Анна Соломон

Утерянная Книга В

Anna Solomon

The Book of V

© 2020 by Anna Solomon

© Заславская А., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. Издательство «Эксмо», 2021

* * *

Моей матери, Эллен Рейчел, и для моей дочери, Сильвии Ризы

Я всегда сожалела о том, что Вашти по недосмотру историков исчезла так внезапно…

Элизабет Кэди Стэнтон. Женская Библия

Часть первая. Изгнание

Бруклин. Эсфирь для детей

– Закрой книжку. Закрой. Вот так. Теперь послушайте. История простая. Давным-давно в Персии царь выгнал царицу. Она не захотела прийти к нему на пир и показаться перед всеми – да еще, говорят, и голой! В общем, разгневался и выгнал царицу или велел казнить. Никто не знает, как было дело. Она просто исчезла. Вашти. Так ее звали. Потом царь опечалился и решил взять другую жену, а для этого созвал юных дев добиваться его расположения. Кто такие девы? Дева – это девушка. Или женщина, незамужняя, скажем так. Ну вот, девы пришли, раскрасив лица, намазавшись ароматными маслами. А царь выбрал ту, что вовсе не старалась ему понравиться… может, только губы слегка подкрасила, или что они там делали в те времена. Эсфирь. А еще она была еврейкой, только об этом никто не знал. Да, очень хорошенькая. Нет, не как принцесса. Она была сиротой, и о ней заботился дядя, который попал в беду, отказался поклониться царскому советнику, а тот ужасно разозлился и решил убить всех евреев. Потом и вовсе начался кавардак, но это сейчас не важно, да и рассказывают все по-разному… и вообще, я страшно устала от этой книги, давайте ее отложим. Мне нужно передохнуть.

Так вот, новая царица – очень храбрая, она входит к царю без приглашения, а это страшный проступок – помните, что стало с первой царицей, когда та посмела перечить? А Эсфирь идет и просит пощадить ее народ. Тогда царь, который только что готов был убить всех евреев, страшно разозлился на советника и велел его казнить! Ну, и еще он решил, что советник полюбил царицу, вот как папа любит маму, и за это тоже прогневался.

Запутанная какая-то история. Пора расстаться с этой книжкой. С чего только я взяла, что она простая, да и читаем мы ее по два раза на дню целый месяц – сколько можно, хватит уже. Просто запомните: вторая царица, Эсфирь, – героиня. Остальное не имеет значения.

Лили швыряет книжку из детской в коридор. Библейский сюжет, адаптированный для детей, но даже в таком виде его трудно понять – куча «дыр» в сюжете и противоречий. Потом, когда девочки уснут, Лили засунет книжку в контейнер для мусора на переработку, а позже, признав, что с переработкой не выйдет, запихнет в мусорное ведро на кухне. Может быть, к этому времени вернется с работы ее муж. Он заместитель директора по программе помощи Руанде в крупной благотворительной организации. Лили – его вторая жена.

– Завтра, девочки, мама будет учиться шить. – Лили укладывает дочек на их двухъярусной кровати. – Сошью вам карнавальные костюмы на Пурим. Помните? Все одеваются в костюмы и разыгрывают представление, а зрители ругают злого советника и аплодируют Эсфири. Не знаю, что стало с Вашти. В книге не сказано… Ну, ложитесь. Если не хотите быть Эсфирью, скажете мне завтра. Иначе будете играть ее, как остальные девочки. Спокойной ночи, приятных снов. Люблю вас больше всего на свете. Тсс! Закрывайте глазки, и хватит болтать! Спокойной ночи…

Вашингтон. Перед царским пиром

Эта история произошла во время правления Ричарда Никсона, президента пятидесяти штатов, от южных островов Флорида-Кис до Алеутских на севере. На пятый год его президентского срока, когда в Вашингтоне разгорался скандал, закончившийся для первого лица отставкой, всем остальным слугам народа негласно дозволялись немалые вольности. Атмосфера легкого безумства охватила сонную твердыню столицы – тянуло отвлечься, и аппетит к горячительным напиткам и женскому обществу достиг высот, неслыханных даже для тех лет. Всюду устраивались парадные обеды; скандальчики, интриги и другие безобразия прокатились по домам власть предержащих мужей. Домам с тяжелыми бархатными шторами от пола до потолка, диванами итальянской кожи и роскошными коврами из овчины. С винными бокалами тончайшего стекла и бокалами для напитков покрепче – размером с увесистый кулак. Что же касается спиртного, правило гласило одно: «Пей!»

Одним из таких мужей был Александр Кент, сенатор от штата Род-Айленд. Он закатывал не меньше пяти вечеринок каждый месяц, выставляя на всеобщее обозрение свой дом, жену и безупречный выбор шотландского виски. На пятую вечеринку в том месяце, надолго ставшую последней, сенатор, кроме коллег и инвесторов, с которыми водил дружбу, пригласил и особо важного гостя. Гость этот владел капиталом неясного происхождения, но в Род-Айленде был известен как наследник семейной империи предприятий по производству чемоданов. Сенатор пригласил его побеседовать на щекотливую тему: прошел слух (и только лишь слух, как он надеялся), что на следующих выборах Чемоданник намерен поддержать его оппонента.

А потому для той вечеринки сенатор заказал живую музыку, распорядился включить в меню гребешки и моллюски, приготовленные в раковинках, и добавил одну пикантную деталь – вторую вечеринку наверху, только для женщин. Из его объяснений супруге следовало, что это в духе старых традиций и в то же время свежо, консервативно – и в то же время ново, комфортно – и в то же время увлекательно. И позволит сенатору спокойно побеседовать с Чемоданником. Впрочем, кое о чем он жене не рассказал: во времена, когда Кент носил фамилию своего отца, О’Керни из графства Оффали за океаном, будущий сенатор был знаком с женой Чемоданника.

Его жена Ви, урожденная Вивиан Барр, дочь покойного сенатора Барра от штата Массачусетс, внучка губернатора Фитча из Коннектикута и правнучка не самой громогласной, но деятельной суфражистки (все родственники, хоть и почили, внесли свой вклад в оплату расходов на вечеринку), запротестовала – такое разделение не в духе Поправки о правах женщин, которую Род-Айленд ратифицировал год назад, а сенатор Кент поддерживает, согласно его же избирательной программе.

Разумное замечание. Сенатор выдвинул контраргумент в виде массажа ступней супруги – неслыханная редкость, – и Ви сдалась.

И вот в погожий денек второго ноября тысяча девятьсот семьдесят третьего года сенатор Кент, закончив дела государственной важности, вернулся в дом, кишащий официантами и уборщиками, барменами и флористами, а в глубине, на кухне (в старинных жилищах для знати Джорджтауна кухня располагалась в темной задней части дома), обнаружил жену на четвереньках, вытирающую что-то старым пляжным полотенцем.

То самое полотенце со спиральным красно-бело-синим рисунком, линялое и потрепанное, но еще по-праздничному яркое, сопровождало их со времен студенческого общежития, где они познакомились. Его не выбрасывали из сентиментальности и до сих пор использовали для всяких грязных дел. Любимое полотенце сенатора. Он наступает на него, коснувшись носком ботинка руки жены.

– Извините, – говорит официантам, скачущим вокруг, будто блохи, и они испаряются.

Сенатор закрывает створчатую дверь на крючок:

– Ну, здравствуй.

Жена медленно поднимает на него взгляд из-под растрепанной челки, вырез блузки распахнут так, что видны очертания бюстгальтера.

И хотя все это – бюстгальтер, полотенце, ее затуманенный взгляд исподлобья – кажется Алексу хитростью, конечная цель которой – соблазнить его, на самом деле Ви едва движется от усталости, навалившейся за день подготовки, дел по списку, указаний и расчистки второго этажа под дамскую вечеринку, которую она и устраивать-то не хотела. Волосы лезут в лицо, потому что Ви не успела принять душ, а распахнутая блузка – вовсе не блузка, как показалось Алексу, а старая растянутая футболка с концерта «Jefferson Airplane», на который Ви ходила с подружками сто лет назад, задолго до того, как у них с мужем все стало серьезно.

– Вставай, – говорит он.

– Мне чуть-чуть осталось.

– Тогда я к тебе.

Она улыбается, догадавшись:

– О нет.

– О да.

– Уже почти пять.

– Я знаю.

– Но гости…

– …еще не на пороге.

Он опускается рядом и начинает расстегивать ей джинсы:

– Алекс…

– Ви…

– Алекс. – Она переворачивается и отодвигается. – Не надо. Я вчера таблетку забыла.

Он ползет за ней на коленях, смеясь:

– Какую таблетку?

– Ш-ш-ш. – Ви показывает глазами на дверь.

Он ухмыляется и повторяет громким шепотом:

– Какую таблетку?

– Ту самую.

Она ждет, что он встанет, и выйдет, и будет холоден с ней, как когда-то отец с ее матерью, а дед – с ее бабушкой. Они вернутся к этому разговору завтра, когда вечеринка пройдет с огромным успехом. Но Алекса не остановить! Он – самый молодой сенатор в конгрессе США, хоть и не избран официально, а назначен губернатором после смерти сенатора Уинтропа. К тому же Алекс пользуется популярностью и, скорее всего, на следующий год закрепится в должности, если не случится чего-то непредвиденного, вроде поддержки противника от Чемоданника. Сегодня он с блеском выступил на своей первой большой пресс-конференции, а Тед Кеннеди объявил, что готов стать соавтором его законопроекта. После Алекс покинул конгресс едва не вприпрыжку и пешком прошел четыре мили до дома, по дороге заскочив отдать дань уважения господину Линкольну. Сегодня сенатор в ударе и, надо сказать, возбужден. Он толкает Ви обратно на пол, хватает за запястья и раздвигает ей ноги коленом. Шепчет на ухо:

– Мы ведь хотели детей.

За дверью слышны шаги. Ви кивает. Там, где он касается ее коленом, разливается тепло, как импульс, который Ви не контролирует. В голове крутятся бессмысленные слова: «Да, но, может, не прямо сейчас…»

Она осмелилась произнести их только у врача, и даже тогда отвела глаза, а лицо у нее пылало. Это было несколько месяцев назад, когда Алекс перестал предохраняться. Они и так ждали дольше многих друзей из-за его карьеры, но теперь, считает Алекс, с ожиданием покончено. Ви двадцать восемь, она думает, не потянуть ли еще, до двадцати девяти или даже до тридцати, без особых причин и аргументов. Просто подождать, прислушаться к голосу внутри, который кричит: «Жди!»

Снова шепот на ухо:

– Мы же собирались делать детей? Вот и полотенце – вытирать, когда срыгнут. Ты бы подшила края немного, чтобы было посимпатичней.

Шарканье за дверью становится громче. Ви говорит самым мягким, нежным голосом, на который способна: «Продолжим вечером». Но он расстегивает ремень, и вот она уже на полу, Алекс входит в нее, и Ви не сопротивляется – не потому, что каким-то там женским естеством хочет ребенка (не хочет), и не потому, что сопротивляться бессмысленно (насилия в браке, если это оно, де-юре еще не существует), а потому, что он ее не слушает и его сила заводит. Как только все закончится, она себя возненавидит. Со стыдом будет думать, что сказали бы в женской группе, куда Ви ходит раз в месяц. Но сейчас ее удовольствие от собственной беспомощности усиливается с каждой секундой, и поскольку на последнем собрании группы было неслыханное – лекция о женском оргазме, – теперь, когда Алекс закончил, она заставляет его сделать кое-что из усвоенного. Хватает его руку и направляет. Вид у Алекса ошарашенный. Ви переставляет его пальцы. «Да, вот так», – говорит мысленно. Замечает, как удивление на лице Алекса сменяется недовольством, однако не останавливается. Вместо этого она двигает рукой мужа быстрее и отворачивается, чтобы не видеть его. Перед глазами у Ви то самое полотенце с выцветшими разноцветными полосами и путаницей ниток. «Черт возьми, надо подшить!» – думает она и закрывает глаза. Нужно сосредоточиться. Но в голове звенят девичьи голоса, в том числе ее собственный. Они повторяют то, что, храбрясь и подбадривая друг друга, говорили когда-то в колледже. «Невозможно заставить ту, что не сопротивляется». Им отвечают неодобрительным цоканьем другие голоса, из женской группы. Ви трясет головой и мысленно возвращается к руке Алекса и тайной точке между ног, но стоит сердцу забиться чаще, а мыслям – начать путаться, точка превращается в иглу, ушко ее поблескивает из швейного набора, подаренного бабушкой, когда Ви было десять. Острие иглы глубоко в поролоновой розовой подушечке, а сам набор – в дальнем углу ящика для белья, нетронутый много лет.

Ви почти отпускает руку Алекса. Отвлеклась. Ее поражение – его победа. Но она снова закрывает глаза. От Алекса исходит жар нетерпения, и Ви отдается этому ощущению, пока наконец тепло не разливается по всему телу, принося удовлетворение. После она выпроваживает мужа из кухни, вытирает полотенцем следы и впускает прислугу.

Сузы. Эсфирь, красивая станом и пригожая лицом

Представьте себе поселение – самое обычное, хотя кто знает, каким оно было на самом деле. Жар, песок и камни. Коричневые шатры. И снова песок. Босые ноги. Редкая трава, растущая в низинах, вырвана, из нее плетут лежанки. Темные влажные следы указывают путь к реке и обратно, до блеска вытоптанный копытами и босыми ступнями. Жителей – сотни, тысячи не наберется. Они высушивают красную речную грязь и получают глину, глину обжигают и делают кирпичи, а кирпичами выкладывают костровища. Однажды пытались построить стену, но бросили эту затею в тот же день – поняли, что, созданная для защиты, она может стать и ловушкой. Теперь их единственная стена – та, у которой с самого начала разбили лагерь. Круглая внешняя стена дворца, высотой с дерево, из розоватого камня, бесконечная, в какую сторону ни пойди.

Летом, когда солнце палит так, что вот-вот камни вспыхнут, а песок вдали будто дымится, жители встают рано и отправляются в путь. Идут медленно, оставаясь в тени, которую отбрасывает стена. Воду, утварь, младенцев несут на себе, трудятся на ходу и к закату возвращаются туда, откуда вышли. С каждым разом место, которое они покидают, после возвращения кажется чуть больше обжитым. Так лагерь становится их частью. Не домом (не настолько они наивны), но местом, где они останутся, сколько смогут.

Одни охотятся, другие выращивают фрукты в рощах, до которых день пути. Кое-кто держит овец. Большинство остается в поселении – мастерят из глины утварь и продают на городском рынке. Кое-кто (таких очень мало) торгует напрямую с дворцом, как одна женщина, что делает ожерелья из косточек птиц, лис и кротов. Еще несколько человек колдуют, однако колдовство у них слабое – каждый раз, когда их изгоняют, оно слабеет. В былые времена колдунья могла за месяц вырастить раскидистое дерево, у ее внучки теперь на это уйдет полгода. И так во всем. Нынешнее поколение может разве что вырастить два желтка в яйце, свить веревку из песка или воды да вызвать чудище из реки.

С чудищем дела и вовсе странные. Иногда оно плюется настоящими персидскими монетами, а бывает, что фальшивками, и отличить их непросто. И все же чудище выходит на зов и делает вид, что подчиняется. Что есть, то есть. Такое уж оно у них. Фальшивые монетки закапывают в песок.

Здесь они прожили не один десяток лет, а может, и все сто. Порой двух мальчишек отправляют влезть на стену и привязать на зубчатый выступ полотнище. Другой край мальчишки сбрасывают вниз, и его растягивают, насколько хватит длины. Полотнище, сшитое из кусков ткани поменьше, крепят в песке с помощью ножей и веревок и наслаждаются в тени, пока стража сверху не перережет веревки и не сбросит парусину вниз. Чаще всего это происходит через несколько минут, но иногда выпадает и несколько часов передышки. Много лет назад, когда провозгласили новых царя с царицей, а стражники валялись пьяные, удалось прожить в тени целую неделю.

Здесь их терпят. Чего не скажешь об остальных землях.

Как-то один мальчишка – ему еще и девяти не исполнилось – копал ямку, чтобы зарыть молочные зубы, да и наткнулся на фальшивые монетки от чудовища. Спутал их с настоящими и побежал тайком на рынок купить для матери ложку взамен той, что потерял у реки на прошлой неделе. Сестра тогда чистила ложки и складывала на берегу. А он всего-то хотел проверить, поплывет ложка или нет. Река подхватила ее и унесла с невероятной скоростью, и когда он, промокший до пояса, вылез на берег, ложка уже скрылась за поворотом вдали.

На рынке мальчик случайно зашел в лавку, которую держал перс, похоронивший своих родных. В его глазах светилась злость на весь мир, но мальчик заприметил ложку, кипарисовую, длинную, как его рука до локтя, точно как мамина, – ну разве тут уйдешь. Отец говорил, что у мальчика доброе сердце. Может, он и выбрал эту лавку для того, чтобы ее хозяин заработал немного и капельку подобрел.

Лавочник берет деньги, протягивает мальчишке ложку, и тот бежит к поселению, довольный собой. А через несколько секунд лавочник обнаруживает обман. Сжимает кулаки и бросается за мальчишкой, однако его хватает за рукав жена. Она хорошо знает, на что способен супруг. И ее злоба так сильна, что в сравнении с нею лавочник – милейший человек.

– Мальчишка из лагеря, – говорит она. – Завзятый мошенник. Ты что, всего-то уши ему надерешь?

Вот тогда и началось. Лавочник собрал мужчин, и они ворвались в лагерь, как буря. Перебили горшки, затоптали огонь и умчались. Людей не трогали, даже не глядели на них. Будто и не было никаких людей.

Иудеи снимаются с места. Им не привыкать. Когда разрушители уходят (а теперь они приходят часто, раз или два в неделю, и всегда в разное время), снимаются с места, потом разбивают лагерь дальше вдоль стены. Будто вновь двигаются вслед за тенью. Теперь все по-другому: они не уходят далеко, но даже это дается нелегко. Заново ставят шатры, устраивают лежанки и разводят костры. Больше нет времени на то, чтобы обжигать горшки и делать бусы, чистить финики и полоскать бараньи внутренности. Одни говорят, что надо уходить – на восток или на запад, другие хотят выждать – персиянам когда-нибудь надоест, возражают они. По очереди прячут мальчика, который напортачил с монетами. Кое-кто говорит, что его следовало бы принести в жертву и выдать налетчикам, чтобы спасти общину. Их не слушают.

Мальчика зовут Иц. Его прячут под шкурами, в песке или у реки, за камнями, в грудах белья у женщин, которые только делают вид, что стирают.

Отец мальчика, по имени Мардук, и без того был зол на мальчишку за излишнюю мягкость характера, а теперь вообще разъярился, потому что от сына никакого толка. Иц – его старший, остальным год, два, четыре, пять, шесть и восемь. Нынче сыну не прикажешь натаскать воды или пойти ухаживать за смоковницами. И сам Мардук часто туда ходить не может, надо восстанавливать поселение. А когда идет, находит плоды гниющими на земле и злится еще больше. Нанять бы соседского мальчишку, так ведь ему придется платить; да и просить о помощи Мардук не станет. Даже ту единственную, что могла бы помочь, нельзя взять с собой, и не потому, что она не умеет работать – умеет, уж получше девятилетнего мальчишки, – а потому, что страшно остаться с ней наедине. Ей семнадцать, она дочь умершего брата Мардука, которую он взял на попечение. Она – источник его праведного гнева и отчаяния, от которого кровь вскипает так, что больно на душе. Имя ей – Эсфирь.

Красота Эсфири – не из тех, что вне времени. В другую эпоху ее удлиненный нос, темные губы и сросшиеся на переносице густые брови не стали бы эталоном красоты. Однако ранним летом 462 года до нашей эры (а у Мардука нет другого времени, как нет ему пути ни в прошлое, где еще жив брат, ни в будущее, где девчонка повзрослеет и можно будет выдать ее замуж по всем еврейским обычаям, ни дальше – в другую эпоху) – тогда в ее чертах были и благородство (тонкие, четкие контуры носа и скул), и чувственность (розовое свечение трепещущих век), и загадка (даже Мардук, прекрасно знавший о ее происхождении, порой задавался вопросом: что же она такое?).

И всего семнадцать! Да и расцвела поздновато, только теперь затуманила разум Мардука, воспламенила чресла, затмила жену, которая, между прочим, тоже хороша собой, по крайней мере раньше была. Лишь для детей Мардука Эсфирь – не угроза, а вторая мать, и терпения у нее больше, а усталости поменьше, чем у родной их матери.

Продать бы ее в рабство. Или убить. Мардук и любит ее, и ненавидит. Так он любил и ненавидел и брата, Харуна. Любимчик с трехлетнего возраста. Еще до пояса Мардуку не дорос, а уже с отцом в синагогу ходил. Они тогда жили в стенах города. Пока Мардук играл с шариками, Харун сам научился читать. К четырем годам говорил на трех языках, к пяти – от горшка два вершка! – читал наизусть Тору. А потом прославился на весь Васан, когда запротестовал против дорогущего ремонта старой синагоги и сам начал вести молитвы в бывшей конюшне. Всегда был мечтателем, даже после смерти жены мечтателем остался. Во время Четверодневного погрома тащил куда-то огромную связку книг и случайно свернул не туда… Разве может Мардук убить дочь брата или продать ее в рабство? Он и влезть на нее не может, хотя многие на его месте воспользовались бы. Но он хороший человек. Так говорит детям его жена, когда те бегут от оплеух отца. И правда, плохой человек не вырастил бы такой прелестный, сладкий плод.

– Позволь пойти с тобой, – говорит Мардуку Эсфирь. Левой рукой она режет инжир, правой держит ребенка. Эсфирь левша – в этом ее единственный недостаток, однако даже он разжигает в Мардуке плотоядную страсть.

– Помогу собирать, – продолжает она; видно, что искренне хочет помочь. В ее черных глазах – желтоватые крапинки, будто звезды в ночном небе.

Утонуть бы в них и укрыться там от соблазна ее тела.

* * *

Наступает день, который приносит ответ на все беды Мардука. Указ: собрать на состязание прекрасных дев! Доставить ко двору красавиц со всего царства! Царь выбирает новую царицу!

Что же произошло с прежней царицей (ведь и она пробыла на троне недолго) – Вашти? Этого никто не знает, уж в общине точно. Указ не для них. Но они не глухие. «Мы не глухие!» – кричит про себя Мардук. Его охватывает ярость – и тут же мысли проясняются. Как будто ком грязи вдруг обратился в прозрачную воду.

Эсфирь станет царицей Персии.

Ха!

Он понимает, что это невозможно. Еврейка, без роду-племени. А состязаться будет с девицами со всего света, даже из Греции. Скажи кому – засмеют.

И все же… Может, и ничего, что дело безнадежное. Может, стоит подойти к нему с практической стороны: Мардук отправит ее туда с корзиной инжира. Отборного, самого сочного и мягкого, чтобы аж слюнки текли, а царь не выберет Эсфирь, зато сделает Мардука новым поставщиком инжира ко двору. Откажется от старого продавца, а потом, в подходящий момент, Мардук расскажет царю про сына. (Станет ли царь беседовать с продавцом инжира? Мардук старается об этом не думать, иначе незачем все и затевать.) Он будет честен. Сознается, что мальчишка ошибся с монетой. Расскажет про мародеров. Царь из понимания (или хоть из любви к инжиру) прикажет остановить налеты. Иц спасен. А Мардук с продажи инжира за год накопит приданое и выдаст Эсфирь за ее возлюбленного, Надава.

Он вкратце пересказывает план жене. Настаивает на том, о чем раньше только ворчал. На Эсфирь одни траты. Девчонка слишком о себе возомнила. Сирота, а замуж собралась за парня из богатого (хоть и в прошлом) семейства, приданое им подавай. Еще и мамаша его величает себя натурой творческой и – вот изворотливая! – продает свои побрякушки во дворец. (Это мать Надава делает костяные ожерелья, она уже добилась того, чего так хочет Мардук.) Чтобы собрать приданое, Мардуку с Чурой дали год. Потом настанет черед другой девушки, сказали им. И девушку уже выбрали, а сына считают помолвленным.

Жена должна его понять. Однако Эсфирь для нее как дочь. Когда Мардук заводит речь о состязании, жена глядит на него с отвращением.

– Нет, – отвечает она. – Мы поклялись.

Он кивает с легким разочарованием, но чувствует и облегчение. Она решила за него, не оставила выбора.

На следующий день жена приходит к нему. Мардук стоит, подняв руки и потягиваясь после долгой работы (копали с соседом ров), и тайком наблюдает за племянницей, которая поодаль играет с детьми, катает их в бочке. Эсфирь наклоняется, и ее платье немного сползает, обнажая узкую темную спину. Восторженные детские крики ненадолго наполняют лагерь умиротворением. Мардук не замечает жену, пока та не хватает его за бороду и не поворачивает к себе. Под глазами у нее темные круги, они появились, когда Иц начал скрываться. Руки ее почти почернели от непрерывной работы с инжиром. Теперь на его чистку уходит больше времени, потому что приходится срезать все вмятины и гниль.

– Она хорошая девочка, – говорит жена сухо (значит, приняла решение). – Ее не обидят.

– Неужто? – Мардук едва сдерживает раздражение.

– Царицей ей не бывать, зато о ней позаботятся.

Мардук выжидает, чтобы убедиться, что жена точно решила.

– Это ведь хорошо, – добавляет она.

Неделю Мардук только об этом и думает. Он знает, что жена говорила о «ночных покоях», хоть и не сказала прямо. Не говорит и он. Ночными покоями именуют место, где живут царские наложницы. Друг Мардука, Джеби, рассказывал, будто там отвратительно – лабиринт извивающихся тоннелей, где к моменту встречи с царем мало кому из девушек удается сохранить целомудрие. Если Эсфирь будет сопротивляться, ее там изнасилуют; даже если не будет, побоев ей не избежать. Мардук старается не думать, что может прийти в голову царю, оставшемуся без царицы. Сам себя уговаривает, что «покои» таковы, какими их представляет большинство в общине, – просторные и тихие, в них атмосфера праздности, музыка, фрукты и опахала. А может, жена ошибется и Эсфирь ожидает лучшая судьба. Может, ее просто отправят обратно, а Мардук станет продавать инжир во дворец.

Он смотрит, как племянница плетет халу. На этой неделе тесто без яиц (куры слишком голодны), и хала будет клеклая и жесткая. Но Эсфирь все равно старается изо всех сил, приоткрыла рот от усердия, язык прижат к верхней губе, мускулы на руках танцуют.

Не может он ее отослать.

Мардук видит, как она поглядывает на Надава. В глотке нарастает жар, крепнет желание разорвать этих двоих на части, размозжить им головы.

Он не может не отослать ее.

* * *

Эсфирь отказывается. Никуда она не пойдет. Сама заработает себе на пропитание, почему он не позволяет? Он что, утратил рассудок? На что царю Персии сдалась иудейская сирота? Он ее не выберет, это ясно как день, и что потом? Ну, понравится ему инжир, а дальше? Царь продаст ее в рабство или убьет. Дядя смеется и говорит:

– Ну, это вряд ли.

– Тогда что? Что? – спрашивает Эсфирь.

Но Мардук молчит, а тетя отводит глаза.

– Ладно, хватит, – говорит она и показывает на открытый вход в шатер, как будто в общине когда-нибудь скрывали семейные ссоры.

Иц смиренно лежит в углу. Он прятался в стирке у реки, но туда нагрянули персидские мародеры, перевернули корзины и бочки, и мальчика тайком привели к дому, спрятав за ворохом белья. Кожа его, когда-то смуглая, теперь словно позеленела. Эсфирь отвязывает полог шатра из красивой яркой ткани, сотканной в свое время тетиной бабушкой. Ткань падает вниз. Внутри становится темно. Вдруг ее осеняет догадка:

– Ночные покои!

Все молчат.

Сперва Эсфирь не верит. Ей хочется кричать, рассказать им, как отец перед смертью учил ее читать, а мама пыталась научить колдовству, когда Эсфирь была совсем маленькой. Родителям мечталось, что она станет похожей на них – образованной, скромной, не будет жаждать высокого положения и богатства. Другими словами, лучше многих. Но тогда решат, что Эсфирь хвастается, а дядя будет только рад ее отослать. Не любит он ее. И как она раньше не понимала? Эсфири становится стыдно – за себя, за родителей. И она добавляет, тише:

– Не этого они желали.

Но и на это никто не отвечает.

Она топает ногой, и дядя дает ей пощечину.

* * *

Чуть позже Эсфирь сидит у реки с тетей, и та, напевая без слов, прижимает к щеке Эсфири холодную тряпку. Щека уже опухла, девушка чувствует тяжесть отека под кожей. Она ищет взглядом Надава среди шатров. Солнце садится. Вдали, на горизонте, видны красноватые всполохи заката на песке. Несколько женщин неподалеку закончили стирку и тащат мокрое белье в сторону поселения. Тетя перестает напевать и говорит:

– Не хотела я, чтобы до этого дошло.

– Сделай так, чтобы не дошло, – отвечает Эсфирь.

Тетя снова напевает. Смачивает тряпку в воде, выжимает ее и вдруг опускает голову Эсфири себе на колени. Тетины прикосновения, как всегда, нежны и в то же время необычно резкие, и Эсфири грустно от этой резкости. Тетя всегда была добра к ней. Делила с ней лежанку, кормила, научила готовить. Когда у Эсфирь начались месячные, через несколько месяцев после того, как она пришла в их семью, тетя показала, что делать. Простая женщина, в отличие от Мардука, она не возненавидела Эсфирь за то, что та была другой. Теперь-то Эсфирь поняла про дядю все. Стыд от этой мысли усиливается. С тряпки стекает вода и попадает в рот. Эсфирь беспомощно глотает ее, думая, в ком еще могла ошибиться.

Что, если другие девушки одних лет с ней шепчут за спиной: никому не нужная безотцовщина? Что, если Надав, целуя, втайне насмехается над ней, а она, ослепленная страстью, и не догадывается? Что, если он насмехается над самой ее страстью, ведь она целует его в ответ – до помолвки? Что, если она расскажет, что придумал дядя, а Надав даже не удивится? Что, если гордость, которая досталась Эсфири от родителей, сделала ее слепой?

Тетя гладит ее по голове, и Эсфирь замирает. Так нельзя, зачем это она, ведь завтра от Эсфири избавятся. Но от прикосновений так хорошо, что она чуть смущается и остается ненадолго на берегу, прижавшись к тете, а потом еще ненадолго, потому что очень устала, а потом и еще. И вот Эсфирь уже дремлет. И тонет во сне. Она в реке – в реке из ее детства, когда они жили в городе. Она под водой, однако дышит, как рыба, и видит в лучах солнца, пронизывающих воду, чьи-то ступни. Наверное, папины или мамины. Она плывет к ним, изо всех сил стараясь успеть, но тут раздается негромкий тетин голос, и впервые Эсфирь не верит ее словам:

– Не бойся. Ты красавица. Всякое бывает.

* * *

Это, конечно, неправда. Землю не превратить в воду. Нельзя (пока) поймать солнце. Нельзя убрать песок из пустыни, разве что ветер разметет – сегодня так, а завтра иначе.

Ночью Эсфирь не спит. Дядя сказал, что утром отведет ее к воротам дворца. Велел собираться, надеть лучший тетин наряд. В глаза не смотрел. Потом глянул, и что-то промелькнуло в его взгляде: сомнение или, может быть, страх. Буркнул: «Причешись!» – и ушел.

Эсфирь ворочается. Сбрасывает покрывало, потом натягивает обратно. С обеих сторон от нее сопят девочки. В другом углу шатра, свернувшись как котята, спят мальчишки. Только Иц спит отдельно в углу, возле входа. Эсфирь смотрит, как он растянулся на лежанке, – до чего же длинный и тощий! Иц всегда был ее любимчиком. Он напоминает ей отца – тот был такой же задумчивый, вечно в своих мыслях, и кто там что говорил или делал, его совсем не заботило. В мальчике Эсфирь видела тихое благородство, которое проявится сильнее, когда он подрастет. На веревке для белья над ним висит тетин наряд из муслина. В руке Эсфири выданный ей перед сном тетин лучший гребень из панциря черепахи. «Пожалуйста», – сказала тетя. А потом вернулся дядя, и сразу стало тесно, даже его дыхание сковывало, как путы. «Хадасса, – сказал он, называя ее иудейским именем, – не надо им говорить, какого ты племени».

Эсфирь фыркнула. Не ему указывать, что ей делать. «Что же сказать?» – «Может, они не спросят. Не спросят – не говори».

Она закрывает глаза. Вертит головой из стороны в сторону, как делала в детстве, чтобы поскорее уснуть, и мама ругалась, что волосы собьются в колтуны. Теперь Эсфирь специально вертит головой, чтобы колтунов стало столько, что никакой гребень не поможет.

Она трогает затылок рукой. Колтунов недостаточно. На цыпочках крадется к корзинке, в которой тетя хранит свои принадлежности: ножи, нитку с иголкой, пилку. И ножницы. Эсфирь берет в кулак толстую прядь волос, медленно сводит ручки ножниц, чтобы не скрипели, и отрезает. Останавливается, только когда весь пол у ее ног усыпан волосами, а на голове остались лишь короткие вихры. Эсфирь касается торчащих ушей, шеи. Нет, и этого мало.

Выскользнув наружу, старается держаться поближе к шатрам. Уже совсем темно, видны только бледные полосы по краям неба. Неподалеку слышится движение, негромкое звяканье, и Эсфирь, затаившись, пригибается к земле. Это ночная стража, свои, хотя как знать. Мужчины. Любой из них, заметив Эсфирь, оттащил бы ее обратно в шатер за ухо. А может, и что похуже, ведь она, оказывается, понимает так мало. Вдруг возьмут и затащат куда-нибудь, полезут под рубашку, воспользуются тем, что ей нельзя поднимать шум? Глотая слезы, она поворачивает в другую сторону. Они отрезали ей путь к шатру, где живет Надав. Эсфирь уже приходила к нему до заката, но не успела даже позвать, как вышла его мать («Его нет, ушел, соседские овцы…» – и тому подобное). Эсфирь не поверила. Не верит и сейчас. Но ей нельзя попасться, да и сможет ли она разбудить Надава, не разбудив его мать, и вообще не дело показываться Надаву с такой прической.

Эсфирь крадется к дворцовой стене, а оттуда медленно бредет вдоль, пока шатров не становится совсем мало. Здесь, у дальней (новой) границы лагеря с севера, есть еще один маленький лагерь, всего пяток шатров. В нем живут те, что колдуют. Даже раньше, в городских стенах, где все теснились вместе, колдуны селились отдельно, на дальней глухой улочке. Ее мать говорила, что так они сохраняют могущество, а их дети играют только между собой, чтобы потом, повзрослев, найти пару среди своих.

Матери Эсфири это было известно, потому что ее мать была одной из них, но покинула клан, выйдя замуж за чужака. А потом и мать Эсфири повторила ее путь, уйдя от своей матери, которая к тому времени уже знала, что от магии пользы женщине больше пользы, чем от любви. И все же дочь вышла за отца Эсфири, а когда Эсфирь родилась, мамина магия совсем ослабела. Когда мама рассказывала об этом, Эсфирь замирала, испытывая странное чувство. Как будто ей сказали, что у нее вырастет хвост, или есть тайное прозвище, или ей уготована особая судьба. Она старалась запомнить все – имена самых солидных и сильных в колдовстве семей, вроде Тулу или Ибрагим. Мама говорила о них со смесью уважения и восхищения. Только вот Эсфирь уже позабыла все, чему учила мама. Помнила только что-то про узелок, который та завязывала, не шевельнув и пальцем. Какой от него толк?

Эсфирь смотрит на шатры колдунов и злится на мать за то, что так легко отказалась от своей силы и стала простой швеей, а о будущем дочери и не подумала. В детстве мать порой клала руку ей на затылок и, взглянув на кучу одежды, которую надо было зашить, говорила: «Ну, поди». Как будто Эсфирь не могла не вернуться, и как будто мама всегда будет с ней. Еще до того, как мама заболела, Эсфирь предчувствовала беду. Она не знала других детей, может, дело было в этом. Бывало, она хватала маму за руки, впивалась ногтями, и та была вынуждена выгнать маленькую Эсфирь. Эсфирь мутит от воспоминания: большие мамины руки пытаются оторвать от себя ее детские ручки. Руки у матери были даже больше, чем у отца, и родители часто шутили об этом.

Небо над кучкой шатров светлеет. Эсфири жаль, что не унаследовала хотя бы маминых рук, раз уж с волшебством не вышло. У нее самой руки маленькие и всегда мягкие, какую грубую работу ни делай, а мозолей не бывает. И Надав говорил – какие мягкие. Красивыми называл. Как-то раз даже легонько укусил за палец. Это поразило ее, и в то же время было приятно. А сейчас Эсфирь думает об этом, и ей становится страшно: красивые руки ее не спасут.

Она ползет на четвереньках к самому большому шатру, который принадлежит семье по фамилии Га-доль – самым почитаемым колдунам. Эсфирь поднимает полог и залезает внутрь.

* * *

Наутро Эсфирь с сотнями других девушек ждет у ворот дворца. С ней Мардук. Он больше не суетится и не хорохорится: съежился, руки за спиной, сгорблен, как старик. Утром, когда все проснулись, дети (кроме Ица, который все знал) начали смеяться над ее волосами. Тетя ахнула, потом схватила ножницы и попыталась привести в порядок то, что осталось. Мардук побагровел от злости. Через час они вышли из шатра, чтобы уйти тихо, как думала Эсфирь, ведь дядя не разрешил даже повидаться с Надавом и сказать ему, что ее отсылают. Внезапно Мардук повернулся в сторону шатров и завопил, как одержимый: «Я веду Эсфирь к царю! Мы будем избавлены от страданий!»

Эсфирь с ужасом смотрела, как все высыпали из шатров и слушали хвастливую речь Мардука. Мечтал продавать инжир – и вдруг заговорил о спасении своего народа?

Она отворачивается, чтобы не видеть его.

Почти все девушки пришли одни. Солнце стремительно встает, они ждут час, другой. Проходит три часа, но охрана по другую сторону ворот не двигается. Девушки начинают терять сознание. День жарче, чем накануне, самый жаркий за последнее время. Или так кажется из-за толпы? Откуда девушкам знать? Все боятся жаловаться громко, только шепчутся и вертятся. Звуки сливаются в общий гул. Эсфирь ставит на землю корзину с инжиром и разминает затекшие руки, трет полосы, которые остались на коже от ручек. На Мардука не обращает внимания. Прикасается к своему поясу, нащупывает кармашек, который пришила тетя. В нем гребешок и пузырек с краской для губ из граната. Эсфирь намерена выкинуть краску, как только откроются ворота. Швырнет ее под ноги, потом наклонится поднять корзину, да и рассыплет весь инжир, будто случайно, а на Мардука и не взглянет. Будет противиться всеми способами.

Внезапно ворота распахиваются. После стольких часов ожидания все поражены, девушки дружно ахают. Толпа напирает, Эсфирь подхватывает людской поток и несет, словно течение. Она понимает, что не сможет ни достать краску, ни выбросить. Не может и высыпать инжир – корзина крепко прижата к ее ноге. Мардук затерялся далеко позади. Толпа течет вперед, сотни ног громко шаркают о камни, и в этом шуме Эсфирь различает, вернее, чувствует, как в горле рождается странный звук. Она напевает. Тетина привычка стремительно пускает в ней корни. Мотива нет. Эсфири важна вибрация, отражение ее сути, ее стержень; нужна сила.

Бруклин. Вторая жена

Пытаясь держать себя в руках и не паниковать, Лили напевает. Времени почти не остается, пора выходить, чтобы забрать старшую из школы, а в это время младшая швыряет в стену ботинки:

– Неть ботики, неть!

А ведь ботинки отличные, совсем новенькие, в отличие от большинства детских вещей: подарок от брата Лили, хорошенькие, теплые, из ярко-зеленой замши. Лили сама бы от таких не отказалась. Ей так и хочется сказать: «Будь у меня такие ботинки, я бы ими не швырялась!» Но она знает, это не поможет, да и не хочет давить на малышку. По рассказам Рут, матери Лили, бабушка Лили только и делала, что командовала, поэтому (тоже по словам Рут) Лили в детстве почти никогда не ругали. «Компенсация», – шутила мама, хотя ее мягкость давно улетучилась. Теперь Лили выросла, и мать ругает ее постоянно, пусть исподтишка, ведь Лили не оправдала маминых ожиданий:

«Надеюсь, тебе нравится не заниматься ничем, кроме детей».

«Да сколько же у тебя губок для посуды!»

«Ты в молодости была такая целеустремленная. А теперь… Тебе так лучше?»

Лили напевает, заглушая голос матери, – правда, напевает любимую мамину колыбельную: «Мистер Лис собрался в путь…». Садится перед дочерью на корточки и пытается надеть ботинки, думая, что Рози сейчас, наверное, ведут в столовую в толпе других обиженных первоклашек, которых не забрали родители.

Тем временем малышка Джун никак не перестанет пинаться. Джун значит «июнь», такой теплый и мягкий месяц! Лили потеет. Она-то уже в пальто, шарфе и шапке.

– «Мистер Лис собрался в путь…»

Джун снова сбрасывает ботинок, Лили бросается его поднимать – и зря, потому что дочка тут же вырывается и бежит по коридору в ванную, где проделывает излюбленный трюк – стаскивает с себя футболку и бросает в унитаз.

– «По дорожке не свернуть…»

Лили скидывает пальто и бежит за Джун, внушая себе, что нужно выдохнуть и успокоиться, ничего страшного, никто ведь не умер, по крайней мере пока. Не война и не революция. Ну, посидит Ро чуток, погрустит, невелика беда. И опять будет сверлить Лили этим своим взглядом, будто насквозь видит. Ну и что? Подождет пять минут, не конец света, многим детям гораздо хуже, и вообще, надо воспитывать в детях стойкость, стойкость в современном мире – это…

– «…И луна ему светила».

Лили заходит в ванную и заставляет себя улыбнуться, чтобы не испугать малышку. Если та напугается, они вообще не выйдут из дома. Растягивает губы в улыбке. Однако Джун на нее и не смотрит, она запуталась в футболке. И тут Лили совершает очередную ошибку – бросает взгляд в зеркало. Оттуда на нее смотрит лицо с ужасным оскалом. Лили тут же перестает улыбаться, снимает растянутую шерстяную шапку с жутким розовым помпоном, который нацепила, поддавшись на уговоры Ро. Вглядывается в зеркало. В мерцающем флуоресцентном свете ванной их съемной квартиры она больше похожа на страшную седую ведьму.

– «Мы в город Изумрудный идем дорогой трудной…»

Песенка сменяется одновременно с тем, как внутри у Лили происходит какой-то срыв, как будто время идет в одну сторону, а она – в другую. Лили тянется к малюсенькой косметичке. Малюсенькая она специально, чтобы девочки не считали косметику чем-то важным, хотя на самом деле косметики у Лили гораздо больше – спрятана в ящике для белья. Она наносит макияж, думая о других мамах, с которыми предстоит встреча сегодня после обеда на импровизированной «вечеринке» – специально для Лили, чтобы научить ее шить. Они не так уж хорошо знакомы, да Лили и не хотелось никакой «швейной вечеринки». Все это – затея женщины по имени Кайла, она услышала, как Лили в разговоре с матерью другой девочки после школы посетовала, что с радостью смастерила бы костюмы на Пурим для Рози и Джун, если бы умела шить. Просто мечта такая, как, например, прямые волосы или трехкомнатная квартира, из разряда «этому не бывать, да не больно-то и хотелось». Конечно, порой Лили представляла себя возле отрытого окна с шитьем. Как любая женщина, разве нет? Безобидная фантазия. Лили даже как-то попыталась разобрать ее в эссе о корнях образа вышивальщицы в поп-культуре, однако к оригинальным выводам и формулировкам не пришла. А в конце был длинный список использованной литературы, который она составляла с невероятным, почти безумным удовольствием.

Но шить самой?

И зачем она вообще это сказала? Просто хотела поддержать беседу, когда забирала младшую, а Кайла уже пригласила ее и остальных мам к себе. «Почему бы не устроить праздник. Я куплю вина и приготовлю закуски». И ведь приготовит, Лили знает наверняка, Кайла – из тех женщин, что всегда на каблуках, даже на детской площадке. Она и приглашения всем разослала (настоящие, на бумаге): «Швейный фуршет!»

Как же одеться на этот фуршет? Растянутые тре-ники точно не подойдут.

Замазывая синяки под глазами, Лили замечает очередной седой волос на левой брови, выдергивает его и тут же чувствует угрызения совести – от волоса остался след, да еще и больно. На глазах выступают слезы, а Джун, которая успела снять футболку, но еще держала ее в руках, решила, что мама плачет. Она вытерла футболкой лицо, словно показывая Лили, как надо, и протянула ей футболку. Лили берет футболку, вытирает глаза и только тогда вспоминает, что уже нанесла тональный крем. Бумажных салфеток под рукой нет – опять забыла купить.

– Ма-ам?

Господи, а времени-то сколько! За опоздания больше чем на пять минут школа берет «пожертвования»: по доллару за минуту, на оплату расходов. Это необязательно, ведь школа государственная, однако рекомендуется, если можешь себе позволить. Лили может, в том смысле, что это не последние деньги, у ребенка даже ботинки есть как подтверждение их богатства. Ну, опоздают они минут на двадцать? Пятнадцать долларов. Хватило бы на коктейль в приличном заведении или на тайскую лапшу на заказ плюс парочку руле-тиков с начинкой, подгузники на месяц. Без малого одна шестая цены на стрижку в районе Парк-слоуп, Бруклин, где Лили и живет. Словом, и много, и мало, но если все время так опаздывать, наберется приличная сумма. Да и уважительной причины у нее нет.

Лили снова напевает, думая, как там Адам на работе. Как его молодежная сумка через плечо валяется где-то под ногами (не такими уж молодыми), а он обсуждает, руководит и дает добро на отправку дезинфицирующих средств людям, у которых нет ни унитазов, ни электричества. Словом, выполняет свои обязанности, чтобы приносить деньги в дом и двигаться по карьерной лестнице, ну, и помогать людям, конечно. Они с Лили пытаются копить на квартиру, чтобы не платить втридорога за съемное жилье, но, поскольку платят втридорога за съемное жилье, с накоплениями не складывается – обычная история. А тут еще Лили то опоздает в школу, то схлопочет штраф за неправильную парковку – она в их семье отвечает за то, чтобы переставлять машину и не мешать уборке улиц. Вот от накоплений, и без того скромных, ничего и не остается.

Лили с Адамом уже говорили о том, что ей пора вернуться к работе. Однако все разговоры разбиваются о суровую реальность: зарплаты преподавателя на полставки (а большего ей в радиусе ста миль от Нью-Йорка не предложат) едва хватит на оплату няни. Это им хорошо известно, потому что Лили после рождения Рози недолго подрабатывала в колледже Вестчестера и как-то раз во время снежной бури вместо полутора часов возвращалась домой целых пять. И отдала десять процентов зарплаты на сверхурочные няни, да еще и мастит заработала. Потом, уже на седьмом месяце второй беременности, Лили пригласили для собеседования на постоянную работу, которую она будто бы хотела получить, – в ее «альма-матер», колледж Гринелл. Денег предлагали почти столько же, сколько Адам тогда зарабатывал, а учитывая дешевизну жизни в Айове, их доходы выросли бы раза в три. Но как только два дня беспрерывных лекций, бесед, собеседований, деловых обедов подошли к концу, Лили, чувствуя, что справилась блестяще и, несмотря на нелепые «деловые наряды будущей мамы» (почти все слишком яркие и в оборках), произвела впечатление умной, ответственной и здравомыслящей, поняла, что с преподаванием покончено. Узнав, что получила работу, она взяла сутки, чтобы принять окончательное решение, и отказалась еще до того, как сказала об этом Адаму. Тогда он залился краской и воскликнул: «Да ну! Серьезно? Поздравляю! Ты серьезно?!»

Он был очень рад, что не придется уезжать из Нью-Йорка, но переживал, потому что хотел видеть ее счастливой. «Ты уверена? – спрашивал он потом много раз. – Точно не пожалеешь?»

Матери Лили просто соврала. Сказала, что взяли другую. Рут возмутилась: «Все потому, что ты беременна! Засудить бы их».

Чтобы закончить разговор поскорее, Лили ответила: «Да, наверное».

– Мама, сиси!

«Сиси», то есть часы Лили, пищат. Ее первые электронные часы с 1984 года. Подарок от детей (на самом деле от мужа, он настоял, чтобы Рози и Джун выбрали модель, а сам взялся обучить Лили пользоваться многочисленными функциями).

Сколько они уже пищат?

И почему не пищали раньше? Ведь будильник должен был сработать полчаса назад? Она, наверное, неправильно выставила время, уже и считать разучилась… А может, вообще забыла завести, просто так совпало, что часы запищали сейчас, когда она должна подъезжать к школе. Ха!

– Ма-ам?!

Лили жмет на кнопки, и писк смолкает. Что с ней не так, почему она не способна решить простейшую проблему, которую сама же и создала? Она сама все это выбрала, никто не заставлял. Само собой, будь у нее денег побольше, а тяги к коктейлям поменьше, могла бы пойти на литературные курсы или выучиться на сценариста, попробовать записать все истории, что крутятся в голове. Зато дети здоровы, квартира в порядке (ни протечек, ни плесени), рядом парк, все сыты и не страдают ни от истощения, ни от побоев. С образованием у Лили, пожалуй, даже перебор. Она может купить все, что пожелает, может голосовать и делать аборты (на данный момент и в этом штате). Она замужем за мужчиной, который счастлив, когда счастлива она. А Лили с каждым днем яснее понимает, что большинство мужиков – полнейшее дерьмо: похищают и насилуют детей, продают маленьких девочек в рабство, подсыпают наркотики женщинам, лапают без спроса, совращают маленьких мальчиков и демонстрируют окружающим свои половые органы. Адам по сравнению с ними – просто святой. Например, если Лили и Джун на полчаса опоздают в школу к Ро и задолжают двадцать пять долларов, Лили признается мужу, а он тут же обнимет ее, поцелует и скажет, что ему хорошо, если ей хорошо. «Радуйся жизни. Нашим детям».

«Радуйся мне».

С первой женой, Вирой, у Адама не вышло. Она тоже работала в группе оказания помощи, поменьше, и при любой возможности сбегала в страны, охваченные войной. Ничем другим заниматься не желала. Не хотела детей. «Не хотела быть женой», – сказал о ней Адам как-то.

Джун выхватывает у Лили футболку и бросает в унитаз. Лили отстраненно думает, как реагировать. Дать время успокоиться? Но ведь они опаздывают! Отшлепать? Нельзя… Продолжая думать о своем, Лили замирает у зеркала. Она бросила попытки накраситься и больше не напевает. Мысли перескакивают со швейной вечеринки и других мам к женщине по имени Вира, которую Лили ни разу не видела. Вира с безупречной смуглой кожей, плоским животом и копной черных волос. Неважно, что Вира тоже стареет, а может, передумала и родила троих. Для Адама и Лили она навсегда останется такой, какой ушла от него (по версии Адама). Какой он выгнал ее (версия Виры). Тридцать один год, и без детей. Ее кожа всегда будет свежей, а тело – упругим и подтянутым. Лили злится на себя, что ревнует к Вире, к ее вечной юности и к тому, что кажется Лили свободой и уверенностью.

Почему Вира до сих пор незримо с ними? Когда у Лили и Адама все только начиналось, они часто говорили о ней. Это казалось им смелым и мудрым, такое заявление, что они ее не боятся. Бывало, Адам рассказывал, а Лили верила, например тому, что со временем Виру стало злить все, что Адам делал. Его новая работа, которую она называла «очковтирательством». Каталог одежды, который Вира выбросила в знак протеста против дистрофичных моделей, а Адам достал обратно. Даже то, что он хвалил ее редкие попытки готовить традиционные индийские блюда по рецептам, доставшимся ей от матери, которые он действительно любил! Вира же обвиняла его в пассивной агрессии и желании запереть ее на кухне. Они все чаще ругались, и как-то Вира заявила, что замуж за Адама вышла, только чтобы позлить родителей, которые мечтали выдать ее за пятиюродного братца из Ахмадабада. И тогда он велел ей уходить. Не навсегда, конечно, он только хотел сказать что-то вроде «иди проветрись». Но тем все и кончилось. Вира ушла насовсем. Адам с Лили раньше любили шутить, что Вира – это Лилит, злая первая жена. И в самом деле, смешно: имя Лили так похоже на Лилит, а Адам – совсем как библейский Адам. Выходило, что Лили – это Ева, а это им обоим казалось сексуальным.

Они поженились и решили сразу завести детей. Им повезло, и через год родилась Рози, а Лили вскоре стала похожей на Виру с ее вечными перепадами настроения. Позже, когда Лили было уже сорок два, они попытались еще раз, и снова удачно – появилась Джун… Шли годы, и брак Адама с Вирой, продлившийся три года, уже не казался значительным, и имя Виры вызывало не смех, а чувство неловкости. Они давно вместе, о Вире больше незачем говорить. Лишь изредка ее образ ни с того ни с сего возникает на задворках сознания Лили, выхватывает из темноты страхи. Не слишком Лили бледная, растрепанная, уступчивая? Не слишком ли о себе возомнила? Вопросы Виры подозрительно похожи на вопросы, которые задает Лили ее мать.

Лили достает футболку Джун из унитаза и отжимает ее, чтобы не капало, локтем отодвигает занавеску для душа, кидает футболку в ванну и впервые замечает у себя на ладонях пигментные пятна. Она трет их, а Джун успевает выбежать из ванной в коридор и кричит: «Мамотька, один лазик!»

Лили хватает шапку, выскакивает из ванной и видит Джун с книжкой об Эсфири, которую та двумя руками держит над головой, как трофей. Лили забирает книгу. Вчера от чертовой книжки не удалось избавиться из-за вахтера, который откопал ее в мусоре и утром принес обратно. Постучался к ним в дверь, жизнерадостный, в синей униформе. «Наверное, ваши девочки выбросили по ошибке!»

Лили захотелось заорать. Она ненавидит эту книжку, и не только потому, что ее подарила девочкам Рут, одержимая воспитанием в еврейских традициях (хотя сама не еврейка, евреем был давно умерший отец Лили). Не потому, что дочери на книге просто помешались. Книжка ненавистна Лили за то, что, пройдя три стадии восприятия – сначала было интересно, потом скучно, потом непонятно, – на четвертой она вдруг осознала, что героическая Эсфирь, как и сама Лили, – вторая жена.

Лили закидывает книжку в щель между диванными подушками. Завтра вечером, и ни минутой раньше, она ее достанет и даст матери, чтобы почитала девочкам. Рут приходит по четвергам, чтобы у Лили было время заняться собой. Хоть Лили толком не знает, чем занять эти часы. Чаще всего гуляет, в парке или по магазинам, трогает в задумчивости то, что продается. Почему-то в эти моменты ей одновременно и легко, и тяжело, а потом отведенное время заканчивается. Завтра стоит заняться чем-то полезным: купить все, что нужно на платья девочкам, попробовать стежки, которым ее сегодня научат.

Не обращая внимания на вопли Джун, Лили засовывает ее в коляску, насильно застегивает неудобные маленькие пряжки и выкатывает коляску наружу. Джун без футболки и ботинок, но они чудом добираются до лифта, и тут Лили вспоминает, что закинула вещи в стирку, и теперь мокрые простыни ждут ее в стиральных машинах номер один и номер три в подвале. Интересно, что управляющий сделает с ними на этот раз? Однако время бежит, в руках у Лили чистая футболка и ботинки Джун, собственное пальто и шапка, и – о чудо! – когда внизу дверь лифта открывается, они с дочерью в полной готовности. Джун ангельски улыбается, Лили выкатывает коляску на Восьмую авеню, залитую желтоватым зимним солнцем, и они сливаются с потоком женщин с колясками и детьми, которые спешат кто куда: в школу, из школы, в прачечную, в музыкальную школу, к врачу или на детский праздник. Мужчин на улице не видно. Только что наступил новый, две тысячи шестнадцатый год. Лили делает вдох. Холодный воздух остужает ее, взмокшую от пота. На фоне ярко-голубого неба четко выделяются голые ветви деревьев. Никаких синяков под глазами у Лили не видно. Она спешит забрать дочь из школы. А потом пойдет на вечеринку. Будет учиться шить.

Вашингтон. Омовение

Из очевидных соображений Ви решает принять ванну, а не душ. Она не настолько наивна, чтобы думать, что можно избежать последствий, если хорошенько помыться, но попытка – не пытка. Кто знает? Ее мать верила, что забеременеть можно только при полной луне, потому что так она сама забеременела, а ведь была удивительно везучей. Вдоль побережья Новой Англии не нашлось бы места, где она не пила коктейлей, не ходила под парусами, не щеголяла в жемчугах и не полагалась на свою удачу, несмотря на все доказательства обратного. Другие женщины верят в определенные позы, спринцевание или вытравливание. И никто не знает точно, как все это действует.

