Ава Рид

Тишина моих слов

Ava Reed

DIE STILLE MEINER WORTE

Copyright © 2018 by Ava Reed

Dieses Buch wurde vermittelt von der Literaturagentur erzähl: perspektive, München (www.erzaehlperspektive.de)

Перевод с немецкого Ольги Полещук

Художественное оформление Екатерины Тинмей

© О. Полещук, перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

* * *

Плей-лист

Adele – Water Under the Bridge

Andra Day – Rise up

AnnenMayKantereit – Barfuß am Klavier

Ben Cocks – So Cold

Birdy – Wings

Birdy & Rhodes – Let it all go

Chord Overstreet – Hold On

Cloves – Don’t Forget About Me

Coldplay – Fix you

Ella Henderson – Yours

Fleurie – Breathe

Imagine Dragons – Dream

Imagine Dragons – Not Today

James Bay – Incomplete

Jessie J – Who You Are

Katelyn Tarver – You Don’t Know

Of monsters and men – Little talks

One Republic – Let’s hurt tonight

Susie Suh – Here with me

The Chainsmokers & Coldplay – Something Just Like This The Chainsmokers ft. Hailey – Closer

Tom Odell – True Colours

Tracy Chapman – Fast car

Sister Hazel – Your Winter

Жаклин Штумпфе

Потому что ты показала мне,

что значит оставаться верной

самой себе и что все потерянное

можно обрести вновь.

И саму себя тоже.

Лизе Херман

Потому что ты научила меня

тому, что тихие слова иногда громче всех остальных и самые сердечные.

Ники, Сэми, Дженни, Ханне и Бинии

Потому что у вас невероятно большие сердца и вы дарите мне свою дружбу.

Тебе.

Потому что ты это сейчас читаешь.

Не забывай, что порой нормально

быть ненормальным.

Письмо к Иззи

Все несказанные слова во мне – это одновременно понимание и непонимание, они – одиночество и компания, они – моя тюрьма и моя свобода. Они как незнакомцы, что обнимают меня, и как друзья, что поворачиваются ко мне спиной. Они здесь, а наружу выйти не могут – они как я.

Нас окружают одни и те же стены, сдерживают одни и те же границы. Я знаю, откуда они берутся, я чувствую, что они есть, но не знаю, как их снести. И хочется ли мне этого.

Я боюсь. Боюсь безмолвия моих слов. Так все и идет, день за днем, одновременно борьба и танец.

Каждый день, с тех пор как тебя не стало, Иззи.

Глава 1

Ханна

ТИШИНА МОЖЕТ БЫТЬ ГРОМЧЕ БУРИ

Это она – последняя коробка, в которой моя прежняя жизнь въезжает в новую. Последняя коробка, полная воспоминаний, про которые я еще не знаю, спасут они меня или задавят.

Мой взгляд блуждает по комнате, по стенам радостного пастельно-желтого цвета, старому деревянному полу, добирается до новой кровати и белых комодов, которые папа уже собрал. В мыслях я слышу, как они с мамой говорят: новое место, новый дом, все сначала. Все будет хорошо, Ханна!

Но разве новое всегда лучше?

Дрожащей рукой я вытираю в уголке глаза слезу, убираю с лица пряди волос и тяжело вздыхаю, потому что ясно только одно: не может быть, чтобы стало еще хуже. Все уже плохо, очень больно, и это реальность. Моя жизнь – это нарастание всего плохого, превосходная степень одиночества и потерянности. Потому что Иззи нет, и ни новый дом, ни новая комната или новая жизнь ничего изменить не способны. Невозможно стереть воспоминания. Их нельзя просто взять и забыть. Их нельзя изменить. Так же как и тот день. Неважно, насколько новое все вокруг, – я новой не стану никогда.

Беспорядочно громоздятся десятки коробок, заполненных вещами, которые прежде что-то значили для меня. Теперь это просто какие-то вещи. Легко заменяемые, ничтожные, недолговечные.

Исключение составляет лишь одна коробка. Единственная. В ней ничего нет, кроме одной из любимых футболок Иззи с надписью Hakuna Matata, моего блокнота, ручки, нашей с Иззи фотографии в рамке, свечки и спичек.

Я медленно направляюсь к ней, она стоит немного в стороне от других. Опускаюсь на колени и, раздвинув половинки крышки, тяну их вверх. Картон трещит и поддается с трудом. Я осторожно засовываю руку внутрь, кладу блокнот и ручку рядом с собой, как и футболку с дырками, в которую ненадолго зарываюсь лицом. Она давно уже не пахнет Иззи. Фотография у меня в руках кажется тяжелой – такое чувство, словно она из другого мира, из далекого прошлого. Касаюсь кончиками пальцев недавно купленной белой резной рамки и прохладного гладкого стекла. Я так хорошо помню день, когда этот снимок был сделан, что почти слышу смех Иззи. Вижу ее и вижу себя – вижу ее в себе и себя в ней. Моя рука, будто сама собой, ложится на стекло над Иззи. И она исчезает. Нет, она уже много месяцев как исчезла.

Тяжело дыша, я закрываю глаза, сглатываю ком в горле и прогоняю мысли, которые вызывают так много чувств и слов. Так много всего, чему в любом случае никогда не выбраться наружу.

Внутри у меня все болит. Эта боль так сильна, что ее уже не выразить, потому что она перешла все границы. Такую боль не выпустить наружу, потому что любого крика, любых слов и любых слез будет слишком мало для нее.

Руки касается что-то мягкое, и я вздрагиваю. Мой взгляд встречается с любопытным взглядом Мо. Мо – это кот Иззи. Был. И я не могу посмеяться над иронией судьбы, состоящей в том, что он из-за трехцветного, рисунчатого окраса считается приносящим удачу. Может, она понадобилась ему самому, может, ему повезло, потому что он потерял только половину уха и немного шерсти, а в остальном с ним все в порядке.

Мяукнув, Мо усаживается рядом и начинает мурлыкать. Иногда это успокаивает меня, прогоняя из головы все, пока там не остается одна пустота, в которой эхо мурлыканья накапливается, превращаясь в мелодию. Иногда это помогает. И это «иногда» – всего лишь цветная точка на монохромном полотне. Пятнышко краски, которое вот-вот утонет в море черного и белого.

До меня доносятся шаги и скрип ступеней, давая мне время взять себя в руки прежде, чем в дверь трижды постучат, хотя она и так открыта. Я продолжаю поглаживать Мо, чувствуя, как напрягаются мышцы, как каждая клеточка моего тела хочет снова остаться в одиночестве. Потому что быть в одиночестве означает не что иное, как быть без Иззи. Вечно. Не имея возможности ничего изменить. Ничего другого не заслуживая.

В дверном проеме в нерешительности стоит отец, я вижу его краем глаза. Что тебе нужно? – проносится у меня в голове, но я ничего не говорю. Не могу.

– Тебе нравится комната? – Голос его звучит бесконечно устало и вместе с тем нарочито весело. Его выдают громкое покашливание и робкие шаги в мою сторону. Ему не хочется быть здесь. Совсем не хочется. После того, что случилось.

– Кровать почти такая же, как твоя прежняя, и в комодах у тебя теперь больше места. Мы с мамой распаковываем внизу первые коробки. Может, поможешь нам?

Я непроизвольно поднимаю глаза и, запрокинув голову, разглядываю его лицо. Он выглядит бледным, в темно-русых волосах мелькают первые седые пряди. Он стоит передо мной, засунув руки в карманы брюк, и пытается улыбнуться. Просящей, умоляющей улыбкой, хотя прекрасно знает, что это ни к чему не приведет. Я спрашиваю себя, что больнее: поражение само по себе или когда, еще делая что-то, осознаешь, что потерпишь поражение. И та ли это боль, которая знакома мне.

В это мгновение очень хочется, чтобы внутри у меня не было никаких стен и я могла бы накричать на него. На него и на весь мир. Но ничего не выйдет, потому что я не знаю, что сказать. Потому что ни одно из великого множества слов ничего не изменит. Ни одно! Ничего, кроме того, что они были сказаны и назад их не взять. Если их однажды произнесли, они продолжают звучать и никогда не затихают, ведь слова – это дети вечности.

– Может… Может, тебе лучше сперва освоиться и начать распаковывать вещи. – Он, избегая моего взгляда, беспомощно приглаживает волосы и наконец уходит.

Разочарование. Оно, пульсируя повсюду в комнате, подавляет меня и вновь нагоняет на глаза слезы. Наша с Иззи фотография соскальзывает с моих ног, когда я подтягиваю их, чтобы положить на них голову. Я тихо плачу, но боль от этого не проходит.

Я сижу на полу в своей новой жизни – и разлетаюсь на множество осколков. Каждый осколок, часть меня, продолжает раскалываться. Они становятся все меньше и меньше, потому что ничто и никто не в состоянии сложить их воедино. С тех пор как Иззи больше нет, разбиваться у меня получается особенно хорошо. С тех пор как Иззи больше нет, я знаю, каково это.

Наконец слезы высыхают, переходят в какое-то глухое чувство, во что-то, что укладывается спать. По крайней мере, на несколько часов. Мо по-прежнему мурчит, и я, прежде чем встать, осторожно отодвигаю его, вытираю лицо и беру блокнот и ручку.

Пора.

Мо тут же сонно поднимает голову, с громким мяуканьем следует за мной к кровати и снова опускается рядом. С тех пор как не стало Иззи, он от меня не отходит. Не знаю, понимает ли он, что я – не она.

Я открываю блокнот, и передо мной зияет пустота. Белые страницы без всякого содержания. Так, словно я еще никогда не писала Иззи, а при этом писем уже десятки. С тех пор как она ушла – десятки предложений, слов и мыслей. Десятки разных чувств и вещей, о которых я не смогла сказать ей.

Снимаю с ручки колпачок и, глубоко вздохнув, прижимаю ее к бумаге, пока не появляется первое синее пятнышко, немножко цвета. Легкое поскрипывание стержня по бумаге успокаивает меня, как и чернила, что расходятся изогнутыми линиями. Лист заполняют строчка за строчкой, и мне от этого хорошо, это больше, чем просто какая-то привычка, больше, чем что-то, за что я цепляюсь. Это одурманивает. Это капля надежды. На то, что Иззи каким-то образом прочтет мои слова. Когда-нибудь. Что эти слова найдут и обнимут ее, подарят ей тепло, где бы она ни была. Что эти слова не останутся невысказанными.

Все мы умрем, и, вероятно, несомненность этого факта пугает нас больше, чем сама смерть. Если бы я могла загадать желание, то не просто попросила бы вернуть мне жизнь Иззи, нет, я попросила бы, чтобы мы с ней подольше оставались вместе.

Я попросила бы время. Бесконечно много времени.

Если бы ты была здесь, мы бы вместе смеялись и вместе плакали, мы бы ссорились и раздражали друг друга. Я бы ругалась на Мо за то, что он опять улегся в мою постель вместо твоей, а ты бы отчаянно его защищала. О Иззи! Ты ушла и так много забрала с собой. Словно забрала у меня все мои слова, мою речь и голос. Словно украла у меня одно крыло. Вместе мы составляли единое целое. Ты была сердцем и душой, я – головой. Поэтому без тебя так пусто.

Глава 2

Ханна

НЕ ВСЯКИЙ КОНЕЦ – ЭТО НАЧАЛО ЧЕГО-ТО НОВОГО,

И НЕ ВСЯКОЕ НОВОЕ НАЧИНАНИЕ ОЗНАЧАЕТ КОНЕЦ

Мама с папой сказали, все будет по-другому. Они хотели начать сначала, нет, им пришлось, иначе бы они этого не вынесли. Но, думаю, они, как и я, понимают, что это ничего не дало. Все было большой ложью – все ею и остается. Я по-настоящему осознаю это, когда мы впервые вместе ужинаем. Именно сейчас. На новом месте, в новом доме. На ужин у нас лазанья. Любимая еда Иззи. В том-то и проблема: Иззи больше нет, и тем не менее она все еще здесь, и нам не умчаться так быстро и далеко, чтобы об этом забыть.

История Иззи написана, и ее не стереть. Она сидит глубоко в нас, и каждое воспоминание, каждый миг впечатаны в сознание, каждое слово и смех услышаны, в памяти сохранена каждая ссора, поровну поделены все слезы и все страхи. Когда Иззи была здесь, моя жизнь напоминала катание на велосипеде с опорными колесами – теперь мне нужно учиться ездить без них…

Уйдя в свои мысли, я ковыряюсь в разных слоях пасты между соусами бешамель и болоньезе. Сквозь большое окно столовой светят последние лучи солнца. Свет играет с тенями, а я заставляю себя, вилка за вилкой, доносить до рта лазанью и что-то глотать.

Я думаю о своей новой комнате. Все коробки пусты, все убрано на места. Все, кроме той единственной свечи в той единственной коробке.

– Ты не голодна? Что-то не так? – Мама смотрит на меня с беспокойством и какой-то неловкостью, потому что знает, как глупо звучит этот вопрос. Он настолько же прост, насколько и сложен. Конечно, все не так. И «так» никогда уже не будет. Я потеряла часть себя – а они? Им довелось хоронить собственного ребенка. Это неправильно.

Вилка выскальзывает у меня из рук и со звоном падает на тарелку. Несколько капель соуса попадают на скатерть. Красный с оранжевым не сочетается, и мне не отвести глаз от этого смешения цветов, которые не подходят друг другу, но выбора у них нет.

Здесь так тихо. Если бы только не было так тихо. Я стискиваю вспотевшие руки, пытаясь успокоиться. Раз, два, три, звучит у меня в голове, считать и дышать – и пытаться забыть.

– Ешь быстрее! А то уведу лазанью у тебя из-под носа, – слышу я, как говорит Иззи с набитым ртом. У нее жуткая борода из соуса болоньезе, а щеки раздуты, как у хомяка. Чудо, что она еще умудряется жевать.

– Ни за что! Не трогай! – Защищая еду, я слегка наклоняюсь над тарелкой и выставляю вперед руку. И тут мы хитро улыбаемся. Обе. При этом у Иззи изо рта вываливается кусочек лазаньи и шлепается на мамину новую скатерть. Мы хохочем до упаду, пока, держась за животы, не начинаем задыхаться.

– А что, если тебе поискать себе новую компанию? – вырывая меня из воспоминаний, спрашивает папа. Он говорит это так, словно ничего не случилось. Словно мама не спрашивала, что не так, словно я не роняла вилку и все в порядке. И запихивает в рот приличный кусок лазаньи. Мама с противоположной стороны стола смотрит на него с благодарностью, и на губах у нее легкая улыбка. Черты лица ее заметно смягчаются, напряжение исчезает.

– Да, возможно, это удачная идея! В конце концов сейчас ведь каникулы, погода прекрасная и до начала занятий в школе еще пять недель.

Я незаметно качаю головой, пальцы у меня судорожно сцеплены, губы плотно сжаты. В голове все смешалось, на поверхность просятся и другие воспоминания. Но я сопротивляюсь.

– Это было бы хорошо! Ты умеешь общаться с другими, тебе это нравится. Ты тут же найдешь новых друзей. – Он отправляет в рот еще один кусок лазаньи, на лице никаких эмоций. Пытаясь подавить спазм в горле, я по-прежнему напряженно сверлю взглядом стол, минуя оранжево-красный дуэт пятен, рассматриваю особую фактуру льняной скатерти. И единственное, о чем я думаю, это: мне было хорошо! Я умела общаться, мне нравилось. Да, нравилось. Но теперь с некоторыми вещами покончено. Не всегда окончание означает начало чего-то нового.

– Ты меня вообще слушаешь? Иззи!

Я, рывком подняв голову, смотрю отцу в глаза. У меня перехватывает горло, глаза расширяются. Поверить не могу, что он сказал – как он меня назвал. Эти четыре буквы, сами по себе не имеющие никакого смысла. Эти четыре буквы, вместе означающие для меня целый мир. Иззи.

Я – не она.

Мама шумно вздыхает, но я не могу оторвать взгляд от отца. Я тяжело дышу, во мне бушует ураган ярости и скорби, разочарования и вины, неверия и боли.

Он опускает вилку, и я вижу – ударом под дых его настигает осознание того, что сейчас что-то пошло не так. Взгляд его беспокойно блуждает по комнате, плечи напрягаются, выражение лица меняется. Но что конкретно он осознал? Что Иззи мертва или что он сделал мне больно? Больнее, чем я готова признать?

Я жду. Какой-нибудь реакции. Бросаю быстрый взгляд на маму, которая ощущает то же самое и почти умоляюще смотрит на отца. Но ничего не происходит. Вообще ничего. Он даже не решается больше взглянуть на меня, и на миг кажется, что он потерял дар речи – он, а не я.

Проходит несколько секунд, но они растягиваются в минуты. В мучительную вечность, где имя Иззи, произнесенное, повторяется эхом снова и снова и где отец не находит в себе сил взять его назад.

Я резко вскакиваю, и стул проезжает по паркету с громким царапающим звуком. У меня кружится голова, мне плохо, грудная клетка вот-вот лопнет, потому что за ней скопились все мои чувства и ждут возможности вырваться. Но кричать я не могу, сказать ничего не могу. Значит, у них есть только один путь наружу, а сейчас я меньше всего хочу, чтобы кто-нибудь видел мои слезы. В это мгновение мне стыдно, что я – это я, и уму непостижимо, что виной тому мой отец.

Заплетаясь в собственных ногах, бегу вверх по лестнице, на заднем фоне слышу голос мамы, фальшивой мелодией раздается звук разбивающейся посуды. Задыхаясь, добегаю до своей комнаты, закрываю за собой дверь и пытаюсь восстановить дыхание. С тихим стоном вцепившись в волосы, падаю без сил.

Ханна, Ханна, Ханна. Это мое имя. Даже если бы я хотела быть Иззи. Даже если бы я все сделала для того, чтобы поменяться с ней… Сейчас больно только оттого, что смотрели на меня, а видели ее.

То же чувство, как и в день, когда мне сказали, что спасти Иззи не смогли. Мне так же тяжело, так же больно. Я вновь ощущаю ту же потерянность и то же бессилие.

Наконец я нахожу в себе силы встать. Ноги словно ватные, глаза жжет, они сухие, как и горло. Солнце зашло, но сумеречного света достаточно. Пошатываясь, с покалыванием в непослушных ногах я иду к большому зеркалу в другом конце комнаты. И внимательно всматриваюсь в него. Слегка загорелая кожа, длинные светлые волосы, голубые глаза. Вздернутый нос. Я до боли похожа на Иззи.

Откидываю в сторону разлохмаченные волосы. Комнату освещают последние лучи солнца, я вытираю с лица следы слез, и тут что-то внезапно меняется. Я выпрямляюсь, поднимаю подбородок, расправляю плечи и впервые, с тех пор как Иззи больше нет, чувствую внутри какой-то толчок. Я знаю, что нужно делать. Завтра утром сделаю то, что хотят родители: начну все сначала.

Губы трогает улыбка, я это не только чувствую, но и вижу в зеркале перед собой. Во мне внезапно поселяется искра. И неважно, какая именно. Это искра. Она больше, чем когда-либо, после ухода Иззи.

Ноги несут меня к кровати, рука автоматически берет блокнот и ручку. Я включаю лампу на тумбочке и глажу Мо, который тут же начинает урчать.

Ненадолго застываю, дрожа, и перевожу дух. Затем, испытывая хорошо знакомое чувство, я вижу чернила на бумаге, слышу слова, непроизнесенные, но написанные.

На странице теперь красуется большое чернильное пятно, ручка в этом месте слишком надолго застыла без движения. Я глубоко задумалась. Решительно отложив ее в сторону, рывком выдираю страницу, точно так же как и предыдущие, на которых писала этим утром, и кладу блокнот на кровать. Он опять пуст и чист. Так, словно ему нечего рассказать и никто никогда ничего не рассказывал ему. Но видимость обманчива. Я уже поверяла ему так много всего, записывая лишь для того, чтобы раз за разом отнимать. Заполняла на какое-то время лишь с тем, чтобы позже взять у него значительно больше. И иногда, глядя на него, я вижу себя. Я – блокнот. Я – белая бумага. Жизнь что-то рассказала мне, жизнь подарила мне Иззи – а затем одним рывком забрала. Раз за разом она что-то вырывает из меня, и я не в силах этому помешать…

Со страницами в руках я иду к комоду и беру спички. При слабом свете ночника открываю дверь на маленький балкон. На улице все еще жарко, только легкий ветерок обдувает лицо, заставляя ненадолго прикрыть глаза. Опускаясь на колени, кладу листы бумаги на пол. Я делаю это неделю за неделей, и все равно каждый раз мне тяжело на душе. Каждый раз у меня дрожат руки. Каждый раз, когда огонь, охватив бумагу, разрастается, ярко вспыхивает и уничтожает все мои обращенные к Иззи слова.

Я чиркаю, спичка загорается, вспыхивает пламя, такое маленькое и все же такое могущественное. Оно извивается, когда я подношу его к бумаге, а затем я наблюдаю, как оно делает свое дело. Ничего не остается, кроме пепла. Мои мысли стали словами, что сейчас сгорают и снова становятся мыслями. Но теперь у меня ощущение, будто я их произнесла. Тихо и в то же время очень громко.

Оставляя меня в полутьме, пламя гаснет, ветерок уносит прочь остатки пепла, и я возвращаюсь в комнату. Прислушиваюсь, но в доме полная тишина. Родители не попытались еще раз заговорить со мной, не поднялись наверх. Вероятно, они теперь сдадутся, ведь я все равно ничего не отвечаю. Потому что не могу. Думаю, я разучилась произносить свои мысли вслух, разучилась находить звуки. Я не знаю, как говорить, такое ощущение, будто я никогда этого и не знала. Автоматизм пропал. Нет, это что-то, для чего у меня нет инструкции.

Мы здесь, в этом чужом месте, я сижу на чужой кровати в чужой комнате, потому что все, что у нас было, ушло с тобой. Завтра и я стану чем-то чужим. Завтра кое-что изменится. Может, тогда я буду соответствовать этому месту. Может, если помножить чужое на чужое, получится что-то родное.

Мне жаль, Иззи. Мне жаль, что я – не ты. Сегодня мне показали, что об этом сожалеют и другие.

Я так похожа на тебя. Но теперь, когда тебя нет, я постоянно спрашиваю себя, кто я на самом деле. Я знаю, кем была рядом с тобой. Частью чего-то, половиной тебя. Но что я для себя самой? Это мне неизвестно. И мама с папой, вероятно, тоже этого не знают. Они сказали, что мне нужно найти себе компанию и снова начать с кем-то общаться. Искать компанию – означает искать нового друга. Новую половину, частью которой я смогу быть.

Но, Иззи, как это возможно?

Не все, что сломано, можно починить. Какие-то вещи так и остаются сломанными навсегда.

Глава 3

Ханна

НЕ ВСЕ ПЕРЕМЕНЫ

ЧТО-ТО МЕНЯЮТ

Глаза у меня опухшие, потому что этой ночью я так и не нашла покоя. Несколько часов я зависала в ноутбуке, путешествуя по интернету. Между делом подсыпала корм Мо или просто лежала с ним на полу и таращилась в окно. Сейчас светает, а я устала больше, чем думала. Зевая, потягиваюсь перед зеркалом и собираю волосы в пучок. На мне по-прежнему вчерашние джинсы, топик слегка помялся. Переодеваться нет сил, есть только желание что-нибудь сегодня изменить.

Я на цыпочках прокрадываюсь в ванную, что находится прямо напротив моей комнаты, за мной по пятам – Мо, который укладывается у моих ног у раковины. Этой ванной пользуюсь только я, родительская внизу, рядом с их спальней. Я пытаюсь не заснуть, пока чищу зубы и потом, когда наношу на лицо крем и маскирую косметикой хотя бы темные круги под глазами. Вид у меня ужасающий. Плевать. Это изменится.

Протягиваю руки к Мо, он встает и тянется мне навстречу. Аккуратно положив его на плечо, проскальзываю назад в комнату. Там мы с ним выжидаем, спокойно и тихо, я, считая секунды, наблюдаю, как солнце медленно тащится все выше и выше.

Наконец пора. Кладу Мо на кровать, прихватываю сандалии, лежащий рядом с ноутбуком клочок бумаги с адресом и картинкой, кошелек, ключ и собираюсь выйти. Мо идет следом, но я вздыхаю. Он, склонив голову набок, вопросительно смотрит на меня, а я качаю головой. Нет, Мо, сегодня тебе со мной нельзя. Возвращаю его на кровать и, нежно погладив, опять направляюсь к двери, которую, выйдя из комнаты, быстро закрываю за собой. На этот раз Мо должен остаться дома.

В доме ни звука, ни шороха. Спускаясь по деревянной лестнице, перепрыгиваю через предпоследнюю ступеньку – она обычно жутко скрипит.

Бросаю взгляд в сторону родительской спальни и чувствую, как во мне растет сомнение, вопрос, почему я хочу это сделать и необходимо ли это, но рука уже нажимает на ручку входной двери и ноги выносят меня из дома. Я давно решилась.

Вдыхая свежий и пока еще относительно прохладный воздух, я все крепче сжимаю в руке записку. На попятный я не пойду. Слишком поздно идти на попятный.

Чик, чик, чик, чик. Ножницы равномерно проходят по длинным, тяжелым волосам, и с каждой прядью, что падает на пол, мне становится все легче. Да, это правильно. Да, это необходимо.

Вчера вечером, когда я посмотрелась в зеркало, а оттуда на меня глянула Иззи, я поняла, что нужно что-то изменить. Мне недостает Иззи больше всего на свете, но я – не она. Не хочу так выглядеть – частью чего-то целого, чего-то, что в таком виде уже не существует.

Ночью я искала в интернете что-то, что будет походить на меня меньше всего и в то же время как-то мне соответствовать, – и распечатала эту фотографию.

Я приехала на велосипеде сюда и с тех пор, как вошла в парикмахерскую, судорожно сжимаю обеими руками, словно якорь, изображение своего нового «Я». Со мной дружелюбно поздоровались, но я, дрожа, лишь высоко подняла картинку и ткнула в нее пальцем. В картинку, а затем в себя.

И вот я сижу в одном из этих красных кожаных парикмахерских кресел, а Фанни делает из меня нового человека, как она радостно сообщила мне вначале. Быстро заметив, что я не разговариваю, она и сама умолкла. Только время от времени улыбается мне, что слегка снимает напряжение, даже если она об этом и не догадывается. Фанни чуть выше меня, плотная, с ярко-рыжими волосами и пирсингом на лице. Она кажется добродушной, такой, что и мухи не обидит. Она безмятежная и радостная – и напоминает Иззи.

Уверенными движениями она размахивает расческой и ножницами в такт музыке по радио. Внезапно у меня перехватывает горло, но я не обращаю внимания, ведь чутье говорит мне, что это нужно сделать. Если бы потребовалось назвать причину, я бы не смогла. Может, то, что осталось от человека, которым я была прежде, так бунтует против того, кем я стала теперь. А может, я просто не в силах больше видеть себя, потому что «видеть себя» означает «видеть Иззи».

– Ну вот и все! Закончили. Как тебе? – Пару часов спустя все свершилось. Фанни приглаживает мне волосы, я встречаю в зеркале ее взгляд и только теперь вижу себя по-настоящему. Только теперь осмеливаюсь встретиться с моим другим, моим новым «Я». От неожиданности задыхаюсь, дыхание ускоряется. Я вижу, как у меня расширяются глаза, а губы складываются в маленькую букву «о». Медленно поднимаю дрожащую руку. Фанни, отойдя в сторонку, не беспокоит меня.

Моя рука дотрагивается до волос: вроде бы такие же, как всегда, только теперь намного, намного короче. Я знала, что меня ждет, – и все же не знала. Снова и снова пропускаю прядки сквозь пальцы. Они мягкие и на ощупь непривычно чужие, до меня доносится аромат шампуня, цветочный, свежий. Затем, подняв и другую руку, я провожу ею по голове слева. Здесь волоски щетинятся, но не колются и не царапают кожу. Вот и нет моей длинной светлой гривы, короткие черные волосы на свету слегка отливают синевой, отчего глаза кажутся больше и светлее. Справа они спадают до подбородка, укорачиваясь к затылку, а слева ничего не осталось. Безупречный side-cut. Благодаря иссиня-черному цвету волос кожа сияет, и голубые глаза тоже. К сожалению, выделяются и появившиеся этой ночью круги под глазами.

Контраст огромен.

– Мне кажется, замечательно! Тебе идет, – подбадривает Фанни, потому что я не издаю ни звука. Она и не подозревает, что дело не в ней. Я смотрю на нее с благодарностью, надеясь, что она поймет. Я глубоко верю в то, что некоторые вещи можно понять и так. Без объяснений. Не сознавая, каким органом их понимаешь. Просто знаешь, что так и есть. И я молюсь в душе, чтобы и Фанни как-нибудь догадалась. Сообразила, что вот это вот для меня больше, чем стрижка. Что, сделав ее, я потеряла и приобрела больше, чем она может себе представить.

– Пойдем, можешь взять еще шампунь. – Фанни идет к стойке администратора, и я медленно следую за ней. Мой взгляд постоянно ищет зеркало, чтобы подтвердить: все происходит на самом деле и я теперь выгляжу по-другому. Уже не так, как Иззи, но и не так, как Ханна. И я спрашиваю себя, действительно ли это преображение что-то изменило.

Заплатив, я выхожу из парикмахерской. Не в силах удержаться, опять провожу рукой по стриженому затылку, верчу головой, которая ощущается легкой, почти что обнаженной. Я чего-то жду. Возможно, что появится радость или волнение, или внезапные угрызения совести. Но ничего не появляется. Только слова. В голове без остановки крутится: «ничего не изменилось»! И я киваю, потому что это правда.

Я плюхаю шампунь в корзинку. Руки хватаются за руль пестрого велосипеда, правая нога перемахивает через седло. Сделав глубокий вдох, рывком трогаюсь с места. Ноги словно сами по себе нажимают на педали, я не могу их остановить. И это притом что дыхание становится все чаще, а глубоко в душе что-то все сильнее сжимается. Все во мне кричит: ты едешь не туда! Мне хочется уехать далеко-далеко, а не домой.

Страх. Это страх. Но ужасен не страх сам по себе. Нет, страшнее всего, когда не знаешь, чего боишься. Когда он просто есть и обнимает тебя, как старый друг, – сковывая, вместо того чтобы защитить.

Домой я приезжаю вся в поту, сжимая руль с такой силой, что сводит пальцы. Мне не пошевелиться, не отделиться от велосипеда и не войти в дом. Несколько часов назад идея нового «Я» виделась каким-то откровением, искрой мятежа. Вообще искрой чего-то.

А теперь? Теперь все кажется ошибкой. Так, словно ко всему чужому, что окружает меня, я добавила еще частицу. И нет, ничего прежнего, хорошо знакомого из этого не получилось.

Увещевая саму себя, я на секунду крепко зажмуриваю глаза, пока не становится больно.

Ты сможешь. Тебе нужно лишь ставить одну ногу перед другой, Ханна. Медленно, шаг за шагом. Сперва отпусти велосипед. Ты же знаешь, что умеешь ходить, ты знаешь, как это делается. Тебе нужно дойти до двери всего несколько метров и открыть ее. Ты уже делала это, ты сможешь. Ты зайдешь…

Тяжело вздохнув, я открываю глаза, а рука еще крепче вцепляется в руль велосипеда. Становится жарче, все сверкает на солнце, ослепляя меня, небо ярко-голубое и ясное, нигде ни облачка.

Даже если бы я могла говорить, то не смогла бы объяснить, зачем сделала это. Маленькая искорка еще живет во мне, я ощущаю ее где-то в отдаленных закоулках души, но ее не хватает. Потому что ни ей, ни мне не ясно, к чему она здесь и против чего мы восстаем: против смерти Иззи? Против отца? Против чувства вины? Этой жизни? Неважно, что это, но искра всего лишь искра. И она слишком слаба, чтобы бороться с тем, с чем мне надо бы бороться. Она не внесет меня в дом, не подвигнет заговорить, а моего отца – понять, какую боль мне причинил. И уж Иззи ей точно не вернуть.

– Наконец-то! Где ты была? Мы беспокоились! Мы…

Я, полностью погруженная в свои мысли, ни на сантиметр не сдвинулась с места, и в это время открывается большая матово-белая входная дверь под красиво изогнутым навесом. Отец, не договорив фразы, резко тормозит, застывает как вкопанный, пристально глядя на меня. Рот у него непривычно открыт, глаза вот-вот вылезут из орбит, а в лице – ни кровинки. Я ожидала, что он станет кричать, придет в бешенство, будет ругаться. Не думала, что он будет молчать. Секунды проходят, а мы просто смотрим друг на друга. В это мгновение я понимаю, что изменила далеко не только прическу. Возможно, и вовсе не то, что хотела.

– Она здесь? Что-то случилось? – к нам присоединяется мама, останавливается, чуть не поскользнувшись, рядом с папой. Глаза ее ищут и находят меня, она подносит руку к губам, и я вижу, как у нее под мятного цвета топиком порывисто вздымается и опускается грудь. Все мы несколько секунд молчим. Я сглатываю тяжелый ком в горле, на глаза наворачиваются слезы. Из упрямства, от ярости и – черт побери – просто потому, что я ничего тут не могу поделать и изменить. Сквозь пелену я вижу, что мама уже давно не сдерживает слез и громких рыданий. Она первой выходит из ступора, просто разворачивается и бросается назад в дом, в то время как отец остается стоять как скала. Несокрушимо.

Если бы так…

Рот у него закрывается и открывается. Он тоже разворачивается и без единого слова уходит, оставляя меня одну. Оттого что он отвернулся от меня, что так смотрел и ничего не сказал… мне намного больнее, чем я могла предположить.

По спине течет пот, волоски на затылке липнут к коже. Я целую вечность стою столбом под жгучим солнцем, глядя на дверь, но в ней так никто и не появляется. Наконец мне удается один за другим отлепить затекшие пальцы от руля. Со стороны ладони они красные, с вмятинами от ручек. Поморщившись, я слезаю с велосипеда, чтобы докатить его до стены дома. Вообще-то я собираюсь прислонить его там аккуратно, ведь все такое новое, но в последнюю секунду просто швыряю его, потому что все это для меня ничего не значит. Потому что от этого становится легче! Потому что тишины мне больше не вынести, как и громкого биения сердца, что сопровождает меня повсюду, как фоновая музыка. Велосипед ударяется о стену, скользит вниз и, громко сигналя звонком, с грохотом валится на землю. Я расправляю напряженные плечи, ощущая в них каждую мышцу, и захожу в дом.

Нужно было пойти наверх, в свою комнату, но вместо этого ноги несут меня на кухню. Мне нечем дышать, воздух в доме словно сгустился.

Шаги мои делаются все более мелкими и робкими. Обхватываю себя руками, губы плотно сжаты. Через мгновение я уже стою в дверном проеме кухни, вижу родителей и чувствую, как накатывает дурнота. Мама сидит на одном из кухонных стульев кремового цвета за новым круглым деревянным столиком. Тело ее сотрясается, она вся дрожит. Она опирается на деревянную столешницу локтями, те уже совсем красные, руки отчасти закрывают лицо, губы искривлены, и я вижу, как по лицу ее наперегонки бегут слезы и, спрыгивая с подбородка, приземляются на стол. Волосы у нее выбились из косы, лямка топика сползла с плеча. В этой картинке так много неправильного, что я даже не знаю, с чего начать. Папа пытается поддержать ее, обхватив, гладит по спине и голове. Он белый как мел, но лицо не выдает никаких чувств.

Пространство один за другим заполняют громкие всхлипы, отражаются от стен и множатся до бесконечности. Кухню заливает солнце, и я думаю, не издевается ли оно над нами.

Я хочу шагнуть вперед, хочу обнять маму и попросить прощения, но замираю на месте. Я не двигаюсь, потому что меня настигает взгляд отца. Этот взгляд, он такой же, как у меня. Такой же когда-то был и у Иззи.

Он резко встает, его стул падает, грохоча по кафельному полу, а без папиной поддержки теряет равновесие и мама. Она пошатывается. В три больших быстрых шага он оказывается рядом со мной, кричит что-то мне в лицо, а затем поднимает руку. Я, вздрогнув, отшатываюсь назад. Мне страшно. У меня перехватывает дыхание.

Взгляд его полон боли. Он борется с собой. Я выдерживаю его взгляд, и на какое-то мгновение мне даже хочется, чтобы он ударил.

Но он этого не делает. Вместо этого он возвращается, стукнувшись о стол, непрерывно проводя рукой по волосам и лицу, встречает печальный, тусклый взгляд мамы. Я слышу, как он плачет. Впервые в жизни я слышу, как он плачет. Он не позволил себе этого даже на похоронах Иззи или когда ему сказали, что Иззи не выжила. Так, словно в нем окончательно что-то сломалось, и я знаю, что виной этому я.

Он опускается к маме, они поддерживают друг друга.

Мы все что-то потеряли, очевидно, намного больше, чем можем выразить словами. В отличие от них я к тому же потеряла опору – то, что у них по-прежнему есть. Я – третье колесо, лишнее для велосипеда и недостаточное для машины. Я – лед в Антарктиде, песок в пустыне, я – солнце на Карибах, дерево в лесу и клевер в траве, я что-то, что уже есть и без меня.

Я им не нужна.

Я не способна тебя удержать, но еще менее способна тебя отпустить. Зачем ты половину меня оставила здесь, а половину взяла с собой?

Глава 4

Леви

ЧТО СЛУЧИЛОСЬ, ТО СЛУЧИЛОСЬ

– Прекрати! Ты жульничаешь! – гремит голос Макса из маленькой общей комнаты отдыха.

– Я тебя просто под орех разделал! – смеется над ним во все горло Йош, а я тяжело вздыхаю, потому что знаю, что сейчас будет.

– Дубина стоеросовая!

Когда я вхожу в нашу гостиную, Макс уже набросился на Йоша, а у того слезы текут от смеха. Совершенно квадратный Йош прижат к полу Максом, у которого по-прежнему все ребра сосчитать можно.

– Все из-за этого идиотского банана! Так нечестно! – Макс кипит от ярости, лицо у него такое же огненно-красное, как и волосы.

– А ну-ка успокойтесь! В такой обстановке никто не сможет спокойно собрать вещи – да даже просто думать о чем-то невозможно. Отпусти его, Макс. Ты прекрасно знаешь, что в «Марио Карт» не пожульничаешь.

Эта парочка частенько создает мне массу проблем.

– Ни один человек не может сбросить так много бананов! – кричит Макс, в последний раз придавливая к полу Йоша, у которого от смеха начинается приступ кашля.

– Кроме тебя, ни один человек не ездит так часто по этим чертовым бананам!

Йош обожает злить и провоцировать Макса. И все-таки эти двое – лучшие друзья. Ведь, с тех пор как они здесь, им приходится сражаться с одинаковой проблемой. С самим собой. И так здесь, в «Святой Анне», у всех.

– Тупица, – тихо шепчет Макс, но, когда выпрямляется во весь рост, на губах у него уже подрагивает улыбка. Они по-турецки сидят перед телевизором и – вот черт! – теперь обращают внимание на меня.

– А ты что, уже собираешь вещи? – Макс морщит лоб, а Йош прищуривает глаза. Супер! Нет, ну правда.

– Ты в курсе, что лагерь только через две недели?

– Спасибо, Йош! Спасибо! Без тебя я бы пропал! – Скрещиваю руки на груди.

– Это ирония, да? Что-то я сомневаюсь. Ты посылаешь неоднозначные сигналы!

– Да, черт побери, это ирония! Я знаю, когда откроется лагерь. Мне сейчас просто нечем заняться, ясно?

– И незачем сразу так психовать! – Йош, защищаясь, поднимает руки, а Макс втягивает голову в плечи. Я делаю вдох и тихо выдыхаю.

– Сорри, парни. Я не хотел.

Оба кивают, но у Йоша при этом такой пронзительный взгляд, что у меня мурашки по коже. Вообще-то тема «лагерь» – табу. Всегда, кроме периода подготовки к его открытию. И тогда время тянется для меня слишком медленно. Какое-то сумасшествие.

Я без дальнейших слов разворачиваюсь и иду в свою комнату. На этот раз закрываю дверь, предоставляя этих двоих их мариокартовской судьбе.

Еще две недели. Знаю! И знаю, почему уже сейчас собираю вещи, просто не хочу этого признавать. Засунув руки в карманы драных джинсов, я прислоняюсь к тонкой деревянной двери комнаты и осматриваюсь. Примерно шесть лет назад я ненавидел это место больше всего на свете – а сейчас? Сейчас мне страшно покидать его. Я привык даже к маленькой кровати и дурацкой наклонной стенке над ней, о которую регулярно стукаюсь головой. К холодному полу, к маленькому окну, к тому, что здесь слишком мало места, к моему персональному хаосу. Потому что это мое.

Чертыхаясь, я прихожу в движение и снова выбрасываю из дорожной сумки все шмотки. Они, как и книга, оказываются на полу. Пустую сумку я швыряю в сторону шкафа, вещи на полу ногами отпихиваю в сторону.

Мне ужасно хочется кричать. Но если я сегодня начну, то сомневаюсь, что когда-нибудь закончу. Что делать, если ты нашел свой дом там, где жить никогда не хотел? Что происходит, если теперь ты хочешь остаться там, откуда хотел поскорее сбежать? Что, если ничего тут не изменишь?

Глава 5

Ханна

ЖИЗНЬ – ЧАСТЬ НАС

ИЛИ МЫ – ЧАСТЬ ЖИЗНИ?

Они игнорируют меня. Возможно, потому, что иначе не могут, возможно, потому, что им слишком больно. Возможно. В этом слове заключено так много и так мало. Оно может значить все и ничего. Возможно – это немного надежды и немного отчаяния.

Лежа на полу с Мо на животе и уперев взгляд в белый потолок, я задаюсь вопросом: может, они все время так и думали? Будто я игнорирую их, потому что молчу. Но нет, это разные вещи. Я по-другому не могу. Мой голос в плену, как и я сама. Нет, это не одно и то же.

Музыка, доносящаяся из больших наушников, как-то помогает мне все перенести. С музыкой мне легче, словно меня не сдерживают никакие границы – ни вокруг меня, ни внутри. Она напоминает мне о времени с Иззи, когда мы вместе слушали ее, танцевали под нее, когда мы вдвоем пели и мечтали. О лучшем завтра, о чем-то несуществующем.

Музыка говорит все, что я сказать не могу. Она оформляет ноты в язык, который понятен каждому, а слова – в эмоции, которые каждый испытывает.

Мне это нравится. Мне нравится, что музыка делает со мной. Что она делала со мной и с Иззи. Прежде из нас двоих она была певицей, а сама я играла. В иной жизни. Теперь я слушаю, как это делают другие: Coldplay, Susie Suh, One Republic. А иногда я слушаю любимую песню Иззи, иногда я могу вынести голос Fleurie. Когда он не слишком похож на Иззи и не слишком напоминает мне о прошедших днях.

Одна песня следует за другой, Мо встает, чтобы поесть, снова ложится рядом, опять встает и укладывается по-другому, и так день тянется мимо меня, словно по полосе обгона.

Наконец я иду в ванную, чтобы принять душ и надеть пижаму, почистить зубы и заплести волосы в косу. Чтобы проделать рутинные, нормальные дела, пока мне не приходит в голову, что нет больше ничего нормального и нет волос, которые я могла бы заплести. Что мое отражение в зеркале показывает мне кого-то незнакомого, не Иззи и не Ханну.

Мо идет за мной к кровати, и мне еще удается написать несколько строк. Завтра я пошлю ей письмо, как всегда. Сегодня у меня нет на это сил.

На следующее утро меня будит Мо, вылизывая мне лицо. Я слышу его громкое мурчание и мяуканье, он явно голоден.

Ладно-ладно, Мо, думаю я и устало глажу его по голове, зевая и пытаясь окончательно открыть глаза. Сегодня небо покрыто облаками, пасмурно, собирается гроза, делая этот летний день еще более душным, чем обычно.

Я спускаю ноги с кровати, а Мо уже давно у двери и смотрит на меня с надеждой. И, может, немного нетерпеливо.

В коридоре я насыпаю ему в миску корм и наливаю воды. У него все здесь, возле моей комнаты, и я рада, что мама с папой никогда не заговаривали о том, что, похоже, мой лучший друг – мой единственный друг! – теперь кошка.

