С превеликим удовольствием сбуду с рук этого невыносимого недомерка.

Ворон повернулась к ней с побелевшим от гнева лицом:

— Не смей так говорить о моем… — Она осеклась. — О ребенке. Это невинное дитя, и я не позволю поливать его грязью. Слышишь?

Кошка никогда еще не видела свою подругу в таком состоянии. Но на попятный не пошла:

— Прекрасно слышу. Ты только что сказала «о моем». Это твой сын?

— Нет. Не сын. Вон кто-то идет, спросим, куда нам.

По мощеной городской площади шла, опираясь на палку, старуха, судя по обнаженной груди, широкополой шляпе и зеленому поясу — местная ведьма. Ворон вылезла из пикапа и с поклоном спросила:

— Преподобная, мне надобен твой совет. Мы ищем женщину по имени Слепая Энна.

— Слепая Энна? Таких у нас нет. Есть одна Энна — Ясноглазая. Волосы и сердце у нее светлые, а походка и голова — легкие, не девушка, а мыльный пузырь. Живет на окраине, где река впадает в болото. Но вряд ли это она вам нужна.

— Все равно проверим, — отозвалась Ворон, дотрагиваясь до лба, сердца и ширинки. — Прими мои благодарствования.

Жилище Ясноглазой Энны оказалось ухоженным домиком в форме желудя: соломенная крыша, посредине — кирпичная печная труба. Дверь была приоткрыта, но, когда они постучали, никто не ответил. Прислушавшись, Кошка различила чей-то плач.

Они вошли.

В темной комнате на полу, скорчившись, лежала Энна. Она прижимала ладони к глазам и безутешно плакала.

— Что за… — начала было Кошка.

— Тихо!

Ворон призвала lux aeterna, и ее ладонь наполнилась сияющим светом. Когда огонек завис в воздухе прямо над плачущей девушкой, стало видно два мокрых пятна у нее на рубашке — там, где выпирала разбухшая грудь. Ворон опустилась на колени и одной рукой обняла Энну за плечи:

— Ты потеряла ребенка?

Та кивнула сквозь слезы.

— Где он?

— На… на болоте есть остров. Там ее и зачали. Я выкопала яму, завернула ее в шелк и положила туда. Собрала ей цветы в дальний путь: чертополох, чтобы защитить; морочки, чтобы благословить в дорогу; гиацинты, чтобы придать стойкости; мальву, чтобы подстегнуть устремления; крестовник, чтобы она вернулась, и тысячелистник, чтобы исцелилось мое разбитое сердце. Только вот не помогло. Тогда, чтобы Богиня взглянула на мою доченьку благосклонно, я предложила ей свои глаза.

Энна опустила руки, и Кошка с ужасом увидела ее потемневшие от крови глазницы.

— Неси сюда портфель, — приказала Ворон, и Кошка побежала к пикапу.

Младенец крепко спал в гнездышке из одеял, которое они соорудили ему прямо в открытом портфеле поверх волшебных вещиц, так что Кошка принесла и его тоже. Уже в доме она переложила ребенка себе на плечо.

Каждый артефакт был обернут льняной тряпицей, перевязан бечевкой и снабжен аккуратно подписанным ярлыком.

— Там где-то сверху сверток с пометкой «сон», — пояснила Ворон, — найди его.

Свободной рукой Кошка вытащила нужный пакетик и развязала бечеву. Внутри лежал маленький серебряный колокольчик.

— Уши закрой, — скомандовала Ворон, подняла колокольчик и тренькнула под ухом у Энны. Обе они медленно осели на пол — одна направо, другая налево. Ребенок, так и спавший, ничего не заметил.

Ясноглазая Энна упала прямо возле своей лежанки. И Кошка затащила ее туда. Потом ощупью пробралась к окошку, распахнула ставни, и комнату затопило светом, а lux aeterna растворился во вселенском субстрате. Кошка растолкала Ворон.

— Ух! Жаль, я не догадалась затычки для ушей прихватить. — Ворон принялась копаться в портфеле, выудила оттуда мизерикорд[126] и, не вытаскивая из ножен, спрятала под лежанку. — Это поможет отогнать отчаяние. Именно поэтому я и уложила ребенка прямо в портфель — чтобы чуть смягчить травму из-за потери матери.

— А я-то думала.

— Целительницы обработают ее глаза. Понадобится пара курсов антибиотиков, чтоб исключить заражение. Мы позовем ведьм. А сейчас лучшее лекарство — это сон.

— Не поискать ли отца?

— Его здесь нет. Значит, он не стоит того, чтобы его искали. — Ворон потянулась за пачкой сигарет, но в кармане было пусто, тогда она сердито нахмурилась и сказала: — Наша задача — ее подлатать, чтобы она смогла взять карапуза.

— Ты шутишь.

— Она молодая, ни к кому не привязана, и молоко у нее есть. Идеально.

— А еще она слепая, с разбитым сердцем и, вероятно, руки собирается на себя наложить.

— Это да. Что Богиня дала — с тем и работай.

В это мгновение младенец проснулся и завопил. Кошка, которая уже научилась различать, чего он хочет, торопливо принялась разбавлять смесь теплой водой из бутылки. Позади нее ворковала Ворон:

— У-у-у. Мы голодные? Голодные-преголодные? Не волнуйся, малюсик, я тебе раздобыла пару превосходных молочных титек. Потерпи несколько дней, и они твои.

Они вернулись на главную площадь, но там никого не было: ни ведьмы, ни ее товарок. Ворон поймала пролетавшую мимо девчушку-колибри, вручила ей медяк и велела:

— Скажи целительницам, что Ясноглазая Энна потеряла ребенка и выколола себе глаза. Лети! Во всю прыть!

Девчонка взмыла в воздух и, застрекотав крылышками, скрылась из виду.

— Теперь нам нужна комната, — сказала Ворон.

Комнаты сдавали только в низенькой двухэтажной кирпичной гостинице с деревянным фасадом (фасад этот был на порядок выше, чем сама гостиница, но такая уловка и ежика бы не обманула). В темных коридорах лежали пропахшие плесенью ковры, стойку регистрации переделали в бар. Переговорив с барменшей, Ворон раздобыла ключи от номера 2-B. Номер она заказала на месяц, из чего Кошка заключила, что пробудут они тут не меньше недели.

В домике Энны собрались целительницы. Кошка и Ворон видели их на крыльце, когда ехали к Трясинной дороге — показать младенцу болотные растения в цвету.

— Несколько дней все будут при деле, — решила Ворон. — А тебе, мне и малявочке перепадет столь необходимая нам всем передышка.

— Кстати, о малявочке, не пора ли дать ему имя? Может, Молочай? Или Бельведер Электролюкс? Народный Удобритель Четыреста тридцать семь?

— Кончай валять дурака.

— Мы что — в гребаные загадки играем? Я должна сложить воедино все подсказки и сообразить, что происходит? Ты зациклилась на этом мальчишке, но твердо решила отдать его съехавшей с катушек женщине; мы так отклонились от курса, что я и представить не могу, как отсюда добираться в Ис; ты утверждаешь, что ребенок не твой, при этом носишься с ним, как со своим, но даже прозвище отказываешься ему дать. Что у нас получается?

— Я же говорила. У тебя есть вопросы, но это совсем не означает, что ты получишь ответы. Смотри курс теологии для первогодок.

Так прошла еще одна, почти идиллическая, не считая постоянных препирательств, неделя. Кошка и Ворон отправлялись на долгие прогулки по деревне и окрестностям. Иногда брали в аренду лодку и рыбачили. Деревенские принимали их за влюбленную парочку, а младенца — за алхимический плод и пытались обсчитать при любой возможности. Однажды Кошка и Ворон увидели, как из домика Энны выходит одинокая карга. Карга капнула немного вина на землю, чтобы накормить духов земли, бросила на ветер пригоршню муки — для духов воздуха и мазнула кровью по притолоке — для духов, которых никто не осмеливался называть.

— Закончили, — кивнула Ворон. — Дадим ей несколько часов, чтобы оправиться, а потом…

— Нет, — возразила Кошка, которая несла ребенка на груди в рюкзачке «Снугли» (они втридорога купили его в местном магазине). Отстегнув лямки, она вручила рюкзак и ребенка Ворон. — Хочешь, чтоб я помогала, объясни, что происходит.

— Ты не понимаешь. У меня тут обязательство. Выбора никакого.

— Тогда выкладывай все.

Ворон вцепилась ногтями в щеку — так она обычно делала, когда особенно нестерпимо хотелось курить.

— Ладно, ладно, ладно. — Трикстер глубоко вздохнула, отвернулась, снова посмотрела на Кошку. И наконец застенчиво, будто признаваясь в чем-то постыдном, сказала: — Только не смейся, это очень серьезно. Он мой отец.

Кошка быстро подсчитала в уме:

— По времени сходится. Рассказывай дальше.

— В этой деревне он вырос. Старик рассказывал, что детство у него было совершенно безоблачное, пока не пришла Война и все не полетело в тартарары. Это место его сформировало. И что важно, воспитывала его Слепая Энна. Тут только одна Энна, и она только что выколола себе глаза. Совпадение? Ну да. Ты себе представляешь, что будет, если наперекор всему, что мы знаем, этого ребенка воспитает не Слепая Энна?

— Не имею ни малейшего понятия.

— Я тоже. И выяснять не горю желанием. Это все равно что ткнуть Богиню палкой в глаз. Вряд ли что хорошее выйдет.

Ворон купила дюжину ярдов прозрачной черной ткани, какую используют для вуалей, и несколько раз обернула ее вокруг Кошкиной головы. Кошка теперь глядела на мир будто сквозь облако, и трикстер долго скрепляла это облако серебряными булавками, гортанно выкрикивая заклинания чуть ли не на рассветном языке.

— Готово, — в конце концов объявила она.

— Что именно готово?

— Заклинание невнимания. Никто тебя не заметит, если только ты сама к кому-нибудь не обратишься. Видеть-то тебя будут, только вот в голове ни у кого не отпечатается, что ты есть.

— К чему столько суеты? Я ведь видела в портфеле кольцо с ярлыком «невидимость».

— Не забывай, что волшебство никогда не работает за так. На каждое действие полагается равное по силе противодействие. Третий закон Мерлина. Воспользуйся этим кольцом, и станет видимым что-то сокрытое, что именно — мы не знаем, и лучше это не выяснять. С заклинанием — то же самое, только вот я точно знаю, к чему оно привязано, а еще знаю нескольких девиц, которых очень повеселит увиденное. Теперь к делу. К Энне явится в гости сверхъестественное существо — ты.

— Э-э-э?

— Дай-ка объясню…

После нескольких часов работы над сценарием, возражений, отклоненных возражений, поставленных под сомнение доводов, пояснений и уклончивых ответов, которые грозили перерасти в споры, Ворон наконец сказала:

— И запомни: ничего, кроме правды. Не знаешь правдивого ответа — молчи. Вполне сгодятся всякие банальные пошлости. Но достаточно одной лжи, чтобы все пошло прахом.

— Но тут же сплошная ложь.

— Знаю. В том-то и прелесть.

Никем не замеченная Кошка прошла через всю деревню и по Грязной улице добралась до переулка, ведущего к желудевому домику. Тихонько отворила дверь и на цыпочках прокралась в спальню. Энна валялась на лежанке, уставившись невидящим взглядом в потолок. Кошка молча стояла рядом, пока ее не выдал тихий звук дыхания.

— Кто здесь? — спросила молодая фея.

— Друг.

Обе молчали, ожидая, пока заговорит другая. Наконец Энна сказала безжизненным голосом:

— Они сказали, я исцелилась. Но мне хочется лишь одного — никогда больше не вылезать из постели. Здесь я чувствую себя чуточку получше.

Кошка сделала мысленную пометку: напомнить Ворон забрать перед уходом мизерикорд.

— Ты не исцелилась. И никогда не исцелишься. Исцелиться от воспоминаний о дочери? Какой же безумец пожелает такого? Но придет день, и ты почувствуешь, что боль чуть ослабла. А теперь встань. Выйдем отсюда.

Энна ухватила две палки, стоявшие возле стены, и, неуклюже нащупывая с их помощью дорогу перед собой, кое-как добралась до двери и вышла.

Кошка осторожно забрала у нее одну палку и сказала:

— Возьми меня за руку.

Они молча дошли по Грязной улице до деревни, а потом по Новой улице — до главной площади. Был базарный день, и площадь превратилась в настоящий лабиринт из прилавков: фермеры продавали корнеплоды, волшебные фрукты и зелень, разделывали куриц, жар-птиц и кроликов, которых извлекали из составленных пирамидой клеток, предлагали испеченные накануне ночью пироги (целый, половинка, ломтик). Повсюду витали аппетитные ароматы, а от брусчатки под ногами исходил приятный запах подгнивших овощей. Это была первая прогулка Энны: она еще не выходила из дому после того, как себя изувечила, и потому везде, где она появлялась, звучали взволнованные шепотки.

— А, Энна, — грустно говорили пожилые папаши.

А молодые мамаши мельком обнимали ее и шептали на ухо соболезнования. Детей шлепали, когда те спрашивали, что стряслось с тетей Энной.

— Нужно было надеть повязку на глаза. То есть на то место, где они раньше были, — спохватилась Энна.

— Милая, об этом не волнуйся! — с тревогой воскликнула одна леснянка.

А Кошка прошептала Энне на ухо:

— Наденешь в следующий раз.

Когда они уже уходили с площади, к Энне со всех ног бросилась хульдра с коровьим хвостом и в цветастом платье:

— Ой, Энна. Совсем одна бродишь по рынку! — затараторила она. — А ведь так мало времени прошло с тех пор, как тот ужас с тобой приключился.

— Но я не… — начала было Энна, и Кошка приложила ей палец к губам.

— Я просто хотела сказать, что считаю тебя очень храброй. — И хульдра порывисто поцеловала Энну в щеку и убежала.

— Она так говорила, будто тебя рядом и нет, — изумилась Энна. — Она тебя не видела. Никто тебя не видит.

— Не видит. Если я того не пожелаю.

— Ты богиня?

Кошка смолчала.

— Точно! — Энна опустилась на колени. — Скажи мне! Которая?

— Никаких имен, — ответила Кошка, поднимая ее на ноги. — Почитай всех, воздавай должное Богине, и я буду довольна. А сейчас ничего не говори, но поразмысли серьезно о том, что сегодня узнала. Завтра я снова приду к тебе, тогда и спросишь, что захочешь.

На следующий день Энна ждала ее в дверях. Она взвизгнула, когда Кошка неслышно подошла и сказала:

— Я здесь.

Но охотно уцепилась за предложенную руку.

Вместе они прошли по Грязной улице до Трясинной дороги. Через некоторое время Энна спросила:

— Эта боль гораздо страшнее всего того, что со мной приключалось. Почему?

— Ты страдаешь из-за потери, которая стоит такой боли. Только и всего.

— Да. — Они немного прошли в молчании, а потом Энна нерешительно сказала: — Сладчайшая, возлюбленная богиня… почему? Моя дочка никому не причинила вреда. Те погибшие на вокзале Броселианда — может, кто-то из них и заслуживал этого. Но точно не все. В мире столько горя и несправедливости. Почему?

Кошка помнила об указаниях Ворон и ничего не сказала.

— Ты тут?

— Я здесь, — презирая саму себя, отозвалась Кошка. — Знаешь ты это или нет, ты никогда не бываешь одна.

— Почему на многие вопросы ты не отвечаешь?

Кошка молчала.

— Я ошибаюсь — не следует искать ответов?

— Не ошибаешься.

Они отходили все дальше от деревни. Стоял прекрасный день, но Кошка не особенно обращала внимание на то, что творилось вокруг. Она прислушивалась к запахам и пробовала на вкус звуки: вот в заросшую водорослями воду шлепнулась лягушка; едва слышно скреблись крабы — прилежно расширяли свои норки в грязи, пропахшей серой, и чинили кирпичную кладку в крошечных печных трубах; шептались на ветерке козьи ивы и кизилы. Когда Кошка решила, что подсказок накопилось достаточно, она спросила:

— Знаешь, где мы?

Энна подняла голову и глубоко вдохнула:

— Знаю! Возле Ведьмячьего пруда.

По дрожи в голосе Кошка догадалась, что это важное для Энны место.

— Расскажи, что здесь случилось.

— Был один мальчишка. Мужчина. Нет, мальчишка. Мой первый. Сказал, у меня красивые глаза. Все говорили, что у меня очень красивые глаза.

— Они были красивые. А теперь они принадлежат твоей дочери.

— Да. Спасибо. Да, теперь они ей принадлежат. Это совершенно меняет дело!

Всю дорогу Кошка несла одну из палок Энны. Теперь она вернула ее и сказала:

— Сейчас я уйду. Тебе придется самой искать дорогу домой.

— Но я не могу…

— Можешь, вот увидишь. Ты не такая беспомощная, как думаешь.

В гостиничном номере стоял запашок сигаретного дыма и дешевого туалетного мыла. Но поскольку окна были распахнуты настежь и в них залетал ветерок с болот, пахло не так ужасно.

— Надеюсь, твой денек выдался получше моего, — пожаловалась Ворон. — Сначала у мальца приключились опрелости; когда я с этим разобралась, он начал мучиться зубами. А потом до барменши наконец дошло, что я не мужчина, и она нацелилась стребовать с нас за комнату «трибадический допналог». Пришлось на нее орать до посинения.

— А чего ты с ней препиралась? Мы же все равно не собираемся платить по счету.

— Вопрос принципа. Не люблю, когда мне выставляют счет за не предоставленные услуги. Как прошла прогулка с Энной?

— Очень утомительно. — Кошка рухнула на кровать. Когда она закрыла глаза, комната вокруг нее завертелась. — Бедолага возомнила меня богиней, ниспосланной ей, чтобы все снова стало распрекрасно.

— Да, именно такой сценарий мы для нее и придумали. Успехи есть?

— Не знаю. Наверное, есть. Напомни-ка, почему этим занимаюсь я, а не ты? Тебе гораздо лучше удаются подобные фокусы.

— Потому что Энне сейчас больше всего на свете нужны правда и искренность, а у меня от них живот сводит. В любом случае скоро все это кончится.

Кошка потеряла счет дням и не знала, сколько это продолжается. Но в конце концов она вывела Энну из деревни по Луговой тропинке на вершину Эддистонского холма:

— Чтобы ты почувствовала ветерок со стороны ферм.

Софи, машину-пикап, которая любила отпускать грязные шуточки, слушала кантри-энд-вестерн и заливала насчет техосмотра, Ворон накануне отправила обратно Войскам Запада с полным баком и новенькими свечами зажигания. Когда Кошка с Энной поднялись на холм, трикстер уже поджидала их там.

— Я прихватила сумку с подгузниками. — Она бросила сумку под ноги Энне. — Влажные салфетки там же.

— Богиня? — Слепая Энна повернулась к Кошке, почти верно угадав направление. — Кто это? Что происходит?

— У меня кое-что для тебя есть. — Кошка взяла у Ворон ребенка. — Это не замена твоей дочери. Никто и ничто не сможет ее заменить. Но это младенец, и ему требуется защита. — Она положила ребенка на руки Энне. — Всем нужна цель. Он может стать твоей целью.

Неожиданно почувствовав на руках ребенка, Энна издала отрывистый тоскливый звук, похожий на крик чайки.

— Чей?..

— Это сын твоей сестры, — объяснила Ворон. — Помнишь сестру, которая исчезла, когда ты была совсем еще девочкой? — (Это была выдумка от начала и до конца, и поэтому они обе согласились, что скажет все именно Ворон.) — Его родители погибли во время налета на вокзал Броселианда, так что ты его единственная родня. Позаботься о нем хорошенько. — Она двинулась прочь, но на ходу обернулась. — Его зовут Вилл. Вилл ле Фей.

Кошка выдернула серебряные булавки, размотала с головы вуаль, и черную извивающуюся змеей ткань понес вниз по склону легкий ветерок. Поблизости не было ни души, так что можно было больше не скрываться.

— Мы встречаемся во плоти последний раз. Но ты навсегда останешься в моих мыслях, уверена, что и я останусь в твоих. — Она поцеловала Энну в губы. — Да пребудет с тобою навечно умиротворение Богини.

— Но у меня есть еще вопросы!

— Загляни внутрь себя, — сказала Кошка, не обращая внимания на циничную улыбку, промелькнувшую на губах Ворон. — Все ответы, которые ты ищешь, — там.

Тихо и неспешно в воздухе появилась лестница, уводящая наверх во тьму.

Прямо под ногой возникла ступенька, и Кошка осторожно начала подниматься. Ворон уже опередила ее на дюжину шагов, в руках у нее был портфель, за которым они и явились так неимоверно давно. Оглянувшись, Кошка увидела Энну с малюткой Виллом на руках, Энна склонила голову и казалась отсюда маленькой-премаленькой. Ступеньки позади таяли с каждым шагом.

Ощущение было точно такое, будто карабкаешься в небо.

Никакая боль не длится вечно.

Тереза Авильская

В воздухе висели бессчетные микроскопические ледяные лезвия.

Кошка успела позабыть, как холодно у Саши, и вспомнила об этом, лишь сделав вдох, когда тысячи этих ледяных лезвий впились изнутри в легкие, так что она ахнула. Колдунья Кошку больше не пугала. С таким же успехом можно бояться высоковольтной линии: она ведь может убить. Но убить может что угодно. Например, побег остролиста, если выстрелить им из достаточно мощного огнестрельного оружия. А если разогнать этот побег до скорости света, получится удар почище взрыва водородной бомбы.

Но холод очень донимал.

Стуча зубами, Кошка наблюдала, как Саша с изяществом айсберга протягивает руку:

— Дай-ка я заберу свои сокровища.

Ворон почесала щеку:

— Ну да. Кстати, о сокровищах. Я тебя предупредила: ловлю на слове. Ты велела вернуть портфель. Вот тебе портфель. — Ворон выпустила порфель из рук, и он с тихим шлепком упал на пол. — Про то, что внутри, ты ни словом не обмолвилась.

Саша подняла портфель, перевернула, потрясла. Удостоверившись, что он пуст, она сжала кожу с такой силой, что та ломкими осколками рассыпалась по полу.

— Ты смеешь играть со мной в слова?

Ворон крутанула кистью и сунула в рот появившуюся в руке сигарету. Прищелкнула пальцами. В воздух поднялся дымный завиток.

— Я трикстер, забыла? У меня лицензия на мошенничество. Могу тебе факсом скан выслать, если хочешь.

Саша и Ворон мерились взглядами. Кошка подумала, что они друг другу ни капельки не уступают. Наблюдать за этой схваткой титанов было невероятно захватывающе, если бы только не донимал смертельный холод. Наконец Саша спросила:

— Какие непомерные требования ты выдвигаешь в обмен на возвращение моей законной собственности? Украденной, позволь напомнить, членами твоего семейства. Что, насколько мне известно, является достаточным законным основанием, чтобы объявить вендетту всему вашему убогому племени ютящихся в автоприцепах волшебнишек.

Кошка терла ладонями плечи. Это не особенно помогало, но когда она прекратила, стало так холодно, что пришлось возобновить усилия с удвоенной энергией.

— Мои условия на удивление разумны. Во-первых, никакой вендетты. И никаких действий, предпринятых в ответ на какие-либо действия, предпринятые мною во время поисков твоего волшебного котуля. Во-вторых, мой клиент получает право воспользоваться ключом и свистулькой, как и было указано в первоначальном договоре. Если эти предметы все еще будут в ее распоряжении после окончания квеста, она вышлет их по почте (ты предоставляешь конверт с обратным адресом и маркой). Если предметы потеряются, будут украдены или повреждены, соответствующие расходы ты принимаешь на себя. И опять же никаких ответных действий. Ах да, все прошлые и нынешние долги, которые могут быть у меня перед тобой, бессрочно аннулируются. Это само собой разумеется.

Ноги и кончик носа у Кошки онемели. В тщетных попытках хоть как-то согреться она уткнулась лицом в сгиб локтя и наступила одной ногой на другую, потом еще раз и еще.

Сашино лицо так побелело, что даже заискрилось. Висевшие в воздухе кристаллики льда образовали вокруг ее головы бледный нимб.

— Твой долг аннулирован. Но я восстанавливаю по десять процентов от него за каждый час, который проведу без своих безделушек.

— Договорились. Они лежат на верхней ступеньке лестницы, по которой ты нас отправила. Я отдала Кошке ключ и свистульку, остальное вывалила там. Технически это место расположено внутри твоего дома, так что предметы уже в твоем распоряжении, и никакие взыскания не применяются.

На долгое омертвелое мгновение Саша неподвижно застыла. А потом сказала:

— Ты хитрая штучка. Но ты вернешься. Такие, как ты, всегда возвращаются. Мой дом для вас будто казино. Ты не первая, кому удалось уйти отсюда в выигрыше, отнюдь. Но ни один из вас не способен остановиться, пока есть преимущество. Ты будешь возвращаться снова и снова, пока наконец удача тебе не изменит. Потому что в глубине души хочешь проиграть. Заслуживаешь проигрыша. На всем белом свете у тебя один дом — он здесь, и ты это знаешь. Когда наконец ты почувствуешь себя достаточно виноватой, чтобы это признать, мы будем ждать тебя — моя печь, мои ножи и я.

— Ни минуты не сомневаюсь.

— Я не права? Тогда так и скажи. Но сперва вспомни, каково взыскание за ложь в моем доме.

— Я…

— Ты сбежала из единственного места, где ты своя, и готова умереть, лишь бы не возвращаться туда. Не ломай комедию, мне известна вся мерзкая история от и до. И с тех самых пор ты болтаешься по Фейри, бедокуришь, нигде не пускаешь корни. Где же тебе место, если не здесь?

— Я устала от твоих игр и ухожу.

— Показать вам дверь?

— С твоими-то расценками? Вылезем в окно.

Кто-то забарабанил в дверь мотеля кулаком. БАМБАМБАМБАМ!

— Открывайте! Такова воля Ее Отсутствующего Величества!

И Кошка открыла:

— Привет, Ворон.

Трикстер неторопливо вошла в комнату и стащила с себя мокрый дождевик.

— Ого. Вот это гроза. Ты выходила сегодня? Да уж, Кошка, умеешь ты выбрать выходной. Эй, Эсме, угадай-ка, что у меня есть? Смотри — будем делать с’моры[127].

— Ура-а-а!

Со всеми положенными церемониями они втроем поджарили с’моры на общественном гриле под навесом с подветренной стороны мотеля. Потом Ворон достала пакетики с растворимым лимонадом «Кул-эйд», и они добавили столь необходимую красную прядь в остатки ее волос, а волосы Эсме поочередно красили во все цвета радуги, пока той наконец не надоело. Тогда девочка потребовала какую-нибудь историю. Кошка рассказала «Луна никогда не глупит», и «Из хороших божьих коровок получаются хорошие соседи», и «Сказку про короля, который был тупее вареного яйца, и о троих его сыновьях, которые были еще тупее, хоть в это и трудно поверить». Когда после всего этого Эсме в очередной раз громко потребовала продолжения, Кошка беспомощно оглянулась на Ворон. Та улыбнулась (разумеется, этой своей петушиной улыбкой) и сказала:

— Видимо, теперь моя очередь.

Она уселась на кровати, скрестив ноги, и начертила пальцем против сердца крестик, обозначающий правду.

— Опуская всяческие утомительные подробности и никому не нужную предысторию, вот она я — в брогах, аскотском галстуке с бриллиантовой булавкой и костюме-тройке от «Брукс бразерс», торчу, как гвоздь, посреди нудистского пляжа. Разумеется, вход только для мужчин, и вдобавок все поголовно чистокровки, в чьих жилах течет исключительно ихор. Боги упаси, если существо женского пола узрит их причиндалы. Одежки караулят тролли в ливреях! В общем, анальная ретентивность в полный рост. А автомобили стоят себе с ключами в зажигании, в каждом бардачке — наркота на увесистую сумму, и кое-где под торпедами пристегнуты весьма недурственные стволы. Так вот, решив, что я слишком разодета для такого случая, я преспокойненько иду на стоянку и убалтываю «Ягуар XKE», багажник которого набит краденой древнеатлантской керамикой, — ну и похабщина, скажу я вам, — сбежать с…

— История чудесная, — перебила Кошка, — но стоит ли Эсме такое слушать?

— А, да она не против. Ты постоянно забываешь, сколько этой зайке лет. Эй, Эсме! Сумеешь завести машину без ключа?

— Ну да.

— А скрутить косяк? Замутить метамфетаминовую лабораторию? Собрать «калашников» и пульнуть из него?

