Джон Гай

Елизавета. Золотой век Англии

John Guy

ELIZABETH

The Forgotten Years

© John Guy, 2016

© Фролов В.И., перевод на русский язык, 2020

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2020

КоЛибри ®

* * *

Волнующая история последних лет правления королевы Елизаветы I, прекрасно рассказанная крупнейшим специалистом современности по истории Тюдоров. Книга будет интересна всем, кто увлекается политикой того периода, когда Шекспир создавал свои пьесы. Читатель узнает обо всем — от вопроса о престолонаследии до подавления восстания в Ирландии.

Джеймс Шапиро, шекспировед, профессор английского языка и сравнительной литературы Колумбийского университета

Интереснейшее чтение, наглядная и подробная биография стареющей Елизаветы, основанная на серьезных научных исследованиях.

Клэр Томалин, журналист, биограф

Свежий взгляд, захватывающая и восхитительно человечная история.

Стейси Шифф, лауреат Пулитцеровской премии

Прекрасная книга… Автор открывает нам, что все наши представления о Елизавете ошибочны… Протестантка в католической Европе, женщина в политическом мире мужчин, дочь человека, казнившего свою жену, то есть ее мать, она — уникальная историческая личность, самая яркая европейская правительница со времен Карла Великого.

Эндрю Робертс, историк

Глубочайшая аналитическая работа, развенчивающая множество мифов. В эту историю, рассказанную в мельчайших подробностях, нельзя не поверить.

Анна Уайтлок, историк, директор Лондонского центра общественной истории

Великолепный рассказ о второй половине правления Елизаветы, в котором многие события пересматриваются, а мифы развенчиваются, и все это благодаря тщательному изучению рукописей и переписки. Ведущий мировой специалист по истории династии Тюдоров создал увлекательнейшее повествование, поражающее исторической точностью. Каждая новая книга этого автора — важнейшее событие.

Sunday Times

Блестящая летопись, торжество научного кругозора и таланта рассказчика.

Telegraph

Великолепная книга мастера работы с архивными документами. Мало кому удавалось так кропотливо изучить рукописи Елизаветинской эпохи… Благодаря внимательному анализу как известных, так и неизвестных документов из европейских архивов автор создал новый портрет королевы.

Guardian

Прекрасная история о женщине и правительнице. Автор привлекает множество ранее не использованного материала, и королева предстает в отчетливом шлейфе амбиций и тревоги. Много внимания уделяется разного рода обманам и заговорам, которых хватало в тот период ее правления. Непревзойденный шедевр искусства биографии.

Аманда Форман, историк, биограф

Великолепное и исчерпывающее освещение истории Елизаветинской эпохи.

Country Life

Выдающееся произведение. В этой захватывающей книге автор — безусловный авторитет в своей научной области и прекрасный рассказчик — создает живой портрет королевы, развенчивая наиболее распространенные мифы. Лучшая из когда-либо написанных биографий Елизаветы I.

Kirkus Reviews

Стереоскопический образ опытной и уверенной в себе королевы, чье богатое событиями правление, пронизанное кафкианскими мотивами, продолжает волновать умы и в наше время.

Publishers Weekly

Результат скрупулезной работы, захватывающая история… Психологический портрет королевы, встречающей закат своего правления, чрезвычайно увлекает.

Library Journal

Большинство историков сосредоточиваются на раннем периоде правления Елизаветы, а последние годы традиционно предстают своего рода эпилогом к казни Марии Стюарт и победе над Великой армадой. Однако автор этой книги приводит убедительные аргументы в пользу того, что именно закат правления наиболее точно высвечивает человечность английской королевы.

Economist

Потомки Эдуарда III: линия Йорков[1]

Потомки Эдуарда III: линия Ланкастеров и Тюдоров[2]

Англия, Шотландия, Уэльс

Северная Франция и Нидерланды

Ирландия

От автора

Все даты в книге приводятся по старому стилю (юлианскому календарю), который использовался в Англии в XVI столетии, однако началом года мы считаем 1 января, а не Благовещение Пресвятой Богородицы (25 марта), как это было принято тогда. Новая григорианская система исчисления времени, сдвигающая даты на десять дней вперед, была разработана в Риме в 1582 году, в октябре того же года она начинает использоваться в Италии, а также во владениях Филиппа II в Испании, Португалии и Новом Свете. В декабре новый календарь приняла Франция и отдельные регионы Нидерландов (Брабант, Фландрия, Голландия и Зеландия). Католические государства Священной Римской империи присоединились к ним в 1583 году. В Англии, Шотландии, Ирландии, Дании и Швеции старый стиль использовался вплоть до 1752 года (в ряде провинций Нидерландов — до 1780-х годов). Из соображений последовательности, даты, которые в первоисточнике были даны по григорианскому календарю, здесь приведены по старому стилю.

Цитаты из первоисточников оформлены в соответствии с современными нормами орфографии и пунктуации. В частности, добавлены знаки препинания и заглавные буквы, отсутствующие в оригинальных рукописях.

Денежные единицы даны в додесятичной системе, которая использовалась в Англии вплоть до 1971 года. Так, в одном шиллинге — 12 пенсов (сейчас 5), в фунте же — 20 шиллингов и т. д. Пересчитать суммы и цены XVI века на современные деньги крайне трудно, поскольку почти невозможно учитывать влияние инфляции, а также по причине частых и сильных колебаний относительной стоимости товаров и земель. Однако грубый эквивалент можно получить, умножая все числа на тысячу.

Предисловие

Внучка основателя династии Тюдоров Генриха VII, дочь Генриха VIII от Анны Болейн, Елизавета родилась в Гринвичском дворце немногим спустя три часа пополудни в воскресенье 7 сентября 1533 года. На английский престол она взошла последней из детей Генриха. Пережив в годы правления Марии Тюдор (своей сестры по отцу) ряд тяжелых, а порой и страшных испытаний, Елизавета утром четверга 17 ноября 1558 года была провозглашена королевой Англии. Двадцати пяти лет от роду ее помазали и короновали в Вестминстерском дворце, и на сорок четыре года она заняла английский престол, что представляется значительным достижением (никто из ее предшественников, кроме Эдуарда III, не правил Англией дольше).

До недавнего времени биографы уделяли внимание первым четырем десятилетиям жизни Елизаветы, начиная с пятого интерес исследователей постепенно иссякал. В отношении мирного времени, до нашествия испанской Армады, консенсус сложился, а последующие военные годы обычно описываются вскользь или же с опорой на монументальный труд Уильяма Кэмдена «Анналы» (Annales)[3], известный нам теперь под названием «История Елизаветы». Оконченный на латыни в 1617 году и издававшийся двумя неравными частями в 1615 и 1625 годах, этот труд можно считать своего рода архивом, однако надежной опорой его не назовешь.

Так, например, хотя Кэмден и утверждает, что описывает историю беспристрастно, на основе архивных данных, стоит лишь сличить приводимые им цитаты с их оригиналом, как выяснится, что он постоянно подправляет их для подтверждения собственных мыслей. С его легкой руки в историографии получили прописку известные легенды, полные почтительной ностальгии по ушедшей королеве. Желая уберечь Елизавету от возможной критики потомков, Кэмден сглаживает такие особенности ее характера, как тщеславие и эмоциональная неустойчивость. Легко заметить, насколько бегло он освещает вопросы, взрывоопасные в политическом отношении. В частности, вопрос о престолонаследии, а именно дело Марии Стюарт, королевы Шотландии, которую по воле Елизаветы казнили. Кэмдену, очевидно, очень не хотелось снискать немилость нового короля Англии, Якова I, сына Марии Стюарт, который при своей праздности отличался наблюдательностью. В то время, когда дописывались первые наброски «Анналов», Яков повелел перезахоронить мать в Вестминстерском аббатстве и возвести над могилой роскошное мраморное надгробие. Но с неменьшим тщанием историк бережет и память своего бывшего благодетеля, сэра Уильяма Сесила, верой и правдой (пусть и на свой манер) служившего Елизавете с тех пор, как ей исполнилось шестнадцать лет[4]. Сесил, возведенный в 1561 году в звание барона Бёрли, а годом позже ставший лорд-казначеем Англии, был заклятым врагом Марии Стюарт, а потому и Кэмден не спешил приоткрывать завесу над arcana imperii (то есть государственными тайнами), по выражению древнеримского историка Тацита[5].

Что еще хуже, взявшийся за перевод «Анналов» на английский инженер-артиллерист и математик Роберт Нортон, в год кончины Елизаветы едва достигший совершеннолетия, — ничтоже сумняшеся подверг текст множественным искажениям. Однако перевод этот снискал популярность у читателей, и в наши дни именно он наиболее известен. В период с 1630 по 1635 год, когда противники монархии впервые стали всерьез оспаривать право короля Карла I на верховную власть, Нортон делал многочисленные приписки во всех трех последовательно выходивших англоязычных изданиях Кэмдена, в работе над которыми он принимал участие. Переводчик почти не скрывает намерения воспользоваться личностью Елизаветы как дубиной, чтобы охаживать ею наследников Стюартов. Он присочиняет новые легенды, в основном о якобы имевших место случаях спонтанного излияния народной любви и преданности «доброй королеве Бесс»: верные подданные ее, читаешь, «всякий раз, как ни появлялась королева, стремились к ней, толпясь, дабы благословиться лицезрением славного лика ее»[6].

Когда в 1837 году на престол вступает королева Виктория, оказывается, что елизаветинские биографы той эпохи апокрифический материал заучили твердо. В их работах королева предстает в слепяще лестном свете. Так, Елизавета якобы стремилась примирить разделенный религиозным расколом народ, что ознаменовалось принятием соответствующих законов в 1559 году, встреченных повсеместным одобрением (такую картину рисовали биографы-викторианцы). Огневласая, горячего нрава героиня, определившая судьбу Англии, она единолично предпринимала смелые шаги, на которые не отваживались ее советники. Правительница, при которой искусство Англии пережило небывалый расцвет, сама стала олицетворением культуры своей эпохи и предпочла прожить жизнь «королевы-девственницы», быть «обручницей своего царства» (как говаривали елизаветинские пропагандисты). Тем самым она презрела личное ради благополучия народа, который так любила.

Воззрения викторианцев без стеснения перенял уже в XX веке сэр Джон Нил. Он вполне сознательно ставил своей целью писать историю жизни Елизаветы так, чтобы она заслужила внимание публики. В результате в 1934 году выходит и становится классической работа «Королева Елизавета», оказавшая большое влияние на последующих исследователей. В англоговорящих странах она разошлась миллионными тиражами — ею зачитывалось не одно поколение. Изображенная Нилом Елизавета всемогуща, всевидяща, всемерно благородна. Общение с подданными давалось ей легко и непринужденно — автор как будто не замечает, что Елизавета, будучи правителем-женщиной, должна была столкнуться с рядом трудностей. Так и была явлена публике королева, которую мы знаем по «Коронационному портрету» из Национальной портретной галереи в Лондоне. Анализ по годичным кольцам показывает, что полотно начало создаваться уже после смерти королевы, есть данные, что и лицо списывали не с нее, но эти неудобные соображения с легкостью игнорируются исследователями, готовыми тиражировать старые легенды.

Схожее прочтение истории навязывают нам и многочисленные кинематографические оды Елизавете, например «Пламя над островом» (Fire Over England; 1937) с Флорой Робсон в главной роли или сериал 1970-х годов «Елизавета: Королева английская» (Elizabeth R; 1971), в котором главную роль исполнила Гленда Джексон. Там в мирные годы правительница смогла уберечь свой народ от Религиозных войн, опустошивших целые регионы Франции, а после и Нидерландов. Когда же война дошла наконец и до английских берегов, Елизавета преобразилась в королеву-воительницу: она одержала верх над своей кузиной, католичкой Марией Стюарт[7], королем Испании Филиппом II и папой римским, взяв под контроль и поведя в бой войска, Англиканскую церковь и самое себя. Храбрые, патриотично настроенные мореплаватели сэр Фрэнсис Дрейк и сэр Уолтер Рэли и мечтать не могли бы о превращении родины в империю с заморскими владениями, если бы не Елизавета, первый в истории Англии воистину мудрый и дальновидный правитель.

Против такого идеалистического благодушия еще в 1860-х годах восставал Джеймс Энтони Фруд. В своем труде, оставленном Нилом впоследствии без внимания, Фруд — бичеватель романтической сентиментальности — решил расставить все точки над «i». Он осмелился утверждать, что Елизавета практически с момента восшествия на престол была для страны скорее обузой. Тщеславная, не умеющая держать себя в руках, она отличалась дурным нравом, недальновидностью, нерешительностью. С главными своими советниками-мужчинами она взяла за правило постоянно спорить, а отказавшись выходить замуж и заводить детей для продолжения династии или иным образом назначить наследника, повела себя эгоистично и безответственно, поскольку этим поставила под угрозу и будущее страны, и начатый отцом процесс религиозной Реформации. В изложении Фруда Елизавета была хороша только тем, что при ней серым кардиналом служил Бёрли, ее первый министр. Только у Бёрли хватало мужества беречь королеву от самой себя. Лавры хранителя отечества должны принадлежать ему, а также его более молодому коллеге Фрэнсису Уолсингему, человеку с неизменным пером в руке, известному своей черной шапочкой, белым воротником и одержимостью в вопросах национальной безопасности.

Этот критический портрет Елизаветы исполнен блестяще и подкреплен фактами, однако и он неточен. Фруд одним из первых взял на вооружение исследовательские методы, которым и сейчас следуют лучшие его коллеги. Он провел не один год в пыльных архивах Симанкаса, Парижа и Лондона, где в ходе изучения неопубликованных государственных документов ему скоро стало ясно, сколь мало согласия в начале правления Елизаветы было между ней и ее советниками, убежденными в превосходстве своего понимания вещей. Фруд, по сути, не оставляет от репутации Елизаветы камня на камне, но при этом оказывается, что он чрезмерно упрощает реальную картину. Нельзя, однако, отрицать, насколько верно удалось ему показать огромный разрыв между устаревшими представлениями Елизаветы о монархии и религии, которые она категорически не стремилась менять, и более радикальными воззрениями ее советников-протестантов.

Как и большинство исследователей, Фруд описывает только начало правления Елизаветы — мирное время. О забытых биографами военных годах сказать ему почти нечего. Вначале он заявляет о своей непоколебимой решимости коснуться и их на страницах своего труда. За этим обещанием, однако, последовала более чем десятилетняя работа в архивах над огромным сводом документов, не только плохо каталогизированных, но порой и труднодоступных для прочтения — бо́льшую их часть с момента помещения в архив никто не трогал. В конце концов Фруд совершенно утрачивает силы и веру в себя, и последние годы правления Елизаветы в его двенадцатитомном энциклопедическом труде, посвященном династии Тюдор, попросту не рассматриваются: история кончается 1588 годом — нашествием Непобедимой армады. Результатом этого решения по сей день является следующий факт: мало кто знает, что против Елизаветы Филипп II и его сын снарядили не одну флотилию, а целых пять.

Честь восполнить пробелы выпала главе Блумсберийского кружка Литтону Стрейчи, чья любовь к написанию биографий в популярном стиле позднее вдохновила Джона Нила. Приняв эстафету от своих предшественников, Стрейчи в 1928 году выпускает книгу «Елизавета и Эссекс: трагическая история». Автор убеждает нас в том, что самые черные, самые загадочные страницы жизни Елизаветы связаны не с той опасностью, которую представляла для нее Мария Стюарт, и не с теми угрозами, что нависли над страной перед лицом агрессии католических держав Европы. Все затмила сумятица внутренних противоречий, пробужденных в Елизавете неумолимым процессом старения: «Чем более увядала ее красота, тем сильнее крепло в ней желание убедить окружающих в обратном». Королева не знала золотой середины, «ее одолевали одни лишь крайности: удивительный дух ее то казался тверже стали, то разлетался в клочья».

Эта биография писалась словно для большого экрана, и в этом смысле представляет собой настоящий шедевр, щедро приправленный фрейдизмом и остроумным юмором. Вместе с тем книга Стрейчи являет собой замечательный пример критики викторианских представлений, согласно которым незамужняя стареющая дама должна отрешиться от всего человеческого и не может нести бремя главнокомандующего в военное время. У Стрейчи, напротив, королева испытывает глубокие переживания сексуального характера. Фрустрированная, престарелая девственница, Елизавета сколь отчаянно, столь и безнадежно тщится жить вечно, для чего носит толстый слой белил, с каждым годом все более изобличающих тщетность ее стараний. Тогда, по мнению автора, и разыгрывается трагедия: государыня очаровывается молодым красавцем Робертом Деверё, вторым графом Эссексом. Стрейчи втайне лелеял надежду ступить на стезю романистики, чего ему пока не удавалось, и потому в книге мы читаем о «муке, словно призрак преследовавшей» королеву в последние годы жизни. Когда дело доходит до заигрываний правительницы с молодым возлюбленным, автор не сдерживает фантазии: «от его лести сердце королевы таяло, а стоило ей коснуться своими длинными пальцами его шеи, как все ее естество будоражило желание плоти, описать которое она была бы не в силах»[8].

Получив похвалы критиков за произведения «Выдающиеся викторианцы» 1918 года и «Королева Виктория» 1921 года, Стрейчи снискал репутацию биографа, не грешащего излишним пиететом перед особами королевского дома или другими громкими именами. Но, как писала в своем классическом эссе «Искусство биографии» (1938) Вирджиния Вулф, в «Елизавете и Эссексе» торжествует драма, однако в проигрыше оказывается история. Наконец-то, едко замечает Вулф, жанр биографии нашел человека, способного в полной мере раскрыть его потенциал. Однако в то время как в «Королеве Виктории» каждая цитата была выверена, каждый факт верифицирован и даже представлены новые, неизвестные ранее обстоятельства, — в «Елизавете и Эссексе» сведения либо расплывчаты, либо неверны, а порой и вовсе выдуманы автором, отчего художественный вымысел всякий раз оказывается отрешен от исторической истины[9].

Эхо творческих усилий Стрейчи докатилось и до 1953 года, когда по случаю коронации Елизаветы II в Королевском театре в Ковент-Гардене решили поставить «Глориану» Бенджамина Бриттена, либретто которой основано на романе «Елизавета и Эссекс». Придворных опера возмутила, а молодой королеве, почтившей своим присутствием ее всемирную премьеру, было, как утверждают, просто скучно. И все же, несмотря на все недостатки, Стрейчи всегда отличал важное от малозначительного. Он ясно отметил то, что упустил Кэмден и почти четыре столетия не замечали его последователи, а именно тот факт, что «правление Елизаветы делится на два этапа». Спустя четверть века «калейдоскоп сменяется, с крушением Непобедимой армады в прошлое уходят старые обычаи и герои»[10].

Я ставил своей целью пойти по пути, намеченному Стрейчи, и пролить свет на последние годы правления Елизаветы. Как и в случае написанной мной в 2004 году биографии Марии Стюарт, выбор предмета исследования здесь тесно связан с методом. Я решил рассказать эту удивительную историю на основе подлинных, писанных рукой Елизаветы писем и архивных документов, а не повторяя известные анекдоты из ненадежных источников или из зачитанных до дыр печатных отрывков, приложенных к десятку увесистых томов «Описи государственных бумаг». В этих отрывках упущено множество важных сведений. Кажется, что и составлялись они не столько для того, чтобы развеять исторические мифы, сколько чтобы лишь сильнее укрепить их[11]. Я же обращался лишь к оригинальным письмам Елизаветы и ее советников, взятым без купюр, отделяя места, в которых реплики королевы приведены дословно, от тех, что были сочинены или вставлены позднее. Так я продирался через пелену легенд и передергиваний, стремясь услышать «истинный» голос Елизаветы. Там, где это удалось, из тени выступает наконец подлинная Елизавета, которая столь часто остается сокрытой от нашего взора.

Литтон Стрейчи работал с небольшой, случайной подборкой печатных документов — он весьма пространно жаловался Вирджинии Вулф и другим знакомым на то, как мало дошло до нас оригинальных источников, датированных 1590-ми годами. Как удивился бы он, если бы узнал, что подобные документы пережили наводнения, пожары, нашествия голодных грызунов и сохранились в количестве, вызывающем благоговейный ужас. Жаль, что этот факт столь малоизвестен. Еще Фруд обнаружил, что после 1580 года число рукописных государственных бумаг резко возрастает, однако по периоду после нашествия Непобедимой армады была опубликована только малая часть материалов из собрания, известного ныне как Национальный архив. По периоду после 1596 года не опубликовано почти ничего, не считая отдельных писем из английской, шотландской и ирландской корреспонденции[12]. Практически не затронут исследованиями корпус рукописных официальных документов, касающихся отношений Англии с державами Европы и Средиземноморья. В целом исследователям доступна четверть миллиона рукописей, не считая крупных пергаментных свитков, в основном Палатные отчеты, которые мне удалось сфотографировать весной 2013 года (Палатные отчеты — единственный исторически непрерывный источник, который позволяет в полной мере восстановить ежедневные дела королевы и ее главных советников)[13].

Солидная часть источников, использованных в этой книге, не была в нужной мере изучена и проанализирована, а то и просто надлежащим образом каталогизирована с момента, как в 1850–1860-е годы начали составляться не самые лучшие по нынешним меркам архивы. Здесь мы находим около 30 неопубликованных писем Елизаветы, а также черновики многих других ее посланий, которые впервые проливают свет на ее рабочие методы, а нередко и на сокровенные суждения. Не лучше изучены и программные документы, дающие представление о том, каким правителем была Елизавета в военное время. А между тем внимательный анализ действий Елизаветы в ходе нараставшего общеевропейского кризиса позволяет получить сетку координат, в которых только и возможно по-настоящему оценить ее качества как человека и как правителя.

Некоторые аспекты данной книги читателям Кэмдена, Фруда, Нила и Стрейчи покажутся до странности малознакомыми. За это приносить извинения не буду. Меньше всего мне хотелось и дальше тиражировать неточные или обрывочные сведения о Елизавете, содержащиеся в классических, хорошо известных работах за их авторством. Напротив, на этих страницах живет Елизавета, какую до сих пор мало кто видел. Нет, она не была неудержимым «танком», чьи приказы исполнялись неукоснительно на том лишь основании, что они отданы королевой. Но, вопреки воззрениям Фруда, решения Елизаветы нельзя считать и просто результатом блестяще разыгранного политического спектакля с куклой-чревовещательницей. Елизавета не была победоносной Глорианой, голливудской героиней, собственноручно спасшей страну от военной мощи Испании. Однако неверна и интерпретация Стрейчи, представившего королеву старой девой, сексуально фрустрированной и одержимой похотью, страстью, ревностью и тщеславием. Не была она и «любезным правителем», каким ее видел Нил: королевой, умевшей опьянять подданных своей царственной близостью и поражать их пылкостью духа.

Такие упрощенные описания, иногда прямо противоположные друг другу, превращают реального человека в пародию. Истина не так проста.

Введение

Королева-девственница

В 1533 году Генрих VIII развелся со своей первой супругой Екатериной Арагонской и, страстно желая любви и сыновей, взял в жены Анну Болейн, которой было суждено стать любовью всей его жизни. Перед Анной он буквально преклонялся, называя ее «ненаглядной» и «возлюбленной». Ей он писал до глубины души откровенные письма, ради нее принес в жертву своего ближайшего советника кардинала Томаса Уолси. Порвал отношения с папой римским и послал на постыдную казнь лорд-канцлера Томаса Мора и его близкого друга и соратника епископа Джона Фишера: оба посчитали, что король совершает нечто безнравственное и абсолютно недопустимое[14]. За это он ждал от Анны столь желанного законного наследника мужского пола. Она же родила Елизавету.

Генрих был так уверен, что у них с Анной будет мальчик, что успел подобрать имена — Эдуард и Генрих — и приказал загодя составить десятки писем для заморских правителей и знати, в которых бы возвещалось о «разрешении родов и явлении на свет принца». Когда же выяснилось, что младенец оказался девочкой, все письма пришлось наскоро переделывать. «Принца» надо было поменять на «принцессу», однако места на то, чтобы дописать слово целиком, не хватало[15]. Так, не успев появиться на свет, будущая королева Елизавета уже считалась второй.

Генрих никогда не скрывал своих взглядов на возможное появление женщины во главе государства[16]. Страстно надеясь передать все дела сыну, он все же предостерегал, что «ежели женщине выпадет доля править, то нельзя ей учинять сие долго без супруга, кой по Закону Божьему должен быть ей управителем и главою, а значит, повелевать и государством»[17]. Он был убежден, что управление страной — дело сугубо мужское, а уязвимая женщина на троне не сулит ничего хорошего. Так, например, он считал, что незамужняя женщина не может командовать армией. Признав в конце концов, что появление женщины на троне после него вполне вероятно, Генрих в мельчайших подробностях прописал регламент замужества потенциальной королевы[18].

Генрих рассчитывал, что его единственный сын Эдуард, рожденный в 1537 году третьей женой короля Джейн Сеймур, проживет долгую жизнь. На всякий случай в завещании он все же уточнил порядок наследования короны дочерьми Марией и Елизаветой. В случае если Эдуард умирает, не оставив наследника, каждая по очереди получает право на престол, но с тем условием, что данного права она может лишиться, если изберет в мужья человека, которого не одобрят определенные члены Тайного совета[19]. Если обе они умирают или из-за неудачного замужества лишаются права престолонаследия, корона переходит к представителям рода Саффолк — потомкам племянниц Генриха Фрэнсис и Элеанор Брэндон. Это были дочери любимой сестры монарха Марии, вдовы короля Франции Людовика XII, которая вторым браком вышла замуж за «брачного ветерана» Чарльза Брэндона, герцога Саффолка[20].

Эдуард рос крепким и здоровым, но в пятнадцать лет заболел корью, и его иммунная система не выдержала. 6 июля 1553 года юноша умирает от туберкулеза или, что более вероятно, судя по описанию симптомов, от простуды, перешедшей в бронхиальную пневмонию. Молодой король все свое время проводил в занятиях астрономией, также обожал стрельбу из лука, охоту и другие занятия, приличествующие юному воину. А вот к представительницам прекрасного пола он относился с недоверием и даже более отца радел о том, чтобы ему наследовал мужчина. В свое время обе его сестры были официально признаны парламентом бастардессами — и Эдуард убедил (или позволил убедить) себя в том, что незаконное рождение лишает их права на престол[21].

Когда юный король подыскивал себе возможного наследника, у него еще теплилась надежда, что у Фрэнсис Брэндон родится сын: ее старшей дочери Джейн Грей он завещал престол в самый последний момент. В июне 1553 года, понимая, что смерть близко, король отбросил в сторону сомнения и «вверил корону леди Джейн и ее наследникам мужеского пола»; следом в очереди наследования шли его сестры и их наследники мужского пола и, наконец, старший сын их двоюродной сестры Маргарет Клиффорд, дочери Элеанор Брэндон[22].

Но несмотря на старания Эдуарда узаконить положение Джейн Грей, она так и не была коронована. С того момента, как было объявлено о ее восшествии на престол, и до заключения ее в Тауэре она правила всего девять дней: старшая дочь Генриха VIII Мария Тюдор провела быстрый и успешный переворот и легко ее свергла. Завоевав престол в тридцать семь лет, Мария стала первой женщиной-правительницей в истории Англии. До нее ближе всех к царствованию была только дочь Генриха I Матильда, которой отец в 1135 году завещал корону. Однако накануне коронации против Матильды восстали жители Лондона, и ей пришлось бежать. Престол занял ее двоюродный брат Стефан Блуаский, что привело к затяжной, тяжелой гражданской войне.

Мария страстно желала свести на нет учиненный ее отцом разрыв с католической церковью. Будучи дочерью Екатерины Арагонской, она ощущала себя наполовину испанкой и быстро устроила собственный брак с Филиппом, сыном своего могущественного двоюродного брата императора Священной Римской империи Карла V. В Испании Филипп уже исполнял роль регента при страдающем от подагры отце, а вскоре был коронован как Филипп II, правитель Испании, Нидерландов, испанских владений Габсбургов в Италии и Нового Света. Избрав себе мужа в самом начале правления, Мария надеялась отвести от себя нападки тех, кто принципиально не согласился бы признать женщину на престоле. Но сделанный ею выбор возымел обратный эффект. По брачному соглашению Филиппу доставалась роль короля-консорта. Он не имел права покровительства, не мог принимать участие в разработке оборонной или внешней политики, производить назначения, тратить деньги короны. В реальности же все эти права он вскоре освоил на практике, хотя большую часть времени и проводил в Брюсселе[23].

Носивший имя «Филипп I, король Англии», супруг Марии Тюдор во всех отношениях являл собой ее соправителя. На парадных портретах он занимает более статусное положение — справа от королевы под парящей над их головами короной[24]. Невзирая на матримониальные договоренности, Мария то и дело оставляла последнее слово за супругом, поскольку почитала это своим долгом. В мирные годы такое положение вещей всех в целом устраивало, однако Филипп втянул страну в непопулярную войну против Франции, которую вел с континента, а многократные беременности Марии, о которых широко и торжественно объявлялось, оказывались ложными. Авторитет королевы рухнул. В 1558 году она умирает от пролактиномы — доброкачественной опухоли гипофиза, вызывающей псевдобеременности, мигрени, депрессию и слепоту. Оплакивали ее лишь самые близкие сторонники.

Узнав, что час Марии пробил, Филипп отправил в Англию капитана испанской королевской гвардии графа Фериа, по совместительству посла монарха по особым поручениям. Стремясь защитить интересы Испании, Филипп повелел графу выяснить, что представляет собой Елизавета. Встреча посла и будущей королевы оказалась краткой, но прозорливому Фериа хватило времени заключить, что Елизавета «тщеславна и умна»:

Видимо, хорошо обучили ее тому, как вел дела ее отец, и боюсь, должного отношения к религии от нее ожидать не стоит, ибо, как мне кажется, она будет царствовать с помощью мужчин, которых мы почитаем еретиками, а женщины подле нее, как мне сообщали, уж точно таковыми являются… Она придает большое значение мнению своего народа и твердо убеждена, что англичане полностью ее поддерживают, — в чем она совершенно точно не ошибается. Она открыто заявляет, что именно народом поставлена занимать свое нынешнее положение. Она имеет твердое намерение, чтобы над нею не властвовал никто[25].

Елизавета с самого начала намеревалась показать, чего она стоит. Вот только легче сказать, чем сделать. Большой ошибкой было бы считать, что женщина в то время могла править на том лишь основании, что ее увенчали короной. Будучи первой незамужней королевой в истории страны, Елизавета быстро почувствовала, что оказалась на задворках мужского и женского миров. Часто ей приходилось бороться, чтобы заставить даже ближайших советников исполнить свою волю[26]. В своем трактате 1559 года бывший наставник Джейн Грей Джон Элмер выступает в защиту женской монархии, утверждая, что женщина на троне приемлема — но как раз потому, что принимать решения самостоятельно она не будет. В предисловии Элмер пишет, что правительницы женского пола «духом слабы, телом хрупки, в мужестве мягкосердны, в делах неловки и ужас во врага не вселяют». Помня о казусе Марии и Филиппа, он (или издатель) даже вставил в трактат лаконичное: «Женщина может быть наделена властью, но как жена она всегда будет в подчинении»[27].

Уклоняются от проблемы биографы, которые считают, что, получив королевский титул, Елизавета была произведена «в мужчины» или что институт монархии по природе своей соединяет в себе мужское и женское начала. В начале XVI века Англия представляла собой глубоко патриархальное общество, в котором женщины, даже королевской крови, воспринимались как зависимые от мужчин. Из современников Елизаветы никто, исключая горстку итальянских интеллектуалов вроде Торквато Тассо, не разделял того мнения, что высокий статус женщины может оказаться важнее ее пола. Глубоко укорененное в психологии человека того времени, подобное отношение наиболее ярко выразилось в том, что приказы Елизаветы либо игнорировались ее военачальниками, либо трактовались ими весьма вольно[28]. Никогда еще уязвимость женского правления не проявлялась так наглядно, как бы вторили они Генриху VIII, как в период иноземного нашествия, угрозы государственной безопасности или споров о престолонаследии. Здесь Елизавета не могла рассчитывать на поддержку даже своего первого министра Бёрли, раздражавшего ее своей ежедневной «мантрой»: «Да ниспошлет Господь владычице нашей супруга и сына от оного, дабы мы надеждою жили, что у потомков наших наследник мужеского полу будет»[29].

Но у Елизаветы было свое оружие — язык. Ни один правитель не имел столь ясного представления о связи слова и власти. С момента созыва своего первого парламента она отводила от себя все упреки, прибегая к риторической уловке: за меня мой народ. То же ощущение она внушила Фериа: «Народом поставлена занимать свое нынешнее положение» и «твердо убеждена, что все англичане полностью ее поддерживают». Уверенность Елизаветы в себе и ее умение подать себя на публике проистекало не из знакомства с обычным людом, на который у нее чаще всего не хватало времени и который она регулярно поминала всуе; то был плод ее занятий (еще с подросткового возраста) классическим ораторским искусством, в которое ее посвящали гении пера, такие, например, как знаменитый писатель Роджер Аскем.

Но, несмотря на весь дар убеждения молодой королевы, даже родственники поначалу не верили в то, что Елизавета сможет править единолично. Николас Трокмортон, который приходился двоюродным братом Екатерине Парр, шестой, и последней, по счету супруге Генриха VIII, был знаком с ее в будущем венценосной падчерицей еще со времен отрочества последней. «Вам надлежит, — предупреждал он Елизавету около 1559 года, — остерегаться женского легкомыслия, ибо ежели монарх [sic] властвует без благоразумия да не твердою рукою, то сеют семена свои честолюбие и властолюбие»[30].

Советники Елизаветы старались хитрыми уловками и лестью убедить ее играть по их правилам, и из всех приближенных к королеве мужчин, стремившихся подчинить ее своей воле, не было мастера искуснее Уильяма Сесила, барона Бёрли, — даром что он неоднократно заявлял иностранным послам, что является всего-навсего «скромным слугой» королевы. В год ее коронации ему исполнилось тридцать восемь лет[31]. Это был человек низкого роста, жилистый, с худым лицом розоватого оттенка, серыми глазами и темно-русыми волосами; бороду и усы его уже тронула седина, а на правой щеке виднелись три бородавки. Его отец состоял одним из пажей при гардеробной Генриха VIII и стал счастливым обладателем некогда монастырских земель, где и основал фамильное гнездо неподалеку от города Стэмфорда в графстве Линкольншир. Бёрли окончил Кембриджский университет, где обзавелся некоторым числом высокообразованных протеже, которые, как и он, получили наставление в классических предметах и протестантском учении. В делах двора он имел возможность разобраться еще в правление Эдуарда, когда впервые стал членом Тайного совета, он предложил Елизавете свои услуги по ведению закулисных переговоров возможной наследницы и управлению ее владениями. Когда же Елизавета взошла на трон, то назначила его своим главным секретарем. Уговорами Бёрли добился того, что политика религиозного примирения велась с протестантских позиций, чего в более поздние годы царствования Елизавета бы не допустила. Но тогда ей, малоопытной в государственных делах, было двадцать пять лет, чем и воспользовался ее ближайший советник, устроив в комиссию, ответственную за составление законодательных актов, своих людей[32]. В том же 1559 году ему снова удалось настоять на своем. Бёрли пригрозил, что уйдет в отставку, если королева не пошлет корабли и войска против французов, оккупировавших порт Лит в Шотландии, и не окажет поддержку восставшим представителям знати, которые, вдохновленные идеологом кальвинизма Джоном Ноксом, вознамерились устроить в стране полномасштабную протестантскую революцию. У него хватило нахальства заявить Елизавете: «Служить Вашему Величеству и то делать, чего сам бы я не дозволил, надлежит признать служением бесплодным». В этой одной фразе вся суть его рабочих методов. И Елизавете ничего не оставалось, кроме как подавить самолюбие. Бёрли стал незаменим[33].

На следующий год первый министр королевы сурово отчитал Роберта Джонсона, секретаря Николаса Трокмортона, за то, что тот в личной беседе с королевой поднял вопрос религии. «Лучше, по мнению его, я бы с Ее Королевским Величеством не обсуждал предметы столь сложные, для женского разумения чрезмерные»[34], — писал потом Джонсон. Хотя Елизавета с отрочества исповедовала протестантизм — что после воцарения Марии, решившей вернуть страну в католичество, сделало ее положение опасным, — Бёрли считал ее недостаточно ревностной протестанткой. Королева не испытывала никакой симпатии к папству и не признавала католическую доктрину, но равно не выносила и кальвинистов (которыми Бёрли втайне восхищался), полагавших, что католиков нельзя допускать на трон как идолопоклонников. Так же непреклонно она отстаивала и точку зрения, что представительные ассамблеи, например парламент, подобные вопросы решать не вправе[35].

Итак, на английском троне оказалась королева-протестантка. Однако, когда в октябре 1562 года она заболела оспой, началась паника. Болезнь стала переломным моментом, напомнив подданным о том, что королева смертна. Елизавета выжила, но в следующем году, а после и в 1566 году Бёрли тайно управлял группой лоббистов в палате общин и за ее пределами, почти не скрывая намерения заставить королеву выйти замуж либо назвать наследника, лишь бы только корона досталась протестанту. Твердо намереваясь проконтролировать этот важный для него вопрос, первый министр Елизаветы пригрозил в случае отказа лишить ее причитающейся королеве доли налоговых поступлений, которая была ей необходима. Он даже начал разрабатывать план действий: парламенту надлежало ввести законодательное условие, согласно которому в случае смерти Елизаветы наследником мог быть избран только протестант, какое бы высокое положение ни занимали претенденты-католики[36].

Подобное превышение полномочий привело королеву в ярость. В ответ она пишет речь, которую собирается произнести на заключительной сессии парламента в 1566 году. В речи содержались слова о «подданных-склочниках», которые пытались на нее давить. Однако перед выступлением Елизавета смалодушничала и повелела сэру Николасу Бэкону, свояку Бёрли, зачитать речь от ее лица. При этом «склочников» королева вычеркнула, как это совершенно ясно из ее последней рукописной редакции[37].

Психологические трудности, с которыми столкнулась Елизавета как правитель, станут заметнее, если представить обстановку ее двора. Личные королевские покои значительно расширились усилиями как Генриха VII, так и Генриха VIII. Хотя аудиенции и официальные обеды и проводились в приемном зале, Генрих VII устроил в главных своих резиденциях несколько отдельных комнат, в совокупности называемых внутренними покоями. Здесь располагалось его личное пространство, в котором он чувствовал себя более защищенным. Генрих VIII значительно расширил эту часть дворца в рамках масштабной строительной программы, деньги на которую поступили от конфискации монастырских земель. Получившийся в результате лабиринт комнат и анфилад был заполнен шедеврами изобразительного искусства[38]. Супруги же обоих монархов жили совершенно в отдельных, автономных «половинах» королевских дворцов со своим собственным штатом слуг.

Годы неуклонно брали свое, и со временем Генрих VIII перебрался из внутренних покоев в еще более уединенную внутреннюю опочивальню, называемую также «тайной обителью»[39]. Здесь он обедал вопреки сложившейся традиции, предписывавшей монарху принимать пищу в официальной обстановке, а также надиктовывал и подписывал письма. Отсюда монарх внимательно следил за событиями внутри страны и на международной арене — даже во время болезни, в конечном итоге приведшей его к смерти. Политический курс определялся по итогам тщательных расспросов, которые Генрих учинял своим советникам. Если речь заходила о вопросах религии или международных отношений, интересовавших его более других, он лично прочитывал все документы и только после этого принимал решение[40].

Когда вскоре после кончины Марии Тюдор в Уайтхолльский дворец переехала Елизавета, ей достался в наследство почти что лабиринт из анфилад и смежных комнат[41]. За большим залом, где днем или — в дни фестивалей — вечером устраивались театрализованные представления и другие увеселительные мероприятия, следовал приемный зал для официальных церемоний; за ним располагались внутренние покои, которые украшал хрустальный фонтан и потрясающие фрески работы Ганса Гольбейна-младшего, а за ними находились внешняя и внутренняя опочивальни[42]. Внутрь можно было попасть лишь минуя стражей и привратников, а общее управление осуществлялось начальником стражи, лорд-камергером и двумя обер-камергерами внутренних покоев. На первый взгляд с приездом Елизаветы мало что поменялось, если не считать того, что, когда королева не принимала гостей, внутренние покои и опочивальня являли собой пространство преимущественно женское, а во внутреннюю опочивальню мужчин не пускали вообще.

Три или четыре старшие фрейлины служили в опочивальне королевы и еще шесть или семь — во внутренних покоях. У них в подчинении находились еще три или четыре фрейлины внутренних покоев — молодые женщин в возрасте 20–30 лет. Кроме того, было также шесть фрейлин опочивальни — девушки-подростки, работавшие под началом «матери фрейлин», которая отвечала за их содержание и дисциплину. Все эти особы лично отбирались королевой и исполняли обязанности в строгом соответствии с письменными указаниями, называемыми «Правилами»[43].

В начале правления Елизавета выслушивала просителей и проводила официальные приемы советников и послов во внутренних покоях, где она бо́льшую часть времени посвящала чтению и игре на вёрджинеле, в чем, как известно, добилась немалых успехов. Также королева очень любила карточные игры, особенно primero: игрокам из колоды в сорок карт раздавалось по четыре, и исходя из полученных карт делались ставки. Когда в 1563 году французский посол Поль де Фуа прибыл к Елизавете на аудиенцию, он застал королеву глубоко погруженной в игру в шахматы[44]. Иногда государыня занимала себя танцами или слушала музыку в исполнении ее любимых музыкантов, более двадцати из которых происходили из Италии, в том числе двое женщин-лютнисток[45]. Долгие летние вечера она проводила за книгой или разговорами, наслаждаясь марципаном, засахаренными фруктами и гипокрасом (подслащенным пряным вином). Марципан был ее любимым лакомством: на Новый, 1562 год ей подарили модель старого собора Святого Павла и шахматную доску в полный размер, сделанные из «мартовского хлеба», то есть марципана[46].

Когда королеве становилось скучно, перед ней выступала с импровизированными представлениями труппа смуглых итальянских актеров — знакомых ее музыкантов. Однажды она дозволила потешить себя женщинам-акробаткам, но действо было расценено ею как «непристойное, бесстыдное, противоестественное кувыркание итальянок»[47]. Порой ее забавляла женщина-шут. В начале правления эту роль исполняла лилипутка по имени Ипполита Татарская, которой Елизавета подарила оловянную куклу. Позднее ее сменила Томасина Парижская, по описаниям женщина-карлица, которой королева пожаловала несколько старых вещей из своего гардероба для последующей продажи. Самым необычным увеселителем Елизаветы следует признать мальчика-африканца, служившего при ней пажом. Она наряжала его в куртку из белой тафты, отделанную золотыми и серебряными полосками, тафтяной камзол с тонкими серебряными пуговицами, пару вязаных белых чулок и пару белоснежных туфель и демонстрировала гостям в качестве «любопытной безделушки»[48].

Таким образом, при Елизавете внутренние покои и опочивальня стали пространством преимущественно женским, отчего королева политически только проигрывала. В отличие от отца и деда она не могла быстро собрать у себя советников-мужчин и подробно расспросить их о делах государственной важности. Для этого необходимо было назначать официальную аудиенцию. Ее отец Генрих VIII жил и работал в мужской среде, и заслужившие доверие короля слуги могли в любое время дня, если он не спал, беспрепятственно попасть к нему во внутренние покои и опочивальню, а порой и в «тайную обитель». Для Елизаветы же было немыслимо, чтобы мужчина, за исключением, быть может, ее личного врача, мог войти к ней в то время, когда фрейлины делали ей макияж или завивали парик, или же застать ее в ночной рубашке, ночном колпаке и вельветовых тапочках, в которых она могла провести целый день, если не нужно было выходить на улицу[49].

Бёрли принимался за дела в шесть утра. Он был готов явиться по первому зову королевы, но она не вставала так рано. Примечателен следующий ответ королевы, которой было на тот момент около сорока пяти лет, просителю, явившемуся к ней сперва в одиннадцать часов утра, а на следующий день после обеда (который в XVII веке устраивали немногим позднее полудня): «Как вам известно, по утрам я сплю»[50]. Кроме того, у фрейлин на одевание королевы уходило более двух часов. Целый час требовался только, чтобы поправить накрахмаленный воротничок и закрепить оборку или нижнюю юбку вокруг края барабанного фартингейла. За спиной Елизаветы придворные-мужчины шутили: быстрее оснастить корабль, чем одеть королеву[51].

Так как доступ на неформальные аудиенции был весьма ограничен, контролировать советников Елизавете было труднее, чем ее отцу[52]. С Бёрли она встречалась каждый день, иногда даже поздними вечерами — но каким образом она могла проверить, сообщил ли он ей все, что ей нужно знать? В конце концов, именно Уильям Сесил контролировал доступ к государственным бумагам, давал надлежащие инструкции английским послам, вел переговоры с иностранными дипломатическими миссиями, отслеживал корреспонденцию королевы и составлял королевские прокламации. С годами Елизавета начала замечать, что многие из ее советников действовали слишком уж «дружно», и пыталась искать независимые источники информации, когда подозревала, что ей врут; училась она и настраивать одних приближенных против других[53]. Знаменателен следующий случай, произошедший в 1570 году. Бёрли уже выходил из покоев по окончании аудиенции, когда королева обратилась к сэру Томасу Хинеджу, сладкоречивому члену Тайного совета, явно давая понять, что желает услышать и его мнение. Впоследствии Бёрли разнес Хинеджа столь сурово, что тот сравнивал его слова со «сполохами молний». В свою защиту Хинедж заявил, что это королева обратилась к нему с вопросом. Разве мог он ей не ответить?[54] Елизавета, в свою очередь, была до крайности удовлетворена подобным разбирательством между двумя господами, ведь ей удалось поколебать уверенность Бёрли в его абсолютном влиянии на нее. По некоторым источникам, в отместку за подковерные интриги Бёрли, пытавшегося заставить ее выйти замуж и урегулировать порядок престолонаследования через парламент, королева иногда улыбалась Хинеджу.

Бюрократическая система, во главе которой встала Елизавета, не благоприятствовала правителю-женщине. В 1540-х годах при Генрихе VIII Тайный совет состоял из 10–19 человек и славился слаженной работой. На этот орган король возложил ответственность за отправление основных административных функций, оставив себе решение ключевых государственных вопросов. Хотя Генрих и не любил делить ни с кем королевские полномочия, регулярные заседания совета он почти никогда не посещал, поручив главному секретарю докладывать ему о решениях Совета постфактум. Ни один советник не посмел бы укрыть от короля информацию или сообщить ему ложные сведения. Как правитель-женщина Елизавета оказалась в затруднительном положении: если ее советники-мужчины не планировали в полной мере вовлекать королеву в рабочий процесс и держать ее в курсе дел, у нее самой не оставалось способа оперативно выяснить, какие шаги они вознамерились предпринять. Единственное, что можно было сделать, — это расспросить каждого по отдельности и сличить показания с тем, что ей сообщил Бёрли. С такой же проблемой столкнулась и Мария Тюдор, обнаружив в какой-то момент, что ее советники предпочитают докладывать обо всем ее супругу-консорту Филиппу II, хотя закон не допускал разночтений: королева и после замужества оставалась «первой и единственной государыней».

Елизаветинские советники собирались несколько раз в неделю в 9 часов утра. Центральной фигурой на заседаниях был Бёрли, а формат и повестка определялись самими участниками. Если возникали вопросы особой важности, Елизавета могла потребовать их рассмотрения, но обычно во время ежедневной аудиенции Бёрли просто рапортовал королеве о ходе обсуждения. Когда речь шла о важных проблемах, он составлял заметки, перечисляя аргументы за и против того или иного решения[55]. Порой он вручал Елизавете официальный документ, называемый «предварительным консенсусом», в котором приводилась согласованная позиция членов Совета[56]. В иных случаях он пересказывал содержание заседаний по памяти. Секретари Тайного совета вели протоколы, но делалось это поверхностно — в основном мы находим отметки о присутствии тех или иных членов; бо́льшая часть административной работы Совета велась посредством писем. Полный отчет о содержании обсуждений и результатах заседаний сохранялся исключительно в памяти присутствующих. Нередко решение принималось, а королеву просто ставили перед фактом.

Елизавета даже не каждое свое письмо писала своей рукой, хотя большинство биографов с пользой для собственной концепции исходят из обратного. Собственноручно Елизавета обычно составляла важные депеши иностранным принцам, а также послания с соболезнованиями верным слугам, перенесшим тяжелую утрату. Как сообщает любимый крестник королевы Джон Харингтон, однажды она умудрилась одновременно писать от руки одно письмо, надиктовывать другое и поддерживать разговор[57]. И все же сто́ит отыскать черновики, как снова и снова оказывается, что письма Елизаветы и ее указания английским послам в иностранных державах на самом деле сочинялись Бёрли или иными советниками, а королеве передавались только на подпись[58].

Наглядно этот процесс описал в 1567 году посол Испании в Лондоне Диего Гусман де Сильва, который наблюдал королеву за работой в ожидании аудиенции. Он сообщает о письме, которое требовалось послать королевскому представителю в Шотландии. «Я видел письмо, — подчеркивает Гусман, — хотя прочесть его не мог». Один из тайных советников Елизаветы, давний фаворит и королевский конюший Роберт Дадли, граф Лестер надиктовал послание секретарю на глазах пораженного Гусмана, «а после в моем присутствии взял его и понес на подпись королеве»[59].

О многом говорит записка, поданная Бёрли в 1565 году Мэттью Паркеру, первому в правление Елизаветы архиепископу Кентерберийскому, в которой главный королевский советник раздраженно сообщает, что королева, возможно, пожелает внести такую правку в письмо, какой «он дозволить не может». Здесь Сесил практически повторяет слова, сказанные им ранее, когда он угрожал Елизавете уходом в отставку, снова демонстрируя, что власть целиком сосредоточена в его руках[60]. Точно известно только об одном случае, когда в начале своего правления в подобной ситуации Елизавета проявила настойчивость и не позволила вечно сующим всюду свой нос приближенным навязать ей свою волю. В 1566 году она лично написала письмо вновь назначенному лорд-депутату Ирландии, которого тот очень ждал и факт получения которого ему было приказано скрывать:

Грамота эта да будет хранима одним Вулканом, а у вас она да пребудет лишь на время, необходимое для прочтения, и ни единой Божьей твари ни слова о ней сказать не дозволяю. Такое мое вам указание, как я на то право имею. От меня вы только такие письма получали, что были писаны моими секретарями[61].

Установить авторство каждого из 15 000 дошедших до нас писем и приказов, посланных от имени королевы в течение сорока четырех лет ее правления, — дело долгого и кропотливого труда. По примерным оценкам, собственноручно Елизаветой написано или надиктовано не более 2400 документов[62]. Королева просто физически не могла бы уследить за всем количеством бумаг, циркулировавших при ее дворе, и в первые двадцать лет правления наиболее секретные и важные письма определенным лицам и послам составлялись советниками Елизаветы во главе с Бёрли лишь на основании ее устных указаний. Порой высшие сановники использовали столь слабый контроль над своими действиями в корыстных целях. Несколько раз в течение 1560-х годов имели место весьма вопиющие случаи — обычно дело касалось Марии Стюарт, — когда указания послам отправлялись после длительных споров между Елизаветой и Бёрли, причем последний чаще одерживал в них верх[63]. Аналогичным образом сами послы посылали сокращенную и вычищенную версию отчета королеве, а более полную — ее первому министру.

Конечно, столь непрозрачная система управления поддерживалась не только неопытностью молодой королевы и огромным документооборотом. Слабость контроля над аппаратом играла на руку не одному Бёрли со товарищи, но и самой Елизавете, поскольку давала ей возможность снимать с себя ответственность за собственные решения. В 1570 году, спустя два года после того, как она без тени стыда повелела под прикрытием шторма, бушевавшего в Ла-Манше, захватить генуэзский парусник, перевозивший в Нидерланды 155 сундуков золота в качестве платы войскам Филиппа II, она пишет четвертой супруге Филиппа Анне Австрийской[64]: «Пусть недавнее прошлое было ознаменовано раздором меж нами и королем Испании», случилось это по вине «иных злонамеренных чинов»[65]. Так королева исполнилась намерения переложить на других вину за ухудшение англо-испанских отношений.

Елизавете было немногим больше двадцати, когда она поняла, что свое участие в политических делах, последствия которых потенциально взрывоопасны, следует скрывать. Именно в этот период жизни будущая королева оказалась в центре сразу двух заговоров против ее венценосной сестры-католички Марии Тюдор, самым крупным из которых было, конечно, восстание сэра Томаса Уайетта 1554 года. На следующий день после того, как зачинщика обвинили в государственной измене, к Елизавете явилась целая делегация советников Марии с намерением арестовать девушку и предъявить ей обвинение в соучастии в мятеже[66]. Сановники поинтересовались, почему вдруг она засобиралась из Хартфордшира в принадлежавший ей замок Доннингтон в Беркшире, хранитель которого был одним из ближайших друзей Уайетта. Однако доказать, что Елизавета лично отдавала приказ о переезде или поддержала восстание, не удалось: общение между ней и Уайеттом велось через третьих лиц. Елизавете удалось переложить вину на подчиненных, среди которых был сэр Джон Харрингтон, отец ее крестника, которого также звали Джон: якобы они проявили неуместную ретивость от ее лица. Мария Тюдор тут же приказала заключить Харрингтона в Тауэр[67].

Урок этот Елизавета усвоила хорошо. До конца жизни любимыми ее латинскими цитатами оставались Video et Taceo («вижу и храню молчание») и Semper Eadem («всегда одна и та же»). Последнюю она избрала своим девизом[68]. Искусство быть королевой для Елизаветы означало не то же самое, что искусство управлять государством. Ей предстояло научиться делать тонкие, едва заметные шаги, чтобы упрочить власть и уменьшить свою уязвимость.

Какой бы яркой ни была кампания по уничтожению Непобедимой армады, военные годы правления Елизаветы — это годы забытые. Обычно биографы либо обходят их вниманием, либо поверхностно пересказывают, объясняя ключевые решения королевы не с помощью архивных данных, а цитатами из «Анналов» Кэмдена. Это тот период, когда стареющая дева, занятая борьбой со временем и смертью, стремится защитить самые заветные свои идеалы. Об этом времени написано относительно мало, особенно в сравнении с мирными годами, когда в центре внимания находились религиозное примирение, династическая дуэль с Марией Стюарт и пикировки с советниками по поводу замужества[69].

Явным водоразделом между мирным и военным временем оказался 1584 год, когда в героической борьбе против католика Филиппа II Испанского был убит предводитель голландских кальвинистов Вильгельм Оранский. Отсюда берет свое начало противостояние, охватившее Атлантику и всю Европу и грозившее завершиться тяжелейшим поражением и лично Елизаветы, и всей Англии. Королева оказалась втянутой в идеологический военный конфликт с глобальной сверхдержавой, империей, которая обладала огромными ресурсами и простиралась на весь мир. До конца жизни она больше не застанет ни единого мирного дня: война продлится дольше, чем Первая и Вторая мировые войны вместе взятые. 1584-й — это еще и год, когда окружение Елизаветы наконец нехотя признает, что рожать ей уже поздно; нехотя, поскольку это означает принять и тот факт, что естественным путем наследник у нее уже не появится.

В мирные годы нетвердая опора под ногами королевы лишь сильнее расшатывалась неустанными усилиями парламентариев и советников, пытавшихся уговорить ее выйти замуж. Напротив, потеря способности к деторождению развязала Елизавете руки, поскольку никто более не оспаривал ее единоличное право сочетать мужскую и женскую монархическую роли: выдавать государыню замуж, если она более не может произвести на свет ребенка, стало бессмысленно. И хотя данное обстоятельство являло собой неприятное напоминание об уходящем времени, возможности Елизаветы расширились. Перед лицом жесточайшего — со времен разрыва с римской церковью — национального кризиса Елизавета решила, что отныне будет не только царствовать, но и править. В столь непростой период ей надлежит отстаивать свои властные полномочия как никогда твердо и последовательно. Таково ее призвание, ее священный долг: меньшего, верила она, Бог от нее не ждет.

Елизавете не всегда сопутствовал успех: с неизбежностью должны были возникнуть непримиримые споры между монаршей особой, ее тайными советниками и армейскими и флотскими военачальниками по поводу долгосрочной стратегии, краткосрочной тактики и растущих издержек затянувшейся войны. Пресловутые отношения королевы с двумя последними фаворитами — харизматичным и бесстрашным, но непостоянным Робертом Деверё, графом Эссексом, и безрассудным сэром Уолтером Рэли — не понять вне контекста их противостояния в вопросах военно-морской стратегии. Однако теперь сама Елизавета проявляла в делах гораздо больше инициативы, а советникам стало куда сложнее возражать ей. В то же время ей пришлось смиряться с собственной смертностью: ее приятную внешность, ее волосы время не щадило. Неудивительно, что она пыталась подавать себя вечно юной девой, над которой время не властно.

Чтобы создалось впечатление, будто она еще не достигла менопаузы, Елизавета сперва позволила придворным придумать ей образ «королевы-девственницы», а после всячески культивировала его. Вопреки укоренившимся воззрениям викторианцев, основанным на неправильно прочитанном отрывке из «Анналов» Кэмдена, она не всегда поддерживала такое представление о себе. Эта идея промелькнула лишь однажды — летом 1578 года[70]. В соответствии с обычаем ее отца раз в год — с мая по середину сентября — Елизавета в сопровождении некоторых слуг и придворных отправлялась отдохнуть в путешествие по сельскому югу Англии. В ходе долгой поездки по Восточной Англии королева остановилась в Норидже, где вечером по просьбе представителей города были устроены театрализованные представления, инсценировку для которых написал солдатский поэт Томас Чёрчьярд. Темой одного из представлений была вечная жизнь королевы, достигнутая непорочностью. Если Елизавета никого не возьмет в мужья, то может стяжать лавры «девственной королевы» и, сопротивляясь зову плоти, предупредить свое увядание[71].

Поначалу эта концепция не повлекла за собой изменений в сложившемся образе королевы. Но, когда стало очевидно, что у нее менопауза, этот миф начал набирать популярность, и придворные художники и драматурги стали тиражировать его в промышленных масштабах. В 1590-х годах складывается целый культ Глорианы, ознаменованный ежегодными помпезными празднествами и процессиями по случаю годовщины вступления королевы на престол. Вершиной его явилась череда известных полотен, напичканных символикой, на которых Елизавета изображена в сильно приукрашенном виде. Самая знаменитая картина этого цикла — «Портрет Елизаветы с радугой» — хранится в поместье Хэтфилд-хаус в Хартфордшире.

У этого последнего периода правления имелась и своя обратная сторона. Военные действия против католических держав Европы вылились в боевые столкновения на нескольких фронтах: в Нидерландах, на севере Франции, в Атлантике, а позже и в Ирландии. Между тем королева продолжала стареть. Ее дед Генрих VII умер в возрасте пятидесяти двух лет, отец в пятьдесят пять, сводный брат в пятнадцать, а сводная сестра в сорок два. Старели и ее советники, многие из них заболели и умерли, и на передний план вышло новое, менее щепетильное поколение придворных и чиновников. Когда Елизавете перевалило за шестьдесят пять, парламентарии и советники сочли, что вопрос престолонаследия, который она все отказывалась надлежащим образом решить, откладывать более нельзя. Однако ревностно цеплявшаяся за корону государыня не поддавалась уговорам. Вопрос оставался открытым, и на фоне борьбы за власть и идеологических столкновений среди членов узкого монаршего круга установилась атмосфера взаимной подозрительности. Граница между верностью и предательством постепенно стиралась: придворные все чаще задумывались о том, что станется с ними после смерти королевы, и начинали потихоньку к ней готовиться.

Годы неуклонно брали свое: королева мучилась бессонницей и кошмарами, артритом, проблемами с пищеварением и тем, что она называла нахальством и неповиновением своих молодых и более привлекательных служанок. Внешнее противоречие между наружностью Елизаветы и ее царственным положением нивелировалось отчасти косметикой, отчасти манипуляциями общественным мнением. В душе же королева чувствовала, что с трудом удерживает власть, с трудом добивается исполнения своей воли. Ее придворные вели нескончаемую борьбу за место под солнцем, а осмелевшие подданные начали требовать подотчетности монархии парламенту.

Воистину наступали новые времена.

1

Охваченный страхом город

В среду 23 сентября 1584 года шериф Лондона сэр Джон Спенсер предвкушал скорое окончание срока службы. Новые шерифы — как в Лондон, так и в соседний Мидлсекс — были уже избраны и готовились принести присягу в ратуше в канун дня святого Михаила[72]. Один из богатейших людей города, напористый и бескомпромиссный купец, сколотивший завидное состояние на ввозе изюма, специй, оливкового масла, железа и вина, — при исполнении гражданского долга Спенсер чувствовал себя не так уверенно и уже не мог дождаться дня, когда он снова сможет вернуться к торговым делам[73]. В лиловом платье с золотой цепью — символом своей власти он в сопровождении констеблей отправился в дозор, который, как он надеялся, пройдет без происшествий и станет для него последним.

К вящему недовольству Спенсера, необходимость в подобных дозорах только росла. Прошел не один год с тех пор, как в августе 1572 года в течение двух недель начиная с дня святого Варфоломея в Париже и десятке других городов Франции было вырезано 30 000 гугенотов (как называли себя французские протестанты), а в Англию все еще поступали регулярные потоки беженцев, чаявших найти в Лондоне укрытие от религиозных преследований. Общины иммигрантов — главном образом из Франции и Фландрии, но также из Германии и Италии — росли и крепли, порождая недовольство среди местного населения. Особенно это касалось представителей швейного ремесла, поскольку приезжие мастера постоянно нарушали установленные гильдией правила. Так что мэру и олдерменам приходилось бороться с бродяжничеством, преступностью и черным рынком, а также контролировать постоянно прибывающих иммигрантов[74].

В последние годы наряду с уличными патрулями привычной частью городской жизни стали и другие меры безопасности; улицы расчищали от навоза, а в лавку хлебопека выстраивались длинные очереди. Повсюду царило напряжение и страх. Впервые о прямой угрозе заговорили в 1570 году после издания папой Пием V буллы об отлучении Елизаветы от церкви и необходимости отстранения ее от власти ввиду того, что она была дочерью Генриха VIII от второго брака, не признанного Ватиканом, и к тому же еретичкой, раскольницей и тираном. Прибитый к парадной двери дворца лондонского епископа в Фулеме всего через несколько недель после того, как вспыхнувшее на севере страны восстание было жестоко подавлено, этот документ делал Елизавету законной мишенью для убийц из среды католиков. До папской буллы католиков, которые отказались подчиниться елизаветинскому Акту о единообразии, никто не трогал. Парламент установил штраф — шиллинг в неделю на нужды бедным — за непосещение службы в своей приходской церкви, однако де-факто он взимался редко. Но после издания папской буллы всякий, кто не являлся в храм, стал расцениваться как предатель, который, возможно, укрывает у себя дома католического священника или тайком устраивает мессы.

Так называемое Северное восстание показало всю хрупкость только оперившейся протестантской государственной власти. Около 6000 восставших, вооружившись крестами и хоругвями с изображением пяти ран Христа, начав шествие от Даремского собора, прошли через Северный Йоркшир до Уэтерби и Селби и взяли приступом замок Барнард. Мессы служили везде, где заблагорассудится. Восставшие называли себя защитниками державы и говорили, что хотят освободить королеву от «презревших закон макиавеллистов», а конкретно — от влияния Уильяма Сесила Бёрли, которого они называли «король Сесил», и его протестантских сторонников в Тайном совете и парламенте. На смену им восставшие намеревались поставить верных короне представителей старой доброй католической аристократии[75].

Ошеломленная масштабом мятежа, Елизавета была безжалостна. Само восстание было подавлено малой кровью, однако за этим последовали жестокие репрессии. Королева не доверяла своим военачальникам, опасаясь, что те проявят неуместное милосердие, поэтому она решила искать верных себе людей в узком семейном кругу. Ее тетка Мэри Болейн была замужем за Уильямом Кэри, и именно их сыну Генри — первому кузену Елизаветы, которого она называла «мой Гарри» и которому после восхождения на трон пожаловала титул лорда Хансдона, — выпала честь стать королевским палачом[76]. Хансдон повесил около шестисот человек, оставив их тела гнить на виселицах — «для устрашения». Примерно шестидесяти молодым мятежникам (преимущественно из зажиточных мелкопоместных дворян) удалось бежать в Шотландию, а оттуда в Париж и Рим. Там их ждали около восьми сотен ссыльных английских католиков и иезуитов, вместе с которыми они принялись обдумывать, как бы поскорее привести в исполнение папский указ.

Один из первых и наиболее опасных заговоров, воспоминания о котором были еще свежи в памяти лорда Спенсера, патрулировавшего ночной Лондон в 1584 году, выдвинул человека, ставшего вскоре одним из главных соратников Бёрли в Тайном совете. Взявшему на себя раскрытие заговора Фрэнсису Уолсингему исполнилось на тот момент около сорока лет (он был на двенадцать лет моложе Бёрли). Его отличали высокий рост, худощавое телосложение, каштановые волосы и усы, «в глазах холодный блеск» (как у Кассия в шекспировском «Юлии Цезаре»). В 1570 году ярый новообращенный протестант был назначен королевой постоянным послом во Франции. Двумя годами ранее в письме к Бёрли Уолсингем изложил свои политические убеждения, в частности предупредив министра о «распространенном нынче зломыслии» и отметив, что «от излишних опасений хуже не будет, в то время как их недостаток чреват последствиями… ибо нет ничего опаснее безопасности», под чем он конечно же подразумевал отсутствие оной[77].

В 1570 году Уолсингем заподозрил «скользкого» флорентийского банкира Роберто Ридольфи в сговоре со ссыльными католиками, а также с враждебно настроенным доном Герау де Эспесом, преемником Диего Гусмана де Сильвы на посту испанского посла в Лондоне. У заговора было много тонкостей и хитросплетений, но начался он с того, что накануне Северного восстания титулованный английский дворянин Томас Говард, герцог Норфолк, предложил себя в женихи Марии Стюарт, опальной католической королеве Шотландии. Сразу после заключения этого брака испанская армия должна была вторгнуться в Англию, а Норфолк и Мария стали бы властителями всей Британии[78].

На руку Ридольфи играло и то обстоятельство, что Мария находилась совсем рядом. Дочь Якова V Шотландского и его второй жены Марии де Гиз, правнучка матери Генриха VIII Елизаветы Йоркской, Елизавете она приходилась двоюродной племянницей. Мария Стюарт славилась своей харизмой и способностью уверить собеседника в том, что он единственный человек, который имеет для нее значение. При этом она являлась законной претенденткой на престол, в то время как брак Генриха VIII с матерью Елизаветы Анной Болейн признавался далеко не всеми[79]. Вернувшись в августе 1561 года из Парижа в Эдинбург восемнадцатилетней вдовой (от болезни скончался ее муж — юный король Франции Франциск II), Мария сразу же встала во главе Шотландии. Однако власть ее рухнула в 1567 году, когда в результате заговора представителей шотландской знати был убит ее второй муж — Генрих, лорд Дарнли. В отчаянии Мария бросилась искать защиты у Джеймса Хепберна, графа Ботвелла. Тот согласился поддержать королеву лишь в качестве супруга, но и этот брак ничего хорошего не принес. Марию заточили в темницу и под угрозой страшной смерти заставили отречься от престола. Переправившись через пролив Солуэй-Ферт, она бежала в Англию[80].

С тех пор Мария Стюарт была королевой-изгнанницей, неугодной гостьей, кукушкой в гнезде Елизаветы. Она содержалась на средства английской королевы под строжайшим надзором. Ее резиденции в Чатсуорте, графство Дербишир, и в Шеффилде, графство Йоркшир, располагались одинаково далеко от Лондона и от побережья. Надзор за ней был поручен графу Шрусбери, одному из немногих дворян, которым Елизавета безраздельно доверяла. В непосредственной близости всегда находилась вооруженная охрана, особенно во время конных прогулок Марии с ее свитой. Тем не менее Норфолку и Ридольфи удалось найти способ тайно передавать ей послания[81].

Среди европейских монархов не было более рьяного и неутомимого защитника своего политического наследия и католической веры, чем Филипп II Испанский, однако, обнадежив Ридольфи благосклонным вниманием, он уклонился от серьезной поддержки заговора. В свое время, будучи женат на Марии Тюдор, испанский монарх провел почти полтора года в Уайтхолльском дворце и Хэмптон-корте. Во время посещения Тауэра он лично инспектировал запасы артиллерии и оружия, а начиная с 1557 года регулярно получал отчеты о финансовом и военном состоянии королевства. Он слишком хорошо понимал, насколько мощная армия потребовалась бы для того, чтобы осуществить задуманный Ридольфи план[82].

Жарким летом 1571 года Уолсингем, занимавший тактически выгодный наблюдательный пункт в Париже, помог Бёрли полностью раскрыть заговор Ридольфи. Узнав, что внутри страны действовала целая сеть заговорщиков, среди которых крупнейшие дворяне-католики, Елизавета использовала это обстоятельство как предлог для возрождения печально известных драконовских законов ее отца, касавшихся наказания изменников. Отныне смертью снова карались даже те, кто хотя бы «помыслил» о свержении королевы, не говоря уже об участии в заговоре. Бёрли сделал все, для того чтобы первый пэр королевства, герцог Норфолк, предстал перед судом как глава мятежников. Он был признан виновным в государственной измене и приговорен к высшей мере наказания[83].

Заговор Ридольфи заставил государственных мужей озаботиться вопросами королевской безопасности, и в мае 1572 года им было посвящено специальное заседание парламента. Приговаривая Норфолка к казни, Елизавета колебалась — слишком высок был статус мятежного дворянина, однако Бёрли и Уолсингем требовали еще и казни Марии Стюарт. Первостепенной целью Бёрли было продвижение в парламенте законопроекта о лишении Марии гражданских прав как изменницы, что позволило бы казнить ее без судебного разбирательства с доказательствами ее вины. Для достижения этой цели он тайно организовал травлю Марии Стюарт в прессе, представляя шотландскую королеву кровожадной католической ведьмой. Бёрли придерживался радикального принципа: «Хорошая Мария — мертвая Мария». Ошибкой же Елизаветы, как сам Бёрли сказал в частной беседе Уолсингему, было ее упорное желание держать кузину в неопределенности[84].

Но действительно, могла ли Мария, миропомазанная королева из другой страны (Шотландия была тогда еще независимым государством), быть осужденной за государственную измену в Англии? Елизавета так не считала. Цареубийство казалось ей невозможной гнусностью. Для успокоения протестантов в палате общин она, идя на поводу у Бёрли, согласилась казнить Норфолка. Но этого было мало. Бёрли собственной рукой пишет Уолсингему письмо. В нем говорится о некой «верховной персоне» государства (конечно, имелась в виду Елизавета), которой не удалось умертвить эту змею Марию, тем самым опозорив своих советников. Ближе к концу письма он припомнил королеве все ее просчеты и ошибки в отношениях с Марией Стюарт, которые им, впрочем, «надлежит стерпеть, дабы не опорочить чести той, кто превыше нас»[85].

Елизавета двойственно относилась к своей кузине Марии, которую называла сестрой и встречи с которой так ждала в 1562 году[86]. Когда речь шла о кровных монарших связях, религия и политика отходили для нее на второй план. Еще в 1561 году она сообщила первому советнику шотландской королевы Уильяму Мейтланду, что в случае ее смерти именно Мария будет обладать неоспоримым правом на трон: «Я с моей стороны не вижу лучшего наследника, да и вряд ли, честно скажу вам, что-то сможет помешать ей»[87]. Кровное родство значило для Елизаветы больше различий в формах богослужения.

Бёрли очень опасался, что многие «умеренные» протестанты, не говоря уже о воинствующих католиках (представлявших, по его мнению, наибольшую угрозу), увидят в возможном наследовании Марии залог династического преемства, к тому же шотландская королева, в отличие от своей кузины, к тому времени уже произвела на свет сына — принца Якова. С момента их свадьбы с лордом Дарнли в 1565 году и ее беременности Бёрли преследовал этот навязчивый страх. Не раз он просыпался посреди ночи и отмечал в своих записках тревогу по поводу того, что подданные Елизаветы видят в Марии преемницу, даже несмотря на ее католическую веру. А значит, «народ Англии будет всячески поддерживать дальнейшее продвижение королевы шотландской». В своих головах «они отвратятся от положенных им обязательств» перед Елизаветой, даруя Марии возможность совершить государственный переворот и восстановить католицизм[88].

Бёрли и Уолсингем были идейными протестантами, одержимыми эсхатологической, почти мессианской идеей особой роли протестантской Англии в истории. Опасаясь многоглавой гидры заговоров, взращенной Филиппом II, папой, ссыльными католиками и иезуитами, они твердо решили сделать все для того, чтобы престол перешел к протестанту, и если для этого требовалось принять соответствующие парламентские законы, значит, так тому и быть.

Для советников королевы вера была важнее прав на престолонаследие, а Елизавета расставляла приоритеты иначе. В пору, когда казалось, что жизнь королевы — а значит, и судьба Англии как протестантского государства — висит на волоске (именно такие ощущения одолевали в 1584 году и шерифа Спенсера), вопрос о наследнике и правда был важен. Однако Бёрли и Уолсингем помнили темные времена правления Марии Тюдор, когда первому пришлось под страхом смерти принять «папское идолопоклонничество», а второму — бежать из страны. Тогда признала католичество и Елизавета, не собиравшаяся умирать мученической смертью, но если Бёрли и Уолсингем делали все возможное, чтобы католик больше никогда не вернулся на английский трон, Елизавета твердо верила, что кровные узы важнее религиозных[89].

В 1584 году, когда Джон Спенсер в последний раз отправился в качестве шерифа патрулировать беспокойные улицы Лондона, между Англией и Испанией возник еще один предмет разногласий, причем куда более серьезный, чем Мария Стюарт. В Нидерландах начиная с 1560-х годов кальвинисты открыто бунтовали против испанского владычества. Этот богатый торговый регион оказался под пятой Испании относительно недавно. Территории эти оставались независимыми даже после 1516 года, когда на трон объединенной Испании взошел отец Филиппа II Карл V Габсбург. Родившийся в Нидерландах Карл очень любил этот край, но после того, как он в 1556 году передал престол своему сыну, отношения между Испанией и Нидерландами резко ухудшились. Почти во всех семнадцати провинциях (особенно северных) говорили исключительно на голландском языке. На юге также использовался валлонский язык. Однако все земли были переданы Филиппу, который намеревался интегрировать их в Испанскую империю.

Торговые связи между Нидерландами и Англией всегда были сильны, а после елизаветинского Акта о единообразии еще упрочились, поскольку Антверпен стал единственным рынком, на котором королева могла брать деньги взаймы. Когда в 1566 году нидерландские кальвинисты начали открыто бунтовать, Бёрли и Уолсингем держали руку на пульсе. С растущими опасениями они наблюдали из-за моря за тем, как король Филипп принимает одно за другим судьбоносные решения. Спокойно и целенаправленно он развернул против еретиков-кальвинистов испанскую инквизицию, затем поставил лучшего из своих военачальников Фернандо Альвареса де Толедо, герцога Альбу, во главе только что набранной Фландрской армии, целью которой было объединить все семнадцать провинций в одну со столицей в Брюсселе[90].