Выйдя из ванной, я, спотыкаясь, возвращаюсь к себе и тут же наталкиваюсь на письмо, что лежит на маленькой тумбочке у кровати. Слова, обращенные к Иззи. На сердце мгновенно тяжелеет, так, словно на него кто-то уселся. Но я, вздернув подбородок, переставляю одну ногу за другой. Так надо.

Я беру письмо и, подойдя к комоду за спичками, специально делаю глубокий вдох и выдох. Пальцы дрожат, а вместе с ними и бумага в руке. Ноги несут меня к балкону, я открываю дверь, и в лицо тут же ударяет горячий, наэлектризованный воздух. Мир, который только и ждет, чтобы на него обрушился дождь и принес прохладу. Зажав письмо ногами, я хочу достать спичку из коробка, но удается мне это не сразу. Чиркаю по боковой стороне коробка, но ничего не выходит. На второй попытке у спички отламывается головка. Другая спичка расщепляется, а следующая выпадает у меня из дрожащих, а теперь еще и влажных от пота пальцев. Застонав от разочарования, я стискиваю зубы, на секунду запрокидываю голову и закрываю глаза, пытаясь успокоиться. Остается всего две спички, а мне не хочется выходить за новыми, пока не отправлю сообщение Иззи.

Это же обычное дело, говорю я себе. Ты это умеешь, шепчет голос у меня в голове. И так печально от того, что это правда, что это давно должно было стать обычным делом. Но в этот миг я благодарна собственной беспомощности. Она дает мне понять, что обычным делом это не станет никогда. Потому что это неправильно. Потому что ничего нормального тут нет.

Чирк. Спичка загорается, огонь медленно ползет по маленькому черенку, который я нерешительно подношу к бумаге, что опять у меня в руке. Пламя беззвучно идет своей дорогой. Беззвучно и все же угрожающе, так точно и целенаправленно. Оно уничтожает все на своем пути, не оставляя ничего, только прах и пепел, только то, что распадается.

Каждый день я надеюсь на то, что это лишь кошмарный сон. И безрадостно смеюсь, понимая, что в чем-то это правда. Мама с папой теперь почти не разговаривают со мной. Думаю, это потому, что я отняла у них последнее, что еще оставалось от тебя. И даже если я могла бы говорить, то не стала бы. Да и что мне сказать?

Мо ходит за мной как привязанный. Я сижу вместе с ним на кровати, пытаясь ухватить мысли и чувства, чтобы сплющить их в буквы и перенести на бумагу с одной лишь целью – хоть как-то противостоять тому, что здесь происходит. Чтобы поддерживать иллюзию. Ты никогда ничего этого не прочтешь. Ты не вернешься. Ты никогда больше не разбудишь меня, не стащишь у меня мороженое и не будешь слушать мои диски. Ты никогда больше не будешь петь, а я – играть тебе на рояле. Ты не сможешь помочь мне.

Ты никогда меня не простишь.

Я все это знаю и все-таки продолжаю писать. Потому что это последний якорь. Соломинка, которая удерживает меня над водой. Я не умею плавать, Иззи…

Глава 6

Ханна

ВСЕГДА ХОЧЕТСЯ ТОГО,

ЧТО ПОЛУЧИТЬ НЕВОЗМОЖНО

Спать, есть, молчать – всегда вместе с Мо, который тенью следует за мной. Если я не делаю что-то из этого, то пишу Иззи, посылаю ей свои слова и вижу сны. Хорошие приходят днем, дурные по ночам.

Тишина приняла другую форму. После того как пять дней назад я, увлекаемая той последней искрой во мне, отправилась в парикмахерскую и вернулась без своих длинных волос. После того как отец назвал меня Иззи, а я не захотела быть ею. Все молчат, так, словно они украли мое безмолвие. У отца больше не получается даже взглянуть на меня. В последний раз он был таким, когда мы с Иззи покинули безопасный двор, чтобы порисовать на улице мелками – просто потому, что на асфальте рисунки смотрятся лучше, или когда играли с рукоятками конфорок плиты, а в довершение пытались спрятаться в духовке. И смягчить его сердце всегда удавалось именно Иззи, потому что она была упрямой как осел, а сердце у нее было ангельское. А может, потому, что она умела плакать по заказу и, печально глядя на папу своими большими глазами, выдавливала из себя слезы и надувала губы. Все в ней так и кричало: прости меня, не сердись! Тогда он испугался за нас. Сегодня он просто в ярости. Тогда я не понимала разницы, сегодня я чувствую ее.

Я стою перед дверью в столовую, судорожно сжимая и разжимая кулаки, снова и снова. Ноги одеревенели, ступни словно кто-то прибил к полу. До меня доносится звяканье столовых приборов и их скрежет по тарелкам. Живот тихонько урчит, а я размышляю, отважусь ли сесть с мамой и папой за стол. Я просто стою столбом и, наконец, избрав легкий путь, беру Мо на руки и тащусь в свою комнату. Сделаю себе потом бутерброд или мюсли, этого хватит.

Обнимая Мо, я поднимаюсь по лестнице, и в уголках губ у меня дрожит улыбка.

– А что получится, когда все будет готово? – Потрясенно перевожу взгляд с Иззи на ее миску и обратно, пока она ссыпает туда с десяток разных сортов кукурузных хлопьев и заливает их молоком.

– Это просто не может быть вкусно! И как ты только посмела насыпать туда мои любимые мюсли!

Она размешивает этот коктейль своей ложкой размера XXL, и выражение лица ее меняется от радостного ожидания к неуверенности – а вдруг я окажусь права? Она опасливо отправляет полную ложку в рот, жует, глотает и улыбается мне дьявольской улыбкой.

– На этот раз ты ошиблась, сестренка! Безумно вкусно, просто великолепно. Взрыв меда, сахара, карамели и шоколада.

– Это не завтрак для гурманов, а мюсли хаоса! – закатывая глаза, фыркаю я, отчего Иззи покатывается со смеху.

– Идеальное название!

Да, думаю, сегодня я буду есть мюсли хаоса.

Когда ни письма к Иззи, ни Мо или музыка больше не могут отвлечь меня от урчащего желудка, я набираюсь храбрости и снова выхожу из комнаты. Меня тяготит, что мама с папой обиделись на мою маленькую вспышку сильнее, чем думалось. Нет, вообще-то я вовсе как следует не подумала, в этом-то и проблема. Так было всегда, только поэтому мы и оказались в этой ситуации.

Уже несколько дней я успешно избегаю встречи с ними обоими, и, похоже, их это не особо беспокоит, потому что никто не пришел ко мне задать какие-нибудь пустяшные вопросы или просто взглянуть на меня.

Дойдя до лестницы, я замираю. Шуршит бумага, звук идет из спальни родителей. Это мама или папа? Или они оба? Почему звук такой, будто они что-то читают? Им это никогда не было свойственно.

Ну же, Ханна! Иди дальше! Они хотят покоя, ты тоже, говорит мой внутренний голос, и в ту же секунду я поворачиваю голову. Рука отрывается от перил, ноги наконец приходят в движение – к сожалению, не в ту сторону.

Понятия не имею, зачем я сейчас открываю прикрытую дверь и вхожу в комнату. Понятия не имею, почему делаю это так спокойно, почти уверенно. Мама сидит по-турецки на огромной двуспальной кровати, в профиль ко мне. На ней старая, линялая футболка и короткие шорты. Без сомнения, она давно заметила, что я здесь, но глаз на меня не поднимает. Я продолжаю стоять на круглом, пушистом коврике у кровати, зарываясь в него ногами. И жду. В этом я хорошо натренирована. Даже если не могу сказать, чего жду. Тогда я убеждаю себя, что знать цель вовсе неважно.

На коленях у нее лежит толстая книга, точнее, альбом, полный фотографий. Она осторожно перелистывает большую, плотную страницу, и фотографии, прежде чем исчезнуть, на миг отражают свет. Мама почти любовно гладит каждую из них, кажется, будто в мыслях она далеко, очень далеко, где-то в другом месте.

Правой рукой я неуверенно вожу вверх-вниз по левой. Чувствую себя непрошеным гостем, чужаком. Мой взгляд скользит к двери, я напряженно сглатываю, испытывая большое искушение просто взять и уйти, дать ей свободное пространство, в котором она сейчас нуждается. Никому не известно, зачем я вообще сюда пришла, что мне тут надо и почему я все еще здесь стою. Я не могу ничего сказать. И менее всего то, что поправило бы ситуацию и сделало бы ее более выносимой. Я причинила ей боль – и не только пять дней назад, вернувшись домой другой и все же прежней.

– Ты ведь хотела что-нибудь изменить, верно? – Доносится до меня тихий мамин голос. Ее взгляд находит мой, удерживает его, и я так сильно закусываю нижнюю губу, что чувствую вкус крови. Быстро киваю, при этом мне хочется крикнуть «да». Да, я хотела так много всего изменить – и хочу до сих пор. Я хочу, чтобы все было по-другому, чтобы можно было открутить время назад. Рука словно сама по себе приглаживает короткие волосы.

Мама вымученно улыбается, а затем подзывает меня взмахом руки. На то чтобы решиться двинуться к ней, уходит добрых десять секунд. Такое ощущение, словно на ногах громадные ласты – ходить с ними можно, но шаги получаются такими беспомощными, ненормальными и чужими. Я присаживаюсь на край кровати достаточно далеко от нее, но мама меняет позу и придвигается ближе. Она гладит меня по спине, и я вижу по ее лицу, каких сил ей это стоит. Чувствуя застрявший в горле ком, делаю несколько глотательных движений и пытаюсь расслабиться. Она сдвигает мне на колени половину альбома, который оказывается тяжелее, чем выглядит, и снова начинает листать.

Альбом заклеен фотографиями вдоль и поперек – невозможно понять, по какому принципу. По диагонали, внахлест, цветные и черно-белые, маленькие и большие. Но наконец я понимаю принцип. На всех фотографиях – мы с Иззи. Моя дрожащая рука ложится рядом с рукой мамы, и я провожу ею по снимкам, словно мое касание вернет все, что на них изображено. Вот Иззи впервые едет на велосипеде без опорных колес, вот она падает и смеется над ранкой на ноге, а я рядом плачу, потому что она поранилась. Моя рука движется дальше, единственное движение, которое вызывает одно воспоминание за другим.

Мы с Иззи после соревнований, в пропотевших трико, коротких спортивных брюках, белых кроссовках, с волейбольным мячом между нами и широченными улыбками на лицах. Вот мы едим спагетти из одной тарелки, и обе одновременно выловили за разные концы одну и ту же спагеттину. Мы на диване, уснули рядом, совершенно переплетясь друг с другом, с открытыми ртами, а сверху на нас Мо. Мы с мамой и папой. Счастливые.

Прежде папа постоянно фотографировал, они с фотоаппаратом были неразлучны, но с тех пор, как Иззи не стало, он сослал фотоаппарат в какой-то темный угол.

Мгновения, когда каждой клеточкой ощущаешь, что ты потерял, всегда переживаются как в первый раз. Они приходят снова и снова, но снова и снова будто впервые. Так, словно постоянно бередишь рану, тут же забывая, что делал это не раз. Скорбь – это особая форма памяти и забвения: вспоминая, испытываешь боль, но вспоминаешь опять, потому что забыл, как было больно. Сперва воспоминание похоже на объятие, а чуть позже, перед тем как, уступив место новому, уйти в небытие, оно сродни удару в лицо наотмашь. Но, даже зная это, все равно будешь вспоминать. Потому что этот краткий миг счастья стоит любой боли.

Мамина рука накрывает мою, и, в конце концов, именно поэтому, а не из-за старых фотографий, я начинаю рыдать.

– Да, – шепчет она, и голос у нее срывается. – Я тоже думаю, что пора что-то менять.

Нервничать меня заставляет не эта фраза и не то, с какой нежностью она смотрит на меня, а что-то, что висит между нами, словно невидимый листок, который еще не знает, улететь ему или упасть на землю.

Но я решительно гоню эти мысли прочь и, собравшись с духом, смотрю с мамой другие фотографии. Я переживаю все воспоминания, все прекрасные и тяжелые моменты и всю боль. Без конца переживаю все как в первый раз.

И когда мы закрываем альбом, кажется, что большая дыра зияет у меня не только в желудке.

Мама, шумно вздохнув, встает, чтобы убрать фотографии в ящик под кроватью. То, что альбом еще существует, граничит с чудом. Кроме этих снимков и вещей в той коробке у меня в комнате, в нашем доме нет ничего старого. Ничего из прошлого.

Мама, не говоря ни слова, выходит из комнаты, и это к лучшему, потому что в воздухе витает гораздо больше несказанного, чем я в состоянии вынести. Чуть позже я следую за ней, закрываю дверь родительской спальни и наконец иду туда, куда собиралась изначально. Кухня пуста, до меня доносятся приглушенные голоса из телевизора. На столе лежит дощечка со свежими бутербродами и немного салата в миске. Мюсли хаоса отменяются, но в душе я благодарю маму за то, что она мне это приготовила. Для меня это значит очень многое. Два бутерброда и маленькая порция салата значат для меня очень многое.

На следующий день меня мучают угрызения совести. Фотографии со всеми вызванными ими воспоминаниями, минуты, проведенные с мамой, так утомили меня и погрузили в размышления, что я впервые забыла написать Иззи. Событие под знаком «в первый раз» другого рода. И от этого страшно больно.

С Мо, лежащим у меня на плече, я иду вниз, мне хочется позавтракать с родителями. Мне не хочется больше скрываться, ведь мои изъяны, в конце концов, и не скрыть.

Неужели я опоздала? Быть не может. Но выглядит все не так, как всегда. Мама не носится по кухне как сумасшедшая, пытаясь спасти омлет, а папа не выбрасывает тост из-за того, что тот опять пригорел. Они сидят за столом, а стол пустой. Перед ними нет ничего, кроме какой-то брошюры. Мо, приподнявшись у меня на плече, старается сохранить равновесие и громко мяукает, и родители вздрагивают, словно мы их напугали. Так, словно я застигла их за каким-то занятием врасплох. Вверх по позвоночнику прокладывает себе путь дурное предчувствие, по рукам бегут мурашки, и я была бы рада поменять короткий синий топик на пуловер, чтобы не зябнуть посреди лета.

Даже папа смотрит на меня. Что-то изменилось, и мне на ум приходят мамины слова. Да, может, пора что-то изменить.

– Доброе утро! – говорят они оба в один голос.

– Что здесь происходит? – мысленно спрашиваю я.

– Мы немного припозднились с завтраком, прости, я сейчас… – голос у мамы почти срывается и, вставая, она чуть не стягивает со стола скатерть. Мама лихорадочно озирается, но, прежде чем успевает броситься в атаку, до нее дотягивается папа и удерживает за руку. Вздрогнув, она замирает, плечи ее опускаются, и она почти с мольбой смотрит на папу. Он ободряюще кивает ей, и они, не произнося ни слова, говорят так много, что у меня вот-вот заболит голова. Мама снова опускается на стул и, пытаясь взять себя в руки, крепко держится за папу.

– Ханна, – тихо говорит он. Эти пять букв проскальзывают сквозь меня. Он еще помнит мое имя, но помнит ли он, кто я?

Непроизвольно вытягиваюсь, держусь прямо, вздергиваю подбородок и, схватив Мо, укрепляю стены внутри и вокруг себя, и пусть я день за днем проклинаю их, но они здесь и защищают меня.

– Я… – начинает было папа и осекается, так сильно сдвинув брови к переносице, что вокруг глаз и на лбу образуются глубокие морщины, отчего он выглядит слишком серьезным, слишком задумчивым.

– Мы… – приходит ему на помощь мама. – Нам хотелось бы, чтобы ты присела.

Я не шевелюсь, мой взгляд перемещается с него на нее и на все то, что молча и невидимо лежит между нами тремя, на всю печаль, страх, страдания и воспоминания. На все, что было и чего больше нет.

– Пожалуйста, – добавляет она, и я, наконец, не выдержав, иду к ней. Я сажусь между ними, перекладываю Мо с плеча на колени и глажу его по шерсти снова и снова, словно мантру повторяю.

– Почти через четыре недели начнутся занятия в школе, как ты знаешь, и…

– Мы забрали тебя из школы, – врывается в мамину фразу папа, а она проводит рукой по лбу. Я испуганно хватаю ртом воздух. Что? Забрали из школы?

– Мы записали тебя в другое место, – отец сверлит меня взглядом. – Мы думаем, что дальше так продолжаться не может. Что мы должны что-то изменить. Обязаны, – прибавляет он, и слова его, как скалы в прибой, как гора среди бури – не сокрушить и с места не сдвинуть. Они стоят намертво.

Я дышу слишком часто, Мо впивается когтями мне в ноги, потому что я слишком сильно вцепляюсь пальцами в его шерсть.

Записали в другое место, обязаны что-то изменить, мелькает у меня в голове. Мне тут же бросается в глаза брошюра на столе, которую я увидела еще до начала разговора. До того как узнала, что меня ожидает. На ней жирным шрифтом красуется надпись «Святая Анна».

Мне становится плохо.

Они хотят отослать меня прочь, они хотят отослать меня прочь, они хотят отослать меня прочь, отослать прочь, отослать прочь, отослать прочь. Прочь. В остатке именно это. Прочь.

– Школа, говорят, очень хорошая. – Мама и раньше всегда пыталась приукрашивать действительность. Я хватаю брошюру, открываю ее. На первых страницах изображено во всей красе солидное, окруженное лесом старое здание из серого камня, почти замок. Мне встречаются слова «частный», «интернат», «интенсивная поддержка», и с каждым следующим предложением, с каждой следующей перевернутой страницей я все больше понимаю, что такое «Святая Анна». Особое место для подростков со специфическими проблемами.

В моей голове тут же раздается голос Иззи, она бы сказала:

– Признайся, Ханна! Это же психушка, где тебе между делом еще будут преподавать математику и английский, после того как убедятся, что ты не причинишь вреда ни себе, ни другим. И ты выйдешь оттуда лишь в том случае, если кто-то посторонний засвидетельствует, что все в тебе опять работает исправно.

Я пришла в негодность? – Невольно спрашиваю себя, шумно дыша. Очевидно, да.

– Мы подумали, что, может быть, там тебе будет лучше. Может, в «Святой Анне» у тебя будет достаточно личного времени и пространства, и может… – голос у мамы срывается, она, дрожа, делает вдох, и предпринимает вторую попытку, – может, ты с кем-нибудь заговоришь.

– Раз уж ты не говоришь с нами. – Сказав это, папа тут же опускает глаза. Он не имеет в виду ничего плохого, я знаю, но от этого не менее больно. Я бы говорила, если бы могла. Или нет? В отчаянии отпускаю Мо и зарываюсь лицом в ладони. Снова и снова качаю головой, пока не подключается все тело, не начинает раскачиваться взад-вперед, и Мо не слетает с коленей. Пока мама не начинает гладить меня по голове.

– Нам это кажется самым лучшим решением, Ханна!

И сказав «нам», она не имеет в виду меня. Я, оскорбленно подняв голову, вскакиваю со стула, сметаю брошюру со стола, и та, помявшись, приземляется на полу. Мо с шипением удирает из кухни. Я в ярости! На маму с папой, на жизнь, на это мгновение. Я не хочу туда, я не другая и не чокнутая. Я всего лишь Ханна.

– Через несколько дней все новые ученики вместе едут в летний лагерь, это обязательно. Занятия в школе начнутся по расписанию, как и везде. – Папин голос звучит холодно. – Ты поедешь и будешь учиться в этой школе.

Спор окончен. Ему нет нужды произносить эти последние слова, они слышатся и так. Самое смешное, что мы вовсе не спорили. Как бы я могла спорить без слов? И что дал бы спор, притом что все, похоже, давно решено и решение непреложно?

Я лечу наверх, впервые, сколько себя помню, со всей силы хлопаю дверью и кричу безмолвным криком, громче которого не бывает.

Они отсылают меня прочь, Иззи! Они отсылают меня прочь.

Глава 7

Леви

НА СТАРТ, ВНИМАНИЕ, МАРШ!

– Леви! Ты слышишь меня? – гремит из коридора голос Макса.

Разумеется, слышу, я же не глухой. Он еще больше охрипнет, если и дальше будет так вопить.

– Леви! Тащи уже сюда свою задницу, иначе они уедут без тебя.

Его шаги слышатся все ближе, словно топочет целое стадо, и не проходит и пяти секунд, как его кулак принимается без остановки молотить по моей двери. От этого больно спине, потому что я сижу на полу, прислонясь к ней, чтобы никто не вошел.

Вещи мои собраны. Они были собраны уже две недели назад. Сегодня наконец-то отъезд, и я ощущаю себя так же, как и в тот раз, когда впервые ехал в лагерь: так дерьмово, что дальше некуда! Я не хочу. Не хочу, чтобы последний раз начинался уже сегодня, хотя до этого все торопил время.

Гитара лежит рядом, как и любимая бейсболка брата и большая дорожная сумка. Готовее не бывает.

– Леви, клянусь, если ты сейчас же не выйдешь, я дам тебе пинка под зад! – Представив себе, как Макс это делает, не могу удержаться от смеха. Он меньше меня ростом и, несмотря на терапию и регулярное питание, все такой же тщедушный. Он бы к моему заду и близко не подобрался.

– Макс, ну что ты так кричишь? Ты в здании не один.

О нет! Я ненадолго закрываю глаза.

– Леви! Ты в комнате?

– Да, – хриплю я, отодвигаясь, чтобы можно было открыть дверь. В нее протискивается Бен и тут же закрывает ее, что вызывает у Макса стон разочарования:

– Эй! Так нечестно!

– Да будет тебе, Макс! Как будто жизнь вас этому еще до школы не научила! – дружелюбно отзывается Бен с улыбкой на лице и опускается передо мной на колени.

– Все хорошо? – спрашивает он, и это очень мило с его стороны, ведь он прекрасно знает, что ничего хорошего нет. Этим вопросом он дает мне ощущение выбора. Позволяет решить, что я скажу и сколько – и скажу ли что-нибудь вообще.

Бен пристально смотрит на меня, белая борода резко контрастирует с загорелой кожей и еще почти черными волосами. Ему около пятидесяти, и он директор «Святой Анны». Бенедикт Франке, которого все зовут просто Бен. Он объяснил нам, что это место теперь для нас родное и каждый, кто здесь живет, член нашей семьи. Нет никаких причин создавать ненужную дистанцию, если мы вообще-то ищем близости. «Дистанция еще не гарантирует уважения, – всегда говорит Бен. – Вы не станете автоматически уважать меня, если я буду на этом настаивать, так зачем же тогда требовать этого от вас?»

– Не знаю, – осторожно говорю я. Это ложь только наполовину.

– Понимаю, – говорит Бен, и он, пожалуй, единственный, кому я в этом верю. – А что ты знаешь?

Приглаживая волосы, ухожу от его взгляда. Я не хочу говорить, не хочу произносить эти слова. Тем более Бен прекрасно понимает, что происходит.

– Если произнести вслух, лучше не станет.

– Возможно, и так. Но если страдать молча, лучше тоже не станет. Иногда нужно сказать о своих страхах вслух, чтобы обнаружить, что бояться не стоит.

– Не понимаю, почему ты ушел с кафедры философии, – слегка огрызаюсь я.

– Потому что мне больше нравится разыгрывать тут перед вами умника, – смеясь, парирует он, напоминая мне тем самым наш с ним первый разговор. Тогда я обругал его, обозвав умником.

– Сегодня открывается лагерь, – говорю я совершенно очевидные вещи, в раздражении на самого себя закатывая глаза. Когда нервничаю, я всегда покусываю пирсинг в углу рта, что обычно доводит Бена до белого каления и теперь тоже заставляет его кинуть на меня раздраженный взгляд. Но он лишь опускается на пол рядом со мной и прислоняется спиной к двери, и я делаю то же самое, принимая прежнюю позу. Мы сидим бок о бок и, поджав колени, пялимся на мои упакованные вещи.

– Ты не обязан ехать в лагерь. – Голос у Бена тихий, но твердый. Мне понятно, что он сделает для меня исключение. Но я не знаю, могу ли согласиться на это. И еще меньше знаю о том, что будет после «Святой Анны». Со мной, с моей жизнью. О новой квартире уже позаботились, о комнате в учреждении, не таком закрытом и с менее строгими порядками, где мне помогут освоиться с новым бытом и устроиться в нормальной жизни. Хочешь не хочешь, а совершеннолетним приходится прощаться со «Святой Анной». Самое позднее в девятнадцать лет. После этого можно продлить пребывание до года, не больше. Это место помощи не взрослым, а детям и подросткам. В прошлом месяце мне исполнилось девятнадцать.

– Где Том? Без Тома я никуда не пойду! И в эту дурацкую школу тоже. Где мама? Я нужен ей! – кричу я, пытаясь оттолкнуть высокого человека перед собой. Он что-то говорит мне, успокаивая, и ярость во мне наконец переходит в отчаяние, а крики – в рыдание.

– Меня зовут Бенедикт, но ты можешь звать меня Бен. Твоя мама и Том сумеют позаботиться о себе, а здесь ты для того, чтобы и тебе было хорошо.

– Мне все равно, кто вы! Мне плевать! Мне хорошо! Мне нужно позаботиться о маме и Томе!

– Но сначала тебе нужно позаботиться о себе самом, Леви!

– Заткнитесь, умник хренов! Заткнитесь! Что вы можете знать?

Большая ладонь Бена на моем колене вырывает меня из воспоминаний. Он легонько похлопывает по нему.

– С тобой все в порядке, Леви, – в конце концов говорит он. – И всегда было в порядке. Ты жил здесь, чтобы это понять. И ты еще здесь, потому что давно это знаешь. Ты никогда не был проблемой.

С глубоким вздохом, пересилив себя, я встаю, хватаю бейсболку, надеваю ее задом наперед, беру гитару и перекидываю через плечо сумку. Надеюсь, Бен прав. Надеюсь, я давно это знаю.

Глава 8

Ханна

ИНОГДА МЫ ХОТИМ СОВСЕМ НЕ ТОГО,

ЧТО НАМ НУЖНО

Вытаскивая из машины чемодан с привязанным спальным мешком и плюхая его на асфальт, я невесело смеюсь. Всего несколько недель назад я достала из коробок то немногое, что у меня есть, а сейчас все снова упаковано в этот чемодан. Я чувствую себя марионеткой из кукольного театра, и жизнь дергает меня за ниточки, туда-сюда, словно не может решить, что со мной делать.

Папа хочет помочь, но я не замечаю его и, поджав губы, волоку за собой эту тяжесть. Колесики отказывают, чемодан очень старый, а дорога порядком разбита. На парковке и у маленького желто-белого автобуса с надписью «Святая Анна» с уже работающим двигателем всего несколько родителей. Последние подростки садятся в автобус, и, когда я подхожу ближе, их взгляды обращаются на меня, потому что у меня уж очень большой багаж, а колесики визжат и трещат чересчур громко. Мне все равно. Я слишком взбешена. Слишком разочарована. И все же чувствую, как кровь приливает к щекам. Родители не отстают ни на шаг, и раз они хотят от меня избавиться, то и во мне растет желание избавиться от них. Это так по-детски, иррационально и просто глупо, но я не могу ничего изменить.

Рюкзак я осторожно несу перед собой, а не за спиной, и молния застегнута не до конца. Я придерживаю ее левой рукой. Нужно быть начеку! Пот уже струится у меня по лбу, и, остановившись у автобуса, я пытаюсь подавить панику.

Нас приветствует немолодой сухощавый человек с седой бородой. Он выше папы и, внушая определенное уважение, не кажется страшным. Я недолго изучаю его и стоящую рядом с ним женщину, а затем опускаю взгляд и жду.

Силы бороться у меня закончились. Я могла бы убежать, но куда?

– Приятно познакомиться, господин Франке, – говорит мама, и они пожимают друг другу руки. Следом это делает и папа.

– Спасибо, что взяли Ханну в школу почти перед самым началом учебного года.

При этих словах я скрежещу зубами.

– Добро пожаловать, Ханна. Меня зовут Бен, я директор «Святой Анны». Если ты захочешь о чем-нибудь поговорить, заходи в любое время. – Его дружелюбный голос способствует тому, что я поднимаю голову и смотрю в темно-голубые глаза. И ничего там не нахожу. Ни каких-то ожиданий, ни враждебности, ни дистанции. И это открытие придает мне смелости протянуть ему руку и коротко кивнуть. Кивок, на который он отвечает, прежде чем обратиться к родителям.

– Яна – одна из вожатых в лагере, самого меня там не будет. Через три недели ученики вернутся, и у них будет еще неделя, чтобы обжиться здесь, перед тем как начнутся занятия.

– А как с …?

– Все остальное устроится, – прерывает Бен папу, который, судя по всему, понимает больше, чем я.

– Чудесно, что ты едешь с нами, Ханна, – говорит Яна, ей явно не больше двадцати, и у нее располагающая улыбка. Ее длинная грива напоминает мне о моей прежней прическе, о прическе Иззи. – Все остальные ребята, которые начнут учебный год в этой школе вместе с тобой, уже в автобусе. Может, ты тоже сядешь? Тогда мы сможем отправиться. Я позабочусь о твоем чемодане.

Мне очень хочется что-нибудь сказать. Сказать, что у меня все равно нет выбора, но это ничего не изменит. Взгляд мой перескакивает на маму с папой, и от всех клокочущих во мне чувств подступает тошнота. Простите, я ничего этого не хотела, я все еще я, почему вы меня отбрасываете, простите. Все это мне хочется прокричать. Но как бы мне ни хотелось сказать им «до свидания», обнять их на прощание, как ни больно видеть протягивающую мне руку маму, я совершенно не в состоянии сделать это.

Я позволяю Яне взять у меня чемодан и, крепко обхватив рюкзак, просто отворачиваюсь. Это происходит на полпути. Он шевелится. Я резко поднимаю глаза, и единственный, с кем встречаюсь взглядом, – Бен. Но он ничего не говорит, хотя губы его трогает лукавая улыбка. Быстро отведя взгляд, я низко склоняюсь над рюкзаком и поднимаюсь по трем ступенькам в автобус.

Водитель – женщина с миловидным лицом и большими, как у хомяка, щеками. Каштановые кудряшки торчат у нее на голове во все стороны. Пульс у меня бешеный, во рту пересохло. Автобус маленький и все равно полупустой. Впереди, слева от меня, кто-то сидит, надвинув на лицо бейсболку, и, похоже, спит, ноги у него перекинуты через спускающиеся к двери поручни, я вижу несколько татуировок, драные джинсы, рваные кеды. Дальше я замечаю девчонку, которая смотрит на меня, угрожающе прищурившись, волосы у нее коротко подстрижены, под глазами огромные круги. На вид совсем ребенок! За ней сидят двое мальчишек, очень похожих друг на друга, светлые волосы, кудрями спадающие на плечи, дружелюбные лица. Они кажутся робкими. С другой стороны от прохода на меня смотрят еще шесть пар глаз, один взгляд – с последнего ряда, на значительном расстоянии от всех. Сидящая впереди справа женщина, кивнув мне, говорит:

– Найди место, где тебе будет удобно. Ехать нам около часа. – Видимо, это еще одна вожатая, как и Яна.

Глубоко вздохнув, переставляю одну ногу за другой, стараясь не замечать изучающие взгляды остальных ребят. С бьющимся сердцем и адским шумом в ушах я, убрав с лица прядь коротких волос, иду, пока есть куда идти, в конец автобуса. Опускаюсь на заднее сиденье на противоположной стороне от сидящей позади всех девчонки. Она, не обращая на меня внимания, смотрит в окно и только все больше натягивает на ладони рукава свитера. Как она это выдерживает? Маленькие фрамуги откинуты, но ветра нет, жара, по ощущениям, градусов тридцать пять, душно, и я в топике и длинных джинсах вот-вот расплавлюсь. Даже знать не хочу, какой мокрый у нее затылок, там, где веером расходятся по плечам густые, тяжелые каштановые волосы.

Я смотрю мимо нее в окно и вижу, что родители все еще разговаривают с директором школы. Зато мое внимание привлекает Яна, которая в эту минуту заходит в автобус. Сказав несколько слов женщине за рулем, она садится в первом ряду рядом со спящим парнем. Ревет мотор, и двери плавно закрываются.

Я с облегчением и в то же время судорожно делаю вдох и выдох, крепко сжимая рюкзак на коленях, еще немного приоткрываю молнию и молюсь, чтобы все прошло хорошо.

Автобус, дернувшись, приходит в движение, а у меня все мышцы болят от напряжения. Я изо всех сил стараюсь не смотреть на маму с папой и откидываюсь на спинку сиденья, лишь когда «Святая Анна» скрывается из виду.

И все же я еще долго не в состоянии дышать спокойно. Внезапно из рюкзака раздается громкое мяуканье, и я вздрагиваю, инстинктивно закрываю глаза и не двигаюсь. Господи, сделай так, чтобы никто этого не услышал! Опасливо приоткрыв глаза, я озираюсь. Все заняты собой. Все, но не девчонка на другом конце заднего сиденья, которая с интересом наблюдает за мной. Мой план, нужно признать, продуман плохо. Выход у меня только один, и стоит рискнуть, потому что здесь слишком жарко. Я открываю молнию с другого конца и достаю Мо, который тут же принимается урчать. Он укладывается рядом со мной.

Я выжидающе смотрю на девчонку, взглядом умоляя ее не выдавать меня. Кажется, проходит целая вечность, я чувствую, как по виску струится пот и Мо расслабляется под моей рукой. Целая вечность, но вот наконец она улыбается и робко кивает. Я тоже улыбаюсь и киваю, безмолвно благодаря за это одолжение.

Мо устроил мне нелегкую жизнь. Когда я начала собирать сумку, он снова и снова укладывался в нее, и мне постоянно приходилось вынимать его оттуда. Положу одну-единственную футболку, достаю кота, положу брюки, достаю кота, положу бюстгальтер, опять достаю кота… Он мяукал и залезал снова. Под конец он улегся в рюкзак, глядя на меня мрачным взглядом. Насколько у кошек может быть мрачный взгляд. Взглядом, который говорил: как ты можешь уйти, когда и так ушла Иззи? Как ты можешь оставить меня одного? И я спросила себя, как же я за это отвечу перед Иззи? Глядя, как он лежит там, в рюкзаке, слишком большом для него, я приняла решение. Раз Мо хочет ехать со мной, я его возьму.

И вот сегодня утром почти все, что еще должно было уместиться в рюкзаке, я кое-как затолкала в чемодан, а незадолго до отъезда из дома сунула в маленькое наружное отделение рюкзака миску для корма вместе с бутылкой воды, мою музыку, блокнот для записей, ручку и спички. Мо самостоятельно забрался в большое отделение. Понимая, что при такой погоде ему скоро потребуется выбраться, сверху я рюкзак не застегнула, чтобы ему было чем дышать. В машине все как-то обошлось, на полную мощность работал кондиционер, и в рюкзаке было прохладно. Здесь, в автобусе, он бы в нем целый час не высидел.

Расслабившись оттого, что наш с Мо отчаянный, вообще-то не существующий план худо-бедно сработал, я наблюдаю, как он спит.

В автобусе тихо, слышен только громкий, размеренный гул мотора и шум проезжающих мимо машин. Кроме меня и моей соседки тут еще одиннадцать человек, включая вожатых.

Я задаюсь вопросом, по какой причине здесь все остальные. Был ли у них выбор. Им приходится сюда ехать, или они сами этого хотят. И есть ли разница.

Я осторожно вытаскиваю из кармана брюк МР3-плеер и вставляю в уши наушники. Нажимаю на «пуск», мысли мои уплывают вдаль, взгляд скользит по деревьям, что тянутся мимо по обочине дороги, а рука покоится на спине Мо, который чуть подрагивает. Мне нужно написать Иззи. Надеюсь, там, куда мы едем, за эти три недели у меня будет достаточно времени для себя самой. Надеюсь, я найду возможность посылать Иззи свои слова. А что, если они застукают меня? Этого случиться не должно! Ни за что.

Мо рядом. А значит, ты каким-то образом тоже. Он пытался спрятаться в моем чемодане. Так же, как раньше, помнишь? Когда мы с мамой и папой отправлялись в отпуск, он непременно хотел ехать с нами. Сегодня у него получилось, он со мной. Он – единственное, что у меня осталось.

Они хотели, чтобы я уехала. И теперь я еще больше, чем прежде, застряла где-то между «всегда» и «никогда», между «везде» и «нигде».

Я скучаю по тебе, Иззи.

Глава 9

Леви

ЕСЛИ ЧЕГО-ТО НЕ ИЗБЕЖАТЬ,

НЕ СТОИТ И УБЕГАТЬ

Яна трясет меня за плечо, и я сдвигаю бейсболку повыше, чтобы что-то видеть. Черт, всю дорогу прошляпил! Не следовало забывать, что на мне как-никак обязанность присматривать за учениками, но нужно признаться самому себе, что здесь, в автобусе, пренебречь этой обязанностью едва ли возможно. Зевнув и потянувшись, я опускаю ноги с поручней и опираюсь на них руками.

– Сейчас приедем, – неизвестно зачем говорит Яна. Я знаю эти края, езжу сюда уже много лет. Она не имеет в виду ничего плохого.

Поэтому я отвечаю лишь коротким «знаю», стараясь, чтобы мой ответ не прозвучал грубо или раздраженно. Яна едет вожатой в лагерь всего второй раз, она получила это место в прошлом году. Пиа, напротив, знает всю процедуру, она ведет в «Святой Анне» спортивные занятия и в школе несколько дольше.

На небе ни облака, солнце печет вовсю, и воздух в автобусе такой отвратительный, что мне не хочется больше об этом думать. На спине футболка мокрая от пота. Элизабет, которую мы зовем просто Эли, умело маневрирует на поворотах. Порой она так резко жмет на тормоза, что всех нас сначала бросает вперед, чтобы затем отбросить на сиденья. По автобусу проносятся короткие стоны и негромкие вскрики. Ну да, Эли либо тормозит совсем, либо вовсе не тормозит. Это девиз ее жизни.

Пиа и Яна, поднявшись, поворачиваются к нашим новым ученикам, и Пиа берет слово.

– В «Святой Анне» этот лагерь – давняя, всем полюбившаяся традиция. Если не в ближайшие три недели, то когда-нибудь вы узнаете и поймете, почему это так. – Она победно улыбается. – Меня зовут Пиа и ко мне вы можете обращаться по любым вопросам, а также к Яне и Леви. Правила в лагере простые, они записаны в памятке, которую мы вам раздадим позже. Самое важное правило: уважайте границы, свои и наши.

Она делает паузу, чтобы ее слова улеглись в сознании. Многие наверняка спрашивают себя, как что-то подобное может быть основным правилом. Очень просто: большинство детей не знают границ или не знают никого в своем окружении, кто бы эти границы соблюдал.

– Выйдя из автобуса, заберите у Эли свои чемоданы и идите за Яной. Она покажет вам ваши палатки. Запланировано несколько совместных дел, а также совместные завтраки, обеды и ужины, а в остальном в вашем распоряжении много свободного времени. Если вы соберетесь обследовать местность, сообщите об этом заранее. Это обязательно, – особо подчеркивает она, а затем дружелюбно добавляет: – Мы желаем вам чудесно провести три недели каникул!

После этого они с Яной выходят из автобуса, а за ними следом и первые новобранцы. Не двигаются с места только две девчонки в последнем ряду, и я пытаюсь выяснить, что происходит. Та, что справа от меня, чуть ли не в панике машет рукой и наконец быстро и резко толкает ту, что слева. Почти все уже вышли. Девчонка слева, похоже, спала. Проходит несколько секунд, пока она понимает, что мы приехали. Обе почему-то в смятении переглядываются, затем девчонка хватает свой рюкзак. Увидеть больше мне мешают сиденья. Но эта парочка наконец тоже поднимается с мест, и я, покинув автобус, встаю немного в стороне.

Постепенно все разбирают свои чемоданы, идут к Яне, а затем следом за ней к озеру. Я, вдыхая знакомые запахи, последним плетусь к Эли, забираю гитару и сумку и направляюсь в лагерь, к своей маленькой палатке. Пауль, очевидно, уже все установил.

Радостное предвкушение пульсирует в моих венах, смешиваясь со страхом. Я скрежещу зубами и, крепче обхватывая гитару, снова и снова повторяю себе, что эти три недели должен наслаждаться, что рад быть здесь. Что после лагеря жизнь не закончится.

Глава 10

Ханна

ИНОГДА БЫВАЕТ ЛУЧШЕ, ЧЕМ ОБЫЧНО,

НО ХОРОШО НЕ БУДЕТ УЖЕ НИКОГДА

Только что все действительно могло пойти наперекосяк. Сердце у меня до сих пор колотится как сумасшедшее.

Я включила музыку, написала несколько строчек Иззи и уснула с Мо на животе. Он мог бы отправиться гулять по автобусу, или нас могли бы, наконец, застать врасплох. Этого не случилось лишь благодаря незнакомой девчонке, и я с радостью поблагодарила бы ее. Но как благодарить без слов? Я ведь даже имени ее не знаю.

Вслед за Яной мы удаляемся от автобуса. Чемодан у меня тяжелый и немилосердно скрипит, волосы липнут к затылку. Левой рукой я придерживаю в рюкзаке Мо, который, надеюсь, еще несколько минут посидит спокойно, пока… да, пока что? Я беззвучно вздыхаю. Поверить не могу, что взяла с собой кота. Такое ощущение, будто он меня уговорил, но это верно лишь отчасти. Если честно, я рада, что он со мной. С ним одиночество не такое одинокое, а чужбина не такая чужая.

Мы идем по тропинке, которая становится все уже и все больше петляет среди деревьев, сквозь листву которых шпарят лучи полдневного солнца, а я рассматриваю остальных девчонок и мальчишек, молча шагающих за Яной. Интересно, какие истории они могли бы рассказать о том, что привело их сюда. Интересно, почему оба мальчишки, что идут рядом друг с другом, никогда не поднимают головы и почему маленькая девчонка с почти наголо остриженной головой такая неуклюжая. И почему девчонка, которая мне помогла, в такую жару в свитере с высоким воротом.

Внезапно я вижу блеснувшее из-за деревьев озеро. Прозрачная синева, что, отражая солнечный свет, сияет, почти сверкает. Она чудесна.

– Ну давай же, Ханна! Давай попробуем вместе. – Иззи страшно возбуждена.

Отчаянно мотаю головой – я слишком боюсь. Новый бассейн пугающе большой.

– Тебе нечего бояться, я же с тобой!

– Но ты ведь и сама не умеешь, – шепчу я и получаю в ответ возмущенный взгляд.

– Откуда ты знаешь? Мы же еще никогда не пробовали!

– Мама сказала, чтобы мы подождали. Она что-то принесет, чтобы нам было легче.

– Да, какие-то крылышки, – бубнит Иззи, закатывая глаза. – И зачем они нам? Крылья нужны, чтобы летать, а не чтобы плавать! Давай, у нас получится! – Она толкает меня, и я погружаюсь в море синевы.

Чемодан цепляется за какую-то корягу, я вздрагиваю, и воспоминание улетучивается так же быстро, как и появилось. Мне до сих пор этого не забыть. Радостное возбуждение Иззи, ее смелость и непоколебимую веру в себя. Она вскоре научилась плавать, а я никогда не пыталась и не умею по сей день.

Я протаскиваю чемодан над корнями и иду дальше. Через несколько минут мы доходим до места расположения лагеря. Становимся полукругом, и слово берет Яна.

– Вы видите вокруг уже поставленные палатки. Этой площадкой руководит Пауль, он отвечает за расселение и безопасность, – она показывает на худощавого, дружелюбного на вид парня с невероятным количеством веснушек, – и, если у вас возникнут проблемы с палаткой, душем или туалетом, спокойно обращайтесь к нему. Чаще всего вы сможете найти его там, где сегодня остановился наш автобус. Перед тем как покинуть территорию, пожалуйста, предупредите! На палатках вывешены не только правила, которые я вам сейчас назову, но и имена обитателей.

Мы приглядываемся к палаткам. Я облегченно вздыхаю. Все они кажутся достаточно высокими и не слишком ограничивающими в движениях. Скорее всего, в центре даже можно стоять в полный рост.

– Вы будете жить в палатке по двое. Туалет и душевые вы найдете, если пойдете по этой дорожке, за ближайшим поворотом. Здесь и двухсот метров не будет, – объясняет Яна, указывая при этом в противоположном направлении, к озеру. – По пути туда вы найдете еще и деревянные столы со скамейками, где мы вместе будем есть. Каждое утро завтрак в восемь, а обед в час дня. По вечерам едим у лагерного костра. Его организуем мы, вожатые, вместе с Паулем. До озера здесь пять минут, его и отсюда видно, – продолжает она, показывая в обратном направлении. Затем большими пальцами обеих рук указывает за спину. – В маленьких палатках у меня за спиной живут вожатые. Там вы всегда сможете найти кого-то из нас. Мы хотим, чтобы вы сейчас зашли в свои палатки, познакомились со своим соседом или соседкой и распаковали вещи. Через час мы снова встретимся здесь, на костровой площадке, для общего знакомства.