Ви набирает обжигающе горячую воду, добавляет столько пены, что хватит искупать слона, залезает в ванну и, раздвинув ноги, пытается помочь воде попасть внутрь. «В вагину», – поправляет она сама себя. Так это настойчиво именуют в женской группе. «Вагина», – старательно повторяет Ви про себя, хотя слово ей отвратительно. Закрывает глаза и представляет, как вода разливается внутри, заполняя каждый уголок и каждую щелочку, смывая следы Алекса.

– Ты что делаешь?

Дверь распахивается, сильно бьется о раковину.

– Ви! Посмотри на меня.

Ви не двигается.

– Я принимаю ванну, – произносит она. – А из-за тебя сквозняк.

– До начала меньше часа.

– Знаю. Если бы ты на меня не набросился, я бы уже собралась.

– Да брось, тебе же понравилось… Ты вылезаешь или нет?

– Не знаю.

Ви погружается глубже, вода достает до ушей. Может, ей и понравилось, в конце… Но ребенка она все равно не хочет.

– Не вздумай мочить голову! У тебя только на укладку час уходит!

– Значит, обойдусь без нее, – отвечает Ви. – Зачем мне укладка, для кучки женщин?

Она шире раскрывает глаза, для выразительности, и думает о девушках из женской группы – онито обходятся совсем без укладки. Мало кто из них делает макияж, некоторые не носят бюстгальтеров, а женщины постарше, под сорок, даже не закрашивают седину. Сегодня у них собрание, которое Ви пропускает. Так почему бы не создать на вечеринке немного атмосферы женской группы? Если правду говорят, что стандарты красоты, которые порабощают женщин, придумали мужчины, а на вечере у Ви будут одни женщины, почему бы им не прийти в джинсах или в домашних платьях и без причесок?

– Ви…

Она с головой уходит под воду. Голос Алекса звучит сверху, как сирена вдали, а Ви, все еще под водой, вспоминает свою давнюю подругу Розмари, которая круглый год живет в уютном старом доме у залива. Наверное, сейчас кормит ужином детей или набирает для них ванну. У Ви болит в легких, от внезапного приступа тоски о подруге ей вдруг становится страшно. Она резко поднимает голову из воды и видит Алекса, он вцепился в бортик ванны. Алекс наклоняется и говорит что-то про главу компании по производству чемоданов, как тот одержим пунктуальностью, что в Род-Айленде так принято, хотя ей-то откуда знать, она ведь из Массачусетса.

Ви хихикает, но мужу не до смеха. Раньше, когда Алекс еще не был сенатором, он мог посмеяться над собственными глупостями. Теперь же на нее льется целый поток поучений, вместе с кисловатым запахом изо рта. Ви сдается и поднимает на него взгляд, уже зная, что увидит кроме гладко выбритого подбородка, прямого носа и темных глаз: страх.

Он полагает, что достаточно, Ви все поняла и выходит, но тут же заходит снова, и дверь снова бьется о раковину. Ей хочется сказать мужу про эту дверь, смешно же, на ремонт ушло четыре с половиной тысячи долларов, а дверь в ванную нормально не открыть. Хочется, чтобы он посмеялся с ней вместе. В конце концов, ремонт оплачен деньгами ее семьи, как и квартира на Дамбартон-стрит, в трех кварталах от Висконсин-авеню. Ви знает – Алекс не любит об этом говорить.

Он все шагает туда и обратно вдоль ванны:

– Вылезай сейчас же. Не уйду, пока не вылезешь.

Бедный мальчик, думает Ви, царек, весь на нервах, и изо рта у него пахнет. Пожалуй, надо с ним помягче. Она встает из воды, не стесняясь (пусть смотрит), и удивляется, как же просто дать ему то, что он хочет. Зачем же она усложняет? Зачем перечит и противится? Заставляет его трогать себя, как на кухне, если это ему противно? Зачем ей собрания женской группы? В первый раз ее туда заманила знакомая по колледжу Уэллсли, но потом никто не заставлял. Почему бы не стать как Розмари, которая не раздумывала, заводить ли детей, наверняка не устраивает таких заплывов в ванне и уж точно не пытается избавиться от беременности тайком от мужа. Милая и добрая Розмари, в ее хорошеньком домике. Или как мать Ви, которая до самой смерти вырезала статьи из журналов для домохозяек, с заголовками вроде «Пять секретов идеальной глажки, которых вы не знали» и «Чем порадовать мужа». Последний заголовок встречался особенно часто…

Ви выбрала Алекса в мужья по причинам, которые и сейчас кажутся ей очевидными. Он умен, амбициозен, умеет пить и прекрасно целуется. Он мог дать ей все, к чему она привыкла, и навсегда. С ним она везде как дома. И ей это нравилось. Так почему бы не стать похожей на Розмари или на маму, не радоваться тому, что есть?

Разве все так просто? Словно отвечая на вопрос, Алекс громко сглатывает слюну. На мгновение Ви прогнала страх, просто показавшись ему обнаженной. Она должна бы радоваться или гордиться. Так оно и есть, в какой-то степени. Над ним властвуют гормоны, а над его гормонами властвует она. Но что-то еще внутри Ви заставляет ее дрожать от злости и желания растоптать его: она ненавидит эту свою власть, которая на самом деле ни на что не влияет, она пассивна и унизительна. И себя ненавидит – за то, что все равно использует ее.

– Дай полотенце, – произносит Ви холодно.

Алекс приходит в себя и повинуется. Затем выходит проверить, все ли готово к вечеринке. Оставшись одна, Ви смотрится в зеркало. Сбрасывает полотенце и рассматривает белые груди, плоский живот, завитки волос на лобке. Сейчас они темные, а когда высыхают, становятся светло-рыжими, как волосы на голове. Талия у нее чуть полновата, а бедра узкие, из-за чего фигура кажется немного мальчишеской. Чем дольше Ви смотрит, тем неинтересней кажется ей отражение – тело, составленное из частей, у каждой свое назначение. Она разглядывает кости таза, круглые колени. Две ноги, по пять пальцев на каждой. На пальцах растут волоски, как трава на пригорке. Такого же цвета, как на лобке, на голове и в подмышках. Наверное, в носу и в ушах тоже; она не проверяла.

Ви запрокидывает голову и пытается рассмотреть собственные ноздри. Как ни странно, эти действия ее успокаивают: вот она перед зеркалом, как будто разобрана на запчасти, и бесстрастно изучает их. Может, потому, что это один из редких моментов, когда Ви разглядывает собственное тело, не думая о сексе, сексуальности и множестве проблем, которые они вызывают.

Она крутит головой, пытаясь повернуть ее под нужным углом к зеркалу, но грохот снаружи возвращает к реальности и обязанностями хозяйки. Похоже, уронили поднос со столовым серебром.

Ви переходит к активным действиям. Надеть зеленое платье, жемчуг… Бросает взгляд на часы. Алекс прав – времени мало. Она наливает себе чуточку бурбона и мысленно просит прощения у матери, у которой насчет выпивки было единственное правило: «Не начинай в одиночку». Ви одним глотком осушает бокал и начинает приготовления. Лосьон. Чулки. Новый бюстгальтер и пояс для чулок, для объема и стройности. Платье с молнией на спине, которую она застегивает до талии – Алекс зайдет позже и застегнет до конца. Ви отмечает про себя, что ему это понравится, на секунду задумывается, хочется ли ей, чтобы ему понравилось, и одновременно беспокоится из-за беременности. Закалывает волосы и садится за туалетный столик, трогает пудреницу и кисточку, берет из-под шкатулки с украшениями конверт. Ви открывает его, затем откладывает в сторону и пудрит лицо. Внизу кричат.

Она пудрится, не отрывая взгляд от конверта. Ви уже прочла письмо трижды, с удовольствием разглядывая округлый почерк Розмари. Иногда Ви представляет, что дети Розмари такие же кругленькие и милые, как буквы в ее письмах и манера рассказывать: как Розмари купила новую стиральную машинку с сушилкой. Как новый знак остановки вызвал всевозможные волнения среди местных старейшин. Почти ничего необычного, письмо как письмо. Кроме одной тревожной детали, касавшейся мужа Розмари. Сама она, как и Ви, из судейской семьи. Детьми они ходили в одну подготовительную школу в Бостоне, окончили Уэллсли. А через неделю после выпуска Розмари вышла замуж за еврея – юриста Филиппа… Розенбаума? Ротенблюма? Вечно Ви забывает его фамилию; сколько бы писем ни отправила она Розмари, каждый раз приходится заглядывать в записную книжку. Так вот, этот Филипп по непонятным причинам согласился переехать с Розмари в дом на берегу, в консервативную протестантскую общину. Семейства Ви и Розмари, тоже протестантские, раньше проводили там лето. В общине имелись правила абсолютно для всего. В какой цвет можно красить дом (белый), а в какой – ставни (черный), высота забора, допустимый уровень шума, как стричь газон… И с тех пор как «вымерли» индейцы – кому можно селиться в общине, а кому нельзя. Вмешалась мать Розмари и кого-то умаслила, молодожены переехали, и до сих пор все шло довольно гладко. Филипп открыл практику в деловом центре городка и набирает клиентуру из цветных. Розмари ждет четвертого ребенка. Подбирает новые обои и пробует поселить своих двух мальчишек в одной комнате; она уверена, что на этот раз родится девочка, а девочкам нужно уединение, ведь правда? Она пишет обо всех этих мелочах и вдруг рассказывает историю про крест. Даже с новой строки не начинает. Они с сыновьями возвращались как-то домой, темнело, время ужинать. Подъезжая к дому, Розмари краем глаза увидела пламя. Но не сразу поняла, что это, а когда поняла, затолкала мальчиков в дом, набрала ведро воды, потушила пылавший крест и спрятала в гараже.

На лужайке возле дома Розмари подожгли крест!.. Дальше идет рассказ про выбор обоев в детскую, вопрос о делах Ви, а потом Розмари прощается.

Ви поворачивается к зеркалу одной щекой, потом другой – смотрит, ровно ли легла пудра. В мыслях она начала писать ответ Розмари, но, кроме рассказа о своих обычных делах (вечеринка-другая, книга, которую она читает, уход от ответа на вопросы Розмари по части беременности), Ви не знает, о чем говорить. Если упомянуть крест, стоит ли посочувствовать? Уместно ли? Вдруг Розмари не хочет, чтобы Ви касалась этой темы? Или (Ви наклоняется к зеркалу и подводит глаза) Розмари, наоборот, неловко беспокоить подругу, но втайне она надеется, что Ви расспросит ее о рассказанном? То есть почти обо всем – как Розмари сразу сообразила, что делать? Дети видели, как она тушила крест? Что она сказала им после? И что сказала мужу, когда тот пришел домой? Долго ли крест горел? Успел ли обуглиться? Как считает Розмари, поджигатели хотели навредить им или только напугать?.. Однако навязывать эту тему не очень-то умно.

Ви откладывает в сторону карандаш для глаз и берется за тушь, не глядя на часы. Если посмотреть, начнут дрожать руки. Хочется закурить сигаретку, но она довольствуется еще капелькой бурбона, красит ресницы изнутри, как учила мама. Если и писать о кресте, то просто выразить возмущение. Но Ви опасается, что и это прозвучит фальшиво. Во-первых, Розмари, кажется, не очень-то расстроена («Не подливай масла в огонь», – говорила мать Ви. Учитывая обстоятельства, звучит крамольно, но верно). А во-вторых, на самом-то деле Ви не возмущена. Ведь ничего чудовищного не произошло, и Ви вовсе не шокирована. Да и Розмари наверняка не сильно удивлена. Она далеко не наивная простушка и знала, на что шла, согласившись стать женой еврея. Ви видела Филиппа дважды, и хотя Розмари была права, когда говорила, что он «современных взглядов» и не производит впечатления «религиозного», внешность выдает в нем иноземца. Ви восхищается смелостью Розмари: та всегда делала что хотела. У самой Ви ее скромные попытки неповиновения – таблетки, женская группа, споры с Алексом – вызывают неизбывное чувство вины и страх. Она не настолько смелая, чтобы пойти против собственной семьи, и стойкая – чтобы жить как отверженная, не говоря об ужасах вроде горящих крестов. Ви подкрашивает верхнюю губу и думает, какая же Розмари храбрая. И все же не исключено, что ее замужество было ошибкой.

Макияж закончен. Ви поднимает брови, потом широко улыбается – улыбка естественная? – смотрит на ногти, поправляет ожерелье. Непроизвольные маленькие детали, совершенно привычные для нее, все равно что моргать. Они – олицетворение вечной женственности. Ви сушит волосы, вынимает шпильки, брызгает лаком и слегка прижимает, чтобы прическа не была слишком пышной. Берет в руки флакончик духов, палец на распылителе, и тут входит Алекс:

– Готова?

На лбу у него блестит пот, на щеках проступила щетина. Опять боится, думает Ви. Зато как хорош собой. По-настоящему красивый мужчина, знает, как носить костюм, и брюки на нем не болтаются, а руки – сильные, на них выделяются вены. Ви крепко целует мужа, поворачивается, и он застегивает молнию у нее на спине. Оба молчат, и молчание вызывает у Ви ощущение счастья, потому что, в конце концов, в этом и суть. Ведь так? Они и дальше будут устраивать вечеринки. И заниматься сексом, пьяные и чуть безумные, но только с презервативом. Может, Алекс еще раз привяжет ее к кровати, как делал пару раз. И тогда Ви получит удовольствие даже без его ласк. Невероятно… А утром дом приведут в порядок, и они сядут завтракать в обеденном уголке на кухне и читать газеты за кофе с мармеладными тостами.

Алекс заставляет ее повернуться перед ним. Кивает, довольный. Показывает на расстегнутые пуговицы на вороте ее платья:

– Застегнись.

– Мне так больше нравится.

– Мне тоже, – отвечает он. Кладет руки ей на грудь, сжимает. – Застегнись.

Ви отворачивается к зеркалу.

– Уйди.

Муж у нее за спиной забирает пустой стакан, улыбаясь. Думает, что Ви шутит или кокетничает, и на мгновение она успевает засомневаться – может, и правда шутит. Хочется, чтобы так и было, хочется вернуться к мимолетному ощущению счастья. Какая мелочь – пуговицы. Сказать бы это вслух и добавить, что так лучше видно ожерелье – его подарок. Но Ви встречает взгляд Алекса и понимает, что он серьезен. Он хочет, чтобы она выглядела невинно. Хочет растлевать ее снова и снова, и чтобы каждый раз был как впервые.

– Спускайся через пять минут, – говорит он. – И застегнись.

Ви застегивает пуговицы. От бурбона жжет в животе. Она смотрится в зеркало, чувствуя себя кусочком льда в шейкере. «Идеально выглядишь», – сказала бы ее мать. Ви и сама это видит, она миловидна и прекрасно одета, тем не менее это не помогает справиться с гневом, и вот Ви уже судорожно роется в ящике для белья, охваченная абсурдным страхом: а вдруг украли?

Ногти царапают деревянное дно, и наконец находка у нее в руках. Дорожный швейный наборчик. «Такой должен быть у каждой девушки», – сказала бабушка, вложив коробочку ей в руки шестнадцать лет назад. С тех пор Ви всегда брала его с собой, в колледж и в каждую поездку, но ни разу не открыла. На секунду она замирает в сомнениях, глядя на нетронутое содержимое под прозрачной крышкой (три белые картонные катушки, на каждую аккуратно намотаны нитки шести разных цветов). Срывает крышку. Отбрасывает в сторону нитки, вынимает картонку и выуживает снизу маленький пакетик с иголками, нитковдеватель («для лентяек», – мамины слова) и маленькие ножнички. Она ищет еще кое-что, для срезания ниток, как же он называется? Вспарыватель? Увы, в коробочке больше ничего нет, и Ви, схватив ножницы, снова бросается к зеркалу.

Расстегивает ворот и одну за другой срезает пуговицы – очень быстро. Торчащие нитки вытаскивает. Потом смывает пуговицы в унитаз и спускается вниз, встречать гостей вместе с мужем.

Сузы. Омовения посерьезнее

Сложно представить, на что готовы пойти прекрасные девы, чтобы предстать перед царем в достойном виде. Не просто часами натираются благовониями, скоблят лезвиями пятки, чтобы сделать их нежными, и целыми днями постигают искусство создания высоких, как башни, причесок. Они посвящают этим занятиям месяцы – втирают, полируют, умащивают и покрывают ароматными маслами каждый миллиметр тела. Никто не знает, когда именно царь изволит взглянуть на них. Отскобленную до красноты пятку снова придется скоблить через пару недель. Одна гречанка сравнивает их труд с сизифовым, и ее слова отражают общий настрой. Исчезло былое воодушевление от того, что их осталось всего сорок из многих сотен, атмосфера покоев, где их держат, теперь давит. Просачиваются слухи о других роскошных ночных покоях, где учат танцам и игре на арфе, и еще роскошнее – покои царских жен, с террасами для прогулок и множеством слуг. Говорят, есть и покои, которые летом переезжают на колесницах вместе с царским двором на север. Но девушек держат в самых низших покоях, наполовину скрытых под землей; единственное их занятие – приготовления.

Эсфирь ногтем большого пальца делает отметки на стене возле кровати, отсчитывая, сколько дней они здесь. Утром было шестьдесят три, а когда она вернулась после маникюра, где ее отругали за искореженный ноготь, обнаружила, что отметки стерты. Глотая слезы, она поворачивается к остальным.

– Кто это сделал? – спрашивает она у девушек, которые стоят рядом. Они молча разворачиваются и уходят. Эсфирь недолюбливают. Она не усердствует в наведении марафета, отказывается от масел и благовоний и не пытается привести в порядок волосы, хоть они и отрастают быстрее, чем ей хочется. А ножниц не допросишься ни у евнухов, ни у Моны – смотрительницы ночных покоев. Вначале Эсфирь каждый день умоляла дать ей ножницы, и одна из девушек без спроса улеглась на ее кровать со словами: «Можешь не стараться, не дадут. Боятся, как бы мы себя не поранили». Эсфири понравилась эта искренность, и девушки подружились. Единственная подруга Эсфири – вавилонянка по имени Лара, страдающая от избытка волос на теле, который заметили только после того, как ее оставили в числе сорока финалисток. Волосы покрывают ее тело, будто шерсть, двумя полосами, от затылка к ягодицам и от пупка к лобку. Эсфири эти полоски кажутся красивыми, она знает, что в общине Ларе бы позавидовали. Здесь же всё сбривают. От ежедневного бритья у Лары на коже раздражение, но ее бреют снова и снова.

И Лара, и Эсфирь говорят на фарси, а еще у них есть общая цель: не стать царицей и вернуться домой. Так они решили в самом начале, когда остальные девушки были восторге от того, что попали в число избранных, а покои казались раем. Все они из бедных кочевых племен. В богатых семьях смекнули, что властитель, разделавшись с царицей из благородных, будет выбирать себе следующую из другого теста. Ту, которой привычны тяготы и которая не станет задавать лишних вопросов. Никто не желал своей дочери судьбы Вашти. Настал черед девиц из нищих и бедствующих семей, сирот, дочерей шлюх, рабов и бунтовщиков, девочек, едва не проданных в рабство собственными отцами.

В первые пару недель Эсфирь и Лара нехотя признали, что в покоях и вправду живется проще. Вдоволь еды и вина. Матрасы толщиной с четыре лежанки каждый. Не нужно работать: таскать тяжести, готовить, стирать, возиться в огороде. Ходи себе на примерки, делай прически и притирания, примеряй украшения. Только готовься. Живи дальше.

Однако вынужденное безделье становилось невыносимым даже для тех, кто больше всех радовался, попав в число избранных. Все поняли, что находятся в рабстве, и свободной станет только одна из них. Девушки часто ссорятся, бранятся, как вороны, что не могут поделить добычу. Запасают прутья, ленты, мех и птичьи перья для высоких причесок – все, что им тайком приносят евнухи в обмен на кое-какие услуги. Ясно и то, что они уже работают в ночных покоях, хоть пока и не зарабатывают древнейшей профессией. Обманывают, воруют и делают друг другу гадости. Но в то же время заплетают друг дружке косы и по очереди разыгрывают спектакли театра теней о царе и царице Вашти, смешат друг друга. Приходится, иначе сойдешь с ума. К этому они тоже привыкли.

Ночные покои совсем не такие, как думал Мардук. Не страшная тюрьма и не роскошные купальни. Не порок и не целомудрие. Как всегда в жизни, достаточно и того и другого.

В отличие от остальных, Лара и Эсфирь убеждены, что избранная царицей не обретет свободы. Лара из племени, где царят анархия и жестокость, а кто стремится к власти (неважно, мужчина или женщина), долго не живет. Дворец, говорит Лара, всего лишь красивая картинка с царицей, которую на деле ждут страдания и несчастья. Эсфирь видит все не в таком мрачном свете, но согласна с Ларой. Еврейская община воспитала в ней недоверие к тем, кому все поклоняются, а родители научили осуждать тех, кто стяжает богатство и власть. Обе подруги верят, что другие девушки им не ровня, по разным причинам, а в случае Лары – и вовсе без причин. Вместе они придумали еще один возможный исход событий – побег. Каждая выбрала евнуха и старается его умаслить. Евнух Эсфири – высокий и очень худой, с полуопущенными веками и мягким ртом, как будто все время спит на ходу. Эсфирь разрешает ему смотреть. Они встречаются в бельевой комнате, и Эсфирь трогает себя на его глазах. Пока только за одну грудь. Потом будут обе груди. Потом поднимет подол. Оказывается, евнухи совсем не женоподобные. Не говорят высокими голосами, что бы ни писали историки. И вовсе не бесполые! Эсфирь видела, как несколько евнухов силой заставили одну из девушек лизать одному из них зад, как засовывали пальцы куда придется, заставляли ложиться под них на пол в отхожем месте. Евнух Эсфири, по крайней мере, не из таких. Его зовут Бараз, и Эсфирь выбрала его, потому что сразу, как будто аромат, почувствовала: он не предаст. Пусть она еще не совсем ему доверяет, зато верит себе. И он касается ее только глазами. Нужно постепенно взбудоражить и возбудить его до такой степени, чтобы он был готов для нее на все. И когда царь сделает окончательный выбор (и это будет не Эсфирь), она найдет Бараза и скажет: «Выведи меня отсюда. Делай со мной, что хочешь. Я на все пойду, только отведи меня обратно в лагерь». А он к тому времени так истомится от желания, что будет согласен.

Лара выбрала своего евнуха из-за его белой кожи. Он такой бледный, словно не до конца сформировался. Лара подумала (и угадала), что ему понравится пушок у нее на теле. Она разрешает ему полежать в ее кровати, прижавшись грудью к ее спине или спиной к ее животу. Они просто лежат рядом, ничего сверх того. И ради этого он уже тайком носит ей чай, который Ларе запрещают пить, потому что, как говорит Мона, от него волосы растут быстрее. У Лары свой план, как и у Эсфири.

Обе понимают – возможно, их планы наивны. Никакого опыта в таких делах у них нет. Они не владеют тайными знаниями, и все, что у них есть, это вера в собственную исключительность. Одной из них эту веру внушили родители, которые теперь мертвы, второй – ее пещерное племя. Впрочем, им почти всегда удается подавлять и сомнения, и отчаяние, возникшее в первый же день во дворце. Порой отчаяние доходит до высшей точки, вот как сейчас, когда Эсфирь сидит, глядя в стену, туда, где были отметки. Кто-то стер их – словно ударил под дых. В голове теснятся вопросы, она пытается найти ответы на них с тех пор, как попала сюда. Почему не сбежала ночью, когда дядя сказал, что отсылает ее? (Побоялась одна бродить по пустыне.) Почему ничего не сделала в тот день у ворот, когда охранники молча забрали заготовленный Мардуком инжир: не закричала, не устроила сцену, чтобы ее выгнали? (Испугалась, что ее просто убьют.) С чего Мардук взял, что, если узнают, из какого Эсфирь племени, будут неприятности? (Верил, что никого не угнетают так, как иудеев.) Теперь она живет среди полукровок и совсем безродных, а его страх кажется смехотворным. И зачем царю после такой благородной царицы, как Вашти, которая была обучена даже искусству стрельбы из лука и охоте, искать спутницу из простолюдинок и бедуинок? Из женщин, которые могут предложить лишь свои тела (ведь больше у них ничего нет).

– На что уставилась?

Лара вернулась после очередного бритья, ее подбородок красен. Она ложится на кровать рядом с Эсфирью.

– Мои отметки, – отвечает Эсфирь.

– Стерли? – Лара переворачивается на бок, лицом к Эсфири.

– Посмотри! – Эсфирь подталкивает колено Лары своим: «повернись».

Лара качает головой.

– Я так устала… Верю.

Лара закрывает глаза. Эсфирь рассматривает знакомый рисунок вен на ее веках, раздраженную кожу на подбородке и над верхней губой. Как-то раз, наедине с Моной, Эсфирь спросила, почему Лару не отправили домой. Чтобы задать этот вопрос, ей потребовалось все ее мужество, ведь без Лары Эсфирь осталась бы совсем одна. Мона равнодушно (будто у нее спросили, где ночной горшок) ответила, что это значило бы признать поражение. К тому же царский советник любит круглые числа.

Эсфирь кладет руку на подбородок подруги и слегка сжимает, как та научила, плавно, от основания ладони к кончикам пальцев. Лара затихает. Потом ее лицо становится довольным.

– Спасибо, – говорит она, не открывая глаз, и тоже касается Эсфири коленом. – Жаль, что твои отметки убрали. Сколько было?

– Шестьдесят три.

– Считая сегодня?

Эсфирь задумывается. Дни мелькают, сливаются… Она поэтому и вела счет.

– Не знаю.

Болтая и смеясь, входят девушки. Одна из них спрашивает другую о ее хромоте, та отвечает, что это из-за педикюра, но тут третья говорит: «Да ты ж пьяная», – и они смеются громче. Лара открывает глаза для того, чтобы закатить их, и Эсфирь тоже начинает хихикать. Они с Ларой переглядываются, пока остальные обмениваются насмешками. Вскоре разговор перетекает в пересуды о царице Вашти. Эта тема неисчерпаема, одно и то же пересказывают по многу раз, потому что никто толком не знает, что же произошло на самом деле. Каждая из рассказчиц доходит до кульминации, оглядывает остальных и улыбается.

Начинается спор:

– Неужто она еще жива?

– Нет.

– Да! На ней женили осла.

– Вот и нет! Ей отрубили голову.

– Нет же, ее забили камнями.

– А ты откуда знаешь?

– Брат сказал…

– Можно подумать, он у тебя при дворе. Ты же из Фарны.

– Точно вам говорю, ее заживо закопали!

– Представляете?

– Я слыхала, ее посадили на кол. Говорят, видели, как она там торчала…

– Тебя послушать – все торчат.

– Ха-ха-ха!

Девушки смеются. Каждая либо уже попробовала опиум, либо видела, как его принимают другие. Эсфирь и Лара – среди вторых. Подбородок Лары дрожит в ладони Эсфири, а глаза снова закатываются, и Эсфирь хихикает еще громче.

– А я другое слышала, – говорит одна из девушек. – От Матушки Моны.

– От Моны?! Да она ест – и то рот еле открывает. Как это ты ее разговорила?

– Ой, заткнись!

– И что же она сказала?

– Она не про казнь говорила, а про то, за что казнили.

– Ну?

Лара снова закрывает глаза. Ей нехорошо от бритья и от недостатка солнечного света. Она говорит, что чувствует себя старухой; иногда, как сейчас, Лара и внешне напоминает старуху. Губы пересохли до трещин. Наверное, завтра их намажут очередной мазью с вытяжкой из копыта неизвестного зверя. Эсфирь переводит взгляд за окно, на стену дворца и узкую полоску пурпурного неба.

– Я думала, из-за проказы, – продолжает одна из девушек.

– Это все россказни прокаженных.

– Я тоже слышала… Она переспала с царским советником! Ясное дело.

– Затащила евнуха к себе в царское ложе.

– И разболтала царские тайны!

– Мне мама говорила, что Вашти царя пыталась отравить.

– А потом тебя отправила занять ее место?

На мгновение все умолкают. Эсфирь смотрит, как к стене подлетает черная птица с желтыми крыльями, и тут же исчезает в сумраке.

– Так рассказать вам, что Мона говорила? Царь устроил пир семидневный и велел Вашти оставить пир для женщин и прийти показаться царю и его людям – в короне.

– Ну, и?

– Ты не понимаешь, что ли? В короне, и всё. Нагишом.

– Почему нагишом-то?

– Так Мона сказала. Мол, он велел царице явиться в короне, а она возьми да и откажись, и тогда…

– Ерунда. Могла бы сначала спросить, что он имеет в виду, когда говорит «в короне». Может, он ничего такого не требовал. Выдала желаемое за действительное.

– С чего бы она стала такое желать?

– Может, из ревности?

– А может, он так и сказал – прийти голой.

– Будь я на ее месте, я бы пошла.

– И я. Уж под страхом смерти – точно.

– Откуда ей было знать про смерть?

– Я бы все равно пошла.

– Не может же царица взять и пойти голой. Как шлюха! За это покарают.

– Ее и так покарали.

– Много ты понимаешь про цариц.

– Я слыхала, у нее был хвост.

– Хвост?

– Как у осла.

– Говорят, она не могла иметь детей.

– Это чистая правда, а не слухи.

– А может, и про царя правда, мол, он совсем не царских кровей? Сама-то Вашти была из благородных. А он служил у ее отца, знатного вельможи.

– Как бы до такого дошло, а?

– И откуда Мона знает эту историю про корону?

Начинают сплетничать о чем-то другом. Эсфирь снова толкает Лару коленом:

– Не спишь?

– Угу.

– Лучше?

– Угу.

Эсфирь убирает руку с лица Лары.

– А я думаю, она все понимала, – шепчет Эсфирь. – Знала, что он зовет ее голой и что будет, если откажется. А все равно отказалась. Освободилась. И мы освободимся.

Лара пожимает плечами:

– Ну, если мы так же «освободимся», как она…

– Нет же, глупенькая. Я не это хотела…

Но Лара отворачивается, прижимается к Эсфири спиной и выразительно вздыхает, словно говоря: хватит болтать.

Вашингтон. Одним миром мазаны

Сумерки. Невероятно теплый ноябрь. Сенатор с супругой на ступеньках у парадного входа приветствуют гостей: поцелуи, рукопожатия, приглашения проходить – мужчинам на первый этаж, женщинам наверх. Похоже, никто не возражает и даже не удивляется новшеству, хоть об этом сложно судить, имея дело со светской публикой, – невозможно понять, что они на самом деле думают.

На северную часть Дамбартон-стрит потихоньку спускается тьма. Ви рассматривает напудренные лица дам в фиолетовых сумерках, и душа ее снова уходит в пятки. После внезапного порыва с пуговицами она испугалась и в последний момент повязала на шею белый платок. Ви слышит собственный голос: «Здравствуйте, добрый вечер, здравствуйте», – и сердце словно падает вниз, еще глубже, чем раньше. Вот-вот начнется ее женская группа; все, наверное, уже собираются и крепко обнимают друг друга. Никаких натянутых улыбок, залитых лаком причесок, узких туфель и болтовни ни о чем, лишь глубокие беседы о важном, о самореализации. Там Ви рукоплескали бы за выходку с пуговицами и поморщились бы, расскажи она о женщинах с нынешней вечеринки.

Но вскоре она обо всем забывает. Приветствия окончены, Алекс устремляется за Чемоданником. Заметил ли он пуговицы? Ви идет наверх – напитки льются рекой, гостиная задрапирована и украшена цветами, трио музыкантов играет джаз, а златовласые официанты разносят на золотых подносах джин с тоником и пунш.

Спустя полчаса Ви плывет по залу и чувствует себя прекрасно. Вечеринка выходит еще грандиозней, чем она ожидала, женщины курят и кружат друг против друга, как боксеры на ринге. Кажется, даже платья в этот раз короче, чем раньше, а одна женщина – жена конгрессмена из Далласа – и вовсе в брючном костюме, под которым новомодное белье. Туфли у нее на высоченных каблуках, хотя и без них она ростом с мужчину, а костюм просто невероятен. Один его вид раскрепощает. Ви стягивает платок, повязывает на изогнутый светильник, и вот уже банальный предмет интерьера обрел экзотический вид, а Ви снова обрела могущество. Царица! Она берет прикуренную сигарету из чьих-то рук и осваивается в новой реальности, пользуясь ролью хозяйки и нигде надолго не останавливаясь. Как только Ви наскучивает беседа, она извиняется и движется дальше. Златовласый юноша забирает из ее рук пустой бокал и протягивает новый, Ви делает большой глоток и смеется вслух, а чуть позже оказывается, что она слушает разговор про Поправку о равных правах. Разговор идет не о том, включат ли ее в Конституцию, это тема для мужчин, хотя чей-то муж слышал, что штат Мэн примет ее следующим. Всех интересует, изменит ли поправка что-нибудь реально. Одна женщина заявляет, что решение Верховного суда по делу Роу против Уэйда намного более значимо, а поправка – одна видимость. Другая возражает, что для начала и это неплохо, а третья утверждает, что изменения «для вида», наоборот, задабривают протестующих и мешают прогрессу. Ви плывет дальше, купаясь в веселье. Тут дело не только в джине, думает она, хотя на секунду ей приходится остановиться и опереться на оказавшийся поблизости стул. Это оттого, что они все спорят. Язвят и подначивают друг друга, а дымящиеся сигареты окутывают гостиную клубами дыма. Здесь мое место, думает Ви, а не в женской группе с их беседами в круге, красным вином и лицами без косметики. Сейчас участницы группы кажутся ей такими же далекими, глупыми, как их наряды, и слабенькими, как их самокрутки с травой. Еще и некрасивыми. Ви проходит мимо двух женщин, увлеченных жаркой беседой, и вспоминает, как познакомилась с ними на званом завтраке Клуба жен сенаторов. Ви было двадцать пять, они немногим старше, но вели себя так же робко. Все время просидели, не сказав ни слова, будто куклы. А теперь без стеснения пританцовывают под музыку и спорят, перекрикивая ее.

Они восхитительны – жены политиков и больших начальников, тигрицы, которые не боятся громко заявить, когда не согласны с собеседницами. Не щадят ничьих чувств и откровенно наслаждаются властью и умением дергать за ниточки повелителей свободного мира. Ведь и бабушка Ви была женой губернатора, а мать – женой сенатора, и сама Ви – жена сенатора. Так с чего она решила, что может быть другой? Она переходит от одной группы спорщиц к другой в клубах дыма, гордости и самодовольства, думая (возможно, вслух): «Ты только взгляни на них!» Они не просиживают на диванах с болтовней о свободе. Они уже свободны, и Ви – одна из них.

* * *

Внезапно настроение меняется. У Ви сосет под ложечкой от голода. Мысли путаются: «Джин для восторга, еда для удовольствия, а дети для…» Где же официанты с их золотыми волосами и подносами? Кое-кто из дам уже пустился в пляс, но Ви не может – слишком хочется есть, или она пьяна, гостиная начинает казаться тесной. Низ живота сводит судорогой, и вновь становится страшно. Дама, прокомментировавшая дело Роу против Уэйда, была права. Ви знает двух женщин, которые смогли сделать аборт в этом году, и не тайком в гостиничном номере или в Нью-Йорке (где аборт легален), а у врача. Одна из них – жена конгрессмена, вторая – из женской группы. Впрочем, для Ви дело не в законности. А в том, что она себе такого не позволит. У нее есть муж, средства и здоровье. Ни единой уважительной причины.

За барной стойкой звенит разбитое стекло, бежит официант, но без подноса с едой. Ви растерянно смотрит по сторонам. Ее взгляд задерживается на заду официанта, проносящегося мимо. Ви вот-вот потеряет сознание, с трудом пришла в себя. Позже, когда протрезвеет, надо будет написать Розмари и в красках изложить сегодняшний вечер.

– Здравствуйте.

Ви оборачивается, улыбаясь. Перед ней стоит жена президента чемоданной фирмы, того самого, в чьих руках судьба Алекса. Ви улыбается шире и с ужасом осознаёт, что забыла имя собеседницы. Они даже репетировали с Алексом. Марк Фиорелли с супругой Как-ее-там… Хрупкая женщина в синем платье, пышная прическа как блестящий шлем. Ви пожимает узкую ладонь, так и не вспомнив имени, улыбается как можно шире, надеясь про себя, что со стороны это похоже на приветливую улыбку, а не на голодный оскал.

– Большое спасибо, что пришли! – восклицает Ви.

– Мы не могли пропустить такое событие! – кричит в ответ безымянная жена. – Поздравляю с поправкой!

– Да! – Ви с возгласом поднимает бокал.

Они чокаются, Ви делает глоток, пытаясь сосредоточиться на жене – та явно изучила программу Алекса. В то же время краем глаза Ви отчаянно ищет официанта с закусками.

– Спасибо, мой муж придает огромное значение равноправию. Он на все готов…

Мимо проплывает поднос с едой. Ви бросается к нему. Тарталетки с айвой. Хватает одну, вторую.

– …ради женщин, – продолжает она, пытаясь говорить, улыбаться и жевать одновременно. – Ну, вы понимаете. Ради нас он на все готов.

– М-м-м, – отвечает жена Чемоданника.

Ви чувствует всплеск злости. Почему эта пигалица не представилась? На вечеринках все только и делают, что твердят свое имя, так принято. Кто-то забыл, кто-то пьян. Надо играть по правилам! Но у этой дамочки, похоже, свои правила. Ви открывает рот, собираясь спросить собеседницу о семейных делах. Она почти уверена, что у них с Чемоданником трое детей. Или двое?.. Потом вспоминает правило, которому научила ее мать: «Политическое прежде личного». Если начать расспрашивать про детишек и собачек, собеседник решит, что ему заговаривают зубы, и заподозрит неискренность. Лучше сразу перейти к делу, раскрыть намерения, и тогда поверят, что ты не только политической возней занята. Мама ужасно гордилась этой своей придумкой из разряда «психологии навыворот».

Ви знаком подзывает мальчика с тарталетками (нарушая очередное мамино правило: не есть на собственных приемах) и говорит жене Чемоданника:

– Я слышала, ваш супруг теперь в раздумьях?

Взгляд собеседницы становится жестким.

– Не о чем раздумывать.

Она говорит тише, так что Ви приходится наклониться к ней, чтобы расслышать.

– Есть прекрасный кандидат, очень перспективный, из Вестерли…

– Многообещающе, – резко произносит Ви и хватает с подноса очередную тарталетку. Чувство голода отступило, и даже мысли прояснились. – А почему вы считаете, что он сможет победить?

– Победит, если муж так захочет.

– Понимаю.

Ви останавливает ближайшего официанта и жестом просит салфетку, пользуясь паузой, – что же происходит? Почему эта женщина ей угрожает? Даже если ее муженек и намерен поддержать конкурента, при чем тут Ви? Она медленно промакивает губы и тянет время, обводя взглядом зал. Дама в брюках прислонилась к стене и беседует с женой конгрессмена Хаскелла. Жена посла размахивает сигаретой перед носом жены чина из ООН. Златовласый парнишка наматывает круги с очередной порцией напитков на подносе. Жена Чемоданника совсем умолкла, и Ви решает, что разговор окончен. Она задумывается, как описать диалог в письме к Розмари: «Уж с таких медовых речей начала – и не заметишь, как вляпаешься. “Мы не могли пропустить такое событие!” Фу-у-у!»

Вдруг, не глядя на Ви, женщина говорит:

– Я давно знакома с вашим мужем.

– Вот как? – Ви не удивлена. И Алекс, и женушка эта из Род-Айленда. Штат невелик.

– Вы учились вместе? – спрашивает Ви.

– Нет.

Ви ждет. Женщина безучастно смотрит по сторонам. «Ясно… значит, интрижка», – думает Ви. Ну и что? Она прекрасно знает, что у Алекса были другие девушки до нее. Узнай она даже, что у него есть любовница, не особенно удивилась бы. Обидно, конечно, – но что толку разыгрывать невинность, она прекрасно знала: ему даже по статусу положено. Отец Ви крутил романы на стороне. Да и дед, наверное.

– Ну, что ж, – говорит Ви. – Приятно было с вами поболтать…

– Поправка – невеликий труд, знаете ли.

– Что, простите?

– Поправка. Невелик труд. – Женщина чеканит слова, словно пытается прорезать зубами воздух, и тут Ви понимает – то, что она приняла за скептицизм, на самом деле враждебность.

– Не понимаю, о чем вы, – говорит Ви. – Это конституционная поправка.

– Да-да. Клочок бумаги.

Ви растерянна. Все доводы, услышанные ею раньше, кажутся фальшивыми. Она замечает, как женщина в брючном костюме сползает по стене, а жена Хаскелла склоняется над ней, и они сливаются в поцелуе. Ви почти уверена, что это поцелуй. Мимолетный. Страстным его не назовешь. Но и простым приветствием тоже. Их тела почти касались друг друга… В висках у Ви стучит кровь. Миниатюрная жена Чемоданника сверлит ее гневным взглядом. «Ты – хозяйка дома, можешь отлучиться под предлогом», – напоминает себе Ви.

– Простите, мне…

Женщина хватает ее за руку:

– Скажем так, ваш муж… тогда, давно… ну, когда мы знали друг друга. – Она сильнее сжимает руку Ви. – Он не был джентльменом.

* * *

Ви и понятия не имела, что в это самое время внизу, беседуя с президентом чемоданной компании, ее сенатор имеет бледный вид. Алекс угощал его сигарами, то и дело подливал ему «Гленливет» тридцатилетней выдержки и без устали щелкал пальцами златовласым официанткам, чтобы поднесли еще гребешков. Он убалтывал Марка Фиорелли уже без малого час, но тот так и оставался холоден, за все время двух слов не проронил. Алекс превосходит его во всем: подтянут, в то время как у Фиорелли наметилось пузико; Алекс наполовину «белая кость», наполовину ирландец, Фи-орелли же – полуирландец, полуитальянец; Алекс уже в Сенате США, а у Фиорелли всего лишь один президентский срок в Торговой палате города Провиденс и прилегающих территорий. В самом маленьком штате страны. Да и лысеет по-идиотски – начиная с макушки, хотя даже челка еще на месте. От этого он смахивает на монаха. Но именно Алекс вынужден подлизываться к этому типу, как будто тот не чемоданы продает, а жизненно важные лекарства. Как будто его двести подчиненных кормят всю страну. Сенатор настолько жалок, что сам себе отвратителен. Он никогда не позволял себе быть жалким! Даже когда Ви сказала, что принимает таблетки, он не подал вида, скрыл от нее, как изумлен. Разумеется, он обижен, но какой прок в обидах? Позволишь чувствам взять верх – не сможешь действовать, забудешь, что главное – победить.

Алекс переходит к новой стратегии:

– А расширяться не думаете? Знаете старые фабричные здания в Потакете? Бесплатно, конечно, не обещаю, но могу поговорить с…

– Давайте-ка начистоту. – Фиорелли оживает. Обвисшие щеки багровеют, глаза сужаются. Он кладет руку Алексу на грудь. Алекс стряхивает ее. Фиорелли кладет ее на то же место. – Вы спали с моей женой.

В груди у Алекса как будто не осталось ни воздуха, ни даже легких. Почему он решил, что Фиорелли зол из-за чего-то другого? Но кто же рассказывает такое мужу…

– Я не…

– А если спросите, она вам скажет, что это было против ее воли.

Официантка останавливается возле них с подносом, и Алексу хочется ее ударить. Не такие уж они хорошенькие, особенно вблизи. У этой толстый слой косметики на лице. В детстве небось страдала от прыщей. Алекс качает головой, и она исчезает… Не помнит он, чтобы жена Чемоданника была против. Миниатюрная блондиночка, красивый маникюр. Диана. Разве она не хотела? Она и вполовину не так красива, как Ви, даже не симпатичная. Но с Ви он тогда не был знаком. Диана же сама пришла к нему в номер тогда, в отеле. Разве это называется против воли?

– Я не понимаю, что вы…

– Так. – Фиорелли стоит вплотную к Алексу, тыча пальцем ему в нос. – Хватит с меня этого дерьма. Никогда я не лез в политику. И старик мой не лез, да и дед тоже. Не нашего ума дело. А теперь вот полез. И всем неймется узнать, чего мне надо, каков мой интерес. А интерес такой: не нравишься ты мне.

* * *

Наверху танцующих становится больше. Одна из женщин сидит у саксофониста на коленях. Ви разлеглась на диване. По ее просьбе принесли еще закусок, она сыта и довольна, желудок набит коктейльными креветками и сырными шариками. Она замечает в поле зрения туфли жены Чемоданника, но не желает поднимать глаза и встречаться с ней взглядом. И что ее зациклило? «Не был джентльменом». Что такого Алекс сделал, пальцем в задницу ей залез? Придушил, пока она его ублажала ртом? Вряд ли что-то, чего он не пробовал с Ви. Бывает, что ей тоже сначала не хочется, а потом нравится. Еще неизвестно, во что эта катавасия выльется для Алекса.

Ви курит, потягивает очередной джин с тоником и болтает ни о чем с женой конгрессмена Флинта. Мужчину в зале она замечает, только когда глава администрации Алекса опускается на колено и наклоняется к ней.

– Миссис Кент? – говорит он вполголоса.

Неожиданно для самой себя Ви понимает, что ущипнула его за щеку.

– Да, Хамп?

«Ему уже тридцать, а значит, он старше, но до чего же хорошенький, – думает она внезапно. – Блондин, веснушки… Что за прелесть! Хамп. А полностью – Хамфри Самнер Третий».

– Миссис Кент, сенатор имеет честь пригласить вас.

– Как формально! – смеется Ви.

– Так он просил сказать.

– Я полагаю, он имеет честь пригласить нас всех? – отвечает она иронично, с легким британским акцентом, и хихикает. – Всех дам?

– Только вас, миссис Кент.

Ви протягивает ему сигарету.

– Ну, так! – восклицает она, поднимаясь с дивана. На мгновение замирает (кружится голова), потом видит, что на нее уставилась жена Чемодан-ника, и выпрямляется. – Это, пожалуй, любопытно. – Собственный голос слышится ей будто со стороны. – Так.

И еще раз:

– Так.

«Так, так, так», – говаривала ее бабушка, когда хлопотала по дому, заправляла кровати или готовила ужин. А позже, постарев, – пока искала забытые вещи, не желая признавать, что забыла, где они. «Так» – слово, на которое можно опереться. А мать Ви вместо этого напевала, без слов: «М-м-м». Присев перед холодильником, чтобы достать овощи или поднимаясь после «М-м-м». Будто это помогало управиться с делами.

Ви отдает свой бокал миссис Флинт.

– Так. – Встречается глазами с женой Чемодан-ника и, осмелев, пересекает гостиную горделивой поступью.

– Иду! – объявляет Ви. – Дамы, пожелайте мне удачи! Если не вернусь через час, обещайте, что придете меня спасать.

Бруклин. Другая вечеринка

В центре кухни красуется гвоздь программы: массивная бирюзовая швейная машинка шестидесятых годов. Кайла, хозяйка дома, рассказывает каждой новой гостье про год выпуска машинки и объясняет, что при должном уходе старые машинки превосходят современные. Потом добавляет, что швейная машинка принадлежала ее бабушке, а все охают и ахают, и Лили вместе с ними, хотя вид машинки внушает ей ужас. Она-то думала, что швейная вечеринка будет с иголками и наперстками. Разрезали бы пару кусков материи, может, научились бы подшивать края, чтобы не лохматились. А потом Лили завернет девочек в то, что получилось, наподобие тоги, – и все дела. Но Кайла даже выкройки разложила, и, кажется (выкройки эти еще попробуй расшифруй!), они для настоящих платьев, с рукавами и горловиной, а одно даже с карманом. Лили хочется прошептать: «Откуда у Эсфири взяться карманам?»

Однако Лили не так уж хорошо знает остальных женщин – вдруг не оценят сарказм? А когда они засыпают Лили вопросами, становится ясно, что друг с другом они знакомы очень близко. Их единение чувствуется сразу, видно, что они часто собирались вот так, по разным поводам и на разных кухнях. Дружная компания… У Лили тоже есть такая, но они с подругами ни за что бы не позвали к себе незнакомого человека, вино у них не такое хорошее и атмосфера не такая радостная. В их домах нет отдельных игровых комнат, как у Кайлы. Зато в компании у Лили женщины с разными фигурами, волосами, цветом кожи. Они хорошо знают, что многое отличает их от таких женщин, как Кайла с подругами. И пользуются этими отличиями: вино подешевле, якобы чтобы тратить деньги на вещи поважнее, малюсенькие квартирки и волосы без следов укладки дают чувство превосходства. Они считают себя более искренними, настоящими, чем женщины из компании Кайлы. Эти женщины, двум из которых на вид не больше тридцати трех лет (на тринадцать лет моложе, чем Лили!), чуть ли не с восторгом интересуются, как давно Лили живет в этом районе, сколько лет ее детям, работает ли она и чем занимается ее муж. Лили, ошеломленная и смущенная вниманием, отвечает, как может. И думает: если собрать всех этих женщин и ее подруг вместе, как просто было бы угадать, какая из какой компании. От этой мысли становится грустно, ведь значит, все мы носим своего рода униформу и за внешними различиями (женщины с укладками и в бриллиантах против Лили и ее подруг с их грубыми браслетами и ботинками) скрываются другие, более интимные (как интимные прически) и более глубокие – в том, что они думают и чувствуют. Одна из женщин, услышав, что раньше Лили преподавала в колледже, восклицает: «Какая прелесть!», – и Лили злится, чувствуя себя униженной. Она выходит из кухни, якобы взглянуть, как там дети, и втайне надеется, что одна из девочек приболела и они смогут уйти домой. Увы, дети самозабвенно лепят из пластилина за огромным низким столом, изготовленным наверняка где-нибудь в Финляндии. Сначала Ро, а затем Джун поднимают головы, у обеих невозможно счастливые лица. Лили охватывает нестерпимая любовь к ним, как бывает, когда они спят или когда Лили трогает пухленькую ножку Джун, а еще когда Ро соглашается вместе читать книжку. Кажется, это чувство могло бы длиться вечно, будь у Лили такая квартира и такой стол для детских игр. Она улыбается и машет дочкам, и они снова принимаются за игру, отвернувшись одновременно, как довольные финские коровки.

На кухне Кайла просит Лили быстренько просветить всех насчет Пурима (и произносит «Пур-и-им», как Адам когда-то). Лили едва не начинает оправдываться, одновременно смущенная и рассерженная из-за того, что она – единственная еврейка в компании. Она сбивчиво рассказывает краткую историю праздника, и выходит вот что: «Сплошное пьянство и женоненавистничество, в то же время поклонение женщине, что по сути своей тоже форма женоненавистничества, а еще непонятный царь, добрая царица и злобный советник; в честь праздника устраивают представление, а потом карнавал, и пекут треугольное печенье, все празднуют, что предотвратили гибель евреев…» К концу рассказа Лили сама уже смотрит на праздник по-другому и заканчивает фразой: «Это что-то вроде бурлеска».

Ничуть не смутившись, Кайла начинает объяснять устройство швейной машинки, ее детали и их назначение. Лили проголодалась. Так нервничала, что переборщила с вином. А еда – сыр, крекеры и орешки и что-то еще, похожее на маринованную брокколи, – разложена в другом углу. Чтобы перекусить, придется выйти из общего круга, и все увидят.

Кайла все рассказывает (у машинки множество деталей, одна, например, называется подающей собачкой), а Лили становится еще страшнее. Где же наперстки? И швейная вечеринка без напряга? Но тут Кайла поворачивается к ней и, глядя прямо в глаза (глаза у Кайлы пронзительно-голубые), говорит:

– Давай ты первая, Лил, все получится.

Как будто они знают друг друга сто лет. Лили не может отвести взгляд от Кайлы. «Лазурный», – вспоминает она, вот как называется этот цвет. В памяти всплывает курс поэзии на первом году обучения в колледже, когда Лили полюбила это слово.

– Ты не против? – спрашивает Кайла, и пока Лили соображает, о чем речь, Кайла уже стоит позади нее возле машинки и держит руки Лили в своих.

– Начнем с прямого шва, – говорит Кайла, и вот машинка уже стрекочет, а Лили, под руководством Кайлы, шьет! Она потрясена, и в то же время ей радостно – как будто в холодную воду прыгнула. Машинка вибрирует, ткань движется под руками, а вокруг одобрительно кивают и подбадривают. Лили чувствует, как внизу спины ее касается живот Кайлы. Надо же, у Кайлы есть живот, как у обычных людей. Лили вспоминает, что уже очень давно никто не брался ее чему-нибудь учить. Кажется, последний раз в старших классах, и даже тогда она должна была почти во всем разобраться сама. Лили охватывает неуловимое чувство, забытое детское ощущение: все будет хорошо, пока она делает то, что ей говорят. Кайла предлагает Лили поработать с ножной педалью, а Лили смотрит вниз и видит, что там действительно есть педаль. Кайла убирает с нее ногу, и Лили ставит свою на ее место. Замечает, что на Кайле ботинки долларов за пятьсот, и сдерживается, чтобы мысленно не съязвить про них, потому что на самом деле благодарна Кайле. Благодарна за то, что Кайла учит ее шить, что ей не все равно, и за то, что та не стесняется своего стремления быть хорошей хозяйкой. И пусть Кайла как-то даже чересчур идеальна, скулы слишком красивы, а свободная блузка волшебным образом ее стройнит. И пусть ее зовут Кайла, можно подумать, она в свободное время йогу преподает… Зато она добрая и щедрая. Лили становится стыдно за язвительность.

Все еще касаясь живота Кайлы, Лили расслабляет спину, пытается скрыть смущение: если бы ее сейчас видели подруги, точно посмеялись бы, но на самом деле каждая из них захотела бы оказаться на месте Лили. Они твердят, что плевать хотели и не желают становиться идеальными хозяюшками. Однако в гостях друг у друга подглядывают и замечают, у кого нет игрушек на полу в гостиной, кто делает настоящие семейные альбомы, а кто покупает всякие полезные штуки вроде магнитного календаря на холодильник или органайзера для проводов. Говорят об этом как бы равнодушно, не хвалят, а просто отмечают. И сразу заводят разговор на «серьезную» тему – о мужьях, политике, карьерных амбициях. Этим они и отличаются от Кайлы и ее подруг. Дело не в принятых решениях – все они на этом этапе жизни выбрали заниматься детьми и погрузиться (ох уж это словцо, будто под воду идешь) в материнство, – а в отношении к ним. Да, домашние дела отнимают кучу времени и сил – все эти расписания, уборка, готовка, походы по магазинам и врачам, детские болезни. И да, в глубине души они испытывают гордость, когда неплохо справляются с заботами. Есть одна фразочка, которая у них обозначает все хлопоты скопом, – «кашки да какашки». Кто-то вычитал ее в старом феминистском романе, название которого забылось, но так уж они называют почти все, что делают. Стоит только сказать «кашки да ка-кашки» – и проблемы кажутся смешными, а значит, можно налить себе вина, включить детям мультики, передохнуть и поболтать о чем-то помасштабнее, вроде работы метро, клоунады с избранием Дональда Трампа президентом или экологии. Даже про измены мужа. Или собственные тайные соблазны, которым не суждено воплотиться в жизнь (как это вообще возможно, в какой вселенной, а главное – где найти время?). Вот, например, один папа в детсаду очень похож на рыболова из родного города Лили. Конечно, нынче в Бруклине каждый второй мужчина одет, как рыболов, но этот папочка, по имени Хэл, заткнет за пояс их всех, вместе взятых: красавец-рыбак, к тому же неглупый и деликатный, с рыжей бородой и сильными руками, которые Лили описала подружкам во всех деталях. Неделю она предавалась сентиментально-эротическим мечтам о нем, о каких и не вспоминала с рождения Рози. В ту неделю секс у них с мужем был дважды. Над этим женской компанией тоже посмеялись от души – у кого есть силы на разврат по два раза на неделе? Этот поезд давно ушел!

А Лили все шьет и шьет. Большим достижением не назовешь, но ей нравится. Лили так поглощена своим занятием, что на время забывает о голоде, о подругах, о стирке, о матери, о дочках, о Пуриме и платьях, пока Кайла понемногу не отстраняется от нее. Лили обнаруживает, что шьет сама.

– Отлично получается! – ободряет Кайла. – Продолжай, а я займусь обедом для деток.

У Лили тут же путается нитка, машинка рычит, педаль заедает. Она слышит собственный возглас, полный отчаяния, словно от боли.

– Ничего страшного, – говорит Кайла. – И не такое бывало. Передохни.

Она наливает Лили еще вина и протягивает бокал:

– Расскажи побольше об Эсфири, чтобы мы понимали, какие платья нужны.

Все кивают.