Елизавету нидерландские бунтовщики едва ли могли считать своей союзницей, поскольку не раз она читала им нравоучения об их долге перед законной королевской властью и об опасности повстанческого республиканства. Однако Елизавета понимала: стоит Филиппу подчинить себе Нидерланды, и самой мощной и оснащенной в Европе испанской армии останется лишь пересечь небольшой пролив, чтобы достичь Лондона. Она встречалась с Филиппом в бытность его супругом ее сестры Марии Тюдор и никаких иллюзий на его счет не питала. Да, он спас Елизавету, когда королева Мария уличила ее в измене, но для него она всегда была лишь пешкой в большой дипломатической игре, в которой его беспокоили только интересы Испании[91]. Он грубо пренебрег интересами Англии, когда вынудил свою жену Марию Тюдор ввязаться в ненужную войну с Францией, в результате которой Англия потеряла Кале — свой мост в Европу и последнее владение на континенте. Незадолго до или сразу же после воцарения Елизаветы он носился с идеей женитьбы на ней, но затем, даже не дождавшись ответа, предпочел ей французскую принцессу Елизавету Валуа[92].

На протяжении неполных десяти лет Елизавета беспомощно наблюдала за тем, как отряды храбрых английских добровольцев погибали в Нидерландах, защищая своих братьев протестантов. И все же, когда в январе 1576 года послы нидерландских провинций Голландии и Зеландии прибыли в Хэмптон-корт с предложением к Елизавете стать их сувереном, она отказалась. В те годы ее усилия были направлены скорее на то, чтобы примирить мятежные Нидерланды с королем Филиппом, убедить его восстановить их старинные свободы и вывести оккупационные войска — ни больше ни меньше. Она не считала своим долгом помогать им только потому, что они тоже были протестантами[93].

Чуть позже, в ноябре, наступил переломный момент: испанские войска принесли огонь и расправу в Антверпен, крупный экономический и культурный центр. Так же как после Варфоломеевской ночи, когда в Париже тысячи протестантов были убиты и около шестисот домов разграблено, после вестей из Антверпена королева уже не могла бездействовать. Ища поддержки третьей стороны, она обратилась к Франциску, герцогу Анжуйскому. Брат короля Генриха III и наследник французского престола, герцог был умеренным католиком и потому приемлемой фигурой для Испании и Рима[94]. Этот план Елизавета решила осуществить в обход Бёрли и Уолсингема, которые — каждый по-своему, но оба достаточно настойчиво — упрашивали ее оказать Нидерландам немедленную финансовую и военную помощь[95].

В июне 1578 года Елизавета отправляет Уолсингема в Антверпен в качестве чрезвычайного посланника, чтобы подготовить почву для представления герцога Анжуйского защитником и спасителем Нидерландов. Уолсингем сделал все, что было в его силах, однако сам в удачный исход этой затеи не верил. Самовлюбленный и безответственный, герцог скорее заботился о собственной выгоде, чем о примирении враждующих сторон. Елизавете не раз приходилось ему напоминать, что его помощь заключается отнюдь не в военной аннексии Нидерландов[96].

К 1579 году мятеж приобрел такие масштабы, что южные провинции Нидерландов предпочли заключить с Испанией перемирие. Именно в эту опасную пору Елизавета начала оказывать герцогу Анжуйскому знаки внимания, означавшие возможность их помолвки. Сначала она колебалась, но ей пришлось принять волевое решение, когда Филипп II вступил в Войну за португальское наследство[97]. Если бы ему удалось объединить под одной короной две крупнейшие колониальные державы, полное подчинение Нидерландов стало бы лишь вопросом времени. А затем, кто знает, возможно, пришел бы черед и Англии.

Впервые вживую увидевшись с герцогом Анжуйским в 1579 году, Елизавета нашла его физически отталкивающим. Невысокий рост и шрамы, оставленные на лице оспой, кривые ноги и сиплый, скрипучий голос. Кроме того, он был почти на двадцать два года младше. Однако, не показывая своих истинных чувств, она продолжала придерживаться своего плана. Дав ему прозвище «лягушонок» (любопытно, что он против него никогда не возражал), она твердо решила сделать из герцога своего верного союзника. В знак своей благосклонности она носила золотую брошь в виде лягушки, а в обмен на его преданность обещала ему разделить с ним английский престол[98].

Фантазируя о скором выгодном браке, герцог Анжуйский в 1581–1582 годах второй раз приехал в Лондон. Елизавета исполняла роль влюбленной королевы безупречно. Прогуливаясь вместе с ним и французским послом Мишелем де Кастельно, сеньором де Мовиссьером по Уайтхолльскому дворцу, она внезапно повернулась к герцогу и поцеловала его в губы. Она даже подарила ему кольцо со своей руки в качестве «задатка»[99]. Затем она открыто объявила о помолвке, заявив: «Отныне у меня есть супруг. Обо мне есть кому позаботиться». Во всяком случае, такой слух дошел до ликующего Парижа[100].

Однако все это никак не устраивало королевских советников, и идею о замужестве пришлось оставить. Давление на Елизавету оказывали даже ее наперсницы, проводившие ночи в королевской опочивальне (государыня страдала от бессонницы и боялась темноты). Каждую ночь одна из этих дам оставалась спать рядом с королевой, устроившись на соломенном матрасе на полу возле королевской кровати. Будучи уверенными, что Елизавета и правда влюблена в герцога Анжуйского, они плакали и голосили «и настолько напугали ее, что она ночи напролет проводила в сомнениях и замешательстве». В конце концов она отправила посланников к Франциску с сообщением, что разрывает помолвку[101].

В апреле 1581 года на заседании португальских кортесов Филипп II дал клятву соблюдать все законы и обычаи этой страны и был провозглашен королем Португалии. Так, удвоив бюджет на содержание фландрской армии, король незамедлительно отправил своего племянника и по совместительству нового военачальника Алессандро Фарнезе, герцога Пармского, отвоевывать мятежные регионы[102]. За несколько недель города Фландрии и Брабанта были преданы огню, а в Лондон хлынула очередная волна беженцев-протестантов. Осознавая, что выбора нет, Елизавета подкупила герцога Анжуйского, пообещав 30 000 (в пересчете на современные деньги — около 30 млн фунтов стерлингов за статус номинального главы нидерландских провинций[103]. Однако ненадежный, тщеславный Франциск не желал довольствоваться фиктивным титулом. В январе 1583 года он попытался устроить в Антверпене государственный переворот, однако потерпел сокрушительное поражение и был вынужден с позором вернуться во Францию. Возмущенная его негодностью, Елизавета навсегда разорвала связь с герцогом, назвав его беспомощным растратчиком ее денег[104].

Итак, военный кризис охватил почти всю Европу, католическая наследница престола находилась на английской земле, в Париже ссыльные католики вместе с иезуитами строили планы по приведению в исполнение папского указа о свержении Елизаветы — Тайному совету было отчего бить тревогу. Никогда угроза не была более реальной, чем в октябре 1583 года, когда молодой католик из Уорикшира Джон Сомервилл (кстати, его тесть Эдуард Арден был родственником Шекспира) отправился из дома с твердым намерением застрелить королеву во время конной прогулки. Однако он не особенно скрывал свои планы и вскоре был арестован в Оксфордшире. После суда в лондонской ратуше Сомервилл и три его предполагаемых сообщника (включая и его тещу) были приговорены перепуганными присяжными к высшей мере. Вскоре несостоявшийся убийца королевы повесился в камере в Ньюгейтской тюрьме[105].

Менее чем через месяц после этого жертвой Уолсингема, в чьем распоряжении находилось около двадцати шпионов и агентов, стал Фрэнсис Трокмортон, племянник того самого сэра Николаса, который советовал Елизавете «остерегаться женского легкомыслия». Подобно многим другим, семья Трокмортон была разобщена из-за религиозных разногласий. Сэр Николас, умерший в 1571 году от воспаления легких (слухи о том, что он съел отравленный салат, вряд ли можно воспринимать всерьез), был убежденным протестантом, в правление Марии Тюдор его судили за измену, однако лондонские присяжные его оправдали. Но его племянник, молодой и упрямый, был ярым католиком и даже добровольно предлагал свои услуги в качестве посыльного французскому и испанскому послам в Лондоне. При обыске его дома на берегу Темзы рядом с церковью Святого Павла, известной как Павлов причал (Paul’s Wharf), среди его бумаг нашли доказательства его участия в страшной крамоле. Трокмортон оказался замешан в заговоре, разработанном в Риме шотландским иезуитом Уолтером Крайтоном, а затем перешедшем под контроль герцога Генриха де Гиза, кузена Марии Стюарт. Гиз был богатейшим человеком Франции, а в период Религиозных войн возглавлял ультракатолическую фракцию дворян. Только он во всей Европе мог состязаться с испанским королем Филиппом в богатстве и военной мощи, необходимой для завоевания Англии. Заручившись финансовой поддержкой парижских купцов, он уже начал готовить войска, а своей матери писал, что «в Англии нас ждет долгая, но красивая партия»[106].

Уолсингем не знал, что и думать: ему совершенно случайно удалось раскрыть заговор такого масштаба. Ведь обыскать дом Фрэнсиса Трокмортона он решил лишь потому, что тот слишком часто стал наведываться во французское посольство[107].

Трокмортона пытали на дыбе. Сначала он храбро молчал, но, когда боль стала невыносимой, выложил все, что знал. Новые данные заставили Елизавету резко разорвать всякие отношения с Испанией. Как и Ридольфи, герцог де Гиз намеревался свергнуть и умертвить незаконнорожденную Елизавету, посадив на ее трон Марию Стюарт. Для пользы дела Трокмортон передал дону Бернардино де Мендосе, испанскому послу в Лондоне с 1578 года, карты южного побережья Англии с обозначением мест наиболее удобных для высадки, а также список дворян-католиков, которые точно присоединились бы к заговору[108].

Для Уолсингема и Бёрли происходящее словно явилось из их ночных кошмаров, поэтому они взялись за дело, не теряя ни секунды. 19 января 1584 года свояк Уолсингема Роберт Бил вызвал Мендосу на встречу, на которой присутствовал сам Уолсингем. На беглом итальянском он сообщил послу, что знает о его участии в заговоре и что у того есть две недели на то, чтобы собрать вещи и навсегда покинуть Англию[109].

Дальше хуже. 19 июня, за месяц до повешения Трокмортона, Елизавета получила грозные вести от посла в Париже: неожиданно в Шато-Тьерри, в восьмидесяти километрах к северо-востоку от Парижа, скончался герцог Анжуйский. Ему было всего двадцать девять лет, а причиной смерти был назван прогрессирующий сифилис[110]. Елизавета оплакивала жениха и носила траур в течение полугода. В начале сентября Кастельно, не только посол Франции в Лондоне, но и враг герцога де Гиза, был приглашен понаблюдать за королевской охотой с недавно выстроенной террасы на стенах Виндзорского замка в Беркшире. Королева приветствовала его облаченная в черное платье и закрытая длинной прозрачной вуалью, как если бы она была вдовой герцога Анжуйского[111].

Смерть Франциска была чревата неприятными последствиями, которые Елизавета и Кастельно обсудили в Виндзоре. Все трое братьев короля Генриха III теперь были мертвы, и Франция оставалась с королем, который не имел наследника мужеского пола и чья сексуальная ориентация давно вызывала вопросы. На корону претендовал его троюродный брат Генрих Наваррский и его дядя кардинал Карл де Бурбон, архиепископ Руана. Из двух претендентов более молодой, полный сил, умный и честный король Наваррский выглядел явным фаворитом в борьбе за корону Франции. Однако он относился к презираемым Гизами гугенотам. И это явилось предлогом для династических притязаний самого герцога де Гиза. Кастельно и Елизавета были единодушны в том, чтобы не допустить герцога де Гиза к короне[112].

Впрочем, 6 июля ставки вновь были удвоены. В Лондон прибыл курьер с возмутительными вестями о том, что пять дней назад молодой испанский наемник Бальтазар Жерар убил главу голландских кальвинистов Вильгельма I, принца Оранского, в его резиденции в Делфте. Соблазненный щедрым вознаграждением в 25 000 экю (примерно 8 млн фунтов по современным меркам), которое король Филипп II посулил за голову Вильгельма, Жерар зарядил пистолет тремя пулями и запасся порохом. Первая пуля была пущена в живот Вильгельма (которому на тот момент исполнился пятьдесят один год), когда он повернулся к лестнице, ведущей в его покои. Две другие прошли через легкие и затем пробили стену. Вильгельм скончался на месте[113].

Нидерландский мятеж был обезглавлен. При этом войска герцога Пармского уже маршировали к Брюсселю и Антверпену, и казалось, что вскоре нидерландские города начнут падать один за другим, как кегли. Герцог де Гиз смекал быстро и уже подготавливал свой план. В конце года он временно отложил проект завоевания Англии, поскольку Филипп II пообещал ему астрономические 50 000 французских крон (16 млн фунтов по современным меркам) в месяц на создание Католической лиги, целью которой будет уничтожение всех гугенотов и полное возвращение Франции в лоно католической церкви. Если бы Гизу это удалось, Англия стала бы максимально уязвимой перед союзом Испании, Франции и папы римского.

Прошло около трех месяцев с убийства Вильгельма Оранского, когда сэр Джон Спенсер в сопровождении констеблей неспешно проходил мимо улицы Олдгейт, с восточной стороны опоясывавшей лондонский Сити, где, как он знал, нужно быть предельно бдительным. Осознавая, что один выстрел может привести к катастрофическим последствиям, члены Тайного совета удвоили усилия в поисках шпионов-«папистов» и иезуитов, а также устраивали обыски дворян и горожан, сочувствующих католикам, в том числе священников, подозреваемых в тайном отправлении месс. Дозоры в городе проводились чаще обычного. Все католики — как священнослужители, так и миряне — находились под присмотром, а те из них, кого посчитали потенциально опасными, были отправлены в замок Уизбич в глубины болотистого Кембриджшира. Самых же неугодных посадили на корабли, связав их руки веревкой, и отправили «прочь из королевства, по повелению Ее Величества»[114].

Повернув за угол, Спенсер увидел кучку подозрительных иностранцев, которые перешептывались, наблюдая за тем, как рабочие с кирпичами и лопатами по приказу лорд-мэра заделывают тайный проход в городской стене, ведущий в закрытый иммигрантский район. Спенсер обратил особое внимание на двух смуглых мужчин, казавшихся братьями: один был пониже и носил кожаные туфли, второй отличался высоким ростом. Оказалось, что они обращенные евреи из Венеции, чьи родители приняли католичество из страха перед инквизицией[115].

Услышав, как эти бездельники перешептываются на иностранном языке, Спенсер насторожился. Он хорошо знал, что португальские и итальянские евреи — по большей части шпионы, авантюристы и в целом люди опасные. Как и Уолсингем, он подозревал иноземцев в служении ненавистным иезуитам. Может быть, это даже наемные убийцы?

Спенсер раздраженно спросил у иноземцев, кто они, и настойчиво посоветовал им отправляться восвояси. Венецианцы же в ответ заявили: «Это земля королевы, и мы отсюда никуда не пойдем». Шериф пригрозил субъекту в туфлях отправить их в тюрьму, если он и его товарищи сейчас же не уйдут. Ответ был таков: «В тюрьму? Поцелуйте лучше, сударь, свой афедрон»[116].

Гордый и вспыльчивый «столп власти», однажды уже преступивший закон избиением дочери, шутить не собирался[117]. У него уже было достаточно оснований для ареста наглецов. К тому же провокации на этом не закончились, потому что высокий вежливо произнес: «Шериф Спенсер, у нас при дворе тоже есть знакомые и, как мне представляется, повлиятельнее ваших».

В ту же секунду Спенсер, которого прозвали «твердолобым», приказал констеблям арестовать высокомерных чужеземцев. Они оказали яростное сопротивление: попало не только констеблям, но и самому Спенсеру. К тому моменту на место происшествия прибыл Уильям Флитвуд, лондонский окружной судья, и без промедления повез нарушителей в Ньюгейтскую тюрьму. По дороге тот, что в туфлях, презрительно поинтересовался, кто сопровождает их в острог. Получив ответ, чужеземец предложил Флитвуду съесть подметку его туфли.

Сначала иноземцев дотащили до ближайшей тюрьмы, находившейся у Птичьего рынка за биржей. Но венецианцы продолжали проявлять демонстративное неповиновение. Когда тюремщик записал их имена и собирался отвезти в камеру, они заявили, что господин судья определил их в Ньюгейтскую тюрьму и здесь они сидеть отказываются[118].

Через неделю Спенснер пережил самое большое потрясение в своей жизни. В двери его особняка Кросби-Плейс в Бишопсгейте постучался королевский посланник с письмом от Уолсингема. Он мелкими делами больше не занимался, но в данном случае лично отчитал Спенсера за арест венецианцев. Оказалось, что шериф задержал Артура, Эдуарда и Иеронима Бассани — любимых музыкантов королевы, и она в гневе требовала отпустить их[119].

Елизавета поехала отдохнуть во дворец Оутлендс, построенный ее отцом для своей третьей жены Джейн Сеймур рядом с городком Уэйбридж в графстве Суррей. Там она узнала об аресте своих музыкантов[120]. Случилось это вскоре после визита Кастельно в Виндзор. Подходило к концу летнее путешествие королевы по стране. Раздраженная Елизавета поручила заняться делом арестованных музыкантов Уолсингему. Ее нетерпеливость — даже если речь шла о делах незначительных — была притчей во языцех: так, однажды апрельской ночью 1572 года королева никак не могла уснуть и приказала личному конюшему скакать «что есть мочи» из Гринвича в Уайтхолл, более чем по одиннадцать километров в каждую сторону, за атласной подушкой, которую оттуда забыли привезти[121].

Низкопоклонствуя и лебезя, Спенсер пытался оправдаться, объяснял, что не знал венецианских музыкантов в лицо. Члены Тайного совета, подстегиваемые раздраженной королевой, освободили братьев Бассани, а Спенсера и Флитвуда 8 октября вызвали в Уайтхолл «на ковер»[122].

Как и предсказывали дерзкие музыканты, обвинители теперь сами оказались в роли обвиняемых. Тайный совет отправил незадачливых хранителей правопорядка в тюрьму Маршалси в Саутуарке на южном берегу Темзы. Тщетно Спенсер взывал к Уолсингему, заверяя, что «никогда бы добровольно не учинил ничего, что могло бы вызвать недовольство Ее Величества или Вашей Чести, ибо ради Ее Величества и с одобрения Вашей Чести готов отдать как свое состояние, так и саму жизнь»[123]. В итоге Спенсеру и Флитвуду было приказано смиренно просить прощения у братьев Бассани, а также выплатить круглую сумму для возмещения тех лишений, которые музыканты претерпели во время нахождения за решеткой. Затем еще владелец Олдгейта лорд Томас Говард взыскал с провинившихся сумму, в которую он оценил урон, нанесенный ему рабочими, заделывавшими нелегальный проход[124]. Неудивительно, ведь за несколько недель до этого Елизавета стала крестной сына Говарда, послав кормилице ребенка мошну с серебром[125].

Учитывая разрыв отношений с Испанией и страх, охвативший столицу в 1584 году, нет ничего удивительного в том, что сэр Джон Спенсер арестовал подозрительно перешептывавшихся чужеземцев. Он поступал в соответствии с возложенными на него обязанностями. Да, Спенсер славился своей несдержанностью, но не менее темпераментной оказалась и сама королева. Помимо прочего, шерифа поразила беспечность Елизаветы, а также отсутствие всякого уважения к нему как избранному представителю власти. Об этой стороне характера королевы злополучный шериф не подозревал. Вынужденный отчитываться перед Тайным советом, он на собственной шкуре почувствовал, что Англией правит королева, чьи помыслы и чаяния неведомы даже самым близким ее сподвижникам.

2

Кризис и предательство

Убийство Вильгельма Оранского поставило Елизавету перед самым решительным и опасным выбором в ее жизни, столкнув внутри ее инстинкты королевы и чувства женщины. Вопрос стоял прямо: должна ли она прийти на помощь голландским кальвинистам в их борьбе с испанским владычеством, провоцируя таким образом войну, или же предоставить мятежников их собственной судьбе? Откажись она от вмешательства, войска герцога Пармского, без сомнения, захватили бы Нидерланды. И тогда британские острова оказались бы в радиусе непосредственного поражения, поскольку Ла-Манш находился бы под контролем лучшей в Европе армии Филиппа II.

Гибель предводителя ввергла нидерландцев в такое отчаяние, что они позвали короля Франции Генриха III править их страной. Уолсингем, многие годы выступавший ярым сторонником военной и материальной поддержки голландских кальвинистов, получил в начале октября 1584 года от своего агента в Делфте подробный отчет о сделанном французскому монарху предложении[126]. Верный католик, Генрих, в отличие от герцога де Гиза, не питал никаких симпатий к Филиппу, и поначалу казалось, что он может принять предложенное ему господство. 10 октября на заседании Тайного совета было решено отправить «какого-нибудь мудрого человека» в Голландию с тем, чтобы проверить, возможно ли участие Елизаветы в подписании франко-голландского союзнического соглашения в качестве гаранта. Для королевы такая позиция была бы наиболее предпочтительна. Тем не менее Елизавета решила, что в случае, если король Франции откажется защитить Нидерланды от «испанской деспотии», сама она не станет претендовать на титул правителя нидерландских земель, но сделает все, что в ее силах, чтобы оказать им посильную помощь. «Воля Ее Величества, — писал Бёрли, излагая позицию Совета в ряде конфиденциальных докладных записок, — состоит в том, чтобы оказать землям этим всяческую помощь, какую оказала бы она владениям собственным». Королева была готова пойти на это, полностью осознавая, что помощь Голландии ознаменовала бы начало войны с Испанией[127].

Вскоре после заседания Совета Елизавета слегла с тяжелым желудочным недомоганием, которое было вызвано отчасти нервным напряжением, а отчасти своеобразным выбором меню на завтрак: «сладости из ячменя, вымоченного на сахаре и воде и доведенного до густоты хлебом»[128]. Едва оправившись, королева послала в Голландию для сбора сведений Уильяма Дэвисона — верного секретаря Уолсингема и ярого сторонника голландских мятежников. Памятуя о готовности герцога де Гиза в любой момент развязать войну за французский престол, Елизавета нуждалась также в надежных источниках и во Франции, и выбор ее пал на Генри Стэнли, графа Дерби, — вполне преданного ей некровного родственника и обладателя невыразимо элегантного почерка. Дабы расширить полномочия Стэнли, Елизавета дарует ему звание тайного советника и посылает в Париж, где тот под остроумным предлогом — необходимость вручить королю Генриху орден Подвязки — завоевывает доверие французского двора. Это был легкий способ узнать, как французы отнесутся к предложению голландцев.

В пятницу 5 марта 1585 года во внутреннем дворе Гринвичского дворца послышался топот копыт и хруст гравия. Из Парижа в спешном порядке прибыл забрызганный грязью всадник. Это был Чарльз Мербери, посланник графа Дерби, и он привез важную новость: Генрих отклонил предложение голландцев[129]. Бёрли немедленно созывает второе заседание Тайного совета[130]. Рано утром в понедельник одиннадцать советников собираются в его имении Сесил-хаус на улице Стрэнд с плотными стенами из кирпича, устремленными к небу башнями, банкетным залом и садами, полными экзотических растений, простиравшимися аж до полей Ковент-гардена.

К тому моменту обстановка в столице была накалена до предела. Не далее как в прошлый вторник во внутреннем дворе Вестминстерского дворца был жестоко казнен доктор Уильям Пэрри, валлиец и один из бывших шпионов Бёрли. В Венеции и Риме Уильяма подкупили папские агенты, за чем последовало обвинение в государственной измене и приговор — казнь через повешение. Эгоистичный карьерист, Пэрри перешел в католичество и прошел конфирмацию в коллегии иезуитов в Париже, сопроводив ее клятвой убить Елизавету. Роберт Дадли, граф Лестер, занял самую выгодную точку для обзора казни и наблюдал за смертью предателя с деревянной кафедры, специально сколоченной по этому случаю. По приказу королевы веревка на шее Пэрри была перерезана через несколько секунд после того, как палач выбил лестницу из-под его ног, затем еще находящегося в сознании Пэрри выпотрошили мясницким ножом[131]. В момент, когда лезвие глубоко вонзилось в тело предателя, он издал «великий стон», как позже запишет один из пораженных наблюдателей. В качестве финального акта казни голову и конечности осужденного отделили от торса, и, вздернутые над Лондонским мостом и городскими воротами, они служили напоминанием о страшной цене государственной измены[132].

А тем временем в Нидерландах армия герцога Пармского столь яростно и успешно крушила полки кальвинистов, что казалось, сопротивление смогут оказать только три северные провинции — Голландия, Зеландия и Утрехт. Вот-вот готов был пасть Антверпен, и в тот понедельник Тайный совет настойчиво склонял королеву вмешаться в ход военных действий ради спасения голландцев. Бёрли представляет Елизавете мнение Совета в письменном виде, и уже на следующий день она посылает Эдуарда Бёрнема, еще одного доверенного помощника Уолсингема, проинформировать голландские штаты о том, что, «почитая великой угрозой овладение королем Испании этими землями… она исполнилась решимости взять их под свою защиту»[133]. Ошибочное утверждение предыдущих биографов, что Елизавета была вынуждена прибегнуть к силе, чтобы принудить Бёрли к согласию, восходит к «Анналам» Кэмдена и может быть следствием неверно установленного авторства наиболее значимых документов дела[134].

Когда Бёрли отдал приказ укрепить ключевые порты Англии — Дувр и Портсмут, а также подготовить запас боеприпасов в Тауэре, переговоры об условиях англо-голландского соглашения еще не были завершены. Сильный шторм помешал голландским послам, отправившимся в Англию для согласования всех деталей, пересечь Ла-Манш вовремя, и они прибыли в порт Маргейт в графстве Кент только 24 июня. Главные пункты соглашения, так называемые «положения», были подписаны в августе в замке Нонсач в Суррее, еще одном увеселительном дворце Генриха VIII. Сады вокруг замка и украшения из лепнины в итальянском стиле создавались по образцу дворца Фонтенбло (название «Нонсач» буквально переводится как «непревзойденный»). Было постановлено, что Елизавета отправит «вельможу высокого звания и доброй репутации» во главе многочисленной и хорошо оснащенной экспедиционной армии, чтобы оказать помощь голландцам в их противостоянии с Филиппом[135]. На счету был каждый день. Испанцы готовились к войне. К тому моменту они уже наложили запрет на загрузку и разгрузку английских и голландских судов в портах Испании — эту тревожную новость сообщил Уолсингему капитан лондонского торгового судна «Примроуз», которому чудом удалось увести свое судно из Бильбао, избежав захвата вассалами Филиппа[136].

Из всех «вельмож высокого звания и доброго имени» по обе стороны Северного моря наиболее подходящим для того, чтобы повести за собой английскую экспедиционную армию, был граф Лестер. На протяжении более двадцати лет он не знал себе равных в борьбе за дело Реформации в Северной Европе и имел репутацию «доблестного и милосердного предводителя». Теперь же многие возлагали на него надежду, полагая, что он освободит голландский народ от подчинения, как некогда Моисей освободил сынов Израилевых от египетского рабства[137]. Лестер и сам страстно желал возглавить войска. Наиболее серьезным препятствием на пути к этому могла стать привязанность Елизаветы к своему фавориту, единственному мужчине, которого она по-настоящему любила. Лестер не зря опасался, что королева не отпустит его от себя на столь рискованное задание, и в этих опасениях он был не одинок.

Лестер отличался атлетическим телосложением, высоким ростом, стройной и грациозной фигурой. Пронзительные серо-голубые глаза, нежные, волнистые каштановые волосы с золотистым оттенком и усы, обильно посеребренные сединой, — именно таким типом красоты восхищалась Елизавета. К тому моменту их отношения длились уже почти сорок лет, а начались они еще в те времена, когда граф Лестер звался Робертом Дадли, а Елизавета была еще ребенком и жила в Хартфордшире под присмотром гувернантки[138]. Когда ей было девять, а Роберту на год или около того больше, отец Елизаветы, с которым она никогда не была по-настоящему близка, но которого всегда глубоко почитала как волею Божьей государя, поселил ее сводного брата Эдуарда в то же поместье, где жила она[139]. Распорядителем в доме стал сэр Уильям Сидни. Его сын-подросток Генри был одним из постоянных компаньонов юного принца и обучался вместе с ним. Семейства Сидни и Дадли всегда были близки: знакомство Елизаветы с Робертом Дадли состоялось, когда он, будучи еще мальчиком, впервые приехал погостить в поместье. В 1551 году Генри Сидни женится на сестре Роберта Мэри, и весьма вероятно, что именно она приобщила Елизавету к чтению дрянных итальянских новелл, которые та впоследствии так полюбила[140]. Именно Мэри Сидни ухаживала за королевой, когда та слегла, пораженная тяжелейшей оспой. Мэри пришлось заплатить за это горькую цену: она заразилась от своей госпожи и была жестоко обезображена болезнью. Елизавета, лицо которой после выздоровления носило лишь слабые признаки пережитого недуга, бессердечно отвергла подругу, отдалилась от нее как физически, так и духовно, желая поскорее забыть о своих собственных небольших шрамах, которые стала тщательно скрывать, используя различные мази[141].

В июле 1553 года, вскоре после того, как пятнадцатилетний Эдуард скончался на руках Генри Сидни, Елизавета даровала 21-летнему щеголю Дадли пост смотрителя своего лондонского поместья Сомерсет-Плейс[142]. А по прошествии месяца с того момента, как она всходит на трон, посол короля Филиппа II Испанского по особым поручениям, граф Фериа, отмечает, что в ближайшем окружении Елизаветы Дадли уступает по своему положению одному лишь Бёрли[143]. У Елизаветы была привычка — нарекать своих ближайших друзей прозвищами. Бёрли она звала «сэром Духом», Уолсингема — «мавром», а к Роберту обращалась более ласково, называя его «Робом», «милым Робином» или своими «очами».

Елизавета прикладывала так мало усилий к тому, чтобы скрыть свои чувства к Роберту Дадли, что в 1560 году Николас Трокмортон, живший тогда во Франции, с сожалением передает Бёрли скандальные слухи об их связи, усугубляющиеся тем, что молодой человек был женат. Многие полагали, что Елизавета позволяла Роберту питать излишне смелые надежды, доходящие до того, что однажды она может стать его женой. Граф Фериа, который не упускал ни малейшей возможности очернить протестантскую королеву, служил одним из главных источников сплетен об их якобы продолжавшихся любовных свиданиях. Позднее Елизавета отомстит Фериа, заставив его беременную жену ожидать аудиенции более двух часов стоя[144]. Несмотря на слухи, в момент, когда королева была уверена, что умирает от оспы, она заявила о том, что «хотя она нежно любит и всегда любила лорда Роберта, Бог ей свидетель — ничего неподобающего между ними никогда не было»[145]. Поверили в это немногие. Ситуацию усугубляли разговоры о том, что Дадли просто-напросто ждет смерти своей жены, чтобы потом сделаться мужем королевы. Роберт женился на Эми Робсарт, дочери состоятельного норфолкского землевладельца, в 1550 году. Они перестали жить вместе в дни коронации Елизаветы в январе 1559 года, после чего Роберт наведывался в поместье Эми от силы еще пару раз и, по слухам, перед каждым визитом получал от королевы строгий наказ «ничего с нею не делать» и носить только черное[146].

Ко всеобщему удивлению, воскресным днем 8 сентября 1560 года Эми была найдена умершей при загадочных обстоятельствах в Камнор-Плейс, поместье близ Оксфорда[147]. Ее шея была сломана, а на голове нашли две раны — было решено, что она упала с каменной спиралевидной лестницы. В глазах общества Роберт немедленно прослыл убийцей, и ему пришлось приложить огромные усилия для того, чтобы донести до всех истинную причину смерти своей супруги. Несмотря на то что коронер признал смерть несчастным случаем, в деле оставалась недосказанность. Многих беспокоило то, что председатель коллегии присяжных сэр Ричард Смит в прошлом был слугой Елизаветы, а один из присяжных заседателей оказался хорошим знакомым Дадли. Настораживало и то, что Томас Блаунт, управляющий делами Дадли, отобедал с двумя другими присяжными незадолго до того, как те вынесли вердикт.

Роберт все еще верил, что может жениться на Елизавете, но в королеве проснулся инстинкт самосохранения. Она размышляла в течение нескольких дней, но в конце концов решила, что такой союз невозможен, если она хочет сохранить трон. Она не может позволить себе носить печать сообщницы в убийстве, будь Роберт хоть сто раз невиновен.

Такой версии придерживаются историки. Но слова самой Елизаветы заставляют нас сомневаться в ее истинных мотивах. Несмотря на то что Елизавета была страстно влюблена в Роберта как до коронации, так и после нее, через три месяца после церемонии Елизавета четко выражает свое намерение оставаться одинокой. «Я с радостью выбираю такую жизнь, которой живу теперь и которая до настоящего момента полностью удовлетворяла меня», — обращается королева к парламенту[148]. Кэмден, автор «Анналов», сообщает, что она с чувством добавила: «Я уже сочеталась браком с законным мужем, а именно с английским престолом». Однако эту фразу он выдумал[149]. Вот как на самом деле продолжила фразу Елизавета: «В конце концов, с меня довольно, если на моей надгробной плите будет выгравирована надпись о том, что королева, правившая в это время, жила и умерла девственницей»[150].

В 1576 году она снова касается этой темы в словах: «Будь я дояркой с ведром в руках… я бы не бросила этого занятия ради брака с величайшим правителем мира». Самое большее, на что она была согласна пойти под жестким давлением парламента, — выйти замуж в том случае, если встретит подходящего мужчину при подходящих обстоятельствах: «Пока такого человека нет, говорить не о чем». В одном королева была уверена или по крайней мере хотела, чтобы в это верили другие: «Я желала бы иметь детей, в противном случае я никогда не выйду замуж»[151]. Но даже и это на первый взгляд простое утверждение кажется при ближайшем рассмотрении не совсем правдоподобным.

В психологическом отношении представляется, что Елизавета испытывала серьезные сомнения относительно замужества. Это неудивительно, учитывая, что ее собственный отец отправил ее мать на эшафот, обвинив перед этим в многочисленных изменах и кровосмешении, а также в свете мучительных событий, пережитых Елизаветой еще в подростковом возрасте в период жизни с мачехой Екатериной Парр. Спустя всего несколько месяцев после смерти Генриха VIII Екатерина выходит замуж за своего возлюбленного — непреодолимо соблазнительного, любвеобильного и не в меру амбициозного Томаса Сеймура. Дамы восхваляли его «сильные руки и мужественную фигуру». Тем временем Томас навещал юную Елизавету по утрам в ее опочивальне, еще до того, как она успевала встать или одеться: «Если она уже не спала, он желал ей доброго утра, спрашивал, как она себя чувствует, амикошонски хлопал ее по спине или по ягодицам и шел далее по своим делам… А если она была в постели, он открывал занавески, желал ей доброго утра и делал вид, что подступает к ней. Она же отодвигалась от него вглубь постели, чтобы он не мог подойти ближе». Однажды утром Томас «потянулся к ней, чтобы поцеловать ее прямо в постели»[152].

Дурную славу заслужило происшествие, во время которого Парр и Сеймур резвились в саду с Елизаветой, и Сеймур «разрезал ее платье на сотню кусочков черной ткани»[153]. Вскоре за этим слухи об интимной связи между Томасом и Елизаветой получили широкое распространение. Будущая королева этот скандал пережила, но переменилась навсегда. Именно в этот момент ей пришлось резко повзрослеть. Она была особенно унижена необходимостью отрицать заявление о том, что беременна от Сеймура. Такого рода «постыдная клевета», настаивала Елизавета, «глубоко оскорбляет мою честь и достоинство, которые я ставлю превыше всего остального»[154].

За двадцать лет с момента восхождения Елизаветы на престол около тридцати кавалеров предлагали ей руку и сердце. Среди них — Филипп II, король Швеции Эрик XIV, а также эрцгерцог Австрии Карл II. Самые ранние переговоры о помолвке Елизаветы велись задолго до этого, в 1535 году, когда ей было всего полтора года: ее мать и дядя, Джордж Болейн, пытались обручить ее с Карлом, герцогом Ангулемским, третьим сыном короля Франции Франциска I[155]. Последним претендентом на ее руку оказался Франциск, герцог Анжуйский, неудавшийся защитник Нидерландов. Все эти переговоры по поводу возможного брака потерпели крах вследствие множества причин, и не последней из них было то обстоятельство, что советники Елизаветы всегда пытались оставить за собой право выбирать мужа королеве[156].

На протяжении зимы 1581/82 года Елизавета переживает роман с герцогом Анжуйским, во время которого она притворно флиртует с ним, чтобы сохранить военный союз с Францией. Она в самом деле дарит герцогу кольцо и объявляет о помолвке, но делает это только после того, как он требует, чтобы она дала более или менее определенный ответ на его предложение руки и сердца. Королева также получила письмо от тогдашнего короля Франции Генриха III, который отказывался поддержать ее в противостоянии с Испанией, если она не выйдет замуж за его брата. В Лондоне поговаривали о том, что после отъезда герцога королева плясала в своей опочивальне от радости, «счастливая, что избавилась от него»[157].

Пятнадцатью годами ранее, в 1566 году, в на редкость откровенной беседе с Жакобом де Вюлькобом, сеньором де Сасси, приехавшим с дипломатическим визитом из Франции, Лестер — а кому и знать, как не ему, — признался, что «она никогда не выйдет замуж». Затем он сообщил, что и до и после того, как Елизавета стала достаточно взрослой для замужества, она не раз говорила, что «сего не желает»[158]. Эту же точку зрения сорок лет спустя поддержал и Джон Хэрингтон, который писал, что «в сердце своем она всегда питала отвращение к замужеству»[159].

По общему признанию, Лестер изо всех сил пытался придать нужный оттенок своим словам, отмечая, что если бы королева вдруг изменила свое решение, то выбор ее мог пасть только на него и ни на кого другого[160]. Конечно же графу было выгодно поддерживать такое мнение среди иностранных дипломатов. В своих политических маневрах Лестер исходил из тех соображений, что ни один другой советник королевы не обладал той степенью влияния при дворе, коей посчастливилось обладать ему[161]. Сомнений в наличии искренних чувств к нему со стороны Елизаветы не было. При дворе не раз видели, как королева дарит ему поцелуй, а когда в 1564 году она удостоила его титула графа Лестера, послы из Франции и Шотландии заметили, как она ласково щекотала его подбородок.

В 1575 году, ожидая визита королевы в замке Кенилворт, своем любимом поместье в восьми километрах от Уорика, Лестер заказал и открыто выставил на всеобщее обозрение парный портрет, на котором в полный рост были изображены он сам и Елизавета[162]. Это было громкое заявление — подобный портрет означал, что Лестер фактически занимает место мужа королевы. Последовавшую за этим критику Елизавета парировала тем, что их отношения сродни отношениям между братом и сестрой, но, несмотря на это, злые языки не умолкали, и на протяжении многих лет возмущенные католики продолжали передавать Филиппу II и папе сплетни о том, что летние путешествия королевы по стране — лишь способ скрыть свою преступную физическую связь. Как бы то ни было, хотя граф фактически был единственным возлюбленным королевы, она для него таковой не была. Приблизительно в 1571 году начался длительный роман Роберта с леди Дуглас Говард, вдовой барона Шеффилда. Названная в честь своей крестной Маргарет Дуглас, графини Леннокс, Шеффилд приходилась Елизавете троюродной сестрой[163]. Она родила сына по имени Роберт и многие годы спустя после того, как их отношения с Лестером были окончены, пыталась добиться признания его законным отпрыском графа, утверждая, что они с Лестером были тайно обвенчаны[164].

Воскресным сентябрьским утром 1578 года[165] Лестер резко оборвал связь с леди Шеффилд, тайно женившись на одной из признанных красавиц двора, которая также была родственницей Елизаветы[166]. Дочь сэра Фрэнсиса Ноллиса и Кэтрин Кэри Летиция Ноллис приходилась внучатой племянницей Анне Болейн и соответственно двоюродной племянницей королеве. Летиция была прекрасно образованна и удивительно походила на Елизавету внешне, при этом была на десять лет моложе. Она умела эффектно преподнести себя публике и славилась остроумием и находчивостью. Ее первым мужем был Уолтер Деверё, 1-й граф Эссекс и граф-маршал Ирландии, в браке с которым у них родилось пятеро детей. На момент смерти супруга Летиция уже некоторое время состояла в романтических отношениях с Лестером.

Год спустя леди Шеффилд смирилась с потерей и, по-видимому с позволения Лестера, также вышла замуж, не осмелившись уведомить об этом Елизавету. Выбор ее пал на сэра Эдуарда Стаффорда, двадцатисемилетнего многообещающего дипломата, который должен был вот-вот отправиться в Париж по поручению королевы на переговоры с королем Генрихом III. Впервые на Стаффорда обратили внимание при дворе, когда тот подружился с герцогом Анжуйским, ненадолго остановившимся у него во время поездки в Англию в 1579 году. Мать Эдуарда Дороти приходилась Елизавете дальней родственницей и прислуживала у нее в опочивальне. Дороти поступила служанкой к будущей королеве еще во время правления Марии Тюдор. В какой-то момент ей пришлось бежать из страны в Женеву, но потом она вернулась в Англию и в начале 1560-х годов снова стала прислуживать Елизавете. На протяжении примерно тридцати лет она была одной из трех-четырех избранных дам, которым выпадала честь спать на соломенном тюфяке подле королевской кровати[167].

Из-за тайного бракосочетания Летиция немедленно превратилась в смертельного врага Елизаветы, хотя поначалу та и решила закрыть на это глаза, несмотря на приступы острой ревности и гнева, которые испытала, услышав об этом событии впервые. Королева ненавидела всеми фибрами души своего «милого Робина», свои «очи» за бездушное предательство, но, несмотря на все, продолжала любить его. Пока он вел себя осмотрительно, пока его жена вела тихое существование вдали от двора, живя с отцом в деревне, Елизавета могла вовсе не вспоминать о том, что произошло. Как бы то ни было, теперь она мало что могла сделать — разве что оплакать тот факт, что Роберт стал принадлежать другой женщине[168].

Отношение королевы к ситуации кардинально изменилось, когда в ноябре 1579 года Жан де Симье, гофмейстер герцога Анжуйского, прозванный Елизаветой «мартышкой», прибыл в Лондон, чтобы обсудить франко-английский союз и возможный брак королевы со своим господином[169]. Лестер выступал против сватовства герцога, высказывая свою позицию на заседаниях Тайного совета, членом которого он состоял с 1562 года. Лестер оказывал значительное влияние на формирование внешней политики, уступая в авторитете разве что Бёрли. Желая опорочить имя графа в глазах королевы, Симье поведал ей наиболее пикантные подробности его личной жизни[170]. Более всего Елизавету возмутил парижский слух о том, что Лестер принял участие в своего рода брачной церемонии с леди Шеффилд и был, таким образом, двоеженцем. В феврале 1580 года королева вызывает Эдуарда Стаффорда на срочный допрос, где с нездоровым любопытством выспрашивает о любовных связях его супруги, безосновательно заявляя, что имеет доказательства ее тайного брака с Лестером. Не сумев запугать Стаффорда, Елизавета пытается подкупить его, чтобы тот заставил леди Шеффилд освидетельствовать свой брак с Лестером в суде. Когда и этот план провалился, она с презрением потребовала от Дадли досрочно погасить часть его долгов перед ней, в результате чего графу пришлось распродавать имения по заниженным ценам и закладывать многие из них — в том числе Уонстед, сказочной красоты поместье в Эссексе[171].

На следующий год Летиция забеременела. Ребенку, которого в честь отца назвали Робертом, суждено было умереть в трехлетнем возрасте в Уонстеде, но его появление на свет, как и решение графа перевезти жену в Лестер-хаус, означали для Елизаветы невозможность более отрицать существование этого брака. Лестер с Летицией перестали таиться и жили открыто, приглашая к обеду даже посла Кастельно. Враги графа из числа католиков распространяли слух о том, что королева запретила Летиции приближаться ко двору более чем на восемь километров[172]. Говорили, что Елизавета была в ярости, узнав, что ее фаворит подумывает выдать Дороти, младшую из своих новых падчериц, за юного и впечатлительного короля Шотландии Якова VI. Когда королева впервые услыхала об этих его намерениях, она резко ответила, что никогда не позволит Якову жениться на «дочери такой волчицы»[173]. На протяжении нескольких недель Лестер находился в глубокой немилости у королевы, но она довольно скоро смягчилась и вновь стала приветливой к нему[174]. Тем не менее всего год спустя ее гнев будет бушевать столь сильно, что Лестер в сердцах воскликнет: «Помоги Господь с Ее Величеством»[175].

Итак, в 1585 году никто не знал наверняка, согласится ли Елизавета послать Лестера в Нидерланды на защиту голландских мятежников. В воздухе витали сомнения — еще не забылся эпизод, когда королева отказалась отпустить от себя графа зимой 1562/63 года, вопреки голосу здравого смысла поддавшись на их с Бёрли требование отправить вооруженные силы во французский порт Гавр на помощь гугенотам. В тот раз Елизавета поручила командование войском старшему брату Роберта Амброузу Дадли, графу Уорику. Тогда Роберт был вынужден рассыпаться в письменных извинениях перед королевой, объясняя свое временное отсутствие при дворе: граф отправился встречать тяжело раненного брата, который только что вернулся с войны[176].

Когда в августе основное соглашение с голландскими послами было подписано, Лестер решил, что на этот раз воевать отправится именно он. Дадли начал собирать войска из собственных подданных в Уэст-Мидлендсе и Северном Уэльсе, а затем вывез Летицию на длительный летний отдых в замок Кенилворт. Это было глупой ошибкой. Замок был не просто подарен ему Елизаветой, но еще и отреставрирован на ее средства. Когда они выезжали туда вместе, граф всячески развлекал королеву. Наиболее памятным был 1575 год, когда Лестер устроил в ее честь театрализованные представления и грандиозный фейерверк. С 1566 года Лестер выступал импресарио летних путешествий королевы по стране, проводящихся с большим размахом. Они часто охотились и катались верхом вместе, и в памяти Елизаветы были живы воспоминания об этих счастливых днях[177]. Но вот летом 1585 года Летиция, соперница королевы, получает в подарок полтора месяца развлечений и отдыха с мужчиной, которого та так любит, но вынуждена при этом томиться в ожидании в Уимблдоне и Беддингтоне. Уолсингем принял было приглашение Лестера погостить у них с женой в Кенилворте, но, поразмыслив, отказался ехать, сославшись на плохую погоду[178].

И Бёрли, и Уолсингем поддержали назначение Лестера на пост командующего нидерландской операцией, и летом 1585 года каждый из них послал ему письмо с вопросом, готов ли он к службе. Незадолго до того, как назначение графа состоялось, королева решает его отозвать. В отчаянии Лестер обращается за помощью к Уолсингему. Повредив ногу во время охоты, он, лежа в постели, пишет письмо, где жалуется: «С того момента, как я женился, она использует любую возможность, чтобы лишить меня всех возможных благ». «Я молю Господа, — пишет он неразборчивым почерком на полях, — чтобы Ее Величество была тверда в своем намерении помочь Генеральным штатам»[179].

К концу сентября Елизавета уступает и жалует графу звание генерал-лейтенанта, но затем снова идет на попятную. Она слишком любит Лестера и боится больше никогда его не увидеть; ненавидит его за то, что он так бесповоротно предал ее, и желает лишить его того, что граф хотел бы получить больше всего на свете. От череды внутренних волнений у нее начинаются частые приступы мигрени. В наспех написанной записке Лестер предупреждает Уолсингема, что «частая болезнь», от которой королева так сильно страдала в подростковом возрасте, вернулась, «и прошлая ночь была худшей из всех». Лестер пишет: королева «весьма желает оставить меня при себе. Она обратила ко мне горестные слова о том, что не сможет жить без меня и никуда меня не отпустит». На этот раз Лестер предусмотрительно хранит молчание, не зная, как отреагирует Елизавета, скажи он хоть что-нибудь. «Посему, — сообщает он Уолсингему, — я не говорил многих слов в ответ на ее слова, но успокоил ее как мог. Сказал я ей только, насколько продвинулся в приготовлениях. Итак, я думаю, что если она будет чувствовать себя хорошо сегодня, то отпустит меня, ибо она не допустит, чтобы я просил об этом у кого-то другого». Впрочем, никто и не сомневается в том, что решение предстоит принимать ей одной[180].

В конце концов назначение Лестера было официально утверждено, и он отплыл в Нидерланды, в зеландский город Флиссинген, где ему предстояло возглавить войско. Граф покинул Хэридж 9 декабря. Погода была ясной, и уже следующим утром его корабль показался около Остенде. Держа курс на север, он скоро достиг Флиссингена, открывавшего путь в Голландию, где и высадился около двух часов дня.

Не считая личной свиты в 75 вассалов и около сотни их слуг, Лестер собственными силами собрал 400 пеших солдат и 650 кавалеристов, которые составили ядро его вооруженных сил. Елизавета хоть и отпустила графа, но так и не решилась предоставить ему людей или средства сверх тех, что были предусмотрены соглашением с голландцами. Она пообещала Лестеру послать в помощь 1000 человек кавалерии и 6400 пехотинцев, а также годовое обеспечение в 125 800 фунтов. В разгар своей кампании граф располагал войском численностью в 11 000–12 000 солдат, включая добровольцев и голландских солдат. Чтобы обеспечить такое войско, ему пришлось взять несколько крупных займов, наибольший из которых был предоставлен ему синдикатом торговцев лондонского Сити под тяжкий залог земель в Северном Уэльсе, которые уже и так были заложены королеве. Эти средства вскоре подошли к концу, так как Лестер организовал свое путешествие в Голландию с необдуманной роскошью, превратив его в экспедицию практически королевского масштаба. Он развернул свой собственный «двор» в Гааге, а затем в Утрехте, сопроводив его пирами, танцами и по-настоящему грандиозными развлечениями. Чтобы оплатить эти удовольствия, ему приходилось ежемесячно выкладывать из своего кошелька не менее тысячи фунтов[181].

В январе 1586 года новый генерал-лейтенант совершает роковую ошибку. Загнанный в угол Государственным советом Нидерландов и растревоженный смятением, которое царило в правительствах многих северных провинций со дня убийства Вильгельма Оранского, Лестер решает принять титул генерал-губернатора, а вместе с ним и верховную исполнительную власть. Этот шаг фактически означал, что Елизавета соглашается стать сувереном Нидерландов. Граф идет на него, полностью сознавая, что королева явственно не раз говорила ему и в письмах, и при личном общении, что помощь Нидерландам не подразумевает ее воцарения там. Однако он не видит другого способа удержать штаты от распада и посылает из Голландии в Лондон гонца Уильяма Дэвисона, чтобы разъяснить королеве свои мотивы. Корабль Дэвисона был задержан встречным ветром, но его тесные связи с голландскими кальвинистами в любом случае лишили бы его слова сколь-нибудь существенного веса[182].

Елизавета пришла в ярость. Она все еще страдала от ревности и не до конца простила Лестеру брак с Летицией. Гордость ее была уязвлена достаточно, и королева твердо решила, что более не позволит своевольным советникам сбивать ее с толку. Отныне она прежде всего монарх и только потом — женщина. Благо государства одерживает верх над личной привязанностью. 10 февраля она посылает сэра Томаса Хинеджа, велеречивого члена Тайного совета — того самого, который когда-то рассердил Бёрли, озвучив королеве своё мнение, — передать дерзкому фавориту строгий выговор[183]. «О том, сколь великое пренебрежение Мы находим в том, как вы обошлись с Нами, вы поймете от сего подателя», — гласила первая строка ее письма.

Мы не умели бы и вообразить (если бы не столкнулись с этим в действительности), что мужчина, которого Мы вырастили и ценили чрезвычайно, ставя его выше любого другого предмета на этой земле, столь низким образом нарушит Наше распоряжение в деле, столь сильно касающемся Нашей чести… И посему Наша воля и указание состоит в том, чтобы — без задержек и отговорок — вы теперь же, в соответствии со своей присягой, подчинились и исполнили все то, что податель сего письма прикажет вам сделать от Нашего имени, неповиновение будет грозить вам тяжелейшим наказанием[184].

По тону и даже словам, использованным в последнем предложении письма, оно полностью совпадало с теми, которые Елизавета посылала самым низким и недостойным преступникам. Лестер счел его крайне оскорбительным. Ситуацию усугубляло то, что Хинедж был вооружен письменной инструкцией, предписывавшей Лестеру отказаться от титула генерал-губернатора. По словам королевы, дипломат должен был сообщить Лестеру о том, «как сильно и на законных основаниях Мы оскорблены его недавним принятием управления сими провинциями… что Мы полагаем великой и странной низостью, менее всего ожидаемой от него, памятуя о том, что он во всем творение рук Наших»[185].

Столь яростная реакция Елизаветы может частично объясняться бродившим по Лондону слухом (впоследствии опровергнутым) о том, что Летиция собиралась последовать за мужем «с такой вереницей дам и фрейлин и с таким богатым кортежем… что у нее будет великая свита дам, которая превзойдет здешний двор Ее Величества». Говорили, что в ответ на это Елизавета разразилась шквалом «великих проклятий» (ее любимыми ругательствами были «Божья кара!» или «Господь живой!») и заявила, что «не потерпит никакого двора, кроме своего собственного»[186]. Позднее королева признает свою ошибку и неохотно согласится с тем, что намерения у Лестера были самые благие. Но титул генерал-губернатора она не простит Лестеру еще долго[187].

Вслед за этими событиями последуют месяцы сражений, во время которых Лестера неоднократно подведут его нидерландские союзники. Готовые перессориться между собой, лидеры голландских мятежников опасались захвата власти англичанами, к тому же они были весьма раздосадованы ограничениями на торговлю и военным положением, введенными Лестером[188]. Его распри с собственными генералами явились еще одной причиной угасания боевого духа войска. Личные качества Лестера также не способствовали улучшению ситуации: граф был подвержен приступам жалости к себе и страдал недостатком, характерным почти для всех политиков елизаветинского времени, а именно склонностью воспринимать любые конфликты как сугубо личные. Враги Лестера как в Нидерландах, так и в Лондоне сильно выиграли за счет этих ошибок, в корне подорвав доверие королевы к нему.

Весной 1586 года Елизавета, в обход Лестера и пользуясь услугами многочисленных посредников, посылает герцогу Пармскому «ветвь мира»[189]. Богатый фламандский купец и страстный любитель искусства Андреас де Лу, в коллекции которого хранилось несколько известных картин Ганса Гольбейна Младшего, несколько раз ездил из Лондона в Антверпен и обратно с целью проведения дипломатических переговоров. Тем временем итальянский торговец шелком Агостино Графинья отправился в гарнизон войск герцога Фарнезе, которому он преподнес в подарок двух породистых скакунов и двух гончих псов. Впечатления на герцога это не произвело: предложение Елизаветы убедить Филиппа вернуться к тем отношениям, в которых страны находились до мятежа в Нидерландах, было наивным, как и требование возместить убытки английских торговцев, которые те потерпели в результате введенного королем Филиппом эмбарго[190].

Вскоре о попытках наладить отношения с герцогом Пармским поползли слухи, однако Елизавета все упорно отрицала, изворотливо называя произошедшее большой ошибкой, совершенной «от Нашего имени, но без Нашего ведома». Желая сохранить за собой звание избавительницы голландских протестантов, королева объявляет, что была вынуждена помочь бунтовщикам «единственно по необходимости защищать Наше собственное государство, безопасность которого неразрывно связана с безопасностью Наших давних соседей с Нижних земель»[191]. Отповедь была продиктована на чистейшем итальянском, который она выучила еще в юности, наряду с французским, латынью и основами греческого. Елизавета всегда любила итальянский язык. Самое первое из сохранившихся писем за ее авторством написано ее рукой на итальянском языке в десятилетнем возрасте и адресовано мачехе Екатерине Парр[192].

Лестер не знал, как понимать «пармскую» инициативу королевы. Ясно было одно — расстояние плохо сказывалось на его отношениях с Елизаветой. Даже Хинедж жалеет графа и пытается успокоить его, говоря, что королева никогда не заключит соглашения с Испанией без согласия Генеральных штатов. Однако это утверждение расходится с тем, что велела своему гонцу передать Елизавета, и вскоре ее гнев обрушивается и на него. «Боже милосердный, — сетует она, когда ей передают слова Хинеджа, — к чему иметь разум, если он не служит своему обладателю в момент крайней необходимости? Исполняйте, что было вам поручено, — резко диктует свою волю королева, — и оставьте ваши суждения для ваших собственных дел… Уж не думали ли вы, что ваши речи помешают мне решить мои дела без вашего одобрения?.. Я крайне возмущена этой мальчишеской выходкой»[193].

А затем, когда перед лицом полного истощения средств и непонимания того, что делать дальше, Лестер уже почти смирился со скорым поражением, любовь Елизаветы к нему внезапно оживает, и она посылает ему чуть ли не самое свое глубокое и проникновенное письмо. В нем Елизавета внезапно сбрасывает маску королевы и зовет графа «Робом», обращаясь к нему от первого лица единственного числа, а не от лица королевского «Мы», и пишет о «летней луне», которая овладела ее разумом:

Роб, Я боюсь, что из Моих пространных писем ты заключишь, что летняя луна овладела Моим разумом в этом месяце, но ты должен принимать вещи такими, какие они есть в Моей голове, хотя порядка в ней мало. Когда Я вспомнила твою просьбу избрать благоразумного и честного человека, который мог бы донести Мои слова, ясно представляя ход Моих мыслей, Я избрала сего подателя, которого ты знаешь и которому можешь доверять. Я поручила ему все свои затеи, касающиеся отношений наших стран, и передала, какой путь решила избрать и как тебе следует поступать. Ты можешь довериться ему, и посему Я буду краткой в замечаниях.

В определенный момент она почти просит прощения за свою скупость: «Меня немало беспокоит то, что бедные солдаты, которые ежечасно рискуют жизнью, вынуждены волноваться о получении причитающейся им заслуженной награды». И все же, несмотря на обилие разговорных оборотов и явную теплоту тона, было очевидно, что на основные вопросы королева прямых ответов не дает. К тому же письмо было относительно коротким:

Теперь Я окончу, и представь, как будто Я говорю с тобой на самом деле и с неохотою прощаюсь с Моими очами, и всегда молю Бога избавить тебя от всякого вреда и сохранить тебя от всех врагов твоих, и сто тысяч раз благодарю тебя за все твои заботы и попечения[194].

Прочитав письмо Елизаветы, Лестер пришел к выводу, что, несмотря на его напасти и злоключения, все еще может закончиться хорошо. Его войско было слишком ослабленным, чтобы вступать в открытое сражение с герцогом Пармским, но он верил, что сможет разбить несколько недавно расположившихся на местности испанских батальонов и освободить таким образом путь по реке Шельде в сторону Рейна. Этой иллюзии Лестер скоро лишился: он предпринял попытку взять штурмом осажденный им Зютфен, один из ключевых военных гарнизонов Испании в голландской провинции Гелдерланд. В результате его маневра войско герцога Пармского должно было отправиться на север, чтобы освободить город. Узнав от испанского дезертира о том, что отправленная герцогом колонна снабжения должна прибыть рано утром 22 сентября, в четверг, Лестер решил устроить на рассвете засаду. Утро выдалось сумрачное, лежал густой осенний туман. Англичане пошли в атаку, и пасынок Лестера, сын Летиции от первого брака юный Роберт Деверё, в триумфальной кавалерийской атаке завоевал себе рыцарское звание. Однако вслед за этим дело приняло крайне неблагоприятный оборот. Как только туман рассеялся, оказалось, что в нескольких метрах от трех сотен английских пехотинцев расположилось ударное войско герцога Пармского, насчитывающее около 3000 солдат. Численность англичан была безнадежно мала, и, несмотря на браваду Лестера, его армия не смогла воспротивиться освобождению города. Число жертв оказалось менее внушительным, чем можно было ожидать, но к концу сражения Лестер пережил личную утрату — его любимый племянник, прославленный поэт и придворный Филип Сидни был сражен выстрелом из мушкета. Пуля попала в левое бедро на расстоянии «трех пальцев выше колена», когда он взбирался в седло новой лошади, — старую только что убили. Филипа отвезли на барке Лестера по реке Эйссел в Арнем, где он начал было поправляться, но пуля вошла слишком глубоко, и удалить ее так и не смогли. В результате развилась гангрена, и через месяц после битвы Сидни скончался[195].

Тем временем в Лондоне Уолсингему, как он полагал, удалось раскрыть новый преступный заговор, целью которого было злодейское убийство Елизаветы. В нем оказались замешаны сторонники Марии Стюарт, а также их заграничный посредник Бернардино де Мендоса, посол испанского короля в Париже. Бернардино превратил свою резиденцию в столице Франции в убежище опаснейших людей Европы. Уолсингем заявлял о наличии у него неоспоримых доказательств того, что участники заговора действовали с ведома и согласия Марии Стюарт[196]. Несмотря на это, Бёрли и Уолсингем опасались, что без дополнительного влияния Лестера Елизавета не осмелится предпринять решительных действий в отношении своей царственной кузины, поэтому начали торопить возвращение графа под предлогом того, что его присутствие необходимо на следующем заседании парламента.

24 ноября 1586 года Лестер наконец возвращается в Англию. На посту командующего войсками его сменяет Перегрин Берти, лорд Уиллоуби — один из лучших рыцарей графа и предводитель кавалерии в битве при Зютфене, в ходе которой ему удалось сбить с лошади вражеского генерала и взять его в плен. Солдаты Лестера вот-вот были готовы взбунтоваться, кредиторы — как из Англии, так и из Голландии — требовали уплаты долгов и отказывались переносить срок выплаты, и граф был рад вернуться домой. Он надеялся воспользоваться моментом и убедить Елизавету оказать в будущем бо́льшую поддержку голландским бунтовщикам, так как ни одна из сторон не была удовлетворена текущим положением дел. Голландцы жаловались на то, что граф неразумно растратил их деньги, обложил поборами и набрал войско из числа иностранцев без их согласия. Лестер же находил их по меньшей мере людьми непростыми и считал, что общим результатом приказа Елизаветы вести оборонительную войну стала потеря Англией стратегического преимущества[197].

Прибыв ко двору, Лестер подвергается длительному и пристрастному допросу со стороны королевы и Бёрли, главным образом на предмет того, как он использовал государственные средства. «Я счел, что со мной обошлись несправедливо, — протестовал граф, — ибо для меня невозможно предоставить Ее Величеству столь скрупулезный отчет о расходах, коего она требует, и вы могли бы потрудиться дать Ее Величеству понять, сколь невозможно было в моем положении отчитаться или пересказать содержание отдельных расчетных книг»[198].

Лестер не мог понять, как Елизавета может требовать от него отчета по конкретным расходам его подчиненных, которым он давал лишь общие указания. По своей манере это расследование напоминало охоту на ведьм. Но Бёрли видел, сколь твердо Елизавета убеждена в том, что ее сокровища были растрачены в Нидерландах, и был полон решимости сохранить свой пост, даже если это требовало от него оказать давление на своего товарища.

При других условиях столкновение двух титанов Тайного совета могло бы кончиться плачевно, но только что раскрытый заговор против королевы заставил их забыть обо всем остальном. Лестеру пришлось отбросить гордость и смириться с тем, что королева не возместит ему денег, которые он потратил в Нидерландах из собственного кармана, что было для него весьма серьезным унижением, — подумать только, когда-то граф считал себя достойным ее руки. В преддверии рождественских торжеств двор готовился к переезду из Ричмонда в Гринвич, а Бёрли, Лестер и Уолсингем оказались перед лицом тяжелейшего испытания с момента коронации Елизаветы. На счастье или на беду, пришло время объединить усилия перед лицом врага.

3

«Дивный новый мир»[199]

Нидерландский кризис должен был стать главной темой очередного заседания Тайного совета. И именно тогда, в октябре 1584 года, на сцену ступил удалой тридцатилетний сэр Уолтер Рэли. Статный белокожий брюнет с яркими вьющимися волосами, он был образцом мужественности: самоуверенный, честолюбивый, удалой фехтовальщик, красивый до головокружения, всегда изящно одетый, начитанный и небесталанный даже в поэзии. Первый европеец, который мог похвастаться слугой-африканцем. Личность Рэли была поистине масштабна, и вскоре он стал рассматриваться как соперник графа Лестера[200]. Филипп Испанский поначалу не имел представления об этой новой фигуре при дворе Елизаветы. Предупрежденный о том, что у королевы появился очередной фаворит, он приписал на полях письма: «Понятия не имею, кто этот человек». Лучше бы Филиппу этого не знать никогда[201].

Померанский дворянин Лупольд фон Ведель, которого Елизавета пригласила в 1584 году на Рождество в Гринвичский дворец, отмечал, что королева постоянно общалась с Рэли — даже в присутствии графа Лестера. В парике с вьющимися золотыми локонами, скрывающими лысеющую голову, и черном бархатном платье, пышно украшенном серебром и жемчугом, которое она носила в показной скорби по Вильгельму Оранскому, Елизавета присела отдохнуть после танцев. Рэли же стоял рядом и, наклонившись к ее уху, что-то рассказывал. Королева была всецело им очарована. Ведель был поражен, наблюдая за тем, как Елизавета игриво тыкала пальцем в лицо Рэли, указывая на грязное пятнышко и предлагая его стереть. «Ходили слухи, — писал фон Ведель, — что на данный момент сего господина королева предпочитает всем остальным. Увиденное мною позволяет утверждать это без всякого сомнения»[202].

Лестеру уже приходилось мериться силами с соперником, но в тот раз победителем вышел он. Так, в 1560-е годы внимание королевы все чаще привлекал сэр Кристофер Хэттон. Она осыпала его подарками, а в 1572 году сделала камергером внутренних покоев. Почти такой же высокий и красивый, как Рэли, Хэттон был законченным подхалимом (когда королева обратила на него внимание, ему было едва за тридцать). Этот приторный льстец в качестве отличительного знака украшал свою шляпу пером. Однажды он, вроде бы без тени лицемерия, назвал себя «вечным рабом» Елизаветы. «Ни смерть, ни муки ада, ни страх смерти не заставят меня повторить мою ошибку и отлучиться от Вас хотя бы на один день, — взахлеб божился он в 1573 году. — Страсть сильнее меня. Я не в силах писать. Любите меня, ибо я люблю Вас»[203].

Справедливости ради стоит заметить, что Хэттон — в отличие от Дадли — не был замечен в связях с другими женщинами и никогда не женился. В знак привязанности Елизавета назвала его «глазок». Он же называл себя ее «рабом» и «овцой». Так когда он слег от болезни, то писал Елизавете (вновь в 1573 году): «Барашек Ваш почернел, и теперь из-за этой болезни Вы вряд ли признаете во мне своего верного слугу».

В 1577 году Хэттон стал членом Тайного совета и целиком переключился с дел обольстительных на дела государственные. По многим важным вопросам он работал рука об руку с Дадли, и в конце концов они стали хорошими друзьями. Согласившись принять звание генерал-губернатора Нидерландов и тем самым вызвав гнев Елизаветы, граф Лестер обращался за помощью к Хэттону даже чаще, чем к Бёрли. Хэттон, заручившись поддержкой Уолсингема, проверял и подправлял письма Лестера, прежде чем зачитывать их королеве[204].

Рэли же никогда не мечтал о месте при дворе. Неисправимый авантюрист, человек «легкого и переменчивого нрава», он слыл атеистом[205], поскольку, по слухам, отрицал бессмертие души[206]. Его девизом были два слова Amore et Virtute («Любовь и добродетель»), и многие считали, что в первом он преуспел больше, чем во втором. О его любовных приключениях ходили легенды: так, по слухам, где-то в Ирландии у него была незаконнорожденная дочь, а одну из влюбленных в него служанок Елизаветы он удовлетворил прямо в саду, прижав к стволу дерева. Рэли любил широкие жесты, однако популярная история о том, как он впервые обратил на себя внимание королевы, бросив ей под ноги свой плащ, чтобы она смогла перейти через лужу, с большей долей вероятности является апокрифом.

Первые шаги в своей блестящей карьере Рэли сделал не благодаря плащу, но с помощью двух важных девонширских знакомств. Он был племянником Кэтрин (или Кэт) Эшли[207], которую в 1559 году Елизавета сделала старшей камер-фрейлиной. Кэт и Елизавета были знакомы давно. Дочь сэра Филиппа Чемперноуна из Модбери, Кэт была приставлена к Елизавете, когда той было не больше пяти[208]. Затем она служила при ней гувернанткой, а примерно в 1545 году вышла замуж за Джона Эшли[209], который впоследствии дослужится до должности хранителя королевских драгоценностей. Приблизительно в то же самое время, когда Томас Сеймур захаживал по утрам к юной Елизавете, он со своим сводным братом Джоном Сеймуром подшучивал над Кэт, прося его посмотреть, как там поживают ее необъятные ягодицы, мол, не стали ли они чуть-чуть поменьше[210]. Кэтрин Эшли умерла от неизвестной болезни, когда Рэли было всего двенадцать лет, но упоминания ее имени было достаточно для Елизаветы, и в 1577 году у королевы появился новый придворный.

Другим важным связующим звеном Рэли со двором был его старший сводный брат сэр Хемфри Гилберт. Резкий, вспыльчивый, пылкий авантюрист, Гилберт гордился своим девизом Mutare vel Timere Sperno («Страх и переменчивость я презираю»). Окруженный группой таких же отчаянных молодцов, он был ярым сторонником традиционной монархии, а славу зарабатывать предпочитал военными подвигами. Сорвиголовы Гилберта хвастались, что не дадут покоя педанту Бёрли, а королеве покажут, как неразумно было забирать власть у закаленных в боях воинов и отдавать ее раболепному бюрократу «с пером и чернильницей за поясом»[211].

В 1580 году отправленный на усмирение мятежа в Ирландии Гилберт выхлопотал для Рэли офицерскую должность в армии. Так Рэли стал участником осады Смеруика в графстве Керри, где гарнизону повстанцев помогали папские и испанские войска. После трех дней обстрелов гарнизон сдался. Выжившие были разоружены и по приказу Рэли все, за исключением тридцати человек, жестоко убиты. Спустя несколько недель он хвастался «подвигами» своего сводного брата, сообщая в письме Уолсингему, что никого никогда ирландский народ не боялся так же сильно[212]. Эти слова Рэли относились к подавлению предыдущего ирландского мятежа 1569 года. Гилберт тогда служил полковником и с охотой претворял в жизнь свои принципы. Он взял приступом двадцать пять замков, всюду объявляя военное положение и жестоко расправляясь со всеми, кто оказывал сопротивление. Сдавшихся он унижал, заставляя ползти на четвереньках к его шатру сквозь узкий коридор из отрубленных голов их близких[213].

В течение года после осады Смеруика Рэли сделал первый важный шаг к сближению с королевой. Будучи специальным посланником командующего офицера, он лично докладывал Елизавете о ситуации в Ирландии. Во время этих аудиенций он не упускал возможности покритиковать старших по званию за их ошибки и просчеты. Елизавета же получала альтернативную точку зрения на ситуацию, что позволяло ей формировать свое мнение, отличное от мнений Бёрли и Уолсингема[214].

Вскоре Хэттону уже пришлось ворчать, что подъем молодого Рэли происходит слишком стремительно. Особенно его раздражало то, что королева придумала ему прозвище «вода»[215]. Однажды утром темпераментный Хэттон послал Елизавете, отправившейся охотиться на оленя, три символических подарка. Одним из них было небольшое ведро, что объясняет, почему в ответе королева призывала его не бояться утонуть. Ответным подарком была голубка — птица, которая, по словам королевы, должна принести добрые вести и уговор, что «водою больше ничего разрушено не будет»[216].

Впрочем, Рэли отличался не только придворной находчивостью, но и высокомерной агрессивностью, свойственной его сводному брату и старшему товарищу Гилберту. Тайному совету приходилось не раз отчитывать его за драки и дуэли — как-то даже дважды за месяц[217].

К 1584 году стало ясно, что карьера Рэли будет развиваться в том направлении, которое очень интриговало его сводного брата: Гилберт верил в величайшие перспективы Нового Света. На тот момент, несмотря на смелые авантюры английских моряков-первооткрывателей, королевская власть не спешила делать ставку на исследование и колонизацию новых земель. Одним из сдерживающих обстоятельств было издание в 1493 году папой Александром VI четырех булл, в соответствии с которыми закреплялись права Испании на все вновь открытые земли к западу от меридиана, проходящего в 100 лигах к западу от островов Зеленого Мыса. В 1494 году после подписания Тордесильясского договора линия раздела сфер влияния Испании и Португалии была отодвинута на 270 лиг на запад.

Отправным пунктом двух английских экспедиций 1480 и 1481 годов был Бристоль. Затем в 1496 году Генрих VII выдал знаменитым мореплавателям генуэзского происхождения Джону и Себастьяну Кэботам жалованную грамоту, по которой им разрешалось пересечь под британскими знаменами Атлантический океан в поисках полулегендарного Северо-Западного прохода через льды Арктики к Тихому океану и в Ост-Индию[218]. Предполагалось, что этот путь находится между Лабрадором и Гренландией (66-й и 67-й градусы северной широты). Найти такого пути не удалось, но в 1497 году король выплатил Джону Кэботу 10 фунтов (по современным меркам — средняя годовая зарплата) за «открытие нового острова» (современный Ньюфаундленд), а также обеспечил его годовым пансионом в 20 фунтов[219].

После разрыва Генриха VIII с Римом морские путешествия стали важным стратегическим шагом в деле создания конкуренции иберийской дуополии в Новом Свете. Однако сам Генрих, несмотря на любовь к флоту и мореходству, никаких конкретных шагов не предпринял. Опережали англичан в этой сфере даже французы, поскольку пользовались открытиями испанских картографов.

Важный шаг был сделан во времена правления Эдуарда VI. В 1553 году вдохновленные успехами в торговле и заручившись поддержкой Тайного совета, лондонские купцы решили вложить свои силы и средства в открытие северо-восточного пути в Азию через Северный Ледовитый океан и Берингово море. Из Тилбери в графстве Эссекс отплыло три корабля. Помимо прочего у членов экспедиции было письмо, подписанное Эдуардом и предназначавшееся «всем монархам, князьям, правителям и владыкам земли, или равным им по достоинству, царствующим в подлунном мире»[220]. Два судна навеки застряли где-то около Лапландии — весь экипаж замерз, не пережив зимовки. Спустя год эти корабли были обнаружены поморскими рыбаками, которые нашли злополучных матросов в тех позах, в которых застал их смертельный холод[221]. Третье же судно, которым командовал капитан Ричард Ченслор, добралось до Белого моря, но не пошло дальше бухты Святого Николая (современный Северодвинск). Экспедиции было суждено увенчаться большим успехом, потому что Ченслор в итоге добрался до Москвы, где ему удалось заключить договор с царем Иваном Грозным о торговле представителей английского синдиката с русскими купцами. В результате была основана Московская компания, которой в 1555 году Мария Тюдор выдала королевскую грамоту[222].

В 1578 году Гилберт, намеревавшийся пойти по стопам Кэботов, поставил перед собой цель открыть морской путь из Атлантики в Тихий океан. От Елизаветы он получил разрешение сроком на шесть лет «искать, открывать и исследовать далекие дикие и варварские земли, страны и территории, не принадлежащие ни одному из христианских монархов». Гилберт положил глаз на Ньюфаундленд, который он намеревался отвоевать для британской короны и получить в бессрочное пользование для себя и своих наследников. В свои планы он посвятил Рэли, которого это предприятие сильно заинтересовало.

Цель и конечный пункт экспедиции держались в тайне, при этом плавание включало в себя набег на испанские колонии в Карибском море. Награбленное должно было стать материальной основой будущего североамериканского поселения. Увы, Гилберт вернулся назад, едва достигнув Ирландии. Виной тому стали плохая погода и разногласия с помощником. Успехи Рэли были немногим серьезнее. Храбро прорвавшись через атлантические зимние бури к островам Кабо-Верде, он тоже был вынужден повернуть назад из-за нехватки припасов[223].