Рюкзак с Мо чуть не выпадает у меня из рук. Общее знакомство. Слова отдаются у меня в мозгу эхом снова и снова, и я чувствую, как во мне нарастает паника. Я не смогу. Ничего из этого. Я попала не по адресу. Здесь все не то и не так.

Мне тяжело дышать, начинает кружиться голова и приходится вцепиться в чемодан, чтобы не упасть. Лихорадочно озираясь, вижу, как все разбредаются к своим палаткам, а сама просто стою столбом. Я не могу пошевелиться, мышцы свело судорогой, дыхание все учащается.

– Ханна? – ко мне с встревоженным видом подходит женщина из автобуса. Сдвинув брови, я смотрю на нее сквозь стену тумана, она кажется слегка размытой. – Тебя ведь так зовут, да?

Мне с трудом удается кивнуть, рот у меня по-прежнему открыт, и я чувствую, что дышу слишком часто, а кислорода легким все же не хватает. Грудная клетка вздымается слишком бурно, пальцы слишком сильно впились в рюкзак и чемодан.

– Дыши ровнее. Все хорошо, – она осторожно растирает мне руки, вверх-вниз, и это постепенно помогает. Мышцы медленно расслабляются, острота зрения восстанавливается, сердце начинает биться медленнее. Я судорожно сглатываю, но это лишь жалкая попытка, потому что во рту сухо, а ком в горле огромный.

– Пойдем, я отведу тебя в палатку.

Если бы только я могла сказать «спасибо»! Я бы сказала ей это тысячу раз. Взяв мой чемодан, она направляется ко второй большой палатке. Она ободряюще смотрит на меня и улыбается.

– Все может стать лучше, хотя иногда так вовсе и не кажется.

После этого она уходит, оставив меня одну.

Сдвинув в сторону служащий входом брезентовый навес и москитную сетку, я вхожу в палатку. Она даже больше, чем кажется снаружи, и я была права – в центре можно стоять в полный рост. Справа и слева лежит по свернутому в рулон туристическому коврику и маленькому надувному матрасу. Справа на полу уже кто-то сидит, мой так называемый сосед, и я на секунду с облегчением закрываю глаза, когда понимаю, что это та самая девчонка из автобуса. Девчонка в свитере с высоким воротом и длинными, густыми волосами. Сидя почти спиной ко мне, она уже надувает свой матрас. Я то ли тяну, то ли несу чемодан в угол, и в этот момент она, перестав дуть, оборачивается и смущено улыбается мне. У меня не получается ответить ей тем же, и я опускаю глаза. Прежде волосы скрыли бы мне лицо, защитили бы меня, и я часто забываю, что теперь это невозможно. Мне больше за ними не спрятаться.

И все же я рада и благодарна. Закрыв вход в палатку, достаю из рюкзака Мо. Он мурчит, потягивается и зевает, а затем отправляется обследовать помещение. Я в полном изнеможении опускаюсь на пол. Мо приближается к девчонке, и она теперь тоже замечает, что он устремился к ней. Она затихает, опустив матрас и выжидая. Он тихо кружит вокруг нее, обнюхивая, и, наконец, радостно карабкается на нее, что опять заставляет ее улыбнуться. Она смотрит на меня, а я стараюсь уклониться от натиска, не поддаться.

– Меня зовут Сара. А ты Ханна, да? – Голос у нее такой нежный и чистый, такой хрупкий и тихий.

Меня зовут Ханна, и я не могу тебе ответить. Я сломалась.

Но слова остаются мыслями, а пространство между нами – безмолвным. Закусив губу, я заламываю руки, больше всего на свете желая свернуться в клубок и так застыть, пока все это наваждение не развеется. Пока не смогу вернуться домой. И тут меня, словно удар, словно мгновение под знаком «как в первый раз», настигает осознание: это только начало. Домой я попаду еще очень нескоро.

– Ладно-ладно, – робко говорит Сара. – В любом случае я рада, что здесь со мной ты с кошкой, а не та злобная девчонка или кто-то еще, – она опасливо гладит Мо.

– А где же у тебя кошачий туалет? – делая большие глаза, спрашивает она и выглядит при этом намного младше меня.

Сердце у меня спотыкается, один раз, два, мысли играют в чехарду. Об этом я совсем не подумала. Понятия не имею, к чему это все приведет, но знаю, что Мо они у меня скоро заберут!

– У тебя его нет, – делает вывод она, и я вижу, как у нее в голове крутятся шестеренки, как она складывает два и два. Поездка в автобусе, рюкзак, отсутствие кошачьего туалета. Брать Мо с собой было запрещено. Я подтягиваю колени к телу, обнимаю их руками и опускаю голову, прячу лицо, потому что не могу больше сдерживать слезы. Давление внутри становится слишком сильным, и пусть даже я понимаю, что никакие слезы ничего не изменят, и не хочу плакать, но им нужно вытечь, чтобы я смогла дышать. Я трясусь всем телом, крепче обвивая руками колени, потому что боюсь разбиться вдребезги. Боюсь потерять себя – последнее, что от меня осталось. Я не хочу распасться, сойти на нет и понимаю, что стараюсь сделать невозможное. С тех пор как ушла Иззи, я сломалась, во мне трещины, я уже разбита, и то, что сохранилось, – это лишь фрагменты прежней меня, которые как-то соединились, но не подходят друг другу. Как пазл, в котором не хватает деталей, как пазл, собранный из десятков деталей, к нему не относящихся.

Крепко зажмуренные глаза жжет, горло болит, потому что я не хочу рыдать в голос. Мне и так стыдно. Стыдно, что я здесь, что не хочу быть сломанной, притом что так много всего разбила сама. А еще во мне ярость и печаль. Вопрос, почему родители на самом деле послали меня сюда – для меня или для себя? Что это за место и чинят ли здесь сломанные вещи? Я смеюсь в душе над этой бессмыслицей, ведь как можно починить что-то невидимое? Мо бодает меня своей головенкой снова и снова, пока я не выхожу из оцепенения и мое напряженное, ноющее тело не приходит в движение. Я быстро провожу топиком по лицу, вытирая слезы, и вдыхаю теплый застоявшийся воздух. Медленно поднимаю взгляд и вижу, что Сара сидит в дальнем углу палатки и смотрит на меня печально и в то же время испуганно. Надеюсь, она здесь не потому, что такая же, как я. Надеюсь, она сможет стать счастливой.

Мы так и сидим молча, погруженные в свои мысли, коротая час до общей встречи. Но и тогда никто из нас двоих не шевелится, у нас нет ни сил, ни желания. Про Сару я могу только предполагать, про себя знаю точно. Но если мы не пойдем сами, за нами придут. Нам все равно придется в этом участвовать. Поэтому я заставляю себя встать, ставлю миску Мо подальше в угол, насыпаю ему немного корма, а в миску поменьше наливаю теплой водопроводной воды из бутылки. Миски такого цвета, что не бросаются в глаза, кроме того, я чуть вдавливаю их в землю. После этого я подхожу к Саре, выжидающе глядя на нее. Она протягивает мне руку – думаю, чтобы я помогла ей подняться. Но этот жест означает гораздо больше, а я этого не могу. Отпрянув, скрещиваю руки на груди, избегая смотреть ей в глаза. Поднявшись самостоятельно, она становится рядом со мной.

– Я помогу тебе с кошкой, – говорит она и первой выходит из палатки.

Стало еще жарче, но благодаря озеру и обилию отбрасывающих тень деревьев вокруг не так душно, как дома. Веет легкий ветерок, но футболка все же немилосердно липнет к коже. Остальные уже сидят в кругу, некоторые смотрят на нас с Сарой выжидающе, другие с раздражением. Сара, оглянувшись на меня, присаживается. Ноги у меня трясутся, как пудинг, но мне удается дойти до нее, не спотыкаясь и без рвоты. Положив руку на живот, выжидаю, и остается верить, что я как-нибудь со всем этим справлюсь.

– Надеемся, вы уже немного обжились. Повторю еще раз для всех: меня зовут Пиа, рядом со мной Яна.

Пиа. Когда она называла свое имя? Может, пока мы ехали в автобусе, а я проспала?

– Вместе с вами в этом году в «Святой Анне» начнут учиться и другие ребята, но, к сожалению, они по разным причинам не смогли поехать в лагерь.

– А я и не знала, что от этой мути можно уклониться, – неприязненно говорит девчонка, которая почти злобно изучала меня в автобусе.

– Следующие три недели мы проведем вместе, а после этого вы будете вместе учиться, – умело обходит комментарий Пиа и продолжает. – Взаимодействие всегда дает больше, чем противодействие, – она серьезно и многозначительно смотрит на каждого из нас по очереди, а затем слово берет Яна.

– Мы бы хотели познакомиться с вами поближе, и чтобы вы поближе узнали друг друга. Попробуйте рассказать о себе, сколько хотите или можете. Если нет, мы, по крайней мере, сообщим ваши имена. Давайте начнем отсюда и пойдем дальше по часовой стрелке.

Палец Яны указывает прямо на Злючку, как я про себя окрестила девчонку. После нее на очереди Сара и я.

Девчонка поджимает губы, все в ней кажется грубым и резким.

– Лина. Меня зовут Лина, – выпаливает она и упрямо замолкает.

Имя Лина, рассуждаю я про себя, ей не подходит. Такой, какой она сейчас выглядит. «Лина» звучит слишком мягко, слишком мило, слишком невинно. Эта Лина совершенно не такая.

– Лине четырнадцать лет, и она очень… прямолинейна, – дополняет Пиа. – Хорошо, что ты с нами, Лина!

Сара уже натягивает рукава свитера на пальцы, щеки у нее пунцовые, и я задаюсь вопросом – от стыда или от жары. Вероятно, от того и от другого вместе.

Она сжимается, почти втягивает голову в плечи и упирается взглядом в свои туфли. Я с радостью помогла бы ей, но и себе-то помочь не могу.

Удивительно, но ей дают время, никто ее не подгоняет, даже Лина, от которой я этого ожидала бы в первую очередь.

– Я… я… – запинается Сара. – Меня зовут Сара, мне шестнадцать, и я… я ненавижу темноту.

Последние слова она произносит так тихо, что, думаю, услышала их только я.

– Хорошо, что ты здесь, Сара, – раздается со стороны Пии и Яны.

Они ободряюще улыбаются Саре. Затем их взгляд переходит на меня, и Яна радостно начинает:

– Теперь твоя оче… – пока ей на руку не ложится ладонь Пии, заставляя остановиться на середине фразы. Мне хотелось бы провалиться сквозь землю, закричать: «Я Ханна, я Иззи, я ничто, я безмолвна, а внутри у меня так громко!»

Мои слова остаются немыми.

– Это Ханна. Ей семнадцать и… сейчас Ханна не находит слов, чтобы говорить. – Пиа не имеет в виду ничего плохого, но я не хочу этого слышать. Я нахожу слова, я нахожу тысячи слов, и все они у меня в голове. Им только дорогу оттуда не найти.

– Хорошо, что ты здесь.

Ты нужна мне, Иззи! Ты так нужна мне! Ты – мой меч, мой щит, ты моя смелость и моя надежда, ты – мой стимул и моя радость.

Тебя нет.

Глава 11

Ханна

ЕСЛИ Я ТЕБЯ НЕ ВИЖУ,

ТО И ТЫ МЕНЯ НЕ ВИДИШЬ

Бок о бок с Сарой я возвращаюсь в палатку. Это знакомство было безумным, утомительным и бесполезным. Мы знаем не больше, чем прежде, и не думаю, что это кому-то мешает. Все хотят покоя, никто не собирается что-то рассказывать о себе. Похоже, это единственное, что я вынесла со встречи. Да еще имена людей, которых с этой минуты буду видеть каждый день. Они оберегают свои тайны так же, как и я.

Мо приветствует нас громким урчанием. Я принюхиваюсь, блуждаю взглядом по палатке, выискивая, не наделал ли он кучи где-нибудь в углу, но ничего не замечаю. Когда все уснут, я выйду с ним наружу, мы исчезнем за деревьями, и, надеюсь, он поймет мои телепатические указания и сделает все свои дела. Мо в любом случае больше собака, чем кот, может, мне и повезет. Лишь бы этот упрямец действовал со мной заодно.

– Я рада, что дело не во мне, – ни с того ни с сего говорит Сара в пространство, глядя при этом себе под ноги и теребя свитер, а затем начинает доставать из чемодана оставшиеся вещи. Но я услышала в ее словах гораздо больше: ведь очень во многом дело во мне самой.

Это чувство мне знакомо. Знакомо даже слишком хорошо. Не двигаясь, выжидающе смотрю на нее. Она знает, что я за ней наблюдаю, так пристально смотрю на нее, что не почувствовать этого почти невозможно. Наконец она поднимает глаза, только глаза, и замирает. Короткого пересечения взглядов хватит. Его достаточно, чтобы, поджав губы, кивнуть ей. Нет, дело не в тебе.

Я заканчиваю разбирать рюкзак, Мо лежит у меня на коленях. У каждой стороны палатки стоят по два маленьких картонных контейнера. Видимо, для того, чтобы мы с Сарой сложили туда личные вещи. В один я кладу МР3-плеер, блокнот, ручку и спички. А еще нашу с Иззи фотографию в рамке, которую с любовью глажу перед тем, как закрыть крышку.

Вот и все. Корм для Мо я оставляю в рюкзаке, а остальное – в чемодане, достаю только вторую пару обуви и ставлю ее между контейнерами и чемоданом. Плюс сумочку с принадлежностями для душа. После этого я снимаю с коленей Мо, который, зевая, укладывается на вещи в чемодане и наблюдает за мной.

Сара закончила все приготовления. Ее матрас надут, коврик разложен, во всем порядок. Я хватаю свой матрас. Надувать его удовольствия мало, это тяжело, и у меня ощущение, что ничего не происходит, хотя я чуть не лопаюсь от натуги. Мне зверски жарко. Но наконец я замечаю, что один угол вздулся, и не могу сдержать легкой улыбки. Я продолжаю дуть, и на это время все остальные мысли сдуваются и отдаляются.

Так бы и надувала матрас бесконечно!

Все чем-то заняты, в основном, каждый – своим. Но от взгляда Пии ничего не утаишь. Надеюсь, позже лагерь уснет глубоко и крепко, и никто не заметит, если одна девочка отправится гулять с котом.

Я бреду к озеру. Жара спадает, ветер студит кожу, и, пробиваясь сквозь крышу листвы, надо мной танцуют последние лучи солнца. Вода все ближе, и вид красивее, чем мне хочется признавать. Немного не доходя до пологого и легкодоступного берега, я замираю и прислушиваюсь. Внимательно озираюсь вокруг. Никого нет.

Тяжело вздохнув, я наклоняюсь и развязываю шнурки, затем осторожно снимаю обувь и носки. На меня, как всегда, накатывает все случившееся. Понимать, что едва выносишь вид самой себя, это… Не знаю, что это и как это определить, но от этого так больно, что я с трудом удерживаюсь на ногах.

Каждый раз это борьба. Каждый день. Всегда.

Закатываю джинсы, только чуть-чуть. На большее я сегодня не способна. Пальцы не могут удержаться и скользят по коже, по местам, что похожи на минное поле и доказывают, что это не сон. Что все случилось на самом деле.

Наконец я трогаюсь с места, чувствуя почву под босыми ногами, землю, траву, кусочки дерева, камешки – и прохладную воду озера. Она сначала омывает пальцы ног, шаг за шагом поднимается выше, пока не достигает щиколоток. Дальше я не иду. Незачем.

Я развожу руки в стороны, откидываю голову назад и закрываю глаза.

– Ханна? Ханна, ты слышишь меня? – словно издалека, до меня доносится растерянный голос Иззи, я чувствую на своей руке ее ладонь.

– Пожалуйста, прошу тебя, очнись!

– Дай ей время. – Папа. Он тоже здесь.

– А что, если она так и будет всегда спать? Она бы этого не хотела! Она должна быть со мной!

– Она и будет с тобой, золотко, – говорит мама. – Врач считает, что все будет хорошо. Но Ханна еще слишком усталая. Завтра ты сможешь ее разбудить.

Я с усилием открываю глаза, они горят так же, как и легкие. Я вижу слезы в маминых глазах и улыбку облегчения на лице папы. Иззи, которая смотрит на меня сперва с радостью, а затем с упреком. Я очень четко слышу ее голос.

– Ханна, ты должна была сказать мне, что тебе нужны крылышки! Я не знала, что ты птичка. Птички не плавают, они летают!

Голос Иззи продолжает звучать во мне, наполняет и согревает меня изнутри. С этого момента она была рыбой, которая не нуждалась в крылышках, но умела плавать, а я птицей, которая спрятала свои крылышки и не хотела заходить в воду. Иногда она называла меня птичкой, даже когда мы давно перестали быть детьми. Разумеется, она знала, что никакие мы не рыба с птицей и что мне повезло, что мама тут же вытащила меня из воды, так же как и я знала, что это мучило Иззи больше, чем она признавалась.

Главное, что ничего не стряслось. Все наши проделки, в конце концов, заканчивались хорошо. Нам везло. Мы всегда были начеку. До того самого дня. Я свернула с безопасного пути и привела нас туда, где никогда уже ничто хорошо быть не может.

Руки у меня дрожат от напряжения, но я не осмеливаюсь пошевелиться. Потому что тогда придется оставить воспоминания в прошлом и вернуться в настоящее.

Но наконец у меня не остается выбора, я опускаю онемевшие руки, в которых теперь покалывает, и поднимаю запрокинутую голову, чувствуя, как затекли мышцы шеи. Я кривлюсь от неприятных ощущений, но оно того стоило.

Место здесь чудесное – чудесное для того, чтобы посылать сообщения Иззи. Я вернусь этой ночью. Я возьму с собой письма. Сюда, где птица встретится с рыбой.

Решительно повернувшись, я спотыкаюсь от испуга. Там стоит парень. Я чувствую себя так, словно меня застали врасплох, снова захожу глубже в воду, потому что не хочу, чтобы он видел мои ноги, мою кожу. Иду до тех пор, пока брюки полностью не намокают, и не спускаю с него глаз. Он продолжает с серьезным лицом стоять, где стоял, в драных джинсах, красной футболке, смешной бейсболке, босиком. У него с собой гитара, что сверкает чудным коричневым блеском. Все руки в татуировках. Я уже видела его в автобусе. Он спал. Прищурив глаза, я раздумываю. Но где же он был потом? На общем собрании его не было. Кто он?

Я обхватываю себя обеими руками, чувствуя все большую растерянность, но не могу выйти из этой ситуации, не могу пошевелиться. Избегая его взгляда, делаю вдох и выдох, снова и снова. Я тебя не вижу, а ты не видишь меня, звучит у меня в голове голос Иззи. Если бы все было так просто.

Я мысленно считаю «раз, два, три, четыре» и опять сначала, дыши, Ханна, дыши.

Затем я слышу шелест листьев, треск дерева. Он уходит.

Интересно, как долго он там стоял и что видел. Очевидно, только немую девчонку, что замерла у озера с закрытыми глазами и руками, расправленными, как крылья. Ничего необычного и все же так неадекватно.

Ведь мы не неизвестно где и неизвестно когда, а в этом лагере в этот день.

Ах, Иззи. Ты сказала, что я – птица, а ты – рыба. Но как раз я-то теперь и не могу улететь с тобой. Теперь я – рыба, которая не плавает, и птица, которая не летает. Без тебя я сломана.

Глава 12

Леви

ЕСЛИ ЗАКРЫТЬ ГЛАЗА, ВИДИШЬ НЕ МЕНЬШЕ.

ВИДИШЬ ПО-ДРУГОМУ

Ее зовут Ханна. Ей семнадцать лет. После того как умерла ее сестра-близнец, она перестала разговаривать, и ее экстренно приняли в школу. В личном деле, которое Пиа дала мне и Яне, сведений ненамного больше. Или ничего больше неизвестно, или нам не должно быть известно больше. Как правило, верно последнее. Какая информация кому необходима, решает Бен. Интересно, что он утаил в случае Ханны?

Вообще-то я хотел пойти к озеру и поиграть на гитаре неподалеку от того места, где обнаружил ее. Там над водой торчит ствол дерева, на котором идеально сидеть. Но, увидев, как она молча и неподвижно стоит по щиколотку в воде, я не смог идти дальше. Думал, она меня заметит, но она не замечала. Я ждал и ждал, сам не знаю почему.

Уже при заезде мне бросились в глаза иссиня-черные волосы, так не подходящие к ее лицу.

Я иду назад к лагерю и вспоминаю свой первый приезд сюда. Первый, который должен был стать и последним. Сюда приезжают в самом начале и никогда потом. Я – исключение. Думаю, значение этой вылазки в лагерь понимаешь, только когда покидаешь «Святую Анну». Оглядываясь назад. Так, как я теперь. Что в этом ненормального? Уходя, боишься точно так же, как в то время, когда приехал. Некоторые никогда не согласились бы с этим, но я знаю, потому что именно это сейчас и переживаю.

Ноги несут меня к палатке, я избегаю взгляда Пии, она и так видит слишком много, и стараюсь не встретиться с Яной, потому что никто не в силах вынести столько радости сразу. Проскальзываю в палатку, осторожно откладываю гитару в сторону и ложусь на матрас. Я остаюсь. При этой неописуемой чертовой жаре и духоте, от которой у меня пот течет по затылку, я остаюсь. Пиа с Яной знают, что в этот раз я ни два ни полтора. Вожатым я был, но в этот последний раз только числюсь им, потому что в душе опять становлюсь подопечным. Из помощника я опять становлюсь тем, кому требуется помощь. Поэтому они называют меня гостем.

Я снимаю бейсболку, хватаю наушники и получаю свою ежедневную дозу музыки. Если не с помощью гитары, то хотя бы так. Закрыв глаза, пытаюсь проглотить тяжелый ком в горле. Слышу, как Бен говорит, что я никогда не был проблемой. Что со мной все в порядке. Но что происходит, когда с тобой самим все в порядке, а вокруг тебя – нет? Не становишься ли ты тогда частью хаоса?

Глава 13

Ханна

ОТ СОБСТВЕННОЙ ТЕНИ НЕ УБЕЖИШЬ

Оставив обувь снаружи, я вхожу в палатку, и во мне мгновенно вспыхивает ярость. Воздух толчками выходит из легких, я моргаю, раз, два. Потому что глазам своим не верю.

Как раз в эту секунду Лина берет из ящичка мой МР3-плеер. Меня автоматически охватывает паника, я ищу Мо, но не нахожу.

Лина роняет плеер и, глядя свирепо, нет, с дикой яростью, подходит ко мне.

– Только попробуй кому-нибудь об этом рассказать, – угрожающе шипит она мне на ухо. Она всего на несколько сантиметров ниже меня, и у нее есть преимущество – она может говорить.

Она со всей силы неожиданно отталкивает меня, я падаю на спину, меня пронизывает резкая боль. Не надолго, но сильная. Лина уходит. У меня шумит в ушах.

Она хотела обокрасть меня, пульсирует эхом у меня в голове. Она могла обнаружить Мо. Где Мо?

Я в панике озираюсь, ища его. Мо, где ты? Сантиметр за сантиметром прощупываю взглядом палатку. Пока не замечаю кончик хвоста у матраса Сары. Ее спальный мешок беспорядочно скручен, и в середине улегся поспать Мо. Расправив спальник, поднимаю его, Мо заспанно смотрит на меня, и я с облегчением оседаю на пол.

Этот день… Испытывая разочарование, облегчение и смятение, я встаю, стягиваю почти до колен промокшие джинсы и достаю из чемодана другие. Мокрые я просто вешаю у палатки, мне все равно, будет ли это кому-то мешать. Мо продолжает спать, а Сары нет.

Возвращается ярость, я тяжело дышу, точно не зная отчего. Встречи с Линой и парнем смешиваются во мне в какую-то кашу.

Я хочу побыть одна, но с Иззи. Не хочу, чтобы кто-то видел меня, когда я думаю о ней. Не хочу, чтобы мне постоянно задавали вопросы, на которые я все равно не могу ответить. Мне нужно личное пространство. Не хочу быть обворованной и бояться. И меньше всего хочу, чтобы на меня пялились. Ни посторонние, ни этот странный парень. У него нет на это права, и ни у кого нет, потому что, на мой взгляд, здесь у каждого свои проблемы. Пусть мою оставят в покое!

Усевшись на пол в центре палатки, я чувствую себя беспомощной и бесконечно чужой. Нет, я не хочу здесь оставаться. О, я так много чего не хотела, и все-таки это произошло. И когда я об этом думаю, снова и снова спрашиваю себя, что хуже: верить в судьбу и в то, что все эти несчастья должны были случиться. Что кому-то или чему-то было угодно, чтобы мы испытали эту боль. Чтобы я ее испытала. Или верить в то, что все произошло случайно. Что ничего такого не должно было произойти.

Сегодня никто обо мне не спрашивал и не искал меня. Все занимались собой, а кто хотел, по-прежнему сидел у костра. Кроме Пии, Яны и близнецов, там никого не было. Они разговаривали мало, большую часть времени просто не отводили глаз от огня, глядя как подрумяниваются их маршмеллоу. О случае с Линой я никому не рассказала. Да и как бы я это сделала? Сама Лина избегает меня.

Слегка откинув навес палатки, я сидела и наблюдала за ними, молясь о том, чтобы они скорее легли спать и крепко уснули.

Наконец костер потух, потрескивание затихло, и я услышала, как они желают друг другу спокойной ночи. Они отправились чистить зубы, вернулись. Под их ногами хрустели веточки, раздавался звук открывающихся и закрывающихся молний палаток.

До этой минуты.

Сара уже час как спит, до меня доносится ее тихое похрапывание. Она клубком свернулась в своем спальном мешке, совсем близко к краю, крепко удерживая сама себя. Лицо у нее напряженное, и пусть ночью воздух прохладнее, но все еще слишком жарко для ее жуткого свитера с высоким воротником, который она, похоже, не собирается снимать.

Я настороженно прислушиваюсь и слышу только громкий стрекот цикад и отдельные всхрапы. И больше ничего. Но я жду. Жду столько, сколько выдерживаю. Запах лагерного костра проник в палатку, и меня начинает мутить. Я ловлю Мо и, когда он мяукает, слегка прижимаю его к себе. На секунду замерев, дожидаюсь следующего вздоха Сары, хочу убедиться, что она не проснулась.

Я без обуви и ступаю очень осторожно, но палатка все равно шуршит, и я молю, чтобы никто меня не заметил. Правая нога касается местами песчаной, местами поросшей травой почвы, затем левая, и я снова прислушиваюсь, стараясь расслышать что-нибудь еще, кроме цикад и громкого стука собственного сердца или собственного оглушительного дыхания. Руки, обхватывающие Мо, дрожат. И хотя он по-прежнему спокоен, я спокойной быть не могу.

Я почти ничего не вижу, только очертания деревьев и палаток и то, что прямо передо мной. Слабый свет дает месяц.

Я удаляюсь от лагеря, и с каждым шагом становится легче на душе. Деревья защищают, трава закрывает ноги до щиколоток.

Наконец, привыкнув к темноте, я опускаюсь на колени, опускаю Мо на землю, но все еще крепко держу его. Глажу его по мягкой шерсти, а в голове, как мантра, снова и снова повторяется мысль: пожалуйста, пожалуйста, не убегай!

Но Мо ничего такого и не замышляет. Он играет с травой, ложится, продолжает играть, вылизывает себя. Я сажусь, прислонившись к стволу одного из деревьев, и наблюдаю. Видя его таким, не могу сдержать улыбки. Иззи всегда хотела приучить его гулять самостоятельно, но Мо вцеплялся в нее и расцарапывал ей руку, просто потому, что не хотел. Нет, он хотел оставаться с Иззи.

Внезапно Мо садится, а я немного наклоняюсь вперед, чтобы лучше разглядеть его в темноте при слабом свете месяца. Никогда бы не подумала, что буду испытывать по этому поводу такое облегчение. Как минимум до утра не нужно беспокоиться о кучках в палатке. Зарыв все как следует травой и землей, он трусит ко мне и трется о мои ноги. Я слышу урчание и нагибаюсь, чтобы взять его на руки. Треск. Замерев в движении, нервно сглатываю и осторожно оборачиваюсь в направлении, откуда раздался шум. Это прямо за мной, но ничего не разглядеть. Проходят минуты, а я не могу преодолеть себя и пошевелиться. Чувствую, как Мо толкает мою ладонь.

Наконец я качаю головой. Нет тут никого. Только я и Мо. Только цикады, месяц, мы и темнота.

Беру Мо на руки и возвращаюсь к палатке. Завтра я пошлю Иззи сообщение. Завтра. Обещаю.

Я быстро и тихо прокрадываюсь с Мо в палатку. Требуется целая вечность, чтобы бесшумно закрыть молнию на входе, не разбудив Сару. С тех пор как я ушла, она не двигалась, лицо ее нисколько не расслабилось. Уходя, я оставила палатку приоткрытой, и воздух уже не такой спертый.

Ложусь на матрас, который прогибается подо мной, и до бедер натягиваю спальник. Мо уютно прижимается ко мне, и я, не успев и глазом моргнуть, засыпаю.

– Пустите меня! – кричу я. – Иззи! Иззи! Ты меня слышишь? – Кричу что есть мочи, молочу руками, пинаюсь и продолжаю кричать. Я борюсь с оттаскивающими меня мужчинами с сильными руками, удерживающими меня. Я хочу назад. Я должна быть с ней. Меня ослепляют слезы, в горле адски печет, все болит, но я не могу перестать выкрикивать ее имя. – Иззи!

Никакого ответа.

Резко просыпаюсь и подскакиваю на матрасе. Вижу звезды, кружится голова. Задыхаясь, я крепко зажмуриваюсь, пытаюсь успокоиться, чтобы меня не вырвало. Раскачиваюсь вперед-назад, не слыша ничего, кроме собственного громкого дыхания, и не чувствуя ничего, кроме страшной боли внутри. Я тихо рыдаю. И все еще слышу, как выкрикиваю имя Иззи.

Рядом со мной раздается крик Сары, самый настоящий, и я, вздрогнув, хватаюсь за Мо, который прижимается ко мне, стараясь защитить. Невыносимо болит голова, снова поднимается дурнота. Сара, продолжая кричать, сама себе затыкает уши. Тело ее буквально приклеивается к стенке палатки.

Кто-то к нам идет. Запихиваю Мо в спальник, под согнутые ноги, и дышу глубже. Футболка у меня мокрая от пота, я дрожу, а перед глазами все плывет.

Почти рывком открывается палатка, я вижу силуэт Пии, на большее меня не хватает – опускаю голову на колени и стараюсь дышать спокойно.

Слышу, как Пиа подходит к Саре, как спокойно обращается к ней.

– Сара? Ты меня слышишь? Ш-ш-ш, все хорошо. – Ее тихий, теплый и мелодичный голос дает мне ощущение покоя, хотя говорит она не со мной. И все же с каждым ее словом мне все лучше.

– Сара, открой глаза. Смотри!

Крики Сары становятся тише, пока наконец не затихают совсем. Я открываю глаза и, прищурившись, смотрю на Пиу, и Сара делает то же самое. Пиа держит в руке маленький шарик, который светится мягким и теплым светом. Сара, успокоившись, пристально разглядывает шарик, дыхание у нее выравнивается. Из тела уходит судорожное напряжение.

«Ненавижу темноту», – сказала вчера Сара, и я задаюсь вопросом, что же сделала ей эта темнота. Как сильно поранила ее.

Мо улегся, я ощущаю его тепло, его мягкую шерсть.

Пиа вкладывает светящийся шарик в руку Сары и помогает ей снова лечь. Накрыв ее, она поворачивается ко мне. Я ловлю на себе ее вопрошающий взгляд. У тебя все хорошо? Мне остаться? Тебе что-нибудь нужно?

Я качаю головой, думая: нет, у меня все нехорошо, пожалуйста, оставь меня одну, ты никакого представления не имеешь, что мне нужно. Кто мне нужен.

Пиа выходит из палатки, оставив ее открытой, и я радуюсь проникшему внутрь свежему воздуху. Сегодня я больше не усну, я это знаю. Поэтому беру блокнот, ручку и начинаю писать. После этого пойду в душ. Посреди ночи. Мне все равно.

Кошмары! Они приходят и уходят, и один страшнее другого.

Сегодня я криком звала тебя, Иззи. Я боролась за тебя. Я увидела, как все разбилось, услышала, как с моих губ сорвалось твое имя, почувствовала, как оно прожигает мне легкие. Я ощущала на щеках слезы, видела свет, он ослепил меня – и тут я проснулась. Я слышала собственные крики! Крики, которых не было. Я до сих пор ощущаю, как меня держат.

Этот кошмар оказался намного больнее, чем все остальные. Он причинил такую боль, потому что все ложь. Потому что ничего из этого на самом деле не было.

Все случилось совсем по-другому, Иззи!

Глава 14

Ханна

ЧТО-ТО ЗНАТЬ – ЕЩЕ НЕ ОЗНАЧАЕТ

ПОНИМАТЬ

День второй где-то у черта на рогах, в каком-то летнем лагере с людьми, которых я не знаю и которые не знают меня. День второй в тюрьме на природе, в жаре и пекле, с Мо, но без всякого плана.

Как подумаю о сегодняшней ночи, подступает дурнота. Я знаю этот сон, он приходит, когда пожелает, и так часто, как захочет, и я ничего не могу поделать. Здесь он был ужаснее, чем всегда. Здесь, в том месте, где я еще более одинока, чем дома.

Ночью я приняла холодный душ, смыла пот, и мне полегчало. Думаю, после этого я даже ненадолго задремала. И все же уснуть по-настоящему, как я и предполагала, мне не удалось. Я стою и чищу зубы, разглядывая в старом потускневшем зеркальце темные круги вокруг глаз. Из-за них глаза кажутся слишком большими и слишком синими, новый цвет волос делает меня бледнее обычного. Я – призрак. Я – никто.

Девчонка из палатки номер один стоит рядом, не обращая на меня никакого внимания. И хорошо, ведь ее имя я забыла. Это ничего бы не изменило.

Я сплевываю в раковину, споласкиваю ее и сбрызгиваю водой лицо. Провожу расческой по волосам, причесывая то, что от них осталось, и думая о том дне… о дне и об искре! Был ли он решающим? Оказалась бы я здесь, если бы по-прежнему выглядела, как Иззи? Вероятно, нет. Дело не в искре и не в новой прическе. Дело во мне. Рано или поздно родители бы это заметили, а искра всего лишь позаботилась о том, чтобы это произошло не позже, а раньше. Большинство людей не понимают, что проблема заключается в них самих, и этим только усугубляют ее. Так и со мной. Думаю, вот что такое была искра.

Бросив напоследок взгляд в зеркало, я беру косметичку и возвращаюсь к палатке, мимо деревянных столов со скамейками, за которыми мы сидели до этого. На завтрак были булочки, мед, джем и мюсли с молоком. Я не смогла даже апельсиновый сок до конца в себя влить.

Яна с Паулем складывают ящики с водой под одним из больших деревьев в тени. Над ними висит табличка с надписью жирным шрифтом «Выпей меня». Чудо-вода из страны чудес. Я качаю головой и иду дальше, пока не соображаю, что некоторые ребята уже садятся в круг и ждут. Нервно сглатываю, потому что догадываюсь, что сейчас будет.

Пиа говорит с Сарой, возможно, речь о прошлой ночи, и я быстро исчезаю в палатке, чтобы спрятаться и убрать на место косметичку. Мо спит в чемодане, на своем излюбленном месте. Если я сейчас не выйду, за мной придут и увидят Мо. Охнув, делаю несколько вдохов и выдохов, пытаясь не замечать боль в желудке, и покидаю свое защищенное пространство, чтобы выйти на всеобщее обозрение. Чем сидеть здесь, я с большей радостью пошла бы к озеру, написала бы Иззи. Сказать я все равно ничего не могу.

– Доброе утро! Надеемся, вы хорошо спали в первую ночь и с удовольствием позавтракали.

Голос у Пии теплый и дружелюбный, она, не торопясь, обводит взглядом всех нас. Я вижу, как Сара при ее словах сжимается, будто стыдится. Ее первая ночь прошла так же ужасно, как моя.

– Такие разговоры и общие встречи мы всегда будем проводить после завтрака, это останется без изменений, но, если вас что-то беспокоит, вы в любое время можете подойти ко мне или к Яне. Договорились?

Кто-то кивает, Сара робко улыбается, а Лина закатывает глаза. Пиа собирается еще что-то сказать, но Лина опережает ее.

– А кто вообще этот странный тип? – скрестив руки на груди, язвительно спрашивает она. Мой взгляд скользит дальше вправо, за Пиа. Там, прислонившись к дереву, стоит тот парень из автобуса, парень с озера. Мы все таращимся на него, но он, не шелохнувшись, выдерживает наши взгляды. Руки у него тоже скрещены на груди, на голове опять смешная бейсболка.

Пиа тоже смотрит на мальчишку и, выждав, наконец отвечает Лине:

– Это Леви. В прошлых сезонах он сам был вожатым. В этом году он здесь в качестве гостя. – По тону Пии понятно, что больше нам знать не положено, хотя сказать было бы можно еще многое. Она тут же продолжает с того, на чем остановилась, и на лицо ее снова прокрадывается улыбка, а я задаюсь вопросом, как здесь можно быть гостем. Если ты не охранник и не заключенный, то что остается?

– Кто вчера еще не сказал приветственных слов? – При этом Пиа ободряюще смотрит на двух мальчишек слева от меня. Они и в автобусе на пути сюда сидели вместе.

Мальчишки прячутся за светлыми волосами до плеч, повисает тишина. Лина начинает качать ногой, без всякой необходимости заставляя меня нервничать. Наконец тот, что поменьше ростом, поднимает голову.

– Я Михи. – Голос у него неожиданно низкий. – Это мой брат Алекс. Мне шестнадцать, а ему четырнадцать. Нашей маме мы стали не нужны.

У меня перехватывает дыхание, даже у Лины черты лица на мгновение становятся мягче. Но Михи, не проявляя никаких эмоций, пожимает плечами и смотрит на Алекса, на губах у которого подрагивает улыбка.

– Все нормально, она нам тоже больше не нужна, – завершает он, и оба снова смотрят в землю. «Нашей маме мы стали не нужны», – эхом отзывается у меня в мозгу. Ком в горле становится все больше и больше. Как же это возможно? Как могут собственные дети стать ненужными? Тут все и происходит. Я вижу перед собой Иззи, она грустно смотрит на меня, и я слышу, как она шепчет чистым, теплым голосом: «Это случилось и с тобой, Ханна. Это случилось и с тобой…»

Потоком вырываются слезы, мне не хватает воздуха, в ушах шумит. Я встаю и нетвердым шагом ухожу прочь, пытаясь успокоиться. Родителям я стала не нужна! Поэтому я здесь. Все мы здесь поэтому!

Я рушусь на землю, непонятно где, падаю на колени и плачу. Затем меня рвет, снова и снова. Потому что это чересчур. Потому что этого мне уже не вынести, в душе нет места. Потому что это открытие отравляет меня – больше, чем чувство вины. Я ощущаю у себя на спине чью-то руку, а другая убирает мне с лица короткие волосы. Прохладная рука. Но я не могу отпустить себя, я крепко вцепилась в саму себя, сама себе последний якорь, поток и спасательная лодка.

– Ханна, дыши спокойно. Все будет хорошо! – Пиа. Ее рука равномерно кружит по моей спине, и я прихожу в себя. Мне все еще плохо, но больше не рвет. Во рту держится отвратительный привкус, как не хотят уходить и слезы, что вытекают, будто дождевые капли из тучи в бурю. Приходит озноб, он начинается постепенно и расходится по телу, и вот я уже вся трясусь. Я вся в движении, но не могу пошевелиться. Беспрестанно качаю головой и моргаю. В голове у меня раздается крик. Нет, нет, нет. Я не знаю, что именно отрицаю, о чем не хочу думать, но пытаюсь изо всех сил.

В какое-то мгновение появляются другие руки, я вспоминаю кошмарный сон, что посещает меня без конца, и с трудом подавляю панику. По лбу течет пот, смешиваясь со слезами на щеках, и я по-прежнему не открываю глаз, потому что боюсь. Потому что реальность ужаснее, чем любой из моих снов. Меня поддерживают, хотят отвести в палатку, но я сопротивляюсь. Там, внутри, Мо, и если они его увидят, то… Я не могу потерять еще и Мо!

Шуршит навес, я вдыхаю застоявшийся воздух, слишком поздно. Слишком поздно.

Во рту вязко и мерзко, и я невольно морщусь. Сделав глубокий вдох, открываю глаза. В палатке тихо. Я упираюсь взглядом в потолок и не хочу шевелиться. Не хочу, чтобы Пиа сказала, что отправит Мо домой или, того хуже, что его заберут родители. И мне нечего будет ей возразить.

Внезапно в тишине раздается звук, который мне знаком и слышится приветом из родного дома. Урчание Мо. Я поворачиваю голову вправо и вижу Сару – с Мо на коленях. Сразу же пытаюсь сесть, но получается медленно, потому что мой желудок протестует и ненадолго начинает кружиться голова. Я ощущаю на щеках высохшие слезы, кожа стянута, а глаза кажутся опухшими. Дрожа, делаю вдох и выдох от облегчения. Мо еще здесь.

– Я помчалась в палатку, чтобы успеть до того, как они приведут тебя сюда, и засунула твою кошку к себе в спальник. Не знала, что еще сделать.

Слова Сары звучат не как сообщение, а скорее как вопрос. Лицо у нее раскраснелось. Я не могу сдержать рыданий, и, когда Мо, глядя на меня, мяукает, на краткий миг испытываю что-то похожее на счастье. Оно давно в прошлом. Оно как волна. И я так благодарна за этот миг.

Постепенно осознав, что Мо у меня не отнимают и Сара продолжает гладить его, я, борясь с заново подступающей дурнотой, перебираю в уме события последних часов. И вспоминаю…

Родителям я больше не нужна. Поэтому я здесь. Потому что стала проблемой, а проблему можно решить или отодвинуть в сторону. Решить меня нельзя, меня можно только отодвинуть.

Меня вырвало при всех, я дрожала и плакала, позволила всем заглянуть в мой хаос и ненавижу себя за это. Меня накрывает волной стыда.

Я хватаю полотенце, чистые вещи и принадлежности для душа, от меня пахнет потом и рвотой, воспоминаниями и виной, печалью и страхом. Мне обязательно нужно в душ. Опустив глаза, я делаю шаг за шагом и молю, чтобы меня никто не увидел. Не увидел по-настоящему.

День второй я продержалась, хотя точнее было бы сказать – выстояла. Все спят или, по крайней мере, сидят у себя в палатках. Сара еще не спит, зажав в руке свой чуть светящийся шарик, и мне очень хочется спросить, зачем он ей.

Но я молчу, потому что слова у меня в голове не желают понимать, что они такое: не просто мысли, а речь. Так, словно они заблудились в каком-то лабиринте без начала и конца.

Мо мурлычет, когда я запихиваю его в большой рюкзак к блокноту и спичкам. Я уже два дня не посылала Иззи писем, пора, и, если Мо вынужден меня сопровождать, так тому и быть.

Как и вчера, я крадусь, и как можно тише. Рюкзак несу перед собой, чтобы Мо случайно не выпрыгнул или не выпал. Надо мной светят звезды, чудесная ясная ночь. Не видно ни облачка. Я иду к озеру и останавливаюсь на прежнем месте, но, высадив Мо на землю, снова слышу треск. Резко обернувшись, напряженно вглядываюсь в окружающую темноту, однако не обнаруживаю ничего подозрительного. Я боюсь не темноты, а того, что меня застанут врасплох. Мо уже лежит в траве, а я все еще подозрительно оглядываюсь по сторонам. Это мог быть какой-то зверь, я могла себе что-то нафантазировать. И все же ловлю Мо и опять запихиваю его в рюкзак. Сначала мы пойдем к озеру, а сюда вернемся позже.