– Об Эсфири? – переспрашивает Лили растерянно.

– Да, персонаж. – Кайла открывает холодильник. – Я пока буду возиться с детской едой. Какая она?

– Ну, она царица… – Лили забыла, что уже успела рассказать, а что – нет, но Кайла кивает, и Лили продолжает:

– Стремится к простоте. То есть когда она еще не стала царицей, до нее царица была другая, Вашти, но ее изгнали, и потом Эсфирь и толпу других девушек привели, ну, вроде как на конкурс…

– Как конкурс красоты, верно? – Кайла снимает крышку с формы для запекания. – Это когда девочки выйдут на сцену?

– Да. – Лили больше не шьет и смотрит на сыр, однако ее окружили женщины и ждут рассказа.

– Так вот, Эсфирь идет, – продолжает Лили, – единственная среди девушек, без косметики в три слоя и вычурной прически. Одета очень просто, а волосы повязаны лентой.

Лили понятия не имеет, правда ли насчет ленты – первоисточник она не читала, – но в детской книжке Эсфирь повязывает волосы белой лентой и совсем чуть-чуть румянит щеки. Девочки обожают этот момент и всегда засыпают ее вопросами. Ро: «Почему она не захотела что-нибудь поярче? С радугой или с блестками?» А Джун повторяет за Лили: «Потому что важнее то, что внутри?» Лили устало кивает, но втайне гордится. До чего устаешь от собственных поучений. А правду все равно не скрыть. Было бы нечего скрывать – и поучать не надо. Будь другие девицы такими же скромными, никто бы не ставил Эсфирь в пример.

– В сравнении с остальными Эсфирь кажется простушкой, – объясняет Лили Кайле. – Только природная красота.

– Потрясающе, – говорит Кайла. – И очень актуально. Отличный пример для наших девочек, правда? На них так давят, даже в наши дни… Отличная идея: героиня – простая девушка. Как в той книге, помните? Как же ее… «Принцесса в бумажном пакете»?

Раздаются одобрительные возгласы. Лили тоже любит эту книгу. Да и как ее не любить, ведь Лили сама прячет косметику в дальнем ящике. Но вообще-то под «природной красотой» она имела в виду не простушку и не принцессу в пакете. Лили хотела сказать, что можно быть эффектной и привлекательной без притворства и ухищрений. Естественная красота, если уж раскладывать все по полочкам (а Лили хочется), может, на первый взгляд и не привлечет внимания. Однако в ней есть индивидуальность и естественность. Взять хотя бы Лили: красавицей ее не назовешь, но если верить Адаму, она прекрасна той самой естественной красотой. Он часто это повторяет, когда они куда-нибудь собираются или если он случайно застанет ее в момент неподвижности. Не вытирающей нос или отправляющей эсэмэс, а застывшей, когда она что-нибудь разглядывает. Лили кажется чудесным, что он не забывает показать, как ценит ее. Еще это напоминает необычную историю их с Адамом знакомства. Одна из тех историй, которые Лили мысленно пишет, и называется она «Как Адам заполучил Лили в жены». Краткая версия выглядит так: от Адама ушла Вира (или он выгнал Виру, смотря кому верить), и Адам погрузился в пучину тоски, а его друг Фред готовил вечеринку-сюрприз на сорокалетие жены, и его осенило: придет куча ее свободных подружек, так пускай у вечеринки будет еще тайная цель – выманить Адама из пучины.

Знал ли Адам? Знал ли он, что задумал Фред, когда только собирался на вечеринку, принимал душ, надевал темно-синие джинсы, рубашку в клетку (выбор одежды, который можно истолковать по-разному) и кожаный пиджак? Хотел ли он, надевая куртку (вечер был очень холодный, всего девять градусов и ледяной ветер), чтобы куртка была модной, из разряда «стильный лесоруб», а не «обычный парень»?

В разгар вечеринки наверняка уже знал, потому что сразу после сюрприза для жены Фред полностью сосредоточил свое внимание на Адаме. Шептал ему на ухо и, не скрываясь, показывал глазами на женщин – «выбирай». Лили, разумеется, все видела. Она разговаривала с женой Фреда в углу маленького бара, который он арендовал по случаю. Лили познакомилась с ней лет десять назад, во время годичного обучающего курса, не очень полезного. Они дружили, хоть и виделись раз-два в год. Из друзей Фреда Лили никого не знала. Когда Адам посмотрел на нее, Лили подумала, что, если бы увидела его фото на сайте знакомств, задержала бы взгляд секунд на десять и пролистнула дальше. Было в его красоте что-то заурядное. И она бы не поверила, что в жизни он интереснее, чем на снимке. Но Адам был хорош собой. И не в интернете, а прямо перед ней, в баре, и она могла посмотреть, как он двигается. Его манера двигаться ей понравилась. И все же Лили могла бы его отвергнуть. Даже обидеться на эти откровенные смотрины, хотя вышло бы слегка лицемерно, учитывая, сколько времени она провела на сайтах знакомств. Адам отвел глаза, и Лили заметила, как он теребит молнию на кожаном пиджаке, словно ему неловко; и одет он так же, как все остальные мужчины в баре, даже молнии у них одинаковые, большие и блестящие. Он слегка поежился – наверное, не знал заранее, что здесь его ждет целый гарем. Пожалуй, если он выберет ее, Лили будет не против хотя бы поболтать.

Не самый короткий рассказ «Как Адам заполучил Лили в жены». Но и не самый длинный. Чем больше времени проходит, тем больше ее завораживает эта история.

Женщины на кухне ждут, что ответит Лили насчет принцессы в бумажном пакете. Интересно, что бы они сказали, расскажи она им про вечеринку-сюрприз? Адам тогда еще часа два ничего не предпринимал, а Лили внимательно за ним наблюдала. Поймут они или подумают, что она жалкая? А если рассказать, как ее представили другой женщине, тоже приглашенной для Адама, а Лили все время сравнивала себя с ней и не слышала ни слова из разговора? Рассказать, как Адам рассматривал их всех, немного ошеломленный и с таким невинным выражением лица? С таким лицом он иногда рубашки выбирает в интернет-магазинах. Решат тогда остальные гостьи Кайлы, что он козел? А что подумала о нем Лили? Если ему и вправду неловко, почему не отказался выбирать и не отправился домой один? Они с Адамом не раз вспоминали тот вечер со смехом, но Лили так и не спросила, чего он так долго тянул. Заговорил с ней, только когда вечеринка почти закончилась. По полу сквозило, все одевались, даже Фред с женой уже стояли в дверях. И вот тогда Адам подошел к Лили. Он выбрал ее из-за шапки. Об этом он сказал ей той же ночью, в постели. Не углублялся в причины своего решения – может быть, сработал инстинкт, который достался ему от нью-гэмпширских предков с их квадратными подбородками, мужественных и крайне практичных. Просто сказал, что решил познакомиться с единственной женщиной, которая надела шапку в самый холодный день в году. Уже кое-что, подумал он. Значит, она здравомыслящая, уверенная в себе, раскованная. Позже этот вывод им обоим уже не казался такими очевидным. Но в тот вечер Адам решил так и подошел познакомиться к Лили Рубенштейн в сине-зеленой полосатой шапке.

– Она не то чтобы простушка, – говорит Лили Кайле, как будто защищает саму себя до замужества. – Она естественная.

Или только хочет сказать. Лили боится показаться агрессивной и говорит с вопросительной интонацией: «Она не то чтобы простушка? Она естественная?»

– Понятно. – Кайла достает форму для запекания из микроволновки и ставит на стол большую стеклянную миску с морковью. И это не мини-морковки, пересушенные или размякшие, которые вечно напоминают Лили собачьи пенисы, а следом – что дети хотят собаку, а денег на нормальную квартиру, где можно завести собаку, не накопить. Нет, это собственноручно очищенная и порезанная морковь, почему-то в миске с холодной водой. Кайла пальцем помешивает воду в миске и бесхитростно спрашивает у Лили:

– Костюмы-то все-таки можно сделать нарядными, да?

Лили думает о своей старой шапке в широкую сине-зеленую полоску. Зачем она ее тогда надела? Как символ «модного уродства» – шапка (вязаная!) в духе винтажных футболок для регби? Нет, к чему лукавить. Шапка была древней уже тогда. Носить ее можно было разве что во вред себе.

– Ну, или хотя бы особенными? – добавляет Кайла, словно ей не терпится скорее начать шить.

Лили бормочет:

– Да, конечно, особенными.

Так и есть, думает Лили. Шапка ведь тоже была особенной. Такой краеугольный камень в их с Адамом истории, часть чудны́х «смотрин» в баре, случая, который совсем не вяжется с тем, что оба они разумные, приятные и добрые люди. Вообще-то после такого начала пройти путь, что они прошли, – победа. И не просто пройти, а успешно… ну, вроде как. Только сейчас, на кухне у Кайлы, Лили увидела связь между вечером в баре и смотринами из рассказов про Пурим, не говоря уже о том, насколько она, Адам и Вира вписываются в свои роли. Так странно и в то же время так очевидно – как они раньше не замечали? Лили – вовсе не Ева. Она всегда была и остается Эсфирью, в своей шапке, такой же простой, как лента в волосах Эсфири. Второй женой.

– Точно, особенными, – повторяет Лили. – Впрочем, не стоит тратить на это много времени. Моя мама раньше просто доставала какой-нибудь шарф из «карнавальной» корзинки, и готово – я уже Эсфирь!

Она хватает бокал и делает глоток, только чтобы прекратить болтать. Она ненавидит слово «особенный». Еще подумают, что Лили неблагодарная, а это не так. Она очень благодарна Кайле и совсем не хочет ее обидеть, а хочет (очень!) пошить еще, и чтобы Кайла помогала. Лили делает еще глоток вина и исправляется:

– Я только хочу сказать, что очень ценю все, что ты сделала, и не хочу тебя напрягать, но ты, конечно, права, надо сделать что-то особенное…

Кайла отошла с миской к раковине. Только теперь Лили становится ясно: воду сливают, а морковь остается свежей на вкус, как будто ее только что выкопали. Все гениальное просто. Где Кайла этому научилась? Если бы мать Лили не увлекалась так сильно еврейскими праздниками, может, и Лили тоже знала бы, как сохранить морковку свежей?..

Кто-то показывает Лили на поднос с сыром, она запихивает в рот кусок бри толщиной с дюйм, и ее озаряет, что мама (насколько Лили известно) за всю жизнь сделала своими руками всего одну вещь – вышивку с надписью «Чистый дом – признак пустой жизни». Вычитала ее в своей любимой колонке с советами из феминистского журнала. А может, и не вышила, а попросила кого-нибудь за деньги. Что было бы смешно, этакая самоирония; над женщиной, которая вышивала надпись за деньги, мама точно не стала бы шутить. Так или иначе, вышивка появилась у них дома сразу после того, как ушел отец, и висела на двери в ванной, так что попадалась на глаза всякий раз, когда идешь в туалет. То есть Лили (ей тогда было почти восемь, и она жила с матерью еще лет десять) читала эту надпись тысячи раз.

Лили пробует ту штуку, что похожа на маринованную капусту брокколи. Оказывается, это и есть маринованная брокколи, очень вкусная. Пробует ее с крекером, потом – с крекером и с сыром и вдруг ловит себя на том, что глазеет на зад Кайлы, которая несет детям гениально сохраненную морковь. Задница, конечно, не идеал, то ли дело волосы или скулы, думает Лили. Можно даже сказать – так себе, пышной или накачанной не назовешь, и джинсы Кайлы (и не свободные, и не в обтяжку) вид не улучшают. Но что-то в ее походке, легкой и в то же время твердой, в уверенности, что она все делает правильно, в нужном месте и в нужное время, придает ей какую-то святость. Лили наблюдает за Кайлой, пока та не уходит. Как это удается Кайле, нужно ли такой родиться или можно научиться этому, как шитью, например? И сможет ли научиться Лили пусть не святости, а хотя бы капельке грациозности? Вдруг это не так уж трудно? Просто надо решить, скажем, измениться, перестать быть вечно недовольной, покончить с маминым голосом в голове или с подругами и их двойным стандартами? Может, ей нужно то, что у нее уже есть?

Кайла возвращается, вытирая о передник руки так небрежно, что Лили хочется плакать. Она тоже купит себе передник. Выпустит на свободу свою внутреннюю Эсфирь. Ну и пусть она – конец истории, вторая, добродетельная жена. Лили сорок шесть. Поздновато верить, что она может стать какой-то другой, какой еще не стала. Она не писательница, не певица и не автор песен, не изменница. Просто вторая жена, мать и домохозяйка, по собственному выбору. Если у нее плохо получается, значит, придется подучиться. Хоть она и не Эсфирь в точности (та спасла свой народ; а Лили кого спасать?), но будет ею по духу. Главной героиней. Второй царицей, что надолго осталась на троне. С природной красотой, пусть без особой сексуальности. Добродетельной женой, пусть без особой загадки.

Счастливой улыбающейся женщиной в гостях у новой подруги.

* * *

Все обедают, а потом детям раздают шоколадные пирожные и снова отправляют в игровую комнату, отодвигают стол и включают им музыку. Дети, как по волшебству, начинают танцевать. Женщин угощают мини-пирожными. Лили ест четвертое, когда к ней подходит женщина с сияющим румянцем на лице.

– Я Джейс, – говорит она, протягивая руку.

Лили пожимает руку. Ее одолевают вопросы («Живешь на природе?», «Откуда такой румянец?»). Лучше уж промолчать.

– Кажется, ваша старшая дочка ходит в театральный кружок с моим сыном, – продолжает Джейс. – Хадсон. Говорит, они дружат.

Так и не получив ответа, Джейс добавляет:

– Рыженький такой.

– Ой! – восклицает Лили. – Да!

Она заливается краской, догадавшись, что Хадсон не иначе как сын рыболова Хэла с рыжей бородой и сильными руками, а значит, Джейс – не кто иная, как жена рыболова Хэла. Лили глотает пирожное и произносит со всей небрежностью, на какую способна:

– По-моему, я как-то раз видела вашего мужа. Когда детей забирали. Напомните, как его зовут?

– Хэл. Да, сына почти всегда он забирает. Он рыбак, рано заканчивает.

Лили смеется:

– Рыбак? Серьезно?

– Ну да. – Джейс тоже хихикает. – Вы не подумайте, он не из рыбацкой деревни. Вырос в Ларчмонте. Ну, а потом на Уолл-стрит грянул кризис, и он занялся тунцом. Ха-ха!

Джейс продолжает болтать, как будто сама не понимает, как ей повезло. До чего она тоненькая, бедра в обтягивающих джинсах едва ли толще, чем руки у Лили. Лили непроизвольно представляет, как Джейс и Хэл занимаются сексом.

Джейс говорит:

– Может, нам как-нибудь вместе забрать детей? Ваш муж сможет пораньше уйти с работы? Я юрист, но порой могу позволить себе гибкий график, вот как сегодня… И поедим пиццу все вместе? Там недалеко есть приятное местечко…

Лили кивает, про себя отмечая: «Никогда». «Лучше про стирку думай, – внушает она себе, потому что непристойные мысли так и лезут в голову. – Думай про стирку, а вечером дождись, когда дети уснут, и приготовь Адаму вкусный ужин». Джейс (юрист! ножки как спички, да еще и находит время на детские праздники) все еще рассказывает про пиццерию, но Лили уже вспоминает, что есть дома из продуктов. «Приготовь настоящий ужин, надень красивое белье и все, что чувствуешь к Хэлу, вложи в секс с мужем! Трахни его!»

В прошлый четверг приходила Рут и рассказала, как от ее подруги ушел муж семидесяти трех лет, потому что та перестала с ним заниматься сексом. Рут произнесла это непринужденно; так она говорила обо всем, что могло шокировать. Как будто хвасталась своей невозмутимостью. «Жестоко», – сказала Лили. Но мать парировала: «Ну, это ведь часть сделки?» Лили не нашла, что ответить. После того как она отказалась от работы в Гринелл, они с Адамом тоже как бы заключили договор. Он зарабатывает деньги, а Лили занимается домом, по крайней мере пока дети учатся. Честно и зрело. Без лишних страстей. Они – белая, гетеросексуальная, а значит, привилегированная пара. Всегда старались оставаться достойными людьми. Секс не обсуждался ни тогда, ни потом. Сделать его частью договора… что же это будет? В лучшем случае рабство какое-то. В худшем – проституция. И все же Лили знает – мама права. Знает, что Лили с Адамом занимаются этим чаще, чем большинство ее подруг. (Раз в неделю? Кажется, да.) Причем этого недостаточно, и не по меркам журнала «Космополитен», а по собственным меркам Лили. Ей не хватает в жизни страсти.

– Так что, в четверг? – спрашивает Джейс. – Встретимся после занятий?

Лили остается только кивнуть. Почему она снова думает про маму? И про Хэла? Она ведь на своем месте и должна быть доброй и милой… Но тут в соседней комнате выключают музыку, мамы одна за другой забирают детей, те начинают капризничать и хулиганить. За окнами стемнело. Кайла окликает ее:

– Придешь на следующей неделе? В то же время.

Лили достает телефон, чтобы проверить, нет ли планов, но Кайла уже отвлеклась и отвернулась, доставая куртки. Лили кладет телефон обратно в сумку и вскоре уже ковыляет с девочками по лестнице, вместе с остальными, и выходит на улицу. Настроение приподнятое, все прощаются и расходятся по домам. Лили старательно отгоняет подступающую грусть, которая словно плещется у ног, и показывает дочкам, какие красивые смоковницы в свете фонарей. Однако девочки поглощены предстоящими событиями – когда им сошьют платья, можно ли дома посмотреть мультики или только книжку почитать, а если книжку, то обязательно про Эсфирь! Лили вяло пытается заинтересовать их «Принцессой в бумажном пакете» или своей любимой книжкой про быка Фердинанда (как смело он принимает свою непохожесть на других быков!), но сдается, говорит: «Ладно, хорошо» – и остаток пути слушает, как болтают девочки, думает об Адаме, об ужине и о том, какое белье надеть.

Сузы. Смотрины

Их зовут, когда Эсфирь в купальне. Процессия, говорят ей, выход перед царем – и тут же, словно выдернули нитку из шва, из головы вылетает, сколько дней они здесь. Сто двадцать? Какая теперь разница. Ее вытирают и заталкивают в комнату, где наносят масла. Сегодня царь выберет царицу (уж точно не Эсфирь), а завтра она отсюда выберется. Бараз целиком в ее власти, так она его распалила. Возбуждение разрастается в нем, как жар. Эсфирь уверена – он сделает что угодно, если она предложит ему, что он хочет.

Хочет ли она? Да, и собственное желание ей отвратительно. Только Надаву не нужно знать. Для этого есть такая простая хитрость, что и хитростью не назовешь.

Эсфирь тоже насмотрелась всякого. Как корнями, ночные покои обрастают все новыми коридорами. Эсфирь ходит уже знакомым путем, но то и дело натыкается на очередной проход неизвестно куда. Видела дальний зал с крюками и веревками, где девушек подвешивали и пороли, и другие залы с клетками, в которых девушек – порой тех же самых – запирали и тыкали в них палками. И в том и в другом были окошки для подглядывания; проходя мимо, можно было остановиться и посмотреть. Эсфирь останавливалась и смотрела. Зрелище, если честно, завораживало. Иногда вместе с девушкой в клетку залезал евнух. А иногда оставался и смотрел на представление, которое та устраивала. Эсфирь, знавшая только поцелуи, удивлена, с каким почтением все устроено. Похоже, девушки приходят по своей воле: без оков и с высоко поднятой головой. Наверное, их потом вознаграждают или они рассчитывают на это, а может, им просто скучно. Они, как птички, грациозно впархивают в клетку. Трепещут, извиваются, иногда бьются, как рыбы, а потом вдруг превращаются в тигриц – рычат и царапают прутья решетки.

По ногам Эсфири разливается тепло – нет ни отвращения, ни стыда, которых она ждала. Эсфирь вспоминает, как мама ускоряла шаг и сильно тянула ее за руку, когда они проходили мимо женщин, что стояли возле базара. Эсфирь тогда казалось, что эти женщины совсем из другого теста, чем они с матерью, другой вид живых существ – как стервятники или шакалы. Теперь Эсфирь думает, что граница между ними невелика, если есть вообще. Уединяясь в бельевой комнате с Баразом, Эсфирь обнажает груди и ласкает себя между ног с поразительной легкостью, спокойно и отстраненно. Как будто ее душа покидает тело и смотрит со стороны. Ждет, пока евнух не издаст стон, как ждут, когда закипит вода в чайнике. И евнух становится для нее чем-то вроде предмета обихода, принадлежащего ей, как тот самый чайник. Он повинуется и не прикасается к ней, а недавно принес дары: отрез шелка, веер из павлиньих перьев и костяное ожерелье. Внутри у Эсфири все оборвалось: крошечные косточки, отполированные до белизны – работа матери Надава! Эсфири пришлось прижать руки к бедрам, чтобы избежать соблазна потянуться к ожерелью.

К подаркам от Бараза она так и не притронулась.

Зато рассказала ему, откуда она, и начала выпытывать, что ему известно. По его словам, поселение продолжают разорять и теперь у налетов есть название. «Царская чистка». Нанимают все больше мужчин, жестоких. Разрушают костровища, жгут шатры и инструменты. Бьют глиняную посуду, сделанную на продажу.

– Они собираются уходить? – спрашивает Эсфирь каждый раз, только Бараз закончит перечислять бесчинства мародеров. И каждый раз он отвечает: нет. Неужели они поверили обещаниям Мардука, что Эсфирь их спасет? Почему не уходят? Даже тетя, Иц и Надав – они ни за что не бросили бы ее, но разве не понимают, что надежды нет?

В глубине души Эсфирь хочет, чтобы так и было. Ей хочется, чтобы они остались. «Дождитесь меня!» – хотела бы она сказать, но понимает, что им нужно бежать и спасаться.

В толчее гардеробной она надевает тетино платье. Остальные девушки смеются и зовут евнухов (Бараза среди них нет), чтобы те отобрали у нее этот наряд. Эсфирь, нагишом, ждет любое другое платье, стараясь не обращать внимания на бои, которые идут вокруг за пудры, гребни и очередь в процессии. Все словно обезумели. Запахи бальзамов, масел, киновари смешались в невыносимую вонь. Эсфирь дышит ртом и ищет глазами Лару. И где же Бараз? Евнухи возвращаются и приносят ей наряд из белого шелка. Подпоясывают золотистым ремешком и суют в руку гребень. Волосы у Эсфири уже ниже плеч, густая грива цвета воронова крыла отросла за несколько месяцев, после той стрижки. Она перехватывает волосы полоской из кожи и оставляет гребень на столике. Все кругом завалено расческами, красками, пузырьками, и где-то, наверное, лежит гранатовая паста, которую она принесла с собой в самый первый день. Краски для глаз и губ хватит, чтобы разрисовывать их всех с ног до головы каждый день до конца жизни. К счастью, Мона и евнухи слишком заняты, они не замечают Эсфирь, а значит, не заставят мазаться. Она идет к царю без краски на лице.

* * *

Незнакомый зал. Роскошный, весь в золоте и очень холодный – Эсфирь будет помнить его таким, хотя станет бывать в нем постоянно и узнает, что он совсем другой. Девушки идут гуськом. Эсфирь так и не увидела Лару и беспокоится. Где она? За что-то наказана? Евнух предал ее и разболтал про чай для роста волос? Или Мона заперла в последний момент, не желая оскорблять взор царя волосатостью Лары, которую он все равно обнаружит, если не сразу, то через несколько часов? Эсфирь идет где-то в середине (самое неудачное место, по мнению девушек) и, обернувшись, видит только сирийку позади, накрашенную так густо, что ее лицо приобрело землистый оттенок. Внезапная боль в бедре – это Мона ткнула ее своими знаменитыми раздвоенными ногтями, чтобы не вертелась. Эсфирь смотрит вперед. В зале, кажется, есть только подиум, а на нем – только два трона. Троны причудливо украшены золочеными кисточками и кожей, с узкими резными ножками в виде кошачьих лап. И какие-то маленькие, словно детские.

Девушки выстраиваются в ряд лицом к подиуму, и Мона переставляет стоявшую первой в конец, а стоявшую последней – в середину, и остальных как считает нужным. Эсфирь украдкой смотрит по сторонам, ищет Лару, чтобы вместе посмеяться, но видит только девушек, неотличимых от той, что шла следом за Эсфирью. Вскоре они стоят настолько близко к подиуму, что на него можно было бы плюнуть. И когда на подиум взбирается мужчина, у него на лбу видны две вертикальные морщины и седые волоски в бороде. Он маленького роста, идет в их сторону немного вразвалку. Кто же он? Может быть, слуга или шут? Но тут Матушка Мона резко хлопает в ладоши и падает на колени, все девушки тоже падают, и тут Эсфирь осеняет. Она разглядывает мозаику на полу. Мона хлопает еще раз, и Эсфирь поднимает голову. Вот почему троны такие низкие: когда царь сидит, кажется, будто он крупного телосложения. Такая действенная уловка, что даже страшновато; Эсфирь глазам своим не верит, хотя две минуты назад сама видела, что царь ростом ниже некоторых девушек. Она смотрит на него внимательнее: сдвинутые брови, туфли с загнутыми носами, плотные многослойные одежды черного, багряного, голубого и, наконец, красного цвета, чтобы царские грудь и плечи выглядели шире. Короткие пальцы, как ящерицы, лежат на подлокотниках. По обе стороны от него, как две стены, выстроились мужчины.

Матушка Мона идет вдоль ряда, по очереди подталкивая девушек сзади. Когда наступает очередь, каждая выходит вперед, поворачивается перед царем, до смешного медленно проходит по широкому кругу и, когда время истекает, возвращается на место. На лице у царя застыло непонятное выражение. Мужчины по бокам стоят – не шелохнутся и только водят глазами, с ног до головы оглядывая девушек. Приближается очередь Эсфири, и она втягивает голову в плечи. Мысленно репетирует, как будет ковылять перед царем, сделав глупое лицо. Матушка Мона пихает ее, Эсфирь горбится еще сильнее и не отрывает взгляда от царских туфель. Идет по кругу быстрее, чем остальные, изо всех сил стараясь сделаться невидимой, не запомниться. Почти дойдя до конца, Эсфирь поворачивается лицом к девушкам и замечает Лару. Вернее, женщину, которая когда-то была Ларой, а теперь переодета до неузнаваемости. Волосы кажутся гуще, в ушах – массивные серьги, а лицо так натерто маслами, что над верхней губой, где росли усы, видны черные точки расширенных пор. На мгновение они с Ларой встречаются взглядами, черные глаза Лары подведены так густо, в них невозможно ничего прочесть. Затем Эсфирь слышит, как Матушка Мона цыкает чуть слышно, словно подзывает собаку, – и встает на место. Становится жарко, словно она в огне. И еще жарче, когда Лара выходит вперед и ступает по кругу с томной грацией, как остальные. Она и есть одна из них. Больше у Эсфири нет подруги, она не знает эту девушку. Эсфирь чувствует соль подступающих слез и злится на себя, но ей горько – как тогда, в десять лет, после того как ей сказали, что умерла мама. Она тоже хочет умереть или хоть потерять сознание…

Эсфирь закрывает глаза, чтобы не текли слезы, и в этот момент кто-то впивается ногтями ей в руку. Матушка Мона, рослая, как мужчина, с яркими румянами на обвисших щеках и с раздвоенными ногтями (которыми она царапает Эсфирь). Ее серебристо-серые глаза остановились на Эсфири, но не смотрят ей в лицо.

– Ты, – бормочет Мона изменившимся голосом. – Он зовет тебя.

Вашингтон. Ослушание царицы

Ви входит в «мужской» зал той же поступью. И застывает, увидев лицо Алекса. Его воспаленные глаза, покрасневший нос. По обе стороны от него, словно в зрительном зале, стоят мужчины. Они без пиджаков, а кое-кто и без галстуков. Видно, что все сильно пьяны.

– Ви.

Алекс улыбается. Подходит к ней, и Ви расслабляется, но лишь на секунду. Его улыбка – для мужчин и исчезает, как только он наклоняется к ее уху.

– Я все объясню позже, – шепчет он. – Ты должна кое-что сделать. И ни о чем не спрашивать.

– Но…

– Ш-ш-ш. Никаких вопросов.

Мужчины вокруг беспокойно перешептываются, бросают взгляды на Алекса и Ви и сразу отводят глаза.

Ви ждет. Наверное, игра какая-то, думает она. Алекс заключил пари.

– Раздевайся, – шепчет он.

Ви хихикает, не в силах сдержаться. Хмель отступает, словно уходит вниз; голова стала ясной, зато начинает подташнивать.

– Ты шутишь?

– Не шучу. Ты должна раздеться, полностью, и сделать круг по залу. И все. Больше ни о чем не прошу.

– Алекс.

– Ви.

– Ты же знаешь, что я не могу.

– Как раз наоборот. Знаю, что можешь.

– Не у всех же на глазах!

– Мы у себя дома.

– Александр!

– Вивиан.

Его рука у нее на бедре, задирает платье. Ви сжимает ее своей рукой. Боится оттолкнуть его слишком резко.

– В чем дело?

– Никаких вопросов. Объясню потом.

– Объясни сейчас.

– Пожалуйста.

«Пожалуйста». В его голосе холод вперемешку с соблазном. Ви теряет способность рассуждать – кажется, ее разум витает где-то наверху, в клубах сигаретного дыма. Она как животное. Алекс дышит ей в лицо (алкоголь с кислым запахом страха). Ви замечает, что бархатные шторы в спешке задернуты, кисти в беспорядке на полу. У нее только два пути: притвориться мертвой или бежать.

Алекс рывком высвобождает руку и подходит со спины. Выдыхает на ухо:

– Думаешь, я не видел твой ворот? Ну же, милая. Давай, моя маленькая потаскушка.

И тянет вниз молнию платья.

У Ви все плывет перед глазами. Группа мужчин перед ней словно покачивается. Платье сползает с плеч, ткань сохраняет очертания тела. Плечи, грудь… Она чувствует дуновение воздуха на голой коже, между грудей. Представляет, как поддается, сбрасывает платье и переступает через него, легко и грациозно.

– Да, – шепчет Алекс, – да.

Теперь в его голос только соблазн. Уверенность вернулась – он не только заставит ее подчиниться, но и возбудит. Ви как будто снова лежит на кухонном полу, чувствует его колено между ног и слышит слова жены Чемоданника. «Не джентльмен». Кто же он? Такой близкий и такой чужой. Что-то внутри у нее ломается – будто она антилопа и понимает, что маскировка больше не поможет, хищник близко. Душа взмывает вверх, ищет защиты у женщин, оставшихся наверху.

Одно мгновение делит ее жизнь на «до» и «после». Ви вырывается из рук Алекса.

– Пошел ты, – говорит она так тихо, что слышно только ей. И громче, во весь голос: – Пошел ты!

Язычок от молнии остался у Алекса в руке. Все. Никогда ей больше не носить это платье.

Бруклин. Другой брак

Дети наконец уснули, паста с соусом «путтанеска» томится на плите. Адам возвращается с работы, принюхивается и целует Лили. Они садятся ужинать. Лили накрыла на стол, положила сервировочные подложки под приборы, достала «парадные» бокалы для вина, которые нужно мыть вручную, и матерчатые салфетки. Она довольна – не только потому, что успела приготовить все за пятнадцать минут и вышло вкусно, но и потому что «путтанеска» в переводе означает «паста по-путански». Лили этот факт известен, а Адаму, кажется, нет. Она зажигает свечи, а Адам смеется:

– Соблазняешь меня?

– Да, – отвечает Лили и тоже смеется, хотя их смех, привычный, как разношенные тапочки, сбивает романтический настрой. Вот рыболов Хэл не стал бы смеяться. И не задавал бы вопросов. Да и есть бы не стал. Он бы взял ее на руки, отнес в спальню и отымел, что бы она там ни говорила. Ух! Оказывается, ей нужен мачо, который знает, чего хочет, и станет вытворять с ней такое, от чего Лили однажды будет предостерегать дочерей.

Они ужинают. Лили настраивается на оптимистический лад. У Адама уже проступает щетина после того, как он побрился утром; приятно думать, какое удовольствие их ждет, и что завтра у нее останутся следы от щетины, на щеках и на животе, и как тепло будет от воспоминаний о прошедшей ночи и от возбуждающей тайны – царапин от мужниной щетины. Настоящей мужской страстности, которая в нем таится. Пусть с виду он нежный и чувствительный, зарабатывает благотворительностью и не может произнести слово «соблазн» без смеха. Но следы от его щетины порой не заживают за несколько дней.

Адам, прожевав, спрашивает:

– Не люблю маслины. Ты забыла?

Лили смотрит и думает, что он шутит. Только что тут смешного?

– С каких пор ты не любишь маслины?

– Такие не люблю. Сморщенные.

– Они вяленые.

– Сморщенные.

– Ладно.

– Думал, ты знаешь. Я же говорил.

– Так и говорил – «я не ем эти сморщенные маслины»? Я с ними больше года ничего не готовила.

– Ну, в ресторанах, например… да где угодно! Я их никогда не заказываю.

– И я должна была догадаться?

Адам смотрит на нее с абсолютно серьезным выражением лица, и видно, что он все это не из вредности. Не издевается и даже не удивлен. Он обижен, догадывается Лили. Его потребность во внимании и заботе, практически материнской, бесит сильнее, чем если бы он просто вел себя, как козел. Внутри вскипает злость уже не только на Адама, но и на его мать, а потом и на матерей всех мальчиков.

– Прости, – говорит Лили. – Я же не положила анчоусы. Я о тебе думаю. И про маслины запомню. Разработаю новую систему. Буду в телефоне заметки делать каждый раз, когда тебе что-то понравится. Или не понравится, как с маслинами. Поставлю напоминал-ку в телефон, и только я в магазине потянусь к банке с маслинами, Сири своим томным электронным голосом мне сразу скажет: «Стой. Адам не любит маслины. Положи на место!» Адам, я люблю маслины, думала, ты тоже любишь. Извини. Больше не буду их добавлять.

Адам качает головой:

– Все нормально. Я их вытащу.

И вытаскивает. Потом вытирает руки матерчатой салфеткой. Лили думает: «Теперь еще и салфетку стирать». А потом: «Успокойтесь, женщина, хватит злиться». И спрашивает, как прошел его день. Адам рассказывает про ожесточенные споры на сегодняшнем совещании: обсуждали новую идею по разведению рыбы для лагеря беженцев в Руанде. Пруды для рыбы уже есть в лагерях Замбии, и Адам считает, что надо сделать то же самое в Руанде. Там беженцы из Конго и еще недавняя группа из Бурунди. Рыбу они едят. А в лагере как раз перебои с едой: СМИ перестали уделять им внимание, и финансирования не хватает. А пруды для рыбы обеспечивают не только едой, но и удобрениями, и значит, помогают производить больше еды. Еще Адам думает, что новизна идеи поможет привлечь спонсоров. Однако коллеги против. Их беспокоит, что культура рыбоводства в лагерях еще не прижилась. Слишком много технических сложностей, санитарных проблем, вопросов с правами собственности, плюс обучение, надзор и тому подобное. Об этом говорят в его собственной конторе, в партнерских и в неправительственных организациях, даже сотрудники ООН, которые всегда были готовы поддержать. Но они не понимают, что ситуация с лагерями затягивается, и репатриации беженцев не случится ни через два года, ни через десять лет. Адам смог пробить устройство пробного пруда, для обучения и нереста, хотя и тут возникли проблемы: мальчишки из соседних поселений воруют рыбу до того, как она вырастает. Произошла драка между местными мальчишками и детьми беженцев, одного даже пришлось везти в больницу в Кигали восстанавливать глазницу.

Все это так жутко, что у Лили разболелась голова. И в то же время – так далеко; слушая рассказ, Лили вдруг вспоминает, что снова забыла про стирку, когда вернулась с девочками домой. Хочется завыть, но надо ждать, пока Адам закончит говорить, не сознаваться же ему, что опять прокололась. Как вообще можно думать о стирке, когда ей говорят про детей, умирающих от голода или малярии? Почему у нее не разрывается сердце? И почему она ничего не делает, только жертвует деньги? Вот Вира делала намного больше. Я совсем не бесчувственная, думает Лили. Просто замоталась и устала, сил хватает лишь на своих детей и «кашки да какашки».

Адам заканчивает рассказ, на часах 10:04, к стиральным машинам уже не попасть. Управляющий, наверное, закинул их мокрое белье в сетчатую корзину. Наверняка догадался, чьи это детские трусики-маечки с «Чудо-женщиной». Их купила мать Лили, желая добавить «хоть каких-то символов женской силы…» в одежки Ро и Джун. До ее интервенции в детском гардеробе преобладали принцессы из магазина «Таргет», потому что (посмотрим правде в глаза) так проще.

Теперь их управляющий мысленно поставит еще галочку в длинном списке всего, что Лили сделала не так. В один прекрасный день, когда они наконец накопят и смогут выкупить квартиру, вдруг управляющий им помешает? Надо бы поискать в интернете, возможно ли это («управляющий повлиял на решение кооперативного совета»), но Лили забывает. Прямо как со стиркой.

Она ничего не говорит Адаму. Заставляет себя не пилить его за то, что не спросил, как прошел ее день; рассказывать о швейной вечеринке не хочется, да и нечего рассказать. Лили прячет эту часть себя и дает волю другой. «Вот что мужчины ненавидят в женщинах, – думает она. – Нашу игру, пропасть между желаниями и действиями, всю эту многослойность, тени и полутона. Но разве это не выгодно мужчинам? Почти всегда».

Лили ведет Адама в спальню и там раздевается до красных кружевных трусиков и бюстгальтера – успела надеть, пока готовила ужин, напрочь забыв про стирку. Застегивает высокие сапоги на каблуках. Нужно было, наоборот, пойти в спальню первой, раздеться и только потом звать мужа. Впрочем, все выходит хорошо. Адам улыбается, не взволнованно, а сексуально, говорит: «О-о» – и снимает одежду. Секс хорош. Лили достигает оргазма без особых усилий. И почему никто не предупреждал, что до тридцати (даже если секса достаточно) оргазм – как унылый «пшик» по сравнению с тем, что она испытывает сейчас? И что достичь оргазма можно без особых затей, на автомате, и даже тогда он улетный. Лили правда будто улетела. Выжата как лимон… Это все Адам. Про рыболова она и не вспомнила. Разве ей нужен кто-то, кроме Адама?

Стоило только осознать посреди посткоитальных раздумий, что она не думала о рыболове, как мысли о нем начинают одолевать с новой силой. Особенно о его руках – наверное, он делает все не так, как Адам, по-другому, лучше, полнее, еще улетнее. Потом Лили вспоминает, как Адам вошел в квартиру и сразу принюхался – почувствовал запах маслин. Она снова злится, не до конца понимая, на что именно. На саму себя, что не запомнила про чертовы маслины, или (даже сильнее) на то, что ей не все равно? Вот Вире наплевать. Вира – нудная феминистка, яростная и активная. Мама Лили стала такой же, когда начались измены отца, а потом он ушел, может, как раз потому, что жена стала нудной феминисткой («Чистый дом – …»). Наверное, с Вирой дело было хуже, ведь она на поколение моложе и вышла замуж в «переходные нулевые», когда феминизм был не в моде. По рассказам Адама, Вира проповедовала «естественность». Она бы посмеялась над красным кружевным бельем. Но Лили нравится. Да и Адаму понравилось. Он любит, когда Лили берет дело в свои руки и проявляет активность. Она выяснила это опытным путем. К тому же выяснила, что должна была магическим образом догадаться о нелюбви мужа к маслинам.

Может, нужно больше стараться? В конце концов, она ведь отказалась от работы с перспективой бессрочного контракта. Выбрала нынешнюю жизнь. Может, она зря провела воображаемую границу (белье – да, повышенное внимание к вкусовым пристрастиям Адама – нет) и пора ее убрать? Вира, да и мама Лили сказали бы «нет». Вира добавила бы, мол, Адам хочет, чтобы Лили воплощала его мечту о кормильце, который приходит с работы домой к жене и детям, – мечту, на которую мужчина вроде него в 2016 году не имеет права. Но он хочет и чтобы она сопротивлялась. Чтобы не просто язвила по поводу маслин, а сказала бы: «Нет уж, пошел ты лесом вместе со своими маслинами!» Вира так бы и поступила. Из рассказов Адама (когда он еще говорил о ней) выходило, что отпор его возбуждал. Между ними была энергия, искра, как электрическое напряжение, а ссоры только подзаряжали атмосферу.

С Лили у Адама все иначе.

И дело тут не только в детях.

Их окружает другая энергия. Решимость оставаться вместе.

И еще кое-что из той же серии: покой.

Может, Адам хочет все и сразу. Наверное, так правильно. Ему хочется, чтобы Лили отдавала ему должное – ведь он заместитель директора, – однако издевалась над его замшелым идеализмом. Чтобы она брилась в интимных местах и чтобы там все было в первозданном виде. Была одновременно и Лили, и Вирой.

Он уже спит, спит на спине, и кажется умиротворенным в свете негаснущих городских огней. С каждым выдохом чуть присвистывает; густые брови подрагивают. На щеке блестит старый шрам – в детстве заехали лопаткой в песочнице. Обычно шрам почти не виден, сливается с цветом кожи, но под этим углом выглядит совсем свежим. Лили подталкивает Адама, чтобы подвинулся, и обнимает. Прижимается носом к его гладкой спине, ступнями – к его теплым ногам. Как хорошо, что ноги у него волосатые, а спина совсем без волос. Ноги Лили согрелись, и на душе тоже тепло, спина у Адама такая гладкая, и он так приятно пахнет. Лили охватывают радость и благодарность. Она и дальше будет жить своей жизнью. Научится шить. Вторая жена. Мать. Эсфирь.

Глаза слипаются, и Лили почти засыпает, так и не вспомнив, что Эсфирь была сиротой. В историях героини – сплошь и рядом сироты, так что Эсфирь не выделяется. Лили и раньше об этом не думала и уж точно не примеряла эту деталь на себя. Когда на кухне звонит телефон, Лили ужасно не хочется вставать. Потом она понимает, что после звонка в половине двенадцатого ночи с противным писком придет сообщение, вылезает из постели и тащится по коридору на кухню, где хватает телефон, чтобы включить режим вибрации. Но звонит Лайонел, ее старший брат, а он звонит очень редко и всегда сперва отправляет сообщение.

– Лай? – говорит она и сразу все понимает. Он отвечает: «Прости, если разбудил. Только что звонила мама…», – а Лили уже думает, что завтра надо ехать к маме на север, потому что она, похоже, умирает. Мама давно живет в одном городе с Лили, на Проспект-Хайтс, до ее квартиры двадцать минут пешком. Сто лет назад, когда Рут жила в Массачусетсе и Лили рассказала ей, что не получила работу и завязывает с преподаванием, мама повесила трубку, села за руль и ехала пять часов без остановок, чтобы ворваться к ней в дом и заявить, что Лили будет жалеть. «Ты умрешь со скуки! – кричала она. – Дети – это рутина, как бы ты их ни любила!» В это время Лили, сидя в халате, выбирала обои для детской. Она решила, что, раз уж они ждут второго ребенка и профессора из Лили не вышло, самое время заняться обоями. В два часа дня, посреди недели. «Посреди недели, в два часа дня!» – вскричала мама. Но Лили была поглощена новизной ощущений от того, что можно не спеша выбрать обои и не надо искать вакансии и писать елейные письма бывшим научным руководителям. И, помимо радости, чувствовала огромное облегчение. Настолько сильное, что даже цвета стали восприниматься по-другому: бегонии на Монтгомери-плейс налились насыщенным розовым, а чашка кофе со сливками казалась красивой до неприличия. Больше не нужно было стараться изо всех сил, и это приводило Лили в восторг. Решение просто побыть беременной на позднем сроке тогда придало ей уверенности. Беспечно пожав плечам в ответ на мамину тираду, Лили предложила ей сэндвич с мясом и приправами, которые купила в трех разных магазинах, когда неторопливо прогуливалась вдоль вывесок, обещавших «уникальные изделия ручной работы». Как будто никакой другой жизни не существовало, хотя в это самое время мама неслась к ней на юг.

Лили опирается на кухонный стол; ей хочется упасть матери в ноги, когда она вспоминает, как пренебрежительно пожала тогда плечами.

– Сейчас все под контролем, но в любой момент может стать хуже… – продолжает Лайонел, старательно подбирая слова, чтобы поменьше расстраивать младшую сестру.

– Я знаю, – отвечает Лили, только чтобы он замолчал.

Лайонел не умолкает:

– Она столько курила, когда ушел отец…

И Лили приходится повторить:

– Я знаю. Помню. Она и сейчас курит. По две штуки в день. С утра и вечером, после ужина. Так и не бросила.

Лайонел молчит. Перед глазами у Лили все плывет. Она садится на пол возле посудомоечной машины, закрывает глаза, пока вновь не обретает способность говорить. Шепчет:

– Мне так жаль.

Слышно, как Лайонел всхлипывает, Лили вторит ему. Какое-то время они молча борются со слезами. Потом начинают обсуждать, как быть дальше.

Сузы. Ее великолепный брак

Другой зал, поменьше. Опочивальня, кругом шелка, свет приглушен, окна занавешены. Постель. Эсфирь приходит в сознание, не понимая, что произошло – ее чем-то опоили? Ощупывает себя. Все как было: платье запахнуто, пояс повязан, волосы убраны. Она садится, и отражение в зеркале подсказывает – с ней ничего не сделали. Эсфирь замечает дверь и идет к ней.

– Эсфирь.

Она оборачивается, жалея, что встала. Нужно было притвориться спящей, как следует обдумать план побега. В дальнем углу, на очень низком стуле, сидит мужчина. Эсфирь представляла его голос совсем другим. Слишком он мягкий для мужского, а тут еще этот стульчик… Эсфирь надеется (отчаянно, изо всех сил), что была права, увидев его впервые, и он никакой не царь, а актер. Безумная мысль! Но еще большее безумие – поверить в происходящее: правитель Персии выбрал ее своей царицей.

Он все смотрит на Эсфирь и откидывается к стене позади. Она оклеена тростником, таким же, как в реке возле поселения, только здесь тростник покрыт позолотой, а сама стена похожа на рыбью чешую в лучах солнца. Будь он актером, думает Эсфирь, он бы к этой стене не прикоснулся. Не посмел бы опереться и качать головой, как сейчас, будто чешет затылок.

Отчаянная надежда уступает место обжигающему страху, Эсфири вдруг становится так жарко, что она дрожит.

Царь протягивает руку к бутылке с вином и произносит:

– Подойди.

Эсфирь идет очень медленно, стараясь собраться с мыслями. Должен быть выход. Она вспоминает истории, в которых случались чудеса. Про Сару. Еву. Исаака. Дину. Отец рассказывал о них и о многих других, пока Эсфирь не выучила все наизусть. Эти истории нужно рассказывать, чтобы все помнили, говорил он. А помнить нужно, чтобы знать, как жить. Эсфирь видит, как сокращается расстояние между ней и царем, и не понимает, чем могут помочь рассказы. У нее совсем другая история. В ней царь Персии осторожно, даже церемонно, наполняет вином два кубка, для себя и для Эсфири. А она берет кубок и понимает, что он, как стул и трон, уменьшен специально для царя. Эсфири интересно, встанет ли царь поприветствовать ее. Нет, сидит. Может ли это сыграть ей на руку? Вдруг он так держится за иллюзию своего величия, что не вскочит в попытке поймать Эсфирь, если она бросится бежать?

Царь поднимает кубок и ждет. Что он сделает, если она попытается сбежать? Голос-то у него мягкий, тем не менее царицу он изгнал. Прогнал царицу – а сам коротышка. Смотрит на Эсфирь снизу вверх, на лице ожидание. В глазах не видно ни влечения, ни неприязни. Морщины между бровями застыли. Даже рот какой-то странно неподвижный, не открыт, но и не закрыт до конца. Не похоже, что он готов за ней гнаться. И все же Эсфирь понимает, что снова обманывает себя. По ту сторону двери стоит охрана с длинными острыми пиками в руках.

Очередная надежда рухнула, как будто что-то умерло внутри; дрожь становится сильнее. Чтобы унять ее, Эсфирь хватает кубок и пьет. Тоже очень медленно, так чтобы после каждого глотка тонкая струйка стекала обратно в кубок. Тянет время. В голове лишь обрывки мыслей: затейливые отпечатки от кубка на ее ладонях, воспоминания о маме, вдевающей нитку в иголку, о губах Надава и его смуглом, безбородом лице. И вот Эсфирь уже пьет быстрее, вино заканчивается после двух глотков.

Глядя на пустой кубок, царь улыбается.

– Ничего удивительного, – произносит он. – Ты единственная не притворялась.

Эсфирь смотрит, как он наливает ей еще вина. В горле першит. Дрожащие руки и ноги теплеют.

– А говорить ты умеешь? – спрашивает царь.

Эсфирь поднимает кубок, прикрывая рот. Не надо больше пить, думает она. Тем не менее пьет, торопливо, чтобы набраться смелости, и вскоре горло болит меньше, и она, кажется, способна говорить. Царь по-прежнему улыбается, не жестоко и не фальшиво, и Эсфирь импульсивно решает: «Попрошу, чего хочу».

– Можно мне вернуться домой? – И протягивает обратно пустой кубок.

Царь смеется. Однако Эсфирь не смеется в ответ, и тогда он моргает, настолько медленно, что она успевает рассмотреть фиолетовые вены на его веках. Она молится про себя, не так, как учили родители, а просто повторяет: «Пожалуйста, пожалуйста…» Царь открывает глаза и смотрит на кубок у нее в руках. Берет его, касаясь ее пальцев своими, сухими и холодными. («Пожалуйста».) Поднимает кубок повыше. Его рука устремлена к потолку, как будто царь собирается произнести речь. Потом роняет кубок на пол, и тот раскалывается точно пополам.

Эсфирь вздрагивает, в горле пульсирует кровь, а царь негромко усмехается.

– Мы ведь только начали. – Наполняет другой кубок и сует Эсфири в руки.

Что ей остается? Эсфирь берет кубок, делает глоток – и ее осеняет. Надо изменить себя. Она никогда не думала об этом всерьез, боялась рисковать, зная, что ее научили совсем другому. Когда она пробралась в шатер магов той ночью, перед тем как уйти во дворец с Мардуком, Эсфирь обучили, как превратить одну вещь в другую или в несколько, увеличить или исказить. Эсфири и в голову не приходило, что придется воспользоваться этим умением. Сейчас – тот самый случай. Царь наливает еще вина и под локоть ведет ее к постели, а Эсфирь пытается вспомнить то колдовство и едва замечает, что царь, наконец, встал со стула.

– Сядь, – говорит он, и Эсфирь повинуется, а сама тем временем мысленно переносится в ту ночь в шатре.

– Ты красавица, – добавляет царь.

«Это я поправлю», – думает Эсфирь и делает еще глоток вина, вспоминая последнюю ночь в поселении. Хотя из шатра семейства Гадоль не доносилось ни звука, Эсфирь, оказавшись внутри, увидела, что глава клана не спит. Она сидела возле темного пламени, от которого несло козлом. С дымового отверстия наверху свисала деревяшка в форме ладони. Символ мира – в поселении у многих была такая, вот только в шатре очень уж странно пахло. Неужели прогорклым маслом? Конечно, тогда у них только такое и было – свежее отбирали мародеры. Но разве колдунья, если она свое дело знает, не в состоянии разжечь огонь без масла? Эсфирь не успела спросить. Глаза у женщины были яркие, щеки – красные и сухие, как глина у реки. Она улыбнулась, как будто ждала Эсфирь, и с порога засыпала ее вопросами. Зачем пришла? Что нужно? Что у нее с волосами? Когда Эсфирь боязливо покосилась на лежащих обитателей шатра, глава семейства Гадоль фыркнула: «Отключились!» Пришлось доверить свои секреты всем присутствующим. Она начала говорить. «Нелепо!» – бросила женщина, узнав, что Эсфирь будет состязаться за право стать царицей. «Глупо!» – что Мардук думал, будто его план сработает. Неужто он настолько туп, спрашивала она, если Эсфирь все правильно поняла (женщина говорила со старинным акцентом и шепелявила – у нее не было передних зубов). Глупец, решил, будто царь заметит разницу между тем инжиром и этим, да еще и запретит набеги персидских бандитов по просьбе Мардука! «Подло!» – вскричала, узнав, что Эсфирь заставляют идти в царский дворец. Если та стала обузой, пусть выдадут ее замуж, даже без приданого, она ведь хорошенькая, жених найдется. Тут Эсфирь замотала головой. Не стоило рассказывать о Надаве, но она приняла гнев той женщины за сочувствие, немного успокоилась да и выложила все про Надава – решила, что чем больше расскажет, тем больше участия проявит к ней колдунья. Увы, ошиблась. «Ерунда! – воскликнула та. – Глупости». Она, как все остальные, знала Надава и его семью. Он практически помолвлен с другой, и не в силах Эсфири разорвать помолвку. Она не должна стоять на пути у его женитьбы, а себе пусть найдет более подходящую партию. «Я не за приворотом пришла, – оборвала Эсфирь колдунью. – Он мне уже не поможет. Научите меня магии?»

Женщина прищурилась и фыркнула. Эсфирь в панике подумала, что за грубость ей сейчас влепят пощечину. Но колдунья спокойно сидела, сложив руки на коленях. Что-то в ее позе заставило Эсфирь поднять глаза. И тут она увидела, что ладонь наверху (привычный символ, хотя их обычно вешали снаружи) на самом деле не деревянная, а настоящая, человеческая, сморщенная и затвердевшая от копоти и тления. В сердце Эсфири вспыхнул проблеск надежды: эта женщина действительно обладала силой. Только теперь она поняла, что лежащие вокруг люди не спали, а были словно бы не здесь. Как будто даже не дышали.

– Откуда мне знать, что тебя можно обучить? – каркнула женщина. – У большинства ничего не выходит. Особенно у смазливых никудышных девчонок!

– Моя мать из клана магов, – произнесла Эсфирь и покраснела. Среди предков ее матери магов была разве что четверть. Мама прокляла бы Эсфирь за то, что так использует ее имя. Она презирала любое хвастовство.

– Как ее звали?

– Рут. Дочь Ханьи.

Высохшее лицо колдуньи не двигалось.

– Вы ее знали?

Женщина потерла ладони друг о друга. Эсфирь, желая встряхнуть ее, задала еще вопрос:

– Что вы о ней знаете?

– Однажды они были могущественнее всех, – ответила та коротко.

А что потом?

Царь отошел, взял бутылку и вернулся к ней. На нем только накидка черного цвета, и теперь она распахнута (или так кажется?). Эсфирь закрывает глаза и мысленно ищет то, что показала ей колдунья Гадоль. Холодное темное пространство. Оно должно быть снаружи, и туда нужно поместить яйцо, зерно или другой предмет, который она хочет изменить. Эсфирь помещает пространство внутрь себя самой, затем помещает в него себя, спускаясь все глубже, пока не приходит вибрация. Сначала она почти как пение без слов, затем неожиданно преобразуется. Теперь это стая рыб, что пульсирует на дне океана, сияющий водоворот из сотен тысяч рыб. И очень скоро они начинают давить изнутри, пульсируют и бьются. Пытаются вырваться за границы ее тела, расширяя их, и Эсфирь растет. Сверху спускается человеческая ладонь, она – не заклинание и не зелье, она – стимул, движущая сила. Колдунья тогда сказала, что в Эсфири дремлет сила, немалая, ее нужно пробудить, подстегнуть, но не переборщить и поначалу действовать деликатно… Поэтому Эсфирь оставляет ладонь висеть посреди пульсирующего вихря с жуткой неподвижностью. Нужна катастрофа, мощный шторм, однако важно и не навредить себе. Эсфирь должна сама стать водоворотом, рыбой, бесконечным мерцанием, живым, но бездыханным, лишенным ожиданий и желаний, но принимающим.

Изнурительный труд, намного тяжелее, чем копать землю, готовить и работать в поле. Ее бросает в холод, потом в жар. Давление изнутри растет; каждую клеточку тела и каждый нерв словно сжимают в тисках.

И снаружи что-то давит. Эсфирь приоткрывает один глаз. Царь, не замечая ее усилий, наклоняет бутылку, чтобы наполнить кубок. На миг освободившись от давления и пульсации, Эсфирь позволяет себе отдохнуть. Когда польется вино, нужно вернуться обратно в водоворот. Кажется, Эсфирь не выдержит. Выпьет еще вина, ей понравится, и история вернется в привычное русло, в котором прекрасная дева хочет стать царицей. Но Эсфирь очень упряма. К тому же – удача – в бутылке ничего не осталось. Она пуста.

Царь кричит:

– Еще вина!