Вскоре в 1583 году настойчивый Гилберт организовал вторую экспедицию. На этот раз все складывалось удачнее. Высадившись в Сент-Джонсе в Ньюфаундленде, Гилберт захватил гавань, в которой тресковым промыслом занимались бретонские рыбаки, и объявил сам порт и всю территорию в радиусе почти тысячи километров владениями английской королевы[224]. К деревянному столбу он прибил отлитый из свинца королевский герб, обозначив первое со времен плавания Кэбота в 1497 году заморское владение британской короны. Затем начались поиски руды, в которых участвовал специально нанятый немецкий металлург[225]. Не один год Гилберт, мечтавший о богатстве, вращался в кругах алхимиков. Подобно своему приятелю, знаменитому астрологу и магу Джону Ди, Гилберт надеялся найти вещества, с помощью которых можно было бы превращать недрагоценные металлы в медь или даже золото[226].

Однако в скором времени людей Гилберта поразила некая болезнь. Когда же он с остатками экипажа все-таки собрался в разведывательную экспедицию для составления карт североамериканского атлантического побережья, корабль, едва выдерживавший все погруженные на него образцы горных пород вкупе с продовольственными припасами, сел на мель и потонул. Люди Гилберта просили его прервать экспедицию и отправиться домой, иначе все они погибнут — а погибли уже многие. Корабль же самого Гилберта застигла страшная буря в районе Азорских островов: последний раз его видели стоящим на палубе с Библией в руках и выкрикивающим: «В море мы не дальше от небес, чем на суше». Лишь один корабль вернулся в Фалмут[227].

Рэли в этой второй экспедиции не участвовал. Однако он вложил в нее средства, а также выгодно представил это предприятие в глазах королевы. Узнав о гибели сводного брата, он попросил королеву наделить его такими же исключительными правами на географические исследования и основание поселений, какими обладал Гилберт. Он был уверен, что она не откажет[228]. Уже тогда новый фаворит считал себя неприкосновенным, высокомерно общался с придворными от лица королевы и вел себя надменно даже с Бёрли[229].

В марте 1584 года Елизавета ответила согласием на просьбу Рэли (сохранились документы, свидетельствующие о полной идентичности двух пожалований[230]). К тому времени, также по распоряжению королевы, Рэли переехал в роскошный Дарем-хаус на улице Стрэнд — просторное владение, выходящее окнами на Темзу[231]. Это были государственные апартаменты, которые использовались для размещения посещающих Лондон послов. Находящийся неподалеку от Уайтхолла Дарем-хаус выглядел даже внушительнее резиденции графа Лестера. У Рэли началась новая жизнь, и для ее обеспечения королева передала ему несколько ценных земельных наделов и прибыльную монополию на винный откуп. Впредь всякий, кто собирался торговать вином или содержать таверну, должен был приобрести специальное разрешение у Рэли. Все эти королевские милости, в среднем приносившие около 1100 фунтов в год и сравнимые по масштабу только с теми благами, которые королева жаловала графу Лестеру, гарантировали материальную обеспеченность Рэли на годы вперед.

В определенный момент картографией и исследованиями новых земель увлекся и Уолсингем. Произошло это в конце 1560-х годов, когда он стал пайщиком Московской компании[232]. В начале 1570-х, будучи послом в Париже, Уолсингем установил множество важнейших международных связей. Так, он сблизился с одним из вождей гугенотов, адмиралом Гаспаром II де Колиньи, в распоряжении которого имелись новейшие на тот момент карты, сделанные такими известными картографами и гидрографами, как Жак Картье и Джон Ротц. Будучи организатором секретных экспедиций в Бразилию 1555 года и во Флориду 1562 года, целью которых было основание французских колоний для безопасного расселения гугенотов в Новом Свете, де Колиньи также обдумывал возможность экспедиции с целью исследования Тихого океана. Однако в августе 1572 года адмирал был одним из первых гугенотов, убитых в Варфоломеевскую ночь. Его тело выбросили из окна прямо на улицу. Толпа разъяренных католиков буквально разорвала его на части. С этого и начались массовые убийства той безумной ночи.

В течение двух страшных недель, последовавших за этим, дом Уолсингема на левом берегу Сены служил убежищем для всех живущих в Париже английских протестантов. Одним из них был юный Филип Сидни, чудом сбежавший из Лувра. Лицо Сидни было обезображено оспой, как и лицо его матери — королевской фрейлины, ухаживавшей за Елизаветой во время болезни и заразившейся от нее оспой. Впоследствии, как известно, Сидни стал выдающимся дипломатом и поэтом, а смерть свою встретил в битве при Зютфене. Уолсингем заинтересовался Новым Светом на первом году своего обучения в Оксфорде, прочитав иллюстрированное описание бразильской колонии де Колиньи, сделанное Андре Теве, в переводе Томаса Хэкета[233]. Теве, один из любимейших авторов Уолсингема, был известным путешественником и первым европейцем, завезшим из Нового Света табак в большом количестве (впрочем, для использования исключительно в лечебных целях). Рэли же, в свою очередь, будучи законодателем мод, популяризовал среди английских дворян курение трубки.

Осторожный в вопросах государственной безопасности, в иных делах Уолсингем был человеком авантюрным и азартным. Подобно многим представителям своего поколения, он одновременно служил и Богу и мамоне. В 1582 году он учредил ассоциацию (в которую входил и Сидни) новейших исследований и колонизации. План Уолсингема заключался в том, чтобы предложить английским католикам, не пожелавшим следовать Акту о единообразии и боявшимся гнева Елизаветы, возможность начать новую жизнь в Новом Свете[234]. Однако Испания заявила твердый протест против подобной ассоциации, и Елизавета наложила запрет на это предприятие[235]. А поскольку исключительное разрешение на исследование новых земель королева даровала Рэли, выходило, что Уолсингему, если он хотел продолжать начатые Московской компанией поиски северо-восточного пути в Тихий океан, нужно было делать это вместе с Рэли. Но и Рэли сотрудничество с влиятельным Уолсингемом было выгодно, коль скоро он хотел и дальше двигаться в выбранном направлении[236].

Спустя всего несколько дней после убийства Вильгельма Оранского в июле 1584 года Рэли начал набирать команду экспертов, в которую входили космографы, картографы, астрономы, специалисты в области геометрии и арифметики. Ему хотелось объединить в один большой план и дело колонизации Нового Света, и поиски разрешения военного конфликта между королем Филиппом II и Нидерландами. Он собирался заручиться поддержкой королевы, так как к тому времени уже зарекомендовал себя докладами о ситуации в Ирландии. Его проект был настолько амбициозным, что для придания ему веса он решил подключить и Уолсингема.

В качестве главы своей группы экспертов Рэли нанял Томаса Хэрриота, оксфордского математика, покинувшего свою башню из слоновой кости в возрасте двадцати трех лет, чтобы попытать удачи в Лондоне. Хэрриот сделал несколько революционных открытий в алгебре и искусстве навигации, применив сложные математические подходы в картографии и астрономии. Рэли обеспечил талантливого юношу «максимально щедрым содержанием» и поселил его у себя в Дарем-хаусе, где Хэрриот читал импровизированные лекции перед другими участниками собранной Рэли группы. Рэли пристрастил Хэрриота к курению трубки, в результате чего математик приобрел уже не столь соблазнительный статус первого англичанина, который умер от рака, вызванного употреблением табака[237].

Затем в состав группы вошел Ричард Хаклит, еще один одаренный выпускник Оксфорда, в тридцать два года ставший одним из главных советников Уолсингема по вопросам исследований океана[238]. Редактор, переводчик и собиратель географической литературы, Хаклит имел доступ к государственным бумагам, находившимся в распоряжении Уолсингема. Когда Хаклит состоял секретарем сэра Эдуарда Стаффорда, елизаветинского посла в Париже с 1583 года, с ним впервые связались люди Рэли. От талантливого литератора требовалось красноречиво изложить план сэра Уолтера Рэли по глобальному решению «испанской проблемы»[239].

Хаклит подходил для этого как никто другой. Он был знаком с новейшими французскими идеями в вопросах картографирования Америки, лично знал Теве, от которого даже получил в дар рукопись[240]. С помощью Уолсингема в Париже он начал общаться с португальскими мореплавателями, сбежавшими из родной страны после того, как в 1580 году королем Португалии стал Филипп II Испанский. Некоторые из них показали ему секретные карты Нового Света[241].

5 октября 1584 года, менее чем за неделю до первого из двух чрезвычайных заседаний Тайного совета по вопросам кризиса в Нидерландах, Хаклит лично представил Елизавете описание грандиозной стратегии Рэли[242]. Дело происходило во дворце Оутлендс. Несколько дней назад королева встречалась с Кастельно в Виндзоре, а на следующий день собиралась перебираться в Хэмптон-корт. Момент был выбран нарочно: за день до прибытия Хаклита Оутлендс покинул граф Лестер, который, как опасался Рэли, стал бы вставлять палки в колеса, поскольку сам намеревался возглавить поход в Нидерланды[243].

Гениальность представленного Хаклитом документа, над которым он работал три месяца, заключалась в том, что в нем понятным, нетехническим языком излагался план по использованию ресурсов Нового Света для восстановления равновесия в Свете Старом[244]. Речь шла не о краткосрочных планах и сиюминутной выгоде, как в случае Гилберта, искавшего неизвестные породы и металлы, или Уолсингема, хотевшего подальше отселить католиков. Рэли до мелочей продумал создание — за счет поселений в Северной Америке — колониальной империи с новыми рынками сбыта и рабочими местами, которые компенсируют все убытки от военного конфликта с Испанией. Появлялась возможность навсегда избавиться от испанской угрозы, превратив Англию в мощнейшую державу с портами и военными базами в Северной Америке[245].

Хаклит разделил документ на двадцать одну главу. Вначале следовали соображения и доводы нравственного характера. Колонизация, предпочтительно еще не урегулированных земель на стыке современных Северной Каролины и Виргинии, где климат мягче, чем в Ньюфаундленде, станет важным шагом в «распространении Христова Евангелия, проповедуемого всеми князьями новой реформированной религии, во главе которых стоит королева Елизавета». Понеже коренные жители Северной Америки поклонялись идолам, а королева носила титул Защитницы Веры, планируемая колонизация с обращением неверных преподносилась как дело не только прибыльное, но и богоугодное. В 1582 году Хаклит напоминал Сидни, что в первую очередь заморские открытия свершаются «во славу Божью»[246].

Помимо прочего, английские колонисты должны были освободить коренные народы Северной Америки от испанского ига. Вторя испанскому священнику-доминиканцу и хронисту Бартоломе де лас Касасу и обильно цитируя его «Кратчайшую реляцию о разрушении Индий», Хаклит настаивал на той точке зрения, что коренные народы изначально не были настроены воинственно, но превратились в свирепых мятежников из-за зверств, чинимых испанскими завоевателями. Пусть и не обладающие высоким уровнем развития культуры, эти племена не являются и примитивными варварами: грамотно налаживая с ними связи, можно превратить их в верных союзников и торговых партнеров[247]. Английский перевод классического труда лас Касаса вышел в 1583 году под измененным (возможно, из идеологических соображений и по указке Уолсингема) названием «Испанская колония», и именно этот текст цитировал Хаклит[248].

Из области морали аргументация документа постепенно смещалась в область практическую, которая, по соображениям Рэли, должна была окончательно убедить королеву. Настойчивое освоение Атлантики станет залогом успеха английских купцов, поскольку Новый Свет будет обеспечивать их экзотическими товарами, которые до этого завозились только из Азии и Африки и продавались исключительно в Антверпене, Севилье, Лиссабоне и Венеции. С открытием новых рынков сбыта появятся новые рабочие места в швейной промышленности. С ростом трансатлантической торговли значительно увеличатся доходы казны от таможенных и акцизных пошлин. Новый этап начнется и в развитии кораблестроения, что, в свою очередь, поспособствует развитию и торговли, и военной мощи на море. К тому же в процветающую американскую колонию можно будет отсылать преступников и должников, от которых в Старом Свете толку точно не будет[249].

Переходя к геополитическим доводам, Хаклит отметил, что создание постоянной колонии в Северной Америке положит конец испанской военной и морской гегемонии. Английский флот, курсирующий через всю Атлантику, станет для Филиппа II серьезной помехой. Множество «несчастий по всему свету» творится потому, что Испания получает огромный доход от продажи драгоценных металлов. Перехватывая груженные золотом и серебром галеоны Филиппа, идущие из Нового Света, Елизавета сможет лишить его тех средств, которыми поддерживается мощь самой сильной европейской армии[250].

Наконец, Хаклит изложил и идею Рэли о том, что североамериканские колонии станут первым шагом в прокладывании торговых путей в Китай и Ост-Индию — будь то по морю или посуху. Как и Уолсингем, Хаклит был уверен, что дорогу в Азию надо искать на западе, а не на северо-востоке, в районе Берингова моря[251].

Для придания веса своим аргументам Хаклит пригласил королеву вместе с ним изучить «прекрасный старый» глобус, в свое время подаренный ее отцу «мастером Джоном Верасанусом» и стоящий в ее личных покоях в Уайтхолле. Претворив в жизнь чаяния отца, она обеспечит себе вечную славу[252]. С психологической точки зрения это был самый сильный аргумент. Генрих VIII был страстным собирателем карт, научных приборов, особенно он любил навигационный инструмент под названием «дифференциальный квадрант» (прибор, сочетающий в себе магнитный компас и универсальную шкалу, который позволял шкиперу определять широту), подаренный государю Джоном Ротцем. Впрочем, говоря о том, что, будь Генрих VIII жив, он бы точно поддержал проект Рэли, Хаклит лукавил, потому что в свое время король получал прошение от английских купцов поддержать их экспедиции и ответил на него отказом. Увлечение Генриха картографией и навигацией не было связано с исследованием новых земель, но касалось исключительно возможностей применения этих наук в войнах с Францией.

Елизавета выслушала доклад Хаклита благосклонно. Немного побеседовав с ним, она милостиво пожаловала ему пустующую должность при Бристольском соборе[253]. Далее последовало театральное появление самого Рэли в сопровождении двух привезенных из Нового Света алгонкинов, Мантео и Ванчизе, которые предстали перед королевой в традиционных одеяниях. Когда уже упоминавшийся нами Лупольд фон Ведель гостил в Хэмптон-корте, эти два индейца были еще там, приведя иноземного гостя в удивление: «Лицом и телом они были похожи на светлых мавров. На них не было никакой одежды, кроме меховых повязок, скрывающих гениталии, и шкур диких зверей, наброшенных на плечи». Если же им становилось холодно, они кутались в тафту бурого цвета[254].

Весной 1584 года Рэли послал Филиппа Амадаса и Артура Барлоу, двух опытных мореходов, в небольшую разведывательную экспедицию к Внешним отмелям (побережье современной Северной Каролины), в те края, которые он уже назвал Виргинией в честь королевы-девственницы. Двум капитанам удалось обследовать множество барьерных островов неподалеку от материка, особенно остров Роанок, густо заросший лесами и богатый на пресную воду и дичь. Обменявшись дарами с представителями местных племен и проведя переговоры с вождями, в середине сентября они вернулись в Девон с двумя алгонкинами. Мантео и Ванчизе были поселены в Дарем-хаусе, а Томас Хэрриот незамедлительно приступил к обучению их английскому языку. Также были сделаны описания языка алгонкинов для создания разговорника, которым могли бы пользоваться первые поселенцы для общения с местными жителями[255].

Желая убедить королеву в необходимости полномасштабной колонизации, Рэли составил исчерпывающие списки всего для этого необходимого. Из рабочей силы помимо военных, моряков и строителей для создания колонии требовались инженеры, землемеры, судостроители, агрономы, хирурги, врачи и аптекари[256].

Веря в силу своих доводов, Рэли не сомневался, что королева одобрит его план безоговорочно. Поэтому он ни с кем не советовался и не пытался придать докладу Хаклита широкую известность. Текст доклада пробовал заполучить граф Лестер, но это ему не удалось. Одну копию получил Уолсингем, но она таинственным образом исчезла[257]. Известно, что все бумаги Уолсингема в течение десяти лет после его смерти лежали нетронутыми, но затем большая часть из них была уничтожена или пропала.

7 октября Рэли все еще ждал ответа королевы, когда узнал, что Хаклита отправляют обратно в Париж на дипломатическую службу[258]. В конце концов Елизавета приняла решение, которое во многом определило все ее дальнейшее правление. Примерно за месяц до Рождества она разрешила Рэли назвать колонию в ее честь и сделать именную печать со следующим текстом на латыни: «Уолтер Рэли, рыцарь, владетель и губернатор Виргинии». Затем в канун Крещения (6 января 1985 года), когда двор находился в Гринвиче, а королева в предвкушении вечерних увеселений, она произвела его в рыцари и пообещала помочь ему со второй экспедицией на Роанок[259].

В Париже шпионы Бернардино де Мендосы передали ему слухи об этом событии, и посол подумал, что королева окажет Рэли масштабную поддержку[260]. В действительности ее помощь оказалась минимальной. Она предоставила Рэли одно из королевских судов — «Тигр», водоизмещением 160 тонн, и команду из восьмидесяти моряков, двенадцати канониров и восьми солдат. Пороха было приказано выделить столько, сколько надо и даже больше. Однако глобальная стратегия ею одобрена не была, и она дала ясно понять Рэли, что поддерживать этот проект не собирается. По ее мнению, подобное предприятие потребует непомерных затрат, и мечта о колонизации вскоре превратится в проклятье[261].

За первым ударом последовал второй: экспедиция на Роанок провалилась. 9 апреля 1585 года пять кораблей, включая «Тигр» и два пинаса, вышли из Плимута. Суммарная численность экипажа составляла шестьсот человек, во главе с сэром Ричардом Гренвиллом, другом Рэли и одним из спонсоров экспедиций Хемфри Гилберта. Однако беда случилась с ними сразу по прибытии к берегам Северной Америки: «Тигр» сел на мель, и значительная часть съестных припасов, которыми планировалось обеспечивать колонистов в течение первого года, оказалась испорчена соленой водой.

Лишь сотня человек, в основном солдат, из тех, кто высадился на Роаноке, пробыли там дольше нескольких недель. Гренвилл с большей частью команды отплыл домой, а оставшиеся храбрецы построили форт и несколько жилых домов и обследовали территорию вплоть до Чесапикского залива. Командовал поселенцами помощник Гренвилла Ральф Лейн, специалист по фортификации, которого по просьбе Рэли Елизавета специально освободила от службы в Ирландии[262].

В июне 1585 года поселенцы столкнулись с непредвиденными трудностями. Участились столкновения с коренным населением, нависла угроза голода. Поэтому, когда у берегов «Виргинии» показались корабли Фрэнсиса Дрейка, возвращавшегося после рискованных набегов на испанские колонии Санто-Доминго и Картахена, поселенцы не преминули воспользоваться хорошим шансом. Фрэнсис Дрейк был родом из Девона, а значит, земляком Рэли, и слыл самым лихим английским мореплавателем. Через несколько недель Гренвилл вернулся на Роанок и, не зная о чудесном спасении первых поселенцев, решил, что основание колонии провалилось. Он оставил в укреплении пятнадцать человек с запасами продовольствия на два года.

Больше об этих людях истории ничего не известно. На следующий год Рэли удалось отправить еще одну экспедицию, но и она, увы, провалилась. Затем Елизавете пришлось разбираться с Непобедимой армадой, и ей было уже не до экспедиций. В ее правление Рэли к идее колонизации Виргинии больше не возвращался[263].

4

Армада души

В октябре 1584 года, всего через две недели после того, как Хаклит представил свое досье, и через девять дней после первого из судьбоносных заседаний Тайного совета, посвященных нидерландскому кризису, перед Елизаветой встала еще одна дилемма. Началось с того, что Бёрли и остальные члены Совета поставили свои подписи и печати под революционным документом, озаглавленным «Договор ассоциации по охране королевской персоны Ее Величества». Впоследствии он стал известен как Договор ассоциации. Подписавшиеся дали торжественную клятву совершить «суровое возмездие» в отношении любого лица, включая особ королевской крови, которое вступит в сговор с целью покушения на жизнь королевы, и «предать такое лицо или лиц смерти» — независимо от того, будет умысел доведен до конца или нет. Приговор должен был быть приведен в исполнение незамедлительно. В документе указывалось, что пощады не будет ни одному «претенденту на трон, которому или в интересах которого[264] будет совершено такое преступное деяние или его попытка». Это положение имело далеко идущие последствия, поскольку рука возмездия теперь могла дотянуться до любого из потенциальных преемников Елизаветы. Любой план в интересах Стюартов, создающий угрозу для жизни Елизаветы, мог привести на эшафот и Марию, и Якова VI независимо от того, были ли они посвящены в этот план или нет[265].

С самого начала Бёрли стремился действовать в обход существующей структуры власти. И Елизавета не была исключением. Договор ассоциации был необычным актом, потому что подписавшие его объявляли себя независимыми агентами государства, облеченными властью действовать в интересах последнего[266]. Заявляя о своей верности королеве, они в то же время подтверждали свою верность друг другу и делу протестантизма. По сути, они взяли на себя обязательство делать все, что в их силах, для того чтобы следующим правителем Англии стал протестантский монарх, а не католичка Мария Стюарт.

Все это глубоко претило Елизавете, как претило бы и ее отцу. В глазах королевы этот документ не просто санкционировал самосуд, а покушался на самую сущность благословленной Богом монархии, святость которой она чтила и была намерена отстаивать. В ноябре на сессии парламента произошло столкновение позиций. Бёрли уже разрабатывал радикальные положения конституции, которые наделяли бы «Государственный совет» или «Великий совет» полномочиями совместно с парламентом выбирать преемника Елизаветы в случае ее внезапной смерти или убийства. Совет должен был действовать во имя протестантской веры, с тем чтобы исключить возможность прихода к власти католического монарха[267].

Елизавета твердо решила, что не даст Бёрли добиться своего. Акт о безопасности королевы в той форме, в которой она одобрила его в парламенте в марте 1585 года, лишил Договор ассоциации львиной доли его силы. Этот закон требовал, чтобы любой претендент на трон (включая Марию), в чьих интересах будет замышлено покушение на Елизавету, или любой, кто окажет содействие вторжению, восстанию или покушению на королевскую жизнь, предстал перед особой судебной комиссией в составе не менее 24 членов Тайного совета и членов палаты лордов, назначенных королевой, а также выбранных ими судей. Эта комиссия имела право лишить претендента права престолонаследия, но вердикт о его виновности, в случае вынесения такового, не подлежал обнародованию и не влек за собой никаких действий до тех пор, пока он не будет «должным образом оформлен и провозглашен за подписью Ее Величества и большой государственной печатью Англии». Лишь тогда, «в силу настоящего закона и согласно соответствующим распоряжениям Ее Величества», могло быть совершено возмездие, о котором говорилось в Договоре ассоциации.

Королева полагала, что обыграла Бёрли, ограничив возможный самосуд и взяв ситуацию под контроль в достаточной мере, чтобы нейтрализовать наиболее опасные положения Договора ассоциации. Но так ли это было на самом деле?[268]

Примерно за месяц до заключения Договора ассоциации Мария, королева Шотландии, была вывезена из Чатсуорта и Шеффилда, где содержалась последние пятнадцать лет на попечении графа Шрусбери, и передана пожилому Ральфу Сэдлеру. Сэдлер еще в молодости, будучи послом в Эдинбурге в начале 1540-х, качал малышку Марию на коленях. Выпавшее ему поручение нельзя было назвать завидным — на последующие пять месяцев сэр Ральф и Джон Сомерс оказались между молотом и наковальней: с одной стороны, Елизавета, у которой с боем приходилось вырывать согласие на любые расходы, даже самые необходимые, с другой — Мария, постоянно жаловавшаяся на условия своего содержания. Сэдлер на некоторое время оставил Марию в усадьбе Уингфилд-мэнор в Дербишире, а затем перевез ее в более укрепленный замок Татбери — старую крепость курганно-палисадного типа в Стаффордшире, известную своей сыростью, сквозняками и смрадом сточных вод. «От вас требуется надежность старости и усердие молодости», — таким наказом сопроводила Елизавета извещение Сэдлера о том, что новым пристанищем Марии должен стать Татбери[269].

Весьма примечательно недавно обнаруженное письмо, надиктованное Елизаветой вскоре после подписания Договора ассоциации. В нем Елизавета открыла свои мысли — хотя, возможно, и не сердце — женщине, которую в 1560-х годах считала сильнейшей претенденткой на английский трон по праву наследства[270]. Бегство Марии в Англию в 1568 году поставило королеву перед трудным вопросом: взять ли ей свою кузину-католичку под защиту или рассматривать ее как угрозу? К октябрю 1584 года сомнений не осталось: Мария стала для нее слишком опасной (о чем всегда предупреждал Бёрли), главным образом из-за действий ее родственников Гизов.

По какой-то причине письмо Елизаветы и еще сорок различных документов, проливающих свет на этот период заточения Марии, были изъяты из документов семьи Сэдлер в 1762 году и оставались в частных руках до 2010 года, когда внезапно объявились на лондонском аукционе[271]. При осмотре перед аукционом обнаружилось, что на письмах сохранились обрывки швейной нити, которой они крепились к переплету. В найденную подшивку входило восемь писем от Бёрли и девятнадцать от Уолсингема. Во многих из них Уолсингем предстает человеком, поистине одержимым безопасностью: Бёрли постоянно получал от него строгие указания относительно того, как следует ограничивать свободу его подопечной. Так, ей «не следует ездить верхом и слишком удаляться, но дозволено, если возникнет потребность, совершать прогулку пешком или в карете, с тем чтобы дышать свежим воздухом и предаваться подвижному времяпрепровождению поблизости от дома».

Особо выделяется одно письмо за пышной подписью Елизаветы, пожалуй, самое важное из всех, в котором отразились непростые отношения, сложившиеся на тот момент между двумя королевами. Интересно, что оно адресовано Сэдлеру и сопровождается поручением зачитать его Марии целиком вслух. Такой опосредованный способ общения, по словам Елизаветы, необходим в силу «данного ранее обета не слать ей писем, писанных нашей рукой, до тех пор пока не будет получен отклик от нее более удовлетворительный, чем обычно».

С редкой откровенностью и будто бы на одном дыхании, не задумываясь ни о грамматике, ни о пунктуации, Елизавета подвергает Марию острой критике, отвечая на призыв кузины оставить взаимные «гнев и неприязнь». С тех пор как после резни в Васси (когда в самом сердце владений Гизов были перебиты гугеноты, собравшиеся в амбаре для богослужения) Бёрли отменил встречу «сестер», планировавшуюся в августе или сентябре 1562 года, Мария настаивала на том, что две «британские» королевы могли бы уладить свои разногласия как женщина с женщиной, если бы только их встреча состоялась. На одну из таких просьб Елизавета просила Бёрли зачитать следующий ответ:

О, если бы в прошлом она столь же благоразумно избегала тех поступков, которые вызвали в нас справедливый гнев, сколь теперь она не рада их заслуженным последствиям. Ведь она знает (и здесь мы взываем к ее совести), как рады мы были дружбе с ней, почитая редким и необычайным благословением иметь друга столь близкого по крови и соседству, обращенного к нам всем сердцем, как нам тогда казалось… И равно печально видеть, как все переменилось, и не хочется вспоминать, что привело к такому прискорбному положению вещей, — нам бы хотелось стереть это из истории или, по меньшей мере, из памяти, и чтобы она в самом деле была настолько невинна, как она с таким усердием пытается уверить нас и остальной мир[272].

После этих колких замечаний, а также заверений в том, что добрая воля ее не исчерпана, несмотря на «жестокие и опасные замыслы» Марии, Елизавета заявила, что, если Мария все же решит оставить разногласия, одному из ее секретарей будет назначен прием во дворе. Королеву действительно раздирало противоречие: внешне она стремилась держаться холодно, но при этом так же, как ее шотландская кузина, жаждала примирения, мечтая восстановить нормальные отношения, какие пристало иметь двум королевам. Если Мария пожелает протянуть оливковую ветвь, сообщала Елизавета через Сэдлера, королева с радостью рассмотрит любые ее предложения.

Однако начать с чистого листа было непросто. После того как в 1567 году враги Марии в Шотландии вынудили ее отречься от трона и страной начал править от имени ее младшего сына назначенный ими регент, Бёрли неоднократно получал от Марии обращенные к Елизавете просьбы восстановить ее на троне тем или иным образом (возможно, совместно с Яковом), однако решительно отказывался их передавать. Не способствовало делу и то, что Мария настаивала на личной встрече как необходимом условии примирения. Однако в позиции Елизаветы была немалая доля лицемерия: она отказывала своей шотландской кузине в том, о чем в свое время просила сама при в обстоятельствах, до боли похожих на те, в которых теперь находилась Мария. В 1554 году, когда Елизавете угрожал арест по подозрению в соучастии в мятеже Уайетта, она просила о встрече со своей сводной сестрой Марией Тюдор, прежде чем ее уведут в Тауэр. Прося о «лучшем уделе, чем быть осужденной в глазах всех людей до того, как будет решена моя судьба», Елизавета молила Марию дать ей возможность «ответить перед вами, не будучи вынужденной полагаться на ваших советников — прежде чем меня отправят в Тауэр (если то возможно), если не прежде, чем меня осудят»[273].

В апреле 1585 года Сэдлера досрочно освободили от тяготивших его обязанностей. Он позволил Марии выехать на соколиную охоту без должного присмотра и даже (как показывают недавно найденные документы) разрешил ей во время грозы сделать незапланированную остановку в городе Дерби, в доме некой вдовы, где Мария оживленно беседовала с несколькими местными жителями[274]. Когда Бёрли призвал Сэдлера к ответу, тот описал произошедшее так:

Общение с женщинами в Дерби происходило следующим образом. В зале у вдовы сидела сама почтенная женщина и трое или четверо ее соседей, которых [Мария] поприветствовала кивком головы, а хозяйку — поцелуем, сказав, что ее приезд, несомненно, причиняет той неудобства, однако что она также вдова, а потому полагает, что они найдут общий язык, коль скоро мужья не будут мешать им[275].

Елизавета остроумия не оценила, и Марию перепоручили сэру Эмиасу Паулету — строгому кальвинисту, который не тратил зря времени на «глупую жалость» и перевез узницу в Стаффордшир, в замок Чартли, более комфортный для жизни, чем Татбери, но и гораздо строже охраняемый. Суровый и бескомпромиссный Паулет был верным соратником Уолсингема. Будучи также в свое время послом в Париже, он успел пообщаться с несколькими агентами Марии и никогда не сомневался в их дурных намерениях. Яростный сторонник гугенотов и голландских мятежников, Паулет объединил усилия с Уолсингемом, чтобы погубить Марию.

В июле 1586-го, за четыре месяца до того, как Лестера призвали из Нидерландов, Уолсингем начал распутывать клубок, который привел его к заговору с целью убийства королевы. Формально действуя под руководством доверчивого богатого молодого католика Энтони Бэбингтона, заговорщики собирались послать в Чартли отряд кавалерии, чтобы освободить Марию, когда она будет совершать прогулку под охраной. Одновременно с этим шестеро молодых людей — «хороших друзей» Бэбингтона, как он признался Марии в крайне компрометирующем письме, — должны были отправиться к королевскому двору, чтобы расправиться с Елизаветой[276].

Опасный заговор действительно существовал, но его участники угодили в ловушку еще в самом начале своего предприятия, когда приняли в качестве курьера сомнительного бывшего семинариста, который оказался агентом Уолсингема. В результате вся их переписка с Марией отправлялась прямо к помощнику Уолсингема, шифровальщику Томасу Фелиппесу. В какой-то момент Бэбингтон начал колебаться и даже был готов пойти на попятную, однако Уолсингем при помощи своих провокаторов вдохнул в заговор новую жизнь, стремясь получить необходимые ему доказательства, чтобы привлечь Марию к суду по Акту о безопасности королевы. Иными словами, вместо того чтобы пресечь опасное начинание на корню, арестовав Бэбингтона и его подельников сразу, как только ему стало известно о заговоре, Уолсингем тайно лил воду на мельницу заговорщиков едва ли не до фатального конца, выказав мастерство выдающегося манипулятора.

Роковым для Марии стал тот момент, когда она продиктовала своим верным секретарям Клоду Но и Гилберту Кёрлу зашифрованный ответ Бэбингтону, в котором спрашивала, «какими средствами шестеро джентльменов собираются осуществить свой план». По мнению сыщиков, это означало, что она поддерживает заговор, предусматривающий убийство Елизаветы. Мария не подозревала, что письмо будет немедленно перехвачено и передано Томасу Фелиппесу.

Фелиппес торжествовал. Перехваченную шифровку он окрестил «кровавым письмом» — теперь можно было схватить Бэбингтона. Но Уолсингем и Фелиппес на этом не успокоились и решили продолжить игру, надеясь добыть дополнительные доказательства. Их план заключался в том, чтобы доставить адресату письмо, немного его подправив. Основной текст остался прежним, но Фелиппес добавил постскриптум, используя тот же шифр. Это был дерзкий, если не сказать наглый, ход — Фелиппес даже сохранил черновик составленной им шифровки в своем архиве[277]. Однако уловка не удалась. Увидев, что ему предлагают раскрыть «имена и качества» шестерых джентльменов и их соучастников, Бэбингтон почуял неладное, сжег письмо и скрылся бегством. Через десять дней его нашли с обрезанными волосами и измазанным сажей лицом в сарае — он маскировался под крестьянина[278].

Уолсингем передал Елизавете досье с материалами заговора, однако она пребывала в нерешительности. Как и Бёрли, она беспокоилась, что с утратой оригинала «кровавого письма» у обвинения не будет надлежащей полноты доказательств. Однако Уолсингем предложил блестящую идею — арестовать секретарей Марии. Он отвел их в свой лондонский дом на Ситинг-лейн, где предъявил им искусную подделку: тщательно реконструированное сгоревшее письмо, написанное по памяти тем же шифром, без постскриптума. После череды долгих допросов, доведенные до предела физической и психологической выносливости, Кёрл и Но признались, что это и есть то самое письмо Бэбингтону, которое продиктовала им Мария. Затем Уолсингем то ли положил копию «кровавого письма» перед Бэбингтоном, то ли попросил по памяти подтвердить его содержание — так или иначе, Бэбингтон не стал хитрить и подтвердил подлинность текста, что странно, учитывая отсутствовавший в нем поддельный постскриптум[279].

В сентябре 1586 года со всей подобающей случаю помпой Бэбингтона повесили. Его земли Елизавета передала Уолтеру Рэли, чтобы помочь тому выплатить долги после неудачной экспедиции на Роанок[280]. Она знала, что вскоре Бёрли потребует от нее назначить комиссию для рассмотрения доказательств против Марии. Это был лишь вопрос времени. Одобрив в парламенте Акт о безопасности королевы, она отрезала себе пути для отступления: закон есть закон, и раз он принят, его необходимо исполнить. Согласившись наконец назначить членов комиссии, Елизавета утешала себя мыслью, что, даже если комиссия признает вину Марии, по условиям закона она сможет отказаться от утверждения вердикта.

Она знала, что одно цареубийство всегда открывает двери для следующего, а цареубийство, санкционированное парламентским законом, изменит лицо британской монархии навсегда. Стремление сделать правителя подотчетным парламенту может войти в обыкновение, в какой-то момент возникнет идея, что провозглашать и низвергать королей могут выборные представители народа, а значит, навсегда потускнеет гамлетовская истина — «святыней огражден король»[281].

Суд над Марией проходил в парадном зале замка Фотерингей в Нортгемптоншире, в присутствии местного дворянства и длился четыре дня — с 12 по 15 октября 1586 года. Мария неоднократно выражала возмущение происходящим и, по мере того, как озвучивались все новые факты, свидетельствующие о ее виновности, становилась все более и более удрученной. Поняв, что вся ее тайная корреспонденция перехватывалась агентами полиции, она более не могла скрывать чувств и в предпоследний день покинула зал в слезах. Однако, несмотря на тяжкие переживания, она не теряла остроты ума и призвала Уолсингема к ответу за подозрительную полноту доказательств. «Подделать шрифт и почерк, — заявила она, — не такая уж трудная задача». Таким образом, ей удалось раскусить методы Уолсингема, хотя она и не знала подробностей уловки с поддельным постскриптумом[282].

Комиссия собралась вновь 25-го числа в Вестминстере в Звездной палате и повторно рассмотрела весь объем доказательств. Марию признали виновной заочно. Но, когда Бёрли призвал Елизавету провозгласить вердикт, скрепив его большой государственной печатью, она оцепенела от страха, что казнь Марии подорвет идеал монархии, и, придя в ужас от этой мысли, отказалась. В ее глазах королева, даже низложенная своими подданными или парламентом, все еще была королевой. Будучи помазанной и коронованной, она обладала неприкосновенностью, лишить ее которой не властен был никто.

Однако 4 декабря, под непрестанным давлением Бёрли, Елизавета скрепя сердце согласилась на заверение и провозглашение обвинительного вердикта. Теперь перед ней встала новая дилемма — творение ее собственных рук. Добившись того, чтобы парламент включил в закон пункт, определяющий порядок возмездия («в силу настоящего закона и согласно соответствующим распоряжениям Ее Величества»), она оказала себе медвежью услугу. Выполнила ли она все свои обязательства перед законом тем, что назначила комиссию, а затем заверила и провозгласила ее вердикт, предоставлявший любому из подписавших Договор ассоциации законное право убить Марию? Или же ей необходимо — о ужас! — буквально подписать смертный приговор своей кузине? После откровений о заговоре Бэбингтона она и сама желала смерти Марии, но все же предпочла бы, чтобы заговорщица приняла смерть от руки частного лица и ей не пришлось бы самой ее убивать.

Поэтому слова Уолсингема о том, что Елизавета должна подписать смертный приговор Марии, вызвали у королевы ярость. Через двенадцать дней после заверения и провозглашения обвинительного вердикта Уолсингем покинул Лондон в прескверном расположении духа, сказав Бёрли: «Немилость Ее Величества меня ранила настолько, что я не могу здесь более оставаться»[283]. После Рождества ситуация не улучшилась — Уолсингем сообщил, что болен. «Печаль моя, — заявил он, — породила во мне опасную болезнь». Доктор Бейли — один из личных врачей Елизаветы, каждый месяц заказывавший у ее аптекарей пополнение запаса лекарств и мазей, — это подтвердил[284].

Болезнь Уолсингема была настоящей. Еще с тех пор, как он служил послом в Париже в начале 1570-х, он страдал инфекциями мочевых путей, которые то и дело обострялись и приносили ему тяжелые мучения. Без антибиотиков, известных в наши дни, у него не было другого выбора, кроме как стиснуть зубы и терпеть.

Уильям Дэвисон, вернувшийся к тому времени из Нидерландов и принесший присягу как главный секретарь и тайный советник Елизаветы, сказал Бёрли, что королева никогда не подпишет смертный приговор Марии, «если только ее не вынудит к тому сильнейший страх»[285]. У Бёрли на этот случай был прием, который он уже пускал в ход, когда Елизавета не соглашалась с его мнением раньше. Он пустил слух, что в Уэльсе высадились испанские войска, и донес об этом королеве. Затем Бёрли с Уолсингемом явились ко вновь назначенному послу Франции Гийому де л’Обепину, барону де Шатонёф в его дом на Бишопсгейт-стрит в компании Лестера и Хэттона. Шантажом они принудили дипломата к сговору: он согласился «обнаружить» коварный план об убийстве королевы, который в действительности был раскрыт еще два года назад и никакой угрозы не представлял[286]. По данным полиции, заговорщики под предводительством сомнительного персонажа по имени Майкл Муди (слуги сэра Эдуарда Стаффорда) обсуждали, как разместить бочки с порохом в комнате под спальней Елизаветы, чтобы взорвать ее, либо отравить ее, обработав ядом туфлю или стремя. Шатонёф был вынужден принять участие в обмане, поскольку Генрих III к тому моменту так сильно опасался де Гизов, окруживших его в Париже, что не осмеливался ставить под угрозу свои отношения с Англией[287].

Получив от Бёрли совет удвоить личную охрану, Елизавета на время поддалась давлению. В среду 1 февраля 1587 года, будучи в Гринвичском дворце, она послала за Дэвисоном и попросила его привезти с собой экземпляр смертного приговора, тщательно составленного Бёрли несколько недель тому назад. В приговоре Бёрли призывал к скорейшему исполнению правосудия над женщиной, представляющей «несомненную угрозу» для Елизаветы и для «государства, а также для Евангелия и истинной веры Христовой»[288]. Когда он прибыл, она потребовала перо и чернила и поставила под документом свою подпись. Затем она приказала Дэвисону хранить документ при себе и не показывать его никому до тех пор, пока лорд-канцлер не поставит на нем свою печать. И напоследок еще пошутила. Уолсингем оправлялся от болезни у себя на Ситинг-Лейн, и Елизавета с усмешкой сказала Дэвисону, что ему следует посетить Уолсингема и сообщить, что она подписала злосчастный приговор, потому что «этой “печали” ему уже не выдержать»[289].

И Елизавета, и Уолсингем любили блеснуть едким словцом. В предположении о том, что Уолсингем может скончаться от горя, узнав о скорой смерти Марии, сквозит мрачная ирония. Но за шутками Елизаветы стояли вполне серьезные намерения. Следующее, что она сделала, — передала через Дэвисона приказ Уолсингему написать от своего имени письмо тюремщику Марии Эмиасу Паулету и потребовать, чтобы тот расправился с узницей. Это был отчаянный ход. Паулету предписывалось, действуя в частном порядке, предать шотландскую королеву «справедливой смерти» без приговора и тем самым совершить «суровое возмездие» по праву подписавшего Договор ассоциации, а значит, взять на себя риск возможной кары, причем вполне возможно, что от руки самой Елизаветы[290]. Паулет мудро отказался, назвав план «бесчестным и опасным» и прозорливо предвидя, что Елизавете вскоре понадобится козел отпущения.

Вскоре после посещения Уолсингема Дэвисон совершил ошибку, катастрофический характер которой он осознал лишь позднее. Несмотря на указание Елизаветы хранить приговор при себе и никому его не показывать, он позволил ознакомиться с ним Бёрли и Лестеру. Тотчас поняв огромное значение документа, они приказали Дэвисону в тот же день отправиться к лорд-канцлеру за печатью.

Однако следующим утром, чуть позже десяти, Елизавета прислала Дэвисону записку, в которой сказала, что, если приговор еще не заверен, с этим делом следует повременить. В глубоком смятении секретарь поспешил в кабинет Ее Величества, чтобы предупредить, что документ уже скреплен печатью. Королева едва слышно пробормотала что-то о «неуместной спешке», а затем (по словам Дэвисона) сказала, что не желает более, чтобы ее тревожили этим вопросом.

Дэвисон был слишком опытен, чтобы не распознать тревожные сигналы. Он заверил экземпляр приговора, но что с ним делать? Он тут же поделился своими сомнениями с Хэттоном, который, в свою очередь, посоветовался с Бёрли. Действуя по собственной инициативе, первый министр тщательно допросил Дэвисона, а на следующий день созвал неофициальное совещание десяти членов Тайного совета в своем доме. Расставаясь с Дэвисоном, Бёрли приказал отдать ему заверенный печатью приговор на хранение, что тот и исполнил.

Теперь, когда смертный приговор был скреплен печатью, подписан и находился в его руках, Бёрли тешил себя самодовольной мыслью, что все так же может навязывать Елизавете свою волю, как не раз делал это в прежние годы. На неофициальном собрании Тайного совета 3 февраля он зачитал приговор вслух, а затем убедил остальных участников, что Роберт Бил, один из клерков Тайного совета и свояк Уолсингема, должен как можно скорее отправиться в Фотерингей, «не тревожа Ее Величество более этим вопросом». О казни Марии не было велено докладывать, пока «все не будет кончено». Наутро тексты сопроводительных писем, подготовленных Бёрли для Эмиаса Паулета и членов комиссии, которые будут участвовать в церемонии в парадном зале замка Фотерингей, были зачитаны вслух, утверждены и переписаны начисто. Бёрли взял со всех участников клятву держать все происходящее в тайне, дал им подписать протокол заседания, после чего отправил Роберта Била в Ситинг-Лейн за подписью все еще отлеживавшегося Уолсингема. В протоколе говорилось, что заседание было проведено с целью оказания «особой услуги Елизавете в интересах безопасности Ее Королевского Величества и мира во всем Ее королевстве»[291].

Той ночью Елизавета проснулась от кошмара и сказала, что видела смерть Марии. Ее верная родственница и фрейлина Дороти Стаффорд, чей черед был спать рядом на тюфяке для прислуги, отметила, что ей также приснился кошмар[292].

Наутро королева вновь послала за Дэвисоном и сообщила ему об этом странном «знаке». Согласно клятве, взятой с него Бёрли на неофициальном совещании Тайного совета, Дэвисон ответил уклончиво, никоим образом не упомянув, что приговор уже отправлен в Фотерингей. Позднее он утверждал, не очень убедительно, что говорить больше казалось ему бессмысленным: якобы он думал, что Елизавете о произошедшем уже доложили советники более высокого ранга.

Так или иначе, кошмар мучил Елизавету не только во сне, но и наяву: пытаясь найти способ предать Марию смерти, не предав при этом свои сокровенные идеалы и не подорвав святость монархии, она впадала в ступор. Затем заработал инстинкт выживания, как в 1560 году, когда до нее дошли вести о подозрительной смерти первой жены Лестера, Эми Робсарт. Чтобы защитить свою репутацию, она решила не подавать виду — это была игра в покер с самыми высокими на свете ставками.

Решив, что не позволит Бёрли себя переиграть, и хорошо зная его методы, она начала морально готовиться к тому, что будет, если окажется, что Бёрли отправил подписанный смертный приговор в Фотерингей тайно от нее. Она могла бы отрицать, что ей что-либо известно, если бы не одно «но»: Дэвисон. Правда, она могла заявить, что стала жертвой придворного заговора. Разве не вызвала она Дэвисона к себе после подписания приговора и не потребовала помедлить с печатью? Разве не приказывала она ему держать документ при себе и ни при каких условиях с ним не расставаться? О том, что она также приказала «не тревожить ее», она предпочла забыть. Если же, как она надеялась, ее кузину казнят по условиям Договора ассоциации, она могла обвинить Паулета и снять с себя любую ответственность за это событие, которое по-прежнему являлось в ее глазах ужасающим актом цареубийства.

В роковой день Елизавета выехала на встречу с португальским дипломатом, а потому едва ли не последней при дворе узнала о смерти Марии. Казнь состоялась чуть позже девяти утра в среду 8 февраля. Как назло, у палача сдали нервы: он не мог отделаться от мысли, что женщина перед ним — помазанная королева, и руки ходили ходуном. В результате он смог выполнить свою обязанность только с третьего раза. Первый удар топора даже не попал по шее, придясь по затылку Марии. Второй рассек ей шею, но не полностью, и палачу пришлось использовать топор как тесак, чтобы разрезать оставшиеся ткани, пока кровь обильно хлестала во все стороны. Мария умерла в муках. Потрясенный свидетель записал, что «ее губы двигались добрую четверть часа после того, как голову сняли с плеч»[293].

Новости разнеслись быстро. Бёрли и Хэттон узнали о произошедшем еще до рассвета, Шатонёф — к полудню, а к трем часам дня забили все колокола Лондона и на улицах зажглись костры. Когда вечером Бёрли наконец рассказал обо всем королеве, она «тяжело вздохнула», но в остальном сохраняла внешнее безразличие[294].

Однако это напускное равнодушие длилось недолго. В пятницу 10-го спящий дракон проснулся. Отказавшись говорить с Бёрли напрямую и используя в качестве посредника Хэттона, Елизавета яростно обрушилась на участников секретного совещания Тайного совета, «возлагая вину в целом на их, но по преимуществу на мои плечи, — писал Дэвисон, — поскольку, как она с возмущением заметила, я выпустил документ из своих рук, тем самым предав доверие, которого был удостоен».

Тем же вечером или следующим Елизавета призвала советников — всех, кроме Лестера, который благоразумно решил отсутствовать, — в зал для приема гостей, где бранила их за предательство. Бёрли и Дэвидсону за их роль в приведении приговора в исполнение досталось больше всех, «ибо она настаивает, что давала указания об обратном». В результате Дэвисона было приказано поместить в Тауэр. Советники пали на колени, умоляя о пощаде, но тщетно[295].

Через неделю Дэвисона отвезли в Тауэр на телеге, даже несмотря на то, что он был болен. По словам Роберта Била, Бёрли избежал подобной участи лишь потому, что Елизавета сочла, что это его убьет. Не вполне еще осознавая грозящую ему опасность, Бёрли принялся писать ходатайство от лица себя самого и своих коллег, набросав два разных варианта[296]. В процессе подготовки второго произошла некая метаморфоза. Если формулировки в начале первого варианта ясно давали понять, что вина является общей, то к концу второго вся вина уже возлагалась на плечи несчастного Дэвисона. Бёрли также провел систематическую чистку архивов. Так ему удалось найти и сжечь документы, которые он составлял или правил своей рукой, в частности черновики распоряжений, направленных членам комиссии в Фотерингее и Эмиасу Паулету[297]. Инстинкт самосохранения был не только у Елизаветы.

Дэвисону сильно повезло избежать виселицы. Елизавета собрала коллегию судей, чтобы выяснить, возможно ли отдать подобное распоряжение в рамках королевской прерогативы, минуя судебные процедуры, и, страшась ее гнева, некоторые судьи ответили утвердительно. Жизнь Дэвисону спас храбрый лорд Бакхёрст. Троюродный брат королевы, истый протестант и близкий соратник Бёрли, он был удостоен должности тайного советника за верную службу Елизавете не так давно. Он не участвовал ни в суде над Марией, ни в исполнении смертного приговора. Взяв волю в кулак, он сказал королеве в лицо, что ей необходимо подумать о том ущербе, который понесет ее репутация, если когда-нибудь станет известно, что она повесила своего несчастного секретаря, несмотря на то, что на приговоре, который он так опрометчиво выпустил из своих рук, была ее подпись и печать. Если королева настоит на том, чтобы предать Дэвисона смерти, осмелился заявить Бакхёрст, она будет выглядеть убийцей[298].

Елизавета отказалась от этой идеи. Но, вспомнив о том, что она действительно подписала приговор, и задавшись вопросом, что с ним стало, она также решила прочесать архивы, после чего оригинал подписанного смертного приговора, доставленный Робертом Билом в Фотерингей, таинственным образом исчез. Поскольку из записей Била следует, что он аккуратно сохранил этот документ среди документов Тайного совета для ратификации в парламенте, можно предполагать, что исчезновение его не было случайным. Сегодня он известен только благодаря двум копиям, которые наскоро сделал сам Бил перед тем, как отправиться в Фотерингей.

Кто же оказался в выигрыше? Бёрли, достигший своей давней цели — исключить католичку Марию из числа претендентов на трон, и заодно блестящим образом показавший, что советники-мужчины при дворе женщины-монарха могут действовать в обход ее воли, когда она проявляет нетвердость? Или же Елизавета, присмирившая своих советников и сделавшая то, что, по ее мнению, надлежало рано или поздно сделать, но так, чтобы — по крайней мере, в ее собственных глазах — сохранить невредимым высочайший идеал благословенной монархии?

Все же, как ни посмотри, победа осталась за Елизаветой. Дэвисон предстал перед Звездной палатой — самым грозным судом страны, действующим на основании королевской прерогативы. Поскольку дело касалось толкования желаний королевы и слово Дэвисона взвешивалось против ее слова, шансов на серьезную защиту у него не было. Он понял, что его спасение — держать язык за зубами, и заявил судьям, что «не желает, чтобы его понуждали разглашать тайные речи, имевшие место между ним и королевой». Он также избегал любого упоминания того факта, что Елизавета требовала от Паулета казнить Марию. Кроме того, он так и не раскрыл публично того факта, что участники собрания в доме Бёрли поклялись держать свои действия в тайне от королевы[299].

Для того чтобы спасти свою шкуру, Бёрли пришлось не просто лгать, но и давать ложные показания в суде. Накануне слушаний он и другие советники подали в Звездную палату официальное заявление, в котором на Дэвисона вешали всех собак: это он созвал неофициальное заседание Тайного совета, это он зачитал смертный приговор вслух, это он писал письма и распоряжения в Фотерингей, и, самое главное, это он убедил всех в том, что Елизавета желает привести приговор в исполнение. Хотя вернее будет сказать, что ложные показания дали девять из десяти членов Тайного совета: Уолсингем проявил благородство и отказался подписывать заявление, тем самым ненадолго поставив свою карьеру под угрозу[300].

После изнурительного четырехчасового процесса Дэвисону был назначен штраф в 10 000 марок (более 6 млн фунтов по сегодняшним ценам) и тюремное заключение по усмотрению королевы. Такой огромной суммы у него не было, но штраф истребован не был, и через год его тихо отпустили из Тауэра. Жалованье ему продолжало выплачиваться, но от обязанностей он был отстранен навсегда[301].

Бёрли также не вышел из этой истории без потерь: Елизавета отлучила его от двора. В марте ему была дана краткая аудиенция, но даже к 1 июня Елизавета все еще отказывалась иметь с ним дело, называя его «предателем, лживым притворщиком и подлецом». Чуть позже, в том же месяце, она немного смягчилась, согласившись нанести ему визит во дворец Теобалдс — великолепный загородный дом в Хартфордшире, где в 1570-х годах останавливалась не менее трех раз — по пути в дворцы Оутлендс и Ричмонд[302]. Однако их отношения так и не вернулись в прежнее русло. Елизавета жестоко унизила Бёрли, преподав ему урок, который он никогда не забудет: она больше не неопытная девушка, которой он мог манипулировать, — она его королева. И уж во всяком случае, она не «всего лишь женщина», с чьим мнением можно не считаться. Все зависит от ее расположения, которое, как он теперь понял, легко потерять[303].

После того как Звездная палата вынесла Дэвисону приговор, Елизавета сочла, что достаточно защищена от обвинений в убийстве королевской особы в глазах европейских монархов. В письме Якову VI, сыну Марии, которому вскоре исполнялся двадцать один год, в связи с чем он заявлял о наступлении своего совершеннолетия, она изображала саму невинность. Вся история, утверждала она, была «трагической ошибкой»[304]. Поскольку излагать подробности на бумаге было «слишком утомительно», она также отправила к нему Роберта Кэри, которого ласково звала «Робин», — младшего из сыновей лорда Хансдона («Гарри»), — чтобы тот изложил детали устно. Кэри впервые встретился с Яковом, когда сопровождал Уолсингема в его дипломатической миссии в Шотландию в 1583 году, и тогда он произвел на молодого короля благоприятное впечатление, но в этот раз Яков запретил ему пересекать границу ради его собственной безопасности и вынудил передать извинения королевы, адресованные Якову, двум его советникам[305].

Елизавета не жалела слов, чтобы заверить Якова в своей невиновности. «Мне вовсе не свойственен тот низкий ум, что из страха перед кем-либо из живущих или даже монархом откажется от действия, которое полагает должным, а совершив его, будет это отрицать, — писала она. — Такая подлость чужда моей крови, и моему уму чужд такой порок. Королям пристало действовать открыто, и я никогда не буду скрываться за маской притворства, но буду показывать свои действия такими, какие они есть». Если бы она намеревалась казнить его мать в Фотерингее, — лгала Елизавета в письме, — она бы «никогда не стала перекладывать ответственность за это на плечи других»[306].

К моменту написания письма Елизавета уже решила, что отныне будет действовать сама и, насколько это будет от нее зависеть, не позволит советникам втянуть себя в противные ей предприятия. Исход истории с Марией доставил ей смешанные чувства. Принеся в жертву Дэвисона, она сумела подчинить Бёрли и его соратников своей власти, что не удавалось ей раньше. Но победа дорого ей обошлась. Что бы она ни говорила себе и другим, в Фотерингее была убита помазанная королева. Елизавете придется научиться договариваться со своей совестью и двигаться дальше, оставив прошлое в прошлом. Но это окажется непросто: обстоятельства, окружавшие казнь ее кузины, оставили глубокие шрамы на ее психике. Эти события стали поистине «армадой ее души».

5

Не воительница

После смерти Марии Филипп II был более чем решительно настроен на присоединение Англии к владениям испанской короны. Начиная с мая 1585 года, когда уже был наложен запрет на погрузку и разгрузку английских и голландских судов в испанских портах, Филипп думал о том, чем ответить на решение Елизаветы послать графа Лестера для оказания военной помощи Нидерландам. В январе 1586 года он провел совещание с одним из своих ведущих военачальников маркизом де Санта-Крусом — участником морского сражения при Лепанто 1571 года. Маркиз получил задание составить тайный отчет, в котором будет прописано все необходимое для полномасштабного завоевания Англии.

Если бы Филипп II просто помог папе римскому и иезуитам в деле свержения Елизаветы, это только укрепило бы права Марии Стюарт и ее родственников де Гизов на английский престол, что совсем не отвечало его интересам. Ситуация поменялась незадолго до цареубийства в Фотерингее, когда Мария решила пересмотреть свою волю. Назвав Филиппа своим династическим преемником, она лишила права наследования своего сына Якова. Восстановить это право он мог только в том случае, если бы отрекся от протестантской веры, в которой его воспитали в Шотландии враги королевы[307]. Но он отрекаться не собирался, потому что незадолго до того, как граф Лестер высадился в 1585 году в Нидерландах, Елизавета «подкупила» подверженного влияниям Якова. В результате он выбрал ее, а не испанского короля себе в союзники[308].

Соглашение между Яковом и Елизаветой было скреплено печатями в 1586 году, и с тех пор он получал английское пособие: королева платила ему щедрые 5000 фунтов в год (по современным меркам — 5 млн фунтов)[309]. Более того, Елизавета впервые была готова признать его законным королем Шотландии. Она писала ему добрые письма собственной рукой, указывая адресата на французском: Mon bon frère, le Roy d’Écosse (Мой добрый брат, король Шотландии). Она даже не скрывала от него, что допускает возможность (пусть весьма отдаленную и неопределенную) наследования им английского престола, но только при условии, что он останется протестантом и в целом будет вести себя надлежащим образом[310].

В Риме же новый папа Сикст V, известный своим недоверием к Испании и склонностью в гневе кидаться посудой, ждал от Филиппа II подвигов в защиту Божьей славы и авторитета папства. Один из планов папы состоял в свержении Елизаветы и возведении на ее место Якова, предварительно обращенного в католичество. Раздраженный Филипп приказал своему послу в Ватикане графу Оливаресу довести до сведения папы, что свержение Елизаветы он поддерживает, но отдавать английский трон Якову не собирается. Король Испании даже обмолвился, что скорее посадит на английский престол свою старшую дочь, инфанту Изабеллу Клару Евгению[311].

Уверенный в том, что Франция не будет вмешиваться (потому что король Генрих III и на своем-то троне сидел не очень прочно), Филипп начал собирать в Севилье, Лиссабоне и Кадисе морские силы, которые в будущем получат имя Великой, или Непобедимой, армады. На тот момент его сведения о планах Елизаветы были неполными и устаревшими, однако к весне 1587 года Бернардино де Мендоса, испанский посол в Париже, нанял нового шпиона, который действовал под кодовым именем «Джулио», или «Хулио»[312].

Любопытно, что о существовании этого «Джулио» и масштабе проделанной им работы стало известно — благодаря обнаружению тайных депеш Мендосы — лишь спустя четыреста пятьдесят лет[313]. Выяснилось, что под именем «Джулио» скрывался не кто иной, как сэр Эдуард Стаффорд, английский посол в Париже. Имя Стаффорда попало в списки подозреваемых еще в 1899 году, однако понадобились современные электронные технологии, чтобы путем перекрестной корреляции проверить сотни упоминаний и установить идентичность. Подкупив Стаффорда, Мендоса красиво отомстил за свое изгнание из Англии после раскрытия заговора Трокмортона. В течение примерно полутора лет Стаффорд должен был передавать самые секретные данные о дипломатических и военных планах Елизаветы, получая за это регулярные платежи в размере от 500 до 2500 золотых эскудо (187 000 и 937 000 фунтов соответственно в пересчете на современные деньги), которые позволяли ему выплачивать многочисленные карточные долги.

Впрочем, мотивацией Стаффорда были не только деньги. Он был обижен на Елизавету за то, как издевательски она отреагировала на его брак с леди Дуглас Шеффилд. К тому же он надеялся занять высокий пост в послеелизаветинской, «испанской» Англии. Уолсингем подозревал Стаффорда. В течение нескольких месяцев он перехватывал его письма к матери, Дороти Стаффорд, ведающей гардеробом королевы. Но Стаффорд был ловок: он хитроумно заметал следы, порой специально дезинформируя Мендосу. И без железобетонных доказательств Уолсингем не мог арестовать королевского посла и сына одной из ее наперсниц.

В марте 1587 года сэр Фрэнсис Дрейк, английский чудо-мореплаватель и гроза испанских судов, уговорил колеблющуюся Елизавету выделить ему четыре королевских военных судна и два пинаса для набранной им команды из примерно двадцати вооруженных морских торговцев. Он просил у королевы полный карт-бланш, обещая сделать все возможное, чтобы ослабить военно-морскую мощь Испании, и в конце концов Елизавета дала свое согласие. В частности, Дрейк собирался патрулировать иберийское побережье, грабя суда, приходящие из Ост- и Вест-Индии.

Уолсингем не хотел, чтобы эта секретная информация попала к «Джулио», и поэтому целых три недели не сообщал Стаффорду о миссии Дрейка[314]. И вдруг все резко поменялось. Едва флотилия Фрэнсиса Дрейка отплыла из Плимута, Елизавета издала указы, которые отменяли предыдущие. Взвесив все «за» и «против» открытой войны с Испанией, королева решила пойти на попятную и просить герцога Пармского о мире. Поэтому она приказала запретить Дрейку грабить испанские порты и суда и вообще проявлять какую-либо враждебность вблизи испанских земель. Единственное, что ему дозволялось, — нападать на идущие из Азии и Нового Света суда Филиппа в открытом море[315].

Однако до Дрейка новый указ не дошел. Вестники должны были прибыть в Плимут 9 апреля, но оказались там на неделю позже. К тому времени герцог Пармский уже принял — хотя и с благоразумной осторожностью — предложение королевы[316]. Поэтому дерзкое нападение Дрейка на Кадис 19 апреля королеву не обрадовало, а разозлило. Во время головокружительной атаки, позднее названной «опалением бороды испанского короля», корабли Дрейка вошли во внутреннюю акваторию порта под французскими (или голландскими) флагами. В итоге отважный мореплаватель сжег и потопил около тридцати испанских судов, а затем нагло пополнил запасы на складах короля Филиппа. Отплыв к Азорским островам — месту сбора испанских судов, идущих из Нового Света и Ост-Индии, — Дрейк получил от судьбы ценный подарок, а именно португальский галеон «Сан-Фелипе», под завязку груженный фарфором, шелком, бархатом и пряностями, а также везущий немного драгоценных камней и нескольких рабов.

Подвиги Дрейка королеву, мягко говоря, не обрадовали. На тот момент она хотела мира — не войны. Недавно открытые в Брюсселе архивы, в которых хранятся записи переговоров с герцогом Пармским, подтверждают, что Елизавета никогда не была и не хотела быть королевой-воительницей, несмотря на то что викторианская историография поддалась искушению таковой ее представить[317]. В общем и целом Елизавета одобряла боевые действия против Филиппа II в Нидерландах и даже разграбление судов в открытом море, особенно если подобные меры были ответом на испанскую агрессию. Однако она вовсе не хотела масштабной войны всех стран Северной Европы против Испании, которая теперь казалась, как никогда, неизбежной, а уж тем более высадки испанских войск на английской земле. Подбодренная оптимистичными предсказаниями Джона Ди, чьими услугами также пользовались Бёрли и Лестер, она верила в то, что мир все-таки достижим[318]. Цена могла оказаться высокой, но другого способа погасить разгорающийся пожар, который грозил охватить целые страны и народы, Елизавета не видела. Не желая верить в то, что Филипп II действительно решился на полномасштабное завоевание Англии, она убедила себя в том, что в глубине души король Испании тоже хочет мира[319].

Иначе рассуждали Бёрли и Уолсингем. Оба убеждали королеву в том, что пришла пора готовиться к войне, а не тратить время и силы на уже бесполезные дипломатические ухищрения. Но она не желала никого слушать. Еще не простив ни тому ни другому казнь в Фотерингее, она только ворчливо отпиралась. Елизавета отказалась устраивать военные сборы и морские учения, ибо не хотела, чтобы кто-то усомнился в ее стремлении к миру. Возвратившемуся из экспедиции Дрейку было приказано вывести все суда в резерв.

На две недели прикованный к постели подагрой (от которой с годами он страдал все чаще), Бёрли постоянно думал о том, что любое промедление и бездействие будет на руку герцогу Пармскому. Он увещевал королеву, пытаясь убедить ее в том, что мирные переговоры герцог использует для усыпления ее бдительности. В качестве же лорд-казначея Бёрли беспокоился о том, что казна пуста, однако Елизавета отказывалась принимать меры по ее наполнению. В ответ на посланный им письменный протест королева во всеуслышание назвала своего министра «старым маразматиком»[320].

Агент «Джулио» пересказывал Мендосе, как Елизавета резко осадила Бёрли, заявив, что некоторые вопросы она вполне способна решать самостоятельно, например «решение обезглавить королеву Шотландскую». Спустя тридцать лет с момента прихода к власти она наконец показала своему первому министру, что женщина-правитель может сама принимать решения, верные или нет, и никто не смеет их оспаривать. Уолсингем был не столь уступчив. Он горько жаловался, что «буде королева полагалась только на свою волю, ее и всех остальных ждали бы крах и крушение»[321].

Елизавета настаивала на проведении мирной конференции в Эмдене в Нижней Саксонии[322]. Она хотела, чтобы посредником между ней и Филиппом выступил король Дании и Норвегии Фредерик II. Предварительными переговорами в Брюсселе занимался верный ей Андреас де Лу. Одним из наставников юной Елизаветы в древнегреческом и латыни был датчанин, и она питала привязанность к этой северной стране[323]. Впрочем, герцог Пармский предложение отверг, во многом потому, что король Фредерик был лютеранином. Последние месяцы 1587 года прошли в бесплодных спорах, по большей части о том, где должна состояться пресловутая встреча[324].

Не надеясь ни на что хорошее с самого начала, Бёрли жаловался Андреасу де Лу, что «единственная причина, по которой Ее Величество продолжает вести эти переговоры», — репутация герцога Пармского, известного как человек чести[325]. В свою очередь, граф Лестер, еще не залечивший раны после стычек с войсками Фарнезе, был в ужасе от легковерия королевы. «Замечательный мирный договор, когда мы безоружны и бессильны, а испанская армия сильна как никогда!»[326] — яростно возмущался граф.

Опасаясь надвигающейся катастрофы, Лестер собрал всю свою отвагу в кулак. Приблизительно 7 ноября во время личной встречи с королевой он попытался убедить ее в насущной необходимости готовиться к войне с Испанией. Он умолял королеву предоставить карт-бланш Дрейку на строительство и подготовку необходимого числа военных судов. Они ругались так долго, что угольки от тех огненных споров тлели еще в Рождество. В одиннадцать часов вечера в День подарков Елизавета потеряла контроль над собой. Она обрушилась на своего фаворита с бранью — даже руки пошли в ход: «Мне надлежит сберечь мир с Испанией любой ценой!» Лестер напомнил ей, что Дрейку удалось нанести серьезный ущерб испанскому флоту, имея в распоряжении всего пять кораблей, на что Елизавета (вполне разумно) ответила, что при всей отваге и ловкости Дрейка он никогда не участвовал в открытых морских сражениях. Она едко заметила: «Он не нанес ущерб врагу, но лишь опозорил его, поставив под угрозу отношения между двумя странами»[327].

Вечером 2 февраля 1588 года — на Сретенье Господне — перед тем как отправиться в Гринвичский дворец на премьеру комедии Джона Лили о человеке на Луне — Елизавета послала гонца со срочным письмом к ее союзникам в Голландии[328]. Ему было приказано передать надиктованные лично королевой заверения в том, что какие-либо переговоры между ней и герцогом Пармским всего лишь слухи. Она сожалела (получилось ли у нее изобразить искренность?) о том, что «подобная злокозненная молва» дошла до их ушей[329].

Но все это были суетливые метания. Не прошло и месяца, как Елизавета — к вящему разочарованию голландцев — официально вступила в мирные переговоры с герцогом Пармским. Ее сторону представляли пять эмиссаров во главе с герцогом Дерби. Сначала в Остенде, а потом в соседнем Бурбуре герцог Дерби сел за стол переговоров с представителями герцога Пармского.

В этом деле Елизавета не хотела ни с кем советоваться, и Бёрли было разрешено внести лишь незначительные поправки в королевские указания. Дерби должен был настаивать на установлении перемирия с Испанией, относящегося к любым территориям Британских островов. И ради достижения этого перемирия предписывалось терпеть и унижение, и бесчестие. Позже, после оказанного Генеральными штатами давления, Елизавета также прибавила к своим требованиям установление религиозной терпимости в Нидерландах на десять (впоследствии сокращено до двух) лет. Впрочем, Филипп II никогда официально не поручал герцогу Пармскому вести переговоры от его лица, и поэтому все, что тот мог обещать, — на время прекратить нападения на английские войска в Нидерландах. Один из представителей герцога зловеще отметил: «Меж тем никакой закон не может запретить королеве Англии завоевать Испанию, а королю Испании — завоевать Англию»[330].

Мирные переговоры провалились. Они были обречены с самого начала. Ведь Елизавета не знала, что «Джулио» раскрывал Мендосе, а Мендоса — герцогу Пармскому все продуманные ею дипломатические ходы, а также передавал им опасения Уолсингема, касающиеся неготовности Англии к войне[331]. Королева же не отступала. Даже когда герцог Пармский сказал, что Филипп никогда не согласится на общее перемирие, она приказала Дерби продолжать переговоры. Недавно обнаруженные в Брюсселе документы подтверждают, что она надеялась на мирное урегулирование еще 20 июня, спустя месяц после того, как испанский флот, насчитывающий 140 кораблей, вышел из Лиссабона в открытое море. Великая армада направлялась в сторону Ла-Манша[332].

Командование Армадой Филипп доверил тому же человеку, который занимался ее созданием, маркизу де Санта-Крусу, но в январе 1588 года обрушившаяся на Лиссабон эпидемия тифа унесла жизнь маркиза и сотни его людей. На смену ему был назначен герцог Медина-Сидония. Несмотря на то что новоизбранный предводитель Армады жаловался на слабое здоровье и отсутствие подобного опыта, для этой операции он подходил. Практичный, волевой военачальник, с самого начала участвовавший в разработке всей операции, он также обладал теоретическими знаниями навигации, полученными им от отца. Ему действительно не хватало боевого опыта, однако, по сообщению венецианского посла, он единственный из людей Филиппа сохранял спокойствие во время налета Дрейка на Кадис. Главным его недостатком была сильная подверженность морской болезни[333].

Елизавета считала, что Филипп поступил двулично, выслав флот еще во время мирных переговоров. Однако и без того было вполне очевидно, что войны не избежать. Герцог Пармский, как и опасался Бёрли, вел дипломатическую игру лишь для того, чтобы выиграть время.

Дело в том, что Испания планировала сухопутное вторжение, а не войну на море. Герцогу Пармскому было поручено переправить через пролив отборную сухопутную 26-тысячную Фландрскую армию. Для этого готовилось триста плоскодонных барж. Армада же не предназначалась для высадки: перед флотом стояла задача патрулировать берега Фламандии до острова Танет у побережья Кента, прикрывая транспортные суда герцога. На борту Армады находилось около 18 500 солдат и моряков, в основном новобранцев из Испании. Филипп замыслил использовать их в качестве резерва, им разрешалось высадиться на английский берег лишь после войска герцога Пармского. Объединенная армия должна была стремительно двинуться через Кент прямо к Лондону. Успех всей операции зависел от точной координации всех описанных действий.

Начиная с Рождества 1587 года герцог Пармский пытался объяснить Филиппу, что его план трудноосуществимый. Хотя баржи вовсю строились, а сам герцог готовил войска в Дюнкерке и Ньюпорте, утвержденный королем график был слишком негибким. Фландрская армия, настаивал Фарнезе, не готова возглавить вторжение. Помимо этого, его войско чувствовало бы себя в большей безопасности при погрузке на баржи, если бы испанские войска предварительно захватили один из крупных нидерландских портов. Песчаные отмели ненадежны, течения — пагубны, а голландские легкие плоскодонные суда — флейты — идеально подходят для стремительных налетов на вражеские суда в мелких прибрежных водах.

Елизавета в целом была менее догматичной. Хотя она и не отдавала приказа о мобилизации сухопутной армии вплоть до момента, когда Армада была замечена в море, военно-морские приготовления начались заблаговременно. 20 декабря (заметим, что препирательства с Лестером были еще в самом разгаре) она приказала собрать флот для возможной обороны южного побережья. Не зная точно, нанесет ли Филипп удар по Англии, Шотландии или Ирландии, и не имея достаточного оснащения для обороны их всех, она поручила лорд-адмиралу Чарльзу Говарду Эффингемскому разработать планы на все возможные варианты развития событий[334]. Камергер и сын первого лорд-камергера Елизаветы, Говард стал влиятельной фигурой в 1563 году, женившись на Кэтрин (Кейт) Кэри, старшей дочери лорда Хансдона[335]. Во время правления Марии Тюдор Кейт была одной из служанок Елизаветы, а в 1560 году стала фрейлиной, едва достигнув 15-летнего возраста. Спустя год шутки ради Елизавета переоделась служанкой Кейт, чтобы подсматривать за Робертом Дадли во время его охоты в Виндзоре. Утрата бумаг Говарда Эффингемского не позволяет нам полностью восстановить биографию его жены, однако, как и все фрейлины, она хранила у себя некоторые королевские украшения, а по свидетельству посла Бернардино де Мендосы, в 1579 году была главной среди фрейлин внутренних покоев[336].

Елизавета поручила Говарду бороздить воды Северного моря «то на юг, то на север», охраняя восточный берег Англии и Шотландию от возможного вторжения герцога Пармского: «Остальной же флот Наш слуга Дрейк поведет к западу и будет бороздить воды между Ирландией и Нашим западным побережьем». Попытайся герцог Пармский переправиться через Ла-Манш, Говард должен был любой ценой ему помешать. Если же первой в наступление пойдет Армада, Говарду надлежало выслать свои силы на помощь Дрейку[337]. «Джулио» сообщил Мендосе — с неизбежными неточностями, поскольку сам владел информацией не из первых рук, — что 30 мая (в действительности 23-го) Говард и Дрейк собрали в Плимуте 160 кораблей (на самом деле их было 105). Из них лишь двадцать были королевскими военными судами, остальные же — наскоро реквизированными торговыми судами[338].

В отличие от педанта Филиппа, одержимого манией контроля и требующего выполнения своих приказов «слово в слово», Елизавета действовала гибче, дозволяя своим командирам проявлять инициативу. Другое различие: Елизавета выбрала лишь тех военачальников, которых хорошо знала, и с каждым провела инструктаж. Филипп же мало кого знал лично и передавал со срочными гонцами приказы, которые записывал целый штат из по меньшей мере двадцати письмоводцев.