Дорогу к озеру найти несложно, тропинка хорошо видна и ночью. Через несколько минут я четко различаю мерцание воды и выхожу на берег, к тому месту, где стояла вчера. Снова опускаю рюкзак на землю, но кот остается сидеть там, наблюдая за тем, как я достаю блокнот и, открыв передний карман, вынимаю спички. Быстро глажу его по голове, а затем иду ближе к воде. Очень волнуясь, в сильном напряжении снимаю обувь и захожу недалеко в воду, которая сегодня прохладнее, чем вчера. Деревья, озеро, ночь, звезды – если бы я только могла все это вобрать в себя и удержать.

Я открываю блокнот, провожу рукой по страницам, по всем написанным буквам, что, обнимая друг друга, образуют слова и складываются в предложения. Что лежат глубоко скрытыми во мне. Рывками выдираю страницу за страницей, пока в блокноте не остаются только чистые листы. Каждый рывок, каждый разрыв бумаги разрывает и тишину ночи. Я отбрасываю блокнот, он плюхается на землю на приличном расстоянии от меня. Напряженно вглядываюсь в строчки в моих руках. Зажав их под мышкой, вытаскиваю из коробка спичку и, стремительно чиркнув, зажигаю ее. Шипя, вспыхивает огонек. Спичечный коробок присоединяется к блокноту, а я беру письма к Иззи и, держа их перед собой, наблюдаю, как огонек, перепрыгнув на бумагу, с каждым миллиметром растет. Удивительная вещь – огонь. Он дышит, живет, разрушает – чем больше может разрушить, тем сильнее и больше становится. А когда ничего не остается, он уходит сам по себе.

Бумага чернеет, корчится от боли, из нее образуется пепел, а из пепла – ничто. Мои слова исчезают у меня на глазах. Я выпускаю слова к Иззи, они на всех парусах плывут по красно-желтому морю к земле и исчезают, не успевая достичь воды и утонуть.

С тех пор как тебя нет, я так много чего разучилась делать. Я разучилась смеяться. Танцевать, надеяться и верить. Я разучилась говорить и наслаждаться. Я теперь просто не знаю, как это делается. Иногда у меня в голове звучит твой голос, перед глазами встает твое лицо. Ты смеешься и говоришь: «Делай, как я, птичка». И я хочу делать, как ты, хочу смеяться, быть легкой и свободной, но не могу. Я просто не могу.

Глава 15

Леви

ЕСЛИ МЫ РАЗНЫЕ,

ТО ОДИНАКОВЫ ЛИ В НАШЕЙ РАЗНОСТИ?

Если бы я не видел этого своими глазами, я бы не поверил. По-прежнему прислонясь спиной к стволу дерева, я то смеюсь, то чертыхаюсь, хотя девчонка уже давно исчезла в темноте.

Как и вчера, я был неосторожен и наделал шуму. Вчера – потому что слишком поздно заметил, что кто-то еще разгуливает ночью по округе, а сегодня – потому что недоумок и спотыкаюсь о собственные ноги. Я подивился, зачем она пришла сюда. Тайком. И вот опять натыкаюсь на нее в том же месте. С кошкой! Какой-то чертовой кошкой! Уму непостижимо.

Сначала я взмолился, чтобы не оказалось, что она протащила эту пушистую тварь в лагерь контрабандой, но откуда бы ей тогда тут взяться? И что, черт побери, мне теперь делать? Половина меня готова расхохотаться в голос и проорать всем: в лагере какая-то гребаная кошка! Другая пытается поберечь нервы и выкрутиться: эй, в этом году ты гость, Пиа сама так сказала. Это не твое дело. До тех пор пока кошка не расцарапает кому-нибудь лицо, все в порядке.

Сжимая гитару, пялюсь в землю. Да, это не моя проблема.

Наконец я бреду назад, в лагерь, освежаюсь и падаю на матрас. Заложив руки за голову, еще долго валяюсь без сна, и мысли мои без спроса возвращаются к той девчонке с сине-черными волосами. Картинки сменяют одна другую. Как она, внезапно вскочив, шатается. Как пытается найти опору и, не найдя, падает на землю. Я вижу перед собой ее лицо, ее панику и как ее рвет без остановки. Все отвернулись, все, кроме Пии и Яны, которые тут же оказались рядом с ней.

Я повел себя как трус. Просто стоял и таращился, пока наконец не сломался и не ушел.

В прошлые годы никогда не бывало так ужасно, чтобы мне приходилось уйти. И как вожатый, и как ученик я всегда подпускал к себе других максимально близко, и это не причиняло боли. Я мог дистанцироваться от них и их проблем. Но в этом году что-то изменилось.

Вскрываются старые раны. А может, я просто замечаю, что они на самом деле никогда и не заживали.

Музыка по утрам, музыка по вечерам. Ритуал, который установился благодаря «Святой Анне» и без которого я себя уже не мыслю. Здесь, в лагере, я ухожу играть на это единственное место у озера, ставшее моим, где не ощущаю себя своего рода ошибкой. Где я один и могу размышлять. По вечерам это иногда затягивается допоздна, потому что я забываю о времени. Пиа в курсе и, похоже, только по этой причине не выпрыгивает из палатки, если слышит шаги так поздно или рано.

По дороге к озеру, чтобы избавиться от мерзкого вкуса зубной пасты во рту, я делаю два больших глотка воды, поправляю гитару и наслаждаюсь свежим воздухом, пока не пришла изнуряющая жара. В эти минуты восходит солнце и пробуждает это место к жизни. Мое терпение испытывают первые комары, цикады стрекочут, на мой вкус, слишком громко, но я люблю туман, что, частично закрывая мне обзор, колышется над травой.

Оставив за собой последний поворот, подхожу все ближе к берегу. Только остановившись у моего опрокинутого дерева, замечаю, что в этой картинке что-то совсем не так. У меня отваливается челюсть, я растерян. Там кто-то лежит.

Девчонка. Она лежит у ствола, на который я всегда сажусь. Она спит, наполовину согнувшись, в обрамлении двух старых корней. Руки ее обхватывают рюкзак, а кошка спокойно возлежит у нее на шее и плечах, почти как шарф. С присутствием кошки пора смириться. Приоткрыв один глаз, она пристально смотрит на меня, и взгляд у нее, могу поклясться, далеко не благодушный. Внезапно она начинает помахивать хвостом. Это что-то значит?

Не двигаясь, я оглядываю девчонку.

Волосы падают ей на повернутое вбок лицо. Позже у нее наверняка будет адски ломить в затылке. Губы мои невольно трогает улыбка. Она чуточку пускает слюни. Рот слегка приоткрыт, и на топе виднеется предательское пятнышко. Посмеиваясь, опускаю на землю гитару и бутылку с водой и провожу рукой по волосам.

– Леви? Леви! Где ты?

Я с трудом просыпаюсь, задаваясь вопросом, кто тут так вопит. Я хочу спать.

– Леви? Слава богу! – Я слышу приближающиеся шаги, чувствую, как меня хватают и трясут чьи-то руки. Я через силу открываю глаза.

– Мы искали тебя! Твой сосед по палатке сказал, что тебя нет, а ты не предупредил. Ты помнишь правило? – Пиа смотрит на меня с яростью, но голос у нее остается спокойным.

Теперь, приподнявшись, в ярость прихожу я и морщусь, потому что рука затекла, и кора дерева за ночь вдавилась в кожу.

Выражение лица Пии говорит: «Сам виноват!» А я закатываю глаза.

– Это чертово правило не мое! – нагло возражаю, вырываясь.

– Нет, оно наше! Это мое чертово правило, и так как в данный момент я одна из тех, кто за тебя отвечает, ты будешь ему следовать.

Мы долго смотрим друг на друга, наконец она, наклонившись, поднимает что-то у дерева. Моя бейсболка! Должно быть, она упала.

– Не забывай об этом! А сейчас пойдем.

Я ошеломленно качаю головой, чтобы прогнать это нежданное воспоминание, а затем снова смотрю на девчонку. Она лежит не прямо там же, но и я одну из первых ночей провел здесь, под открытым небом. Уже не вспомню почему, но и сейчас точно помню, как было здорово. По-настоящему.

Стою, не зная, что делать. Разбудить ее? Просто уйти? Сообщить Пии? Она явно еще спит и не заметила, что кого-то нет на месте.

Проклятая кошка по-прежнему пялится на меня, медленно встает, потягивается и трется о лицо девчонки, которая в ответ коротко вздыхает. Она шевелится, в отличие от меня, потому что я, как чокнутый, просто продолжаю смотреть на нее. Интересно, почему она здесь. Я имею в виду – в лагере. Этот вопрос я задаю себе про всех, но про нее… по-другому. Может, потому, что сейчас я стою тут, а она лежит у моего дерева. Может, потому, что когда-то там лежал я.

Кошка снова укладывается, и все остается как было. Я не выдерживаю и, подойдя к девчонке, медленно наклоняюсь вперед, не спуская глаз с подлой кошки. Еще несколько сантиметров, и тогда… Черт! Кошка, с громким шипением прыгнув мне на руку, вцепляется в нее когтями. Она укусила меня за палец! Стряхнув кошку, громко ругаюсь и, шатаясь, немного отступаю назад. По запястью тянется длинная царапина, она адски саднит, из нее сочится кровь. Я сжимаю кулаки и сдерживаюсь только потому, что девчонка резко открывает глаза и садится. Кошка сидит себе как ни в чем не бывало и вылизывает шерсть. Могу поклясться, что она ухмыляется! Маленькая гадкая скотина.

Взгляд девчонки растерянно блуждает от рюкзака к кошке, к земле, на которой она сидит, к озеру, а затем влево. Ко мне. Глаза у нее становятся все больше, губы складываются в возглас «О!», а сама она, притягивая к себе кошку, все плотнее прижимается к дереву.

– Доброе утро, – говорю я, откашливаясь, потому что голос звучит слишком хрипло. – Ты Ханна, да? Я Леви, – добавляю, чувствуя себя полным придурком.

Она по-прежнему ничего не отвечает. Разумеется, не отвечает, она немая, идиот ты этакий.

Я сажусь на корточки, чтобы наши глаза оказались на одном уровне.

– Ты не отвечаешь, это нестрашно.

Я не могу, говорят ее глаза, и я, поджав губы, безмолвно отвечаю: Я знаю.

Глава 16

Ханна

МОЙ ЯЗЫК – ЭТО НЕ СЛОВА

Леви. Парень из автобуса. Тот, что наблюдал за мной у озера и ни с кем не общается. Парень, что всегда стоит в стороне. Гость.

Мой взгляд проясняется, мысли тоже. Наконец мне удается закрыть рот. Во рту противно и сухо, только в уголке губ какое-то странное ощущение. Провожу по ним рукой и готова провалиться сквозь землю. Я пускала слюни. С закрытыми глазами делаю глубокий вдох, и только после этого снова смотрю на Леви. Зеленые глаза. Зеленый был любимым цветом Иззи. Он не улыбается, ничего больше не говорит, только смотрит на меня. Серьезно и выжидающе. Я сижу, прислонясь к дереву, словно меня тут пригвоздили, и невольно рассматриваю парня. Футболка ему слишком велика, бейсболку я уже видела. Угловатый подбородок и веснушки на носу для меня новость, но на загорелой коже они почти не видны. А справа в углу рта на губе маленький пирсинг. Длинные черные ресницы. Если бы Иззи их увидела, первое, что она сказала бы: «За такие ресницы все бы отдала».

Я здесь спала, а это в план не входило. Послав Иззи письма, я была еще не в состоянии вернуться в ограниченное пространство палатки или в общество всех этих чужаков, которое вообще-то никакое не общество. Я еще не устала и поэтому пошла другой дорогой, Мо с готовностью следовал за мной. Вскоре я пришла сюда, нашла этот уголок прямо у озера, откуда открывается прекрасный вид, и поваленное дерево в нужном месте. Увидев его, почувствовала, что вижу саму себя, и тут же влюбилась в это место. Я ощущала себя как это дерево, вырванное из земли, обреченное и одинокое. Мне захотелось составить ему компанию, и… насколько глупой казалась эта мысль уму, настолько же верной она ощущалась сердцем. Ну, я и прислонилась к стволу, усевшись между корнями, и смотрела в ночное небо. С Мо под боком. На мгновение мне подумалось, что Иззи тоже здесь. На мгновение я почувствовала ее, услышала ее смех и голос: гляди в оба! Кто проворонит упавшую звезду, тот не сможет загадать никакого желания!

О, мы глядели в оба и доверяли сгорающим звездам тысячи и тысячи желаний. Разве ненормально, что я ждала, когда какая-нибудь из них упадет?

Мяуканье вырывает меня из размышлений, и я впадаю в панику. Мо здесь. Леви видел его, и с этой минуты только вопрос времени, когда об этом узнают Пиа с Яной, когда отнимут его у меня. Я судорожно вскакиваю, спотыкаюсь, с трудом удерживая рюкзак и убирая с лица волосы. Леви поднялся вместе со мной, его руки протянуты ко мне, может, чтобы удержать меня, если буду падать. О, для этого слишком поздно. Я падаю с давних пор, все падаю и падаю – и не знаю, долечу ли когда-нибудь донизу. Я убегаю, чуть не сбив Леви с ног. Мо следует за мной.

Звездопада я не видела. И не смогла пожелать вернуть тебя. Зато я видела мальчишку с зелеными глазами. Он бы тебе понравился. Когда вижу что-то зеленое – траву, мятное мороженое, а теперь вот глаза Леви, – всегда думаю о тебе. Так нечестно, что тебя нет, и все-таки ты повсюду.

Они знают о Мо, Иззи. Я не позволю, чтобы у меня еще раз забрали то, что я люблю.

Глава 17

Леви

ИНОГДА ЧТО-ТО СЛУЧАЕТСЯ,

И НИЧЕГО НЕ ПОДЕЛАТЬ

Она убегает. Я знаю, каково это. Когда мчишься и мчишься, не понимая куда и как долго. Я знаю, что это делает с человеком.

Она давно уже скрылась из виду, а я все еще смотрю ей вслед. В голову приходят слова Бена в ответ на мой вопрос, почему в жизни вообще существует зло. Он сказал: «Потому что зло делает добро еще лучше». Это ничего по-настоящему не объяснило и до сих пор не утешает. Никого, кому пришлось столкнуться со злом – причем задолго до того, как оно сделает еще лучше какое-нибудь добро. До этого еще дожить нужно.

Я сажусь с гитарой на дерево и начинаю играть. Музыка как пластырь, как таблетка от боли. Действует недолго, но помогает. Она как старый друг.

– Дай мне эту чертову упаковку!

– Не говори со мной, пожалуйста, таким тоном! – кричит мама на Тома, в то время как я, заткнув уши, сижу под маленьким кухонным столом.

– А как же мне с тобой говорить? Как мне тебя называть? Тебя и всех этих долбаных мужиков, что шляются здесь туда-сюда как им вздумается. Скажи мне! И как мне это все выносить без этой штуки?

Голос Тома срывается, а мама плачет.

– Я просто пытаюсь быть счастливой! Я не хочу быть одна… я не смогу одна! – рыдает она.

– Ты не будешь счастлива ни с кем из них, и мы, черт побери, тоже не будем.

Я напеваю мелодию, слышу в голове музыку, а уши болят, так крепко я их зажимаю.

Дело не в тебе. С тобой все в порядке, Леви. Дело не в тебе, с тобой все в порядке. Как мантру, я повторяю слова Бена, которые за последние шесть лет он говорил мне чаще, чем «привет» или «пока». Пальцы лежат на струнах гитары, голова опущена. За последние дни я выучил, что «вытеснить из памяти» не то же самое, что «забыть».

Понятия не имею, сколько времени я играл, понятия не имею, как давно перестал, но, взглянув вверх, вижу, что солнце уже стоит прямо над головой и на него начинают наползать темные тучи. До меня доносится первый раскат грома, а вскоре и следующий. Пока они звучат словно за много километров отсюда, но, судя по тому как усиливается ветер и стягиваются тучи, очень скоро они будут здесь – гром и гроза. При духоте последних дней меня это не удивляет. Я люблю грозы, но ни за что не стал бы рисковать своей гитарой. Поэтому я, секунду помедлив, хватаю ее и отталкиваюсь от дерева. Вспыхивает молния, гремит гром, от которого мурашки по коже, и тучи окончательно закрывают солнце. Вмиг становится темно. На нос мне приземляется первая капля дождя и, пока я думаю, что все еще не так плохо, на лицо шлепаются пять следующих. Проклятье! Несусь быстрее, чувствуя, как наэлектризован воздух и как тяжело дышать. На бегу стянув через голову футболку, обертываю вокруг гитары и наклоняюсь, прикрывая ее всем телом, тут небо на секунду освещает молния, и начинается безумие. На последних метрах я уже мокрый до нитки. Как сумасшедший, броском вратаря влетаю в палатку.

Тяжело дыша, снимаю мокрую футболку с гитары, которая, по счастью, почти не пострадала. Сам же я пострадал значительно больше. Выглянув из палатки, вижу, что другие оказались проворнее меня и теперь наблюдают за грозой сухими. Почва превращается в пруд, потому что земля за дни жары совершенно высохла.

Пиа, идя под зонтиком от душевых, кивает мне. И не может сдержать улыбки, вероятно, потому, что видок у меня, мокрого, довольно дурацкий. Она проконтролировала, не остался ли кто-нибудь в душевых, а Яна проверила палатки. Но почему Яна бежит к Пиа в таком волнении? Что-то не так. Она мчится под зонтик Пиа и, отчаянно размахивая руками, показывает на палатку, откуда только что вышла и откуда сейчас высовывает голову девчонка. В такую жару на ней по-прежнему шерстяной свитер с высоким воротом, но ее имя никак не приходит мне в голову.

Пиа качает головой, Яна бледнеет. Девчонка начинает кричать!

– Она пропала! Она пропала!

Я выхожу под дождь, джинсы липнут к телу, как вторая кожа, и тяжелеют, потому что промокли насквозь, как и кеды, которые уже начали поскрипывать. Другую футболку я даже не надеваю, она через пару секунд тоже намокнет. Бегу к Пии, которая, вздыхая, трет лицо, и смотрю вслед Яне, идущей к девчонке, чтобы ее успокоить. Дождь все льет и льет, все выглядывают из своих палаток, задаваясь вопросом, что случилось. Я догадываюсь, но хочу услышать это от Пии.

– Что случилось?

– Мы не можем найти Ханну, ту девочку, которая не разговаривает.

Знаю, кто это, только и думаю я, но молчу.

– В душевых ее нет, у столов со скамейками тоже, она не сообщала, что уходит, и в палатке ее нет. Сара говорит, что все ее вещи на месте.

Я тихо чертыхаюсь. Пиа, прищурившись, внимательно разглядывает меня.

– Давай выкладывай, Леви. Что тебе известно?

– С чего это мне должно быть что-то известно?

– Не притворяйся, я слишком давно тебя знаю. Где она?

– Не знаю, ясно? Понятия не… – тут я запинаюсь.

Что же мне сказать? Смотрю в сторону палатки, вижу девчонку, которая, плача, раскачивается взад-вперед в объятиях Яны, и вижу, как сильно поливает, слышу громкие раскаты грома.

– У нее кошка.

– Это я знаю! Скажи мне лучше, где она!

Я в ужасе смотрю на Пиу.

– Я же сказал, что у Ханны кошка. Она взяла кошку с собой в лагерь. Сюда!

– А я сказала, что давно об этом знаю. Кстати, это кот, и его зовут Мо.

– Ты, что, черт побери, ниндзя?

– Бен первым обратил на это мое внимание и сказал, что я должна быть начеку. Рюкзак у Ханны шевелился. Несколько часов спустя позвонили ее родители и сообщили, что кот пропал. Кроме того, я видела его в палатке, в спальнике Ханны ночью, когда Саре было плохо. Хоть она и пыталась его прятать. – Она улыбается мимолетной улыбкой. – Родители сказали, что это был кот ее сестры, и Бен посчитал, что нам ничего не следует предпринимать. Мо принят в лагерь. И раз ты теперь тоже все знаешь – где они оба?

Пиа начинает сердиться, и я ее понимаю, но все еще перевариваю информацию.

– Я же уже сказал, что понятия не имею. Она спала ночью у озера. У моего дерева, – тихо прибавляю, избегая смотреть Пии в глаза. – Я нашел ее сегодня утром, и чертова кошка… то есть кот…

– Мо, – перебивает меня Пиа.

– Хорошо – Мо! Мо прыгнул на меня и поцарапал. После этого она убежала, и я подумал, что она вернулась в лагерь. Я играл.

Упрямо вздергиваю подбородок. Пиа, поняв мой жест, вздыхает.

– Только вот как нам теперь ее найти? Куда она могла отправиться?

– Раз она не знает местности, то может оказаться где угодно. В грозу это небезопасно. Может, она побежала к трассе? А если нам не повезло – то глубже в лес.

– Где начнем искать?

– Она проходила через лагерь? Кто-нибудь еще ее видел? – лихорадочно соображая, спрашиваю я.

– Насколько мне известно, нет. Ее вещи в палатке.

– Если она не проходила через лагерь, то маловероятно, что она отправилась в сторону парковки. Другая дорога от озера идет в лес. Пошли Яну к парковке, а я – в другую сторону.

Покинув спасительное место под зонтиком, несусь прочь. Вокруг озера есть несколько дорожек и тропинок. Даже если она шла медленно… Проклятье, у нее огромное преимущество во времени.

Через несколько часов дождь припустил еще сильнее. Разгулялся ветер, тучи почти черные, и я молю, чтобы в меня не ударила молния. Деревья слегка клонятся, листья и ветки шелестят на ветру и в некоторых местах почти не спасают от дождя. Мне давно следовало мчаться обратно. Пиа, возможно, уже сформировала поисковый отряд – по крайней мере, я надеюсь на это.

Потому что не думаю, что смогу отыскать Ханну. Понятия не имею, который час, мой мобильник в кармане брюк испустил дух под потоками воды.

– Ханна! Где ты? Ханна! – то чаще, то реже ору я, с тех пор как ношусь по лесу, а после этого изрядно чертыхаюсь, потому что ответить она не может, даже если и слышит меня. И тем не менее не перестаю выкрикивать ее имя.

В общем, я один неизвестно где, в жуткую грозу ищу девчонку, которая не может позвать на помощь. Фантастика! Просто фантастика!

И самое прекрасное в том, что, судя по тому, как меняется свет, постепенно вечереет. Светлее не становится – и суше явно тоже. Становится только холоднее. Гроза значительно остудила воздух. Может, мне, конечно, только кажется, потому что много часов подряд я мокрый насквозь, и мою голую спину сечет ветер.

Кеды висят на ногах сырыми мешками, и это ужасно противно. В ярости и отчаянии я бегаю по кругу и продолжаю выкрикивать имя Ханны, вытирая с лица воду, что течет по бейсболке и сквозь нее. Иду все дальше и дальше, беспрестанно кричу ее имя, а потом жду, не услышу ли что-то еще, кроме свиста бури.

Развилка. Я понимаю, где оказался, и смеюсь от облегчения. Впереди менее чем в ста метрах отсюда стоит маленькая деревянная хижина, принадлежащая леснику. Он там почти не бывает, по крайней мере в период работы лагеря, и, если свернуть влево, я выйду прямо на нее. Меня охватила безрассудная надежда. Ханна про хижину не знает, значит, есть две возможности: или она еще тут, в лесу, или случайно набрела на нее и теперь в безопасности.

Ноги несут меня в сторону хижины. Света в окнах не заметно, но это ни о чем не говорит. Дверь чаще всего не заперта, там нет ничего, что можно украсть. Сделав глубокий вдох, я открываю дверь и – ничего не вижу. Здесь темно, тихо и душно. Нет, Ханны здесь нет. Громко проклиная все на свете, захлопываю дверь и ударяю по ней кулаком.

Я виноват. Она наверняка подумала, что я заложу ее… Ругаясь про себя на чем свет стоит, снова и снова прокручиваю в голове эту сцену. Я не заметил, как сильно напугал ее. Что вообще напугал. Нужно было обернуться, пойти за ней следом. Да, черт побери, я должен был понять, что что-то не так. Я украл ее тайну, и откуда ей было знать, что я никогда и не думал предать ее? Должно быть, этот кот много значит для нее. Так много, что она ни за что на свете не хочет потерять его.

А я? Упрекаю себя. Но не только. Я хочу знать, почему она все это делает. Хочу знать, почему ее прическа так не подходит ей, почему она не разговаривает и почему лежала у дерева. Не понимаю зачем, но мне просто необходимо это знать.

Топаю назад, за развилкой останавливаюсь, спрашивая себя, что делать. Если пойду дальше, Пиа в конце концов будет вынуждена искать еще и меня.

Резко обернувшись, прислушиваюсь. Могу поклясться, что…

Мяуканье. Никогда больше не буду проклинать этого кошкозавра! Я иду на мявки, и чем громче они слышатся, тем больше ускоряюсь. Кошачьи вопли смешиваются с гулом ненастья. Чуть позже я нахожу ее. Она спряталась под каким-то деревом, свернувшись клубочком и промокнув до нитки. Мо, сам весь промокший, наполовину лежит на ней и орет. Когда я подхожу к Ханне, он затихает, а у меня нет времени спрашивать у него, можно ли прикоснуться к его хозяйке. Я обхватываю ее, кожа у нее влажная и холодная. Она в полуобморочном состоянии. Приподнимаю ее, она открывает глаза, и я вижу, что она лежала на своем рюкзаке, который действительно лишь наполовину промок сверху. Она смотрит на меня своими синими глазами так пристально и печально, что я отвожу взгляд. Нужно сконцентрироваться. Кот снует между нами взад и вперед.

– Ханна, ты меня слышишь? – спрашиваю, отводя с ее лица две мокрые, прилипшие к щеке прядки. Она, поджав губы, коротко кивает. – Встать сможешь? – Снова кивает. Я беру ее под руки и тяну вместе с рюкзаком вверх, но ноги у нее тут же подкашиваются. Черт. Я едва успеваю подхватить ее, пока она не грохнулась на землю.

– Не пугайся, – говорю и рывком подхватываю ее на руки. Ее руки обвивают мою шею, они такие холодные, что я покрываюсь гусиной кожей. Склонив голову, она дрожит всем телом.

Я стремительно несу ее к хижине и пинком распахиваю дверь. Мо, проскользнув в дом, сперва как следует отряхивается. Непогода осталась за дверью, и вот я стою в какой-то лесной хижине с незнакомой девчонкой на руках. В темноте. Полный бред.

До меня доносится ее дыхание, частое и шумное. Беру курс на диванчик у стены и сажаю ее там, роняя при этом рюкзак. Между тем Мо на полу в центре комнаты вылизывает шерсть.

– Жди здесь, я посмотрю, есть ли где-нибудь у старого пройдохи одеяла.

У хижины только один этаж, есть диван, кресло, маленький камин, одна одноконфорочная плитка, стол в углу и шкаф. Да, еще крошечный туалет.

Я открываю дверцы шкафа, и мне прямо в лицо вылетает моль, которую я тут же гоню прочь. Шкаф пуст. Проклятье. Внизу есть еще большой ящик, который я пытаюсь открыть, и он с грехом пополам поддается. Увидев его содержимое, я облегченно вздыхаю. Там три одеяла, маленькие и колючие. Но это лучше, чем ничего.

Ханна, все еще дрожа, лежит на диване, глаза у нее закрыты.

– Не спать, – говорю я грубее, чем намеревался. – Нужно снять мокрые шмотки, иначе заболеешь. – Если еще не поздно.

Но она не реагирует. Со вздохом снимаю с нее одеяла – да, и что дальше? Не могу же я сам ее раздеть! Беру ее холодную ладонь и растираю, пытаясь разбудить.

– Ханна? Нам нужно снять с тебя одежду.

Проходит какое-то время, глаза ее открываются, и она медленно переводит взгляд на меня. Лицо у нее страшно бледное. Она поджимает губы, и я чувствую давление ее руки в своей, чувствую, что она пытается приподняться. Я помогаю ей. Дрожащими руками она берется за край футболки. Собираюсь отвернуться, но ее взгляд удерживает меня. Она перестает тянуть не потому, что я все еще смотрю на нее, а потому что у нее просто не хватает сил. Футболка слишком сильно липнет к телу. По ней видно, как ей тяжело. Она еле держится, вот-вот расплачется. Но по-прежнему храбро сражается. Очевидно, и против самой себя.

– Повернись, – мягко говорю я, и она поворачивается. Теперь пальцы дрожат у меня. Я поднимаю топик, который с чавканьем отлепляется от ее холодной кожи, а она поднимает руки, чтобы я мог стянуть его через голову. Вешаю его на подлокотник дивана.

Молча выждав, пока Ханна кивнет, расстегиваю черный лифчик. Отворачиваюсь и снова жду. Время кажется вечностью. Шуршит одеяло, слышится стук ботинок по полу. Я чувствую, как Ханна легко касается моей руки, и смотрю на нее. Завернувшись в одеяло, она стоит у меня за спиной. Брюки еще на ней. С джинсами хуже всего. Они превращаются во вторую кожу, много весят, и, как только пропитываются водой, снимать их – это нескончаемое сражение.

Ханна уже расстегнула пуговицу и молнию. Щеки буквально пылают на бледном лице, и, стоя вплотную к ней, я вижу слезы в ее глазах, вижу, как дрожат губы, а она качает головой. Нет, безмолвно говорит она. Снова и снова, и так, словно кричит. Она отталкивает меня, делает глубокий вдох, пытаясь вернуть контроль над собой, а я стараюсь не потерять ее. Мне хочется проорать: «Чего тебе не хватает?» Мне хочется крикнуть: «С тобой все хорошо!» Мне хочется взмолиться: «Скажи же!»

Внезапно она показывает вниз, на джинсы, наполовину закрытые одеялом, затем на меня, на мое лицо. Я непонимающе сдвигаю брови, пока она наконец не прикладывает ладони к глазам, и тогда я понимаю.

Я должен закрыть глаза.

– Обещаю, – только и говорю я, и она опускает руки.

Наклонившись, захватываю ткань джинсов чуть выше ее колен и закрываю глаза. Я ощущаю, как ткань сдвигается, понемногу опускается, и тяну изо всех сил. Ханна чуть шатается, поэтому я тут же прекращаю тянуть и жду, когда она снова подаст знак начинать. Так мы продвигаемся вперед, сантиметр за сантиметром. Такое ощущение, будто сдираем джинсы с ее кожи.

Через несколько бесконечных минут мы справляемся, и Ханне остается только стряхнуть их с ног. Я откидываюсь на спину, поворачиваюсь на бок и открываю глаза. Постепенно я начинаю зябнуть, мне тоже срочно нужно выскрестись из этих идиотских джинсов и обуви. Заставляю себя подняться. Услышав тихий скрип дивана, отваживаюсь взять одно из оставшихся одеял и отправляюсь в сторону туалета.

Стягивание с себя мокрых джинсов в крохотной кабинке достойно Книги рекордов Гиннесса. Кеды я стряхнул перед туалетом и зашвырнул в угол, носки тоже. Но джинсы сниматься не желают. Я тяну и тащу, и ругаюсь, постоянно шарахаясь об дверь.

Наконец дело сделано. За джинсами следуют боксеры, я плотно заматываюсь в одеяло. Выходя, со всей силы пинаю джинсы, потому что на душе от этого становится легче!

Маленькие окна хижины слегка запотели и почти не пропускают свет. За ними и так не особо светло. По крыше, напоминая какую-то песню, барабанит дождь.

Ханна лежит на середине дивана, завернутая в одеяло, и все еще немного дрожит. В ногах у нее сидит Мо, и, могу поклясться, недолго изучает меня, когда я беру лежащее на подлокотнике последнее одеяло. Но, похоже, у нас своего рода перемирие.

Я накрываю Ханну вторым одеялом и собираюсь отправиться в кресло напротив, но не делаю этого. Почему же я этого не делаю?

Глава 18

Ханна

ПОРОЙ МЫ ЕЩЕ НЕ ЗНАЕМ, ЧТО ДОЖДЬ

НА САМОМ ДЕЛЕ БЫЛ СОЛНЕЧНЫМ СВЕТОМ

Меня сражает усталость, не могу открыть глаз, как бы ни хотела. Все болит, особенно левая ступня – и мне холодно.

Мысли словно под наркозом, движутся медленно и вяло. Я наслаждаюсь этим ощущением, таким редким и ценным.

Леви стоит у дивана. Я услышала его и почувствовала, как он накрывает меня еще одним одеялом. С радостью взглянула бы на Мо, но не могу пошевелиться. До меня доносится его урчание, придется довольствоваться этим. С ним все будет хорошо.

До меня волной докатывает запах Леви, от него пахнет чистым дождем. Сложно описать, но к нему пристал характерный запах грозы. Внезапно его ладонь просовывается мне под голову, поднимает ее и вскоре вновь опускает. Лежать становится удобнее. Голова чуть выше, на другом одеяле, оно приятное на ощупь и теплое.

Одеяло шевелится. Эта мысль протискивается в мою затуманенную голову – как и осознание того, что Леви водит своей рукой вверх-вниз по моей, чтобы меня согреть. Одеяло – это Леви. Я лежу головой на коленях Леви. Мне это не мешает. Сегодня, сейчас. Но я мысленно развожу руками, думая об иронии судьбы. Парень, от которого я убежала, нашел меня и теперь заботится о том, чтобы я согрелась. Под коленями я чувствую Мо, он устраивается поудобнее, и его урчание грозит убаюкать меня.

Но Леви возвращает меня к действительности. Голос у него тихий, хриплый, но четкий.

– Мне так хочется задать тебе кучу вопросов.

А я бы с радостью ответила.

– Но, может, стоит начать по-другому. Прости, что напугал тебя. Я бы… Ты бы… Ты поэтому убежала?

Фраза прерывается, рука замирает, и я тут же снова начинаю дрожать. Но не от этого.

– Я все-таки спросил. Но сказать я хотел о том, что не выдал бы тебя. И Мо.

Сейчас-то я точно не могу иначе. Я открываю глаза, а слова его эхом звучат у меня в голове. Мо. Откуда он знает его имя? Осторожно поворачиваюсь на спину, чтобы взглянуть на Леви. Внимательно рассматриваю его, ожидая ответа на вопрос, который не задала. Он, уходя от моего взгляда, покусывает свой пирсинг. Только теперь я, как в тумане, замечаю, что татуировка на его руке тянется дальше по телу. Я лежу на коленях у постороннего парня, и мне все равно. Как и многое другое. Границы между важным и неважным сдвигаются день ото дня. Важное исчезает, его становится все меньше.

– Пиа все это время знала, что кот с тобой. Бен это заподозрил, и твои родители позвонили, когда заметили, что Мо пропал. Кроме того, Пиа видела его в твоей палатке той ночью, когда было плохо Саре. Так она рассказала.

Он делает глубокий вздох и смотрит мне в глаза.

– Я бы ничего не сказал.

Веки у меня опять наливаются тяжестью, я совершенно без сил. Я хотела убежать. Не только из-за Мо, а потому что боялась. И по-прежнему боюсь. В минуты слабости уступаю страху. Как сегодня. Несколько часов подряд я просто бежала без всякой цели, и меня застигла гроза. Я быстро вымокла и вскоре стала мерзнуть. Ненавижу грозу. Ненавижу ее с этого дня. Меня словно парализовало, и хотелось только, чтобы она прекратилась. Я потеряла контроль над собой и… старалась спасти хотя бы рюкзак с письмами к Иззи. Не знаю, выжили ли они.

Очень издалека я слышу голос Леви, а потом засыпаю.

– Я тоже убежал… Шесть лет меня здесь не было.

Шум грозы стих, сменился на другой, который я не могу определить. В окна волнами льется свет, и я, кряхтя, сажусь. У меня все болит. Не думаю, чтобы я долго спала. Но на собственные ощущения я уже давно не полагаюсь. Моргая, смотрю в темноту и на вспышки света. Фонарики. Там кто-то есть. Моя рука автоматически хватается за руку Леви. Он спит с открытым ртом, запрокинув голову. А Мо? Я прищуриваю глаза. Мо лежит на подлокотнике дивана, прижавшись к щеке Леви, почти у него на лице. Я плотнее затягиваю вокруг тела одеяло и подталкиваю Леви. Он стонет, закрывает рот, но на этом все и заканчивается. Тогда я с размаху бью его по руке. Мо это не волнует, он лишь поднимает голову и вытягивает лапу на нос Леви, отчего тот наконец открывает глаза, морщится, отодвигает Мо в сторону и поднимает голову.

– Что случилось? – хрипло бормочет он, а я жду, когда он посмотрит на меня. Показываю на окна, на огни, и когда Леви оборачивается, один падает прямо на него. Я вижу, как он улыбается и встает, придерживая на себе одеяло. В ту же минуту кто-то входит в дом.

– О господи, как же я рада, что вы здесь! Что мы вас нашли! – Это Пиа.

– А я надеялся, что ты, как и я, не забыла про эту хижину. Вернее, я на нее случайно наткнулся. – Леви поворачивается и выжидающе смотрит на меня. – Думаю, с ней все хорошо, но мы здорово промокли. Она очень замерзла.

– В ста метрах за хижиной заканчивается проселочная дорога. По ней приезжает сюда лесник. Когда я вспомнила про хижину, мы поехали на машине. Буря повалила несколько деревьев, и дорога оказалась перегорожена, поэтому все и заняло так много времени. Поисковый отряд еще работает, нужно сообщить им по рации, что вы с нами. – Я вижу при свете фонарика, как Пиа, улыбаясь все шире, похлопывает Леви по плечу.

– Собирайтесь и выходите.

Пиа выходит, я по-прежнему слышу вдалеке ее голос. Леви подходит ко мне.

– Как ты себя чувствуешь?

Я на секунду задерживаю дыхание, надеясь, что он не заметит. Об этом меня уже давно никто не спрашивал. Всегда спрашивают, все ли в порядке или как у меня дела. И не спрашивают, как я себя чувствую. Наверное, никто не видит разницы в этих вопросах, а я вижу. Потому что, думаю, он действительно хочет это знать. Раз спрашивает, хотя знает, что ответа не получит.

Поэтому я только смотрю на него, крепко вцепившись в одеяло. Леви снимает мои вещи с подлокотника дивана и кривится.

– Было бы слишком большой роскошью, если бы они уже высохли… или хотя бы немного подсохли. – Он вздыхает. – Что ж, значит, придется взять одеяла с собой. Прихвати свои вещи, – надевая бейсболку, говорит он.

Та явно еще насквозь мокрая, и вид у него совершенно дурацкий – со старым одеялом, закрывающим его, как юбка, от пупка до лодыжек, в сидящей набекрень красно-черной бейсболке. Он берет свои джинсы и кеды, куда запихнул носки. Смотрит на меня выжидающе. Я еще пытаюсь окончательно проснуться, но поднимаюсь, и от боли тут же перехватывает дыхание. Тотчас поджав левую ногу, стою, как фламинго. Прижимая к себе одеяло, гляжу вниз, но здесь слишком темно, чтобы что-то разглядеть.

– Ханна?

Я снова сажусь и вытягиваю ногу на свет, проникающий снаружи. Стараясь при этом как можно больше прикрыть ноги одеялом. Леви не должен их увидеть. Ступня так распухла, что кажется принадлежащей не мне, а кому-то другому!

– Вот дерьмо-то, а! – ругается Леви, сразу же извиняясь. А ведь он прав. Я быстро опускаю ногу.

Снова пытаюсь встать, и как-то мне это удается.

– Ты думаешь вообще, что делаешь?

Я вопросительно смотрю на него. Встаю, нет?

– Нога у тебя выглядит так, словно ее насосом надули. Я отнесу тебя к машине.

Я чуть не расхохоталась во все горло. Это он всерьез? Качаю головой и, шатаясь, наклоняюсь за рюкзаком. Блокнот отсырел. Письма к Иззи, думаю, не выжили. Недолго думая, засовываю его обратно в рюкзак и, прихватив вещи, запихиваю их туда же. Все равно рюкзак сырой, и это уже не имеет значения. Следом утрамбовываю туда обувь, по-прежнему раскачиваясь на одной ноге. Остается только Мо.

– Вперед! Я возьму его. – Леви намеревается ухватить рюкзак и меня, но я отскакиваю в сторону и на одной ноге прыгаю к двери. Раз, два, три. Выглядит это, должно быть, по-дурацки, но мне все равно. Хуже удается игнорировать боль, пронзающую ногу с каждым скачком.

О нет! Одеяло начинает соскальзывать. В последний момент подхватываю его, зато рюкзак грохается на пол, а за ним чуть было не падаю и я сама.

– Быстрее! Сейчас они нас обгонят! Просто прыгай дальше. Это не так уж и трудно. Ты ведь до сих пор прекрасно знала, как это делается.

Иззи сердится на меня, потому что мы проигрываем соревнование по прыжкам в мешках, а она ведь непременно хотела, чтобы мы втиснулись в этот большой мешок вдвоем. Меня душит смех. Иззи ругается на чем свет стоит, а я корчусь, потому что мне ужасно смешно. Мы теряем равновесие. Нас уже кто-то обгоняет, и Иззи пытается прыгать одна. Вскрикнув, мы падаем. Мы – куча из ног и рук, над и между нами грубый колючий мешок. Волосы у Иззи торчат во все стороны, у меня на глазах слезы. Наконец Иззи, не выдержав, прыскает. Мы хохочем до упаду, пока все у нас не начинает болеть от счастья.

Вдох, выдох, Ханна! Ты сможешь! Оглянувшись через плечо, я вижу стоящего со скрещенными на груди руками Леви и Мо, предателя, сидящего рядом с ним.

Воспоминание прогрызает меня насквозь, и я не могу избавиться от ощущения, что делаю все сейчас ради Иззи. Как глупо! Совсем чокнулась! Это не мешок, и я не на вечеринке. Никакого удовольствия мне это не доставляет, и счастья я не испытываю. Это какое-то старое одеяло, и я с опухшей ногой скачу по дурацкой хижине в темноте, на глазах у парня, которого не знаю. Еще прыжок. И еще один. Закусив губу, наконец добираюсь до двери и могу опереться. Чувствую в ступне пульсацию. Пиа бросает на меня быстрый взгляд. Она разговаривает с тремя мужчинами, которых я не знаю и никогда прежде не видела.

Вздрагиваю от испуга, услышав прямо за собой голос Леви.

– Так, а теперь я с удовольствием отнесу тебя к машине. Ты получила возможность доскакать до двери, теперь мне разрешается остаток пути донести тебя.

Я зло сверкаю глазами, но он лишь сухо отвечает:

– Это называется компромисс.

Снова смотрю на Пиу, затем на раскисшую землю.

– Ну, давай же, Ханна! Тебе нужно к врачу, и нам обоим срочно нужны чистые шмотки.

Он прав. Глубоко вздохнув, я протягиваю ему рюкзак, а затем руку. Другой крепко придерживаю одеяло. Леви осторожно поднимает меня, следя за тем, чтобы я ни обо что не стукнулась ногой.

Дезинфицирующее средство. От этого запаха меня тошнит. Ненавижу его, хотя так было не всегда. Но все меняется.

Особой толчеи в больнице нет, и все же я целую вечность сижу в кабинете в ожидании врача. Пиа сидит на стуле напротив, задумчиво глядя в пол. Я периодически меняю руку, которой прижимаю к ноге пакет со льдом, чтобы смягчить боль и остановить отек.

Тишина такого рода мне знакома. Это тишина, когда молчит и тот, кто может говорить. Она знакома мне, потому что держит меня в плену. Потому что бывают не только минуты, когда я не хочу говорить, но прежде всего и такие, когда не могу. Так, словно стоишь перед бесконечно высокой стеной, нагоняющей страх и непреодолимой, неразрушимой. Словно пытаешься разрушить ее голыми руками. Это невозможно.

Перед тем как поехать сюда, Пиа забрала для меня из палаточного лагеря чистые вещи, и я смогла наконец избавиться от одеяла. Переоделась по дороге, на заднем сиденье машины. Леви остался присматривать за Мо.

Дверь открывается, мы поднимаем головы. Входит женщина-врач в белом халате, со стянутыми в конский хвост, слегка взлохмаченными черными волосами, с усталыми глазами, но сияющей улыбкой. Я чувствую, как мне становится жарко, как легкие ощущают нехватку кислорода, и вынуждена бороться с собой. С воспоминаниями. С еще более сильной болью. Этот врач – женщина, а не мужчина, это не та минута, когда тебе сообщают, что ноги у тебя никогда не будут выглядеть как прежде, а сестра мертва. Я говорю это себе, разум мой это понимает, но сердце слушать нас не хочет.