— Я же просто маленькая девочка, — с негодованием отозвалась Эсме. — Если пульну из автоматического оружия, меня отдачей с ног собьет. Это всем известно.

— Не важно. Раз Эсме желает пользоваться привилегиями маленькой девочки, то и вести себя нужно соответственно.

— Ладно. Вот тебе история, которую ты точно одобришь. Так что сиди тихонько и хотя бы на этот раз не перебивай, лады? — Ворон трижды резко хлопнула в ладоши, как призывающая к тишине профессиональная сказительница. Коснулась лба, губ, сердца и ширинки, подтверждая, что каждое слово в некотором смысле будет правдой. И начала: — Это история о матушке Еве и полисмене.

Раз матушка Ева отправилась в «Тиффани» и украла там кое-какие драгоценности. У нее были деньги, чтобы заплатить, но ей просто не хотелось. Охранники все видели и послали за полисменом.

Когда полисмен хотел арестовать матушку Еву, он повел себя неосторожно, и Ева украла у него пистолет. А потом заставила раздеться догола. Сама она разделась до белья, надела полицейскую форму и забрала оружие. Села в полицейский автомобиль и принялась разъезжать по нью-йоркским улицам со включенной сиреной, издеваясь по рации над своими преследователями.

Вскоре эта игра ей наскучила. Тогда она завернула в Центральный парк и утопила автомобиль в пруду. И растворилась в толпе так, что никто не понял, куда она девалась. Это матушка Ева умела.

Ночью Ева увидела полисмена, которого ограбила: он сидел в баре в обычной одежде. Очень красивый, но и грустный тоже. Вполне вероятно, из-за нее он лишился работы. Так что Ева присела рядом и промурлыкала ему в ухо: «Пойдем-ка ко мне. У меня есть пара новеньких наручников, которые я еще не испробовала».

Если бы мы жили в другом мире, получше этого, полисмен бы никуда не пошел. Но этот мир сотворила Ева, так что ночь прошла так, как вы и подумали.

Эсме радостно захлопала в ладоши. Ворон встала и поклонилась, улыбаясь так, будто только что провернула весьма хитроумный трюк. Кошка вынуждена была признать, что в некотором роде так оно и было.

— Эсме? — обратилась она к девочке. — Иди в главный вестибюль, купи нам какой-нибудь газировки. Если у них сладости есть, можешь взять сколько хочешь. Скажи, пусть запишут на мой счет. Не поверят тебе — пусть в номер позвонят.

— У меня дождевика нет.

— Можешь у Ворон взять. Он большой и здорово болтается, тебе будет весело.

Как только за Эсме закрылась дверь, Кошка сказала:

— Каждый раз, как ты начинаешь мне нравиться, ты берешь и откалываешь что-нибудь подобное. Почему так? Как ты узнала про матушку Еву? Это же просто выдуманный Хелен персонаж.

— Правда? Ну, может, и так. Что касается того, откуда мне о ней известно, тебя же выслеживали по всей Эвропе, забыла? Группа дознавателей опросила каждого бродяжку, которого только смогла отыскать, из того железнодорожного лагеря, да еще кентавров, которые там все разнесли. Ты знала, что бука на тебя запал? Слышала бы ты, как он нам заливал про то, что вы вдвоем якобы вытворяли.

— «Нам» заливал?

— Ну да, я была в той группе. Работаю на «Заговорщиков» и получаю у них жалованье — точно как ты тогда в Каркассоне.

Кошка сидела с застывшим лицом и просчитывала возможности — так быстро и тщательно, как только могла. От ее внимания не ускользнуло, что Ворон не спросила, кто такая Хелен.

— Так… ты все еще на них работаешь?

— Нет! Я ж тебе говорила: мы на одной стороне. Я сменила их штатного гонителя, чтобы собрать на тебя досье. — Ворон вскинула ладони, будто обращаясь с мольбой к некой невидимой власти предержащей. — Никто и никогда не верит ни единому моему слову! Какая ирония, ведь я всегда и во всем права.

Кошка издала громкий пренебрежительный и неприличный звук.

— Ну да, да, да, да. Ты у нас сама прозорливость. Ладно. Чýдно. Только вот есть одно обстоятельство. Если б не отчеты, которые я им отсылаю, о том, что ты якобы сейчас милях в пятистах на юг отсюда, здесь бы уже давно все кишмя кишело агентами. Ис для них очень важен, и не только из-за твоего брата. Этим городом просто одержимы все тузы из «Заговорщиков».

— Почему?

— Ладно, тут долгая история. Ис старше, чем ты можешь вообразить. Древний город. Еще доциклопский. До того как его разрушили и отстроили заново, он звался Испра. Большая столица целого королевства, которое растянулось на все побережье и занимало главенствующее положение в том краю, который позже стал Бретанью. Но и тот город тоже, в свою очередь, выстроили на руинах предыдущего — еще более древнего, под названием Гиспрана. Гиспрана была портовым городом, средоточием купеческой власти. А еще раньше там был демонический, населенный волшебниками центр силы под названием Ги-Параньон. Злое место. Все тогдашние цивилизации объединились, чтобы разрушить его, вылетели в процессе в трубу, и на тысячу лет наступили темные времена. Я раз прочла его историю, так потом пришлось пить неделю, чтобы вымарать из памяти кое-какие подробности. Но еще до того, как Ги-Параньон поддался скверне, это был город знаний и правосудия, его чтили по всей Старой Фейри. А назывался он…

— Гиперурания!

— Опа! Да ты никак на шаг меня опережаешь. Так ты обо всем знала?

— Нет, но слышала о «Гиперураниевском договоре». И знаю, что «Заговорщики» хотят его нарушить. Чтобы — как там выразился Барбос? — «низвергнуть всю Фейри в эпоху бесконечных войн». — Кошку передернуло. — Вот и все, что мне известно.

— Ну, так это еще не все. «Гиперураниевский договор» нельзя нарушить. Он подлежит исполнению всеми подписавшими сторонами, а также их наследниками и преемниками. Его можно пересмотреть и даже расторгнуть, но лишь на том же самом месте, где его первоначально подписали. В Гиперурании. Или, как ее теперь называют, в Исе. В присутствии представителей всех сторон. Вот только Ис нынче под водой. А драконы с водой дел не имеют. Огонь или воздух — пожалуйста. Земля — если уж придется. Но только не вода. Так что пока Ис на дне морском, договор останется в силе. Понимаешь?

— Ой.

— Это значит, что ты собираешься броситься прямиком в осиное гнездо из интриг и волшебства. — Еще никогда Кошка не видела Ворон такой серьезной. — Вот тебе и еще одна причина покончить с этим как можно скорее.

В номер вернулась Эсме в обнимку с насквозь промокшим бумажным пакетом. Как только она переступила порог, у пакета оторвалось дно, и по полу полетели шоколадки и банки «Доктор Пеппер». Кошка и Ворон ползали на коленях и собирали добро, а Эсме плюхнулась рядом, и вскоре все трое уже валялись друг на дружке и хохотали как сумасшедшие.

Так и прошел день. В конце концов Эсме устала, начала капризничать и кричать, что спать ни за что не пойдет.

— Ладно, а слабó так? — предложила Ворон. — Ложишься посреди кровати и смотришь в потолок. Только чур не елозить. Составь из трещин на потолке картинку. Потом я положу тебе на глаза ладонь и досчитаю до десяти. Посмотрим, сможешь ли ты после этого картинку вспомнить. Спорим, не сможешь?

— Конечно смогу, — сердито отозвалась Эсме.

— Докажи.

Эсме легла, и Ворон положила ладонь ей на глаза. Это походило на волшебный фокус: вот глаза открыты, на них ложится ладонь, а когда ее убирают, глаза уже закрыты. Через несколько мгновений девочка сладко посапывала.

— Ладушки, — сказала Ворон. — Если хотим выехать с утра пораньше, нужно кое-что спланировать.

Они разложили на комоде карту, и Ворон нарисовала на заливе Грез звездочку.

— Вот здесь, как мы думаем, Ис. Значит, ехать нужно сюда. Далековато. Сплошные проселки, но Джилл у меня полноприводная. — Ворон изобразила на побережье спиральку. — Вот ближайшая к городу точка. Туда и поедем. Мы с Эсме поставим палатку и подождем, пока ты не вытащишь братца. Эсме обожает жить в палатке, так что развлечется заодно.

— У нас есть все необходимое?

— Походную снарягу и кое-какую еду купим по пути. Тебе много не надо. Свистулька, чтобы вызвать транспорт. Ключ, чтобы не погибнуть. Серебряный серпик. Вот, собственно, и все.

— Серебряный — это я понимаю, серебро хорошо действует против волшебства. Но серп — зачем мне серп?

Когда Ворон ей объяснила, Кошка громко расхохоталась.

Когда Эсме проснулась в более благожелательном расположении духа, ее засадили мастерить картинки из клея и макарон, а Кошка с Ворон заказали пиццу. Потом девчонка залипла в телевизор, и Ворон сказала:

— Что-то засиделась я дома.

— День-то был долгий.

Ворон, сидя на полу, подбросила ключи от машины, а поймала их, уже стоя на ногах.

— Мы с тобой идем в поход по кабакам. Вперед. Я уже сто лет никого не растлевала — боюсь, заржавею совсем.

— А с Эсме как же?

— Эсме уже миллион лет. Одну ночь сможет сама за собой присмотреть. Эй, Эсме, что, если мы тебя оставим одну на весь вечер и разрешим есть и пить все, что найдешь в мини-холодильнике, только не алкогольное, смотреть телик и не ложиться допоздна? Что скажешь?

— Думаю, — торжественно ответила Эсме, — я скажу: «Да, будьте так любезны».

Первый кабак назывался «Джинн с тоником». Кошка и Ворон, словно в пику, заказали себе по мохито. В пустом баре торчал одинокий рыжий гном. Он пил так медленно и с таким унылым видом, что было совершенно очевидно: со своей жизнью ему больше делать нечего.

— А когда начнет становиться весело? — поинтересовалась Кошка.

— Вечер только начался, — отозвалась Ворон. — Еще пара-тройка кабаков — вольем в тебя выпивки побольше, твои планки сами собою сползут, и тебе начнет нравиться.

— Охо-хо.

Второй бар назывался «Логово Калки»[128]. Там они переключились на пина-коладу и поболтали с парочкой коммивояжеров, которые торговали грезами. Выяснилось, что с этим бизнесом связано много всего такого, о чем обычные потребители и не подозревают. Такого, о чем Кошка, как оказалось, предпочла бы не знать. Коммивояжеры заплатили за их коктейли, Кошка с Ворон отправились в дамскую комнату и не вернулись оттуда.

Потом было «Гнездышко Мары»[129], куда пускали только женщин. Кентаврица за стойкой бесплатно смешала Кошке «кловер-клаб».

— Как так вышло, что я тут единственный мужик? — спросила Ворон.

— Допивай и уходи, — нахмурившись, велела барменша.

Ворон вытянула руку с бокалом «розовой леди» и вылила коктейль на пол. Кентаврица вышла из-за стойки, подняла Ворон над головой, а Кошку вытолкала через дверь на парковку. Там она поставила трикстера на землю, негодующе фыркнула, взмахнула хвостом и повернулась к ним обеим спиной. Почти то же самое произошло в «Гарцующем пони»[130]: Ворон, напустив на себя самый что ни на есть мужицкий вид, напропалую флиртовала с мускулистым молодым феем, пока тот совсем не распалился, а потом, подвывая от смеха, показала ему грудь. В тот раз Кошка успела вытащить подругу на улицу прежде, чем до них добрался вышибала.

— Сплошные неприятности от тебя, — удивлялась Кошка, пока Джилл везла их к следующему кабаку. — Тот парень точно собирался тебе врезать.

— Я же говорила, еще не вечер — будет веселее.

В «Тихом мужчине» было громко, темно и многолюдно[131]. Играла музыка, срок годности которой истек десятилетия назад, над небольшим танцполом висел диско-шар.

— Я мыслей своих не слышу! — прокричала Кошка.

— Так и не думай ни о чем!

Ворон ухватила ее за запястье и вытащила на танцпол. Сначала они отплясывали друг с другом, потом с незнакомцами. Когда вернулись за столик, с ними увязался сатир — притащил стул и уселся без приглашения.

— Чем на жизнь зарабатываешь? — прокричал он Кошке.

— Я офицер Драконьего Корпуса Ее Отсутствующего Величества. Так что, видимо, убийством.

— Да? И многих уже убила?

— Честно? Никого. Но одного парня отправила в больницу.

— В бою или на тренировке?

— Ни то ни другое. Я славно проводила вечер, а он ко мне подкатил.

— Во девчонка! — Мохнатую сатирову рожу прорезала ухмылка. — Да ты крутышка, знаешь об этом? Повезло тебе, что мне нравится жесткий секс.

Ворон встала и сказала скучающим голосом:

— Пора наведаться в дамскую комнату.

Закруглились они в «Dies Infaustus»[132]. Там было потише и поприличнее, вместо барной стойки — большой полированный спил с латунной табличкой, на которой значилось, что это остатки мирового древа Онгисдрейла[133], которое рухнуло так давно, что почти целиком (кроме таких вот остатков) сгнило, превратившись в лишайник и перегной. Кошка заказала «Джонни Уокер Кримсон» на два пальца и тут только заметила, что Ворон почесывает щеку.

— Эй, а ты же не куришь! Если подумать, уже несколько дней не видела у тебя сигареты. Что стряслось?

— У меня запланировано большое дело. После того, как каждая из нас отправится своей дорогой.

— И какое же?

— Секрет. — Ворон пальцем помешала кубики льда в своем бокале. Она казалась совершенно трезвой. Кошка сообразила, что Ворон вообще в основном не пила, а только игралась со своими коктейлями. — Но раз уж мы задаем друг другу неуместные вопросы, чего это ты там заливала тому сатиру, что, мол, зарабатываешь на жизнь убийством?

— А, это. Сказать по правде, вокзал Броселианда меня здорово тряханул. С тех пор я вроде как переосмысливала всю эту историю со службой и драконами.

— И как — переосмыслила?

— Ага. Может, я не обдумала ничего толком, когда поступала на службу. А может, думала, что думать и не надо. Что начальство уже подумало за меня. — Кошка отпила виски. — Может, я неправильно думала.

— Мне, как трикстеру, по закону положено критиковать и подвергать сомнению любой отказ от личной системы ценностей, точно так же, как и саму эту систему. Но что-то не хочется. Любой, кто управляет боевым драконом, — преступник и мерзавец.

— Эй! — запротестовала Кошка. — Я-то думала, мы друзья.

— Многие мои друзья — преступники и мерзавцы. Просто ты оказалась и тем и другим сразу. — Ворон протянула руку. — Дай-ка ненадолго тот камушек, лады? Пора уже вдумчиво на тебя взглянуть.

— Возможно, делать этого не стоит, — предупредила Хелен.

Не обращая на нее внимания, Кошка вытащила из-за ворота цепочку. Цепочка запуталась в волосах, но она кое-как сумела ее распутать.

— От этого никакого проку. На мне чар нет.

— Чары опутывают весь мир, если смотреть правильно. А трикстеры знают столько разных способов смотреть — тебе и не снилось. — Ворон взяла камень и поднесла к глазу.

Повисла долгая-предолгая тишина. Наконец Ворон присвистнула.

— Ого. Ну у тебя там и херота. Поверить не могу своим глазам.

— Что? Что?

— Не то что б я тебя запугиваю, но внутри у тебя большая темная штуковина — на ящерицу похожа, только мерзкая и страсть какая злобная.

— А, это, — ответила Кошка.

— Вот этого-то объяснения я и ждала, — сказала Хелен. — Ты уж постарайся.

— Мы называем их призрачной памятью. Если на достаточно долгое время впустить в себя дракона, внутри остается его образ. Ты знаешь, как дракон мыслит, как чувствует. Если ему поддаться, можно даже обрести частицу драконьей силы. В самом начале, когда только-только создали Драконий Корпус, разная жуть случалась, призрачная память иногда поглощала пилотов в отставке. Но теперь мы проходим курс биоуправления, чтобы это предотвратить. Так что — не проблема.

— Какое облегчение, — отозвалась Ворон и протянула Кошке камень. — Эй, может, возьмешь эту штуковину и прогуляешься в туалет — взглянешь на себя в зеркало?

— Я знаю, кто я.

— Точно? Возможно, тебя ждет сюрприз.

— Поверь мне, у меня уже столько было сюрпризов — на всю жизнь хватит.

К их столику подошла русалка и долила Кошке виски. То и дело на подруг бросало взгляды какое-нибудь существо мужского пола, но ни одной, ни второй никто не приглянулся. А потом…

— Ого, — сказала Кошка. — Только посмотри.

Ее внимание привлек парень — красивый, как настоящий инкуб. Может, он и был инкубом. Незнакомец ей улыбнулся. Он самую чуточку напоминал того невольника в зеленых шортах. «Ну что ж, — подумала Кошка. — Я плюнула на карьеру пилота, так какого хрена?»

Она поняла, что поднимается со стула, будто тело обрело собственную волю. Но тут кто-то вцепился ей в руку. Это Ворон потащила ее к дверям.

— Эй! — запротестовала Кошка. — Ты чего творишь?

— Позволь одно словечко, — отозвалась Ворон, — контрацепция. И еще четыре буковки: ЗППП. И одно повествовательное предложение: ты нализалась, как две свиньи с клуриконом в придачу[134]. Удивляюсь, как это Хелен не отобрала у тебя ключи.

— Мое дело маленькое, мое дело гномье, — ответила Хелен. — Как тут принято говорить.

— Знаешь что? Обе вы мерзавки. А уж в моих устах это кое чего да значит, — отрезала Ворон.

— Погоди, погоди, погоди-ка. Ты слышишь Хелен? Вы, ребята, что — разговариваете?

— Я ж не первый раз тебе втолковываю: я трикстер. Такое от кого-то вроде меня не скроешь.

— А что ты говорила про ключи? Как Хелен могла мне помешать?

— Забудь.

Они уже вышли на улицу. От холодного воздуха у Кошки повело голову. Дождь кончился. В мокрой дороге отражались неоновые разводы.

— Нет! — Кошка дернула Ворон за руку, споткнулась и едва не упала. — Ты что, имела в виду, что Хелен может мной управлять? В смысле, моим телом?

— Бабуля, скажи ты ей, — вздохнула Ворон.

— Могу. Но почему-то ни разу этого не делала. По всей вероятности, я святая.

— Спорить готова, она не знала, что может. Пока ты ей не сказала. Только что.

— Умная ты у нас какая, — проворчала Хелен. — Теперь давай-ка сосредоточимся на том, чтобы доставить тебя домой в целости, невредимости и чтоб никто тебя в постель не затащил по дороге.

— А что такого плохого в том, чтобы тебя затащили в постель?

— Ровным счетом ничего — и тут я опираюсь на собственный опыт. По мне, ты можешь сколько угодно заниматься сексом незнамо с кем. На самом деле, думаю, тебе это пойдет на пользу. Но твой первый раз не случится, когда ты пьяная в стельку. Только не в мою смену.

— Ну ты и задуда, — еле выговорила Кошка заплетающимся языком.

— Ага. Ты и не представляешь, насколько права.

Кошку привели домой и сгрузили на кровать. Она уже проваливалась в сон, когда в темноте вдруг раздался чей-то голос:

— Было зажжено три свечи. Одна задута.

Кошка резко села. Кое-как спустила ноги с постели, упала, снова поднялась, нащупала включатель и стукнула по нему рукой.

В комнате никого не было — только она и Эсме, спавшая беспробудным сном.

Инанна сошла в нижний мир. Войдя в первые врата, отдала она золотой венец с головы. Войдя во вторые врата, отдала она священное лазурное ожерелье. Войдя в третьи врата, отдала она две овальные бусины с груди. Войдя в четвертые врата, отдала она свой доспех. Войдя в пятые врата, отдала она кольцо власти с руки. Войдя в шестые врата, отдала она мерную доску и трос. Войдя в седьмые врата, отдала она одежды. Обнаженная и лишенная всего, Инанна была убита, а тело ее подвесили на крюк.

Нисхождение Инанны в нижний мир

Проснулась Кошка с таким похмельем, какое случалось у нее только в бытность зеленым первогодком в Академии.

— На вот. Выпей. — Ворон подала ей стакан с водой.

Кошка выпила.

— Что ты делаешь у меня в комнате?

— Твое целомудрие, детка, со мной в полной безопасности. Просто помочь пришла. Сегодня тебе в Ис спускаться, не забыла?

— Боги мои, только не это.

— Либо туда, либо на смену в закусочную. Сходи-ка в душ. Я кофе сделаю.

Вернувшись из ванной, Кошка увидела, что Ворон собрала все грязные одежки и отправила Эсме отнести их в прачечную.

— Больше никогда в жизни пить с тобой не буду, — проворчала Кошка, глотнув кофе.

Ворон, которая складывала рубашки, ответила, не поднимая головы:

— Кабы не я, это утречко выдалось бы у тебя не в пример гаже.

— Ой. Да. Приношу свои извинения. Что ты делаешь?

— Пакую твои вещи. Свое добро и пожитки Эсме уже погрузила. Джилл ждет снаружи. Так, а это что — та брошюрка с нотами, которую тебе давала Расторопша?

— Это просто копия. Я все мелодии помню наизусть. Так что можно выкинуть. Или ты хочешь забрать ее себе?

— Не в моих привычках. Начнешь всякую дрянь собирать и в итоге слетишь с катушек, как Саша. Можно сыграть на твоей свистульке «Зеленые холмы Авалона». А вот остальные — даже не вздумай. Никому неведомо, что именно заявится. И с ключом тоже поосторожнее. Не потеряй его там на дне, а то утонешь. И тебя расплющит водой. И, если успеет, кессонной болезнью шибанет. Мерзкая штука, кессонная болезнь, так мне говорили.

Кошка тоже стала собирать вещи и немного погодя, когда пришла Эсме с чистым бельем, сложила его и убрала в вещмешок, а Ворон затянула завязки.

— Итак, дамы, мы готовы к путешествию.

— Куда это? — поинтересовалась Эсме.

— Кошка отправляется в подводный город. Тебе бы там понравилось. Захотела попи́сать — писай. Все морской водой унесет, и делать ничего не надо.

— Круть! — воскликнула Эсме.

— Но мы с тобой будем ждать на берегу.

— У-у-у.

— Но ты сможешь пи́сать в лесу сколько вздумается.

— Ну… ладно.

Кошка открыла дверь и выставила вещмешок за порог. Она решила, что, когда со всем этим будет покончено, найдет среди гномов boursière[135] поискуснее и закажет из мешка сумочку: трафаретными буквами наружу, с серебряными накладками. Вещмешок служил ей верой и правдой, и Кошка не желала с ним расставаться.

— Как бы я хотела, — сказала она Ворон, — чтобы ты передумала и отправилась туда вместе со мной. Ты ведь гораздо… — она задумалась, подыскивая правильное слово, — хитроумнее меня.

— Не пойдет, детка. У каждого своя история, верно? В твоей истории я лихой остряк-подпевала. А мне прекрасно известно, что с такими приключается. Ищи собственную мотивацию. Никаких благородных слез и клятв о мести над моим несчастным трупом, нет уж — спасибо! Самое большее, что я могу, — дать полезный совет: ты ступаешь на территорию Судьбы. Смотри в оба. Гляди под ноги. И постарайся не сбывать никаких пророчеств. Увидишь меч в камне или там корону в пасти нефритового крокодила — не трожь. Они так кадры и подбирают. Только вытащишь нож из пирога или ершик из унитаза — немедленно сделаешься пожизненным Шеф-Кондитером или Уборщицей.

Кошка на нее посмотрела.

— Шучу. Во всяком случае, с последним предложением. Но я серьезно, обрати внимание на мое предостережение. Запомни его хорошенько. Может, на руке набей. Главное, не забудь.

День выдался просто великолепный. Дождь отмыл воздух до блеска. Кошка чувствовала по запаху, что листья на деревьях начали менять свой цвет. Казалось, все птицы на свете распевают хором. Но ей хотелось лишь одного — залезть обратно в кровать. В голове гудело, в кишках болтало, и она сильно сомневалась, что желудок выдержит такое долгое путешествие.

В номере Кошка в сотый раз разложила перед телевизором карту, свистульку и ключ. Потянулась к цепочке на шее и тут вдруг обнаружила, что цепочки нет.

— Эй, а где камень?

— Ты мне его вчера ночью одолжила, забыла? — Ворон крутанула кистью, и вот уже камень вместе с цепочкой лежит у нее на ладони. Но когда Кошка протянула руку, чтобы его забрать, Ворон свою отдернула. — Послушай, ты согласна, что я выполнила все то, о чем ты просила? И подвергалась из-за тебя серьезному риску? Вокзал Броселианда. Саша. Чуть кони не двинула. Трудное дельце. Как насчет того, чтобы отдать мне камень на день раньше?

— Ворон, я тебя недооценивала, это уж точно. Не думала, что ты способна выполнить даже малую часть того, что наобещала. Но ты прошла через все это ради меня, ни разу не подвела. Я уже стольким тебе обязана. И мне на тебя совсем не плевать, честно. Но — и ты постоянно напоминаешь мне об этом — честность — не твой конек. За последние несколько месяцев я на собственной шкуре многое узнала о доверии. Так что пока не сведешь меня с братом, я не осмеливаюсь отдать тебе камень.

— Вот же ж. Гадство. Ладно, зато как есть. Еще один день большой погоды не сделает. — Ворон положила камень рядом с картой, свистулькой и ключом; на улице загудел клаксон. — Джилл надоело ждать. Помоги мне пристегнуть Эсме, лады?

— Лады.

Кошка отнесла свой вещмешок к машине и закинула его на заднее сиденье. Вместе с Ворон они кое-как уломали Эсме и впихнули ее в ремни.

— Ну, барышня, с тобой хлопот полон рот, — проворчала Кошка.

— Нет! Полон нос! Полно ухо! Оба уха! — И Эсме расхохоталась, совсем как гиена.

— Сиди тихо, демоница! — зарычала Ворон. Она обошла Джилл и влезла на водительское место. — Ладно, иди забирай свои волшебные побрякушки, и едем.

— Будет сделано.

Кошка вернулась в номер. Карта, ключ и свистулька нашлись там, где она их оставила. А камня не было.

Вместо него лежала шоколадка «Кит-Кат».

В панике Кошка выбежала на улицу. У нее на глазах Джилл рванула с места, оставив на асфальте две темные полосы. Увозя с собой Ворон, Эсме и вещмешок.

Из окошка с водительской стороны вылетело что-то блестящее и запрыгало по дорожке. Словно в полусне, Кошка подошла, нагнулась и увидела, что это дешевый браслет, который она квантово запутала со своим еще в Каркассоне. Теперь она не чувствовала присутствия Эсме.

Кошка стянула с руки свой собственный браслет и уронила рядом на асфальт. Внутри была пустота. Она поняла, что самое время возвращаться в закусочную — сейчас начнется ее смена.

Весь тот долгий и унылый день Кошка работала, а потом попросила начальника выдать ей какой-никакой аванс. Получила она гораздо меньше, чем ей причиталось, так что на следующее утро без особых угрызений совести сказалась больной и отправилась в путь. Ей едва-едва хватило на автобус, еду и маленький серебряный серп, благословленный местной бой-бабой. Путешествие, которое по первоначальному плану должно было занять максимум десять часов, вылилось в многодневную тягомотину с пропущенными пересадками, автостопом и километровыми пешими переходами, которым Кошка совсем не обрадовалась.

В конце концов она добралась до залива Грез, без гроша в кармане и со стоптанными ногами.

Тропинка вилась через благоухающий хвоей сосновый лес, и время от времени среди деревьев открывались просветы, в которых мелькал дразнящий и недоступный океан, серый и неспокойный. Кошка шагала в одиночестве, поглощенная спором.

— Ну предала тебя Ворон — и что с того? Ты знала, что она трикстер.

— Она все равно была мне другом.

— Кончай уже маниакально цепляться за всякую ерунду и скажи-ка вот что, — велела Хелен. — Ты вроде бросила эти свои фантазии снова заделаться драконьим пилотом. Есть даже вероятность, что тебе больше этого не хочется, хотя я сильно сомневаюсь. По пути ты многому научилась и можешь раз и навсегда ускользнуть от «Заговорщиков». Так какого хера моченого ты там забыла?

— Не знаю. У меня просто такое чувство, что это мой долг — дойти до конца.

— Сдаюсь. Умываю руки и…

— Эй, смотри. Мы на месте.