В сравнении с дворцами Елизаветы испанский двор был холодным миром мрачной аскезы. В своей набожности Филипп дошел до того, что с миром взаимодействовал из своей кельи-опочивальни, служившей также кабинетом и расположенной в самом сердце недавно построенного дворца-монастыря Эскориала близ Мадрида. Монументальное здание по задумке должно было походить на Храм Соломона. Дворец окружали сады, в которых прогуливались монахи, а в архитектурный ансамбль входили монастырь и — наряду с королевскими покоями — массивная базилика, где регулярно служились мессы. С обеих сторон от алтаря высились места для надгробий, предназначенные для Филиппа и членов королевской семьи. А поскольку опочивальня Филиппа располагалась над базиликой, то можно сказать, что он спал над своей будущей могилой. В спальне же все стены были украшены изображениями святых, а небольшое внутреннее окно выходило прямо на главный алтарь: так король мог присутствовать на мессе, оставаясь невидимым для остальных. В совсем небольшом кабинете, устроенном возле спальни, помещался письменный стол и изображение Девы Марии. Рядом также располагалась личная молельня Филиппа, отделанная мрамором. Там при свечах молился он перед трогательным полотном Тициана «Несение креста». Отец Хосе де Сигуэнса, библиотекарь, историк и приор Эскориала, который работал в нем с самого его основания, вспоминал: «В ночи благочестивый государь наш дон Фелипе проводил долгие часы, думая о том, скольким он обязан Господу, понесшему крест за грехи людские и за его грехи»[339].

По совету Говарда Елизавета доверила командование эскадрой, патрулирующей восточное побережье, лорду Генри Сеймуру, в распоряжение которого было предоставлено четырнадцать королевских боевых судов и двадцать шесть вспомогательных. Дело в том, что Дрейк раскусил план Филиппа и понял, что главная угроза — сухопутное вторжение под прикрытием Армады, которая будет действовать как заграждение для транспортных судов, пересекающих Ла-Манш. Именно поэтому верным решением было объединение сил Дрейка и Говарда для охраны западных (а значит, наветренных) подходов к проливу[340].

По одному из замечаний Говарда становится ясно, что на тот момент Елизавета действительно взяла все управление обороной на себя. Последние указания он получил во время личной аудиенции 13 апреля в Хэкни к востоку от Лондона. После этого он в несколько смущенной манере писал Бёрли: «Я был бы крайне рад увидеть Вашу Светлость воочию, но сперва мне надо заручиться разрешением Ее Величества покинуть ее расположение. Конечно, мне надлежит сообщить Вам окончательное решение, касающееся моих действий на море. И я надеюсь, что успею рассказать Вам все до того, как долг призовет меня, ибо ежечасно я опасаюсь внезапного сигнала тревоги»[341]. Елизавета не просто взяла все командование на себя, она также продолжала удерживать Бёрли от посильного участия в процессе принятия решений, несмотря на то что с момента отправки приказа об исполнении смертельного приговора в Фотерингей прошло уже больше года.

Никто в Англии точно не знал, когда и где Армада появится и вообще достигнет ли она пункта назначения. Штормовые ветры, характерные для поздней весны, а также медленный ход судов снабжения вынудили герцога Медина-Сидония сделать остановку в Ла-Корунье на атлантическом побережье Северной Испании. Как на грех, буря разметала бо́льшую часть флота, и пришлось потратить несколько недель на перегруппировку. Вдоль Бискайского залива и берегов Франции Армада двигалась очень медленно. Все это время на южном берегу Англии люди с тревогой ожидали нашествия, было зафиксировано несколько случаев ложной тревоги даже с зажиганием предостерегающих маяков (зачастую причиной ложной тревоги становились проказы не в меру веселых юношей). Испуганные жители прибрежных поселений уезжали к родственникам вглубь страны.

Елизавете оставалось лишь ждать и наблюдать. Ее судьба и судьба ее страны была в руках военачальников, главным образом Дрейка и Говарда. Тем временем Бёрли составил ведомость, констатирующую нехватку средств в королевской казне. Он флегматично писал: «Коль скоро надежды на мир нет, то лучше бы враг совершил то, что уже давно замыслил, как можно скорее»[342].

Его желание вскоре исполнилось. В пятницу 19 июля около четырех часов пополудни с мыса Лизард в Корнуолле были замечены первые испанские суда. По воле случая Дрейк и Говард, пусть и несколько застигнутые врасплох, находились в Плимуте. По преданию, Дрейк в этот момент играл в кегли, и, услышав тревожные вести, партию конечно же не закончил.

Елизавета незамедлительно объявила мобилизацию сухопутных войск согласно плану, разработанному Бёрли и Лестером еще в июне. Первым было собрано регулярное народное ополчение (готовившееся еще с мая), задачей которого было помешать высадке войск неприятеля. Затем 8-тысячное войско из ближайших к Лондону графств должно было собраться в Тилбери. Командование было поручено графу Лестеру. Эти войска, включающие в себя артиллерию, должны были остановить баржи герцога Пармского, если бы те смогли добраться до устья Темзы. По приказу Лестера в наиболее узких местах реки были сделаны плавучие заграждения из цепей, бревен, старых канатов и мачт[343]. В Тилбери и Грейвсенде были наскоро сооружены опорные пункты с орудийными площадками и кирпичными причалами с целью не только обороны, но и обеспечения быстрой переправы войск Лестера с одного берега на другой. Когда Армада приблизилась к острову Уайт, основным силам (26750 солдат) под командованием лорда Хансдона было приказано двигаться к Лондону для защиты королевы и двора. Впрочем, войско Хансдона даже не было до конца собрано, поскольку высадка армии герцога Пармского так и не началась[344].

«Джулио» выдал всю информацию об этих приготовлениях Мендосе, но к тому моменту, когда она дошла до Филиппа, Армада уже была разгромлена[345]. Вечером в пятницу 19 июля английский флот осторожно вышел из порта, направляясь против ветра, и к утру суда покинули залив Плимут-Саунд[346]. Уже в три часа пополудни моряки увидели вдалеке корабли Армады. К утру воскресенья вражеские суда уже находились в пределах дальности стрельбы английских орудий. В последовавшей схватке корабли Дрейка и Говарда — более маневренные и быстрые — достигли огневого превосходства. Они зашли в арьергард испанских построений и, не давая кораблям сомкнуться, в течение трех часов обстреливали их из более мощных орудий. Герцогу Медина-Сидония пришлось принять решение, которое потом сильно критиковали в Испании: он приказал оставить один из флагманских судов «Нуэстра сеньора дель Росарио», командиром которого был дон Педро де Вальдес[347].

«Джулио» же сообщал Мендосе, что жители Лондона ужасно напуганы, поскольку уверены, что испанские войска в любой момент могут высадиться и начать наступление на столицу. Все лавки закрылись, через улицы были протянуты железные цепи, королева же перебралась из Ричмондского дворца в Сент-Джеймс, более подходящий для обороны и имеющий потайной тоннель для бегства. Плененных Дрейком испанцев, среди которых был и дон Педро де Вальдес, отправили на повозках в Лондон, где провезли по улицам, дабы успокоить горожан и укрепить их боевой дух[348].

Во вторник утром схватка произошла у мыса Портленд-Билл, а в четверг — вновь недалеко от острова Уайт. Во время этого третьего столкновения еще одно испанское флагманское судно «Санта-Ана», которым командовал адмирал Хуан Мартинес де Рекальде, было настолько сильно повреждено небольшими английскими судами, что в итоге оказалось выброшено на мель в районе французского Гавра. Послав герцогу Пармскому баркас со специальным знаменем, сигнализирующим о необходимости начать погрузку войск и снаряжения на баржи в районе Дюнкерка, Медина-Сидония продолжал попытки пробиться к проливу Те-Солент, поскольку на всем южном побережье не было более удобного места для относительно безопасного расположения большого флота. Его решение стало роковым: ни один из его лоцманов не был знаком с опасными водами фламандского побережья[349].

Вечером в субботу 27 июля Армада снялась с якоря в Кале, ожидая вестей от герцога Пармского. Английские суда всегда были неподалеку, готовые организовать очередную вылазку. Вести наконец пришли, но были они безрадостные: герцог Пармский не мог начать погрузку в назначенное время и отсрочил операцию еще на неделю. К тому же оказалось, что подготовленные для переправки войск плоскодонные баржи хорошо подходили для передвижения по рекам, но не по морю, тем более неспокойному. Кроме того, вдоль фламандского побережья регулярно курсировали быстрые голландские флейты. Впрочем, все это было не так уж важно, потому что Медина-Сидония в любом случае оказался бы заложником плана короля Филиппа, в котором обнаружилось множество просчетов. Даже если бы испанский флот смог с горем пополам взять под свой контроль глубокие воды между Кентом и Фландрией, оставалось еще около шестнадцати километров мелководья, по которому испанские суда — в отличие от английских — передвигаться не могли. Упрямый приказ Филиппа прикрывать баржи герцога Пармского и ни в коем случае не высаживаться на берег до того, как будет произведена переправа основной армии, обрекал всю операцию на неудачу[350].

Воскресенье прошло почти без происшествий, но в полночь англичане направили на испанский флот восемь брандеров. Бригады поджигателей спрыгивали с корабля в самый последний момент, когда пламя уже начинало охватывать палубу. Пытаясь спастись, испанские матросы в панике забывали тросы и якоря. Медина-Сидония был отброшен на северо-восток к Дюнкерку, потеряв самое крупное и тяжеловооруженное из флагманских судов эскадры — «Сан-Лоренсо», которое село на мель недалеко от Кале и подверглось разграблению[351].

План Филиппа полностью провалился: ветер усиливался, течение относило испанские суда все дальше на север, англичане следовали за ними по пятам, и путь назад к Кале был для Армады закрыт. А оказавшись в Северном море, испанские корабли уже никак не могли помочь с прикрытием герцогу Пармскому. Решающий бой произошел в понедельник 29 июля неподалеку от Гравлина. Сражение длилось целый день. На подмогу Дрейку и Говарду пришли корабли Сеймура, и впервые весь английский флот сошелся с испанцами в смертельной схватке. Несмотря на то что обстрел шел с обеих сторон, ни одному английскому судну не было нанесено серьезного ущерба. Боеприпасы у англичан заканчивались, тем не менее из последних сил им удалось потопить три испанских корабля и еще несколько посадить на мель. Испанская сторона понесла существенные потери. Несмотря на это, герцог Медина-Сидония был готов сражаться на следующий день, однако штормовые ветра отнесли его корабли к опасному мелководью и песчаным отмелям Фламандии. Во вторник ветра лишь усилились, а море стало еще неспокойнее, и тогда герцог предпринимает маневр, который его критики назовут «плаванием Магеллана»: он решает вернуться в Испанию, проведя флот через Северное море вдоль берегов Шотландии и Западной Ирландии и оставив самые медленные суда на произвол судьбы[352].

Отчасти для укрепления боевого духа, потому что добрые вести с морей еще не пришли, подразумевая роль Елизаветы в истории, Лестер уговорил ее прибыть для инспектирования войск в военный лагерь в Тилбери. На тот момент исход морского противостояния с Армадой еще не был ясен, и граф попросил королеву держаться подальше от побережья, однако уверил ее в том, что ее присутствие воодушевит не только тех солдат, что находятся в Тилбери, но и многих других, кто об этом услышит[353]. Будучи любителем театра и даже располагая собственной актерской труппой, Лестер прекрасно продумал драматургию визита королевы. Он навеки создаст ей образ королевы-воительницы, которой в действительности она никогда не была. Результат превзойдет самые смелые его ожидания.

Все приготовления заняли чуть больше недели. В понедельник 5 августа он пишет ей, сообщая, что для Ее Величества уже построено «уютное и чистое жилище», в котором она будет в такой же безопасности, как в Сент-Джеймсе[354].

Прибыв в Тилбери на барже в четверг 8 августа, Елизавета в полдень высадилась на пристани недалеко от форта. Сейчас трудно сказать, поехала ли она далее верхом осматривать военный лагерь, как сообщает Бёрли, или же отправилась прямиком на обед в Арден-Холл в городок Хорндон-он-Хилл в шести с половиной километрах от Тилбери. Так или иначе, на четыре дня скромный Арден-Холл превратился в королевский дворец: слуги и капельдинеры в спешке приводили усадьбу в порядок, расставляли мебель, завозили вещи[355].

Утром в пятницу королева отправилась верхом осматривать войска. Лестер выехал ей навстречу. Вероятно, Елизавета была на белом скакуне, поскольку сохранилось изображение ее предположительно на том самом жеребце, заказанное Бёрли и переданное им впоследствии своему сыну Роберту, а ныне хранящееся в Хэтфилд-хаусе. Во что королева была одета, неизвестно, однако по многочисленным преданиям выглядела она не хуже воительницы Боудикки или покровительницы охотников и моряков Бритомарты из «Королевы фей» Эдмунда Спенсера. Образ Елизаветы в боевой кирасе, надетой на белое платье, конечно же плод чьего-то воображения.

Королева, скорее всего, присутствовала на параде. Затем вместе с Лестером она произвела осмотр войска. По словам Бёрли, который прибыл в Тилбери с результатами допросов дона Педро де Вальдеса, во время осмотра Томас Батлер, граф Ормонд, торжественно нес перед ней меч. Если так все и было, то Лестер наверняка чувствовал себя не в своей тарелке, ведь высокий, темноволосый красавец Ормонд однажды уже чуть не занял его место в сердце королевы: в 1566 году, когда Лестер был в немилости, граф Ормонд добился места рядом с троном Елизаветы. Для него королева выбрала не поддающиеся объяснению прозвища «Черный Том» и «старина Лукас»[356].

Осмотрев войска, Елизавета обратилась к ним с речью. Сказанные ею слова до сих пор остаются предметом горячих споров между историками. Существует по крайней мере шесть вариантов той знаменитой речи, каждый из которых претендует на подлинность. При этом большинство из них не было записано очевидцами. Тут даже «Джулио» не помог бы. Едва из Парижа пришла весть о том, что герцог Пармский так и не смог в срок подготовить погрузку войска, Джулио-Стаффорд вновь решил перейти на другую сторону и начал дезинформировать Мендосу[357].

Теперь трудно сказать, была ли речь Елизаветы спонтанной и вдохновенной импровизацией или только производила впечатление таковой. Выступая в парламенте, она всегда готовила черновик речи загодя[358]. В спорах о ее речи в Тилбери истрачено много бумаги и чернил. Наиболее достоверна версия, согласно которой подлинным является вариант, хранящийся сейчас в Британской библиотеке. Это рукопись, сделанная вскоре после приезда Елизаветы в Тилбери Лайонелом Шарпом, капелланом графа Лестера. Шарпу было приказано точно записывать слова королевы, чтобы уже на следующий день их можно было зачитать тем, кто не присутствовал при знаменательном событии[359]. Не будем забывать, что в то время еще не было микрофонов и усилителей.

Вот с каких слов начинается рукопись Шарпа: «Любящий народ мой! Меня убеждали те, кто заботится о моей безопасности, остеречься выступать перед вооруженной толпой из страха перед предательством, но я заверяю вас, что не смогла бы жить, не доверяя моему преданному и любящему народу».

Пусть тираны страшатся, я же всегда вела себя так, что перед лицом Бога полагала мою силу и защиту в верных сердцах и доброй воле моих подданных. Посему сейчас я среди вас не для отдыха и увеселений, но полная решимости в разгар сражения жить и умереть среди вас, положив жизнь за моего Бога, мое королевство и мой народ, мою честь и мой род, даже обратившись в прах.

И затем Елизавета произносит ключевую фразу: «У меня тело слабой и хрупкой женщины, но сердце и нутро короля — короля Англии, и я смеюсь над безрассудством герцога Пармского или любого иного властителя Европы, который посмеет вторгнуться в пределы моего королевства».

Завершается речь обещаниями награды за преданность: «Я сама возьму в руки оружие, я сама поведу вас в бой, буду судить и вознаграждать каждого из вас по заслугам на поле брани».

Я знаю, что за свою готовность вы уже заслужили почестей и наград, и я даю вам слово монарха, что вы их получите. Командовать вами будет мой генерал-лейтенант, ибо он человек благородный и более опытный, чем никогда не воевавший монарх. Без сомнения, вашим послушанием, вашим согласием и вашей отвагой на поле брани мы вскоре одержим славную победу над врагами Бога и Нашего королевства[360].

Прошедший обучение в Королевском колледже Кембриджа и прекрасно владеющий ораторским искусством, Шарп вполне мог отредактировать, дополнить и приукрасить записанный им на слух текст. Подтверждением тому служит тот факт, что через несколько дней его попросили отослать рукопись речи королеве, чтобы подготовить ее к печати[361].

Тем не менее версия Шарпа, похоже, является наиболее близкой к тому, что действительно говорила королева. Формы первого лица единственного числа вместо традиционного королевского «Мы» и особая образность метафор вполне характерны для речей, произносимых Елизаветой в наиболее важные и волнительные моменты. Стоит отметить и упор на «слове монарха» как гарантии ее доброй воли. В юношеские годы Елизавета штудировала со своими наставниками панегирики афинского ритора Исократа, адресованные юному кипрскому царю Никоклу. Она признавалась, что отрывок из первой речи «К Никоклу о царской власти» навсегда закрепился в ее сознании: «Всегда старайся показать, что ты прежде всего ценишь правду, чтобы твои слова внушали больше доверия, чем клятвы других»[362]. Еще один убедительный аргумент — ее упование на «преданный и любящий народ» как свою величайшую «силу и защиту», которое уже было использовано ею в качестве риторического приема тридцать лет назад во время беседы с испанским послом графом Фериа[363].

Согласно Бёрли, стоявшие плечом к плечу солдаты приветствовали речь государыни дружными криками «любви и преданности»[364]. И эти звуки еще долго отдавались эхом в ушах Елизаветы, даже когда она уже трапезничала в ставке Лестера. Речь стала ее апофеозом, а Тилбери — местом триумфального вознесения.

Королева едва закончила трапезу, как в лагерь прискакал запыхавшийся Джордж Клиффорд, граф Камберленд. Статный придворный и храбрый моряк, получивший от Елизаветы прозвище «разбойник», участвовал в Гравлинском сражении и теперь прибыл с важными вестями[365]. Адмирал Говард преследовал испанцев, гоня их на север, но у Хариджа повернул обратно, поскольку у него закончились боеприпасы и провиант[366]. Эстафету перехватил Фрэнсис Дрейк, который преследовал неприятеля до самого залива Ферт-оф-Форт, где корабли Армады были рассеяны бурей[367].

Победа казалась бесспорной. Но совсем скоро те солдаты, что только что прославляли королеву, будут ее проклинать. Речь удалась на славу, но была ли она искренней. Елизавете предстояло принять несколько трудных решений, которые несмываемым пятном лягут на ее репутацию. Да, Непобедимая армада Филиппа была повержена. Но радость слишком скоро сменится новыми невзгодами.

6

Похороны и свадьба

Речь Елизаветы в Тилбери была событием поистине славным. Королева попрощалась с графом Лестером и вернулась в Лондон вверх по Темзе, однако на тот случай, если бы вести о рассеянии Армады не подтвердились, затворилась в Сент-Джеймсском дворце. К началу октября королеве поступило изрядное количество сводок, подтверждающих гибель множества испанских судов у северных и западных берегов Ирландии. Теперь, уверившись в том, что опасность миновала, она решила вернуться в более просторные помещения Уайтхолла и Гринвича[368].

Уже почти двадцать лет 17 ноября — день восшествия Елизаветы на престол — отмечалось как один из самых пышных праздников дворцового календаря. Кульминацией торжества был символический турнир-маскарад на ристалище Уайтхолла. В этом году празднество приобрело иной размах. Впервые по всей стране от самого Нортумберленда зазвонили колокола приходских церквей. Епископ Винчестерский Томас Купер, больше других хлопотавший об устроении торжеств в честь Елизаветы, отслужил благодарственный молебен с открытой кафедры старого собора Святого Павла. Королева вначале изъявила намерение присутствовать, но затем неожиданно передумала.

Причина тому была веская. Еще в начале сентября внезапно и тяжело заболел граф Лестер. Нам об этом известно из рапорта, направленного Филиппу II генуэзским шпионом. В середине августа был ликвидирован военный лагерь в Тилбери, и Лестер направился в поместье Кенилворт, собираясь затем ехать на воды в Бакстон в Дербишир. В оксфордширском Райкоте близ Тэйма путешествие прервалось[369]. Прежде чем выдвинуться в близлежащий Корнбери-хаус в королевском лесу Вичвуд, он отправил королеве краткое послание, которое она впоследствии хранила при себе[370].

В течение тяжелых недель и месяцев непосредственно перед вторжением Армады их взаимоотношения заметно смягчились. Разногласия насчет женитьбы графа на Летиции Ноллис, его самовольные действия в Нидерландах, возражения против мирных переговоров королевы с герцогом Пармским — все это было забыто, и они снова нередко вместе обедали. 3 августа, за две недели до расформирования лагеря в Тилбери, граф Лестер отправил оттуда Елизавете необыкновенно теплое письмо, обращаясь к ней «моя дражайшая леди». Это письмо долгое время находилось в частных руках, но недавно его приобрела одна из вашингтонских библиотек, и текст теперь доступен:

Моя дражайшая леди, дерзаю беспокоить Вас без достаточных на то оснований. Благодарю Господа нашего за то, что больше ничто не угрожает здесь Вашим армиям. Все обстоятельства и события складываются по Вашей воле так же, как подчинились бы Вам какие угодно солдаты и подданные в мире. Не премину и я упасть на колени, дабы воздать Вашему Величеству скромнейшее благодарение за тот покой и удобство, что Вы даруете. Сожалею о том, что не могу сообщить Вашему Величеству новостей, но тем более я счастлив, что складываю руки в молитвенном прошении ко Господу нашему, чтобы всяческое благоволение Его и далее простиралось на Вас, ибо, судя по военным вестям, Он сражается на Вашей стороне и строй врагов трепещет и рассеивается. Да пребудет с Ним слава, честь и поклонение — все для этой великой цели.

Письмо заканчивается словами: «Да сохранит Господь мою самую дорогую леди, которая радеет для мира людей Его и Церкви Его». В слове most («самую») удвоена буква o, и над этой двойной о пририсованы «бровки» (ôô). Это намек на дарованное ему королевой ласковое прозвище. Значок «глаза с бровками» встречается еще раз перед самой его подписью[371].

Другое письмо, отправленное из Райкота 29 августа, выдержано в столь же любезном тоне. Себя он называет бедным старым слугой, просит извинить дерзновенную просьбу рассказать, как идут дела у его милостивой собеседницы и находит ли она избавление от недавних болезненных тягот, «о коем избавлении, о добром ее здоровье и долгих летах молить Господа есть для него наипервейшее в целом свете дело». В тревожном ожидании вестей, связанных с приближением Армады, Елизавета вновь начала страдать от мигреней. Когда граф ранее жаловался королеве, что его самого донимает тошнота, она предложила ему лекарство, приготовленное придворными фармацевтами. «От своих же недугов, — продолжает граф, — я продолжаю принимать Ваше лекарство и нахожу его куда лучше ранее испробованных. Надеюсь совершенно выздороветь на водах, продолжаю молиться о благополучии Вашего Величества, а теперь прощаюсь и нижайше кланяюсь в ноги»[372]. Этому письму суждено было стать последним в жизни графа Лестера. Спустя шесть дней он умер на руках у Летиции в Корнбери-хаусе. Комната, где он ушел из жизни, и сегодня носит его имя. Смерть была вызвана так называемой трехдневной лихорадкой, по современным уточнениям — малярийного типа. Графу было пятьдесят пять лет.

Лестер завещал похоронить себя в Уорике, в капелле Бошан церкви Святой Марии. «Там, где покоится целый сонм моих предков», — сказал он. С этим храмом были связаны и воспоминания об одном из самых ярких эпизодов его молодости, а именно посвящении во французский орден Святого Михаила — в белых одеждах, бархатных ботинках и шелковых гетрах. Некролог составил Роджер, лорд Норт, близкий друг графа и свидетель на его тайном венчании с Летицией. По его словам, смерть графа явилась тяжким ударом и невосполнимой потерей для всей страны[373]. Елизавету постигло невероятное горе. Ко всему прочему, событие это напомнило ей, что смертна и она.

Следуя королевскому протоколу, Елизавета воздержалась от посещения похорон. В качестве ее представителя туда отправился двадцатитрехлетний Роберт Деверё, второй граф Эссекс. Это был сын Летиции от первого брака, пасынок графа Лестера. Он и возглавил траурную процессию из более чем сотни скорбящих в черных одеяниях, которая проделала путь от Кенилворта до Уорика. Летиция не смогла быть там, но выслала эпитафию, где называла графа Лестера наилучшим и дражайшим мужем[374]. Письма соболезнования, которые получали от Елизаветы настигнутые горем люди, обычно были щедры и исполнены человеческого сочувствия. Однако Летиция, недруг Елизаветы, стала исключением из этого правила. Елизавета и Летиция, столь похожие друг на друга, так и не примирились. Королева по-прежнему видела во вдове предательницу, похитившую ее любимого Роба, и довольно-таки мелочно отомстила ей, отказавшись оплатить огромные долги покойного мужа.

К отчаянию Летиции, вначале Кенилворт, а затем и все остальные земли Лестера в Уорикшире — все, что должно было приносить доход и обеспечивать вдову, — изъяли королевские приставы[375]. Затем был конфискован Лестер-хаус, а с ним и великолепные сады с видом на Темзу, ценные предметы из дома и коллекция произведений искусства, которую продали на торгах. Среди них были, например, дополняющие друг друга портреты Лестера и королевы и множество изображений исторических деятелей древности, в том числе Юлия Цезаря[376]. Наконец, отобрали и сказочное поместье Уонстед в Эссексе, уже и без того невыгодно заложенное[377].

Долги Лестера явились в основном следствием затрат на военную экспедицию в Нидерланды: общая сумма достигала 50 000 фунтов. Эта сумма в два раза превышала доход от коронных земель и немного превосходила даже годовое довольствие королевы. Из-за этих долгов Летиция на несколько лет оказалась втянута в череду судебных тяжб с чиновниками короны. Изо всех сил пытаясь защитить себя, она вскоре снова вышла замуж. В ее ситуации аристократки той эпохи нередко так поступали, ведь по тогдашним английским законам засудить за долги замужнюю женщину было намного труднее, чем вдову. Ее новым мужем стал сэр Кристофер Блаунт, человек незнатный, бывший конюший графа Лестера. Сын Летиции Роберт не считал выбор матери удачным, поскольку Блаунт по происхождению и статусу стоял гораздо ниже ее. Впоследствии, правда, он называл Блаунта надежнейшим человеком и преданнейшим другом[378].

Елизавета горько сожалела о том, что обошлась с Лестером так жестко, когда он вернулся из Нидерландов. Подавленная горем, она надолго затворилась в опочивальне. Дошло до того, что Бёрли и другие члены Тайного совета решились на то, чтобы вскрыть двери. В начале ноября 1588 года отмечалось, что королева выглядит постаревшей и ее преследует меланхолия[379]. По свидетельству Уолсингема, королева переживала тяжелейшее горе и не желала ни с кем общаться[380]. Придворным дамам стоило немалых усилий уговорить Елизавету участвовать в рождественских торжествах, но даже музыканты и акробаты, специально созванные, чтобы развеселить королеву, не смогли ее утешить[381].

Без Лестера Елизавета чувствовала себя совершенно незащищенной. Она утратила любовь всей жизни, больше некому было доверить сокровенные мысли, больше некому было сопровождать ее на государственных церемониях, стоять рядом с ней на дворцовых праздниках. Лестеру даже иногда позволялось ночевать в Уайтхолле в пустующих покоях принца-консорта, которые последним занимал Филипп II Испанский, будучи мужем Марии Тюдор. И хотя в дальнейшем королева уделяла внимание более молодым мужчинам, например Уолтеру Рэли, восполнить потерю «дорогого Роба» не мог никто, и Елизавета нередко погружалась в состояние самой мрачной подавленности. Она полюбила цветы, ветви деревьев и ароматные травы, в те месяцы траты ее флориста составили в пересчете на современные деньги около 13 000 фунтов.

Чтобы как-то оживить свои покои, Елизавета приказала придворному художнику Джорджу Гауэру покрыть открытые участки стен ярко-синей краской, полученной из смальты, с добавлением духов из розовой воды. Также по ее приказу были обновлены и приведены в порядок дворцовые сады, где она любила гулять. Для этого в Гринвиче и Хэмптон-корте трудилась целая маленькая армия садовниц. Королеве всегда нравились сады, особенно с аллеями в итальянском стиле, террасами, углублениями, фонтанами и зелеными аркадами со статуями. В садах она любила прогуливаться — с кем-нибудь из придворных или одна в зависимости от настроения. Ей нравилось неспешно прохаживаться по дорожкам, затененным деревьями и высокими кустами или посидеть на подушках в беседке[382].

Вначале планировалось, что торжества по случаю победы над Армадой достигнут наибольшего размаха сразу после очередной годовщины восшествия на престол и молебна епископа Купера, но в последний момент все это было отложено до следующего воскресенья. Елизавета посетила празднества: Бёрли убедил ее не откладывать все снова. Королева появилась из опочивальни облаченная в эффектные серебряные и белые одежды, села в крытую карету, запряженную двумя белыми лошадьми, и направилась из Сомерсет-хауса на улице Стрэнд к собору Святого Павла. Впереди нее ехали верхом королевские трубачи и благородные слуги королевы в сопровождении своих оруженосцев, державших поднятые алебарды. Сразу за колесницей следовал молодой граф Эссекс. Лишь в прошлом году Елизавета пожаловала ему должность королевского конюшего, до того принадлежавшую его отчиму, и теперь он всегда следовал верхом за ее каретой, куда бы она ни направлялась[383].

Около полудня процессия приблизилась к западному входу в собор Святого Павла. Королеву приветствовало духовенство в серебряном облачении; состоялась служба в честь победы над Филиппом. После молебна Елизавета расположилась в пристроенной к северной стене собора капелле напротив Распятия и кафедры. На всеобщее обозрение были выставлены знамена, снятые с захваченных испанских судов[384].

Уолтеру Рэли, сыгравшему в победе над испанцами роль второстепенную, к его великой досаде, пришлось занять в процессии место куда менее почетное, чем обычно. Он был вынужден согласиться на это, поскольку новый королевский конюший в тот период уже начал обходить его во влиятельности. Вскоре после триумфального возвращения Эссекса из Нидерландов, где его легкая конница отличилась в битве при Зютфене, Елизавета стала приглашать его по вечерам во дворец для игры в карты. «Королева не общается ни с кем, кроме моего лорда Эссекса! — хвастался кое-кто из его слуг, вполне извинительно преувеличивая. — Вечером он идет к ней играть в карты или еще в какую-нибудь игру и возвращается домой, только когда под утро уже запоют птицы». В отсутствие Лестера в связи с приближением Армады королева даже убедила графа Эссекса переехать на время в занимаемое обычно его отчимом помещение в Сент-Джеймсском дворце, поближе к ней[385].

Месяца через три или четыре после смерти Лестера Елизавета снова стала приглашать Эссекса на карточную игру, находя в этом некоторое утешение. Она была более чем на тридцать лет старше красавца-графа — годилась ему в матери. Она понимала, что не следует позволять ему уделять ей столько внимания и оставаться допоздна, но отстранить его было выше ее сил. Некоторая душевная связь возникла между ними еще при жизни Лестера. Быть может, Эссекс в каком-то смысле заменял Елизавете сына, которого у нее никогда не было. Во всяком случае, он напоминал ей о своем отчиме. Нет, Елизавета не была влюблена в Эссекса, этого просто не могло произойти. Единственным мужчиной для нее оставался ее «милый Робин», ее «очи». Так или иначе, Эссекс был вынужден проявлять осторожность. Однажды он вспылил, упрекнув королеву за поддержку Рэли в каком-то споре, и стремительно вышел из комнаты. Вслед ему посыпались упреки в том, что он и его мать похитили у королевы ее возлюбленные «очи»[386].

Примерно в то время граф Эссекс заказал свой портрет Николасу Хиллиарду, самому умелому и прославленному миниатюристу Елизаветинской эпохи. Так появился портрет «Юноша среди розовых кустов». На картине мы видим высокого, изящно сложенного молодого человека. У него светлая кожа и карие глаза. Чуть непослушные темно-коричневые кудри отметены со лба. Он, скрестив ноги и вальяжно и слегка высокомерно приосанившись, облокачивается на дерево. Эссекс специально попросил Хиллиарда изобразить его на лоне природы и непременно добавить слева и справа белый шиповник — любимые цветы королевы. Родословная молодого дворянина уходила корнями к монархам династии Плантагенетов и даже еще глубже. Он знал, что это дает ему преимущество перед Рэли, человеком совсем не знатным. В вопросах крови Елизавета была ярой сторонницей социальной иерархии[387]. Например, она выступала категорически против разрешения епископам жениться. Но руководствовалась при этом доводами отнюдь не богословскими. Королеву беспокоило, что с женами епископов, дамами отнюдь не голубых кровей, надлежало обходиться как с представительницами аристократии.

В ознаменование победы над испанцами в Лондоне и в Голландии отчеканили специальные серебряные монеты и медали. На них был изображен испанский флот, обращенный в позорное бегство английскими эскадрами, а также выгравировано перефразированное высказывание Юлия Цезаря (Venit, vidit, fugit — Пришел, увидел, убежал) и видоизмененная цитата из Ветхого Завета (Flavit Jenovah et dissipati sunt — Господь дунул — и они рассеялись)[388]. В стремлении как можно более ярко увековечить образ Елизаветы некоторые придворные (в их числе Фрэнсис Дрейк) заказали несколько вариантов портрета, известного как «Армадный» (Armada portrait). Впервые были отброшены претензии на реалистичность. На портрете, приписываемом Джорджу Гауэру, Елизавета изображена во всем своем (слегка преувеличенном) блеске. На ней длинное черное бархатное платье, богато отделанное блестящим золотым и радужным шелком, жемчугом и розово-голубыми лентами. Подол и рукава украшены множеством искусно выполненных сияющих солнц с бриллиантами, а также стилизованными цветами с жемчужными серединками. На груди ее заметно внушительное многоярусное жемчужное ожерелье, частично скрытое огромным кружевным воротником. Правая ладонь Елизаветы покоится на земном шаре, а у локтя стоит корона. За правым плечом королевы мы видим эскадру Дрейка, отплывающую в порт Кале навстречу Армаде, а за левым — гибель неприятельских сил у скалистых берегов[389].

Как ни странно, глядя на портрет, зритель может усомниться: точно ли перед нами Елизавета? И не без оснований. Полотно мастерской Гауэра до странности отличается от тех немногих портретов королевы, для которых она позировала лично. Известно, что ее лицо отличалось удлиненными и угловатыми чертами — в жизни у Елизаветы был очень длинный нос, на конце слегка крючковатый[390]. Но у женщины на портрете лицо несколько круглее и полнее, а ее взгляд не назовешь пронизывающим. Кажется, что это лицо другой женщины, которая намного моложе. Быть может, позировала одна из придворных служанок, одетая в королевское платье?

Среди биографов королевы принято считать, что Елизавета регулярно позировала для портретов. По словам Бёрли, который в 1563 году тщетно пытался решить этот вопрос, королеве процесс живописного изображения ее персоны весьма докучал. Он комментировал это так: «Воля и настроение ее были таковы, что она нередко противилась этому»[391]. За всю жизнь королевы было сделано несколько сотен ее портретов, но доподлинно известно только о пяти случаях, когда она позировала лично[392]. В окружении Елизаветы было немало ценителей изобразительного искусства, но при этом, когда дело касалось ее изображений, она была очень в себе неуверена, обидчива и художникам доверяла мало. Исключение — Хиллиард, любимый художник королевы, которому она позировала на открытом воздухе для портрета 1572 года. Она тогда спросила его, почему итальянцы, которых считают самыми искусными и изощренными художниками, не пользуются тенью. Хиллиард отвечал, что тенью пользуются только те художники, чьим картинам свойственны более грубые линии; и «Ее Величество поняла художника и для позирования расположилась на открытой дорожке красивого сада, где ни высокие деревья, ни что-либо другое не могли бросить на нее тень»[393].

На рынке в то время было немного официальных изображений королевы. Подавляющее большинство портретов заказывали себе придворные в надежде показать их Елизавете, если она посетит их дома во время летних выездов, и продемонстрировать таким образом свою преданность. Многие из портретов не отличались высоким качеством. Когда создавалась серия портретов, приуроченных к победе над Армадой, спрос на изображения Ее Величества намного превышал производительные возможности художников. Стало появляться все больше посредственных работ. Пытаясь как-то упорядочить деятельность художников, Бёрли в 1563 году предложил Елизавете попозировать для официального портрета, которым могли бы пользоваться художники, не имеющие возможности лицезреть во время работы Ее Величество лично. По каким-то причинам королева эту идею не одобрила[394].

После службы в соборе Святого Павла Елизавета поблагодарила Говарда и его соратников за их роль в победе над испанцами. Она обратилась к каждому поименно и похвалила, назвав их теми, кто создан для сохранения отечества от врагов. Всех, кто участвовал в кампании, она объявила «заслуживающими признание ее и отечества». И все-таки слова Кэмдена из его «Анналов» о том, что «всех раненых и нуждающихся она наградила государственными выплатами», — очевидная выдумка[395]. Все было с точностью наоборот. В Тилбери она обещала наградить людей за верность и службу и дала слово, что не подведет их. Но обещание это королева не сдержала.

Свою роль в этом сыграл Бёрли. Будучи лорд-казначеем, он вынужден был в очередной раз напомнить королеве, что казна пуста. Долги быстро росли, и взять новые займы стоило невероятных усилий. Он пользовался посредническими услугами генуэзского коммерсанта Горацио Паллавичино, который, например, вел переговоры о том, чтобы обеспечить последние займы Лестера. Чтобы одолжить денег у немецких кредиторов, Бёрли сказал Паллавичино, что готов взять кредит под 10 %! Его ответ Уолсингему на просьбу уладить вопрос с выплатами храбрым солдатам и морякам — и живым, и мертвым — был равнодушен и безжалостен: «Меня весьма удивляет, что там, где столько людей гибнет на море, необходимость выплат не гибнет вместе с ними или с большинством из них»[396].

Елизавета знала, что потери многократно превышали сто с лишним моряков, погибших непосредственно в бою. А еще не одна тысяча человек умерли от эпидемии тифа, начавшейся на 700-тонном судне «Элизабет Джонас» и перекинувшейся на другие суда. Экипаж одного только «Элизабет Джонас» составлял пять сотен человек, и к концу августа почти все они поумирали от болезни[397].

Чтобы помочь выжившим, Говард сделал все, что мог: оплачивал им еду и пиво из собственного кошелька, продал некоторые свои золотые и серебряные вещи и купил им одежду. Коллегам по Тайному совету он сообщил, что эпидемия столь опасна и масштаб ее так велик, что вскоре она будет угрожать королеве больше, чем все могущество Испании. Люди, которые справедливо надеялись получить достойное воздаяние, были на грани мятежа. В Тилбери солдаты ликовали при виде Елизаветы. Теперь, сообщал Говард, они ее проклинают: «Такое пренебрежение сильно меняет настроения». Уолсингему он сказал: «Было бы позором в награду за хорошую службу позволить людям умереть с голоду. А если нашего попечения хватает лишь на это, то люди к нам на службу больше не придут»[398].

Когда Говард понял, что его сетования остаются без ответа, он воззвал к самой королеве. Он объяснял ей, что болезнь, охватившая экипажи многих судов, приобрела угрожающий масштаб. Быстрее других заражаются вновь прибывшие. Они страдают один день и умирают назавтра. Но королева как будто его не слышала[399]. Она не собиралась терпеть неповиновение и приказала Тайному совету арестовать и повесить группу солдат, которые босыми пришли в Лондон требовать обещанного. Один из этих солдат, когда палач уже затягивал на его шее петлю, прокричал толпе: «Мы пошли на войну, и вот чем нам отплатили!»[400]

Большинство тех, кто взял в руки оружие, чтобы защитить королеву, так ничего и не получили, буквально ни одного пенни. Это разительно отличалось от того, как поступил король Филипп, который, хоть и не без задержек, заплатил своим солдатам жалованье и почти никого не обделил. В отличие от Елизаветы для Филиппа эти выплаты были моральным обязательством и делом чести. Он также не поскупился через своих агентов выкупить из плена тех испанцев, которых англичане захватили вместе с кораблями[401]. Конечно, Елизавета была в другом положении, платить ей было нечем. Единственное, что она могла сделать, — урезать собственное содержание и заплатить из этих денег. Но на это она не пошла. Опасаясь бунтов, Бёрли по указанию королевы опубликовал несколько грозных предупреждений. Вводились законы военного времени, было приказано задерживать любых солдат, моряков и бродяг, замеченных в сельской местности. Этих «подлых» людей предписывалось максимально строго наказывать[402].

Дурные вести шли одна за другой. Папа римский Сикст V не оставлял попыток обратить в католицизм молодого короля Шотландии Якова VI. В Лондоне встревожились не на шутку, когда Уолсингему стало известно, что герцог Пармский предложил нанести Англии новый удар с помощью Шотландии. Якову VI было предложено жениться на испанке, он же должен был позволить Испании высадить на берегу залива Ферт-оф-Форт 6-тысячный десант для совершения государственного переворота[403].

Напомним, что в июле 1586 года Яков в обмен на крупную выплату дал Елизавете союзнические обязательства, в частности обещание не жениться без ее совета и одобрения. Подобной тактикой в отношениях с Шотландией она уже пользовалась ранее — в 1564 году она пыталась женить Лестера на матери Якова VI и таким образом влиять на нее до конца дней. Идея состояла в том, чтобы молодожены жили при дворе английской королевы. Такая «жизнь втроем»[404], пожалуй, наибольшая глупость из всех, что когда-либо приходили в голову Елизавете. Тогда попытка с треском провалилась. Но в этот раз втягивание Якова в тот или иной выгодный для Англии брак могло принести свои плоды. Нужна была действительно подходящая пассия: стоит сейчас все правильно уладить, и шотландская проблема будет решена, может быть даже навсегда!

Еще с 1584 года рассматривалась возможность брака тогда восемнадцатилетнего Якова с Анной, дочерью датского короля Фредерика II и королевы Софии. Датчан все устраивало, но Елизавета продвигала кандидатуру Екатерины Наваррской, сестры гугенота Генриха Наваррского (будущего короля Генриха IV). Елизавета стремилась сделать Якова союзником Генриха в борьбе с католической партией кардинала де Бурбона и де Гизов за французский престол[405]. К концу 1587 года Елизавета уже настаивала, чтобы брак был заключен с Екатериной Наваррской.

Однако в этом вопросе королева натолкнулась на сопротивление. Один из агентов Уолсингема сообщал: «Этот король не то что наша государыня. Любому из его подданных дозволяется высказывать ему свои взгляды открыто, надо лишь держаться благородного тона и быть вежливым». И подданные Якова широко пользовались этой возможностью, причем в любое время дня и ночи. Противодействие планам Елизаветы исходило главным образом от шотландских дворян, которые ненавидели англичан за то, как они обошлись с королевой Марией. «Государь, вспомните, не они ли отрубили голову вашей матушке? — спрашивали они. — Женитесь, государь, — и получите небольшое пособие и огромный позор в глазах любого благородного человека, который об этом узнает… А это хуже, чем вовсе не править»[406]. Они знали, что для небогатого Якова английское пособие не пустой звук. Для него вопрос денег вообще был столь же важен, сколь непрост: без них, без подкупов и вознаграждений, он лишался возможности поддерживать хрупкое равновесие между враждующими партиями[407].

В начале 1588 года, вероятнее всего от алкогольного отравления, умер Фредерик II — выпивоха и страстный любитель охоты. Несмотря на это, в целом ситуация складывалась скорее в пользу Елизаветы. И формально Екатерина Наваррская была более удачной кандидатурой. Но к Рождеству маятник качнулся в обратную сторону. Случилось так, что шотландский парламент выдал Якову 100 000 шотландских фунтов (25 млн фунтов в современных деньгах), недвусмысленно намекая на то, что пора сделать выбор в пользу датчанки[408]. Стремясь не допустить брака Якова с Анной, Елизавета усилила натиск. В этом ей помогли полученные Уолсингемом доказательства того, что граф Хантли (фаворит Якова, противник англо-шотландского союза) имел отношение к планам герцога Пармского по высадке в Шотландии испанского десанта[409].

Елизавета направила соответствующие документы Якову, но он никак не отреагировал[410]. Ему теперь было неполных двадцать три года, и его неустойчивое положение вынуждало его открыто взаимодействовать с правителями католических стран[411]. Яков хотел, чтобы Хантли состоял при нем. Поговаривали, что тут не обошлось без сердечной привязанности. Чтобы не сердить Елизавету, Яков ненадолго посадил Хантли в тюрьму, но при этом каждый день навещал его, приносил ему поесть и даже целовал его[412]. Слухи о любовной подоплеке быстро достигли Лондона. Человек Бёрли в Эдинбурге сообщал, что для ведения дел с Яковом в Шотландию лучше направлять «не юношей»[413].

В общем, на шотландском направлении сохранялась неопределенность, но худшее ожидало впереди. 30 июля 1589 года из Франции прибыл курьер с ошеломляющей новостью: несколькими днями ранее король Генрих III был убит. Пока Англия оборонялась от Армады, войска герцога де Гиза оттеснили Генриха более чем на восемьдесят километров от Парижа, и тот заключил с Католической лигой временное перемирие, но затем ударил вновь. Ранним утром 13 декабря 1588 года он пригласил де Гиза в Блуа: герцог был зарезан стражей короля. Его тело сожгли, а прах бросили в Луару. На следующий день был задушен Людовик Лотарингский — брат герцога, кардинал де Гиз. И вот теперь, через семь месяцев, в военном лагере в Сент-Клу почти в десяти километрах от Парижа, смертельный удар стилетом получает сам Генрих III. Нападавшим оказался монах-доминиканец Жак Клеман. Король скончался той же ночью[414].

Во Франции шла гражданская война. Филипп II намеревался бросить крупные силы на поддержку Католической лиги, стремившейся изгнать гугенотов. Генрих III на смертном одре назвал наследником престола Генриха Наваррского с условием, что тот примет католицизм. Ну а Яков все-таки решает жениться на Анне, потому что насчет Екатерины ему наговорили, что она «стара, горбата и бог знает что еще»[415]. Анне же, как подчеркивалось, всего четырнадцать. Девушка красива, чувственна, любит музыку и танцы, хорошо говорит на иностранных языках и очень хочет выйти за короля Шотландии[416]. Идеальная невеста для Якова: во всяком случае для того, чтобы прекратились слухи о его сексуальных предпочтениях[417].

Бёрли пытался убедить короля немного отложить матримониальные планы, но все было тщетно[418]. Елизавета признала поражение с необычайным достоинством. Уолсингем уведомил королеву, что крайне нежелательно, чтобы усилия Елизаветы по противодействию этому браку получили огласку. Это расстроило бы датчан не меньше, чем Якова[419]. Что до Франции, то, поскольку Генриху Наваррскому не оставалось ничего иного, как бросить все силы на захват и удержание престола, ему также пришлось привлечь личные доходы сестры — около 40 000 крон в год. А Яков уж точно не согласился бы жениться на Екатерине без серьезного приданого. Кроме того, шотландский агент Бёрли сообщал, что раз уж король дал обещание датчанам, то лучше его исполнить[420].

В этой ситуации возникал комичный парадокс: дав обещание жениться на Анне, король Яков был не в состоянии ни купить подобающую бракосочетанию одежду, ни привести в порядок к прибытию невесты запущенные и полуразвалившиеся шотландские дворцы. Бёрли получал насмешливые донесения: «Блюдо короля не стоит и ста фунтов, у него есть два-три дорогих бриллианта, а его стража давно без жалованья»[421]. Чтобы не опозориться, Яков принужден был обратиться за помощью к Елизавете.

С холодным высокомерием английская королева ответила, что «позволяет» Якову жениться на датчанке, раз уж шотландцы решили довести эту затею до конца. На деле же она просто уже не могла этого предотвратить[422]. Она, так уж и быть, готова подарить Якову золотую и серебряную посуду стоимостью в 2000 фунтов и еще немного монет, дабы к приезду Анны он привел в надлежащий вид матушкины апартаменты в Холирудском дворце[423]. Елизавета рассчитывала влиять на Якова посредством кошелька, а затем отдельно поработать над Анной.

Никто не предвидел, насколько затянется дорога Анны в Шотландию. Для перевозки всего багажа принцессы понадобилось 16 судов. По свидетельству одного из очевидцев, один из диванов принцессы был сделан целиком и полностью из серебра[424]. Но едва отплыв от датского берега 5 сентября 1589 года, флотилия Анны попала в шторм. Плавание начиналось трижды, и все три раза приходилось поворачивать назад. Спустя полтора месяца ужасающей качки Анна сошла на берег в Норвегии и временно расположилась в Осло. Было решено остаться там до весны, починить суда.

Елизавете об этих злоключениях известно не было. Она передала Якову обещанную помощь через шотландского посла, но коварно рассчитала все так, чтобы ее золото и серебро прибыло в Эдинбург не заранее, а сразу после намеченной свадьбы. Затем она отправила королю письмо, где подписалась как «самая верная Вам сестра и союзница». В письме она упрекает Якова за поспешность «сделки» с Данией и, не скрывая своего неудовольствия, добавляет, что в том, что подарки прибудут уже после торжеств, виноват он сам[425].

Яков не стал парировать: теперь, когда свадьба на самом деле откладывалась фактически из-за погоды, сарказм Елизаветы его больше не беспокоил. И Яков предпринял поступок, показавшийся плохо осведомленным наблюдателям своего рода романтическим порывом. Он сам отправился в Осло, чтобы объясниться в любви Анне. Его неожиданный бросок сквозь равноденственные шторма Северного моря часто трактуют в духе рыцарских подвигов. Но на самом деле он стремился опровергнуть неприятные слухи, согласно которым Анна отложила поездку, узнав, что Яков предпочитает мужчин и как супруг ни на что не способен[426].

Едва король покинул пределы Шотландии, как страну наводнили слухи о том, что Хантли и его помощники готовят переворот под руководством герцога Пармского. Поговаривали, что отправляются письма в Испанию и что заговорщики намерены обратить все королевство в католическую веру[427]. Слухи были ложные, но заверения Совета по делам Шотландии Елизавету не успокоили. В представлении Елизаветы Хантли был очень опасен, и она немедленно обратилась к Якову с упреками и самым настойчивым призывом приказать своим людям немедленно схватить всех, кого можно заподозрить в причастности к заговору. «Я молю Господа, чтобы не оказалось слишком поздно», — добавляет она. Елизавета строго предупреждает Якова: «Не стоит холить и лелеять тех деток, которые при первой возможности не преминут сбросить вас с вашего места»[428].

Но король и в этот раз не прислушался. Становиться игрушкой в руках Елизаветы в его планы не входило. Его чаяния были устремлены к Анне, и вот, 23 ноября в большом зале Старого епископского дворца в Осло состоялось их бракосочетание[429]. Когда закончилась долгая норвежская зима и Яков собрался везти жену в свое отечество, примерно треть ее приданого (150 000 шотландских фунтов) уже была потрачена. Корабли вышли в море 21 апреля 1590 года, а в воскресенье 17 мая в церкви Холирудского аббатства Анна была коронована как королева Шотландии. Еще до прибытия новобрачных Елизавета писала Анне, заверяя ее в своей симпатии и добавляя: «Мне доставит удовольствие сделать все, что в моих силах и отвечает Вашим пожеланиям, чтобы порадовать Вас»[430].

Вскоре после коронации Анны Елизавета в новом письме сообщила ей, что направляет в Эдинбург графа Вустера. Графу было без малого пятьдесят, он принадлежал к очень узкому кругу аристократов, которым Елизавета всецело доверяла. Его официальной миссией было сообщить Якову, что тому выпала большая честь быть принятым в орден Подвязки. Но помимо этого Вустер должен был доставить особое сообщение Анне[431].

Судя по исполненному благодарности ответу Анны, маневр сработал. Юная королева подписалась так: «Ваша самая любящая сестра и союзница, Анна Р.», а в письме изъявляла следующее:

Если Вам будет угодно оказать мне честь позволением участвовать в любом начинании, способствующем Вашему благу, то рассчитывайте на Меня ввиду соседства наших стран, где Господь поставил нас, а также того, что мы с Вами женщины… Всеми честными и добрыми средствами Я постараюсь доказать Вам, что Я достойная наследница того дружеского союзничества, которое установилось между Вами и Моим достопамятным покойным батюшкой, а также буду стараться это дружеское союзничество укрепить и умножить во благо нашего благословенного острова[432].

Это письмо поистине обрадовало Елизавету. Наконец-то в Шотландии появилась королева, с которой можно иметь дело. Во всяком случае, такое впечатление складывалось у королевы. Анна принадлежит к протестантской вере и при этом кажется достаточно уступчивой. Она почувствовала, что благодаря Анне сможет заставить Якова больше соответствовать ее ожиданиям. Все-таки при всех сложностях именно Яков по династическим законам был первым в очереди на английский престол. Когда Елизавета и Яков перестали общаться из-за отказа последнего от решительной борьбы с шотландскими католиками, она верила в то, что действует в его интересах. Елизавета полагала, что если Яков не понимал этого, то уж точно поймет Анна.

К лету 1590 года Елизавета укрепилась во мнении, что Яков все-таки женился правильно, что в отношениях Англии и Шотландии начинается новая глава и наконец-то можно будет не беспокоиться о влиянии на Якова короля Филиппа и иезуитов. Но этим надеждам не суждено было сбыться, по причинам, о которых ни Елизавета, ни кто-либо еще тогда знать не мог.

7

В наступление

Смерть графа Лестера сама по себе еще не означала возвышения его пасынка Роберта Деверё, графа Эссекса. Юный граф, человек гордый, в высшей степени уверенный в собственных силах и с молоком матери впитавший понятия о чести и достоинстве дворянина, обладал темпераментом скакового жеребца и славился своим «крутым нравом» и склонностью к импульсивным поступкам. Личность его была полна противоречий: в глазах своих сторонников он стремился выглядеть человеком дела, и в то же время иногда оказывался до странности неспособным к действию. Его нарциссизм и пресловутая театральность нередко заставляли его в ответ на любую обиду на долгие дни скрываться за закрытыми дверьми кабинета или спальни и предаваться хандре и печальным раздумьям, оправляясь от стресса.

О внешности графа мы можем судить по прекрасному портрету кисти Уильяма Сегара, написанному в 1590 году и ныне выставляемому в Национальной галерее Ирландии. Персонаж картины предстает перед нами обладателем аккуратно постриженных усиков, по моде французских аристократов. В те годы Эссекс еще не успел обзавестись бородой, которую в более зрелом возрасте отрастил, стремясь довести до совершенства лелеемый им образ военного. После смерти родного отца граф воспитывался под королевской опекой в доме спокойного и рассудительного лорда Бёрли, что, впрочем, не помешало ему вырасти весьма избалованным и склонным к фатовству. Уже на первом году обучения в кембриджском Тринити-колледже он добился разрешения потратить двенадцать фунтов (в пересчете на сегодняшние деньги — 12 000 фунтов) на бархатный наряд песочного цвета и две пары туфель в тон. О неистребимой любви Эссекса к роскоши и пышным убранствам свидетельствует и его упорное желание рядить всех своих слуг в дорогие голубые ливреи[433].

После смерти Лестера в число самых видных государственных деятелей при дворе королевы наряду с Бёрли и Уолсингемом вошел и сэр Кристофер Хэттон, в возрасте сорока семи лет сменивший покойного сэра Томаса Бромли на посту лорд-канцлера. В стремлении внушить окружающим, что отныне его следует воспринимать более серьезно, Хэттон отказался от своей фирменной шляпы с пером, расшитой драгоценными камнями, отдав предпочтение простым черным бархатным головным уборам без украшений, наподобие тех, что носил лорд Бёрли[434]. В свете этих событий единственным соперником Эссекса в борьбе за первенство в молодом и дерзком поколении придворных оставался один только Рэли, и сражение их было упорным.

За неделю до Рождества 1588 года Эссекс вызвал Рэли на дуэль. Тайный совет поспешил «пресечь» подобные действия и выразил стремление «сохранить произошедшее в тайне от Ее Величества»: и Бёрли, и Хэттон испытывали такую сильную неприязнь к индивидуалисту Рэли, что предпочли молча встать на сторону Эссекса и постарались сделать так, чтобы об истории с дуэлью никто не узнал[435]. Их обман с готовностью поддержали многие другие придворные, и прежде всего — двоюродный брат королевы лорд Хансдон, чей младший сын Роберт незадолго до этого ввязался в драку с Рэли во время теннисного матча[436]. И все же исход противостояния двух противников не был предрешен: Рэли также не собирался оставлять попыток занять при дворе Елизаветы почетное место, ранее принадлежавшее Лестеру.

И у него были все основания для надежд. Эссекс, несмотря на его нескончаемое бахвальство и распускаемые его сторонниками слухи о том, что по вечерам королева играет с ним в карты, очевидно, не состоял с Елизаветой в столь же теплых отношениях, что его приемный отец. Наиболее явным доказательством тому было отсутствие у юного графа ласкового прозвища. В моменты наибольшей близости она могла использовать обращение «Робин», но так ни разу и не назвала его «Роб» или «мой милый Робин». Казалось, никто и никогда не сможет заменить ей Лестера, ее любимые «очи»[437].

И все же королева предприняла некоторые шаги для укрепления финансового положения графа. В начале 1588 года она позволила ему взять в долгосрочную аренду Йорк-хаус, один из богатейших особняков в городе, расположенный на улице Стрэнд неподалеку от Лестер-хауса. По традиции, Йорк-хаус служил официальной резиденцией лорд-канцлера, но Хэттон уже получил во владение особняк Или-Плейс в Холборне и еще в одном доме не нуждался. Елизавета пошла еще дальше, 12 января 1589 года передав Эссексу откуп на налог на сладкие вина, приносивший значительный доход и ранее также принадлежавший его приемному отцу[438]. Но и этого оказалось мало: долговые обязательства Эссекса были непомерно велики, и его кредиторы настойчиво требовали возврата денег. Тогда в надежде заслужить всеобщее признание и обрести славу героя и защитника протестантской веры он решил отправиться на войну с королем Филиппом. Эссекс наивно верил, что захват земель и разграбление сокровищ испанского монарха поможет ему расплатиться по долгам, и был совершенно убежден, что приведет английские войска к триумфу. По примеру Рэли, он занялся исследованием карт, а также изучением греческой и римской военной стратегий[439].

С того дня, когда была разбита Непобедимая армада, мысли многих при дворе были заняты возможной контратакой Испании. Сэр Фрэнсис Дрейк настаивал на немедленной высадке войск Ее Величества на испанский берег. Бёрли выдвинул более скромное предложение: он полагал, что английскому флоту следует нанести удар по остаткам Армады, сильно потрепанной штормом и с трудом прокладывавшей путь домой где-то между Ирландией и Испанией. Наиболее вероятным, впрочем, казалось, что одобрен будет план самой Елизаветы: королева намеревалась приказать Дрейку перехватить в водах Атлантики корабли Филиппа, груженные сокровищами, стоимость которых на тот момент могла достигать 3 млн фунтов (по сегодняшним меркам — 3 млрд). Усилия англичан окупились бы уже в том случае, если бы им удалось отбить у конвоя хотя бы одно или два судна, перевозившие сундуки с серебряными и золотыми слитками. При этом королева выступала категорически против рискованного военного похода на материковую часть Испании[440].

Все изменилось со смертью Лестера. Горе по ушедшему из жизни другу заняло все мысли Елизаветы. Тем временем Дрейк, объединив усилия со своим давним товарищем сэром Джоном Норрисом, ветераном голландской военной кампании, разрабатывал новый амбициозный и трудновыполнимый план, сочетавший в себе все выдвинутые ранее и, казалось бы, несовместимые друг с другом идеи. Морское сражение с судами испанского военного флота, которые Филипп всегда отправлял к Азорским островам для сопровождения своих кораблей с сокровищами на завершающем этапе их путешествия, было бы весьма рискованным, поэтому Дрейк и Норрис избрали иную цель — порты Сантандер и Сан-Себастьян на северном побережье Испании, где стояли на ремонте уцелевшие суда Армады. Дрейк и Норрис планировали в ходе внезапного набега разграбить и сжечь испанские суда, а затем ни много ни мало осуществить полномасштабное вторжение на территорию Португалии, свергнуть Филиппа с португальского престола и возвести на трон его соперника. В том случае, если у них останется достаточно времени и ресурсов, они намеревались также захватить и использовать в качестве военной базы на протяжении всей кампании один из островов Азорского архипелага, после чего — разыскать и перехватить испанские корабли с сокровищами в Атлантике[441].

C тех пор как Филипп сумел доказать законность своих притязаний на португальский престол и был коронован в 1581 году, другой претендент на трон — Антонио I, приор из Крату и незаконнорожденный внук короля Португалии Мануэла I, — жаждал отмщения. Антонио сумел целым и невредимым добраться до Парижа с драгоценностями португальской короны, а затем попросил убежища в Англии и поселился в районе Степни, в нескольких километрах к востоку от Лондона. Елизавета в отношениях с ним бросалась из крайности в крайность: она была не против оказывать ему протекцию и потакать его желаниям, но лишь до тех пор, пока у него оставались деньги и пока это казалось выгодным ей самой.

Взвесив все «за» и «против», Елизавета пришла к выводу, что попытка возвести португальца на престол — пустая трата времени и денег. Однако Уолсингем был с ней категорически не согласен. На его сторону встал и Бёрли, полагавший, что предложенный Дрейком и Норрисом план может оказаться для Англии единственной возможностью вырвать Португалию с ее огромным флотом и развитыми торговыми связями с Ост-Индией, Западной Африкой и Бразилией из рук Филиппа, лишив того огромной доли доходов. Такой удар мог стать поистине сокрушительным для испанского короля, еще не успевшего оправиться от предыдущего поражения.

К концу декабря Бёрли наконец удалось убедить королеву одобрить новый план действий[442]. Она дала согласие на экспедицию, но при одном условии: ее войска должны были направить свои силы на достижение двух, и только двух, целей, а именно: «во-первых, сокрушить военный флот испанского короля; во-вторых, захватить власть над некоторыми из Азорских островов, дабы оттуда перехватить морские конвои с сокровищами, ежегодно проходящие близлежащим маршрутом». Пока эти цели не будут достигнуты, Дрейку и Норрису не дозволялось даже задумываться о целесообразности возможного вторжения на португальские территории. Но кое о чем королева не знала: Антонио втайне успел предложить Дрейку и Норрису крайне выгодные льготы на торговлю в Азии и Западной Африке в обмен на возведение его на престол[443]. Экспедицию планировалось снарядить и спонсировать в частном порядке. Сама королева была готова предоставить на ее нужды 20 000 фунтов и шесть боевых кораблей королевского флота. Доходы от экспедиции планировалось разделить между спонсорами пропорционально вложенным ими средствам. Эссекс горячо поддержал новый план и выразил абсолютную готовность присоединиться к намеченному предприятию. Он знал, что Елизавета не одобрила бы, если бы кто-то из приближенных к ней дворян решил подвергнуть свою жизнь неоправданному риску, но даже это не заставило его передумать. Своевольный и импульсивный граф твердо решил отправиться в этот поход, с согласия королевы или без него[444].

В апреле 1589 года флот Дрейка и Норриса в составе 120 кораблей с 19 000 человек на борту, в числе которых были Антонио и его соратники, покинул порт Плимут. Среди этого войска оказался и Эссекс, пренебрегший недвусмысленным запретом Елизаветы и сбежавший накануне из Лондона между пятью и шестью часами вечера. Проявляя дерзость, он рисковал, но риск казался ему более чем оправданным. Граф верил: участие в войне и свержение короля Филиппа — его шанс возвыситься в глазах окружающих, обрести богатство и почет, а значит, и завоевать расположение королевы. За каких-то тридцать шесть часов Эссекс преодолел целых триста пятьдесят четыре километра, в пути не раз сменив лошадей, и наконец поднялся на борт королевского галеона «Свифтшур», капитан которого сэр Роджер Уильямс, посвященный в рыцари Лестером в Голландии, дожидался его прибытия[445].

Выходка Эссекса привела Елизавету в ярость. Она спешно послала в погоню за ним своего родича сэра Фрэнсиса Ноллиса, но тот прибыл в Плимут слишком поздно: «Свифтшур» успел выйти из порта. Тогда она отправила графу гневное послание, во многом повторявшее письмо, написанное ею когда-то его отчиму, также против ее воли принявшему предложение занять должность генерала-губернатора Нидерландов:

Вам не составит ни малейшего труда вообразить, какую обиду вы должны были нанести и нанесли Нам своим поспешным и безответственным отбытием из места пребывания, вам надлежащего. Наша к вам благосклонность, незаслуженно дарованная, заставила вас позабыть о своих обязанностях и отринуть долг, и никаких иных толкований вашим странным поступкам Мы дать не в силах. В свете изложенных соображений и не намереваясь попустительствовать беспутству, вами проявленному, Мы дали указание определенным членам Тайного совета довести до вашего сведения Наше истовое желание лицезреть ваше незамедлительное возвращение, каковое ваш долг предписывает вам. Вы, однако, предпочли вновь легкомысленно пренебречь им и сим усугубить нанесенное Нам оскорбление, позволив себе покинуть свою страну тайно, не полагая нужным осведомить Нас о своем решении, невзирая на доход и положение, вам пожалованные. Посему Мы приказываем и требуем, чтобы вы по получении сего послания незамедлительно возвратились туда, где вам надлежит находиться, невзирая на любые побочные обстоятельства, ежели вы и далее надеетесь рассчитывать на Наше расположение. Ничто не должно воспрепятствовать исполнению вами Нашей воли, ибо в противном случае вы навлечете на себя Наш гнев и за проступки свои ответите по всей строгости[446].

Вряд ли Елизавета могла выразиться еще более недвусмысленно. Не менее резким оказалось и второе ее письмо — срочное послание Дрейку и Норрису, которое она продиктовала Уолсингему и в которое затем вносила правки собственноручно. Королева сочла, что капитан судна «Свифтшур» за совершенное им преступление, по тяжести почти равносильное государственной измене, должен понести жестокое наказание в соответствии с военным правом, предпочтительно быть повешен на рее: «Эссекса же, если он ныне пребывает на борту одного из кораблей в составе флотилии, Мы приказываем без промедлений и отлагательств отослать обратно, обеспечив его безопасность».

Иначе же вы жесточайшим образом поплатитесь за преступление того же рода, ибо поручение сие не есть детская забава или просьба, от выполнения каковой вы могли бы уклониться с помощью уловки или лазейки вроде тех, кои изыскивать в привычке всякого юриста. Не надейтесь подобным образом заслужить удовлетворение Наше.

В этих распоряжениях ясно звучит голос самой Елизаветы. Уповая на собственное «обладание властными полномочиями», она грозит:

Мы требуем повиновения, повиновения прямого и беспрекословного, и требуем ответа, написанного вами собственноручно и незамедлительно. В противном же случае Мы сочтем вас недостойными полномочий, вам доверенных, и неспособными должным образом распорядиться ими[447].

Секретарю, вызванному переписать послание на чистовик и затем передать его королеве на подпись, Уолсингем бросил колкое замечание о том, что в черновике «и так использованы наиболее мягкие выражения из возможных, с учетом того, насколько сильно Ее Величество была задета произошедшим»[448].

Елизавете, которая так упорно добивалась абсолютного послушания со стороны придворных, еще предстояло осознать, насколько трудно женщине-правителю удерживать контроль на политической арене в пору войны. Дрейк и Норрис направлялись в сторону Ла-Коруньи, где, как они полагали, на якоре стоит около двухсот кораблей снабжения, очень ценных для Филиппа[449]. По прибытии, однако, они обнаружили лишь пять испанских судов[450]. Тогда вместо того, чтобы вернуться назад тем же маршрутом и напасть на боевые корабли Армады, отправленные для починки в порты Бискайского залива, они поплыли прямиком в Лиссабон, чтобы там объединить силы с Эссексом (он направился к португальской столице с самого начала, что может свидетельствовать о неких изначальных разногласиях между ним и главами экспедиции). Итак, перед британскими войсками встала новая цель: сперва захват и уничтожение торговых судов в лиссабонской гавани, а после — возведение Антонио на престол. Иными словами, они намеревались совершить именно то, что Елизавета запретила даже рассматривать в качестве возможного шага до тех пор, пока не будут выполнены основные стратегические задачи экспедиции.

Эссекс ступил на берег первым. По плечи в морской воде и под градом выстрелов он и его люди пробирались к удаленной от Лиссабона примерно на девяносто семь километров крепости Пениши, которая казалась самой безопасной точкой для высадки англичан. Замок был захвачен и объявлен владениями Антонио, после чего Норрис собрал свое войско и повел его в долгий и трудный поход вдоль скалистого побережья на юг к Лиссабону. В это же время армия Дрейка на кораблях, оснащенных тяжелой артиллерией, продвигалась по морю, намереваясь объединить силы с воинством Норриса так быстро, как только позволит ветер. Неделю спустя солдаты Норриса, вымотанные и смертельно уставшие от долгого перехода под палящим зноем, добрались до западных пригородов Лиссабона, но вскоре осознали, что городские стены для них неприступны. Припасов оставалось все меньше, и виной тому был сам Антонио, ради сохранения собственной репутации запретивший армии Норриса отбирать что-либо у португальцев и твердо стоявший на том, что грабить следует только испанцев. Положение становилось отчаянным. Понимая, что долгую осаду англичанам не выдержать, Норрис выдвинул Антонио ультиматум: или они на следующей же неделе начинают использовать ресурсы местного населения для снабжения войск, или его армия разворачивается и уходит.

В это же время Дрейк, оценив, насколько надежно узкие и извилистые рукава реки Тежу, на которой стоит Лиссабон, защищают стоящий на ней город, разворачивает свой флот. Попытка доставить тяжелое вооружение и боеприпасы армии Норриса, так отчаянно в них нуждавшейся, привлекла бы внимание португальских прибрежных крепостей и морской артиллерии, и Дрейк, не желая идти на излишний риск, принял решение вместо этого нанести удар по судам, стоявшим на якоре в устье реки. Ему удалось с ходу захватить шестьдесят немецких торговых судов, доверху нагруженных зерном, медью, воском, а также корабельными мачтами и тросами.

Эссекс с присущей ему бравадой отбил налет испанцев на английский лагерь, но все попытки Антонио убедить португальцев вступить в ряды его армии и присоединиться к походу на Лиссабон наталкивались лишь на угрюмое молчание. Из-за ужасной жары в лагере началась эпидемия дизентерии, и Норрис, не видя иного выхода, отдал приказ к отступлению. Чтобы решить, как им действовать дальше, Дрейк и Норрис созвали своих капитанов на военный совет, по решению которого уже неделю спустя, 8 июня, все лучшие британские суда, за исключением двадцати, а также те из захваченных Дрейком немецких судов, что оставались на ходу, отправились в порт Плимут.

Прежде чем покинуть Лиссабон, Эссекс приблизился к городским воротам и символическим, пусть и бессмысленным жестом метнул в них копье, вызывая испанского монарха на дуэль, но вызов его, как несложно догадаться, остался без ответа. На пути к кораблям Эссекс не раз выбрасывал из своей повозки личные вещи, освобождая место для раненых солдат, но даже такое проявление благородства не отменяло главного: экспедиция полностью провалилась.

Перед возвращением домой Дрейк с остатками флота планировал совершить отчаянный налет на Азоры, но этим его планам также не суждено было сбыться. Флагманское судно дало течь, а вскоре после этого другие суда оказались разбросаны свирепым штормом, и Дрейк был вынужден поспешить в Плимут вслед за остальными. Из всех участников экспедиции более 6000 человек умерли от болезней или были убиты[451].

Елизавета с трудом скрывала свое раздражение. Получив от Дрейка и Норриса послание, переданное ими с попутным торговым судном, державшим курс мимо северных берегов Испании[452], она язвительно заметила: «Они отправились туда не ради службы, но лишь ради собственной выгоды». Эссекс прибыл на родину намного раньше других участников похода, 24 или 25 июня, когда Елизавета вместе с членами Тайного совета находилась во дворце Нонсач, откуда вскоре намеревалась отправиться в летнее путешествие. Обеспокоенный возможной реакцией королевы, Эссекс попросил прощупать почву своего младшего брата Уолтера, с которым был очень близок. 9 июля, когда Дрейк и Норрис также успели добраться до берегов Англии, Эссекс, понимая, что оттягивать расплату больше невозможно, наконец отправился в Нонсач лично[453]. Он знал, что там его ждут большие неприятности: английский корабль снабжения, с которым Елизавета передала гневную отповедь, настиг его близ устья реки Тежу еще два месяца назад[454].

Соратники Эссекса в ожидании развязки этой истории «были встревожены до крайности». Они опасались, что безрассудная попытка их лидера ослушаться королевы погубит в зародыше все его надежды на обретение могущества[455]. Кое-кто верил, что Эссексу нужно лишь немного подождать, пока настроение королевы изменится, как когда-то поступил и Лестер после своего бесславного отзыва из Голландии. Другие не были столь наивны. Даже если забыть о стратегической неудаче, предприятие Дрейка и Норриса стоило огромных денег всем, кто в него вложился, и сильнее всего оно ударило по королевской казне. Финансовая сторона вопроса играла не последнюю роль, с учетом того, что после ярых дипломатических протестов Англии пришлось вернуть захваченные возле Лиссабона немецкие торговые суда вместе с бывшим на них грузом их законным владельцам[456].

Эссекс застал Елизавету в Нонсаче, но она не желала его видеть. Отдельным участникам экспедиции она присудила награды за доблесть и безупречную службу, но его подчеркнуто игнорировала. Она не решилась изгнать его со двора, как собиралась поступить изначально; поразмыслив какое-то время, королева решила, что Эссексом руководила опрометчивость, но не вероломство. Позже она назовет проявленное им открытое неповиновение «всего лишь поступком юнца»[457]. И в то же время королева понимала, что не может проявить слабость, оставив подобный проступок безнаказанным. Эссексу необходимо было преподать хороший урок. Он причинил Елизавете боль, а значит, и сам должен испытать не меньшие страдания.

Ее возмездие было тонко просчитанным. Всего один простой шаг — представление к государственной награде Рэли, который выделил для экспедиции людей и корабли, но сам при этом остался в Англии, — оказался для гордого графа, чьи заслуги официально признаны не были, поистине жестоким ударом[458]. Его приемный отец сразу понял бы, что Елизавета всего лишь прибегла к одному из своих излюбленных способов напомнить всем, кто здесь главный, и повел бы себя соответственно. Но просто смириться с произошедшим, забыть обо всем и спокойно жить дальше было не в характере Эссекса[459].

Вплоть до 17 августа, дня, когда королева и ее придворные направились в Оутлендс, сторонники Эссекса из кожи вон лезли, не желая признавать своего поражения. Один из них выдумал историю о том, что граф «вынудил Рэли покинуть королевский двор и бежать в Ирландию»[460]. Эта ложь выглядела бы более убедительно, если бы не одно обстоятельство: Рэли в тот момент находился в Дарем-хаусе в Лондоне, занятый решением вопросов личного характера[461]. Позже, во время визита в свои ирландские владения, Рэли ясно дал всем понять, что его положение при дворе столь же прочно, как и прежде, и самодовольно заявил: «При дворе нет человека, что занимал бы место выше моего»[462]. Напряжение между соперниками приближалось к критической точке. Придворные сплетники не уставали повторять: «Нигде и никогда не бывало такой вражды, такой зависти и такого злословия, как наблюдаем мы здесь и сейчас»[463].

Елизавета торжествовала. Она сумела тонко напомнить Эссексу, что место на троне принадлежит ей, а он обязан ей подчиняться, и близившееся Рождество встречала в приподнятом настроении. Зима в тот год выдалась такой холодной, что Темза покрылась толстым слоем льда, явившимся непреодолимой преградой на пути королевского судна, поэтому вместо Гринвича королева на время праздников отправилась в Ричмонд, куда легко можно было добраться и по суше[464]. Нам ничего не известно о том, удалось ли Эссексу справиться со своей хандрой к Новому году, когда мы вновь застаем его на привычном месте подле королевы, принимающей подарки от своих приближенных. Что же касается Елизаветы, она, по наблюдениям сэра Джона Стэнхоупа, одного из благородных слуг королевы и автора нескольких газетных листков низкопробного содержания, пребывала в прекрасном расположении духа, плясала и пела, а каждое утро шесть или семь раз танцевала гальярду — танец, включающий в себя высокие прыжки[465].