Чтобы защититься, мысленно беру ключ и все запираю, хорошенько прячу его и блокирую все двери. Все двери к Иззи. Все пути, по которым пробираются воспоминания. Никто не должен видеть, насколько я сломана. Не хочу, чтобы все постоянно пытались меня подлатать.

– Добрый вечер, – говорит Пиа. Она встает и протягивает врачу руку.

– Добрый вечер, – вежливо отвечает та, а после приветствует меня. – Я – доктор Райман, а ты…?

– Ее зовут Ханна, – приходит мне на помощь Пиа. – Она получила травму в лесу, вероятно, оступилась. Левая нога у нее…

Врач ободряюще кивает мне. У нее теплые карие глаза, она производит впечатление хрупкой, но не робкой.

– Ну ка, посмотрим.

Подтянув маленькую банкетку на колесиках, она поднимает мою левую ногу. Я снимаю пакет со льдом и кладу его рядом с собой. Кожа покраснела от холода, который, похоже, не сильно помог, потому что отек по-прежнему хорошо виден, пусть даже сейчас я и не чувствую боли. Она слегка сдвигает джинсы повыше, а я инстинктивно дергаюсь, чтобы этому воспрепятствовать.

– Все хорошо, Ханна. Дай осмотреть ногу.

Меня не удивляет, что Пиа об этом знает. Интересно только, как много ей известно. И кому еще.

Доктор Райман бережно берет ступню в руки и наблюдает за мной, проводя пальцами по отеку. По ее лицу ничего не понять. Она очень осторожно двигает моей стопой, сначала я этого почти не ощущаю.

– Очень больно?

Я мотаю головой.

– Сама можешь стопой покрутить?

Пробую это сделать и, так как эффект от охлаждения снижается, больше чувствую движение, чем прежде. Сперва я думаю, что боль вполне переносима, пока она не пронзает меня со страшной силой и нога не подпрыгивает. Врач снова ощупывает ступню, осторожно крутит ее в разные стороны и, перед тем как опустить, кажется, кивает самой себе.

– Я бы сказала, перелома нет, но есть растяжение. Если нет возможности полностью зафиксировать стопу, я рекомендую наложить шину. Разумеется, тебе все равно нужно будет поберечься. И для верности мы пошлем тебя на рентген.

Входит медицинская сестра, меня пересаживают в кресло-каталку и катят в другой кабинет. Делают рентген стопы и привозят обратно. Вскоре доктор Райман возвращается со снимком в руке. Повесив его на стену, включает позади освещение и рассматривает изображение моей ноги.

– Выглядит хорошо. Легкое растяжение. Боли я смогу убрать. Удивительно, что это больнее, чем полный разрыв связки, да?

Я ничего не понимаю, но она, обернувшись, кажется такой милой и радостной, что я пытаюсь улыбнуться.

– Обезболивающие таблетки принимай, пожалуйста, в течение недели, по одной во время еды. То есть три раза в день, – весело говорит она. – Не восемь. Перекусы не считаются.

Должно быть, она что-то прочла у меня в лице, хотя я старалась ничего не показывать. Чертыхаюсь про себя, потому что в моей жизни только они и есть… ведь я почти не чувствую голода, очень редко об этом думаю. Пусть лучше считает, что я ем слишком много. Хорошо, что мое выражение лица она истолковала неправильно.

– Сейчас придут наложить тебе шину. Рецепт вы получите на выходе.

Пиа благодарит, и врач прощается с нами. Она говорит, чтобы я берегла себя, а в ее словах и в лице столько искренности, что я с трудом это выдерживаю.

Теперь снова нужно ждать.

Глава 19

Леви

ПРОИСХОДЯТ КАКИЕ-ТО БЕЗУМНЫЕ ВЕЩИ,

И НАМ НИЧЕГО С ЭТИМ НЕ ПОДЕЛАТЬ

Приезжала полиция, и поэтому Яна сейчас пьет чай с ромом, чтобы успокоить нервы. Остальные в палатках, и, кроме Сары, которая непременно хотела дождаться Ханну, все спят. По крайней мере, палатки закрыты, и свет выключен.

Перед этим Яна расставила по территории лагеря несколько факелов и зажгла их, они дают нам немного света, и, думаю, с этого дня мы будем зажигать их каждую ночь.

Как только я вернулся с Мо в лагерь, меня бросились расспрашивать и царапать. Первое – Яна, второе – кот. Мо суета была не по душе. Остальные же бурно радовались тому, что у нашего лагеря теперь появится талисман. Не могу поверить, что взял под свое покровительство кота. Но он шел за мной почти до самых душевых, а потом обратно. Сейчас он спит, лежа у меня на коленях. Ну хотя бы мяукать перестал. С тех пор как уехала Ханна, он орал как резаный.

Похоже, у него нет больше сил, и тут он не единственный. Я в чистых шмотках и такой усталый, что с ног валюсь, но хочу дождаться Пиу с Ханной.

Глажу гитару. Больше всего хочется пойти на озеро и поиграть, чтобы успокоить нервы. Чтобы прийти в себя. Но я остаюсь в лагере и жду. Из палатки мне виден кусочек ясного неба. Облака почти исчезли.

– Ханна! – Сара с криком выбегает из палатки, и ей плевать, что она кого-то разбудит. Я наклоняюсь вперед. До этого она так же излишне заботливо сто раз просила меня приглядывать за Мо как следует. Не делать ему больно. Даже знать не хочу, почему она это говорила. Надежного защитного панциря у меня сейчас нет.

Сара обнимает Ханну, которая стоит, совершенно смутившись и не зная, куда деть руки. В освещаемом факелами лице отражается потрясение.

Сара отпускает ее, и Ханна устало улыбается. Она хромает рядом с Сарой, на ноге у нее толстая шина. Как по команде, Мо, мяукая, спрыгивает с моих колен и мчится к Ханне, которая тут же оборачивается и заключает его в объятия.

Ко мне подходит Пиа, волосы у нее спутались, вокруг глаз круги, на коже красные пятна от стресса – выглядит ужасно.

– С ней все хорошо. Растяжение, но с шиной ходить может. Разумеется, ей нужно поберечься. Как ты?

– Лучше всех.

– Лжец, – устало говорит она.

– Тогда не спрашивай, – вяло возражаю я.

Пиа собирается уйти, но тормозит и подходит ближе.

– Я много думала о твоем первом сезоне в лагере и о том, что случилось за последние часы. Тебя никогда не интересовало, что я думаю, но я всегда тебе это говорила. Ханна напоминает мне тебя. Очень во многом! И все-таки она совсем не такая, как ты. Каждый из ребят попал сюда потому, что несет груз каких-то проблем. Ты был здесь, потому что взял на себя груз другого человека. Но есть и люди, которые несут свой собственный груз. Помни об этом.

С этими словами она уходит, а я не понял ничего из сказанного. Ненавижу, когда Пиа так делает. Когда наговорит кучу всего, ничего при этом не сказав. Пиа – оракул недоделаный.

Удрученно потерев затекшую шею, беру гитару. Бейсболка высохла и опять на голове. Я иду к озеру, играть.

Глава 20

Ханна

МИР МОЖЕТ ИЗМЕНИТЬСЯ,

ЕСЛИ МЫ МЕНЯЕМ УГОЛ ЗРЕНИЯ

У меня жар. После такой ночи это неудивительно. Сара раздобыла мне сухарики и печенье, сделала чай, меняет холодный компресс на лбу и присматривает за мной. Она напоминает, чтобы я принимала таблетки. Мы и трех дней не знакомы, и все же она это делает. Знала бы она, кто я такая.

Шину я сняла, все равно ведь лежу, почти не двигаясь. Мо то здесь, то на улице, вход в палатку всегда открыт. Теперь, когда может свободно передвигаться, он исследует лагерь, но регулярно возвращается, чтобы прилечь рядом или просто сказать «привет». Сейчас я только и делаю, что сплю, и поэтому не обижаюсь на него.

То, что случилось вчера, просто уму непостижимо. Я стараюсь забыть об этом. Как следует не подумала, слишком поддалась эмоциям. Когда я повела себя так в прошлый раз…

Сглатываю тяжелый ком в горле и зажмуриваюсь. Пиа принесла легкое хлопчатобумажное покрывало, которое теперь окутывает меня защитной оболочкой, хотя я с удовольствием сбросила бы его. Снаружи жарко, здесь, в палатке, еще жарче. Довершает дело температура. Я потею и дышу ртом, потому что кажется, будто иначе воздух в меня не попадает.

Сплю, просыпаюсь, потею, сплю, просыпаюсь, потею. Почти ничего не воспринимаю. Время от времени получается сделать глоток чая или откусить кусочек сухарика, но вообще-то хочется только спать. Сейчас Сара положила мне на лоб холодный компресс, и я поднимаю отяжелевшие веки, чтобы посмотреть на нее.

– Я рада, что теперь знаю его имя. А еще, какого он пола, – видимо, она говорит о Мо. – Думаю, ему здесь хорошо. И все остальные его тоже любят. Все гладят, но на руки он ни к кому не идет, – она пожимает плечами. – Мне нравится, что он здесь, – шепчет она. – Особенно по ночам.

– Мама, а что с Ханной? Она вся горячая? – Иззи как всегда рядом со мной.

– У нее высокая температура! Через несколько дней ей опять станет хорошо. А пока ей нужно много спать.

– Высокая температура? А что тогда бывает?

– Человеку очень жарко, и ему нужен полный покой, потому что организм пытается бороться с вирусом.

– И Ханна сейчас борется?

– Да, золотко, поэтому нам нужно дать ей поспать. Позже мы снова заглянем к ней. Иди вниз, я сейчас тоже приду.

Несколько минут стоит тишина, а потом мама опять что-то говорит, и я из любопытства открываю глаза.

– Иззи! Что ты делаешь?

Она стоит с палкой, принесенной из сада, в папиной шляпе, с серьезным лицом.

– Я борюсь вместе с Ханной, что же еще?

Мне очень хочется помнить Иззи, а иногда точно так же сильно хочется забыть. Потому что каждое воспоминание показывает то, чего у меня никогда больше не будет. Я делаю глоток, поворачиваюсь на другой бок и снова засыпаю.

Три дня спустя лихорадочный бред отпускает, воспоминаний становится меньше. Летняя жара остается, но температуры, к счастью, уже нет. Я сходила с Сарой в душ, освежилась, и лицо опять немного порозовело.

Первым делом, взяв рюкзак, достаю оттуда блокнот. У меня невольно перехватывает дыхание, и я ощущаю в глазах предательское жжение. Блокнот пошел волнами. Открываю первую страницу, и в глаза мне бросаются только расплывшиеся чернила. Бумага затвердела. Вторая страница выглядит точно так же, третья тоже. Я в ярости вырываю их и, скомкав, бросаю в угол. Они утрачены. Слова пропали где-то между Иззи и мной.

Я должна была бороться за тебя. А вместо этого своими руками сделала все, чтобы нам вообще понадобилось бороться. Я так часто прокручиваю это в голове, что она начинает кружиться, а если не хочу, все прокручивается само по себе.

Если бы только я тогда не уснула!

Глава 21

Леви

МУЗЫКУ ЧУВСТВУЕШЬ ТОЧНО ТАК ЖЕ, КАК СИТУАЦИЮ.

ДЛЯ ЭТОГО НУЖНО СЕРДЦЕ, А НЕ РАЗУМ

Прошла почти неделя. Я намеревался в этом году от всего уклоняться, оставаться в стороне, а теперь нахожусь в центре событий. Пиа опять смотрела на меня тем особенным взглядом, говорящим «Не наделай глупостей, Леви», и я ответил на него «Разумеется, не наделаю», лихорадочно размышляя, какие глупости она имеет в виду.

Я сижу в своем любимом месте и как раз собираюсь начать играть, когда ко мне прижимается что-то мягкое. Мо. Что это он здесь делает? Я глажу его по голове и… Если Мо здесь, то… Быстро поворачиваюсь влево и вижу, как по неровной дорожке, хромая, пытается улизнуть Ханна.

– Хочешь сказать, что подкралась только для того, чтобы тут же умотать?

Она, вздрогнув, останавливается. Выжидающе смотрю на нее, снова и снова стараясь согнать с коленей Мо. Кто знает, когда ему опять придет в голову оцарапать меня. Никогда не научусь понимать кошек!

Наконец, ровно через двадцать секунд, она оборачивается. Я считал их, на каждой заставляя себя молчать и не вставать.

Она смотрит на меня, склонив голову набок, побледнела и похудела, но выглядит уже не так ужасно, как всего несколько дней назад. Высокая температура здорово вышибла ее из колеи, температура, а еще кошмары. Мы все в этом участвовали. Когда Ханна лежала в постели, а Сара ухаживала за ней, к ним в палатку однажды неожиданно заглянула Лина, чтобы проведать больную. Все здесь пока по-прежнему держат дистанцию, но дистанция теперь совсем другого рода – уважительная. Не хочется так говорить, но, думаю, не сбеги Ханна, этого бы не произошло. И не будь здесь Мо. Кстати, эта пушистая тварь забралась-таки ко мне на колени. Кошка – единственная тупая животина, которой как-то удается выставить тебя полным придурком, а потом взирать на тебя, торжествуя.

Ханна не движется, Мо издает короткий мявк, а я не знаю, что делать.

– Может, начнем еще раз с самого начала? – спрашиваю я и, поскольку она не рвет с места в карьер, продолжаю. – Я – Леви, люблю играть на гитаре, и это мой последний год в «Святой Анне». – Я борюсь с комом в горле. – А еще я ненавижу кошек, – завершаю я, гладя Мо и тем самым смягчая резкость сказанного.

Ханна смотрит на меня в упор, ее глаза буквально сканируют меня. Словно ведут розыск. Она, глубоко вздохнув, обхватывает себя обеими руками.

– Ты – Ханна, это твой первый год в «Святой Анне», и ты любишь кошек.

Выдержав ее взгляд, я делаю нечто, чего не должен был делать. Я продолжаю говорить.

– Ты потеряла сестру-близнеца. Ее звали Иззи.

Глава 22

Ханна

Я – БЕЗМОЛВИЕ, А С РАДОСТЬЮ БЫЛА БЫ НИЧЕМ.

НО Я НЕ НЕВИДИМАЯ, А НЕМАЯ

Я раскалываюсь на мелкие кусочки. Я знаю это, потому что оно хорошо знакомо мне, это чувство, этот старый друг. Разбиваюсь, а кусочки снова совмещаются. Слова Леви продолжают звучать во мне.

Иззи. Он назвал ее имя. Мне очень хочется спросить: «Что тебе известно?». Вместо этого я встречаю его взгляд, выдерживаю его и осознаю, что он воспринимает меня так же, как и прежде. Девчонкой с проблемами. Просто девчонкой, которая не разговаривает, потому что скорбит.

Он этого не знает.

Он этого не знает.

Он этого не знает.

Он этого не знает.

Он этого не знает.

У меня перехватывает дыхание, я чувствую облегчение и в то же время не чувствую его. Впитываю в себя взгляд Леви, крепко удерживаю, сохраняю в памяти. Потому что, когда он обо всем узнает, когда все выяснит, то никогда больше не будет так смотреть на меня. Этот незнакомый парень исчезнет, все будет, как прежде и все же совсем по-другому.

Так будет всегда, с каждым. Он будет рядом, все выяснит, возненавидит и оттолкнет меня. Так же произошло и с родителями. И со мной происходит так же! Разве кто-то другой может понять то, чего я сама не понимаю? С чего бы ему захотеть говорить со мной, когда я сама этого не могу?

Это перебор. Перебор во всем. Одно дело – разбиваться внутри, и совсем другое – делать это на глазах у кого-то. Поэтому я разворачиваюсь в попытке исчезнуть с шиной на ноге быстро и без повреждений. В какой-то миг Мо оказывается рядом со мной.

Мы доходим до лагеря, и в это время Пиа зовет есть. Я только качаю головой. Мне ничего в себя не впихнуть, при одной мысли о еде начинает мутить. Мо трусит следом за ней, он знает, где ему что-нибудь перепадет, и я за это на него не сержусь. Нет, я завидую ему.

Беру блокнот, тот, что пошел волнами. Письма к Иззи будут теперь не такими красивыми, мой почерк – менее разборчивым, но как-то оно да получится. Должно. Прихватив покрывало из палатки, иду к одному из деревьев и усаживаюсь под ним. Спиной к коре, защищенная от палящего солнца. Трава под рукой на ощупь мягкая. Маргаритки от моего прикосновения клонятся к земле, и здесь, в тени, веет легкий ветерок.

– Иззи! – в голос стенаю я.

– Сиди тихо, а не то приклею тебя к этому дурацкому стулу!

– Я и так уже приклеилась! Несколько часов тут сижу!

– Вот не надо преувеличивать, – она смотрит на меня с упреком. – Ты сидишь здесь, потому что иначе просто пропала бы.

– Ненавижу Хеллоуин, – в отчаянии говорю я. – Люблю там только шоколад!

– Ну, я бы еще кое-что назвала, что можно любить.

– Я тоже. Жженый сахар и торты, и…

– Это единственный день в году, когда я задаюсь вопросом, как ты можешь быть моей сестрой, – Иззи, смеясь, подмигивает мне. – Сейчас будет готово, помолчи.

Вскоре она, смеясь, хлопает в ладоши и поворачивает меня к зеркалу. Я гляжу на свое отражение расширенными от удивления глазами и с открытым ртом.

– Идеально, скажи! – радуется Иззи. – Ты чудо как прелестна, птичка!

Она радостно смеется, но я ничего не могу ответить. Сначала мне нужно вобрать в себя все впечатления. В этом году она превзошла саму себя. Лицо мое – черно-белый женский череп – вокруг глаз украшено шедевром в прекрасном синем цвете. Нарисованными цветами.

– Вау, – выдыхаю я.

– Этот макияж называется «сахарный череп».

Мои длинные светлые волосы она завила и высоко заколола шпильками, они смотрятся неистово и лихо – и в них полно маргариток.

Я помню этот Хеллоуин позапрошлого года. Мы вместе пели караоке и делали это по-настоящему круто. Мы танцевали, смеялись, мы были счастливы. На этой вечеринке Иззи получила свой первый поцелуй.

Я сосредоточенно приставляю ручку к бумаге и начинаю писать, вижу, как расстилаются линии и чернила, как они становятся свидетелями моих движений, словами. Когда пишу Иззи, я вынуждена изо всех сил сдерживать себя, чтобы оставаться здесь и сейчас и в то же время не забывать ничего, что было. Хождение по краю пропасти, которое мне никогда не удастся.

Лагерь снова оживляется, время еды прошло, и я вижу Сару, подходящую ко мне с увязавшимся за ней Мо. В одной руке у нее тарелка, а в другой бутылка воды. Сегодня она в темно-синем свитере с высоким воротником и слишком длинными рукавами. Щеки у нее пунцовые от жары, но не похоже, чтобы ей это сильно мешало.

– Привет, Ханна!

Отложив в сторону блокнот и ручку, поднимаю глаза.

– Сегодня был салат, я принесла тебе немножко. Подумала, что, может, ты еще проголодаешься.

Беру у нее тарелку и воду и пожимаю ей руку. В знак благодарности. Большего я не могу. Не могу дать больше, но надеюсь, что этого достаточно. По крайней мере, пока.

На какую-то секунду показалось, что Сара раздумывает, не присесть ли рядом со мной. Не садится. Потому что я, трусиха, избегаю встретиться с ней взглядом и ничего не могу сказать. Она уходит, оставив со мной Мо, который отчаянно пытается поймать вьющегося вокруг комара. Если честно, особых усилий он не прилагает.

Солнце садится, и я, набравшись смелости, иду к Пиа и встаю перед ней с плотно сжатыми губами. Она ничего не говорит, не задает вопросов, просто ждет. Проходят минуты. Пока я нахожу в себе силы поднять руку. Она дрожит. Я показываю в направлении озера. На него, а затем на себя. В ушах шумит, в то время как Пиа пристально смотрит на меня.

– Хорошо, – только и произносит она. Я разворачиваюсь, пока не успела выкинуть какую-нибудь глупость, и иду к озеру с письмами к Иззи и спичками в кармане.

Красться больше нет необходимости. Все знают о Мо и любят его, чем он наслаждается, и я тоже. О чем они не знают, так это о том, что я не просто потеряла Иззи и не могу отпустить ее. Что, вопреки запрету, привезла в лагерь спички и по вечерам поджигаю бумагу.

Меня обволакивают запах озера и свежеющий воздух. Я достаю бумагу, прощаюсь и зажигаю огонь. Он, как всегда, уносит мои слова к Иззи.

А потом меня тянет к другому месту, к дереву и первому уголку в лагере, где я почувствовала себя свободной.

Хромаю вдоль по тропинке, переступая через корни деревьев и поросшие травой бугорки, и замедляю ход, когда слышу музыку. Струны гитары. Я подбираюсь ощупью, шаг за шагом, стараясь идти и дышать как можно тише. Увидев Леви, застываю. Он сидит по-турецки на стволе дерева, на том же месте, где и сегодня днем. Сидя спиной ко мне, он играет на гитаре – знакомые звуки, что становятся незнакомыми песнями. Но это неважно, потому что они все равно трогают меня.

Песня заканчивается, начинается новая, и я захлопываю ладонью рот, чтобы не зарыдать в голос. Я знаю ее. Когда Иззи страдала от любви, это была одна из песен, которые я играла для нее на рояле. Я не всегда попадала в ноты, вероятно, из-за того, что еще и держала Иззи за руку.

Мелодия начинается легко и плавно, ноты заставляют тебя чувствовать свое одиночество, пока не пускаются в пляс и мелодия не меняется. Становится мощнее. Леви же снова и снова играет начало, а затем я слышу его голос. Он звучит неописуемо. Низкий и чистый, хриплый и в то же время нежный. Он дает мелодии текст, напоминая мне о том, что я – мелодия. Я потеряла свой текст.

Каждое слово попадает прямо в сердце, переносится чудесными звуками гитары и поселяется внутри. Пока Леви не останавливается, а на секунду вместе с ним и мой маленький мир.

– В этот раз ты опять сбежишь?

Я всегда сбегаю.

Вытирая слезы со щек, хромаю к нему. Сперва стою в нерешительности, не в состоянии взглянуть ему в глаза, и немного расслабляюсь, лишь когда он чуть отодвигается. Я присаживаюсь рядом. Он сидит лицом к озеру, я – спиной.

– Ты украла у меня кое-что личное, – хрипло говорит он и откашливается. – Теперь ты моя должница.

Голова моя сама собой поворачивается влево, а взгляд поднимается. Я вижу проскользнувшую в лице Леви усмешку. Мо, внезапно прыгнув между нами, вскарабкивается на плечо Леви, которому все это доставляет гораздо меньше удовольствия, чем коту. Важно, как король, он восседает на плече у Леви и, похоже, спрыгнуть обратно захочет нескоро.

– Что за ерунда? – спрашивает его Леви, но Мо не удостаивает его взглядом. Пока Леви не отваживается на попытку спихнуть его вниз. Мо, подняв лапу, влепляет ему затрещину, но не больно. Леви, чертыхнувшись, бормочет что-то, чего мне не разобрать, а потом, вздохнув, сдается.

– Ну и тяжелый же ты, – говорит он, а затем снова смотрит в сторону озера.

Мы просто сидим в тишине, и я в тысячный раз намереваюсь встать и уйти, но так и не шелохнусь.

– На гитаре играть я сам научился. Лет в восемь начал.

Я с удивлением рассматриваю его со стороны.

Мы с Иззи пели, сколько себя помнили. Иззи пела… она пела. А я с десяти лет играю на фортепиано. Нет, играла. Давно, вечность тому назад.

Он снова внимательно изучает меня своими зелеными глазами, которые, боюсь, видят больше, чем чьи-либо еще.

– Я – Леви, я люблю музыку, это мой последний год в «Святой Анне», и я ненавидел котов. Теперь они меня просто раздражают.

Я знаю, что сейчас будет, делаю глубокий вдох и жду, когда он это произнесет.

– Ты – Ханна, ты любишь кошек, и это твой первый год в «Святой Анне». Ты потеряла свою сестру-близнеца. Ее звали Иззи.

Я киваю, и по щекам у меня текут слезы.

Ты как-то сказала мне, что после дождя всегда светит солнце. Но что делать, если дождь не прекращается? О, я знаю, что бы ты сказала: «Тогда немедленно встань под него! Танцевать можно везде».

Глава 23

Ханна

МАЛЕНЬКИМИ ШАГАМИ

ТОЖЕ ДВИЖЕШЬСЯ ВПЕРЕД

Леви откладывает гитару в сторону и снимает бейсболку. Мо наблюдает за каждым его движением. Он не торопится, но я думаю, на самом деле он не торопит меня.

– Это бейсболка моего брата. Его зовут Том. Я много лет его не видел и не знаю, где он. Бейсболка досталась мне.

Вытирая слезы, вспоминаю, где мы и что это за лагерь. Я назвала его местом для сломанных и теперь задаюсь вопросом, сломан ли Леви и что именно его сломало.

– Я очень любил его, но был слишком маленьким… Многого не понимал. Да и сейчас не понимаю.

Я вижу, как он крутит в руках бейсболку, как шевелятся от игры мышц татуировки на его руках и как он погружен в свои мысли. Как ходят желваки на скулах и как он теребит пирсинг.

– Ты тоже очень любила Иззи, да?

Больше всего на свете, отзывается эхом у меня в голове, хотя не думаю, что он на самом деле ждет ответа. Не ждал бы, даже если я могла бы говорить.

– Я очень сочувствую тебе, тому, что ты ее потеряла.

Вот теперь я встаю и иду. Кружится голова, мне плохо. С трудом удается не упасть или не сломаться. Знал бы он, почему я ее потеряла! Знал бы – как! Сочувствовал бы он и тогда? Никто и никогда мне этого не говорил. Все сочувствовали, но никто – именно мне.

Весь следующий день я остаюсь в палатке, выхожу только к столу, принять душ и почистить зубы. Мне нездоровится, хочется только лежать и спать, вспоминать – и в то же время забыть. Но если бы жизнь была концертом по заявкам, мне не нужно было бы делать ни того, ни другого. Я была бы дома, в нашем настоящем доме, с Иззи, и мы бы музицировали, валялись бы на диване, глядя сериал «Девочки Гилмор», или поглощали бы экстра-большую пиццу с двойным сыром в нашей любимой пиццерии.

Лишь вечером я осмеливаюсь выйти с Мо на руках. Я должна послать Иззи письма. Пиа внимательно разглядывает меня и, коротко кивнув, уходит к Яне, которая сидит у лагерного костра. Вряд ли Пиа знает о том, что я делаю, но она знает, что я иду не просто погулять. Она очень наблюдательна. Даже слишком. Поэтому мне нужно быть осторожной.

Осознав, куда ведут меня шаги, недоверчиво качаю головой. Тихо шелестят на ветру листья, красно-оранжевые тона заходящего солнца медленно исчезают, уступая ночи. Лишь добравшись до поваленного дерева, я замечаю, что затаила дыхание.

Леви здесь нет. С шиной на ноге пробираюсь к дереву и, опустившись на ствол, сажаю Мо рядом с собой. Сара рассказала мне, что Пауль теперь каждый день готовит что-нибудь специально для него или привозит кошачий корм. Мо раскрывается здесь совершенно с новой стороны. Иззи, должно быть, назвала бы его Сердцеедом.

Мне так хочется, чтобы мои слова долетели до Иззи! Чтобы она, где бы ни была, прочла мои письма. Чтобы простила меня, пусть даже самой мне себя не простить.

Больше всего мне хочется, чтобы ей было хорошо.

Я ненадолго закрываю глаза, пытаясь успокоиться. Затем оглядываю окрестный пейзаж: горизонт, отдельные деревья и листву, озеро.

В какой-то момент все тело наливается тяжестью. Я ложусь на бок, продолжая смотреть на озеро, а затем ощущаю, как привалился к животу Мо и как закрываются глаза.

Каждый день, каждый час и каждую минуту я спрашиваю себя, зачем понадобилось, чтобы ты ушла. Почему не я. Или почему нельзя было остаться нам обеим.

Я не нахожу ответов на эти вопросы и не знаю, что с ними делать. Они есть, и мне их не забыть. Как же с ними поступить?

Глава 24

Ханна

ЧТО-ТО МЕНЯЕТСЯ.

Я ЭТО ЧУВСТВУЮ

О нет! Я заснула. Протерев глаза, пугаюсь, потому что прямо перед моим носом всплывает голова Мо. Сбрасывая с себя одеяло, я собираюсь… Одеяло? Резко и слишком быстро сажусь, начинает кружиться голова. Еще рано, в воздухе висит туманная дымка, без тонкого шерстяного одеяла мне наверняка было бы довольно холодно.

– А, ты проснулась.

Появляется Леви с двумя чашками кофе.

– Я надеялся, что ты еще здесь.

Подтягиваю ноги и снимаю шину. За ночь она прилично отдавила ногу. Леви, усевшись рядом, сует мне в руку чашку. В нос бьет аромат горячего кофе, пахнет божественно.

– Вот. Сахар и молоко. Я не знал, что из этого ты любишь. – Он принес пять порционных пакетиков сахара и молока, но не из-за этого я озадаченно смотрю на него с чашкой в руке, а потому что он знал, что я здесь и…

– Не смотри на меня так! В конце концов, ты единственная, кто свил гнездо в моем любимом месте. Я всего лишь хотел поиграть. – Он просто поддразнивает меня, но на душе у меня нехорошо. Я отнимаю у него место, нужное ему для уединения. Уж мне-то известно, как это важно. Как необходимо.

– Я играю каждое утро и каждый вечер. Обычно очень рано и очень поздно. А сейчас пей кофе. Я принес его, потому что с горячим напитком в руках не больно-то убежишь, – он, задиристо скалясь, делает большой глоток из своей чашки.

Крепкий и горький кофе я не люблю.

– Три порции сахара, одна молока. Запомню. Пии я вчера вечером сообщил. Надеюсь, я правильно сделал, что не разбудил тебя, а просто принес одеяло.

Да, правильно.

Мы пьем кофе, и я понемногу просыпаюсь.

– Мой любимый цвет – синий, – внезапно говорит он, и я ошарашенно сдвигаю брови.

– Рыба, по-моему, омерзительна, и у меня аллергия на киви. А еще кофе я пью только по утрам и черный.

Слушаю его, и вдруг рот у меня открывается сам по себе. Я хочу что-то сказать, но ничего не получается. Потому что я слишком быстро осознаю, что происходит. Рука, поднявшись, ложится на губы, и кофе чуть не выплескивается из чашки.

– Может, ты когда-нибудь раскроешь мне тайну, какой твой любимый цвет и любишь ли ты рыбу. Какой кофе ты пьешь, я уже знаю. – Он коротко усмехается, а затем опять становится серьезным.

– У моей матери и брата… были большие проблемы. И однажды я стал одной из них.

Леви мне чужой, и я ему чужая, и все-таки он рассказывает мне все это. И пустяки, и важные вещи. Зачем? Я не могу отплатить ему тем же. Беру и беру, и… Со вздохом опускаю голову на колени, ожидая, пока все займут место в кругу. Сегодня наша встреча проходит позже, после ужина, потому что до этого было слишком душно и все хотели купаться в озере или просто дремать на лужайке. Я писала Иззи и размышляла о Леви.

Возможно, он рассказывает мне все это, потому что я не могу рассказать никому другому.

– Надеюсь, ужин был вкусным, – вырывает нас из размышлений Пиа. – Я бы сказала, пусть начнет Лина. Вы ведь уже знаете, как все проходит.

Внезапно к нам присоединяется Мо, гордо вышагивая ко мне мимо всех остальных. Я глажу его и усаживаю к себе на колени, а затем смотрю на сидящую справа от меня Лину. Руки у нее дрожат, губа слегка кровит, так сильно она ее закусила. Такой я ее не знаю. Она бывала бойкой на язык, дерзкой, грубой и невыносимой, но никогда тревожной.

– Лина, ты хочешь, чтобы начал кто-то другой? – осторожно спрашивает Яна, но она не успевает ответить, а я – сообразить, что делаю, когда хватаю Мо и сажаю его на колени к Лине. Иногда нам требуется что-то, за что можно ухватиться.

Глаза Лины расширяются от удивления, но когда Мо, один раз громко мяукнув, растягивается во всю длину, когда все остальные вздыхают с облегчением, она дотрагивается до него, обнимает обеими руками и делает глубокий вдох. Взгляд ее перескакивает на меня, затем опять на Мо.

– Я никогда не была хорошей, – шепчет она. – Она сказала, что я никогда не была хорошей. А ведь я… Она хотела, чтобы я для нее воровала и попрошайничала. Я никогда не была хорошей, – голос у нее прерывается, а взгляд меняется. В нем отражаются ярость, отвращение и упрямство. В нем отражается разочарование. Вот почему она приходила в мою палатку.

И я начинаю понимать то, чего прежде не понимала. Элементы пазла постепенно складываются.

Я думала, что мне здесь не место, но ошибалась.

Я больше не удивляюсь тому, что обстоятельства могут быстро меняться, что они делают это каждую секунду. Я удивляюсь тому, как часто эти изменения происходят и что их едва ли можно распознать прежде, чем они случатся. Что мне приходит в голову завтра снова пойти к дереву и еще раз послушать Леви.

Сара уже целый час беспокойно крутится с боку на бок, не спит даже Мо. Она становится все беспокойнее, и это беспокойство наконец превращается в панику. Я буквально чувствую ее. Сара начинает кричать, так громко, что сначала я затыкаю уши. Мо удирает в угол, а я, сев, выкарабкиваюсь из спальника. Она кричит, хотя маленький светильник при ней. Ей снятся кошмары. Я на четвереньках ползу, хочу разбудить ее, но мне даже не удается как следует ее ухватить. Она все кричит и кричит, молотит руками воздух. Когда мне все-таки удается поймать ее руку, становится еще хуже, мне приходится уклоняться от ударов, а уйти я не могу. Кто-то должен ее разбудить!

Наша палатка открывается, и внутрь проникает свет факелов. На меня смотрят Пиа и Леви. Я отвлекаюсь. Сара бьет мне прямо в лицо. Ее крики становятся громче, и когда она попадает мне коленом в живот, доступ воздуха прекращается, и я, задыхаясь, оседаю на землю. Хочу вдохнуть, но легкие судорожно сжаты, и мышцы живота свело. Я корчусь, пока сам организм, испытывая потребность в воздухе, мощно не втягивает его. Кашель не заставляет себя долго ждать.

Сара сильнее, чем кажется.

Леви, бережно оттащив меня в сторону, помогает сесть прямо, а затем берет за руку.

– Пойдем, Пиа справится.

Удар и пинок полностью выбили меня из колеи, и я позволяю ему вывести себя наружу.

Мы идем к его палатке, из которой он выволакивает одеяло и раскладывает на земле, чтобы я могла сесть.

– Я бы пригласил тебя войти, но воздух здесь как-то посвежее, и вообще у меня там бардак. Погоди, сейчас вернусь, – взяв связку ключей, он уходит.

Я вынуждена зажать голову коленями и закрыть глаза, потому что все вокруг плывет. Сам удар был не таким болезненным, просто он угодил прямо в желудок, а я этого совершенно не ожидала.

Через несколько минут Леви возвращается, я слышу его шаги и покашливание, он усаживается напротив. Медленно поднимая голову, моргаю раз, другой.

– Дай-ка щеку, – говорит он, уже протягивая ко мне руку с охлаждающим пакетом. Про удар в лицо я совершенно забыла и, честно говоря, вовсе ничего там не чувствую… Ой! От пакета по всему телу идет дрожь, и прикосновение к левой щеке показало, что, кажется, все-таки лучше ее охладить.

Глядя на меня, Леви лукаво улыбается.

– Жар, растяжение, побои. Что нас ждет на следующей неделе?

Мои губы трогает улыбка.

Может, разговор, думаю я, но этот миг тут же проходит. Я смотрю в землю. Этого не случится.

– Мое любимое число – восемь, – Леви внимательно смотрит на меня.

Я понимаю, что он делает. Понимаю, что пытается сделать. Но того, что он хочет, я ему дать не могу. Не могу вдруг взять и заговорить. Я не знаю, как это делается.

Но что, если… Нервно сглотнув и сдвинув брови, беру другую руку Леви. Пальцы у меня дрожат, когда я поворачиваю ее ладонью вверх. Кожа в некоторых местах шершавая, вероятно, от игры на гитаре, и теплая. Проходит целая вечность, пока мой палец приходит в движение. Он лишь слегка дотрагивается до ладони Леви, это похоже на шепот, краткий миг. Сердце у меня колотится в груди как бешеное, я дышу ртом так, словно пробежала марафон. Что я сделала? Заглядываю Леви в глаза. Вижу его лицо, на котором нет ни обычной усмешки, ни довольно частой улыбки, ни временами возникающей печали. Их нет.

– Четыре. У тебя это четверка.

Выпустив его руку, пытаюсь взять себя в руки – себя и свои мысли. Но не успеваю.

– Ханна, я… – начинает Леви, но его прерывает Пиа.

– У тебя все хорошо? – ласково спрашивает она. Мне нравится Пиа. В другой жизни она была бы моей подругой.

– Сильно ей досталось?

Леви отводит пакет со льдом в сторону, и они осматривают мою щеку.

– Возможно, слегка опухнет, возможно, под конец расцветет разными цветами. Но ничего страшного. Думаю, в остальном все хорошо?

Это вопрос ко мне, ответить на который сейчас я еще менее готова, чем обычно. Избегаю их взглядов и с удивлением слышу, что в следующую секунду Пиа просит Леви:

– Ты не оставишь нас? Я бы хотела недолго поговорить с Ханной.

Немного подождав, она садится рядом со мной и начинает рассказывать.

– Сара очень любит тебя, она ни за что так не сделала бы, если бы не спала. Понимай она, что ты это ты, – Пиа вздыхает. – Посмотри на меня, Ханна. Я расскажу тебе сейчас это, потому что думаю, что и тебе Сара небезразлична. И потому что тебе необходимо объяснение для этой ночи.

Я делаю, как она говорит, смотрю на нее. И боюсь.

– Сару сюда не родители привели, как тебя. У родителей ее забрали, потому что… с Сарой никогда хорошо не обращались. Ее били, била собственная мать. А ночью… – Пиа пытается подавить ком в горле. – Ночью являлся ее дядя.

Я боюсь темноты, эхом отдается у меня в голове.

Внезапно появилось нечто большее, чем обычно. Больше, чем страх, вина и скорбь – и от этого мне плохо. Нельзя позволить этому укорениться. Я должна сопротивляться ему. Этому чувству, тому, что оно делает со мной, слову со всеми его семью буквами.

Надежда.

Глава 25

Леви

ВОЗМОЖНО, ВСЕ НЕПРАВИЛЬНОЕ БЫЛО ПРАВИЛЬНО.

ПОТОМУ ЧТО СЕЙЧАС Я ЗДЕСЬ

Мне ясно, что Пиа рассказывает Ханне, вопрос, как всегда, только в том, насколько подробно она рассказывает. Они отослали меня, но сидят при этом у моей палатки, и поэтому ноги несут меня к озеру. Черт, надо было хотя бы гитару прихватить. Или кепку. Она осталась в палатке, и без нее мне чего-то не хватает. Никак не перестану приглаживать волосы.

Ханна мне ответила. Не словами, но она это сделала. Когда я сообразил, что она задумала, когда ощутил ее руку на своей и мысленно следил за ее движениями, это было неописуемо. Она назвала мне свое любимое число. Девчонка, которая не говорит, – говорила со мной.

Начинаю смеяться, возможно, смеюсь над собой, кто знает. Понятия не имею, почему от этого так хорошо или почему это что-то для меня значит.

Потому что именно сейчас становится не так больно.

Приходит Ханна. Она не идет, а скорее тяжело топает приставным шагом, с шиной ей это совсем нелегко. Я жду, пока она дойдет до меня. Было ясно, что она знает, где я, не ясно только, придет ли.

Она встает рядом со мной у поваленного ствола.

– Пиа все тебе рассказала. – Не сомневаюсь. – Саре наверняка лучше или когда-нибудь станет лучше.

Последнюю фразу я говорю больше себе, чем ей. Над нами ничего, кроме тьмы и бесчисленных звезд.

– Люди считают, нужно выбирать между рассветом и закатом, а я люблю и то, и другое. Люблю, когда что-то заканчивается и начинается что-то новое. То, что между, чаще всего приносит только проблемы.

Почувствовав легкое прикосновение к моей руке, я опускаю голову, оборачиваюсь и чуть не закашливаюсь. Ханна держит мою бейсболку, протягивает ее мне, стоит и…

Мои пальцы смыкаются на шершавой ткани кепки, и я тут же надеваю ее. Частицу воспоминаний, боли и родного дома.

Она разворачивается и уходит. Я стою, как идиот, молча и гляжу ей вслед. Она лишила меня дара речи, на ровном месте. Она еще не сдалась, промелькивает у меня в сознании.

Не сдамся и я.

Глава 26

Ханна

ИСКРА В СЕРДЦЕ

Пиа рассказала мне историю Сары. Я держу в руках сокровище, нечто очень ценное, и не знаю, как отнеслась бы к этому сама Сара, ведь оно принадлежит ей. Хочу того или нет, я буду смотреть на нее другими глазами.

Я думаю обо всех остальных здесь, в лагере, об обстоятельствах, о которых они уже рассказали. Во всех случаях они были теми, кому нанесли травму.

Я – та, кто сам нанес травму.

Родители никогда не били нас и только изредка на нас кричали, они всегда были рядом, защищали нас. Трудно представить себе, что бывает по-другому. Тем ужаснее, что я причинила им боль. Я не такая, как другие.

А когда Пиа ушла, оставив меня наедине с моими мыслями, я увидела в палатке Леви его бейсболку. До сих пор он никогда не уходил без нее. Подчиняясь какому-то порыву, я потянулась, взяла бейсболку и пошла к месту Леви. Знала, что найду его там, – и отдала ему кепку.

У меня было чувство, что это правильно. А я уже давно не поступала правильно.

Ночь оказалась короткой, душ холодным, мюсли совсем неплохими. Это были мюсли хаоса.

Сегодня по плану поход на целый день, в котором я не могу участвовать из-за этой дурацкой шины. Злиться вряд ли стоит. Меня вообще удивляет, что я злюсь. Буду писать Иззи. Я не имею права об этом забывать.

Перед началом похода Пиа хочет провести еще одну встречу. Я привыкла к ним. К плохим известиям, к всплывающим на поверхность чужим проблемам, к гнетущей атмосфере, которая в результате позволяет тебе вздохнуть с облегчением.

После сегодняшней ночи я избегала встречи с Сарой, и за едой тоже. Сейчас я вхожу в палатку и вижу, что она сидит там с Мо. На ней высокие ботинки, джинсы и розовый свитер с высоким воротом, очень подходящий к ее каштановым волосам, но никак не к обещанной на сегодня жаре в тридцать три градуса.

Если бы только я могла говорить, если бы я вновь отыскала инструкцию, если бы… Я застываю на месте. Я сделала это с Леви и так же могу сделать с Сарой. При этой мысли мне становится нехорошо, руки потеют, меня бросает в жар.

Ты можешь, Ханна. Ты это можешь! Иди, всегда один шаг за другим. Иди, птичка.

У меня в голове звучит голос Иззи. Тяжело сглотнув, наклоняюсь за блокнотом и ручкой, прекрасно понимая, что Сара наблюдает за мной.

– Ханна? С тобой все в порядке?

Я не отвечаю. Сажусь перед ней, открываю блокнот, снимаю с ручки колпачок и делаю глубокий вдох. Это будет первый раз, когда я что-то скажу… когда заговорю с кем-то, кто не Иззи.

Ручка царапает по бумаге, потому что я слишком сильно прижимаю ее.

Мне требуется добрых десять попыток, чтобы вырвать записку и протянуть ее Саре.

Она берет ее, читает, и в лице ее отражается понимание. Щеки у нее вспыхивают, в глазах собираются слезы.

– Нет, – выдыхает она. Она вскакивает, листок, порхая, опускается на землю, а она сбегает. Она мчится прочь. Все мы так делаем.

Дрожащими руками я поднимаю клочок бумаги и читаю свои собственные слова.

Я все знаю.

На нашу встречу Сара не приходит. Она появляется только к началу похода. Я вижу, как она идет в палатку, и беспрестанно вытираю руки о джинсы. Я сделала одну вещь и не знаю, хорошо это или плохо. Что-то подсказывает мне, что я зашла слишком далеко. Но есть во мне и кое-что еще, и оно светится. Искра.

– Ханна?