Пока никто не вошел, Эсфирь ныряет обратно. «Глубже», – говорит она себе, и на смену жару приходит холод. На миг она отвлекается от затягивающей вибрации, подумав об очевидном и в то же время о новом: у царя есть слуги, а у нее – никого. «Не отвлекайся, – думает Эсфирь. – Ныряй, не бойся». Боль становится нестерпимой, черная дыра затягивает, свет прерывисто и угрожающе мигает, пульсирующих рыб больше нет, на их место пришла буря. Эсфирь хватает ртом воздух, но не открывает глаз, даже не подсматривает. Царь где-то совсем рядом, и все же она отправляется вниз, еще глубже, и звуки растворяются. Эсфирь – в эпицентре бури. Никогда в жизни ей не было так холодно.

Может, прошли годы, а может, двадцать секунд. Эсфирь возвращается из водоворота в реальность. Царь все еще один, смотрит на нее пристально. Он бросает пустую бутылку на пол, без усилия, она не разбивается, как кубок до этого, а катится к ногам Эсфири, виляя. Эсфирь смотрит вниз. Ее сандалии разорваны, на пальцах ног выросли когти. «Ваше вино», – произносит голос снаружи, и царь кидается к двери, закрывая проход, который Эсфирь не заметила раньше. Подпирает дверь спиной и кричит в ответ, нараспев, чтобы скрыть дрожь в голосе:

– Стой! Не сейчас!

По его лицу стекает пот. Эсфирь поворачивается к зеркалу. Как она выросла, стала шире, выше, толще! Черты лица прежние, изменились пропорции. Глаза расставлены шире, а нос и рот посажены ужасно близко друг к другу. Живот раздулся, распахнув платье и обнажив груди, маленькие, как кумкваты. Эсфирь запахивает платье, убедившись, что царь все видел. Ее узловатые ноги стали неестественно длинными, кожа покрыта пятнами и сыпью, руки – как лопаты. Эсфирь подносит их к лицу, чтобы рассмотреть получше, потягивается, потом поднимается на цыпочки – и это она может. Эсфирь понимает, что владеет своим телом, и бешеный стук пульса в ушах немного стихает. И все же она дрожит, поворачиваясь лицом к царю. Он прижался к двери, глаза расширены, в них отчаяние.

– Это еще что?! – вопрошает царь громким шепотом.

Чуть помедлив, Эсфирь отвечает:

– Это я. – Ее голос не изменился (небольшое облегчение). – Вот такая.

Вашингтон. Изгнана

Ви уже знала: ничего не исправить. Выбежала на черную лестницу, чтобы миновать женскую вечеринку, взлетела по ступенькам в гостевую комнату на самом верху и заперла дверь изнутри. Ее трясло. Мысли метались. Ви слышала, как расходились гости, потом крики, голоса Алекса и Хампа, а дальше время тянулось в тишине.

Позже в дверь постучали. Наверное, она уснула. Раздался голос Хампа: «Миссис Кент?»

Ви открывает и не узнает мужчину на пороге. У него мокрые волосы, собранные в острый чуб, свисающий на глаза. А глаза пугающе светятся, как ярко-голубые стеклянные шарики. Он проходит в комнату, останавливается, скрещивает руки и спрашивает:

– Что же нам с вами делать?

Ви молчит. По его кривой ухмылке ясно – он прекрасно знает ответ на свой вопрос. Она не игривая, эта его ухмылка, в ней нет даже жалости, только жестокость. Ви берется за дверную ручку и смотрит на пол. Она протрезвела; болит голова. Очень хочется пить.

– Вам следует понять, что это было необходимо, – произносит Хамп. – Вы же всегда любили повеселиться, миссис Кент. Мы и подумать не могли, что вы поднимете шум. И тут на́ тебе. Фригидная, как ледышка. Такое фиаско…

Голос Хампа обрушивается на нее, словно волна выкидывает на берег и отступает, оставляя звон в ушах.

– Такая маленькая услуга. И они были бы квиты. Мол, я попробовал твою жену, а ты…

– Я поняла, – говорит Ви.

– Поняли? М-м-м. Если вы такая умница и во всем разобрались, то в чем дело?

Ручка под ладонью Ви вся мокрая.

– Где Алекс? – спрашивает она.

– Безутешно рыдает.

Ви поднимает глаза. Хамп широко ей улыбается, но секундой позже улыбка исчезает, как змея за камнем.

– Миссис Кент, не хотите рассказать мне о вашей женской группке?

Она глядит на него с изумлением.

– Вашего супруга сложно назвать человеком высоких принципов, миссис Кент. Он рассказал очень много интересного. Да и жена Фиорелли помогла. Застал ее на выходе. Похоже, на вашей вечеринке тоже происходило кое-что не вполне пристойное.

– Убирайтесь, – говорит Ви.

– Мы же с вами всегда ладили.

Она замирает, пытаясь не дышать.

– Это ненадолго, – добавляет он.

– Где Алекс?

– Но будет не до веселья. А вы у нас любите повеселиться.

– Где он?

– Машина приедет к шести.

Надо бы спросить: «Куда меня отправят? Что происходит?» Но Ви уже представляет, как исчезнет. Никуда не поедет, не сбежит (Хамп этого не допустит), а растворится. Перестанет существовать.

– Эй.

Хамп, направляясь к выходу, берет Ви за подбородок одним пальцем. Заставляет поднять глаза. Он никогда к ней не прикасался.

– Выспись, – добавляет он и скользит пальцем вниз, вдоль ее горла, потом по ключице. Сильно нажимает на плечо, и Ви, одновременно с тем, как ее захлестывает агония, понимает, что плечо обнажено, а платье до сих пор наполовину расстегнуто.

ИТАК,

все зафиксировано:

«НЭШНЛ ИНКВАЙРЕР»

4 ноября 1973 г.

ЭКСКЛЮЗИВ! Госпитализирована жена сенатора Александра Кента. По имеющейся у нас информации, она находится в стенах известной психиатрической клиники «Фэйнрайт» в пригороде Бостона, штат Массачусетс.

Как сообщил глава администрации сенатора, Хамфри Самнер Третий, супруга господина Кента, Вивиан, 28 лет, изящная и привлекательная рыжеволосая леди из старинного рода политических деятелей Новой Англии, «…перенесла психотический срыв после того, как вечеринка, которая состоялась в их доме в прошлую пятницу, вышла из-под контроля. Мы выясняем, находилась ли она под влиянием наркотиков. У миссис Кент хрупкое здоровье, и сенатора утешает тот факт, что ей оказывают квалифицированную помощь».

Комментариев от самого сенатора Кента не поступило, но Барбара Хаскелл, жена конгрессмена Хаскелла от штата Иллинойс, рассказала нашему корреспонденту, что вечеринка у Кентов «…была умопомрачительная, мужчины и женщины располагались на разных этажах. Я такого в жизни не видела. Дивная музыка, танцы до упада. Вивиан невероятно хорошенькая, прекрасная хозяйка, очень веселая. Но, пожалуй, все зашло слишком далеко».

Отвечая на вопрос, насколько именно «далеко» все зашло на вечере только для женщин, другая гостья, Диана Фиорелли, приехавшая на вечеринку из самого Род-Айленда, сообщила, что «с самого начала была обеспокоена, чем все закончится, и беспокойство оказалось ненапрасным».

Сообщить подробности миссис Фиорелли отказалась. В то же время господин Самнер поделился информацией, крайне полезной в контексте случившегося. По его словам, миссис Кент не так давно начала посещать собрания в рамках движения за эмансипацию женщин в Вашингтоне.

Сьюзан Силвер, бывшая одноклассница Вивиан, которая также посещала эти собрания, обнажила всю воинственную суть этих эмансипе, заявив: «Наши собрания радикальны, только если считать, что равные права для женщин – радикальная идея. Только если считать, что женщины должны сидеть дома, прислуживать мужьям и миленько выглядеть. Они радикальны, только если вы боитесь женщин, которые не скрывают своих интеллектуальных способностей».

По словам доктора Мэттью Пиклз, врача-психиатра лечебницы «Хорайзон» в Лос-Анджелесе, не занимавшегося лечением супруги сенатора Кента, женскую агрессию, нередкую для подобных сборищ, не следует путать с синдромом женской озлобленности, который он изучает более 35 лет. При этом он признаёт, что данные состояния могут накладываться друг на друга. Он также добавил: «Все эти группы роста самосознания – известное пристанище для женщин, стремящихся к альтернативному образу жизни».

Вивиан Кент и Сьюзан Силвер учились вместе в колледже Уэллсли, расположенном в штате Массачусетс. Они окончили колледж с отличием; из них двоих только Вивиан состоит в браке, обе женщины бездетны.

У Вивиан нет родственников кроме сенатора Кента. Представители клиники «Фэйнрайт», на лечении в которой бывали такие знаменитости, как поэт Ивлин Джордж и музыкант Сид Хили, отказались от комментариев. Отвечая на вопрос, когда Виви-ан вернется в Вашингтон, господин Самнер сказал: «Прогноз дать сложно».

Сузы. Нет пути назад

Эсфирь снова смотрит в зеркало. Когтистые лапы все еще на месте, и груди-кумкваты, и перекошенное лицо. Прежними остались только роскошные черные волосы, сейчас они выглядят не к месту, как цветок, выросший на камне. Она потеряла кожаную полоску, которой стянула волосы перед выходом к царю. Словно в другой жизни было. Эсфирь завязывает волосы в узел.

– Что ты наделала?!

Царь в ужасе закрыл лицо руками и теперь смотрит на нее из-под пальцев. Эсфирь пожимает плечами, как бы говоря: «Сам видишь». Ее тело изменилось не только внешне. Будто смола, которая встречается в песках у реки, в ней бурлит сила. Толика превосходства. Она думает о своем дяде. Он не умнее тети. Просто почему-то он главный. Эсфирь поднимает бутылку вина, которая валяется у ее огромных ног. Такая маленькая и легкая в окрепших руках. Эсфирь могла бы швырнуть ее очень далеко. Накатывают трепет, восторг и изумление – что же она сделала (и прямо сейчас делает!).

– Умоляю. – Царь начинает хныкать. – Что тебе нужно?

Эсфирь кладет мощные руки на огромные бедра.

– Отпусти меня.

Будь она героиней, добавила бы: «И мой народ, защити их. Останови чистку».

Но Эсфирь не до героизма. Она рвется на свободу и слишком отчаялась, чтобы вести себя самоотверженно и просить о большем. Думая о «своем народе», она вспоминает Ица, Надава и тетю – тех, кого хочет увидеть сильнее всего. Да и сможет ли она превратиться в себя прежнюю? Она решает пойти в шатер Гадоль за помощью, когда вернется. Но сначала ее должны отпустить.

Дверь, к которой прижался царь, открывается, толкая его. Входит мужчина с подносом. Он принес бутылку вина. И это не евнух. На его крупном теле – богатые одежды, на лице – равнодушие человека, который не желает казаться потрясенным. Эсфирь вспоминает, что он стоял среди других мужчин на подиуме. Вошедший ставит поднос одним элегантным движением и поворачивается к ней. Он совсем близко, на расстоянии вытянутой руки, буравит Эсфирь пронзительным взглядом. Ей становится страшно. Похоже, этого мужчину боится сам царь: он вскочил с пола, вытер лицо, поправил одежды.

Эсфирь сжимает бутылку, придает голосу звериную мощь и говорит:

– Отпусти меня.

Мужчина прищуривается. Ростом он выше Эсфири даже в ее великанском обличье. Губы кривятся в усмешке, которую можно назвать (и будут называть) только злобной. Он спокойно произносит:

– Царь выбрал прекрасную деву.

– Ее больше нет.

Мужчина подходит к царю и шепчет тому на ухо; рот дергается, как у крысы, слова неразличимы, но в них сквозит яд. Царь вздыхает так глубоко, что Эсфирь видит, как натягивается ткань накидки. О чем же тот говорит царю? Внутренний голос предостерегает – она стоит слишком близко. Еще один голос, более убедительный, возражает, что нельзя показывать страх. У царя мягкий характер, он на нее не набросится. И Эсфирь права: в тот же миг на нее бросается высокий, прижимает к полу и раздвигает коленом ноги так сильно, что Эсфирь чувствует, как раскрывается плоть. Он хватает ее за руки, и Эсфирь слышит собственный крик; бутылка вина выскальзывает из пальцев. Он намного сильнее, чем она думала, даже в нынешнем измененном состоянии требуются все силы, чтобы вырваться и уложить его на спину, но он тут же отпихивает ее и снова швыряет на пол. Внезапно Эсфирь понимает, что никогда ни с кем не дралась. Страх пронзает ее, проникает под кожу. Прямо над ней – полные ненависти глаза. Высокий дергает Эсфирь за руки, поднимает их наверх, прижимает к полу запястья. Вот сейчас, думает Эсфирь, он меня этой бутылкой изнасилует. Потом перережет горло и подожжет тело. Найдет, где спрятать. Ей вспоминается голос матери, как она говорила, что делать, если в горах встретится дикий кабан. «Притворись мертвой или беги». Однако Эсфирь в ловушке и не может ни того ни другого. Мама!

Мужчина не берется за бутылку, а свободной рукой вцепляется ей в лицо и начинает царапать. Эсфирь изо всех сил вертит головой, но ногти впиваются снова и снова. Царапают и грудь, раздирая кожу. Эсфирь чувствует запах крови.

– Это не соскребешь! – кричит она.

– Еще как соскребешь! – хрипит он в ответ.

Издевка придает Эсфири сил – она пинает мужчину и поднимается на колени. Думает: «Он сдастся. Я ужасна, отвратительна». Но, вставая, видит, как уменьшаются ее руки. Так вот что он имел в виду.

– Работает, – говорит он царю и снова сбивает Эсфирь с ног, пока та не успела перевести дух.

Ее тело снова начинает меняться. И не из-за царапин, а от страха. И вот уже она превращается обратно в саму себя, ныряет в прежний водоворот, в котором больше нет мощи, лишь тихое кружение, ни холода, ни жара, до боли знакомая территория. Эсфирь начинает рыдать, на глазах у обоих мужчин становясь той же девушкой, что и раньше. У царя по-прежнему ошеломленный вид. А высокий (позже она узнает, что это главный царский советник) наклоняется, садится на нее сверху и сжимает голову Эсфири руками.

– Ты не посмеешь унижать царя, – шипит он, орошая ее лицо плевками.

Эсфирь закрывает глаза, но советник насильно открывает их обратно большими пальцами.

– Поняла?

Она не может кивнуть. Он слишком сильно сжал ее голову.

– Он выбрал тебя на глазах у всего двора. Ты – его царица.

На миг советник отпускает Эсфирь, тут же хватает за волосы, а свободной рукой приставляет к ее горлу нож.

– Все, что мы делаем, – добавляет он, теперь мягко, произнося слова с чрезмерной четкостью, – мы делаем ради людей.

Лезвие давит сильнее. Эсфирь старается не глотать.

– Если оступимся, кому им верить? Если не проявим волю, как им жить? Царица Вашти ослушалась. Подумай, что случилось бы, останься она безнаказанной? Только представь: по всей Персии, в каждом доме, в каждой постели…

Советник закрывает глаза, его лицо искажается. Время идет, и она видит – он действительно представляет, и он в бешенстве. С губ свисает нить слюны. Внутри у Эсфири зарождается крик.

Потом советник втягивает слюну, открывает глаза и произносит совершенно бесстрастно:

– Царица мертва. Теперь царица – ты. Поняла?

Его лицо проясняется. Как-то утром в ночных покоях Эсфирь слышала рассказ одной из девушек. При смерти, говорила та, перед тем как переродиться и попасть в новую жизнь, ненадолго становишься мужчиной, пока не родишься заново. Эсфирь тогда не поверила. И никогда такого не желала. Именно этот образ она видит, теряя сознание, – образ мужчины. Широкие плечи, подбородок, руки, которые, наверное, убивали. Не в чудовище стоило превратить себя, а в мужчину.

Часть вторая. Скитания

Манхэттен. Чистая, пустая комната

– Иди домой.

– Я еще побуду.

– Милая, со мной все хорошо.

– Нет, не хорошо.

– На сегодня все в порядке.

– Я еще побуду.

Аппарат возле маминой кровати начинает пищать. Он пищит целый день, без какой-либо логики и без результата, и каждый раз Лили подскакивает, услышав этот писк. Она спросила медсестру, что он означает, и та ответила что-то неразборчивое. Тогда Лили забеспокоилась – вдруг медсестра и сама не понимает? С тех пор (казалось, прошли столетия после того, как Рут перевели в палату с беспомощным названием «послеоперационная») врачи и медсестры не сделали ничего хоть капельку обнадеживающего. Лили выяснила, что это «лучшая клиника для онкологических больных» во всем городе и процент выживших пациентов с немелкоклеточным раком легких IV стадии (у Рут как раз такой) здесь самый высокий. И все же он до жути низкий. А уверенность врачей, которые так быстро решили, что делать с мамой, и крайне деловито выполняют нужные манипуляции, только сильнее расстраивает Лили. Неужто в болезни Рут нет ничего уникального, нового, загадочного? И не поможет ее характер: острый ум, ироничность, скепсис, воля, оптимизм, любовь? Неужели ничто не предвещает благополучный исход?

– Успокойся, Лил, – говорит Рут. – Считай, что это как газы. Просто аппарат время от времени пердит.

– Но это ведь что-то значит.

– Дорогая моя, ты устала.

– Я не устала.

Рут со вздохом закрывает глаза. Братья Лили разъехались по домам: Ян обратно в Калифорнию, а Лайонел в Коннектикут. Диагноз сообщили четыре дня назад, первый шок уже прошел. Лили проглотила обиду – мама позвонила Лайонелу первым. Рут оставят в больнице еще на пару дней, а потом, скорее всего, отправят домой. «Она в хороших руках», – повторяет Лайонел. «Смотри не переутомляйся», – говорит Адам.

Лили перевела Джун на полный день в садике по понедельникам, средам и пятницам (в другие дни не получалось) и наняла няню отводить Джун в садик и забирать, когда нужно. Адам поддерживает ее и эмоционально, и финансово, хотя последнее – скорее преувеличение. Он же напоминает Лили: «Мама тебя до белого каления доводит».

Лили и сама так раньше думала, но она уже не та, что была четыре дня назад. Нынешняя Лили не отрывает от Рут взгляда и боится оставить ее, даже чтобы пойти перекусить. Что-то в ней надломилось. Лопнул пузырь, полный страха, о котором она не подозревала, и теперь страх бесконечен, он не уменьшается и постоянно бушует внутри, словно пламя. Порой он почти гаснет, оставляя угли, но даже от легкого дуновения ветра разгорается снова. Лили не помнит, когда спокойно дышала полной грудью. Чего она так боится, хочет знать Адам. Помимо смерти, само собой. Ее мама прожила долгую жизнь. Уже что-то. Он пытается хоть немного расшевелить Лили, чтобы она увидела – мир вокруг не в огне. Адам массирует ей плечи, заваривает чай, гуляет с ней по Проспект-парку. Даже показывал последний номер журнала «Нэшнл джеографик» с картой Земли, которая 250 миллионов лет назад была одним большим континентом. Напоминает Лили, как он и девочки любят ее, что они рядом и всегда будут рядом. Лили благодарна ему, ей становится чуть легче, однако ненадолго: в сравнении со страхом благодарность слишком слаба. Лили сосредоточена лишь на том, чтобы Рут жила, хочет новых и новых доказательств тому, что мама не умрет.

Она смотрит на Рут и в который раз удивляется, насколько та остается собой, несмотря на трубку под носом и иглу от капельницы с физраствором в руке. Мамины пушистые брови все такие же темные и придают выразительности чуть землистому лицу. Седые волосы по-прежнему густые; недавно она пошла к парикмахеру Лили и коротко их остригла. Уши Рут, обвитые кислородной трубкой, похожи на эльфийские. Руки поверх одеяла с привычным рисунком вен на них кажутся сильными. Рут одета в собственный темно-синий шелковый халат, его привез Лайонел, он о таких мелочах не забывает. Рут обычно носит джинсы с простым свитером, водолазкой, джемпером или футболкой с круглым вырезом, обувью в спортивном стиле или трекинговыми ботинками. Все это прекрасно сидит, она выглядит моложе своих лет и в то же время – сдержанно, закрыто. И все же, раздетая, в одном халате, с яркими бровями, сейчас она совсем не похожа на Рут, которую Лили знает всю жизнь. Темно-синий оттеняет ее смуглую кожу. Лили всегда завидовала маминому цвету лица, собственный кажется ей болезненно-бледным, да еще и эта россыпь веснушек, унаследованных от отца. Лили так хочется, чтобы мамина красота стала их спасением, победой над невидимой, но неоспоримой реальностью, в которой у Рут коллапс легкого, а раковые клетки быстро распространяются.

Рут открывает глаза.

– Милая, ты не изменяешь мужу?

– Что? – Голос Лили дрожит. – Ты о чем?

– Ну, я подумала, ты тут сидишь, потому что у тебя роман на стороне, хочешь мне рассказать и ждешь подходящего момента.

Рут смотрит ей в глаза, как смотрела еще десятки лет назад, в центре отдыха для членов еврейской общины, в долине между Беркширских гор. Когда Лили видит этот взгляд, ей кажется, будто мама беззвучно кричит: «Я смотрю тебе в глаза!»

– Нет у меня никакого романа, – отвечает Лили.

– Ладно.

– И не будет.

Трудно произнести эти слова и не вспомнить про Хэла. Вчера вечером Лили забирала дочек из театрального кружка, потому что няня не могла. Джейс не пришла, сына забирал Хэл. Он подошел к Лили и извинился: Джейс очень хотела пойти есть пиццу, но задержалась на работе… Лили кивала и старалась не смотреть на его руки, даже на запястья, покрытые рыжими волосками и такие притягательные. «Давайте все же сходим?» – предложил Хэл в невинно-флиртующей манере, присущей людям, которые ничего такого не имеют в виду, а просто излучают сексуальность одним своим присутствием. Лили смущенно отказалась, сославшись на мамину болезнь, хотя диагноз сам по себе не объяснял, почему она и Хэл не могли сходить в пиццерию с детьми. Стоило сказать, что мама болеет, как Лили охватило чувство вины – зачем поделилась таким личным? Ведь были люди намного более близкие, которым она еще не говорила. Как будто перешла черту. И вот теперь Рут сверлит ее взглядом, а Лили кажется, что мама читает ее мысли, которые сама же спровоцировала, и фантазии (его руки у нее на бедрах, бурная страсть где угодно, но точно не в постели).

– Ладно-ладно, – говорит Рут с сомнением в голосе.

– Не хочешь спросить, изменяет ли мне Адам?

– Я знаю, что не изменяет.

– Откуда?

– Знаю. Твой отец изменял.

– Меня же ты спросила.

– Ты чем-то похожа на отца.

– Да что ты такое говоришь?

– Вам обоим трудно угодить. Как будто у тебя двигатель в голове. Все время крутится. А ты все время злишься.

Рут улыбается. Зубы у нее маленькие, ровные, как жемчужинки. Их Лили тоже не унаследовала.

– Ты сегодня тут не ночуешь. Сейчас позову медсестер, пусть убирают раскладушку.

– Мама!

– Ступай домой. А завтра приходи с детьми. Хочу увидеть девчонок.

– От них столько шума.

– Такова жизнь.

Мама взмахивает рукой, и при виде этого колоритного жеста у Лили на секунду дух захватывает.

– Прячешься от них? – спрашивает Рут.

– Что?

– Сама знаешь что.

– Да не прячусь я.

– Если честно, здесь неплохо, – говорит мама. – Дома столько всего: дела, хобби… А тут спокойно – чистая, пустая комната.

Конечно, Лили понимает, что мама имеет в виду. Невозможно отрицать, в больнице есть свои плюсы, несмотря на шум, свет и причину, по которой они здесь. В больнице ты словно нигде. А значит, свободна. Но Лили не хотела признавать это перед мамой, и тем более – слушать, как та озвучивает ее собственные мысли. Она всегда так делала, и Лили чувствовала себя обворованной. Она понимает, что несправедлива к маме. Им обеим позволено думать то, что думает в таких случаях большинство людей. Но ее так и тянет стукнуть Рут. Даже когда мама попросила у нее телефон парикмахера, Лили захотелось крикнуть: «Нет! Мое!» Конечно, ничего такого она не сказала: взрослая, по большей части разумная женщина способна поделиться номером парикмахера с собственной мамой. И все же Лили не могла избавиться от раздражения.

Но когда ты в больнице и оцепенела от страха, раздражение даже успокаивает.

Мама тянется к кнопке вызова медсестры.

– Сейчас я нажму, а завтра ты придешь с девочками.

– Не надо, пожалуйста! У них школа.

– Если уж ты можешь три дня не появляться дома, то и они могут разок прогулять.

– Мама.

– И книжки приноси. Я им почитаю.

Дальше спорить бесполезно; девчонки захотят взять только одну книгу – ту, которую Рут больше всего хочет прочесть им: про Эсфирь. К тому же какая мать не хочет, чтобы дети общались с бабушкой?

– Я остаюсь на ночь, – говорит Лили. – Но я пойду домой пораньше и приведу их. Может, отговоришь Джун играть Вашти, сейчас у нее такой настрой.

Рут поднимает правую бровь.

– Ничего страшного, пусть будет Вашти. Разве не этому я тебя учила? Костюмы все равно одни и те же, старые шарфы да дешевая бижутерия.

– Я сошью им платья. А быть Вашти никто не хочет.

Мама улыбается – какой-то странной улыбкой.

– С каких пор ты шьешь?

– Учусь у подруги.

Рут кивает, потом тяжело вздыхает.

– Моя Лили, ты нашла свое место.

– Это еще что значит?

– Что значит, то и значит. Ни больше ни меньше. Значит – я тебя люблю.

Рут думает, что обидела Лили, хочет смягчить сказанное. Однако Лили и правда интересно. Какое такое место она нашла?

Рут подносит руку к кнопке.

– Тебе надо домой.

– Нет. Пожалуйста, подожди, – отвечает Лили, скользит в носках к спортивной сумке, которую держит под раскладушкой, и роется в ней, пока не находит клочок бумаги. Возвращается и протягивает его Рут. Та щурится и просит Лили включить свет, но и при свете щурится. Мамин дальнозоркий прищур Лили тоже хочет запомнить навсегда.

– Что это?

– Объявление от управляющего нашего здания.

– Я вижу. А на фотографиях что?

– Стирка! Которую кое-кто на три дня забыл в машинке. Объявления по всему подвалу расклеили. Адам вчера принес, когда от тебя вернулся.

– Ладно…

– Это моя стирка! Я облажалась. Вчера утром приходила жена управляющего, отдала Адаму две корзины наших вещей. Все высушено и сложено, ей самой пришлось.

– Очень любезно с ее стороны.

– Она была недовольна.

– Ну, что ж, – говорит Рут.

– Ну что ж?

– Ерунда какая.

– Но они сказали хозяину квартиры.

– Тоже ерунда.

– Нет, не ерунда. Нас могут выселить.

– Из-за стирки?

– Да! Не знаю. Я просто не хочу…

– Выходит, я права. – Рут отдает Лили объявление. – Ты хочешь тут ночевать, чтобы домой не идти.

– Мама!

– Милая, выключи свет, пожалуйста. А насчет стирки: для чего ты мне об этом сказала именно сейчас? Ты думаешь, я обрадуюсь, что ты порой неаккуратна. Не идеальная хозяюшка. И разрешу тебе остаться.

Мама явно очень устала. Устала от нее, от Лили.

Рут решительно нажимает красную кнопку с надписью «МЕДСЕСТРА»:

– Так завтра приводи девочек и приноси книги.

– Мама… – Битва проиграна.

Наваливается тоска. Может, Лили и правда не чувствует разницу между страхом и избеганием, ну и что? Разве это важно? Оба чувства неподдельны. И оба можно заглушить, оставшись с мамой. Но в коридоре уже слышатся шаги медсестры.

– Дорогая, можешь кое-что для меня сделать?

Лили кивает.

– Будь к себе добра.

Лили опять кивает. Хочется разреветься. Будь она к себе еще добрее, вообще бы стиркой не занималась. А дети ходили бы в школу в белье, вывернутом наизнанку. Так уже один раз было.

– Быть к себе доброй – не значит вообще ничего не делать, – говорит мама (опять мысли читает). – Помнишь мою любимую колонку в журнале? Я из нее взяла ту надпись «Чистый дом – признак пустой жизни». Автор, Летти Лавлесс ее звали, написала там что-то вроде: «Позаботьтесь о себе сами. Больше некому». И это звучало так жестко, поверить невозможно, а если поверишь – руки совсем опустятся. Теперь я понимаю ее слова по-другому. По-моему, в них есть надежда. Лили? Ты слушаешь?

Медсестра стучится и сразу же бесцеремонно входит. Кажется, она не замечает слезы Лили. Слушает указания Рут с ничего не выражающим лицом. Потом убирает раскладушку, вручает Лили ее сумку и вместе с раскладушкой выдворяет из палаты в коридор.

Глостер, Массачусетс. Ссылка, начало

Зажигалка. Бурбон. «Вирджиния слимс». Ви разложила все, что нужно, на подносе, а поднос поставила на ковер в холле на втором этаже дома Розмари. Здесь же сидит сама Ви, поставив ноги на верхнюю ступеньку. Ждет, когда Розмари выйдет из ванной. Этот ритуал они повторяют уже шесть дней (столько длится «визит», вернее, изгнание Ви): пока дети в ванной, женщины сидят на ступеньках, курят и выпивают по бокальчику. Еще одна деталь ритуала, по крайней мере для Ви – пока не откроется дверь ванной, она едва дышит. Розмари твердит, что рада ей, что Ви не только может, но и должна погостить, сколько сама захочет. И все же Ви постоянно боится. Вдруг ее выгонят, вдруг сегодня дверь ванной не откроется, а завтра, когда она вернется с очередной прогулки, ей не откроют и входную дверь?

Она определенно спаслась, приехав сюда. К Роз-мари, в Эннисквам, где они отдыхали летом с родителями. Куда еще было деваться? Точно не в психиатрическую клинику, как писали газеты. Нервы у Ви на пределе, но она не сумасшедшая, не больная. Проживает день за днем. Помогают выпивка и долгие прогулки: по маршруту и без него, вдоль дорог, уходящих в лес и спускающихся к воде и камням. Она ходит мимо старого дома родителей, который без малого десять лет принадлежит другим людям, но неплохо сохранился, как почти все дома здесь, с их белой краской и черными ставнями. Домом до сих пор пользуются как летним, и сейчас он стоит пустой (всего пара недель до Дня благодарения), однако Ви, проходя мимо, представляет, как открывается дверь на веранду. Видит свою мать, выходящую в куртке, резиновых сапогах, с ниткой жемчуга на шее, чтобы проверить, как продвигается осенняя уборка. Ви рада, что мама ее не видит. Ни одно из многих унижений, перенесенных матерью и бабушкой – измены, пренебрежение, неблагодарность за их бесконечный труд по обустройству мира, в котором жили отец и дед Ви, – не сравнится с тем, что случилось с Ви.

Время, не занятое прогулками, Ви занимает чтением. Она старается забыться. Как будто все нормально.

Ей в общем-то не нужно, чтобы Розмари постоянно была рядом. И только когда Розмари должна откуда-нибудь вернуться (из школы или парикмахерской), у Ви словно перестают работать легкие. Ладони потеют, в голове кавардак из отрывочных мыслей о том, что происходит и когда это кончится. Она чувствует, что совершенно беспомощна, как неделю назад, когда Хамп сказал, что за ней придет машина, нужно отдохнуть и собрать вещи (неужели прошла всего неделя?). И каждый раз в ожидании подруги Ви погружается в водоворот. Не надо было его злить. Надо было застегнуться. Надо было дать ему раздеть себя. Надо было обо всем догадаться. Надо было сказать речь. Надо было плюнуть ему в лицо, станцевать голой, не пить столько, застегнуть ворот. Ви все время вспоминает рок-концерт, на который однажды пошла с подругами. Они танцевали, – и вдруг подошли три парня и начали хватать их, лезть руками между ног, под юбки, пытаясь засунуть пальцы внутрь. На их крики никто не обратил внимания, пришлось бежать до самой гостиницы. Оказавшись в номере, они закрылись на ключ и сначала смеялись, пока одна из них не начала плакать. Надо было тогда надеть джинсы, а не юбки. И не поднимать руки, а ноги, танцуя, держать вместе. А Ви надо было застегнуть ворот; надо было влепить ему пощечину. Она до сих пор слышит щелчок ломающейся застежки. Надо было подчиниться. Надо было догадаться. Надо было больше внимания уделить жене Чемоданника, переубедить, подлизаться, спасти карьеру Алекса, чтобы ему не пришлось…

– Вивиан Кент! Что бы я без тебя делала?

Розмари открывает дверь, мокрая снизу до талии, которая, как она уверяет, растет вширь с каждым днем. Врач подтвердил, что она беременна, хотя срок небольшой, всего семь недель. Розмари говорит, что с каждой беременностью живот начинает расти раньше. Она плюхается рядом с Ви, вытирает руки об ее юбку, берет с подноса бокал.

– Сегодня безо льда?

– Про лед я забыла. – Ви наполняет бокал. – Прости.

Розмари пожимает плечами и делает глоток. Она румяная от пара и забот. Ви спросила у нее в первый вечер, не боится ли Розмари оставлять детей в ванной одних (у нее двое мальчиков и девочка, старшему восемь лет, а младшей – четыре). Тогда Розмари тоже пожала плечами и сказала, что дети неплохо приглядывают друг за другом. Она всегда была такой, думает Ви. Уверенной, спокойной, ничем не прошибешь. У Розмари широкое лицо, брови ощутимо темнее рыжеватых волос, сильные для женщины руки и ноги, чуточку толще идеала, но очень ей подходящие. Мужеподобной или резкой ее не назвать. Она – просто Розмари, неизменно здравомыслящая. Даже ногти у нее теперь без лака. Не без маникюра, как у женщин из группы, а без покрытия. В отличие от Ви: ее алый лак, нанесенный перед вечеринкой, начинает облезать. Розмари называет свой маникюр «полировка». Она достаточно уверена в себе, чтобы ходить с одной лишь полировкой.

Ви прикуривает две сигареты, одну отдает Розмари, которая курит только за компанию. Вчера выкурила целых две, для нее это рекорд, но тут Розмари далеко до Ви. Ви курит на прогулках, когда читает, когда паникует…

– Инфекция попала, – говорит Розмари, взяв левую руку Ви и положив себе на колени.

Они видят, что кончик безымянного пальца Ви порозовел и воспалился. Пару дней назад Розмари достала из него занозу, но потом Ви не послушалась и сняла повязку. Розмари уходит и через минуту возвращается с антисептической мазью и пластырем. Ви ощущает острый приступ стыда. Она не ребенок. Заноза тоже напоминает о перенесенном унижении: Ви посадила ее, когда искала в ящике комода швейный набор. Розмари она ничего не рассказала. Да и как о таком скажешь? «Я посадила занозу, потому что не терпелось срезать пуговицы, которые мой муж велел застегнуть?» Кто устраивает войну из-за такой ерунды? Хуже того, кто мог так позорно проиграть в этой войне, как проиграла Ви?

Розмари обрабатывает рану и убирает пластырь и мазь обратно в шкафчик для лекарств. Ви докуривает сигарету подруги за нее, прикуривает еще две и отдает одну Розмари, когда та садится рядом. Ви глубоко затягивается, пытаясь отогнать тоску по дому, которая нахлынула при виде содержимого шкафчика. Коробочки, ящички, баночки и корзиночки для шитья, ее личные вещи, все на своих местах. У Ви теперь очень мало своего: несколько нарядов, необходимые туалетные принадлежности (в том числе Таблетка), четыре пары туфель и неизменный швейный наборчик. Она собрала только те вещи, которые могла нести сама, чтобы отказаться от предложения Хампа помочь с сумками. Ви не сомневалась, что он предложит помощь и откроет перед ней дверцу автомобиля, подождет, пока она расположится внутри, и спросит, удобно ли ей. Разумеется, в просторном «таун-каре» удобно. «Формально вас повезут в больницу “Фэйнрайт”, – сказал он. – На самом деле можете ехать, куда хотите, только подальше отсюда. Чтобы никто вас не видел». Потом подмигнул: «Это ненадолго, миссис Кент. Вы к нам скоро вернетесь». И захлопнул дверцу.

Ничего-то он не понял. Как она может вернуться? Ее унизили в собственном доме, подвергли испытанию, и пришлось бы повести себя как шлюха, чтобы его пройти, а когда она не прошла, с ней все равно обошлись, как со шлюхой. С сумасшедшей шлюхой, наркоманкой, а может, еще и лесбиянкой. Она не так воспитана, чтобы терпеть подобные издевательства, и не приучена путешествовать дольше пары дней без чемодана.

Розмари, конечно, была очень щедра и сказала Ви, чтобы та пользовалась любыми вещами, носила ее одежду, не стеснялась заходить в спальню и брать книги, которые Розмари держала в длинном низком шкафу у окна. Их не меньше двух сотен, и Ви глотает книгу за книгой – от «Джейн Эйр» до детективов Агаты Кристи, от «Лолиты» до «Случая портного» – без разбора и без перерыва. Сегодня она уже прочитала одну целиком, называется «Постижение»: главная героиня (женщина без имени) сходит с ума, а может, и нет, а ее молодой человек напоминает ей «бизона на американской монетке, такого же гривастого и плосконосого, и глазки прищурены так же – норовистое и гордое животное, некогда преобладавший вид, а теперь под угрозой вымирания». Переворачивая страницы, Ви смеялась и ахала. И все же эта книга принадлежит не ей, ее книги и пластыри – в доме, куда больше нет хода.

Розмари делает долгую затяжку и тушит окурок.

– Надо вытащить детей из ванны, – говорит она, но не двигается. Допивает бурбон. – Люблю, когда они в ванной. И в машине. Локализованы.

Ви кивает, хотя может только догадываться. Из наблюдений за жизнью Розмари она сделала вывод, что материнство – огромный труд. Розмари, без сомнения, любит своих детей. Они милые и забавные. Но они ни минуты не сидят спокойно и вечно трогают все, что попадается им на глаза: лампы, стены и коллекционные вещицы мужа Розмари, а еще у них как будто всего три режима. Или едят, или носятся по дому и во дворе, или плачут и ноют, пока не улягутся спать. А тут и еще один на подходе. Ви не делилась с Розмари своим страхом, что она, возможно, тоже беременна. За эту неделю они столько времени были наедине, однако Ви почти ничего не рассказала подруге. Обмолвилась лишь о том, что Алекс попросил ее сделать на глазах у мужчин и как она отреагировала. А Розмари больше и не выпытывала. И это тоже стало для Ви спасением. Когда-нибудь придется все рассказать, да и про крест спросить; она ведь и письма Розмари взяла с собой. Но пока проще болтать ни о чем. Ви не забыла, как готовилась к вечеринке, принимала ванну и делала макияж – и ужасно хотела быть здесь вместе с Розмари, погруженной, как ей казалось, в семейное счастье. И вот она здесь. Прислушивается к плеску воды, детским воплям, смеху.

– А-у! Привет! – зовет Филипп, прежде чем полностью войти в дом. Затем нижняя часть его тела появляется у лестницы. Хорошие черные ботинки-оксфорды, шерстяные брюки по фигуре, шерстяное же пальто, которое он как раз снимает. Дом старый, с низкими потолками, и Филиппу нужно сделать пару шагов вверх по ступенькам, чтобы его стало видно полностью. За прошедшие шесть дней он ни разу на них не поднялся.

– Я наверху! Сейчас спущусь, – кричит в ответ Розмари, и ее муж исчезает из виду. Розмари повторяет: – Нужно их вытащить.

– Тебе помочь? – спрашивает Ви.

Подруга, как всегда, качает головой:

– Справлюсь.

Но по-прежнему не двигается с места.

– Еще минутку, – говорит Розмари и протягивает бокал. Ви наливает и прикуривает следующую сигарету.

– А что такое со стиркой? – Внизу снова появляются туфли Филиппа.

Розмари поворачивается к Ви.

– Ты не запустила стиралку?

– Черт! – восклицает Ви. Она загрузила стирку перед тем, как пойти гулять, и напрочь забыла о ней.

– Ничего страшного.

Стирка – единственное, с чем Розмари попросила ее помочь. Еще до того как подруга закончила фразу, Ви спускается по лестнице. В каморке, где стоит стиральная машина, натыкается на Филиппа. Лицо у него напряженное – он ожидал Розмари.

– О, – говорит он.

– Извините.

– За что?

Он безбородый, а раньше, кажется, у него была борода (или это она придумала, подсознательно записав его в бородачи?). Ви даже не уверена, что угадала бы в нем еврея, встретив на улице. Без сомнения, внешность у него экзотическая: темные курчавые волосы, губы слишком полные для мужчины, по крайней мере для жителя Эннисквама. Манеры резкие. При этом он весь как на ладони, не умеет прятать свои чувства. Или не считает нужным, Ви пока не поняла. Еще ей непонятно, почему его вообще интересует стирка – тут налицо желание контролировать Розмари или стремление опередить время, одним из первых разделив с женой домашние дела (в женской группе это называлось «равным распределением домашнего труда»)?

Филипп смотрит на Ви с явным недоверием. Что он хочет от нее услышать? Жаль, что так вышло со стиркой. Жаль, что не ее он ожидал увидеть.

Ви проскальзывает мимо него и загружает мокрую одежду в сушилку.

– Вам сегодня не звонили?

Этот вопрос он задает каждый вечер. Хочет знать, вдруг репортеры разнюхали, где она. Как будто они усомнятся в сплетнях желтой прессы, мол, она в «Фэйнрайт». Чтобы успокоить Филиппа, Ви уже звонила в клинику, где ей пообещали никому не сообщать, у них ли пациентка Вивиан Кент (как сказала женщина по телефону, они никому не дают такой информации). Ви не удивилась. Половина их пациентов – знаменитости.

Об этом она рассказала Филиппу. Напомнила, что у нее нет родственников, у которых можно что-то выпытать, – ни тетушек-дядюшек, ни родителей, ни братьев, ни сестер. Только Алексу и Хампу известно, где она, а уж они-то точно не станут делиться информацией. К тому же Ви заверила Филиппа, что ее никто не узнает. Даже водитель, албанец, молчавший почти всю дорогу (а ехать десять часов), не предлагал ей маскироваться, когда она выходила из машины во время остановок. Тем не менее Филипп настаивает, чтобы на прогулки Ви надевала шляпу.

– Не звонили, – отвечает Ви.

Филипп ниже Алекса ростом, зато шире в плечах, и руки у него крупнее, как будто он занимался борьбой. С возрастом, наверное, наберет вес. Он опирается о дверной косяк и хмурится, и Ви впервые приходит в голову, что он может бояться не шумихи, а ее.

– Я уеду, как только смогу, – говорит она.

– Хорошо, – отвечает Филипп. – У нас приличная семья, – добавляет он. – Нам с Розмари хотелось бы, чтобы так все и оставалось.

Ви чувствует вспышку гнева, отворачивается и погружает руки в прохладную, влажную груду одежды. Она напевает без слов, делая вид, что крайне увлечена сортировкой, пока, наконец, не раздаются удаляющиеся шаги Филиппа.

Сузы. Царица на девятом месяце

Этого было не избежать. Эсфири восемнадцать, самое время. Живот лежит у нее на коленях. Ей массируют ступни. Повитуха старательно избегает касаться выпирающих костяшек на больших пальцах ног Эсфири, напоминающих о ее превращении в чудовище. Это совсем не значит, что повитуха (как и остальные) ей доверяет. Они уже давно к ней приставлены и слишком хорошо ее изучили. Им известны и другие перемены: неуловимая деформация ушной раковины, которая из круглой стала заостренной; непроходящая сыпь сверху на бедрах; цвет сосков, уже не розовый, а фиолетовый. Хотя тут и беременность, возможно, сыграла роль. Тем не менее факт остается фактом – розовыми им больше не быть, и уши, кожа, пальцы на ногах тоже никогда не станут прежними.

Лицо Эсфири тоже изменилось, и это уже не связано с любительскими упражнениями в колдовстве или буйством гормонов. На нем остались следы царапин советника, избороздившие щеки вертикальными полосами, чуть светлее оттенка ее кожи.

Эсфирь живет не так уж плохо. Как царица! Да она и есть царица. Ее окружают драгоценные украшения, шелка и бархат, ужины, где подают фазанов и редкие вина. Все это нисколько не примирило ее с действительностью. На прошлой неделе она была приглашена отужинать с царем, и советник (тот, что исцарапал ее и приставил нож к горлу, как оказалось – самый влиятельный) сообщил, что вино в ее бокале стоит дороже, чем диадема у нее на голове. Эсфирь же на вкус оно напомнило пересушенный инжир. Ее покои – просто очередной гарем, разве что уровнем повыше. Множество окон, ей даже можно выходить – во внутренние дворы и в стенах дворца. Царь и советник по понятным причинам ей не доверяют.

Стены в опочивальне такие мягкие, что на них можно было бы спать, если бы мир перевернулся. Не исключено, что и перевернулся, как знать.

Другая уже давно сменила бы гнев на милость. Но не Эсфирь с ее невероятным самоуважением, которое поочередно толкает то к выживанию, то к концу. Она по-прежнему настроена воинственно. Раз уж она не может спастись сама, то выполнит хвастливое обещание Мардука и спасет свой народ. Эсфирь выяснила, что поселение все там же, набеги продолжаются, а жители по-прежнему страдают. И решила – неважно, что их удерживает: пассивность, глупость или заблуждение, в которое они поверили из-за Мардука и его баек. Важно одно – им нужно уходить. И Эсфирь делает для этого все, что в ее силах.

Сначала, через несколько недель после выбора, она пошла к Ларе. Та с закрытыми глазами лежала на кровати во всей своей первозданной волосатости. Кровать, на которой раньше спала Эсфирь, пустовала, и в луче света из окна Эсфирь вдруг разглядела следы полосок на стене, которые она царапала, считая дни. Сколько же времени прошло? Что-то было в позе Лары, в том, с каким удобством она раскинула ноги (как мужчина), в ее лежащих на груди руках… Эсфирь осенило: «Это ты их стерла!»

Лара открыла глаза и, словно раненый олень, вскочила с кровати. Она поправилась, заметила Эсфирь. И ей к лицу. Кожа больше не раздраженная, нет вечной щетины. Брови снова срослись в одну линию над переносицей, будто величественная птица с раскинутыми в полете крыльями. Лара окинула Эсфирь беглым взглядом, отмечая ее «царскость»: усыпанную драгоценными камнями корону, шелка, в которые Эсфирь одета, и золоченый подол, волочившийся по полу при ходьбе. Лара улыбнулась своей легкой, искрящейся улыбкой, полной теплоты и озорства, и к горлу Эсфири подступил горячий комок. Она ждала, что Лара обнимет ее. Они были одни – остальные девушки, увидев Эсфирь, нелепо склонились и выбежали. В тот день Эсфирь еще не была беременна. Она познала царя всего дважды, оба раза в темноте, недолгие и как будто происходившие не с ней. Первый поцелуй с Надавом запомнился ей гораздо сильнее.

Но Лара не двинулась с места: «Какой в них прок? – ответила она. – Что один день, что пятьдесят. Какая разница-то?»

Эсфирь сдержала слезы. Зачем она с порога обвинять бросилась? Не хватало еще, чтобы Лара ее возненавидела. И как же не хотелось возвращаться одной в свои покои, восседать на троне за ужином, играя царицу. Эсфирь вдруг поняла, чего хочет, почти так же сильно, как уговорить Лару сходить в лагерь. Она хотела, чтобы Лара полежала с ней, как раньше. Лара и пахнет все так же – солью и эвкалиптом. Лечь бы позади нее и почесать ей спину, потом поменяться. И болтать, пока одна из них не заснет или пока не позовут на очередную дурацкую процедуру. Тоска по той близости так сильна, что Эсфири даже неловко. Словно одолевает не тоска, а голод или жажда. Но что поделать? Это Лара отвернулась от нее, а не наоборот. И первый шаг должна сделать тоже Лара. А если нет, Эсфирь притворится, будто ей все равно.

– Значит, дважды меня перехитрила? – сказала она Ларе.

– Перехитрила?

– Мои отметки. И наш план не прихорашиваться.

– Я так и хотела.

– Серьезно?

– Да. Честно.

– И что?

– Не смогла.

– Что не смогла? И делать ничего не надо. Проще простого.

Лара отвернулась. Пожала плечами:

– Ну, значит, не такая я смелая, как ваше величество.

– Не зови меня так.

– Но ведь так и есть.

Эсфирь непроизвольно простонала. Нет в ней ничего царского, кроме одежек. Ее ничему не учили. Было что-то вроде коронации, но священник говорил на древнем языке, который только он и понимал. Церемония не походила ни на одну из свадеб, виденных Эсфирью. Когда все закончилось, советник шепнул ей на ухо: «Попытаешься колдовать – прямо здесь и зарежу». Потом ловко пихнул, так, что она налетела на колонну, и увел царя по какому-то делу. С тех пор Эсфирь окружили заботой. Ее кормили и купали, как царицу; впрочем, так же кормили и купали бы любую девушку в ночных покоях. С ней лишь обходились мягче и церемоннее. Она больше не одна из толпы, теперь она над толпой. Одна. Ее восхваляли. Но Эсфирь не ощущала себя царицей. Все это маскарад. Неужели Лара не видит?

Лара меж тем косилась на Эсфирь и, разглядывая, подходила все ближе, пока Эсфирь не почувствовала ее дыхание на коже.

– Что у тебя с лицом?

Вопрос прозвучал как приглашение. Эсфирь ощутила возможность выговориться, такую желанную! Будто слюна выделилась перед едой. И едва все не выложила. Позже Эсфирь будет вспоминать этот момент, гадая, что было бы, сядь она тогда в своих царских одеждах да и расскажи Ларе все, что с ней произошло: про холод, пульсирующий водоворот, себя-чудовище, почти удавшийся побег, нож у горла? Изменилось бы что-нибудь? Как после того случая она втайне еще раз проверила свои силы и поняла, как мало их осталось – так мало, что у нее ушло три часа, чтобы на дюйм сдвинуть кольцо силой мысли. Знай Лара обо всем, пошла бы она в поселение из жалости к Эсфири? Но тогда, в ночных покоях Эсфирь была обижена обманом Лары, тосковала по ее прикосновениям и злилась, что их не будет, презирала себя за эту тоску и очень хотела защитить себя от боли и разочарования. Поэтому ответила Ларе ее же словами: «Какая разница?»

Лара отпрянула. И так они стояли до конца разговора, который неизбежно наступил, стоило Эсфири произнести: «Я пришла попросить кое о чем». Она попыталась подкупить Лару атрибутами роскоши (купальня для жен, приглашение на пир знати) в обмен на то, чтобы та сходила в лагерь. «А еще побудешь на воле, – добавила Эсфирь. – Я скажу евнуху, который будет тебя сопровождать, пусть не торопится».

Тогда она еще многого не понимала – и как царице надлежит разговаривать, и как просто ей могут отказать. Лара даже не извинилась.

– Не могу, – заявила она.

– Почему?

Помедлив, Лара ответила:

– Тебе не сказали про поселение.

– Ты о налетах? – Эсфирь с издевкой произнесла басом: – «Царская чистка?» Да они этим уже давно занимаются.

– Нет. Вышел новый указ. Кто не иудей и заговорит с иудеем – того казнить.

Эсфирь засмеялась:

– Невозможно. Как им тогда торговать? Как жить?

– Понятия не имею.

– Так, значит, налеты должны прекратиться?

Разорение шатров и прочее…

– Нет. Это разрешено.

– Когда был указ?

– Сразу после твоего избрания. Какой он?

– Кто?

– Царь, – сказала Лара.

– Я его едва знаю. Безобидный.

– Вот уж нет.

Эсфирь хотела объяснить ей, что на самом деле опасен вовсе не царь. Но передумала.

– Мне пора.

Лара не возражала. Лишь бросила вслед Эсфири, небрежно, как будто через пару часов они увидятся снова:

– Все, что ты мне предлагала – купальни, банкеты, – ты правда считаешь, что это в твоей власти?

* * *

Эсфирь отправилась прямиком к царю. Стражники с усмешкой ответили, что не слыхали, будто царице разрешено сегодня войти к царю. А советник отлучился в Персеполь.

– Нет у меня разрешения, – сказала Эсфирь. Ее трясло. – Никуда я не уйду.

Шло время. Эсфирь села на пол и обхватила руками голову, слыша стук собственных зубов. Кто-то схватил ее за плечи, усадил на стул. Не пристало царице сидеть на полу. Когда наконец ее повели в царские покои, дрожь уже сменилась головной болью, словно голову сдавила корона.

Царь ждал ее в зале, которого Эсфирь никогда раньше не видела. Темный, без окон, он освещался только факелами, при этом смоляными, которые обычно горят в переходах и погребах. Больше всего места занимал громадный стол с разложенными на нем инструментами и еще какими-то предметами, похожими на камешки. Полки, тоже сплошь заставленные этими же камешками, занимали всю стену от пола до потолка. Только стол был ярко освещен факелами, горящими вдоль него.

Эсфирь поморгала, чтобы глаза привыкли к полутьме. Фигура царя за столом казалась размытой по краям. Не глядя на Эсфирь, он показал на низкую продолговатую подушку.

Эсфирь села.

Царь молчал, и она заговорила:

– Я пришла…

– А ты смелая.

– Я…

Он поднял руку:

– Понимаю.

Эсфирь замолчала. Голова раскалывалась. Все силы уходили на то, чтобы держаться прямо – корона казалась невыносимо тяжелой. Царь взял в руки один из инструментов, тоже маленьких, изготовленных специально для него. Взглянул на инструмент, потом взял камешек и начал его скоблить. Остановился.

– Тебе что-то нужно?

Эсфирь поразило, как нежно он обращался с инструментом и с тем камешком. Она набралась храбрости и заговорила свободнее, как не смела говорить с ним с того самого вечера, когда попросила отпустить ее домой.

– Что вы сделали с моим народом?

– Выражайся яснее, – ответил царь. Поднес камень к глазам, опустил, снова начал скоблить.

– Указ. Для чего?

Он склонился над столом еще ниже.

– Различия, – проговорил царь певуче, как будто повторял сказанное кем-то. – Есть некоторые различия, и есть времена, когда людям следует об этих различиях напоминать.

– Я – одна из них. И вам это известно.

Царь поднял на нее глаза и печально улыбнулся:

– Понятия не имею, кто ты.

– Я иудейка.

– Была.

– И есть.

– Теперь ты царица.

Острая боль сдавила голову Эсфири с новой силой.

– Вы презираете меня и поэтому наказываете их, – сказала она.

Царь положил инструмент и встал из-за стола. Подошел к Эсфири и опустился перед ней на колени. Рассеянный свет факелов у него за спиной оставлял бороду и нос в тени, а глаза делал неестественно яркими. Царь молча вглядывался в ее лицо, словно пытался заглянуть внутрь. Почему-то она испугалась этого сильнее, чем секса с ним. Эсфирь вспомнила, как спокоен он был, когда разбил вдребезги кубок, и едва сдержалась, чтобы не отшатнуться.

– Я не презираю тебя, – наконец произнес царь. – Я тебе не доверяю. И никогда доверять не буду.

Эсфирь ощутила, как подступают слезы, но они не пролились. Если бы не попросилась тогда домой, не обратилась великаншей, о лагере вскоре забыли бы, оставили в покое… «Сразу после твоего избрания», – сказала Лара. Теперь Эсфирь точно знала: она не просто не смогла их спасти, а приблизила их конец.

– Эсфирь. Прекрасная Эсфирь. – Царь провел пальцами по ее левой щеке, затем по правой. Он прикасался к ней с той же нежностью и осторожностью, с какой брал свои инструменты. Эсфирь видела, что он хочет любить ее. Она чувствовала это и раньше, тогда, в темноте, когда он был сверху, двигался, а потом замер. Но теперь убедилась. Царь провел пальцами над ее бровями, убирая волосы с лица, и Эсфирь поняла, что он отчаянно хотел вернуться в прошлое, до ее превращения, но не мог, даже не потому, что ее уши и пальцы никогда не станут прежними, а потому что все еще видел великаншу. Царь был не в силах представить ее прежней, не чудовищем. Не мог забыть свой стыд. Эсфирь ощутила слабость (где-то в груди узлом завязалась нежность к царю) и в то же время – силу, увидев, что он тоже слаб.

Эсфирь не любила его. И все же коснулась руки, что у нее в волосах…

– Я хочу, чтобы вы все исправили. И хочу узнавать такое раньше девочек из ночных покоев.

Царь не ответил. Он снял с нее корону (какое облегчение!) и уложил Эсфирь на подушку – достаточно длинную, чтобы служить ложем. Это и есть ложе, вдруг поняла Эсфирь. Царь оголил ее груди и стал их ласкать, и Эсфирь, помимо воли или для собственного спасения, на миг позволила удовольствию растечься по телу. Потом же словно слилась с землей. Закрыла глаза. Вытерпела.