Эссекс жаждал как можно скорее вновь оказаться в центре политической жизни. Ему был необходим союзник, который помог бы решить его судьбу, и выбор его пал на Уолсингема. Стараясь завоевать расположение начальника королевской разведки, Эссекс решил совместить приятное с полезным и начал оказывать знаки внимания его дочери, двадцатидвухлетней Фрэнсис, вдове Филипа Сидни. Благосклонности зрелой не по годам девушки с обворожительной улыбкой и длинными изящными пальцами пытались добиться многие. Доподлинно неизвестно, когда именно она начала встречаться с Эссексом, однако весной 1590 года, когда они втайне обменялись брачными обетами, она уже ждала от него ребенка. Эссекс и Фрэнсис были вынуждены скрывать свою связь, поскольку ранее королева недвусмысленно дала понять, что не считает Уолсингема и его жену и дочь ровней благородному графу, а сам он отлично осознавал, что новость о его женитьбе приведет ее в бешенство[466].

Эссекс бесстыдно использовал Фрэнсис для достижения собственных политических целей. Он никогда не был по-настоящему в нее влюблен, и уже вскоре после свадьбы он, не стесняясь жены, с прежним усердием продолжил закреплять свою сомнительную репутацию ловеласа. За следующие полтора года он был замечен в связях с несколькими придворными дамами, одна из которых, Элизабет Саутвелл, внучка Кейт Кэри, от него забеременела[467]. Расправа обещала быть жестокой: королева, испытывавшая по отношению к своим юным придворным дамам чувства сродни материнским, рьяно стремилась оградить их от проявлений мужского распутства. Елизавета смотрела на секс до свадьбы с неодобрением, признавала союзы лишь между людьми равного социального положения, считала, что окончательное решение о замужестве ее придворных должно оставаться за ней и отцом невесты в том случае, если он жив, и порицала беременности вне брака[468]. Эссекс умудрился пойти сразу против всех этих правил. На короткое время он сумел себя обезопасить, за взятку убедив человека по имени Томас Вавасур, который был старше его и также состоял на службе у королевы, взять на себя ответственность за беременность Саутвелл и отправиться под арест вместо него. Однако правда о его тайной женитьбе на Фрэнсис Уолсингем и совращении Элизабет Саутвелл грозила выйти наружу в любой момент[469].

Надеждам Эссекса на то, что положение его тестя поспособствует его собственному продвижению по карьерной лестнице, не суждено было оправдаться. Уже несколько лет Уолсингем то и дело болел; его беспокоили «застой жидкости» и «прилив крови к глазу»[470]. В августе 1589-го он писал Бёрли: «Ваша светлость, я приказал, чтобы мне прочли письма, присланные Вами. Врачи просят меня оставаться в постели. Они не берутся предсказать, когда очередной приступ моей лихорадки настигнет меня в следующий раз»[471]. На короткое время Уолсингем возвращается к обязанностям члена Тайного совета, но 1 апреля следующего года у него случается инсульт. Министр уже давно подумывал уйти на покой, с тех самых пор, как при его участии был раскрыт заговор Марии Стюарт, королевы Шотландии, против Елизаветы. Теперь он понял, что время пришло. После долгих лет службы Уолсингем обратился к королеве с прошением об отставке. На следующий день его секретарь отправил ему ободрительное письмо, в котором сообщил, что «уведомил Ее Величество о Вашем вчерашнем приступе», и добавил, что «она пообещала отыскать Вам замену в ближайшее время. Можно надеяться, что уже скоро Совет вновь соберется в полном составе и Вы будете полностью освобождены от обязанностей»[472].

Через четыре дня Уолсингема не стало. Следующим вечером в десять часов в соборе Святого Павла состоялась тихая погребальная церемония. Королева, руководствуясь последней волей усопшего, обошлась без «пышных прощаний, обычных для тех, кто служил мне». Распоряжения Уолсингема касательно скромных похорон не имели никакого отношения к его протестантской вере. Дело было лишь в том, что ранее он выступил поручителем Филипа Сидни, взявшего заем в размере 17 000 фунтов, и не успел его выплатить[473]. Если Елизавета хоть сколько-нибудь и горевала об этом человеке, она не подала виду. В глубине души она так никогда и не смогла простить ему его роли в процессе над Марией Стюарт и в ее казни.

30 июня Бёрли писал графу Джованни Фильяцци, флорентийскому послу в Мадриде и одному из тех, с кем Уолсингем при жизни был очень близок, письмо следующего содержания:

Полагаю, Вам уже известно или станет известно к тому моменту, как это письмо окажется у Вас в руках, о кончине господина министра Уолсингема, который, по старинному выражению, покинул сей мир 6 апреля. И пусть душа его, как я совершенно убежден, ныне пребывает в раю, Ее Королевское Величество и все ее подданные, а также все те, кого он называл друзьями, как и я сам, скорбят об этой утрате. Все мы потеряли человека, который долго и безупречно служил своей стране. Я потерял также и друга, чьим расположением дорожил.

Многие из бывших протеже Уолсингема после его смерти оказались весьма обеспокоены собственными карьерными перспективами, и беспокойство это побудило их влиться в ряды сторонников Эссекса. Они уговаривали своего нового лидера «добиваться высокого положения у себя на родине», прокладывая путь наверх по служебной лестнице по старинке, через упорный труд в министерствах и государственных учреждениях. Но такие способы были не для Эссекса. Графу, как поговаривали при дворе, «на долгий путь недостало бы выдержки»[474]. Нетерпеливый, самонадеянный, рано оперившийся молодой человек жаждал славы здесь и сейчас, желал подняться «из грязи в князи» мгновенно, как персонажи легенд о короле Артуре или герой поэмы «Королева фей» Эдмунда Спенсера.

За год, прошедший с момента возвращения из Лиссабона, Эссекс дважды обжегся на политических интригах. Впервые, когда он попытался предложить свои услуги Якову VI (безрезультатно), что, впрочем, может быть расценено скорее как наивный и неуклюжий маневр, чем как потенциальная измена. Эссекс передал шотландскому монарху два послания, от себя и от своей старшей сестры Пенелопы, крестницы королевы, в которых использовал псевдоним «Эрнест» и называл себя «усталым рыцарем», «обращенным в рабство и принужденным жить в плену». Предлагая Якову свои «службу и верность», Эссекс особенно упирал на то, что Елизавете, которую он называл «Венерой» и «победительницей Якова», уже 56 лет и, быть может, жить ей осталось не так уж долго. Эссекса выдал его неосмотрительный посыльный, из-за неосторожных действий которого связь графа с шотландским королем была раскрыта эдинбургским агентом Бёрли, после чего о содержании тайной переписки стало известно и самому Бёрли. Беспечность Эссекса повергла Бёрли и Хэттона в шок, и все же они посчитали, что будет лучше, если слухи об этой истории до королевы не дойдут. Несмотря ни на что, члены Тайного совета оставались на стороне Эссекса в его борьбе против Рэли[475].

Затем, руководствуясь весьма своеобразными представлениями о чести, Эссекс попытался убедить Елизавету восстановить доброе имя Уильяма Дэвисона и сделать его преемником покойного министра Уолсингема. Однако когда Дэвисон лично обратился к королеве с подобным прошением, он получил категорический отказ. Ненависть королевы к человеку, которого она все еще винила в том, что он выпустил из рук подписанный ею смертный приговор Марии Шотландской, не угасала ни на миг. Пока Елизавета не была готова передать кому бы то ни было должность, ранее принадлежавшую Уолсингему, а это значило, что на плечи Бёрли и Хэттона ложилась двойная ответственность. С годами королеве все труднее становилось назначать новых людей на важные государственные посты. Отчасти это объяснялось тем, что она не могла примириться с мыслью о собственной смертности, отчасти же отражало ее нелюбовь к переменам и нежелание с нуля выстраивать деловые отношения с новыми людьми[476].

Надежды Эссекса на быстрое продвижение по службе в родной стране рушились, и вскоре его мысли вновь обратились к перспективам военной карьеры за границей. С тех самых пор, как был убит Генрих III, Эссекс пристально следил за судьбой предводителя гугенотов Генриха Наваррского, ныне известного как Генрих IV, втянутого в жестокую и беспощадную гражданскую войну с Католической лигой и поддержавшим ее королем Филиппом. Какое-то время казалось, что Генриху на расстояние вытянутой руки удалось приблизиться к освобождению Парижа от сторонников Лиги, но уже к концу августа 1589 года его войска вновь были отброшены к порту Дьепп в Нормандии, где они оказались загнаны в угол. Желая спасти Генриха, Елизавета ссудила ему 22 000 фунтов золотом и серебром и отправила на подмогу 4-тысячное английское войско, которое, как предполагалось изначально, должно было вернуться из Франции уже через месяц. Его командующим был назначен не Эссекс, а барон Уиллоуби, в свое время вложивший немало сил в продолжение дела Лестера в Голландии. Стараниями Уиллоуби из страны была выведена бо́льшая часть армии английской королевы, за исключением небольшого вспомогательного гарнизона, который под командованием сэра Фрэнсиса Вира, участника экспедиции Лестера, оказывал содействие войскам нового нидерландского лидера графа Морица Нассауского, сына Вильгельма Оранского[477].

К тому времени, как посланные на подкрепление войска под предводительством Уиллоуби высадились в Нормандии, Генриху уже удалось вырваться из Дьеппа. При содействии Уиллоуби, чей срок пребывания во Франции был продлен до трех месяцев, Генрих в ходе изнурительной зимней кампании сумел отвоевать несколько крепостей на участке между Нормандией и Луарой. В марте 1590 года его войска нанесли сокрушительное поражение силам Католической лиги в битве при Иври почти в пятидесяти километрах к западу от Парижа, и эта победа вновь открыла ему путь к французской столице[478].

Триумф Генриха разозлил многих. Король Филипп отправил на защиту Парижа от гугенотов войско герцога Пармского. К концу июля авангард армии герцога миновал Амьен, а еще через две недели вся она расположилась в окрестностях Парижа. Еще месяц Генрих сдерживал Фарнезе, не оставляя надежды одолеть того в решающем сражении, но обстоятельства складывались не в его пользу. В середине сентября он вынужден был отдать приказ к отступлению. Париж оставался в руках католиков, а армия герцога Пармского, как ожидалось, вскоре должна был отправиться в продолжительный обратный поход в Нидерланды. Но тут, к ужасу Елизаветы, на правом берегу Луары высадилось 3-тысячное испанское войско, которое затем поспешило на север, в Бретань, к устью реки Блаве. Вскоре там была выстроена хорошо укрепленная военно-морская база, полностью готовая к приему испанских боевых кораблей. Над англичанами нависла угроза новой Армады. Одновременно с этим, будто сговорившись с испанцами, армия Католической лиги вновь захватила обширные регионы в Нормандии, укрепилась в Руанской цитадели и более чем вдвое увеличила численность своего гарнизона[479].

Эссекс начал слать послания Генриху IV еще до того, как войска Уиллоуби высадились во Франции. Французский король тепло обращался к графу, называл его Mon Cousin («мой кузен») и явно демонстрировал серьезное к нему отношение, что Эссексу глубоко льстило[480]. Он не только обрел союзника, чье дело горячо поддерживал, но и увидел во французской кампании очередной шанс обогатиться и стяжать боевую славу. Он стал искать дружбы с французским послом в Лондоне Жаном де Ла Феном, сеньором де Бовуар ла Нокль, часто бывать в его доме и снабжать его секретными сведениями. Одновременно с этим он упорно добивался от Елизаветы разрешения отправиться на войну во Францию. В ноябре 1590 года Эссекс удвоил усилия в связи с приездом в Лондон виконта де Тюренна, одного из самых влиятельных членов французского королевского дома, намеревавшегося по поручению Генриха нанести королеве краткосрочный визит, а после — направиться в Германию для вербовки наемников[481].

Елизавета тепло встретила прибывшего в Виндзорский замок Тюренна. Она приказала приготовить для высокого гостя комнаты в доме декана Виндзора. Кроме того, в связи с его приездом в лондонском Уайтхолле был построен временный банкетный зал, который мог бы принять Тюренна после посещения им ежегодного празднования годовщины восшествия королевы на престол[482]. Однако Эссекс опередил королеву, щедро распахнув перед Тюренном и его свитой двери Йорк-хауса. Он не скупился на пиры и развлечения и даже предложил французской делегации лично выделить на оплату услуг рейтаров — немецких конных наемников — тысячу фунтов, которые выручил от продажи земель, более века принадлежавших его семье[483].

В день праздника Тюренн занял почетное место рядом с Елизаветой в открытой галерее дворца Уайтхолл, откуда имел возможность с восхищением наблюдать за Эссексом, чье драматически обставленное появление на ристалище зрители на трибунах встретили бурными овациями[484]. Эссекс был закован в сияющие черные доспехи, поверх которых он небрежно накинул парадный плащ, сверху донизу украшенный затейливой жемчужной вышивкой. Гордо выпрямившись, он восседал на своей роскошной колеснице, запряженной вороными скакунами, спиной к извозчику, одетому в стиле «мрачного времени». Его оруженосцы и пажи, также облаченные в черное, несли над головой турнирные копья, накрытые тканью, будто ношу траурной процессии[485].

Елизавета делала вид, что ей совершенно нет дела до неучтивого юного фаворита. Куда больше внимания королевы досталось другой гостье — ее маленькой крестнице Алетее, дочери лорда Талбота и его супруги Мэри Кавендиш. По замечанию Ричарда Брэкенбери, главного церемониймейстера королевы, та «часто целовала» пятилетнюю Алетею, «что Ее Величество нечасто позволяла себе с кем бы то ни было, и поправляла ее наряд при помощи булавок… а после удалилась с ней в личные комнаты»[486].

Показное безразличие Елизаветы объяснялось просто: незадолго до этого дня ей стало известно о тайной женитьбе Эссекса. Это шокирующее открытие она сделала совершенно случайно, когда решила нанести спонтанный визит в Сомерсет-хаус, где ее проинформировали о том, что Фрэнсис Уолсингем, «графиня Эссекс», покинула резиденцию несколькими днями ранее. Как сообщил сэр Джон Стэнхоуп отцу Алетеи, «если бы ей удалось справиться с чувствами, которые вызвала в ней женитьба нашего лорда Эссекса, она, без сомнения, была бы много спокойнее»[487].

Эссекс долго размышлял над способом хоть немного унять гнев разъяренной королевы и в конечном итоге решил пойти по стопам своего приемного отца. Как вспоминал Стэнхоуп, он пообещал Елизавете, что в будущем «моя леди [графиня] будет жить тихо и удаленно в доме своей матери»[488], и тем самым впервые после возвращения из Португалии взял в общении с ней верную ноту. Уже через месяц Стэнхоуп сообщал, что королева готова сменить гнев на милость и что «граф Эссекс ныне пользуется ее умеренным расположением»[489].

После нескольких месяцев неопределенности, взвесив все «за» и «против», Елизавета наконец сообщила Бовуару, французскому послу, что готова поддержать быструю, точную и решительную атаку на войска Лиги и помочь выбить испанцев с территории Франции. Однако, как и в 1588 году, она не хотела бы ввязываться в рискованный и экономически невыгодный конфликт, если он грозит растянуться на долгие годы. В отличие от Эссекса, грезившего о славе и желавшего мгновенных результатов, она постаралась рассмотреть возможную войну с Испанией и французскими католиками с разных сторон и в конце концов пришла к выводу, что английские войска на севере Франции должны оставаться в резерве и что в бой им надлежит вступать с осторожностью и лишь в случае крайней необходимости. Королева знала, что цели Генриха IV на этой войне отличаются от ее собственных: он надеялся одним решающим ударом разбить герцога Пармского и захватить Париж, ее же в первую очередь беспокоила безопасность портовых городов с выходом к проливу Ла-Манш — Гавра, Кана и Дьеппа, а также устья Блаве. Поэтому силы англичан решено было направить на освобождение Нормандии и Бретани[490].

В апреле 1591 года Елизавета отправила 3-тысячное войско под командованием сэра Джона Норриса на помощь малочисленным силам Генриха в Бретани. Половину воинов Норриса составляли ветераны войны в Нидерландах, где они сражались на стороне голландцев в составе вспомогательных войск под командованием Вира. Позже королева разделит это войско, позволив шести сотням солдат под предводительством сэра Роджера Уильямса участвовать в боевых действиях также в любых других регионах Франции, если Генрих сочтет это нужным[491].

Впрочем, стоило англичанам ступить на французскую землю, как Елизавете пришла в голову другая мысль. Она написала Генриху, лишь незадолго до этого вернувшему себе Шартр, письмо, в котором настоятельно призывала его перебросить войска в Нормандию и отбить Руан, пока туда не вернулась армия герцога Пармского, и обещала выслать во Францию еще 3400 солдат на двухмесячный срок в том случае, если он согласится[492]. Как полагала Елизавета, если в руках короля окажется Руан, он сможет навсегда избавиться от сторонников Лиги на всем побережье и, ни на что более не отвлекаясь, сосредоточить внимание на долгосрочной защите Бретани.

Еще когда возможность экспедиции в Руан только начинала обсуждаться, Эссекс выдвинул свою кандидатуру на роль командующего армией. Он посчитал, что поход может стать для него наилучшей возможностью добиться того блистательного триумфа, которого он и его сторонники так отчаянно желали. Эссекс давно испытывал глубокую зависть к старшему и более опытному барону Уиллоуби, назначенному на роль командующего английским войском во Франции во время освобождения Дьеппа, но теперь и сам Уиллоуби, бесконечно уставший от этой войны, горячо поддержал притязания графа[493].

Поначалу Елизавета отнеслась к этой затее скептически[494]. Она понимала: стоит ей назначить Эссекса на такой ответственный пост, как и внутри страны, так и за ее пределами сделают вывод, что он нечто большее, чем всего лишь очередной юный фаворит монаршей особы. Этим шагом она бы окончательно отодвинула на второй план Рэли и показала всем, что особо отличает Эссекса как того, кому она с возрастом доверяет все больше, не говоря уже о том, что по возвращении из похода во Францию он должен был бы стать одним из членов Тайного совета. То, что произошло дальше, многие объясняли всего лишь увлечением пожилой женщины обаятельным молодым человеком[495]: поговаривали, что королева согласилась поставить Эссекса во главе армии лишь потому, что он трижды, преклонив колено, на протяжении нескольких часов умолял ее сделать это. И все же, как бы романтично эта история ни звучала, она не более чем миф. В действительности на решение Елизаветы повлияла прежде всего та поддержка, которую Бёрли и Хэттон выказали экспедиции в целом и лично графу Эссексу, намеренному ее возглавить[496].

После долгой и эмоциональной переписки между Бёрли и Бовуаром (некоторые из их посланий дописывались в три часа ночи) Елизавета сдалась. 25 июня она наконец согласилась с тем, что Эссекс подходит на роль генерал-лейтенанта ее армии во Франции. Сам Эссекс, с присущим ему нахальством заранее рассчитывавший на такой исход, еще за пять дней до этого начал улаживать свои дела, готовясь к скорому отъезду из страны[497]. Но королева поставила одно условие. Незадолго до этого она отозвала сэра Эдуарда Стаффорда с поста английского посла во Францию, при этом великодушно простив ему все долги (Елизавете не было известно о предательских действиях, совершенных им под псевдонимом «Джулио»). Вместо Стаффорда на континент отправился сэр Генри Антон, протеже Хэттона, которому были даны четкие инструкции по наблюдению за Эссексом. Опытный путешественник с врожденными способностями к языкам, Антон должен был следить за действиями графа, давать ему советы и регулярно отправлять Бёрли подробные отчеты о происходящем. Королева особо подчеркнула, что английскому войску следует расположиться рядом с основными силами гугенотов, и строго запретила позволять Эссексу ввязываться в какие бы то ни было опасные и необдуманные авантюры. Содействовать Антону в выполнении этой поистине нетривиальной задачи должен был сэр Томас Лейтон, участник нескольких военных кампаний, также бегло говоривший по-французски[498].

И даже теперь Елизавета не была полностью уверена, что может положиться на своего нового полководца. Чтобы не оставить Эссексу ни малейшего шанса найти лазейку в ее словах, 21 июля королева передала ему подробные письменные инструкции, в которых среди прочего говорилось, что он обязан советоваться с Лейтоном по любому вопросу, дабы избежать всего, что «может поставить Наши войска в затруднительное или отчаянное положение или же привести их к разгрому». Стратегию Эссекс должен был обсуждать с Генрихом Наваррским; в случае же, если возможность встретиться с королем лично не представится, ему надлежало прибегнуть к посредничеству Антона. Ни при каких обстоятельствах Эссекс не должен был принимать важные решения самостоятельно[499].

Затем Елизавета написала письмо лично Генриху Наваррскому. Передать его она поручила самому Эссексу, прекрасно зная, какое смущение это в нем вызовет. На прекрасном французском она без всяких околичностей, прямо предостерегала короля, что ее лейтенант может сослужить ему хорошую службу, но лишь при условии, что за каждым его шагом будут пристально следить:

В случае же если, чего я сильнее всего страшусь, опрометчивость, присущая юности, заставит его вести себя на службе у Вас чересчур неосмотрительно, у Вас не должно зародиться ни малейших сомнений в его отваге, ибо он не раз доказал на деле, что не бежит от опасности, сколь бы серьезной та ни была. Но я также молю Вас не упускать из внимания того, что крайняя вспыльчивость его делает нежелательным сосредоточение власти в его руках. И пусть, видит Бог, с Моей стороны до крайности наивно надеяться, что Вы прислушаетесь к разумным советам, учитывая, как неосторожно Вы поступаете со своей собственной жизнью, я повторяю: ему нужна узда, а не шпоры[500].

Вряд ли это можно назвать блестящей рекомендацией, и все же, последовав совету Бёрли, Эссекс проглотил свою гордость и ответным письмом поблагодарил королеву за «любезные слова в отношении меня в послании к Его Величеству»[501]. Кроме того, Эссекс, зная, что своим назначением он во многом обязан настойчивости Бёрли во время его ежедневных аудиенций с королевой и его договоренностям с Бовуаром, продолжал относиться к лорду-казначею с подчеркнутой почтительностью и уважением[502]. К несчастью, после отбытия графа во Францию даже Бёрли не сумел бы спасти его от всех тех неурядиц, в которые он ввяжется и которые с лихвой превзойдут даже все совершенное Дрейком и Норрисом в Португалии. По возвращении на родину новоизбранный полководец поймет, что обстановка при дворе тревожным образом изменилась. В душе его начнет расти и крепнуть негодование, которое вскоре заставит его бросить все силы на то, чтобы снова все изменить.

В истории жизни графа начинался совершенно новый этап. Постепенно, одно за другим, множество отдельных событий выстраивались в единую цепь, которая в конечном итоге выльется в смертельную, кровавую распрю между Эссексом и его соперниками, с которой Елизавета окажется не в силах ничего поделать.

8

Королева на виду

Когда в 1590 году, во время празднования годовщины восшествия Елизаветы на престол, лорд Эссекс въехал на ристалище в колеснице с кучером, одетым в костюм «мрачного времени», целью этой мизансцены было прославление королевы. Сцена была заимствована из «Триумфов» Петрарки — обычного для церемоний эпохи Возрождения цикла аллегорий, а основная идея заключалась в том, что превыше плотской Любви Целомудрие, а превыше самой Смерти — Слава, Время и Вечность[503].

Впервые намек на образ королевы-девственницы промелькнул на увеселительных мероприятиях в Норидже, сценарий для которых был написан Томасом Чёрчьярдом в 1578 году. Во время празднований 1590 года этот образ вырос в полномасштабный «культ» Глорианы. Тогда же решил уйти на покой главный турнирный импресарио сэр Генри Ли, который не позднее чем через два года закажет знаменитый «Портрет из Дичли», сочетающий в себе сравнительную живость довольно реалистично изображенной немолодой уже Елизаветы и колоссальную мощь монарха[504]. На место Ли королева назначила более молодого, бойкого и щеголеватого графа Камберленда, принесшего в порт Тилбери вести о разгроме Непобедимой армады. На прощание Ли поставил потрясающую церемонию закрытия, обожествлявшую достигшую климакса королеву в образе «девы-весталки» и воплощенной богини в одном лице. Как дева-весталка она олицетворяла одновременно чистоту и эротическую притягательность, тогда как в образе богини представала «Девой-Матерью», второй Мадонной, «неподвластной ни времени, ни старости»[505].

Ли вдохновлялся появившимся незадолго до того новым типом портретов Елизаветы, на которых она изображалась с ситом. Наиболее характерным воплощением этой иконографии является портрет кисти фламандского художника Квентина Массейса Младшего (ок. 1583 года), найденный в свернутом виде на чердаке сиенского Палаццо Реале в 1895 году. Среди придворных, изображенных в правом верхнем углу картины, по значку белой лани на плаще можно узнать сэра Кристофера Хэттона, который вполне мог выступить его заказчиком. Лицо на портрете списано с пастельного рисунка итальянского маньериста Федерико Цуккаро, сделанного им с натуры во время поездки в Лондон в 1574 году[506].

Сито было распространенным символом чистоты. Когда одна из римских весталок, прекрасная Туккия, была обвинена в нарушении целомудрия, она доказала свою невинность тем, что сумела донести в сите воду из Тибра до храма Весты на римском форуме, не пролив по пути ни капли. Ли удалось переплести этот мотив с идеей божественности Елизаветы. В его версии легенды победа Туккии над своей сексуальностью стала победой над грехопадением и всем, что за ним последовало, включая и саму смерть. Девизом Елизаветы были слова Semper Eadem, «всегда одна и та же». Ли вдохнул в этот девиз новую жизнь.

С началом церемонии закрытия Ли медленно вышел к галерее на открытом воздухе, где сидела Елизавета со своей крестницей Алетеей, чтобы передать свой жезл и доспех Камберленду. Под восхитительную музыку в исполнении Роберта Хэйлза, любимого лютниста королевы, перед ними распахнулся люк в полу, открыв их взорам шатровое сооружение из сотен метров белой тафты, поднимавшееся из пустоты будто по волшебству. Оно было круглым и представляло собой точную модель храма Весты, приводимую в движение скрытым заводным механизмом. Модель украшали подобные колоннам фигуры из порфира, а перед алтарем, убранным роскошной золотой тканью, горели масляные лампы. Возле входа в шатер стояла увитая розой шиповника коронованная колонна с табличкой, на которой золотыми буквами была выведена латинская молитва «Об Элизе», сочиненная Ли:

Благочестивая, могущественная, благословеннейшая из дев, защитница веры, мира и благородства, в коей сошлись Бог, звезды и Добродетель. Спустя столько лет и столько поединков старый рыцарь, распростав душу свою у ног твоих, держит свой священный доспех. На крови своего Искупителя молит он о мирной жизни, величии и славе, вечном благоденствии и бессмертии для Тебя. Ты вознеслась выше колонн в храме Геркулеса. Корона Твоя превыше всех прочих корон, ибо она была щедро дарована Тебе небесами при рождении и будет благословлена после смерти блаженством на небесах[507].

Все элементы этой церемонии были взаимосвязаны. В иконографии итальянского Возрождения коронованная колонна у входа в храм означала целомудрие, стойкость и верховную власть, а роза шиповника символизировала девственность. На алтаре лежали «королевские дары», поднесенные Елизавете тремя облаченными во все белое весталками, согласно римскому поэту Горацию, олицетворявшими безопасность и долговечность города Рима.

В основе хореографии Ли, взятой им из итальянского театрального руководства Винченцо Картари, лежала история о том, как при основании храма Весты были избраны четыре девы. Четвертая, и самая прославленная из них, Туккия с ее ситом, и должна была трактоваться как Елизавета[508].

Ли хорошо знал свою королеву. Она без труда могла понять и оценить глубокие образы, скрытые за зрелищностью представления. Ли восхищался Елизаветой и искренне желал почтить ее, но вскоре его льстивая иконография станет инструментом в циничных руках более молодых придворных, мечтающих о политической карьере. Почетные должности, привилегии и земли стоили того, чтобы притворно расхваливать старую деву.

Весной 1591 года Елизавета начала планировать маршрут своей самой грандиозной поездки по стране со времен путешествия по Восточной Англии, предпринятого ею вместе с Лестером в 1578 году. Помимо того чтобы отдохнуть и приятно провести время, королева намеревалась напомнить о себе как союзникам, так и неприятелям, а также сэкономить средства для казны, ведь «привилегия» развлекать монаршую особу подобающим образом ложилась на плечи принимающей стороны. В то же время поездка давала членам ее Тайного совета возможность лично расследовать причины возникновения проблем на местах[509].

Считается, что путешествие началось через неделю или две после майского сенокоса, когда дороги были уже сухими и хватало пищи для многочисленных лошадей королевы и ее свиты. Завершилось же оно примерно за две недели до того, как суды Вестминстера возобновили свою работу в первую неделю октября. Расстояния ограничивались практическими соображениями: Елизавета и дворянство передвигались в каретах, запряженных шестерками лошадей, которые могли перевозить до 180 кг по временным или основным дорогам, испещренным глубокими ямами. С собой в дорогу Елизавета всегда брала кровать, гобелены, постельное белье и драпировки, столовое золото и серебро, предметы домашнего обихода и кухонную утварь. Все это, а также внушительный багаж из вещей и одежд придворных, палаток и всего необходимого для небольшой армии слуг, занимало до трехсот повозок. В результате королевскому кортежу редко удавалось преодолеть больше 16–20 км в день[510].

В своей первой и самой амбициозной поездке в 1486 году дед Елизаветы Генрих VII добрался до Линкольна, Ноттингема и Йорка на севере и до Глостера и Бристоля на западе. Ее отец в сопровождении еще большей свиты посетил Йорк в 1541 году, сама же Елизавета никогда не пересекала реку Трент. Она неоднократно задумывалась о поездке в Йорк и город Ладлоу на границе с Уэльсом, но так за всю жизнь и не выбралась на север дальше замка Гримсторп в Линкольншире, посещенного ею в 1566 году, и замка Чартли в Стаффордшире — в 1575 году.

Во время поездок по своим дворцам и охотничьим домикам Генрих VIII со свитой останавливался на ночлег в монастырях. После изгнания монахов и захвата их земель между 1536 и 1540 годами он начал останавливаться в домах дворян, и Елизавета следовала его примеру. Принимать у себя монарха считалось великой честью: Хэттон будет напрасно ждать визита «блаженной святой», как он называл королеву, в свой особняк Холденби в Нортгемптоншире на протяжении почти двадцати лет[511]. Но это также было разорительно дорого и обходилось не менее чем в тысячу фунтов в неделю. Помимо огромного количества говядины и телятины, ягнятины и дичи, вина и пива, рыбы и прочих продуктов для утоления голода дворян и их слуг, необходимо было подготовить богатые дары для королевы и ее приближенных. По вечерам хозяевам полагалось устраивать маски и другие театрализованные представления, за которыми должны были следовать экзотические банкеты, изобилующие сладкими белыми винами и сладостями самых причудливых форм: от русалок, львов и голубей до барабанщиков, замков и змей.

Затраты могли еще возрасти, если у Елизаветы возникало желание поохотиться. В 1574 году во время визита в замок Беркли в Глостершире она разозлилась на Генри, барона Беркли, повздорившего с Лестером, и решила его унизить. Особенно она невзлюбила жену барона Кэтрин, приходившуюся сестрой Томасу, герцога Норфолку, казненному в 1572 году после раскрытия заговора Ридольфи. Кэтрин совершила серьезную ошибку, заставив своего мужа-подкаблучника перебить цену королевы на перламутровую лютню, обладать которой страстно желали обе женщины. Прибыв в замок четы Беркли и испытав прилив раздражения при одном виде его хозяев, Елизавета отправилась на охоту в их олений парк, где, вместо того чтобы подстрелить символическое число животных, как предписывали обычаи и вежливость, перебила все хозяйское стадо. Беркли ничего не оставалось, кроме как дождаться отъезда королевы и найти земле другое применение, ведь позволить себе восстановление оленьего поголовья он не мог[512].

В начале мая 1591 года Елизавета уехала в поместье Бёрли в Теобалдс и провела там десять дней. За двадцать лет строительных работ некогда скромный особняк, обнесенный рвом, преобразился в один из самых величественных домов Англии. Бёрли приобрел поместье в 1564 году, рассчитывая передать его младшему сыну Роберту Сесилу, ведь их семейное гнездо, Бёрли-хаус под Стамфордом (тоже полностью перестроенное), должно было отойти старшему брату Роберта, менее одаренному Томасу.

Поместье в Теобалдс служило демонстрацией богатства и влиятельности Бёрли; особый акцент делался на его положении главного советника королевы, который к тому же находился при ней дольше всех прочих. К главному залу, по обеим сторонам которого спускались винтовые лестницы, примыкала грандиозная каменная лоджия в итальянском стиле. Жилые помещения включали в себя три основных двора, самый прекрасный из которых был скрыт в глубине поместья и назывался «Источник», или «Фонтанный двор». Двор с четырьмя квадратными башнями имел почти идеальную четырехугольную форму, и именно там располагались недавно достроенные парадные покои для Елизаветы[513].

Бёрли разбил в Теобалдс два изумительных сада: Большой сад, самой примечательной особенностью которого был грот в итальянском стиле, изнутри облицованный металлической рудой и украшенный кристаллами; и Тайный сад со сводчатыми галереями в стиле классицизма, фонтанами, прудами и ручьями, вмещавший в себя даже «большое море», в центре которого красовался остров, увенчанный лебединым гнездом. Секретным оружием главного садовника Бёрли Джона Джерарда были многочисленные оранжереи, заполненные экзотическими растениями, привезенными из таких дальних мест, как Бразилия, Перу и Япония. Благодаря стараниям Джерарда в саду первого министра росли разные сорта роз и гвоздик, олеандр, юкка и гибискус, выращенные из семян. Он заказывал апельсиновые, лимонные и гранатовые деревья на юге Европы, и именно Бёрли (а не Рэли, как гласит легенда) первым в Англии даст Елизавете попробовать приготовленный сладкий картофель, выращенный из семян, привезенных из Нового Света[514].

Елизавету, прибывшую в поместье 10 мая, встретили театрализованным представлением и препроводили в ее апартаменты. Они включали в себя новый просторный приемный зал, 18 метров в длину и 9 — в ширину, с украшенным драгоценными камнями фонтаном, вода из которого лилась потоком в «большую овальную чашу или кубок, что держат двое дикарей». На потолке были изображены знаки зодиака, а под ними вращались планеты и солнце, приводимые в движение бесшумным механизмом. Стены украшали копии деревьев с птичьими гнездами, спрятанными меж ветвей, и они были изображены столь искусно, что, когда дворецкий Бёрли открывал окно для проветривания, в комнату залетали птицы, усаживались на ветки и начинали петь[515].

Бёрли, чьи волосы и борода уже поседели, пошел на такие расходы, потому что это был необычный визит королевы. Бёрли исполнился семьдесят один год, он ужасно устал и мечтал уйти на покой с тех пор, как умер Уолсингем. Приступы подагры стали такими частыми и болезненными, что он подолгу бывал прикован к постели и не мог покидать свое поместье, а иногда даже управляться с пером по два-три дня кряду. Чтобы любоваться декоративными деревьями и цветами, ему приходилось выезжать в сад на муле[516]. Но, прежде чем уйти насовсем, он хотел обеспечить высокое положение при дворе, желательно место преемника Уолсингема, своему 28-летнему сыну Роберту, который был женат на крестнице королевы Элизабет Брук, дочери лорда и леди Кобэм. Это был удачный брак как для Роберта, так и для Бёрли, ведь Кобэмы принадлежали к числу самых надежных союзников главы правительства в Тайном совете и среди фрейлин Елизаветы[517]. Граф Эссекс потерпел поражение в своих попытках посадить Уильяма Дэвисона на освободившееся место Уолсингема, и казалось, что для Роберта все складывается благоприятно.

Стремясь выгодно преподнести свое предложение, Бёрли вместе со своим сыном и нанятым поэтом трудился над сценарием театрализованного представления к приезду королевы. Едва она подъехала к воротам Теобалдс, ей навстречу вышел актер, наряженный отшельником. «Я отшельник, — зачитал он, — и скоро десятое лето будет, / как я стал жить уединенно и скрытно / в келье в шестистах метров отсюда». Он приветствовал Елизавету белым стихом и шутливо объяснил, что Бёрли больше не в состоянии сам принимать королеву, потому что мирская скорбь и суета заставили его удалиться в келью отшельника. Свое почетное место он передал сыну Роберту. «И потому желаю Роберту я, — завершил свою речь актер, — чтоб уберег Господь его да сына от бед, / и тот мог бы вам верно служить, / как некогда верно служил его дед»[518].

Бёрли слишком хорошо знал, как сильно Елизавета не любила сюрпризы, поэтому предупредил, чтобы она ожидала чего-то в этом духе. К несчастью для чахнущего главы правительства, предупрежден — значит, вооружен. В эту поездку Елизавета была измучена мигренью, которая периодически ее донимала, и ответила актеру собственной заготовленной речью в виде «вердикта», дав выход своему своеобразному, сардоническому чувству юмора. Королева зачитала вслух «вердикт», адресованный отшельнику, который описывался в нем как «безутешный, оставивший дела земные Эльф, отшельник Теобалдс». И это описание явно намекало, что ее послание предназначено не актеру, а самому Сесилу — «Эльфу» (Sprite), что созвучно с прозвищем главы правительства, которого Елизавета называла «духом» (Spirit). Суть послания, представленного в виде решения суда лорд-канцлера, сводилась к следующему: актер-отшельник должен вернуться в свою келью, будучи «слишком хорош для отверженных, слишком плох для нашего заслуженно любимого советника», а Бёрли надлежит вернуться на свой пост. Она не собиралась отпускать его со службы. Несмотря на скопившиеся за долгие годы разногласия, Елизавета из двух зол предпочитала уже знакомое. Как королева, она должна была исполнять свои обязанности до конца жизни и не видела причин для Бёрли не продолжать работать вместе с ней. Такова цена, которую ему придется заплатить за множество привилегий, которыми он пользовался[519].

Тем не менее с возрастом и опытом они прониклись друг к другу глубоким уважением. Поэтому кое в чем Елизавета все же пошла навстречу Бёрли. После завтрака в последний день визита она посвятила в рыцари Роберта Сесила, что обычно означало скорое вхождение в Тайный совет, хотя и не удостоила его высокой позиции главного секретаря, ранее занимаемой Уолсингемом, для которой, на ее взгляд, ему не хватало опыта. Несмотря на это, Бёрли, которому пришлось разделить с Хэттоном часть бывших обязанностей Уолсингема, продолжал подавать королеве непрозрачные намеки. Церемонию посвящения Роберта в рыцари предваряло сочиненное им театрализованное представление, в ходе которого почтальон, доставлявший королеве письма от китайского императора, стучался в дверь и спрашивал «главного секретаря Сесила»[520].

С июля по сентябрь Елизавета планировала проехать по Суррею, Сассексу и Гэмпширу, рассчитывая встретиться с Генрихом IV в Портсмуте, если Бёрли удастся все организовать. К 10 июля лорд Хансдон, которого королева в 1585 году назначила своим лорд-камергером, уже занимался устроением остановок на пути ее следования[521]. 19 июля она посетила дом Бёрли на улице Стрэнд, чтобы оттуда лицезреть парад лорда Эссекса и его кавалерии перед его отбытием во Францию[522]. Затем она вместе с двором переместилась в Нонсач, готовясь в скором времени отправиться в первое из длительных путешествий того года.

2 августа, за день до отъезда из Нонсача в дом сэра Уильяма Мора в Лозли в Суррее, Елизавета приняла Роберта Сесила в члены Тайного совета. Это произошло в основном благодаря вмешательству Хэттона. Кристофер Хэттон, которого сэр Генри Антон в письме из Дувра назвал «главным хлопотателем» за Сесила, несколько месяцев убеждал королеву принять решение в его пользу[523].

Сделав краткую остановку в Фарнеме, 14 августа королева наконец достигла первого из основных пунктов назначения, дома виконта Монтегю в Каудрей в Сассексе. У Монтегю Елизавету будут шесть дней развлекать посреди наспех разбитых садов, однако происходившее здесь в действительности было не совсем тем, чем казалось. Биографы утверждают, что ее визит был выражением доверия хозяину, на самом же деле он говорил скорее об обратном. Маргинализация Монтегю, одного из самых ярых католиков королевства, занимавшего центральное положение в подпольной сети поборников старой веры, началась еще в 1559 году, после его вызывающей речи в парламенте, направленной против предложения Бёрли о разрыве связи Марии Тюдор с Римом и протестантского Акта о единообразии[524]. Пропасть между ними еще больше увеличилась в 1570 году, после Северного восстания и папской буллы о свержении и отлучении королевы от церкви: тогда Елизавета с большим подозрением относилась ко всем пэрам-католикам. Монтегю избегал беды, аккуратно отдаляясь от иезуитов и регулярно сопровождая королеву в шествиях к часовне в том или ином из ее дворцов (хотя и никогда не оставался на службу). Но он занимал нейтральную позицию. Поддержка Испании и открытое выступление против голландцев окончательно ухудшили его положение, и в 1585 году его сняли с высокого поста в органах местного самоуправления[525].

Елизавета с огромным кортежем прибыла в Каудрей ровно в восемь часов вечера в воскресенье, как раз вовремя, чтобы расстроить противозаконную еженедельную мессу, которую Монтегю позволял служить в своей часовне католикам, жившим в его поместье или неподалеку. Ее встретили громкой музыкой и театрализованным представлением, в ходе которого одетый в доспехи слуга виконта, заняв место между двумя «высеченными из дерева» привратниками, прочитал речь, в которой стены Каудрея уподоблялись стенам Фив. В одной руке он держал палицу, в другой — золотой ключ. Это была сокращенная версия известного представления, устроенного Лестером для Елизаветы в 1575 году в Кенилворте. Тогда ее встречал «привратник» в костюме Геркулеса, который сперва не желал ее впускать, но затем, покоренный ее «редкой красотой и царственным спокойствием», передал ей как ключ, так и палицу. Привратник Монтегю повел себя иначе: он протянул Елизавете ключ, но палицы из рук не выпустил. До сих пор ведутся споры, была ли это ошибка актера или же виконт таким образом хотел дать королеве понять, что все еще находится в силе и требует к себе уважения[526].

После позднего воскресного подъема Елизавета сытно позавтракала жареной дичью и говядиной; ее свита всего за один прием пищи расправилась с тремя быками и 140 гусями. На следующий день она отправилась в парк поохотиться с сестрой виконта Мэйбл. Они обе стреляли из арбалетов с трибуны по оленям в загоне, пока стоящие поодаль певцы исполняли для них положенные на музыку стихи, в которых королева льстиво называлась «богиней и правительницей сего счастливого острова», чьи «очи подобны стрелам, хотя таят улыбку».

Чеканным златом ниспадают локоны ее,

Ночными звездами ее сияют очи,

Не по земным лекалам слеплен ее лик,

Музыкой Аполлона льется ее голос.

Времени чудо наяву, истории всей смысл мировой,

Владычица судьбы, любови клад, природы торжество[527][528].

Кульминация визита королевы наступила ближе к середине недели. Прохладным вечером в среду она прогуливалась по садам и, следуя за чудесной мелодией, вышла к «красивому пруду с рыбами», где увидела наряженного «рыбаком» актера, ведущего со вторым «рыболовом» жаркий спор о пороках общества. В ответ на гневную тираду «рыбака» о беспринципных лондонских торговцах и непомерно завышающих арендную плату землевладельцах второй «рыболов» стал восхвалять королеву как богиню, чья «добродетель заставляет от стыда краснеть», после чего сложил всю пойманную рыбу к ее ногам[529]. В четверг для Елизаветы и ее подданных на «потайных тропках» и «аллеях» сада был организован обед. Королева сидела за отдельным столом, а для ее подданных накрыли стол 44 метра в длину[530]. После того как гости опустошили свои тарелки, группа «деревенских жителей» — в основном арендаторов Монтегю — исполняла до заката «веселый танец с маленьким барабаном и свирелью». Любопытно, что виконт в нарушение протокола присоединился к танцу, очевидно желая показать, что он не «брюзга» и не тот завышающий арендную плату землевладелец, а аристократ старого типа, которого «доброе правление» сделало опорой местного общества[531].

Когда ранним утром в пятницу Елизавета продолжила свой путь, направляясь к Портсмуту, казалось, что все идет хорошо. Перед отъездом она даже велела лорд-адмиралу Говарду посвятить в рыцари второго сына и зятя Монтегю. Но примечательно, что на той же церемонии был проведен обряд посвящения двух восходящих дворян из Сассекса, рьяных протестантов, которые, в отличие от родственников виконта, меньше чем через год были приведены к присяге в качестве мировых судей, и это событие ознаменовало окончательный политический закат Монтегю[532].

За закрытыми дверями Каудрея Тайный совет согласовал две самые суровые за время правления Елизаветы королевские декларации, направленные против католиков[533]. Они будут опубликованы в октябре и повлекут за собой чистки среди известных людей, мужчин и женщин, благородных и простых, подозреваемых в укрывании, защите или переброске через границу иезуитов и священников семинарии. Эти «ядовитые гады» — Монтегю и его многочисленные родственники, долгие годы предоставлявшие убежище католическим священникам, — отныне не только должны были платить весьма обременительные штрафы за непосещение церкви (в 1581 году парламент увеличил их размер до 20 фунтов в месяц), но и рисковали оказаться в тюрьме как «сообщники и пособники предателей»[534].

Размышляя о визите королевы после ее отъезда, Монтегю в шутку заметил: «Ее Величество предупреждали, что она едет в мой дом на свой страх и риск, и советовали ей вспомнить о том, как она приезжала ко мне в Каудрей минувшим летом»[535]. Не успела королева со свитой уехать, как налетели стервятники. Спустя всего несколько недель Бёрли получил письмо от таинственного информатора, который представился как «Роберт Хэммонд, он же Харрисон» и хвастался, что сумел проникнуть в свиту виконта и якобы обнаружил там многих католиков, «чью сокрытую злобу к Ее Величеству и Королевству я наблюдаю собственными глазами». Хэммонд выражал готовность свидетельствовать перед королевой, и вскоре в графство Сассекс будет назначена королевская комиссия, чтобы допросить под присягой всех подозреваемых в нарушении новых деклараций и сообщить Бёрли о результатах своего расследования. Монтегю ушел от преследования в последний момент, скончавшись от естественных причин в возрасте шестидесяти трех лет спустя год после обнародования деклараций[536].

26 августа около восьми часов вечера Елизавета прибыла в Портсмут, где надеялась хотя бы на несколько часов встретиться с Генрихом IV[537]. Но ее постигло разочарование. Напрасно прождав два полных дня, она выехала в своей карете посмотреть на холмы Даунс со специально построенной платформы, после чего направилась в Саутвик, лежащий в восьми километрах к северу. После осмотра укреплений замка Портчестер она наконец оставила надежду встретиться с Генрихом IV и поехала в Саутгемптон. По прибытии она повергла членов Тайного совета в ужас, изъявив настойчивое желание 6 сентября в сопровождении «очень немногих» спутников совершить незапланированный визит в замок Карисбрук на острове Уайт, куда она собиралась доплыть по неспокойным водам пролива Те-Солент на пинасе. К несказанному облегчению Бёрли, за ночь до предприятия она передумала[538].

Возвращаясь той же дорогой, Елизавета по внезапной прихоти решила остановиться в доме графа Хартфорда в Элветхеме в Гемпшире, куда прибыла ближе к вечеру понедельника 20 сентября и осталась там на три ночи. Несмотря на то что граф Хартфорд получил известие о ее прибытии всего за шесть недель, он вознамерился оказать ей роскошный прием[539]. Как и в случае с визитом Елизаветы в Каудрей, стоит внимательно изучить ее мотивы. Королевский визит в Элветхем грозил Хартфорду неприятностями, ведь это место никогда не было его основной резиденцией и представляло собой лишь один из небольших особняков в его владении, стоящий на землях, «не пригодных для большого приема» и не имевших оленьего парка. В действительности там не было ничего из необходимого для размещения и развлечения огромной королевской свиты[540].

Несмотря на то что Хартфорд был одним из протеже Бёрли и убежденным протестантом, он находился под серьезным подозрением. Незадолго до Рождества 1560 года он тайно женился на Катерине Грей, сестре несчастной Джейн Грей и следующей по так называемой саффолкской линии претендентке на трон, согласно завещанию Генриха VIII. Катерина обнародовала новость об их женитьбе в августе 1561-го, к тому времени будучи уже на позднем сроке беременности. Королева в ярости приказала сослать обоих в Тауэр, где родился их старший сын Эдуард, лорд Бошан, и был зачат второй сын Томас, несмотря на то что Елизавета настрого запретила тюремщику давать им видеться. В 1562 году в Арчском суде архиепископ Паркер, с неохотой взявшийся за порученное ему королевой расследование этого дела, объявил их брак недействительным, а детей — незаконнорожденными (а значит, не имеющими прав на престол). Решение обосновывалось тем, что проводившего церемонию священника найти не смогли, а единственный свидетель, присутствовавший помимо него при бракосочетании, был к тому времени уже мертв. Через год суд Звездной палаты под давлением королевы назначил Хартфорду штраф в 15 000 фунтов за предположительное «лишение им невинности» особы королевской крови[541].

В 1571 году, спустя три года после того, как Катерина, которую держали в строгой изоляции под домашним арестом, заморила себя голодом[542], Хартфорд был частично реабилитирован, а его штраф снижен. Его снова допустили ко двору, и там он влюбился в леди Фрэнсис, сестру лорд-адмирала Говарда и золовку Екатерины Ноллис. Они тайно проведут вместе почти семь лет. В 1585 году после нескольких неудачных попыток ходатайствовать перед королевой о своей сестре, Говард наконец удалось получить ее согласие. «Много соображений у нее было против брака», — сообщила счастливая будущая невеста своему жениху, получив радостное известие. И прибавила: «Тебе совсем не будет до меня дела»[543]. Но, хотя королева и пообещала сделать для Хартфорда то, что в ее силах, второй его брак вызывал у нее едва ли меньшее недовольство, чем первый.

Узнав, что Елизавета едет в Элветхем, Хартфорд с женой тотчас же отправили три сотни рабочих готовить дом и прилегающие территории к королевскому визиту. Всего за месяц с небольшим они превратили поместье в подобие съемочной площадки. Для размещения придворных было спешно возведено двадцать два временных павильона (в основном из дерева), украшенных цветами и ветвями, в том числе роскошные «парадные залы» для благородных гостей и просторный зал «для забавы рыцарей, дам и господ большой важности». Для самой королевы был выстроен изящный огороженный флигель с собственным двором и отдельным строением под гардероб, а для ее стражей было предусмотрено примыкавшее к флигелю «длинное жилище»[544].

Снаружи за счет срочного озеленения и использования эффекта иллюзии был создан идиллический вид. В центре было наспех вырыто искусственное озеро в форме полумесяца, окруженное горшочными растениями. В ширину оно превышало 150 метров и было достаточно большим, чтобы вместить три острова, полубаркас и несколько лодок поменьше. Позже по заказу Хартфорда в Лондоне было отпечатано и выставлено на продажу официальное описание этого события, сопровождавшееся ксилографией с изображением озера. Согласно этому описанию, одни только острова вместе занимали площадь в тысячу квадратных метров[545].

Озеро должно было послужить сценой для оригинального представления на воде, которое чуть не сорвал проливной дождь. К счастью, в последний момент небо прояснилось и дождь прекратился. Отобедав в «парадной зале», королева спустилась к озеру, где актеры, наряженные божествами рек и лесов, сперва декламировали раболепно-льстивые стихи, а затем устроили фарсовую битву с прыжками в воду. После этого Елизавету (именуемую теперь «святой Сивиллой») пригласили окрестить корабль, снаряженный в плавание во славу Ее Величества, который «дерзнет отправиться за золотым руном»[546].

Представление восславляло Кинфию, или Фебу (или Бельфебею, как называет ее Спенсер в «Королеве фей»). Все это разные имена богини луны Дианы. Кинфия, теперь почитаемая как «владычица широкого океана», часто представала в образе полумесяца, поэтому и озеро имело такую форму. В классической литературе образ луны тесно связан с девственностью, сексуальной притягательностью и женской силой. В Средние века она стала стандартным элементом в иконографии Девы Марии и символом Непорочного зачатия[547].

Основная мысль «озерного» представления заключалась в том, что достоинство Кинфии «внушает трепет, трепет — священный ужас, / А священный ужас — глубокое благоговение»[548]. Елизавета — «королева Красоты». Ее лунная сила может возбуждать сексуальное желание: в этом контексте она соблазнительная Венера, которая (согласно одной из версий мифа) родилась из отсеченных гениталий Урана, брошенных в море. Но одновременно она и Глориана, окруженная, как в «Королеве фей» Спенсера, солнцеподобным сиянием величия. В этой роли она «второе солнце», которое своим теплом питает «золотой век», свободный от потрясений, сомнений и страхов. Она подобна Жене, облеченной в солнце, из Откровения Иоанна Богослова, с луной под ногами и венцом из семи звезд на голове. Как декламировал актер в представлении:

Что есть это второе светило,

Что нас сияньем своим озарило?

Добродетели Елизаветы,

Благословившие нас своим светом[549][550].

Елизавета, в которой слились Глориана, Кинфия и Венера, сулит рай и одновременно разжигает и гасит сексуальное желание. Неподвластная возрасту и времени, она сочетает в себе идиллию вечного счастья с совершенной любовью и совершенным целомудрием в мистическом божественном союзе[551].

В предпоследний день визита Елизавету в девять утра разбудили звуки песни про майский день, которую трое одетых селянами музыкантов исполняли под ее окном. Днем она посмотрела игру в волейбол двух команд по пять человек. Вечером того же дня для нее устроили фантастический фейерверк, а после него — роскошный «банкет» с белым вином и сладостями, накрытый в освещенной сотней факелов галерее в саду[552].

Утром четверга, как только Елизавету полностью одели и накрасили, в уединенном саду под окнами ее апартаментов была разыграна захватывающая маска, которая, возможно, послужила прототипом сцен с Титанией из «Сна в летнюю ночь» Шекспира. В окружении фанфар и корнетов появлялась королева фей и ее подданные. Станцевав перед Елизаветой, они выразили ей свое почтение, после чего феи исполнили песню в шести частях под аккомпанемент лютни и ансамбля виол:

Элиза — чистейшая из королев,

Гулявших когда-либо средь этих древ.

Очи Элизы — две божьих звезды,

Несущие мир без войны и беды.

Длань Элизы — прекрасный хрусталь.

Слова ее — мед, что растопит печаль.

Перси Элизы — два светлых холма,

Оплот доброты, что не ведает тьма.

Благословенны богами места,

Коли Элиза вступает туда[553].

Елизавете так понравилось представление, что она еще дважды просила его повторить[554].

Вскоре после этого она взобралась в свою карету, и королевская свита устало двинулась в обратный путь к столице. Проезжая мимо озера, она встретила поэта, прочитавшего ей прощальный стих, в котором рефреном повторялась строка: «Ведь как остаться лету, когда уходит солнце?»[555]

Ярким и разнообразным представлениям в Элветхеме не было равных за все летние поездки Елизаветы, не считая восхитительных спектаклей, которые Лестер ставил для нее в Кенилворте. Для последних пришлось снести целую деревню, чтобы освободить место под огромное озеро, а десятки рабочих трудились неделями, покрывая специальным составом напоминающие иголки листья сотен кустов розмарина, на которые потом было нанесено сусальное золото, красиво блестевшее в свете факелов[556].

Гостеприимство Хартфорда и возведенные им постройки, на которые в целом ушло более 6000 фунтов (6 млн фунтов при пересчете на современные деньги), было высоко оценено королевой. Однако его старания не были никак вознаграждены. На прощание королева заверила Хартфорда, что «его прием был столь великодушен, что наградой ему будет с этих пор ее особое расположение»[557]. Если она намеревалась своим приездом выказать свое пренебрежение к Хартфорду и его супруге, то он с блеском прошел испытание. Но за этим не последовало ни почестей, ни наград. Напротив, к ужасу Бёрли, через четыре года королева опять заточит Хартфорда в Тауэре по подозрению в том, что его семья снова претендует на престол. Жена Хартфорда Фрэнсис, «очень плохо одетая» и, как говорят, «совершенно обезумевшая», умоляла Елизавету проявить милосердие, стоя под наружной дверью личных покоев королевы во дворце Уайтхолл, но та отказалась ее принять[558]. В этот раз брат и невестка не смогли ей помочь. Лишь спустя какое-то время Елизавета отправила Фрэнсис письмо, в котором написала, что, с ее точки зрения, проступок Хартфорда «не более пагубен [и] злонамерен, чем непристойное и высокомерное проявление презрения к Нашему прямому запрету». Она обращалась к Фрэнсис неформально, называя ее «милая Фрэнки», однако насколько это могло утешить обезумевшую от горя жену, ее нисколько не интересовало[559].

Елизавета действительно была королевой на виду, но королевой с хваткой; несмотря на сказывающийся возраст, она стремилась показать, что все еще уверенно контролирует ситуацию. И никому, от давних членов Тайного совета до менее значимых придворных, не дозволялось об этом забывать.

9

Внутренний враг

В понедельник 6 июля 1590 года, вернувшись в Гринвич после трехдневного пребывания в гостях у лорд-канцлера Хэттона в Или-Плейс, Елизавета, немало обеспокоенная предметом предстоящего обсуждения, своим лучшим почерком написала в Эдинбург Якову VI следующее письмо:

Позвольте предостеречь Вас, что в обоих королевствах, Вашем и Моем, поднимает голову секта изменнического толка, члены коей не желают признавать над собою королевской власти, но признают лишь власть пресвитеров и жаждут править с нами наравне, оправдывая сии воззрения Словом Божиим, каковое трактовать они считают вправе лишь самих себя. Нам надлежит обратить на них самое пристальное внимание, ибо в сердцах наших подданных они сеют сомнения в вере и непогрешимости нашей. Свои же помыслы касательно того, сколь пагубные следствия сие может поиметь, Я предпочту оставить при себе, а не доверять бумаге[560].

Тревога Елизаветы объяснялась полученным ею незадолго до этого донесением Хэттона о группе протестантских диссидентов, называвших себя пресвитерианами. Эти люди не просто осмелились критиковать ее религиозные реформы, но и вознамерились заменить созданную ею систему более радикальной кальвинистской альтернативой. Королева была убеждена, что все эти так называемые святые, кальвинисты во втором поколении, многих из которых обучал и вдохновлял женевский преемник Кальвина Теодор Беза, еретики и раскольники, поскольку отвергают ценности монархического мироустройства, завещанного людям самим Господом, и склоняют верных ей подданных к предательству не менее, чем Филипп II или папа римский.

Пресвитериане верили, что Церковь должна управляться на квазидемократических основаниях пасторами, богословами, старейшинами и дьяконами, избираемыми на уровне конгрегаций, и считали, что все священнослужители должны обладать равным статусом. В предложенной ими системе церковной иерархии не оставалось места ни королеве, которая в соответствии с Актом о верховенстве 1559 года считалась «Верховной правительницей Церкви», ни даже архиепископам и епископам. Подобные мнения, как опасалась Елизавета, могли превратить Церковь в инструмент социального уравнивания и грозили подорвать королевский авторитет.

Елизавета, хоть она и не собиралась обсуждать эту тему с кем бы то ни было, давно уже думала о том, что Акт о единообразии, проведенный Бёрли и его сподвижниками через парламент, несмотря на ярые протесты его противников, и одобренный палатой лордов в 1559 году с перевесом всего в три голоса, приближал Церковь Англии к идеалам протестантизма гораздо сильнее, чем ей бы того хотелось. В то время королева была молода и только недавно взошла на престол, а потому в конечном итоге приняла редакцию Бёрли, хотя поначалу, возможно, и намеревалась втихомолку смягчить положения религиозной реформы, на что указывает целый ряд эпизодов. Так, например, когда архиепископ Паркер в своей борьбе с «идолопоклонничеством» повелел приходским церквям избавиться от изображений, картин и канделябров, «дабы от всякого суеверия и лицемерия следа не оставить», она напоказ приказала вернуть Распятие и подсвечники в свою молельню, чем повергла кальвинистов в шок. Более того, Елизавета явно скептически относилась к протестантской идее о том, что в основе спасения души лежит исключительно проповедь Слова Божия[561]. И все же, несмотря на разногласия по отдельным вопросам, в целом она одобряла Акты 1559 года и была исполнена решимости заставить своих подданных всех до единого соблюдать правила и предписания англиканской церкви, отделенной от Римско-католической церкви и реформированной ее отцом Генрихом VIII после того, как он женился на ее матери, поскольку полагала, что это было в их же интересах. И добиться этой цели королева могла лишь одним способом — при помощи силы.

Впервые вопрос о пресвитерианской угрозе был поднят Хэттоном еще в 1577 году, более чем за десять лет до того дня, когда Елизавета решила написать Якову. Хэттон, к тому моменту еще не будучи членом Тайного совета, предостерегал королеву, что преемник Паркера Эдмунд Гриндел, назначенный на должность архиепископа Кентерберийского по совету Бёрли, состоял в тайном сговоре с пресвитерианами и поощрял их так называемые «пророчества» — регулярные (как правило, ежемесячные) собрания, на которых священники и миряне, богатые и бедные имели возможность вместе изучать Писание, а также обсуждать и критиковать злоупотребления, невежество и продажность представителей официальной Церкви[562].

Гриндел надеялся, что пророчества сыграют роль своего рода троянского коня в лагере пресвитериан и что благодаря им люди в конечном итоге станут только больше ценить церковных пасторов, а заодно научатся лучше разбираться в передовой на тот момент кальвинистской теологии. Елизавета же видела в них лишь нарушение закона и опасный революционный пафос. Как полагала королева, все эти сборища, частыми участниками которых бывали резко осуждаемые ею «пуритане» (она была одной из первых, кто начал употреблять это слово в уничижительном смысле), служили лишь одной цели: благодаря им все недовольные ее правлением могли критиковать ее и Церковь, которую она любила. А такого она не спустила бы никому на свете.

Елизавета дважды вызывала Гриндела на аудиенцию и требовала прекратить все нелегальные собрания «целиком и полностью»[563]. Он, однако, упорно отказывался, и в конце концов королева прогнала его из благородных слуг, после чего отношения между ними испортились окончательно. Гриндел даже отважился отправить Елизавете печально известное письмо в 5400 слов, которым информировал ее о том, что, пусть она и облачена в королевскую мантию и «на свете нет никого, к кому я был бы сильнее привязан моим долгом», она не более чем женщина, которой надлежит оставить вопросы религии тем, кто в них разбирается. Среди всех его сентенций особенно выделялось следующее: «Помните, мадам, Вы смертное создание»[564].

Никто не мог бы ожидать, что Елизавета оставит такое безнаказанным. В течение следующих пяти месяцев Гриндел не слышал от королевы в свой адрес ни единого слова, она же все это время за закрытыми дверями сражалась с Бёрли и Лестером, сплотившими усилия в героической попытке спасти карьеру несчастного архиепископа. В 1577 году она все же добилась своего, и Гриндел был фактически отстранен от должности[565]. С пророчествами Елизавета разобралась самостоятельно[566].

В 1583 году, после смерти Гриндела, Елизавета, проигнорировав Бёрли, назначила новым примасом своей Церкви Джона Уитгифта, епископа Вустерского. Три года спустя она в кратчайшие сроки еще более возвысила его, сделав членом Тайного совета (случилось это, что немаловажно, пока Лестер находился в Голландии). Его главным преимуществом при назначении на эту должность стали его нападки на пресвитериан, которых он в проповедях и в печати клеймил как анархистов и республиканцев[567].

После разгрома Армады Уитгифт и Хэттон начали весьма тесно сотрудничать. Среди всех защитников пуритан самое высокое положение при дворе занимал Лестер, и после его смерти, несмотря на сопротивление Бёрли и Уолсингема, также давних сторонников пуританского движения, при дворе развернулась кампания, целью которой было заставить всех священников-кальвинистов и сторонников кальвинизма полностью соблюдать предписания Актов 1559 года[568]. В Лондоне эту кампанию возглавил епископ Джон Айлмер, бывший наставник Джейн Грей, позже примкнувший к гонениям Уитгифта на пуритан[569]. Благодаря усердному содействию самого рьяного своего функционера Ричарда Бэнкрофта, Айлмер получил возможность подвергать преследованию и отдавать под суд любого, кто не удовлетворял строгим религиозным критериям, выдвинутым Уитгифтом. Бёрли с жаром призывал Елизавету обратить внимание на то, что в допросах, которые Бэнкрофт учинял своим пленникам, «столько отступлений и ухищрений, к скольким, как я полагаю, не прибегают в попытке подловить своих жертв даже испанские инквизиторы», однако, к несчастью для него, королева поддерживала Уитгифта и Айлмера целиком и полностью[570].

Некоторым из намеченных Бэнкрофтом жертв удавалось бежать в Шотландию, где их с радостью и с полного одобрения Якова, не препятствовавшего их въезду в страну в отместку за личные нападки Бэнкрофта, принимала под свое крыло шотландская пресвитерианская церковь[571]. Елизавета, вернувшись из поездки в Или-Плейс с Хэттоном, призывала шотландского короля немедленно отправить их обратно:

Молю Вас, заставьте умолкнуть голоса или укоротите языки тех священников, что смеют с кафедры произносить молитвы за тех, кто в Англии сделался жертвой гонений из-за убеждений, проповедуемых ими. Уж не полагаете ли Вы, Мой дорогой брат, что Я стану терпимо относиться к подобной клевете на Мое добросовестное правление? Не бывать тому. Надеюсь, что, как бы ни забавляла Вас их дерзость в отношении Вашей собственной персоны, каковую Вы им спускаете, Вы не потерпите, чтобы короля чужой [то есть другой; Елизавета говорит о самой себе] страны подвергали подобному оскорблению какие-то пиявки, кои, боюсь, несут Вашему королевству не исцеление, но один лишь яд.

В конце своего послания Елизавета призывала Якова «не предоставлять больше убежища изменникам, проходимцам и мятежным фантазерам, а отправлять их обратно в Англию или выгонять прочь со своих земель»[572].

Елизавета считала предпринятые ею жесткие меры вполне справедливыми. Оправданием их в ее глазах служило не прекращавшееся уже два года подпольное распространение семи трактатов непристойного содержания, в которых жестоко высмеивалась деятельность Уитгифта и Айлмера. Трактаты сочинялись тремя или, возможно, четырьмя разными авторами под общим псевдонимом «Мартин Марпрелат» и печатались на передвижном прессе, который постоянно перевозили с места на место. Авторы этих крайне остроумных и непочтительных сочинений до отказа заполняли каждую строчку своих творений пародиями, насмешками и безжалостной сатирой в отношении епископов и умело сочетали язык сцены с оборотами речи, характерными для самых низких слоев общества, чем резко возмутили не только королеву и английскую знать, но и — надо отметить — бо́льшую часть пуритан. Мы уже вряд ли узнаем, кто был их настоящим автором, но чаще всего в данном контексте звучат имена двух землевладельцев и членов парламента, Джоба Трокмортона и Джорджа Карлтона. Трактаты были щедро сдобрены упоминаниями публичных домов, борделей, блудниц, «гетер», «куртизанок» и «охотников до шлюх», а также каламбурами: так, вместо слова flog («пороть») авторы использовали составной глагол bumfeg (буквально «бить по заду»), а вместо catechizing («религиозное наставление») — Catekissing («целование Кейт»); «викариев» же (vicars) на письме они превратили в куда более непристойных «фекариев» (fykckers)[573].

В одном из последних трактатов, известном под названием «Мартин Младший», авторы среди прочего превозносили заслуги самого красноречивого из пресвитериан, Томаса Картрайта. Ни один другой пуританин не заслужил столь же частых упоминаний в трактатах и в столь же одобрительном ключе[574]. Общественного признания Картрайт впервые удостоился в 1570 году, когда в должности профессора богословия Кембриджа прочел курс лекций по церковной дисциплине, основанный на Деяниях святых апостолов. Вскоре после этого, однако, должность вице-канцлера университета перешла к Уитгифту, и Картрайту пришлось оставить свой пост. Он отправился в Женеву, где преподавал вместе с Теодором Беза, от которого получил более полное представление о пресвитерианстве. Затем Картрайт перебрался в Антверпен, город, в котором кальвинизм успел развить поразительную стойкость ко всякого рода гонениям, и там совершал богослужения для прихожан англиканской церкви, принадлежавших к купеческому сословию. По возвращении в Англию в 1585 году он, к собственному недоумению, был арестован Айлмером, однако вскоре благодаря участию Бёрли вновь вышел на свободу. К началу следующего года Картрайту, казалось, удалось наконец отыскать себе безопасное место — Лестер предложил ему должность главы своего госпиталя в Уорике[575].

В Англии Картрайт сделал себе имя на поприще пуританского богословия. Он неоднократно вступал в полемику с Уитгифтом в печати, где упорно настаивал на том, что церковное руководство должно оставаться полностью независимым и свободным от любого вмешательства светских властей, включая парламент, и что епископальная система вовсе не была основана апостолами. Своими высказываниями о том, что королева не может являться Верховной правительницей Церкви и не должна иметь никакого отношения к управлению религиозными институтами, Картрайт неизменно приводил Елизавету в бешенство. В одном из своих сочинений он даже дерзнул усомниться в том, что монархия была завещана людям Богом, и предположил, что на самом деле власть правителям даруют лишь парламент и народ их страны, а потому именно перед парламентом королеве и надлежит отвечать за свои деяния. Более того, настаивал он, Елизавета, будучи женщиной, вообще не может называться абсолютным монархом, как бы ей того ни хотелось, поскольку она делит полномочия с парламентом и членами своего Тайного совета[576].

В начале сентября 1589 года по итогам продолжительной аудиенции с Елизаветой Хэттон принял решение арестовать Картрайта и еще восьмерых лидеров пуританского движения. Он намеревался предъявить им обвинения в ереси и заставить их предстать перед судом церковных комиссаров под руководством Уитгифта, а затем — отдать их под суд Звездной палаты за подстрекательство к мятежу[577]. Хэттон вдохновлялся показательными судами Генриха VIII времен раскола его Церкви с Римом и надеялся, что судьба Картрайта послужит примером другим протестантским диссидентам и поможет вырвать с корнем ростки опасного радикального движения. Как пояснил Хэттон в парламенте, пуритане отличаются «крайне несдержанной природой», а их претензии раздражают королеву даже сильнее, чем жалобы католиков. У них, по его словам, отсутствуют «какие бы то ни было основания для обладания властью», и это притом, что все они «предрасположены к немыслимым проявлениям деспотизма». Короче говоря, на самом деле все они предатели и отъявленные негодяи[578].

Елизавета рассчитывала, что Хэттон добудет доказательства участия Картрайта и его друзей в том, что она величала «сектантскими молельнями», и сумеет подтвердить их причастность к преступному заговору, после чего пленники окажутся за решеткой или вовсе окончат свой век на виселице. Однако в попытке нанести пуританам быстрый и сокрушительный удар Хэттону суждено было потерпеть полный крах. Уитгифт в то время был очень занят, вдоль и поперек прочесывая графства Суррей и Кент совместно с другим ярым противником пуритан, лордом Кобэмом, в надежде обнаружить «Мартина Марпрелата», а потому одно только рассмотрение дела церковным судом растянулось более чем на год. В результате подсудимые предстали перед Звездной палатой только в понедельник 10 мая 1591 года. В зале в тот день присутствовали лишь тщательно отобранные судьи и члены Тайного совета. Руководил заседанием лично Хэттон.

Дата начала слушаний в Звездной палате была избрана Хэттоном с неким мрачным изяществом. Именно на той неделе Бёрли — один из давних тайных сторонников Картрайта, разделявший его взгляды на независимость парламента, — отправился в Теобалдс вместе с королевой, а потому не имел возможности выступать на заседаниях в роли судьи. Хэттон знал: в случае, если судья не является ни на одно заседание в первые десять дней после начала слушаний (чего Бёрли в то время, пока королева гостила у него, разумеется, сделать не мог), он теряет право присутствовать и на остальных заседаниях, посвященных рассмотрению того же дела[579].

Королевский прокурор сэр Джон Попхэм задал подсудимым вопрос о том, может ли Елизавета быть Верховной правительницей Церкви, как постановил парламент в 1559 году, приняв Акт о верховенстве, но адвокаты Картрайта мастерски ушли от ответа. После этого Картрайт и его товарищи в ответ на любой вопрос начали повторять как мантру, что они «не обязаны отвечать». Все, чего от них удалось добиться, — признание «высшего авторитета Ее Величества в соответствии с предписаниями Ее Величества и законами, коими сей аспект регулируется»[580], однако этой обтекаемой формулировкой подсудимые на деле сказали немногим больше, чем их знаменитый предшественник из противоположного религиозного лагеря — Томас Мор. В 1535 году Мор, представший перед судом Генриха VIII по обвинению в предательстве, заявил своим судьям, что, пусть Генрих и разорвал всякие отношения с папой и объявил монарха Верховным главой Церкви, решение вопроса о том, соответствовал ли каждый из предпринятых им шагов светским и церковным законам, оставалось за всем христианским миром[581].

Затем Картрайту задали вопрос о том, находится ли форма правления, установленная Актом о верховенстве, в соответствии со Словом Божиим, и совершаются ли все таинства должным образом. Он отказался отвечать. Наконец, его спросили про условия ритуалов и церемоний, изложенных в Книге общих молитв: таковы ли они, что «ни один человек не должен производить церковный раскол или разделение или же отделяться от Церкви». Картрайт, однако, тут же заметил ловушку и заявил, что никто и в самом деле не должен «производить церковный раскол или же отделяться от Церкви». При этом, однако, Картрайт не счел себя обязанным высказывать какие-либо соображения касательно того, является ли форма правления, принятая в елизаветинской Церкви, законной, а ее ритуалы и церемонии — верными. Свой отказ он объяснил тем, что это «вопрос мнений, а не фактов»[582].

Допросы и перекрестные допросы защитников и свидетелей заняли куда больше времени, чем рассчитывал Хэттон, а потому летом и ранней осенью 1591 года он лишь изредка имел возможность информировать Елизавету о ходе процесса. Рассмотрение дела о тяжких преступлениях пуританских лидеров против государства даже было сочтено достаточным основанием для того, чтобы продолжить специальные заседания Звездной палаты в летний период, на который обычно приходился перерыв в ее сессиях. В середине августа Хэттону удалось нанести краткосрочный визит в Каудрей, где королева находилась в тот момент, однако последовать за ней в Портсмут или Элветхем он уже не смог. Вместо этого он послал ей подарок — ювелирное украшение в форме волынки, которое она носила «на воротнике почти не снимая, поминая Вашу светлость под именем ее барашка»[583]. С прочими членами Тайного совета, путешествовавшими вместе с королевой, Хэттон поддерживал связь через письма, которые передавал с Робертом Сесилом[584].

В конце концов победа в противостоянии с пуританскими лидерами ускользнула из рук Елизаветы. Доказательств масштабного тайного заговора пуритан отыскать так и не удалось, и к середине октября дело против Картрайта и его товарищей начало разваливаться. Произошло это не в последнюю очередь потому, что Хэттон, руководивший судебным процессом, к тому времени больше не в силах был бороться с диабетом, от которого страдал уже несколько лет. 20 ноября он умер в Или-Плейс по причине, которую Кэмден в своих «Анналах» (вероятно, вполне достоверно) описал как «истечение урины»[585]. Всего лишь за несколько дней до этого Елизавета навещала Хэттона в его доме и лично кормила бульоном. Ему был всего 51 год.