Ко мне подходит Пиа, и я вижу, что она и Яна с рюкзаками.

– Нам очень жаль, что ты не можешь идти с нами. Леви сказал, что останется с тобой. Ты не против?

Похоже, ей трудно произнести этот вопрос. Так, словно сперва она и сама была против. Остальные ребята, кажется, счастливы, многие улыбаются, а раньше такое случалось нечасто. Я рада за них.

И, размышляя над вопросами Пии, я осознаю, что больше не мечтаю о том, чтобы мне не задавали вопросов, пусть я и не могу на них ответить. Нет, иногда эти вопросы мне совсем не досаждают.

Смущенно киваю, и Пиа быстро пожимает мое плечо, как вдруг из палатки доносятся громкие рыдания. Из моей палатки. Это Сара.

– Что там стряслось? – Пиа собирается пойти к Саре, но я удерживаю ее. Не знаю, откуда возникает этот порыв, но я поддаюсь ему и просто смотрю на Пиа. Мысленно я говорю так много. Пожалуйста, не ходи. Не сейчас. Дай ей секунду. Возможно… Возможно, это искра!

Лагерь безмолвен, так же безмолвен, как я. Знакомый и все же такой чужой. С каждой минутой мне дышится все труднее, но рыдания Сары потихоньку стихают.

Она не выходит.

– Ханна, не знаю, что происходит, но мне сейчас нужно туда зайти.

Пиа бережно высвобождается и идет к нашей палатке. Она идет и идет, пока…

Сара появляется с распухшим от слез лицом и неуверенным взглядом. Пиа переводит взгляд с Сары на меня и обратно, рот у нее открыт.

Среди всех этих слез я начинаю смеяться, тихо и все же так громко, а Пиа заключает Сару в объятия.

Сара прочла мою записку, что лежала сверху. На ней мой черный топик с тонкими бретельками. Всем видны ее шрамы. Из-за них она выглядит ранимой и сильной. Это была искра!

Ты прекрасная и сильная. Ты не одинока.

Она вернулась, Иззи. Искра! Это та же самая или другая? Она большая и сильная и позволяет мне верить в то, что все может измениться к лучшему. Она заставляет меня трястись, дрожать и надеяться. Но как же это получится без тебя? Это ты моя искра, Иззи?

Глава 27

Ханна

ЕСЛИ ТВОИ МЕЧТЫ УМЕРЛИ,

НАМЕЧТАЙ НОВЫЕ

Я сижу на дереве Леви у озера, то смеясь, то плача. Эмоции накатывают волнами, точно так же, как воспоминания. Мои мысли заняты тем, чего не случилось, но могло бы случиться.

Сара могла бы сломаться, она могла бы возненавидеть меня. Я могла бы еще больше разрушить ее.

Этого не случилось. Мне повезло.

Все остальные уже какое-то время в пути, и на прощание Пиа сказала:

– До завтра, Ханна!

Увидев мой озадаченный взгляд, она пояснила, что они заночуют на молодежной туристической базе, а завтра утром отправятся в обратный путь. Однодневный поход на два дня. Это неудивительно, в последнее время я много чего пропускаю мимо ушей, потому что мысли у меня такие громкие, что я порой не знаю, как сделать их тише.

– Было впечатляюще, – слышу я у себя за спиной голос Леви и пугаюсь. Засунув руки в карманы драных джинсов, он подходит ближе. – Впечатляюще и глупо.

Да, знаю. И сожалею об этом, хотя кончилось все хорошо. Если я чему-то и научилась, так это тому, что в глубине души ты очень редко сожалеешь о чем-то, когда абсолютно уверен, что поступил правильно.

– Прости, я не то хотел сказать.

Нет-нет, именно то, и ничего страшного. Леви прав.

– Я хотел сказать, что… Мы выжидали. Пиа всегда так делала. Она хранит тайны – свои и всех здесь присутствующих. Она ждет, пока люди сами не захотят рассказать о них. Думаю, ей бы очень хотелось, чтобы каждый нашел в себе силы проломить стену самостоятельно. У большинства это получается. Здесь, в лагере, или в «Святой Анне». Но чаще всего на это уходит много времени. У меня – почти год.

Он присаживается рядом со мной.

– Может, Сара тоже не стала бы спешить, и это было бы нормально. Ты дала ей возможность освободиться раньше. Не знаю, как и зачем, но ты это сделала. Более того, у тебя получилось. У Сары получилось.

На нас вылетают две бабочки, они танцуют в воздухе, свободные и счастливые.

– Мне очень хочется спросить тебя, какое твое самое сильное желание. Сейчас, в эту минуту.

Мое самое сильное желание – вернуть Иззи, вернуть саму себя.

– О, ты спрашиваешь, чего бы я хотел больше всего на свете? – Он лукаво улыбается мне, всего одно мгновение. – Моим самым большим желанием всегда было повидаться с матерью и Томом, но теперь, после того, что случилось с Сарой, я бы больше всего хотел суметь сделать то же самое для тебя. Я очень хочу говорить с тобой, узнать, как звучит твой голос.

Глядя на Леви, с дрожью делаю вдох.

– Я очень хочу спасти тебя, но думаю, ты к этому еще не готова. Нельзя спасти того, кто не хочет быть спасенным, да?

Если бы слова у меня не пропали давно, они пропали бы сегодня. То, что сказал Леви, не выходит у меня из головы, и я постоянно задаюсь вопросом, прав ли он. И каждый раз, когда собираюсь ответить «нет», у меня это не получается.

Не получается, в груди все сжимается, становится больно. Такое чувство, будто мой организм распознает ложь, а я – нет.

Меня спасти нельзя. Я не достойна быть спасенной.

Без всех остальных ребят лагерь выглядит совсем по-другому. Холоднее, чем обычно. И я говорю не о погоде, потому что стоит самое замечательное за долгое время лето. Жаркое и душное, и чудесное. Гроза прогнала солнце лишь в тот единственный день. Нет, я имею в виду тот холод, что сидит внутри и пускает там корни, тот холод, от которого не спасет никакой свитер.

Я точно не знаю, где Леви, он просто ушел, и я на него не обижаюсь.

В палатке его нет, я бы знала, потому что уже несколько часов сижу в своей.

С Мо на руках отправляюсь в путь. Это нужно сделать именно сегодня, когда мне необходимо столько всего рассказать Иззи.

Если бы она была здесь!

К шине я, судя по всему, никогда не привыкну, но в этом и нет никакой надобности, ведь через несколько дней ее можно будет снять. Опухоль спала, боли если и возникают, то очень редко.

По пути обнаруживаю светлячков. Мо, выпрыгнув у меня из рук, пытается ловить их. Я их вижу впервые в жизни. Они прекрасные и таинственные. До озера всего несколько метров. Дорогу мне освещают последние лучи солнца.

Есть дни полегче, есть – посложнее, но плохо и болезненно на душе всегда.

Если ты думаешь, что я меньше думаю о тебе, то, к сожалению, ты не права. Даже если что-то меняется, то это – нет. Это останется навсегда.

Леви и Сара… если бы ты была здесь, они могли бы стать нашими друзьями. Думаю, стали бы. Ты бы пела, Леви играл бы на гитаре, а мы бы с Сарой танцевали.

Если бы ты еще была здесь, день был бы светлее, трава зеленее, счастье – больше. Все было бы лучше.

Глава 28

Леви

ПОРОЙ ПАДАЕШЬ НИЖЕ,

ЧЕМ РАССЧИТЫВАЛ

И как я только мог подумать, что мой план сработает? Проклиная все на свете, поддаю ногой охапку травы. И поворачиваю кепку на голове надписью вперед только для того, чтобы тут же крутануть ее обратно.

Медленно возвращаясь в лагерь, я с каждым шагом борюсь с собой. Идти назад к озеру или просто в палатку? Может, стоит взять тайм-аут?

Вероятно, я первый парень на этом свете, кому невыносимо, что девчонка не говорит. Мне это просто мозг выносит! Вот дерьмо! Я совершенно забываю о том, что здесь происходит, что происходит со мной! Понятия не имею, где мама с Томом, и они, похоже, не собираются это менять. С этим я справлюсь, когда-нибудь. Но еще неизвестно, что будет после лагеря и «Святой Анны». Знаю, кем я был раньше, но кто я сейчас? Вообще-то лагерь должен был дать ответы на эти вопросы. Я хотел получить время для размышлений. Хотел побыть один и ни с кем не разговаривать.

Пока не появилась девчонка с иссиня-черными волосами и не повела себя именно так.

Удрученно закинув руки за голову, делаю несколько глубоких вдохов.

Будь здесь Бен, он попал бы в точку: если я скажу тебе, что некоторые вещи происходят, потому что так надо, ты не поверишь. Но я все-таки скажу! Иногда стоит идти, куда жизнь ведет, а иногда – строить ее самому. Сложность в том, чтобы отличить одно от другого. Это тонкая грань между сердцем и разумом, между «отпустить» и «удержать».

Они продолжают кричать, им без этого не обойтись. Иду в комнату Тома, я в ярости, хочу, чтобы они наконец перестали. Повсюду разбросаны шмотки, повсюду мамины вещи, я так хотел бы привести домой кого-нибудь из друзей, но мне запрещено.

– Прекратите! – кричу я, но они ссорятся так громко, что не замечают меня. Мама слегка покачивается. Я выхватываю маленький пакетик из руки Тома – и в эту секунду они понимают, что я здесь.

– Не делай глупостей, Леви. Отдай мне это.

– Почему вы опять ссоритесь?

– Потому что твой брат ворует мамины вещи, – бормочет она.

– Леви, пожалуйста, отдай, – он кажется очень рассерженным, и я спрашиваю себя, почему у него такие красные глаза, а кожа такая бледная.

– Зачем ты отнимаешь у мамы пакетик сахара?

Это случилось за год до «Святой Анны». Скоро выяснилось, что это не сахар. Черт, я был ребенком. Я был слеп.

Ноги несут меня в лагерь, я зажигаю факелы и в нерешительности застреваю между палаткой и озером. Все остальные ушли. Это видно и чувствуется. Мы с Яной стояли рядом с палаткой, а внутри Пиа в это время горячо спорила сама с собой. Может ли она взять на себя ответственность и оставить меня одного или Ханну, или Ханну со мной, или, может, Яна могла бы остаться, но вообще-то она ей нужна в походе. Пиа даже ненадолго склонялась к тому, чтобы отменить поход, пока наконец Яне не надоело и она не прервала ее жаркий монолог. Она успокоила ее, сказав, что я справлюсь, и Пиа стала, как мантру, повторять, что она мне доверяет и что все будет хорошо.

Я озираюсь вокруг. Ханны и Мо тут нет, и я уверен, что знаю, где они. Вопрос лишь в том, следовать за жизнью или строить ее самому. А не может ли это в некоторых случаях совпадать? Да, говорю я себе, может.

И вот я иду по узкой тропинке, прохожу тот участок пути, что знаю наизусть, что ощущается родным. К Ханне.

Быстро темнеет, по деревьям, усиливаясь, проносится ветер. Стало ненамного прохладнее, но благодаря ветру значительно приятнее.

Впереди, у озера, кто-то стоит, я различаю силуэт и волосы Ханны, для этого еще достаточно светло. Она стоит спиной ко мне, не думаю, что она меня замечает. Ханна приходит в движение, медленно, но все же это странно, потому что перед ней только озеро и больше ничего. У нее, должно быть, уже давно мокрые ноги.

Подхожу ближе, иду быстрее, вижу в траве за ней Мо.

По какой-то причине она внезапно останавливается, я облегченно вздыхаю. Что-то тут не так, просто чувствуется, что что-то неправильно. Ханна делает еще один шаг, а затем прямо перед ней загорается свет – огонь. Он вспыхивает, горит все ярче, и я не понимаю, откуда он взялся и что она задумала. В голове у меня что-то замыкает, я проношусь оставшиеся метры, хватаю ее и оттаскиваю назад.

Огонь порхает в воздухе.

Глава 29

Ханна

СТЕНА ДАЕТ ТРЕЩИНЫ

Нет

Нет

Нет

Нет

Нет

Только не письма к Иззи!

Что-то отдергивает меня назад, я чувствую, как вода заливает колени, я стою глубже, чем когда-либо прежде. Письма к Иззи выскальзывают из рук, ветер уносит их прочь, как маленький летучий огненный шар. Мысленно кричу, кричу во весь голос! Письма сгорели не до конца, слова еще не добрались до Иззи. Нельзя, чтобы они упали в воду!

Изо всех сил вырываюсь и в прыжке пытаюсь поймать их. Я могу обжечься, но мне плевать. Вытянув руки, рвусь вперед и теряю равновесие, внезапно дно под ногами исчезает, озеро в этом месте слишком глубокое, а я на это не рассчитывала. Еще успеваю увидеть, как мои слова касаются воды и огонь гаснет.

Я исступленно барахтаюсь, не выбираясь на поверхность и не чувствуя опоры под ногами. Но в эту минуту мной владеет лишь одна мысль: Иззи письма не получит, они пропали.

Чьи-то сильные руки хватают меня, тащат по воде, пока воздух опять не касается моего лица, и я не делаю глубокий вдох, сразу же заходясь в кашле и хрипя. Я ощущаю под ногами дно, замечаю, что становится мельче, и наконец падаю на траву. Кашель прекращаться не хочет.

– Черт! – слышу я рядом с собой чью-то брань. – С собой покончить решила?

Он орет на меня и делает это впервые.

– Черт, черт, черт! Что это сейчас было?

Руки мои зарываются в траву и землю, что размягчается подо мной, потому что я мокрая как мышь. С усилием встаю на четвереньки, сажусь, дрожа, и отвожу пряди волос с лица. Мо тут же оказывается рядом, мяукает, вылизывая мне лицо. Я тяжело дышу.

Леви сидит передо мной, и я вижу у него во взгляде гнев и непонимание. Он откладывает бейсболку в сторону, к шине и обуви, которые я сняла до того, как зайти в воду. Подтягиваю ноги к телу, пытаясь спрятать их, но уже слишком поздно. Он давно все увидел.

– Что ты там делала? Что ты жгла? Ты не поранила себя? Почему прыгнула? И какого черта ты вообще тащишься в воду, не умея плавать?

Так много вопросов без ответа, так много слов, и, хотя он старается взять себя в руки, снова переходит на крик. Его грудная клетка поднимается и опускается под футболкой, волосы торчат в разные стороны, он вытирает воду с лица, и я вижу, как он изо всех сил старается сохранять спокойствие.

Я тоже стараюсь. Мне хочется крикнуть: «Я потеряла письма к Иззи! Я жгла мои слова, чтобы сестра могла их прочесть. Я прыгнула за ними, потому что они для меня важнее всего остального. Я была неосторожна – сегодня и тогда.

Я не могу тебе это сказать.

– Ну давай! – Леви протягивает мне руку, помогая подняться. Он подбирает с земли бейсболку и мою шину. Кепка издает чавкающий звук, когда Леви с размаху шмякает ее на голову. До локтя просунув руку в шину, он держит ее за ремень. Становится вплотную ко мне, глядя прямо в глаза, и я ощущаю у себя на спине его ладонь, руку на талии и мокрую ткань топика, что прилипает к коже, вызывая дрожь. Я делаю глубокий вдох и вдыхаю запах Леви.

– Пойдем. Если ты опять заболеешь, Пиа меня убьет.

Он не улыбается, но лицо его расслабилось, черты смягчились, и я замечаю, как из меня улетучиваются шок и паника вместе с яростью и грустью, оставляя после себя усталость.

Я иду, опираясь на руку Леви и стараясь беречь травмированную ногу, но по возможности держать шаг. Мы молчим, не нарушая окутывающий нас покров ночи. Я опускаю взгляд на мокрые джинсы, которые закатала почти до колена. Если уж что-то не задается, то на всю катушку. Неписаный закон, формула Вселенной.

Леви задает вопросы – они крутятся у него в голове. Они такие громкие, что я их чувствую, почти что слышу. Спрашивать меня нет никакого смысла, он это понимает, но не думаю, что он в состоянии их заглушить. Наверное, я бы тоже не смогла. Только вот не хочу, чтобы он получил ответы. Я хочу защитить его, не ранить.

Факелы на ветру мигают, Леви останавливается у моей палатки, и я впервые за сегодняшний день рада, что здесь больше никого нет.

– Сама справишься?

Он внимательно изучает меня. Ну конечно, думаю, как-нибудь разберусь. Осторожно высвободившись, забираю шину, хромаю от него и открываю палатку, Мо тотчас же заныривает внутрь.

– Когда переоденешься… выйди, пожалуйста.

Ответа Леви не ждет, он уже давно отвернулся.

Проходит целая вечность, пока я сдираю с себя мокрую одежду, вытираюсь насухо и снова одеваюсь. Спортивные брюки, простой топик, сейчас мне нужно немного уюта.

Я потеряла спички, они наверняка утонули в озере или лежат где-то на берегу. Это я переживу, а вот с утратой писем к Иззи хуже. Если бы мне нужно было произнести это вслух, сумей я это сделать, это звучало бы ненормально. Если бы только я могла дать другим почувствовать то, что чувствую сама…

Сидя на матрасе, глажу Мо и размышляю. Разумеется, я пытаюсь убедить себя в том, что еще раздумываю, выйти ли к Леви, но давно уже решилась. Он сейчас занимается тем, что разжигает маленький лагерный костер, и я завороженно наблюдаю за ним. На приличном расстоянии от костра он расстелил покрывало, на нем лежит еще одно.

Костер горит, потрескивает дерево и разлетаются искры. Вокруг пляшут тени от огня.

Леви садится на покрывало, сейчас на нем более свободные джинсы и толстовка. Увидев мои спортивные брюки, он не удерживается от лукавой улыбки. Похлопывает по покрывалу рядом с собой и, как только я сажусь, протягивает мне тарелку с сэндвичем.

– Я съел бы оба, но рад, что ты пришла. Только что сбегал в мини-столовую Пауля и сделал нам по сэндвичу, – он с удовольствием откусывает от своего, а я пристально смотрю на него… Неужели он забыл, что произошло?

Леви проглатывает первый кусочек и застывает, глядя в огонь.

– Давай сперва поедим, – он снова откусывает от сэндвича, и я, следуя его примеру, вгрызаюсь в свой.

Сэндвич фантастически вкусный, и только сейчас дает о себе знать голод, живот урчит.

После еды меня охватывает приятная безмятежность.

– Ну, что делать будем? Я задам тебе много вопросов и, очевидно, не получу ответов, – Леви сидит так близко, что мы почти соприкасаемся плечами. – Может, лучше я просто скажу тебе, что думаю, – вслух размышляет он.

– Ты не умеешь плавать, – глядя на меня, еще раз сообщает он очевидное.

Нет, не умею. Я качаю головой.

– У озера ты что-то сжигала.

Да, сжигала. Я киваю – и это стоит мне бо́льших усилий, чем Леви мог бы предположить.

– Это было важно для тебя.

Сделав глубокий вдох, пытаюсь выдержать его взгляд, но вынуждена закрыть глаза. Я киваю. Да, это означало для меня целый мир.

Снова открываю глаза, ожидая следующего вопроса, который Леви превращает в сообщение.

– Я чуть не обделался от страха.

Он поражает меня. Рот у меня открывается, словно хочет дать место словам, которых нет.

– Я испугался, – он тяжело сглатывает. – И все еще боюсь. За тебя, Ханна.

За меня. Не меня.

Если бы я заново обрела речь, то смогла бы все рассказать и объяснить Леви. Но стала бы я это делать?

Он очень близок к истине. Что, если он все выяснит?

Я боюсь этого, Иззи. Боюсь, он увидит во мне то, что вижу я сама.

Что он больше не будет воспринимать меня так, как сейчас.

Глава 30

Леви

ИНОГДА СОБЫТИЯ

НЕВОЗМОЖНО ПРЕДУГАДАТЬ

Когда я добрался до нее, когда она вырвалась и ушла под воду… Давно уже я не испытывал такого ужаса. Я был разъярен! Потому что она ради чего-то полезла в озеро, хотя не умеет плавать.

Если бы знать, ради чего! Это выглядело как обычная бумага.

В глазах у нее печаль. Рассказала бы она мне, если бы могла?

– Это бумага? Ты жгла бумагу?

Она поджимает губы, секунду раздумывает, затем на ее лице появляется виноватое выражение, и она опускает взгляд, теребя шнурок спортивных брюк, которые ей слишком велики.

Ханна такая противоречивая!

– У тебя волосы всегда были сине-черными?

Я сдерживаю желание протянуть к ней руку, чтобы накрутить на палец прядь ее волос.

Проходит несколько минут, за это время из палатки к нам выходит Мо. Кто знает, что еще делал этот шельмец. Спал, ел, спал. Он укладывается рядом с нами и принимается вылизывать шерсть.

Краем глаза вижу, как Ханна мотает головой. Нет. Нет, они не всегда были такими.

У меня голова идет кругом, это похоже на начало без конца. После каждого ответа возникают десять новых вопросов. Как быть?

Отвернувшись от Ханны к костру, опускаю руки на колени.

– Пиа показала мне, как проще. Если ни на кого не смотреть и никого не видеть, то выговориться легче. Так и есть. По крайней мере, для меня.

Я смотрю на огонь, стараясь не замечать Ханны.

– Моя семья всегда была сложной. Мама не сумела наладить свою жизнь и наши тоже. У нас с Томом разные отцы, схожесть лишь в том, что мы оба не знаем, кто они. У мамы была проблема с наркотиками, – я неодобрительно соплю. – Кто знает, может, есть и сейчас. Она притащила эту дрянь в дом, а Том нашел. В какой-то момент подсел и он. Я был слишком мал и слишком глуп, не понимал, что происходит. Только видел их постоянные ссоры, видел хаос в нашей квартире, я был мальчишкой, который никого не мог позвать в гости.

Всплывают воспоминания, но я не обращаю на них внимания.

– Постоянно приходили и уходили какие-то чужие дядьки, вероятно, сутенеры или дилеры. Я до сих пор этого не знаю. Иногда они приходили и по другому поводу. Они не особо… скромничали, – не могу сдержать горькой улыбки, качаю головой, думая об этом.

– Однажды Тома застукали, и к делу подключилось управление по делам несовершеннолетних. Мне было двенадцать. Меня отдали в детский дом, мать под суд, Тома, насколько мне известно, на несколько лет отправили в колонию для несовершеннолетних. Я не много чего уловил тогда, был слишком… в невменяемом состоянии, и – управление связалось со «Святой Анной». С тринадцати лет я живу там. И никогда больше ничего не слышал о них обоих.

Я не заметил, как Ханна подсела ближе, поэтому вздрагиваю, когда ее рука ложится на мою. Обернувшись, я успеваю увидеть, что по щеке у нее ползет слеза, которую она решительно стирает. Она легонько пожимает мне руку, встает, и по колыханию спортивных брюк видно, что у нее дрожат ноги.

Я не понимаю, что она собирается сделать.

Глаза у нее остекленели, она смотрит на меня умоляюще, но о чем она просит?

Медленно наклонившись, стягивает сперва левый носок, а затем правый. Затем следует левая штанина, она закатывает ее все выше и выше, пока свет от костра не падает на ногу. Она подворачивает брюки до колена.

У меня перехватывает дыхание. Я не верю своим глазам или не понимаю того, что вижу.

Ханна продолжает, закатывает брюки и с другой стороны, и я, не сдержавшись, тяжело вздыхаю и тихо чертыхаюсь от потрясения.

Ханна, осторожно выпрямившись, делает еще шаг в сторону костра и не знает, что делать с руками. Она без конца заламывает их, сжимает в кулаки и опускает снова.

Ее ноги. Раньше я не приглядывался, а теперь понимаю тот момент в хижине. Я должен был закрыть глаза, потому что она не хотела, чтобы я увидел то, что она мне сейчас показывает.

Рубцы, кажется, еще нестарые, они розовые и похожи на мозаику, которая тянется по коже своеобразными линиями. На правой ноге хуже. И могу поспорить, что сзади линии продолжаются.

– Ожоги, – шепчу я, и голос мой звучит хрипло. Во рту пересохло, глотнуть как следует не получается.

Отвести взгляд от ее ног тяжело, но я делаю это. Опять гляжу ей в лицо, которое она закрывает руками.

Я встаю, иду к ней и снова усаживаю рядом с собой.

– Ханна, – тихо говорю я. – Пожалуйста, посмотри на меня.

Ее все чаще сотрясают беззвучные рыдания, и я не выдерживаю, отвожу ее руки от лица, удерживаю в своих, и… она плачет. Она страдает. У меня в голове элемент за элементом складывается пазл, пусть даже нескольких деталей и не хватает. Пока достаточно этих.

Я просто кладу руку ей на затылок и притягиваю ее к себе. Она без сил приваливается ко мне, а я, обнимая, поддерживаю ее.

– Тебя зовут Ханна, это твой первый год в «Святой Анне» и ты любишь кошек, – шепчу я в ее волосы. – Твою сестру-близнеца звали Иззи. Ты потеряла ее… во время пожара.

Ханна кивает.

Глава 31

Ханна

ПОЛУПРАВДА – ТОЖЕ ЛОЖЬ

Все опять поднимается во мне – боль, беспомощность, страх. Это так больно! Я бы хотела вырвать их из себя заодно с чувством вины, я бы хотела выбросить их, повернуться и уйти.

К сожалению, не получается.

Вместо этого я сижу разбитая, плача на груди у Леви. Он крепко держит меня, незнакомый мальчишка, уже не настолько, но все же достаточно незнакомый.

Леви рассказал мне свою историю, а я подумала о его словах на озере, когда тайком слушала, как он играет на гитаре.

Ты украла у меня кое-что личное, теперь ты моя должница.

Ход оставался за мной. Для каких-то вещей не бывает подходящего момента. Иногда, чем дольше ждешь, тем хуже становится. Никогда нельзя быть уверенным – но можно решиться.

Я решилась. На искру. На то, чтобы отдать. На кое-что личное. На шаг вперед вместо шага назад. Для Иззи и для себя.

К счастью, только потом понимаешь, какую боль это может принести, иначе никогда бы не отважился.

В последние месяцы я сама себя поддерживала, и это не особо хорошо удавалось. Теперь меня поддерживает Леви, и результат не лучше. Разница в том, что я больше не одна. Переносить разрушение становится легче.

Слезы наконец высыхают, огонь потихоньку гаснет, становится меньше, треск – тише, ночь – темнее. Мо громко мурлычет, но не утешает меня. Возможно, радуется, что на сегодня может снять с себя эту обязанность.

Пальцы болят, их свело судорогой, потому что я так сильно вцепилась в толстовку Леви. Его теплая ладонь лежит на моем затылке, а другой рукой он обнимает меня, крепко держит, и я ощущаю головой его подбородок. Стук его сердца успокаивает.

Нехотя поднимаю голову и заглядываю ему в лицо. Я так близко от него, что, если бы захотела, могла бы сосчитать все веснушки.

Я ищу ответы. Он сочувствует мне? Не находит ли он вид моих ног отвратительным – или меня саму?

Рука Леви отпускает мой затылок, и он заправляет мне за ухо прядь волос, где она не удерживается, потому что слишком короткая. Он вытирает у меня на лице последнюю слезинку.

– Оставайся здесь. Не трогайся с места, – настоятельно просит он, встает и идет в свою палатку.

Без Леви мне вдруг становится холодно, руки покрываются гусиной кожей.

Леви исчезает в палатке, и мне не видно, что именно он там делает. Но не проходит и минуты, как он возвращается со спальником в руке и полностью расстегивает молнию, чтобы сделать из него одеяло.

– Значит, так, – говорит он, остановившись напротив меня. – Не знаю, как ты на это посмотришь, но у нас есть две возможности. Первая: ты идешь к себе в палатку, а я – к себе, и мы сейчас говорим друг другу «спокойной ночи». А другая: мы просто остаемся здесь. Дождя не обещали, даже если бог троицу любит, – он улыбается, и я тоже готова улыбнуться. – Этой ночью мне бы не очень хотелось оставаться одному.

Его признание выбивает меня из колеи. Нет, я тоже не хотела бы оставаться одна.

Я беру покрывало, что уже и так лежит поверх расстеленного, и делаю из него большую подушку. Леви гасит факелы и ложится рядом со мной. Мы накрываемся спальником и смотрим в небо. Оно полно звезд, оно ясное и бесконечное. Небо уже давно не было таким прекрасным, как в это мгновение.

Вдруг Леви, подняв руку, показывает пальцем вверх, и я еще успеваю увидеть ее. Упавшую звезду.

Иззи.

– Загаданное желание никому нельзя выдавать. Но тут ты в безопасности.

Пихаю его, делая вид, что это вовсе не остроумно. Но это остроумно. Леви превращает мое молчание во что-то нормальное.

– Я загадал, чтобы ты когда-нибудь назвала меня по имени. Чтобы ты встала передо мной и сказала: «Привет, Леви». А я бы ответил: «Привет, Ханна! Какие мы сегодня, однако, разговорчивые».

Он тихонько смеется, но я понимаю, что говорит он совершенно серьезно. Я разочарую его, и ничего с этим не поделаешь.

Мы лежим целую вечность, я слушаю, что говорит Леви, или мы просто молча разглядываем звезды. Мо разлегся на наших ногах, костер потух, прогорают лишь последние угольки. Я не хочу, чтобы эта ночь заканчивалась. Не хочу опять возвращаться ко всему, что разрушает меня. К воспоминаниям, письмам и себе самой. Больше всего к себе самой.

Они уносят меня, они волокут меня прочь, их руки обхватывают мои, и у меня никаких шансов высвободиться.

– Нет! Оставьте меня! Я должна быть с Иззи. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, – молю я, но меня никто не слушает, никто со мной не говорит и ничего не отвечает. Я отчаянно дерусь, я кричу: – Иззи, ты слышишь меня? Не сдавайся, я иду! Иззи!

А затем раздается голос.

– Ханна, я здесь. Ханна!

Леви.

Я просыпаюсь, но не боюсь. Не подскакиваю от страха, как обычно.

– Ханна?

Леви лежит у меня за спиной, обнимает меня, его рука в моей руке. Легонько пожимаю ее и чувствую, как он расслабляется. Леви рядом.

Я уютно устраиваюсь в его объятиях, в этот миг сильнее, чем когда-либо, желая, чтобы все опять стало хорошо.

Чтобы со мной все опять стало хорошо.

Я права, это место для сломанных. Но что, если лечит их не место, а что-то совсем другое?

Глава 32

Ханна

НЕ ПЕРЕСТАВАЙ ПРИВЯЗЫВАТЬСЯ СЕРДЦЕМ КО МНОГОМУ,

ЧТО ТЫ КОГДА-НИБУДЬ НЕПРЕМЕННО ПОТЕРЯЕШЬ.

ОНО ТОГО СТОИТ

Мы не спали до глубокой ночи. Теперь, слыша шепот и смешки, я спрашиваю себя, почему нельзя еще немного поспать.

Спустя мгновение понимаю, что просыпаюсь, что это не сон – и что здесь действительно кто-то разговаривает.

Я шевелюсь, я в растерянности. Что-то изменилось. Открыв заспанные глаза, первым делом вижу живот Леви. И свою руку на нем, наполовину скрытую задравшейся футболкой. Спальный мешок сбился в огромный ком, частично прикрывая наши ноги. Но мало того, я поднимаю голову – и упираюсь взглядом в Пиа. И во всех остальных, стоящих вокруг нас. Щеки ощутимо обдает жаром, они явно красные как помидоры.

Который час? Почему все опять здесь?

Я поднимаю голову и поворачиваюсь к Леви, но сначала наталкиваюсь на Мо, который лишь мурлычет, не утруждаясь пошевелиться. Протирая глаза, медленно сажусь. Теперь я понимаю причину для смеха. Мо разлегся на груди у Леви, но, к несчастью, задом к его лицу. Лапы свисают слева и справа от шеи, хвост лежит поперек, а рот у Леви открыт.

Мой взгляд перескакивает на Пиу, которая стоит, скрестив руки на груди, и единственная не смеется.

– Доброе утро. Или вернее, пожалуй, добрый день? – спрашивает она и просит всех разойтись по палаткам распаковывать вещи.

Я энергично трясу Леви за плечо, отчего он тихо стонет, а Мо мяукает.

И как можно так крепко спать? Щиплю его за руку, он наконец открывает глаза и тут же, несколько раз моргнув, зажмуривает их, так что они превращаются в щелочки.

– Вот дерьмо, – выдает он хриплым со сна голосом.

– О, вот и я бы так сказала, – парирует Пиа.

– Я про кота! Мо, черт тебя побери! Сдвинь куда-нибудь свою задницу.

Вопреки собственным словам он довольно мягко пересаживает Мо в сторону, сев, взъерошивает свои и без того взлохмаченные волосы и, как и я, для начала пытается проснуться.

Он мельком смущенно улыбается мне, а затем смотрит на Пиу. Я невольно перевожу взгляд с одной на другого, задаваясь вопросом, что тут происходит. Наконец Пиа со вздохом опускается на колени к нам на покрывало.

– Может, расскажете, что вы тут делаете?

– Это ты мне скажи, что вы так рано тут делаете, – спрашивает Леви.

– Не наглей!

Я нервно тереблю край спальника, потому что не могу сейчас помочь Леви, не могу ничего объяснить Пии.

– Мы заснули здесь.

Бровь у Пиа взлетает, а взгляд буквально кричит: «А еще что? Это же не все!».

– Мы заснули здесь очень поздно, – уклончиво говорит Леви, и я вижу, как на лице его появляется усмешка. Но Пиа по-прежнему смотрит на него, не отрываясь, пока он не сдается и не наклоняется к ней.

– Я бы с радостью тебе все объяснил, но это не так просто. Мы долго разговаривали – ну ладно, говорил я, – а потом мы взяли и остались здесь, на воздухе.

О, случилось намного больше всего! Но как нам объяснить это Пии?

– Ничего не было, если ты про это.

Я, сдвинув брови, быстро перевожу взгляд на Леви. Ничего не было? Чего?.. Глаза у меня расширяются от испуга, мне опять становится жарко. Я понимаю. Вот почему Пиа в такой растерянности и ярости. Нет. Я качаю головой, и напряжение Пии заметно спадает.

Ничего больше не говоря, Леви встает, берет спальник и упавшую с головы бейсболку. Он ненадолго останавливается, не глядя ни на Пиу, ни на меня, но я знаю, кому адресованы его слова:

– Я думал, ты мне уже доверяешь.

Он уходит в палатку, а я остаюсь.

– Я доверяю ему, – тихо говорит мне Пиа. – И тебе тоже. Но я не должна оставлять такие вещи без внимания. Я… – она ненадолго закрывает глаза. – У вас так много проблем, и вам вовсе не нужно еще и… – не закончив фразы, она встает.

– Еда через полчаса.

Что хотела сказать Пиа, догадаться нетрудно. Нет, нам не нужно еще и разбитое сердце. Но, если честно, что добавит один осколок, когда их уже целая куча?

Я незаметно отворачиваю штанины брюк до щиколоток. Прихватив Мо и шину, иду в палатку, чтобы поздороваться с Сарой и переодеться. В спортивных брюках определенно слишком жарко.

Сара надела поверх топа легкую куртку, но топ все еще на ней. Я стою в ожидании. Так же, как и она. Глядя на нее, я безмолвно говорю: «Прости!»

Она не слышит, но, вероятно, догадывается. Потому что улыбается и голос у нее срывается, когда она говорит: «Спасибо, Ханна».

Спасибо! Это слово пронизывает меня, я удерживаю его, пытаясь сохранить в памяти вызванное им чувство. Кто знает, когда это скажет мне кто-нибудь еще.

Я целый день не видела Леви, поэтому отправилась на наше место и жду его с самого захода солнца. Вообще-то это его место. Я хочу, чтобы оно было и моим.

В руке у меня пакет мультивитаминного сока, я пью его через соломинку. Мо у Сары или у Лины, если он не со мной, то с кем-то из них. Иногда он еще уходит к Леви.

Слова Пии не идут у меня из головы. Те, которые она не произнесла.

– Эй, – слышу я голос Леви, и по спине пробегает дрожь, а я в это время стараюсь не выдать своего облегчения.

Гитара у него, как обычно, с собой, он садится рядом. Я отдаю ему второй пакетик сока, продолжая потягивать из своего.

– Меня ждали? – спрашивает он, высвобождая из обертки соломинку.

– Прости, – внезапно говорит он, так что я, прекратив пить, опускаю пакетик. Вопросительно смотрю на него.

– Прости, что Пиа и все остальные… Тебе наверняка было неприятно.

О чем это он? Что мне должно быть неприятно? Мы спали рядом друг с другом на свежем воздухе. Я лихорадочно размышляю, но не вижу никакой проблемы. Не могу спросить об этом или сказать, что все ерунда, и поэтому делаю то единственное, что могу. Делаю одно движение.

Без всякого предупреждения я беру руку Леви и удерживаю ее в своей. И снова смотрю на озеро. Что-то меняется. Посторонний мальчишка с татуировками и гитарой теперь – просто Леви.

– Ты понимала, что происходит? Ты все понимала? – Леви не ходит вокруг да около, и я это ценю. Чаще всего в этом нет никакого смысла.

Нет, я не понимала. Я не просыпалась. Если бы проснулась, я могла бы бороться – за Иззи. Но я не могла.

Продолжаю молчать, неподвижным взглядом глядя на озеро и тяжело дыша. Для ответа достаточно. Рука Леви пожимает мою, он все понял.

Я всегда боялась. Боялась собственных слов, их безмолвия. Пока не пришел Леви. Пока я не осознала, что могу говорить, не произнося ни слова.

Леви рассказывает, а я его слушаю и иногда тоже что-то говорю – на свой лад. Саре теперь не часто снятся кошмары, Лина иногда смеется. За тот день она до сих пор не извинилась, ни разу не заговорила об этом, но я знаю, что ей стыдно.

Я каждый день пишу Иззи.

С тех пор как мы с Леви провели ночь под открытым небом, кое-что изменилось, потому что потом мы это повторили. Все засиделись у лагерного костра, и мы просто остались там. В первый день мы были одни, на второй осталась и Сара, а Мо пристроился к ней. Однажды остался один из близнецов.

Через два дня лагерь закрывается, и мне грустно. Я не хотела признавать, но это место для сломанных очень подошло мне.

Мы сидим – Сара, Леви и я. Все остальные у себя в палатках, Пиа только что пожелала нам спокойной ночи. Вот выходит Яна и раскладывает свою постель. Она уже во второй раз ночует с нами снаружи.

Поленья в костре потрескивают и шипят, а я слышу слева от себя какой-то шорох.

Лина. Она стоит со спальником в руках, сомневаясь, подойти к нам или вернуться в палатку.

Наконец ее замечают и другие. Мо мяукает. В эту минуту она подходит к нам и раскладывает свои вещи рядом с Сарой. Мы с Леви сидим на покрывале, как в первый раз. С тех пор мы спим рядом. Он не подпускает ко мне кошмары.

– Спокойной ночи, Мо, Леви, Яна, Лина, Ханна! – Каждый вечер Сара желает доброй ночи всем нам, ночующим здесь, снаружи. Это превратилось в ритуал, которым я наслаждаюсь. Потому что очень успокаивает, когда, перед тем как закрыть глаза, слышишь что-то славное.

– Вечно этот чертов кот первый, – бурчит Леви, а я тихонько смеюсь.

Да, славное слышать полезно…

Я бы так хотела пойти к тебе, сделать нам горячего шоколада с экстра-порцией сливок и просто быть рядом. Мне бы хотелось еще раз увидеть, как ты смеешься, еще раз посмеяться вместе с тобой. Я хочу вытирать тебе слезы и обнимать тебя, я хочу праздновать с тобой и восхищаться тобой.

Я хочу отмотать время назад и все сделать правильно.

Иззи, я бы легла в твою кровать.

Глава 33

Леви

БЫЛО СЛИШКОМ ХОРОШО,

ЧТОБЫ ОКАЗАТЬСЯ ПРАВДОЙ

Последний лагерь, и я думал, что там будет чудовищно, тяжело, по-особому. Было намного хуже – потому что намного лучше. И пока все так и остается. Есть ли в этом смысл?

Я всегда мог держать своего рода дистанцию, хотя это никак не сказывалось на отношениях. Никогда прежде я так не привязывался здесь к людям, как в этом году. Кроме, конечно, Макса и Йоша, которые ждут меня в «Святой Анне». На несколько последних месяцев, до того как я съеду и все останется позади.

Как это называется, когда позади оставляешь что-то, что вовсе не хочешь оставлять?

В конце концов, меняется лишь место, ничего больше. Я буду видеться с ними обоими, только жить где-то еще. Господи, даже если я не произношу этого вслух, звучит все ни к черту.

Сегодня последний день в лагере, последняя ночь, завтра утром отправляемся в «Святую Анну». Через две недели начинаются занятия в школе, перед этим распределят новые комнаты, проведут приветственные и ознакомительные встречи. Я буду паковать вещи и прощаться.

Ханна, легонько подтолкнув плечом, вырывает меня из размышлений. Мо лежит у нее на коленях, мы сидим на нашем месте. Как и все последние дни. Перед этим Ханна сделала нам мюсли. Самое отвратное, что мне когда-либо приходилось есть, и, это, похоже, здорово развеселило Ханну. Мне от них до сих пор тошно, но ей, кажется, хорошо.

Она показывает на мою гитару.

– Но только ради тебя, – говорю я, принимая вместе с гитарой нужную позу. Руки сами знают, что делать. Я играю одну песню за другой, позволяю мыслям уноситься, куда им угодно, стараясь не слишком задумываться о завтрашнем дне.

В какой-то момент голова Ханны ложится мне на плечо, и руки мои наливаются тяжестью. Я откладываю в сторону гитару.

– Знаешь, что не выходит у меня из головы? Тот вечер на озере, когда ты жгла бумагу, а после того, как она выпала у тебя из рук, прыгнула за ней. Сколько ни прокручиваю в голове, не понимаю. Что было написано на бумаге? Что это было? Почему это так важно? Почему ты это сжигала?

Я вынужден заставить себя заткнуться. Я идиот, и все это меня не касается, но… Я не могу иначе.

Ханна и не собирается помогать мне в моем неведении, да и как бы ей это сделать?

Вечером мы возвращаемся, настало время ужина. Мо за столом всегда первый, он уже прекрасно знает, когда ему что перепадет.

Ханна останавливается у своей палатки.

– Пойдем, нам стоит поторопиться. Мы опаздываем, а сегодня пицца!

Пицца на ужин! С точки зрения Пии, это как объяснение в любви.

Но Ханна качает головой. Она заходит в палатку и снова выходит оттуда с пустыми руками. Берет меня за руку и тащит назад к озеру.

– Ты же знаешь, что нам не туда. Пицца ждет в другой стороне!

Ханна тянет меня дальше.

Она останавливается на берегу озера, там, где я впервые увидел ее. Там, где… Неужели это возможно?

– Что мы тут будем делать?

Не отводя глаза, она лезет в карманы брюк, из левого достает спички, а из правого бумагу.

Бросив на меня беглый извиняющийся взгляд, она вытирает руки о джинсы. Бумага слегка волнится.

Она протягивает ее мне.

Осторожно беру ее, разворачиваю, и от того, что я читаю, у меня перехватывает горло.

– Письма к Иззи, – говорю я больше самому себе, чем Ханне, не в силах оторвать взгляд от бумаги в руках. Пока она медленно не забирает ее у меня и не направляется к озеру. Она чиркает спичкой, подносит к письму и смотрит, как оно ловит огонь. Держит его, пока оно почти полностью не сгорает – затем отпускает, и я вижу, как отделяется и плывет к земле пепел.

Ханна начинает дрожать, но я не в состоянии пошевелиться. Сперва я должен осознать то, что она мне показала. Я должен это высказать.

– Тебя зовут Ханна, это твой первый год в «Святой Анне», и ты любишь кошек. Ты потеряла свою сестру-близнеца при пожаре. Ее звали Иззи. Ты пишешь ей письма, а затем сжигаешь их. Для нее.

Мы стоим так целую вечность, глядя вслед письму, которого давно уже нет.

Наконец, когда уже стемнело, мы все-таки возвращаемся в лагерь.

– А вот и вы! – Говорит Сара, то и дело отпихивая Мо.

– Где вас носило так долго? Еще немного, и мы уже не смогли бы защитить вашу пиццу. По крайней мере, салями, – ворчливо добавляет Пиа.

Они поставили для нас тарелки с едой на покрывало у лагерного костра. Я радуюсь, что они вообще что-то нам принесли. Мо, похоже, без ума от салями, он делает отчаянные попытки подобраться к пицце, но, на наше счастье, мимо Сары ему не проскользнуть.