Еще только зайдя в лес, Кошка подобрала себе палку для ходьбы. Теперь она положила ее на землю, а рядом оставила медяк — в знак благодарности гению места за право воспользоваться посохом. Впереди раскинулся Океанус, ровный и необозримый, над ним в небе до самой бесконечности громоздились темные штормовые облака.

Берег был той точкой, в которой на равных правах сходились земля, воздух и вода, чтобы вести бесконечную войну друг против друга. Воздух посылал в бой шквалы, которые стегали вспененный океан; вода посылала волны, которые утаскивали частицы земли в подводное изгнание; земля посылала песок, который вырастал на дне в горы и вытеснял воду; и вместе земля и вода, сговорившись, досаждали воздуху восходящими потоками. Приливы, отступая, оставляли после себя бахрому из когтей, клешней, щитов, доспехов, сломанных пик и раздробленных конечностей, которая отмечала границу поля боя.

И все же, когда Кошка ступила на песчаную полосу между океаном и скрюченными соснами, на сердце у нее сделалось легко. Она набрала полную грудь воздуха с привкусом соли и серы, запах которой долетал с расположенных севернее болот, и почувствовала внезапный прилив нелепого счастья, будто первый раз в жизни вздохнула свободно. Кошка засмеялась от радости — просто ради того, чтобы засмеяться. Может, теперь все и наладится. Но даже если нет, она будет делать вид, что наладилось.

Ключ от океана висел на нитке у нее на шее. Свистульку Кошка сжала в кулаке в кармане ветровки. Она повернула голову вправо — переходящие в болото сосновые леса. Повернула влево и…

— Это не может быть совпадением, — сказала Хелен.

В воду, загибаясь, уходил длинный каменный причал в форме спирали: три оборота и круглая платформа в центре. После минутного раздумья Кошка спустилась на платформу, поднесла к губам свистульку и сыграла «Зеленые холмы Авалона», как и советовала Ворон. Сначала ничего не произошло. Но она сыграла еще, потом еще, смолкла, начала опять, и вот наконец волну рассек вихрь из пузырьков, и на поверхность из глубины поднялся тритон. Он заплыл в центр спирали поближе к круглой площадке и выпрыгнул из воды прямо перед Кошкой, забрызгав ей лицо и вскинутые руки. У него были зеленые, будто водоросли, волосы на голове, груди и в паху, рельефные мышцы и эрегированный пенис, выставленный на всеобщее обозрение, поскольку одежек тритон не носил.

Кошка опустила свистульку и сказала нужные слова:

— Прошу в целости и сохранности доставить меня в…

В зеленой бороде прорезалась развязная ухмылочка, и тритон ухватил себя за промежность.

— Покататься хочешь, детка? Так я тебя прямо тут откатаю.

— Видал? — Кошка продемонстрировала нахалу серебряный серп. — Будешь приставать — поездка выйдет совсем не такая развеселая, как ты рассчитывал. — Она многозначительно покосилась на член. — Если понимаешь, о чем я.

— Ух! — Тритон расхохотался, запрокинув голову. — Ой-ой-ой! А ты мне нравишься, горячая штучка. Тебе на тему изнасилования случалось фантазировать? Я эти фантазии могу так реализовать — закачаешься.

— Мы об этом не узнаем. — Кошка нетерпеливо стукнула мыском ботинка по причалу. — Ты помогать явился или мне еще кого-нибудь вызвать?

— Забирайся на спину, детка. Второе по степени комфортности место. Но мне придется взять с тебя за проезд.

Они немного поторговались, сошлись в цене, плюнули на ладони и пожали руки.

— Имя-то у тебя есть? — спросила Кошка.

— Пелагий.

— А меня зовут…

— Да мне пофиг!

Тритон наклонился. От него пахло спермой и сырыми устрицами. Кошка вскарабкалась ему на спину.

— Хорошо б ты под водой умела дышать, — сказал Пелагий, — иначе крышка тебе, притом умирать будешь очень плохо.

— У меня есть…

— Пофиг! — Пелагий с хохотом нырнул.

И они погрузились в воду в вихре пузырьков.

Сначала вода была зеленой и прозрачной, будто стекло; вокруг плавали рыбы с вытаращенными от изумления глазами и угри, напоминавшие развевающиеся на ветру ленты. Потом стало темнее, появились ускользающие из поля зрения размытые тени и бледные угрожающие фигуры, которые внезапно на мгновение проступали из ниоткуда, а потом снова исчезали. В конце концов (так, по всей видимости, проявлялось одно из свойств ключа) снова стало хорошо видно. Кошка и тритон летели над дремучими лесами из огромных водорослей, которые чередовались с лоскутными одеялами возделанных полей, утыканных амбарами и фермерскими домиками; изредка попадались городки: с одного краю белое каменное святилище Богине, с другого — кучка ветхих кабаков и притонов. Кошка подмечала аккуратные стога спартины, морских детишек, гонявшихся по лугу за тенью от кита.

— Наши земли, — похвастался Пелагий, — возделаны и заселены порядочным хвостатым народом. Ногастым сюда вход заказан.

Они внезапно ускорились, и городки, поля и леса смазались в неразличимое пятно.

— Это что такое было? — удивилась Кошка.

— Наткнулись на лею и зачерпнули энергии. Леи — это, знаешь, такие линии расслоения в естественной энергии мира, сквозь которые…

— Я знаю, что такое леи. У меня в Академии был высший балл по геомантии.

— Цаца какая. Уж извини, что на вопрос ответил.

— Я просто не знала, что в океане тоже есть леи.

— Логично же? Леи есть на земле, леи есть в небе, а земля, море и небо — просто три стороны одной и той же монеты, так?

Под ними пролетало дно, а впереди постепенно вырастал Ис. Кошка воображала себе эдакий фантастический город с перламутровыми башенками и розовыми стенами, помесь легендарной Петры и кораллового рифа. Но сквозь темную муть («Смог», — пояснил тритон, и она почувствовала, как он пожимает плечами) проступали огромные черные громадины небоскребов и гигантские, напоминающие скульптуры Колдера белые краны[136], которые медленно-медленно возводили новые небоскребы. Улицы заворачивались внутрь самих себя, все выше и выше выбрасывая спирали многоэтажек. В парках с ярко-зелеными водорослями прогуливались женщины с радужной чешуей и мужчины с кожей цвета позеленевшей меди. В отличие от морских обитателей, у них имелись ноги и одежда, и держались они как горожане.

Тритон спустился по спирали и остановился, подняв со дна облачко песка.

— Пора слезать, попочка. Не хочу случайно заплыть в черту города. С теми, кто туда попадает, нехорошие случаются вещи. — Глаза у него злобно блеснули. — Зря, наверное, я тебе заранее не сказал.

— Это бы ничего не поменяло. — Кошка слезла, отдала свои последние деньги, а потом вдруг по какому-то наитию спросила: — Хочешь серп? Теперь-то он мне не нужен.

Но тритон уже уплыл. Так что она бросила серп на океанское дно — очередное презрительно отвергнутое подношение земли.

На дороге в Ис было пусто (по всей видимости, никто и ни за чем город не покидал и в него не приезжал), она заросла скользкими водорослями. Кошка с осторожностью ступила на нее и пошла вперед. Ей встретился знак, отмечающий границу города. Вскоре мимо проехал фургон — не на колесах, но на поплавках, — запряженный ломовыми полулошадьми-полурыбами. Стали, по одному и по двое, попадаться пешеходы в развевавшихся за спинами плащах, потом их были уже десятки, потом — толпы, как в крупном торговом городе или провинциальной столице. Никто не глядел на Кошку, хотя по ее одежде было ясно, что она чужестранка.

Кошка шла и шла, направляемая лишь интуицией и броуновским движением. Куда бы ни отправился ее брат, он точно устремился в самый центр событий. Так что она повернула в центр, где стояли самые высокие дома.

И шла очень-очень долго.

В конце концов Кошка так устала, что подумывала уже отложить поиски до завтра и найти себе хостел, и тут вдруг поняла, что стоит прямо перед нужным домом — таверной, чей фасад украшал отцовскую коллекцию в шато Сан-Мерси. На той улице среди других фасадов она казалась ностальгической фантазией на тему средневековой жизни. А на самом деле была лишь одной из множества лавочек и кафе, располагавшихся на первом этаже самого высокого и величественного здания во всем Исе. Финголфинрод ни за что бы не остановился в таверне. Но, попав сюда, мог снять номер в ближайшем подходящем месте. Так что Кошка прошла мимо кабака и отправилась прямиком в вестибюль самогó небоскреба.

— Я могу чем-нибудь вам помочь? — спросила девушка за стойкой таким тоном, будто ей было совершенно все равно, может она помочь или нет. А когда Кошка объяснила, кого ищет, сказала: — Пентхаус. Лифты слева. Три крайних — остальные на верхние этажи не ходят.

И вот, стремительно поднявшись, Кошка уже стояла в фойе перед номером брата. Она позвонила. Трель звонка разносилась медленно, бесконечно отдаваясь в воде. Дверь долго не открывали.

— А, — сказал наконец появившийся на пороге дворецкий — плотный, бледный и совершенно неприметный. — Посетитель. Проходите.

Мимо Кошки проскочил осьминог размером с ее кулак: он прятался под потолком в лифте, а теперь ринулся высматривать добычу. Дворецкий с сердитым видом выхватил белоснежный платок, выгнал осьминога в окно, а потом одним взмахом убрал образовавшееся чернильное облако.

— Подождите здесь, пожалуйста, — велел он и скрылся в номере.

Спустя некоторое время неприметный крепыш вернулся и поманил Кошку за собой. Открыв дверь, он провозгласил:

— Хозяин.

И скрылся с глаз. Кошка вошла в комнату, вполне подходящую для неофициальных увеселений. Одну стену целиком занимало окно с балконом. Там стоял, сцепив руки за спиной, изящно одетый эльфийский лорд и смотрел на город. Он был высоким, угрюмым и неуловимо знакомым. Кошка подошла ближе, и эльф обернулся.

— Отец! — изумленно воскликнула она.

— Нет, — с грустной улыбкой ответил Финголфинрод. — Всего-навсего я.

Он обнял ее в соответствии с этикетом. Кошка с такой силой сжала его в объятиях, что на глазах у нее выступили слезы. Наконец Финголфинрод сказал:

— Ну и что тебя сюда привело? У меня не очень много времени. Но можем где-нибудь поужинать и побеседовать. — Тут в нем промелькнуло что-то от прежнего Финголфинрода. — Или останемся тут и будем уныло пялиться друг на друга, если тебе так больше нравится.

— Ты! Ты никогда не меняешься, да, Родди? Я так рада. На секунду мне показалось, что ты изменился. — Потом Кошка добавила: — Фин, все считают тебя умершим. Решили, что ты погиб. Я боялась, что ты погиб.

— Ну что ж, в конце концов, это лишь вопрос времени.

Держа брата на расстоянии вытянутой руки, Кошка всмотрелась в его лицо, но ответов там не нашла.

— Почему ты такой мрачный? Прекрати! Тебе нужно выпить вина. Раздобудь бутылку и пару бокалов, наклюкаемся с тобой, расскажем друг другу о своих приключениях. Идет?

Они говорили, и пили, и еще немножко говорили. С балкона было видно, что Ис выстроен витками и спиралями, так что обсидианово-черные здания, всем скопом, производили эффект многократно повторенного головокружительного великолепия. С такой высоты прохожие внизу казались крошечными разбегающимися по океанскому дну крабами. Раз в мутной дали Кошке привиделся огромный змей или угорь, который, извиваясь, полз по улицам.

— Боюсь, я не смогу помочь тебе вернуть доброе имя, — сказал Финголфинрод, когда Кошка излила ему душу и свою историю заодно; они были на середине второй бутылки. — Из-за смерти отца в мире на время образовалась трещина, я проскочил в нее и тем самым совершил ошибку. Теперь я морское создание. Три минуты на поверхности — и мне конец. А нотариально заверенное свидетельство не подойдет?..

— Нет. Но может, оно и к лучшему. Братик, расскажи о своей жизни здесь. Скажи мне, что ты счастлив.

— Можно изменить контекст, — отозвался Финголфинрод, чуть насмешливо скривив губы, — но не суть. Здесь я счастлив не более, чем был на суше. Ни единой живой душе еще не говорил, кроме Дахут: восемь месяцев назад духохирурги диагностировали у меня преждевременную трансценденцию. Еще год, самое большее два, и меня не станет. А средства, с помощью которых можно оттянуть неизбежное, столь отвратительны, что я решительно отказываюсь к ним прибегать.

Кошка взяла его за руку:

— Родди, скажи мне, что это за средства, и, возможно, мы вместе что-нибудь придумаем. Ты же знаешь, я на все пойду, чтобы тебе помочь.

Он взглянул на нее.

— Ой. — Кошка отпустила его руку.

Финголфинрод захохотал. Через какое-то время Кошка к нему присоединилась. Они смеялись так долго и самозабвенно, что она уже испугалась, что не сможет остановиться.

— Хватит, — наконец сказал Финголфинрод и одним прикосновением к плечу успокоил Кошкины чувства.

Тогда она поняла, что, желая того или нет, ее брат дорос и дозрел до положения главы Дома Сан-Мерси, хотя титул и не был пока официально засвидетельствован. На мгновение Кошка задумалась о том, каким был в юности отец. А потом Финголфинрод сказал, со свойственной представителям его класса легкостью ввернув расистскую фразочку:

— Ну что ж, пустили кобольда в огород, это уж точно. И в твоем, и в моем случае. Тебе нужно мое свидетельство, а сам я здесь точно в такой же ловушке, как и дома. Однако существует малюсенькая вероятность, что удастся заключить сделку. Мне известны некие очень могущественные… назовем их сущностями. Они весьма заинтересованы в кое-каких древностях. Отцовский камень еще при тебе?

— Боюсь, он пропал. Его украл у меня тот, кому я доверяла.

— Какая жалость. Камень Утраченных Иллюзий — артефакт класса три и одно из сокровищ нашего Дома. Теперь уже и не скажешь, что бы удалось за него выторговать. Но, как говаривал отец, над пролитым семенем не плачут, над пролитой кровью тоже. Уверен, он и добыт-то был нечестным путем. — Финголфинрод встал с неожиданной решимостью. — Нужно взглянуть на это дело свежим взглядом. Хочу познакомить тебя с приютившей меня госпожой.

Сбоку на столике стоял хрустальный шар на серебряной подставке, которая изображала разбивающуюся о берег волну (явно работа искусников-гномов). Финголфинрод медленно положил ладонь на шар, и внутри хрусталя затеплился свет. С торжественностью, которой Кошка за ним прежде не замечала, брат произнес:

Хоть родились мы врозь, вдвоем живем в неумирающем сейчас

И вместе будем, как промчит над головою парус смерти белый,

Пусть мост воздвигнется промеж инаковости нашей

И Океанус пусть под ним течет.

Снаружи донесся вздох, будто сквозь сосновый лес в сумерках пролетел ветерок. Кошка обернулась. На ее глазах черный стеклянный балкон превратился в тень, из которой соткался мост. Мост этот перекинулся через улицу и легким поцелуем в щеку коснулся пентхауса напротив.

Финголфинрод ступил на мост, и Кошка пошла следом.

Перейдя на ту сторону, они оказались в просторной квартире, обставленной с таким же вкусом, как и те покои, в которых Кошке случалось жить, и потому такой же незапоминающейся. Посреди комнаты эльфийская дама придавала последние штрихи стоявшим в широкой вазе анемонам. Заслышав шаги, она отложила в сторону крильницу и обернулась. Таких глубоких и темных глаз Кошка еще в жизни не видела. Будто озера, наполненные грехом.

— Это приютившая меня госпожа, — представил Финголфинрод, — и моя возлюбленная. Дахут мерк-Градлон.

У Кошки перед глазами все поплыло. Она оперлась рукой на стену, чтобы не упасть.

— Ты?.. Но ты же не та самая Дахут — та, которая…

— Негодяйка, которая растлила Ис, это ты хотела сказать? — Губы Дахут скривились в мрачной усмешке. — Та, что превратила его обитателей в таких же надменных и безнравственных распутников, как и она сама, и так разгневала сыновей Лира, что они разрушили морские врата и утопили город? Взгляни на меня — та ли я развратная Дахут? Я имею в виду, если закрыть глаза на мои вполне обычные пороки. Те, кто пишет историю, пытаются доказать, что, раз сами они невиновны, с ними ничего подобного приключиться не может. Может. И приключилось. Со мной и с моими подданными. Мы не сделали ничего, чтобы заслужить обрушившуюся на нас судьбу. Но если против тебя строит козни сама Богиня, к кому идти с жалобой? — Дахут легонько приобняла Кошку за плечи. — Уверена, мы станем лучшими подругами.

— Наверняка, — соврала Кошка.

— Вы пили. — Дахут обнюхала Кошкины губы. Само действие было оскорбительным, но вышло на удивление бесстрастным, будто мэнская бесхвостая кошка подставила задницу коту под нос. — И вино хорошее! «Château d’If»[137]. Брат, наверное, очень трепетно к тебе относится. Попробовала бы те помои, которыми он потчует меня.

— Презабавное у девицы чувство юмора, — без улыбки сказал Финголфинрод. — Будь с моей сестрой поласковей, старушенция. Она слеплена из более достойного теста, нежели мы с тобой.

— Видишь, как он со мной обходится? Явился сюда как беглец, и я приняла его…

— Во многих смыслах.

— Фу! Не о чем с тобой говорить. — Повернувшись спиной к Финголфинроду, Дахут вновь обратилась к Кошке: — Лучше с тобой побеседую. Можешь спросить о чем угодно. Ни в чем не будет тебе отказа.

Кошка задумалась.

— Хорошо. Расскажи, как Ис ушел на дно морское. Я имею в виду, правдивую историю.

— Никто точно не знает, как давно это случилось. Здесь, где никто не умирает и не рождается, время течет прихотливо. Изредка к нам попадают гости с суши. Перед смертью — ибо они, в отличие от нас, горожан, не связаны с Исом и умирают — я обязательно расспрашиваю их о той катастрофе. И всегда получаю один и тот же ответ: случилась она в неведомом далеком прошлом. А повинны в ней были мои пороки. Изредка, когда мне приносят тело какого-нибудь утонувшего моряка, чтобы я съела его мозги… Это так тебя ошарашило? Разные земли — разные обычаи. Уверяю тебя, в моем маленьком полисе ритуальная нейрофагия искони считалась привилегией королевской семьи. Мы поедаем мозги достойных покойников и таким образом не только узнаем об их деяниях, но и впитываем их умения и мудрость. Так вот, от моряков и гостей я узнала, что настоящую историю Иса уничтожили, искусно подменили легендой. В этой легенде говорится о плясках нагишом, публичных оргиях и других прельстительных для толпы фантазиях — и потому любую попытку установить истину встречают отрицанием и негодованием… Правда тебя разочарует. Гибель Иса — общественный проект. Тайные владыки трех миров собрались здесь, чтобы выбрать город, чьи дома и жители будут перенесены в глубины залива Грез. Этот город должен был служить якорем для системы лей, связывающих Фейри, Земь и Эмпирей. Понимая, какой именно город владыки вознамерились утопить, отец решил во что бы то ни стало не допустить…

— Погоди, — перебила Кошка. — Пока твои выдумки не зашли слишком далеко, знай, что в Каркассоне я обнаружила связку твоих писем, адресованных любовнику, и прочла их все. Последнее было написано за день до того, как Ис ушел под воду. Так что кое-что о его судьбе мне известно — ничего похожего на твой рассказ.

— Мои письма? В Каркассоне? — Дахут мертвой хваткой вцепилась в Кошкины руки и с горячностью возразила: — Ты лжешь! Но зачем тебе лгать? Это бессмысленно. Скажи мне: в одно письмо я вложила знак — какой? Какого цвета?

— Прядь волос. Черных, как и твои собственные.

— Значит, принц Бентос мертв. — Дахут выпустила руки Кошки, и та отодвинулась от нее подальше. — Мертв или, что еще хуже, неверен мне.

— Хватит. — Финголфинрод подошел сзади к Дахут и начал массировать ей плечи. — Ужасное ты создание, пугаешь мою маленькую сестренку.

Вид у Дахут сделался как у дикого зверя.

— Я должна убить себя — но я не могу! Только не в этом прóклятом месте. Что же делать?

— Успокоиться. Какие-то там письма, пусть и компрометирующие, ничего не значат. Случается, знаешь ли, что письма крадут.

— Или кладут не туда, — добавила Кошка. — Я работала в канцелярском отделе, такое бывает сплошь и рядом.

Финголфинрод плюхнулся на софу, потянув за собой Дахут:

— Иди сюда. Приляг. Положи голову мне на колени и доскажи свою историю.

Дахут содрогнулась и закрыла глаза. Потом, прижавшись щекой к коленям Финголфинрода, уставилась в пустоту и заговорила:

— Стеклянная Гора уже удерживала якорем ту точку, где сходятся воздушные леи, а Стеклянный Дом — ту, где сходятся земные. Огненные леи в Эмпирее, разумеется, скрепляла гора Обсидиан. Так что без якоря оставались лишь леи океанские, а поскольку Лиров двор отказался пожертвовать каким-либо из своих городов, всем было очевидно, что выбор падет на Ис. Всем, кроме нас, его жителей.

— Странно, что у всех трех якорей похожие названия, — пробормотал Финголфинрод, — а четвертое отличается.

— На рассветном языке «ис» означает «стекло».

— А.

— Быть может, с моей помощью отец и сумел бы одержать победу, ибо я была весьма сведуща в законах и там, где он действовал напролом, прибегала к окольным путям. Но пока он корпел над туманными периодами в договорах, заключенных еще во времена отделения вод от суши, я выскользнула из дворца. И со всех ног бросилась к морской стене. Ты читала мои письма и знаешь почему. На западе громоздились черные штормовые облака, молнии хлестали по волнам. Вдали на гребне шквала летела маленькая точка. Это мог быть только он — принц Бентос. Мой возлюбленный мчался прямо к городу. За ним по пятам гнались еще три точки, позже я узнала, что то были сыновья Лира, его братья. Высóко вздымались волны, воздух холодили соленые морские брызги, я спустилась по ступенькам с наружной стороны стены.

Мой скиф, пришвартованный к бронзовому кольцу, швыряло вверх и вниз. Я совершила отчаянный поступок — выбрала момент, когда его повыше вскинет волной, и прыгнула. Лодчонка едва не перевернулась. Но мне удалось удержаться на плаву. Я отдала швартов, налегла на весла и вышла в открытое море.

В такую непогоду управиться с волнами не под силу ни одной женщине. Надменный океан с легкостью выхватил у меня весла и отшвырнул их. Оставалось лишь поднять парус. Сущее безумие, но в тот миг я была не совсем в своем уме.

Ты ходишь под парусом? Жаль. Тогда придется опустить многочисленные подробности, услышав которые ты бы пришла в восхищение от моего мореходного искусства. Говоря коротко, я не утонула. И почти добралась до сыновей Лира, но в тот момент один из них, тот, кто летел впереди, сменил морское обличье и, богоподобный, ступил на воду двумя ногами. Он поднес к губам Хольмдельский Рог.

Когда зазвучала первая нота, на воде заплясали языки пламени. После второй огонь двумя дорожками устремился к земле и кольцом охватил Ис. Но я смотрела не на огонь, а лишь на того, кто трубил в Рог, ведь то был принц Бентос, обнаженный, превосходивший красотой любого мужчину.

Он еще играл последние ноты заклинания, когда его настигли сыновья Лира, набросились, вырывая из рук Рог.

Мой скиф перевернулся.

Я не могла одновременно управляться с парусом и отчерпываться, так что лодка к тому моменту уже изрядно набрала воды. Внезапный порыв с неожиданной стороны — и я оказалась в бушующем море, готовая вот-вот погибнуть на глазах у возлюбленного.

Но мне удалось вынырнуть на поверхность. Я увидела, как принц Бентос высвободился из рук братьев. Поняв, в какой я беде, он бросился…

— Ну прекрати, пожалуйста, — прервал ее Финголфинрод. — Ты столь долго испытывала на прочность легковерность моей сестрицы, что эта легковерность только что лопнула с громким треском. Что до меня… Я никогда толком не верил в принца Бентоса. Слишком уж он идеальный, так кстати недосягаемый, чересчур похожий на выдумку, которая должна пробудить во мне ревность, чтобы мною легче было манипулировать.

Лицо у Дахут сделалось пепельно-серым, она вскочила и быстрыми шагами подошла к бюро. Три раза торопливо взмахнула руками, и бюро открылось. Внутри на небольшой подставке покоилась витая раковина. Дахут с благоговением взяла ее в руки.

Кошка не могла отвести глаз. Раковина была настолько настоящей, что по сравнению с ней все и вся вокруг, включая саму Кошку, казались жалкой тенью.

— Это Хольмдельский Рог. Сотворен до начала времен. В него трубили, дабы ознаменовать зарю творения. Когда-нибудь на нем сыграют совершенно другую мелодию, и всей Фейри придет конец, история ее обратится вспять, и всего этого не случится. — Дахут положила раковину на столик. — Но тот день наступит еще не скоро. А пока это, вероятно, самый ценный предмет во всей вселенной. Подумай, сколь великую любовь испытывал тот, кто дал мне его.

— Прошу прощения за свои сомнения, — сказала Кошка, опустив взгляд.

— А я нет, — возразил Финголфинрод. — Слишком хорошо я тебя знаю. Понятия не имею, как ты раздобыла эту штукенцию. Но я на своей шкуре ощутил твое коварство и не верю ни единому твоему слову.

— Ты должен почитать каждое мое слово и выказывать мне гораздо больше почестей. Когда-нибудь принц Бентос явится за мной, и тогда лишь я одна буду стоять между тобой и его праведным гневом, о второсортный мой возлюбленный.

— От рыбоголовой слышу.

— Сухопутный червяк.

— Придонная тварь.

— Никудышный любовник.

Они молча мерились взглядами. Потом Финголфинрод сказал:

— Сестричка, кто-нибудь из слуг покажет тебе твою комнату. Тебе доставят все необходимое: чистую одежду, еду, коктейли — только попроси. Передай им, что я вряд ли буду к ужину.

Поняв намек, Кошка вышла из покоев Дахут и перешла обратно по мосту из теней, который таял у нее за спиной.

Когда на следующее утро Кошка вышла к завтраку, Финголфинрод уже сидел за столом, вид у него был замученный. Намазывая на ломтик морского огурца селедочную икру, брат сказал:

— Дахут говорит, что сохранила лишь малую толику того пыла, которым могла похвастаться на суше. — Губы у него изогнулись в ироничной усмешке. — Какое счастье, что я тогда ее не знал.

— Лишь бы тебе было весело, — отозвалась Кошка.

— Мне совсем не весело. — Финголфинрод отложил вилку. — Я ее люблю. Ужасно, правда? Все еще хуже. Я понятия не имею, любит ли она меня. Говорит, что любит. Но она много чего говорит. — Он чайной ложечкой соорудил на тарелке горку из маринованных медуз, а потом уставился на нее в картинном смятении и беззаботно заметил: — Не пойми меня неправильно, мне по душе местная кухня. Но ты и представить не можешь, что бы я сейчас отдал за яичницу с тостом.

Кошка пропустила последнюю фразу мимо ушей:

— Если ты несчастлив…

— Как такое вообще могло случиться? Едва ли можно сказать, что мы созданы друг для друга. Она порывиста, я сдержан. Она требует внимания, я холоден. Я действую исподтишка, она прет напролом. Ее предубеждениям не меньше тысячи лет. Я все рационализирую до такой степени, что рискую прослыть занудой — во всяком случае, так утверждают мои недоброжелатели, — она — сама природная стихия. Мне всегда было на природу, в общем-то, плевать. Почему же я ею одержим? У меня были и более искусные любовницы и более порочные, хотя на Дахут в обоих отношениях жаловаться грех. Нас определенно не роднят пережитые вместе испытания. Я не могу обходиться без книг, но Дахут наверняка умерла бы, если бы ее на один лишь день оставили с книгой в руках, лишив прочих занятий. Когда мы не вместе, я думаю лишь о ней. Когда мы вместе, мы спорим. Даже в одном здании не можем ужиться. Я…

С балкона донеслись сладкие вздохи летнего ветерка. «Счастье-то какое, — подумала Кошка. — Дахут явилась».

Финголфинрод вытер губы, встал и отбросил салфетку. Как раз вовремя — Дахут бросилась его целовать. Кошке показалось, что такой страстный поцелуй не совсем пристал столь раннему утру.