11 декабря, после того как адвокаты обвиняемых обратились к суду с просьбой об освобождении своих подопечных из-под стражи под поручительство, Попхэм направил Бёрли конфиденциальную записку о ходе дела. Попхэм по-прежнему был уверен в своей победе: добытые им свидетельские показания, как он думал, подтверждали, что Картрайт и его друзья планировали «перетянуть людей» на свою сторону, а для Елизаветы это выражение звучало бы как ясное и недвусмысленное подстрекательство к мятежу[586].

Однако ставка королевского прокурора в этой игре не сыграла. В самом начале 1592 года судьи Звездной палаты приняли решение приостановить судебный процесс. 9 января сэр Фрэнсис Ноллис, родственник королевы и член Тайного совета, поддерживавший пуритан даже сильнее, чем Бёрли, и испытывавший все большее отвращение к происходившему на заседаниях суда, ни одного из которых он не пропустил, заявил, что дело закрывается за отсутствием доказательств, и уточнил, что в противном случае «Картрайт и его союзники давно бы уже висели в петле»[587]. Восьмидесятилетний, давно страдавший от ухудшения зрения Ноллис мог похвастаться отменной толстокожестью — даже на его фамильном гербе красовался слон, — и его крайне мало заботило, достигнут его высказывания ушей королевы или нет[588].

Позднее Ноллис отправил Бёрли еще одно письмо, которым восполнил остававшиеся пробелы. Как пояснил Ноллис, незадолго до смерти Хэттона сэр Кристофер Рэй, главный судья Англии, человек, никогда не называвший себя другом пуританам, но всегда предпочитавший честную игру, раскритиковал действия лорд-канцлера в Звездной палате. Рэй призывал Хэттона оставить это дело либо «представить наконец хоть какие-то доказательства тому, что бунтарские деяния де-факто имели место быть», и в конце концов убедил других судей, что никаких оснований для обвинительного вердикта Хэттон не имеет[589]. Наибольшее же презрение у Ноллиса вызвало то, что пуританам во главе с Картрайтом так и не было предъявлено никаких конкретных обвинений, и несмотря на это их бросили в темницу и все еще держали там на основании одних только подозрений.

Елизавета столкнулась с непростой дилеммой. Она хотела бы и дальше играть роль защитницы протестантской веры, но в то же время по-прежнему настаивала на том, что монархия дарована людям Господом. Случай Картрайта, однако, показал: выбор королеве делать придется. Елизавета понимала: стоит людям решить, что она подвергала сторонников Картрайта преследованиям лишь на основании личных предубеждений, и ее заверения в приверженности протестантизму станут звучать уже не так убедительно, как раньше, а потому решила снять с себя всякую ответственность за это дело. Когда Ноллис обратился к королеве с просьбой обсудить ситуацию конфиденциально, она с треском захлопнула дверь у него перед носом[590].

Хоть и не избежав некоторых трудностей, Бёрли все же сумел добиться от Звездной палаты освобождения заключенных под залог. Однако, пусть в этом деле королева и потерпела полное поражение, во многих других аспектах от процесса над Картрайтом она лишь выиграла. За несколько дней до освобождения пленников ушел из жизни главный судья Рэй, и на его место она назначила Попхэма, а в должности королевского прокурора Попхэма сменил еще один ярый противник пуритан, восходящая звезда юриспруденции — сэр Томас Эгертон. Уитгифт же с полнейшего одобрения королевы весьма жестоко обошелся с пуританами, проведя через парламент весной 1593 года закон[591], согласно которому вплоть до конца правления Елизаветы всем протестантам, бойкотировавшим службы в приходских церквях на основании религиозных убеждений, создававшим нелегальные объединения «под знаменем религии или же ради отправления любых обрядов религиозного толка» или усомнившимся в законности королевской власти, грозило заключение под стражу, а после — изгнание из страны. Протестантские диссиденты отныне были приравнены к католикам, и обращаться с ними надлежало как с внутренними врагами государства. Картрайт, понимая, что новых преследований ему не избежать, вынужден был при тайном содействии Бёрли бежать в Гернси, где Уитгифт не смог бы до него добраться.

Теперь спасти репутацию Елизаветы как защитницы протестантской веры мог бы лишь «безумец» (по крайней мере, именно так в частной беседе выразился Бёрли). В разгар процесса над Картрайтом в Звездной палате некто Уильям Хэкет, неграмотный солодовник из Нортгемптоншира, который, как поговаривали, был не в себе, заявил, что является Иисусом Христом и что конец света не за горами. Ранее Хэкет был обращен в пуританство и, после того как «дрался со свирепейшими из львов в королевском зверинце в лондонском Тауэре и не был растерзан ими», стал считать себя реинкарнацией ветхозаветного пророка Даниила. Спустя неделю или около того Хэкет объявил себя «королем Европы». Он и двое его сообщников заявили о намерениях освободить из тюрьмы Картрайта, убить Уитгифта и свергнуть королеву с трона.

Вскоре после этого происшествия в квартиру Хэкета ворвались солдаты королевы. Хэкет был взят под стражу, осужден за предательство и приговорен к смерти. Все то время, пока его везли в телеге к виселице на улицу Чипсайд, расположенную недалеко от собора Святого Павла, он продолжал кричать, что он новый Мессия, и «поносить и проклинать Ее Королевское Величество самым гнусным образом».

Жителям Лондона, которых сцена казни Хэкета повергла в ужас, этого было достаточно. Отныне и впредь любого пуританского отступника, кем бы он ни был и откуда бы ни явился, ждала лишь одна судьба: обвинение в богохульстве и подстрекательстве к мятежу[592].

Новый, поистине драконовский закон о пуританстве ясно дал понять членам Тайного совета, что со всеми врагами своей Церкви Елизавета намерена обходиться одинаково сурово. И это означало, что по примеру Уитгифта, обрушившегося войной на «сектантов-изменников», надлежало поступать и с диссидентами-католиками[593]. Вероятно, эти же соображения руководили королевой два года назад, когда она решила нанести визит в Каудрей в разгар еженедельной мессы виконта Монтегю, где ее тайные советники приняли новые жесткие прокламации против католиков.

Особой славы охотника за католиками добился главный королевский следователь Ричард Топклифф, крайне жестокий и опасный человек с явными психопатическими наклонностями, совмещавший свою основную деятельность с должностью пыточных дел мастера. Неоднократно обвинявшийся своими жертвами в проведении обысков без достаточных на то оснований и в применении пыток без необходимого для этого ордера, Топклифф стал грозной и мрачной фигурой, о которой почти все слышали, но предпочли забыть. Наиболее раннее упоминание его как «слуги Ее Величества» датируется 1573 годом, и вопрос о том, насколько сильно Елизавета поощряла или не поощряла его деятельность, до сих пор остается открытым[594]. Почти все ее биографы вслед за Кэмденом полагают, что королева не была с ним близко знакома. При этом существуют серьезные архивные свидетельства в пользу того, что она все же встречалась с Топклиффом лично, полностью одобряла его методы и, более того, получала от него донесения напрямую, а не через посредников.

Беспринципный, корыстный и продажный, любитель моды и обладатель «пронизывающего взгляда» и зловещего змеящегося почерка, которыми сам он весьма гордился, Топклифф родился в Ноттингемшире. В двенадцать лет Топклифф осиротел, после чего рос под опекой дяди. Позднее он получил образование юриста и был принят в коллегию адвокатов, хотя, судя по всему, никогда не занимался адвокатской практикой. В 1557 году, когда ему было около 25 лет, он вступил в (несчастливый) брак с дочерью сэра Эдуарда Уиллоуби из Уоллатона по имени Джейн, чья племянница Маргарет состояла в свите Елизаветы в период правления Марии Тюдор[595].

Впервые Топклифф был нанят на королевскую службу Лестером в период репрессий, последовавших за Северным восстанием, для доставки посланий Елизавете. Топклифф также добился расположения графа Шрусбери, опекуна Марии Шотландской, с которым начал переписываться из Лондона, находясь при дворе. В 1578 году он поведал Шрусбери о том, как Елизавета, которую он сопровождал в одной из ее летних поездок, обратила его внимание на «всяких распутных папистских тварей», которые нередко приезжали на курорт в Бакстон. В ответ на это Топклифф рассказал ей о некоем «то ли Дирхэме, то ли Дюранде», которого он называл «мерзким попом-папистом» и сексуальным преступником, «рыскавшим в тех краях», и предлагал загнать в ловушку[596].

Карьера Топклиффа резко пошла в гору в 1580 году после прибытия в Англию иезуитской миссии. Он добровольно вызвался передавать Бёрли и Уолсингему информацию об изменнической деятельности иезуитов и католических священников, рыскал по лондонским тюрьмам в поисках тех, кого мог бы использовать в качестве шпионов и информаторов, и добивался от Тайного совета разрешения на применение пыток, которые нередко длились часами и которые он практиковал «в надежном месте», в собственном доме недалеко от дворика церкви Святой Маргариты в Вестминстере[597]. В 1583 году, когда был раскрыт заговор Трокмортона, Елизавета направила Топклиффа «в северные пределы» с особой миссией, заключавшейся в розыске и поимке политических преступников-католиков, список которых королева подготовила лично[598]. В сентябре 1586 года между ними установилась непосредственная связь: Елизавета вызвала Топклиффа к себе и поручила лично проследить за доставкой стада оленей, предназначенного в подарок королю Якову, большому любителю охоты[599].

Жертвы Топклиффа, многие из которых были невиновны, рассказывали о нем кошмарные истории. Один из самых жутких случаев, описанный католическим священником Томасом Пормортом в жалобе, направленной им секретарю Тайного совета Уильяму Вааду, произошел в ноябре 1591 года. Среди прочих пробирающих до дрожи подробностей, изложенных Пормортом, было заявление о том, что во время пытки Топклифф предавался непристойным сексуальным фантазиям. Согласно уцелевшим на сегодняшний день остаткам письма Порморта, Топклифф утверждал, что «хорошо знаком» с королевой, уже не раз ласкал ее соски и грудь и запускал руки ей под юбку, «ощущал ее чрево» (влагалище) и говорил ей, что «ее чрево мягче, чем у любой из женщин». Она (по его утверждению) как-то ответила ему: «Да уж, это не тело короля Генриха», на что Топклифф ответил: «О да!» После этого, по его рассказам, королева подарила ему на память свой белый чулок, «расшитый шелком»[600].

Поскольку, описывая эти подробности, Порморт стремился бросить тень лично на Топклиффа, а не опорочить королеву, мы можем предположить, что его рассказ о сексуальных фантазиях его мучителя в целом соответствует истине. На это указывает и следующий эпизод. Холодным февральским утром 1592 года, когда Порморт уже должен был взойти на эшафот рядом с собором Святого Павла, Топклифф неожиданно вмешался в ход казни и заставил своего обвинителя «простоять на лестнице в одной рубахе» два часа, требуя, чтобы тот забрал свои слова назад. Но Порморт отказался.

Ваад, однако, не предпринял никаких действий в связи с этим. Он и сам был ярым противником католиков, а потому числил себя в союзниках Топклиффа и вдобавок боялся того, что может случиться, если разбирательство все же начнется и в дело вмешается королева. Даже сильные мира сего в то время едва ли могли сказать точно, как же все-таки Елизавета относилась к Ричарду Топклиффу на самом деле. И кто знает, что могло случиться с человеком, решившим призвать его к ответу[601].

Явные доказательства попустительства Елизаветы в отношении зверств Топклиффа содержатся в бумагах Бёрли. В октябре 1591 года, после того как были опубликованы направленные против католиков прокламации, черновики которых писались еще в Каудрее, Роберт Саутвелл, тридцатилетний англичанин-иезуит, прошедший обучение в Дуэ (в то время территория Испанских Нидерландов) и получивший степень бакалавра и рукоположенный в священники в Риме, составил ответную речь, которую озаглавил «Смиренная мольба к Ее Величеству». Трактат Саутвелла, слишком скандальный, чтобы его печатать, передавался из рук в руки, как рукописный самиздат. В 1600 году он все же был напечатан тайно, при этом на обложке его значилась более ранняя дата выхода — 1595 год[602]. В своем поистине провокационном сочинении автор весьма убедительно отстаивал легитимность лоялистской, неполитической формы католицизма. В то время как Бёрли, который с 1559 года — то есть задолго до папской буллы 1570 года об отлучении Елизаветы от церкви, содержавшей также требование сместить ее с престола, — выступал за осуждение католиков как изменников, Саутвелл утверждал, что подданные королевы связаны своей верой, предписывающей им «подчиняться справедливым законам своих государей… под страхом утраты права на Царствие Небесное»[603]. Вдобавок к этому Саутвелл заявлял, что о недопущении монарха к церковной власти и возможности свержения монарха с престола на религиозных основаниях говорят кальвинисты, а вовсе не католики (последний выпад был нацелен лично против Бёрли).

Топклифф отчаянно жаждал схватить молодого иезуита и отправить его на виселицу, но у того имелся весьма влиятельный защитник. Саутвелл нашел прибежище недалеко от лондонских стен, в пригороде Спиталфилдс, к востоку от улицы Бишопсгейт. Оставайся Саутвелл в своем укрытии, ему ничего бы не грозило, но он, к своему несчастью, время от времени все же выходил на улицу. 24 июня 1592 года, на Рождество святого Иоанна Крестителя, в 10 часов утра Саутвелл встретился на Флит-стрит с молодым джентльменом-католиком по имени Ричард Беллами, пригласившим его в дом своего отца в Аксенден-Холл, расположенный примерно в двадцати четырех километрах от места их встречи, в пригороде Харроу в графстве Мидлсекс. По прибытии Саутвелл отслужил мессу, после чего намеревался остаться в гостях до следующего утра.

Вскоре после полуночи в дом Беллами вломился Топклифф в сопровождении вооруженного отряда. Он знал наверняка, что Саутвелл находится именно там: двадцатидевятилетняя сестра Томаса Анна была его информатором. Шестью месяцами ранее Анна была осуждена епископом Айлмером за приверженность католичеству и брошена в тюрьму Гейтхаус в Вестминстере, где Топклифф изнасиловал ее и зачал ей ребенка, после чего решил пойти на хитрость, достойную Яго из шекспировского «Отелло»: предложил отпустить ее на волю и предоставить ей и ребенку «защиту», если она выйдет замуж за одного из его приспешников, Николаса Джонса. Кроме того, Топклифф дал ей обещание (которого, разумеется, не сдержал), что, если она согласится стать его информатором, ее семье не будет причинено никакого вреда, и тем самым окончательно захлопнул ловушку[604].

Как только Саутвелл был схвачен, ликующий Топклифф поспешил разделить свой триумф с Елизаветой. Его письмо, которое в конечном итоге оказалось среди бумаг Бёрли, содержало исчерпывающее описание произошедшего. По признанию Топклиффа, его добыча была заперта в том самом «надежном месте» в его доме и прикована к стене кандалами. С огромным удовольствием, по его собственным словам, Топклифф прикладывал к своему посланию первые показания Саутвелла, полученные им в ходе допроса, которые, впрочем, казались Топклиффу «оскорбительными и подозрительными». В стремлении довести свое расследование до конца Топклифф просил королеву позволить ему «принудить» пленника «отвечать искренно и прямо». Смиренно испросив у Елизаветы дозволения «поделиться с Вашим Величеством своим скромным мнением», к изложению коего его «обязывал долг», Топклифф сообщил, что к пыткам следует приступить незамедлительно:

Ежели его, как делают обычно в тюрьмах, прикуют к стене или у стены в положении, в котором он мог бы оставаться долгое время, не испытывая при этом боли, сие послужит лишь предупреждением ему. Но ежели Вы, Ваше Величество, желаете знать все, что скрывает он в своем сердце, его надлежит приковать к стене таким образом, чтобы ноги его касались пола, а руки были подняты так высоко, как только он сумеет дотянуться, будто у танцора тренчмора [английский народный танец с быстрыми и энергичными движениями]. Это заставит его раскрыть всю правду, ничего не утаив.

Для заковывания пленника Топклифф особо рекомендовал использовать «ручные кандалы», или металлические рукавицы. Объяснялось это тем, что ему было необходимо получить ответы как можно скорее, ведь в противном случае сообщники Саутвелла, «прямо причастные к его вероломным деяниям», могут успеть скрыться[605].

Ответ королевы на это письмо прозвучал в ходе приватной беседы с Топклиффом во дворце и не был зафиксирован письменно. Однако доподлинно известно, что всего через несколько дней после этого Топклифф начал пытать Саутвелла именно тем способом, который рекомендовал использовать ранее, не имея при этом на руках требуемого в таких случаях законом письменного разрешения ни от Бёрли, ни от кого-либо из его соратников. Эти леденящие кровь подробности прямо указывают на то, что королева полностью осознавала, что именно Топклифф планирует сделать, и лично дала свое согласие на это, ведь пойти наперекор ее прямому запрету Топклифф никогда бы не осмелился. Елизавета же, в свою очередь, никогда не отличалась особой щепетильностью: так, например, во время расследования заговора Ридольфи королева отдала двоим людям Бёрли письменный приказ пытать на дыбе всех подозреваемых, «покуда те недвусмысленно не сознаются в содеянном или же так долго, как вы сочтете необходимым»[606].

Заслуживают упоминания и некоторые другие любопытные факты. Прежде всего отметим, что мать Саутвелла Бриджет, в девичестве Копли, состояла с королевой в кровном родстве — она была троюродной сестрой отца Анны Болейн. Говорили также, что к 1583 году Бриджет «провела на службе у королевы уже почти четыре десятка лет», хотя, какие именно обязанности она выполняла, нам неизвестно[607]. В период правления Марии Тюдор брат Бриджет Томас, ревностный протестант, храбро отстаивал права Елизаветы на трон в палате общин, за что был арестован[608]. Однако несколькими годами позже, когда Елизавета уже взошла на престол, Томас женился на девушке из семьи католиков и сам перешел в католичество. К тому времени, как Роберт Саутвелл оказался в руках у Топклиффа, его дядя был уже мертв, но предательство его забыто не было. Томас много лет провел в изгнании в Руане, откуда неоднократно выступал с нападками на королеву в печати[609].

Могла ли Елизавета, презрев свою обычную преданность членам своего семейства, обойтись с Саутвеллом именно так и не иначе по причинам личного характера? Быть может, она видела в нем не просто очередного ненавистного ей иезуита, но человека, чей дядя, как она полагала, предал лично ее, а потому и стремилась обречь его на самое жестокое наказание, какое только возможно?

Способ пытки, который предпочитал Топклифф и который он описал в письме королеве, был куда более болезненным, чем обычная пытка на дыбе. Он оставлял своих жертв висеть растянутыми и прикованными к стене металлическими кандалами на долгие часы, до тех пор, пока те не оказывались на грани смерти. Затем он снимал их и приводил в чувство, а после этого подвешивал вновь. Пытка была настолько мучительной, что практически каждый из его пленников в какой-то момент переживал обширное кровоизлияние вследствие разрыва крупных кровеносных сосудов. На суде Саутвелл сообщил, что ему самому пришлось пройти через это не менее десяти раз; по его словам, терзания его были настолько невыносимы, что он предпочел бы, чтобы его казнили десять раз подряд[610].

На месяц Саутвелл был заточен в Гейтхаус, где его намеренно бросили в камеру для бедняков. Условия в ней были кошмарны — камера была ужасающе грязной, и вскоре Саутвелл заразился вшами. Его друзья яростно протестовали против такого решения и направляли королеве одну жалобу за другой, и в результате она перевела заключенного в одну из наиболее мрачных камер Тауэра, где он провел в одиночном заключении более двух с половиной лет[611]. Наконец, в четверг 20 февраля 1595 года солдаты доставили его в Вестминстер на Суд королевской скамьи, где его дело должен был рассмотреть главный судья Попхэм. Запястья Саутвелла во время суда были крепко связаны.

Саутвеллу предъявили обвинение в государственной измене в соответствии с парламентским Актом 1585 года, согласно которому все иезуиты и католические священники считались изменниками. На вопрос о том, признает ли он свою вину, Саутвелл ответил: «Я католический священник и благодарен Господу за это, но я не изменник. Ни один закон на свете не может называть изменой ремесло священника». Такой ответ Попхэм отказался принимать. Слушание началось лишь после того, как обвиняемый отказался от провокационного замечания, подразумевавшего, что принятый парламентом закон недействителен, и заявил просто: «В измене не виновен»[612].

У присяжных ушло менее четверти часа на то, чтобы постановить: Саутвелл — изменник. На следующий день его повезли на виселицу, в поле близ деревни Тайберн, к западу от города, где обычно вешали преступников. По чудовищному приказу Елизаветы, повторявшему ее распоряжения 1585 года в отношении неудавшегося цареубийцы доктора Уильяма Пэрри, палач должен был обрезать веревку сразу после того, как из-под ног заключенного будет выбита лестница и петля затянется у него на шее. Затем палачу надлежало, удерживая Саутвелла в полном сознании, выпотрошить его и вынуть его внутренние органы из грудной клетки так, чтобы приговоренный, все еще дыша, успел увидеть, как его собственные сердце и кишечник сгорят в огне прежде, чем он умрет.

Жестоко расправляясь с неугодными монахами и священнослужителями, королева просто следовала примеру своего отца, но в случае Саутвелла все пошло наперекосяк. Когда ему, уже стоявшему на помосте, было позволено произнести последнее слово, осужденный иезуит, по примеру Томаса Мора, начал в последние минуты своей жизни молиться за благополучие королевы и ее советников. Саутвелл взывал к Господу о том, чтобы Елизавете была «дарована благодать земная и небесная, помощь друзей и содействие верных соратников, и да будет она править во славу Божию, и да вступит в Царствие Небесное в следующей жизни».

Услышав молитву Саутвелла, толпа в едином порыве начала кричать, что этому человеку следует позволить умереть на виселице, и потребовала не обрезать веревку. Палач подчинился. Даже в жестоком мире кровопролития и религиозного террора в тот день нашлось место удивительному проявлению человеческого сострадания[613].

Кэмден в своих «Анналах» несколько отретушировал все эти события. Он мог посвятить несколько страниц язвительному описанию безумных заблуждений Уильяма Хэкета, но упомяни он, скажем, Картрайта или Саутвелла, тем паче Ричарда Топклиффа — это полностью изменило бы картину. Никогда прежде подобные кафкианские эпизоды последних лет Елизаветинской эпохи не представали в столь шокирующих подробностях перед широкой публикой.

10

Провал во Франции

В понедельник 2 августа 1591 года (когда Томас Картрайт вновь оказался узником Флитской тюрьмы) двадцатипятилетний граф Эссекс высадился в Дьеппе, чтобы принять командование в Нормандии. Облаченный в роскошные, покрытые драгоценными камнями одежды, в сопровождении целого отряда пажей, щеголяющих расшитыми золотом бархатными плащами, он сошел на пристань, приветствуя войско из 3400 человек. Он был уверен в том, что эта миссия сыграет решающую роль в его восхождении, позволив ему занять место отчима Роберта Дадли, графа Лестера, возле Елизаветы и выдвинуться в крупнейшие военачальники страны[614].

В действительности все окажется совсем не так. Несмотря на взаимную привязанность Эссекса и Елизаветы, государственная карьера графа отнюдь не являлась для королевы делом первостепенным. Приказы ее были ясными и четкими, цели — вполне конкретными. Вместе с королем Франции Генрихом IV он должен был отбить Руан у Католической лиги и закрепиться там, обеспечивая безопасность нормандских портов Ла-Манша и не позволяя неприятелю использовать их как плацдарм для вторжения в Англию. После этого необходимо было организовать короткую, но решительную атаку на испанцев, выбить их из долины Блаве в Бретани и оттеснить обратно в Испанию. Ничего сверх этого от графа Эссекса не требовалось.

Однако Елизавета просчиталась, полагая, что король Франции разделяет ее замысел. Генрих IV сомневался в необходимости осады Руана и своими первоочередными задачами считал разгром армии Алессандро Фарнезе, герцога Пармского, и отвоевание Парижа. Королеве разгадать характер французского монарха не удалось. В отличие от Филиппа II, который умел жонглировать сразу несколькими шариками, удерживая их высоко в воздухе (приходилось этому учиться и самой Елизавете), Генрих IV предпочитал сосредоточиться на одном деле, вложив в него все свои силы. В его словаре отсутствовало понятие компромисса. Тридцати восьми лет от роду, невысокого роста, но необычайно сильный, румяный, высоколобый, он излучал энергию и отвагу, был прост и доступен в общении, долго запрягал, но быстро ехал. Король не произносил длинных речей и не выносил затянутых заседаний Совета: человек действия — как и граф Эссекс, — он предпочитал нанести первый удар, а думать уже потом[615].

На момент прибытия Эссекса Генрих IV был озабочен захватом Нуайона, города на границе Пикардии, который, как он сообщил Елизавете, являлся ключевым пунктом для охраны центрального пути из Брюсселя в Париж, а также для предотвращения захвата армией Испании стратегически важных городов (таких, как Сен-Кантен), на случай если герцог Пармский вновь затеет наступление[616]. Однако ожидавшим графа Эссекса войскам было приказано не участвовать в осаде Нуайона, и к моменту прибытия командующего они уже изнывали от безделья. Первым приказом Эссекса стала переброска войск из Дьеппа больше чем на шесть километров вглубь материка, в городок Арк. Там был устроен лагерь, а командующий войсками провел совещание с сэром Генри Антоном, напомнив графу о том, что на всю миссию отведено ровно два месяца, и королева не намерена платить солдатам ни за один лишний день[617].

Спустя две недели Нуайон сдался, и назначенный Елизаветой командующим шестисот солдат, присланных из Бретани, сэр Роджер Уильямс явился к Эссексу с письмами от Генриха IV. Король Франции приглашал графа в Компьен, находящийся в восьмидесяти километрах к северо-востоку от Парижа, на встречу с глазу на глаз[618]. Взяв с собой лишь двести человек кавалерии, Эссекс нарушил данные королевой указания и отправился инкогнито в рискованную поездку через тыл противника, занявшую три дня и измучившую людей и лошадей жгучей жарой и полчищами мух.

Впрочем, в Компьене Эссекс провел четыре приятных дня, пируя и развлекаясь танцами и музыкой. Покидал же лагерь союзника он со смешанными чувствами, потому что убедить короля Франции действовать по плану Елизаветы графу не удалось. К идее взятия Руана Генрих IV отнесся равнодушно, сам он вместо этого намеревался идти в Шампань к своим немецким «рейтарам», которые уже давно не получали жалованья и могли взбунтоваться[619]. Все, что король Франции смог пообещать Эссексу на тот момент, это 12 000 солдат и своего доверенного и самого опытного полководца маршала Бирона. Когда же Бирон и Эссекс подготовят лагерь для осады Руана, король присоединится к ним при первой возможности[620].

Эссекс понимал, что такой план вряд ли обрадует королеву, но чувствовал, что следует уступить. Граф писал Бёрли, что решение свое не считал ни предосудительным, ни дозволительным, но попросту неизбежным. С другой стороны, между Генрихом IV и Эссексом сложилось полное взаимопонимание и обоюдная симпатия. До поздней ночи они обсуждали, как вместе сокрушат армии Католической лиги. Провели они и состязание в прыжках, победителем из которого вышел граф Эссекс[621].

В письме от 18 августа, которое королева написала собственноручно и на хорошем французском, Елизавета бранила Генриха за бездействие:

Воистину ли Ты думаешь, брат мой, что так следует поступать с правителем, пославшим своих подданных на защиту Твоего королевства? Заслуживают ли те, что ради тебя готовы пожертвовать жизнью, быть посланными на растерзание врагу? Потеряв порты Ла-Манша, как сможешь Ты защищать другие свои земли? Откуда прибудет помощь, если области эти будут окружены врагами? Ваши мечтательные грезы меня поражают[622].

Спустя две недели, узнав об «опасной и бесплодной» (как она опишет ее позднее) поездке в Компьен, королева вновь впадет в гнев. Трата времени на пиршества и состязания в прыжках настолько ее разозлит, что она — по сообщению Роберта Сесила — даже пожелала смерти Эссексу, который «обречет ее воинов лишь на неудачи»[623].

Ситуацию усугубил и сам неприятель: вожди Лиги устроили возвращающемуся из Компьена Эссексу засаду. Лишь благодаря зоркости своих разведчиков английский полководец смог избежать опасности, послав своим войскам указание встретить его в Павийи, в двадцати четырех километрах к северо-западу от Руана[624]. Теперь, находясь на расстоянии удара от своей главной цели, Эссекс лишь ждал французского подкрепления во главе с Бироном, чтобы начать осаду. А так как праздности в военных вопросах граф не любил, то опрометчиво решил атаковать Павийи собственными силами. В отчаянном бою, длившемся несколько часов, Эссекс потерял своего брата Уолтера, в лицо которому попала мушкетная пуля. Граф был безутешен, ведь брат был для него «половиной домашнего свода». А на следующий день огонь с кухни соседнего жилого дома перекинулся на склад боеприпасов английского войска, в результате чего произошел взрыв, уничтоживший Павийи. Часть солдат погибла, другие разбежались. Для Эссекса все эти невзгоды оказались тяжелым психологическим ударом, и на несколько дней он буквально слег. Генри Антону пришлось проявить всю свою изворотливость, чтобы скрыть происходящее от королевы. И это притом что сам он страдал от лептоспироза, называемого тогда черной желтухой, или лихорадкой. Причиной болезни стало загрязнение воды в Дьеппе мочой животных[625].

С неохотой отступив в свой первый лагерь в Арке, Эссекс в надежде спасти репутацию решает начать осаду Гурне-ан-Бре. К осаде, длившейся десять дней, присоединились и войска маршала Бирона, в конце концов добравшиеся до Нормандии. Лежащий в болотистой холмистой местности всего в сорока восьми километрах к востоку от Руана, Гурне был последним перевалочным пунктом на пути из Пикардии к Руану, который пришлось бы взять армии герцога Пармского.

26 сентября город сдался: во время утреннего обстрела артиллерией Эссекса в его стенах были сделаны две большие пробоины[626]. Первый военный успех был весьма кстати, потому что буквально за пару дней до этого Елизавета потребовала возвращения графа из похода. Она надиктовала Бёрли гневное письмо, и тому пришлось трижды его переписывать, чтобы снизить эмоциональный градус. Королева сурово осуждала Эссекса за то, что тот не попытался заставить короля Генриха держать свое слово. Обвиняя его, она пишет: «Все это лишь бесчестит Меня, а значит, страну и народ, но вы должны видеть, если только Франция не затмила ваш разум, что немалая доля этого бесчестья лежит на вас»[627]. Тогда она уже ревновала графа к Генриху, поняв, что между ними завязались дружеские отношения. Неужели, спрашивает она, ее любимец нашел более приятным служить королю, а не «всего лишь» королеве?[628]

И это было только начало гневной отповеди. Королева не видела ни одной причины, почему ее войскам стоило бы оставаться во Франции. Эссексу надлежит возвратиться как можно скорее и передать командование сэру Томасу Лейтону — человеку, которому королева безраздельно доверяла. Далее унижения продолжались. Эссекс должен был сам сообщить французкому королю о том, что его отзывают в Англию: «Можете написать ему, что мои войска так долго прождали впустую — к нашему ущербу и общему позору — по причине его промедления. И попросить прощения за столь бесславные действия». В постскриптуме Елизавета вновь выражает надежду на то, что граф прекрасно понимает причины ее недовольства, если только он «совсем не лишился чувств»[629].

Однако по удачному стечению обстоятельств в то же самое время Эссекс послал одного из своих офицеров Роберта Кэри в Англию с вестями о победе в Гурне и просьбой о продлении военной миссии. Кэри отплыл из Дьеппа 27 сентября, разминувшись с нарочным, отправленным в противоположном направлении с королевским письмом к Эссексу, не более чем на двадцать четыре часа.

Через четыре дня Кэри, весь в грязи, въехал во внутренний двор Оутлендс с первыми лучами солнца, задолго до пробуждения королевы. Не теряя ни минуты, он сначала отправился к Бёрли, который, в свою очередь, сообщил ему, что королева в гневе и требует возвращения Эссекса. Бёрли предостерег Кэри, сказав, что в своем нынешнем состоянии королева решительно настроена вернуть Эссекса, — коль скоро он так не хочет ее видеть, что тянет время во Франции, ей придется отплатить ему, отказывая в самом желанном для него[630]. Незадолго до этого и Антон отправил королеве послание, в котором высказался в поддержку миссии Эссекса, и, когда Бёрли вмешался, Елизавета набросилась на мучимого подагрой министра с бранью. Лорд-казначей раздраженно бросил: «Ей-богу, сударыня, я бы сделал то же самое. Не будете же вы взыскивать за такой пустяк». На что она ответила: «Он должен знать, что совершил ошибку. Если вы не дадите ему это понять, это сделаю я»[631].

Немногим позже десяти часов того же утра Кэри назначили аудиенцию у королевы. В своих «Воспоминаниях» он пишет, что «королева обрушилась с яростью на моего командира и обещала, что устроит ему показательную порку, если он сейчас же не снимет с себя командование и не вернется». Прочитав же письмо графа о триумфе в Гурне, она слегка успокоилась, но лишь слегка. Она казалась, пишет Кэри, «вполне довольной»[632].

Сильно рискуя, Кэри сообщил королеве, что Эссекс не хочет уезжать из Франции, не закончив миссию, потому что уверен, что в этом случае будет уличен в трусости и малодушии. И тогда законы чести вынудят его навсегда удалиться от военных и государственных дел и покинуть двор Ее Величества. «Он мне уже говорил, что собирается однажды удалиться от всех дел в какое-нибудь захолустье», — закончил Кэри.

Такой эмоциональный шантаж Елизавету не пронял. Жестом она приказала Кэри удалиться, однако в полдень вновь послала за ним[633]. За это время она внимательно перечитала письмо Эссекса, посоветовалась с Бёрли, сообщившим, что Бирон собирается немедленно идти на Руан[634] (эту информацию подтверждал и Антон). Генрих же, по общему признанию, продолжал искать отговорки. Однако, даже несмотря на это, королева вняла увещеваниям и взялась за новое письмо Эссексу. Она писала, что, учитывая триумф в Гурне, а также ввиду перспективы скорого и успешного наступления на Руан она повелевает графу остаться во Франции еще на месяц при условии, что все расходы возьмет на себя Генрих IV. Она отметила, что перемена решения объясняется исключительно военными соображениями, а не желанием угодить ему или тем паче королю Франции. И никаких рискованных или поспешных маневров! Смиряя Эссекса, королева продолжала беспокоиться о его судьбе[635].

Затянувшаяся черная комедия продолжалась. Кэри спешил обратно во Францию с письмами, отменяющими срочное возвращение Эссекса. В Дьеппе он высадился немногим ранее полуночи 8 октября, но всего за пару часов до этого граф взошел на борт небольшой плоскодонной гребной лодки, подчиняясь королевскому приказу и направляясь в Англию. Высадившись в городке Рай в Сассексе, он побоялся сразу ехать к Елизавете и сначала послал слугу с вестями о своем возвращении. Слуга получил от королевы полный разнос. Затем Эссекс написал ей: «Я вижу, что Ее Величество полна решимости уничтожить меня. Что же, я подчиняюсь Ее воле». И прибавил театральным тоном: «Ко всем, кто видел мой отъезд из Франции, я взываю и спрашиваю, чем заслужил я подобного рода прием?»[636]

Как некогда и его отчима Лестера, вернувшегося из Нидерландов, королева приняла Эссекса холодно. Однако совсем скоро она помирилась со своим беспутным фаворитом. После нескольких дней веселья и пиршеств Роберт Деверё вернулся в Дьепп, а затем воссоединился со своей армией. Однако он обнаружил, что боевой дух его войска совсем ослаб, к тому же солдат поразили болезни. К малярии, пришедшей с болотистых окраин Гурне, присоединилась дизентерия и бубонная чума. В итоге полегла половина всего войска[637]. Впрочем, были и хорошие новости: Бирон захватывал один за другим небольшие города вокруг Руана, также поговаривали, что Генрих IV закончил наконец бездельничать в Седане в Арденнах и собирается двигаться на запад. Особенно радостной была весть о том, что французский король выделил 5000 крон (1,6 млн фунтов в пересчете на современные деньги) на содержание английских солдат[638]. Ведь после того, как закончились деньги королевы, Эссексу приходилось платить солдатам из собственного кармана, а значит, его и без того немалые долги еще приумножались[639].

Желая возместить убытки, Эссекс просит у Бёрли еще людей и средств[640]. Через несколько дней он посылает в Ричмонд сэра Роджера Уильямса для представления своих планов королеве[641]. К изумлению Уильямса, Елизавета согласилась выслать еще тысячу солдат из вспомогательного войска в Нидерландах и еще четыреста пятьдесят из Англии. Королева была готова платить им жалованье в течение месяца. После краткого возвращения Эссекса она вновь уверовала в него, а перспектива успешной осады Руана смягчила ее пыл и приостановила поток оскорблений[642].

Однако осада оказалась долгой и затяжной — город не сдавался. Расположенный на пологом склоне на правом берегу делающей резкий изгиб быстроводной Сены, старый административный и судебный центр Нормандии был надежно защищен крепостным валом, глубокими рвами и внушительными башнями. Единственный въезд в город преграждали хорошо укрепленные ворота. Население же Руана насчитывало 75 000 человек (для сравнения, в Лондоне тогда проживало 186 000), многие из которых жили в фахверковых домах[643]. С 1589 года город служил неприступной цитаделью Католической лиги, к тому же недавно был восстановлен форт на близлежащем холме Сен-Катрин. Командовал обороной Андре де Бранкас, сеньор де Виллар, чей гарнизон насчитывал 6000 бойцов, имевших в своем распоряжении сорок пушек и более чем достаточное количество ядер.

Эссекс и Бирон решили начать осаду в ночь с 28 на 29 октября, под покровом темноты совершив набеги на близлежащие деревни. Бирон немного запоздал, и его войска попали под обстрел, однако к концу дня люди Эссекса благополучно расположились на холме Мон-о-Малад, к северо-западу от города, рядом с бывшим приютом для прокаженных, служившим на тот момент местом проведения ежегодной сентябрьской ярмарки[644]. Чересчур замысловатый план соорудить плавучую платформу для артиллерии с целью обстрела города с самой уязвимой стороны — со стороны реки — провалился, и солдаты Эссекса взялись за копание траншей у подножия Мон-о-Малад, откуда просматривалась дорога к городским воротам Кошуа[645]. С этой позиции удобно было бы обстреливать из мушкетов неприятеля, отважившегося на вылазку из города[646].

К вящему неудовольствию Елизаветы, Генрих к Руану не торопился. 8 ноября она надиктовала ему письмо на английском языке, которое затем перевел один из секретарей Бёрли. На следующий день она решила написать ему сама на французском — на этот раз это была укороченная и куда более яростная диатриба:

От врагов Наших Мы не ждали ничего, кроме вероломства, но если и друзья Наши ведут себя так же, то как Нам увидеть разницу? Я потрясена тем, что человек, столь нуждающийся в Нашей помощи, платит Нам фальшивой монетой. Или Вы думаете, что ввиду Моего пола Я обязана терпеть подобные поругания?[647]

Впрочем, надо сказать, что в минуты написания этого письма Генрих уже направлялся к Руану. По приезде государя Бирон и Эссекс выехали в его лагерь, находившийся на полпути между городом и Мон-Сен-Катрин, чтобы целовать его руку. На военном совете было решено сосредоточиться на атаке форта Сен-Катрин. Когда генералы разошлись, Эссекс остался отужинать с Генрихом, а заодно «много о чем потолковать». При этом все королевские советники стояли с непокрытой головой, тогда как самонадеянный граф Роберт оставался в головном уборе. Возвращаясь в Мон-о-Малад, Эссекс едва не погиб при обстреле артиллерией Лиги. Две пули пролетели прямо над его головой, «ибо тогда я ощутил как бы дуновение ветра на лице»[648].

Через неделю Эссекс отправился на вторую отчаянную встречу с Елизаветой. На этот раз королева находилась в Уайтхолле, где только что закончилась церемония закрытия празднеств, посвященных годовщине ее восшествия на престол[649]. Эссекс вновь просил денег, людей и продления своей миссии: холодная погода и болезни неизменно преследовали его войско, и солдаты уже открыто бунтовали[650].

Бёрли был не столько удивлен просьбами графа, сколько его внезапным появлением[651]. Он знал, что ради удовлетворения своих требований Эссекс преувеличивает успехи идущей осады. Тем не менее Елизавета пусть и с неохотой, но согласилась платить жалованье солдатам еще два месяца. Эссекс уверил королеву в том, что на разграблении Руана, а также перехватывая сундуки с золотом и другими ценными вещами, которые жители города сплавляют по реке, можно неплохо обогатиться. И она даже согласилась предоставить графу четыре королевских пинаса для блокады Сены[652].

Выехав из Уайтхолльского дворца в Дувр 5 декабря, Эссекс снова был в Нормандии 14-го числа[653]. Впрочем, поддержки одного Бёрли хватало ненадолго, и уже на следующий день после отъезда графа Елизавета вновь начала сомневаться в необходимости присутствия его самого и ее войск во Франции. 17 декабря Антон получил письмо от Бёрли, в котором тот описывает гнев королевы по поводу «писем короля и его просьб о помощи». Она начала догадываться, что ее французский союзник просто использует ее как источник необходимых ему средств[654].

Очередным поводом для отзыва Эссекса и его войск из Франции стали сообщения о том, что многие его офицеры голубых кровей погибли от чумы[655]. За два дня до Рождества Елизавета от руки написала графу письмо, полное прежних упреков, в котором требовала скорее вернуть на родину «господ благородных кровей», пока все они бесславно не полегли на чужбине. Затем она язвительно прибавляет, что пора бы вернуться и ему самому, если он «наконец понял, как сильно запятнал свое доброе имя, напрасно погубив столько людей и совершив множество иных проступков, позорящих благосклонно доверенное ему звание генерала»[656].

В сочельник королева написала еще одно, предельно краткое письмо, в котором приказывала провинившемуся фавориту срочно возвращаться обратно без каких-либо отговорок и задержек[657]. На этот раз тон письма был непреклонным:

Мы посчитали верным больше не терпеть продолжения вашей авантюрной и бесплодной миссии, в ходе которой множество посланных Нами на помощь королю Франции людей подвергались ненужным опасностям… Посему, ради сохранения Нашей чести и вашей репутации, Мы требуем вашего немедленного возвращения[658].

Однако Елизавета не могла знать, что как раз в тот момент, когда она писала свое письмо, Эссекс наконец объединил силы с королем Генрихом для атаки на форт Мон-Сен-Катрин. Им удалось выбить войска Лиги с некоторых позиций, которые, впрочем, были возвращены ими с ответной атакой на следующий день[659]. Через три дня Эссекс решился на отчаянный шаг — штурмовать стены крепости под покровом ночи. Бирон снабдил его людей штурмовыми лестницами. Игнорируя просьбу королевы не подвергать себя опасности, он переправился через ров и приказал своим людям поднимать лестницы. Увы, они оказались почти на два с половиной метра короче стены[660].

Но Эссекс допустил еще одну ошибку: он приказад солдатам надеть поверх брони белые рубахи, чтобы они могли лучше видеть друг друга в темноте. Но из-за этого их лучше видели и вражеские стрелки, которые убивали убегающих солдат одного за другим[661]. Эта бесславная авантюра стала последней каплей. Для Эссекса вся нормандская миссия обернулась полным провалом. Генри Антон описал ситуацию, как всегда, бесстрастно, отметив, что неудачи графа Эссекса «погубили всякую надежду на взятие Руана»[662].

Во вторник 10 января 1592 года, сдав командование и попращавшись с Генрихом IV, Эссекс в последний раз торопился в Дьепп[663]. Усталый и удрученный, он выглядел уже не тем щеголем, что пять месяцев назад, даром что его пажи красовались все в тех же ярко-желтых ливреях. Было очевидно, что как военачальник он провалился, хотя его друзья и попытаются представить историю в ином свете. Не смог он удержаться и от театральности. Стоя на палубе поднимающего паруса корабля и прощаясь с Францией, он — жестом, достойным героев викторианских готических романов, — достал из ножен свой меч и поцеловал клинок[664].

В следующую субботу он уже был в Уайтхолле и танцевал с королевой. Вскоре она приказала вернуться из Бретани сэру Джону Норрису. Опытный полководец, но человек без воображения, он упрекал Елизавету в том, что она совершенно забыла про его военную миссию в долине Блаве. Ее Величество сосредоточила все внимание на Руане, писал он Бёрли, а они оказались «забытой армией». При этом Норрис не потерпел ни одного поражения. Но все захваченные им небольшие города вскоре были отвоеваны Лигой обратно. С приходом зимы значительная часть его людей умерла прямо на дороге в грязи. Кто от холода, а кто от «неизвестной болезни», которая, скорее всего, была чумой или сильным гриппом[665].

Точно так же, как Елизавета не сумела должным образом отблагодарить храбрых моряков и солдат, победивших Непобедимую армаду, бросила она на произвол судьбы и войско Норриса, и оставшихся в Нормандии солдат Эссекса. Не дав приказа об их возвращении на родину, она не оставила им ничего другого, кроме как возвращаться самостоятельно или же вовсе оставаться там, на случай, если они вновь понадобятся для другой военной кампании. Так и не выплатив солдатам полагающегося им жалованья, королева бросила их на чужбине нищими. Лишь через полгода она начала предпринимать первые шаги по их возвращению домой. А до этого ее волновал герцог Пармский, который вновь вошел в Пикардию во главе новой испанской армии. Опасения вызывало его приближение к Омалю на восточной границе Нормандии: это с высокой вероятностью означало, что его конечная цель — Руан.

Намереваясь одержать легкую победу, Генрих выехал навстречу неприятелю во главе 7-тысячного войска из отборных кавалеристов, но неудачно выбрал позицию и во время переправы через мост был ранен в область паха. Уже через десять дней он мог ездить верхом, однако этого промедления герцогу Пармскому оказалось достаточно. Испанская армия добралась до Руана, и 10 апреля город был освобожден. Войскам Бирона была устроена засада. Все надежды Елизаветы на взятие Руана рухнули[666].

Генрих несколько раз пытался ввязать герцога Пармского в открытый бой, но безуспешно. Позже во время осады Кодбека, укрепленного города на Сене, пулевое ранение получил сам герцог Пармский. Пуля вошла в правую руку между локтем и запястьем. Испанское войско редело, рана герцога начала гноиться, и ему пришлось проявить весь свой талант, чтобы, отступая, терять как можно меньше людей. Армия Генриха постоянно следовала по пятам. В начале июня Алессандро Фарнезе достиг Нидерландов и оказался в безопасности, но через шесть месяцев умер от сердечной недостаточности[667].

Голландцы праздновали гибель герцога Пармского, запуская фейерверки и танцуя на улицах. Тем временем новый нидерландский предводитель Мориц Нассауский, заручившись поддержкой Фрэнсиса Вира, штурмовал Стенвейк. Теперь же они осаждали Гертрёйденберг в Северном Брабанте. На пути же у Генриха возникло еще одно препятствие. После отзыва из Нормандии английских войск под командованием Норриса французская армия потерпела там тяжелое поражение. Вновь возникла угроза того, что Испания вот-вот захватит всю провинцию. На просьбу вернуть войска Норриса Генрих не дождался от Елизаветы прямого ответа[668]. Лишь получив данные разведки о том, что Филипп II рассчитывает сделать Бретань владением своей дочери инфанты Изабеллы, она отправила Норриса обратно для партизанских нападений на испанские войска в районе Блаве. Солдатам наперед выплатили жалованье и предоставили все необходимое для выполнения военной миссии.

30 июня после трудных переговоров Елизавета заключила новое соглашение с королем Франции. Она обязалась прислать еще 4000 солдат, артиллерию и большое количество боеприпасов в обмен на обязательство Генриха взять на себя все расходы (примерно 3200 фунтов в неделю)[669].

Затем — как в настоящей греческой трагедии — беды следовали одна за другой. Испанские войска захватили Эперне на левом берегу Марны, закрепившись на стратегически важном рубеже. Отчаявшись вернуть город, Генрих IV поздно вечером решил выехать на разведку вдоль противоположного берега реки. Несмотря на то что приказа такого не было, Бирон последовал за ним. Пушечный залп из осажденного города навсегда лишил короля Франции одного из его лучших маршалов. Это был «тяжелейший удар из тех, что мне приходилось переживать», — писал Генрих Елизавете[670].

Весь следующий год отношения между ними были омрачены взаимным недоверием. Елизавета казалась Генриху вздорной, скупой и малодушной, она же боялась, что он никогда не выплатит свои долги. Уже тогда она подозревала, что, отвоевав себе страну и победив Лигу, он сдержит обещание, данное умирающему Генриху III, и отступится от кальвинизма.

Тем не менее она оказывала своему союзнику внешние знаки внимания: подарила свой миниатюрный портрет кисти Николаса Хиллиарда, а также шарф, якобы вышитый ее собственными руками. Он же в ответ послал королеве африканского слона, который пополнил ее тауэрский зверинец, в котором уже обитали львы, тигры и дикобраз. Слон, впрочем, оказался недешевым удовольствием: одна только кормежка обходилась в 150 фунтов в год. В итоге Елизавета вернула слона его фламандскому хозяину с тем, что он берет на себя все расходы по его содержанию, но также забирает и всю прибыль от демонстрации животного публике[671].

К весне 1593 года Елизавете оставалось лишь наблюдать со стороны, как ситуация во Франции выходит из-под ее контроля. Обширные территории в Нормандии и вокруг Парижа были разорены армиями обеих воюющих сторон. Устав от голода и непрекращающихся крестьянских восстаний, подданные Генриха мечтали о скорейшем завершении гражданской войны и воцарении мира[672].

Филипп II не мог не воспользоваться представившейся возможностью. Впервые он напрямую вмешался в политику Франции, дерзновенно посватав инфанту за старшего сына убитого герцога де Гиза. По его замыслу, Генеральные штаты должны были выбрать их королем и королевой Франции, Генрих же — как и Елизавета — будет объявлен еретиком и узурпатором[673].

Генрих решил, что с него довольно. И он видел выход из положения. В воскресенье 15 июля 1593 года, в День святого Свитуна, он торжественно отрекся от протестантизма в аббатстве Сен-Дени, которое в течение восьми столетий служило усыпальницей французских монархов. Весь в белом со свечой в руке он встал на колени у входа в хоры, откуда был сопровожден до главного алтаря архиепископом Буржа. Там он поклялся, что отныне будет жить и умрет в католической вере, после чего посетил мессу. Об обращении короля парижанам возвестил огромный костер, специально разожженный на холме Монмартр, а король объявил католическую церковь единственной истинной Церковью Божьей[674]. Однако Генрих позаботился о своих многолетних соратниках, приказав дворянам-католикам подписать специальный документ, согласно которому они не станут поднимать оружие против гугенотов. Да, многие по обе стороны религиозного раскола сочли его беспринципным, приписав ему фразу «Париж стоит мессы», после его обращения значительная часть умеренных французских католиков перестали поддерживать Лигу[675].

Более года Лоренцо Гвиччардини, главный советник великого герцога Тосканского Фердинандо Медичи, намекал Елизавете на то, что рано или поздно ее союзник перейдет в католичество. Сам набожный католик, но ярый противник Испании, великий герцог Тосканский намеревался выдать свою дочь или племянницу за короля Франции с щедрым приданым в 4 млн золотых и 600 000 крон в год[676]. Еще за девять месяцев до торжественной церемонии в Сен-Дени Елизавета предостерегала Генриха от вероотступничества: «Коль скоро взор правителя не устремлен на Царя царей, то как может ждать он успеха и незыблемости в своих делах?»[677]

Несмотря на эти предупреждения, переход французского короля в католичество явился для Елизаветы внезапной и тяжелой личной потерей. Разгром Армады она воспринимала как знак того, что Бог на ее стороне, и вот отступничество Генриха разрушало твердость ее веры. В течение нескольких месяцев она отказывалась верить в произошедшее и была сильно потрясена. Ah quelles douleurs! O quels regrets! (Какое несчатье! Какой ужас!) — восклицала она на французском. Она послала Генриху гневное письмо, в котором назвала его поступок предательством самого Бога:

Возможно ли, чтобы какое-либо земное благо заставило нас позабыть страх перед Господом? Можно ли, пребывая в своем уме, ожидать чего-либо хорошего от поступка столь чудовищного? Он, хранивший тебя все эти годы, позволит ли Он тебе отойти? О, как опасно совершать зло, пытаясь обратить его во благо! Я все еще надеюсь, что ум твой отрезвеет и ты примешь еще одно важное решение[678].

Спустя три месяца королева отозвала все свои войска с севера Франции, заявив, что союзники подло предали ее. Однако Бёрли внес некоторые поправки в ее приказы. Возвратиться надлежало только больным и раненым. Здоровым солдатам, оставшимся в Бретани, предстояло сражаться с новоприбывшими в Блаве испанскими войсками, а те, кто находился в Нормандии, были сначала переброшены в порт Сануидж в графстве Кент, а затем под строгим надзором отправлены в Остенде для усиления английского присутствия в Нидерландах[679].

Вся французская кампания очень огорчила Елизавету. В 1588 году, когда надежды на мир были разрушены, а испанская Армада уже направлялась к берегам ее страны, она поступила мудро, предоставив адмиралу Говарду и сэру Фрэнсису Дрейку свободу действий. Эссекс же не был подобным им блестящим военачальником, и она никогда не доверяла ему, пытаясь управлять им на расстоянии. Но в этом и состояла ее ошибка. При огромных расходах на военную кампанию (100 000, или — в пересчете на современные деньги — 100 млн фунтов) ожидаемого контроля не было и в помине[680].

Эссекс и Генрих стоили друг друга. Ни тот ни другой не следовали ее указаниям, хотя от обоих она была вправе этого ожидать. Сначала Яков в Шотландии своевольничал, а теперь и Генрих. Она совершенно не представляла, какой будет дальнейшая судьба ее отношений с королем Франции. Показательно, что свое последнее письмо к нему она подписала: «Верная сестра старого доброго Генриха. С новым меня ничто не связывает»[681].

Что же касается ее бедового фаворита, то даже провал в Руане не стал концом его военной карьеры. Ей конечно же хотелось наказать его за неповиновение, как тридцать лет назад она мечтала наказать Бёрли за его непрекращавшиеся попытки навязать ей супруга и заставить ее назвать имя преемника в парламенте, но ни тогда, ни сейчас она не нашла в себе сил. Вновь приютив при дворе и одаривая подарками человека, и без того изрядно разорившего казну, она не понимала, как опасно не делать выводов из совершенных ошибок.

Впрочем, один урок она усвоила твердо. Сухопутные военные действия в Европе никогда не принесут ей и ее королевству никакой выгоды — в этом она теперь была уверена. Над каждым подобным шагом она впредь будет думать дольше и тщательнее.

11

«Добрая королева Бесс»

Летние месяцы 1592 и 1593 годов в Лондоне выдались долгими, жаркими и полными потрясений. По зарубежной торговле и внутреннему спросу на товары и услуги сильно ударили последствия долгой войны с Испанией и Католической лигой. По всей стране начала расти безработица, особенно затронув молодых. Экономическая стагнация усугублялась резким ростом цен и высокими налогами, необходимыми для финансирования военных действий. В мирные годы налоговая ставка оставалась низкой, однако после нидерландского похода Лестера и нашествия Армады она достигла рекордной величины. С неизбежностью недовольство и тяготы страждущих, едва сводящих концы с концами, должны были выплеснуться в насилие[682].

Обстановка накалилась в первых числах июня 1592 года. Стоял душный воскресный вечер. В восьмом часу, за два часа до наступления темноты, с главной улицы Бермондси в Саутуарке хлынула ватага вооруженных кинжалами и дубинками подмастерьев продавцов войлока, которая вскоре влилась в толпу недовольных молодых безработных мужчин и ветеранов войны. Спасли положение лишь оперативные действия лондонского градоначальника сэра Уильяма Уэбба. Выбежав из дома, он вместе с шерифом и констеблями пересек Лондонский мост, арестовал зачинщиков, а остальных заставил разойтись. На следующий день Уэбб написал письмо Бёрли, в котором просил его проявить к задержанным снисхождение, поскольку, как он считает, причиной бунта явился незаконный арест одного из подмастерьев: к нему в дом с обнаженными кинжалами ворвались коллекторы, вытолкали его и потащили в тюрьму Маршалси, и все это прямо на глазах перепуганной хозяйки с маленьким ребенком на руках. Бунтовщики планировали взять тюрьму штурмом и освободить всех заключенных. По мнению Уэбба, чтобы успокоить волнения в городе, следовало как можно скорее исправить последствия учиненного над молодым подмастерьем несправедливого суда[683].

Незадолго до праздника летнего солнцестояния в Лондоне ввели комендантский час — хватило одного лишь подозрения в том, что к этому дню готовится новый бунт. Стремясь предотвратить дальнейшие выступления, Тайный совет приказал до Нового года закрыть театры и иные места общественных увеселений, такие, как медвежьи потехи и боулинги. Мировым судьям Мидлсекса и Суррея, графств-спутников Лондона, было приказано координировать патрулирование улиц с мэром города и его старейшинами[684]. Еще в одном письме к Бёрли Уэбб предупреждал, что возможны вспышки расовой и этнической напряженности в связи с наплывом в столицу мигрантов, которых гнали в Лондон исключительно экономические причины. В качестве примера он привел голландцев-кальвинистов, которые недавно стали приезжать в Лондон и открывать здесь лавки, хотя им никто уже не мешал заниматься ремеслом и исповедовать свою религию на родине[685]. Слова Уэбба резонировали с многолетним недовольством английских купцов деятельностью иммигрантов второго поколения — детей французских гугенотов, осевших в Англии после Варфоломеевской ночи 1572 года. Их родители с радостью влились в английское общество, но вот сами они чувствовали себя французами и взяли за правило в делах ущемлять исконных англичан. Пройдя обучение ремеслу и получив статус свободных граждан Лондона, они набирали себе в ученики исключительно французов и продавали по низким ценам товары, которые закупали во Франции у родственников. Англичане теряли рабочие места, рынок, но этим дело не кончилось: новые лондонцы начали вкладывать средства в жилую недвижимость, отчего стоимость ее в городе поднялась. Для получения максимальной прибыли они делили помещение в купленных домах на квартиры и сдавали их в аренду[686].

Полтора месяца спустя на августовской жаре разразилась эпидемия чумы. Заболевшие тихо умирали один за другим на фоне того, как наконец с фронта начали возвращаться больные и раненые солдаты. Толпы их переправлялись на английские берега из Нормандии и Бретани, а после тянулись в столицу, большинство без гроша в кармане — положенное им жалованье так и не выплатили. В Лондоне ветераны шатались по улицам в отчаянных поисках работы или милостыни, распространяя нажитые ими во Франции заболевания. К этой новой проблеме ни королева, ни ее советники оказались совершенно не готовы[687].

Лето сменилось осенью, жара спала, и Тайный совет вынес запрет уволенным военнослужащим пересекать черту Лондона и отменил торжества по случаю инаугурации нового лорд-мэра. Елизавета не так сильно страдала ипохондрией, как ее отец, но заразных болезней боялась не меньше: вокруг королевского двор в радиусе на три с лишним километра установили санитарный кордон. Внутрь пускали только советников, их секретарей и ограниченное число слуг самой королевы, даже если она сама находилась в это время в Лондоне или, по традиции, уезжала в провинцию. Любое иное лицо за попытку проникновения могли арестовать[688]. Королевские прокламации зачитывались герольдами в Чипсайде и у ворот Уайтхолла, центральные вестминстерские суды были закрыты, а судьям приказано было рассматривать только наиболее важные дела, и делать это в замке Хертфорд в 25 километрах к северу от города[689].

На какое-то время эти меры помогли: эпидемию удалось взять под контроль, количество смертей упало до тридцати в неделю. Следующей весной, однако, жара вернулась, а вместе с ней и чума — Лондон стал рассадником инфекций. Елизавета настояла на выдаче особых распоряжений по случаю чумы: в домах, где болезнь оставила свой след, объявлялся карантин, а ворота и двери четко отмечались красными крестами. По указу Тайного совета театры снова закрыли — на этот раз на год и три месяца. Представления, за исключением устраиваемых по особой монаршей воле, можно было играть не ближе чем в радиусе одиннадцати (позже восьми) километров от собора Святого Павла, и то при условии, что зараза не бушевала в окрестностях[690].

В парламенте между тем громко заявили о тяготах ветеранов, и Елизавете для снижения напряженности пришлось нехотя пойти на выплату временного пособия наиболее пострадавшим из них. Размер пособия составил примерно два шиллинга в неделю, чего едва хватило бы на хлеб и кусочек сыра. Если же здоровье не позволяло ветерану лично явиться за выплатой, то он имел право послать доверенных. Но получить свои причитающиеся можно было только по месту рождения — сделано это было затем, чтобы в Лондоне осталось поменьше отставных солдат и моряков[691]. Мера оказалась эффективной, но подспудная напряженность в обществе никуда не делась. В апреле — мае обстановка снова накалилась. По городу стали бродить группы молодых незанятых людей, грозивших расправой иммигрантам. Вечерами под покровом темноты они раздавали листовки прохожим или прибивали отпечатанные «плакаты» на угловых уличных столбах. Эти агитки, называемые властями «крамолами», были исписаны ксенофобными виршами и лозунгами, направленными против иммигрантов, обвиняя их во всех бедах общества — от нищеты до спада экономики. На некоторых листках мигранты даже изображались повешенными — с петлями на шеях и с дергающимися ногами[692]. В памяти вставали события Черного майского дня, случившегося в самом начале правления Генриха VIII. Тогда на волне схожих ксенофобных настроений тысяча молодых учеников-подмастерьев, урожденных англичан, устроила уличные беспорядки. Вооруженные дубинами, они врывались в дома и на склады в иммигрантских районах. Главной их мишенью стали ненавистные ростовщики из Ломбардии, с севера Италии. В конце концов, как известно, к порядку их призвал Томас Мор, на тот момент младший шериф Лондона. Если верить лондонским летописцам, лишь благодаря его красноречию и удалось избежать худшего[693].

Лето 1593 года выдалось самым жарким и сухим в XVI веке. В одном только Лондоне в тот год умерло 18 000 человек, то есть примерно десятая часть населения города. Из них примерно две трети — от чумы. Столь высокая смертность лишь верхушка айсберга: известно, что переболело, но выжило вдвое больше. В Тауэре от жары скончались несколько заключенных[694]. Состоятельные купцы закрывали лавки в столице и уезжали с семьями за город пережидать чуму. Уехала вскоре даже сама королева: взяв с собой нескольких слуг и придворных, она отправилась в Виндзорский замок, надеясь обрести спокойствие за его стенами. Но и здесь почувствовать себя в безопасности в полной мере не получилось. Узнав о том, что в цитадели от Черной смерти скончался паж младшей сестры Кейт Кэри — Филадельфии, королева пришла в ужас[695].

В то лето случилось только два бунта подмастерьев, но причиной тому были не столько эффективные действия властей, сколько страх перед чумой[696]. Бёрли и другие сановники стремились во что бы то ни стало избежать повторения событий Черного майского дня и устроили масштабные поиски авторов «крамол», но безрезультатно[697]. В это же время распорядитель празднеств сэр Эдмунд Тилни подверг серьезной цензуре черновик скандальной пьесы, получившей известность под рабочим названием «Томас Мор». Поставить ее планировалось сразу после открытия театров, а замысел принадлежал, скорее всего, драматургу или меценату, который, как бы это ни было политически нецелесообразно, симпатизировал католицизму. Естественно, что при этом в пьесе встречались злободневные и провокационные пассажи. Томас Мор выступал не просто чиновником, сумевшим успокоить бунтующих, он представал человеком намного нравственнее короля, который позже отправит его на плаху за отказ принять разрыв с Римом и противодействие монаршего желания жениться на Анне Болейн[698].

Ясно сознавая опасность новых народных выступлений, с одной стороны, и гнева королевы, известной своей решимостью, когда дело идет о защите доброго имени ее родителей, — с другой, Тинли принялся за правку. Он хорошо помнил, как всего год назад Елизавета, продемонстрировав прекрасное владение письменным итальянским, настойчиво требовала от великого герцога Тосканского Фердинандо Медичи помешать распространению первого издания книги Джироламо Поллини, монаха-доминиканца из монастыря Санта-Мария Новелла во Флоренции, содержавшей утверждения, порочащие как отца Елизаветы, так и ее мать: якобы Анна Болейн приходилась Генриху VIII родной дочерью от порочной связи с леди Елизаветой Болейн. Здесь Поллини основывался на непристойных пассажах из биографии Томаса Мора, принадлежащей перу его любимого племянника Уильяма Растелла, тайно ходившей по рукам в рукописи на протяжении нескольких лет. До нас, впрочем, дошли только фрагменты. В своем послании Елизавета с яростью набрасывается на «бесстыдную ложь и клевету». Она продолжала давить на Фердинандо, пока он не приказал сжечь все экземпляры книги Поллини[699].

Так как пьеса во многом вдохновлялась творчеством Растелла и изгнанников-католиков из Лувена и Дуэ, Тилни пришлось вычеркивать из нее упоминания уличных драк, побегов заключенных и бунтов подмастерьев. Не избежал цензуры и весьма нахальный отрывок, в котором автор прибегает к идиомам, весьма схожим с теми, что вскоре задействует Шекспир для описания сэра Джона Фальстафа: отца Елизаветы он высмеивает, представляя его обжорой днем и сластолюбцем ночью[700]. В результате пьеса лишилась остроты, от нее остался один сюжетный скелет, который решили отдать в работу литераторам, возможно надеясь когда-нибудь вернуться к постановке. Среди последних был и Уильям Шекспир: до нас дошли его исправления, сделанные по оригинальному, доцензурному тексту — редкий образец почерка драматурга. Тем не менее даже великому барду не хватило фантазии воскресить пьесу, столь радикально сокращенную до основной сюжетной линии[701].

Королева и ее поредевший двор оставались в стороне от событий. Подданные не имели возможности видеть государыню, а саму Елизавету, казалось, их страдания совершенно не трогали. На этом фоне она дошла до состояния полной беспомощности, явно утратив контроль над социально-экономическими процессами. В конце июня королева возобновила попытки борьбы с эпидемией. Она приказала в церквях читать молитвы и настояла на том, чтобы Варфоломеева ярмарка и ежегодные празднества лондонских ливрейных компаний были отменены[702]. Отмена празднеств мало что значила: богачи нашли бы себе и другие развлечения. А вот ярмарка играла важную роль в жизни простых лондонцев. Ее устраивали в середине августа за чертой города — на полях за Смитфилдом. Скачки, кроличьи бега, борьба, танцы, жонглеры, коробейники, прилавки с товарами — это было главное увеселительное мероприятие года. Мэр и старейшины настаивали: если на ярмарку не допускать лиц, контактировавших с заболевшими, ее проведение угрозы не несет. Этот аргумент королева отмела начисто. Но вот на следующий довод ей возразить было нечего. На ярмарке купцы и предприниматели продают товар оптом, а без этого, утверждал мэр, городские суконщики разорятся. На стороне градоначальника выступил Бёрли, стремившийся не допустить банкротств. Наконец королева уступила, и ярмарку разрешено было проводить, но только в сильно усеченном формате[703].

Вскоре Елизавета пережила несколько приступов глубокой депрессии. Худший период эпидемии совпал с внезапным решением Генриха IV обратиться в католичество. Бог, решила Елизавета, обрушил язву на Англию и Северную Францию, дабы покарать короля за вероотступничество, а ее — за потворство ему. Твердо приняв за истину столь мрачную интерпретацию событий, королева на несколько месяцев погрузилась в тяжелую «меланхолию»[704]. Она была настолько верна тем принципам, которые легли в основу отречения ее отца от Рима, что вероломство французского короля восприняла как измену самому Богу, а Генрих стал для нее «против естества посланным братом». В обычае христианских правителей было именовать друг друга сестрами и братьями, и Елизавета, на протяжении лета обрушиваясь на Генриха, подчеркивала, что отныне и впредь будет считать себя сестрой «брата-бастарда». Эта специально подобранная реплика несла в себе целый калейдоскоп смыслов, резонирующих с непростым детством королевы, ее враждой с единокровной сестрой Марией, не раз величавшей Анну Болейн грязной шлюхой[705].

Примерно через месяц после того, как ей исполнилось шестьдесят лет, Елизавета приложила сознательное усилие к тому, чтобы примирить отступничество Генриха с собственным религиозным чувством[706]. Целыми днями она читала Библию, писания Отцов Церкви, произведения греческих и римских философов (в основном диалоги Сенеки о нравственности). Регулярно встречалась с архиепископом Уитгифтом, главным ее советником по вопросам Церкви и совести. И кроме того, начала и закончила построчный перевод с латинского на английский «Утешения философией» Аниция Манлия Северина Боэция[707].

Боэций родился в конце V века в римской аристократической семье и развил в себе страсть к греческой философии и раннехристианскому вероучению. При остготском короле Теодорихе Великом в Равенне он стал первым консулом, а потом и первым министром королевства. Боэций выступил в защиту сенатора, обвиненного в государственной измене, и в результате сам был обвинен в том же преступлении. Под домашним арестом в ожидании казни он и пишет «Утешение». Елизавета, вполне возможно, видела связь между судьбой Боэция и своей собственной: ей вспоминался тот ужасный период ее жизни, когда после провала восстания Уайетта ее заключили в тюрьму по подозрению в измене. Вернувшись из Тауэра, она несколько месяцев провела под строгой охраной в Вудстоке, в графстве Оксфордшир, и все это время жадно читала классические латинские произведения, а также делала литературные переводы. Эта пора оказала огромное влияние на ее личность, и именно тогда она познакомилась с Боэцием[708]. А сейчас, почти сорок лет спустя, отчаянно силясь принять обращение Генриха в католичество, она вновь стала истолковывать происходящие события как испытания, посылаемые ей Богом. Елизавета верила, что человека, даже монарха, который упорствует в своем «беззаконии», постигнет суровая кара. Верила она и в то, что сама избрана Богом ради спасения Северной Европы. Потому отступничество Генриха так поразило ее: король, как предполагала Елизавета, ушел от света протестантизма во тьму католицизма ради мирской выгоды, сделав шаг на пути в ад.

Большую часть диалога Боэция Елизавета оставила без перевода, предпочитая вместо того выступить от собственного лица с утверждением, что Бог являет собой единственную надежду в жизни человека. Предвидение Божье, единственный надежный атрибут божественности, дает Ему возможность понять все, в том числе события, вызванные свободной волей человека. Половину рукописи королева писала собственноручно, половину — надиктовывала секретарю, и, изучая ее, мы узнаем, что, преодолев рубеж в шестьдесят лет, королева начала задаваться теми же вопросами о взаимосвязи человеческих поступков и Божественного провидения, которые волновали богословов и философов на протяжении всей истории христианства. Если Господь любит человека, способен заглянуть в сердце каждого и досконально знает, чему быть на свете, то отчего Он позволяет торжествовать на земле грешникам? Как и Боэций, Елизавета утешала себя тем, что злодею не знать в жизни счастья, как бы ни преуспел он в делах мирских, а праведник возрадуется, какая бы ни ждала его судьба[709].

Весной и летом 1594 года вместо жары, царившей последние несколько лет и сопровождавшейся чумой, в стране несколько месяцев бушевали бури и проливные дожди[710]. До основания были разрушены амбары, колокольни, целые дома; в вустерширских и стаффордширских лесах за день повалило почти 5000 дубов. В Сассексе и Суррее град и непрекращающийся ливень вызвали наводнение, которое смело постройки, уничтожило крупный рогатый скот, литейные заводы и кучи угля, которым собирались вот-вот топить печи. Потоп не прекращался до конца июля и нанес огромный ущерб посевам. Лишь в августе наступило затишье, благодаря чему удалось собрать небольшой урожай. Однако уже в сентябре на страну снова обрушились муссонные дожди, в результате чего десятки рек вышли из берегов, разрушились дороги и мосты. Почти мгновенно удвоились цены на зерно — за бушель пшеницы просили теперь 6 шиллингов 8 пенсов, а за бушель ржи — 5 шиллингов[711].

На фоне нехватки продовольствия и роста цен в столице начались беспорядки, грабежи и поджоги, в которых одновременно участвовало до пятисот человек, главным образом подмастерья и безработная молодежь. Уличные стычки грозили в любой момент перерасти в массовые беспорядки. Стремясь заставить спекулянтов, скупавших зерно, продавать его по разумной цене на местных рынках, Тайный совет издал ряд так называемых Указов о пищевой скудости. Исполнять их никто не спешил, а следили за исполнением столь избирательно, что большинство обычных лондонцев пришло к выводу: Елизавету более заботят собственные увеселения, чем их страдания[712]. По этому последнему вопросу лорд-камергер Хансдон, рассчитывая порадовать королеву обновленным театральным репертуаром, обратился к труппе Шекспира. В праздничный сезон актеров пригласили в Гринвичский дворец, где они исполнили две комедии и получили в награду 20 фунтов. Одной из пьес предположительно была «Комедия ошибок» Шекспира, о второй же ничего не известно[713].

Елизавета жила в большой роскоши, ее баловали, о ней заботились, все ее прихоти удовлетворялись, а средства для этого брались из налогов и доходов от акцизов и земель короны. Она питалась отборными продуктами, которые по королевской прерогативе закупались на местных рынках по искусственно заниженным ценам, установленным ее чиновниками. Королева проводила дни в золоченом мирке своих дворцов, страшась общественного переворота, предотвратить который она пыталась только тем, что призывала других к активным мерам[714]. Где бы она ни находилась, вокруг нее выстраивали санитарный кордон. Елизавета лично составила прокламацию, которая под угрозой ареста и тюремного заключения запрещала зевакам приближаться к ее персоне[715]. Вскоре за ней последовала и другая прокламация, где впервые приводился поименный список лиц, которым позволялось проходить на территорию дворца, чтобы просить о справедливости или подавать петиции в Тайный совет[716]. Наконец, королева закрыла для публичного посещения зверинец при Тауэре, куда народ тянулся посмотреть на подаренного ей Генрихом IV белого слона[717].

Елизавета совершенно не представляла себе, в каких тяжелых условиях живет абсолютное большинство ее подданных, и не считала, что обязана предпринимать всеохватные меры для облегчения их положения. Свою ответственность она понимала в рамках клятвы, данной ею во время коронации: обеспечивать право граждан на суд, хранить англиканскую церковь, защищать страну от иностранного вторжения. И все. Однако еще во времена правления ее отца Томас Мор в «Утопии» (1516) утверждал, что первоочередной долг правителя — заботиться о благосостоянии граждан[718]. Того же мнения придерживались и так называемые писатели-державники, но королева своих взглядов не меняла. Ее мерилом оставался девиз: Semper Eadem. Елизавета хотела только, чтобы сошли на нет бунты подмастерьев и прочие беспорядки, и требовала, чтобы мэр, магистраты и предводители купеческих гильдий от ее имени охраняли покой на улицах города.

Падение заработной платы, резкий рост цен с неизбежностью вызывали ропот среди народа. Придворные и спекулянты в городах процветали благодаря мошенничеству, взяточничеству, а в первую очередь — поставкам некачественной одежды, оборудования и продовольствия королевскому флоту или войскам за границей. Бедные же продолжали влачить жалкое существование. Когда в 1588 году в Тилбери Елизавета обращалась с речью к войскам, то с гордостью заявляла, что считает доверие «преданного и любящего народа» своей величайшей «силой и защитой». Но первый испуг прошел, и теперь своим бессердечным отказом выплатить бравым королевским солдатам и морякам полагающееся им жалованье, королева выказывала к ним очевидное пренебрежение.