Мы с Ханной ничего не отвечаем. Она – потому что не может, и я каким-то образом тоже. То, что она показала мне, то, что мне теперь известно, тяготит меня, и все же я беру пиццу и ем. Холодная, мерзкая размазня. Но мыслями я все равно где-то далеко.

Ханна есть даже не пытается, собирает со своей порции пиццы салями и отдает Мо, который тут же куда-то уносит ее и, очевидно, преспокойно уплетает за обе щеки.

– Что случилось? – спрашивает Пиа, но я только качаю головой. К счастью, у Пии достаточно такта и она достаточно умна, чтобы понять, что нам обоим нужно немного времени.

– Что ж, тогда спокойной ночи, – говорит она, окинув меня своим особым взглядом.

– Спокойной ночи! – говорит Сара, и, услышав ее голос, Ханна быстро поднимает глаза.

– Сегодня последняя ночь, – поясняет Сара. – И я хотела бы еще разок поспать в палатке.

Похоже, все хотят того же, потому что у костра остаемся только мы с Ханной. Прежде чем взглянуть на меня, она, закусив губу, делает глубокий вздох. Рука ее чуть приподнимается, палец указывает на меня, а затем на палатку.

– Не хочу ли и я ночевать в палатке? Нет. А ты?

Не отвечая, она отодвигает подальше тарелку со своей лишенной салями пиццой и ложится. Ответ понятен. Я ставлю свою тарелку рядом с ее, беру покрывало и накрываю нас обоих.

– Ты, что ли, подумала, что я не захочу ночевать рядом с тобой, так?

Ей не нужно ничего говорить или делать, я знаю, что прав, не знаю только почему.

Ханна уютно устраивается у меня под боком, и глаза у меня закрываются.

На следующее утро приходит пора возвращаться домой. «Святая Анна» ждет. Да, для меня она стала настоящим домом. Домом, который теперь мне нужно покинуть.

Я проспал. Все вокруг носятся как угорелые, собирают вещи, в последний раз бегут на озеро или еще спешно завтракают.

Я слишком устал, чтобы устраивать себе стресс, поэтому иду в душ, пытаясь проснуться. Но я с этим не спешу. Проснувшись, я восприму слишком много информации, а если это случится, у меня только испортится настроение или я стану слишком много размышлять. О завтрашнем дне, послезавтрашнем и дальше…

Приняв душ и, к сожалению, взбодрившись, я возвращаюсь и вижу, что почти все готовы к отъезду. Большинство рюкзаков, чемоданов и сумок уже лежит на костровой площадке, палатки пусты, не хватает только Сары и Ханны. Яна в эти минуты мучается со своим чемоданом-монстром. По счастью, мне нужно всего лишь прихватить гитару с кепкой, и можно ехать. Рюкзак собран. Я надеваю бейсболку, беру рюкзак и гитару и иду к Пии, которая смотрит на часы, вероятно, чтобы проверить, когда нужно отправляться.

– Яна? – Обернувшись к ней, Пиа хмурится, понимая, что та все еще сражается с палаткой и чемоданом. – Что ты там творишь?

– Ролики дурацкие застревают, – сдавленно говорит Яна, а затем, сделав рывок, с чемоданом летит назад и приземляется на пятую точку. Раздается тихий смех, но она все воспринимает с юмором и хохочет вместе со всеми.

– Пойди, пожалуйста, вперед! Встретимся у автобуса.

Яна пытается встать, и это так забавно, что даже я с трудом подавляю смех.

– Ну конечно! – говорит она и показывает мне язык. Похоже, мне не особо удалось скрыть веселье.

Яна что-то кричит остальным, и группа медленно приходит в движение.

– Ты не видела Сару с Ханной? – спрашиваю я у Пии.

– Они еще в палатке, я хотела сейчас их забрать, поэтому и отослала Яну вперед. С ее чемоданом они так и так нас не сильно обгонят. – Пиа закатывает глаза, пытаясь изобразить раздражение, но попытка с треском проваливается. Яну она любит.

Из палатки выходит Сара, сегодня она опять в футболке, на этот раз с рукавами и более закрытой, но как подумаю, что появилась она здесь в свитере с глухим воротом…

Однако все мое внимание привлекает Ханна, которая, улыбаясь мне, появляется вслед за Сарой. Она тянет за собой чемодан, джинсы закатала почти до колен. Ее рубцы хорошо видны. На ней футболка с дырками, на груди надпись «Hakuna Matata». Я, смеясь, качаю головой. Ни одна футболка в мире не подошла бы к этой ситуации больше.

– Эй, вы двое! Идите-ка вперед, Яна с остальными уже ушли к автобусу. Вы наверняка их догоните. Вы же дорогу помните, да?

– Да! До встречи! – кричит нам Сара. Ханна быстро кивает.

Они уходят, и я слышу, как Пиа вздыхает.

– Помнишь, я тебе сказала, что у каждого здесь свои проблемы?

– Что случилось, Пиа?

– Почему бы тебе хоть раз не прислушаться к моим словам?

Глава 34

Ханна

БЕГИ! НО КОГДА-НИБУДЬ ТЕБЯ ДОГОНЯТ

«Hakuna Matata» означает «нет проблем», «все в порядке». Иззи любила этот девиз из мультика. Она всегда говорила: «Все будет хорошо! Не парься ты так. Некоторые проблемы решаются сами собой». Мне показалось, сегодня подходящий день для того, чтобы надеть футболку Иззи, хотя ни за что не подумала бы, что когда-нибудь снова надену ее. Странно, но это оказалось не так болезненно, как я опасалась. И поскольку не было ничего труднее, чем надеть эту футболку, я заодно и брюки закатала. Сердце у меня просто выскакивало из груди.

Само по себе странно, что этот лагерь, последнее место, где мне хотелось оказаться, немного помог мне. Что все сломанное, собранное там, вместе ощущалось не совсем сломанным. Что я чувствовала себя там не совсем сломанной…

Мы, нагнав остальных, идем к автобусу, и я бросаю последний взгляд на озеро, которое за последние три недели так много мне дало и так много забрало. Как и лагерь вообще, и Леви.

Мо не слишком горел желанием идти пешком, поэтому лежит отчасти у меня на плече, отчасти на руке, которой я его поддерживаю.

Сара шагает рядом со мной, она молчит, но улыбается. Свой свитер с воротником она сослала в чемодан, на ней моя футболка. Я совершила так много ошибок и рада, что за это время сделала хоть одно доброе дело.

Шина болтается сбоку рюкзака. Мне она больше не нужна. Отек сошел, ноге хорошо, таблетки помогли. Пиа считала, что мне стоит все же поберечься и быть внимательной при ходьбе, в «Святой Анне» Дана все осмотрит. Дану вообще-то зовут доктор Винтерс, но в «Святой Анне», кажется, все немного по-другому, чем где-либо еще. Я это понимаю, мы ведь тоже немного другие.

Чемодан трещит и громыхает, пока я тащу его по лесной дорожке, по камням, траве и корням. Когда в поле зрения появляется парковка с автобусом, сердце у меня на секунду останавливается. Мне бы так хотелось остаться, хотя бы на чуть-чуть. Я понимаю, что это невозможно, но желание от этого меньше не становится. Думаю, самые сильные желания – те, про которые мы знаем, что они никогда не исполнятся.

Автобус все ближе, а никаких следов Пии и Леви не наблюдается. Я не беспокоюсь, но удивляюсь. Да, думаю, это правильное слово.

– Они наверняка сейчас будут здесь, – говорит Сара, от внимания которой не укрылось, как часто я оглядываюсь.

Яна заботится о том, чтобы наши чемоданы были надежно сложены, все садятся в автобус.

– Сядешь опять со мной сзади?

Да, было бы хорошо. Назад стоит ехать так же, как и сюда, и все-таки совсем по-другому. Кивнув, я поднимаюсь по ступенькам со спящим Мо и Сарой. Остальные садятся впереди, все вместе, болтают друг с другом и да, смеются. Когда я вспоминаю о гнетущей тишине, висевшей в автобусе на пути сюда, и оглядываюсь здесь теперь, то вижу, что «тогда» и «сейчас» разделяют целые миры. Возможно, дело всего лишь в понимании. Понимание способно так многое изменить. Сара идет за мной в конец автобуса. Мы садимся на последнее сиденье, на этот раз рядом, на этот раз с Мо, который теперь едет не зайцем.

В автобусе жарко, уже пять минут работает двигатель. Наконец появляются Пиа и Леви. Они сдают свой багаж и заходят в автобус. Пиа садится в самом начале рядом с Яной. Леви останавливается, смотрит на меня и… садится на сиденье напротив них. Подавив ком в горле, я перекладываю Мо с плеча на колени, надеясь, что никто не обратил внимания на только что случившуюся странность. Я надеюсь на это, пока не встречаю взгляд Лины, который она тут же отводит, и не слышу тихий голос Сары:

– У вас все хорошо?

Я пожимаю плечами. Правда заключается в том, что я этого не знаю. Нет никаких «нас». Есть Леви и есть я, и очень много всего, что стоит между нами. Но я думала, что за эти три недели этого «очень много» стало меньше.

Сама того не желая, поворачиваюсь к Саре и ловлю ее взгляд. Сочувствие. Но почему? Из-за того что Леви не пришел ко мне? Мы не пара, может быть, даже не друзья. Все нормально, даже если так и не кажется.

– Все обязательно будет хорошо.

Я знаю, что она имеет в виду, но не хочу этого слышать. Потому что родители тоже всегда так говорили, потому что все так говорят.

Потому что это ложь.

Потому что они не понимают, каково это, когда не хочешь, чтобы тебя подхватили в падении, а под тобой натягивают сетку, они не понимают, каково это, когда хочешь, чтобы тебя подхватили, но продолжаешь падать.

Потому что иногда я просто не хотела быть нормальной, потому что и это порой нормально. Потому что моим нормальным состоянием стал Леви, и теперь я не знаю, куда себя деть.

Стараясь улыбаться, я передаю Мо Саре и включаю музыку.

Мимо нас тянутся пейзажи, а в голове неистово носятся мысли.

Знать бы, что со мной будет.

Наконец автобус останавливается.

– Мы приехали, – говорит Сара, вырывая меня из оцепенения. – Мне взять Мо?

Я смущенно киваю, затем делаю глубокий вдох и, убрав МР3-плеер, поднимаю с пола рюкзак. Краем глаза вижу Пиу, которая поднимается с места и поворачивается к нам.

– Мы приехали! Лагерь закрыт. Думаю, за эти три недели кое-что изменилось. Надеемся, что к лучшему. Прежде всего мы надеемся, что вы хоть немного рады предстоящей встрече со «Святой Анной». Сейчас мы встретимся с другими учениками, которые, к сожалению, не смогли поехать в лагерь. После этого мы с Яной проводим вас в ваши комнаты. Мы распределили их уже несколько дней назад и проинформировали школу. Вы будете жить в этих комнатах и с этими соседями до последнего дня.

Пиа ободряюще улыбается нам.

– На следующей неделе пройдет много разных мероприятий, которые подготовят вас к школе. Участие в них обязательно. Расписание вы получите в понедельник после общего собрания. Таким образом, в выходные вы пока свободны. Наслаждайтесь этим временем, осматривайтесь, вживайтесь в обстановку. Сейчас мы встречаемся у главного входа.

Пиа делает короткую паузу, в автобусе очень тихо. Все слушают ее, ловя каждое слово.

– Спасибо за этот чудесный лагерь! Спасибо за все! – прежде чем выйти из автобуса, тихо добавляет она. На этих ее словах мне сдавило грудь. Они напомнили мне о том, что это ненормально. Что каждый из нас ненормален.

Все друг за дружкой покидают автобус. С каждым шагом я приближаюсь к Леви, который все еще сидит на своем месте. Может, я смогу быстро поговорить с ним – на свой лад. Может, ничего и не случилось.

А может, я просто выдаю желаемое за действительное.

Леви резко встает и выходит, не оглянувшись и не подождав. Когда мы с Сарой оказываемся снаружи, его уже и след простыл. Как очень многого в моей жизни.

Мы разбираем чемоданы, и Пиа делит нас на две группы: мальчишки и девчонки. Яна уходит с девочками направо, а Пиа с мальчиками налево.

– Когда-то «Святая Анна» была госпиталем, с двадцатых годов прошлого века здесь школа. В пятидесятые годы главное здание расширили, и школу преобразовали в интернат.

Голос Яны гулко разносится по коридорам со старыми каменными стенами и высокими сводами. Но я слушаю вполуха, мысли мои где-то далеко.

– Комната 28. Лина, Сара и Ханна, – остановившись у одной из дверей, радостно говорит Яна, – вам сюда.

До этой минуты мы не знали, с кем будем жить, и отрадно слышать имена Лины и Сары в сочетании с моим. Лина не проявляет никаких эмоций, Сара улыбается.

Яна, открыв дверь темного дерева, выдает каждой из нас по ключу и радостно тараторит дальше:

– Родители уже принесли ваши вещи, вам нужно их только разложить и распределить между собой кровати.

Сара с Линой проходят в комнату. Я собираюсь войти следом за ними, но Яна останавливает меня.

– О, Ханна, это тебе, – сунув мне в руку письмо, она машет нам и отправляется с двумя другими девчонками дальше. Они последние, кому еще нужно заселиться.

Закрыв дверь, я верчу конверт в руках, но перед тем, как его открыть, хотелось бы все-таки зайти.

Комната довольно просторная, светлая и радостная. А потом я замечаю, что это больше, чем одно помещение. Четыре другие двери ведут, очевидно, куда-то еще. Из левой, закатывая глаза, выходит Сара:

– Это комната Ханны! Там кошачий туалет для Мо!

Она исчезает в следующей комнате и, поскольку так и не выходит оттуда, я исхожу из того, что она нашла свою. Сара уже заняла помещение по соседству.

Я трогаюсь с места и, таща за собой чемодан, вхожу к себе. На душе у меня кошки скребут.

Кровать, письменный стол, маленький шкаф, окно. Белые стены, видавший лучшие времена светлый ламинат. Комнатка маленькая, но уютная. В углу стоит туалет Мо. Рядом с кроватью две большие коробки. Мимолетно проскальзывает мысль о родителях. С тех пор как я их видела, прошло несколько недель. Несколько недель, с тех пор как они отослали меня из дома.

Оставив чемодан, я с письмом в руках выхожу и рядом со своей комнатой обнаруживаю ванную.

Осматриваюсь в общей гостиной. Посередине стоит диван, уже продавленный и давно не ярко-синий. Пестрый ковер сюда совсем не подходит.

В углу нахожу кошачий корм для Мо.

Я слышу, как Лина и Сара достают и раскладывают вещи. Мо сидит в шкафу у Лины. Я это знаю, потому что она, ругаясь на чем свет стоит, пытается вытащить его оттуда. Опускаю взгляд на письмо и вскрываю конверт. Белый лист нелинованной бумаги, красивый размашистый почерк.

Письмо от директора школы. Об этом говорят печать и его имя. Бенедикт. Он представился Беном. Я снова и снова читаю одну и ту же строчку: «Зайди, пожалуйста, в шестнадцать часов в мой кабинет».

Иногда вещи разбиваются. Они распадаются на бесчисленные части и становятся пазлом. Если найти все, их можно опять сложить вместе. Но может случиться, что некоторые фрагменты утрачены навсегда, что ничего не получится. Что пазл останется несобранным.

Глава 35

Леви

У НЕКОТОРЫХ ГРУЗ ТЯЖЕЛЕЕ,

ЧЕМ У ДРУГИХ

Мы опять в «Святой Анне», но мысли у меня давно уже крутятся не вокруг моего будущего или следующего дня. Нет, они крутятся вокруг того, что сказала Пиа. В лагере она была не разъярена, нет, она была раздражена, и поэтому у нее вырвались странные фразы и намеки, которых никто не понимает.

– Помнишь, я говорила, что у каждого здесь свои проблемы? Почему бы тебе хоть раз не прислушаться к моим словам? Леви, зачем ты это делаешь? Чем это может кончиться? – сказала она.

А я стоял с тысячей вопросительных знаков над головой и все громче спрашивал, что, черт побери, Пиа хочет сказать и в чем она видит проблему. Она мне ничего не выдала. Так, словно швырнула передо мной на землю десятки чертовых элементов какого-то пазла и сказала, уходя: «Собирай с удовольствием!»

С тех пор я никак не разберусь со своими мыслями. Пиа тревожится и не говорит почему. Какого черта она заставляет меня так психовать, если потом ничего не рассказывает?

Ломая голову, я мечусь по комнате, как тигр в клетке, и размышляю. Ладно, вот факты: груз Ханны, похоже, огромен. Это тревожит Пиу. Ханне семнадцать, она несколько месяцев не разговаривает, у нее есть кот, родители еще вместе, но она потеряла сестру-близнеца, она пишет ей письма, случился пожар, и… Я останавливаюсь.

На пути к старому ноутбуку чуть не запутываюсь в собственных ногах. Гугл открывается, и я словно в тумане печатаю слова «пожар», «огонь», «сестра-близнец» и «Гессен». Пробегаю глазами результаты поиска. Передо мной выскакивает одно сообщение за другим, а потом я спотыкаюсь о пять простых букв.

Ханна.

«Пожар разрушает семью»

«Одна из сестер-близняшек сгорает, виной тому – другая»

«Трагический пожар убивает ребенка»

Такое множество статей, такое множество сообщений. Я читаю их и не хочу верить ни единому.

Глава 36

Ханна

ИНОГДА МЫ ВСТАЕМ

НА ПУТИ У САМИХ СЕБЯ

Слишком поздно. Даже выйди я намного загодя, вовремя мне не прийти, не знаю почему. В этот раз причиной могло послужить то, что «Святая Анна» – настоящий лабиринт, и я дважды совершенно заблудилась на огромной территории. Наши комнаты расположены во флигелях, директор сидит в главном корпусе. Наконец я нашла план здания и двух учеников, которые объяснили мне, как пройти, после того как я показала им письмо.

И все же на пять минут я опоздала.

У меня потеют руки, я вытираю их о джинсы и три раза изо всех сил стучу в деревянную дверь.

– Входите, – раздается низкий приветливый голос, который я уже слышала в первый день. В тот день, когда поехала в лагерь. Робко нажав на ручку и толкнув дверь, вхожу.

Уютная, светлая комната, высокие потолки, старый пол. В центре стоит широкий письменный стол, в стене за ним гигантское окно. Между дверью и столом три красивых старых кожаных кресла.

– А, Ханна, ведь так? Входи, садись, пожалуйста. Пить хочешь?

Директор приветлив, выйдя мне навстречу, проводит меня к креслам.

– Спасибо, что пришла. Я хотел кое-что с тобой обсудить.

Он внимательно и с интересом изучает меня, взгляд кажется доброжелательным. Одет просто, никакого костюма или чего-то официального. Он не похож на директора и все-таки внушает уважение. Сидя в кресле, заламываю руки. Не то чтобы я чувствую себя не в своей тарелке, просто не знаю, зачем я здесь, и это заставляет меня нервничать.

– Меня зовут Бенедикт или просто Бен. До лагеря мы уже имели возможность поздороваться на ходу, – по его лицу проскальзывает едва уловимая приветливая улыбка. – Надеюсь, тебе там хоть немного понравилось.

Забросив ногу на ногу, он складывает руки на коленях. Взгляд его по-прежнему сосредоточен на мне.

– Тебе наверняка интересно, зачем я тебя позвал. Не хочу, чтобы ты сейчас сломала себе пальцы, поэтому сразу предупреждаю, что ничего страшного нет, – он показывает на мои руки с выступающими побелевшими костяшками. Я быстро прячу их.

– Заезжали твои родители и привезли кое-какие личные вещи. Они собирались, когда лагерь закроется, забрать Мо. Я всего лишь хотел лично сообщить тебе, что сумел убедить твоих родителей не делать этого.

Мои глаза расширяются сами собой, а сердцебиение учащается до предела. Мо разрешают остаться.

– С этой минуты Мо считается официальным гостем «Святой Анны», хотя я рассматриваю его, скорее, как наш талисман. Кто знает, возможно, он им и станет. Тебе предоставят все необходимое по уходу за ним. С твоими родителями все согласовано. Кроме того, я вижу в этом шаг навстречу. Здесь нет ничего, с чем бы вы не могли прийти ко мне. И если ты когда-нибудь захочешь и сможешь, пожалуйста, называй меня Беном, – он наклоняется ко мне. Голос у него не строгий, но решительный. Он смотрит мне прямо в глаза так, будто мне нужно понять еще кучу всего, о чем он скажет. Но нет. Внезапно улыбнувшись, он опять откидывается на спинку кресла.

– Спасибо, что пришла. Думаю, мы еще много раз увидимся.

И все? Я в растерянности, мне требуется несколько секунд, чтобы встать и пожать ему руку. Словно в трансе, с пустой головой и все-таки с тысячей хаотичных мыслей в ней, я иду к двери.

– Ханна?

Я оборачиваюсь.

– У Леви комната номер десять.

Бен кивает мне и, пока я выхожу из кабинета, снова садится за письменный стол, словно ничего не произошло. Зачем он мне это сказал? Откуда он знает, что мы с Леви знакомы? Меня волнует столько вопросов, но в голове все крутится и крутится только одна фраза: у Леви комната номер десять.

Комната Леви в другой стороне, во флигеле мальчишек. Я не знаю, хочет ли он видеть меня, не знаю, что он думает и думает ли вообще что-нибудь. Нет, не так. Я ведь даже не знаю, хочу ли сама туда идти.

Со вздохом делаю шаг в сторону и съезжаю спиной по каменной стене вниз, до самого пола. Руки вынуждены подпирать голову, она слишком тяжелая. Есть такие дни, когда всего чересчур, когда все кажется невозможным и слишком трудным. Когда нет сил этому противостоять. В последнее время таких дней было много. Слишком много.

Мне нужно к нему.

Отталкиваюсь от стены, встаю и лечу прочь. Ноги несут меня из коридора в коридор, по лабиринту, который мне еще незнаком и все же кажется родным. Главный корпус наконец заканчивается, я добираюсь до одного из флигелей. Тут, поблескивая металлом, красуется слегка поблекшая табличка с надписью «Спальни мальчиков». Я даю себе две секунды, чтобы восстановить дыхание, а затем бегу дальше.

Здание расположено зеркально нашему. На каждой двери есть номера, и я мчусь все быстрее. Три, четыре, пять, шесть. Сворачиваю за угол, семь, восемь, девять.

Десять.

Запыхавшись, я останавливаюсь и перевожу дух. Сердце у меня так и несется дальше. Думаю, из-за того, что сейчас предстоит разговаривать с Леви. Мне придется разговаривать, не говоря? Как это будет?

Убрав с лица волосы, подавляю слезы, которые так и грозят пролиться от ярости и разочарования. Поднимаю руку медленно, мне хочется постучать, но я просто стою с поднятой, сжатой в кулак рукой. Я жду.

Из-за двери глухо доносятся голоса. Мне бы уйти. Но я не двигаюсь.

Я стою как парализованная, и тут дверь распахивается, и меня чуть не сбивают с ног двое незнакомых мальчишек.

– Елки-палки! – восклицают оба в один голос, потому что пугаются не меньше меня.

– А ты кто вообще? – спрашивает один. Он плотнее, тогда как другой, пожалуй, даже слишком тощий, спрашивает, не могут ли они мне чем-то помочь. У них на лицах одинаково дружелюбное, но хитрое выражение.

– Перестаньте уже ругаться и валите наконец! – Раздается из глубины комнаты, и я с шумом втягиваю в себя воздух. Эти двое переглядываются и скалят зубы.

– Леви, к тебе гости!

– Меня, кстати, зовут Йош, а это вот – идиот! Руку можешь опустить, дверь уже открыта.

– Меня зовут Макс, сам ты идиот.

Они начинают ругаться, но я слушаю их лишь вполуха. Пытаюсь заглянуть за их спины, но для этого мне не хватает роста. Поколебавшись, опускаю руку, и мысль о том, что прийти сюда было чертовски неудачной идеей, звучит во мне все громче. Я делаю шаг назад, еще один…

– Вы оба бесите меня! Что там опять случилось? Что вы… – Выйдя к Максу и Йошу и увидев меня, Леви останавливается на середине фразы. Встретившись со мной взглядом.

Тихо, все так тихо.

– А кто она вообще такая? Это твоя… Йош, черт тебя задери!

– Мы уходим! – Йош, ущипнув Макса, тащит его за собой, а я так и продолжаю стоять, не в состоянии объяснить почему.

Леви прислоняется к дверному косяку, на голове у него вечная бейсболка, руки скрещены на груди. По нему видно, что он взвешивает, предложить мне войти или прогнать.

Двадцать, двадцать одна, двадцать две. Не в силах удержаться, считаю секунды.

Леви пошевельнулся, и я замираю. Когда он, оставив дверь открытой, отступает в сторону, я готова опуститься на колени и разрыдаться от облегчения. На свинцовых ногах вхожу в комнату. Она устроена наподобие нашей, но намного уютнее – более обжитая. Прежде всего более захламленная. Повсюду валяются CD, DVD и игры для Playstation. Там пакетик с чипсами, тут упаковка печенья. Комната захламленная, но не грязная.

Мне очень плохо, при этом я совершенно не понимаю, что происходит. Но, может, догадываюсь.

– Я спросил бы, что тебе тут надо, но ты ведь все равно не ответишь, поэтому лучше промолчу, – он говорит так резко и холодно, что каждое слово настигает меня как удар молота. Пройдя мимо меня, Леви садится на диван и показывает на кресло рядом. Я сажусь, хотя лучше осталась бы стоять.

Леви нужно несколько минут, чтобы собраться. Голос его становится тихим, таким, каким я его знаю. Теплым и ломким и все же сильным. Настоящим голосом Леви.

– Моя семья наделала много глупостей. Мать, брат и все остальные, будь они неладны. Но я всегда любил их. И сейчас все еще люблю, пусть даже это их вовсе не интересует. Я никогда не причинил бы им боли. Я думал… я думал… – он запинается, нервно проводя рукой по затылку. А затем смотрит на меня.

– Тебя зовут Ханна, это твой первый год в «Святой Анне», и ты любишь кошек. Ты потеряла сестру-близнеца при пожаре. И все по твоей вине.

Я думала, что потеряла только тебя и еще в каком-то смысле себя. Но я замечаю, что потери никогда не закончатся. Они остаются частью меня. Случилось то, что случилось, и поэтому я всегда буду что-то терять…

Спрашивается только, смогу ли я с этим смириться.

Глава 37

Леви

БЕССТРАШНЫЕ, ОНИ БЕССТРАШНЫЕ И ЕСТЬ.

НО СТРАХ МОЖЕТ ПЕРЕРАСТИ В МУЖЕСТВО,

И ТОГДА БОЯЗЛИВЫЕ ПРОЯВЛЯЮТ ПОРОЙ

САМЫЕ РАЗНЫЕ КАЧЕСТВА

В ее глазах лишь ненадолго вспыхивает потрясение, но, думаю, она уже догадалась, что я все знаю. После всего, что произошло, мне требовалось какое-то время побыть одному, не уверен, что это мне все еще нужно. Я не знаю, проклинаю ли Пиу за то, что она мне сказала, и с тех пор каждую минуту спрашиваю себя, зачем она это сделала. Под конец она, возможно, и сама заметила, что зашла слишком далеко. Но было уже поздно.

Ханна не двигается. Она сидит неестественно прямо. Только нижняя губа у нее подрагивает.

– Значит, это правда.

Ей удается кивнуть.

– Ты подожгла?

Еще кивок. На этот раз она закрывает глаза, ее охватывает дрожь, по щеке скатывается первая слеза. Я судорожно сглатываю.

– Это ведь был несчастный случай, так? – Я не жду ответа. Результат все равно один: ее сестра умерла.

– Твои родители пошли в кино. Пожарные приехали, когда верхний этаж был охвачен огнем. Они вытащили вас обеих, вы были без сознания. Иззи не выжила. Вы надышались дымом во сне. Огонь распространился быстро.

Сказать мне больше нечего. Проклятие, я совершенно не понимаю, зачем это делаю.

Ханна плачет, и я поражаюсь, что только плачет. Подумав о днях в лагере, о ее реакции на все, я начинаю понимать. Она несет огромный груз, и уму непостижимо, что она еще не сломалась под ним. По счастью, не сломалась.

Она встает, вытирая слезы, и идет к двери. Что, черт побери… Я подскакиваю.

– Ты куда?

Она останавливается.

– Ты сейчас ни за что не уйдешь. Мы еще не закончили, черт побери.

Она наконец оборачивается.

– Все так ужасно, и мне просто требовалось время. Но это был несчастный случай, Ханна. Несчастный случай!

Я подхожу к ней.

– Покажи мне, как это было!

Она сдвигает брови.

– Покажи мне, пожалуйста! – повторяю. Я должен это увидеть.

Рот у нее приоткрывается, глаза расширяются, и я знаю, что она меня поняла.

– Через полчаса, на парковке.

Она выходит, никак не отреагировав. Я буду там. Надеюсь, она тоже.

Не проходит и пяти минут с ее ухода, как я, схватив ключ, тоже направляюсь к двери.

То, что я сейчас творю, – безумие. Вероятно, из этого ничего не выйдет, но я должен попробовать. Флигель остается позади, я иду в главный корпус, миную актовый зал, дальше у главного входа – вниз. Поворот, еще один.

Не раздумывая, и, главное, без стука открываю деревянную дверь, в которую входил уже много раз. В девяноста процентах случаев, потому что творил всякие глупости.

– Мне нужна машина, – вырывается у меня, когда я, задыхаясь от волнения, останавливаюсь у письменного стола Бена.

– И тебе привет! – Дружелюбно отзывается он, закрывая папку, содержимое которой в эту минуту читал. Удивленным он не выглядит.

– Прости. Привет! – Смущенно и немного рассеянно говорю я.

– Тебе нужна машина?

– Да. Одолжишь?

– Нет.

– Нет? – Если честно, этого я не ожидал. Конечно, все логично, права у меня недавно, а ездит он не на развалюхе какой-нибудь.

– Бен, мне правда срочно нужна твоя машина. Я бы не пришел, если бы это было не так. Если бы у меня был какой-нибудь другой вариант.

Он встает и, обойдя стол, становится напротив меня. Его тяжелая рука ложится мне на плечо, лицо выражает что-то вроде понимания. Он изучает меня взглядом, на лбу появляется складочка. Буквально видно, как у него в голове идет работа.

– Не сомневаюсь, что это срочно.

Он вздыхает, выражение его лица меняется, и он снимает руку с моего плеча. Молча подойдя к письменному столу, он что-то берет и возвращается ко мне. Его большая ладонь полностью накрывает мою, когда он кладет мне в руку ключи.

– Не дай мне пожалеть об этом, Леви. Береги себя и Ханну.

Совершенно обалдев, я таращусь на него.

– Откуда ты знаешь, что я поеду не один? Ты ведь даже не знаешь куда.

– Предполагаю, что дело касается Ханны. Она заходила недавно, а после рассказов Пии, – он снова вздыхает, – твое появление у меня на пороге означает, что речь, должно быть, идет о Ханне. Как директор этой школы я говорю «нет», мне следовало бы запретить это. Как друг я говорю, что доверяю тебе и не хочу знать, что вы там затеваете.

– Что рассказала Пиа?

– Что Ханна тебе нравится.

Я открываю рот, чтобы что-нибудь сказать, но что? Так и есть. Ханна мне нравится. И я хочу знать о ней все.

– А ты нравишься ей, иначе она не отправилась бы к тебе, после того как я сообщил ей номер твоей комнаты.

И тут без Бена не обошлось! Но это проясним позже.

– Мы поедем к ней домой.

– Родители в курсе? – спрашивает Бен, отступая и беря ключ.

– Не в этот дом, Бен.

Глава 38

Ханна

КОГДА МЫ ПОВОРАЧИВАЕМСЯ ЛИЦОМ К ПРОШЛОМУ,

ЕСТЬ ДВЕ ВОЗМОЖНОСТИ: ОНО ПОБЕДИТ НАС

ИЛИ МЫ ПОБЕДИМ ЕГО. КТО КОГО, МЫ УЗНАЕМ,

ТОЛЬКО ЕСЛИ ПОПЫТАЕМСЯ

– Господи, клянусь, меня давно ничто так не раздражало, как Ханна, которая не может говорить, – кипятится Лина. – Не подумайте чего плохого! Просто так огорчает, когда не понимаешь, что происходит, – садясь на пол по-турецки, прибавляет она. Мо уже тут как тут и ложится ей на ноги.

Я ее понимаю. Огорчает не только ее. Я и сама с радостью крикнула или сказала бы что-нибудь, но что-то во мне не позволяет это сделать. Я сижу на диване в нашей комнате, размышляя, как поступить. Сара сидит рядом.

– Если бы только я могла помочь, – тихо говорит она.

– Если бы только я знала, где она была, – добавляет Лина.

В какой-то момент они начинают строить догадки, я не прислушиваюсь. Мысли мои отчасти с Леви, отчасти с Иззи. Они зависают где-то между «тогда» и «сейчас».

Леви собирается поехать со мной в наш дом. В тот, настоящий. В родной дом, которого больше нет. Он сказал, что хочет увидеть его. Но самой-то мне этого хочется? Что, если из-за этого все станет намного хуже?

А что, если нет?

Вскочив с дивана, оставляю за спиной зовущих меня Сару с Линой и опрометью вылетаю из комнаты. Ноги несут меня на улицу, на парковку. Туда, где никого нет.

Светит солнце, дует приятный ветерок. Я стою и жду. Каждые десять секунд я порываюсь сбежать, каждые десять секунд приходится саму себя уговаривать остаться. Наконец я слышу шуршание шин по гравию и оборачиваюсь. На меня движется старый серебристый «БМВ», и это явно не машина Леви. Если она у него в принципе есть. И все же она останавливается рядом со мной. Из нее выходит Леви.

– Ты готова?

И да, и нет. Я судорожно сглатываю, когда Леви придерживает передо мной дверцу, и скольжу по мягкой, темной коже сиденья.

Все это чистое безумие! Леви снова садится за руль, включает газ, и я ощущаю, как машина приходит в движение, слышу, как ревет мотор.

– Это авто Бена, он в курсе и… – похоже, Леви не знает, что еще сказать, и поэтому только кивает.

Я знаю, где мы и куда нам ехать. На дорогу наверняка уйдет два с половиной – три часа.

Слишком долго это не продлится.

Теперь, когда я, сидя в машине, гляжу в окно, теперь, когда меня убаюкивает урчание мотора, я злюсь на себя, что не прихватила с собой хотя бы музыку. Или блокнот. Мне так хочется написать Иззи. Я бы написала: Иззи, я в пути. Совершаю путешествие во времени и не уверена, готова ли к нему. Прошлое не убегает от тебя, не может. Но раньше мне самой удавалось убегать от прошлого. Пока не пришел Леви и не остановил меня.

Автобан все не кончается, к тому же образуется пробка, которая, правда, быстро рассасывается, и во мне бушует смесь разочарования с облегчением. Мимо плывут машины, облака, время. Голова у меня клонится к стеклу, и я смотрю в окно. С каждой минутой тяжелеет на сердце. С каждым километром мне становится хуже. Леви ничего не говорит, он так же молчалив, как и я, и думаю, в этом моя вина. Возможно, он просто не знает, что сказать. Возможно, взволнован.

Я боюсь. Потому что действительно не знаю, что меня ждет. Я спала, а проснулась в больнице – без Иззи. Лечение длилось долго, боли были ужасными. С организмом у меня все в порядке, остальное же по-прежнему пытается стать единым целым, а боли теперь просто другие.

До того как въехать в новый дом, мы жили в гостинице, и родители упаковали в коробки все, что смогли спасти. Мои вещи тоже. То, что от них осталось. В гостинице я впервые заглянула туда и, найдя футболку Иззи, несколько часов проплакала. Свечу и блокнот я купила новые и приложила к другим вещам.

Дышать, Ханна, дышать.

Я пытаюсь! При этой мысли не могу сдержать мимолетной улыбки. Да, я пытаюсь. С тех пор как Иззи больше нет, я только пыталась, и чаще всего этого было недостаточно. Думаю, я никогда этого не хотела.

Мы по-прежнему скользим по автобану, вблизи открывается вид на Франкфурт, и я непроизвольно поднимаю голову. Родной дом. Этот вид всегда говорил мне о том, что мы скоро будем дома.

Я начинаю покрываться потом, сводит живот. Если сейчас такая реакция, что же будет, когда мы приедем?

Как же выглядит наш дом? Стоит ли он еще? Мама с папой держали меня вдали от него, и я была настолько заперта в своем мирке, что совсем не замечала этого. Не потому, что мне было все равно, просто и так навалилось слишком много всего. Потому что я не хотела своими глазами увидеть, что натворила.

Леви перестраивается на другую полосу, я вижу указатели. Мы съезжаем с автобана и наконец оказываемся на региональной трассе, скоро нам сворачивать налево. Еще четыре улицы. Два поворота.

Мы на месте.

Машина останавливается, Леви выключает двигатель, а мне не пошевелиться. Я уже несколько минут как перестала смотреть в окно и вместо этого уперлась взглядом в свои ноги. Мне холодно. Больше всего на свете мне хочется остаться в машине и наорать на Леви, чтобы ехал дальше. Что я не хочу быть здесь. И это правда, я не хочу. Но должна. Я должна все увидеть. Это мой долг перед Иззи.

– Ханна? – Я слышу голос Леви, он повернулся ко мне. Подняв глаза, я смотрю на него, и понимаю по выражению его лица, как он переживает. Он пристально смотрит на меня с плотно сжатыми губами.

А затем выходит из машины.

Открыв дверцу, Леви протягивает мне руку. Он заслоняет собой наш дом.

– Давай! Пойдем внутрь.

Я медлю.

– Ханна, мы не для того так долго ехали, чтобы теперь все бросить!

И пока не передумала, я даю ему руку. Он прав. Мы здесь не просто так.

Я выхожу на ватных ногах и, делая глубокий вдох, закрываю глаза. Леви, захлопнув дверцу, запирает машину Бена.

Когда я открываю глаза, Леви все еще стоит передо мной. Подняв голову, смотрю на него и чувствую, что он крепче сжимает мою руку.

– Мы сделаем это вместе.

Он разворачивается, отходит в сторону, и я вижу свой дом. Нет, я вижу дом, чужой дом, проход к которому со всех сторон перекрыт, и перед ним только груды камней. Я вижу дом, на котором с правой стороны еще немного проглядывает белая краска, а с левой стороны он полностью сгорел. Кругом копоть и чернота, половины крыши нет, боковой фасад отсутствует. Там висит брезент. Дом похож на какие-то развалины.

У меня начинает кружиться голова, и я вцепляюсь в руку Леви, чтобы не упасть. В животе все напрягается.

Мы идем к входу, Леви поддерживает меня. Здесь Иззи училась кататься на велосипеде, а я разбила себе коленку.

Рядом с входной дверью виднеется грязная табличка «Добро пожаловать к Элерсам!». Дверь не заперта, возможно, в дом кто-то пытался вломиться. Кто ж знает. Я толкаю ее, она заедает. Повсюду мусор и грязь. Дом пуст, и все же на каждом шагу меня встречают воспоминания.

Пахнет копотью и пылью, каким-то другим миром. Через маленькую прихожую мы входим в пустую гостиную, где потолок сохранился лишь наполовину. Нам нужно наверх.

Я отпускаю руку Леви, иду к лестнице, переставляю одну ногу за другой, пока не дотягиваюсь до перил. Ступеньки поскрипывают, я боюсь, что они не выдержат меня, и все же следую по ним наверх. Налево, мне нужно налево. Я чуть не задыхаюсь. Там больше ничего нет. Не осталось ничего, кроме пепла и грязи. Комнаты нет, а она занимала половину этажа.

– Мы сейчас уходим. Ведите себя хорошо и не делайте глупостей, слышите? – Папа целует в лоб сперва Иззи, а затем меня. Мы уже лежим в постели, мы собирались устроить видеовечер.

– Что такого безумного мы можем натворить в пижамах? – пытается острить Иззи, почесывая за ухом согласно мяукающего Мо.

– Фильм заканчивается в десять, и мы – сразу домой.

– Нам уже не восемь лет, мамочка, – раздраженно говорю я.

– Мы знаем, – подмигивает мне папа, перед тем как выйти из комнаты и закрыть дверь.

– Ну и что мы будем смотреть? Ханна, что ты делаешь?

Соскочив с кровати, я в эту минуту зажигаю свечу на столике между телевизором и кроватью Иззи, потому что у нее фантастический аромат, и я ее очень люблю.

– Мама же сказала, чтобы ты не трогала ее, когда их нет дома.

Я лишь раздраженно закатываю глаза и, задернув занавески за телевизором, сдвигаю свечу немного назад. Затем зажигаю еще несколько чайных свечек, чтобы выключить свет.

– Да что может случиться, Иззи? – весело говорю я, снова заползая в постель.

Мы посмотрели фильм и заснули. Я заснула. Спросила у Иззи, что может случиться. Идиотка. Это все моя вина, а она меня предостерегала.

Воспоминание заставляет меня вздрогнуть, все вытесненное выходит на поверхность, и уму непостижимо, что я была так глупа. Иззи, что же я наделала?

Не удержавшись, я падаю.

И кричу. Крик этот громче и больнее, чем что бы то ни было прежде. Он пробирает меня до костей, сотрясает меня, заставляет дрожать и трепетать. Он раскачивает стены во мне, и слезы, что текут по щекам обильнее и быстрее, чем когда-либо, превращаются в поток. Тот, который увлекает за собой все камни и сносит стены до самого основания, разрушает их. Они освобождают меня – слезы и крик. Они вскрывают рану и пустоту, глубже которых не бывает.

А когда крик стихает, я ощущаю порезы на коленях от удара об пол и обнимающие меня руки Леви, чувствую себя бесконечно опустошенной и без сил. Я сникаю.

– Прости, – хрипло шепчет Леви. – Прости.

Прости, Иззи!

Прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости!

Глава 39

Леви

БАБОЧКА, ВЗМАХНУВ КРЫЛЬЯМИ,

ВЫЗВАЛА БУРЮ

Я держу Ханну, а сам в жутком напряжении. Она кричала, она рухнула без сил… я слышал ее голос. Это были слова. Только шепотом, но, клянусь, она шептала.

Я просто крепко держу ее, сидя с ней на полу на коленях, в грязи, посреди всего того, что когда-то было ее домом, и мне стоит больших усилий взять себя в руки и не поддаваться эмоциям. Она так плачет, так дрожит, для нее все это чересчур.

– Ш-ш-ш, – как-то выдавливаю я из себя, продолжая крепко держать Ханну.

Мы останемся сидеть где сидим, и я буду изворачиваться, говоря что-то вроде: все хорошо, все в порядке, нам нужно встать. Хорошего сейчас довольно мало, и все мы знаем, что слова «все в порядке» – это не что иное, как большая ложь. Заполнитель пустот для чувств, которых нам все равно не описать, и мы даже не пытаемся. Я встану, лишь когда этого захочет Ханна. Когда она будет готова. Черт, если она всю ночь будет тут сидеть и плакать, то и я буду всю ночь сидеть с ней и держать ее.

Наконец на улице темнеет. Наконец слезы у Ханны иссякают и она больше не дрожит. Она тяжело обмякла в моих руках. Я осторожно отвожу с ее лица волосы. Она заснула. Неудивительно после всего, что на нее сейчас обрушилось.

Не выпуская Ханну из рук, я встаю и тихо чертыхаюсь, потому что левая нога затекла. Приходится немного переждать, прежде чем получится поднять Ханну и снести вниз. Руки ее болтаются, голова откинута назад. К сожалению, большего комфорта мне сейчас ей не предоставить.

Мне как-то удается открыть дверцу и опустить Ханну на сиденье. Бережно пристегнув ремень безопасности, я укладываю ей голову поудобнее. Захлопываю дверцу, сажусь на водительское сиденье и, бросив на нее последний взгляд, включаю двигатель.

Только на автобане я нахожу в себе силы выдохнуть. Потерев лоб, снова надеваю бейсболку как следует и думаю о том, что сейчас произошло. Не может быть, чтобы мне померещилось.

Я слышал ее голос. Не только крик. Она говорила.

Когда мы добираемся до «Святой Анны», уже темно. Припарковав машину, я выхожу и заношу Ханну в здание школы. Бен ждет нас. Он прислонился к стене и выглядит усталым. Кто знает, как долго он тут стоит. Лишь на секунду он меняется в лице, когда видит на моих руках Ханну без сознания.