* * *

Их одежды – вне времени, удобные, легко надеть, легко снять. Когда все закончилось, Эсфирь оделась и без спроса подошла к столу. Предметы на нем оказались не камешками, а косточками, совсем крохотными.

– Птичьи…

– Откуда ты знаешь? – Царь лежал у нее за спиной на собственной одежде, голый.

Не оборачиваясь, Эсфирь ответила:

– Я знаю женщину… – и осеклась. Поняла, что косточки – те самые, а ожерелья у матери Надава покупали не для того, чтобы украшать ими шеи жен (Эсфирь тут же вспомнила, что ни на ком не видела таких ожерелий), а для царя.

– Она очень талантливая, – заметил он.

– Зачем заставлять ее разбирать их по косточкам и делать украшения, только чтобы потом вы их снова разобрали?

– Головоломка. Люблю головоломки.

Эсфирь разглядела на полках заново собранные из костей фигурки птиц, их скелетики. Какие-то были полностью готовы, другие нет. Косточки, через которые не продеть проволоку, например, птичьи лапки, были отлиты из серебра. Эсфирь приподняла одну фигурку, чтобы посмотреть, как она стоит, и удивилась – так затейливо и тонко сделаны суставы и соединения, слияние проволоки и кости. Фигурка была невесомой, и Эсфирь непроизвольно захотелось раздавить ее, сжав ладонь. Она взяла другой скелет, побольше. Уже не птица.

– Лиса, – подсказал царь. – Осторожнее.

Эсфирь прикоснулась еще к нескольким фигуркам, чтобы он поволновался, и ощутила, как в ней вновь пробуждается дух великанши с ее жесткостью, ползет вверх по позвоночнику.

– Где вы берете косточки теперь? – спросила она, не глядя на царя.

– О чем ты? Птицы по-прежнему умирают.

– Об указе. Она иудейка. Ни покупать, ни продавать…

– Я сделал исключение.

Эсфирь поставила лисий скелетик обратно на полку. Тут же схватила снова, отломила передние лапы и положила остов на спину. Оторванные лапы упали на пол.

– Эсфирь! – Царь вскочил, собрал косточки в ладонь и поднес к факелу.

– Это не всё, – продолжила Эсфирь. – Пусть моих людей оставят в покое. Отправьте их в пустыню, если нужно. Но не трогайте.

Царь положил косточки на стол, подальше от нее.

– Они могут в любое время уйти в пустыню сами.

– Они не уйдут.

Царь начал одеваться.

– Прогоните их, – сказала Эсфирь.

Он одевался медленно, скрупулезно. Слой за слоем – черный, пурпурный, красный. Подпоясался так же тщательно, как собирал свои скелеты. Эсфирь подумала о Вашти. Неужели он решился убить ее?

– Похоже, решаете не вы, – добавила она. – Изгнать их, прекратить чистки. Это не в вашей власти.

Царь молчал.

Эсфирь взяла птичий скелетик. Ослабила пояс на платье и собрала ткань кармашком, в котором спрятала птицу. Все медленно, на виду у царя.

Царь молча надел корону, сел за стол и взялся за работу.

* * *

В тот день они зачали ребенка. Неделю спустя Эсфирь отыскала Бараза, чтобы попросить о помощи. Он стал все чаще пропадать, а его работу делали другие евнухи. Она дважды обошла весь дворец и только потом нашла Бараза в его комнате лежащим на длинной кровати, как будто спящим. Эсфирь разделась. Она позволила бы ему тереться лицом, всю ее вылизать, засунуть ей внутрь пальцы. Думала, что теперь не станет чувствовать себя испорченной. Ее уже испортили. Это просто сделка: ее тело в обмен на его поход в лагерь. Наверняка он захочет рискнуть.

Но Бараз, как и Лара, отказался: «Нет, я не могу так осквернить вас. Простите».

Это было ужаснее всего. После его отказа остальные отказы уже не удивляли. Ни от повара, ни от горничной, ни от садовника. И все же она продолжала просить. Бродила по переходам, заходила в кухни, искала того, кто поддастся на уговоры. Вместо тела теперь предлагала то, чего (как она думала) они могли хотеть. Когда начал расти живот, повитухи пытались заставить ее лежать в постели. «И чего вам неймется? Что вас мучает?»

Эсфирь игнорирует их при любой возможности. Продолжает искать и уговаривать. Мальчишка-конюх. Кормилица. Послание надо передать очень простое: «Уходите немедленно. Как можно дальше». Но все отвечают ей даже без раздумий: «Нет, нет, нет». Изображают жалость. Эсфирь видит, что они смотрят на полосы на ее лице. Издалека шрамы не видны (если бы только она держалась на расстоянии, как положено царице). Вблизи же они напоминают золотистые русла ручьев, бегущих по коричневому песку, и порождают самые разные пересуды. Может быть, это следы от вечных слез – царь выбрал себе горемычную! А может, Эсфирь – наполовину дочь богов, и само солнце отметило ее лучами? Или воительница из тех племен, что метят полосами своих юных воинов? Лишь немногие, самые проницательные, догадываются о ее происхождении. Царь и советник скрыли эту маленькую, но важную деталь.

«Нет, нет». Никто даже не спрашивает, что, собственно, Эсфирь намерена передать. Но она продолжает попытки. Она становится одержима ими, больна. Даже сейчас, когда от массажа у нее немеют ноги, думает, чем можно было бы соблазнить эту повитуху. Раньше Эсфирь не замечала, какие у той голубые глаза, светлые, совсем прозрачные. Нечасто увидишь такие в 462 году до нашей эры. Вдруг это значит, что она мягче других и ее можно уговорить?

Входят еще две повитухи и хлопают в ладоши. Голубоглазая беззвучно встает и выходит.

– Время отдыха, – говорит худая, как будто до этого Эсфирь занималась чем-то другим.

Повитухи добры к ней. Они улыбчивы и говорят ласково. Иногда кажется, что она им на самом деле нравится и для них это не просто работа. Они тоже ей нравятся, хоть и назойливы. Постоянно заняты чем-то, рукава высоко закатаны, чтобы не мешали, а руки вечно что-то делают: стирают и складывают одежду, или набивают перьями подушки, помешивая отвар для припарок с помощью ступни. Они очень деловитые, до странности, и Эсфирь порой думает, что они, наверное, тоже колдуньи. Даже оттенки их кожи (очень разные, от темной глины до слоновой кости) словно подобраны под ее собственный, словно и такая гармония помогает делу. Повитухи приносят утешение.

Одна из них скользит рукой по животу Эсфири. Останавливается, затем продолжает движение.

– Хорошо, – кивает она.

– Что именно?

Часто создание внутри у Эсфири брыкается или дрожит. Но сейчас она чувствует только, как к ее ногам снова приливает кровь.

– Третья рука, – отвечает повитуха. – Все как надо.

Эсфирь непроизвольно улыбается. Похвала приятна: на щеках выступает румянец. Повитухи ведут ее обратно в покои. Эсфири сказали, что она родит царю здорового ребенка. И еще (не так явно), что это мальчик. Первый. Вашти была бесплодна, а у остальных жен рождались только девочки. По крайней мере, те дети, которых царь признал своими, девочки. Он хотел от царицы наследника. И так будет.

Она переступает порог. Шелковые стены, высокая постель, прохлада и тишина, раскрасневшийся мальчик с опахалом в углу. По ступенькам Эсфирь поднимается на кровать, чувствуя себя маленькой и глупой. Как можно даже на миг забыть о поселении? С чего она взяла, что голубоглазая повитуха поддастся на уговоры? Какой же бессильной она стала, от девки из ночных покоев поднявшись до царицы! Она ведь была среди низших. И знает, что в этом есть добродетель, а добродетель хоть и не сила, но сродни силе.

Мальчик у нее внутри толкается. Мальчик в углу машет опахалом. За дверью стража. Ей говорят, что надо поспать. Но она вовсе не устала.

Бруклин. Другие покои

– Теннисных мячиков?

– Теннисных мячиков.

– Ясно. – Лили слушает рассказ Рут, вернее, пытается слушать, а сама в это время ищет возможные опасности в спальне матери: высокая кровать на ножках, на которую нужно взбираться, ковры без антискользящих подложек, камень с острыми краями (мама подпирает им дверь), стопки книг на полу. За прошедшие три недели Рут ослабла. Врач пока не может точно сказать, с чем это связано – с химиотерапией и лучевой терапией или с тем, что лечение не дало результата. И Рут сейчас проще делать вид, что все в порядке. Но Лили знает или догадывается – мама умирает. Прекрасная кожа Рут поблекла. Она все время дома, если не надо в больницу. По вечерам приходят ее друзья, а днем с ней Лили. Она приходит одна по понедельникам, средам и пятницам и с Джун в остальные дни, как сегодня. Лили усадила девочку перед телевизором в гостиной смотреть мультики, а сама пошла заваривать чай. Каждое утро перед тем, как войти в спальню к маме, Лили останавливается у двери и выдыхает. Странно замечать, как меняется человек, которого видишь каждый день. Дочери Лили растут поразительно быстро и все же каждое утро выглядят, как вчера. Каждый раз, когда Лили видит Рут, кажется, будто прошли годы.

– Я их и нашила на спину, – говорит Рут.

– Чего нашила? – Лили замечает, сколько пыли на потолочном вентиляторе.

– Теннисные мячики. Прочитала статью «Как остановить храп мужа и спасти ваш брак». В «Мак-Коллс»[1] – для меня тогда других журналов не существовало. Ну, или я просто не решалась их читать. В общем, там говорилось, что нельзя спать на спине, а для этого и нужны теннисные мячи.

– Ой.

– Он был не против.

Лили пытается представить эту сцену и не может. Она знала отца до развода (Лили было почти восемь) и после; они с братьями каждый год ездили к нему в Калифорнию, пока он не умер от инфаркта (Лили тогда было девятнадцать). Помнит его лицо и голос. И совершенно не помнит, каким он был; осталось лишь ощущение присутствия, чего-то цельного. А еще – что он снимал обувь, только когда шел в душ, плавал или ложился спать. Лили не помнит, как отец разговаривал с матерью, не помнит даже их ссор. Зато помнит, что чувствовала, когда он был рядом: ощущение авторитета, который существует независимо от того, нравится ли ей и согласна ли она. Тогда это успокаивало. Теперь она понимает, что это было заблуждением, интернализацией патриархата или, возможно, самим патриархатом. И все же, четверть века спустя после его смерти, Лили успокаивают мысли об отце (любителе сходить налево). А вот с мамой, которая рядом и всегда была рядом, – с ней все не так просто.

– И как, сработало? – спрашивает Лили.

– Нет. Продолжал спать на спине и храпеть. Как будто никаких мячиков и не было. Я расстроилась ужасно.

– По-моему, ты слегка драматизируешь.

– Ты так считаешь, Лили?

Рут делает глоток из чашки. Слышно, как она глотает, что ей больно. Лили чувствует себя виноватой. Мама редко говорит о чувствах, чаще подталкивает собеседников, чтобы те поделились своими, и вот она призналась Лили, что «ужасно расстроилась», а Лили ее раскритиковала.

– Как это делается? – спрашивает она у мамы, пытаясь отыграть назад. – Как мячики пришить к футболке?

– Нужно взять две. Одну побольше, другую поменьше, и сшиваешь, как стеганое одеяло. Только вместо пуха внутри мячики. – Рут умолкает, видя удивление Лили, потом добавляет: – Я раньше была отличной швеей.

У Рут на лице – никаких эмоций, губы сжаты в прямую линию, как раньше, когда детьми она подначивала их и пыталась скрыть улыбку. Лили не понимает, шутит мама сейчас или это болезнь притупляет мысли так, что она уже не все помнит. Она ведь знала, что Лили пыталась шить девочкам платья, вернее, пыталась примириться с тем, что ничего не выйдет. Лили рассказывала маме, что через неделю после первого урока хотела прийти к Кайле на второй, но пропустила – была в то время в больнице. Кайла, разумеется, все поняла. Она сочувствовала Лили, волновалась за нее и как-то спросила, чем может помочь, а Лили, все еще потрясенная, ничего не ответила. Тогда Кайла взяла и принесла ей приготовленный обед. Даже не стала звонить в квартиру, не пыталась пообщаться с Лили, оставила еду у консьержа и испарилась. И потом раз в неделю звонила узнать, как дела: «Не хочу давить, просто имей в виду, что я рядом, если захочешь…»

Но Лили не хочет. И Рут знает об этом. Знает (должна знать) – Лили думает о ней каждый час, и пойти к Кайле для нее равносильно предательству. Рут не может не знать этого. Она ведь говорила, что Лили специально мучает себя этими платьями, что надо бросить эту затею, заказать готовые через интернет или обойтись шарфами. И тут вдруг небрежно упоминает, что умеет шить? Мало того, зовет себя швеей! Лили ужасно расстроена. Как могла Рут все это время слушать ее разглагольствования о платьях (Лили даже перечисляла детали швейной машинки, как будто описывала нечто с другой планеты!) – и не сказать ни слова?

– Лили, – говорит мама.

– Да?

– Тебе помочь?

– С чем?

– Ну, с теми платьями. Если бы ты купила подержанную машинку, поставила ее здесь у меня… Или можно вручную… Я бы тебя научила простым стежкам.

– Нет! – Лили улыбается, как безумная, надеясь, что так отказ прозвучит мягче, а мама не догадается, как Лили злится. Как ей принять помощь от Рут, которая не одобряла идею с шитьем, да и все домохозяйские потуги Лили, каким бы печальным ни был их результат. К тому же мама больна.

– Спасибо, – добавляет Лили. – Не стоит. Но спасибо.

Она забирает у Рут чашку с остывшим чаем. Это одна из кружек с приколами, купленных мамой на очередном праздновании Пурима. Копия логотипа «Старбакса», и надпись «Кофе Охель, изготовлен в Персии, сертифицирован для употребления при дворе царя Ахашвероша, 14-й день адара 5773», и портрет царицы, похожей почему-то на русалку, внутри банального зеленого круга – вероятно, Эсфирь. Почему Лили налила чай именно в эту кружку – решила себя дополнительно помучить?

– Сделать еще чаю?

– Хорошо, – хрипло отвечает Рут. – Как хочешь, родная.

* * *

Лили возвращается с чаем, но Рут уже уснула. Лили выходит из комнаты и садится на диван рядом с Джун. Прижимает дочку к себе, утыкается носом ей в щеку и, не обращая внимания на мультик, пытается вспомнить маму за шитьем. Хотя бы раз. Хотя бы за изготовлением вышивки про «Чистый дом…», где и шить-то нечего (наверняка мама ее не сама сделала). Вместо этого Лили вспоминает маму с сигаретой, на залитом солнцем крыльце. Она полусидит, опираясь на подоконник, загорелые ноги вытянуты под углом и упираются в пол. В то лето ушел отец, а мама начала носить короткие шорты; затем она стала носить длинные легкие юбки, которые надевала летом все последующие годы (интересно, она их шила?). У нее красивые ноги, с рельефными икрами, хорошо очерченными бедрами, мышцы еле заметно двигаются в такт ее затяжкам, приподнимаясь на вдохе и опускаясь на выдохе. Лили, завороженная, смотрела на это движение мускулов, как будто пыталась понять что-то, чего не могла узнать у мамы.

Несколько мультиков спустя Лили вновь заглядывает в комнату Рут и видит, что одеяла расправлены, а занавески на окнах раздернуты. Комната залита светом. Рут выходит из ванной, вытирая руки, жизнерадостная и энергичная, и Лили позволяет вспыхнуть огоньку надежды. Он разгорается сильнее, когда Рут встречается с ней взглядом и спрашивает: «Как Адам?» Этот вопрос, конечно же, означает «Как ваш брак?», и «Ты изменяешь мужу?», и все остальное, что делает Рут единственной и неповторимой. И пусть у Лили от него кровь стучит в висках, ведь если отвечать честно, придется сказать: «Изменяю мысленно». И это – чистая правда. Через неделю после того, как она ответила отказом на приглашение Хэла посидеть в пиццерии, он пригласил ее снова, и Лили согласилась. С тех она думает о нем слишком часто и не слишком пристойно. Ясное дело, между ними ничего не было. Пиццерия была малюсенькой забегаловкой и называлась просто «ПИЦЦА». Лили ее никогда раньше не замечала, а вот Джейс, которая нашла и рекомендовала пиццерию, оказалась еще и модной городской первооткрывательницей, помимо того что юрист и стройна до полного отсутствия бедер. Это сделало «свидание» более уместным – разве мог Хэл заинтересоваться Лили? Они с детьми сидели за пластиковым столом, ели пиццу и пили вино из бумажных стаканчиков. Хэл вежливо спросил ее о здоровье мамы, и вопрос прозвучал довольно искренне. У него особая манера немного щуриться, показывая очаровательные морщинки вокруг глаз, которые напоминают о солнышке и о штормах. Словом, все было банально и вполне невинно. Но в какой-то момент он бросил взгляд на ее тарелку и заметил: «Я вижу, ты любишь поострее», – и этого хватило: Лили возбудилась. Расскажи она Рут эту историю (чему не бывать), пришлось бы добавить, как было стыдно. А той же ночью, и это тоже, наверное, стыдно, Лили соблазнила Адама, и на следующую ночь, и потом, и до сих пор продолжает. Почти каждую ночь, когда дети засыпают, Лили ведет Адама в спальню, в ванную, один раз даже на кухню, где они занимаются сексом. Никаких прелюдий, планирования, размышлений. Даже Лили, которая все начала, словно делает это не сама, непроизвольно, этакий нимфоманский лунатизм. Раз за разом она обнаруживает себя уже в процессе. После того как стало известно о диагнозе Рут, Лили отказалась почти от всего, что доставляло ей удовольствие: от сладостей, от любимых кроссвордов судоку, от уроков шитья у Кайлы. Но секс? Чем больше его становится, тем чаще Лили инициирует. Она не раздумывает о том, как это связано с Хэлом, не анализирует свои действия – компульсивный секс в попытке победить смерть. Вместо этого Лили заказывает новое белье: французский пеньюар, трусики с прорезью, пояс с резинками для чулок. Выходит, какие-то раздумья все же есть. И, по меньшей мере, есть верность.

А значит, Лили говорит маме правду:

– У него все в порядке.

Рут усаживается на двухместный диванчик, который когда-то принадлежал ее матери:

– Есть подвижки с повышением?

– Хочешь еще чаю?

– Присядь.

Лили садится на кровать.

– Расскажи мне. Я тут взаперти. Расскажи что-нибудь.

И Лили рассказывает об эпопее Адама с разведением рыб, которая уже не выглядит пустой затеей. Она обрисовывает место действия: лагерь к западу от Ки-гали. Описывает трудности и коллег-скептиков. Потом свою роль в сюжетном повороте: как после похода в пиццерию ей пришло в голову, что Хэл («папа одного мальчика в театральном кружке у Рози») может помочь Адаму. Адаму нужен специалист по рыболовному делу, который не был бы против его проекта, а Хэл – рыбак. Лили знала даже, что у него есть опыт работы с прудами для разведения рыбы. Хэл обмолвился об этом в пиццерии. А еще он сказал, что участвует в каком-то проекте по ремесленному производству морских водорослей в проливе Лонг-Айленд, для тех, кто ест только местные продукты. И знает кучу народу, что тоже лишним не будет, решила Лили. Она устроила Адаму встречу с Хэлом, и дело пошло: Адам привлек Хэла к проекту как консультанта, теперь они то и дело встречаются обсудить дела и заодно пропустить по стаканчику. «Ты точно не против?» – спрашивает Адам каждый раз, потому что очередная встреча с Хэлом значит, что Лили будет укладывать детей в одиночку. И хотя Лили могла бы возразить, она полностью поддерживает такое развитие событий, ведь оно избавляет ее от чувства вины и помогает Адаму продвинуть проект. Ему пока окончательно не дали зеленый свет, – говорит она Рут, – но благодаря спонсору, которого привел Хэл, на прошлой неделе они получили солидный грант. Теперь смогут собрать больше пожертвований и утихомирить сомневающихся.

– А что за человек этот Хэл? – спрашивает у нее мама, словно все остальное не имеет значения.

– Обычный.

Хорошо, что Лили познакомила Хэла с Адамом. Вот и пригодилось. Так думать меркантильно, но ведь меркантильность лучше безумия? Подруги, которым изменяли мужья, уверяют, что измена непременно связана с обстановкой дома. Однако Лили начинает казаться, что они не правы: можно хотеть чего-то одного и в то же время – совсем другого.

– У мужчины должны быть друзья, – говорит Рут. – Вот у твоего отца друзей совсем не было.

– М-м-м, – отвечает Лили.

– Адам – хороший отец.

– Да. – Лили замечает, как мама сползает набок на диване, выпрямляется – и снова сползает. Ей явно неудобно, наверное, даже больно. Вид у нее смущенный. Нечасто Лили приходилось видеть маму смущенной. Ей и самой становится неловко. Она смотрит в сторону, чтобы у мамы было немного личного пространства.

– Адам в прошлые выходные приходил с Рози, – продолжает Рут. – Как он на нее смотрел… У меня дыхание перехватило. И когда он ее новорожденную взял на руки… Помнишь?

– Конечно. – На самом деле Лили помнит смутно. У них есть фотографии, они и служат как память. Мамина неуемная энергия начинает раздражать и тревожить. С каких пор Рут употребляет выражения вроде «дыхание перехватило»? С каких пор предается меланхолическим воспоминаниям? Теперь Лили уверена – мама умирает.

– Все это следствие заниженных ожиданий, – продолжает Лили. – Видя, как женщина с любовью и нежностью держит ребенка, никто не говорит: «Какая прекрасная мать!» И ты ни разу мне не говорила: «Ты так смотришь на своих девочек, что у меня дыхание перехватывает».

Рут, опять скособочившись, внимательно смотрит на дочь.

– Извини.

– Не надо извиняться.

– Ладно.

– Ладно.

Они молчат. Лили глотает слезы.

– Можно мне еще чаю, милая?

– Конечно.

– И вот, возьми, пожалуйста. Повесишь по дороге?

Лили не заметила, что мама до сих пор держит полотенце, которым вытирала руки. Рука у Рут дрожит, как будто протягивает не полотенце, а гирю. Потом она сдвигается к самому краю сиденья и рывком встает. С трудом залезает в кровать.

– Ох, Лили, до чего же я устала. Вот только что было лучше, а сейчас снова выжата, как лимон.

Лили краем глаза следит, чтобы мама улеглась, потом идет вешать полотенце. Стикеры, наклеенные на стену, всё еще на месте – напоминание о спуске с возвышения, на котором стоит унитаз («Ступенька! Будь осторожна! Мы тебя любим!»). Мама сразу сняла все те, что Лили повесила, когда Рут вернулась из больницы, а эти не тронула – уже неделю висят.

– Зря я так, – говорит мама, когда Лили выходит из ванной.

Лили, не очень понимая, о чем речь, берет чашку.

– Мячики, – продолжает Рут. – Не надо было так. Жестоко это. Правильно он разозлился.

– Ты же сказала, он не возражал.

– Люди вроде твоего отца выражают недовольство другими способами.

– Какими?

– Он налево ходил.

Лили ждет продолжения. Но Рут молчит.

– Хочешь сказать, что он тебе из-за мячиков изменял?

Рут натягивает одеяло до самого подбородка. Совсем малюсенькая.

– И правда… Как-то по-дурацки звучит.

– Вовсе не по-дурацки. Просто это не так. Замерзла?

Рут кивает.

– Принесу чай.

– Лили.

– Да.

– Хочу, чтобы ты знала – отец не сам ушел. Это я его выгнала.

– Ладно, – отвечает Лили машинально.

– Ладно, – вторит мама.

Лили вспоминает Адама с Вирой. Ушла Вира сама или Адам ее прогнал? Разве это имеет значение? Итог все равно один. Нет отца Лили. Нет Виры. Интересно, мама пытается таким образом Лили приободрить или предостеречь? А может, Лили тут вообще ни при чем. Просто мама хочет, чтобы она знала. «Это дело моих рук».

Лили спрашивает мягко:

– А зачем ты всем говорила, что он ушел?

– Это была единственная версия, которую приняли бы мои родители.

Лили смотрит на маму еще немного, потом выходит за чаем. Прямо за дверью стоит Джун. Вид у нее усталый, но абсолютно счастливый.

– Я всё, – говорит она, забирается на кровать к Рут и залезает к бабушке под одеяло. Обнимает Рут и смотрит на Лили. – Я тут побуду. Забирай Рози и приходи.

– У Рози еще целый час учеба, – отвечает Лили. – Пойдем вместе.

– Я тут побуду.

– Хорошо, побудь немножко. Потом бабушке надо отдохнуть.

– Пусть остается. – Рут похлопывает одеяло с другой стороны от себя. – Иди, Лили, милая. Полежи с нами.

– Я хотела тебе чай принести.

– Чай подождет. Я уже согрелась.

Лили ставит кружку и вытягивается на кровати рядом с мамой.

– Залезай под одеяло.

– Мне не холодно.

– Я знаю. Залезай.

Под одеялом тепло. У Лили давно ледяные ноги, уже много часов или вообще всю зиму – только заметила. Она лежит на спине так близко к Рут, что чувствует тепло ее тела, и смотрит на потолок из штампованной жести, на две картины, купленные мамой у ее друзей-художников, на полки с книгами. На верхней полке – коллекция любимых пепельниц Рут; она попросила Лили убрать их, когда стал известен диагноз. Лили вдруг понимает, что кроме пепельниц, диванчика и книг в этой квартире почти нет вещей из их старого дома, а в старом доме не было почти ничего, что принадлежало бы только Рут. Конечно, она много лет жила там одна, но присутствие отца все так же ощущалось: в обстановке, коврах, мебели. Он часто путешествовал и многое привозил из поездок. Все эти вещи олицетворяли (по крайней мере, для Лили) его богатый жизненный опыт. Например, японский антикварный чайник с ситечком, статуэтка в стиле абстракционизма, проигрыватель, изготовленный на заказ, и колонки, которые стоили больше, чем автомобиль отца. У мамы было совсем мало вещей: гравюра авторства Чайлда Гассама с изображением пристани (мама повесила ее над камином) и памятные мелочи из детства, что хранились в шкафу в нескольких шляпных коробках. Даже книги она держала в спальне, и Лили, будучи совсем юной, гадала, не являются ли книги чем-то глубоко интимным или вообще постыдным, как нижнее белье. Мамины пепельницы в конечном итоге заполонили все вокруг, как будто их рассыпали феи. Но в остальном она уступала территорию отцу Лили.

Да и что тут удивительного, если мама когда-то шила? Она прожила в том доме десятки лет, переехала еще до того, как Лили родилась. Женщина, которой Лили представляла свою маму, появилась после разрыва с отцом: та, что курила на крыльце в коротких шортах, а позднее – в длинных юбках. Что пробилась в узкий круг тех, кто посещал местную синагогу, да еще и добилась изменения молитвенных текстов так, чтобы в них не было ущемления прав; та, что читала им в детстве за завтраком книгу под названием «Давай поговорим!» и пыталась вовлечь в открытые беседы об устройстве тела; та, что примчалась убедить Лили не бросать работу. При этом она каждый день была дома, на кухне, когда они возвращались из школы. Ни дня не работала за деньги. И не посмела сказать своим родителям, что развелась по собственной инициативе.

Лили слышит дыхание Рут. Они с Джун, похоже, задремали. Неровное дыхание Рут перемежается короткими, быстрыми вздохами Джун, словно она и во сне взбудоражена. Лили вчера вечером зашла в детскую и увидела, что девочки развернули на полу длиннющий рулон бумаги из «ИКЕА» и что-то увлеченно на нем рисуют. Достав ящик с красками, которые им запрещено брать без Лили. Еще не успев их отругать, она поняла, что девочки делают. Платья. У Джун – с черными кругами, нанизанными наподобие гирлянды, разрисованное маркером, с которым им тоже нельзя играть (перманентные красители, испарения и так далее…). Но дети кричат: «Смотри!» – и Лили смотрит. «Угольки!» – вопит Джун. Лили не сразу догадывается – ее дочь запомнила про «угольки» из книги про Эсфирь, вернее, сурьму, которой все девы подводили глаза – кроме Эсфири. Круги зачернены так густо, что бумага отсырела и блестит мокрым блеском. Платье то ли для царицы, то ли для похорон. А у Рози совсем другое. Лили прошла дальше в комнату, не желая, чтобы из-за ее появления девочки начали все убирать. Наоборот, хотелось рассмотреть получше. Платье Рози – балахон в цветах тропического рейва, сплошь разрисованный салатовыми ромбами, ярко-розовыми завитушками, фиолетовыми молниями, огненными языками. Рози смотрела на нее снизу вверх – прямо в душу. Нахмуренные брови, такие же темные и роскошные, как у бабушки до химиотерапии. И Лили как никогда ясно поняла: дочерям так нужны эти платья не потому, что они просто хотят платья, а для того, чтобы кем-то в этих платьях стать.

Лили переворачивается на бок. Ее мать и ее младшая дочь, совсем не похожие друг на друга, спят совершенно одинаково: носы торчат, рты приоткрыты. Джун чему-то улыбается, потом улыбка исчезает. У Лили сжимается сердце. Поразительно, как девочки верят, что она действительно сошьет им эти платья. Как и когда она их шьет, по их мнению, Лили не знает. Наверное, представляют себе что-то вроде каморки Румпельштильцхена, где она трудится ночами. Впрочем, какая разница. Главное, они ей верят. Даже когда она не верит сама себе.

– Мама?

Тишина. Потом сонное: «М-м-м?..»

– Я раздобуду машинку, – говорит Лили. – Хочу, чтобы ты меня научила. Шить платья. Хорошо?

Тишина. С улицы доносится грохот. Мастерят деревянные ящики, чтобы защитить деревья на время прокладки нового кабеля, а по звуку – как будто кто-то бьет железками о железки.

Снова тишина.

Потом шорох. Волосы Рут шуршат на подушке. Она кивает.

Глостер, Массачусетс. Яркий пример женской независимости

Дорога, что ведет через лес, довольно узкая. Ви идет по колее от автомобильных шин и лупит палкой по молодым деревцам, растущим вдоль дороги. Здесь она еще не была, хотя эта дорога ничем не отличается от всех остальных, так что Ви ненадолго забывается и медленно бредет, наслаждаясь силой, с которой палка стучит по стволам. Услышав шум приближающейся машины, она буквально подскакивает. Добрых полмили назад дорога превратилась в проселочную, следовательно, жилых домов впереди больше нет (так было на всех остальных дорогах), а дорога вскоре и вовсе превратится в тропинку к каменистым топям, которые местные жители называют Догтаун. У тропинки Ви поворачивает назад. Она не настолько наивна, чтобы бродить в этих местах в одиночку – наслышана об их пугающем прошлом и подозревает (верно), что ей известно далеко не все. Как-то раз она пошла туда, пересекла прерывистую линию границы и двинулась сквозь заросли голубики и ядовитого плюща. Вскоре Ви вышла к огромному валуну, вдвое выше нее и шириной с два автомобиля. На нем большими, с фут, буквами были вырезаны слова: «МАМА ПОМОГИ». Ви развернулась и бросилась назад, стараясь идти как можно быстрее, но не переходить на бег. Сердце бешено колотилось, она судорожно осматривала деревья по обеим сторонам, пытаясь не выдать страха. Услыхав автомобильный двигатель, Ви все равно идет дальше, чтобы не показаться напуганной, стучит палкой в ровном темпе, а второй рукой с сигаретой быстро поправляет шляпку – сдвигает ее набок и закрывает лицо. Делает глубокую затяжку, пытаясь успокоиться, выдыхает дым в сторону деревьев. Спокойнее не становится. Пфф-стук, пфф-стук, пфф-стук, пока хриплый мужской голос у нее за спиной не спрашивает: «Что они вам такого сделали?»

Ви пристально смотрит на кузов красного пикапа и чувствует запах дыма трубки, доносящийся из кабины. Миг – и машина скрылась за поворотом.

Надо идти обратно. Но Ви не может. Это все трубочный дым, – говорит она себе, шагая дальше в пыли, которую подняла машина. Аромат привлекает с пугающей силой. И ее отец, и дед курили трубку, не переставая, и убирали ее, только когда их фотографировали. Правда, есть одна черно-белая фотография (до сих пор висит на стене в бильярдной яхт-клуба), на которой сенатор и губернатор, тесть и зять, пускают дым прямо в объектив фотокамеры. Отец Ви курил трубку, когда его хватил удар, ставший смертельным, и на похоронах, наклонившись близко к гробу, можно было ощутить запах дыма и табака.

Ви не испытывала обожания ни к отцу, ни к деду. Они оба к этому не располагали. Каждый выглядел монументально, даже в домашних тапочках или в плавках. Они не могли утешить Ви, как мама или бабушка, и не стали ей близки. Однако близость женщин имела свою цену; в некотором роде даже вызывала непроизвольную ненависть: к тому, как они утешали Ви, расчесывали волосы, воспитывали, а их тела, и руки, и волосы вечно были близко. Мужчины всегда держали дистанцию, которая не позволяла разрушить иллюзию их всемогущества – они были бессмертны даже после смерти. Поэтому доносящийся до Ви аромат невольно вызывает ощущение безопасности. Ей становится теплее, хотя день выдался холодный.

Уже середина декабря. Ви больше месяца в гостях у Розмари, и хотя она по-прежнему понятия не имеет, что делать дальше, первоначальная паника почти улеглась. Она перестала бояться, что Розмари или Филипп ее выгонят, и в газетах о ней вспоминают редко. И еще началась менструация. Ви уже собиралась заказать набор из лаборатории в Северной Каролине и попросила Розмари отвезти ее в библиотеку, в которой была новая книга «О вас и вашем теле» с необходимыми инструкциями, а потом начались месячные, и еще один страх растаял. Она едва не закричала от радости прямо в ванной. Хотелось отпраздновать. Но что бы подумала Розмари, которая уже на двенадцатой неделе и раздалась в талии так, что это видит даже Ви? К тому же Ви так и не сказала ей о своей боязни возможной беременности. Легкость, установившаяся между ними в первые дни «визита», сохранилась, и Ви не спросила Розмари про сожженный на лужайке крест, а Роз-мари не расспрашивала, что случилось у Ви за день до того, как она появилась на пороге с одной лишь сумкой и шляпой. Они делятся воспоминаниями и говорят о родителях, о том, чего бы выпить, о беременности Розмари и о стирке (обязанность Ви). На День благодарения обсуждали рецепты начинки для индейки, потом вместе готовили, и Филипп, который продолжает спрашивать, когда она намерена уехать, разрешил Ви присоединиться к ним за праздничным столом, потому что у нее нет родных, а единственными гостями были родители Розмари, которые знали и любили Ви (при этом старательно избегали любых разговоров о том, что она делает у Розмари, одна).

Втайне от Розмари Ви нашла врача, готового не разглашать ее имя и выписать рецепт на Таблетку, которая сейчас, несмотря на то что Ви не занимается сексом, нужна ей не меньше, чем еда и вода, – словно личная секретная защита. В библиотечной книге пишут о том же. Ви не смогла взять ее с собой: книга не выдавалась на руки, а допустить, чтобы кто-то увидел ее читающей такую литературу, было немыслимо. Ви даже внутри библиотеки читала, положив книгу в огромный словарь. Цитата оттуда гласила, что Таблетка – «…первый медицинский препарат, ослабляющий контроль женщин со стороны мужского общества».

Что касается секса, Ви запуталась. Иногда она просыпается от снов, обездвиженная возбуждением, настолько сильным, что оно больше похоже на боль, с ощущением близости мужского тела и отчаянным желанием этой близости. Тем не менее она не скучает по сексу как таковому. Удобно, что не нужно надевать пояс для чулок и каждый день брить подмышки. Не в сексе дело, скорее в чем-то ином. Роз-мари ее обнимает. Она щедра на объятия. Но и объятия – не совсем то. Дружбы с Розмари, как бы Ви ни любила ее, недостаточно. Нужен мужчина, и Ви знает это, несмотря на стыд. Она не была одна с тринадцати лет. Тогда они с Розмари впервые пошли на свидание с мальчиками – тезками по имени Джон.

Ви еще чувствует аромат трубки, выйдя на подъездную дорогу, в конце которой стоит домик из необработанного дерева, новый – это она тоже определяет по запаху. Вокруг дома вырублено достаточно деревьев, чтобы он был виден, однако не достаточно, чтобы Ви была на виду. Знает ли кто-нибудь, что здесь есть дом, и кто этот мужчина, которого она встретила в лесу – отшельник, а может, преступник в бегах? Ви слышит потрескивание остывающего автомобиля. Возле дома расставлены инструменты: лопаты, мотыги, топоры и мачете. Интересно, он собирается строить сарай, и если да, это идея его жены? Если, конечно, у него есть жена. Ви думает, что хотела бы построить сарай, будь она на месте жены. Вот только зачем? Прогулка не помогла мыслить яснее. Сарай нужен, чтобы хранить инструменты, чтобы они не валялись вокруг, – или чтобы заставить его строить сарай? Ви знает, что часто не в силах понять разницу между тем, чего хочет, и тем, чего, по ее мнению, она должна хотеть. Но это знание не помогает ей отличить одно от другого.

– Пришли избить мои деревья?

Ви не заметила мужчину, идущего навстречу с поводком в руках, и тихонько пятится.

Мужчина останавливается. Разглядывает ее. На нем голубые джинсы, охотничья куртка, и (единственная нестыковка) он чисто выбрит.

– Собака из машины убежала. Вас подвезти назад?

Ви мотает головой.

– Ну, как скажете. – Он идет к пикапу и, перед тем как захлопнуть дверь, кричит из кабины:

– Вы не могли бы отойти с дороги?!

Ви отходит на край дороги. Она не против, чтобы ее подвезли. Но ведь собака не выскочит из машины ни с того ни с сего? Если хозяин к ней добр.

Пикап сдает назад, в сторону Ви. Мужчина опускает стекло, внимательно смотрит на нее.

– Вас точно не нужно подвезти?

Ви трясет головой.

– Откуда вы пришли?

Это страх? Ви задумывается. Или стыд? Ее тело тяжелеет, ноги подкашиваются. Подножка автомобиля неестественно чистая, как будто водитель запрыгивает на сиденье, не наступая на нее, и Ви смотрит вниз, на подножку, слушая стук пульса в висках.

– Вы немая? Все в порядке?

Ви продолжает молчать, и мужчина вылезает из машины.

– О, господи! – восклицает он. – Не плачьте.

Ви, не знавшая, что плачет, начинает плакать еще сильнее. Внезапно ей кажется, что она сошла с ума – стоит перед домом незнакомого мужчины, позволяет ему взять себя за плечи, прижимается к нему. Она действительно к нему прижалась.

– О, господи, – повторяет он (Ви сквозь волосы слышит его приглушенный голос). – Ох, нет.

Он обнимает ее. И дальше:

– Бог мой, вы такая хрупкая.

Ви в жизни не спала с мужчиной, с родными которого не была знакома. Она вообще спала только с Алексом и двумя молодыми людьми до него. Вдруг он болен или убийца? Но Ви ведет его в дом. От него не пахнет трубочным дымом, запаха нет и в доме. Не приснился ли ей этот запах и все остальное тоже? Может быть, у нее галлюцинации, и ей привиделся этот лесоруб в глуши и руки у него на шее – разве это может быть на самом деле? В галлюцинациях ей бы привиделся матрас на полу, а в доме есть кровать – простая, из того же дерева, что и сам дом. В ее галлюцинациях близость была бы поспешной, с его расстегнутым ремнем и ее задранной юбкой, однако Ви абсолютно голая. Глаза открыты, он смотрит на нее, но видит ли? Она же едва видит его. Видит, как Алекс толкает ее на пол, видит на потолке жену Чемоданника, потом как Алекс лезет той под юбку и запихивает в нее руку целиком, чувствует ее внутри, и образ жены Чемоданника растворяется в самой Ви, их спины ударяются об пол с ужасным звуком… или это стук ее палки по стволам деревьев? Стук. Она бьет его в грудь ладонями. Чувствует прилив сил. Потом видит поводок, висящий на ручке двери, совсем рядом, и слышит собственный тоненький голос: «А как же собака?» Мужчина смеется, кончает, и Ви снова охватывает страх. Она больше не чувствует ничего, кроме страха, яркого, ослепляющего, пока мужчина не сползает с нее. Ви снова в ванной, под водой, слышит голос Алекса. Ищет свою одежду. Где же палка? Где она бросила палку? Ви решает, что еще раз откажется от поездки на машине, даже если он будет настаивать. Нужно закурить. И пройтись.

Но он не предлагает подвезти ее, потому что Ви открывает дверь и видит снаружи собаку – язык высунут, виляет хвостом и ждет, когда ее впустят.

– Хорошая девочка, – говорит мужчина, наклоняясь, чтобы обнять собаку, а Ви бросается бежать.

* * *

Она возвращается в пустой дом. Розмари уехала забирать старших детей из школы, и Ви идет прямиком в душ. Услышав детские голоса, она не одевается, просто накидывает халат и спускается вниз. Теперь она готова к разговору. Что-то в ней освободилось, пора все рассказать Розмари: что сейчас произошло, и обо всем остальном, и о том, как страшно ей не знать, что будет дальше.

– Ой.

Детей из школы привезла не Розмари. Возле кухонного стола стоит Филипп и режет яблоко. Он произносит, не взглянув на Ви: «Она у врача». Ви, запахнув халат глубже, разворачивается, чтобы уйти.

– Где вы были? – спрашивает Филипп в своей странной прямолинейной манере, голос не злой и не добрый.

– Гуляла.

– Нам надо поговорить.

– Я переоденусь.

– Это недолго. Дети!

Дети прибегают быстро, чего не бывает, когда их зовет Розмари, и Филипп, раздавая им яблочные дольки, говорит:

– Идите на улицу.

Они смотрят на отца, потом на Ви и выходят. Только девочка задерживается ненадолго, поглядывая на Ви сквозь кудрявую челку, потом кладет в рот дольку яблока и выбегает через раздвижную дверь вслед за братьями. Четыре часа дня, и уже сумерки. Филипп предлагает Ви дольку яблока. Она отказывается. Хоть бы он отпустил ее до того, как вернется Розмари. Другая женщина в одном халате наедине с мужем – зрелище, не подходящее для любой женщины, тем более беременной.

Филипп не спеша моет нож и разделочную доску, затем вытирает насухо. Ви в жизни не видела, чтобы Алекс что-нибудь мыл, и хотя ей не терпится начать разговор, это зрелище завораживает. Он перекидывает полотенце через плечо, и Ви невольно так поражена, будто Филипп сейчас станцевал. Он расставляет все по местам, повернувшись к Ви спиной, открывает холодильник и говорит:

– Вам нужно ехать домой.

– Простите?

– Пора. Мне сегодня звонили, на работу.

– Кто? – Ви думает, что ее все же выследили репортеры, и не понимает, зачем им это – неужели газетам вроде «Инквайрер» нечего печатать?

– Ваш муж.

Ви ждет.

– Хочет, чтобы вы вернулись.

Ви опирается о стойку. Внезапно ее охватывает облегчение.

– Он просил передать вам, что его глава администрации… Харольд? Хамберт?.. требует вам не звонить. Считает, что вам еще рано возвращаться, так ваш муж покажется слабым. Что за люди. – Филипп качает головой. – Что вы за люди…

Ви могла бы оскорбиться, однако сосредоточивается на собственном облегчении. «Почему нет? – говорит она себе. – Почему бы не вернуться домой? Не забыть о случившемся, как нужно было сделать с самого начала, не пойти навстречу мужу и не вести привычную жизнь?» Разденься она тогда, и ничего ужасного бы не произошло. Она бы все еще была замужем. Не запуталась бы так сильно. Может, все ждали, что она разденется, потому что в этом нет ничего такого?

Ви думает о доме в лесу, о мужчине, об их торопливом совокуплении. Чувствует возбуждающую пульсацию в запястьях и представляет возвращение к Алексу с памятью об этом трепете, о сегодняшнем секрете. Возможно, так даже лучше, что это у нее есть и останется с ней. Она была выше Алекса, по крайней мере в том, в чем женщина может превзойти мужчину. При деньгах и с положением в обществе. А потом он вывернул все наизнанку. Ему больше не нужно ее происхождение; он живет в их общем доме. Купленном на ее деньги; даже если она вернется, теперь она – психованная наркоманка и, возможно, лесбиянка. Но сделать из него рогоносца… это было бы что-то.

– Вам нужно возвращаться.

Филипп не знает, что Ви думает о том же. Как не знает, что, сказав об этом вслух, скомандовав, он получает результат, обратный желаемому. Ви чувствует, как в ней пробуждается твердость, спина становится прямой. «Почему я должна тебя слушаться?» Разумеется, она не говорит этого вслух. Он все-таки может ее вышвырнуть, не стоит его злить. Ви берет последнюю дольку яблока со стола, кладет в рот и начинает жевать. Нет, возвращаться нельзя. Она не подчинилась тогда и не сможет вернуться теперь. Но она хочет быть на это способной. Вот в чем проблема. Как будто сама Ви – ее суть, то, что отец и дед назвали бы «характером», будь она мужчиной, – жила не той жизнью, которая ей предназначена. Она всегда задавалась вопросами, была в ней двойственность, которая удерживала Ви от того, чтобы стать такой же примерной, как мама или Розмари: маленький секрет с Таблеткой, женская группа. И в то же время она не хотела неприятностей. Она хотела быть покорной (или, скорее, хотела хотеть быть покорной). Той ночью на женской вечеринке, помните? Она решила, что бросит женскую группу, что они страшненькие хиппи и с ними покончено, а она вернется на свое место, к своей женственной силе. Но потом, потом она не подчинилась. Не разделась. Вызвала серьезные неприятности. И вот результат.

Ви глотает остаток яблока, глядя не на Филиппа, а через стеклянную дверь во двор, где носятся и кидаются листьями мальчишки, почти в полной темноте. А где же девочка?

– Там холодает, – замечает Ви.

Филипп ставит на плиту кастрюлю.

– Мне нужно еще немного времени, – говорит Ви.

– Мы вам дали время.

– Нужно кое-что решить.

– Ваше присутствие мешает Розмари. – Филипп больше ничем не занят, смотрит на нее. – Она в положении. Дети. «И я», – читается в его глазах.

– Вы сказали ей о звонке?

– Пока нет.

Ви смотрит на Филиппа. Ее халат чуть приоткрылся, но она не запахивает его. Просто стоит и смотрит, как его взгляд падает ниже, зная, что делает, пусть и не специально. Проходит полминуты. Потом дверь распахивается, на кухню врываются крики и холодный воздух, дети срывают с голов шапки и бросают их, а Филипп велит всё убрать, и Ви выскальзывает из кухни. Когда она подходит к лестнице, халат на ней уже плотно запахнут. Но Розмари, присевшая на нижних ступеньках, чтобы снять обувь, замечает, что Ви в халате – оглядывает подругу с ног до головы, затем опускает взгляд на свои туфли. Ви могла бы все объяснить. Однако объяснения прозвучат как попытка оправдаться, а оправдания означали бы, что есть причина оправдываться. Поэтому Ви целует Розмари в макушку, говорит: «Добро пожаловать домой» – и идет наверх переодеваться.

* * *

Позже тем же вечером, когда дети спят, а Филипп в своем кабинете в дальней части дома, Ви и Розмари сидят на диване в гостиной. Ви пьет бурбон, а Роз-мари – вино. Доктор велел ей исключить крепкий алкоголь. И не курить.

– Почему?

Розмари пожимает плечами. Она сидит, поджав ноги, спрятанные под фланелевой ночной рубашкой, похожая одновременно на маленькую девочку и на женщину преклонных лет. Вид у нее очень усталый.

– Ты на обычный прием ходила?

– Кажется, да.

– Ты не знаешь?

– У меня немного подтекало.

– Как при месячных?

– Нет. Совсем немного. То есть, то нет, – повторяет Розмари, кажется, с долей нетерпения. Ви приходит в голову, что Филипп на кухне мог говорить именно об этом, и именно Розмари могла ему сказать, что присутствие Ви ей мешает. Думает ли Розмари про халат?

Потом Розмари делает большой глоток вина и говорит, показывая на пачку сигарет на кофейном столике: «Кури, если хочешь. Я не против. Мне запах нравится», – и Ви расслабляется.

Ногой в носке она пододвигает пачку ближе.

– Переживаешь? – спрашивает у Розмари.

– Нет особого смысла переживать. Врач сказал, что поможет постельный режим. Но я лежать не собираюсь.

– Скажешь Филиппу?

– О чем?

– Что сказал врач.

– Нет.

Ви прикуривает.

– Интимные отношения тоже нельзя, – продолжает Розмари. – Придется все же сказать. Хотя у нас и так месяц ничего не было. Может, и не стоит говорить.

Ви кивает. Она ждет. Сегодня определенно неподходящий вечер, чтобы рассказывать про лесоруба, а вот Розмари могла бы рассказать Ви о своей замужней жизни. И, может быть, завтра или послезавтра Ви ей тоже все выложит.

Однако Розмари молчит, потягивая вино. Ви подливает себе бурбона. Сегодня она пьет быстро, не в силах победить желание забыться. Новость от Розмари про кровотечения ее пугает. Она чувствует вину за эпизод с Филиппом на кухне, хоть ничего и не было, и лишнего он увидеть не мог. Ви пьет маленькими глотками, потом решается:

– Так что же… похоже, доктор беспокоится, а ты – нет?

Розмари ворчит:

– Как вообще можно понять, что там себе думает доктор?

Она допивает вино, ставит бокал на столик и откидывает голову на спинку дивана, так что ее взгляд падает на камин на другом конце гостиной. Ви тоже смотрит на него: классический колониальный стиль, выложен черным кирпичом, достаточно большой, чтобы обогреть весь дом. В доме прохладно. Филипп установил термостат на 19 градусов.

– Развести огонь? – спрашивает Ви.

Розмари отвечает:

– Не надо. Уже поздно.

– Ну и хорошо. Я все равно не помню, как это делается.

Они смеются. И все же Розмари явно грустит. Сама на себя не похожа.

– Ты вешаешь чулки? – спрашивает Ви, показывая сигаретой в сторону каминной полки. – А елку ставите?

Розмари качает головой.

Ви берет с кресла плед и укрывает подругу, Роз-мари утопает в подушках.

– Спасибо, – говорит она. И добавляет: – Хочу прилечь.

– Хорошо. Я тоже докурю и пойду ложиться.

– Я здесь, на диване. Нет сил вставать.

Ви поднимается, давая Розмари вытянуться, потом, когда Розмари хлопает рукой по соседней подушке, тоже ложится, кладет голову на подлокотник, а бокал ставит себе на грудь. Они вместе смотрят на потолок.

– Он не разрешает? – продолжает Ви через какое-то время. – Елку?

– Он ничего не говорил.

– Я думала, что это по материнской линии. Если мать еврейка, то и дети евреи, а если нет, то?..

– Я хочу принять иудаизм.

– Ты серьезно?

Ви поворачивается. Руки Розмари сложены на животе.

– Это он тебя попросил?

– Нет. Он не религиозен. Ему все равно.

– Тогда зачем?

– Мы семья. Семья должна быть настоящей.

Ви (после трех бокалов бурбона) эта идея кажется нелепой.

– А как же крест? – спрашивает она. – Тебе не страшно?

– Тем более нужно это сделать. Единый фронт. Я не стану прятаться.

– Ты и так не прячешься. Будешь просто жить. Будешь собой.

Розмари не отвечает целую минуту. Ви ставит бокал на столик, потом переворачивается, опирается на локоть и смотрит на профиль подруги – та выглядит абсолютно безмятежно. Ви начинает думать, не уснула ли Розмари с открытыми глазами. Может, она это все в полусне наговорила?

Но тут Розмари произносит:

– Это ничего, что ты не понимаешь.

Ви встает и закуривает еще одну сигарету. Подходит к камину, потом к окну, натыкается на маленький столик. На нем странное изваяние (из олова?), на которое Ви раньше не обращала внимания, не заинтересованная его абстрактностью. Она не смотрит и сейчас, только делает мысленную отметку («вещь Филиппа») и возвращается к Розмари.

– Ты действительно этого хочешь?

Розмари вздыхает, натягивая плед до подбородка.

– Мне очень интересно. Там все иначе. Ничего общего с епископальными традициями. Его мама – она такая хорошая – пригласила меня в какую-то группу «Эр-Эс» в Кембридже. Думаю сходить.

– Эр-Эс?

– «Рост самосознания».

– А-а-а. Я ходила в такую. Или вроде того. В Вашингтоне, я тебе писала.

– Она еврейская. Наверное, будут рассказывать предания… Говорит, очень вдохновляет.

– Ходить в такую группу и собираться ради мужа поменять веру – верх лицемерия. Это вообще разрешено?

Розмари поворачивается к Ви.

– Солидарность всегда разрешена.

– Не выйдет быть солидарной со всеми разом, – говорит Ви, прекрасно понимая, что Розмари имеет в виду. Всегда быть на стороне своего мужчины; ведь, в конце концов, только это важно. Возможно ли, думает Ви, чтобы Розмари говорила не о самой Ви? Внутри вспыхивает раздражение, а вместе с ним отчаянное желание прямо сейчас взять и рассказать Розмари все. Не только то, что рассказала в двух словах в первый вечер, как Алекс потребовал у нее раздеться, но и что было на кухне перед началом вечеринки, и что он мог сделать с женой Чемоданника, и все, что было у Ви на душе.

Но ей страшно. А если Розмари, как и Филипп, скажет, что Ви пора возвращаться?

Розмари садится. Она снова похожа на себя прежнюю – добрую оптимистку, жизнерадостную беременную женщину, которая идет спать.

– Хочешь сходить на собрание группы? Они приглашают всех желающих.

– Может быть, – отвечает Ви. Она думает о своей женской группе и о группе жен. Розмари, в глазах Ви, всегда принадлежала к последним. Выходит, все вздор, и можно запросто переходить из одной группы в другую, как заблагорассудится? Из модниц в хиппи, из епископальной церкви в иудаизм, от лака для ногтей к его отсутствию и обратно? Еще Ви думает, что хотела бы пойти на собрание, чем-то себя занять, провести пару часов в городе. Придется уговорить Филиппа разрешить ей поехать. До чего унизительно просить разрешения у чужого мужа! Но нельзя ведь оставаться здесь вечно. Раз Алекс хочет вернуть ее, значит, захочет и защитить, Хамп не собирается натравливать репортеров, никто не будет ломиться к Филиппу в дом. Чем больше Ви думает о доводах, тем яснее понимает, как сильно хочет попасть на собрание. Скажет ему, что ничего не будет говорить, только слушать, как репортер. Заинтересована, но не замешана.

Эта идея ей нравится. Заинтересована, но не замешана. А солидарность, пожалуй, больше не для нее. Может быть, солидарность всегда была ей чужда – вот в чем причина ее сомнений по поводу детей и общих суждений: о женах, женщинах из группы, об Алексе. Бедный Алекс. Наверное, Ви и не видела никогда верного пути. Она поднимается по ступенькам, ноги подкашиваются от выпитого, однако голова пугающе ясная, и в ней картина лесной дороги к дому мужчины; завтра она вновь по ней пройдет.

Сузы. Новый план

Догадка приходит ей в голову на прогулке в дальнем дворе. Ранние сумерки, когда в поселении разжигают огонь. Эсфирь принюхивается; ей чудятся запахи дыма, сумаха и риса. Крикнуть бы так, чтобы тетя и Надав услышали. Нет, голосу ни за что не хватит силы. А если бы и хватило, она и слова не успеет прокричать, как стража утащит ее внутрь. И больше не выпустит.

Они постоянно за ней следят. Она до сих не знает точно, кому они подчиняются, самому царю или его жуткому советнику, который ведет себя так, словно царь – его марионетка. Раньше она думала, что если будет знать, это как-то поможет. Сейчас понимает – все равно.

Чего Эсфирь не понимает, так это зачем удерживать силой того, кто хочет сбежать. Запереть, кормить, наряжать – постоянно осознавая, что тебя не желают… Эсфири это кажется страшным унижением. Но почему-то никто не унижен, кроме нее.

С появлением ребенка стало немного лучше – и гораздо хуже. Роды начались среди ночи. Эсфирь проснулась с чувством, словно внутри нее река, которой надо вырваться наружу. Мгновенно явились акушерки. Чудно́ – ей хотелось, чтобы рядом был Бараз. Она звала его, кричала и плакала. Когда сказали, что Бараза искали и не нашли, тяжесть огромным раскаленным кулаком сдавила поясницу. Кулак сжимал маму, и Лару, и Ица, и тетю, и Надава, и отца, и Матушку Мону, и рождение самой Эсфири. Хотелось умереть. Но выбора не было; от нее зависела жизнь ребенка. А потом родился мальчик с маленькой распухшей штучкой, и Эсфирь издала крик.