— Возлюбленный мой, уйди, — велела Дахут. — Пройдись по магазинам, или чем там еще занимаются мужчины в отсутствие женщин. Нам с твоей сестрой нужно обсудить важные дела.

Когда они остались вдвоем, Дахут заявила:

— Ты знаешь, я люблю твоего брата.

— Я знаю, что такая вероятность существует.

— Финголфинрод — единственная радость, доступная мне в этом городе. Ты слышала, какой у него диагноз? Один год. И я желаю, чтобы он наслаждался каждым мгновением этого года. Ты делаешь его счастливым. И потому должна остаться. Скажи же, что ты останешься.

— Я… серьезно обдумаю эту возможность.

Год — это долгий срок. Но других планов у Кошки не было, ведь все ее надежды и замыслы рухнули. Брат был единственным на всем белом свете, кто, как она искренне верила, ее любил. Остаться? Можно и остаться.

— О большем нельзя и просить. — Дахут обняла и расцеловала Кошку. — Теперь, когда мы уладили этот вопрос… Вчера я показала тебе свой. Потому вполне честно будет, если ты покажешь свои.

— Я не очень тебя поняла. Мои — что?

— Волшебные амулеты. Или что ты там использовала, чтобы совершить опасное путешествие на дно морское. Тут точно не обошлось без сильного волшебства.

Кошка без особой охоты вытащила из-за воротника ключ от океана, и он качнулся на шнурке перед глазами Дахут.

— С его помощью я могу передвигаться и дышать под водой.

Дахут потерла ключ в пальцах:

— Артефакт класса два, но очень древний и превосходно сделанный. — Эльфийка выпустила ключ, и Кошка, вдруг осознавшая, что все это время сидела затаив дыхание, торопливо спрятала его под рубашкой. — А добралась ты сюда как?

— Амулет у меня в комнате. Погоди.

Когда Кошка принесла свистульку, Дахут взяла ее в руки и медленно, нежно погладила.

— Как искусно сделано! Прелесть, — восхитилась она и с нечеловеческой силой сломала свистульку пополам.

Кошка кинулась к Дахут, но та выбросила вперед руку ладонью вперед, а другой вышвырнула обломки через плечо прямо в окно, в небытие.

— Ну вот, — сказала она, — теперь выбора у тебя нет, ты остаешься.

Остаться в Египте — смерть?

А здесь остаться — смерть,

В трансе, следуя за мечтой?

Х. Д. Елена в Египте

Ни цели, ни обязанностей у Кошки не было, так что она взяла привычку бродить по городским улицам. Ходила никем не узнанная, словно переодетый султан, разгуливающий промеж своих подданных, или же flaneuse[138], праздно наблюдающая за жизнью Парижа (по уверениям Хелен, такой род занятий и место действительно существовали в ее мире); шлялась без цели, беседовала с каждым встречным, исследовала лабиринты из улиц, переулков и тупиков, открывала двери с табличкой «НЕ ВХОДИТЬ», совала свой нос куда не следует. Перед Кошкой предстал сомнамбулический город, жители которого занимались своими каждодневными делами будто во сне. Повара готовили стряпню, которая съедалась безо всякой радости (но им не было до этого дела). Музыканты играли на улицах, положив на мостовую перевернутые шляпы, но прохожие не кидали им монет. Полицейские, словно на автопилоте, арестовывали жуликов, которые даже палец о палец не ударили, чтобы ограбить какой-нибудь магазин. Банкиры не выдавали ссуд. Разносчицы спали допоздна, а потом, позабыв разнести газеты, плелись в школу, где их ничему не учили (Кошка раз взяла одну газету из брошенной пачки и увидела, что бумага вся истрепалась, а даты нет).

Когда Кошка с кем-нибудь заговаривала, собеседник на время возвращался к подобию жизни. Но ненадолго.

Раз она обратилась к кому-то из строительных рабочих.

— Я стояла прямо там, когда океан выпил наш город, — рассказывала женщина с пневматическим молотком. — Море вздыбилось горой, и я подумала, что умру. Жаль, что не умерла, — лучше уж так, чем этот приговор. Одна и та же пустая жизнь на веки вечные.

— Но вы наверняка можете уйти. До окраины Иса — рукой подать, а морской народ хоть и отличается свирепостью и диким нравом, все же не лишен дружелюбия.

Строительница подняла пневмомолоток и всадила гвоздь в панель из морского дуба, которую как раз устанавливала.

— А может уйти гвоздь, если его вогнали в доску?

— Но вы-то не гвоздь.

— Тогда что я такое? Что такое мы все? Мы настоящие? Или призраки? Я не знаю. Воспоминания так туманны. Каждый день одно и то же. Все дети давно выросли. Теперь детей нет. Только нестареющие и неумирающие взрослые.

— Скажите-ка вот что, — попросила Кошка, — почему, если в Исе никто не умирает и не рождается, тут не прекращается стройка? — (В здании, где они беседовали, еще не успели вставить окна, и рыбки с улицы беспрепятственно плавали туда-сюда.) — Половина здешних домов пустует. В остальных занято лишь несколько квартир. Явно больше никому здесь не требуется жилье.

— Не я устанавливаю правила, не я задаю вопросы. Я строитель. Я строю.

В Кораблекрушительном парке Кошка повстречала двоих рабочих, которые невозмутимо оттирали с корпуса «Литос Пандорас»[139] большое, сделанное при помощи трафарета граффити — белого, свернувшегося кольцами змея. Под змеем квадратными буквами значилось «VENIT»[140].

— Кто это нарисовал? — спросила Кошка.

— Да мне насрать, — ответила первая поденщица. — Главное, пусть уже завязывают с этой херней.

— Раньше я в Исе граффити не видела. Зато в других городах, где мне случалось бывать, их полным-полно.

— Пятый раз на этой неделе, — вмешалась вторая поденщица. — И все — разные по стилю, явно разные ребята кропали. Отчищать их — страшная морока. Но всяких рачков и прочую мерзость соскабливать и того хуже.

— А вы знаете, что оно означает? — спросила Кошка.

— Да мне насрать. Я ж вроде говорила.

— Не имею понятия, — отложила щетку вторая поденщица. — Но вот что странно, прошлой ночью мне приснился змей. Я об этом и не вспоминала, пока ты не спросила. Уродливый такой. Длинный, что Демиургов член, бледный, как титьки у госпожи Нюкты[141]. Проснулась вся в поту, будто это что-то значит, сечешь?

— Ты скреби давай, корова. Мне то же самое снилось, но я-то груши почем зря не околачиваю.

В одном борделе с превосходно укомплектованным баром, где никто ничего не пил, и оргáном, на котором никто ничего не играл, Кошка побеседовала с секс-работником.

— У меня любовница была пристроена в надежном месте за городом, когда у нас тут наступил судный день имени Дахут. Наверное, умерла уже давно, я даже имени ее не помню. А жена все коптит, век за веком, не меняется ни капли, с каждым годом все предсказуемее, гадость такая.

— Тяжело вам.

— Ну и ей досталось по заслугам. — Лицо собеседника перекосилось в жуткой гримасе. — От меня она тоже уже невесть сколько лет ничего нового не слышала.

— А у вас были в последнее время странные сны?

— Нет. Только тот — про змею. Но это как у всех.

Близилось время обеда, Кошка заглянула в ресторан и принялась развлекаться, снимая тарелки с подносов у проходящих мимо официанток. Потом подсела со своей добычей за столик к одинокой финансистке (судя по бланкам с таблицами и финансовому калькулятору HP-12C).

— Как бизнес? — спросила Кошка, намазывая васаби на сашими.

— Никак. С точки зрения экономики в Исе не капитализм и даже не меркантилизм — тут прóклятая экономика. Все делается не по рациональным причинам, но потому, что так предписано. Так что у меня нет никакой функции. Но я была менялой, когда на город обрушились сыновья Лира, и теперь обречена заниматься бесполезным делом, которое не приносит радости.

— Почему вы не уйдете из города?

— Не знаю. А вы сами пытались?

— Я… Почему-то не пыталась. Никак не соображу почему.

— Ну вот. — Финансистка убрала свои бланки в портфель. — Пора возвращаться в офис.

— Вам в последнее время сон снился? Про большого белого змея?

— Как странно. Совсем про него забыла. А как вы?.. Не важно. — Финансистка бросила на столик визитку. — Если понадобятся финансовые услуги, разыщите меня.

Так и шла жизнь в Исе. Крылечки каждый день подметали, за общественными клумбами, засаженными погонофорами, исправно ухаживали. В театрах играли спектакли и оперы. Во время праздников перекрывали улицы. В честь важных событий приносили в жертву водяных быков и гиппокампусов. В городе царили мир и процветание.

Благополучная жизнь, если бы хоть кому-нибудь хоть до чего-нибудь было дело. Но на спектакли, концерты, уличные ярмарки и жертвоприношения никто не приходил.

— Чем ты занята целыми днями? — поинтересовался как-то за ужином Финголфинрод.

Разнообразия ради ужинали они не в его номере, а в таверне, через которую брат и сбежал в Ис («из одной ловушки в другую» — так он сам теперь об этом говорил). Еду разносили грудастые девицы, эль разливали по крýжкам из пивных кранов, а в очаге весело трещал огонь, время от времени выстреливая в трубу снопом пузырьков. В любом другом городе это было бы приветливое и радостное место.

Кошка рассказала, и Финголфинрод удивленно спросил:

— Но зачем?

— Основной военный принцип: не можешь предпринять никаких эффективных действий — собирай информацию. Я и собираю. Как насобираю достаточно — пойму, что делать.

— Да? Сомневаюсь. Я уже очень давно узнал, что в Исе невозможно ничего узнать. Всё и вся именно то и те, чем кажутся. — Финголфинрод махнул в сторону завсегдатаев: они сидели в своих отделанных дубом, фацетированным стеклом и блестящей латунью закутках, точно заселившие морской риф приспособленцы. — Выпивохи выпивают, поддавалы поддают, а лизоблюды… видимо, лижут блюда. И нигде не найдешь ничего нового, неожиданного или странного.

— Сегодня я видела странный рисунок на стене.

— Быть того не может. Кто бы мог на такое сподвигнуться? Кстати говоря, скоро ко мне заглянет Дахут, и она была бы очень рада с тобой повидаться.

— После того, что она со мной сделала? Ну уж нет.

В ту ночь Кошка отправилась спать пораньше, в том числе чтобы избежать встречи с Дахут. Когда она уже проваливалась в сон, из темноты послышался голос:

— Было зажжено три свечи. Две задуты.

Кошка резко села на постели — точно так же, как и в прошлый раз. Но комнату осматривать не стала — знала, что найти говорившего не получится.

— Кто ты? Чего пытаешься добиться? Я тебя не боюсь. Нет. Совсем не боюсь!

Как и раньше, никто не ответил.

Может быть, из-за странного голоса, а может, и нет спала Кошка беспокойно. Один сон вышел особенно отчетливым: она плыла в болотной воде, побуревшей от танина и почти непрозрачной. Набрав в грудь побольше воздуха, нырнула и погрузилась гораздо глубже, чем это было возможно в реальной жизни.

Сперва ничего не было видно. Потом в мутной воде замелькало что-то белое, неуловимое, будто зарница; оно описывало круги, появлялось и исчезало. Прямо перед Кошкой возникла змеиная голова с яркими, словно фонари, глазами и широко распахнула пасть, демонстрируя ряды игольчатых зубов. Мгновенно — так, что Кошка не успела и пальцем шевельнуть, — змей обвился вокруг нее. Чешуйчатая шкура оказалась не сухой и прохладной, как у земных рептилий, но скользкой и влажной. Кошка рванулась на свободу, змей сжал кольца, и остатки воздуха вылетели из ее груди вихрем пузырьков. Раздвоенный язык защекотал ей ухо, а потом голос, мужской и вкрадчивый, сказал:

— «Venit» означает «Он входит».

И тут-то Кошка поняла, что она совершенно голая.

Проснулась она от отвращения и страха, вся в поту, хватая ртом воздух; накинула халат и отправилась на поиски чего-нибудь, что помогло бы успокоиться.

Слуг отпустили, весь город пребывал под властью сна. Не светилось ни единого окошка. В кладовке удалось раздобыть коробку с крекерами, сыр и полбутылки дешевого столового вина. Кошка положила еду на тарелку, налила вина в бокал и отправилась в общую комнату.

— Меня ищешь? — спросила Дахут.

От неожиданности Кошка дернулась и чуть не разлила вино.

— Что ты здесь делаешь?

— Занималась сексом с твоим братом. Но он уснул. — Дахут взяла из Кошкиных рук бокал и сделала глоток. — Вот я и подумала, самое время нам с тобой поговорить.

Она протянула бокал обратно. Кошка поставила его на столик, решительно и бесповоротно.

— Мои родители, — начала Дахут, — поженились в тот день, когда отец завоевал Ис. Отец овладел матерью на глазах у собравшихся горожан. Она целиком и полностью покорилась его воле. Так жители города поняли: восстание обречено. Никакого отношения к любви этот союз не имел: отцу нужно было упрочить власть, матери — прожить достаточно, чтобы обеспечить продолжение рода. Они заключили договор. Так родилась я. В тот день, когда у меня впервые начались месячные, весь город праздновал это событие. Звонили колокола, для бедноты устроили кровавые пиршества. А потом, согласно условию, которое поставила мать, выходя замуж, ее умертвили. Отец удавил ее собственноручно — из-за ее благородного происхождения, а еще потому, что привязался к ней. В тот вечер мы вдвоем разделили за трапезой ее мозги. По лицу отца катились слезы, и он их не скрывал. Я не плакала. Именно тогда я впервые поняла, что когда-нибудь стану лучшим правителем, чем он… Ты, наверное, гадала, почему я такая, какая есть. Теперь ты знаешь.

— Я никогда не гадала и никогда не спрашивала. Зачем же ты мне все это рассказываешь?

— Потому что у нас почти не осталось времени, чтобы примириться! Повеяло переменами, подходит к концу эпоха. От погибели Ис отделяет один лишь вздох. Ты, конечно же, это чувствуешь. Но быть может, еще можно все уладить миром. У меня имеются кое-какие силы, а мой отец принадлежит к великим мира сего. Если мы… — Она замолкла. — Только посмотри! Я пролила вино на платье. Нельзя же так идти!

Прищелкнув пальцами, Дахут материализовала ведущий в ее покои мост.

— Перекуси и одевайся. У нас впереди длинная ночь.

Кошка совсем не торопилась. Но когда она наконец перешла по призрачному мосту в небоскреб напротив, оказалось, что любовница ее брата все еще не готова. Дахут показала Кошке два платья:

— Рубиновое или изумрудное?

— Изумрудное.

Дахут повернулась к ней спиной:

— Расстегни меня.

Когда Кошка помогла с молнией, эльфийка сбросила старое платье и оттолкнула его ногой в сторону — потом кто-нибудь уберет.

На столе под заросшей ракушками латунной вазой с яркими сабеллидами Кошка увидела Хольмдельский Рог. Он светился внутренней энергией, и из-за этого все вокруг казалось тусклым и серым. Кошкины пальцы зазудели от желания к нему прикоснуться.

Дахут, поправляя платье перед огромным, в полный рост, зеркалом, бросила через плечо:

— Возьми, если хочешь. Сломать его тебе не под силу. Можешь даже что-нибудь сыграть! Известные тебе песни не окажут ровно никакого эффекта.

«Неужели женщина, — подумала Кошка, когда руки, словно без ее участия, поднесли Рог к губам, — может столь беспечно искушать судьбу, как это сейчас делает Дахут?» Тело набрало в грудь побольше воздуха. Пальцы легли на дырочки. Губы разошлись. А потом, хотя сама Кошка ничего не делала, полилась мелодия. «Jesse come home…»[142]

Кошкино дыхание, заурядное, полное всевозможных примесей, пройдя сквозь Рог, превратилось в поразительной чистоты музыку. Она закрыла глаза, чтобы насладиться ею сполна.

«There’s…»

Кто-то вырвал Хольмдельский Рог из ее рук.

— Кто тебя послал?! — Дахут вцепилась ногтями Кошке в плечи. Лицо ее было так близко, что чувствовался запах пудры и помады. — Говори же, или я вырву зубами твои кишки! — (Кошка видела перед собой лишь ее глаза, в которых плескалась дикая смесь ненависти и страха.) — Ты сама бы не догадалась такое сделать. Кто за это в ответе?

Кошка поднесла руку к губам и почувствовала вкус крови. Она молчала.

Дахут оттолкнула ее — не с силой, а мягко.

— Какой от этого прок? Все кончено, мы все просрали, и ничего тут не попишешь.

— Я сыграла только пять нот, — сказала Кошка.

— Пять! И трех бы вполне хватило. Что ж, что сделано — то сделано. Нет смысла тебя винить. Тебя превратили в оружие, направили на меня и спустили курок. Можно с таким же успехом винить пулю в смерти лорда Бальдра.

— Не понимаю, о чем ты говоришь.

— Конечно не понимаешь. Ты так же безвинна, как была я, когда по моей милости произошла та катастрофа. А теперь ты выпустила Белого Змея и, вероятно, думаешь, что сделала это из прихоти, по собственной воле. Но этот миг близился уже очень-очень давно… Я начала рассказывать тебе историю гибели Иса. Но твой брат перебил меня, и я не успела добраться до самого важного — того момента, который наступил через много-много лет, когда я собрала воедино все подсказки и поняла, сколь хитроумны были заговорщики, сколь долго и искусно сплетали они свою сеть. Та женщина-шкипер, которая привила мне в юности любовь к океану. Тот слух о морском змее, белом, как слоновая кость, из-за которого я вышла в море тогда, когда при обычных обстоятельствах осталась бы на берегу. Тот торговец древностями, который продал мне старинный кодекс, где по чистой случайности упоминалось, как воспользоваться Хольмдельским Рогом, — как раз в тот момент, когда я более всего жаждала это узнать. Все сошлось воедино, и я оказалась там, где оказалась, — соблазнила принца Бентоса и подтолкнула его к измене. Когда Бентос украл Рог, Императору Приливов оставалось лишь заточить его. Просто, чтобы показать остальным сыновьям, как карается измена. А в заточении принц Бентос вполне мог послужить центральным якорем, удерживающим сеть врат и мостов между Фейри, Земью и Эмпиреем.

— Хм…

— Так что — да, я пошла на это ради любви. Но меня использовали, так же как и тебя. Застегни.

Кошка застегнула ей платье.

Дахут подхватила сумочку и сунула туда Хольмдельский Рог.

— Пошли, — велела она.

— Куда?

— Принять свою судьбу с достоинством.

Спустя несколько минут они уже шагали по улицам.

— Это мой город, — сказала Дахут. — Я знаю его так же хорошо, как знаю собственное тело. Даже лучше, ведь я обладаю памятью всех его королев, вплоть до самой первой, и памятью по женской линии, которая восходит еще дальше — к тем временам, когда все мы ютились в норах и не ведали ни речи, ни огня. Я чувствую, как его жители движутся взад-вперед по моим улицам, поднимаются вверх-вниз по лестницам, входят в здания и выходят из них. Я чувствовала, как ты исследуешь мои высоты и глубины, открытые пространства и потайные уголки, и не могла не смеяться над твоей глупостью: ты думала понять Ис, не понимая меня.

Они прошли мимо аутлета «Coach». Потом мимо павильона «Lamborghini», в витрине которого был выставлен белый, как акула, «авендатор».

— Женщина может любить сразу нескольких мужчин, — продолжала Дахут. — Ты полагаешь иначе, потому что никогда не попадала в подобный переплет, а еще потому, что считаешь своего брата несравненным. Но ты не встречала принца Бентоса. Скажем так, это большая честь для Финголфинрода, что после такого возлюбленного я вообще смогла взглянуть на него, не говоря уж о том, чтобы с ним спать.

— Честно говоря, я стараюсь как можно меньше вдаваться в подробности сексуальных похождений Родди.

— Значит, ты и о нем ничегошеньки не знаешь. И все же, облачившись в доспех своего невежества, надеешься выведать самые потаенные секреты моего города. Поторопись! Времени почти не осталось. Окружающее ничего тебе не напоминает?

Кошка оглядела улицу: «Vera Wang», «Lanvin», «Dolce & Gabbana», «Bottega Veneta», «Louis Vuitton», «Oscar de la Renta». Витрины светились ярче телеэкранов, стены над ними походили на монолитные черные плиты. В переулках толклась туча народу — столько Кошка здесь прежде ни разу еще не видела. На улицы выплескивались все новые толпы, пешеходов становилось все больше. Должно быть, в городе опустели все магазины, офисы и жилые дома.

— Я уже бывала здесь, и не раз. Но тогда магазины выглядели иначе. Как здесь многолюдно!

— Ночью сильнее перехлест из Земи. Не обращай внимания на толпу. Смотри прямо перед собой. Вон те изукрашенные кирпичные арки — Врата Аннигиляции.

Двойную арку украшали изображения морских львов и морских леопардов; каменные осьминоги, обвивавшие щупальцами колонны, слепо таращились на торговый квартал; а к промежуточной опоре был прикован тритон, лицо которого выражало величайшую скорбь.

— За ними — площадь Градлона.

— Но я обошла весь город. Как так вышло, что я никогда не видела этих ворот и не бывала на площади?

— Площадь Градлона — сердце Иса. Прежде я не открывала тебе своего сердца. Но настала пора примириться. Скажи, что прощаешь все то, что я сотворила, а я прощу тебе то зло, которое ты навлекла на меня.

Кошка смолчала.

Лицо Дахут сделалось страшно печальным. Она поднесла ладонь к уголку глаза — быть может, хотела смахнуть упавший локон. А потом…

Кто-то показал на небо:

— Смотрите!

Остальные тоже начали тыкать пальцами: там будто летела ракета, или какая-то странная птица, или жуткая машина.

— Он идет!

Другие показывали не в небо, а на Кошку и бормотали:

— Она здесь.

Стоявшие поближе к ней отпрянули.

Голоса накладывались друг на друга, эхом отражаясь от стен.

Будто ветром повеяло — это вокруг Кошки, со всех четырех сторон, зашелестели шепотки. А потом все пришло в движение, и все устремились в одну сторону. Кошку схватили холодные руки, ее толкали вперед, тянули за собой; если пыталась уклониться — щипали; со всей силы пихали в спину. Как в «Слепом кокатрисе», когда призраки подруг-летчиц тащили ее на сцену. Только на этот раз рук были сотни, и она не могла оказать ни малейшего сопротивления.

Толпа с разгону миновала Врата Аннигиляции. И оказалась на площади, Кошку отпустили. Ошеломленная, она запнулась и остановилась.

Кошка стояла посреди огромного пустого круга, хотя площадь за границей этого круга была так забита народом, что многие выплывали из толпы наверх и усаживались на подоконниках, фронтонах, крышах выходящих на площадь домов — будто голуби. Раньше она не видела, чтобы в Исе кто-нибудь отрывался от земли, и поразилась, до чего это похоже на полет. А ведь все это время она сама могла летать! Но ей ни разу не пришло в голову попытаться, потому что вокруг никто так не делал.

В дальнем конце площади возвышалась гигантская статуя, изображающая древнего эльфийского властителя, плотно облепленная мидиями, губками, сабеллидами, рачками, устрицами, водорослями, корабельными червями, гидроидными полипами и мшанками. Старец восседал на гранитном троне. Лицо у него было свирепое, но глаза оставались закрытыми.

— Отец, — пояснила Дахут, которая каким-то образом оказалась прямо рядом с Кошкой. — Когда он впервые уселся туда, он был не больше, чем ты или я.

По толпе пробежал шепоток, и все лица обратились наверх. Кошка увидела далеко в вышине извивающееся серебристое облачко, очень похожее на живое существо. Облачко по спирали заскользило вниз, увеличилось, ускорилось и превратилось в белого змея из ее сна.

Змей летел быстро, словно локомотив, мчащийся на всех парах к станции. Когда он приземлился на площади Градлона, поднятая им волна взметнула вверх мусор, всколыхнула волосы и одежды. Свернувшись кольцами, змей замер прямо перед королем. А потом совершенно безо всякой спешки превратился в мужчину, прекрасного, будто статуя, и совершенно обнаженного. Поднятые волны чуть покачивали его член.

Покраснев, Кошка отвела глаза. А потом решила, что излишняя чувствительность не пристала офицеру и леди, и заставила себя поднять взгляд. Стоявшая рядом Дахут пробормотала:

— Узри же того, кого высвободила твоя песня. За этот миг я почти готова тебя простить.

Из толпы вышел Финголфинрод и приблизился к незнакомцу.

— Принц Бентос, сын Лира, наследник Змея Океануса из рода Понта, Великий Морской Владыка, — сказал он, — приветствую тебя.

— Благодарю. — Величавый принц оглянулся, увидел Дахут и протянул ей руку. — Любовь моя.

Несмотря на всю свою неприязнь к Дахут мерк-Градлон, Кошка затаила дыхание — она ждала, что же после стольких веков разлуки ответит Дахут возлюбленному, тому, ради которого отринула достоинство, репутацию, свой город. Такой страсти не испытывал никто и никогда. Поэтому Кошку охватило величайшее разочарование, когда Дахут подошла к принцу Бентосу и сказала:

— Почему так долго?

— Я томился в заточении и терпел муки, — сообщил принц совершенно будничным тоном. — Сколь малая цена за этот миг.

Они взялись за руки. Финголфинрод шагнул вперед, и все трое обнялись в соответствии с этикетом.

Толпа хором вздохнула. Кошка посмотрела туда, куда повернулись все головы, и увидела, как Градлон медленно открывает глаза. Взгляд у короля был живым и цепким, хотя сам он оставался каменным. Гигантские зрачки напоминали обеденные тарелки.

— Какого хрена? — спросила Хелен.

— Тсс!

Финголфинрод отделился от остальных и объявил:

— Король Градлон решил говорить через меня. — Голос его сделался глубоким и звучным: — Был осквернен естественный порядок вещей, долго мешкало правосудие. Виновные собрались здесь, и Ис, город и держава, в моем лице может наконец судить и быть судимым. За столь малое оставшееся нам время да разрешится неправосудие. Дахут мерк-Градлон и Бентос из рода Понта, явитесь.

Не разнимая рук, Дахут и принц Бентос поклонились королю.

— Вы обвиняетесь в нарушении долга и греховном себялюбии. Вы признаете свою вину?

— Признаем, — хором ответили они.

Принц Бентос выпустил руку Дахут, повернулся к Финголфинроду и точно таким же звучным голосом произнес:

— Финголфинрод, предполагаемый наследник титула Сан-Мерси Дома Сан-Мерси, ты обвиняешься в нарушении долга и греховном себялюбии. Ты признаешь свою вину?

— Боюсь, что признаю, — пожал плечами Финголфинрод.

Теперь Дахут повернулась к Кошке. А та уставилась в огромные глаза Градлона и, упрямо отказываясь выказывать страх, с вызовом завила:

— Невино…

— Молчать! — прогрохотал Градлон устами Дахут. — Если нам понадобится заявление свидетеля, тебя вызовут. Суд приказывает обвиняемой явиться.

— Но я только… — озадаченно промямлила Кошка.

— Дорогуша, ты никогда и не была обвиняемой, — сказала Хелен. — Этот хрен морской имеет в виду меня.

Кошкино тело зазудело, и она вдруг поняла, что ее задвинули в дальний угол ее же собственного разума и она может лишь молча наблюдать, как Хелен делает шаг вперед и становится прямо перед судьей.

— Ты Хелен В., — проговорил король через Дахут.

— Мне прекрасно известно, кто я такая. Давай ближе к делу.

— Ты лежала в палате четыреста два в Пенсильванской больнице, когда над тобой пролетали драконы, охотившиеся на человеческие души. Поведай нам своими словами, что произошло.

Все началось с того, что Хелен умирала. Но у нее имелся план. Не очень-то хороший. Но другого не было. В нужный момент она едва не забыла, что собиралась сделать. И все-таки в последнюю секунду вспомнила.

Внезапно все смешалось, Хелен совершила отчаянный прыжок в неизвестность, и вот она, целая и невредимая, уже уютно угнездилась в голове у юного драконьего пилота, будто червь в сердцевине желудя. Вокруг происходило что-то малопонятное. И она не высовывалась до поры до времени, смотрела в оба и помалкивала себе.

Пилота звали Кейтлин. Летала Кейтлин на отвратительнейшей твари. У них с драконом был своеобразный симбиоз: один не мог летать без другого. Драконы и их пилоты готовились к войне, это была их главная цель, а еще время от времени вылетали на задания — воровали детские души. Хелен случайно подхватили во время такого рейда. Для Кейтлин он был первым.