– С ней все хорошо?

Я киваю:

– Только всего было…

– …слишком много, – заканчивает мою фразу Бен, становясь передо мной. Он выжидает.

– Меня скоро здесь не будет, Бен, – первым делом говорю я, и это глупо.

– И как это связано с Ханной?

– Сам прекрасно знаешь!

– Нет, не знаю. И ты тоже. Не создавай себе проблем там, где их нет, Леви. Ты уйдешь отсюда, но не из этого мира. Груз, который мы влачим, никогда не исчезает полностью, разве что становится легче. У тебя это так, и, если нам повезет, когда-нибудь так же будет и у Ханны. Шаг за шагом и день за днем.

– Что ты хочешь сказать, Бен? Колись уже!

– Я хочу сказать, что, если эта девочка что-то для тебя значит, а я полагаю, что это так, то ты уж теперь, будь добр, не сдавайся.

– Тоже мне умник, – шепчу я, а в горле ком застрял.

– Знаю, – улыбается Бен. – Давай отнесем Ханну в ее комнату и ты отдашь мне ключи от машины. Надеюсь, машина еще жива?

Бен доверяет мне, но в ответ на этот вопрос я не могу сдержать усмешки.

А затем рассказываю ему все по порядку.

– Думаю, остаться с ней мне нельзя.

– Ты умный парень. Это мне всегда в тебе нравилось.

К счастью, Бен знает номер комнаты Ханны, мы останавливаемся у ее двери, Бен стучит, и я слышу, как Лина ругается, кому от них, черт побери, в это время что-то понадобилось. Сара открывает дверь, и глаза у нее расширяются, когда она видит сначала Бена, а затем Ханну и меня.

– С ней все хорошо? Что случилось?

Она уже в пижаме в пеструю крапинку.

– У Ханны был тяжелый день, но с ней все хорошо. Завтра ей, вероятно, понадобятся ваша помощь и ваше общество, – опять слишком загадочно говорит Бен, пока я протискиваюсь в дверь.

– Где комната Ханны?

– Что, к чертям… – увидев Ханну, Лина осекается и показывает на комнату слева. Они с Сарой идут следом за мной, освобождают кровать, сгружая коробки на пол, чтобы я мог положить Ханну. Меня пугает Мо, примчавшийся в комнату и запрыгнувший на кровать. Он обнюхивает Ханну и, лизнув ее в нос, сворачивается клубком рядом с ней.

Тихо выйдя из комнаты, мы закрываем дверь.

– Может мне кто-нибудь сказать, что здесь происходит? – Лина упрямо вздергивает подбородок, а мы с Сарой переглядываемся.

– Леви, надеюсь, я могу на тебя положиться, – только и говорит Бен, перед тем как пожелать нам доброй ночи и уйти. Я прекрасно понимаю, что он имеет в виду.

– Наверное, Ханна сама должна тебе все объяснить.

– Вряд ли у нее это получится.

– Лина, я думаю, Леви…

Но Сару тут же прерывают.

– Я тоже думаю, что Леви мог бы сейчас что-нибудь сказать.

– Ханне очень плохо, потому что умерла ее сестра-близнец, так устроит? – в ярости шиплю я.

– Был пожар? – в меру своих возможностей осторожно спрашивает Лина.

– Откуда ты знаешь?

– Видела у нее рубцы. Я же не дура.

Я только киваю.

– Это она сама должна вам рассказать. Я не могу. Спокойной ночи.

Глава 40

Ханна

Я УПАЛА В КРОЛИЧЬЮ НОРУ

Глаза открываются с трудом, они словно опухли. В горле пересохло, и болит рука. Я, прищурившись, кошусь вниз. На руке разлегся Мо, очевидно, поэтому она и болит. Осторожно вытягиваю из-под него руку, что ничуть его не тревожит, и усаживаюсь в постели. Как я здесь очутилась? Последнее, что помню, это как Леви подхватывает и держит меня.

Последнее – это Иззи и фраза, которая постоянно крутится у меня в мыслях.

Прости меня.

Из головы не идет вид нашего дома, нашей с Иззи комнаты. От нее ничего не осталось.

Я кричала и ощущала, как что-то во мне меняется. Думаю, я говорила, и слова слышались такими же чужими, как и мой голос.

Я хочу что-нибудь сказать, открывая рот, пробую, но оттуда не выходит ни звука. Возможно, мне это только приснилось. Возможно, на самом деле я не кричала и ничего не говорила.

С трудом встав на ноги, выхожу из комнаты. Сара сидит на диване и читает какой-то журнал. Лина, в эту минуту появившись из ванной, громко говорит:

– С добрым утром, соня-засоня!

– С добрым.

Сара роняет журнал, Лина, споткнувшись, поворачивается ко мне. Дыхание у меня учащается, рука взлетает к губам. Я что-то сказала.

– Ты сейчас?.. Она сейчас?.. – заикается Лина, и я чувствую, как во мне разрастается паника. В голове неистовствуют слова, в них нет никакого смысла, и они не хотят складываться в предложение. Я хочу заставить их, но ничего не получается.

– Дыши ровно, Ханна! – Сара, тотчас оказавшись рядом, берет меня за руку. Несмотря на свой собственный груз, она у нас полюс спокойствия.

– Скажи что-нибудь, неважно что, чтобы я знала, что не спятила. – Лина подходит ко мне. Но когда я открываю рот, оттуда не выходит ни звука.

– Нужно дать ей время, – говорит Сара, заталкивая Лину в ее комнату.

– Ты ведь тоже слышала, да?

– Да, а теперь собирайся.

Я возвращаюсь к себе, мне нужно несколько секунд побыть одной. Сегодня ничего больше не получится, и это нормально. Ничего нового.

На глаза мне попадаются коробки и чемодан, с которым я ездила в лагерь. До сих пор не нашла времени его распаковать. Пододвинув к себе одну из коробок, обнаруживаю там только самые необходимые вещи из шкафа, поэтому отодвигаю ее и открываю вторую. Полотенца, постельное белье и – свеча. Почему они положили мне именно эту? Я сглатываю ком в горле и тут же убираю свечу в один из ящиков прикроватной тумбочки. Мама с папой знают, что наделали свечи. Но они не знают, что я хочу хранить ее как напоминание, как символ того, что было.

Прихватив кое-какие вещи, я, избегая Сары с Линой, иду в ванную. Глядя на себя в зеркало, открываю рот, шевелю губами, не произнося ни единого слова. Слова у меня в голове, и я вспоминаю, как они звучат. Даже помню еще, как движутся при этом губы. Делаю движение, но все по-прежнему тихо. Я сокрушенно бью по раковине.

«Не сдавайся, птичка».

О, Иззи.

Вода в душе ледяная, и нужно несколько секунд, чтобы она стала теплее и в маленькой ванной комнате образовался пар. Я стою, прижавшись лбом к кафелю, а сверху на меня течет вода. Будь моя воля, так бы и стояла тут неподвижно целую вечность.

Но большинство желаний так и остаются только желаниями.

Я выключаю воду, вытираюсь, надеваю новые вещи и чищу зубы. Волосы долго сушить не нужно, но, пожалуй, по этому занятию я даже скучаю.

Последний раз взглянув в зеркало, шевелю губами, пытаясь выдавить звуки, буквы и слова, но чем больше пытаюсь, тем сложнее это сделать.

Еще один день почти прошел. День, когда я уже почти не помню, что сказала какие-то слова. Воспоминание есть, а чувство ушло.

– Я больше не могу, – причитает Лина.

– Это же было только второе собрание, – подавляя смех, говорит Сара, и Лина сверкает на нее злым взглядом.

– Завтра следующее, а я от одной мысли о нем уже устала!

Они только что забрали меня от интернатского врача и рассказывают, что я пропустила. По мнению Лины, ничего, по мнению Сары – только общую информацию об интернате и важные бытовые детали, расписание каникул и то, что в подвале есть прачечная самообслуживания.

Яна, перехватив меня после первого собрания, отправила наверх к врачу, иначе я, мол, опять забуду. На самом деле я должна была пойти еще вчера. Но с ногой у меня все в порядке, она зажила, нужно только беречь ее и какое-то время не заниматься спортом.

Пока они разговаривают, я думаю о вчерашнем посещении прежнего дома. Думаю об Иззи, о родителях, о том, что случилось, и о том, что с нами стало.

Посреди коридора вдруг останавливаюсь и сжимаю кулаки. Я знаю, что нужно сделать.

И эта мысль, которая превращается в чувство, разрастаясь во мне, напоминает о том, что стен больше нет и что-то изменилось. У этой мысли голос Иззи. Это искра, которая была со мной всегда, потому что эта искра – я.

– Ханна, что случилось? – Сара растерянно смотрит на меня, Лина тоже.

И я делаю это, закрыв глаза, даю мысли превратиться в слово и…

– Спасибо, – шепчу я. Мой голос – я с трудом узнаю его. Он чуть более хриплый, чем тот, что сохранился в памяти, не такой мягкий. Но он есть, и это так хорошо. Глаза жжет от слез, во рту пересохло. Я что-то сказала.

У Сары тоже в глазах слезы, она захлопывает рот ладонью. У Лины рот так и остается открытым.

– Скажи еще раз! – требует она, и я улыбаюсь, потому что только этого и хочу.

– Спасибо. За все.

Меня едва слышно, это по-прежнему шепот, и, чтобы произнести эти слова, требуется целая вечность, но мне все равно. В конце концов, важно лишь то, что я это делаю. Говорю. Я нашла то, что считала утраченным – и я имею в виду не только голос, нет, я имею в виду гораздо большее.

Сара с Линой бросаются обнимать меня, почти душат в объятиях, и Лина тоже не в силах больше сдержать слез, принимается ругаться на чем свет стоит.

– Ханна разговаривает! С ума сойти! Но горе тебе, если станешь трепаться без умолку!

Они наконец отпускают меня, я последний раз обнимаю их, а затем разворачиваюсь и убегаю. Мне нужно сделать кое-что важное.

Пять минут спустя я стучу в дверь Бена. Никакой реакции. Стучу еще раз.

Его там нет. Я уже собираюсь уютно устроиться у двери, как Бен поворачивает из-за угла с сэндвичем в руке.

– Привет, Ханна! Тебе… лучше?

Не ожидая ответа, он открывает дверь и приглашает меня войти. Сердце у меня подпрыгивает к горлу, я делаю глубокий вдох и расслабляюсь. Я сумею. Это со мной, это всегда было со мной.

– Да, – говорю я. – Нормально. – Я немного гнусавлю, сама не знаю почему. Бен чуть не роняет сэндвич, но в последнюю минуту успевает спасти его. Он смотрит на меня с удивлением и ужасом.

– Леви был прав, – только и говорит он, а я размышляю, о чем это он. – Ты снова можешь говорить.

Я робко киваю. Не знаю, могу ли, но пытаюсь.

– Садись, пожалуйста! И мне нужно сесть. – Бен, отложив сэндвич в сторону, расслабляет узел галстука. Вслед за этим раздается короткий радостный смешок. Мы оба садимся, и я жду, пока он заговорит.

– Прости, Ханна! Это так невероятно – невероятно здорово. – Он приветливо улыбается, и его искренний взгляд согревает меня изнутри.

– Чем я могу тебе помочь?

Пока мужество, а с ним и искра не оставили меня, я выговариваю слово за словом, медленно, сосредоточенно и обдуманно. Но это трудно. Мне нужно время.

– Родители, – я сглатываю ком в горле. – Ты можешь… можешь ты позвать их сюда? – Я говорю так тихо, что Бену приходится наклониться ко мне, чтобы что-то понять.

– Мне нужно попросить твоих родителей приехать?

Я киваю.

– Да, конечно. Завтра?

Еще кивок. От некоторых привычек следует отказаться, хоть я сама же их и завела.

Ты можешь просто сказать «да», Ханна!

– Ты уверена?

– Да.

Я так часто теряла и находила себя, что не знаю, что в конце концов осталось. Знаю только, что всегда крепко держала тебя.

Что будет, если я теперь отпущу, Иззи? Кто упадет – я или ты?

Глава 41

Ханна

ЕСЛИ СДЕЛАН ПЕРВЫЙ ШАГ,

СДЕЛАТЬ ВТОРОЙ УЖЕ НЕСЛОЖНО

– Ты уверена, что хочешь этого и что мне стоит здесь остаться?

Да, уверена. Я киваю, курсируя взад-вперед по кабинету Бена. Он, по моей просьбе, не сказал родителям, что я хочу поговорить с ними. Что я снова могу говорить. Я присутствовала при их телефонном разговоре. Он лишь попросил их о встрече, чем скорее, тем лучше.

Родители должны вот-вот появиться.

Каждые две минуты я вытираю потные руки о джинсы, такое ощущение, будто меня сейчас стошнит. В голове снуют тысяча вопросов, тысяча опасений и мыслей. В лагере я еще считала, что родителям не нужна. Сегодня я в этом уже не уверена. Но что, если это все-таки так? Что, если они действительно ненавидят меня? Я могу это понять. Я и сама себя ненавидела – и думаю, что до конца это не пройдет никогда. Я навсегда останусь виноватой в смерти Иззи и никогда этого не забуду.

Раз, два три. В дверь стучат, и я вздрагиваю. Вот и они.

Бен идет к двери, открывает ее и здоровается с моими родителями, а я торчу посреди комнаты, не в силах сдвинуться с места. Язык словно онемел, давление в груди растет. Вижу родителей, и перед глазами появляется пелена. Но я еще в состоянии владеть собой. Пока папа не заметил меня, и я не осознала, как он встревожен, пока мама, взволнованно взяв Бена за руку, спрашивает: – Где Ханна? С ней все хорошо? Что-то случилось? – Она еще не обнаружила меня.

– Я здесь, мама, – тихо говорю, не в силах больше сдерживать слезы.

Все замирают. Папа бледнеет, мама поворачивается ко мне. Оба они просто смотрят на меня, и никто из них не шелохнется. Стоит невероятная тишина.

– Я здесь, – повторяю без сил. Они бросаются ко мне, заключают меня в объятия, мама рыдает, а папа спрашивает, правда ли все, что происходит. Я едва удерживаюсь на ногах.

Не знаю, как долго я уже стою тут и плачу, как долго плачет мама, и оба они, обнимая, удерживают меня. Я ощущаю усталость, такую усталость, какой давно уже не чувствовала, и покой. Покой, которого мне так не хватало. Папа первым отпускает меня, пытаясь восстановить дыхание. Он, проводя рукой по волосам, оглядывает меня с головы до ног и целует в макушку. Мама пытается взять себя в руки, но напрасно. Тушь у нее размазалась по лицу, щеки пылают, по ним бегут слезы, а она все гладит и гладит меня по голове.

– Сядьте, пожалуйста, – наконец вежливо просит Бен, приставляя дополнительный стул. Я сажусь рядом с ним на пол. Мне нравится там сидеть. Родители сдвигают кресла вместе, и папа кладет руку маме на колено.

– С какого времени?.. – спрашивает он, не закончив вопроса.

– Как?.. – спрашивает мама.

Я, подняв взгляд на Бена, киваю.

– Спасибо вам, что пришли. Вам нужно многое осмыслить и наверняка о многом поговорить, но сперва я хочу сказать несколько слов. С ногой у Ханны все хорошо, я ведь сообщал вам об этом происшествии.

Родители кивают, но, думаю, сейчас головы у них заняты другим.

– Ханна вчера сказала мне первое слово. Леви, своему другу, чуть раньше. Вам следует кое-что знать. – Бен смотрит на меня извиняющимся взглядом, и я качаю головой. Нет! Им не нужно этого знать.

– Ваша дочь ездила домой.

Мама, опустив платочек, недоуменно сдвигает брови.

– Но как, она же вовсе не…

Папа легонько сжимает ее колено, и она замолкает. Я вижу, как горло у него перехватывает спазмом.

– Вы отвезли ее туда? – медленно спрашивает он.

– Да и нет. Она так хотела. Мне следовало бы сообщить вам, но…

– Разумеется!

– Но вы бы ей не позволили. А я думаю, что это было важно для нее.

Этот аргумент заставляет папу замолчать. Он смотрит на меня, и я киваю. Да, это было безумно важно.

– Обо всем остальном, начиная с этого момента, Ханна сможет сама вам рассказать.

Ощутив на плече большую теплую руку Бена, я вновь набираюсь смелости.

Я хотела сказать так много, нет, я хочу сказать так много. Так много, что даже не знаю, с чего начать. И решаю начать с конца, который в то же время каким-то образом и начало, и каждое мое слово равносильно шагу какой-нибудь девочки, только что научившейся ходить.

– Простите меня, – говорю я. И повторяю это до тех пор, пока родители не оказываются рядом со мной на полу, а Бен не выходит из кабинета, чтобы предоставить нам свободное пространство.

– Понимаю, почему вы хотели, чтобы я ушла. Я никогда не хотела причинить вам боль и никогда не хотела причинить боль Иззи. – Начинаю рыдать, слова льются из меня нескончаемо, тихо и медленно, но нескончаемо.

– Золотко, мы это знаем, – говорит папа, прижимая меня к себе. – Мы это знаем. – И я слышу то, чего он не говорит. Что он любит меня и тоже сильно страдает. Что это было страшное время, и закончится оно еще не скоро.

Мама сжимает мою руку.

– Мне так ее не хватает. – От возможности произнести это становится намного легче.

– Нам тоже, – говорят они оба в один голос. – И по тебе мы тоже очень скучали, – тихо добавляет мама.

– Мы собирались устроить видеовечер, – начинаю я. – Когда вы ушли, я просто зажгла свечи. Иззи не хотела, она сказала, чтобы я этого не делала. – Голос у меня срывается, и приходится секунду переждать, пока смогу продолжать. Я закрываю глаза и думаю о Леви. Проще ни на кого не смотреть, сказал он.

– Но я их все-таки зажгла. На мне была футболка Иззи, помните? И мы обе уснули. Больше я ничего не знаю. Больше мне ничего не вспомнить. – Рука моя судорожно вцепилась в отцовскую футболку-поло.

– Это был несчастный случай, – неуверенно говорит он. Но мы оба знаем, что и у несчастных случаев есть свои причины. Чаще всего у истоков стоит кто-то, кто проявил беспечность или переоценил собственные силы. Чаще всего несчастный случай таковым не является. Чаще всего это логическое следствие, которое мы не хотим признавать.

– По дороге домой мы увидели мигающие огни пожарных машин и дым, и первой мыслью у меня было: «Пусть это, пожалуйста, окажется не наш дом!» – Комнату заполняет дрожащий мамин голос, и я чувствую, как на миг задерживает дыхание папа.

– Твой папа ехал все быстрее, но потом мы уперлись в ограждение. Мы выскочили из машины и бросились к дому. И тут я увидела весь этот дым, воду, много людей. В голове было пусто. И только страх. Страх, что мне скажут, что мои дети… – Мама рыдает громче прежнего, и мне удается, открыв глаза, взглянуть на нее. Папа берет ее за руку. – Там была машина «Скорой помощи». Нас пытались удержать, но я рвалась к вам. Я думала, что задохнусь. Дышать становилось все труднее, руки были совершенно мокрые от пота, я…

– Они крепко держали меня, а я сказал им, что мы ваши родители, что это наш дом. Твоя мама в эту минуту уже давно была с вами, – спокойно добавляет папа.

– У вас ожоги. Дым. Дыхательный аппарат. Я не знала, выживете ли вы. Я была не в состоянии ясно мыслить. Внезапно все стали кричать наперебой, им нужно было реанимировать Иззи. Меня оторвали от вас, я кричала. Я все кричала и не могла остановиться. В какой-то момент я осознала, что твой отец обнимает меня, и услышала, как врач говорит «сожалею». Больше ничего говорить было и не нужно, я поняла, что Иззи не выжила. Мы поехали с тобой в больницу, горю предаваться я еще не могла, слишком сильно хотела, чтобы выжила ты. Мо лежал рядом с тобой, санитар обрабатывал ему ухо и ожоги, а врач оказывал помощь тебе. Состояние у тебя было критическое, ты, как Иззи, слишком надышалась дымом. Но ожоги у тебя были не такие сильные, как у нее. Не такие сильные – видит бог, и этого хватило сполна! В ту минуту я все бы отдала, чтобы избавить тебя от них. Все бы отдала, чтобы вернуть Иззи. – Мама делает вдох, один, другой. Она смотрит мне в глаза, и в ее взгляде нет упрека.

– Я так четко все помню. Была гроза. Когда мы все тебе сказали, дождь лил как из ведра. И единственное, что далось так же тяжело, как потеря Иззи, это необходимость сообщить тебе, что она не выжила.

– Нам самим сперва требовалось осознать это. А когда ты очнулась, когда узнала об этом, тут… Тут мы потеряли и тебя, – говорит папа.

– Как будто Иззи забрала тебя с собой. Словно вы не могли отпустить друг друга. Ты замолчала, Ханна. Каждый день я ничего не желала, нет, мы ничего не желали сильнее, как того, чтобы ты снова заговорила. Мы знали, что потеряли одного ребенка. Когда ты замолчала, я… я подумала, что мы потеряли и тебя. Нет, хуже, что ты сама себя потеряла. – Мама качает головой, плотно сжимает губы. – Я уже не знала, что делать. Мы не знали. Твой папа ушел в себя… Скорбь может стать тюрьмой. В ней можно потеряться и остаться в плену навсегда, – шепчет она, и голос у нее срывается.

– Простите меня, – снова шепчу я, потому что не знаю, что еще сказать. Потому что это правда. – Я не хотела. Я думала, что больше вам не нужна, потому что я…

До конца договорить мне не удается, потому что мамины руки притягивают меня к себе, а вместе со мной и отца.

– Никогда больше так не думай! Была бы здесь Иззи, она бы тебе такую головомойку задала!

– Будь здесь Иззи, все было бы по-другому, – возражаю я.

– Иззи навсегда останется с нами, – папа гладит меня по голове.

Возможно, он прав.

Наконец у нас немеют ноги. Я устала, чувствуется, сколько сил мне стоил этот разговор. Папа встает, помогает подняться нам с мамой, и я, вытирая последние слезы, иду к двери посмотреть, там ли Бен. Смущенно улыбаюсь ему.

– Спасибо.

– О, Ханна. Я же ничего не сделал, – подмигнув мне, говорит он, входя в кабинет.

– Господин… – начинает мама, но Бен, тут же подняв руку, оказывается проворнее.

– Бен, просто Бен.

– Спасибо, что позаботились о Ханне.

– Думаю, благодарить нужно скорее Пиу и Яну, руководивших лагерем. И Леви.

– А кто, собственно, этот Леви? – отец смотрит на меня таким особенным взглядом, и я понимаю, куда он клонит.

– Ученик «Святой Анны» и бывший лагерный вожатый, – поясняет Бен, но взгляд отца направлен только на меня, и я невольно улыбаюсь. Леви – парень с жуткой кепкой, татуировками и чудесной гитарой.

Родителям пора уезжать, как бы им ни хотелось остаться и как бы мне ни хотелось, чтобы они никуда не уходили.

– Мы скоро опять увидимся. Может, ты в выходные навестишь нас?

– Да, мам, навещу.

– Ты снова разговариваешь, – все еще не веря, говорит она, когда мы выходим из кабинета Бена, и обнимает меня. Они прощаются, и я провожаю их к выходу.

Наш путь лежит через актовый зал, и я замечаю двух мальчишек из комнаты Леви. Прищуриваюсь… и вот она. Красная кепка, которую я узнала бы где угодно. Но он слишком далеко.

– Леви, – шепчу я.

– Что ты сказала, золотко? – озабоченно спрашивает мама.

– Леви, – повторяю я громче, но все еще слишком тихо. Я не могу оторвать от него взгляд, а он удаляется от нас.

– Тот самый Леви? – слышу папин голос, но ответить не могу.

Теперь или никогда!

– Леви! – кричу я его имя, кричу изо всех сил. Он, остановившись, не шелохнется, и я стою, затаив дыхание.

Оглянись.

Оглянись.

Оглянись.

Оглянись.

Эта мысль крутится у меня в голове, словно ее поставили на повтор, и я надеюсь, что это поможет.

Мысль помогает, он оглядывается. Между нами и мимо нас проходят люди, но я вижу только его. Наши взгляды встречаются. Мои ноги приходят в движение, я несусь к нему и, немного не добежав, останавливаюсь.

– Мы же знаем эту девчонку, – говорит один из друзей Леви. По-моему, его зовут Йош.

Я улыбаюсь так искренне и свободно, как давно уже не улыбалась.

Леви пристально смотрит на меня своими зелеными глазами. Они прекрасны. Кажется, я по-настоящему замечаю это только сейчас.

Он смотрит, а у меня мурашки по коже.

Не помню, когда кто-нибудь так смотрел на меня в последний раз. Так, словно я этого достойна.

Потеряв тебя, Иззи, я думала, что потеряла все. Наверное, это не ошибка, потому что тогда так и было. Но что, если я потихоньку все обретаю вновь? Возможно такое? Можно ли потерять саму себя, а потом обрести вновь?

Глава 42

Леви

ИНОГДА ЖЕЛАНИЯ ИСПОЛНЯЮТСЯ

– Скажи еще раз.

Улыбка Ханны становится шире.

– Леви.

Мне не послышалось. Она произнесла мое имя. Она стоит передо мной. Она разговаривает.

Голос у нее совсем не такой, как я думал, – намного прекраснее.

Я вспоминаю ту ночь в лагере, звездопад и то, что я тогда сказал.

«Я загадал, чтобы ты когда-нибудь назвала меня по имени. Чтобы ты встала передо мной и сказала: «Привет, Леви». А я бы ответил: «Привет, Ханна! Какие мы сегодня, однако, разговорчивые».

Мне хочется сказать об этом, но я не в силах вымолвить ни звука.

Она произнесла мое имя. Вот и все, о чем я в состоянии думать.

– Черт побери… – не слишком учтиво выражаюсь я и рывком притягиваю Ханну к себе. Я обнимаю ее, упираясь подбородком ей в макушку. Мне приходится взять себя в руки, чтобы сто раз подряд не просить ее произнести мое имя. Или вообще хоть что-нибудь. Ее руки обвивают меня и, клянусь, мне давно ни от чего не было так хорошо.

– Так ты, значит, и есть Леви, – слышу я незнакомый мужской голос и отпускаю Ханну.

– Да, это он. А мы – Йош и Макс, если это кому-то интересно, – бесцеремонно заявляет Макс, а Йош раздраженно шипит:

– Нет, идиот, никому это не интересно! – Он утаскивает Макса за собой и ждет в сторонке.

Я очень неохотно отрываюсь от Ханны. Передо мной стоят мужчина и женщина, и они чертовски похожи на Ханну.

– Я – Пауль, отец Ханны, а это моя жена Лаура. – Он протягивает мне руку, а затем я пожимаю руку Ханниной маме.

Ханна, по-прежнему стоя рядом со мной, берет меня за руку, и я сразу чувствую себя немного уверенней.

– Мы сегодня уже не раз слышали твое имя и, похоже, тут есть что еще рассказать, но мы просто хотели бы… – Он замолкает, глядя на Ханну. – Мы хотим от души сказать тебе спасибо.

Я собираюсь ответить «совершенно не за что», но горло мне затыкает здоровенный ком.

Внезапно оказываюсь в объятиях Ханниной мамы и слышу у самого уха ее голос. Она без конца повторяет «спасибо», а я не состоянии ничего ответить.

Наконец она отпускает меня, и я не знаю, что делать.

– Мы уезжаем. Увидимся через неделю, когда ты приедешь в воскресенье нас навестить. Мы завтра позвоним тебе, ладно? – папа Ханны обнимает ее, кивает мне, а мама быстро целует ее в щеку. Помахав на прощание, они уходят.

А я тем временем пытаюсь как-то прийти в себя после всего происшедшего.

– Я же еще так и не поблагодарила тебя.

– И не нужно. Не вижу причин.

– А я вижу, и много, – говорит она, упорно глядя мне прямо в глаза. – Ночь в хижине.

– Так я сам и виноват, что ты тогда убежала.

– Нет, не виноват, и прекрасно это понимаешь. Как ты играл на гитаре, как мы сидели у озера, ночь звездопада, – тихо и вдумчиво продолжает перечислять она. – И еще спасибо за твою историю.

– Если бы не хотел, я бы с тобой не поделился. – Это так, но все же интересно, почему я это сделал.

– Спасибо, что поехал со мной к моему дому.

Я сжимаю ее руку, потому что ничего сказать сейчас не в силах. Потому что перед глазами у меня по-прежнему то, как она кричит и падает. Потому что перебираю в уме все, что связано с Ханной, и думаю о том, как, впервые увидев ее, спросил себя, кто эта девчонка.

– Леви?

– Да?

– Зайдешь за мной сегодня вечером?

Глава 43

Ханна

ТЕПЕРЬ ИЛИ НИКОГДА

За окнами темно, и я жду Леви. Сара заснула на диване с книжкой на животе, Лина сидит рядом и, поглаживая Мо, таращится на меня, словно я какой-то цирковой аттракцион.

– Ну, скажи еще что-нибудь. Ну хоть словечко!

Но я, бросив на нее раздраженный взгляд, только вздыхаю. На сегодня мои возможности исчерпаны.

В дверь стучат, и сердце у меня делает сальто. Прихватив рюкзак и вязаную кофту, исчезаю, не дожидаясь протестов Лины.

Леви улыбается мне во весь рот, когда я буквально врезаюсь в него.

– Похоже, кто-то сильно торопится. Ну, и куда ты меня похищаешь? На улице темно и жутко страшно.

Пихнув его кулаком в бок, тяну за собой. Мы покидаем надежные стены «Святой Анны» и через парковку идем к скамейкам. Воздух свеж и прохладен, ночь ясна, на небе уже видны отдельные звезды.

– Ну, Ханна, говори уже! Что ты затеяла?

– Начать все сначала.

Да, именно в этом и состоит мой план. Я хотела бы начать все сначала. Но забывать я ничего не хочу. Хочу и дальше думать об Иззи, продолжать разговаривать с ней, рассказывать ей обо всем. Но теперь по-другому. Не так, чтобы это разрушало и съедало меня. Я опять хочу улыбаться, думая о ней.

– Начать все сначала, – эхом отзывается Леви. У скамеек мы останавливаемся, и я снимаю рюкзак.

– Да. Я не хочу больше все время тосковать. – Я не смотрю на Леви, но он заставляет меня.

Он поднимает мой подбородок.

– Взгляни на меня. Пожалуйста! – И я делаю это. – Ты ведь понимаешь, что за один день не получится, да?

Закусив губу, я киваю. Да, понимаю.

– И ты понимаешь, что в определенном смысле всегда будешь тосковать. Когда больше, когда меньше. Иногда ты будешь на время забывать о тоске. Но она всегда будет возвращаться. Просто однажды станет не так больно.

– Я должна попробовать, – хрипло шепчу я.

– И я тебе помогу. Когда-нибудь станет легче, и болеть будет меньше. Боль приглушится, не будет такой острой. – Пальцы Леви скользят с моего подбородка по шее к плечу. – Начать сначала. Для этого тебе нужно сперва простить себя, Ханна. Может случиться, что…

Он не договаривает до конца, но я понимаю и так. Может случиться, что я никогда этого не смогу. Леви не пугает меня, а пытается защитить от разочарований.

– Знаю, но начать я хочу не с этого. Мне нужно сперва… мне нужно отпустить Иззи.

Повернувшись к рюкзаку, я раскрываю молнию и достаю содержимое – блокнот, спички и свечу. На какой-то миг я готова передумать и сложить все обратно. Закрыть рюкзак, вернуться и продолжать жить, как раньше. Готова опять лишиться слов и погрузиться в скорбь. Боль еще очень сильна, и Леви прав: до конца она не исчезнет никогда.

Но этот миг проходит. Я больше не хочу убегать.

Пальцы мои движутся по бумаге, по письмам, по словам, что я написала для Иззи за последние дни. Пришла пора отослать их.

– Ты уверена, что мне стоит присутствовать?

– Иначе я бы тебя не попросила или уже прогнала. – Хочу пошутить, но попытка с треском проваливается, голос у меня совсем слабый. Нет сил и у меня самой.

Я выдираю из блокнота страницу за страницей, пока в нем не остаются одни чистые. И мне вспоминается мысль о том, что блокнот выглядит так, будто в нем никогда ничего не записывали. А записывали очень много. Записывали мысли, чувства, слова, записывали воспоминания, страхи, мечты, записывали вопросы, а порой и ответы. В нем встречались чувство вины со смелостью, Ханна с Иззи.

Я бросаю последний взгляд на письма. Перечитываю последнее. Там всего три предложения. Три коротких предложения, в которых заключено гораздо больше, чем кажется.

Ставлю свечу на землю и опускаюсь перед ней на колени.

Спичка крепко зажата в руке, пальцы захватывают ее, и она резко проходит по боковой стороне коробка. Треск, шипение. Вспыхивает пламя. Давно знакомая картина. Поднеся спичку к свече, к еще новенькому белому фитилю, жду, пока он зажжется. Спичка гаснет, и я кладу ее на землю рядом со свечой, которая, чудесно мерцая, только одна теперь и дает свет.

Она выглядит, как та, что я зажгла в ту ночь. Я купила такую же новую, и никогда еще не находила в себе сил ее зажечь. Никогда этого и не хотела. Нет, я хотела лишь постоянно иметь при себе напоминание о том, что она натворила. Что натворила я.

Эта свеча, такая прекрасная, которую я когда-то так любила, и огонь, который так много уничтожил.

У меня ком подступает к горлу, я, дрожа, перевожу дух. Леви молча ждет.

– Я люблю тебя, Иззи.

Плача, я улыбаюсь и, улыбаясь, плачу.

Взяв бумагу, держу ее в руках целую вечность.

Я не могу этого сделать.

– Давай вместе, – говорит Леви, кладя свою ладонь поверх моей. Он подводит бумагу к огню, и я вижу, как исчезают последние обращенные к Иззи слова. Мы кладем бумагу на землю и наблюдаем, как она корчится в огне, чернеет и сгорает. Как ничего не остается, кроме пепла.

Тогда я беру блокнот и подношу его к свече, каждой страницей, каждым углом. Я сжигаю его, до последней белоснежной, неисписанной частицы.

– Ты больше не будешь ей писать?

– Нет, мне это уже не нужно.

Она и так слышит меня.

Наконец сожжено все до сантиметра, и приходит время последнего шага. Я встаю, а за мной и Леви. Подбираю свечу с земли, ощущая в руках ее тяжесть и, сосчитав про себя до десяти, задуваю ее. Нужно немного времени, чтобы глаза привыкли к темноте.

В нескольких шагах от нас стоит урна. Свеча тяжело приземляется на дно, раздается громкий стук от падения.

Меня обхватывают руки Леви, я чувствую его дыхание.

– Если в Иззи было хотя бы вполовину столько от тебя, сколько ты видишь в себе от нее, она бы сейчас очень гордилась тобой.

– Надеюсь, – только и говорю я. – Надеюсь.

Эпилог

Ханна

НЕЗАДОЛГО ДО РОЖДЕСТВА

– Уму непостижимо, что я всегда собираюсь раньше вас, – смеясь, говорю я, пока Сара с горящими щеками запихивает последние вещи в чемодан.

– А для меня непостижимо, что я все еще пугаюсь, когда ты что-то говоришь, – парирует Лина, проходя мимо с Мо на руках, у которого на голове опять какая-то шмотка из ее ящика, потому что он ужасно любит спать там.

Да, я говорю. Слова вновь обрели звучание, а я – инструкцию, как их произносить. Иногда я еще забываю, что опять умею это делать, но со временем станет легче. Так же как и со всем остальным.

За это время так много всего случилось.

Родители рассказали, что продали наш старый дом. Это нормально, теперь родным для нас стал новый. Было заблуждением надеяться на то, что перемена места что-то изменит, в то же время считая, что этого не произойдет. Воспоминания мы забрали с собой, и Иззи в каком-то смысле тоже.

Леви получил комнату недалеко от «Святой Анны». Он учится на воспитателя и доволен этим. Мы с Линой и Сарой очень сдружились. Но для меня они намного больше, чем просто подруги.

Порой мы ночью лежим под дверью у Сары, чтобы она знала, что мы здесь и никто к ней не войдет. Тогда ей не нужен свет. А иногда все мы ночуем у Лины, потому что она это очень любит, хоть никогда в этом и не признается.

Бывают хорошие и плохие дни, но мы помогаем друг другу, и это самое главное. Помощь делает плохие дни не такими плохими.

Дела идут в гору.

– Ну, давайте уже! Родители ждут. И Леви тоже!

– Проклятье, Мо! – Слышу я возмущенный возглас Лины, в то время как Сара появляется передо мной с громким воплем «Готово!» и чемоданом. Не проходит минуты, как управляется и Лина, Мо сидит у нее на руках.

У этих девчонок больше нет семей, зато друг у друга есть мы. На Рождество они едут ко мне, и Леви тоже. Леви будет играть на гитаре, он обещал! Может быть, я сяду за рояль. А мама приготовит лазанью. Она сказала, что папа опять достал свой фотоаппарат.

Я нервничаю, счастлива и взбудоражена. И часто думаю об Иззи. Как бы все было, если бы она была с нами.

Мы выходим на улицу, идет снег. «Святая Анна» стоит вся белая. Под куртку проникает холод, ролики чемодана забиваются снегом.

Услышав нас, Леви оглядывается, и глаза у него расширяются. Я знаю, что он увидел. У меня опять светлые волосы. Вчера я вернула себе частичку себя. Частичку Ханны и частичку Иззи. Я этого больше не боюсь.

Он, улыбаясь, подходит ко мне.

– Привет, Леви, – говорю я.

– Привет, Ханна. Какие мы сегодня, однако, разговорчивые.

Он смешит меня. Он лечит старые раны. И если вначале я думала, что сломанные вещи – это всего лишь сломанные вещи, то он показал мне, что их можно починить. Что надо пытаться чинить.

Леви притягивает меня к себе и целует в лоб. Он широко улыбается.

Да, думаю, все еще может быть хорошо.

Я отпущу, Иззи.

И буду жить. За нас обеих.

Послесловие

и благодарность

История Ханны написана! Мне хочется ликовать, танцевать и плакать. Ведь она потребовала от меня больше, чем я предполагала. Она уготовила мне взлеты и падения, и было так сложно создавать характер человека, остающегося безмолвным. Который так предается горю. Было трудно описать его во всех подробностях, дать ему голос. То же самое можно сказать о Леви и Саре. Затрагивать определенные темы, не создавая впечатления, что это мелочи, что это правильно или нормально, – это как ходить по краю пропасти! В результате остается лишь надеяться, что мне это каким-то образом удалось.

Разумеется, все у меня получилось только с помощью замечательных людей.

Прежде чем выразить им благодарность, нужно сказать еще несколько слов. Мо – это трехцветный кот, приносящий удачу. Вероятность того, что такое возможно, более чем невелика, но не исключена, хотя трехцветными почти всегда бывают только кошки. Тут по-другому нельзя, потому что Мо – особенный. Он больше чем кот. Он – определенный символ. Он – поддержка Ханны. Мо напоминает мне мою кошку Зузи, трехцветную, которая всегда была рядом со мной, как Мо всегда рядом с Ханной и Иззи. Поэтому и Мо стал таким.

Подумайте только – это вымышленная история. Ханна и Леви родились у меня в голове, но, может быть, где-то у озера сейчас сидит девочка с кошкой, слушая, как играет на гитаре какой-то мальчишка. Может быть. Ведь в жизни так многое возможно.

Спасибо вам!

Литературное агентство erzähl: perspektive.

Вы прикрываете мне тыл и всегда помогаете словом и делом. Мне с вами бесконечно хорошо. Особенно тебе, Клаус, большое спасибо за смешные мейлы и телефонные разговоры, за то, что ты всегда вкладываешь в дело всю душу.

Издательство Ueberreuter.

Вы – родной дом для меня и моих книг! Вы – классная, славная команда! От всего сердца благодарю всех, кто работал вместе со мной над этой книгой и сделал ее тем, что она есть. Особенно тебя, Эмили, за то, что ты всегда терпеливо отвечала на мои вопросы и выполняла мои пожелания. За то, что веришь в меня, а твои короткие комментарии «класс» и «О!» в редактуре окрыляют. Кейт и Сандра, вы мои героини!

Александр Копаински.

Все мы знаем, что ничего не получится без красивой и в первую очередь подходящей обложки! Алекс, тебе каждый раз удается очаровывать меня, выворачивая книгу душой наружу. С тобой мне никогда не страшно, только интересно, что ты там опять наколдуешь. Ты мой маленький великий бог Обложки.

Первые читатели.

Лиза Херман, Николь Вакульчик, Биния Марайка Вильком, Жаклин Штумпе, Дженни Ленц, Анна Толь, Катрин Шлагер, Дженни Майер, Неле Асман, Карина Михель, Дженни Клаас, Сандра Форхольцер и Натали Каноненберг. Вы позаботились прежде всего об одном: о том, чтобы я не сдалась! Именно из-за вас я нашла в себе мужество и силы написать книгу так, как написала, и закончить ее. Спасибо, что вы вместе со мной страдали и смеялись, что нашли время прочесть мою историю.

Команда врачей.

Спасибо Тессе, Тине, Юлии, Юлии (да, их две) и Мире за помощь в медицинских вопросах. Спасибо доктору Агнес Райман, которая существует на самом деле! Агнес – замечательный врач и обаятельный человек. Она – член семьи. Тут, разумеется, следует передать привет и доктору Флориану Райману!

Коллеги – блогеры и авторы.

Благодаря блогам и писательству я познакомилась с немыслимо большим количеством людей и полюбила их. Я приобрела бесчисленное количество друзей. И благодарна за каждого из вас! Особое спасибо Штефани Хассе и Марии Грасхоф (которые посылают мне по WhatsApp чудеснейшие голосовые сообщения), Лене Трайхель, Мелине Кохан, Анне Клевцов, Нике Стефенс, Марлене Андерс, Тине Гирстль, Янине Балкос, Нине Маккей, Жиль-Патрис Любберт, Ханне Плистерман, Замире Глэс, Диане Солито, Лизе Розенбекер, Александре Фукс, Жиль Эме Байер, Линде Шип и многим, многим другим!

Читатели.

Вы – мои герои и каждодневная мотивация для меня. Без вас ничего не было бы. Любых слов благодарности мало – за ваше участие и ваши прекрасные слова. Некоторые из вас сопровождают меня с первых шагов. Я часто думаю о вас.

Те, кто в сердце.

Мишель Кениг, Ольга Раймхен, Зина Майхак, Катарина Диц, Нина-Жоли Зуфке.

Семья.

Потому что вы всегда верите в меня! Потому что вы такие же чокнутые, как и я. Потому что вы поддерживаете меня, когда я падаю.

Любимый.

Last but not least!.. Представить не могу, как бы все было без тебя или как это было когда-то. Каждый мой день ты делаешь чуточку лучше.

Я буду рада каждому сообщению, каждой рецензии, каждой фотографии и уже сейчас сердечно благодарю вас за них.

Ваша Ава

Email: avareed@outlook.de

Blog: avareed.blogspot.de

Facebook: Ava Reed und Avas Bookwonderland

Instagram: avas.bookwonderland

Youtube: Ava reads

Content

Ава Рид
Тишина моих слов

Плей-лист

Письмо к Иззи

Глава 1 Ханна

Глава 2 Ханна

Глава 3 Ханна

Глава 4 Леви

Глава 5 Ханна

Глава 6 Ханна

Глава 7 Леви

Глава 8 Ханна

Глава 9 Леви

Глава 10 Ханна

Глава 11 Ханна

Глава 12 Леви

Глава 13 Ханна

Глава 14 Ханна

Глава 15 Леви

Глава 16 Ханна

Глава 17 Леви

Глава 18 Ханна

Глава 19 Леви

Глава 20 Ханна

Глава 21 Леви

Глава 22 Ханна

Глава 23 Ханна

Глава 24 Ханна

Глава 25 Леви

Глава 26 Ханна

Глава 27 Ханна

Глава 28 Леви

Глава 29 Ханна

Глава 30 Леви

Глава 31 Ханна

Глава 32 Ханна

Глава 33 Леви

Глава 34 Ханна

Глава 35 Леви

Глава 36 Ханна

Глава 37 Леви

Глава 38 Ханна

Глава 39 Леви

Глава 40 Ханна

Глава 41 Ханна

Глава 42 Леви

Глава 43 Ханна

Эпилог Ханна

Послесловие и благодарность