Новорожденный ни на кого не похож, даже сам царь признаёт это. Он открыто подозревает, что его сын – неземное дитя, полубог. Недоверие к Эсфири усилилось. Когда-то царь был слугой при дворе отца Вашти (та девушка из ночных покоев, что сказала, будто он не благородных кровей, оказалась права). Ему не место на троне, а рождение сына делает это еще более явным. Мальчику уже четыре месяца, у него светлые волосы, как трава, что росла вдоль ручьев в городе, где Эсфирь жила ребенком, а глаза почти черные. Назвали Дарием. Выбор царя. Эсфирь благодарна, но у благодарности привкус горечи: Дарий не иудей, по крайней мере, не будет воспитан иудеем. Царский первенец. Наследник престола. Эсфирь этому рада, хотя ее отец горевал бы, что внук не узнает их сказаний и молитв. Может быть, она расскажет ему однажды, а может, думает Эсфирь порой, он откроет их сам, как Моисей. Она рада ощущать тепло сына, когда его не уносят, чтобы покормить или уложить спать. И в то же время понимает: он навсегда решил ее судьбу, ведь даже освободившись, теперь Эсфирь не сможет уйти.

От Бараза она узнала, что набеги на поселение стали еще более жестокими. Ему жаль (Эсфирь видит – искренне жаль), что больше помочь не может. Бараз рассказывает ей обо всем, что узнаёт. Как умирают дети. Как насилуют женщин.

– Зачем им это теперь? – спросила Эсфирь. – Если поселение разрушено, зачем продолжать?

– Среди персов тоже много бедняков, – отвечает Бараз. – Это их успокаивает. Что они не самые низшие.

Ох.

На стену дворца в лучах заходящего солнца садится птица. Такая же, какую Эсфирь видела однажды вечером из ночных покоев, – черная с желтыми крыльями. Эсфирь замедляет шаг, боясь ее спугнуть. «Не улетай», – говорит она птице мысленно и ждет, что та вот-вот взлетит. «Остановись», – обращается она в мыслях к солнцу и не может дождаться ночи, потому что тогда принесут Дария. Эсфирь замирает спиной к стражникам и ждет мгновения, когда солнце уйдет, оставив птицу тени, и птица улетит, а когда оно наступает и птица упархивает, сердце Эсфири отчаянно колотится. Сначала она думает – от тоски, а потом понимает, что это на самом деле новый план.

* * *

Тем же вечером Эсфирь достает из сундука в углу птичий скелетик, который взяла в костяной комнате царя. Он лежит в ее ладони, по-прежнему целый, мастерски собранный царем и скрепленный жилками и тонкой проволокой. Легкий, как соломинка. Эсфирь рассматривает его, затем кладет в другую руку и смотрит еще внимательнее. Мальчика с опахалом она отправила наружу, к стражникам. В покоях кроме нее только Дарий, он спит в плетеной кроватке. У Эсфири не больше часа до того, как он разбудит плачем кормилицу, которая спит в своей каморке чутко, как кошка.

Эсфирь берет птицу за грудку, любуясь серебряными лапками. Если сработает, думает она, не придется тайком, лестью или соблазном пробираться в костяную комнату еще раз. Ее больше не пускают туда после того раза, когда она оторвала лапы у лисицы, а советник пригрозил, что запрет до следующей луны, если она еще попытается прийти к царю без официального приглашения. Он караулит ее по углам. Делает вид, что шепчет на ухо, а сам облизывает его. А однажды во время пира взял золотой царский скипетр и засунул ей под платье. И объявил, что каждый раз, когда Эсфирь приводят к царю, тот должен указать на нее скипетром, и только после этого она может приблизиться. Теперь царь так и делает. После рождения Дария он как будто стал еще меньше, словно необычная красота сына его раздавила. И беспрекословно повинуется советнику.

Эсфирь касается пальцем птичьего клюва. Он неестественно длинный из-за отсутствия окружающих его обыкновенно глаз и перьев. «Ты заговоришь», – думает она. И сама верит, что получится. Прошло немало времени, колдовская сила должна была восстановиться: «Ты заговоришь».

* * *

Она тренируется каждую ночь, пока спит Дарий. Теперь ее некому учить и направлять, приходится все придумывать самой. Нужно неимоверное, бесконечное терпение. Эсфирь знает, что клюв идет последним, поэтому начинает с лапок, и как-то ночью, много недель спустя, серебряные лапки вздрагивают. Она подскакивает, забыв про сына, успокаивает его, пока не услышала нянька (Дарий любит, когда гладят животик), потом мысленно возвращается к тому, с чего начала, к дыханию и состоянию ума, которые вызвали дрожь. Пробует еще раз. Ничего. Однако на следующую ночь, когда Эсфирь полна сил, лапки снова подрагивают. Затем из серебряных становятся костяными. Потом на них нарастает кожа. И так Эсфирь оживляет птицу, шаг за шагом двигаясь снизу вверх. Когда происходит что-то новое, ее охватывает смятение – ей ни за что не сделать такое еще раз. Нет никакой схемы, заклинания или хитрости. Только вера и сосредоточенность. Но каждую ночь, если не затянется допоздна пир, или не поведут к царю, Эсфирь трудится над птицей, пытаясь оживить еще какую-нибудь ее часть.

Совсем непросто с крыльями – на них отказывается проступать желтый. Эсфирь готова сдаться. Какая разница, желтые они или нет? Может, это птица другой породы. И все же она уверена – та самая. И повторяет попытки. Нужно вложить в крылья часть себя, с огромным усилием, но медленно, чтобы не сломались. Эсфирь вспоминает, как мать точила очередную иглу, пока кончик не станет настолько острым, чтобы пройти через ткань, не оставив следа. Эсфирь должна сделать то же с птицей: проникнуть внутрь, не повредив физически. Она напевает, чтобы уравновесить силу. И начинает снова, так медленно, что сама не ощущает движения. Каждый раз, когда раздается плач Дария, Эсфирь вынуждена бежать на кровать, ложиться, спрятав птицу под одеждой, и закрывать глаза на случай, если войдет кормилица, – а потом начинать все заново. Иногда, безмерно уставшая, она берет Дария к себе в кровать, решает, что возня с птицей – чистое безумие, клянется прекратить. У нее есть малыш, достаточно. И каждый раз на следующую ночь Эсфирь начинает сначала. И однажды, в самый обычный момент, крылья расцветают желтым.

Но даже крылья не даются так сложно, как сама жизнь. Эсфирь знает, что в птице есть жизнь. Уверена сильнее, чем была насчет желтых перышек в крыльях. Как заставить ее дышать? Эсфирь пытается проникнуть внутрь – тщетно; пробует что-то вроде преображения – не выходит; подносит птицу ко рту и дует, – дыхание возвращается обратно и пахнет кислятиной. Эсфирь сдается и в одну из ночей приоткрывает ладони, державшие птицу. Та тоже словно раскрывается и делает выдох, который задержала в момент смерти, чтобы сразу после вдохнуть. Птица дрожит. А потом, без удивления или неуверенности, взлетает. Эсфирь вскрикивает, не в силах сдержаться! Дверь каморки, в которой спит кормилица, вот-вот откроется, поэтому Эсфирь мысленно приказывает птице: «Стой! Вернись!» И птица слушается. «Я – ее повелительница», – думает Эсфирь, лежа с ней в руках под покрывалом, и ее сердце бьется в унисон с птичьим. Кормилица склонилась над колыбелью, в которой безмятежно спит Дарий.

Но и вдохнуть в птицу жизнь не так сложно, как дать ей голос. А голос не так сложен, как слова. Может ли птица говорить по-человечьи? Когда Эсфирь удается наполнить птицу звуками в форме слов («Эсфирь говорит – уходите»), она уже знает – будет второй ребенок. Тем не менее сделанное столь немыслимо и дает столько сил, что Эсфирь едва замечает беременность. Если она научила птицу правильно, та полетит прямо к матери Надава, потому что уже знает ее и потому что та, скорее всего, прислушается к говорящей птице. Эсфирь оттачивает слова на иврите, так чтобы не понять их было невозможно: «Эсфирь говорит – уходите. Эсфирь говорит – далеко». Остается только научить птицу запахам, по которым она сможет найти лагерь.

Глостер, Массачусетс. Чужие мужья

Вот уже двадцать девять дней ежедневно Ви поднимается по лесной дороге к дому на холме, где спит с мужчиной, живущим в этом доме. Он не лесоруб и не рыбак, как могло показаться по его одежде и машине, а студент гарвардского архитектурного факультета, который взял отпуск, чтобы «разобраться в себе». Бенджамин. Ви обожает его дом. Ей безумно нравятся стены из простого дерева и безмолвие, с которым солнечные лучи проникают внутрь через огромные окна. Нравятся новые окна, не разделенные на секции, как окна всех домов, в которых Ви доводилось жить. Ей нравится, что не все в доме – новое. Земля много веков принадлежала семье Бенджамина, они заявили права на нее после того, как из Догтауна вытеснили индейцев, но до того, как его забросили, оставив нечистой силе и диким зверям. Здесь есть история и есть новые окна; от этого Ви чувствует, как к ней возвращается что-то из ее прошлой жизни, и в то же время она освобождается от ее тисков. Впервые в жизни хочется создавать в доме уют, и поскольку они с Бенджамином одни и свободны от сторонних наблюдателей, чужих комментариев и ожиданий, у Ви нет повода сомневаться в искренности желания. Когда Ви жила с Алексом, все, что она делала, было не просто так, а для того, чтобы подтвердить или опровергнуть ее представления о самой себе. В доме у Бенджамина она занимается делами свободно, без чувства неловкости. Режет лук или внимательно, с искренним интересом слушает о его планах разбить огород, занимается любовью или читает на подоконнике, а иногда в кровати. Бенджамин никогда не отрывает ее от чтения, как это делал Алекс – словно Ви читала только чтобы убить время в ожидании, пока он с ней заговорит. А когда Ви закрывает книгу, Бенджамин просит рассказать о прочитанном. О ней самой он почти не расспрашивает. Ви сказала ему только, что недавно развелась (и для нее это ложь лишь в техническом смысле) и живет у подруги неподалеку. Бенджамина все устраивает, он именует себя «антиструктуралистом» и очень рад, по собственным словам, быть вдали от Кембриджа. Ви соглашается. Она ходила вместе с Розмари на собрание еврейской женской группы роста самосознания в Кембридже и тоже рада, что она не там. Иногда Ви думает, что городская жизнь теперь не для нее. Тем больше ей по нраву дом Бенджамина в лесу.

На тридцатый день Ви остается у него на всю ночь, а на тридцать первый не возвращается к Розмари. Берет машину Бенджамина, едет в город и покупает хлеб, сыр, две бутылки вина и кость для собаки Джорджины. Едет обратно, волнуясь. Она намерена провести у Бенджамина еще одну ночь, а утром спросить, можно ли к нему переехать.

На следующий день, после душа, они вдвоем, в одном белье (Бенджамин перетопил печь), накрывают на стол в кухне и садятся обедать. Ви замирает на мгновение, не в силах поверить, что все это – на самом деле. После той жизни на Дамбартон-стрит, с сенатором Кентом и тщеславием, оказаться здесь, полуодетой, за одним столом с бледным худым мужчиной с обветренным лицом, который всегда ждет, пока она заговорит, в доме без единой занавески… Поверить в эту перемену практически невозможно. Несмотря на то что будущее туманно, Ви счастлива. Она снова начинает волноваться. Не может выбрать, как лучше сказать: «на время» или «ненадолго»? Нельзя спрашивать, будто за вопросом стоит нужда, хотя на деле так и есть: ей нужно где-то жить. Комната у Розмари, в которой она ночует, должна стать детской для младшего ребенка. Розмари слишком вежлива и не может прямо сказать Ви, что той надо съехать до появления ребенка, но уже начала вешать на стену возле кровати образцы обоев. Живя у Бенджамина, Ви будет неподалеку, но не станет мозолить подруге глаза. И наконец переедет от Филиппа, который с того дня на кухне, когда Ви стояла перед ним в неплотно запахнутом халате, больше не гонит из дома, зато начал пялиться на ее грудь. Розмари наверняка заметила, она ведь не дура. Но видит ли она и то, что Ви не отворачивается сразу, а ждет немного, позволяет ему смотреть? А если видит, понимает ли, что Ви поступает так не из гордыни, а от отчаяния, не желая, чтобы ее опять выгнали? Если Бенджамин согласится, всему этому придет конец.

Ви ждет, пока будет выпит первый бокал. Протягивает руку через стол, убирает крошку сыра с его губ и, видя, как он улыбается в ответ на ее заботу, решается:

– Я тут подумала… можно мне пожить у тебя?

«Недолго», – добавляет она мысленно. Не надо бы его пугать. Однако Ви не может заставить себя произнести это вслух. Бенджамин смотрит на нее со странным, новым выражением на лице: уголки глаз напряжены, а рот сжат в жесткую линию.

Разумеется, Ви готова к тому, что он может усомниться. Он приехал сюда пожить один, подальше от учебы и городской суеты, от людей. И не захочет, чтобы погасла искра между ними, которая, хотя бы отчасти, проскочила из-за того, что они почти ничего не знают друг о друге – даже фамилий. Но у Ви есть ответ на оба случая. Во-первых, она скажет, что даже Генри Торо зависел от матери и сестры в бытовых делах, таких как стирка, а во-вторых – что одно другому не мешает, и ей, например, о нем больше ничего знать не нужно. А нужно лишь остаться насовсем и жить в новом доме на древней земле с мужчиной по имени Бенджамин и собакой по кличке Джорджина, быть женщиной по имени Ви, без всяких ярлыков и документов.

Он смотрит на нее так, что становится ясно – дело не в желании уединения и не в сексе.

– Я женат, – тихо произносит Бенджамин. – В Кембридже.

Ви на целую минуту теряет способность говорить. Когда дар речи возвращается, она уже убирает с кровати свою одежду, а Бенджамин одновременно ходит за ней и уклоняется от нее, рассыпаясь в извинениях и умоляя Ви не уходить.

– Отстань, – отвечает она. – Прошу, оставь меня в покое.

– Я взял время на отдых, – говорит он. – Я не могу тут вечно оставаться. У меня сын растет.

Ви закрыла бы уши, если бы могла, но ей нужно натянуть платье, и плащ, и шляпу. Она запихивает чулки в сумку, а босые ноги – в ботинки.

– Это ведь ничего не меняет, – продолжает Бенджамин.

Только вчера он рассуждал, что изначально их земля не принадлежала его семье, на ней жили индейцы, и что когда-нибудь им будет положена хорошая компенсация. Он говорил об этом, безмятежно лежа в постели и явно не желая никаких изменений и компенсаций. Во второй, и последний, раз Ви бежит из красивого дома.

* * *

Примерно час спустя Ви как можно тише открывает входную дверь. Она предпочла бы навсегда остаться на улице, пройти пешком много миль до ближайшей кофейни, да хоть уйти пешком на другую планету, но на ней ни шарфа, ни перчаток (забыла, убегая от Бенджамина), а ноги в одних, без носков, ботинках, кажется, близки к обморожению. Видеть Розмари, по крайней мере сейчас, не хочется. Ви рассказала ей о мужчине по имени Бенджамин из дома в лесу. Рассказала достаточно, Розмари заулыбалась и больше ни о чем не спрашивала (в последнее время Розмари рассеянна и все чаще сама на себя не похожа). Ви не хватит сил добавить, что Бенджамин женат и у него есть ребенок. Ви не из тех, кто спит с женатыми.

Как оказалось, все-таки из тех.

Снаружи, на другом конце дома, играют дети. Надо проскользнуть наверх, прилечь, прийти в себя немного.

– Вивиан.

Это Филипп, кроме него ее больше так никто не называет.

– Минутку! – кричит Ви в ответ.

Она наклоняется расшнуровать ботинки. К счастью, негнущиеся от холода пальцы плохо справляются со шнурками, и Ви успевает перевести дух, перед тем как проследовать на голос Филиппа. В груди пульсирует боль, и, войдя в гостиную, где Филипп лежит на диване, прикрывая глаза одной рукой, Ви осознаёт, что боль даже сильнее гнева. Это Бенджамин добровольно бежал от людей, а она одинока в своем изгнании.

– Все хорошо? – Ей почти смешно слышать собственный вопрос. Больше всего на свете хочется побыть одной и выплакаться. Ви старается не смотреть на Филиппа – он в мятой рубашке, без галстука и в носках. Она еще ни разу не видела его без обуви. В ушах звенит тревога, предупреждение об опасности, о том, что боли придется на время отступить, хотя опасность и связана с болью, она исходит от очередного женатого мужчины, который разлегся на диване перед Ви, не желавшей никому вреда, но все же причинившей его.

– Уезжай, – говорит Филипп, все еще прикрыв глаза рукой.

– Где Розмари?

– Ее нет дома.

– Что случилось?

– Это моя гостиная.

– И?

– Так почему я должен тут с тобой разговаривать? Чего тебе здесь надо? Ты – дурной пример.

– Я… – Ви сбивается от растерянности. – Вы про курение? Она больше не курит. И не пьет.

– Нет. Я о тебе.

– Что вы…

– Ты шлюха. Куда ты все бегаешь, миссис Кент? Где ты бродишь часами? А теперь уже и целыми днями. Полагаешь, я ничего не знаю?

Ви и не думала, что ему обо всем известно, хотя теперь это кажется очевидным.

– Полагаешь, я не знаю про крест? – спрашивает она. Первая же грубость, которая пришла в голову. И продолжает, видя его замешательство:

– На лужайке перед вашим домом сожгли крест. И, похоже, жена тебе даже не рассказала. Она тебя бережет, а что делаешь ты, кроме мытья тарелок с героическим выражением лица, будто ты посланник небес, а не очередной урод, который пялится на сиськи ее подруги?

– О, красноречивая…

– Обругать – невелика сложность.

– Я имею в виду, – продолжает Филипп ужасающе спокойным тоном, – что ты с легкостью найдешь, у кого пожить. Розмари сказала, в женской группе тебя обожают, найдутся подруги.

– А группа тут при чем? – огрызается Ви.

Женщины в группе роста самосознания (два слова, которые Филипп, очевидно, не в силах произнести) полюбили Ви. Розмари, не спросив разрешения, рассказала им, что случилось с Ви – все, что они вдвоем так толком и не обсудили. Одна из женщин, услышав рассказ, воскликнула: «Боже мой, вы же в точности Вашти!» Остальные заохали и заахали. Оказалось, случившееся с Ви повторяло историю какой-то изгнанной царицы, жившей миллион лет назад в Древней Персии. Ви было неприятно, что Розмари взяла и всем разболтала. Вопреки явным надеждам Филиппа, женщины из этой группы Ви совсем не понравились. Она начала объяснять, что не намерена жить с какой-нибудь малознакомой еврейкой-феминисткой, но тут он резко сел на диване и выкрикнул, глядя на нее с ненавистью:

– У нас все было хорошо, пока ты не явилась! Все было хорошо!

Что-то не так – он всегда был в высшей степени сдержанным.

– Я не понимаю, – говорит Ви. – У вас и сейчас все хорошо.

Филипп смеется жутким свистящим смехом. С улицы доносятся крики детей.

– Где Розмари? – спрашивает Ви, вдруг испугавшись уже не за себя, а за подругу.

– Какой внезапный интерес. – Филипп закрывает лицо руками и стоит так какое-то время, глубоко вздыхает, потом грубо трет лицо, опускает руки. Под глазами у него страшные темные круги. – Ты, наверное, думаешь, что Розмари тебя успокоит, посоветует не обращать внимания на мои слова, – говорит он. – Мол, «оставайся, любимая подруга». Ладно, оставайся. Подожди. Пусть она сама все скажет.

Его голос вновь становится монотонным.

– Она скоро вернется. Недавно звонила.

– Откуда?

– Из больницы?

– Почему она в больнице?

– Она потеряла ребенка.

– Нет! – Ви падает на колени.

– Два дня назад началось.

– Господи…

Тишина. Потом Филипп произносит:

– Ах, как ты расстроена. Но даже не спросила, как она доберется до дома.

– Я могу ее забрать, – предлагает Ви.

– Слишком поздно. Тебя не было. Ее привезет подруга.

– Я могла бы остаться с детьми, чтобы ты поехал за ней.

– Еще раз повторяю. Тебя здесь не было. Теперь слишком поздно.

Пальцы у Ви дрожат, в них возвращается тепло. Она всхлипывает. Филипп нависает над ней, встряхивает за плечи.

– С чего это ты плачешь, – говорит он; его лицо совсем рядом. – Кем ты себя возомнила?

Ви отшатывается от него, но Филипп снова нависает и на этот раз хватает ее за грудь, одновременно сжимая и отталкивая ее.

– Убирайся, – бросает он. – Пошла вон.

Ви чувствует, что сейчас он ее толкнет. И тогда она упадет на стол за спиной и вместе со странной статуэткой ударится о стену. Но тут дверь открывается, входит Розмари и следом за ней дети. За дверью светится белое небо. Дети краснощекие от беготни, они таращатся, у девочки такой пронзительный взгляд, что у Ви сильнее колотится сердце. Но еще страшнее лицо Розмари, белое, как небо.

– Лайонел, – обращается она к старшему сыну, в голосе пустота, как в трубе. – Отведи брата и сестру наверх. Я сейчас приду.

Не глядя на Ви, Розмари велит ей собирать вещи. Ви избегает смотреть на ее живот. Потом Розмари поднимается по лестнице, мучительно тяжело и медленно, старательно ставя ноги на каждую ступеньку, белой от напряжения рукой цепляясь за перила. И вскоре исчезает из вида.

Манхэттен. И не было у нее ни отца, ни матери

Рут больше нет. В конечном итоге свое дело сделал сепсис – одно из тех слов, которых Лили приучилась бояться. Впрочем, сидя с братьями в баре неподалеку от больницы, она не испытывает тех чувств, которые себе представляла. Муж Лили и жена Лайонела забрали детей домой и в гостиницу соответственно. Ян позвонил своему молодому человеку в Калифорнию и повесил трубку в слезах, теперь притих и молча потягивает виски через сомкнутые губы, а вот Лайонел явно еще потрясен и болтает без умолку. Он повторяется и говорит всякое вроде: «Четыре квартала до больницы, трое детей, четыре часа с момента смерти». Или: «…А потом ты позвонила, до меня тогда еще не дошло, я же не знал, как быстро все случится, а то не стал бы брать детей, просто прыгнул бы в машину…»

Ян уже был в городе, в гостях, а Лайонел, хоть и живет намного ближе, не успел застать Рут в ее последний час в сознании. Он ехал к ним, когда Лили позвонила, так что все знал, но знать и осознать до конца такое – совсем не одно и то же. Все трое пьют. И вот уже – объявляет Лайонел – прошло пять часов с маминой смерти.

Лили ловит себя на том, что думает не о маме, даже не о ее теле, а о больничной палате и пустоте, неизменной до, во время и после смерти Рут, как чистый лист. Как странно – ни она, ни братья больше никогда туда не вернутся.

– Что дальше?

Палата была другая, не та, куда Рут положили в первый раз, и все же та самая, из которой Лили не хотела уходить, и Рут знала, но все гнала ее: «Иди домой». Как будто дом Лили не там, рядом с ней.

– Лили?

Лили поднимает глаза.

– Что нам делать дальше? – спрашивает брат. – С телом, с квартирой, с деньгами?..

В его глазах смятение. Оно сильнее и глубже, чем Лили казалось. Лайонел потрясен не только самой смертью Рут, но и тем, что она умерла, не оставив ему инструкций. И теперь сестра должна знать то, чего не знает он. Он и представить себе не может, сколько всего знает Лили: само собой, про рак, а еще про нужные документы, кремацию или погребение и прочее. Многое сделано с той ночи, месяц с лишним назад, когда Лайонел позвонил ей, потому что Рут решила рассказать ему первому, а Лили наивно думала, что мама доживет до Пурима.

– Тело заберет бюро ритуальных услуг, – мягко отвечает Лили. – Завтра похороны, потом отсидим шиву…[2]

Лайонел ворчит:

– Похороны на следующий день – бред. Мы не успеем за сутки связаться со всеми ее знакомыми.

– Через пару недель устроим церемонию прощания…

– До сих пор не пойму, зачем ей эти еврейские штучки.

– Не знаю, Лайонел, так уж она…

– Серьезно, ну кто так делает? Выходишь замуж за еврея, который сам ничего не соблюдает, принимаешь иудаизм, когда он тебя уже бросает, и всю оставшуюся жизнь живешь в этом цирке, как настоящая еврейка?..

– Она и была настоящая, – замечает Ян, – раз приняла иудаизм. И потом, «в цирке»?

– Ладно, нет, – хмурится Лайонел. – Зачем? В чем задумка-то?

Ян усмехается:

– Придурок ты. Не было никакой задумки. Ей, наверное, просто люди в общине нравились.

– Ну и общалась бы с ними! «У моей мамы бат-мицва». Боже мой, позор. И шаббат еще соблюдать. А как она клала руку на голову и говорила: «Будь собой, Лайонел, и будь верен себе!» Как вспомню – так вздрогну.

Ян жестом подзывает бармена, чтобы заказать еще спиртного, и какое-то время они молчат. Лили тоже помнит все это, но без злости или других сильных чувств. Наверное, для Лайонела, которому было двенадцать, когда мама перешла в новую веру, все ощущалось по-другому. Даже Ян (ему тогда едва исполнилось одиннадцать, а через два года он отпраздновал бар-мицву), пожалуй, прекрасно помнил жизнь без шаббата и прочих еврейских атрибутов. А Лили было семь – достаточно, чтобы смутно помнить времена «до», но не чувствовать к ним привязанности. Для нее водоразделом всегда был уход отца. Не потому, что на тот момент она была старше, а просто история с отцом ей важнее.

– А знаете, что она мне сказала? – говорит Лили братьям. – Отец не сам ушел. Мама его выгнала.

– Неправда, – откликается тут же Лайонел.

– Так она сказала.

– Я понял. Это неправда.

– Зачем тогда она это сказала?

– Затем же, зачем все говорят. Ей хотелось, чтобы так и было.

– И многое ты по этой причине говоришь, Лайонел?

Ян ерзает на стуле:

– Хватит вам. Может, это правда.

Лайонел фыркает:

– Смеешься, что ли? Быть такого не может.

– Твои дети много знают про ваши отношения с женой?

Лайонел прищуривается.

– То-то, – продолжает Ян с ноткой торжества в голосе.

Внезапно они оба становятся противны Лили.

– Забудьте, – говорит она, хлопнув рукой по барной стойке. – Какая разница? Никакой. Знаете, что еще она мне сказала? Буквально вчера. Не удивитесь и не обидитесь, обещаю.

Братья качают головами.

– Я принесла с собой «Таймс». И мама заметила, как я книжный обзор убрала подальше. Всегда так делаю. И говорит: «У тебя нет на это права». Я ей: «Ты о чем?» Думаю – вдруг она что-то перепутала, или перестала понимать, кто я и что происходит. А она сказала: «У тебя нет права завидовать, Лили. Ведь ты сама ничего не написала».

Ян тихо присвистывает.

– Жестко.

– Тем не менее верно, – отвечает Лили.

– Ой, да брось, Лил, – говорит Лайонел тоном, которым (догадка Лили) наверняка разговаривает с недовольными клиентами. – Может, ты еще что-нибудь…

– Хватит. Я рассказываю не для того, чтобы о себе поговорить. А потому что это в мамином стиле.

И это правда. Но правда еще и в том, что в глубине души Лили, пожалуй, действительно не хочет говорить о себе. Не получится и дальше делать вид, что она не знает о проблемах, которые придется решать, когда будет улажено все, что нужно уладить после смерти Рут. Например, платья на Пурим. На следующее утро после того, как мама согласилась научить Лили шить, Лили взяла напрокат швейную машинку и настроила, как сказала Рут. Однако на следующий день Рут была слишком утомлена и не вставала с постели. Теперь машинка, так ни разу и не использованная, стоит у нее на столе, а платья до сих пор не готовы. Следующая проблема – Адам. Или не Адам, а, скорее, Хэл. Он продолжает приглашать Лили с детьми в безымянную пиццерию по четвергам и занимает не последнее место в ее мыслях во время ночных забав с Адамом. Адам думает, что совместные вылазки Лили и Хэла с детьми – это здорово. Да и сам Адам в выигрыше – на кровати, на кухонном столе и на коврике в ванной. Так, может, и нет никакой проблемы? Адам и Хэл по-прежнему встречаются по работе, Хэл даже проводит презентации перед начальством Адама, и его харизма очень кстати. К тому же теперь все это наверняка в любом случае прекратится. Сидя за барной стойкой между братьями, Лили и представить себе не может, что у нее когда-нибудь снова возникнет физическое влечение – к Адаму, к Хэлу, к кому угодно. Она даже с кровати по утрам с трудом встает.

«У тебя нет права завидовать», – сказала мама.

Что же тогда ей остается?

И эта проблема, без сомнения, самая серьезная и заслоняет собой остальные. Чем Лили заниматься в жизни? Кроме как быть матерью. И дочерью. И спать с собственным мужем, фантазируя о его друге и коллеге. И пытаться спасти Рут. Ведь Лили есть кого спасать. Ей дано предназначение, хоть и в стиле двадцать первого века, в американской, эгоцентричной версии. Но у Лили, в отличие от Эсфири, ничего не вышло. Теперь, когда не стало Рут, кто будет подталкивать Лили? Побуждать ее стремиться к большему, чем полупрофессиональная лажа со стиркой (которая сейчас кажется такой же жалкой, как и то, что Лили прячет сама от себя книжные рецензии из «Нью-Йорк таймс»: противоположные части спектра). Наплевать или не наплевать? Да и спектр-то жалок. Словно суть Лили (если представить, что ее очистили от шелухи, обнажив нутро) сводится к статье о том, нужно ли женщине стремиться все в жизни успеть. Сложности у Лили не с тем, работать ей или нет. Она точно вернется к работе. Может, освоит другую профессию, но будет работать хотя бы потому, что рано или поздно потребуется второй источник дохода (и они смогут его себе позволить, когда Джун пойдет в школу). Сложность в другом: кем же ей быть?

Лили делает глоток виски и морщится. Почему она вообще его пьет? Никогда не любила виски. Просто заказала то же, что и братья. Она отодвигает свой стаканчик, отдает Яну и машет бармену.

– Помните, что мама чаще всего пила, когда мы были маленькие?

– Бурбон со льдом, – отвечает Ян.

Лили заказывает бурбон. Проходит шесть часов, потом семь. Они смотрят, как на узкой улочке за окном гаснет последний луч света. Ян ложится на барную стойку щекой, а Лайонел говорит Лили:

– Ты молодец.

– Ты о чем?

– Про маму. Вся эта… в общем, все.

– Спасибо.

– А тебе не хотелось… хоть раз, ну, просто позвонить врачам, и?..

– Я звонила врачам. И часто.

– Я имел в виду…

– Подожди-ка. Это что, комплимент такой сомнительный? – Голова Лили тяжелеет. Она, наверное, пьяна. – Обвиняешь меня, мол, я не видела, что происходит?

– Нет!

– Произошло то, что абсолютно нормально для больных немелкоклеточным раком легких. Химиотерапия ослабляет иммунную систему, потом в организм попадает инфекция, сепсис…

– Лили! Да я не то хотел сказать, клянусь. Я к тому, что… не знаю… Будь я на твоем месте, не знаю, смог бы я…

Ян прерывает Лайонела, звякнув своим стаканчиком о его стаканчик, потом поднимается со стойки и так же звякает стаканчиком о стаканчик Лили. Дзынь. Дзынь.

– Это он так тебе спасибо говорит, – объясняет Ян.

У Лили звенит в ушах. Братья молча смотрят на нее. Много лет Лили видела в них только увеличенные копии мальчиков, которыми они были раньше: Лайонел – прирожденный лидер, неравнодушный к деньгам и внимательный; Ян – спортсмен и «миротворец», на все готов, чтобы избежать конфликта. Казалось, что и они думают о ней так же: умная девчонка, но незадачливая, слишком чувствительная и вечно в сомнениях. Однако Лайонел часто тревожится, даже боится, а Ян, если хоть на минутку вспомнить его биографию, далеко не всегда и не со всеми соглашался.

Лили чокается с братьями. «Теперь это моя забота, – думает она. Будь собой, Лили, и будь верна себе».

Через минуту один стаканчик опрокинется и упадет со стойки, потом эти трое выйдут на улицу, сядут в такси и разъедутся в разные стороны, но сейчас они с братьями чокаются (дзынь, дзынь!) и кивают головами в такт.

Сузы. Вниз

Птица совершенна и распознаёт ароматы сумаха, кардамона и кунжута. Когда Эсфирь выпускает ее во внутреннем дворе, птица тут же улетает и скрывается за стеной. Эсфирь верит ей, как верит самой себе. Птица и есть в каком-то смысле ее частичка. Она отыщет мать Надава и заговорит с ней голосом Эсфири. Стража следит за царицей, но не больше, чем обычно; вопросов они не задают. Когда птица благополучно скрывается за стеной, Эсфирь ликует так сильно, что готова лечь на камни и петь. Как будто выпустила птицу из собственной груди.

Той же ночью она находит у себя на подушке птичьи косточки, выскобленные до белизны. Она знает их как свои пять пальцев, знает, что они принадлежат той самой птице, а не какой-нибудь другой. Рядом с ними лежит миниатюрный скипетр – приглашение на пир в царских покоях.

Неудивительно, что следующим вечером на пиру советник сидит с ней рядом. Он сразу переходит к делу. «Пряности в лагере давным-давно запрещены, – говорит советник вместо приветствия, помешивая пальцем вино в бокале. – У твоей несчастной птички не было ни единого шанса».

Эсфирь не отрывает взгляда от тарелки, избегая смотреть на переливающиеся одежды советника и его жуткую беззубую улыбку.

– А евнух твой? Трус. Слабак. Всегда таким был. Впрочем, ты ведь это знала. – Советник произносит слова медленно, как будто говорит с ребенком. – Он к поселению и подойти-то не посмел, что он там мог понять.

Эсфирь представляет, как душит советника его же золоченым воротником. Может, и получилось бы, если снова обратиться великаншей. Но вряд ли у нее когда-нибудь снова хватит сил. А если и получится, не навредит ли это Дарию, если он увидит ее в таком обличии? А ребенок у нее внутри, что будет с ним? И все же она почти физически чувствует, как ее гигантские руки сжимают шею советника. Ясно видит, какого цвета станет его кожа: ярко-красной, прямо как запрещенный им сумах.

Эсфирь поднимает взгляд.

– Как вы ее поймали?

– Ваше величество, неужели вы и впрямь думали, что они вас послушают? Вы настолько тщеславны? Даже теперь? – В уголках рта у него блестит слюна. – Вы ведь знаете, что они тоже трусливы. Как и вы с попытками обмануть судьбу. Вашу, их. Одна только птичка и была смелой. Видели бы вы, как она слетела прямо ко мне в протянутую руку с пряностями. Ах, как благоухала моя кожа!

Рука ложится на бедро Эсфири. На мгновение задерживается там, потом пальцы начинают двигаться, раздвигая края одежды. Царь встает, чтобы сказать речь, и советник поворачивает голову в его сторону, но пальцы остаются, где были, и идут дальше. Эсфирь сильно сжимает ноги, глядя, как дергается рот у царя. Он садится на место, и советник смелеет. Смотрит на Эсфирь, обращаясь к ней, пальцы с силой ввинчиваются между ее бедер, пока второй рукой он подносит ко рту кусок мяса.

– Я свернул ей шею, – говорит советник. – Это очень просто. Не сложней, собственно, чем казнить царицу.

И наклоняется ближе.

– Кстати, царь очень жалеет о той казни. Сама знаешь, не дура. Ему никто не нужен, кроме Вашти.

Знала ли Эсфирь об этом? Она не может понять. Да и какая теперь разница. Она сжимает ноги сильнее, пытаясь заставить советника убрать руку, но держать напряженной одну часть тела очень сложно, особенно когда другие части (например, лицо) должны изображать непринужденность и веселье. Вообще-то, как выясняет Эсфирь, это практически невозможно. И лицо держать важнее – его выражение или защищает, или выдает с головой. Пальцы советника достигают цели.

– Как тебе известно, – продолжает советник, – назад хода нет. Царицу надлежало убить. И птицу надлежало убить. Не пойму только, как ты ее оживила. Твой народ (в нос Эсфири бьет его дыхание с запахом мяса) верит, что Бог один. Они настаивают на этом даже под пытками. Перед лицом смерти. Помоему, это единственное, в чем они храбры. Наверное, поэтому и не уходят, – видимо, ждут помощи свыше.

На мгновение пальцы ослабляют хватку, потом вновь оживают.

– Но все это не имеет отношения к тому, что я хочу знать, а именно: как, будучи одной из них, ты осмелилась взять на себя роль Бога.

Эсфирь отвечает с усилием:

– Я ничего на себя не брала.

– Птица, – выдыхает советник. – Ты создала птицу.

– Птица уже была птицей.

– Неужели? Я хочу знать, как ты это делаешь.

– Это невозможно.

– А ведь Дарий-то подрастает…

– При чем здесь Дарий?

– Он уже ходит. Его можно отправить учиться военному делу. Очень далеко отсюда. Отличный выйдет воин. А в один прекрасный день – полководец и царь.

– Я поеду с ним.

Советник усмехается:

– Никуда ты не поедешь! Научи меня.

– Этому нельзя научить, – говорит Эсфирь хрипло, пытаясь не обращать внимания на его руку. Где же великанша? Уж она бы терпеть не стала. – Передается по наследству.

– А-а-а. Мне так и в детстве говорили. «Ты носато не задирай. Сопляк, сын мясника». Я был ниже царя, а он и сам не из высшего общества. А теперь посмотри на меня. Это я ему указываю. – Он шевелит пальцами. – Только погляди.

Эсфирь рвет прямо в тарелку.

Это единственное, что она может, чтобы не закричать. Учитывая положение, ее прощают. Разрешают выйти из-за стола. Но Эсфирь не в силах избавиться от советника – от его присутствия везде, куда бы она ни направлялась, от приставаний, лапанья, издевательств и от вопросов, которые он будто прямо в мозг ей вживляет. Взяла ли она роль Бога на себя? А что ей оставалось, как еще заставить их сняться с места? Теперь, после всех грабежей и насилия, после того, как ввели запрет на пряности? Почему-то именно этот запрет кажется самым страшным – тихая утрата, способная в конечном итоге истребить целое племя.

Эсфирь вновь начинает бродить по дворцу в поисках, хотя поначалу не знает, кого ищет. Перед ее глазами встают лица: Иц и Надав, тетя и ее подруга, Мардук и люди, чьих имен Эсфирь никогда не знала. Но лица ненастоящие. Она видит их так четко и в то же время понимает, что они ей только кажутся, что это муляжи, словно застывшие в смоле. Кто знает, живы ли они? Даже Мардук видится ни в чем не повинным, даже по его вытянутому лицу и жесткому взгляду она тоскует. Эсфирь не видела их очень давно, и от этого ее исступление становится еще сильнее. Внезапно она осознаёт, что ищет костяную комнату. Теперь вместо птицы нужна лиса. Если уж Эсфирь взяла на себя роль Бога, значит, сыграет ее еще раз. Сил на лису хватит, она почти уверена. Причем лису она обучит не запахам, а языку, чтобы та рыла ход, а когда услышит речь людей из общины, передала бы им послание Эсфири. Наконец. И тогда они уйдут, пока их не истребили окончательно.

Эсфирь обыскивает каждый проход, каждую дверь, таская Дария за спиной или разрешая ему бегать вокруг. Ее живот плывет перед ними, как луна в небе. На этот раз повитухи ее не останавливают. Может, потому, что она благополучно выносила первенца, или потому, что родился мальчик, которого хотел царь, и эта потребность удовлетворена. Движения Эсфири быстры, как набегающая волна, и, возможно, повитухи боятся ее удерживать. Но ее саму они не боятся, иначе у нее была бы над ними власть, а это не так. Повитух пугает ее беспомощность, они знают – Эсфирь в ловушке, и боятся, что она не выдержит.

Спустя неделю после пира приходит расплата. Дария забирают из ее покоев. Отправили на воспитание в гарнизон, говорит одна из повитух, измеряя живот Эсфири. Так буднично, что Эсфирь едва не прослушала: «Все в порядке. Теперь уже скоро. Ваш сын…»

Ей дозволено навещать сына один раз в неделю.

Когда Эсфирь видит Дария, ей хочется впиться в него зубами. Укусить за пухлую ручку. Проглотить ушко. Потом сына снова забирают, и она плачет не переставая. Повитухи делают что-то (она не знает что), и Эсфирь засыпает, а когда просыпается, начинает плакать. Она отдала бы жизнь за сына, если бы не ребенок, которого носит внутри.

И Эсфирь берется учить советника. У него ничего не выйдет, успокаивает она себя. Даже если где-то в нем скрыта магическая искра, к ней нет хода – чтобы высечь ее, нужно открыться, а чтобы открыться – принять все, чего не можешь постичь. Однако нельзя допустить и полного провала. Если так случится, он обвинит во всем Эсфирь. И отправит Дария в гарнизон насовсем. Советник не должен догадаться, что ничего не выходит, пусть станет вечным учеником. Пусть дело у него идет очень медленно или не идет совсем, а он думает, будто неспешно учится. Тоже своего рода волшебство. Перехитрить советника, заставить учиться до самой его смерти.

Похоже на ходьбу кругами, думает Эсфирь, бесконечное блуждание, которое никуда не приводит. Прямо как делали в лагере до начала набегов, когда им приходилось прятаться только от солнца.

Они начинают заниматься. Во время уроков советник не трогает Эсфирь, но этот радостный факт никак не связан с тягой к знаниям. Просто ему неинтересно лапать ее, когда рядом нет царя.

Ей возвращают Дария. Он уже ходит, порой убегает, но Эсфирь старается не упускать его из вида.

Раз или два в день ее живот становится твердым, как камень. Время на поиски костяной комнаты истекает.

Она ищет.

Советник, кажется, прав. Если они не ушли раньше, почему должны уйти сейчас?

Она ищет.

А если они уже ушли? Могли ведь пойти в пустыню год назад. Откуда ей знать? Эсфирь заперта во дворце. Может, ей все врали. Даже Бараз. Особенно Бараз.

Бараз исчез бесследно.

Больше никто не смотрит ей в глаза.

К ней прикасаются только повитухи. И Дарий. Он уже вовсю бегает, смеется.

Повитуха рассказывает, что о сыне Эсфири заботилась женщина, которая утверждала, что знала Эсфирь по ночным покоям. Женщина с одной бровью. Эсфирь вспоминает последнюю встречу с Ларой. Может ли Лара быть ей подругой, не слишком ли поздно, и в состоянии ли она помочь? Лара начинает ей мерещиться, мелькает то в дверях, то за углом.

Советник говорит, что Эсфирь теряет рассудок.

Она учит советника.

Может быть, он прав.

* * *

Когда он будит Эсфирь, ей снится сон, и голос звучит в этом сне как утешение. Снится детство, деревянный пол, желтая трава, волосы Дария, ее друг Дарий, Эсфирь ростом взрослым до колен, голос Ба-раза: «Ш-ш-ш, проснитесь». Опрокинутое небо, чашка риса… Бараз кладет руку ей на плечо и только так выдергивает в реальность. Сердце сразу бьется сильнее. Ребенок вот-вот появится на свет? Забирают Дария?

Эсфирь поднимается на колени. Дарий на месте, светильник в руках Бараза выхватывает из темноты розовые щеки сына. Она успокаивается. Шепот:

– Пойдемте.

– Ты где был? – Эсфирь не видела его много недель.

– Я покажу.

– Ты не сказал мне про пряности, – говорит она.

– Ш-ш-ш.

– Почему я должна идти с тобой? Ты же сказал, что разговаривал…

– С ними – ни разу. Я не говорил, что разговаривал с ними напрямую.

– Птицу…

– Знаю. – Бараз сглатывает, адамово яблоко перекатывается, напоминая Эсфири, что он мужчина и в то же время больше чем мужчина. – Пожалуйста. Нужно, чтобы вы пошли со мной, не говорите ничего.

– Я не могу оставить Дария.

– Он заплачет.

– Без него не пойду.

Перед тем как открыть дверь наружу, Бараз гасит огонь в светильнике. Они идут в темноте. Эсфирь несет Дария, пока Бараз, почувствовав, что ей тяжело, не берет мальчика на руки. Эсфирь босая, как велел Бараз; ступни шуршат о камни. Они идут коридорами и переходами так долго, что Эсфирь, запутавшись в поворотах, берется за краешек накидки Бараза.

Когда останавливаются, Эсфирь прикасается к ближайшей стене. Гладкая и твердая – не дверь. Бараз копошится на полу у ее ног. Эсфирь опускается на колени, ступни сына щекочут ей шею. Она понимает, что Дарий укрыт в пространстве между коленями и грудью Бараза. Поток воздуха, Бараз берет ее за руку и показывает путь вниз. В стене перекладины. Ей приходится откинуться назад, чтобы не задевать их животом. Бараз все еще наверху, она слышит почти беззвучное движение, он устанавливает что-то на место. Эсфирь ждет внизу, ноги на влажном песке, дрожат от усталости. Подступают слезы. Внезапная мысль: они, должно быть, в костяной комнате. Бараз без слов догадался и привел ее. Но в костяную комнату не нужно было спускаться.

Вспыхивает огонь. Они не в костяной комнате, а в пустом подвале с низким потолком. Проем в стене, возле него в ожидании стоят три других евнуха. Эсфирь видит тоннель.

Бараз говорит тихо:

– Он не для вас.

Сердце в груди у Эсфири начинает ныть.

– Так вот чем ты был занят, – говорит она, догадавшись, – пока я рожала Дария.

Бараз кивает.

– Каждую свободную минуту.

Внезапно дикий страх охватывает Эсфирь. Они придумали какую-то хитрость ради Дария! Она не понимает, какую именно. Но ведь когда Бараз ее разбудил, он не хотел брать Дария с собой? Или специально так себя вел? Они хотят отправить его через этот тоннель, ее мальчика, а он только выучился ходить. Но когда Эсфирь тянется к сыну, Бараз отдает Дария и улыбается. Видела ли она эту улыбку раньше? Потом Бараз встряхивает светильник, чтобы огонь разгорелся сильнее и осветил зал, который явно больше, чем ей сперва показалось. Бараз отступает назад, и зал продолжает расти. На несколько секунд Эсфирь успевает поверить, что подвал бесконечен и свету никогда не достичь стен. «Нам только и нужно, что идти, – думает она. – Пока не придем в лагерь».

Бараз останавливается. В дальнем углу зала стоит кровать. И ковер. Высокий ящик. Рядом стул. На нем сидит женщина. Она старше Эсфири, правда, сложно сказать насколько. Лицо моложавое, но кожа уже не так упруга – как будто сморщилась от долгого пребывания в подземелье. Она сидит неподвижно, как сидят молодые люди, когда им страшно, или старики, когда им больно. Отрешенный взгляд женщины устремлен куда-то в центр зала. Дарий сжимает руку Эсфири, и она сжимает его руку в ответ. Жива ли женщина перед ними? В темноте не видно, вдруг у нее на шее веревка, которая тянется с потолка?

– Будь это моя жизнь, – произносит Бараз, – я бы…

Женщина поворачивается. Ее глаза наполняются светом. Зеленые глаза на смуглом лице, в обрамлении черных волос, которые не спадают вниз, как у Эсфири, а вздымаются вверх, наподобие короны. Они совсем не похожи. Но Эсфирь видит сходство между ними. Женщина красива, как красива Эсфирь, непреходящей, вечной красотой. Она – царица.

Часть третья. Преображение

Бруклин. Дурное влияние

После того как церемония прощания заканчивается, к Лили и братьям подходят люди, чтобы пожать им руки. Некоторые крепко обнимают их, не заботясь о том, знают ли дети Рут, кто они такие. Среди пришедших много незнакомых, больше, чем они ожидали. Люди из Глостера, которых ни Лили, ни братья не помнят. Женщины из Кембриджа. Лили знает нескольких маминых друзей из Нью-Йорка, особенно тех, с кем мама ходила в синагогу на Гарфилд-плейс, где и устроили церемонию. Как минимум дюжину других жителей Бруклина, которые пришли сегодня, Лили никогда не встречала. Зал для собраний оформлен так, что одновременно удивляет и трогает Лили: на столах не клеенка (как раньше, когда Рут притаскивала Лили сюда на разные мероприятия), а приличные белые скатерти. Не готовая еда из супермаркета, а тарелки с фруктами и сыром, принесенные группой женщин. Видно, что здесь знали и любили Рут – есть даже финики и инжир. Хорошее вино, две высокие вазы с пышными букетами.

Лили плакала, когда Ян произносил прощальную речь на похоронах. Сама она отказалась: не была уверена, что сможет обойтись без слез. Впрочем, здесь горе ощущается не так остро, скорее, как легкое оцепенение от бесконечных рукопожатий и соболезнований. В углу разговаривают подруги Лили – она давно с ними не виделась, и все же они пришли, чтобы крепко обнять Лили и выразить сочувствие. Боковым зрением она видит, как Рози и Джун играют в «прятки от скорбящих» со своими двоюродными братьями и сестрами, а жена Лайонела и Адам пытаются их угомонить. Сегодня утром, когда Адам одевал девочек, Лили услышала крики и, войдя к ним, обнаружила Джун плачущей: «Ты сказала, что она здесь!» Рози в ответ кричала: «Я говорила – ее дух здесь!» Адам махнул Лили рукой («Иди, я разберусь»). Но она не могла не дождаться продолжения. «Что еще за дух?!» – закричала Джун. «Значит, мертвая! Нет ее больше!» Джун прекратила стаскивать рубашку, которую Адам только что на нее надел: «А лицо у нее есть?» – «Нет». – «А она может разговаривать?» – «Нет». – «А навещать нас?» – «Нет».

Джун залилась слезами. А теперь вот радостно скачет среди взрослых в темном, которые, наверное, кажутся ей чем-то вроде деревьев. Больше всего на свете Лили хочется пройти три квартала до дома, прилечь с Джун, как они лежали тогда на кровати у Рут, и смотреть, как дочь спит, задрав нос и открыв рот.

Примерно через час после начала они с Лайонелом и Яном стоят в углу, предоставленные сами себе.

– Антракт, – сообщает Лайонел. – Для тихой скорби.

Молча пьют воду, которую им принес кто-то, точно знающий, что именно сейчас тихо скорбящие ужасно хотят пить. Потом наливают еще воды. Стоят и пьют, пока Лайонел не говорит:

– О господи.

Проходит несколько секунд. Потом Ян вторит ему:

– О господи, это что?..

– Что? – Лили ниже ростом и не видит, о чем говорят братья.

– Та женщина, – продолжает Лайонел. – Жена губернатора.

– Сенатор, – поправляет Ян.

– Она сенатор? – спрашивает Лили.

– Жена сенатора. Натворила что-то, и родители ее выгнали, мама не говорила почему. Они в детстве дружили. Она у нас жила какое-то время. Тебе года три было или четыре.

– И что тут такого? – снова спрашивает Лили.

– Она была первой любовницей отца, – заявляет Лайонел.

Лили смотрит на Яна, тот кивает.

– Уверен на девяносто пять процентов.

– Какой ужас, – шепчет Лили.

– Хотя он ее ненавидел, – продолжает Лайонел.

– Еще хуже. За что?

– Винил ее.

– В чем?

– Во всем!

Голос Лайонела становится до странности звонким, и тут Лили видит, что ближайшая группа скорбящих разошлась, а за ней стоит миниатюрная женщина с рыжеватыми волосами, и держится она прямее остальных своих ровесников (тех, кому за семьдесят). На ней черное платье с воротником, черные колготки и сапоги из синей замши на каблуках. Лили вспоминает увиденную когда-то давно фотографию Эдны Сент-Винсент Миллей [3]. Не потому что Эдна тоже хрупкая с пышными рыжими волосами. Вошедшая оглядывает зал, у нее открытое лицо, в котором чувствуется какая-то спокойная дерзость. Заметив Лили и ее братьев, женщина направляется к ним, стуча каблуками по старому паркету. Ворот платья расстегнут почти до грудной косточки, бледная кожа на ее узкой груди, кажется, светится.

Протянутая рука выдает ее возраст.

– Мне очень жаль, – говорит она.

Лайонел протягивает ей руку, но, прикоснувшись, сразу отдергивает.

– Кент, – неловко объявляет он, как будто может избавиться от нее, назвав по имени.

– Барр, – поправляет его женщина. – Вивиан Барр. – У нее необычный голос, который тем не менее подходит ей, с металлом, но звучный. – Вы меня знали как Ви.

– Мы помним, – говорит Лайонел.

Женщина кивает. Лили смотрит на кожу у нее на груди, – «декольте», вспоминается подходящее слово. Думает: «Вот женщина, у которой есть декольте». Кожа не такая молочно-белая, какой казалась на расстоянии; вблизи видны родинки, пятна и тонкие вертикальные морщины, которые сходятся между почти отсутствующих грудей и скрываются под платьем. Братья ждут, когда Вивиан Барр отойдет – даже Ян, в детстве приносивший домой раненых мышей, лишь холодно ей кивает. Лили стоит как вкопанная. Она понимает, что имя Вивиан Барр отсутствовало в списке приглашенных не просто так. И все же почему-то берет руки этой женщины – маленькие и мягкие, под кожей чувствуются тонкие косточки и вены – в свои.

– Спасибо, что пришли, – говорит Лили.

– Вы – Лили, – произносит Вивиан Барр.

Лили кивает.

– Вы были совсем маленькой, когда мы с вами виделись в последний раз.

– Да.

– Мои соболезнования. Я очень любила вашу маму.

Потом она уходит, и братья сразу начинают шептаться, обсуждая многочисленные грехи Вивиан Барр: та не только переспала с их отцом, натворила дел, из-за которых ее вышвырнули из Вашингтона, отвела их мать в еврейскую группу, после чего та приняла иудаизм, но и приучила Рут курить. Так что, если подумать, именно Вивиан Барр убила ее. Мало того, отец винил Вивиан в том, что мама потеряла ребенка.

– Какого ребенка? – Лили отводит взгляд от двери, за которой скрылась Вивиан Барр. Как она узнала о смерти Рут – наверное, из некрологов? («Рут Рубен-штейн, урожденная Розмари Бернэм, Глостер, Массачусетс…»). На церемонии были и другие люди, знавшие Рут молодой женщиной по имени Розмари (включая саму Лили, Яна и Лайонела), но только Вивиан Барр, насколько известно Лили, знала маму маленькой девочкой.

– Какого ребенка? Ты не в курсе? – удивляется Лайонел.

– Может, и не в курсе, – отвечает Ян. – Мама ждала четвертого, – поясняет он. – На втором триместре потеряла.

– Господи боже…

– Мы тебе точно рассказывали, – добавляет Лайонел.

Лили пытается вспомнить. Невозможно, чтобы она знала такое – и забыла? Она уверена, что Рут ей ничего не говорила. Может быть, не хотела расстраивать Лили, единственную дочь и будущую мать. Но после того как появились Рози и Джун? Почему было не рассказать тогда?

Лили машинально берет бокал вина с подноса, который проплывает мимо, и делает глоток, погружаясь в воспоминания. Мысленно закидывает сеть глубоко в детство. Однако вспоминает не маму, а Вивиан Барр. Это она, Лили уверена. Злодейка собственной персоной. Ее рыжие волосы тогда были еще ярче. Вивиан Барр стоит у них на кухне в халате. Отец Лили тоже там, но Лили не видит его, помнит только сам факт его присутствия, как было всегда, даже после того, как он ушел. Лили видит лишь Вивиан Барр. Она смотрела с улицы, было холодно и не слышно, что происходило внутри. Воспоминание короткое, всего секунда, застывшая в блике стеклянной раздвижной двери: Вивиан Барр опирается о кухонный стол. Она в халате, босая, хотя на дворе не лето, талия перетянута поясом, а пышные волосы еле заметно дрожат. В руке долька яблока, которую она отправляет в рот.

Сузы. Второй выход

И снова все именно так, как можно себе представить. Побег начинается среди ночи. Тьма сгустилась, в воздухе – запах шалфея, растущего вдоль ручья.

Значит, есть и ветер. Достаточно сильный, чтобы поднять ткань, которая скрывает лицо. Она может потерять сознание. Воздух, и ткань, и кожа, ее кожа – все это колеблется, дрожит, соприкасается.

Она старается сосредоточиться, переключиться на происходящее: я здесь, снаружи, я должна найти лагерь и увести их как можно дальше до рассвета. Для всех она мертва. Надо совершить побег до того, как выяснится правда. Если узнают, что она жива, ее ждет настоящая смерть.

Она смотрит на Бараза. За его спиной, словно другая страна, возвышается дворец, так и не узнавший о бегстве. Впереди стадо крупных горбатых животных. Голова идет кругом. Где она? Что стало с миром? Затем Бараз кивает, идет вперед, и она видит: животные – это шатры. Они в поселении.