В своих высказываниях она всегда держалась той риторики, что впервые проявилась в беседе с послом Филиппа II графом Фериа. В декабре 1597 года она заявила французскому послу, что народная любовь к ней поражает воображение, и что сама она любит свой народ никак не меньше[719]. Лупольд фон Ведель, которому на Рождество 1584 года посчастливилось стать гостем королевы, пишет, что, когда Елизавета в открытой коляске проезжала по улицам Лондона мимо подданных, у нее наготове было ритуальное: «Господь да хранит народ мой». На что, сообщает Ведель, — предполагая (несколько оптимистично), что мы поверим, — лондонцы воодушевленно отзывались: «Да хранит Господь Ваше Величество»[720].

Помимо знаменитой депеши Фериа и собственного витийства Елизаветы, главным источником мифа о «доброй королеве Бесс» нужно признать льстивые вставки-примечания, сделанные хватким переводчиком Робертом Нортоном в английских изданиях «Анналов» Кэмдена. Из-за нортоновских фантазий создалось впечатление, будто с момента восшествия на престол и до самой кончины Елизавету всюду встречали «рукоплескания и доброжелательство подданных». А все благодаря таким славным ее качествам, как «исключительное милосердие и доброта», отчего, как пишет Нортон, «не таяла, но крепла народная любовь к государыне до самой ее смерти». Заходя еще дальше в художественном преувеличении, Нортон даже осмеливается утверждать, что никогда еще в истории человечества со времен Геродота и по эту эпоху «ни один народ не чествовал государя своего такой сердечной и неизменной любовью, глубоким почтением и радостным одобрением, какими народ английский всю жизнь одаривал государыню свою»[721].

Несколько лет Англия страдала от жары, чумы и наводнений, а 1595-й стал к тому же вторым неурожайным годом подряд — из четырех, как выяснится позднее. Тлеющее недовольство королевой переросло в открытый мятеж. Оптовая цена сливочного масла выросла с 2 фунтов 10 шиллингов до 4 фунтов за баррель, а мольва, обычная рыба семейства тресковых, любимая бедняками, шла уже не по 3 фунта за центнер, а по 5 фунтов 5 шиллингов. В Лондоне задержали спекулянтов, которые продавали два больших куриных яйца за 2 пенса (около 8 фунтов — в пересчете на сегодняшние цены) и фунт масла за 7 пенсов. Ходили слухи, что цены на пшеницу скоро взлетят с 7 до 16 пенсов за бушель, а заработная плата упала до самого низкого уровня с начала ведения учета. Овцеводы высокогорных и болотистых районов Англии и Уэльса выращивали злаковые культуры в экстремальных условиях, а зерно вынуждены были закупать на рынке, из-за чего вели полуголодное существование. Их бедственное положение способствовало росту внутренней миграции из наименее благополучных регионов страны в столицу. По улицам Лондона бродили теперь тысячи «здоровых побирах», как называли их городские власти; ночами они спали в подъездах домов и на церковных папертях. Эти новоприбывшие вливались в растущие ряды кочующих по Лондону и выпрашивающих еду или работу ветеранов войны и безработных[722]. В то же время рецессия, которой, казалось, не будет конца, уничтожила остатки легальной вещевой торговли[723].

Раздражение подданных вызывала и воинская повинность. Перспектива отправиться служить Ее Величеству за рубеж уже давно вызывала ужас у здоровых, годных новобранцев, и они были готовы на все, лишь бы избежать призыва[724]. По возвращении Эссекса из неудачного похода на Руан Бёрли предостерегает сэра Генри Антона, посла Елизаветы при дворе Генриха IV: «Уверяю вас, что в этом государстве с неохотою смотрят на то, чтобы людей за море посылать, ибо мы прямо видим, что вседневно стараются о вторжении чужеземные враги наши, а потому для отражения этих стараний народ понадобится нам здесь»[725]. Набирать приходилось из самых опустившихся. Кроме Лондона еще и в таких графствах, как Оксфордшир и Беркшир, в новобранцы брали и записывали даже заключенных. Опытные тайные советники быстро смекнули: «жулики, бродяги и другие праздные, распутные и иные непокорные лица» — идеальное пушечное мясо, забыв о том, что назвать человека бродягой означало сделать его таковым в глазах местных магистратов. Мало кто из военных чиновников, отвечающих за рекрутский набор, не брал взяток, и легко представить, откуда черпал вдохновение Шекспир для глостерширских сцен во второй части «Генриха IV»[726].

Видя, что требования продавать масло и рыбу по тем же низким ценам, что они продаются королеве, остаются без внимания властей, отряды подмастерьев в июне дважды врывались на рынки в Саутуарке и забирали с прилавков все, что им приглянулось. В Чипсайде и Лиденхолле низвергли позорные столбы, а мэра угрожали убить. Был же этим мэром не кто иной, как Джон Спенсер, тот самый, который в 1584 году, будучи шерифом, арестовал любимых музыкантов Елизаветы, за что по ее указанию подвергся позорному разносу на Тайном совете. Когда снова вернулась жара и повысился градус общественных настроений, Спенсер в ужасе осознал: ситуация, как никогда почти что за целый век, близка к повторению событий Черного майского дня. Вечером воскресенья 29 июня в сторону Тауэр-Хилла выдвинулась толпа численностью, по некоторым данным, в несколько тысяч человек. Выступавших подбадривали звуки трубы, на которой играл один из ветеранов войны. Сперва планировалось вооружиться в близлежащих оружейных лавках, а после — разграбить дома богатых торговцев, особенно иностранных, и повесить мэра Спенсера на виселице, которую мятежники уже установили перед его роскошным домом в Бишопсгейте[727].

Около семи вечера Спенсер собрал хорошо вооруженный отряд дружинников и направился в сторону Тауэр-Хилла подавлять мятеж. Впереди него вынутым из ножен везли его церемониальный меч. В Тауэр-Хилле мэра встретили градом камней, а меч вырвали у меченосца прямо у Спенсера на глазах. Тем не менее дружинники сумели разогнать толпу, обойдясь при этом без кровопролития, хотя и не без травм. Спенсер же сумел отбить свой меч, и серьезно пострадало лишь его эго, но не авторитет. Грязный, взъерошенный, но невредимый мэр бросился назад в ратушу, чтобы срочно дополнить написанное им ранее письмо к Бёрли новостью о триумфальном аресте зачинщиков[728]. На основании весьма сомнительной интерпретации законов о государственной измене пятеро бунтовщиков предстали перед судом по обвинению в ведении войны против королевы. Суд присяжных, состоявший из обрадованных подавлением бунта собственников, без отлагательств признал их виновными и отправил в кандалах на виселицу[729].

Беспорядки в Тауэр-Хилле всерьез встревожили королеву, и она собрала Тайный совет на чрезвычайное совещание в Гринвичском дворце. 4 июля она устно поставила перед собравшимися задачу, а Бёрли превратил это «техническое задание» в самую суровую и непримиримую прокламацию Елизаветинской эпохи, следовать которой, по требованию королевы, надлежало всем «под страхом монаршего неудовольствия». Под несколько надуманным предлогом, что среди бунтовщиков под ветеранов маскируется «разный низкосортный люд», а именно «праздношатающиеся плуты и бродяги», королева приказала ввести в Лондоне и окрестностях бессрочное военное положение. Верховный военный судья, именуемый маршалом военной полиции, наделялся неограниченным правом «арестовывать таких персон, коих обыкновенные служащие юстиции на путь истинный не наставят». В наиболее тяжелых случаях лиц без определенного места жительства, которых люди маршала задержали за бродяжничество, разрешалось повесить без суда «в рамках провозглашенного военного положения»[730].

В соответствии с целым рядом столь же драконовских, но более конкретных указов, составленных под руководством Бёрли, в распоряжение маршала военной полиции поступал отряд из тридцати кавалеристов, вооруженных пистолетами, мечами и кинжалами[731]. В их задачу входило ежедневное и еженощное патрулирование улиц. Всех подозрительных лиц надлежало доставлять на заседания особой комиссии лондонских и мидлсекских магистратов, которые проходили два раза в неделю в здании центрального уголовного суда неподалеку от Ньюгейтской тюрьмы[732].

В указах подчеркивалось право маршала военной полиции выносить приговоры и вешать без суда любых граждан, пойманных за написанием или распространением крамольных листовок или плакатов. И хотя первый министр Елизаветы в последний момент дополнил документы положением, согласно которому за сведения, приведшие к столь страшному для обвиняемого концу, выплачивалось бы солидное вознаграждение, никого так и не поймали[733].

Слушания дел продолжались все лето. Многих правонарушителей магистраты приговорили к тюремному заключению или порке плетьми. Другим было предписано покинуть Лондон и отбыть по месту рождения. После заката солнца на улицах разрешалось находиться только дворянам, их женам и слугам королевы — поставщикам королевского двора, герольдам-сопровождающим, конюхам, гонцам и музыкантам или иным лицам, за которых дворяне могли поручиться. Для всех остальных наступал комендантский час[734].

Хотя объявить в стране военное положение Елизавету убедил мэр Спенсер, опасавшийся недовольства народа, принятие столь радикальных мер вызвало у судейских опасение, что королева стремится в принципе низложить сложившуюся правовую систему. В ответ на это с категорическим протестом выступили судьи Суда королевской скамьи[735]. Их возмутило очевидное неуважение положений Великой хартии вольности и принципов отправления правосудия. Королеве было направлено официальное письмо, от которого до нас дошел, к сожалению, только фрагмент; в письме судьи отстаивают право вызывать в суд любых заключенных для установления причин их ареста в рамках процедуры habeas corpus[736].

Две недели спустя маршалом военной полиции был назначен сэр Томас Уилфорд, уроженец Кента, зарекомендовавший себя отличной службой в Нидерландах и Нормандии. Бёрли очень хотелось избежать очередного столкновения с судьями, и он поспешил обуздать, насколько возможно, желание королевы увидеть побольше показательных казней. Поэтому мандат Уилфорда подразумевал работу в рамках существующих процедур, то есть с привлечением магистратов и констеблей, а не военных. На виселицу же, согласно окончательной редакции должностных полномочий Уилфорда, надлежало отправлять только преступников «отчаянных», неисправимых, «очевидно виновных» и презирающих закон, а значит, «иного наказания не заслуживающих»[737].

В сентябре мандат Уилфорда тихо отозвали, а дела города снова взял в свои руки мэр Спенсер. К этому времени порядок в Лондоне был в целом восстановлен. По просьбе мэра комиссия при центральном уголовном суде продолжала работать еще год, но ее полномочия ограничивались теперь расчисткой крупных улиц и пивных от лиц низшего сословия, в коих представители высших классов предпочитали видеть бездельников, бродяг и падших женщин[738].

Сама Елизавета напрямую тему закона и порядка более не поднимала. Вместо этого она с одобрением наблюдала, как Тайный совет по собственной инициативе оттачивает правоприменительные нормы, направленные на борьбу с бродяжничеством. В 1596 и 1597 годах Бёрли и другие тайные советники решились на спорные меры: нищих, бродяг, воров, сутенеров и карманников — жителей преступного Лондона — арестовывать, грузить на корабли и отправлять в Ирландию или Нидерланды для несения военной службы. В целях организации подобных чисток формировались новые отряды военной полиции, единственная задача которых состояла в том, чтобы, заметив праздношатающегося, задержать его и препроводить в порт[739]. Демобилизованные ветераны войны, по безденежью вынужденные попрошайничать и уличенные в этом, подвергались аресту и отправке обратно на линию фронта. Впервые праздные прогулки по улицам города были приравнены к тяжкому преступлению, что привело к бурному протесту в парламенте[740].

Особенно возмутит современного читателя то, как спокойно Елизавета восприняла весьма необычное предложение, с которым выступил в 1596 году любекский купец Каспар ван Сенден. Он предложил схватить всех чернокожих выходцев из Африки, живущих в Англии, и депортировать их в Португалию или Испанию для продажи в рабство или обмена на военнопленных англичан. Количество негров, вывезенных с Черного континента на туманный Альбион к тому времени, подсчитать невозможно, однако известно, что с 1540 года экспедиции английских купцов в «Берберию» (атлантическое побережье Марокко) происходили на регулярной основе, а в 1560-х годах сэр Джон Хокинс из Плимута вместе со старшим братом Уильямом снискали себе дурную славу людей, скупающих чернокожих рабов у провинциальных португальских купцов[741]. В коммерческом отношении план Сендена провалился, но доподлинно известно, что Елизавета его одобрила. Этот факт никак не способствует упрочению в XXI веке ее реноме «доброй королевы Бесс»[742].

12

В поисках золота

Когда сэр Уолтер Рэли понял, что его звезда при дворе угасает, а звезды его соперников восходят все выше, он решил, что настала пора поставить все на карту. Вот уже несколько лет Елизавета обещала ему пост капитана королевской гвардии, вот только Хэттон уходить на покой не собирался. Сменить его Рэли удалось только после кончины бывшего фаворита королевы. С новой должностью он приобрел не только жезл из черного дерева с золотым наконечником, но и возможность посещать заседания Тайного совета.

Рэли являл собой пример истинного патриота, и мало кто из современников отличался такой же оригинальностью мышления. Стоило ему понять, что Елизавета не поддерживает его амбициозные планы по колонизации и завоеванию Америки, как он переключился на каперство, — если и был в истории Англии свой конкистадор, то это Уолтер Рэли. Он умел мыслить быстро, действовать же предпочитал как можно более масштабно. Рэли убеждал Елизавету и Бёрли, что стоит изменить тактику действий на море: вместо того чтобы нападать на испанские суда, везущие ценные грузы в Испанию, около Азорских островов посреди Атлантики, как королева приказала Дрейку и Норрису во время их злополучной экспедиции в Португалию, лучше перехватывать и грабить их на выходе из порта. То есть либо совершать набеги в районе Панамского перешейка, куда из перуанских шахт направлялись для последующей доставки в Испанию основные объемы добытого серебра, либо устраивать блокаду побережья Кубы и Флоридского пролива. Королеву Рэли хорошо знал. Если и можно было каким-то образом заручиться ее поддержкой, так только посулив обогащение. Отважный мореплаватель обещал Елизавете золотые горы: награбленного будет так много, что войну против Испании, по сути, будет финансировать сама Испания[743].

Азы каперского искусства Рэли начал постигать еще подростком: его первым наставником стал сводный брат сэр Хемфри Гилберт и родня по матери — убежденные протестанты Чамперноуны из Модбери, графство Девон[744]. Когда в 1562 году во Франции разразились Религиозные войны, Чамперноуны были в первых рядах тех, кто начал промышлять каперством в водах Ла-Манша. Исторически еще со времен Столетней войны каперство практиковали в основном англичане, причем это не противоречило нормам международного права. Власти разных стран выдавали своим купцам, понесшим (по их словам) ущерб по вине иностранных лиц, специальные «каперские грамоты», которые наделяли их правом возместить потери путем «репрессалий». Причем если сначала атаковать дозволялось только вражеские суда, то вскоре было разрешено захватывать и корабли под нейтральным флагом, но с вражеским грузом на борту[745].

С 1568 по 1572 год Чамперноунам втайне оказывал помощь Уолсингем. Совместно с гугенотами Ла-Рошели они сформировали флотилию, которая плавала с «каперскими грамотами», выданными вождями французских протестантов. Вооружившись этим документом, англичане с радостью принялись за грабеж. Нападениям подвергались суда любых стран, но основной целью были испанские галеоны. Затем корсары возвращались в Плимут — пополнить запасы и продать добычу[746]. Задолго до 1585 года, до начала войны с Испанией, они расширили географию своих вылазок: охотясь за (по образному выражению Дрейка) «редкими благостными каплями росы с небес»[747], они даже пересекли Атлантику и достигли Вест-Индии. Когда же в 1581 году португальские кортесы изгнали Антонио I и провозгласили королем Филиппа II, у корсаров появился замечательно щедрый покровитель. Живший в Степни дон Антонио издавал собственные «грамоты», дававшие право на захват как испанских, так и нейтральных судов. Законность этих документов, возможно, и была весьма сомнительна, но международное право находилось тогда еще на самых ранних этапах своего развития, и оспорить эти патенты не было никакой возможности[748].

Официально каперство как способ ведения войны стало применяться Англией с 1585 года в ответ на попытку захвата судна «Примроуз» и введение королем Филиппом запрета для английских и голландских судов на торговлю в портах Испании и Португалии. Тайный совет поручил тогда адмиралу Говарду выдать патенты на репрессалии всем купцам, пострадавшим от акции испанцев. Необходимость представить доказательство понесенных убытков вскоре превратилась в юридическую формальность. Попытать каперского счастья стремились все, кто мечтал сколотить состояние. Все чаще выходили в море военные корабли — вчерашние торговые суда, переоснащенные торговцами на деньги вкладчиков и спекулянтов. Вперед их гнала надежда на скорое и легкое обогащение. Наличием королевского патента капитаны и владельцы интересовались чисто символически. Только с 1589 по 1591 год каперы захватили около трехсот торговых судов и добычи на сумму более 400 000 фунтов[749].

К 1591 году, когда Рэли всерьез занялся каперством, подобных набегов было совершено уже свыше двухсот. Он же задумал предприятие куда более рискованное: рейд в направлении Панамы с целью ударить ни много ни мало по каравану с сокровищами Филиппа II на борту. Для осуществления своего плана Рэли заложил поместья, присовокупил к полученной сумме средства друзей и деловых партнеров и приступил к поиску стейкхолдеров, коих он нашел в лице королевы и графа Камберленда, а также в синдикате лондонских купцов. Даже если бы захватить удалось только три или четыре испанских судна, прибыли оказались бы огромными[750].

Сначала Елизавета разрешила Рэли возглавить экспедицию, но потом передумала. Ее возлюбленного Лестера в живых уже не было, Эссекс был занят осадой Руана, и королева хотела, чтобы рядом с ней оставался хотя бы один красивый мужчина, который бы не давал ей скучать. Елизавета никогда не любила Рэли по-настоящему, но развлекать ее он умел. Узнав, что ему дозволяется сопровождать экспедицию только до мыса Финистерре, он понял, что вынужден искать себе заместителя. Выбор пал на сэра Мартина Фробишера. Этот бесстрашный первопроходец первым из англичан вошел в Гудзонов пролив и предпринял уже три попытки отыскать Северо-Западный проход. Кроме того, у него были хорошие связи в Московской компании. Ожидалось, что Фробишер возьмет на себя командование королевскими судами, как только они выйдут в открытое море, в то время как у штурвала «Косули» — флагманского корабля Рэли — встанет сэр Джон Берг, в свое время сражавшийся в Нидерландах под командованием лорда Уиллоуби и участвовавший в битве при Иври. Он же примет командование пинасами[751].

Рэли был готов отправиться в путь в феврале 1592 года, но дувший несколько месяцев свирепый западный ветер помешал ему. Выйти в море удалось только 6 мая. К тому моменту Рэли уже начал сомневаться в успехе экспедиции. Запасы таяли, а добраться до Карибов до конца благоприятного сезона было уже невозможно. Рэли мучили мысли о том, как он будет расплачиваться с кредиторами[752]. Впрочем, трудности только начинались. Не успел он выйти из Фалмута, как к его кораблю на шлюпке подошел Фробишер: Рэли надлежало немедленно явиться ко двору. Вот-вот должен был разгореться скандал, в центре которого окажется сам мореплаватель[753].

Привыкший всегда действовать по-своему, Рэли не подчинился. Сначала он проследит, чтобы все его корабли прошли мыс Финистерре, и только после этого явится к королеве. Перехватив торговые суда, курсировавшие между Антверпеном и Санлукаром-де-Баррамедой на юге Испании, Рэли обнаруживает на одном из них английского военнопленного, от которого узнает, что из-за шквальных ветров Филипп приказал своему каравану не отбывать из Америки. Зато, сообщил пленник, из португальской Ост-Индии должно выйти не менее пяти многопалубных галеонов водоизмещением в тысячу тонн. Их прибытие ожидается с конца июля до середины августа, а маршрут пролегает через мыс Доброй Надежды и вдоль западного побережья Африки[754].

Новые сведения привели к изменению плана. Рэли разбивает флотилию на две части. Фробишеру приказано курсировать в испанских водах, заперев боевые корабли Филиппа в порту. Берг же должен отправиться к Азорским островам для перехвата галеонов. Только раздав эти указания, Рэли на попутном корабле отправляется в Англию, куда он прибывает на третьей неделе мая. Настала пора встретиться с королевой[755].

Дела, однако, обстояли гораздо хуже, нежели полагал Рэли. Преступление его состояло в том, что он втайне женился на одной из наперсниц Елизаветы Бесс Трокмортон, которая, будучи дочерью сэра Николаса Трокмортона, приходилась королеве родней. В плотские отношения с Рэли она вступила под Рождество 1590 года. Судя по всему, это был союз по любви. Все же одно дело — оказывать знаки внимания королеве, а другое — обрести сына и наследника, о чем Рэли, которому исполнилось 37 лет, уже начал задумываться, как до него Лестер, женившийся на Летиции Ноллис. Бесс была младше мужа на десять лет. При дворе она слыла красавицей, являлась человеком уже зрелым и независимым как в мыслях, так и в поступках. Это не тот случай, когда ветреная девочка-подросток без памяти влюбляется в неотразимого кавалера, — даром что Рэли взял за моду ходить с жемчужной сережкой в ухе, дабы подчеркнуть, по словам одного биографа, «свою мрачную кельтскую мужественность»[756]. К концу лета Бесс забеременела, и пару тайно обвенчали.

В ноябре, спустя два дня после празднования годовщины восшествия Елизаветы на престол Артур, брат Бесс, узнал, в каком затруднительном положении оказалась сестра, и предложил ей помощь. Сказавшись больной, она оставила двор и отправилась к нему в Майл-Энд на западе Лондона, где спокойно родила сына. Точную дату — среда 29 марта 1592 года, между двумя и тремя часами пополудни, — Артур записал в дневнике, который в 1950 году обнаружит в сарае плотник. Рэли, таким образом, становится отцом за месяц до отплытия из Фалмута. В конце апреля Бесс оставила ребенка с кормилицей в Энфилде в Мидлсексе, почти в двадцати километрах к северу от Лондона, и вернулась как ни в чем не бывало к обязанностям фрейлины. Но сохранить тайну надолго не удалось[757].

Если Рэли предполагал, что ему достаточно будет просто все отрицать, то он горько ошибался. К встрече с ним Елизавета подготовилась. Еще за две недели до тайного брака Бесс Трокмортон весь Лондон обсуждал скандальные новости, связанные с королевскими фрейлинами. Сначала стало известно о рождении у Элизабет Саутвелл внебрачного сына. Имя его отца (а им был Эссекс) несколько лет удавалось держать в тайне, хотя тот факт, что ребенка забрала к себе в Стаффордшир и воспитывала Летиция Ноллис, неизбежно породил слухи[758].

Затем королева застает юного Роберта Дадли, внебрачного сына Лестера, целующим фрейлину Маргариту Кавендиш. Недели не проходит, как выясняется, что разрешилась от бремени еще одна фрейлина — Кэтрин Ли. В глубоком отвращении Елизавета увольняет госпожу Джоунс с поста главной фрейлины. Она и соблазнитель юной Ли, сподвижник Эссекса сэр Фрэнсис Дарси отправляются в Тауэр[759].

Фатальную роль сыграла и ложь Рэли. Его отношения с Бесс привлекли к себе пристальное внимание еще до его отплытия к мысу Финистерре. Роберт Сесил, всегда стремившийся быть в курсе событий, попытался прозондировать почву и написал Рэли письмо, предполагавшее по задумке отправителя обмен откровенностями. Но Рэли ответил уклончиво: несмотря на то что он передал общее командование Фробишеру, он все же намерен сопроводить корабли экспедиции. Однако, «что бы ни думали, а отплыть я собираюсь не потому, что гоним страхом перед женитьбой или иным опасением. Будь то женитьба, я бы Вам первому об этом поведал. Не верьте ничему, и прошу Вас, услышав подобные слухи, пресекать их. Господом нашим клянусь, что нет на свете той, с кем бы я связал себя узами»[760].

Врать человеку по фамилии Сесил всегда было неразумно. 28 мая нянька привезла ребенка Бесс в Дарем-хаус, где отец в первый и, возможно, единственный раз качал его на коленях: ребенок умрет менее чем через год. Три дня спустя по поручению Елизаветы Сесил заключил Рэли под домашний арест. Через день или около того его снова доставили в Дарем-хаус, где следить за ним было наказано близкому товарищу Сесила сэру Джорджу Кэрью. Рэли принялся писать душещипательные письма всем сочувствующим, а перед Кэрью разыграл целое представление, в ходе которого страстно клялся, что сердце его разобьется, если не дадут ему хотя бы мельком взглянуть на его богиню — королеву[761].

3 июня Елизавета отправила Бесс жить в семью сэра Томаса Хинеджа и его жены Анны в их лондонский дом недалеко от Олдгейта, поручив Хинеджу приглядывать за молодой женой Рэли, ограничивая ее личную свободу. На Хинеджа, бич Лестера в Голландии, а ныне тайного советника, можно было положиться в таком деле. Решение вопроса, что делать с двумя пылкими влюбленными в долгосрочной перспективе, королева оставила за собой[762].

Просить Елизавету за Рэли готов был один только Эссекс. Былое их соперничество за последние месяцы в основном сошло на нет. Эссекс стал крестным сыну Рэли, а кандидатуру самого Рэли выдвинул на орден Подвязки — жест очевидно бессмысленный, но красноречивый[763]. Образ мыслей королевы оставался для него тайной, и он не мог понять, почему личная жизнь Рэли, которую тот предпочел скрыть от общественности, должна ставить под угрозу его будущее на том лишь основании, что Елизавете захотелось поиграть в приемную мать для женщин достаточно взрослых, чтобы самим принимать решения.

Все находились в напряжении, не в силах угадать, что Елизавета предпримет в дальнейшем. Когда в 1573 или в начале 1574 года Мэри Шелтон, еще одна фрейлина, делившая с королевой спальню, тайно вышла замуж за молодого вдовца Джона Скадамора, Елизавета взорвалась от негодования, так что даже применила к девушке физическую силу, сломав ей палец. Как потом говорила свидетельница происшедшего фрейлина Элинор Бриджес графу Ратленду: «Худо обошлась королева с Мэри за то, что та вышла замуж. Отвела душу и злыми словами, и рукоприкладством, а согласия своего не дала. Не представляю себе, чтобы кто-то заплатил за мужа дороже нашей Мэри». Инцидент замяли, свидетелей заставили лгать, что виной травмы стал упавший подсвечник[764]. Пережив неприятные столкновения с королевой после женитьбы на леди Дуглас Шеффилд, сэр Эдуард Стаффорд утверждал, что Елизавету «раздражает любой роман»[765].

Слова Стаффорда по понятной причине полны желчи. Но, с точки зрения королевы, поступок Бесс был равнозначен нарушению клятвы. Становясь фрейлиной, девушка поклялась служить Ее Величеству с честью и преданностью, что, по мнению королевы, означало также блюсти девичью честь. Если слуги Елизаветы и их дети вели себя в понимании королевы прилично, она даже готова была помочь им в любовных делах. Вопреки ожиданиям вскоре королева окажет содействие Элизабет Горджес, дочери одной из любимых ее фрейлин Хелены Снейкенборг, маркизы Нортгемптон, и ее второму мужу сэру Томасу Горджесу, когда ее родственники не дадут своего согласия[766].

К несчастью, Бесс сначала разделила с Рэли ложе, а после, забеременев, сочеталась с ним тайным браком. Этими своими поступками она била Елизавету по самым уязвимым местам. Получается, что ее сродница не только допустила до себя Рэли ради «разнузданных утех», но и посмела выйти замуж за человека, от которого сама Елизавета ожидала вечной преданности[767]. Ведь Рэли в куда большей степени, чем Лестер или Хэттон, был обязан королеве своим взлетом. И теперь она чувствовала себя преданной. И оскорбленной: всего за два месяца до рождения сына Рэли она передала ему в аренду на 99 лет Шерборнский замок и его роскошные поместья.

Как и в случае тайной женитьбы Лестера на Летиции Ноллис, за известием о бракосочетании Рэли не последовало ни резкой эмоциональной вспышки, ни бранных слов. Для провинившихся перед королевой это не предвещало ничего хорошего. Когда Елизавете удавалось обуздать гнев, она становилась только опасней. Буря разразилась в понедельник 7 августа. Королева приказала взять Рэли и Бесс под стражу и отправить в Тауэр, где поместить в отдельные камеры[768]. В письме к Энтони Бэкону — племяннику Бёрли, человеку болезненной конституции, но блестящему знатоку языков, который станет вскоре главным осведомителем Эссекса, ответственным за сбор сведений и манипуляцию общественным мнением, — сэр Эдуард Стаффорд злорадствует: «Коль скоро Вы захотите встречи с сэром Рэли либо полюбезничать с госпожой Трокмортон, завтра найти обоих сможете в Тауэре, если только обратное повеление не будет сегодня оглашено, как некоторые ожидают, либо тот, кому наказано обоих туда доставить, не явится за ними сегодня»[769].

Судьба влюбленных была предрешена полным отсутствием малейшего намека на раскаяние. Рэли исполнилось сорок лет, и верх в нем все чаще брала презрительная самонадеянность в сочетании с отвращением к унижениям, которые ему приходилось терпеть, потворствуя тщеславию стареющей, вспыльчивой старой девы. Потребовав в Тауэре перо и бумагу, он переворачивает с ног на голову символический смысл водного представления в Элветхеме. В стихах Рэли откровенно выводит себя как широкое, беспокойное море, а Елизавету как неприступную, тираническую Синтию, богиню луны, отличающуюся мстительностью и склонностью к неисполнимым мечтаниям, а также привычкой, вопреки доводам рассудка, подвергать искренних в своих чувствах возлюбленных мучениям[770].

Бесс, в свою очередь, казалось, пребывала в блаженном неведении, думая, что смиренная покорность вкупе с самыми унизительными извинениями — единственная возможность снискать у королевы прощение. Хотя с тех пор, как восемь лет назад Бесс сделалась фрейлиной, она провела бок о бок с королевой многие месяцы, девушка упрямо продолжала считать, что не сделала ничего плохого. В письмах к сочувствующим друзьям, которые они, как надеялась отправительница, покажут королеве, она заявляет: «Уверяю вас, я никогда не желала и никогда не пожелала бы своей свободы без доброго расположения и совета сэра Уолтера Рэли. Предпочитаю и ценою жизни, не колеблясь долго, оставаться в заключении, чем чтобы сэр Уолтер просил за меня и ему от того вышла беда». Письмо она подписывала «С неизменным дружеским расположением, E. R.»[771], стремясь инициалами подчеркнуть, что считает брак законным, но при этом намеренно провоцируя: такими же инициалами подписывалась сама королева.

Бесс и Рэли спасло то, что вскоре Елизавета почти буквально ощутила острый запах трофеев. Пяти недель не прошло, как влюбленных заточили в Тауэр, и тут королева узнает, что корсары Рэли захватили португальский галеон, который уже благополучно доставлен в Дартмут с настоящим сокровищем на борту. Часть добычи, впрочем, уже успели вывезти в Эксетер, спрятав в мешках и под мужскими плащами[772]. До Лондона добрались мешочки с жемчугом и горшки с ароматным мускусом, используемые в парфюмерии и как афродизиак. Как жаловался своему отцу Роберт Сесил, который на пути в Дартмут со всей поспешностью повернул в Эксетер, воров можно было учуять за километр. За этим товаром в Девон устремилось не менее 2000 торговцев. Как язвительно замечал очевидец, происходящее напоминало Варфоломееву ярмарку[773].

На этот раз удача, похоже, действительно улыбнулась Рэли. Когда он разделил свою флотилию, эскадра сэра Джона Берга отплыла на Азорские острова, где они обнаружили первый из португальских галеонов. Во время шторма он ушел от кораблей Берга, и тот разместил суда так, чтобы перехватить второй галеон, шедший следом. В полдень 3 августа он заметил на горизонте «Мадре-де-Дьос», возвращавшуюся из Кочи, что у западного побережья Индии. Это был настоящий плавучий замок водоизмещением 1600 тонн и 50,2 метра длиной, а главная мачта возвышалась на 36,8 метра. Для того чтобы с ним управиться, требовалось более 600 человек. У судна было не менее 7 палуб, одна над другой, а две трети его тоннажа приходилось на экзотические товары. Галеон стал самым ценным трофеем, захваченным английскими каперами за долгие годы войны[774].

После ожесточенной и кровопролитной перестрелки, длившейся с полудня до сумерек, сопротивление огромного корабля было подавлено, и его команда вынуждена была сдаться. Первыми на борт поднялись люди Рэли, начался разгул грабежа. С помощью свечей они обшарили верхние палубы и забрали самую ценную часть груза, которую к тому же легко было вынести: золото, серебро, изумруды, бриллианты, рубины, жемчуг и янтарь (его обычно помещали в амулеты: считалось, что он делает человека притягательнее). Только чудом удалось избежать страшного взрыва, когда с высоко поднятыми свечами грабители ворвались в оружейную, набитую порохом[775].

В течение десяти следующих дней с галеона на десять каперских судов переносили наиболее крупные и тяжелые грузы. Поскольку у берегов Бретани, недалеко от устья реки Блаве, все еще существовала опасность столкнуться с испанскими военными кораблями, каперы с добычей торопились как можно быстрее отправиться домой. Многие английские парусники взяли курс не на Плимут, а на Дартмут. Там бо́льшая часть добычи, оцениваемая примерно в 250 000 фунтов, разошлась по абсурдно низким ценам. Реальный объем награбленного стал ясен, только когда до дартмутских пристаней добрался наконец Сесил, посланный Тайным советом для проведения инвентаризации. Помимо прочего, насчитывалось 537 тонн специй, 8500 центнеров перца, большие сундуки гвоздики, корицы и мускатного ореха, 15 тонн черного дерева, два огромных золотых креста и большая брошь, усыпанная бриллиантами, предназначенная для короля Филиппа, которую мародеры упустили. А кроме того, ковры, гобелены, шелка и ткани, китайский фарфор, шкуры диких зверей, кокосы, ладан, красители, такие как кошениль и индиго, слоновая кость и зубы слона (их измельчали в порошок и применяли для лечения проказы).

По указанию Сесила, дома местных жителей и постоялые дворы, где остановились наиболее состоятельные торговцы, обыскали с целью вернуть как можно больше из похищенного груза. В результате обнаружили драгоценности, в частности жемчуг, бриллианты, а также золотой браслет, вилку и ложку из хрусталя с рубинами. В целом стоимость изъятых товаров была оценена в 141 120 фунтов (141 млн фунтов — в пересчете на сегодняшние деньги) — сумма, с трудом поддающаяся воображению[776].

Тем временем моряки, служившие под началом Рэли, шумели на всю Западную Англию, щедро тратя деньги на выпивку и женщин. Когда Елизавете было доложено, что угомонить их сможет только бывший командир, она нехотя согласилась подписать приказ о его условном освобождении. Итак, двух месяцев не прошло с того момента, как Рэли доставили к причалу Тауэра и провели как важного заключенного по узкому подъемному мосту, как он сам вышел из тюрьмы через главные ворота[777]. Его сопровождал в Дартмут «хранитель» — некий «Блаунт», возможно, сэр Кристофер Блаунт, его заклятый враг и отчим Эссекса. С жалостью к себе твердил, что по-прежнему остается бедным пленником королевы, но фактически теперь ему была дарована свобода[778].

В действительности для освобождения Рэли было много резонов. Только он один, вдохновитель экспедиции, мог надлежащим образом объяснить Роберту Сесилу и его чиновникам, какие затраты понесли различные инвесторы на оснащение каперов и какая доля добычи по праву принадлежала им. На первый взгляд задача была простая. Однако Рэли знал, что без подвоха не обойдется: Елизавета всех опередит и заявит претензии на львиную долю трофея[779].

И он был абсолютно прав. Разъяренная масштабами хищения королева сперва подумывала конфисковать все, что осталось от захваченного богатства, и Рэли едва ли смог бы остановить ее. Чтобы заткнуть ему рот, она вполне могла заявить, что разворовывание организовал сам мореплаватель, а также сэр Джон Берг, которого Елизавета уже обвинила в незаконном присвоении драгоценных камней, янтаря и мускуса. Королеве не помешал бы даже такой неудобный факт, что в момент самого масштабного разграбления Рэли находился не в открытом море, а в Тауэре. В конце концов, верхние палубы галеона обыскивали в первую очередь именно люди Рэли. Таким образом, его вина в столь халатной растрате двух третей добычи (по стоимости, если не по объему) сомнений не вызывала[780].

Жадность королевы обнаружила самую хищную сторону ее натуры. Памятуя о том, какой гнев вызвала у Елизаветы отправка смертного приговора Марии Стюарт, Бёрли очень не хотел навлечь на себя подобную немилость вновь. Поэтому он предложил своему заместителю сэру Джону Фортескью, человеку, ответственному за стабильное поступление средств в казну, сообщить Елизавете, что в условиях войны она имеет право по королевской прерогативе распределять причитающиеся доли трофея по своему усмотрению. Решение ее будет считаться окончательным и «являть собой в этом деле закон», не подлежащий оспариванию[781].

Но Фортескью такой подход не устраивал. Назвав происходящее «щекотливым делом», он заявил Бёрли, что «дух служения отравлен будет, если к милорду Камберленду и сэру Уолтеру Рэли и остальным не проявят должного уважения, ибо никогда более не будет у них побуждения к подобным экспедициям, если с ними не поступят так, как подобает поступать с лицами благородными»[782].

В результате был достигнут компромисс, но компромисс с большим перевесом в пользу королевы. Хотя, как Рэли напоминал Бёрли, Елизавета внесла лишь десятую часть от суммы покрытия всех расходов на экспедицию, теперь только она решала, кто из участников сколько получит, причем независимо от размера вложений[783]. Так, сама королева изначально предоставила только два судна и 1800 фунтов стерлингов, но из прибыли присудила себе 70 000 фунтов, то есть ровно половину. Камберленд, ссудивший 19 000 фунтов, получил их обратно и заработал сверх того 18 000, почти удвоив вложения[784]. Синдикат лондонских купцов, расставшийся с 6000 фунтов, приблизительно столько же и вернул. Но Рэли, потратившему 34 000 фунтов, назначили те же 34 000, прибавив к ним скромные 2000 в качестве прибыли. Очевидно, что формула расчета прибыли пропорционально вложениям в его случае отличалась. Все дело в том, что Елизавета сильно занизила расходы, понесенные Рэли на оснащение кораблей, и не приняла во внимание 11 000 фунтов, которые мореплаватель должен был заплатить в качестве процентов по займам. Одним росчерком пера она превратила скудную «прибыль» Рэли в огромный убыток[785].

Не сумев примириться с его матримониальным порывом, Елизавета отлучает Рэли от двора и на неопределенный период отстраняет его от должности капитана королевской гвардии. 22 декабря из Тауэра отпускают Бесс, и пара отправляется в Шерборн залечивать раны к Рождеству[786]. Рэли заплатил за их свободу, пожертвовав от 16 000 до 32 000 фунтов прибыли, которые, по подсчетам Сесила, должен был получить[787]. Предвидя такой исход за несколько недель до окончательного расчета, он с обычным своим бахвальством шутил, что «никто еще до сих пор так много не дарил Ее Величеству»[788].

Влияние Рэли при дворе ослабело, но из игры он не вышел. В парламент он баллотировался от скромной деревни Митчелл в Корнуолле, а не в качестве рыцаря графства Девон. Рэли понимал: вернуть расположение королевы можно, только снова выйдя в открытое море. После смерти своего первенца он утешал себя тем, что Бесс снова забеременела: в День Всех Святых 1593 года в приходской церкви Лиллингтона, в нескольких километрах к югу от Шерборна, старший из двух оставшихся в живых сыновей будет крещен Уолтером, или «Уотом» — для краткости[789].

Вот уже несколько лет Рэли занимали истории, пересказываемые друг другу испанскими конкистадорами, о легендарной империи, известной как Эльдорадо, которой правил потомок правителей государства инков. Считалось, что там находились шахты — источник богатств инкской и ацтекской цивилизаций. Поскольку Томас Харриот все еще являлся главным импресарио команды технических советников Рэли, тот поручил ему разработать новый план исследований и открытий. Получился вариант первоначальной стратегии 1585 года, которая не произвела впечатления на королеву, но с акцентом на поисках золота[790].

По легенде, исчезнувшая империя находилась в Гвиане, между устьями Ориноко и Амазонки, где сегодня располагаются Венесуэла и Колумбия. Глубоко в тропических джунглях, где-то у истоков Ориноко был спрятан золотой город Маноа, чей правитель обедал на золотых и серебряных блюдах, владел сундуками, полными золотых слитков и драгоценных камней, а отдыхал в саду, заполненном скульптурами животных и растений из золота в натуральную величину. Об этом волшебном месте Рэли рассказал первооткрыватель Дон Педро Сармьенто де Гамбоа, захваченный одним из каперов сэра Уолтера. Он также сообщил, что дон Антонио де Беррио, губернатор испанской колонии Тринидад, совершил не менее трех экспедиций в джунгли в поисках золота[791].

Сидя дома с Бесс, Рэли все чаще думал об Эльдорадо, и эти фантазии разжигали в нем пламя азарта. В конце концов он решил, что пришло время отправиться на Тринидад и начать поиски золотого города. Если предприятие увенчается успехом, он приобретет по праву принадлежащие ему славу и богатство, а кроме того, вернет себе и былое положение. Бесс, насколько могла, старалась отговорить его. Она даже писала Роберту Сесилу: «Коль скоро осталось в Вас уважение к ближнему или расположение к сэру Уолтеру, то я надеюсь, что Вы увлечете его на Восток и заставите забыть о крае заходящего солнца»[792].

Но и Сесил, и адмирал Говард охотнее предпочли бы выручить свою долю, если бы у Рэли все получилось. Они спонсировали экспедицию, а сам мореплаватель продал принадлежащие ему земли и занял еще 60 000 фунтов. Учитывая сумму уже имевшейся у него задолженности, ему удалось невозможное, а все благодаря поручительству родственника, успешного лондонского дельца Уильяма Сандерсона[793]. Рэли был чрезвычайно самоуверен и без зазрения совести занимал у доверчивого зятя, мужа племянницы, взамен на сомнительные обещания все вернуть. В конце концов Сандерсон разорился[794].

В четверг 6 февраля 1595 года Рэли отплыл из Плимута в направлении Канарских островов. Вместе с ним на пяти кораблях отправилось 200 моряков и 150 солдат, в числе последних и сын сэра Хемфри Гилберта Джон. Полтора месяца спустя экспедиция прибыла на Тринидад. Ночью Рэли организовал нападение на спящий испанский гарнизон и захватил самого Беррио. Со своим знатным пленником он обращался очень хорошо: устраивал званые обеды с его участием, угощал вином, был сама любезность и наконец вытянул из испанца бесценные сведения, которые, как он считал, помогут ему преуспеть в том, чего до него никому не удавалось[795].

Отобрав сотню самых крепких членов команды, Рэли повел отряд на гребных лодках-скорлупках по мелководным песчаным каналам дельты вверх по кишащему крокодилами Ориноко. Искателям противостояли проливные дожди, сильные встречные течения, палящее солнце. В ходе экспедиции их не раз поджидала опасность, мучили змеи и насекомые; запасы продовольствия и питьевой воды быстро подходили к концу. Члены экспедиции тем не менее продвигались вперед, подбадривая себя тем, что скоро каждый станет богат как Крез. Им удалось пробраться вглубь материка на 402 километра. Но хотя неподалеку от реки Карони, притока Ориноко, Рэли и обнаружил в отступе скалы то, что ему показалось золотоносным сырьем, у него не оказалось необходимых инструментов для его разработки. Только по возвращении обнаружилось, что все те камни, которые Рэли и его товарищи собрали в ходе экспедиции, к большому их разочарованию, никакой ценности не представляют[796].

Пока Рэли находился вдали от родных берегов, Елизавета и думать про него забыла. Сам же он вспоминал о ней постоянно. Прибыв на Тринидад, мореплаватель показывает ее портрет вождям местных племен и превозносит правительницу в своих рассказах. Удивительная встреча ждала его примерно в пяти километрах к востоку от слияния Карони и Ориноко, на правом берегу последней. Там в наскоро разбитой палатке предводителю англичан через переводчика удалось побеседовать с вождем народности оренокепони Топиавари. Ему Рэли сообщил, весьма приукрасив действительность, что англичан в эти края отправила ни много ни мало королева-дева, которая желала бы защитить местных туземцев от жестокостей, творимых испанцами[797].

Но, несмотря на свое мужество и удаль, в Плимут Рэли возвращается в сентябре несолоно хлебавши. Дома его с радостью ждала одна Бесс[798]. Шерборн, поместье, которое он так долго старался приобрести, он называл теперь «сия безрадостная обитель». Отсюда посылает он письмо за письмом Роберту Сесилу, убеждая его выступить спонсором еще одной экспедиции в Южную Америку, благодаря которой их убытки станет возможным вернуть[799]. Получает Сесил и весьма пространный отчет, который Рэли составил либо на обратном пути в Англию, либо вскоре после прибытия в Плимут. Это настоящий приключенческий роман, держащий читателя в напряжении смесью фактов и вымысла, превосходящий все написанное мастерами последующих эпох вроде Киплинга и Хаггарда. На следующий год текст выйдет из печати, аккуратно отредактированный под надзором Сесила. Называться эта книга будет «Открытие обширной, богатой и прекрасной Гвианской империи», представляя собой, по сути, призыв ко всем и каждому принять в следующей экспедиции финансовое участие[800].

Выступая с патриотическим призывом, предназначенным для елизаветинских ушей, Рэли убеждает Сесила, что либо война с Испанией будет вестись за счет самой этой католической державы, либо Филипп окажется непобедим, а дело протестантизма в Европе потерпит крах. «Зачем воевать, растрачивая государственные деньги?» — страстно восклицает он[801].

Елизавета, однако, оставалась глуха. Возродиться, будто фениксу из пепла, Рэли позволят лишь неожиданно пришедшие и вызвавшие ужас Елизаветы вести о том, что уже почти снаряжена очередная Армада, а испанцы штурмуют Кале. Вот тогда, подобно хамелеону, в которого Рэли к этому моменту превратился, он сумеет явить себя Елизавете в новом образе и вернуться в эльдорадо ее благосклонности.

13

Заговор против королевы

В четверг 28 февраля 1594 года с рассвета и до четырех часов дня в лондонской ратуше происходило событие, о котором по всей стране говорили потом еще целый месяц. Судили Родриго Лопеса, в течение двенадцати лет состоявшего личным лекарем при Елизавете. Была собрана специальная комиссия из пятнадцати человек: португальцу вменялось в вину участие в заговоре с целью отравить королеву. За столь ужасное преступление ему обещали заплатить 50 000 крон и золотых эскудо (около 18 млн фунтов в пересчете на современные деньги)[802]. После того как было зачитано длинное обвинение, у Лопеса спросили, признает ли он себя виновным, на что он ответил отрицательно. После этого к присяге привели двенадцать присяжных (исключительно жителей Лондона), и государственные обвинители начали излагать обстоятельства дела.

Прошло семь-восемь часов, и присяжных попросили вынести вердикт. Последние не сомневались ни секунды: виновен. Как это обычно бывало в ту эпоху, интересы обвиняемого в государственной измене никто не предоставлял. На вопрос, известна ли Лопесу причина, по которой суд не может перейти к вынесению приговора, он ответил: «Мне нечего добавить к тому, что я уже сказал». Тогда в суде зачитали показания, данные им в Тауэре в ходе тщательного допроса. Представили и показания свидетелей.

Не медля ни минуты, обвинение ходатайствовало о вынесении приговора. Суд постановил, что Лопеса надлежит препроводить обратно в Тауэр, откуда его на повозке должны доставить в Тайберн к месту казни, где его ожидает повешение, потрошение и четвертование[803]. Однако за день до казни Елизавета велела приостановить приведение приговора в исполнение. И вот уже начало июня, а Лопес все еще жив и здоров. С чем связана такая отсрочка? Неужели стареющая королева поверила в невиновность своего врача? Или утратила контроль за ходом событий, не в силах решить, кому верить: Лопесу или его обвинителям?

Крещеный сын иудея-выкреста, дослужившегося до главного лекаря короля Португалии Жуана III, Лопес получил медицинское образование в Коимбрском университете, славившемся тем, что в его стенах учили арабской и азиатской медицине и применению сильнодействующих наркотиков. В возрасте около тридцати лет, спасаясь от ненавидимой им инквизиции, он перебрался в Англию незадолго до восшествия на престол Елизаветы. На людях Лопес исповедовал протестантизм, посещал местную приходскую церковь, но втайне, как утверждали, продолжал придерживаться иудаизма. В Лондоне его назначили домашним врачом при больнице Святого Варфоломея, и вскоре за ним закрепилась слава светского врача: если верить одному из недоказанных обвинений, Лопес нелегально делал аборты[804]. Супругой его стала дочь бакалейщика Ее Величества Сара Аньес, которая, как и он, происходила из португальских евреев. Жилище лекарь снимал в приходе Святого Андрея в Холборне[805].

Некоторое время спустя благодаря участию одного анонимного, но очень важного пациента (почти наверняка Лестера) Лопес получил дозволение стать королевским подданным и полноправным гражданином страны. Вскоре среди его пациентов оказался и Уолсингем. Затем и сама Елизавета назначает его своим главным лекарем, положив ему жалованье 50 фунтов в год. Он становится одним из немногих мужчин, вхожих в королевскую опочивальню, и единственным, кому разрешалось видеть Елизавету без парика, белил и румян. На момент обвинения в заговоре он вместе с женой и дочерью жил на широкую ногу в доме в Маунтджой-Инн, недалеко от Олдгейта. Там же проживала одно время и прабабка Елизаветы Мария Бофор[806].

Товарищи-португальцы Лопеса знали о «благоволении к нему государыни». Сам же врач глубоко погрузился в мутные воды политики и шпионажа[807]. В 1581 году убежище в Англии стремился получить дон Антонио из Крату. Именно Лопес просил о нем Лестера и в целом выступал как неофициальный посол и финансист низложенного монарха[808]. Четыре года спустя во время поездки в Западную Англию Антонио заболевает, и Елизавета просит Лопеса, находящегося при ней во дворце Нонсач, скорее отправиться в Плимут и поставить больного на ноги[809]. Однако, когда в 1589 году попытка Дрейка и Норриса захватить Лиссабон закончилась провалом, королева совершенно охладела к Антонио, после чего он сначала был вынужден прозябать в Виндзоре, а затем и вовсе уехать во Францию, где ему назначили скромную пенсию. По мере того как шансы Антонио отвоевать португальский престол таяли, редели и ряды его сторонников, некоторые из которых даже пытались прощупать почву — не примет ли их обратно Филипп II, тот самый, кого они раньше величали не иначе как подлым узурпатором.

По мнению Бёрли, сложившееся положение вещей таило в себе не только опасность, но и любопытные перспективы. Последние были связаны с тем, что вербовать португальцев в качестве тайных агентов Ее Величества, а еще лучше — контрразведчиков, стало относительно несложно. А опасность заключалась в том, что с тем же успехом они могли переметнуться к испанцам или попросту продавать им сведения, полученные от тайных советников или придворных.

Лопеса отличало благоразумие: насколько возможно, он старался не поверять никаких сведений бумаге. Всерьез на поприще шпионажа он проявляет себя в 1589 году, передав Уолсингему сведения о планах испанцев после крушения Армады[810]. Благодаря Лопесу, работающему под псевдонимом «Купец», Бёрли знакомится с некоторыми сомнительными личностями из окружения врача Эктора Нуньеса, еще одного португальца-изгнанника, а кроме того — предводителя еврейской общины Лондона. В частности, с Мануэлем де Андрадой, доверенным лицом дона Антонио. Однако в действительности Андрада был двойным агентом и поддерживал регулярные контакты с Бернардино де Мендосой, послом Филиппа II[811].

Когда в 1591 году Бёрли попытался повлиять на Елизавету, лоббируя экспедицию Эссекса в Нормандию, было уже ясно, что растущие затраты на войну с Испанией превосходят все ожидания. Глубокое впечатление на Бёрли произвели затянувшиеся мирные переговоры Елизаветы с герцогом Пармским, прерванные лишь после того, как в Англии стало известно о приказе Филиппа об отплытии Армады в направлении английских берегов. С тех пор произошло немало событий, убедивших Бёрли в том, что королева в глубине души желает мира. Тогда он решается на немыслимое: попытаться самому начать мирные переговоры с испанской стороной. Для подобных секретных заданий прекрасно подходили португальцы[812].

Весной 1591 года Андрада (под кодовым именем «Давид») отправился из Лондона в Эскориал. Он передал сообщение Бёрли о том, что Елизавета хотела бы заключить мирный договор, благодаря чему добился аудиенции с королем Филиппом[813]. Яркое описание этой встречи оставил сам Андрада: престарелый, страдающий артритом король, чью руку ему предложили поцеловать, не встает с черного бархатного кресла, в котором его носят слуги[814]. Как и следовало ожидать, Филиппа мир интересовал постольку, поскольку надеждой на него можно было бы усыпить бдительность Елизаветы, пока он будет проводить перевооружение испанской армии. Вслед за королем с Андрадой встретились ближайшие советники монарха Кристобаль де Моура и Хуан де Идьякес — известные сторонники решения политических споров методом кинжала. Они предложили ему большую сумму денег за убийство или похищение дона Антонио.

На второй из этих встреч Андрада поинтересовался, что получит тот, кто решится совершить покушение на саму Елизавету. Как он впоследствии доказывал Бёрли, вопрос задавался исключительно из желания прояснить для себя намерения Филиппа. Ответ последовал осторожный. Однако в качестве намека де Моура — или, согласно некоторым источникам, сам Филипп II — передал португальцу золотое кольцо с бриллиантом и большим рубином стоимостью более 100 фунтов. Кольцо предназначалось в подарок Лопесу или его дочери в знак высокого уважения к нему испанского монарха. Видимо, уже в то время имя Лопеса в Мадриде значило немало[815].

Поскольку Андрада готов был служить тому, кто больше заплатит, весьма вероятно, что тогда он вел двойную игру, намереваясь в будущем расстроить планы Бёрли. Однако все пошло совершенно не так, как предполагалось. На обратном пути корабль Андрады потерпел крушение у берегов Сан-Мало. Добираться в Лондон ему пришлось по территории Франции, а потом на фламандской шлюпке из Гавра. Близ Дьеппа шлюпку перехватили три патрульных французских судна, португальца обыскали, что привлекло к нему внимание Оттивела Смита, английского купца, покинувшего Руан после прихода туда войск Католической лиги. Впоследствии он станет одним из самых надежных информаторов Бёрли. В письме от 6 июля 1591 года Смит предупреждает лорд-казначея о том, что при Андраде был найден ряд весьма компрометирующих бумаг, а кроме того, аккредитивы испанской короны на получение средств во Фландрии. И это притом, что он, по его собственным словам, верен Англии[816].

Высадившись в Рае, Андрада сразу же попал в руки королевских солдат. Он пишет Бёрли, требует к себе его либо «иного человека, которому Ее Величество доверяет»[817]. В результате допрашивать заключенного и осматривать его вещи прибыли Родриго Лопес и слуга лорд-казначея Томас Милл[818]. На второй неделе августа приехал для личной беседы и сам Бёрли — за эту ошибку он впоследствии дорого заплатит[819]. Встреча оказалась краткой. Андрада сообщил ему ложные сведения о якобы принципиальном согласии Филиппа на заключение мирного договора. Бёрли не поверил: он только что изучил конфискованные в Дьеппе документы[820].

Первый министр Ее Величества понимал: если королева узнает, что он вел переговоры с испанцами за ее спиной, ему не поздоровится. Поэтому Бёрли постарался замести следы. Он просит королеву об аудиенции, в ходе которой, аккуратно преуменьшив масштаб собственного участия, сообщает не совсем правдивые сведения: якобы Андрада прибыл в Англию неожиданно и является посланником Филиппа II, который желал бы заключить мирный договор. Что Ее Величество прикажет делать? Королева несколько удивилась. Что ж, нужно послать к заключенному Миллса с новым списком вопросов, на которые тот должен ответить. Однако не на португальском — этого языка не знали ни Елизавета, ни Бёрли, — а по-французски или по-итальянски[821].

В конце концов Андраду выпустили из тюрьмы и установили за ним слежку. Португалец некоторое время жил у Лопеса, но поздним вечером 24 апреля 1593 года ему удалось ускользнуть и бежать из английской столицы через Кале в Брюссель. Больше в Англию он не вернется[822]. В декабре его заметили во Флиссингене, а потом — в Амстердаме. Он продолжал выдавать себя за дипломатического посланника дона Антонио, однако маска была сорвана: Андрада был опасным шпионом на службе у Филиппа II. Одно только не давало покоя Бёрли: Лопес, как кажется, обращался с ним слишком уж любезно, а значит, мог знать о тайном «заигрывании» первого министра с испанским королем. Эта потенциальная зацепка не могла его не тревожить[823].

Громкое обвинение в измене против королевского лекаря выдвигает не Бёрли, а победоносный Эссекс, тем самым впервые проявив себя как серьезный политик. На подобную метаморфозу ему потребовался удручающе долгий срок: с тех пор, как попытка взять Руан при помощи осадных лестниц закончилась фиаско, рассчитывать на дальнейшее продвижение герцогу не приходилось. В те двадцать месяцев, что прошли с момента его возвращения из Франции, он во время официальных приемов исполнял роль сугубо декоративную[824].

Чтобы возвысить Эссекса до уровня, равного ей на приемах, Елизавета разрешила ему оставаться в королевском дворце в тех же покоях, где некогда проживал Лестер, и занять особняк Лестера на улице Стрэнд, который Эссекс тут же окрестил собственным именем. В связи с тем, что все имущество и произведения искусства, которыми владел отчим Эссекса, распродали на аукционе, королева одолжила фавориту мебель, а потом даже повелела, чтобы ему выдали ключи от загородного дома Лестера в Уонстеде. Но все его просьбы о покровительстве для него или продвижении его друзей игнорировались[825].

В связи со вспышкой чумы празднование Рождества 1593 года проходило в относительно узком кругу придворных. Из Виндзорского замка в Хэмптон-корт Елизавета переезжает вскоре после того, как завершает свой перевод «Утешения философией». Тем не менее ее все еще терзают периодические приступы меланхолии. На второй день Рождества, в День подарков, прибыл Роберт Кэри. Придворных он застал в приемном зале за танцами, согласно обычаю, а вот Елизавета пребывала в отвратительном настроении и из опочивальни не выходила[826]. В Крещенский сочельник ей все же пришлось прервать свое затворничество и принять Бернхарда Ангальтского, младшего брата принца Кристиана Ангальтского. Бернхард в ходе осады Руана командовал отрядом немецких рейтаров Генриха IV. В тот вечер королева посетила представление, а после решила посмотреть на танцы и засиделась до часу ночи[827]. Как сообщает Энтони Стэнден, один из главных шпионов Уолсингема, который отличался сомнительной репутацией: «Восседала государыня на высоком престоле в богатом уборе». Подле нее стоял высокий, стройный и гладковыбритый, не считая острых усиков, Эссекс, «с которым она предавалась ласковому и благосклонному общению»[828].

Эти слова Стэндена часто толкуются неверно. Елизавета представляется сексуально озабоченной старой девой, которая в открытую флиртует с мужчиной вдвое младше ее, целуя и даже лаская его[829]. На основе одного только приведенного выше пассажа писатель и биограф Литон Стрейчи выдумал целую историю: «От лести Эссекса сердце королевы таяло, а стоило ей коснуться своими длинными пальцами его шеи, как все ее естество будоражило желание плоти, описать которое она была бы не в силах»[830].

Но во фразе «предаваться общению» нет никакого сексуального подтекста, и речь идет исключительно об обмене мыслями, планами, возможно, что и заинтересованными взглядами; видимо, что-то подобное и пытался сказать Стэнден. Вне всякого сомнения, общество Эссекса было Елизавете по душе. Его внимание воодушевляло, с ним она чувствовала себя помолодевшей. Но как бы сильно королева ни привязалась к нему, Эссекс был не Лестер, которого Елизавета действительно несколько раз целовала и нежно гладила на людях. Совсем недавно она всерьез поссорилась с молодым фаворитом. И неудивительно, ибо весь двор гудел от слухов, что полку пациентов Лопеса прибыло и теперь у него (вот какая неловкость) лечится от венерического заболевания сам Эссекс[831].

Вероятно, Елизавете просто нравилось дергать за ниточки, заставляя фаворита исполнять ее прихоти. О содержании их беседы тем вечером нам ничего не известно, однако приблизительно в это время Эссекс начинает просить королеву за своего нового друга и советника Фрэнсиса Бэкона[832]. Бэкон, блестящий юрист и эрудит, претендовал на высокую должность королевского прокурора, которую вот-вот должен был оставить сэр Томас Эгертон. Если Эссекс и заговорил об этой теме, то Елизавета, скорее всего, ответила уклончиво. Устраивать карьеру Бэкону ей претило — он в свое время вызвал ее неудовольствие, выступив в парламенте в защиту интересов налогоплательщиков против высоких военных налогов[833].

Эссекс всегда стремился упрочить свое положение и влияние. В какой-то момент он решил, что было бы неплохо обойти старшего и младшего Сесилов в их же епархии, а именно в шпионских и разведывательных играх. За два с половиной месяца до того Эссекс прослышал от сторонников дона Антонио, все еще сохранявших тому верность, что по наущению Андрады Лопес согласился за огромную сумму денег устранить Елизавету, причем столь хитроумно, что ни у кого не возникнет подозрений[834]. С этой целью он якобы обменивается тайными сообщениями с советниками Филиппа II при посредничестве еще одного двойного агента-португальца Эстебана Феррейры да Гамы, которого Эссекс приказал отыскать и допросить. Доказательств у графа пока не было, но подозрения в том, что готовится заговор, появились. Эссекс вспомнил, как летом в Уонстеде застал Лопеса, украдкой о чем-то секретничавшего с да Гамой[835]. К тому же за Филиппом уже числились убийства политических конкурентов: не так много лет прошло с тех пор, как был застрелен Вильгельм Оранский.

По своему обыкновению, Эссекс проявил поспешность. Спустя несколько дней после Крещенского сочельника он поставил Роберта Сесила и адмирала Говарда в известность о своих намерениях, а после направился прямо во внутренние покои королевы и обвинил Лопеса в подготовке заговора против нее. Когда граф ворвался к ней, дрожа от возбуждения, Елизавета даже решила, что он сошел с ума. А выслушав, отчитала его, назвав «опрометчивым и безрассудным». Не следует ему, заявила королева, «бездоказательно обвинять мужа, в безвинности коего я решительно уверена»[836].

Елизавета даже обвинила Эссекса в том, что его действия продиктованы желанием отомстить за распущенные кем-то слухи о венерической болезни. Лопеса уже допрашивали и Бёрли, и Роберт Сесил, заявила королева, последний даже обыскал его жилище и ничего предосудительного не обнаружил. Королева зло заметила, что Эссекс слишком много на себя берет. А теперь на карту поставлена ее честь: ей надлежит позаботиться о свершении справедливости, так что графу было приказано сейчас же отправиться домой и привести себя в чувство.

Вернувшись на Стрэнд, Эссекс бросился в кабинет, захлопнул за собой дверь и час просидел в одиночестве, переживая обиду. После он удалился в спальню, откуда не выходил два дня. И только успокоившись, понял: не все еще потеряно. В конце концов, Лопес признал, что общался с Андрадой и да Гамой, — чем не заговор! Правда, по словам лекаря, он просто хотел использовать Филиппа II для погашения расходов, понесенных им из-за содействия Антонио, ведь сам претендент на корону Португалии оказался совершенно некредитоспособен. Бёрли с сыном в невиновности врача совершенно уверились. Как писал в записке, посланной отцу, Сесил: «Что касается сумасбродства Лопеса, то измены в том я не вижу, но только стремление получить выгоду за счет Антонио»[837].

Но Эссекс в виновности Лопеса не сомневался. При нем после кончины Уолсингема состояло несколько бывших шпионов и криптографов его тестя, в том числе Томас Фелиппес, тот самый, что сопроводил «кровавое письмо» Марии Стюарт зашифрованным постскриптумом. Работать на Эссекса его убедили Фрэнсис Бэкон и Уильям Стерелл. Последний зарекомендовал себя во Фландрии: ему не раз удавалось проникнуть в агентурные сети англичан-католиков, в свое время бежавших из страны[838].

Стерелл, использовавший вымышленные имена Генри Сент-Мейн, Франклин и Роберт Робинсон, уже давно шел по следу одной такой ячейки. Ее участники выступали за то, чтобы заключить с Елизаветой ложный мирный договор, чтобы затем ее убить. Поначалу дело зашло в тупик, что поставило Эссекса и Фелиппеса в крайне неловкое положение. Какое-то время спустя, однако, информатор Стерелла в ходе поездки в Антверпен случайно натолкнулся на потенциально важные сведения. В центре внимания разведчиков оказывается некий Мануэль Луис Тиноко, еще один португальский агент, друг Андрады и близкий соратник Феррейры да Гамы[839].

Фелиппес подтвердил, что Тиноко тайком покинул Англию в июле 1593 года и отправился на континент, предположительно с целью выполнения задания, полученного от дона Антонио[840]. Стараясь не привлекать к себе внимания, он добрался до Брюсселя, где встретился со старшими советниками Филиппа II. На встречу он взял с собой документы от Андрады. Для возвращения в Англию агенту нужен был пропуск, подписанный Бёрли, которому он сообщает, что якобы только что сбежал из заключения в Марокко и располагает важными сведениями[841]. Разрешение на въезд он получает вскоре после Рождества и прибывает в Англию примерно на третьей неделе января 1594 года. На пути в Лондон его задерживают по приказу Эссекса, который все больше внимания уделяет происходящему на агентурном фронте[842].

При обыске находят письма, адресованные да Гаме, которые Тиноко получил в Брюсселе. Из посланий становится ясно, что Филипп дал добро на покушение: организация поручена да Гаме[843]. Непосредственное осуществление согласен взять на себя Лопес, который за вознаграждение в 50 000 крон готов отравить сироп королевы[844]. Более того, найдены и аккредитивы, которые Тиноко должен был продемонстрировать Лопесу «для заверения». Очевидно, известный своей осмотрительностью Филипп II решил отвести от себя подозрение и устроил так, чтобы причитающуюся сумму выплатили антверпенские купцы и только после того, как дело будет сделано. Таким образом, были собраны достаточные доказательства[845].

В понедельник 28 января Эссекс, ликуя, пишет Энтони Бэкону:

Мною обнаружен страшный, отчаянный акт измены, цель которого — предать смерти Ее Величество. Исполнить поручено Лопесу, притом отравою. Я уже давно слежу за этим делом и вскоре изобличу всех участников[846].

Поначалу Лопеса держали в особняке Эссекса под надзором управляющего графа сэра Джелли Мейрика. Тиноко и Феррейру да Гаму арестовали, а лекаря оставили сидеть и дожидаться своей участи, пока Эссекс собирал недостающие доказательства.

Во вторник граф представляет все собранные сведения Елизавете. Теперь дело действительно принимает серьезный оборот. Нехотя королева дает согласие на перевод всех троих обвиняемых в Тауэр. На допросе Тиноко сообщает Эссексу о том, что Кристобаль де Моура посылал Лопесу ценный подарок (кольцо с бриллиантом и рубином). Находит объяснение и на первый взгляд обычное письмо, до сих пор озадачивавшее графа. Оказывается, говорит Тиноко, в нем есть кодовые слова: «мускус» и «янтарь» значат не ввозимые товары, а планы испанцев по нападению на английский флот; «жемчужина» — это Елизавета, а «цена жемчуга» — сумма, которая будет заплачена за ее отравление[847].

На следующее утро Лопеса допрашивают Бёрли и Роберт Сесил. Перемежая признания «ругательствами, возражениями и богохульными речами», лекарь сообщает, что его роль в заговоре ограничивается попыткой словчить, то есть обманным путем вытянуть из Филиппа деньги и тем самым вернуть себе средства, потраченные на дело дона Антонио. Травить королеву он не собирался, да она, как известно, сироп и не ест вообще: спросите хотя бы саму королеву или ее слуг, и все прояснится. Действительно, истинность этих слов Елизавета никогда не оспаривала[848].

Эссекс, впрочем, не сомневался, что лекарь врет, и был полон решимости это доказать. Лопес признал, что де Моура действительно присылал ему драгоценность, которую его супруга вскоре продала за половину ее реальной цены[849]. С несколько обезоруживающей прямотой он заявил также, что это с его подачи да Гама предложил свои услуги испанской короне, — уже за одно это лекаря, по мнению Энтони Бэкона, стоило повесить[850].

Однако если Эссекс полагал, что ведомое им расследование пошатнет позиции Бёрли и Сесила, он горько ошибался. Едва он представил Елизавете доказательства того, что обвинения против Лопеса покоятся на прочных основаниях, как она, разозлившись, заявила ему, что следующим королевским прокурором будет, скорее всего, протеже Бёрли. Чтобы еще больше уязвить самолюбие своего фаворита, королева сообщила ему, что со всем вниманием отнеслась к предложению Бёрли наделить Роберта Сесила основными полномочиями Уолсингема в качестве ее главного секретаря, а ведь именно этой должности так жаждал Эссекс[851].

Сесил же, желая посыпать сопернику соль на рану, начал вести себя с Эссексом несколько неучтиво. После допроса Лопеса они отправились из Тауэра на Стрэнд в одной карете. По дороге Сесил стал подначивать графа: нет ли у него предположений, кто бы мог занять пост королевского прокурора, коль скоро Ее Величество собирается в ближайшее время совершить такое назначение? В ответ Эссекс раздраженно бросил: зачем задавать ему подобный вопрос, когда всем известно, что он поддерживает кандидатуру Фрэнсиса Бэкона? «Боже мой! — наигранно восклицает Сесил. — Стоит ли Вашей Светлости тратить силы на дело столь безнадежное!» Ведь совершенно очевидно, продолжал Сесил, что королева остановит свой выбор на протеже Бёрли сэре Эдуарде Коке, потому что последний скорее подходит на означенную роль. Вскоре это своим решением подтвердила сама Елизавета[852].

Самолюбие графа подобные афронты, возможно, и потрепали, но признавать себя проигравшим он не собирался. В феврале приступы подагры вновь приковали Бёрли к постели. Постоянная, сильная боль усугублялась теперь ощущением беспомощности: да Гама и Тиноко разразились потоком откровений, предоставив следователям целый набор доказательств, а значит, серьезно возрастал риск того, что о встрече главного советника с Андрадой три года назад станет широко известно[853]. Приходилось смириться: впервые за полвека службы королеве — а начинал он, когда она была еще подростком, — Бёрли стал терять контроль над происходящим. Он так ослаб, что и пара строчек давалась ему с трудом, что уж говорить о езде верхом. Задача сохранения его репутации прочно покоилась теперь на плечах его сына, который метался с бумагами между Тауэром и покоями Елизаветы, «подобно слепцу, ни на кого не глядя»[854].

Самый большой прорыв в деле Лопеса произошел, по мнению Эссекса, 18 февраля. Да Гама признался в получении от монаршего лекаря двух лично надиктованных им писем. Да Гама вызвался доставить их по назначению — де Моуре в Мадрид, а на допросе дал четкие показания об их содержании. Теперь связь Лопеса с заговорщиками была ясно установлена[855]. Прошло пять дней, и Тиноко подтверждает: в ходе брюссельской встречи с советниками Филиппа ему сообщили, что Лопес «предложил извести королеву отравою и обязался оное исполнить». «Все мною поведанное именно так и было, как я рассказал, в чем клянусь», — заявил Тиноко дознавателям[856].

25 февраля Эссекс допросил Лопеса в последний раз. Заключенному пригрозили дыбой и велели рассказать всю правду. Он признался «для очистки совести», что сговорился с да Гамой отравить королеву за 50 000 крон, но при этом твердо придерживался своей версии событий: доводить покушение до конца не собирался, единственное, чего он хотел, — вытянуть обманом средства из Филиппа. Лопес стоял на своем, и признания от него не добились. Эссекс понимал, что никогда Елизавета не позволит пытать своего личного лекаря. На улицах поговаривали, что его поднимали на дыбу неоднократно, но это неправда: пытаясь заставить его рассказать все, что ему известно, орудия пыток ему лишь показывали[857].

Когда, несмотря на отсутствие подписанного Лопесом признания в участии в заговоре с целью покушения на королеву, Эссекс объявил, что у него достаточно доказательств для того, чтобы убедить присяжных в виновности подсудимого, Сесил неожиданно с ним согласился. Хотя втайне они с отцом и продолжали считать Лопеса невиновным, теперь они решили сделать все необходимое, чтобы врач поскорее отправился на плаху. Спасать его во имя торжества справедливости в их планы не входило. Эссекс и так уже вытащил на свет божий многовато тайн — как бы он не прознал про тайные дипломатические усилия Бёрли по заключению мира с испанцами. По рекомендации Бёрли, Елизавета дозволила, чтобы и Сесил, и Эссекс вошли в число пятнадцати членов судебной комиссии, притом что оба принимали живейшее участие в сборе доказательств со стороны обвинения[858].

На суде главный прокурор сэр Эдуард Кок, ожидая, что его вот-вот назначат королевским прокурором, проявил виртуозное владение риторским искусством:

Возжелав Ее Величество отравою погубить, сей нечестивец, клятвопреступник, иудей-врачеватель предстал предателем и душегубом хуже Иуды… Уговор заключили, о цене условились, и он обязался исполнить дело, но сперва пожелал получить заверения в оплате. На имя его были выписаны аккредитивы, и уж едва ли он не получил их на руки, как Господь милостью Своей открыл их и не дал свершиться злодеянию[859].

Дополнительно были представлены показания, антисемитские по своей сути, о том, что крестился Лопес только для виду. Красноречие Кока практически гарантировало обвинительный приговор[860].

Как только приговор был оглашен, Сесил, не теряя времени, приказал сэру Томасу Уиндбэнку, старшему писарю, присутствующему на суде в качестве доверенного секретаря королевы, сообщить ей, что, хотя «мерзкий иудей» не признал себя виновным, «не видывал я более достойных присяжных, что признали его в высшей степени виновным во всех изменах, и приговор против него вынесен, и все рукоплескали оному». Сесил явно полагал, что только столь громогласные заверения убедят королеву в том, что Лопес действительно заслуживает казни[861].

Взамен на показания Сесил обещал в свое время да Гаме и Тиноко проявить к ним снисхождение, но обещания своего не сдержал, решив в конце концов, что и им стоит отправиться на плаху. Обоих еще раз допросили в начале марта, но больше им сказать было нечего. Суд назначили на 14 марта[862]. Да Гама отказался признавать себя виновным, но после предъявления доказательств передумал. Тиноко сразу сознался и попросил о помиловании. Обоих за «в высшей мере страшные, отвратительные измены» приговорили к смерти. Так и непроясненным осталось то, каким таким образом изменили английской короне два урожденных португальца, которые, в отличие от Лопеса, не присягали ей на верность и гражданами страны не являлись. Как бы то ни было, приговоренных доставили в Тауэр, где им вместе с Лопесом надлежало ожидать отправления в последний путь в Тайберн[863].

Но казни не случилось. Давно уже должны были их повесить, как это обычно и происходило в таких случаях, но вот прошел месяц, а все трое благополучно пребывали в стане живых под надежной охраной коменданта Тауэра сэра Майкла Блаунта[864]. Елизавету приговоры встревожили, и свое окончательное согласие на приведение их в исполнение она дать отказалась. В какой-то момент она все-таки назначила казнь на 9 утра 19 апреля, но вскоре передумала и приказала отложить ее на неопределенный срок[865].