Кейтлин считала себя хорошим человеком.

Она ошибалась.

Хелен тайком наблюдала и усваивала. Она усвоила, что детские души похожи на большие яйца, сотканные из света. Что эти яйца отвозят в Стеклянный Дом и пересаживают в тела, родившиеся без собственной души. Что по прошествии некоторого времени высшие эльфийские лорды оплодотворяют эти тела. Что в результате смешанного союза рождается потомство, представляющее большую ценность для правительства. Что, в соответствии с условиями договора, управлять драконами могут только наполовину смертные, а от драконов во многом зависит власть в Вавилоне.

Мерзкое мироустройство. Но Хелен ли было судить? И в ее собственном мире не все шло гладко. К тому же она не знала, что с ней будет, если ее обнаружат. Хелен вовсю наслаждалась новой жизнью и совершенно не желала с ней расставаться.

Но вмешались сложные хитросплетения и интриги. Кейтлин подставили и несправедливо обвинили в преступлении, которое та не совершала. Когда ей ясно дали понять, что честного суда не будет, она ударилась в бега. Именно на это и рассчитывали ее враги.

Чтобы спастись самой и спасти Кейтлин, Хелен выдала себя. А Кейтлин, будучи по натуре созданием свирепым, убила своего дракона и, воспользовавшись суматохой, ускользнула от погони.

Они превратились в беглянок.

Кейтлин сменила имя и стала Кошкой. Теперь она жила за счет великодушия других и при необходимости их бросала. Хелен пыталась уговорить ее начать новую жизнь. Но Кошка твердо решила вернуть отобранное положение. Посреди Эвропы на ржаном поле локомотив Олимпия изрекла для нее пророчество. Кошка его не поняла. А вот Хелен поняла. Но, осознавая, как именно Кошка воспользуется этим знанием, решила ни о чем ей не говорить.

— Я… — Хелен помотала головой и продолжила рассказ.

В Каркассоне лорд Плеяд объяснил Кошке, что «Заговорщики» собираются ввергнуть всю Фейри в эпоху бесконечных войн. Это был чужой для Хелен мир, и потому она не чувствовала потребности что-либо предпринимать или же советовать что-либо предпринимать Кошке.

— Я… думаю, я…

В Аверне Королевна дала понять, какую ненависть испытывают представители бедноты к потомкам своих завоевателей. Это было чужое для Хелен общество, и потому она ничего не сказала и не сделала. На вокзале Броселианда Хелен стала свидетельницей гибели сотен мирных жителей, но заботило ее по большей части собственное выживание. Когда у ее хозяйки случился духовный кризис, Хелен ничего не сделала, чтобы утешить Кошку. Опять же она не чувствовала себя обязанной предпринимать что-либо в отношении «Заговорщиков», которые собирались развязать войну. Где бы они ни оказывались, Хелен старалась оградить Кошку от неприятностей, но не из заботы о ней, а потому, что это был самый безопасный способ… для…

— Я… Я была такой ужасно, чудовищно самолюбивой. — Хелен разрыдалась. — Я должна была помочь девочке. Должна была стать ее совестью. Я…

На нее уставились тысячи глаз. Все вокруг молчали.

— Ты признаешь свою вину? — спросила Дахут голосом Градлона.

— Да.

И тогда за короля снова заговорил Финголфинрод:

— Все виновны согласно их собственному признанию. Вот мой приговор. За грех недеяния, совершенный принцем Бентосом и Дахут мерк-Градлон, — смерть и схождение на нижние пределы Колеса Бытия. Дахут, ты должна отдать Хольмдельский Рог принцу Бентосу, он знает свой последний долг. За грех недеяния, совершенный Финголфинродом из Дома Сан-Мерси, то есть за то, что он не подвигнул мою возлюбленную дочь искупить свои преступления, — смерть и схождение на срединные пределы Колеса Бытия… За грех недеяния и трусость тебе, Хелен с Земи, — свобода и предостережение: подумай хорошенько над своими ошибками… И наконец, за то, что с лихвой превысил отмеренный срок и послужил гнусным целям Тайных Владык Трех Миров извратить естественные силы Мироздания ради суетных земных устремлений, противоречащих воле Богини, город и держава Ис приговаривается к небытию, а население его должно переродиться в иных землях и в иные эпохи.

Медленно-медленно король начал закрывать глаза. Кошка вдруг поняла, что снова владеет своим телом. По ее щекам все еще текли слезы Хелен. Не обращая на них внимания, под действием порыва она воскликнула:

— Эй! А как же я?

Глаза уже почти закрылись, оставались лишь две узенькие щелки, и сквозь эти щелки король Градлон взглянул на нее. А потом с оскорбительным безразличием опустил веки.

Суд окончился, приговор был вынесен. Осталось вытерпеть лишь одно последнее действо. Жители Иса, тихие и немигающие, будто совы, таращились на Дахут, пока та открывала сумочку и доставала оттуда Хольмдельский Рог. Рог неярко светился у нее в руках. Дахут передала артефакт Финголфинроду, а тот — принцу Бентосу.

Принц уставился на Рог в своих руках, лицо его напоминало маску. Потом он поднес Рог к губам, запрокинул голову.

И дунул.

Много позже Кошка пыталась ухватить за хвост воспоминания о музыке, которую Бентос сыграл на Хольмдельском Роге. Музыка потрясла ее, это Кошка знала наверняка. Но ни единой ноты не задержалось в памяти, все улетучилось через миг после того, как смолкли звуки. Кошка помнила лишь то, что последовало за музыкой.

Перед глазами все поплыло. Кошка была ошарашена звуками Рога, но уже через мгновение поняла, что это ей не кажется, а происходит на самом деле. Шатались небоскребы, плясала под ногами земля. Из ниоткуда раздался бесконечный оглушительный стон, словно терлись друг о друга тектонические плиты. От здания оторвался балкон и, переворачиваясь и сбрасывая зевак, поплыл вниз на улицу. Полетела плитка. Взорвались окна, усыпав стоявших внизу стеклянными осколками, будто снегом. Все происходило неестественно медленно. Вот рухнула несущая стена многоэтажки. Прыснули рыбы. Сидевших на крышах и карнизах горожан смело с насестов, и они осенними листьями закружились над головой, подхваченные взбесившимися течениями.

А потом вода вскипела чернотой. Вверх устремились тучи пузырьков, и Кошка перестала видеть. Теперь она только слышала: как рвется металл, как разлетается вдребезги камень, как падают дома, и — на самой грани слышимости! — как кричат умирающие. Пока наконец весь этот грохот, стоны и звон не слились в единый непомерный рев и океан не возопил.

Ослепшую, перепуганную Кошку хлестало течением, и в тщетной надежде удержаться она ухватилась за ногу короля Градлона. Живот скрутило, будто весь город превратился в гигантский лифт, несущийся вверх на страшной скорости, все быстрее, быстрее. Потом вокруг вспенились черные пузырящиеся воды, и она отключилась.

Вероятно, произойдет агон, или состязание, или борьба, поскольку Лето сражается с Зимой, Жизнь — со Смертью, Новый год — со Старым. Трагедия должна быть трагичной, в ней должен быть пафос, потому что Зима, Старый год должны умереть.

Джейн Эллен Харрисон. Древнее искусство и ритуал

Даже если пропало все, что было в жизни любимого и дорогого, сама жизнь продолжается. Во всяком случае, это Кошка поняла на следующее утро, когда очнулась на песчаном пляже на берегу покрытого рябью залива Грез между полосой прибоя и только что возвращенным земле Исом. По тусклым серым волнам плыл один-единственный кораблик, казавшийся издалека очень маленьким. Возможно, он на всех парах мчался сюда, чтобы посмотреть на внезапно появившийся на ранее необитаемом побережье город. А может, и нет. Точно и не скажешь. Кошка повернулась к океану спиной и только сейчас увидела всю мощь разрушительного воздействия веков, которые время, из-за могучих чар столь долго не властное над Исом, наконец вернуло морскому городу Дахут.

В прострации Кошка бродила по заваленным обломками улицам промеж лишившихся крыш домов и заржавленных полуоплавленных балок, составлявших скелеты небоскребов. В Исе пахло сухопутной гнилью, морскими водорослями и прелью. Повсюду была смерть: вместе с городом на поверхность поднялись многочисленные рыбы, водоросли и прочие морские обитатели — и оказались там, где выжить не могли. К счастью, городских жителей унесло потоком нахлынувшей спустя столько лет разрушительной мощи, и от них остался лишь прах.

Все было серым. Повсюду воняло.

Кошку охватила страшная меланхолия. Бродить среди руин — это романтично, но только если не помнишь, как все выглядело раньше, как здесь жили. Вчерашний Ис был городом-сомнамбулой. Сегодняшний стал кадавром.

— Совершенно не понимаю, чем это лучше подводного существования.

— Смысл был не в том, чтобы улучшить ситуацию, но в том, чтобы свершилось правосудие, — ответила Хелен. — В том числе и поэтому я никогда всерьез не рассматривала карьеру юриста.

Город накрыло неестественной тишиной. Ветер стих, молчали птицы. Только мерно шумел прибой да туго вибрировали над руинами домов и рухнувшими башнями отзвуки свершившегося здесь волшебства, словно прозвонил огромный колокол, звук которого растаял и больше не воспринимается ухом, но тело еще ощущает дрожь. Когда пройдет безмолвие, сюда вернутся земные и воздушные твари, понабегут подивиться туристы. Но сейчас это место принадлежало лишь Кошке и Хелен.

По улицам, названия и расположение которых Кошка так хорошо знала, они вышли на площадь Градлона. От давшего ей имя короля остались лишь подножие гранитного трона и две каменные ноги. На мостовой перед ними лежал выцветший скелет морского змея, бережно свернувшийся кольцом вокруг двух обнимающихся двуногих скелетов.

Бентос, принц Океануса, младший сын Лира из рода Понта.

Дахут мерк-Градлон, наследница, защитница и губительница Иса.

И Финголфинрод.

Кошка опустилась на колени, но лишь потому, что знала: так следует сделать. Странным образом она совершенно не ощущала горя. «Что же я за чудовище такое, — подумала Кошка, — потеряла брата и ничегошеньки не чувствую?» А потом внутри что-то лопнуло, и ничто стало всем. На нее обрушилась вся скорбь мира, и она, запрокинув голову, завыла. Из реальности вырвали кусок, и Кошке казалось, что эту дыру никогда не удастся залатать.

Когда прошло достаточно времени и она снова смогла говорить, Кошка объявила:

— Вся моя радость умерла. Никогда больше я не буду смеяться.

Хелен мудро промолчала.

— Нужно что-то сделать с останками. Можно, наверное, каирн сложить. Камней тут, видит Богиня, предостаточно, но мне кажется, каирн будет смотреться очень жалко. — Кошка представила себе гору из битой плитки и обломков кирпичей и бордюров, над которой будет возвышаться Ис, превратившийся после смерти в надгробие в стиле Пиранези[143]. — Остается погребальный костер.

— А с Рогом что? — спросила Хелен.

Охваченная горем Кошка Хольмдельский Рог и не заметила. А Рог лежал среди костей — золотистый снаружи, кремово-розовый изнутри; разрушения, которые он навлек на город, его совершенно не коснулись.

— Не хочешь взять?

— Это? Я бы не…

— Было зажжено три свечи. Две задуты, — сказал кто-то прямо у Кошки за спиной. — А теперь я задую третью.

В этот раз Кошка не засыпа́ла и потому сразу узнала голос. Так что нисколечко не удивилась, когда, оглянувшись, увидела посреди площади Сирше, которой мгновение назад там не было. На плече у летчицы болталась сумка для инструментов, один глаз закрывала повязка.

— Не сейчас, — тихо и безо всякого выражения сказала Кошка. — Сначала мне нужно доделать одно важное дело.

Горький смех мячиком отскочил от стен.

— Кто ты такая, чтобы решать, где и когда умереть?

— Прекрасно. — Кошка встала. Холодно. Пусто. Безнадежно. — Чýдно. Дело твое. Решим все на берегу. Тогда, кто бы из нас ни погиб, другой не придется возиться с телом.

Ярко светило солнце, на берег накатывали небольшие волны. Охваченная горем Кошка двигалась будто в полусне. Она уселась на рухнувшую колонну с атлантидской капителью.

— Ладно, давай поговорим.

Преследовательница стояла над ней, загораживая солнце, — черный силуэт с сияющим глазом.

— Я пришла не говорить, но обнажить меч, — промолвил силуэт.

— Поменьше мелодрамы. — Кошка похлопала рукой рядом с собой. — Сядь.

Помедлив, Сирше села на колонну.

— Что с твоим глазом?

Сверкнули зубы — это могла быть улыбка, а могла быть и гримаса. Рука поднялась к повязке.

— Ничего не дается за так. Я выменяла его на мудрость.

— Неужели? — Внутри у Кошки шевельнулось призрачное подобие удивления.

— А может, на месть. Мне теперь трудно отличить одно от другого.

— А, значит, это цена за фокус с тремя свечами. Не стану спрашивать, у кого ты его купила. У тебя дурная компания. — А потом Кошка сказала — не потому, что думала, что будет хоть какой-то толк, но потому, что твердо знала — нужно хотя бы попытаться: — Нам, знаешь ли, не обязательно это делать. Не обязательно этим быть. У нас с тобой столько общего. Не только Академия. Не только звание. Ты вырвалась из Стеклянной Горы, и я не сомневаюсь, что после тебя там осталось пепелище. Я отправилась в Ис — и только взгляни, что сталось с ним. Ты выполняешь свой долг, как я когда-то выполняла свой. Мы отражения друг друга. Когда я поднимаю левую руку, ты поднимаешь правую. Ты и я — сестры. Взгляни на мое лицо! Вспомни свое. Мы вышли из одной утробы. Я восхищалась тобой, и потому этого не видела. Не позволяй ненависти ко мне так же застить себе глаза.

Глаз Сирше полыхнул гневом. Огонь этот охватил ее лицо, и оно запылало расплавленной медью.

— Ты знаешь, что ты мерзкая маленькая дрянь? Когда-то я верила в правосудие. Ты избавила меня от этого заблуждения. И я стала искать мести. Но и тут ты мне все изгадила. В конце концов я смирилась с тем, что в этом мире имеет значение только сила. А где искать силу? Внутри себя самой. Я призвала своего дракона, и он рассказал, где мне предложат сделку.

Сирше встала. Она вся светилась внутренним драконьим светом: он ослепительно сиял в ее единственном глазу, неярко мерцал под кожей. Летчица расстегнула молнию, вытащила что-то из сумки, отшвырнула ее в сторону.

На песок, звякнув, упали две монтировки.

— Выбирай оружие.

— Ты серьезно?

— Я не смогла предать тебя правосудию, потому что сама действовала против него. Не смогла свершить месть, потому что не оставила тебе возможности отомстить мне. И вот теперь я даю тебе то, о чем ты просила, — поединок. Честный бой. Равные шансы.

Кошка покачала головой. Она видела, что Сирше с ходу отвергает каждое ее слово, но все равно сказала:

— Я через многое прошла после Каркассона. И думаю, кое-что усвоила. Я не буду с тобой биться.

Вид у Сирше сделался торжествующим и…

— А вот хрен тебе не будешь. — Хелен подхватила монтировку и позвала 7708-ю по имени: — Змея Горынычна из рода Змеи Горынищевны из рода Горгона, сию же секунду херачь сюда!

— Стой. Что ты делаешь?

— Жизнь тебе, дуре, спасаю.

Взвизгнув петлями, распахнулись тяжеленные свинцовые двери восприятия, Кошкин разум вывернулся наизнанку, и власть в нем захватило создание, все это время терпеливо ждавшее своего часа у нее внутри.

Драконица натянула на себя ее тело с той же легкостью, с какой сама Кошка надевала блузку. Змея Горынычна подбросила оружие; не глядя, поймала его другой рукой. Потом саданула черной железной монтировкой по подвернувшемуся кирпичу, и кирпич взорвался облачком оранжевой пыли. Драконица рассмеялась:

— Как же это великолепно — снова жить! Даже в таком жалком теле.

Кошкино тело встало напротив Сирше. Пропущенные через драконьи органы чувств цвета поменялись: море стало молочно-белым, барашки на волнах — черными, руины приобрели цвет слоновой кости, небо окрасилось тускло-красным, по нему проплывали темно-коричневые облака. Противницы отдали друг другу честь монтировками — воздели оружие перед лицом, а потом резко наискось опустили вниз.

Разум и плоть Кошки охватила темная торжествующая ненависть ко всему. Неимоверно притягательная, как и предупреждали инструкторы. И Кошке понравилось — даже больше, чем она боялась. Ненависть окутала ее плащом. В таком облачении можно было жить вечно.

Кошка ухватила монтировку обеими руками и встала в стойку, широко расставив ноги. Сирше повторила ее движения. Драконица-Кошка замахнулась монтировкой. Драконица-Сирше зеркально отразила ее. Они стояли лицом друг к другу — две драконоженщины, прекрасно чувствующие себя в своих телах, в которых бесновались всю жизнь с таким трудом сдерживаемые эмоции. Впервые на своей памяти Кошка целиком отдалась гневу, ненависти и возмущению, которые носила внутри, наверное, с самого рождения.

Почему же она не сделала этого раньше, намного раньше?

— Хорошенько запомни это, — сказала драконица внутри нее. — В конце этого сражения кто-то умрет. Ты или твоя противница — мне, честно говоря, плевать. Но если уцелеешь, я хочу, чтобы ты запомнила, как это приятно и правильно, а потом жила дальше по моему образу и подобию.

Медленно-медленно оружие Драконицы-Кошки пошло вниз. Она чувствовала, как вздулись мышцы, со сверхчеловеческой силой направляющие монтировку. Восприятие усилилось, подстраиваясь под драконью скорость: ощущение было такое, будто монтировка едва двигается. Драконица-Сирше с искаженным от ярости лицом двигалась так же медленно.

Ползли минуты.

С моря накатила волна, выше обычной, и медленно вскарабкалась по ноге Драконицы-Кошки до самого колена. Кошка почувствовала, как тело, чтобы не потерять равновесие, меняет положение. Монтировки преодолели уже полпути друг к другу. Она видела, как с блестящего лица ее соперницы испаряется пот, как о Драконицу-Сирше разбиваются сияющие капельки, отлетевшие от той самой волны, как медленно, будто стрелки часов, движется оружие. Самым краешком сознания отметила несвоевременное замечание Хелен об испорченных морской водой ботинках. Сама она сконцентрировалась на том, чтобы чуть разжать зубы, которые иначе могли треснуть из-за драконьей силы.

Шло время.

Наконец куски железа встретились. На той скорости, с которой это воспринимала Кошка, звук получился низким и долгим, словно китовая песнь. Металл изогнулся, вверх по рукам и вниз по туловищу прошла волна отдачи. Лицо Драконицы-Сирше исказилось в такой же мучительной гримасе, которая сейчас наверняка была и на лице самой Кошки.

Кошкина монтировка рассыпалась.

А монтировка Драконицы-Сирше — нет.

Спустя мгновение Кошка уже лежала на песке, в полном изнеможении хватая ртом воздух. Прочь от нее убегала та самая волна. Дракон исчез, вернулся на задворки сознания, все тело онемело. Она не могла пошевелиться.

Кошка потерпела поражение.

Сирше торжествующе отшвырнула свое оружие.

Пытаясь отдышаться, Кошка сказала:

— Это… ничего… не доказывает.

— Доказывает. Что я сильнее. Чем ты.

Сирше тоже хватала ртом воздух. И наверняка была почти так же выжата, как и Кошка. Но тем не менее вытащила из ножен на поясе боевой нож и опустилась на колени возле поверженной противницы.

— Вот теперь я попрошу тебя проявить терпение. Это продлится очень-очень долго.

Из затылка у Сирше брызнул розовый фонтанчик.

Она упала.

Медленно, превозмогая боль, Кошка поднялась. Ее переполняли недоумение и удивление. В растерянности она подумала: «Вот теперь у меня действительно ничего не осталось, даже врага». А потом услышала, как хрустит галька под чьими-то ногами. В поле зрения вальяжной походочкой вступила Ворон: в уголке рта залихватски торчит сигарета, на плече винтовка. Дотопав до пляжа, Ворон сказала:

— Думаю, кое-что мы сейчас доказали наверняка: девчушка с подружкой с «Ремингтоном-семьсот» сильнее любого дракона.

Кошка уставилась на нее, не осмеливаясь поверить, что перед ней действительно Ворон, а не галлюцинация.

— Признáюсь тебе кое в чем: я собиралась остановить ее волшебством, но ты так долго торчала на дне, что я таки сорвалась. — Ворон вытащила изо рта сигарету и щелчком отбросила ее в сторону. — Знаешь, как трудно бросать? Так что пришлось перейти к «плану Б».

— Ворон, — наконец выдавила Кошка, — я…

— Да?

— Сейчас сблюю.

— Ты удивишься, как часто мне по роду занятий приходится наблюдать блюющих граждан, — сказала Ворон.

Они с Кошкой собрали плавник, обломки потолочных балок, гнилых винных бочек и прочего и соорудили погребальный костер, прямо на пляже — там, где море ласкало землю. Когда набралось достаточно дров, притащили скелеты и сложили сверху. Немного попрепирались, класть туда труп Сирше или бросить его на растерзание стервятникам, но Кошка победила, и Сирше тоже свалили в костер — так, чтобы не касалась других останков. Кошка отхватила у себя прядь волос и поместила ее среди костей. Потом надрезала боевым ножом Сирше большой палец и окропила кровью все три черепа (но не лоб Сирше). Напоследок полила дрова бензином из канистры, которую притащила Ворон.

На безопасном расстоянии от костра трикстер расстелила на песке клетчатую красно-белую скатерть и разложила на ней еду и вино. Потом потрясла спичечным коробком:

— По традиции перед тем, как я запалю это хозяйство, нужно сказать пару слов об усопших. А поскольку я никого из них не знала…

— Я скажу. — Кошка набрала в грудь побольше воздуха и встала в позу, приличествующую для произнесения надгробной речи. — Принц Бентос, благородный и неутомимый в любви, был одним из властей предержащих моря. Дахут же принадлежала к властям предержащим суши, была защитницей своего города, до безумия страстной, одинаково искренне любившей сразу двух мужчин. Мой брат… я искренне верю, что он ни в чем не уступил бы этим двоим, если бы у него была такая возможность. Все они выполняли свой долг так, как его понимали. Любили того, кого хотели, и не стыдились этого. Принадлежали к великим мира сего. И все они не оправдали ожиданий Богини. — Кошка смолкла, а потом добавила: — А Богиня — настоящая сука.

— Нельзя так заканчивать речь! — переполошилась Ворон. — На тебя сглаз сядет. Ты уж поверь, я в таких вещах разбираюсь. Скорее — скажи еще что-нибудь.

Кошка подумала и со слабой улыбкой добавила:

— Они были тремя сторонами одной монеты и умерли в объятиях друг друга.

— Уже лучше, — одобрила Ворон. — А Сирше?

— Когда-то я больше всего на свете хотела стать такой, как Сирше. Богиня послала мне ее, чтобы я научилась равняться на что-нибудь получше.

— Хорошо. Отойди-ка.

Бензин полыхнул разом, и костер поглотило пламя.

Ели Кошка и Ворон медленно, глотки делали маленькие и только во время тостов, так что, когда костер прогорел до углей, они только-только приканчивали первую бутылку вина.

— Даже сейчас, когда Сирше мертва, я все еще ею восхищаюсь, — призналась Кошка, пытаясь объяснить что-то, чего сама до конца не понимала. — Восхищаюсь не той полубезумной фурией, в которую она превратилась, а той Сирше, которой она когда-то была. Давным-давно, еще до всего этого бардака, она была моей героиней и ролевой моделью.

— Тут-то ты и дала маху, — отозвалась Ворон. — Найди себе ролевую модель получше. Взять хоть меня, например.

Кошка рассмеялась (и смеялась дольше и громче, чем шутка того заслуживала), а потом сказала:

— Я думала, ты сбежала и больше не вернешься.

— Не-а. Не могла я так поступить. Только не с тобой, детка. С моим ремеслом, знаешь ли, друзей много не наживешь. — Ворон вытянула руку, сжала ладонь в кулак, снова открыла. На ней лежал камень с дырой в середине. Ворон вручила его Кошке. — Итак. Я выполнила свою часть сделки?

— Ты провела меня, Ворон. Это гораздо более ценная вещь, чем ты дала мне понять. Тут ты смухлевала. Если б я знала его истинную ценность, ни за что на свете не обещала бы его тебе. Даже теперь, учитывая все, через что мы вместе прошли, камень стоит гораздо больше, чем оказанные тобой услуги. — Кошка вернула Ворон Камень Утраченных Иллюзий. — Он твой.

Ворон кивнула, положила камешек на обломок белого мрамора, отколовшийся от стоявшего неподалеку храма, а потом прикладом винтовки разнесла его в пыль.

Кошка резко со свистом втянула воздух.

— Спасибо, — кивнула Ворон. — У меня тут одна большая афера готовится, и этот камень единственный мог мне помешать.

Ворон размахнулась, собираясь зашвырнуть винтовку в море.

— Нет, погоди! — остановила ее Кошка. — Мне она может пригодиться.

Долгий выдался день. Но он еще не закончился.

Несколько часов Кошка и Ворон, сидя на песке, вспоминали старые добрые времена, которые технически не были особенно старыми, но ощущались именно так. Кошка рассказала все, что смогла вспомнить о Финголфинроде, даже самые скабрезные истории, и удивилась, когда поняла, что почти все ее воспоминания связаны с их детством, а про недавнее прошлое она почти ничего не знает. Ворон, в свою очередь, понарассказала такого, что Кошка почувствовала, будто живет в гораздо более огромном и похабном мире, чем ей всегда казалось.

Наконец, как бы между делом, словно этот вопрос и не висел постоянно у нее на кончике языка, Кошка спросила:

— А где Эсме?

— За ней приглядывают дед и моя мама. Отец тоже там. Собираются сегодня устроить пикник. Можешь вообразить, что там творится. Будь на твоем месте кто угодно другой, я бы точно сейчас сидела не здесь, а с ними. Обычная семейная сходка. У нас классные сборища. Слышала бы ты, какие там рассказывают сплетни. И мантикора бы покраснела.

— Я надеялась снова ее увидеть.

— Детка, это плохая идея. Ты не перенесешь такую потерю второй раз подряд.

— Ну что ж. — Кошка кинула бумажную тарелку на угли и уставилась на вспыхнувшее пламя. — Передай ей, пусть не забывает меня.

— Ты же знаешь, что забудет. Эта маленькая пигалица никого не помнит.

— Все равно передай.

— Передам. — Наклонившись поближе, Ворон положила руку Кошке на колено. — Но ты послушай: с этим нужно смириться, или ты не сможешь смириться никогда и ни с чем. Эсме тебе не принадлежит. Просто какое-то время она была под твоей защитой. Рано или поздно эта девчонка сбежала бы, как крыса из котельной госпожи Хель. Это неизбежно.

— Да ладно, я понимаю.

— Жалко, что ты не сможешь к нам присоединиться. Ты бы моим страшно понравилась. И тебе, думаю, с нами понравилось бы зависать. В подковки бы сыграли. В бадминтон. Поохотились бы на вепря. К тому же мы держим Эсме за взрослую, каковой она на самом деле и является. Только на таких вот сборищах Эсме и может потусоваться с теми, кто ее на самом деле понимает. Тяпнуть коктейльчик.

— Вы ей даете алкоголь?

— Самую чуточку. С такой массой тела Эсме и одного мартини хватает, чтобы упиться в доску. Но видит Богиня, эта малявка до хорошей сигары сама не своя.

— Вы же не…

Ворон подмигнула.

— А, — сказала Кошка. — Ты шутишь.

— С твоей точки зрения. Но когда я говорю, что буду по тебе скучать, это не шутка. — Ворон встала, стряхнула с джинсов золу и протянула Кошке визитку. — Вот нужный тебе адрес. Я ее прихватила, когда работала на «Заговорщиков».

Кошка посмотрела на визитку.

СТЕКЛЯННЫЙ ДОМ

АЛХИМИЧЕСКОЕ ШОССЕ, 10 000

ДЖИННИ-ГОЛЛ

ВАВИЛОН[144]

— Но я сама только вчера поняла, что поеду туда. Как же ты?.. — Кошка одернула себя. — Ах да, точно. Ты же трикстер.

— Все время тебе напоминаю, — ухмыльнулась Ворон.