Кажется, что шатры ведут себя как те самые животные, которые померещились ей сначала, – шевелятся и вздыхают. В первые дни снаружи с ней часто будет так: образ предмета возникает до того, как она увидит сам предмет, и потом от этого образа трудно отделаться. Столп пламени, а не дерево вдали. Серебристая лента, опоясывающая песок, а не ручей. Это пройдет, она научится ориентироваться. Но сейчас она потрясена. Взгляд не в силах полностью охватить бескрайний простор. Приходится прилагать физические усилия, чтобы сосредоточиться и искать то, что им нужно: шатер, который описала Эсфирь, с асимметричной крышей, покосившейся задней стенкой и красивой яркой тканью полога…

Думаете, что она – Эсфирь?

Хотите, чтобы она была Эсфирь.

Увы, царица с ребенком (а вскоре – с детьми) не может покинуть стены дворца. Другая судьба возможна только в сказке: вернуться героями, спасти народ, убить злодея и так далее. Случайная удача, отмщение, поворот событий, счастливый конец. И такая история будет, но не эта.

Она – Вашти.

В тридцати шагах от поселения Бараз останавливается, снимает сандалии, потом склоняется и разувает царицу. Надевает ремешки сандалий на толстые указательные пальцы и, пригнувшись, скользит в сторону шатров абсолютно бесшумно. Закрой Вашти глаза, никогда не догадалась бы, что он здесь. Она закрывает глаза. И снова переполняют ощущения от простора вокруг – неба, ветра, который щекочет кожу. Когда тебя держат взаперти, без свежего воздуха, когда долго не видишь дня и ночи, невозможно предугадать, что, наконец выйдя на свободу, испытаешь ужас, граничащий с болью. Вашти не слышит Бараза и пугается. Но он здесь, оглядывается. И она продолжает следовать за ним, пытаясь повторить его движения, напоминающие краба. Сделай это, говорит она себе. Только это. А завтра… или уже сегодня, позже, будет время на…

Вашти опять отвлекается. Новое ощущение. Никто другой, например Эсфирь, не обратил бы на него внимания. Всего лишь песок под ногами и вокруг. Однако Вашти ни разу за двадцать восемь лет жизни (как легко забыть, что она молода, прежняя царица) не ходила босиком, и вместе с волнением к ней возвращаются воспоминания об омовениях в юности. Как хлестали и царапали эвкалиптовые ветви. Когда старая банщица заканчивала свою работу, Вашти была вся розовая, а кожу покалывало и щипало, но всегда хотелось еще. Вавилонские бани – своего рода уроки чувственности. Ахашверош положил им конец, как и всем традициям, которые, по его мнению, мог легко заменить своими. Поначалу Вашти очень разозлилась. Как смеет он, бывший слуга, диктовать правила? Но позже простила, когда стала испытывать к нему необъяснимую нежность. Он не настоящий царь, как ее отец и дед, чьи лица всегда оставались невозмутимыми. Он был маленького роста, легко поддавался внушению и боготворил ее до такой степени, что нередко, раздеваясь, она видела, как с его губ капает слюна. Власть была у нее, и он знал это, так что она давала ему свободу в выборе игрушек, хотя никогда не переставала скучать по омовениям. Кожа помнит упругость ветвей даже теперь, когда Вашти скользит по песку следом за Баразом.

Просто скользи, говорит себе Вашти. Сосредоточься. Почти три года она провела под землей, в заточении. Казалось бы, за это время можно истощить весь запас мыслей, вернувшись в каждый миг в прошлом по сто миллионов раз. Однако стоит учесть и безумие. Сначала, попав в подземелье, она действительно только и делала, что думала обо всем. Мысли крутились бешеным колесом сожаления и злости, Вашти билась о стены и царапала их: «Надо было сделать, как он хотел; надо было плюнуть ему в лицо; надо было убить себя; надо было подговорить стражу против него; надо было сделать, как он хотел…»

Круговерть мыслей окончательно свела бы ее с ума, если бы Вашти их не остановила. Перекрыла их поток. Оцепенела. А сейчас Вашти следит за Баразом, и к ней возвращается жизнь. Возрождение не поддается контролю, ум словно пытается наверстать время, проведенное в забытьи, – мысли мечутся со скоростью падающих звезд. Она пытается имитировать походку Бараза и вспоминает, как отец критиковал плоские своды ее стоп, считал их неподходящими к узким пяткам и длинным пальцам. Стопы крестьянки, выдававшие в ней что-то приземленное. Тембр же отцовского голоса вызывает воспоминания о его смерти – прямо на троне, во время речи, когда с потолка упал плохо закрепленный канделябр и раскроил ему череп. Сколько чувств тогда охватило пятнадцатилетнюю Вашти: ужас, благоговение и очень сильное любопытство при виде разбитой головы отца… Но тут же главный придворный советник сгреб ее в охапку и толкнул прямо в руки Ахашвероша, стоявшего, как всегда, наготове. Отец казнил бы советника, узнав, к чему привел тот жест. Однако Ахашверош хотя бы поддавался обучению или, по крайней мере, внушению.

Идя за Баразом, Вашти вспоминает, что не противилась. Вспоминает и то, как в их первую поездку по весне из Суз в Персеполь Ахашверош демонстративно отвернулся, когда они проезжали мимо поселений Саки, хотя его собственные предки были кочевниками. Видя перед собой широченную, будто звериную, спину Бараза, так непохожую на тщедушную спину Ахашвероша, Вашти вспоминает и еще одну причину, по которой она не согласилась сделать то, о чем просил царь. Не потому, что выпила недостаточно вина (выпито было немало). А потому, что она – царица, и оставалась ей всегда, а он – слуга в царских одеждах, и оставался им всегда. И когда он велел явиться перед ним и гостями в одной короне, Вашти знала: позже он сам об этом пожалеет. И все же таково было его желание. Она ненадолго задумалась, пытаясь решить, что важнее – его сиюминутная прихоть или то, чего он захочет потом. Но сразу поняла (или вспомнила), что выбора нет. Она не сможет выполнить его приказ. Вашти с детства воспитывали царицей (это же воспитание теперь не позволяет ей идти, скрючившись как Бараз), прутьями и палками, растили, как вьюнок на стене, учили ходить прямой, как струна, и ни перед кем не обнажаться. Только для омовения и для мужа, и она все делала правильно и обнажалась перед ним, смирилась, что отец не одобрил бы их союз, позволяла Ахашверошу ублажать себя и ублажала его; он знал, что было ему дано, и даже когда она не смогла родить ребенка, он остался с ней и не признал наследниками детей от других жен, несмотря на скандал при дворе. Ахашверош отказался верить, что у них никогда не будет детей, что тело Вашти, взлелеянное, украшенное и коронованное, подвело. И хотя Вашти уверена, что детей у нее быть не может, она была благодарна ему за веру в невозможное. В каком-то смысле их союз был удачным. До той самой ночи.

Бараз останавливается и что-то ей показывает. Вашти ищет глазами шатер с украшенным входом. Одергивает себя: хватит думать о той ночи, пора подумать о сегодняшней; ты мертва для всех и можешь на самом деле умереть. Однако предостережение только напоминает другой выбор, который у нее был: притвориться мертвой или убежать? Но и тут сразу стало ясно, что выбора нет – царице некуда бежать. Столько вина выпито, и этот безумный приказ, и веселье вокруг, и ожерелье, еще тяжелее короны на ее голове. Она начала падать и уже не смогла подняться. А теперь…

Вот же он! Шатер, в точности как сказала Эсфирь, ткань на входе такая яркая, будто разбрасывает искры, и кажется, что перед ней отступает тьма. Вашти смотрит наверх, в небо и на струящийся свет, и думает: «А ведь я сейчас делаю и то и другое: притворяюсь мертвой и бегу» – и смеется. Баразу приходится зажать ей рот. Они ждут, пока не растворятся последние отзвуки, и лишь тогда приоткрывают полог шатра.

Манхэттен. Из Эдема в историю

После церемонии прощания на Лили обрушивается пустота. Она наступает без слов, в одних ощущениях: физическое присутствие пустоты в пространстве. Лили просыпается, а пустота уже ждет, темным мхом заполняет каждую клеточку тела, таится в душе с какой-то даже деликатностью, пока Лили разбирается с делами: обедами, обувью, объятиями, гостями. Но стоит Лили остановиться и замереть, чтобы выпить чая или сходить в туалет, как пустота распускается внутри, словно ядовитый цветок, с изяществом поглощая все вокруг.

Адам успокаивает Лили, говорит, что все будет хорошо; он всегда рядом. Чем ей помочь? Он говорит все, что нужно, и даже многое делает, например, звонит в школу и договаривается, что дети будут еще месяц ходить на полный день три дня в неделю, а потом звонит няне и просит ее забирать их из школы в другие два дня. Хотя Лили видела, как он самозабвенно что-то считал на листке бумаги, когда просматривал их банковский счет, и знает, что муж каждый вечер работает допоздна. Один раз Лили слышала, как он обсуждал с коллегой возможность нанимать на работу по разведению рыбы девочек-подростков – так будет меньше насилия, с которым они то и дело сталкиваются, живя в палатках. По сравнению с услышанным потребности Лили кажутся жалкими и, вместе с ядовитой пустотой, вызывают у нее легкую паранойю. Когда Адам спрашивает, чем помочь, – он это что, в справочнике вычитал? Когда застает ее в оцепенении и крепко обнимает – боится, что Лили что-то с собой сделает, если он ее не обнимет?

На четвертый день Лили находит в себе силы включить компьютер и почитать новости. Полезно подумать немного о событиях в мире, даже если мир – полное дерьмо. Пользы хватает на пару минут. Лили открывает в интернете «Белые страницы» и вбивает имя «Вивиан Барр». Братья наговорили о ней такого («изгнанная жена, курящая соблазнительница»), что Лили начала думать о Вивиан не просто как о бывшей подруге, отдалившейся от Рут, но как о женщине, которая отдалилась от мира в целом. Но вот же адрес и номер телефона Вивиан, в открытом доступе. Вивиан Барр берет трубку после четырех гудков и, кажется, совсем не удивлена звонку. Она не вынуждает Лили придумывать повод и напрашиваться. «Приходите на чай», – и они с Лили договариваются на пятницу. Сегодня среда. Лили забирается обратно в кровать.

На следующий, пятый, день она просит няню не приходить. Хочет провести день с Джун. Думает, что так сможет отогнать ядовитую пустоту, но ошибается. День проходит, как в мутном бульоне – они дважды вместе ложатся вздремнуть, однако засыпает только Лили. Сразу после пробуждения она на миг забывает о своем горе. И тут же вспоминает вновь. В два Лили принимает душ, бесконечно долго стоит в клубах пара, поглощенная, почти парализованная пустотой. А когда, наконец, выходит из ванной, выясняется, что Джун успела отыскать и распотрошить целую упаковку тампонов. В шесть они идут забирать Рози из театрального кружка. Хэл тоже там. Он повторяет соболезнования по поводу Рут и приглашает Лили зайти на ужин. Джейс как раз накануне приготовила. Хэл прямо-таки излучает уверенность, его голос успокаивает. И Лили соглашается, потому что у Адама на работе допоздна совещание и вернется он не раньше девяти, а дома из еды только макароны, плюс суп из пустоты, в котором она будет бултыхаться, пока девочки как-нибудь не уснут.

Хэл и Джейс живут неподалеку, на Седьмой авеню, в собственной квартире с гостиной и окнами в сад. Правда, Джейс дома нет, зато ужин есть – мясо в остром соусе. У Джейс тоже позднее совещание на работе. Когда ужин съеден, а дети отправлены смотреть телевизор, Лили с Хэлом остаются на кухне вдвоем. Он протягивает ей банку пива. Холодного. Они долго молчат. Хэл стоит возле раковины, на нем холщовые штаны и футболка, а Лили смотрит куда-то в пространство, чтобы не видеть фотографий на холодильнике. Надо мыслить логически. Но в голову приходит лишь: только не это, я не стану одной из тех женщин: средний возраст, горе, вожделение; не должно возникать таких желаний сразу после смерти близкого человека… Он касается ее уха, его пальцы пробегают по всем изгибам, спускаются ниже, на шею, в ямку между ключицами, и замирают там, где бьется пульс. Лили одной рукой держит пиво, вторая рука в кармане джинсов, Лили ждет прикосновения его губ, отвечает на него, чувствует застрявший в горле безмолвный стон и сдается… Они целуются так, как Лили не целовалась уже давно, неловко, влажно, жадно. Его рука у Лили под рубашкой. Хэл высвобождает из лифчика ее грудь. Рука Лили уже не в кармане, она скользит по его телу. Как будто они подростки, сбежавшие с уроков за город, целуются, гладят и ласкают друг друга, и каждое прикосновение обжигает и оставляет пылающие следы. Они не открывают глаз, за городом темно, только прикосновения и никаких звуков, ведь где-то рядом дети… А потом все прекращается. Дети, досмотрев серию, несутся к Лили и Хэлу, требуя десерт.

* * *

– Квартира 5, – говорит ей швейцар на следующий день. И добавляет:

– Мэм?

Лили кивает и идет к лифту. Она знает, что сама хотела прийти. Столько сил приложила. Но сегодня пустота особенно сильна. Она сидит у Лили в груди. Уходи, говорит пустота. Прочь из Верхнего Ист-Сайда, где живет Вивиан Барр; ступай мимо похожих на капусту кустов, между деревьями с маленькими заборчиками вокруг них. Садись на обратный поезд. Езжай домой и забирайся обратно в кровать.

Лили нажимает на кнопку лифта и едет наверх.

– Добро пожаловать.

Справа от Лили в дверном проеме стоит Вивиан Барр в платье с поясом и туфлях из оранжевой замши на каблуках. При виде нее Лили сразу чувствует неловкость: на ней шерстяная юбка и свитер с воротником-хомутом, симпатичные, но все же… Одна ее подруга называет такие воротники «новой заменой бабкиным кофтам», а Лили взяла и пришла в этом свитере в гости к женщине намного старше, одетой, несмотря на возраст, в платье с вырезом и туфли на каблуках.

– Иди, Джорджи, – добавляет Вивиан Барр, и Лили беспокоится, что ее с кем-то перепутали. Но тут в дверях появляется маленькая собачка и обнюхивает сапоги Лили.

– Впустим ее? – спрашивает Вивиан Барр.

И собачка, как ни странно, кивает.

Квартира, как Лили и предполагала, внушительная, но не очень большая. Высокие потолки, богатая лепнина. Гостиная, коридор с картинами, компактная кухня, соединенная аркой с обеденным зальчиком с темными стенами. Какой-нибудь бруклинский дизайнер назвал бы этот цвет: «грязное олово». Но здесь оттенок пришелся к месту. На столе из красного дерева – две плетеных подставки, и на каждой десертная тарелка, блюдце и чайная чашка. Подоконник занимает раскидистый цветок, который ловит жидкий полуденный свет, проникающий в окно квартиры. Очень уютно. В другой период жизни Лили чувствовала бы здесь умиротворение, сейчас же ей хочется включить свет. Хочется, чтобы вместо чая был обед, а вместо тишины – музыка.

Закипел чайник, и Вивиан Барр ушла на кухню. Лили неловко застыла в арке, не смея ни войти, ни выйти. Вивиан Барр хозяйничает с поразительной ловкостью. Повязывает передник, достает из ящика щипцы, закрывает ящик, открывает духовку. Тянется вниз и вдруг, пошатнувшись, начинает падать вперед.

Может быть, Лили это только кажется, ее восприятие искажено привычкой вечно ждать, что Рут вот-вот упадет. Однако, не успев остановить себя, она хватает Вивиан Барр за плечо и, даже осознав свою ошибку, не отпускает, словно пытается не дать ей упасть головой в духовку и в то же время делает вид, что не прикасается к ней.

Вивиан Барр не собиралась падать. Она выпрямляется, убирает тонкое, острое плечо из-под руки Лили и кладет на блюдо две булочки.

– Я каждый день подбираю неприятности Джорджи, – говорит она, не глядя на Лили.

– Да, конечно. Извините.

Вивиан Барр протягивает Лили блюдо, наливает в чайник кипятка, достает из ящика подставку и выходит из кухни.

– Впрочем, мне стоило бы перейти на более практичную обувь, – добавляет она.

– Нет, что вы! – восклицает Лили и идет следом. От страха она встрепенулась, и пустота ушла. – Нет! У вас прекрасные туфли.

Вивиан Барр разливает чай. Все на столике очень гармонично сочетается, от чайника до сахарницы.

– Надеюсь, вы любите «Дарджилинг», – говорит она.

Лили уверена, что обидела ее, а себя выставила подлизой или снисходительной, а может, и то и другое. Поэтому продолжает:

– Знаете, я у мамы в шкафу нашла очень красивые туфли на каблуках. Черные, с золотыми каблуками. Я о них и знать не знала.

– Роже Вивье? – спрашивает Вивиан Барр, расправляя на коленях салфетку.

– Не знаю.

– Помню, у нее была пара от Роже Вивье. Можете поставить булочки.

Лили ставит блюдо с булочками на стол.

– Пахнут изумительно.

– Из «Левэн», – отвечает Вивиан Барр. – Мои любимые. Чтобы не ждать, нужно приходить к семи, нам с Джорджи это не трудно.

Лили тоже кладет себе на колени салфетку и ждет дальнейших указаний. Уже можно взять булочку? Отхлебнуть чай? Вивиан Барр сидит без движения, взгляд устремлен на чайник, руки на коленях. Она что, молится? Не похоже. Сложно представить, чтобы Рут сблизилась с такой непостижимой личностью, хотя Вивиан, конечно, могла измениться. Даже должна была. Из тех немногих статей, что Лили сумела откопать, используя свои навыки проведения исследований (все еще вполне приличные), она выяснила, что Вивиан Барр в молодости экспериментировала с наркотиками и лесбийским сексом. После какого-то нервного срыва ее положили в знаменитую больницу «Фэйнрайт». Впрочем, не похоже, чтобы эти россказни имели отношение к женщине, которая сидит перед Лили и другими серебряными щипчиками, поменьше, перекладывает булочку с блюда на тарелку Лили. Из-за этой церемонности кажется, что она старше Рут. Вивиан кладет щипцы на специальную тарелочку для щипцов и поднимает взгляд на Лили (впервые с момента их встречи). В скудном освещении зрачки у нее удивительно яркого зеленого цвета.

Вивиан говорит:

– Я не спала с вашим отцом. Полагаю, вы пришли об этом узнать.

Лили не готова к такому повороту, теряет дар речи и не в силах сказать «нет» (хотя более честным было бы сказать «да», ведь она пришла и за этим тоже), поэтому одновременно качает головой и кивает, как игрушечная собачка, и намазывает булочку маслом. Вивиан Барр не знает, что Лили едва ли стала бы ненавидеть и осуждать ее. В глубине души Лили даже хотелось бы, чтобы между Вивиан Барр и ее отцом что-то было, ведь теперь и сама Лили виновата. Хоть Джейс не ее подруга, она и не посторонний человек. Хоть Лили и не спала с Хэлом, они вроде как соблазнили друг друга. Покидая с девочками дом Джейс прошлой ночью, Лили от стыда смотрела исключительно себе под ноги.

– Розмари была моей лучшей подругой, – говорит Вивиан Барр, словно в ответ на мысли Лили.

– Вы не пытались ей сказать?..

– Конечно, пыталась.

– Она не поверила?

– Я не знаю. Она разозлилась. И у нее случилось горе.

– Выкидыш. Мне братья рассказали.

Вивиан Барр кивает.

– Я была занята собой. С трудом понимала, что происходит. Но я видела, как ей плохо. Да и не обязана она была мне верить.

– И вы просто уехали?

– Она меня выгнала.

– И отца выгнала. Пару лет спустя.

– Охотно верю. – Вивиан Барр неторопливо пьет чай, потом добавляет:

– Со мной она, конечно, обошлась деликатно. В этом была вся Розмари.

Лили вдруг становится неприятно, как легко Вивиан Барр говорит о ее отце и то, как она говорит «Розмари», словно подмигивая. Будто Лили должна понимать, будто она тоже знала Розмари. Конечно, она знала про Розмари, про ее существование, но, как и остальные «до» – маму до принятия иудаизма, до развода, до того, как она бросила шить и начала курить, – Лили, младшая из троих детей, почти не помнит. Если она и думала о Розмари, то скорее как о дальней родственнице. Или о привидении. Лили вообще редко о ней вспоминала. Настолько редко, что назвала старшую дочь Рози! Похоже, Рут и сама не вспоминала о Розмари или делала вид, потому что не возражала против такого имени. Лили осознала это только утром в день похорон, когда перечисляла раввину имена членов семьи, а раввин спокойным голосом заметила: «Рози… Интересно, вы, наверное, знаете, что у евреев не принято давать детям имена в честь живущих родственников». Лили едва не ляпнула единственное, что пришло в голову: «Ну, теперь она умерла». Так ничего и не сказала. И сейчас не может сказать Вивиан Барр: «Перестаньте называть маму Розмари».

– Какая она была? – спрашивает Лили вместо этого. – Когда вы познакомились.

– Нам было по четыре года, дорогая. Я уже не помню.

– А ваше первое воспоминание о ней?

Вивиан Барр смотрит на булочку, оставшуюся на блюде.

– Что ж… Я помню, как нас учили ходить под парусом. В семь лет или в восемь. И ваша мама… ее буквально пришлось тащить на причал силой. Она так кричала. От страха. Матери пришлось передать ее учителю, из рук в руки, а учителю пришлось держать, пока мы не отчалили. Потом она вцепилась в одну из скоб и начала сползать за борт. Учитель ее поймал, конечно. Помню, как он пытался разжать ей руки… Не ругал, хотя и сам перепугался. Он тоже был совсем ребенок, лет шестнадцати, наверное.

– Какой ужас, – вздыхает Лили.

– Не знаю. – Не сводя глаз с булочки, Вивиан Барр берет ее руками, отламывает кусок и трясет им, пока не появляется Джорджи, чтобы угоститься. – Розмари это быстро забыла. И знаете? Через год она единственная из нас участвовала в парусной регате. Стала в итоге лучшей в классе, даже лучше мальчиков. И самой бесстрашной.

Вивиан скармливает собаке еще кусочек:

– Вот какой была ваша мама.

– Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду, что она не зацикливалась. Или потом, когда вышла замуж. Она писала мне замечательные письма, в то время как многие на ее месте нашли бы, на что пожаловаться. Даже когда происходило что-нибудь страшное – например, как-то раз на лужайку перед вашим домом кинули горящий крест, потому что ваш отец, ну, вы понимаете… И она мне об этом рассказала как о чем-то обыденном. Не охала, не пыталась вызвать жалость.

– Никогда не слышала эту историю.

– Конечно, да и к чему бы?

– А зачем тогда?..

– Другая вера? Не знаю. Думаю, тот крест укрепил ее решимость. Она водила меня в одну группу роста самосознания…

– А я думала, это вы ее отвели. – Лили вспоминает братьев. Интересно, они помнят про горящий крест? Забыть такое невозможно; а может, наоборот, как раз лучше забыть. Лучше не спрашивать их про крест.

– Нет. Она взяла меня с собой. Ее пригласила свекровь, а она пригласила меня. Тогда еще было в новинку обсуждать секс, мужей-шовинистов, жуткие события из детства. Вашей маме там очень нравилось – было видно, что для нее те женщины стали родными. О себе она рассказывала немного, но любила слушать чужие истории.

Вивиан ненадолго замолкает.

– Она была скрытной, ваша мама. Но такой, что все кругом считали ее душой компании.

Лили чувствует привкус соли в горле:

– Так и было.

Вивиан Барр смотрит, как Джорджи подбирает крошки с ковра. Когда он все доедает, дает еще кусочек.

– Так вы не водили ее в группу?

– Не водила.

– И у вас не было романа с отцом?

– Не было.

– А курить ее вы научили?

– Не знаю, уместно ли тут слово «научила». Пожалуй, я ее поощряла. И бурбон она пила тоже со мной. До этого она пила коктейли «Том Кол-линз». – Вивиан пристально смотрит на Лили, которая в жизни не слышала про «Тома Коллинза» и не знает, что ответить.

– Девчачий напиток, – продолжает Вивиан Барр, качая головой. – Курить она любила. Я после переезда в Нью-Йорк почти сразу бросила. Бросила все, что мне напоминало о том времени. А вот Роз-мари никогда ничего не бросала.

Лили внутренне ощетинивается от этой странной похвалы. Разве честно, что Вивиан Барр бросила курить, а Рут – продолжала? Нечестно.

– Но насчет романов хочу добавить… Я не говорю, что их не заводила.

Лили вспоминает мамины слова о том, что Лили, как и ее отцу, «трудно угодить». Выходит, ее вчерашние поцелуи с Хэлом были предопределены? Вдруг это что-то подсознательное? Вдруг она разрушит собственную жизнь?

– Попробуйте булочку, дорогая.

Что остается? Лили надкусывает булочку, затем смотрит, как Вивиан скармливает остатки своей булочки собаке, а когда Джорджи доедает, гладит его по голове. У нее длинные и гибкие пальцы.

– Извините, – говорит Лили. – А где ванная?

– Прямо по коридору.

Как только Лили закрывает за собой дверь, слезы, которые она сдерживала все это время, проливаются. Из глаз, изо рта. Она смотрит на свое отражение в зеркале, сидя на крошечном унитазе, и рыдает, тоскуя по Рут, как еще не тосковала…

Лили не знает, сколько пробыла в ванной. Минут десять, а может, двадцать. Она умывается и вытирает лицо полотенцем для рук, потом бросает попытки убрать следы слез и идет обратно, изо всех сил стараясь успокоиться. Два часа дня. Няня вот-вот выйдет из дома, прыгнет на велосипед и со всей энергией, присущей двадцатилетним, помчится забирать девочек из школы. Выполнять единственную обязанность Лили.

В коридоре Лили останавливается. Оказывается, картины – на самом деле не картины, а какие-то распечатки, вроде новостных статей или… Лили приглядывается. Вырезки из журнала, даты выпуска с середины семидесятых до середины восьмидесятых. У всех один заголовок: «Спросите Летти Лавлесс». Лили знает это имя. «Дорогая Летти Лавлесс, – читает она. – Почему конкурс красоты “Мисс Америка” до сих пор популярен, даже после протестов?» Летти на это ответила: «А почему птицы поют?» Вопрос из соседней вырезки: «Дорогая Летти Лавлесс, что мне делать с прической в интимном месте?» Рядом с ней: «Дорогая Летти Лав-лесс, я верю Диане Фиорелли, потому что на меня тоже напали, однако муж мне не верит, и я не знаю, что делать». Лили просматривает достаточно, чтобы понять общий смысл – Летти Лавлесс не любит всех женщин в равной степени. Летти пишут усталые домохозяйки и женщины из Партии за женскую эмансипацию, делятся с ней планами вооруженного восстания. Женщины, которые сделали аборт и жалеют, женщины, которые не сделали аборт и жалеют. Женщины, которые увядают, женщины, которых привлекают другие женщины, женщины, убежденные, что макияж – это моральное падение, женщины, которые никогда не касались собственных гениталий, женщины, которые любят своих детей и ненавидят мужей, и те, кто любят мужей, но ненавидят брак, и те, кто вообще все ненавидят и мечтают сбежать. Старые девы и вдовы, жертвы измен и изменницы. Первые, вторые и третьи жены. Все пишут Летти Лавлесс, а она над ними потешается. «Вот в чем слабость вашей аргументации…» – отвечает она. Или: «Если вы хотите, чтобы я за вас решила, являетесь ли вы безнадежно, отвратительно ленивой, предлагаю вот что: попробуйте лечь и ничего не делать целый день. Посмотрите, что получится». Или: «Вы думаете, что можете быть женой, не будучи Женой. Увы, не выйдет. Придется сделать выбор».

Лили медленно идет вдоль по коридору, сама не замечая, что тихо плачет и что собака обнюхивает ей колени. Она полностью поглощена чтением. И вдруг в одном из ответов женщине под псевдонимом «Плохая хозяйка из города Уолла-Уолла» она натыкается на следующие слова: «Вы, наверное, хотите услышать от меня, что чистый дом – признак пустой жизни. И тогда у вас будет повод думать, что ваша посредственность – это хорошо. Такую позицию с готовностью заняли Женщины из женских групп по отношению к Женам…»

Лили возвращается к строчке, которую знает наизусть. «Чистый дом – признак пустой жизни». Вот откуда она знает имя Летти Лавлесс. Из маминых любимых колонок. Вы только посмотрите, что сделала Рут – она же с точностью до наоборот перевернула смысл слов Летти, взяв из ее ответа нужный отрывок.

– Все в порядке? – спрашивает Вивиан Барр. Она вслед за Джорджи вышла в коридор и поправляет элегантное платье.

– Это все… вы? – спрашивает Лили.

– О да – кивает Вивиан. – Труд моей жизни.

– Серьезно?

Вивиан Барр улыбается сдержанно и грустно:

– Если серьезно, то да, я их писала больше десяти лет. Конечно, никакой не «труд жизни», это я не всерьез. Почти все там – мусор. Да вы и сами видите, уверена. И все-таки не настолько, чтобы взять и выкинуть.

– Мама обожала Летти Лавлесс.

Вивиан Барр как будто ахает и мрачно усмехается одновременно.

– Неужели, – произносит она.

– Вы не думали, что она могла их читать?

– Не думала…

– Вот эту, например, она повесила… – Лили показывает на колонку со словами про дом и тут же опускает руку. Внезапно ей хочется уберечь Рут, и то, что мама поменяла смысл сказанного. Эти слова так много для нее значили.

– И еще одна очень ей нравилась, – продолжает Лили. – О том, что надо самой о себе заботиться.

Вивиан Барр прищуривается.

– Что ж. Летти Лавлесс была, скажем так, не особенно великодушна.

– Да, – кивает Лили. – Я вижу.

Может быть, это звучит грубо, но Лили думает, сколько часов она провела, глядя на вышивку со словами «Чистый дом – признак пустой жизни». Эти слова стали маминым голосом в голове у Лили. Неважно, что Рут вырвала цитату из контекста, изменив ее смысл. Не имело значения, что она, в конечном счете, могла бы и сама до них додуматься. Вот где она нашла их: в колонке, написанной старой подругой.

Вивиан Барр в оранжевых туфлях переминается с одной ноги на другую.

– Интересно, писала ли она вам, – говорит Лили. – То есть Летти Лавлесс.

– Розмари? Сомневаюсь.

– Почему?

– Слишком гордая была.

Вивиан Барр ладонью опирается на стену. Грудь прорезали глубокие морщины. Лили понимает, что нужно избавить Вивиан от необходимости стоять в коридоре. Но задумывается о Вире. Где стоит она? Сильно ли постарела? Вышла ли замуж еще раз? На самом деле Лили не хочет все это знать. Наверное, есть на свете и кто-то, кто так же думает о Вивиан Барр, для кого она остается загадкой, дырой в душе, которая никогда не заполнится. И вот она перед Лили. Женщина с собакой в темном коридоре, которой хочется присесть. Женщина, любившая когда-то мать Лили и знающая о ней самое главное, неизменное. Она права, мама ни за что не стала бы писать в рубрику Летти Лавлесс.

– Хотите еще чаю?

Лили вслед за Вивиан Барр возвращается к столику, продолжая думать о гордости мамы и о том, как маму силой держали на лодке, а она кричала. Неужели Вивиан Барр права и мама просто забыла свой страх? Рут действительно редко казалась напуганной, даже когда умирала. Наверное, единственное, чего она боялась, – что Лили повторит судьбу Роз-мари. Но может, и это была гордость. А может быть, за гордостью, которая не позволила бы ей обратиться за советом в журнальную колонку и разыскать самую старую и самую близкую подругу, скрывался и страх.

Вивиан Барр разливает по чашкам еще одну порцию чая, они проделывают все ритуалы с сахарницей и сливками, а Джорджи достаются сливки с сахаром прямо с ложки Вивиан Барр. Лили спрашивает:

– Вы еще даете советы?

Лили в первый раз видит Вивиан Барр с широкой улыбкой. Вокруг глаз разбегаются морщинки, а сами глаза, кажется, становятся зеленее.

– Давайте попробуем, – отвечает она. Джорджи навостряет уши и с любопытством прислушивается к голосу Лили.

Лили не собиралась рассказывать эпопею с платьями Эсфири. В этом деле наконец наметился прогресс, несмотря на ядовитую пустоту. Привезли ткань и книгу с выкройками, а потом и книгу о том, как читать выкройки, которая тоже оказалась ей нужна. Но вчера ночью, вырезав выкройки и разложив на кровати, Лили осознала, что ей нечем их сшить, ведь она не купила ни ниток, ни иголок. Стало ясно, что даже с иголкой, даже если бы она не вернула швейную машинку, Лили не сшить два платья самой. Она объясняет все это Вивиан Барр, а потом рассказывает про Кайлу.

– Никак не могу решить, обратиться ли к ней за помощью, – говорит Лили. – Она уже предлагала помощь, а я отказывалась. Теперь как-то некрасиво передумывать.

– Я бы не стала, – без колебаний отвечает Вивиан Барр. – Слишком сложно. Отнесите ткань в химчистку, такую, при которой есть ателье. Если у платьев простой крой, как вы говорите, их за день сошьют. И возьмут максимум долларов двадцать.

Лили такой вариант не приходил в голову. Мысль здравая.

– Ваша мама очень хорошо шила, – добавляет Вивиан Барр.

– Я знаю. Вернее, раньше не знала, а потом выяснила.

– Разве она не шила после того, как стала Рут?

– Нет.

Вивиан Барр кивает. Она больше не улыбается.

– Вы не хотели ее разыскать? – спрашивает Лили. – Когда прошло достаточно времени?

– Я думала, что это не мое решение.

– Вы же обе жили одни.

– И?

– И в Нью-Йорке.

– Я похожа на человека, которому нужно общество?

Лили краснеет. Вивиан Барр чем-то рассержена или обижена. Пора идти. Лили начинает отодвигаться от стола. А Вивиан Барр вдруг кладет локти на стол (жест настолько же поразительный в ее исполнении, как если бы кто-то другой прилюдно испортил воздух), смотрит Лили прямо в глаза и да – напоминает ей Рут.

– Когда я жила у вас, – говорит она, – вы с братьями постоянно бегали вокруг. На улице, в доме, вверх-вниз по лестнице. Иногда казалось… Хм. Я тогда была очень ранима, ушла в себя. Я помню, что я это уже говорила. Я в здравом уме. Но порой… Словом, для ваших братьев я была как предмет мебели. А вот вы… Были такие моменты, я видела, как вы на меня смотрите, осмысленно, как будто видите что-то. Чего я сама еще не знала. Глупо звучит, я понимаю, потому что я была взрослой, а вы – маленькой девочкой. Но я вас всегда немного побаивалась.

Лили думает о сцене на кухне, которую она помнит – Лили по одну сторону стекла, Вивиан Барр по другую. Вивиан Барр тоже помнит? Так она пытается извиниться? Лили не может спросить об этом. Не может сказать ей: «Помню вас в халате, у нас на кухне, наверное, с моим отцом…» Об отце они уже поговорили. Тема закрыта. Есть ли у этой истории продолжение, возможно ли, что не одна Лили зажималась на кухне с чужим мужем? Вивиан Барр не скажет. Поэтому Лили отвечает (и это чистая правда, вот и вчера она укладывала девочек, а на душе от совершенного прегрешения был полный раздрай):

– У меня иногда бывает так со старшей дочерью, Рози. Она смотрит, и кажется, что видит вообще все. Ужасно нервирует.

Вивиан Барр довольно долго смотрит на Лили. Потом со вздохом откидывается на спинку стула, опускает одну руку вниз. Тут же рядом появляется собака и подставляет голову.

– Девочки всегда нервируют, – говорит Вивиан Барр.

Сузы. В здравом уме?

В темноте шатра Вашти на мгновение охватывает страх. Вдруг она все еще под землей, а небо, ветер, песок – лишь галлюцинация? Ответы воспаленного воображения на вопросы, которые она, казалось, перестала задавать. В ноздри проникает кислый запах. Из горла готов вырваться крик: «Я снова погребена!»

Потом вспыхивает свет. Становится видна рука, грудь… мужчина… Нет, не совсем. Мальчик, которого можно принять за мужчину, высокий и худой. Он одет только в набедренную повязку; в одной руке у него светильник, в другой нож. Вашти сразу же узнает Ица. Мальчик, потерявший мамину ложку и случайно укравший другую, из-за которого развязалась война с поселением. Проснулся первым, как она и думала. Головой он упирается в верхушку шатра, нижняя челюсть резко очерчена, как бывает у подростков, под ней выступает адамово яблоко. Вашти старается запомнить все, что видит. Она перескажет увиденное Баразу – каждый волосок, каждый ракурс – и велит рассказать Эсфири все до мельчайших подробностей. Но не о том, как мало осталось шатров, и не о запахе голода. О том, как красив ее двоюродный брат с малюсеньким ножиком в руках. Это будет знак благодарности от Вашти, хоть и незначительный, за многие часы, которые Эсфирь провела с ней в подвале, рассказывая все, что Вашти нужно знать.

– Мы вам не навредим, – говорит Бараз. Он поднимает руку – знак мира, который он показывал и Вашти в первые дни ее заточения, да так часто, что она решила, будто он владеет искусством гипноза (этот жест действительно успокаивал).

Но Иц не успокаивается, он продолжает размахивать ножом, а выражение его глубоко запавших глаз невозможно понять.

Начинают просыпаться остальные, слышится бормотание, целая вереница голосов. В шатре живет не одна семья (а четыре, как выяснится позже, и еще несколько одиночек). Бараз, в попытке предотвратить нападение, громко говорит: «Нас послала Эсфирь». Потом повторяет еще раз, чтобы они расслышали имя, хотя Эсфирь и уверяла, что в поселении немного понимают персидский. Бараз любит Эсфирь, но о ее народе придерживается общепринятого мнения (которое разделяет и Вашти) – они замкнуты и упрямы.

Он повторяет те же слова в третий раз. В луче света возникают лица, помятые спросонья, молча моргают, за исключением одного мужчины, который подскакивает и спрашивает: «Чем можете доказать?»

Это, без сомнения, Мардук. Вашти узнает его. «Немного походит на царя», – отозвалась о нем Эсфирь, и была права: ее дядя встает перед Ицем, выпятив грудь. Переводит взгляд с Вашти на Бараза и обратно с отрепетированной угрозой в глазах, хотя при виде его сутулой спины (сын, стоящий за ним, почти на голову выше) становится ясно, что угроза во взгляде намного сильнее вреда, который он может причинить.

Вашти думает о доказательствах. По рассказам Эсфири она знает про чудовище. Про ковры, в которых прятался Иц по дороге к речке и обратно. Знает, что Мардук и его жена хохотали, «как гиены», а потом он ударил Эсфирь. Знает и кое-что другое: Мардук всегда завидовал своему брату Харуну; он живет в страхе прослыть дураком. Эсфирь зовет его «треплом»; возможно, не этим самым словом, но другим, означавшим то же самое в те времена и в тех местах.

Однако не все, что рассказала Эсфирь, может помочь Вашти. Многое они не захотят слышать. А кое-что только усилит их недоверие. Как поменялась форма ушных раковин Эсфири, например, или как она оживила птицу. Даже если усилия, которые приложила Эсфирь, докажут ее преданность людям в шатре, они не поверят безоговорочно, потому что это не просто истории о чудовищах и колдовстве, но – слова Эсфири – извращение. Так Эсфирь сказала, сидя на кровати Вашти, рассеянно гладя по голове сына, который топал мимо, заинтересованный дальним углом погреба. Вашти наблюдала за мальчиком, слушая рассказ его матери. Он играл на полу и совал пальцы в отверстия в стенах. Видела одно, а слушала другое. Про великаншу, которой обернулась Эсфирь. Про советника, расцарапавшего ей лицо на глазах у царя. (Бедный, – подумала Вашти непроизвольно. – И бедная девочка. Ему никогда раньше не доводилось делать выбор. Это его выбирали, да и то в момент отчаяния.) Про скелет, который Эсфирь украла из костяной комнаты. Про жизнь, которую вдохнула в птицу, пока спал ее сын.

Содеянное ею извращало саму суть природы. «Я так не думала, – говорила Эсфирь. – Мне на это указал советник. Я взяла на себя роль Бога». Сначала Вашти не поняла. С чего бы Эсфири, да и кому угодно, слушать советника? «Но ведь тебя обучили, – ответила она. – Колдунья в поселении; ты говорила, что твоя мать тоже была с магическими способностями». – «Это другое», – ответила Эсфирь. Что делали они и что сделала она. Они могли превратить траву в веревку или высечь огонь из камня. Но не превращали живое существо во что-то другое и не оживляли то, что мертво. А значит, даже если бы Мардук, Иц и остальные поверили, они не хотели бы все это знать. Как не хотели бы знать, каким ровным, почти безучастным голосом Эсфирь выложила Вашти всю историю, будто служанка, накрывающая стол из слов. Вашти не поверила, что случившееся не ранило Эсфирь, – каждый раз, когда та, бросив взгляд на Дария, снова поворачивалась к Вашти, она замечала дрогнувший подбородок, потемневшие глаза… Но Вашти понимала, почему Эсфири необходимо делать вид, что все хорошо. И понимает теперь – Мардуку и Ицу тоже нужно знать, что Эсфирь не терзается. О святотатстве и страданиях придется умолчать. Одного взгляда на них достаточно, чтобы стало ясно – им нужно хоть что-то не трагическое.

– Ваш инжир, – говорит Вашти. – Эсфирь рассказала мне ваш секрет с расщеплением семян; вкуснее нет во всей Персии.

Гордость в глазах Мардука смешана с горем (смоковницы больше ему не принадлежат) и настороженностью (секрет по-прежнему его), и Вашти кивает, обещая никому не рассказывать.

– Она послала передать – завтра утром будет резня.

Вашти ждет, пока они осознают произнесенную ею ложь. Больше года им не протянуть, в этом она уверена. Поэтому не испытывает раскаяния, только облегчение от того, какова ее роль в происходящем. Она больше не в заточении и не во дворце, а в шатре. Между двух миров. И у нее есть пространство для маневров. Вашти сумеет их убедить.

Она повторяет:

– Эсфирь сказала – вам нужно уходить.

И мужчина, и мальчик смотрят на нее. Мардук вскидывает подбородок.

– А сама не могла прийти?

– Нет. Она не могла прийти сама.

– И не поможет нам?

Вашти на миг теряет дар речи. Едва сдерживается, чтобы не рассмеяться, – не потому, что Мардук ей смешон, а потому, что его вопрос и злая надежда, которая спустя годы еще жива, кажутся ей жалкими.

– Нет, – отвечает Вашти. – Жаль, что я не могу рассказать вам, как сильно она старалась.

Иц выходит из-за спины отца. Он опустил руку с ножом, но выражение лица все такое же резкое.

– Что они с ней сделали? – спрашивает Иц, и хотя ломающийся голос выдает его юный возраст, больше ничего юного в нем нет. Если с кем и придется трудно, это с ним, думает Вашти. У них не так уж мало общего. Оба знают, каково это – скрываться, угодить в ловушку, чтобы спасти собственную жизнь. Скрытность Вашти его не обманывает. Он понимает, что она может рассказать, как именно старалась Эсфирь, однако решила молчать. Даже если Иц не знает подробностей, как Эсфирь ходила к царю без спроса, как оживила птицу, предлагала себя, ему ясно одно: спасти их никогда не было в ее силах. Вопреки надеждам Вашти, он не верит (как должны все они) в то, что царица – на самом деле царица.

– С ней хорошо обращаются, – объявляет Вашти, не глядя Ицу в глаза. – У нее родился ребенок, мальчик, и она ждет второго. Спит на шелковых простынях…

Вашти рассказывает, как проходят дни Эсфири, про тенистые сады для прогулок, роскошные наряды, пиры и все атрибуты изобилия, какие приходят ей на ум, цвета, ощущения, ароматы, события, одновременно правдивые по сути (они происходили с самой Вашти) и фантастические, преувеличенные в несколько раз, водопад исполненных желаний. Чем дольше она рассказывает, тем сильнее верит сама себе. Вашти убеждена, что Эсфирь не только выживет, но совершит много больше. Она добавляет, что у Эсфири чудесный малыш – он спит вместе с Эсфирь в ее кровати. А еще у нее есть Бараз, самый верный евнух во всей Персии.

Вашти делает паузу, так чтобы взгляды устремились на Бараза, пусть все видят его рост и добрый нрав. Он есть у Эсфири, но (Вашти забрасывает наживку, осторожно, будто бы в ее словах нет никакого подтекста) только если успеет вернуться до рассвета. И если они успеют уйти.

– Пусть идет сейчас, – говорит Иц.

– Он здесь, чтобы помочь.

– Нам не нужна его помощь.

Вашти хочется снова завернуть Ица в ковер, ненадолго, пока они не будут вне опасности. «Он здесь, чтобы помочь мне, – мысленно отвечает она Ицу. – Я была, есть и буду первой, пока жива. И это не изменить».

Иц прищуривается. Как будто читает ее мысли. А может, он просто осторожный мальчик и большой скептик.

– Кто ты такая? – спрашивает он.

Вашти вглядывается в лица людей, повернувшихся к ней, затаив дыхание – Иц сумел посеять сомнения и в них. Потом она смотрит на Бараза. По плану, Вашти должна сказать, что она преданная служанка Эсфири. Но Бараз приподнимает бровь, и становится ясно, что он думает о том же: Иц ни за что не поверит. И в его власти настроить против всех остальных.

Глядя в темноту глаз Ица, она произносит:

– Я – царица Вашти.

Все как один вздрагивают. Вашти чувствует их благоговение, как прилив тепла, такой знакомый, что на мгновение эта сцена кажется ей привычной. Теперь она увереннее стоит на земле. Немного стыдно, что они так легковерны, хоть и не обязаны поклоняться чужим людям.

Но на стыд нет времени. Она не может позволить себе не воспользоваться их легковерием. Вашти говорит:

– Если я не уйду до рассвета, если меня найдут, мне не жить.

Слышатся приглушенные голоса. Мардук протягивает руку и забирает у Ица нож. Иц стоит без движения, как изваяние.

– Ты – Вашти? – говорит он. – Докажи.

Вашти снова бросает взгляд на Бараза. Впервые он выглядит напуганным, и ее сердце замирает. Она не знает, чего боится сильнее: что не сможет убедить Ица или того, на что готова пойти, чтобы убедить его. Они с Баразом думают об одном и том же, Вашти знает. Хоть надежда на то, что это сработает, и призрачна, а Бараз всю жизнь посвятил ее защите от подобных унижений. Но если им не поверит Иц, то не поверят и остальные, и Вашти с Баразом придется уходить в пустыню вдвоем, а так делают только безумцы. Уж точно не высоченный евнух вместе с женщиной. Их поймают и убьют, а золото, спрятанное в складках ее одежды, найдут и украдут. Или ее узнают и вернут обратно, и обоих убьют во дворце, откуда они пытались сбежать. К тому же они не сдержат свое обещание, а Эсфирь лишится Бараза.

Цвет стен шатра неуловимо меняется, чуть светлея, – перемена, заметная лишь той, чью жизнь защищает тьма. Для Вашти, не видевшей солнца тридцать четыре месяца, эта перемена – как огненная вспышка. Она поворачивается к Ицу спиной, и одежды спадают с плеч, обнажая ее от затылка до талии. Всеобщий изумленный вздох сотрясает шатер, и сразу воцаряется тишина. Все осознают увиденное: крылья, раскинутые по спине, клюв, устремленный к небу вдоль позвоночника, голову с черными глазами.

Вашти умоляла Бараза о птице, когда еще надеялась спастись наземным путем. Она видела верховных жриц, превративших свою кожу в рукописи, и танцовщиц в ночных покоях с невиданными цветами на грудях и ягодицах. Бараз противился, но в конечном итоге сдался – не мог не сдаться. Вероятно, вздохнул с облегчением, когда она перестала биться в ярости, как в первые дни после изгнания. Тогда она металась в выборе между идеей дворцового переворота, чтобы свергнуть Ахашвероша, и выбором способа самоубийства. «Я могла бы, я бы победила!» Бараз кивал: «Конечно». Кивал, потому что любил ее и потому что это было правдой: если бы она призвала, стража перешла бы на сторону Вашти. Почти все они работали на ее отца, а на Ахашвероша смотрели как на безвредного, но недостойного захватчика и подчинились бы Вашти, если бы она приказала. Она даже велела Баразу начинать вооружение.

Потом внезапно, будто наткнувшись на стену, Вашти остановилась. Ею овладело спокойствие, жажда крови улеглась; она ясно увидела, что война против Ахашвероша уничтожит царство. Лучше сбежать. Тогда в ее мыслях стала зарождаться птица, и вскоре Вашти захотела ее не только в мыслях, но и на своем теле, захотела быть птицей.

Бараз достал все нужные вещества; некоторые надлежало пить, другие – курить, пока он работал иглами и краской. Она никогда не видела таких длинных игл. Из рога антилопы, сказал Бараз, и Вашти играла с теми, которыми он не работал, проводя по губам их шелковистой поверхностью и втыкая острия в подушечки пальцев, пока не появлялась кровь. Она была пьяна и парила в полусне. Потом Бараз пришел с новостями. Его любимая дева, та, что не желала стать царицей, была выбрана. Она превратила себя в чудище (нет, не в переносном смысле). Пыталась обмануть судьбу и не смогла, и теперь во дворце столько охраны, сколько он в жизни не видал. Некоторые стражники новые и верны Ахашверошу, других прислали из Персеполя, и они знают Вашти с пеленок. Ее план уйти тайком, переодевшись, оказался под угрозой.

На этот раз Вашти не кидалась на стены, обламывая ногти. Она задумалась. Если царь узнает, что она жива, он сломается. Спокойствие, которое он, кажется, обрел и которое новая царица явно проверяла на прочность, обернется хаосом.

А значит, нужна лиса. Вашти не подозревала, что где-то наверху Эсфирь боролась с теми же преградами и шла к спасению теми же путями. А ведь должна была подозревать. Как и Эсфирь. Могло быть так, что в определенные моменты они делали одно и то же. Или такими очевидными были их пути, и кто угодно придумал бы сначала улететь, а потом, когда не вышло, искать ход под землей.

Вашти поворачивается, демонстрируя крадущуюся лису на животе. Передняя лапа обнимает ее за талию, вторая поднимается к левой груди. Штрихи Ба-раза простые, но четкие, и кажется, что лисий хвост на ребрах у Вашти подрагивает. Иц открывает рот.

От ужаса у Вашти звенит в ушах. «Кто эта шлюха? – думает она. – Она поглотила женщину, которую нарекли шлюхой за ее добродетель». Ее добродетель была не нужна Ахашверошу, она выставляла Вашти фригидной, а ее фригидность значила бы, что дело в нем. В то время как выставить ее шлюхой (или прокаженной, или что еще о ней болтают) значило бы, что дело в ней. Это она во всем виновата. А когда царь протрезвел, было уже поздно. Вашти исчезла, умерла, и он не мог ничего исправить. Не мог показаться слабым.

И вот опять она – шлюха. В распахнутых одеждах. Иц возбужден – глупо притворяться, будто она не видит. Откуда ему знать, что рисунки на теле – не для царицы. Откуда им всем знать. Они никогда не видели людей, чьи тела так разукрашены, поэтому, ошеломленные, легко верят, что такие знаки может носить на себе только царица. (Люди думают, что знают о чем-то, потом рассказывают другим людям, а те – другим, а те записывают, и вот уже так написано в книге, а потом показано на экране, а значит – правда: «В Древней Персии тела цариц украшали татуировками с изображением животных».)

Жители шатра не одобряют того, что сделали с ее телом, но увиденное произвело впечатление. Даже на Ица. Иц поражен и как ее оппонент, и как подросток. Он советуется с отцом.

Дальше все просто – поднять остальные шатры, собраться. Через час лагерь исчезает, остаются лишь следы босых ног, да и те пропадают к рассвету, когда над песками поднимается сильный ветер.

Манхэттен. Что честь свою сумела сохранить

«Окна нужно помыть», – думает Ви, возвращаясь в квартиру вслед за Джорджи. Солнце светит под таким углом, что становится видна копоть. Разве уже три часа? Ви не ожидала, что девочка пробудет у нее так долго. Она мысленно напоминает себе про окна и присаживается за стол, чтобы снять туфли. Ноги устали. Да и все тело тоже. Ви встает, хочет убрать посуду, но тут же вновь садится, вполсилы пытается сложить чашки и блюдца, оглядывается по сторонам. Нужно полить цветы. («Окна. Цветы».) От чая дрожат руки. Через потемневшее окно видно здание напротив. Надо пойти посидеть на диване – оттуда виден парк. Ви хотела как-то приободрить дочь Роз-мари и не смогла, а теперь вот хочет пойти на диван, но остается на том же месте.

Она удивилась, увидев на церемонии прощания, что дочь Розмари совсем не похожа на маму. Ее братья унаследовали светлые волосы матери и кожу, на которую хорошо ложится загар, а Лили похожа на отца, что разочаровало Ви сильнее, чем она могла объяснить. Впрочем, сегодня во время их беседы Ви начала замечать черточки Розмари в ее дочери – не в лице, а скорее в манерах. Легкий наклон головы, когда она слушала. Широта, с которой улыбалась. То, как двигались ее брови. У Розмари были густые брови, у Лили – не такие, но они выражали эмоции, как и у Розмари, хмурясь, приподнимаясь и падая, – как будто жили своей жизнью.

Именно брови выдавали сожаление Розмари, когда та велела Ви уезжать.

Как же это Лили сказала? «Вы не хотели ее разыскать?» Ви думала об этом каждый божий день. Даже в последние годы на нее нет-нет да и накатывала тоска по Розмари. Но Ви действительно считает, что не ей решать. Алекс просил ее вернуться; Розмари не просила. А по тому, как к ней отнеслись братья Лили на церемонии, понятно, что у них в доме добрым словом ее не поминали, а скорее всего – не упоминали вовсе. Для тех юношей Ви явно была разрушительницей семьи.

Ви поливает цветы: толстянку, едва начавшие распускаться амариллисы, рождественник на железной подставке. Убирает лейку и мысленно вычеркивает пункт «цветы». Потом еще ненадолго задерживается возле них, без обуви, в чулках, очищая листья толстянки от налета. Делает шаг назад. Такой красивый цветок, он у Ви уже больше двадцати лет. Она обрезает ветки, чтобы он рос не в высоту, а в ширину, заполняя собой пространство у окна. Когда какая-нибудь веточка начинает расти не туда, Ви срезает ее, сажает в горшочек с землей и дарит одному из швейцаров. Старший из них, Микел, показывал ей фотографии цветка, который у него вырос – высотой в два фута, на подоконнике, заставленном фигурками детей, одетых в европейские костюмы времен Старого Света. Толстянка защищает их от солнца.

Черный налет, который Ви соскребла, маленькой горкой лежит в ее ладони, и она несет его на кухню. Джорджи бежит по пятам. В обычный день примерно в это время они в парке; иногда они ходят до самого Метрополитен-музея. Но сегодняшний день – необычный. Ви одновременно измотана и взбудоражена визитом Лили. Собственные ответы кажутся ей неубедительными; вспоминается ужас, который Ви испытала, увидев некролог. Она не общалась с Розмари дольше, чем они были друзьями. И все же земля будто ушла из-под ног. Ви, вовсе не плакса, тогда сняла очки и разрыдалась, да и сейчас, на кухне с кучкой мусора в ладони, снова готова расплакаться. Розмари ее любила. Или, по меньшей мере, любила Летти Лавлесс. С одной стороны, это очень странно, а с другой – очень логично, ведь Розмари была не только неизменно доброй и любящей, но и неизменно любознательной и открытой. Из всех воспоминаний, нахлынувших на Ви после смерти подруги, одно было особенно ярким: летний вечер на крыльце Розмари, они подростки с телами женщин и кожей детей, на которой легко оставались отпечатки, так же быстро исчезавшие – Ви помнит полосы от деревянных ступеней на задней стороне бедер и ладонях Розмари. Им по шестнадцать лет. Отец Ви заболел, и об этом она рассказала Розмари там, на крыльце. В отличие от матери Ви и остальных, Роз-мари не стала убеждать ее, что отец не умрет. Она села ближе к подруге, так, что их бедра касались друг друга, и промолвила: «Какое несчастье. Что тут скажешь». Потом, подождав немного, добавила: «Пойдем». Потянула Ви за руку и привела ее по улочкам на рынок, пропахший сыростью и пивом, купила два лимонада, сняла обертку с трубочки для Ви…

Ви могла бы рассказать эту историю Лили. Хорошее воспоминание о ее матери. Точно лучше, чем заявить, что Лили ее пугала. «Я вас всегда немного побаивалась». Зачем Ви это сказала? Потому что слова пришли сами. И это была правда. Но Лили пришла не за жизненной историей Ви.

Ви выбрасывает мусор. Ополаскивает руки и сушит их в шерсти Джорджи, хотя знает, что это отвратительная привычка. Пора прилечь. Дневной сон вместо прогулки, собаку она позже выгуляет возле тех жутких кустов, похожих на капусту. В коридоре Ви останавливается. Она давно перестала обращать внимание на вырезки – тысячи слов, написанные даже не под своим именем. Сначала Летти Лавлесс была шуткой, экспериментом, возможностью, идеей, предложенной одной из женщин в еврейской группе, на собрания которой Ви приходила еще дважды после того, как съехала от Розмари. Она поселилась в Бостоне, у другой старой подруги, Ханны, с которой познакомилась в конном лагере в Вермонте. У Ханны было двое детей и свободная комната, и хотя они не были особенно близки, Ханна обладала достаточным жизненным опытом, чтобы не верить газетным сплетням. Поэтому Ви, по меньшей мере в первое время, с легкостью могла приходить и уходить, когда пожелает, независимо от домашнего распорядка. Собрания группы роста самосознания Ви посещала в основном в поисках общества и немного ради развлечения, пообещав себе приходить, только пока Розмари не восстановится и не будет готова вернуться в группу. Ви принимали тепло все, даже свекровь Розмари (Розмари, конечно же, не сказала о подруге ничего компрометирующего). Для тех женщин Ви была чем-то вроде питомца, ничего не подозревающей Вашти, которую они могли просвещать и вдохновлять, а она вдохновляла их в ответ, рассказывая все, что им хотелось знать о ее последней ночи в Вашингтоне. Женщины в ответ хмыкали и качали головами. Они были серьезнее женщин из вашингтонской группы – студентки, религиозные женщины и даже одна женщина-раввин, которая говорила о Юдифь и Дине, как будто училась вместе с ними в колледже Рэдклифф. Суть группы выражалась в словах «радикальная эмпатия», и порой Ви позволяла им купать себя в этой эмпатии. Ей казалось, что она снова в ванне после секса с Алексом на кухонном полу, что она всплывает, поднимается вверх и ее держит сетка, сплетенная женщинами вокруг. Хотя чаще всего Ви ничему не верила. Казалось, вокруг нее колючая проволока. И она всегда отдельно от других людей. Вскоре муж Ханны захотел, чтобы она съехала, и Ханна предложила ей пожить в гостинице, пока Ви не разберется, что к чему.

Тогда она возненавидела город. Была весна, и на набережной реки Чарльз все целовались. Разумеется, у Ви были и другие знакомые, бывшие одноклассницы, родители друзей, у которых она могла какое-то время пожить. Не пускала колючая проволока. Ее позор казался ей видимым, словно вторая кожа. Пришлось бы объясняться по поводу газетных статей, а главное, внутри у нее было многое другое, то, о чем никто не знал, ужасное, порочное: сексуальные эксперименты с Алексом, из которых можно было бы сделать вывод, что Ви готова на что угодно; женатый Бенджамин, которого она соблазнила, его дом, и собака, и книги, и огромные окна, и их секс на протяжении месяца; мужья других женщин. Муж Розмари. Муж Ханны. Ви не спала с ними. Даже не целовалась. Однако делала кое-что другое, недоказуемое, но осязаемое, например, неплотно запахивала халат или, будто задумавшись, стояла у окна дольше, чем нужно, неумеренно хвалила за вкусный кофе или ходила босиком, когда для этого было слишком холодно. Ви не скрывала свою сексуальность, искала в ней спасения. И над всем этим довлело ее одиночество, которое было неудачей само по себе. Поэтому она не искала общества других людей. И не говорила никому из женской группы, что живет в гостинице. Как предположил Филипп, кто-нибудь пригласил бы ее к себе, а Ви думала, что не сможет соответствовать ожиданиям. В какой-то момент ее скепсис стал бы явным. Как удар в спину для той, что приютила бы Ви.

Потом одна из участниц группы познакомила Ви с женщиной из Нью-Йорка, которая собиралась издавать журнал под названием «Инес», в честь Инес Милхолланд [4]. Ту женщину тоже очень заинтересовала история Ви, и она спросила, не хочет ли Ви написать что-нибудь для журнала.

И Ви написала. Не от имени Вивиан Кент, разумеется. Она назвалась Элизабет Пьютер и написала историю Вивиан Кент, сравнив ее с библейской Вашти. Издательница в Нью-Йорке была в восторге и опубликовала рассказ, а затем сказала, что у журнала действительно немало читательниц еврейского происхождения, но ей также хотелось бы охватить более широкую аудиторию. Не желает ли Ви написать что-нибудь еще?

Ви поехала в Нью-Йорк на встречу с ней, а в поезде по дороге записала, кажется, каждую мысль, посетившую ее за последний год. Исписала всю тетрадь, потом перечитала написанное, и так появилась Летти Лавлесс. Летти Лавлесс украла все, что Ви думала, видела и делала. Она брала у всех поровну – у женщин из женских групп, у сенаторских жен, у домохозяек, у их мужей – и судила всех одинаково. Маникюры, попытки сопереживания, красоту, уродство, выпендреж с мытьем посуды, классические пояса для чулок, пояса-панталоны или полное отсутствие пояса, неверность, детей, подчинение, волосы на пальцах ног, алкоголь, голод, тело и что угодно еще, о чем женщинам нужно было с кем-то поговорить. Она не занимала чью-то сторону; она занимала все стороны сразу. У нее было лишь одно правило – честность.

Женщине из журнала, Линде Харт, не очень понравилась это идея. Однако журнал только зарождался, мир был широко открыт новому, и она решила, что Ви может попробовать.

Ви не стала возвращаться в Бостон. Розмари скоро поправится, и женская группа будет безраздельно принадлежать ей. Ви прислали ее вещи; она укрылась в другой гостинице неподалеку от квартала Грамерси-парк и написала свои первые колонки. Линда Харт опубликовала одну из них, потом еще одну… И хлынули заявки на подписку. Летти Лав-лесс полюбилась женщинам.

Ви сняла квартиру-студию в Грамерси, скромно обставила, потратившись только на письменный стол и дорогие простыни. Купила пишущую машинку, писала и гуляла по городу. Стала ходить на встречи, вечеринки, на концерты и в театры, в ее постели бывали мужчины. Порой ее имя узнавали, поэтому она отказалась от фамилии Кент и начала представляться как Барр; но даже те, кто знал, кто она такая, не устраивали допросов. Люди этого круга не особенно любопытны. Все они были не местные. Многие тоже раньше носили другие имена.

Ви гораздо реже стала чувствовать отчаяние. Вместо этого она все чаще ощущала решимость: хорошо писать, не быть одинокой. И то и другое ей удавалось. Чем шире становился круг ее знакомых, тем больше Ви любила бывать одна. Ей нравилось знать, что где-то там есть люди, на случай если она захочет увидеться с ними. Это утешало, и оказалось, что чаще так даже лучше, чем собственно быть среди людей, – и все чаще Ви выбирала одиночество. В сексе не было недостатка, когда ей того хотелось – либо с мужчинами, которые давали удовлетворительные ответы на ее расспросы о том, свободны ли они, либо с самой собой. Ви была самодостаточна по всем фронтам. Она купила и отремонтировала квартиру недалеко от съемной, с полностью сохранившейся лепниной и техникой в хорошем состоянии. Летти Лавлесс стала невероятно популярна, и заработки Ви, пусть скромные, покрывали ее повседневные расходы, так что у нее не было необходимости часто прибегать к трате денег, оставленных родственниками.

В журнал на имя Ви пришло несколько писем от женщины из группы, которая представила Ви Линде Харт. Все ли у Ви хорошо? Нужна ли ей помощь? В письмах не было ничего о Летти Лавлесс. Если бы та женщина угадала, что автор колонок – Ви, возможно, она чувствовала себя обманутой, даже одураченной, но, кажется, никому ничего не рассказала.

Если Розмари знала, разве она не разыскала бы Ви?

Эта мысль ранит, Ви приходится встать и опереться на стену в коридоре. В животе дрожь, под языком привкус металла. Бывают, конечно, периоды, когда ей одиноко. Она до сих пор дает обеды, а еще, вместе с парочкой знакомых, каждый месяц устраивает салон, где артисты и музыканты делятся своим творчеством (Ви и сама написала две книжечки стихов), ходит на выставки и в театр. Но после мероприятий она впадает в уныние, от которого не спасает даже Джорджи.

Трудно поверить, но Ви все равно предпочитает свою нынешнюю жизнь альтернативам. Да никто и не верил. Когда Ви только обзавелась в Нью-Йорке первыми друзьями и устроила у себя несколько праздников для будущих мам, в какой-то момент всегда замечала, что гости смотрят на нее с жалостью.

Даже психолог Ви не смогла поверить в то, что Ви не хочет ни замуж, ни детей. Ей тогда исполнилось тридцать, и все, с кем она общалась, говорили о своих «мозгоправах» так же беззаботно, как люди из прежней жизни Ви говорили о своих яхтах. Она обратилась к женщине, которую порекомендовала подруга. Доктор Монмут помогла Ви воссоздать историю ее жизни. По мнению доктора Монмут, все, что сделала Ви, было закономерно. Она из влиятельной семьи и вышла замуж за человека, сильнее всего желавшего власти. В семье Ви тема секса была под запретом, и она вышла за мужчину, для которого секс крайне важен. Ви любила секс и в то же время считала его постыдным. Она запуталась в собственных желаниях еще до той злополучной ночи. А потом сексуальность использовали против нее. Конечно, она почувствовала себя потерянной. И конечно, сошлась с Бенджамином. Доктор Монмут считала, что на подсознательном уровне Ви знала: Бенджамин женат. И хотя сама Ви точно знала, что это не так, она не стала спорить. В истории Ви, рассказанной доктором Монмут, не было противоречий. Разумеется, Ви старалась понравиться мужьям подруг, – говорила психоаналитик. Пытаясь исправить свою первую ошибку, Ви думала, что должна соблазнять, чтобы ее не выгнали. А потом стала жить жизнью, которая гарантировала, что больше никто не сможет ее выгнать.

Доктор Монмут говорила, это не навсегда, рано или поздно Ви захочет иметь детей. Захочет, чтобы у нее был партнер, «глубокие и значимые отношения на всю жизнь».

Прошел год, а Ви по-прежнему ничего этого не хотелось, но психолог продолжала настаивать, пока Ви однажды не сказала: «По-моему, я действительно не хочу. Я думала об этом, и, кажется, на самом деле я хотела не мужчин, а быть, как мужчины».

Доктор Монмут уставилась на нее.

Ви продолжила: «Я хочу жить одна».

Психолог наклонилась вперед, опершись локтями на колени, обтянутые шерстяной тканью: «Очень грустно. У меня прямо сердце разрывается».

Ви тоже наклонилась вперед, руки на коленях в чулках: «Почему?» – «Вы сдались. Крушение иллюзий в вашем случае произошло слишком рано. Так бывает, но у большинства происходит плавно, такое постепенное осознание. У вас же сперва травма, теперь изоляция, стены, которые вы возвели вокруг себя… Вивиан, вы никогда больше не сможете преклоняться перед мужчиной, тем не менее еще способны полюбить».

Ви долго сидела, молча изучая высокий белый потолок в кабинете доктора Монмут. Слова психолога проникли ей под ребра и сжали сердце. Ви сказала: «Вряд ли это имеет ко мне отношение». Потом поблагодарила доктора Монмут и попросила («Ей столько лет, сколько было бы сейчас моей матери», – подумала тогда она) отправить почтой счет за последний прием.

Даже сейчас, более сорока лет спустя, Ви помнит ощущение тошноты, с которым она вышла в тот день из кабинета доктора Монмут. Оно быстро переросло в дурноту. Была очередная весна. Листья в парке Вашингтон-сквер распустились, и узорчатый свет падал сквозь них на дорожки и скамейки, окутывая студентов и бездомных легким сиянием. Арка выглядела необычно яркой, усиливая и без того сильное ощущение нереальности происходящего.

Стоя в коридоре, Ви делает глубокий вдох. Все хорошо. Она зовет Джорджи и идет в спальню. Комната, как и всегда, действует на нее успокаивающе. Вот ее кровать, вот письменный стол, картины, которые она сама выбирала, шторы (ее любовь к окнам без занавесок была недолгой) и старый комод отца, который ей вернул Алекс после того, как Ви полностью обустроилась. На тот момент она была уже в зрелом возрасте и испытывала к нему благодарность. Иначе Ви так и не поняла бы, чего хочет. Родила бы детей. Алекс стал бы еще более жестоким. В этом Ви уверена, хотя у нее нет доказательств, а обвинения жены Чемоданника, предъявленные спустя несколько месяцев после вечеринки, были отклонены. Ви тоже пропустила ее слова мимо ушей и называла ее женой Чемоданника. А ведь ее имя – Диана Фиорелли, и Алекс явно сделал с ней что-то против ее желания. Сейчас, полагает Ви, молодые женщины не позволяют мужчинам так себя вести. Нынче они сами таскают тяжести и ничего не боятся; скоро Хиллари станет президентом, а мужчин начнут подвергать всевозможным карам. Впрочем, Алекс победил на следующих перевыборах, а потом еще раз и еще, и вот он уже старший сенатор от штата Род-Айленд. Ви порой натыкается в газетах и в сети на его фотографии. Алекс все еще хорош собой, запечатлен с семьей – тремя детьми и женой, той самой, на которой он женился через пару лет после ухода Ви. Вернее, после того как он ее выгнал, а она отказалась возвращаться. Жена неизменно одета в джемпер с кардиганом голубого или персикового цвета и красива сдержанной красотой – высокая, с оливковой кожей. Ви рассматривает ее лицо, но оно не выдает никаких эмоций.

Верхний ящик отцовского комода выдвигается с трудом. Ви тянет его влево, дергает вправо, потом залезает рукой в дальний угол за швейным набором. Дочь Розмари, – думает она, – тоже вторая жена, хотя и совсем другая, из другой эпохи, с лицом, на котором все написано. Ви прочла на ее лице, что девочка грустит, запуталась, что, возможно, у нее роман на стороне. И вряд ли она понесет ткань для платьев в ателье по совету Ви. Но главное – как она скучает по маме. Лили, очевидно, ждала чего-то от Ви, какой-то заботы. А Ви смогла дать лишь банальный совет про ателье, напоить чаем и произнести монолог о том, как Лили в детстве ее пугала. Еще и так резко ответила, что не нуждается в обществе. Резко – потому что Ви потребовалось немало времени, чтобы перерасти потребность в нем. Но откуда девочке об этом знать?

За исключением ножниц, лежащих не на своем месте поверх остальных предметов, дорожный наборчик предстает в том же виде, в каком его подарила Ви бабушка. Миниатюрные картонные катушки с яркими нитками уложены ровными рядами и ждут своего часа, как будто пластиковая коробочка обладает способностью останавливать время. Ви не вполне понимает, почему Лили так стремится сшить платья сама – неужели она не поняла, что Розмари бросила шить не просто так? Надо отправить ей набор экспресс-почтой, чтобы попал к Лили уже завтра. Разумеется, он предназначен только для того, чтобы зашивать дырки, зато Лили сможет использовать нитки разного цвета и шить прямо у себя на кухне, где никто не увидит, если у нее будут сложности. Уже что-то.

Ви вспоминает собственные сложности с пуговицами на вороте тем вечером. Как много они значили для нее тогда и как быстро утратили свою значимость. Как сильно ей хотелось быть женщиной с убеждениями и как почти не имело значения, что это были за убеждения. Ви могла бы оставаться женой сенатора, если бы не разглядела, сколь иллюзорна ее защищенность; или женщиной из женской группы, если бы не стыдилась. Она могла бы стать матерью, как Розмари, если бы однажды наступило утро, которое она часто представляла себе – как без сомнений или сожаления смывает Таблетку в унитаз.

Ви не рассказала Лили (слава богу!), что четко осознала свое нежелание заводить детей, пожив с ней и ее братьями. Это прозвучало бы очень жестоко. Но Ви не держит зла на детей Розмари. Скорее, испытывает благодарность, как когда-то к Алексу, за то, что укрепили нежелание, которое только начало в ней зарождаться. Обычные дети, хорошие, даже умильные. Но их умильность не перевешивала производимый ими хаос. Ви никогда не хотелось ни о чем их расспрашивать, не было интересно узнать их получше.

Доктор Монмут говорила, что все было бы иначе, будь у Ви собственные дети. Однако Ви приняла решение: ни детей, ни мужчин. Никогда – при всем уважении к первым, и не навсегда – при всем уважении ко вторым.

С появлением женщин в жизни Ви было сложнее. Доктор Монмут не раз спрашивала ее об этом. Станет ли Ви и дальше давать им советы, ругать их и принимать их любовь? (Да.) Захочет ли она узнать поближе тех, с кем общается сейчас, – помимо того, какие книги и музыка им нравятся, предпочитают они вино или траву, где родились? (Нет.) Чувствовала ли она когда-либо влечение к ним, как писали в газетах? (Некоторых ей хотелось бы поцеловать, больше ничего.) Обретет ли она еще подруг? (Таких, как Розмари, – нет.)

Ви находит в ящике стола почтовый конверт с мягкой подложкой и клейкую ленту. Открывает ноутбук. Найти адрес Лили оказывается пугающе просто – как и ее собственный, догадывается Ви, раз Лили ее нашла. Ви мысленно напоминает себе разобраться, как убрать адрес из общего доступа, потом заворачивает швейный набор в страницу с разделом «Искусство» из журнала, засовывает в конверт и думает: «Нет. Отправлю с курьером, чтобы доставили сегодня, тогда Лили сможет начать уже вечером».

Через полчаса на пороге у Ви появляется молодой человек в длинных шортах и ярко-желтой ветровке. Он широко ей улыбается, а глаза блестят, и на мгновение Ви кажется, будто они знакомы. Она улыбается в ответ. Потом юноша и посылка исчезают в недрах города, а Ви трет друг о друга пальцы и чувствует шероховатости, которые на них оставила плотная лента. Джорджи у нее за спиной тяжело дышит в ожидании, и Ви говорит:

– Да. Пойдем-ка приляжем.

Прочь из Суз. Неспособные лететь и рыть норы идут

К восходу город исчезает из вида. Они идут дальше. Кто-то говорит, что впереди есть вода; если не останавливаться, можно прийти до темноты.

Их осталось всего несколько дюжин – в поселении это было проще не замечать. Мальчишек, воровавших фрукты на рынке, вешали. Девушек забирали. Кое-кто из мужчин ушел. Большинство вымерло постепенно, от голода, жары, жажды, горя. Теперь, когда все на виду, они понимают, как мало их осталось. Свист соли и песка на ветру гонит их вперед.

Вашти разглядывает незнакомцев, идущих с ней бок о бок: мужчины тащат на спинах шатры, дети катят бурдюки с водой, женщины несут детей и горшки, а одна, склонившаяся вперед, словно идет против ветра, вся увешана костяными ожерельями. Эсфирь рассказывала Вашти об этой женщине – мать Надава.

Люди идут по большей части молча, экономят силы; молчат даже маленькие дети на плечах отцов и грудные младенцы на руках у матерей. У Вашти своя ноша: маленький бурдюк и одно покрывало. Жизнь во тьме и нехватка витаминов привели к мышечной слабости, а Бараз зашил в специальные узкие карманы ее одежды столько золота, что хватит на покупку небольшого королевства, поэтому каждый шаг дается Вашти с трудом.

И все же она не падает. Пока солнце скользит по небу, Вашти идет. Все идут. Едят и пьют на ходу. Мужчины мочатся на ходу. Только женщины время от времени останавливаются и приседают за поклажей. Вашти невыносима эта мысль, и она терпит; а потом к ней подходит женщина с костяными ожерельями и спрашивает: «Помочь?» Женщина говорит на персидском почти так же хорошо, как Вашти, – научилась за годы торговли с дворцом. «Вы – мать Надава», – отвечает Вашти и узнает, что Надав женился на девочке, которую ему сватали вместо Эсфири, девочке из хорошей семьи. Она родила ребенка, а потом ребенок умер, и Надав ушел – один из тех немногих, что просто ушли и не вернулись. Теперь Вашти понимает, почему женщина идет, наклонившись вперед, почему кажется, что она без конца высматривает что-то вдали. Вашти спрашивает, как ее зовут, чтобы не звать ее «мать Надава». Женщина отвечает: «Амира». Потом Вашти облегчается, а Амира, похожая на башню из косточек, загораживает ее. Дальше они идут вместе. Амира поворачивается к Вашти и спрашивает, как Эсфирь назвала сына. Вашти колеблется – знает, что Амира думает о своем внуке. «Дарий», – все же отвечает Вашти. Они снова погружаются в молчание, и Амира думает о внуке, а Вашти – о том, как была поражена, когда Эсфирь назвала ей имя сына. Эсфирь, конечно, не знала, что именно Дарий выдал Вашти за Ахашвероша, не знала, что это имя значит для ее предшественницы. «Вот как», – ответила тогда спокойно Вашти. Эсфирь заговорила о чем-то другом, но мальчик обернулся, услышав свое имя, и взглянул на Вашти так, словно видел ее насквозь.

К началу второго дня Вашти приседает при любой возможности, даже если ей не нужно облегчиться. Если течет пот, Вашти неимоверно удивлена; икры ног завязались в узлы, кожа обгорела до цвета киновари. Вашти не может вымолвить ни слова, не в силах даже посмотреть на Амиру. Ей мерещится вода там, где нет никакой воды, облака, где нет никаких облаков, заросли тамариска, где только песчаные дюны. Глаза словно выжжены. Она закрывает их на долгих переходах и идет вперед, чувствуя лишь песок под ногами. Временами Вашти боится, что все это не на самом деле, что скоро она проснется в своем каменном мешке, а когда солнце палит особенно неумолимо, мечтает вновь оказаться под землей. Ближе к вечеру во сне наяву она разворачивается, приходит ко дворцу и обнажает голову. Где Ахашверош? Войдет ли она, как Эсфирь, к нему без приглашения? Нет, Эсфирь ждала и тряслась от страха; Эсфири тогда достались косточки. А Вашти – это Вашти. Она пока еще дочь своего отца. Даже без короны. «Я пришла, – говорит она. – Это мое».

Но ответа нет. Вашти по-прежнему Вашти. Все та же – и в то же время другая, новая. Она уходит прочь из Суз. Сандалии ее полны песка.

Манхэттен. В одной лишь короне

Ви снимает платье и чулки, забирается под одеяло. Сразу заснуть не получается. Ее снедает беспокойство. Видела она курьеров на велосипедах – как они мчатся среди машин и грузовиков, на волоске от смерти. Некоторые ездят со свистками во рту. Есть ли свисток у курьера с ее посылкой? Останавливается ли он на красный свет или дергается туда-сюда, балансируя? Ви представляет курьера, исполняющего опасный танец, ярко-желтые рукава, которые надуваются и сдуваются синхронно покачиванию, икроножные мышцы в напряжении. Она хочет предостеречь его от нежелания подчиняться законам гравитации. Но вскоре это движение успокаивает Ви, и на смену беспокойству приходит сонливость. Джорджи уткнулся носом в сгиб под ее коленями, и Ви начинает казаться, что это она на велосипеде, остановилась на перекрестке, привстав на педалях, и не падает, а качается туда-сюда, а шум и выхлопные газы окутывают ее, словно приветствуя. Ви приветствует их в ответ. Потом сигнал светофора меняется, она срывается с места и летит вперед, через весь город, летит, словно тень.

Где-то вдали от Суз. И весь ее рассказ может оказаться ложью

На шестой день пути решают отдохнуть. Где-то впереди есть вода, это видно по зелени на кустах, по растущим тут и там деревьям. Они, разумеется, останавливались и раньше – приходя к воде, всегда пьют и наполняют бурдюки. Ложились спать, на несколько часов сворачиваясь в клочке тени или, ночью, на склоне пологого каньона. Но даже во сне они готовятся идти дальше. После спора было решено идти даже в шаббат.

Вашти, конечно же, не участвует в принятии решений. Здесь она ничем не управляет. Новости узнает от Амиры. Амира, женщина с костяными ожерельями, показывает пальцем (ожерелья клацают) и говорит:

– Видишь? Будем ставить лагерь.

И чуть позже:

– Все хорошо?

Вашти кивает. Однако Иц, который идет впереди, оборачивается и смотрит прямо на нее, впервые с момента, когда они ушли из Суз. Ноги Вашти в ответ начинают подкашиваться. Она знает, о чем он думает – его слова в ту, первую, ночь, когда они стояли рядом, глядя на сборы в дорогу: «Неважно, кто ты. Когда мы уйдем отсюда, ты расскажешь нам все».

Тогда она еще была не в себе. Но сегодня, когда поставят шатры и разведут костер, время придет.

– Тебе придется переводить для меня, – говорит Вашти. – Историю Эсфири.

– Идем, – отвечает Амира.

В первые дни перехода Вашти думала об этой истории непрерывно – что расскажет и о чем умолчит. Затем перестала – наверное, перестала верить, что они когда-нибудь отдохнут.

Вашти начинает шагать медленно; люди вокруг нее подстраиваются, тоже замедляют шаг. Они делают так, не глядя на нее, как делают всегда – уделяют внимание, не признавая своей внимательности, двигаются вместе с ней, стараются, чтобы она не оставалась с краю или последней. Вашти не знает, защищают они так ее или самих себя. Вернее, в разные дни она приходит к разным выводам на этот счет. Разумеется, ей все еще не доверяют. Да и почему должны доверять? Но теперь они приближаются к цели, и Вашти чувствует, что к ней начинают относиться с легким раздражением, почти с презрением. Из-за нее они снялись с места (по крайней мере, так они говорят сами себе). Что она может дать им взамен?

Ее история им, разумеется, не нужна. Вашти всего лишь царица, которую изгнали для того, чтобы уступить дорогу Эсфири. Ее саму можно… ну, пару раз упомянуть. Люди хотят знать всё. И Вашти должна сделать так, чтобы они поверили в ее рассказ. Эсфирь – дева из ночных покоев. Придется выбросить все лишнее – пусть ночные покои будут развратными, но не мрачными и без унижений. Такими, какими их воображают. Эсфирь – единственная (Лару вырезать: долго объяснять) отказывается разрисовывать лицо и сооружать на голове башни из волос; ее природная красота сама по себе мгновенно ослепляет царя. У царя благие намерения. К сожалению, ему внушили дурное; больше всего царь хочет обладать и властвовать; царь – простофиля. Это им понравится. Не он один из них, а Эсфирь. И Эсфирь должна совершить что-то героическое. Она и в самом деле совершила, однако они желают слышать другое – хоть она и превратилась в чудовище ради них, а не только ради себя самой. В рассказе Вашти Эсфирь сделает что-то исключительно для них, то, что подчеркнет ее добродетель (не рассказывать про Бараза и бельевую комнату, про приставания советника, про все, чего Эсфирь могла желать для себя). Изложить лишь то, что будет доказательством верности общине и сопутствующей Эсфири удачи. Такой невероятной удачи, которую легко принять за мудрость, удачи, приводящей к победе, которую ее народ позже станет считать заслуженной.

Ее испытание – войти к царю без разрешения, думает Вашти. Эсфирь на самом деле поступила так, пусть так будет и в рассказе. Царь, конечно, безобиден. Но соплеменники Эсфири об этом не знают.

Вашти замедляет шаг, раздумывая. История похожа на нити, из которых она пытается свить веревку. Физически ощутимое раздражение вокруг Вашти растет, и она замечает, как косится на нее Мардук. Вашти может только догадываться, за что он ее ненавидит. Может, он ненавидит всех из Персии или всех, кто выше его по положению, кто вызывает у него те же чувства, которые вызывал когда-то брат. А может, он просто измотан. Кажется, он потерял жену и ребенка (сложно сказать, где чьи дети). Или все еще проще. Возможно, Мардук недолюбливает Вашти, потому что она – не Эсфирь. Вашти помнит его открытый от изумления рот, когда все слушали приукрашенный рассказ о жизни его племянницы, и как он поморщился, когда Вашти упомянула, что Эсфирь округлилась.

Мардуку в рассказе нужно отдать заметную роль и сделать его положительным героем, думает Вашти. Пусть история с него начнется. Ведь она так и началась! С дядиной идеи отправить племянницу к царю. Потом дядя появится снова, и не один раз.

Мардук отворачивается и продолжает идти бок о бок с высоким сыном. История Эсфири в воображении Вашти разрастается и образует единое целое – не та история, о которой просил Иц, а та, что ему нужна. Ица в ней не будет. Ицу нужна новая история, никак с ним не связанная. А вот дяде подойдет старая история, но не настоящая, а та, которая могла бы случиться. Он хотел бы вернуться в прошлое и многое исправить, чтобы все закончилось хорошо. Победить злодея. Злодей, конечно, советник. (Он и в самом деле злодей.) Значит, Мардук будет героем вместе с Эсфирью. А Эсфирь будет довольна тем, что у нее есть. (Она ведь и сейчас в какой-то степени довольна.) Мардук и Эсфирь встанут во главе Персии и сотрут советника в порошок. Ну, или как-нибудь в таком роде. Пусть советника повесят. Он хотел повесить кого-то из их народа, а повесили его самого. Поворот сюжета, возмездие. Да. Вашти ускоряет шаг. И многое другое, думает она, что никогда бы не произошло, но должно было произойти. История не должна быть правдоподобной, осознаёт Вашти. Напротив – чтобы в нее поверили, она должна быть невероятной. Далекой от правды, какую они знают, чтобы правду можно было потерять из вида. Вино рекой. Блудницы. Состязание прекрасных дев. Шпионы, восстания, а затем – пир. Крови, пролитой врагами, будет столько, что победители не смогут не завопить и не пуститься в пляс. Да. Рассказ обретает смысл, история, которой предстоит стать книгой, предстает перед глазами. Забудем о скитаниях, думает Вашти. Забудем о заточении. И если умирать, то только со смеху.

Бруклин. Представление

Из-за кулис пустая сцена кажется просторной, даже величественной, а покрытие – гладким до блеска. За миг до выхода актеров Лили чувствует, что до смешного взволнована. Неважно, что они поставили любительскую, мелодраматическую, музыкальную комедию, сыграть в которой мог любой, кто желал выставить себя на посмешище. Сердце Лили бьется о ребра. А когда поднимается занавес и на сцену с криком «Полундра!» выпрыгивает Мордехай, Лили неожиданно для самой себя бурно аплодирует вместе с залом, высоко подняв руки.

В программке она указана как автор сценария и режиссер, и хотя на самом деле она не так много написала, Лили не стала ничего исправлять. Под ее именем стоит надпись наклонным шрифтом: «Посвящается матери, Рут Бернэм Рубенштейн». Рут еще до болезни вызвалась написать и поставить пьесу, о чем Лили понятия не имела (как много всего, о чем она не знала!), а когда она заболела, замену не искали. Все ждали, еще и еще. Но на следующий день после визита к Вивиан Барр Лили получила е-мейл от подруги Рут, Сьюзан Левинсон, которая организовала закуски на церемонии памяти Рут. Сьюзан просила Лили помочь с пьесой – ведь Рут больше нет.

Лили ответила: «Извините, я не смогу». Она не стала писать: «Мне все еще слишком грустно, я до сих пор пытаюсь сшить платья своим дочерям, я не в состоянии до конца понять эту историю, у меня к ней много вопросов…» – и прочее. «Спасибо, что предложили, – написала Лили, – но у вас наверняка есть кто-то более подходящий?»

Ответ от Сьюзан Левинсон пришел через тридцать секунд: «Возможно, Вы ПРАВЫ. Но нам бы ХОТЕЛОСЬ, чтобы это сделали Вы, и я знаю, что Ваша мама хотела бы того же. Ваша мама была НЕЗАМЕНИМОЙ, и мы очень по ней скучаем. ОЧЕНЬ СКУЧАЕМ. И еще хочу, чтобы Вы ЗНАЛИ: пьеса практически готова, Вам надо будет всего лишь кое-где подправить сценарий, немного подредактировать текст и помочь с постановкой. Труппа у нас полна энтузиазма, не хватает только руководителя».

Лили это немного задело. Ее просили не написать пьесу, а поправить чужую. Потом она занервничала. «Руководителя». А она сможет руководить? Потом еще раз перечитала письмо, ощутила гордость и чувство вины, которые Сьюзан хотела у нее вызвать, и ответила: «Да, конечно. Спасибо Вам».

И все сложилось замечательно! Лили встретилась со Сьюзан в синагоге, чтобы просмотреть сценарий; все стены в кабинете раввина были заставлены полками с книгами, от пола до потолка, даже на внутренней стороне двери, и Лили, сразу ощутив прилив спокойствия, устроилась в кресле и начала читать. Потом вошла раввин и спросила у Лили, не желает ли она взглянуть на исходную «Книгу Эсфирь». Лили ответила: «Конечно». Что еще она могла сказать? Раввин (высокая женщина с волосами, собранными в хвост) взяла книгу с полки и сказала: «Мы с вами не знакомы, но я обожала вашу маму».

Она объяснила Лили все сцены, соответствующие им песни из пьесы, и Лили подумала: «Это не входит в обязанности раввина. Похоже, она действительно очень любила маму». Сьюзан Левинсон хихикала над каждым смешным фрагментом. Потом раввин нашла еще несколько книг, посвященных «Книге Эсфирь», массу толкований, рассуждений и дополнительных историй. Лили потерялась во всем этом и отправила няне сообщение с просьбой задержаться.

Была одна история о том, как отец Вашти, который был царем, погиб от того, что ему на голову упал канделябр. А еще раввины спорили, в каком качестве Эсфирь привели в семью дяди – как дочь или как жену, поскольку об этом не было точно сказано в книге, к тому же для чего ее описали как «красивую станом и пригожую лицом» сразу перед предложением об усыновлении Эсфири Мордехаем? Были написаны обширные диалоги, в которых воссоздавалось случившееся на самом деле, в том числе один, в котором царь, Ахашверош, протрезвев, спрашивал, где Вашти, а когда ему сказали, что он убил ее за отказ пройти нагой, ответил: «Некрасиво как-то получилось». Кроме того, велись дискуссии о том, кто истинная героиня в этой истории: Эсфирь, несомненно, спасла целый народ, но разве сначала она не струсила, а до этого не была наложницей? И разве Вашти (хоть и не протестовала явно, а просто сказала царю «нет») не стала основоположницей и «ярким примером женской независимости»? Зато Эсфирь, – указывали другие, – была олицетворением добродетели; когда царь оказывал ей знаки внимания, она оставалась невозмутимой, «словно сливалась с землей». Нет, – отвечали, – Эсфирь не была фригидной, она использовала «женские уловки», чтобы расположить к себе евнуха Бараза, стать царицей и спасти свой народ, и была права. Сделала, что должна была, а Вашти сделала то, что должна была сделать она. Эсфири всего лишь больше повезло, ведь она принадлежала к еврейскому народу, а эта история призвана радовать еврейский народ! Как и Юдифь, только Эсфирь во многом помог Мордехай. (Жаль, рассуждал кто-то, что Мордехай сыграл такую большую роль.)

И разве можно считать Вашти действующим лицом, когда она практически отсутствует в сюжете? И разве не благодаря ее отсутствию дальнейшие события становятся возможными? К тому же она антисемитка, била своих слуг-иудеев. М-м-м?.. Да бросьте, – писали в ответ. – Вся история придумана как повод устроить праздник, а праздники служили «отдушинами, укрепляющими государственный контроль». Подождите, – отмечал другой авторитет, – заметьте, что нигде ни разу не упоминается Бог! Разве Эсфирь – не очередная версия Шахерезады? Вы не думали о том, что стало с девушками, которых не выбрали?

Когда запищали часы, Лили с трудом оторвалась от чтения. И даже дома, раскладывая макароны с сыром по детским тарелкам, продолжала думать о прочитанном и о том, что можно со всем этим сделать.

Прихожане синагоги (которые в этот момент встают по краям сцены и поют «Честь» – балладу о Вашти, само собой) играют практически ту же пьесу, которую поставили в калифорнийской синагоге в прошлом году, на основе сценария, датированного летом 1967 года. Рут успела немного его адаптировать, а Лили еще кое-что поменяла, добавила новых реплик и одного персонажа: дочь злобного советника Амана, которая, как написали в одной из книг раввина, могла случайно уронить на голову собственному отцу корзину фекалий, пока тот водил Мордехая по Сузам. Лили гордится стишком, который придумала специально для этой сцены («Вот тебе на голову каки мешок, Чтоб ты подавился и пропал противный твой смешок!»). Но по большей части она оставила присланный ей сценарий без изменений, а то, что прочитала в кабинете раввина, сохранила для себя. Пока.

* * *

На сцену под песню «Somebody to Love» группы «Jefferson Airplane» выходит Эсфирь, и зал взрывается аплодисментами и криками. Царь избавился от Вашти, Амана освистали, начинается основное действие. Аудитория крайне оживлена благодаря изрядному количеству выпитых коктейлей «Том Коллинз», которые Лили щедро наливала всем пришедшим из кувшинов. Эсфирь поет песню «Different Drum», а Лили в это время оглядывает море блестящих жестяных трещоток и пластиковых стаканчиков в зрительном зале. Адам с Джун и Рози сидит в третьем ряду: Рози стоит на коленках в платье такой яркости, что его, наверное, видно из космоса, а Джун сидит на коленях у Адама. Помимо трещоток у девочек в руках волшебные палочки из их личных коллекций; девочки уверяли, что Эсфири без палочек никак не обойтись. Они завороженно и с восхищением глазеют, как «настоящая» Эсфирь на сцене – выпускница колледжа Роза Коган – изгибается и встряхивает под музыку длинными волосами, а массовка из числа прихожан (многие из них знали Розу еще ребенком) выплясывает вокруг нее. Они верят, что Роза, как ее имя, цветущая и жизнерадостная. Но Лили видела, что девушка тайком курила траву на репетиции, и слышала ее жалобы жене Амана, будто у нее ВПЧ[5] и она никогда не найдет себе мужа. Ей наплевать, что жену Амана играет женщина за тридцать, которую дважды бросали женихи. Девушка (как многие девушки) не думает о чувствах женщины. Как-то Лили услышала, что Роза во время перекура сказала: «Взрослею», – и не сразу поняла, что та имеет в виду не свою электронную сигарету, а то, что играет в пьесе в честь Пурима.

И вот Роза, она же Эсфирь, прохаживается на сцене в компании других дев, распевая «Piece of My Heart», а Ахашверош, уперев руки в бедра и нахмурив приклеенные брови, разыгрывает душевные терзания. Кого же он выберет? Джун и Рози кричат и показывают пальцами. Адам сидит с открытым ртом, настолько поглощенный представлением, что, когда его лицо в зале выхватывает свет софита, старый шрам на щеке снова кажется ожившим. На прошлой неделе Адама повысили до регионального директора проектов в Восточной Африке; он долго ждал этого и теперь испытывает огромное, поразительное облегчение, которое ощущается физически, и даже атмосфера у них дома изменилась. Только сейчас Лили поняла, насколько страшно было Адаму все это время. «Эсфирь!» – вопят Джун и Рози, размахивая палочками и показывая на Розу. Словно по сигналу, в противоположном углу сцены из-за кулис ей подмигивает Вашти, и Лили подмигивает в ответ, на мгновение вспомнив о Вире, а потом снова погружается в атмосферу всеобщей радости. Она помогает одной из неизбранных дев переодеться в потрепанный костюм голодающей иудейки, подпевает партии Амана на мотив «Purple Haze» Джимми Хендрикса («Евреи, время умирать!») и берет бокал из рук жены Амана, которая контрабандой пронесла за кулисы бутылку вина.

Внимание Лили привлекает яркое пятно, мелькнувшее в зрительном зале. Никто кроме нее и не заметил бы. Но Лили видит рыжие волосы Вивиан Барр. Вивиан Барр сидит в самом дальнем углу, на самом последнем ряду.

Лили прячется обратно за кулису. Внезапно она понимает, что захмелела, Аман дважды повторяет одну строчку, а звуковая система барахлит. Зачем пришла Вивиан Барр? Откуда ей знать, что Лили ставила пьесу? Последний привет от нее привез курьер: маленький набор для шитья, который Вивиан прислала Лили после их встречи.

Лили вытягивает шею, чтобы взглянуть на мамину старую подругу. Та сидит с немного неестественной прямотой, в руках ни напитка, ни трещотки. Она здесь посторонняя. Возможно, более настороженная, чем другой посторонний человек на ее месте, думает Лили, вспомнив слова Вивиан Барр о том, что ее отец был евреем: «…Ваш отец, ну, вы понимаете», – и то, как изменился ее голос, когда Лили спросила, почему она не пыталась отыскать Рут. «Я похожа на человека, которому нужно общество?»

«И все-таки, – думает Лили, – она пришла».

Эсфирь снова на сцене и входит без приглашения к царю, размахивая полами длинной юбки на манер фламенко. А вот и Аман со зловещей ухмылкой на лице и увалень Ахашверош, у которого обалдевший вид, а потом (еще одна придумка Лили) на сцену ненадолго выскакивает Мордехай и напоминает зрителям, чтобы не стеснялись пить, потому что обычай велит – к концу представления все должны так напиться, чтобы не отличать Мордехая от Амана. «Кто плох, кто хорош! – кричит Мордехай. – Где правда, где ложь? Ничего не поймешь!»

Может ли Вивиан Барр почувствовать, что Лили смотрит на нее?

Она определенно знала, что Лили не воспользуется ее советом насчет ателье, поэтому прислала швейный набор. Знала ли она, что Лили не послушает и второй совет – не просить помощи у подруги, которая первой вызвалась помочь с платьями?

«Привет мне очень жаль что я пропала так надолго надеюсь ты меня простишь, – гласило сообщение, которое Лили отправила Кайле, опасаясь, что струсит, если остановится хоть на секунду, чтобы поставить запятую. – Хотела узнать не могла бы ты все же помочь мне с детскими платьями? Ткань у меня есть и выкройки я выбрала самые простые что думаешь».

«Слишком сложно», – сказала Вивиан Барр про Кайлу. Может быть, она думала о Розмари или о дружбе с кем-то еще, которая не сложилась, а может, о женщинах в целом.

Но она ошиблась. Кайла ответила через несколько минут: «Да, конечно, не переживай. Я сегодня дома. Приходи после половины девятого, пришли сообщение, когда будешь недалеко, не звони, дети будут спать». Было уже восемь, и Адам только вернулся с работы, но сказал: «Конечно, иди». Так же, как сказал про пьесу: «Конечно, поставь». Он понял все то, что сама Лили только начала понимать. И тогда Лили подумала: хорошо. Порой бывает и так. Это не значит, что я ребенок. А значит всего лишь, что он, наверное, представил, каково быть в моей шкуре. Он видит, как пустота отступает, а ее место занимает другое. И Лили увидела в его поддержке и его «конечно» признак любви, а не страха.

С этой нежностью в душе Лили пришла к Кайле и, очутившись у нее на чистой кухне, ощутила благодарность. Мужа Кайлы не было дома. «Опять», – мрачно отметила Кайла, и Лили, не зная точно, какой реакции Кайла – с ее идеальной жизнью – ждет, доверилась инстинкту и заявила: «Зато я пришла спасти твой вечер!» Кайла рассмеялась. Тогда Лили достала из сумки ткань, и выкройки, и коробочку с набором для шитья Вивиан Барр. «Наверное, это странно, – сказала она. – Но я хочу сшить платья этими нитками. Как думаешь, получится?» Ей хотелось сделать это не ради Вивиан Барр, а ради мамы, которая когда-то любила Вивиан Барр, а позже – Летти Лавлесс. Лили пришла к выводу, что Летти Лавлесс стала для мамы источником смелости выбирать то, чего хотелось ей, и не сглаживать углы, которые не хотелось сглаживать. В этом смысле Вивиан Барр, она же Летти Лавлесс, не погубила маму Лили, а спасла ее. Кайла сказала: «Да». Они могут использовать нитки для воротничков, пришить вручную. Она подождала, пока они не начнут шить (сначала Кайла стояла за спиной Лили, помогая, а когда начали второе платье, Лили почти все делала сама), и тогда спросила про нитки, мамины ли они. И Лили все ей рассказала.

Неподалеку от Вивиан Барр в зрительном зале размахивают трещотками Кайла и ее дети. Ближе к сцене смеется мамина подруга Сьюзан Левинсон, а в проходе в костюме Чудо-женщины танцует раввин. Недалеко от нее, в третьем ряду, светятся платья дочерей Лили. Когда Лили, наконец, показала им наряды, девочки заулыбались и сказали спасибо. Они были на удивление спокойны. Ждали свои платья и не сомневались в том, что Лили их сошьет. Сейчас же они, сияя от восторга, прыгают в креслах и ни о чем не думают. Им все равно, что Лили до сих пор толком не умеет шить, что ее любовь к ним, порой такую слепую и чистую, могут затмевать другие чувства или что она поцеловала другого мужчину. И хотя Лили никогда не поступит так снова, не разрушит свою жизнь (потому что не хочет разрушать ее, начавшуюся тогда, в том баре, такую неидеальную, – но именно ее они с Адамом создали вместе), она по-прежнему порой думает о нем.

Наверное, для ребенка, которым когда-то была и Лили, в конкретный момент существует всего одна история.

Лили думает, что расскажет дочерям правду. Не сейчас, но раньше, чем мама рассказала ей. Без подробностей, только суть: «Женщины, которой вы себя представляете, не существует».

Пьеса подходит к завершению, зрители встают с мест. Даже Вивиан Барр встает, аплодируя. Лили представит ее дочкам. Внучкам Розмари. Не станет относиться к ней как к посторонней и покажет воротнички, пришитые ее нитками. «Возможно, вы сумеете найти ему лучшее применение, чем я?» – написала Вивиан в записке.

«Вот, – скажет Лили. – Сшила воротнички: бирюзовый и фуксия у Рози, черно-белые у Джун. Длины одной нити не хватало, но вместе получилось хорошо. Спасибо вам».

Лили и в самом деле благодарна Вивиан Барр. И не только за набор, но и за послесловие в ее записке: «Я и правда представляла, что она могла читать мои колонки. Конечно, представляла». И за то, что Лили, побывав у Вивиан Барр, начала осознавать Рут не как неизменный, застывший образ, а как личность, скроенную из того, что было, что подвернулось под руку. Колонка Летти Лавлесс тут, женское собрание там, горящий крест, запах чужих духов на воротнике у мужа, внезапно накатившая страсть, время горести. Как птица вьет гнездо, только без птицы. Поэтому и не было никаких разговоров о шитье или о Розмари. Сложенное вместе в любой момент может развалиться. Но Лили, не знавшая об этом, поскольку Рут ей ничего не говорила, Лили, выросшая в этом гнезде, верила в его незыблемость. И вечно стыдилась собственного ощущения, что она до сих пор в процессе сборки.

Дети бегут на сцену и толпой окружают актеров – Вашти в короткой юбке, Ахашвероша в короне из «Бургер Кинга», дочь Амана с ее корзинкой, самого злого Амана и, конечно, Эсфирь, которая напоминает двадцатидвухлетнюю Розу, не знающую, что ждет ее в жизни. А разве кто-то знает? Лили долго ждала каких-то перемен, но теперь знает – нет смысла ждать. И новая Лили, такая, как есть, идет вперед, чуть меньше мучаясь от стыда. Актеры уходят со сцены, и на ней остаются только дети в костюмах: Эсфири и Мордехаи, Эльзы и Бэтмены. Они скачут и кричат в свете софитов, в ожидании, когда им скажут, что делать дальше.

Лили прячется за кулисами. Это она должна направить детей. И направит – позднее. Она смотрит, как скачут ее дочери в платьях, о которых они мечтали, как бегают и прыгают, размахивая палочками так, что летят искры. Эсфирь уже забыта. Они сами по себе, они счастливы. Лили вот-вот выйдет на сцену, и девочки ее увидят.

Благодарность автора

Эта книга не появилась бы на свет, если бы до нее не были написаны две другие книги: «Книга Эсфирь» во всем ее неизменном великолепии и «Часы». Структура последней вдохновила меня. Я благодарна тому, кто придумал первую, и Майклу Каннингему за вторую.

От всей души благодарю моих друзей и сестер, которые, полностью или частично, читали черновики книги и давали бесценную обратную связь. Спасибо Клэр Берсон, Элеоноре Хендерсон, Марисе Силвер, Джесси Соломон-Гринбаум, Рейчел Вольф, Джине Закер, отдельная благодарность Лизе Срисуро, которая начала первой и вернулась, чтобы помочь на финишной прямой.

Нижайше благодарю всех тех, кто гораздо лучше меня разбирается во многом – от стоимости ремонта ванной в 1973 году до организации операций по оказанию гуманитарной помощи в наши дни – и щедро делится своим опытом и знаниями. Среди них Грэм Броули, Дэвид Клэтуорси, Энн Денин, Лика Диогварди, Сара Эллисон, д-р Ронни-Гейл Эмден, Дэниел Хольт, Кэти Джонс, Шерил Касковиц, Аарон Курилофф, Даниэла Лазарин, Ирадж Исаак Рахмим, Джеффри Райхон, д-р Керен Розенблюм, д-р Дэйв Шульц, Эллен Соломон и Мишель Цассенхауз. Отдельное спасибо Эми Готтлиб и моим коллегам по писательскому делу на курсе Эми «Мастерство повествования на основе сюжетов еврейской культуры» в Институте еврейского образования «Дриша». А также раввину Рейчел Тимонер, открывшей мне свой кабинет и книги, когда я еще почти ничего не знала. Теперь я знаю чуть больше. Спасибо, что показали мне возможные пути.

Вдохновение и знания я черпала из многих произведений. Те из них, к которым я неоднократно возвращалась: «Дездемона: пьеса о носовом платке» Полы Фогель, «Толкования библейских текстов Еврейской издательской службы: Эсфирь» Адель Берлин, «Постижение» Маргарет Этвуд, «Старая дева: своя собственная жизнь» Кейт Болик, «Лилит и ее демоны» Инид Дам, «Древние еврейские сюжеты» в переводе и под редакцией Лоуренса М. Уиллса, «Загадка женственности» Бетти Фридан, «Книга Эсфирь» Эмили Бартон, «Хорошие и безумные. Революционная сила женской ярости» Ребекки Трейстер и последняя, но, возможно, самая впечатляющая книга, из которой также позаимствовано выражение «кашки да какашки»: «Женская комната» Мэрилин Френч.

Еще немного о вдохновении: Зевей Штейниц, спасибо тебе. Сама знаешь, за что.

Названия отдельных глав я взяла из стихотворения Элизабет Бишоп «Пьяница», рассказа Анджелы Картер «Кровавая комната», стихотворения Инид Дам «Лилит» и «Женской Библии» Элизабет Кэди Стэнтон.

Огромная благодарность еврейской общине Бет Ами в городе Санта-Роза, штат Калифорния, в частности, Лиэнн Шай, написавшей восхитительный сценарий «Пурим любви», который я бесстыдно украла и, с щедрого разрешения Лиэнн, использовала как представление в «Книге V.».

Спасибо за поддержку из разных уголков земного шара, еду, идеи и доброту я хочу сказать Бо Абсам-су, Деборе Баррон, Дженне Блум, Джуди Кэмпбелл, Крису Кастеллани, Деборе Крамер, Элиссе Ист, Саре Эллисон, Ив Фокс, Эбби Гринбаум, Лесли Джемисон, Рейчел Кулик, Джулии Митрич, Рекхе Мурти, Бритт Пейдж, Илаю Полларду, Митци Рапкин, Эми Скотт, Эвелин Спенс, Бекке Штейниц, Марине Тулу-Шамс, моей сестре Фаре Гринбаум и моему отцу, Уильяму Гринбауму, который научил меня, что древние тексты – особенно они – содержат пространство для игры. Эрике Дрейфус, Шарлотте Гордон, Селесте Ын и Саре Штейн – за то, что с самого начала приободрили, когда я осмелилась озвучить мою идею. Спасибо Соне Ларсон за «мозговой штурм», Элизабет Гамильтон, Марисе Силвер, Меган Стаффел и Джине Закер – за юмор. Спасибо моим студентам и коллегам из колледжей Уоррен Уилсон и Барнард и центру культуры 92Y за все, чему я научилась у вас. Хайди Питлор, Джейн Роупер и (снова) Джине, моим соратницам по любви к сыру на самодельных выездах. Лесли Уильямсон из художественного фонда «Салтонстолл Артс», автору выездных семинаров для писателей «Хемингуэй Хаус» Кэти Шербрук, Скотту Адкинсу из пространства для писателей «Бруклин Райтерс Спейс» и Сью Шеферд за ее гостеприимный дом: некоторые главы книги были написаны в пространствах, созданных вами. И привет тому, кто оставил чумовую кружку с надписью «Кофе Охель, изготовлен в Персии, сертифицирован для употребления при дворе царя Ахашвероша, 14-й день адара 5773» в «Бруклин Райтерс Спейс».

Линдси Маккьюн – за помощь с детьми, пока я работаю.

Спасибо Джули Барер, чья вера в то, что я смогу осилить эту книгу, не давала мне утратить мою и чьи полезные советы, трезвый ум и теплый голос в телефонной трубке помогали мне не сдаваться. И еще ты – прекрасный редактор. Николь Каннингхэм, спасибо тебе за труд, не прекращай свой танец.

Спасибо Серене Джонс за то, что приняла книгу в свои объятия и подталкивала меня к тому, чтобы сделать ее намного лучше – твои правки и электронные письма приносят мне радость. Спасибо Бену Шрэнку, чья вера в мою историю и внимание к ней значат бесконечно много. Спасибо редактору текста Молли Линдли Пизани, мастерски уничтожавшей все мои лишние запятые и украшавшей их похороны смайликами. Спасибо всем в издательстве «Генри Холт» за то, что так быстро и надежно приняли меня и, вложив профессионализм и душу, сделали все возможное для того, чтобы «Утерянная книга В.» увидела свет: Мэриан Браун, Эми Эйнхорн, Пэт Эйзманн, Мэдди Джонс, Джейсону Либману, Кэролин О’Киф, Кейтлин О’Шонесси, Мэгги Ричардс и Джессике Винер.

Спасибо моей бабушке, Роуз Гринбаум, урожденной Гензак, подарившей мне дорожный швейный набор, который очень пригодился мне как в хозяйстве, так и в творчестве. И моей маме, Эллен Соломон, которая в самом деле повесила на двери в ванной вышивку со словами «Чистый дом – признак пустой жизни» и первой научила меня писать.

И, наконец, спасибо Сильви и Сэму за то, что задавали непростые вопросы. И Майку за то, что готовил завтраки и составлял мне компанию.

Примечания

1

«МакКоллс» («McCall’s») – ежемесячный глянцевый женский журнал США. (Здесь и далее прим. перев.)

2

Шива – в иудаизме первый период траура, который длится в течение семи дней после похорон. В это время скорбящий «выключен» из нормального жизненного цикла: он не занимается никакой деятельностью и сидит дома, полностью погрузившись в траур.

3

Эдна Сент-Винсент Миллей (Edna St. Vincent Millay) – американская поэтесса и драматург, третья женщина, получившая Пулитцеровскую премию за поэзию, одна из самых знаменитых поэтесс США XX века.

4

Инес Милхолланд (Inez Milholland) – активистка суфражистского движения (за равные избирательные права женщин), выступавшая за прекращение Первой мировой войны, адвокат.

5

ВПЧ – вирус папилломы человека, чрезвычайно распространенная в мире инфекция, передаваемая половым путем.

Content

Анна Соломон
Утерянная Книга В

Часть первая. Изгнание

Бруклин. Эсфирь для детей

Вашингтон. Перед царским пиром

Сузы. Эсфирь, красивая станом и пригожая лицом

Бруклин. Вторая жена

Вашингтон. Омовение

Сузы. Омовения посерьезнее

Вашингтон. Одним миром мазаны

Бруклин. Другая вечеринка

Сузы. Смотрины

Вашингтон. Ослушание царицы

Бруклин. Другой брак

Сузы. Ее великолепный брак

Вашингтон. Изгнана

Сузы. Нет пути назад

Часть вторая. Скитания

Манхэттен. Чистая, пустая комната

Глостер, Массачусетс. Ссылка, начало

Сузы. Царица на девятом месяце

Бруклин. Другие покои

Глостер, Массачусетс. Яркий пример женской независимости

Сузы. Новый план

Глостер, Массачусетс. Чужие мужья

Манхэттен. И не было у нее ни отца, ни матери

Сузы. Вниз

Часть третья. Преображение

Бруклин. Дурное влияние

Сузы. Второй выход

Манхэттен. Из Эдема в историю

Сузы. В здравом уме?

Манхэттен. Что честь свою сумела сохранить

Прочь из Суз. Неспособные лететь и рыть норы идут

Манхэттен. В одной лишь короне

Где-то вдали от Суз. И весь ее рассказ может оказаться ложью

Бруклин. Представление

Благодарность автора

Примечания