На проселке прямо за развалинами Иса ждала Джилл, а рядом с ней стоял темно-зеленый «триумф TR6» (Ворон, по всей видимости, подлизалась к нему и уговорила на краткосрочное сотрудничество).

— Лучше тебе поскорее отсюда убраться, — посоветовала Кошка. — Хозяева «Заговорщиков» сюда нагрянут в ближайшее же время, вот только волосы на груди эпилируют да забронируют местечко для своих «лир-джетов»[145]. Им ведь еще договор нарушать и взлетные полосы строить, чтоб послы с Обсидиана согласились на сделку.

Ворон прикурила.

— Если б могла, я б поехала с тобой. Но, судя по твоим словам, ты снова отправляешься во владения Судьбы. А я уже в прошлый раз говорила: у меня имеются весьма уважительные причины не лезть в такую херотень. Но можешь одолжить Джилл. У нее в бардачке кой-какие деньжата на мелкие расходы и билет на поезд до Вавилона. Как доберешься до вокзала, обязательно залей ей полный бак, чтобы она смогла ко мне вернуться. Мы друг к другу привязались, у нас планы.

— Залью.

— Не забудь, чему я тебя учила: каждый раз, расплачиваясь чеком, пиши бóльшую сумму. Заметят — проси дать сдачу наличкой. А потом аннулируй чек. Денежка к денежке.

Ворон с Кошкой обнялись, поцеловались в щеку.

— Мне таких советов больше никто, кроме тебя, не дает, — сказала Кошка.

Она смотрела на удаляющийся «триумф» и гадала, увидятся ли они еще когда-нибудь. Кошка подозревала, что нет. Утихли последние неслышные отзвуки Хольмдельского Рога, и на руины налетели в поисках поживы чайки. Они дрались, скандалили и вопили, сводя на нет всякое подобие пристойности.

Где-то там вот-вот заметят неладное агенты «Заговорщиков».

— Готова? — спросила Джилл.

— Джилл, я очень рада снова тебя видеть. Наверное, надо было это раньше сказать, но день выдался очень эмоционально насыщенным, и я чуток отвлеклась.

Джилл прибавила оборотов.

— Да я привыкла. Представить себе не можешь, как грубо обычно обходятся со средней руки внедорожниками. Только Ворон меня по-настоящему уважает.

Кошка открыла дверь джипа. На пассажирском сиденье лежал ее вещмешок. Рядом Хольмдельский Рог.

— И когда это Ворон успела его сюда подкинуть? — удивилась Кошка.

— Да какая разница, — откликнулась Хелен. — Теперь не придется гнать тебя обратно, чтоб его подобрать. Мы задумали весьма непростую штуку. Дураками будем, если бросим здесь такую полезную вещь.

Кошка повернула ключ в зажигании и, когда загудел мотор, наклонилась и похлопала по приборной панели:

— Ладно, Джилл, теперь мчись как ветер.

— По такой-то дороге? Это вряд ли.

И Джилл осторожно покатила по проселку.

Та, кому благоволит фортуна, удачлива даже во сне.

Джамбаттиста Базиле. Солнце, Луна и Талия

Дорога до Вавилона заняла несколько дней. С поезда Кошка сошла в Джинни-Голле, за три станции до Башни. Вокруг расстилалась плоская равнина: остовы заброшенных промышленных зданий вперемешку с неприметными фабричными корóбками. Вдалеке тонкой царапиной на пыльно-желтом небе темнел Вавилон. Кошка сняла номер в отеле «Марриотт-Экспресс», а на следующее утро заказала такси до Алхимического шоссе, 10 000.

На месте выяснилось, что Стеклянный Дом — это длинное низкое строение без окон, воздвигнутое из шлакоблоков на осушенном участке; вокруг — тростниковые поля, рядом — какой-то старый промышленный канал со стоячей водой, утыканный знаками биологической опасности. Взглянешь раз — и забудешь. Трудно было определить размеры, поскольку здание не с чем было сопоставить, но, видимо, оно растянулось вдаль (а возможно, и вглубь) на целый квартал.

— Дамочка, зачем вам посреди шоссе выходить, — забеспокоился таксист, лысеющий кобольд. — Давайте я вас до входа довезу.

— Нет, спасибо. — Кошка заплатила положенную сумму и оставила щедрые чаевые — на удачу. — Мне размяться не помешает.

Возле подъездной дорожки стояла большая вывеска: «СД», а чуть ниже буквами поменьше «АЛХИМИЧЕСКОЕ ШОССЕ, 10 000». Кошка присела, укрывшись за этой вывеской и декоративным колючим кустом — так, чтобы не видно было с шоссе, — развернула обернутый в одеяла «ремингтон» и собрала его. Зарядила, сняла с предохранителя. В карманах лежали запасные обоймы (хоть она и сомневалась, что представится шанс ими воспользоваться). На плече болталась сумочка, внутри — бумажник, пара тампонов и Хольмдельский Рог.

— Войдем как ни в чем не бывало или откроем огонь с порога? — спросила Кошка.

— Это больше по твоей части, — отозвалась Хелен. — Но если взглянуть на дорогу, которая тебя сюда привела, выходит, что этот день так или иначе давно предопределен.

— Тогда торопиться не будем.

Не было видно никаких оборонительных средств: ни тебе наблюдательных башен, ни камер, ни ограды с колючей проволокой, ни защитных амулетов, ни даже увальня-охранника при входе. И, что еще подозрительнее, ни одной машины на парковке.

— Может, у них тут какой-то местный праздник? — спросила Хелен.

— Сомневаюсь.

К главному входу вела длинная подъездная дорожка, обрамленная газонами — такими ухоженными, будто над ними потрудились сотрудники «Кем-Лон»[146]. Кошка прикоснулась к стеклянным дверям, и они тут же разъехались в стороны. В холле никого не было.

— Есть тут кто? — позвала Кошка.

Молчание.

— Дерьмовые из нас коммандос, — расстроилась Хелен. — Я уж и не припомню, сколько раз режиссировала такую вот сцену: одинокий мститель врывается в здание, паля с двух рук, и без зазрения совести громит кулуары власти. Ты еще учти: в мои времена воспитанной юной барышне не полагалось ехать на чужбину, отстреливать незнакомцев, собирать в качестве сувениров отрезанные уши и прочие разности. Хотя, следует признать, потом с этим стало чуть полегче.

— Извините, есть тут кто? — крикнула Кошка; вокруг стояла пугающая тишина. — Кто-нибудь?

В холле на самом видном месте висело пять огромных фотографических панно, переходящих одно в другое.

На первом на фоне голубого неба красовалась голова драконьего пилота в шлеме и кислородной маске, а сверху надпись: «ЗАХВАТЫВАНИЕ».

На втором была запечатлена больничная палата, где над колыбелью, в которой лежал серо-зеленый, почти по-гоблински уродливый младенец, склонялся духохирург в медицинской маске: «ТРАНСПЛАНТИРОВАНИЕ».

На третьем панно девочки-подменыши в чистеньких платьях и с приклеенными улыбками трудились на неправдоподобно чистой фабрике под надписью: «СОЗРЕВАНИЕ».

На четвертом тилвит-тег в маске Пульчинеллы распахивал крышку стеклянного гроба, в котором спала женщина-подменыш: «ОСЕМЕНЕНИЕ».

На пятом снова появлялся духохирург, вернее, сразу несколько — они удаляли тень у малолетнего полукровки: «УДАЛЕНИЕ».

И наконец, на последнем панно стройный драконий пилот в летном костюме, шлеме и приспущенной кислородной маске улыбался, стоя посреди взлетной полосы и демонстрируя два больших пальца: «ДОМИНИРОВАНИЕ».

Кошка еще помнила те времена, когда вполне могла бы убедить себя, что это воодушевляющая картина.

За пустой стойкой начинался коридор. Они шагали по нему мимо пустых кабинетов без окон, совершенно неотличимых друг от друга (разве что на столах стояли разные фотографии в рамочках и разные родовые амулеты), пока не вышли наконец в большой открытый офис, разделенный перегородками. Все закутки были пусты. Но свет горел. Тихо гудели над головой лампы. На всех столах лежали служебные записки, — видимо, их оставили там перед самой эвакуацией. Кошка взяла одну и прочитала:

ВНИМАНИЕ: ВСЕМ СОТРУДНИКАМ

1. Стеклянный Дом необходимо освободить сегодня вечером в день лабриса, месяц падающих листьев. С собой разрешается брать только личные вещи. Следует поставить отметку об уходе у дежурного.

2. Весь следующий день (день кошки, месяц падающих листьев) здание должно оставаться пустым. Любой, кто попытается в него проникнуть, будет немедленно уволен.

3. Работа по обычному расписанию возобновится на следующий день (день феникса, месяц падающих листьев). Главной задачей после перерыва будет вернуться в штатный режим. Необходимая для этого ликвидация всех возможных повреждений входит в ваши служебные обязанности.

4. Любой сотрудник, который в день феникса, месяц падающих листьев, не выйдет на работу (за исключением тех, кто предъявит справку от целительницы, или тех, кто накануне по заранее одобренному графику ушел в отпуск), понесет соответствующее наказание.

5. Подпишите эту служебную записку, чтобы подтвердить, что вы прочли и поняли инструкции, запечатайте ее каплей собственной крови и оставьте на рабочем месте.

— Ага, — сказала Кошка, — получается, нас ждали. Как думаешь — что делать дальше?

— «Слава богу, я выполнил свой долг». Адмирал Гораций Нельсон, двадцать первое октября тысяча восемьсот пятого года.

— Хмм, ну-ну. Извини за вопрос, но что ты такое только что сказала?

— Мы же вроде как герои? Так давай вести себя героически.

— Есть, командир.

Но чем дальше Кошка забиралась в недра здания, тем подозрительнее выглядело отсутствие сопротивления. Начальство явно знало о ее приходе. И несомненно, понимало, что намерения у нее недобрые. Что же они задумали?

— Бинго! — завопила Хелен.

В конце коридора показалась дверь с карточным замкóм и надписью:

ТОЛЬКО ДЛЯ МЕД-

И МАГПЕРСОНАЛА.

Кошка подергала ручку. Безрезультатно.

— Прострели замок, — посоветовала Хелен.

— Тогда, скорее всего, срикошетит. Тут нужно действовать потоньше.

Кошка повернула винтовку и саданула прикладом рядом с замком. После третьего удара деревянная дверь распахнулась. За ней располагался основной производственный цех, заставленный стеклянными гробами: ряд за рядом, так много, что и не сосчитать. В гробах лежали женщины, укрытые казенными белыми одеялами, из-под которых торчали только головы и пальцы ног.

— Напомни-ка еще раз пророчество Олимпии.

— Она сказала: «В хрустальном гробу Твоя мать лежит — ее целуй и буди». Слово в слово.

— И конечно, никак не намекнула, в каком именно гробу лежит моя мать?

— Нет.

— Ну разумеется.

Кошка за свою жизнь видала немало пророков. Вдовствующая Дама питала к ним определенную слабость. Пророки всегда скрывали самое важное, чтобы заинтриговать клиента и растрясти его на премимум-подписку.

Кошка вошла в цех. Гробы стояли на бетонных постаментах. Она дотронулась до крышки одного: стекло было таким холодным, что обжигало пальцы. Внутри лежала круглолицая женщина. Глаза закрыты, кожа — мягкого тепло-коричневого оттенка, как и у самой Кошки. Кажется, спит. Кошка глядела и глядела, все больше убеждаясь, что женщина жива, хоть и не дышит.

Была ли она ее матерью? Биологической? Настоящей матерью? Круглое лицо поплыло перед глазами, будто Кошка смотрела на него из-под воды. «Мама, — подумала она. — Поговори со мной. Пожалуйста».

Шевельнулась ли женщина? Или это просто мелькнуло в стекле собственное Кошкино отражение?

— Твоей матерью может быть любая из них, — сказала Хелен. — Не стой на месте. Собирай информацию. Тщательно обдумывай то, что узнала. Ты же так делала в Исе, правильно?

Но Кошка медлила, стоя возле неподвижной женщины.

— Интересно, когда отец сюда пришел, ее разбудили? Достали из гроба, поместили в отдельную комнату, закрытую для посторонних? Или просто открыли крышку, и он ее поимел прямо здесь?

— Не надо.

— Это вполне может быть моя мать! А если так, значит Вдовствующая Дама украла у нее это право, а отец украл дочь, которая ей предназначалась.

— Шансов, что именно эта женщина — твоя мать, очень мало. Ищи.

Взвинченная до предела Кошка, осторожно ступая, двинулась дальше. Она наугад плутала между рядами, вглядывалась в лица томившихся в неволе подменышей. Остановилась возле гроба, в котором лежала женщина на сносях. Крышка была теплой. Кошка прислонила винтовку к соседнему постаменту и открыла гроб. Положила руку на круглый живот и почувствовала, как внутри толкнулся младенец.

— Что ты такое творишь?

— Помнишь про поцелуй?

Кошка склонилась и поцеловала спящую в щеку. Голова чуть шевельнулась. Дрогнули веки. Но женщина не проснулась. Минус одна. Впереди еще сотни. Кошка опустила крышку.

— Ладно, — сказала Хелен. — Думала, лучше бы тебе самой догадаться. А ты все не догадываешься. Значит…

Кошка подняла руку:

— Погоди. Что-то приближается. Нутром чую.

Послышался приглушенный грохот, будто где-то за горизонтом палили из пушек. Все громче. Мимо здания ехал танк? Или целая танковая бригада? Или, может, в их сторону топал великан. Громадный. Задрожал пол. Гроза! В дальнем краю цеха от ветра заходили ходуном погрузочные двери. По крыше забарабанил дождь. Сверкнула молния, еще раз и еще, и почти тут же раздался громовой хохот богов. А потом все двери разом распахнулись и слетели с петель. В здание, потрескивая от разрядов колдовского огня, вошел…

— Баркентин? — удивилась Кошка.

Это и вправду был лорд Плеяд. Он выглядел почти так же, как когда она вырубила его щеткой для волос в Каркассоне. Кошка, успевшая схватиться за винтовку, опустила оружие.

— Что это с вашим глазом? Мне опять забыли отправить служебную записку? Теперь модно ходить с повязкой? Если я заявлюсь на бал с обоими глазами, надо мной что — все смеяться будут?

Позади Баркентина гроза сошла на нет. Он хихикнул неприятно высоким голосом.

— Пожирателю Лет нравятся глаза. Ням-ням-ням, а ему все мало.

Повязка еще больше усиливала образ коварного красавца, но теперь даже Хелен не находила Баркентина привлекательным: усмешка была слишком кривой, походка — слишком расхлябанной, будто его дергал за ниточки кукловод. В единственном глазу плескалось безумие.

— Мы оба, мисс Сан-Мерси, вполне можем обойтись и без личины Кейт Галлоглас. Уж кому, как не мне, это знать, да и вам тоже.

— Пожиратель Лет — один из Семерых. С чего это мелкому лорду из тегов вроде вас водить дружбу с воплощением Энтропии? — Кошка усмехнулась. Она не оставила замашек Кейт, потому что иначе общаться с Баркентином просто не умела. — А еще, если жизнь дорога, стой, где стоишь.

Лорд Плеяд был уже футах в двадцати. Вполне достаточно.

Баркентин пожал плечами и остановился. Неуклюже перекинул ногу на ногу и уселся прямо в воздухе. По всему выходило, что с их последней встречи он обзавелся новыми впечатляющими талантами.

— Винтовка. Занятно. Я бы в твоей ситуации выбрал другое оружие, но chacun à son goût[147]. О бусах не спорят! А если серьезно… ты когда-нибудь впадала в кому? Странствовала по просторам нескончаемой боли?

— Нет.

— А я странствовал. Изучил их досконально. Там нет времени. Только лихорадка и страдание. И пчелы. — Баркентин трижды отрывисто хлопнул в ладоши, дотронулся до лба, губ, груди и ширинки.

Баркентин лежал в коме в больнице Оспиталь-Метресс-де-ля-Мизерикорд (рассказывал лорд Плеяд), хоть и не осознавал этого. Угодил он туда по вине Кейтлин из Дома Сан-Мерси, но и этого Баркентин не знал. Знал лишь одно: нельзя останавливаться. На пути ему попадались каменистые холмы, и он взбирался на них. Скалистые равнины, и он сходил в их беспросветные глубины. Не останавливался. Не отдыхал. Сама идея отдыха была ему неведома.

Иногда до него доносились голоса: «Что-то мне не нравятся эти показатели» — или «Слевитируй-ка пациента, а я простынь поменяю» — или «Глаз мы, видимо, потеряем». Это были отдельные реплики, долетавшие из больницы, но и этого он не знал. Знал лишь одно: стоит хоть раз остановиться, и пчелы будут жалить его снова и снова, пока он не побежит на заплетающихся ногах с воплями, а пчелы полетят следом и будут гнать его вперед милю за милей.

Сопровождала ли та птица Баркентина с самого начала его мытарств? Бессмысленный вопрос. У этих мытарств не было ни начала, ни конца. Но все же в какой-то момент он осознал, что над плечом зависла некая птица и что-то говорит ему на ухо.

— Меня послали «Заговорщики», — сказала или, возможно, всегда говорила слепая черная птица, — предложить свободу в обмен на…

— Все, что угодно! — Баркентин опустился на землю (пчелы его более не заботили) и залился слезами благодарности.

Вот так Баркентин, бедный дурачок, и попал в Башню Семнадцати Глаз. Тебе доводилось замечать ее злобные отблески на иконах. Возможно, посреди самой черной в жизни полосы случалось стоять перед ней в полночь под моросящим дождем и содрогаться от страха при одной лишь мысли о том, что там внутри. Но даже если бы тебе хватило храбрости дернуть за ручку, дверь оказалась бы заперта. А вот он, Баркентин, ее открыл. Его ждали. Он вошел.

И увидел Пожирателя Лет.

Как описать неописуемое? Вообрази светофор посреди пустыни. Вообрази конскую голову, реющую в вакууме. Идеальную розу, вырастающую из тыльной стороны ладони. Три яйца ржанки на листе пергамента на крышке секретера Эрлкинга XIV в горящем доме[148]. Шепот, способный вдребезги разнести миры. Дождевую каплю размером с «Мотель 6», который она вот-вот затопит. Удерживая в уме все эти образы, вообрази нечто, что выглядит точно как все они разом, и вот тогда ты сделаешь первый неверный шаг к тому, чтобы представить себе Пожирателя Лет.

Если бы Баркентин и так уже не сошел с ума, от такого зрелища он бы точно спятил.

Возблагодари Богиню, что тебя не было при том разговоре. Они пришли к соглашению. Вернее, Баркентин узнал, что уже слишком поздно менять соглашение, которое успели выторговать для него «Заговорщики». Пожиратель Лет даст тебе все, что захочешь. За определенную цену. Но его цена всегда превосходит ценность полученного тобой. Конечно, так происходит всегда, когда подписываешь соглашение, — такова природа Капитализма. Но уж если оказался в проигрыше, заключив сделку с Пожирателем Лет… Так вот. Достаточно сказать, что глаз — наименьшее из отданного Баркентином.

В числе прочего он потерял память.

Когда Баркентин вернулся из Башни, представители «Заговорщиков» сказали ему, что ты его ненавидела (и было за что). Что ты причина всех его несчастий. Что твое нападение на Стеклянный Дом санкционировано кем-то из властей предержащих, кем-то поистине ужасным, чья сила превышает их собственную, и потому они боятся сами к тебе подступиться. Им требовался посланник. И этим посланником должен был стать Баркентин. Ему объяснили, что́ говорить и как сделать так, чтобы ты выслушала. Он явился в Стеклянный Дом. И вот он стоит перед тобой и собирается сказать.

— Конец, — объявил Баркентин, сверкнув зубами в безумной улыбке, а потом встал и шагнул на пол. — Не правда ли, очаровательная побасенка? Хочешь услышать послание «Заговорщиков»?

Кошка неохотно кивнула.

— Тогда вот тебе вся правда: «Заговорщики» поручили мне озвучить их предложение. Если выколешь себе глаз и уйдешь по-тихому, они скажут, которая из этих женщин твоя мать. Можешь забрать ее с собой, если хочешь. Бесплатным бонусом — одеяло. Но погоди! Это еще не все! За один глаз и вечную клятву повиновения тебя восстановят в Драконьем Корпусе. Летать, понятное дело, не сможешь, но заработаешь почетную отставку, а все обвинения будут сняты, без судимостей… Все еще сомневаешься? Тогда вот тебе! За два глаза и клятву повиновения… ну, твоего брата мы вернуть не сможем. Никто не сможет. Во вселенной действуют определенные законы, которые не под силу нарушить даже Богине. Финголфинрод потерян навечно. Но «Заговорщики» готовы предложить тебе нечто почти столь же ценное! Совершенно бесплатно! Абсолютно нагишом! Выполнит любой твой наимерзейший каприз! В твоем распоряжении… Нед!

Указательным пальцем Баркентин начертил в воздухе круг, и внутри его возникло видение парнишки-невольника, уже без нелепых зеленых трусов; из дыр на его лице катились кровавые слезы.

— Что скажешь?

— Кончил? — поинтересовалась Кошка.

— Во многих смыслах, — развязно бросил Баркентин.

Кошка глянула на его руки:

— Я смотрю, на тебе все еще то кольцо с опалом, которое ты показывал мне на Чумном карнавале. Пока оно касается твоей кожи, врать ты не можешь. Так вот скажи, ты и правда Баркентин или просто марионетка, управляемая кем-то слишком большим — таким большим, что другим способом оно со мной взаимодействовать не может? Насколько все далеко зашло?

— Одна ничтожно малая часть меня — Баркентин. Бóльшую его часть вырвали из этого тела. — И снова высокий неприятный смешок. — Насколько далеко? Им манипулируют, тобой манипулируют, все марионетки от и до.

— Примерно так я и думала. Следующий вопрос предназначается только Баркентину. В смысле, тому, что от него осталось. Барбос? Сам-то ты чего хочешь? Не «Заговорщики». Ты сам, лично.

Закрыв глаза, Баркентин сказал самым усталым голосом, какой только можно было представить:

— Небытия.

— Оно твое.

Кошка подняла винтовку и трижды выстрелила ему в сердце.

Бетонный пол вокруг тела лорда Плеяда окрасился ярко-красной кровью. Баркентин был первым, кого Кошка убила (она надеялась, что и последним). Но сожалеть о своем поступке она отказывалась.

— Кончай пялиться на труп, — велела Хелен. — Среди нас есть и такие, кто более трепетно относится к подобному зрелищу. — Когда Кошка отвернулась, она сказала: — Ладно, пришла пора отрабатывать свое проживание. Тебе кое-что нужно знать.

— Ах да. Ты как раз собиралась мне что-то сказать, когда заявился во всем своем великолепии Баркентин. Что именно?

— Об этом позже. Сначала тебе нужно понять вот что: лорд Плеяд был всего лишь отвлекающим маневром. Не могли же «Заговорщики» всерьез надеяться, что ты примешь их предложение, — с такими-то нелепыми условиями. Баркентина послали вывести тебя из себя, и, ей-богу, справился он блестяще. Признай это. Он должен был так тебя накрутить, чтобы ты не могла нормально думать. Они хотели, чтобы ты носилась взад-вперед между гробами, целовала всех подряд в щечку, а потом отчаялась и ушла.

Кошка задумалась.

— Вполне… вероятно, — выдавила она наконец.

— Второе, что тебе нужно знать: прости, что говорю это, дорогуша, но я должна — ты тут не самая главная и не единственная пострадавшая. Хочешь разбудить свою маму, чтобы вы обнялись, поплакали на груди друг у дружки и сказали, как вы друг друга любите, правильно? Так вот, не будет этого. Взгляни-ка на ситуацию с ее точки зрения: она была больным и, видимо, перепуганным ребенком, лежала в клинике, и тут заявились драконы и украли ее душу. Может, она в тот момент спала. А проснулась среди настоящего кошмара. Ее пересадили в новое тело, потом сдали на фабрику — впахивать вплоть до полового созревания. Затем запихали в стеклянный гроб и доставали оттуда, только когда надо было оплодотворяться, а потом рожать. У нее нет хороших воспоминаний. Любит ли она тебя? Дорогая, она тебя даже не знает. При самом лучшем раскладе — видела один раз мельком, когда тебя из нее вынимали. К тому же психически она по-прежнему ребенок. Ты жаждешь утешения, но она никак не сможет тебя утешить.

— Тогда какого хрена я через все это прошла? Какой во всем этом, именем треклятых поганых богов, смысл? — Кошка сжала кулаки. Она была на грани того, чтобы самой себе съездить по физиономии, а потом еще раз и еще, просто потому, что никак иначе ей было Хелен физически не ударить.

— Дорогая, сделай глубокий вдох. Соберись. Знаю, я на тебя разом вывалила много всего, но у меня есть на то причины. Сможешь?

— Я… Да, ладно.

— Правда заключается в том, что обошлись чудовищно несправедливо — но не только с тобой. И не только с твоей матерью. Каждая спящая в гробу на этой фабрике женщина — жертва той системы, частью которой ты и сама когда-то была. Их всех нужно спасти. Как только ты взглянешь на ситуацию под таким вот углом, тебе сразу станет ясно, что делать.

В руках того, кто умел им пользоваться, Хольмдельский Рог мог бы сотрясти вселенную. Но так далеко заходить Кошка не собиралась. Хотя еще в Каркассоне выучила мелодии из книжицы Расторопши, и одна из них вполне могла сейчас пригодиться.

— Что мне сыграть?

— Помнишь мелодию для горна? Ту — для Пробуждения? — спросила Хелен.

— Да. — Кошка мысленно ее сыграла.

— Она самая. В моем мире это называется «побудка». Я ее видела в той книжке. Думаю, раз ее одинаково используют в обоих наших мирах, так она вообще для любого мира подходит. Наверное, вшита в саму ткань бытия.

Вспотевшими ладонями Кошка взялась за Хольмдельский Рог. На его фоне руки казались иллюзорными, будто две присевшие на булыжник поденки, которых вот-вот навсегда унесет ветром.

— Ты сможешь? — спросила Хелен.

— Смогу.

Кошка поднесла Рог к губам. Конечно, она сумеет на нем сыграть. Уже играла. На раковинах вообще играть нетрудно. Набрала в грудь побольше воздуха, вытянула губы, будто для поцелуя.

И сыграла первую ноту — долгая, неизменная, чистая и пронзительная, она словно навечно зависла в воздухе.

И тут разом взорвались все гробы.

— Дочерь Напастей!

Кошка прижала ладони к ушам. Хольмдельский Рог запрыгал по бетонному полу.

Из разбитых гробов вырвались облачка ледяных кристаллов, в цеху резко похолодало, все вокруг побелело. На бетонных постаментах, размытые и едва различимые, одна за другой садились женщины. Они оглядывались по сторонам, а потом поднимались ввысь и терялись в тумане.

А вот та! Та женщина! Вон там! Была Кошкиной матерью. Кошка знала это наверняка. Она бросилась вперед, но успела лишь увидеть, как мать садится посреди осколков, окидывает ее, Кошку, равнодушным взглядом безо всякого следа узнавания, поднимает руки, взмывает в туман и исчезает.

Вот ее и нет.

В лицо Кошке полетели крошечные стеклянные пылинки, а когда она смахнула их, то увидела на руке кровь.

Кошка неподвижно стояла над осколками гроба, в котором раньше лежала ее мать. Она слышала электронный писк, слышала, как открылась и закрылась дверь. Кто-то захрустел стеклом, направляясь к ней. Оцепеневшая Кошка повернулась на звук. Ей уже было почти все равно. Она мысленно отметила, что это два юриста и обоих она знает.

— Теперь можете меня убить, — сказала Кошка. — Или навечно засадить в тюрьму. Что бы вы ни решили, мне все равно. Я готова принять наказание. Я сделала что должно, и не важно, что думают об этом закон и Богиня.

Одернув брюки, лейтенант Антея опустилась перед ней на колени. Советник Эддеркопп остался стоять, но распрямился и, засунув под мышку трость, положил ладонь Кошке на голову и сказал:

— Дитя, на тебе мое благословение, а я такими вещами не разбрасываюсь.

— Зачем вы это делаете? Прекратите! — Кошка сбросила его руку и дернула Антею, пытаясь поднять ее на ноги.

Хищница лишь склонилась еще ниже, коснувшись лбом пола.

Эддеркопп издал этот свой глухой смешок. Подпрыгнул, стукнул себя по коленкам, хлопнул в ладоши, прищелкнул каблуками. А потом сказал:

— Незадолго до смерти вашего отца леди Сан-Мерси подписала официальный акт о вдовствовании, согласно которому его титул должен был перейти к старшему здравствующему ребенку — предполагалось, что это будет Финголфинрод. Если бы ваш брат умер уже после того, как принял титул, то титул, а также все владения вашего отца перешли бы, к худу или нет, к младшей ветви Дома. Но вышло иначе. А значит, теперь вы, единственный здравствующий кровный ребенок старого лорда, унаследуете, как только моя юная помощница заполнит и заверит все бумаги, все его имущество, осязаемое и неосязаемое, включая дружбу и вражду, врагов и союзников, препоны и воздаяния, долги и вендетты, акции и облигации, наличность, земли, права и прочее, и прочее, und so weiter[149].

— Я не могу. Я преступница. Я убила дракона. Дезертировала из Корпуса. Брата я не убивала, как все думают, но доказать этого не сумею. Я виновата в гибели Иса. Я только что, по всей видимости, развалила всю подменышевую промышленность. Я…

— Миледи, — сказала, не поднимаясь с колен, лейтенант Антея, — дайте-ка я поясню: вы теперь леди Кейтлин из Дома Сан-Мерси, а значит, глава Дома Сан-Мерси.

— А это, в свою очередь, значит, — подхватил Эддеркопп, — что с юридической точки зрения вы, задним числом, имели право сделать все то, что сделали, начиная с братоубийства и заканчивая умерщвлением дракона. Вы больше не беглянка, но великая и могучая среди властей предержащих Фейри. В этом мире сорок тысяч созданий стоят над законом, и вы почти на самой вершине пирамиды. Все вами сделанное теперь так же законно, как апрельский дождик. Не стану делать вид, что это честно. Но теперь несправедливость в вашу пользу. — Советник с плутоватым видом подмигнул и добавил: — Так что мне кажется, сегодняшнее свое жалованье я заработал.

Эддеркопп снял с пальца мертвого Баркентина серебряное кольцо с опалом и поднял с пола Хольмдельский Рог. А потом шмыгнул к дверям.

Кошка хотела было возразить, но поняла, что не может ни слова вымолвить, ни пальцем шевельнуть. Когда Эддеркопп вышел и тело снова стало ее слушаться, она ошеломленно сказала:

— Я понятия не имею, что тут только что произошло. Я думала, вы явились меня наказать.

Лейтенант Антея рыкнула.

— Неужели не понимаете? — спросила она. — Неужели вы настолько тупая? У вас нет права на наказание. Эддеркопп — всего лишь маска Балдуина. Вас благословило самое могущественное, не считая Богини, существо в целой вселенной. Это как если бы вам благоволила гравитация. Или темная материя. Или милосердие. Такое весьма нечасто случается. Но с вами случилось.

— Что? Правда? Нет. Не может быть.

— Снаружи ждет автомобиль с шофером. Перво-наперво нужно найти лицензированного шамана. Чтобы разобраться в таком хлопотном деле, как ваше, нам предстоит море бумажной работы, так что лучше не тянуть. Для начала оформим ваш отказ от службы в Драконьем Корпусе. Потом нужно официально принять титул. Винтовку оставьте. Больше она вам не понадобится.

В ту ночь Кошке приснился сон. Во сне Богиня предстала перед ней в облике швейной машинки «Зингер». Это была модель экстра-класса с ножной педалью и с электрическим мотором, спереди — регулятор натяжения нити. С виду не новая, но без царапин и сколов. Черный с золотом металлический корпус сиял внутренним светом. Кошка не могла оторвать от него взгляд.

Мое дитя доставило тебе хлопот? — спросила Богиня, и Кошка каким-то образом поняла, что речь идет о Вдовствующей Даме.

— Ага, немного.

Рада слышать. Присядь-ка и поработай педалью, хорошо?

Кошка послушалась. Вверх и вниз плавно двигалась игла, и Кошка вдруг поняла, что проталкивает под нее ткань. Оказать Богине такую личную услугу было честью, и на глаза навернулись слезы. И не важно, что она сшивала чужие жизни. Кому-то же надо это делать. Почему не ей?

Знаю, у тебя есть вопросы, — сказала Богиня. — Такая возможность представится тебе еще очень не скоро. Спрашивай.

— Думаю… если уж спрашивать… я бы спросила… Почему?

За спиной у «Заговорщиков» действовали другие заговорщики, и эти заговорщики — я. Нужно было изменить устройство миров, и для этого я использовала тебя.

— Я не совсем уверена, что понимаю. До конца.

Мы общаемся страшно окольным путем, — сказала швейная машина. — Но ты так мала, а я так велика. Если бы ты взглянула на меня напрямую, то сгорела бы дотла. У последнего, кому я позволила увидеть меня такой, какая я есть, выросло на голове что-то ужасное, а он был гораздо сильнее, чем ты когда-либо станешь.

— Понимаю, — сказала Кошка.

Не понимаешь. Но это не важно.

Тогда Кошка собрала в кулак всю свою храбрость и спросила:

— А что важно?

Пора вернуть мне мою дочь. Ее труды здесь завершены.

И Кошка поняла, что в этот раз Богиня имеет в виду Хелен. Ужасно неприятно было узнать, что все, через что она прошла, все потери, страдания — и да, любовь — для настоящей истории были не столь важны. Что проживала она не собственную историю, а историю Хелен.

Но у нее не было выбора, и она это приняла.

А потом безо всякого перехода Кошка уже не спала, но сидела на кровати в своем номере и читала книгу в мягкой обложке. Она отложила ее и сказала:

— Со мной только что такая странная вещь приключилась — и вообразить трудно. — Она чувствовала, как из памяти испаряются подробности, но пока еще, ненадолго, улавливала их суть. — Мне явилась Богиня и объяснила, что жизнь, смерть и грезы — это три стороны одной монеты. А потом она…

— Пришло мне время умереть, — сказала Хелен. — Не пытайся меня остановить, я уже все решила.

Можно спасти кому-нибудь жизнь, но только на время.

Хелен В., заметки

Наконец после долго и опасного путешествия Кошка и Хелен добрались до Края Мира. Увязшие в межсезонье гостиницы, в основном зашторенные и с закрытыми ставнями; кондитерские и залы для патинко — они прошли мимо этой навязчивой мешанины, но как только ступили на пляж и повернулись к ней спиной, все исчезло. Налетевший с Океануса ветер оказался холоднее, чем им обеим бы хотелось. Но обе терпели и не жаловались. Дальше за морскими водами не было больше никакой суши, никакого дальнего берега, где могли бы в конце концов упокоиться холодные волны. Только бесконечное море, поднимающееся из ниоткуда, безо всякой конечной точки, вечно в движении.

Стоя на галечной полосе; слушая, как волны с грохотом врезаются в берег, а потом с шипением откатываются; чувствуя на лице соленые брызги, Кошка поняла, что Хелен собирается с силами — так дама ее поколения в юности подбирала свои нижние юбки. С тихим достоинством Хелен сказала:

— «Выйду на воздух. Может, задержусь немного»[150].

— И что же, во имя семи адов, это значит? — спросила Кошка.

— Ничего, — со вздохом отозвалась Хелен В.

Меж ними разверзлась пропасть времени. Наконец Хелен сказала:

— Когда меня не станет, ты будешь по мне скучать.

«Ну да, конечно», — подумала про себя Кошка. А вслух сказала:

— Может, и буду.

После того как слова необратимо слетели с губ, она уже не была уверена, сказала ли их, только чтобы порадовать старушенцию, или это была правда, как она есть.

— Дай-ка я кое-что тебе расскажу, — сказала Хелен непривычно серьезным тоном. — Это я поняла, когда умерла моя мать. Готова? Крепись. Тебе от меня никогда не избавиться. Никогдашеньки. С таким же успехом ты избавишься от своего дракона, кошмаров, грез или прошлого. Если уж кто устроился пожить у тебя в голове, то никуда потом не денется. Станет частью тебя.

— Э-э-э?

— Именно. Оставляю тебе все свои мирские и духовные богатства. Удачи тебе в поисках, а если они увенчаются успехом, еще больше удачи понадобится, чтобы отличить одно от другого.

Кошка мысленно закатила глаза:

— Вот уж по твоему нескончаемому тявканью я точно скучать не буду.

— Тише, дитя мое. Забудь все, что я сказала. Уверена, через неделю ты и не вспомнишь, кто я такая.

— Если бы.

— Слушай, чего тебе надо? Одно говорю — не нравится. Другое говорю — тоже фигня. Ты уж определись.

— Да иди ты нахер.

— Сама иди.

Они рассмеялись.

— Так что́, — сказала Кошка, утерев слезы, — что нам делать?

— Ляг и закрой глаза. — (Кошка подчинилась, хотя лежать на гальке было еще холоднее, чем стоять на пронизывающем ветру.) — Вообрази себе зеленую лужайку, сразу после дождя…

Кошка вообразила. Под ногами была влажная блестящая трава, впереди плавно убегал вверх травянистый склон. Пахло кипучей зеленью.

— А вдали горы. Высокие.

Ввысь вознеслись горные склоны, позолоченные солнцем, таких высоких Кошка никогда еще не видела, да и не представляла. Великолепные пики, укутанные лиловыми тенями и увенчанные искрящимся белым снегом. По сравнению с ними высочайшие горы Фейри и Земи казались скрюченными карликами. В душе у Кошки вспыхнуло желание туда взобраться.

— Небо облачное, облака чуть грозовые, и совершенно никаких птиц. Но внизу теней не делай. Склон чуть покруче. Не такой, чтоб прямо холм, но чтобы закрывал стоящий дальше Черный Камень. Пожалуйста, не совсем крутой! Я никуда не тороплюсь и идти могу долго.

Перед внутренним Кошкиным взором возник нужный пейзаж. В траве белели маленькие цветочки. Она вдохнула тонкий аромат — серебристый, как «Après l’Ondée»[151], встала на колени и хотела уже сорвать цветок, но тут мимо целеустремленными широкими шагами прошла энергичная сухопарая женщина. С изумлением осознав, кто это, Кошка вскочила. Фигура Хелен в отдалении становилась все меньше, меньше. Кошка запоздало сообразила, что упустила единственную возможность взглянуть на ту, которая так долго играла столь важную роль в ее жизни.

— Погоди! — крикнула она. — Погоди минуточку. Как ты узнала все?..

Хелен чуть обернулась и бесстрастно глянула на Кошку. На таком расстоянии ее лицо казалось белым овалом с черными точками глаз и тонкой линией рта.

— Прекрати воображать, — велела Хелен.

И Кошка прекратила.

Умираешь, когда умирает дух.

Иначе живешь.

Луиза Глюк. Аверно

Все истории должны заканчиваться. Таков железный закон бытия.

Хелен повернулась к горам и больше не оглядывалась. Она шла без раздумий и сомнений и не гадала, что лежит за этими горами. Спустя какое-то время, не короткое, но и не долгое, она пришла к Черному Камню и, точно как и было предсказано ей в пророчестве давным-давно (ведь Хелен вполне могла позволить себе внести в собственную историю небольшие правки для пущей драматичности), увидела, что Камень огибают две тропинки. Одна, утоптанная, по всей видимости, вела к забытью и реинкарнации. А куда и к чему вела (если вообще вела) вторая, едва заметная, никто из живущих не знал, ибо те немногие, кто отправлялся по ней, никогда уже не возвращались, и никаких слухов или вестей о них не доходило.

Хелен наконец добралась до края этого мира-мечты, мира-пузыря, точно так же, как когда-то добралась до края предыдущего. Ни тот ни другой ее не устроили. И теперь она была готова к чему-то настоящему — даже если окажется, что там ничего нет. «Что бы там было или не было, — подумала (или, вернее, «взмолилась» — более подходящее словечко) она, — я признаю его владычество надо мной. Я мала, а вселенная огромна и далеко превосходит мое воображение. Раз уж механизмы ее мне неподвластны, так почему должна быть подвластна моя жизнь или, если уж на то пошло, смерть?»

Последние слова?

По некотором размышлении думаю, нет.

Хелен поклонилась Черному Камню, который, как она теперь понимала, был аватаром (видимо, единственным) Богини.

— Матушка, — сказала она, — отдаюсь твоей воле. Скажи мне, что делать, и я подчинюсь.

Никогда и никому не говорила она таких искренних слов. Но ответа не последовало.

Типично — история всех ее жизней.

Долго-долго простояла она, погрузившись в размышления, у Черного Камня. И наконец сделала выбор и пошла по тропе.

…и с того самого дня жила она долго и счастливо.

Только в конце умерла.

А в середине ей разбили сердце.

Люциус Шепард. Красавица-дочь добытчика чешуи

Стояла весна, и в воздухе сильно пахло гиацинтами. Даже лимузин украшали цветки гиацинта в маленьких подвесных вазах. Кейтлин этот запах ненавидела. Но терпела ради приличия.

— Как странно возвращаться после всего того, что со мною было, — заметила она.

— Надеюсь, странно в хорошем смысле, — отозвался шофер.

— Ну, в этот раз хоть не тошнит.

Прибыв в шато Сан-Мерси, Кейтлин созвала слуг. Они собрались в большом вестибюле при входе и выстроились шеренгами в соответствии со своим положением. (Крапивка стояла в самом последнем ряду, стеснялась, хлопала глазами, не знала, куда деть руки, и изо всех сил пыталась не привлекать внимания.) Кейтлин нарочито медленно обошла всех и заглянула каждому в глаза, чтобы все знали: она их видит и, как только узнает, запомнит все имена.

— Я леди Кейтлин из Дома Сан-Мерси, по праву майората, живучести и наследования глава Дома Сан-Мерси и, следовательно, ваш сеньор и работодатель. Если кто-то сомневается в законности моих притязаний, призываю того немедля бросить мне вызов. До первой крови, до третьей крови или до смерти — на ваш выбор. Есть желающие?

Немного выждав, Кейтлин сказала:

— Хорошо.

И сдала родовой меч обратно оружейнику, который забрал его и, коротко поклонившись, удалился.

— Грядут перемены, — объявила Кейтлин, — множество перемен. По нраву они вам придутся или нет — мало кого касается, кроме вас самих. Ваше дальнейшее процветание целиком и полностью зависит от того, насколько хорошо вы сумеете к ним приспособиться. — Потом она добавила, чтобы чуть подсластить пилюлю: — Всем, кто служил в этом доме три года и более, полагается десятипроцентная прибавка начиная с сегодняшнего дня и шесть бутылей лемурийского вина на каждый Бельтайн. Для тех, кто прослужил десять лет, — пятнадцать процентов и дюжина бутылей. Для тех, кто служил здесь еще до моего удочерения, — двадцать процентов и две дюжины.

Слуги зашептались. Для любого, кто знал об их профессиональной сдержанности, этот шепот прозвучал как громкие одобрительные крики.

— Все свободны. — Кейтлин повернулась к слугам спиной и ощутила, как они один за другим исчезают, возвращаясь к своим обязанностям.

Остаток дня и всю следующую неделю Кейтлин посвятила тому, чтобы освоиться с браздами правления. К ней приходили юристы и бухгалтеры. Управляющих поместья с пристрастием допросили; одну, которая так и не смогла объяснить, почему не сходится бюджет и почему она недавно ни с того ни с сего помолодела, уволили. Из самой чащобы заявилась делегация хобгоблинов и, в соответствии с правилами, восходившими еще ко временам основания Дома, вручила ей пять перышек голубой сойки и один превосходный желудь. В ответ Кейтлин одарила их серебром, отрезами жаккардового шелка и выдала столько самых лучших и больших, какие только есть на рынке, плоских телевизоров, сколько они смогли за день уволочь в свои норы.

После этого пришел черед «Заговорщиков». Кое-кого из менеджеров удалось уволить по статье. Другим пришлось выплачивать отступные. Каркассонское отделение закрыли, а все его активы передали в компании Дома Сан-Мерси. Это должно было отчасти компенсировать убытки, возникшие в результате падения Стеклянного Дома. Чтобы подыскать новую работу для канцелярских служащих, привлекли фирму по трудоустройству, а Лолли Подбочаг предложили досрочную пенсию на весьма выгодных условиях. Остальные, как сочла Кейтлин, могли и сами о себе позаботиться.

В свободное время, которого у нее оставалось очень мало, Кейтлин систематически обыскивала поместье, вычеркивая на карте, которую нарисовала по памяти, комнаты одну за другой.

Пока в одной темной гостиной в конце концов не обнаружила мать. Вдовствующая Дама прилегла отдохнуть на оттоманку, укрывшись вместо одеяла газетами. Она, по всей видимости, велела ни при каких обстоятельствах ее не беспокоить, потому что в комнате уже очень долго не прибирали. Газеты успели побуреть, сделаться хрупкими и обрасти толстым слоем пушистой пыли — точь-в-точь грибница, вскормленная грезами Вдовствующей Дамы.

Хотя времени, видимо, прошло немало, она все еще была жива.

На краткий чародейный миг Кейтлин испытала большое искушение запереть дверь, выбросить ключ в пруд с карпами-кои, расположенный к югу от особняка, и наложить на слуг гейс, чтобы никто никогда не заходил в эту комнату. Все совершенно законно. Но вместо этого она позвала горничных, попросила их выкинуть газеты, протереть пыль, убраться, пропылесосить, заменить кружевные занавески и золотые бархатные портьеры, поставить в цветочные вазы свежие тюльпаны (мать обожала тюльпаны), а в хрустальные положить фрукты.

Жизнь Вдовствующая Дама прожила непростую, с этим трудно было поспорить. Да и к тому же у женщины ее положения и из ее поколения никогда не было возможности самостоятельно выбирать себе судьбу. Кейтлин решила, что в силу этого должна испытывать к эльфийке некоторое сочувствие.

Но не испытывала. Хотя пыталась.

Когда комнату привели в надлежащий вид, Кейтлин отпустила слуг и легонько похлопала мать по щекам. Ничего не произошло, и она похлопала снова, на этот раз сильнее. Тоже безрезультатно.

«Заканчивай, — велела Кейтлин самой себе, — а то, чего доброго, войдешь во вкус».

Раздобыв стакан воды, она чуть сбрызнула лицо Вдовствующей Дамы. И мерзкая старушенция наконец пошевелилась. Дрогнули словно вырезанные из папиросной бумаги веки. Неохотно открылись глаза.

— Почему я еще жива? — осведомилась Вдовствующая Дама.

— Тебе умирать не положено. У меня тут работы непочатый край. Мне нужны твои советы.

— Ты моих советов никогда не принимала.

— Не принимала всерьез. Это разные вещи.

Вдовствующая Дама залилась слезами.

— Да ну, кончай, — приказала Кейтлин. — Больше на это никто не покупается. Возьми-ка.

Вдовствующая Дама уселась на оттоманке, взяла у Кейтлин стакан с водой, с изяществом сделала глоток.

— А ты выросла и стала жестокой, подменыш. Недооценила я тебя.

— Ты пыталась меня убить.

— И это тоже.

— Почему?

— Трудно объяснить. Чтобы ты поняла, придется долго вавилоны городить.

— А ты попробуй, вдруг я пойму.

Вдовствующая Дама соединила пальцы, подняла руки, большими пальцами вниз, и свела ладони. Потом долго-долго смотрела в щелочку между ними, будто пыталась разглядеть нечто неуловимое в пророческом хрустальном шаре.

— В молодости, — изрекла она наконец, — у меня был роман с собственным отцом.

Кейтлин полагала, что никакие слова матери удивить ее уже не смогут. Но поняла, что ошибалась.

— Зачем ты мне это рассказываешь?!

— Просто послушай, хотя бы раз в жизни. Это очень важно. — Губы Вдовствующей Дамы на мгновение изогнулись в гримасе сильнейшего презрения, которую Кейтлин так хорошо знала еще с детства. — Мой отец был чудом из чудес — сильный, мужественный, аморальный, властный. Разумеется, я его обожала. Он был моим папочкой, моим героем, светом моих очей. Но я росла, а он увядал. Раньше мог пришибить слугу, буде ему примерещится малейшее неповиновение, и отказать убитому в праве кремации, а с возрастом вдруг сделался разумным и стал прислушиваться к увещеваниям. Мое отрочество только-только расцветало, а отец уже был таким немощным и добродетельным! Он, очевидно, приближался к трансценденции. Как сильно я жаждала привязать его к миру! И видела, что он хочет того же… Мне была невыносима сама мысль о том, что я его потеряю… Даже тогда я уже знала, каковы мужчины. И самых благих из них можно вернуть на путь порока, хорошенько поработав рукой и посулив нечто большее. Я посулила отцу нечто гораздо, гораздо большее. И свои обещания выполнила. — Вдовствующая Дама посмотрела Кейтлин прямо в глаза. — Хочешь, опишу все подробно?

— Нет! Боги всемилостивые. Пожалуйста, пожалуйста, не надо.

— Как пожелаешь. Поначалу все было вполне мило. Какая невинная молодая дева не фантазирует, что ее развратят в пух и прах? К своим четырнадцати годам я знала о сексе и страсти поболее самых порочных взрослых… К пятнадцати годам запястья мои покрылись шрамами: я не единожды пыталась покончить с собой. Я отдала свое тело на волю отцовских желаний, но променяла одно зло на другое. Он перестал быть тем, кого я так хотела спасти. Я ненавидела его всем своим существом… И потому отказала ему… Вот тут-то я и узнала, каково на самом деле неравное соотношение сил. В ту ночь из соблазнительницы я превратилась в жертву. — Вдовствующая Дама ненадолго умолкла. — И снова спрашиваю: не желаешь ли ты, чтобы я рассказала все подробно?

— Давай просто сойдемся на том, что всякий раз, как всплывает этот вопрос, мой ответ будет «нет».

— Ну что ж, хорошо. Я бежала, он преследовал. Я пряталась, он находил. Я, беззащитная, попадалась в его ловушку и била его же оружием. Он молил о прощении. Я прощала и получала за это плетьми. У меня был нож. Он истекал кровью. Эта игра доставляла нам обоим огромное удовольствие. Ты точно не хочешь?..

Кейтлин помотала головой.

— Мне она доставляла гораздо больше удовольствия, чем отцу. Так он и умер… Помню, как пах его труп на погребальном костре. Какой же мерзостный смрад! Настоящая вонь. Она так никогда и не выветрилась. Даже сегодня я все еще ее чую… Вина, гордость, отвращение к тому, что я сотворила, — всего этого оказалось вполне достаточно, чтобы продержать меня в этом мире до нынешнего дня. Стоило ли оно того? Сегодня я оглядываюсь назад и вижу лишь юношеское безумство. Можно даже вообразить, что мои поступки обернулись благом, как я и надеялась, ибо отец очень любил наш мир и желал в нем остаться. Даже если бы ради этого пришлось стать чем-то, на что сам он раньше поглядел бы с презрением… После похорон я не выдержала и покаялась матери. Мы обе были облачены в траурные белые одежды. Ветер еще не успел сдуть золу с погребального костра. Угадай, что сделала эта гадкая старуха.

— Не могу, — отозвалась Кейтлин. — Честно слово, не могу.

— Пожала плечами и сказала: «Снова-здорово».

— Хм…

— У нас состоялся весьма долгий разговор с этой злобной боевой вороной, с этим средоточием грехов и дурных намерений, с презреннейшей из всех существ. В отличие от тебя я расспросила обо всех подробностях. И была сама не рада, потому что все они оказались мне хорошо знакомы. Такая же история случилась с моей матерью, а до того с ее матерью, а до того с ее матерью, и так до бесконечности. Вплоть до самой распоследней мелочи. Никто не знал, как далеко в прошлое тянется эта цепь, скованная из инцеста и вины… Где-то по дороге я встретила твоего отца… И, несмотря на все дурные предчувствия, вышла за него… Вообрази мое облегчение, когда с первой же попытки мне удалось родить наследника мужского пола и стало понятно, что не придется передавать проклятие дочери. И вообрази мой ужас, когда твой отец притащил домой незаконнорожденного ребенка женского пола — тебя.

— Но ничего подобного никогда не случалось…

— Не за что, — сказала Вдовствующая Дама.

Кейтлин прикусила язык, почувствовала во рту привкус крови, смолчала.

— Думаешь, просто потому, что ничего подобного не случалось, не пришлось для того, чтобы оно все-таки не случилось, прилагать огромных усилий? Ты и правда полная дура, я всегда опасалась, что именно такой ты и вырастешь. Да я возношу благодарность всем богам и деймонам, что ты не мое порожденье! Я жестоко обходилась с тобой в детстве? А у кого имелось на то более законное право? Кто сдержался и не удавил тебя в колыбели? Кто избавил тебя от судьбы, с незапамятных времен преследовавшей женщин из нашего рода?.. Я жестоко обходилась с тобой, когда ты выросла? Твой ненаглядный Драконий Корпус собирался принести в жертву всех твоих сокурсниц. Тебя первую подвергли гонениям, таким образом я дала тебе шанс сбежать и не погибнуть. Что, как видишь, удалось тебе одной… Были мои поступки правильными? Ошибалась ли я? Не тебе судить. Сейчас, оглядываясь на прошлое, я бы всем все простила, в том числе и тебе, если б смогла. Там, где не смогла, предложила бы в обмен небытие, существуй оно в этом мире. Увы, не в нашей власти предлагать прощение или небытие. Мы можем предложить всего-навсего понимание… Которое я теперь даровала тебе.

В комнате повисла долгая абсолютная тишина. Она была похожа на полноправную живую сущность, чудище, способное подчистую высосать весь кислород из легких обеих женщин, а потом преспокойно наблюдать, как они задыхаются и умирают. Кейтлин почти видела его — это бесплотное создание, неуязвимое ни для какого оружия, кроме одного — слов. Пальцы у нее дернулись. Но она заставила кулак разжаться. Если уж приходится обращать слова в оружие, делать нечего — нужно выбирать их очень тщательно. Так Кейтлин и сделала.

— Все сказала? — Она немного помолчала. — Вот тебе мой приговор: матушка, ты будешь жить, покуда не умрешь. Когда умрешь, тебя оплачут. Кто знает, насколько искренне? А пока ты обязана жить, а я обязана тебя терпеть. — Она подошла к дверям. — Скажу прислуге, чтобы подали тебе в шесть коктейли. Как обычно.

Записку Кейтлин нашла, когда избавлялась от вещей Хелен. То, что это вещи Хелен, она поняла, только когда старушка исчезла из ее головы. Кейтлин вывернула свой вещмешок, и стало вдруг совершенно очевидно: некоторые из хранившихся там пожитков больше не имеют к ней никакого отношения. Записка лежала в простом белом конверте, на котором значилось: «Всем, кого это касается». После всего того, через что они вместе прошли, Кейтлин сочла это сучьим бесстыжим нахальством.

«Старые истории встали этому миру костью поперек горла, — говорилось в записке. — Рассказывай новые, да получше».

Подписано было: «Хелен В.».

Кейтлин отложила записку.

Комната казалась совсем другой — не такой, какой была еще мгновение назад. С плеч Кейтлин свалился груз, с этим невозможно было поспорить. Но что-то при этом потерялось. Она не могла понять, обрела что-то или умалилась из-за этого мимолетного озарения. Чтобы разобраться, понадобится целая жизнь. Повернувшись спиной ко всему, что было раньше, Кейтлин обратилась лицом к резкому солнечному свету — к тому, чему еще только предстояло быть.

Выйдя из тени этой женщины, Кейтлин с изумлением поняла, что…

— Что, мамочка? — громко зазвенели детские голоса. — Расскажи!

И уже настойчивее:

— Что же такое она поняла?

— Хватит, маленькие чудовища. — Кейтлин потрепала по голове Амелию, сгребла ее в охапку вместе с Натальей и Аланой и подхватила на руки. — Пора спать.

— Но я хочу знать!

— И я тоже!

— Мы все хотим знать!

— И я хочу знать… очень много всего. Но «хочешь узнать» совсем не означает, что узнаешь. Мне пришлось выучиться этому на горьком опыте.

— Просто расскажи, что было дальше.

— Да!

— Пожа-а-алуйста! — Амелия мастерски скорчила самую свою умильную рожицу.

— Это уже совсем другая сказка, — сказала Кейтлин самым своим строгим голосом, отметая все возражения, — и ее нужно рассказывать в другой раз, когда вы будете достаточно взрослые. Если доживете, в чем, учитывая все ваши проделки, я лично сомневаюсь. И даже тогда вряд ли, ведь что такого вы можете сделать, чтобы это заслужить? А теперь чистить ушки и рожки, мыть руки и мордашки! И марш в кровать.

Непослушные, словно котята, и в сто раз более прелестные девочки дулись, волынили, спорили, препирались, пока их не увела няня, Мисси Тиббс. Когда все наконец легли, она вернулась отчитаться перед Кейтлин — рассказала, что дети делали и говорили сегодня, а в конце, как обычно, заключила: «Все хорошо». Закончив рассказ, Тиббси добавила с той не совсем даже дерзостью, которая присуща слугам, проработавшим в доме всю свою жизнь и уверенным, что никто их не подслушивает:

— Зачем же вы так ужасно врете детям?

Кейтлин закрыла глаза, чтобы по лицу нельзя было определить, что она думает, и покачала головой с таким выражением, которое и сама Богиня не смогла бы прочитать.

— Никто и никогда не верит ни единому моему слову. Типично — история всей моей жизни.

Примечания

1

Либо этому телевизору конец, либо мне… Оскар Уайльд, тридцатое ноября тысяча девятисотого года. — Отсылка к высказыванию Оскара Уайльда: «Я сражаюсь не на жизнь, а на смерть с обоями в моем номере. Либо мне, либо им суждено погибнуть» (перев. Л. Мотылева). Фраза эта, если верить биографии Р. Эллмана, была произнесена не в день смерти, 30 ноября, но раньше, 29 октября, когда писатель уже страдал от прикончившей его впоследствии болезни.

2

Как все медленно тянется… — Цитата из пьесы Сэмюэля Беккета «Конец игры» (1957), перев. С. Исаева.

3

…«Имя, написанное на воде». — «Здесь лежит тот, чье имя написано на воде» — слова, высеченные на могиле Джона Китса.

4

Топь Уныния — расхожее выражение, позаимствованное из романа-аллегории английского писателя и проповедника XVII в. Джона Беньяна «Путешествие пилигрима в Небесную Страну».

5

Ну наконец-то, вот оно меркнет… Генри Джеймс… — Отсылка к словам, якобы произнесенным Генри Джеймсом, когда у него случился инсульт: «Ну наконец-то, вот и оно самое».

6

Совместив звезды с сигилами, выяснила, что находится над Ультима Туле… — В древнегреческой и древнеримской традиции Туле — полумифический остров на севере Европы, северный край мира; позднее выражение Ultima Thule (лат. самый отдаленный Туле) стало использоваться как метафора неведомых отдаленных земель, располагающихся за границами известного мира. Упоминаемая далее летная база Драконьего Корпуса называется Иннис Туле: в гэльском языке бытовало схожее название Исландии — Innis Tile, буквально «остров Туле».

7

Место для нее на лесистом склоне Бен-Морг… — Бен-Морг — гора в Киммерии во вселенной Конана-варвара.

8

…снимавшей… пушки Гатлинга… — Орудие (картечница) Гатлинга — многоствольное скорострельное орудие, изобретенное в XIX веке.

9

…Кролик из Дома Онира... — В греческой мифологии Онир — бог вещих и лживых сновидений, сын богини ночи Нюкты.

10

Не дерзила бы ты, кукла! Иначе замуруют тебя в печную трубу и забудут о твоем существовании. — Отсылка к колдовской кукле, которую могли использовать для наведения порчи или, наоборот, для защиты.

11

Сан-Мерси. — Название Дома Кейтлин восходит к фее из баллады Джона Китса «La Belle Dame sans Merci» (фр. безжалостная прекрасная дама).

12

Быстро сняли ракеты «Сайдвиндер» и «Хеллфайр», крепившиеся под крыльями лазерные копья Лонгина… — «Сайдвиндер» (англ. Sidewinder — рогатый гремучник) — американская ракета класса «воздух — воздух»; «Хеллфайр» (англ. Hellfire — адское пламя) — ракета класса «воздух — земля»; копье Лонгина, или копье Судьбы, — христианская реликвия, копье, которым римский солдат Лонгин пронзил грудь распятого Иисуса Христа.

13

Среди гремлинов, обслуживавших 7708-ю, числилось двое ферье… — Ферье (англ. ferier) — на юго-востоке Англии одно из названий для фейри.

14

Главный техник Аурванг Друмлин… — Имя Аурванг упоминается в «Прорицании вельвы» в Старшей Эдде.

15

…мясника, который не понаслышке знает, что такое настоящий татарский овен. — Татарский овен, или баранец — растение-овца в средневековой мифологии.

16

…многочисленные военные трофеи… знамя из Данвегана, меч Серый Прутик… батальные сцены… покорение Пентесилеи, сражение при Чжолу и осада Офрийской горы. — Древний шотландский замок Данвеган, родовое гнездо клана Маклаудов, расположен на острове Скай; одно из фамильных сокровищ вождей клана, хранящееся в этом замке, — флаг фейри, якобы дарованный самой королевой Титанией. Серый Прутик (англ. Graywand) — меч варвара Фафхрда из цикла произведений Фрица Лейбера о Фафхрде и Сером Мышелове. Пентесилея — в древнегреческой мифологии царица амазонок, дочь Ареса. Сражение при Чжолу — эпическое сражение (второе сражение, упоминаемое в письменной истории Китая) между Желтым императором и великаном Чи Ю. Офрийская гора, Отрий, или Офрис, — обиталище титанов, пощедших войной на олимпийцев.

17

…командир летного отряда Файрдрейк… — Файрдрейк — в немецкой мифологии схожая с виверной разновидность дракона.

18

На запад от Испании далеко средь морей… Но все ж Кокейна милого нет краше ничего. — Стихотворение «Страна Кокейн» входит в так называемые Килдэрские стихи, написанные на ирландском диалекте среднеанглийского языка приблизительно в XIII–XIV вв.; Кокейн — сказочная страна изобилия и праздности.

19

Аллея (фр.).

20

…за свой цвет во время весенних паводков река получила название Амбервайн. — Амбервайн, или оранжевое вино, — вино золотистого или янтарного цвета, произведенное по определенной технологии из белого сорта винограда.

21

Кокатрис — небольшая разновидность василиска.

22

…толстому красному корешку, на котором потускневшими золотыми буквами значилось «Хенджи»… — Хендж — доисторическое земляное сооружение.

23

Моя сладкая (фр.).

24

Лорд Сан-Мерси питал странную слабость к затонувшим городам…Доггер-банке… мавританские ворота из какого-то тартесского алькасара… господский дом из Винеты… гильдийный дом из Сефтинге… рыбная лавка… из Двараки… фермерский дом из Лайонесса… постоялый двор с Кумари-Кандама… лапшичной из Города Льва… фасад из Рунгхольта… фасад из Эйдума, Итиль-Хазаран расположился напротив Олуса, Павлопетри — напротив Порт-Ройала, Фея — напротив Гераклиона… — Доггер-банка — крупнейшая песчаная отмель на Северном море. Тартесс — древний полумифический портовый город, существовавший на территории южной Испании. Винета — мифический затонувший славянский город, предположительно находившийся на острове в устье Одера. Сефтинге — затонувший в XVI в. город, располагавшийся на территории Нидерландов. Дварака — в индуистской мифологии столица племени ядавов, которую через семь дней после смерти ее основателя Кришны поглотило море. Лайонесс — затонувшее королевство, упоминаемое в легендах о короле Артуре. Кумари-Кандам — легендарный затонувший тамильский континент. Город Льва — китайский город Шичен, затопленный в 1950-х гг. при строительстве плотины. Рунгхольт — затонувший в XIV в. город на берегу Северного моря, точное расположение которого неизвестно. Эйдум — затонувшее поселение, которое располагалось в Северном море на датском (теперь эта территория относится к Германии) острове Зильт. Итиль-Хазаран — восточная часть города Итиль, исчезнувшей столицы Хазарского каганата, располагавшейся в VIII–X вв. в дельте Волги. Олус — древний город на Крите, затонувший во II в. н. э. Павлопетри — древний город, располагавшийся на территории Греции и затонувший около I в. до н. э. Порт-Ройал — затопленный морем город на Ямайке, бывшая пиратская столица. Фея — древний город-порт на территории Греции, разрушенный в результате землетрясения в I в. н. э. и затопленный морем. Гераклион — древнеегипетский город-порт, затопленный морем в I в. до н. э.

25

Улица Потерянных Городов (фр.).

26

В полночь из чащи вышли Белые Дамы. — Белая Дама — женщина-привидение в белом наряде, образ, встречающийся во многих европейских культурах.

27

В начале трапезы облаченные в белоснежные перчатки многосильные сильваны выносили на серебряных подносах тарелки с супом вишисуаз. — Сильван — лесной дух в римской мифологии; вишисуаз — французский луковый суп-пюре.

28

Гиппокампус — в греческой мифологии морская лошадь с рыбьим хвостом.

29

Revelation (англ.) — откровение.

30

…Меририм Эосфор, первый среди огненных змеев… — Меририм, или Мересин, — в средневековой традиции один из падших ангелов, демон воздуха. Фосфор, или Эосфор, — в древнегреческой традиции (в древнеримской Люцифер) — персонификация утренней звезды.

31

«Хрустальная ночь» (фр.). (тж. Ночь разбитых витрин) — серия еврейских погромов, прошедших в Германии в ночь с 9 на 10 ноября 1938 г.

32

Вечный свет (лат.).

33

…на улице стоит «кавасаки-фудзин»? — Фудзин — бог ветра в синтоизме.

34

…тирс с сосновой шишкой на кончике... — Тирс — в древнегреческой традиции атрибут Диониса и его свиты, дионисических мистерий, жезл, увенчанный шишкой пинии или виноградом и увитый виноградной лозой или плющом.

35

Перев. А. Гаврилова.

36

…добраться до портового города Альквалондэ. — Альквалондэ — эльфийский город-порт в Валиноре в произведениях Дж. Р. Р. Толкина.

37

...неподалеку от побережья Богемии. <…> …сделал незапланированную остановку в Пердите. — Аллюзии на «Зимнюю сказку» У. Шекспира.

38

«Сумеречный странник» (польск.).

39

Эрик Сати (1866–1925) эксцентричный французский композитор и пианист, реформатор музыки, стоял у истоков таких течений, как импрессионизм, примитивизм, конструктивизм, минимализм и даже эмбиент.

40

…звук… будто долбаные рога Эльфландии вострубили. — «Трубят рога Эльфландии» — турне группы «Дикая охота», упоминаемое в романе «Дочь железного дракона»; само название Эльфландия отсылает к роману лорда Дансени «Дочь короля Эльфландии» (1924).

41

Бывал в таких краях, о которых вы и не слыхивали никогда, — Сагеней, Сибола, Такамагахара, Покипси, Ла-Сьюдад-Бланка… — Сагеней — сказочное королевство, предположительно упоминаемое в легендах североамериканских индейцев, которое безрезультатно искали французские исследователи в Канаде. Семь городов Сиболы, или Семь Золотых Городов, — сказочные города в Северной Америке, аналог южноамериканского Эльдорадо. Такамагахара — в синтоизме небесный мир. Покипси — реальный (и самый что ни на есть обыкновенный) город в штате Нью-Йорк, фигурирует в эссе Урсулы Ле Гуин «Из Эльфландии в Покипси» (1973), а также в романах Рейчел Поллак «Unquenchable Fire» (1988) и «Temporary Agency» (1994). Ла-Сьюдад-Бланка — сказочный город, затерянный, согласно легендам, в джунглях Гондураса.

42

Эвое — ликующий возглас вакханок и менад.

43

Понимаешь? (исп. разг.)

44

…И грянули развязный мюзик-холльный номер на мотив «Желтой розы Багдада»… — «Желтая роза Техаса» — американская народная песня. «Роза Багдада» (1949) — итальянский полнометражный мультфильм, известный в США как «Поющая принцесса», причем главную роль в американской версии озвучивала Джули Эндрюс.

45

Я не ждала Кернунна, / Он сам решил при-и-ийти… — Переделка стихотворения Эмили Дикинсон: «Я не ждала мой Смертный Миг, / Он сам решил прийти» (перев. Л. Кириллиной). Кернунн — рогатое кельтское божество, точных сведений о котором практически не сохранилось.

46

Матушка Ева ходила по земле и обошла ее. Этим она раньше и занималась. — Матушка Ева здесь выступает в роли трикстера, фраза «ходила по земле и обошла ее» отсылает к образу сатаны (Книга Иова 1: 7), также присутствует аллюзия на сказки северо-западных индейских племен о Вóроне.

47

Перев. Л. Брауде.

48

…госпожа Дома Сиринкса… — Сиринкс, сиринга — род многоствольной флейты Пана.

49

Бакаутовый посох хорошо сидел в руке, хоть и был длиннее привычных ей бо. — Бо — длинный посох из дерева, бамбука или металла, используемый в боевых искусствах японского острова Окинава.

50

Видела бы ты меня с «эм-ка-семнадцать». — Mk.17 SCAR-H — тяжелая штурмовая винтовка, состоящая на вооружении сил специальных операций армии США.

51

Глубоко братец твой сейчас… — Слегка измененная песенка Ариэля из «Бури» У. Шекспира (использовались переводы М. Кузмина и Т. Щепкиной-Куперник).

52

Гвисина — разновидность призрака в корейском фольклоре.

53

Вечером поезд прибыл в древний город Аверн. — Аверно — заполненный водой вулканический кратер, располагающийся в Италии; в древние времена считался одним из входов в Аид.

54

Таинственная моя (фр.).

55

Бабушка (фр.).

56

…ее охватил авен… — «Авен» — валлийское слово, означающее своего рода приступ поэтического вдохновения.

57

…Я была бы очень признательна, если бы меня исключили из этой истории. — Здесь и дальше цитируются всяческие информационные ошметки и имеющие широкое хождение фразы, например отрывок из «Инстаграма» Тейлор Свифт.

58

Меня раздели, осмотрели под урим-линзой и туммим-камнем… — Урим и туммим — несколько раз упоминаемые в Библии (например, Исход 28: 30) загадочные предметы, с помощью которых первосвященник вопрошал Бога.

59

А, полагаю, советник Эддеркопп уже здесь! — Edderkopp (дат.) — паук.

60

Клянусь Пожирателем Лет и Темной Госпожой, Лабрисом и Лабиринтом… — Лабрис — древнегреческий боевой или церемониальный двусторонний топор, в 1970-х годах стал использоваться в феминизме как женский символ.

61

Вы выбрали «Краткую историю Клепсиды»… <…> Стерома… — Отсылки к роману Р. А. Лафферти «Хроники Клепсиды» (1983).

62

Via della Strege (ит.) — улица Ведьмы.

63

Умереть за материн край (лат.); слово образовано по аналогии с «отечеством».

64

Можно завалиться в «Felix culpa»… — «Felix culpa» — латинская крылатая фраза, буквально переводящаеся как «счастливая вина»; близка по смыслу к выражению «нет худа без добра».

65

Пожалуйста (ит.).

66

А мне что-нибудь красное из Лемурии. На крайний случай можно из Му. — Лемурия и Му — мифические континенты, располагавшиеся один в Индийском, а другой в Тихом океане.

67

Via Regina di Mago (ит.) — улица Королевы Волшебников.

68

Да кто ж обращает внимание на Сибил. — По-английски имя Сибил (Sybil) пишется так же, как и Сивилла — прорицательница в античной культуре.

69

Перев. Б. Ривкина.

70

…во Французском квартале в ресторане рядом с улочкой рю Баргест под названием «Ля Гульери»… — Баргест — в английском фольклоре злой дух, часто принимающий форму черного пса. Гуль — в арабской мифологии оборотень, поедающий трупы.

71

Это «Гиперураниевский договор»… — Гиперурания — мир идей, «место над небесами», описываемое у Платона.

72

…юридическая фирма «Фемида, Древоруб, Гаруда и Бран». — Древоруб — здесь отсылка к картине Ричарда Дадда (1817–1886) «Удар волшебного дровосека», писавшейся им в течение девяти лет (1855–1864) в лондонской психиатрической лечебнице Бедлам. Гаруда — царь птиц в индуистской традиции. Бран — король Британии в уэльской мифологии.

73

…ходили кругами вокруг молчаливой горойумо в улыбающейся маске. — «Горойумо» образовано от японского слова «йорогумо» — дух-паук, принимающий облик прекрасной женщины.

74

Театр трансценденции (ит.).

75

Театр отвращения (ит.).

76

Мои пальцы длинные и красивые, как и, и это было задокументировано, некоторые другие части моего тела. — Здесь и далее разнообразные трампизмы.

77

Драматичный поворот событий (фр.).

78

Перев. З. Александровой.

79

…усыпить больную морфином и настойкой королевского листа. — Королевский лист, или ацелас, — растение с целительными свойствами, описанное в произведениях Дж. Р. Р. Толкина.

80

Город без птиц (суахили).

81

…печеные джонаголды и поджаренные анжу… — Джонаголд — сорт яблок, анжу — сорт груш.

82

Лютин — разновидность домового во французском фольклоре.

83

А потом автобус вырулил на съезд к Путепроводу Алмазной Сутры… — Алмазная Сутра — «Сутра о совершенной мудрости, рассекающей тьму невежества, как удар молнии», основополагающий текст буддизма махаяны.

84

Заговор — приятная фантазия… (да простит меня Амброз Бирс). — Здесь Хелен пародирует определение из сатирического сборника афоризмов Амброза Бирса «Словарь Сатаны» (1911), первоначально выходившего под названием «Лексикон циника» (1906).

85

Понятно? (искаж. ит.)

86

Кофе со сливками (фр.).

87

Hotel de la Gare (фр.) — «Отель у вокзала».

88

С одной стороны от входа лежал в стеклянной витрине череп Cyclopsus arges, с другой нарезала бесконечные круги в хрустальном аквариуме живая русалка с Фиджи. — Арг — один из трех циклопов в древнегреческой мифологии. Фиджийская русалка — сшитые вместе туловище небольшой обезьяны и хвост крупной рыбы; этот мумифицированный экспонат впервые выставлялся Ф. Т. Барнумом как останки русалки, пойманной неподалеку от Фиджи, затем подобные объекты стали появляться и на других выставках диковин XIX в.

89

…и вот уже «Кейт Галлоглас» сидела в дерматиновом кресле перед начальником отдела по работе с сотрудниками. — «Галлоглас» — гэльское слово, означающее «наемник».

90

…в галстуке цветов королевского харлиндонского полка. — Харлиндон — регион в Средиземье в произведениях Дж. Р. Р. Толкина.

91

Я Баркентин из Дома Плеяд. — Баркентина — трех- или пятимачтовое парусное судно. Плеяды — сестры нимфы, дочери титана Атланта и океаниды Плейоны, а также названное в их честь звездное скопление.

92

Накануне Кошка купила в магазине бижутерии два браслета и отдала в мастерскую, чтобы их квантово запутали. — Квантовая запутанность — явление в квантовой механике, при котором квантовые состояния двух или большего числа объектов оказываются взаимозависимыми.

93

Птичницей в отделе канцелярских услуг служила по-матерински заботливая толстушка-трау по имени Лолли Подбочаг. — Под птичницей (henwife) в данном случае подразумевается расхожий образ, встречающийся в западном фольклоре, что-то среднее между мудрой женщиной и ведьмой. Трау — разновидность злобных фейри в традиции Оркнейских и Шетландских островов. Лолли — аллюзия на имя героини романа С. Т. Уорнер «Лолли Уиллоуз» (1926).

94

…Рагуилу из подразделения гонений. — Рагуил — один из семи архангелов, отмститель и вестник Божьего наказания.

95

Для меня ты столь же драгоценен, как сам Океанус… — Здесь аллюзия на титана Океана из древнегреческой мифологии.

96

Всем сердцем твоя, Дахут мерк-Градлон. — В бретонских преданиях Дахут — дочь короля Гардлона, владыки затонувшего города Ис.

97

Рэкабайт — отсылка к второстепенному персонажу в романе Хоуп Миррлиз «Луд-Туманный» (1926).

98

…сумей я заполучить Хольмдельский Рог… — Хольмдельским Рогом (Holmdel Horn) называется рупорно-параболическая антенна в американском Хольмдейле, с помощью которой в 1965 г. было обнаружено реликтовое излучение.

99

ВРЕМЕННОМУ ГЛАВНОМУ ЗАГОВОРЩИКУ / «ЗАГОВОРЩИКИ» / РЮ СЕН-ЖАН, 7, / ВОЛ. Г. КАРКАССОН. — По этому адресу во французском Каркассоне располагается Музей инквизиции.

100

…в подвале летнего домика Рагуила прикопано пятеро вудвоузов? — Вудвоуз, или вудеваса, — нечто среднее между лесным дикарем и лешим в фольклорной традиции средневековой Европы.

101

Мисабель — здесь аллюзия на персонажа Туве Янссон.

102

Это очень (фр.).

103

Корн-дог — сосиска в тесте из кукурузной муки.

104

…мужчина в маске Портуна. — Портун — в древнеримской мифологии божество первоначально ключей и дверей, затем портов и гаваней.

105

Признаю поражение (фр.).

106

…условия «Шамаймского договора». — «Шамайм» — слово на иврите, обозначающее рай, поднебесье.

107

Когда последний на их долгом пути на запад грузовик достиг городка Соляное Болото на побережье Корнуая… — Корнуай — район на северо-западе Франции.

108

Когда портилась погода и рыболовецкие лодки оставались в гавани, в закусочной собирались селки — пили горький кофе и громко бранились при виде какого-нибудь случайно заглянувшего бедолаги речного келпи. — Селки — люди-тюлени из шотландского и ирландского фольклора; келпи — шотландские водяные духи.

109

Изучив меню, Ворон заказала пан-пердю… — Пан-пердю — тосты по-французски.

110

Гаврииловы псы (или гончие) — в английском фольклоре охотничьи псы Дикой охоты.

111

Но я жонглирую путями… — Здесь «pattern juggler» из песни King Crimson «In the Court of the Crimson King» с одноименного первого альбома группы (1969).

112

Порт-Салемо — отсылка к городу Омелас из рассказа Урусулы Ле Гуин «Уходящие из Омеласа» (1973).

113

…везла отщепенцам-корриганам контрабандные винтовки. — Корриганы — разновидность фейри из бретонского фольклора.

114

Hôspital Maîtresse de la Miséricorde (фр.) — Больница Госпожи милосердия.

115

…серийное производство, чаще всего изготовлено где-нибудь в Чжунго… — Чжунго — самоназвание Китая.

116

Паркетник, приглушенно урча, катил на восток по дороге вдоль реки — прочь от моря и вглубь Каледона… — Каледонский лес — реликтовый лес, когда-то покрывавший значительную часть Шотландии.

117

Время от времени в окне мелькала река Аэльф… — Аллюзия на реку Альф из неоконченной поэмы С. Т. Кольриджа «Кубла-хан, или Видение во сне» (1816).

118

…полированный дверной молоток в форме шилы-на-гиг. — Шила-на-гиг — в западноевропейской традиции скульптурное изображение обнаженной женщины с увеличенной вульвой.

119

В огромной комнате царил тщательно продуманный беспорядок… ритуальные статуэтки Фасцинуса… диорама битвы при Маг Ита… карта города с неправдоподобным названием Перт-Амбой… окаменевшие экскременты двадцати несомненных королей… медные серпенты в стиле Тувалкаина… — Фасцинус — древнеримское фаллическое божество, защищающее от сглаза. Битва при Маг Ита — в ирландской мифологии первая битва в Ирландии. «Окаменевшие экскременты двадцати несомненных королей» — завуалированная аллюзия на рассказ Фрица Лейбера «Склад странных услад» (1963) из цикла о приключениях Фафхрда и Серого Мышелова. Перт-Амбой — город в штате Нью-Джерси, население 50 тыс. человек. Тувалкаин — упоминаемый в Библии первый мастер. Серпенты — старинные духовые музыкальные инструменты.

120

Орландо! <…> Не сейчас, Саша! — Орландо и Саша — герои романа Вирджинии Вулф «Орландо» (1928).

121

Закуска, подарок от шеф-повара (фр.).

122

…покатили по извилистым дорогам на северо-восток к Спорным горам. — Спорные горы — гряда, разделяющая мир людей и Волшебную Страну в романе Хоуп Миррлиз «ЛудТуманный» (1926); также упоминались в «Звездной пыли» (1997) Нила Геймана.

123

…там его купил бродячий гаруспик… — Гаруспики — этрусские и древнеримские жрецы, гадавшие по внутренностям животных.

124

Для начала я взяла двухсотлетний «Паппи ван Винкль Фэмили Резерв», смягчила его чуточкой коньяка гранд-шампань сэра Джона Фальстафа, изготовленного под присмотром самого мастера. — «Паппи ван Винкль Фэмили Резерв» — один из самых дорогих и редких в мире бурбонов, производящийся в штате Кентукки. Джон Фальстаф — комический персонаж из произведений У. Шекспира, гуляка и пьяница.

125

Но сам коктейль я все же охладила льдом с живых ледников Нифльхейма… В бокалы положила две пряные вишенки с Блаженных островов. — Нифльхейм — один их девяти миров в скандинавской мифологии, владение инеистых великанов. Блаженные острова — в разных мифологических традициях неведомая райская страна посреди океана.

126

Мизерикорд — кинжал милосердия, который использовался для добивания противника.

127

С’моры — десерт, состоящий их двух крекеров, между которыми кладут шоколад и обжаренные на гриле маршмеллоу.

128

Второй бар назывался «Логово Калки». — Калки — в индуизме десятое воплощение Вишну.

129

Потом было «Гнездышко Мары»… — Мара — злой ночной дух в европейской мифологии, демон-искуситель в буддизме.

130

«Гарцующий пони» — трактир из трилогии Дж. Р. Р. Толкина «Властелин колец» (1954–1955).

131

В «Тихом мужчине» было громко, темно и многолюдно. — Здесь обыгрывается название таверны, встречавшееся в средневековой Англии, «Тихая женщина»; на вывеске такой таверны изображалась женщина без головы.

132

«Несчастливый день» (лат.).

133

…остатки мирового древа Онгисдрейла… — Название «Онгисдрейл» встречается в блоге М. Суэнвика в виде нереализованной идеи для сюжета.

134

…ты нализалась, как две свиньи с клуриконом в придачу. — Клурикон — разновидность лепрекона в ирландском фольклоре.

135

Букв. «сумотье» (фр.), мастер по сумкам.

136

…гигантские, напоминающие скульптуры Колдера белые краны… — Александр Колдер (1898–1976) — американский скульптор, известный своими скульптурами-мобилями.

137

«Замок Иф» (фр.).

138

Фланерка (фр.) — фланер в женском роде.

139

Lithos Pandoras (греч.) — камень Пандоры.

140

Он (или она) идет (или пришел) (лат.).

141

…бледный, как титьки у госпожи Нюкты. — Нюкта — богиня ночи в древнегреческой мифологии.

142

«Джесси, вернись домой» (англ.). Имеется в виду песня «Jesse» американского автора-исполнителя Дженис Йен с ее альбома «Stars» (1974).

143

…над которой будет возвышаться Ис, превратившийся после смерти в надгробие в стиле Пиранези. — Джованни Баттиста Пиранези (1720–1778) — итальянский художник и график, мастер архитектурных пейзажей и автор серии знаменитых эстампов «Воображаемые тюрьмы».

144

СТЕКЛЯННЫЙ ДОМ / АЛХИМИЧЕСКОЕ ШОССЕ, 10 000 / ДЖИННИ-ГОЛЛ / ВАВИЛОН. — Джинни-Голл (Ginny Gal) — на афроамериканском сленге пригород Ада; помимо трилогии о драконах, упоминается также в рассказе М. Суэнвика «К северу от Дидди-Ва-Видди» (1995).

145

«Лир-джет» — марка реактивных самолетов бизнес-класса.

146

К главному входу вела длинная подъездная дорожка, обрамленная газонами — такими ухоженными, будто над ними потрудились сотрудники «Кем-Лон». — «Кем-Лон» — фирма, специализирующаяся на обслуживании газонов.

147

У каждого свой вкус (фр.).

148

Три яйца ржанки на листе пергамента на крышке секретера Эрлкинга XIV в горящем доме. — Эрлкинг (Erlkönig) — лесной царь в немецкой романтической традиции.

149

И так далее (нем.).

150

«Выйду на воздух. Может, задержусь немного». — Последние слова Лоуренса Отса (1880–1912), исследователя Антарктики, добровольно пожертвовавшего собой, чтобы спасти остальных участников экспедиции Роберта Скотта, достигшей Южного полюса на 34 дня позже экспедиции Руаля Амундсена.

151

Она вдохнула тонкий аромат — серебристый, как «Après l’Ondée»… — «Après l’Ondée» (фр. «После дождя») — духи фирмы «Герлен».

Content

Майкл Суэнвик
Мать железного дракона

Благодарности

Примечания