Такая нерешительность была встречена с крайним неодобрением. Член Тайного совета лорд Бакхёрст, тот самый, что в 1587 году не побоялся заявить Елизавете, что если она без суда и следствия казнит несчастного Уильяма Дэвисона, то станет в глазах подданных убийцей, на этот раз решительно высказал Сесилу, что приговор нужно немедленно привести в исполнение. Он напомнил, что до истечения срока полномочий пятнадцати членов судебной комиссии остается только два дня. Если до того Лопеса и других заговорщиков не повесят, нужно будет назначать новых членов и начинать суд заново[866].

Стало ясно, чего добивается Елизавета. Как писал Сесил, она запретила сэру Блаунту до получения от нее иных распоряжений выдавать кому бы то ни было заключенных для казни. Она все еще верила, что Лопес невиновен, и чтобы спасти ему жизнь, готова была воспользоваться королевской прерогативой и приостановить приведение приговора в действие. Такое решение, взволнованно отмечает Сесил, привело бы к народному недовольству. Лондонцы жаждали крови[867].

Сесил проявил хитроумие и убедил судей королевской скамьи продлить полномочия членов комиссии[868]. Но Елизавета его опередила. Стоило ему снова попытаться отправить приговоренных на плаху, она вмешалась: Блаунту было приказано под угрозой суровой кары не выдавать заключенных, сколько бы распоряжений об исполнении смертного приговора он ни получил[869].

Это затруднение Бёрли и Сесил разрешили следующим образом. Объединив усилия с Эссексом и призвав на помощь лорда Хансдона и адмирала Говарда, к которым Елизавета в деликатных вопросах всегда прислушивалась, они встретились с королевой 1 июня в доме леди Энн Грэшем в Остерли в Мидлсексе, откуда государыня начинала свою летнюю поездку. Когда все они, один за другим, стали настаивать на исполнении приговора, Елизавета высказала свое принципиальное согласие. Тем не менее главная преграда устранена не была: королева так и не отозвала свой запрет на выдачу осужденных для совершения казни[870].

Обойти это последнее затруднение удалось с помощью юридической уловки. 4 июня, надавив на судей королевской скамьи, Бёрли и Сесил заручились предписаниями о препровождении Лопеса, да Гамы и Тиноко в Вестминстер-холл для того, чтобы те ответили на некоторые вопросы. Когда 7-го числа заключенные прибыли, у них спросили, имеют ли они что добавить к данным ими ранее показаниям[871]. Добавить им было нечего, но иного никто и не ждал. Задумка состояла в том, чтобы вывести заключенных из-под опеки Блаунта. Их снова заключили под стражу, но уже не в Тауэр, а в Маршалси, где запретительное распоряжение королевы не действовало — о чем Сесил и Бёрли и договорились заранее со старшими судьями[872].

На следующее же утро приговоренных, связав им руки за спиной, погнали на Лондонский мост, а оттуда потащили в Тайберн. На плахе Лопес отчаянно заявлял о своей невиновности, крича, что любит королеву не менее самого Иисуса Христа. Учитывая, что, по общему мнению, он исповедовал иудаизм — что, скорее всего, было правдой, — его слова вызвали лишь непристойные насмешки[873]. Вряд ли можно счесть простым совпадением и тот факт, что в эти последние месяцы известнейший в Лондоне импресарио Филип Хенслоу вернул на подмостки пьесу Кристофера Марло «Мальтийский еврей», организовав множество представлений. В центре сюжета — еврей, который готов для виду принять крещение, знает толк в лекарственных средствах (примерно тех же, обращению с которыми обучали в Университете Коимбры), а для достижения своих целей прибегает к различным ядам. Пьеса имела большой успех, театр «Роу» каждый вечер был забит до отказа. Весьма вероятно, что в это же время Шекспир сделал первые черновые наброски «Венецианского купца»[874].

Елизавета надеялась, что ей удастся отстоять своего врача. Впервые со времени казни Марии Стюарт ее приближенным удалось ее переиграть. Наедине с собой королева наверняка переживала, но от карательных мер решила воздержаться. Лопес немало для нее значил, но все же он не был особой королевских кровей. Можно было утешиться и таким соображением: в конце концов, может, врач и вправду был виновен в том, в чем его обвиняли. По крайней мере, в ходе расследования всплыло немало интересного, например сведения о том, что Лопес планирует поселиться в Стамбуле и даже уже договорился с проживавшими там родственниками жены о покупке дома в этом городе[875].

На первый взгляд Эссекс мог праздновать победу. Ему удалось раскрыть опасный по всем признакам заговор, казнить зачинщиков и доказать тем самым, что он важная фигура, с чьим мнением нельзя не считаться. К собственному удовольствию, Эссекс продемонстрировал, что в вопросах разведки он разбирается очень неплохо. Но он не учел, что в данном случае Бёрли и Сесил поддались ему нарочно. Эссексу же казалось, что теперь его назначение на пост первого министра королевы — дело решенное. В его воображении перед ним уже открывалась головокружительная государственная и военная карьера.

Но позволит ли Елизавета? А если и позволит, то удастся ли ей унять амбиции Эссекса в интересах слаженной работы Тайного совета, ради того, чтобы сам Эссекс не потерял в конце концов ее доверия? Или, напротив, жажда славы приведет графа к краю пропасти?

14

Престолы

Пока своевольный граф Эссекс был занят допросами доктора Лопеса, в шотландском замке Стерлинг произошло нечто крайне значимое. Во вторник 19 февраля 1594 года в четвертом часу утра родился принц Генрих, первый ребенок Анны Датской и Якова VI. Эдинбург наполнился светом костров и звоном колоколов. Желая продемонстрировать свою лояльность и преданность, члены городского совета призвали всех жителей города собраться в соборе Святого Эгидия, чтобы воздать благодарение Господу за наследника мужеского пола, рождение которого гарантировало стабильность шотландской монархии[876].

В Англии новость была встречена не столь единодушно. Теперь, когда у Якова и Анны был здоровый сын, Елизавета оказывалась ненужной вековухой. Вместе с ней последние годы доживала вся династия Тюдоров. После подписания в июле 1586 года договора о создании протестантской англо-шотландской лиги Яков простодушно уверовал в то, что этим он обеспечил себе статус преемника Елизаветы на троне. Однако ему не удалось удовлетворить ее пожелание и обуздать своего фаворита графа Хантли, и в 1592 году шпионы Бёрли снова поймали графа на участии в заговоре и готовности содействовать вторжению испанской армии на Британские острова. После этого Елизавета сократила ежегодное пособие Якова с 5000 до 2000 фунтов, а ее намерение о передаче короны уже не казалось столь твердым[877].

Теперь же королева пошла еще дальше, начав обсуждать со своими тайными советниками возможный разрыв союза с Шотландией[878]. Так зла она была на Якова, что за три дня до Рождества 1593 года выбранила его на манер строгой няньки:

Лицезреть такое! Мне жаль свои очи, ибо видят они зрелище совращенного правителя, который не слушает добрых советов и тянет свое королевство по неверному пути. Моя любовь к Вам и нежелание стать свидетельницей Вашего краха вынуждают Меня заботиться о Вашей безопасности. Даже закрыв глаза на Ваши дурные дела, я все равно выстою против своих врагов. Но ежели Вы позволите убедить себя обманщикам, то, говорю Вам прямо, я буду продолжать молиться за Вас, но препоручу Вашу жизнь всецело Вам самому[879].

Своими поступками — У Елизаветы не было в том никаких сомнений — он ведет себя и всех, кто от него зависит, к краю пропасти.

Елизавета уже на тот момент жила дольше всех английских монархов со времен Эдуарда III. И все равно, к вящему отчаянию Бёрли, отказывалась называть имя преемника. Она оставалась такой же упрямой, как и в то время, когда еще жива была Мария Старт. Елизавета была уверена, что, назвав имя преемника, приблизит тем самым свою кончину. Она всю жизнь помнила угрозы, поступавшие в ее адрес во время правления Марии Тюдор. Однажды она заявила: «Я знаю непостоянство англичан, знаю, что тем, кто у власти, они всегда недовольны, и с нетерпением ждут, когда его сменит следующий правитель»[880].

Одна из самых известных фраз, которые королева повторяла чуть ли не ежедневно, звучала так: «Думаете, я захочу примерить саван?»[881] И вряд ли забудутся злоключения Питера Уэнтуорта, который почти попросил ее об этом[882]. Известная фигура в парламенте, сочувствующий пресвитерианам и близкий товарищ Бёрли, он сначала изложил письменно свои мысли о наследовании престола вскоре после казни Марии Стюарт. Его прямое столкновение с королевой произошло летом 1591 года — Уэнтуорт стал подговаривать Бёрли и его друзей убедить Елизавету созвать внеочередное заседание парламента для обсуждения всех вопросов и нюансов, связанных с наследованием престола. Уэнтуорт рассчитывал, что в результате такого развития событий парламент официально утвердит кандидата-протестанта, после чего мнение королевы уже не будет иметь решающего значения. Оставался вопрос, кто бы мог стать таким кандидатом[883].

В частной беседе Бёрли согласился с Уэнтуортом в том, что вопрос о наследнике должен быть решен, однако в свое время он столько раз обжегся, пытаясь уладить его, что на этот раз вмешиваться отказался. Уэнтуорт запишет оправдания первого министра: Елизавета, по его словам, пресекает всякие попытки обсуждать этот вопрос при ее жизни[884]. Сама постановка вопроса напоминает ей о ее смертности и о том, что кто-то будет носить ее корону и ее украшения, когда сама она уже будет лежать в гробу. Еще с тех пор, как в 1562 году она переболела оспой, королева жила с сознанием того, что все ее советники держат в голове сценарий будущего без нее. Даже ее любимый «Робин» тайно входил в контакт с Марией Стюарт, несколько раз съездив на курорт в Бакстон — так, на всякий случай. И Елизавета боялась, что после оглашения имени наследника, — пусть даже его одобрят все ее советники — ей грозит смерть от рук убийцы или насильственное отречение.

Не сумев убедить Бёрли, Уэнтуорт переключился на графа Эссекса и уже было привлек его внимание, действуя через доктора Томаса Моффета. Но беспечность последнего привела к тому, что некоторые документы Уэнтуорта попали не в те руки[885]. Новость об этом застала Елизавету на пути из дворца Нонсач в Каудрей, имение виконта Монтегю. Не в состоянии поверить в то, что ее смерть и наследование короны стали «предметом разговоров сапожников и портных» (именно так сформулировала это она сама), разгневанная королева приказала арестовать Уэнтуорта и провести обыск в его доме. После допроса с пристрастием в Тайном совете его отправили на четыре месяца в тюрьму Гейтхаус, а затем под домашний арест[886].

Отсидев положенный срок и вновь оказавшись на свободе, неугомонный Уэнтуорт стал искать поддержки в палате общин, намереваясь-таки официально поднять ненавистный для королевы вопрос. В феврале 1593 года, через три дня с начала работы парламента он созвал тайное совещание, на котором с коллегами-пуританами обсуждал возможность организовать открытое обсуждение вопроса о престолонаследовании. В ужасе от такой наглости, Елизавета отправила его в Тауэр, где он, несмотря на попытки Бёрли освободить его под залог, и провел остаток жизни[887].

Даже в таких отдаленных местах, как Венеция, знали о том, что Елизавета часто болела[888]. В 1594 году ходили упорные слухи о том, что она смертельно больна или даже уже мертва, из-за чего три четверти придворных и чиновников живо обсуждали вопрос о наследнике. На шумном мясном рынке близ церкви Святого Николая Бойни, что к западу от собора Святого Павла, уже ходили слухи, что тело почившей королевы посреди ночи вынесли из покоев и на лодках отправили в Гринвич для тайного захоронения[889].

Неизлечимая бессонница вкупе с мигренью, тяжелая депрессия и резкие скачки настроения определяли состояние Елизаветы в тот период, но помимо этого она еще переносила частые респираторные инфекции, страдала от проблем с желудком, с глазами и с зубами — не секрет, что королева употребляла очень много сахара[890]. Еще не достигнув шестидесяти одного года, она уже имела бледное лицо, все испещренное морщинами, неизбежными спутниками старения. Свои следы оставляла и привычка ежедневно наносить на лицо тонны косметики.

Шея и щеки были в морщинах, зубы пожелтели, а на голове почти не осталось своих волос. Как и Мария Стюарт, Елизавета с тридцати лет использовала шиньоны, позже — парики. Чтобы скрыть морщины на шее, она носила высокий накрахмаленный батистовый воротник или сложные жемчужные ожерелья и украшенные драгоценными камнями золотые колье. Для того же, чтобы спрятать зубы, она иногда даже помещала себе в рот шелковый надушенный платок. Также, желая казаться выше ростом и следуя итальянской моде, королева заказала своему сапожнику Питеру Джонсону первые (во всяком случае, зафиксированные в исторических документах) туфли на высоком каблуке, который предположительно был сделан из дерева[891].

Знаменитый цвет кожи оттенка слоновой кости достигался тем, что три раза в неделю служанки омывали ей лицо специальной жидкостью из яичного белка, раствора квасцов, борной соли, камфорного масла, лимонного сока, семян и экстракта опийного мака, смешанных в родниковой воде. Мази, поддерживающие миф о первозданной свежести ее кожи, содержали белила, уксус, скипидар и ртуть. Губам и щекам придавали красный цвет с помощью кошенили или вермильона. Некоторые из этих добавок были ядовиты и едки: так, в белилах чаще всего содержался свинец, в состав вермильона входила ртуть. Некоторые виды квасцов сильно раздражали кожу и слизистую оболочку. Используемые в течение многих лет, все эти вещества были причиной аллергических реакций, кожных заболеваний, проблем с памятью и нарушений сенсорного восприятия[892].

Старела королева, не молодел и Бёрли. В 1589 году умерла его любимая жена Милдред, с которой он прожил душа в душу более сорока лет, и здоровье престарелого советника было безвозвратно подорвано. Ему должно было вот-вот исполниться семьдесят пять лет, и сторонники графа Эссекса уже посмеивались у него за спиной. Его руки и ноги ныли от артрита. Иногда мучения были столь невыносимыми, что Бёрли буквально кричал от боли[893]. Он уже с трудом работал — руки тряслись, а нормально видеть он мог только с помощью очков. Ум его сохранял остроту, однако тело требовало постоянного отдыха[894]. «Боли мои столь сильны, что ночами я почти не сплю, — жаловался он сыну Роберту. — Вскоре я не смогу читать то, что написал, ибо не могу склонить головы к бумаге»[895].

Слабели и его помощники. Сэр Томас Хинедж, которого королева, несмотря на его больные почки, назначила канцлером герцогства Ланкастерского, выглядел откровенно плохо, а через полтора года после назначения слег от инсульта[896]. Лорд Хансдон, старший из здравствующих родственников королевы, тоже мучился от артрита. При этом он отважно продолжал исполнять обязанности лорд-камергера. Впрочем, весь старый уклад трещал по всем швам.

Ответом Елизаветы на вести из Шотландии о рождении наследника стало гробовое молчание. Яков, естественно, попросил ее стать младенцу крестной, а самого младенца назвал в честь отца и деда Елизаветы — Генрихом, чем еще раз подтвердил свое намерение стать ее преемником на английском престоле. Тем не менее на официальное приглашение королева ответить не соизволила[897]. Продолжая злиться на его неспособность обуздать Хантли, она решила не нарушать своего распорядка ради поездки в Шотландию на крестины. Не сообщила она и имя того, кто будет присутствовать на мероприятии вместо нее.

Зато она постепенно продолжала дело, начатое два года назад, а именно — оказывала поддержку заклятому врагу Якова — Фрэнсису Стюарту, графу Ботвеллу, которым она хотела заменить ненавистного Хантли. Протестант по вероисповеданию, племянник третьего мужа Марии Стюарт, смутьян, известный своей жестокостью и темными делишками, Ботвелл любил прибегать к давней шотландской традиции, в соответствии с которой любой дворянин мог в любое время дня и ночи без предупреждения войти в покои короля для обсуждения важных государственных вопросов. И это притом, что несколько раз Яков порывался засадить его за решетку[898]. Так, через два дня после Рождества 1591 года Ботвелл пытался «взять приступом» резиденцию Якова и Анны и даже разжег костер, чтобы выкурить оттуда короля, а затем выбил дверь молотом. В тот вечер, преследуя графа на коне, Яков упал в холодную реку и чуть не утонул[899]. Не меньшую известность получил случай, произошедший в июле 1593 года, когда Ботвелл с мечом в руках не один час доказывал королю, что должен сменить Хантли у кормила власти. Любопытно, что в тот день он прибыл в Холируд в поздний час и, ворвавшись в опочивальню Якова, застал его сидящим на стульчаке[900].

Весной 1594 года Елизавета приказала своим агентам в Шотландии давать Ботвеллу деньги на то, чтобы тот открыто противостоял Хантли. В ответ Яков заявил, что намеревается подвергнуть графа преследованию и объявить вне закона. С помощью отряда численностью 2400 солдат Яков попытался устроить Ботвеллу засаду, но не зря шотландский агент Бёрли остроумно прозвал графа Робин Гудом за умение исчезать в лесах. Засада Якову не удалась, поскольку он не сумел правильно выстроить нападение. Впрочем, Ботвеллу оставалось недолго выполнять функции джокера в англо-шотландских отношениях[901]. С одной стороны, Хантли и его сторонники пригласили графа Ботвелла перейти на их сторону, с другой — он был во всеуслышание отлучен от протестантской церкви (на то основания были), и королеве ничего не оставалось, как отступить: она вновь объявила о своей поддержке Якова и на крестины его наследника в Стерлинг отправила графа Сассекса, юного красавца и протеже Эссекса. И, когда на радостях Яков предложил одинаково наказать и Хантли, и Ботвелла, Елизавета возражать не стала — скандальный шотландский дворянин был ей больше не нужен[902].

Хрупкое равновесие в отношениях с Шотландией попробовал использовать в своих интересах Эссекс: он совершает очередную попытку (первая с треском провалилась после возвращения графа из Лиссабона в 1589 году) тайно сблизиться с Яковом. Главный осведомитель Эссекса Энтони Бэкон водил старую дружбу с подданным шотландской короны Дэвидом Фаулзом, одним из поверенных и чрезвычайных посланников Якова. В переписке Фаулза с Бэконом Эссекс значился под кодовым именем Платон или «28», а Яков — под именем Тацит или «10»[903].

На этот раз Эссекс не собирался ни слова говорить Бёрли и его сыну. Он до сих пор не мог забыть некоторых столкновений с Бёрли: так, попросив королеву возместить ему 14 000 фунтов, которые он потратил из своего кармана на выплату жалованья солдатам в Нормандии, в ответ он получил сухую рекомендацию оформить официальное прошение через Роберта Сесила[904].

Отношения с Бёрли-младшим постепенно перерастали в открытую распрю, и боевитый Эссекс намеревался любой ценой взять верх над педантом-соперником. А для этого нужны были прочные отношения с Яковом. Эссекс проявил проницательность, решив, что козырной картой может стать невысокое мнение Якова о Бёрли-отце, не говоря уже о том, что король Шотландии прекрасно знал, что ключевую роль в деле казни его матери сыграла не Елизавета[905].

Убедив себя в том, что вскоре он одержит верх, Эссекс стал вести себя с Бёрли все более воинственно. Полагая, что его своенравные порывы выигрышнее упрямства Бёрли, он выставлял своего соперника лакеем-подхалимом и шутил — на грани богохульства — о том, что отец и сын Сесилы нераздельны, как Отец и Сын Святой Троицы. Поддерживал его в этом и Энтони Бэкон, сравнивавший Бёрли со слугой Грумио из шекспировского «Укрощения строптивой»[906].

Еще дальше пошел брат Энтони Фрэнсис, который, высмеивая внешность молодого Бёрли, назвал его живым воплощением Калибана из шекспировской «Бури» — безобразный раб, «прирожденный дьявол», который «становится с годами лишь еще уродливей и злей»[907]. Тогда как граф Эссекс был высок и статен, Бёрли был ростом всего полтора метра, а также имел горбатую спину. Елизавета дала Бёрли прозвище «гном», но иногда также называла его «пигмей». Открыто он не возражал, но известно, что прозвищ этих он не любил. Однажды, получив письмо от королевы с подписью «Пигмею», он сказал отцу: «Я вынужден признать, что прозвище дано мне справедливо, но не могу стерпеть того, что дано оно мне королевой»[908].

Период, в течение которого Елизавета отвечала молчанием на приглашение Якова стать крестной его сына, длился долго, и король Шотландии, не надеясь на возобновление хороших отношений, потерял осторожность. В одном из самых резких писем, которые он когда-либо себе позволял, Яков возвращает оскорбление «совращенный правитель» Елизавете обратно. Саркастично замечая, что он может полностью повторить ее обвинение, поменяв лишь имя и пол, Яков разражается диатрибой:

Столько неожиданных и поразительных явлений, госпожа и дражайшая сестра, затмили мой взор, ошеломили мой ум и все пять чувств, что я даже не знаю, что сказать и с чего начать. Но коль скоро пишу я Вам, то и возьму образец с Вас и повторю первые слова Вашего последнего письма, лишь переменив пол: «Мне жаль свои очи, ибо видят они зрелище совращенной правительницы». Ибо колеблясь между двумя крайностями в оценке Вас, доселе я избирал взгляд, в Вашу пользу говорящий, в чем, как я вижу теперь, ошибался.

Он также потребовал с нее ответа за сговор с Ботвеллом и поддержку его деньгами, несмотря на ее заверения в обратном. В конце он приводит знаменитую цитату из «Энеиды» Вергилия: «Если небесных богов не склоню — Ахеронт я подвигну»[909].

Елизавете собственная микстура вряд ли пришлась бы по вкусу[910]. И, едва запечатав и отослав свой выпад, Яков пожалел о том, что позволил своему гневу слишком многое[911]. Он быстро связывается с Эссексом и просит его вмешаться и вернуть письмо обратно в Эдинбург (там оно хранится до сих пор[912]). Это один из немногих случаев прямого контакта между графом и королем Шотландии. Благодарность Якова была похожа на почести, оказанные Эссексу королем Франции Генрихом IV: он назвал его «надежным другом и милым кузеном». Он также попросил графа стать защитником англо-шотландской лиги, которая должна была, помимо прочего, способствовать наследованию Яковом трона Англии. Свою дружбу Эссексу он предлагает очень учтиво: «Милорд, дворянин вашего положения непременно сможет дать королеве верный совет, вместо тех, кто свои пристрастия ставит выше благоденствия двух наших государств»[913]. Эссекс понял, что Яков неприкрыто намекает на Уильяма и Роберта Сесилов, и решил, что скоро он сам сможет открыто разоблачить их как выскочек и подхалимов, служащих Ее Величеству исключительно из корысти.

Яков поверил в то, что Эссекс теперь станет содействовать наследованию им английского престола. Эссекс же, по прочтении письма от Якова, думал только о своем светлом будущем в послеелизаветинскую эпоху. Энтони Бэкон передал графу слова Фаулза, который уверял, что за содействие в его восшествии на английский престол Яков на милости не поскупится. На бумаге ничего закреплено быть не могло, но Эссекс уже мнил себя влиятельной персоной при следующем монархе. Одурманенный мыслями такого рода, презрев всякую опасность, вскоре он начнет получать сведения из Шотландии по нескольку раз в неделю[914].

В начале августа 1594 года граф Сассекс собирал вещи, готовясь отправиться на крестины принца Генриха, а Елизавета решила, что удерживать заблудшего Якова на своей стороне будет легче, возобновив любезную переписку с королевой Анной. Ее правая рука была поражена артритом, и Елизавета больше не писала писем сама, поэтому письмо было продиктовано писарю Роберта Сесила. Затем королева внесла несколько исправлений своими, как она сама называла их, «каракулями»[915].

Начиналось письмо так: «C удовлетворением узнали Мы от Нашего посла о том благоволении Божьем, которого удостоились Вы, зачав сына и прямого наследника Нашему дорогому брату королю Шотландии». Задержку с ответом Елизавета бесхитростно объяснила какой-то дипломатической заминкой, а затем заверила Анну, что очень рада стать крестной для их сына. Она называла королеву Шотландии «дорогой сестрой», но продолжала использовать форму первого лица множественного числа, или королевское «Мы», хотя в личной переписке и беседах с близкими женщинами переходила на форму первого лица единственного числа. В письме она также замечает, что вместе с подарками шлет с Сассексом свои добрые пожелания новорожденному и его матери. Решив закончить письмо на элегической ноте, Елизавета пишет, что память об отце Анны короле Фредерике II, как никогда, жива в ее сердце. В последней фразе Елизавета желает младенцу здоровья, замечая, что его родственная связь с ней через ее отца, как и благородная кровь его родителей, обязывает ее относиться к нему с нежностью и заботой[916].

Однако слова эти не были всецело искренними. Елизавета завидовала молодости и красоте Анны и — даже больше всего — рождению у нее сына. Когда вместе с письмом граф Сассекс вручил королевские подарки, все увидели, что ценность их была скорее показная, чем подлинная. Главным подарком был комод, искусно украшенный позолоченным серебром, который выглядел дороже, чем был на самом деле. К нему прилагалось несколько золотых кубков. Подарки от других протестантских стран — даже от переживающих непростые времена Нидерландов — были заметно изысканнее и ценнее. А ведь в 1566 году на крещение самого Якова Елизавета отправила в Шотландию фонтан из чистого золота весом около десяти тонн — о нем говорила вся Европа![917]

Королева Анна быстро училась держаться на плаву в водовороте международной политики. В ответном письме, написанном ее собственной рукой на англо-шотландском, который Анна освоила за четыре года, она заверила Елизавету — как будто бы без иронии — в том, что, осмотрев посланные ею подарки, она всецело оценила ее любовь к ней и ее сыну: «Мы тронуты расположением и предупредительностью… и в наибольшей степени мы счастливы, что Господь даровал нам сына, приходящегося родней столь великой правительнице»[918]. Подписавшись «Ваша нежно любящая сестра, Анна Р.», королева Шотландии дала ясно понять, что наследование ее сыном английского трона — вопрос времени. Заметим также, что в своей проповеди по поводу крещения принца Генриха архиепископ Абердина более часа рассуждал о кровных узах, связывающих Якова с английскими монархами. На эту тему были написаны и напечатаны одобренные Яковом стихи, в которых правитель Шотландии дерзновенно именовался «королем всея Британии»[919].

Узнав об этом, Елизавета вознегодовала и приказала Бёрли донести до Якова через его агентов в Холируде ноту протеста и требование немедленного извинения, ибо «она все еще управляет куда более обширной частью Британии, чем он». Но Яков каяться не собирался, называя себя ввиду кровного родства единственным и несомненным претендентом на корону Англии после кончины Елизаветы. И именовать себя он будет именно так, по нраву это ей или нет[920].

Эссекс же был настолько уверен в своем блестящем будущем, что был несколько потрясен, когда, год спустя, получил от королевы холодное и твердое, как лед, письмо с требованием немедленно явиться к ней. Утром понедельника 3 ноября 1595 года он предстал перед Елизаветой в Ричмондском дворце и не выходил оттуда до самого полудня. Его попросили объяснить, как так получилось, что книга под названием «Рассуждение о наследовании английского престола» вышла с посвящением ему. Эссекс даже побледнел, когда Елизавета указала на прямое обращение к нему по имени в конце книги:

Ни один человек в нашем королевстве теперь не сравнится с Вами достоинством и положением, говорю ли я о благородстве, делах, благосклонности сильных мира сего или любви народа, а значит, именно Вы должны принять посильное участие в столь важном деле наследования… Все, кто вместе с Вашим Высокородием поможет в этом деле, обретет равные Вам славу и достояние.

По свидетельству очевидца, «такая рискованная хвала его отваге и способностям не принесла бы ему худо»[921].

Дивная невозмутимость. В течение нескольких месяцев недоброжелатели Эссекса из числа католиков распускали слухи о том, что он сам нацеливается на корону Англии[922]. А ведь он только-только разобрался со слухами о его незаконном сыне от Элизабет Саутвелл: шумиха, вызванная этим разоблачением, стала причиной серьезной размолвки графа с королевой. Ее особенно возмущал тот факт, что, как оказалось, она засадила за решетку невинного человека[923].

«Рассуждение о наследовании английского престола» было подобно динамиту, брошенному в королевскую карету. Документ был продолжением более сжатого варианта, изданного тем же автором в 1593 году в Антверпене и озаглавленного тогда «Вести из Испании и Голландии». Его автор преследовал своей целью привлечь внимание к тому обстоятельству, что вопрос наследования английской короны (а точнее, отказ от попыток его решить) может привести к настоящей катастрофе. В результате вопрос наследования действительно стал одной из наиболее злободневных тем. Елизавета не могла скрыть своего отвращения: ложное посвящение было призвано дискредитировать графа Эссекса. Автор документа, подписавшийся псевдонимом Р. Доулмен, оказался — по свидетельству любимого крестника королевы Джона Харингтона — Робертом Парсонсом, изгнанным из страны главой английских иезуитов[924]. Парсонс написал первый вариант «Рассуждения» в 1593 году в Вальядолиде в основанной им семинарии. Рукопись он показал Филиппу II. Летом 1595 года в Антверпене было отпечатано 2000 экземпляров этого документа. Часть тиража была незаконно переправлена в Англию, моментально став самым востребованным изданием в книжных лавках[925].

Когда Марию Стюарт казнили, а ее преемником стал протестант Яков, иезуит Парсонс решил прибегнуть к кальвинистским методам (похожим образом действовал в свое время Бёрли), заявив, что парламент имеет право самостоятельно выбирать и утверждать наследника. Дурные и неспособные правители — какими были, например, принц Джон или Ричард II, — в прошлом бывали смещены с престола, а значит, парламент может и просто не допустить к наследованию негодного претендента, исправляя недостатки системы прямого наследования[926].

И затем Парсонс внимательно анализирует все возможные кандидатуры, взвешивая каждый вариант, подобно игроку на бирже. Он попытался сыграть на антишотландской ксенофобии, заявив, что ни один уважающий себя англичанин не позволит управлять своей страной варвару шотландцу, и наследование Яковом короны должно быть отменено в законном порядке. В конце концов, будучи сыном Марии Стюарт, Яков может рассматриваться как один из участников заговора Бабингтона. Об этом, кстати, законники по обе стороны шотландской границы спорили уже давно[927].

Затем Парсонс обращается к 19-летней кузине Якова Арабелле Стюарт[928]. Елизавета пригласила ее посетить королевский двор в 1587 году, однако на следующий год сослала ее в Дербишир, намеренно изолировав от широкого круга общения и потенциальных сторонников. Первым поводом к размолвке стал эпизод, когда Елизавета намеренно заставила Арабеллу в течение нескольких часов дожидаться ее появления во всем ее косметическом великолепии в приемном зале Уайтхолла. Арабелла рассчитывала, что, представ наконец перед подданными, Елизавета все-таки отдаст ей дань уважения, и поэтому терпела весь этот спектакль. Однако, едва завидев юную шотландскую дворянку с огненно-рыжими волосами и не тронутым возрастом лицом, Елизавета воспылала ревностью, подобной чувству короля Лира из старой пьесы (принадлежащей перу не Шекспира, а более раннего анонимного автора):

И, ревностью объят, подобно царственной Орлице,

Что губит своих слетков, лишь им стоит взор поднять

На лучезарный солнца лик[929][930].

Желая посеять раздор и ненависть среди протестантов, Парсонс искусно стравил Якова и Арабеллу с представителями так называемой линии Саффолков, которая по велению Генриха VIII должна была наследовать трон в случае, если его прямые отпрыски умрут, не оставив законнорожденных детей. Джейн, Кэтрин и Мэри Грей уже не было в живых, и Парсонс сосредоточился на убежденном протестанте графе Хартфорде и его двух сыновьях. Сам граф был исключен из «гонки» по причине развода его отца. Это же относилось к его старшему сыну, которого архиепископ Паркер в 1562 году в Арчском суде объявил незаконным отпрыском графа. Но второй сын, Томас, был рожден в законном браке, а значит, рассуждал Парсонс, его можно представить наследником престола. Получалось, что как претендент он не слабее Арабеллы, а при сравнении с Яковом в его пользу говорил тот факт, что он родился и всю жизнь жил в Англии. Парсонс хотел выжать из этой ситуации максимум: Елизавета не доверяла графу Хартфорду, хотя он и его супруга поклялись в безоговорочной верности королеве. Правда, еще ходили слухи о том, что графу сочувствует Бёрли[931].

Перед тем как перейти к «католическим вариантам», Парсонс решил сначала опробовать все варианты подрыва изнутри. Еще одной представительницей «линии Саффолков» через свою мать Элеанору Брэндон была Маргарет Клиффорд, графиня Дерби. Своенравная, самовлюбленная, развратная женщина, она разошлась со своим мужем и жила отдельно от него вот уже двадцать лет. За свои опрометчивые поступки она была отлучена от королевского двора. К лету 1595 года лишь один из ее четырех сыновей был в живых — 34-летний Уильям, недавно женившийся на внучке Бёрли Элизабет де Вер. Его кровная связь была неоспоримой, но, несмотря на все усилия Парсонса, он отказался участвовать в «гонке», а вскоре к тому же пошли слухи о любовных связях его жены с Эссексом и Рэли, и даже о гипотетических притязаниях Уильяма можно было забыть[932].

Таким образом, из протестантов остался только Генри Гастингс, граф Хантингдон. Он был известен как «граф-пуританин» и вел прямую родословную от Эдуарда III, а по боковой линии являлся потомком герцога Кларенса, младшего брата короля Эдуарда IV, первого, и последнего, законного правителя из династии Йорков. Его жена Кэтрин была младшей сестрой графа Лестера и приближенной королевы. Во время Северного восстания 1569 года граф Хантингдон был одним из тех, кто отвечал за содержание под стражей Марии Стюарт, а затем долгие годы служил стране верой и правдой в качестве президента Совета Севера. Хантингдон был близким товарищем Бёрли и Эссекса, но как возможный претендент на престол не рассматривался ввиду отсутствия прямой связи с Генрихом VII, и сам о короне никогда не задумывался[933]. Впрочем, Генри Гастингс умер, не оставив сыновей, спустя какое-то время после появления «Рассуждения о наследовании английского престола» на прилавках Лондона.

В итоге Парсонс решил избрать самый простой путь. Возможно, читателям этот ход покажется нелогичным и даже бредовым, но законным преемником Елизаветы Парсонс объявляет Филиппа II Испанского. Утверждалось, что Филипп являлся истинным династическим наследником Джона Гонта (1340–1399)[934], третьего из выживших сыновей Эдуарда III и основателя династии Ланкастеров, с которой — правда, не очень прочно — был связан дед Елизаветы Генрих VII[935].

При этом, утверждает Парсонс, на ходу меняя курс, право наследования не является ни единственным, ни даже самым важным фактором, определяющим выбор преемника. Он настаивает, что отстаивание правой веры, как и способность защитить страну от иноземного вторжения также должны учитываться[936]. Парсонс прекрасно понимал, что ни один из советников Филиппа II, уже несколько лет практически не покидавшего стены Эскориала, не поверит в то, что король Испании всерьез задумывается о возможности лично занять английский трон.

По этой причине Парсонс рассчитывал на его дочь, инфанту Изабеллу. Отец всячески продвигал ее, однажды (правда, неудачно) уже попытавшись сделать ее королевой Франции. При его поддержке инфанта могла положиться на объединенный флот Испании и Португалии. Всех этих доводов было Парсонсу достаточно для того, чтобы объявить ее непосредственной правопреемницей Филиппа[937].

Всякий, кто сегодня прочитал бы «Рассуждение о наследовании английского престола», признал бы, что полемика в этом документе выстроена весьма сумбурно, а его автор — фантазер и помешавшийся болтун. Но, появившись в Лондоне, текст был воспринят как апокалиптическое пророчество. Не в последнюю очередь этому поспособствовала табуированность поднимаемого вопроса. Никто доселе столь пространно не излагал свои мысли на тему, королевой запрещенную. Она была в таком гневе, что приказала наглухо запереть ворота дворца и обыскать покои всех придворных, чтобы отыскать все имеющиеся экземпляры. Найденные книги мгновенно подвергались сожжению. Хранение книги расценивалось как государственная измена, не говоря уже об обсуждении содержащихся в ней мыслей[938].

Эссексу пришлось пережить еще один период позора — на него одинаково злились и Елизавета, и Яков (последний даже сильнее)[939]. Поразмыслив о происшедшем, граф осознал, что был слишком неосторожен и беспечен, ведь Энтони Бэкон пересказывал ему содержание книги вскоре после того, как она была отпечатана в Антверпене[940]. Предупреждал его и Роберт Бил — один из палачей Марии Стюарт, доставивший смертный приговор в Фотерингей, — продолжавший внимательно следить за событиями на международной арене[941]. Но, вместо того чтобы сделать себя первым разоблачителем Парсонса, как в деле с доктором Лопесом, Эссекс решил промолчать, смущенный ложным посвящением документа его персоне.

После изматывающей беседы с Елизаветой Эссекс удалился в свой дом на улице Стрэнд, где погрузился в болезненное переживание очередного психосоматического заболевания. Через два дня сообщалось, что он все еще нездоров и сможет выйти из дома не ранее чем через неделю[942]. Деморализованный обрушившейся на него яростью королевы, Эссекс также осознавал, как высоки ставки в игре, связанной с поддержкой Якова, который помешался на «Рассуждении» и не мог расстаться со своим экземпляром документа. Шпионы Бёрли сообщали, что Яков хранит его крайне осмотрительно[943]. Король не менее трех раз в день возбужденно расхаживал по своим покоям с книгой в руках. Ходили также слухи, что он ждал совета и теперь готов им воспользоваться[944]. Тем временем в Шотландии вышел запрет на распространение новостей. Настолько опасной Яков считал книгу Парсонса, что заявил следующее: «под страхом смерти запрещено писать что-либо или передавать вести»[945].

Эссекс, не по своей воле оказавшийся связанным с преступной книгой, понимал, что ходит босиком по битому стеклу. В начале 1596 года ему вновь пришлось бледнеть: на документ Парсонса откликнулся неисправимый и неутомимый протестант Уэнтуорт. Он передал свой полемический ответ из Тауэра в виде длинного рукописного «письма» своим «близким друзьям». В своем послании Уэнтуорт наконец решил защищать права Якова как законного преемника английского престола. Раньше его смущали католические прихвостни Якова вроде графа Хантли, но теперь, понимая, что Парсонсу надо дать скорейший отпор, он всецело поддержал кандидатуру Якова, иронично обернув в его пользу слова Елизаветы, сказанные ею в 1561 году государственному секретарю Шотландии Уильяму Мейтланду, о том, что Мария Стюарт первая претендентка на английский трон по праву крови[946].

Эссексу повезло: Уэнтуорт ни разу не упомянул его имени. Не пытался он и вновь действовать через доктора Моффета. Сам Уэнтуорт благоразумно заметил, что тема слишком «щекотлива», а времена слишком «нестабильны»[947]. Сам же он озаботился этим вопросом потому, что распространение «Рассуждения» было обречено медленно, но верно — несмотря ни на какие приказы королевы — вылиться со временем во всенародное обсуждение. Кроме того, лондонские театралы стали все больше предпочитать пьесы о династических войнах, узурпациях трона и всякого рода схватках за наследство[948]. Почти нет сомнений в том, что вызванный документом Парсонса ажиотаж спровоцировал появление пьес «Король Иоанн» и «Ричард II». Ведь обе пьесы не вписывались в хронологическую последовательность предыдущих шекспировских хроник, зато в обеих речь шла о престолонаследовании, династических амбициях, гражданских войнах и узурпации трона. При этом каждая из этих пьес наполнена размышлениями Шекспира о логике истории и законности королевского сана[949].

Божественность монархической власти обсуждалась теперь не только в кулуарах королевских дворцов. Казалось, теперь всякий может поучаствовать в обсуждении этого вопроса. Начиная с памятной встречи с графом Фериа, Елизавета все эти годы эксплуатировала мотив всенародной любви к ней. Но теперь, когда народ живо обсуждал скорую смену правителя на троне, несмотря на ее приказы, ее отношение поменялось. Популярность у народа перестала быть ее чаянием и отрадой. Парсонс открыл для Елизаветы и Якова настоящий ящик Пандоры.

15

Контрармада

На бурную общественную реакцию, вызванную тем фактом, что сочинение Парсонса было посвящено Эссексу, хотя и без ведома последнего, граф ответил крайне эмоционально. Он выставил себя жертвой придворного заговора. «Эта шайка лизоблюдов, шпионов и доносчиков обошлась со мной так жестоко, — жаловался граф, — что я лишился не только спокойствия, но и всякого доверия, а вместе с ним и возможности помочь друзьям»[950].

Однако королева вскоре поняла, что Парсонс бесстыдно подставил Эссекса, и смягчилась. Испытывая угрызения совести, она стала навещать захворавшего графа с чашкой бульона[951]. Не прошло и недели, а королева уже приказала доставлять письма английских послов прямиком домой к графу в Эссекс-хаус. Отвечать на них он должен был лично. Пока удивленные придворные распускали сплетни, «козни, которые строили графу, благодаря мудрости и благосклонности Ее Величества обернулись ему во благо, а любовь королевы только укрепилась»[952].

Эссекс ликовал, но радость его была недолгой. Стремительно приближались торжества по случаю очередной годовщины со дня восшествия королевы на престол. Бёрли был болен и находился у себя дома на улице Стрэнд в Лондоне, и тут граф совершает ошибку — приезжает в ристалище Уайтхолльского дворца, где хвастает скорым назначением на пост первого министра. Для того чтобы представить свой текст в форме пьесы, он нанял Фрэнсиса Бэкона, который устроил пышное костюмированное представление на тему неугасающей любви Эссекса к королеве. Представление состояло из трех частей, которые показывали до и после перерыва на ужин. Героями стали печальный Отшельник-мечтатель, символизирующий ученость, сумасшедший Солдат-бунтарь, символизирующий славу, и занятой Секретарь-зануда, символизирующий опыт. Каждый из героев пытался убедить Эссекса проявлять свои способности на службе госпоже Филавтии — богине любви к себе, ради которой они сами старались его заполучить.

Устами оруженосца граф отвечает отказом на их мольбы, упрекая их в эгоистических иллюзиях, и утверждает, что «этот рыцарь никогда не предаст любви своей госпожи». Ведь добродетель Елизаветы «обращает его мысли к Богу», ее мудрость «направляет его на истинный путь», а красота и достоинство «всегда наделяли его способностью командовать войсками»[953].

В черновом варианте сохранившихся фрагментов сценария содержится заметка на полях, в которой Бэкон настаивает, чтобы Эссекс не стеснялся использовать аллегорию в личных целях[954]. Поскольку сам граф стремился к славе на военном и политическом поприще, стоило донести до Елизаветы, что ему это необходимо для достижения единственной цели — беззаветного служения Ее Величеству.

Хотя в Лондоне только и разговоров было что об этом представлении, оно с треском провалилось. В постановке Эссекса зрители увидели нечто бо́льшее, чем грубые нападки на главных соперников графа[955]. Они посчитали, что, введя в представление Отшельника, он хотел высмеять Бёрли (неудивительно, учитывая, что предыдущее представление первого министра во дворце Теобалдс содержало тот же образ). Протирающего штаны в конторе Секретаря посчитали Робертом Сесилом, а также заподозрили, что Солдат-бунтарь не кто иной, как вспыльчивый сэр Роджер Уильямс, который служил в подчинении у Эссекса во время осады Руана, но в глубине души метил в главные военные стратеги[956].

Из всех зрителей наименьшее впечатление представление произвело на ту, в чью честь оно было поставлено. По мере того как вечер подходил к концу, напряжение Елизаветы нарастало. Эссекс не только привлек все внимание зрителей к себе, но и, потратив баснословную сумму денег, поставил самое претенциозное и вычурное зрелище, какое ей только доводилось лицезреть. Вместо того чтобы создать впечатление, что он подавляет свои амбиции в знак уважения к королеве, граф добился прямо противоположного результата. Казалось, он показал свою истинную сущность придворного, который, лицемерно признаваясь в любви, клянясь в верности и преданности, любуется собой больше, чем королевой, а этого ее тщеславная натура стерпеть не могла.

Как только представление закончилось, Елизавета поднялась с места и громко пробормотала, что «если бы она знала, как много о ней будут говорить в этот вечер, то не пришла бы». После этого она направилась прямиком в свои покои[957]. Возможно, она бы разозлилась еще сильнее, если бы ей на глаза попалось еще одно замечание Бэкона, в котором тот напоминал графу, что «бессердечность королевы может укрепить ваши амбиции»[958].

За несколько недель до представления Эссекс описал Елизавету как сфинкса, чьи загадки он разгадать не может[959]. В отличие от отчима, чьи амбиции и бестактность в половой жизни королева в конце концов сумела простить, или преданного Кристофера Хэттона, который из-за своей любви и верности так и остался холостым, Эссекс до той минуты, когда ему пришлось опровергать обвинения в любовной связи с королевой, никогда по-настоящему ее не понимал[960].

С некоторого времени служение правителю-женщине стало создавать серьезные трудности в жизни Эссекса[961]. Бёрли в молодости никогда не скрывал сомнений, говоря Елизавете, что «повиновение Вашему Величеству во всем, что я внутренне не приемлю, должно быть крайне невыгодной службой». Однако в более позднем возрасте, тяжелобольной, мучающийся вопросами «что», «как» и «почему», и настолько глухой, что послам приходилось кричать, чтобы он мог их услышать, Бёрли решил спокойно дожить оставшиеся дни и наконец принял королеву такой, какой она была. Весной 1596 года он обратится к Роберту Сесилу со словами, которые станут квинтэссенцией его политических убеждений на склоне лет:

Пока мне позволяют выступать в роли советчика, в вопросах, в коих мое мнение не совпадает с мнением Ее Величества, я следую и всегда буду следовать избранному курсу. Я не изменю своего мнения на прямо противоположное, ибо это означало бы оскорбить Бога, которому поклоняюсь в первую очередь. Однако, находясь на службе у королевы, я буду повиноваться приказам Ее Величества, а не оспаривать их, ведь, если предположить, что она являет собой помазанника Божьего, воля Божья заключается в том, чтобы ее приказам повиновались[962].

Эссекс же был другим. Если на Елизавету не подействуют его просьбы или дифирамбы, он склонит ее к нужному решению уговорами и лестью или же заставит подчиниться своей воле[963]. Назойливому графу настолько важно было новое назначение с полным набором полномочий, которыми до этого обладал Уолсингем, что он начал забрасывать Елизавету стихотворениями и сонетами, некоторые из которых исполнял ее любимый лютнист Роберт Хейлз. Граф не мог удержаться от того, чтобы в завуалированном виде не высказать недовольство тем, что считал дурным обращением с собственной персоной, выставляя королеву жестокосердной и непостоянной, о чем свидетельствует следующее двустишие: «А коль закроет в душу свою дверцу / Навеки твердым станет твое сердце»[964].

Вскоре граф пошел еще дальше, заявив: «Если я когда-нибудь и окажу ей услугу, то лишь против ее воли»[965]. От безысходности он начал плести за ее спиной интриги, давая тайные указания сэру Генри Антону, которого, несмотря на тяжелое падение с лошади, снова назначили послом Англии во Франции. Граф пытался склонить королеву к тому, чтобы развязать военный конфликт. Хотя Елизавета дала Антону нужные наставления, которые в результате практически не пригодились (а именно выразить Генриху IV недовольство тем, что она помогает ему гораздо дольше, чем собиралась), Эссекс подстрекал его подтолкнуть королеву к действию, направив французам ложное сообщение о том, что ее истинное намерение состояло в заключении тайного одностороннего мира с Испанией. Играя с огнем, он даже сподвигнул Антона предупредить Генриха, что против оказания дальнейшей военной помощи французскому королю выступают скупой лорд-казначей и его сын[966].

Эти возмутительные поступки не остались незамеченными. Хотя Антон знал об отношениях Эссекса с королевой и его высоком положении в обществе и относился к нему с почтением, он поддерживал связь с Тайным советом через Бёрли и докладывал последнему обо всех ложных сведениях, которые сообщал от лица графа, даже если не всегда называл их точный источник[967].

Однако в то время самым серьезным оскорблением в глазах Елизаветы было то, что Эссекс пытался нажиться на дорогой постановке, распространяя лучшие отрывки из сценария среди своих друзей и поклонников, а также заказал свою портретную миниатюру Николасу Хиллиарду, попросив изобразить себя в турнирных доспехах. На портрете (вероятно, предполагалось, что менее известные художники создадут копии в натуральную величину и в половину натуральной величины, которые и будут распространяться) Эссекс стоит в доспехах с золотой филигранью, правая рука — на поясе, левая — на шлеме, лежащем на столе. На портупее, продетой в латную юбку, помещен impresa, или знак, бывший при нем в тот день, — бриллиант с девизом на латыни: Dum Formas Minuis («Придавая форму, уменьшаешь»), который характеризует процесс огранки алмазов и придания им формы ювелиром. На картине отчетливо видна перчатка, которую Елизавета дала графу в начале турнира в знак своей благосклонности. Она привязана к его плечу широкой лентой в знак того, что он преданный рыцарь королевы, независимо от того, хочет она этого или нет[968].

Больше всего Эссекс стремился еще раз продемонстрировать воинскую доблесть. Военное противостояние шло уже одиннадцатый год, и после практически двух лет относительного затишья вновь стало набирать обороты. В 1595 году Генрих IV открыто объявил войну Испании. В своем решении он был уверен, поскольку после удачной военной кампании с участием наемников-партизан под руководством Норриса, которых Елизавета позднее вывела с территории Бретани, большая часть последней вернулась под его контроль. Однако, несмотря на все старания, Генрих потерял контроль над Пикардией и Шампанью и не смог разгромить растянувшиеся вдоль границы дивизии Фландрской армии, которыми умело управлял новый командир Педро Энрикес де Асеведо, граф Фуэнтес. Начал Фуэнтес со штурма Дуллана, убив весь находившийся там гарнизон. Затем он повернул на восток и осадил стратегически важную крепость Камбре. Еще больше опасений вызывало то, что, согласно распространившимся слухам, место испанского генерал-губернатора Нидерландов займет Альбрехт, эрцгерцог Австрийский, который планировал широкомасштабное наступление на Кале, чтобы получить хотя бы частичный контроль над Ла-Маншем[969].

Тем временем Филипп переоборудовал свой флот. Летом 1595 года Елизавету одолевали опасения, что он готовит вторую Непобедимую армаду. На фоне этих обстоятельств Елизавета неохотно вынашивала новый план нападения. Она раз и навсегда отказалась от мысли, что наступательная военная кампания против какой-либо европейской страны отвечает ее интересам, и на этот раз ей хотелось увидеть альтернативный, более дешевый план военно-морской операции. Такой план и разработал Бёрли после консультаций с лорд-адмиралом Говардом и сэром Фрэнсисом Дрейком. В основе лежала идея Рэли ограничить ценные поставки Филиппа с дальних рубежей империи — Панамы или Кубы[970].

Эссекс этот план раскритиковал[971]. Он был непреклонен, настаивая на том, что победить в противостоянии можно, только вступив в бой в самом сердце империи Филиппа, колонии которой разбросаны по всему миру. Граф оказывал давление на Елизавету, призывая провести прямую атаку на материковую территорию Испании и порты. По его мнению, для того чтобы добиться нужного результата, контрармада должна осуществить наступление по всей линии фронта.

В августе 1595 года, после нескольких недель безуспешных обсуждений, Елизавета отложила на время оба варианта и одобрила вместо них гораздо менее масштабную каперскую операцию, которую возглавили совместно Дрейк и сэр Джон Хокинс. Им предстояло отправиться к Карибским островам на двадцати семи кораблях с 2500 матросами на борту и напасть с целью ограбления на 350-тонный корабль «Бегония» так называемого серебряного конвоя, севший, как было известно, на мель в Пуэрто-Рико. По словам очевидцев, стоимость его груза составляла два с половиной миллиона дукатов (при пересчете на современные деньги — около 800 млн фунтов стерлингов)[972].

Однако, едва выйдя из Плимута, Дрейк и Хокинс поругались. В конце сентября бесстрашный авантюрист-импровизатор Дрейк безуспешно пытался захватить город Лас-Пальмас на острове Гран-Канария, и последовавшие за этим перебранки закончились только вечером 12 ноября, когда английские корабли стали на якорь у берегов Пуэрто-Рико[973]. К тому времени Хокинс был уже тяжело болен. Он скончался несколькими часами позднее и был погребен в море[974]. Неустрашимый Дрейк пошел в атаку, но испанцы его уже поджидали. Когда великий мореплаватель, сыгравший решающую роль в разгроме Непобедимой армады в 1588 году, ужинал на палубе, из-под него выстрелом выбило стул[975].

Дрейк решил вернуться к плану Бёрли и перехватить «серебряный конвой» в основной отправной точке. Однако когда он добрался до Номбре-де-Диос, расположенного в джунглях на севере Панамского перешейка, то понял, что город эвакуирован. Он приказал своим людям отправиться в город Панама через горный перевал, но испанские стрелки не позволили им пройти, вынудив вернуться. Единственное, что мог сделать Дрейк, прежде чем снова выйти в море, так это сжечь Номбре-де-Диос и корабли в его гавани.

К январю 1596 года на английском флоте свирепствовала эпидемия дизентерии. Дрейк заразился смертельной формой заболевания и скончался утром 28 января. На следующий день его погребли в море, но не привязав к пушечному ядру, как сказано в известной балладе сэра Генри Ньюболта 1897 года, а в запаянном свинцовом гробу. Уцелевшие моряки зашли в порт Портобело пополнить запасы воды, а затем, объятые скорбью, отправились на родину. На пути их ждали зимние шторма и засада испанцев у берегов Кубы. В результате через Флоридский пролив в Атлантический океан дошло тринадцать кораблей из двадцати семи, отплывших из Англии. Последний из них прибыл в Плимут лишь в начале мая.

По мнению Елизаветы, экспедиция потерпела фиаско. Мало того что вложенные средства не окупились, так она еще и потеряла двоих своих лучших мореплавателей, а на уход за больными пришлось потратить еще 32 000 фунтов[976]. Положение дел усугублялось тем, что на рассвете 30 марта, когда корабли Дрейка возвращались домой, эрцгерцог Альбрехт неожиданно вывел свои первоклассные дивизии из Ла-Фер, расположенного рядом с городом Сан-Кантен в Пикардии, и осадил Кале[977]. Артиллерийский обстрел стен города был настолько мощным, что королева даже слышала грохот испанской канонады с корабля на Темзе[978].

Генрих IV заявил, что не сможет дальше в одиночку нести эту ношу, и грозился заключить сепаратный мир с Испанией, если Елизавета в срочном порядке не окажет ему содействия[979]. Она нехотя начала обсуждение нового договора, ратифицированного в мае, в соответствии с секретными условиями которого она обязалась предоставить французскому королю 4000 бойцов для ведения боевых действий в Пикардии и Нормандии. В договоре, скрепленном клятвами обоих монархов, оговаривалось, что ни один правитель не имеет права заключать мирный договор без согласия другого[980].

К тому времени Кале пал и даже Бёрли выступал за более агрессивную военную стратегию[981]. Из Генуи ему пришли сведения о том, что сотня или даже больше испанских галеонов из портов Бискайского залива направятся в Кале или Марсель, где к ним присоединятся военные корабли из Лиссабона[982].Угроза появления второй Непобедимой армады, базирующейся в Кале, наконец предоставила Эссексу шанс, которого он так долго ждал. На сей раз, проявив некоторый такт, он объединил усилия с лорд-адмиралом Говардом и представил Елизавете детально разработанный план направления контрармады в Испанию[983].

Намереваясь обойти всех своих противников, Эссекс решил наладить отношения с Робертом Сесилом. Тем временем лорд Говард призвал Рэли, поскольку считал его опыт в военно-морском деле незаменимым[984]. Томясь в замке Шерборн, Рэли мечтал о второй экспедиции вверх по реке Ориноко, поэтому согласился с неохотой. По словам Энтони Бэкона, такая реакция была вызвана не «ленью или безразличием, а хитроумным замыслом»[985].

Рэли рассчитывал, что королева не позволит лорду Говарду и Эссексу оставить ее и, соответственно, разрешит ему взять на себя командование всем этим предприятием. В этом он ошибался. В том, что командование должен осуществлять Говард, у Елизаветы не было никаких сомнений. И хотя королева дважды меняла свое решение, в конце концов она разрешила и Эссексу принять участие в военной кампании. А он конечно же собирался извлечь из этого максимум пользы. Он был убежден, что появилась возможность доказать свою мужественность, навязав Елизавете свое, более реалистичное, по его мнению, понимание того, как следует вести войну[986].

Подробный план атаки составил Говард, и атаковать Кадис тоже было его решением. Были приняты жесткие меры безопасности, почти никто из офицеров, не говоря уже о простых солдатах, не знал точный пункт назначения вплоть до прибытия на место. Флот состоял из ста двадцати кораблей: семнадцать военных кораблей королевского военно-морского флота, эскадра из восемнадцати кораблей, предоставленная в аренду Генеральными штатами Нидерландов, остальные — спешно реквизированные торговые и транспортные суда. В общей сложности на борту находилось 1300 матросов и 6300 солдат, а также 1000 добровольцев. Был вызван сэр Фрэнсис Вир, служивший в Нидерландах капитаном английских вспомогательных сил. Вместе с ним прибыли девятьсот бывалых бойцов и еще тысяча опытных военных, предоставленных Нидерландами[987].

Елизавета назначила Говарда и Эссекса лорд-генералами, наделив их равными, пересекающимися полномочиями и поручив им общее командование. Вир отвечал за оперативное руководство армией, а Рэли командовал флотом. Эти четыре военачальника и еще несколько их непосредственных подчиненных вошли в состав Военного совета, который должен был разрабатывать мельчайшие подробности военной операции[988].

Видение Елизаветой предстоящей операции снова оказалось крайне ограниченным. В своих последних указаниях (запись которых сильно пострадала во время пожара 1731 года, и прочитать их теперь можно лишь частично) она приказала лорд-генералам атаковать и уничтожить военные корабли Филиппа у Кадиса, при этом сохранив находящийся на их борту груз и вооружение для повторного использования. Жертв среди мирного населения следовало избегать. В пункте, адресованном лично Эссексу, королева открыто писала, что «в иностранном государстве не следует прибегать к безрассудным и сомнительным действиям». Кроме того, должно было противостоять малейшему соблазну основать там постоянную военную или военно-морскую базу. Если какой-либо город надлежало стереть с лица земли, следовало пощадить женщин, детей и «пожилых людей, которые не в состоянии держать в руках оружие». Однако если в радиус поражения попадет галеон или судно «серебряного конвоя», его нужно захватить с грузом на борту в целях финансирования военной операции[989].

В четверг 3 июня 1596 года лорд Говард вместе с Эссексом энергично вывели флот из залива Плимут-Саунд. 20 июня вдалеке показался Кадис. Воплотить в жизнь предложение Эссекса о высадке войск на берег и неожиданном нападении на город с запада помешали опасные сильные волны, однако на рассвете следующего дня передовая эскадра флота во главе с Рэли вошла в залив и начала атаку. На якоре стояло около семидесяти испанских судов, в том числе примерно десять военных кораблей, четыре из которых только что сошли со стапелей, восемнадцать галер, три корабля «серебряного конвоя» и флотилия из тридцати четырех крупных торговых судов, которые должны были отправиться в Вест-Индию. На борту торговых судов находились боеприпасы, деньги, вино, масло, шелка, золотая парча и другой груз общей стоимостью баснословные 12 млн дукатов (в пересчете на современные деньги — 3,5 млрд фунтов стерлингов). Эта сумма более чем в десять раз превышала обычный годовой доход королевы[990].

Завидя передовые корабли эскадры Рэли, капитан испанских галеонов Диего де Сото забил тревогу. К тому времени, когда основная часть английского флота с первыми лучами солнца вошла в залив, испанцы уже подвели свои суда ближе к внутренней гавани и выстроились в оборонительную линию с крупными военными кораблями по краям, преградив путь к городу. Англичане вступили в перестрелку с военными кораблями, которая продолжалась восемь часов. Они контролировали проход, пока с началом отлива два испанских галеона не сели на мель. Когда же на третьем военном корабле взорвалась подожженная ими бочка с порохом, легкие английские суда разнесли все три испанских корабля в клочья. С началом прилива наиболее крупные испанские суда попытались скрыться во внутренней гавани, но также сели на мель. На них налетели англичане, захватили два новеньких военных корабля Филиппа с 1200 орудиями, часть оставшихся кораблей потопили, часть сожгли. В этом бою Рэли тяжело ранило в ногу, разворотив ее осколками, которые впоследствии пришлось извлекать несколько дней подряд. После этого он не один месяц ходил с тростью, напоминавшей о боевом ранении[991].

Тем временем жаждавший славы Эссекс совершил роковой просчет. Позабыв о торговых судах с бесценным грузом, оставленных практически без защиты, он во главе 2000 солдат бросился на берег под барабанный бой. Когда огромные деревянные ворота захлопнулись у него перед носом, он все равно сумел попасть в город, приказав головному отряду перебраться через средневековую стену, в то время как бывалые бойцы Вира таранили ворота. В результате ожесточенной битвы англичане захватили городскую ратушу, арсенал боеприпасов, сахарный склад и здание таможни. К вечеру Эссекс и Вир завладели улицами города.

На следующий день испанцы, укрывшиеся на ночь в замке, начали переговоры о выкупе. Пока английские и нидерландские офицеры делили между собой Кадис, город подвергся методичному разграблению солдатами. Указания Елизаветы, хотя и формально, соблюдались. Впоследствии лорд Говард докладывал, что ни одна женщина не подверглась насилию и ни дети, ни старики не пострадали, хотя у испанцев по этому поводу было совершенно другое мнение.

В этой долгой войне генералы Елизаветы наконец могли похвастаться яркой и оглушительной победой. Оставалась нерешенной очевидная проблема — дальнейшая судьба тридцати четырех торговых судов. Вопреки мудрому совету Рэли, Эссекс целый день только и делал, что принимал от владельцев груза предложения о сумме выкупа. Опасаясь, что англичане захватят их корабли, главнокомандующий испанским флотом дон Луис Альфонсо Флорес приказал их поджечь и затопить. Наступивший вслед за этим ад длился три дня и три ночи — именно столько времени потребовалось, чтобы 12 млн дукатов сгорело дотла. Уцелело лишь двенадцать галер Филиппа. Пройдя на веслах подальше в укромное место во внутренней гавани и разобрав мост, их команды смогли протащить суда в безопасное место вдоль небольшой бухты, расположенной между портом и открытым морем.

Однако, по мнению Эссекса, одержанная победа была лишь началом борьбы. Как поступить с захваченным Кадисом? Указания Елизаветы всегда были однозначными и окончательными. Захваченные испанские города ни в коем случае не следовало превращать в базы для будущих военных операций английской армии.

Но именно это и предлагал Эссекс. Незадолго до отъезда из Плимута он направил другим членам Тайного совета длинное письмо, в котором написал, что собирается пренебречь приказами королевы по стратегическим соображениям. Эссекс умолял остальных советников уговорить королеву разрешить ему создать в Кадисе постоянный плацдарм для размещения войск. По его словам, гарнизон из 3000 солдат «постоянно отвлекает внимание… это словно заноза в его [Филипповой] ноге»[992]. Вместо того чтобы нанести испанскому королю хоть один удар, от которого тот, скорее всего, вскоре бы оправился, Эссекс решил, что намного разумнее обосноваться на побережье Пиренейского полуострова, куда из Англии по морю поставляли все самое необходимое. Контроль над городами и ценными морскими портами (Эссекс считал главной целью захват Лиссабона) позволил бы королевским военно-морским силам блокировать побережье. Лишение короля Филиппа «серебряного конвоя» означало бы победу Англии. Эссекс утверждал, что только таким образом Елизавета могла стать «беспрекословной Королевой Океана»[993].

И теперь Эссекс с необычайным рвением стал продвигать свои идеи среди офицеров Военного совета. Понять его комплексную военно-морскую стратегию для стареющей королевы-девственницы, никогда не покидавшей пределы Англии, было непросто. Решение о проявлении инициативы оставалось за королевскими генералами, обладавшими большим опытом ведения войн.

Приняв во внимание недавние успехи, Совет поначалу согласился отложить возвращение флота на родину до получения разрешения королевы. Но первоначальный энтузиазм уступил место серьезным сомнениям: Эссекс возгордился и стал проявлять тревожные признаки паранойи. И в конце концов Совет постановил, что Кадис должен быть сожжен. Разрешалось оставить только церкви и монастыри[994].

Тем временем в Лондоне Бёрли вместе со своим сыном решительно выступили против плана Эссекса. С особым удовольствием они показали письмо графа разгневанной королеве, тем самым добившись того, на что они так долго надеялись. В течение двух недель она объявила о назначении Роберта Сесила на вакантную должность государственного секретаря, несмотря на то что искренне пообещала Эссексу в его отсутствие подобных решений не принимать[995].Узнав об этом назначении в Кадисе, граф вышел из себя: он истолковал принятое Елизаветой решение как личное предательство. Эссекс впал в подавленное состояние и пребывал в «удручающем унынии, а в его ярких речах слышалась горькая досада»[996].

В тот же день, 5 июля, когда Сесил принял присягу в качестве нового государственного секретаря королевы, Эссекс отправился в город Фару, на юге Португалии, с намерением его разграбить. Однако в полной мере осуществить задуманное не удалось: жители города заметили приближавшееся к берегу судно и ко времени его вторжения уже успели скрыться, унеся ценные вещи с собой. Самым же ценным из того, что еще можно было украсть, оказалась коллекция редких книг и рукописей из епископской библиотеки, большая часть которых в конечном итоге была подарена графом библиотеке Оксфорда, недавно основанной сэром Томасом Бодли[997].

Вернувшись на корабль, Эссекс призвал лорда Говарда разрешить ему отправиться с дюжиной судов на Азорские острова, чтобы перехватить ожидаемую объединенную колонну португальского и испанского «серебряного конвоя». Поскольку отступление такого рода было разрешено королевой, Говард дал свое согласие, а Рэли, в свою очередь, высказался категорически против. Причиной раскола в Военном совете послужила неудача Эссекса, который не сумел завладеть грузом в порту Кадиса до поджога кораблей. В результате львиная доля добычи перешла солдатам, а морякам практически ничего не досталось. Защищая Эссекса, сэр Фрэнсис Вир осудил моряков за то, что они решили пренебречь разграблением кораблей, на что Рэли справедливо возразил, что Эссекс не дал им необходимых указаний[998].

В порыве эмоций Эссекс потребовал, чтобы каждый член Военного совета в письменном виде изложил свое мнение относительно целесообразности его поведения, чтобы впоследствии он мог оправдаться перед королевой, — типичный поступок человека с высоким самомнением. Эссексу нужно было каждый раз доказывать свою правоту.

Сойдя на берег в Плимуте во вторник 10 августа, Эссекс поспешил к Елизавете, чтобы потребовать от нее осуждения членов Военного совета (в особенности Рэли), выступивших против его решения[999]. Отчасти он добился своего, но только потому, что оказался прав насчет золотых галеонов Филиппа. Не получив разрешения отправиться на Азорские острова, Эссекс разминулся с испанскими галеонами всего на два дня. Елизавету вновь постигла неудача — неисчислимое богатство ускользнуло из ее рук, поэтому решение Рэли привело ее в ярость[1000].

Однако еще больше она была возмущена тем, сколь малой оказалась доля награбленного в Кадисе, переданная чиновникам. Елизавета потратила более 50 000 фунтов стерлингов (50 млн фунтов стерлингов в современном эквиваленте) на покрытие расходов экспедиции. В Кадисе, как ей сообщили, не осталось ничего ценного. Тем не менее в ходе экспедиции удалось захватить два военных корабля, около 1200 пушек, несколько монет, золотых и серебряных слитков, небольшое количество ювелирных изделий, немного шелка, сахара, имбиря, шкур, колоколов и доспехов[1001].

Еще более досадной потерей стала потеря грузов тридцати четырех торговых судов из-за роковой ошибки Эссекса. Если бы только у Елизаветы появились такие огромные деньги, это могло бы в корне переломить ход войны[1002].

8 сентября Бёрли вместе со своим сыном унизили Эссекса на глазах у королевы: Эссекс оказался не в состоянии объяснить должным образом, почему лишился трофеев. «В тот день более всех меня поддержал твой кузен», — признался он Энтони Бэкону. Весьма показательно, что Елизавета не сделала ровным счетом ничего, чтобы помочь Эссексу. Стараясь защитить себя, он нанес ответный удар, обвинив союзника Сесила, сэра Джорджа Кэрью, в краже золота на сумму 44 000 дукатов, но эта попытка не увенчалась успехом[1003].

В отличие от Рэли, который держался в стороне от конфликта, все еще надеясь вернуться в королевскую свиту в качестве капитана королевской гвардии, Эссекс ответил тем, что взял к себе на службу нового помощника. Он выбрал Генри Каффа, блестящего оксфордского ученого, уставшего от кабинетной работы, — человека, про каких говорят, что он умалчивает о своих «тайных амбициозных целях». Именно он и предложил Эссексу составить альтернативный отчет об экспедиции[1004]. Под пристальным наблюдением Эссекса, собирающегося навязать Елизавете свою стратегию ведения войны, был создан трактат, искусно замаскированный под личное письмо от полевого солдата к Энтони Бэкону. Этот документ должны были опубликовать под названием: «Что произошло на самом деле в Кадисе 21 июня под командованием графа Эссекса и Лорд-адмирала»[1005].

Однако в ближайшем окружении Эссекса объявился предатель. Им оказался сэр Энтони Эшли, у которого Сесил обнаружил несколько украденных трофеев. Эшли попросил о помиловании и, чтобы спасти свою шкуру, показал королеве проект трактата Каффы. На этот раз Елизавета разгневалась по-настоящему. Она запретила печатать этот документ под угрозой смертной казни. Эссекс был вынужден ограничить тираж несколькими рукописными копиями, разосланными друзьям и сторонникам в Англии и за рубежом[1006].

Сесил пользовался преимуществом своего положения: он осмеливался перехватывать и копировать зарубежную корреспонденцию Эссекса до того, как она попадала в руки посыльному и доставлялась в дом Эссекса. Подозревая это, Энтони Бэкон подлил масла в огонь, заметив графу, что он оказался в ловушке как затравленный собаками медведь[1007].

Не собираясь признавать свой вероятный проигрыш в битве за власть и славу, в Кадисе Эссекс отрастил воинственную лопатообразную бороду, которая стала его личной визитной карточкой. Он решил запечатлеть этот образ на портрете, чтобы напоминать всем своим видом о победе[1008]. Портрет, хранящийся сегодня в Уоберн-Эбби, был создан придворным художником Маркусом Герартсом Младшим. Нарисованный с натуры в последние месяцы 1596 года, портрет Эссекса поражает величием — изображенный на ней мужчина выглядит как один из европейских монархов. Его голова и плечи слегка наклонены вперед, он сжимает в руках меч. На нем белый атласный дублет и шоссы. Костюм украшен орденом Подвязки. На заднем плане картины виден полыхающий Кадис. Перед нами портрет человека, чувствующего, что он рожден быть великим и волен игнорировать даже приказы королевы[1009].

Многочисленные варианты этого портрета сохранились в полноразмерной и уменьшенных копиях, что позволяет предположить следующее: как этот портрет, так и картина Николаса Хиллиарда, на которой Эссекс изображен в рыцарских доспехах, были весьма популярны. У портретной миниатюры другого восходящего молодого художника — Исаака Оливера, на которой также запечатлен Эссекс с бородой, будет еще больше копий.

В настоящее время в Йельском центре Британского искусства в Нью-Хейвене, штат Коннектикут, хранится особенно показательная композиция — картина, которая была намеренно оставлена незавершенной. Она нанесена серыми чернилами и гуашью на пергамент в качестве образца для тиражирования, главным образом для печатных гравюр[1010]. Триумфатор Кадиса, очевидно, начал вести визуальную пропагандистскую кампанию, да такую, которой не могла похвастать даже королева. По мнению современных искусствоведов, Елизавета редко распространяла свои портреты в больших количествах, за исключением, возможно, миниатюр, а если и распространяла, то, как правило, в дипломатических целях, предоставляя придворным популяризацию своего изображения в рамках «культа» Глорианы[1011].

Ясно предвидя опасность саморекламы такого рода, Фрэнсис Бэкон призывал своего покровителя действовать осторожнее. В своем прозорливом письме от 4 октября он умолял Эссекса отказаться от мысли, будто тот способен убедить королеву вести войну предложенным им способом. Вместо того чтобы противостоять ей, Эссекс должен сделать все возможное, чтобы завоевать ее любовь обходительными речами и (где это необходимо) лестью. Но лесть не должна быть лицемерной, как это выходило в случае со стихотворениями и сонетами Эссекса, в которых читались двусмысленные намеки[1012].

Продолжая свою мысль, Бэкон призывал Эссекса брать пример с Лестера или Хэттона — фаворитов, которые научились непринужденно и искренне льстить Елизавете (по крайней мере, ей так казалось). Радея об улучшении образа Эссекса, Бэкон утверждал, что в этом деле важно просчитывать, как будет воспринята та или иная информация. Эссекс же подобными мерами пренебрегал. В отличие от Лестера он создавал себе образ воителя даже тогда, когда это было совершенно неуместно, а ведь время и место все-таки имели большое значение. Ему надлежало помнить о том, что Елизавета была тем правителем, который «любит мир и не любит открытого противостояния». «Вы говорите, что война — это Ваш род деятельности, но если бы я был советником Вашей Светлости, то предложил бы Вам оставить такого вояку в Плимуте», — писал ему Бэкон[1013].

Учитывая склонности и мнения королевы, Бэкон заключает, что Эссекс будет неизбежно представать перед королевой необузданным скакуном — именно так она изволила выразиться накануне руанской кампании. Бэкон полагал, что Елизавета считала Эссекса человеком неуправляемым, злоупотребляющим ее привязанностью, незаслуженно получившим все свое достояние, рвущимся ко всенародной популярности и военной славе. «Я не знаю, — заключал Бэкон, — можно ли обрисовать образ опасней для любого живущего монарха, и тем паче Ее Величества, известной своей осторожностью?»[1014]

Гениальное описание. Из всех опасностей, которые перечислил Бэкон, наиболее пагубным для Эссекса было его стремление к славе и популярности. Бэкон полагал, что графу просто необходимо научиться быстро усмирять эти желания. «Используйте любые возможности, — предупреждал он, — чтобы не поддаваться своим желаниям»[1015]. Графу стоило бы научиться различать поведение в обществе и на войне и действовать соответственно. Советы Бэкона были вполне в духе Кориолана, героя одноименной пьесы Шекспира, тогда, впрочем, еще не написанной.

Более мудрых советов Эссекс не получал никогда. Существуют некоторые сомнения относительно того, отослал ли Бэкон это письмо или только отложил «в стол». Однако даже если он и отправил его, его совет вряд ли был услышан[1016]. На тот момент, несмотря на все обвинения и упреки со стороны королевы, между ней и Эссексом еще существовала эмоциональная связь. Однако вскоре связи этой суждено будет оборваться, даром что королева всегда была рада видеть Эссекса рядом в Новый год или в канун Крещения, как раньше его отчим. Но развязка трагедии была уже близко. Пока же война держала Эссекса на безопасном расстоянии от его судьбы.

16

Последний шанс

Вернувшись из Кадиса, упавший духом граф Эссекс начинает готовить ответ на ту оглушительную оплеуху, которую он получил за, как ему казалось, верную службу королеве. За эти несколько месяцев Роберту Сесилу удалось стать главным секретарем королевы, а значит, он был уже в двух шагах от должности своего отца. В это же время умирает лорд Хансдон, и молодому Сесилу удается выхлопотать освободившуюся должность лорд-камергера для своего тестя лорда Кобэма, тем самым заполучив полный контроль над королевой. Близкий товарищ архиепископа Уитгифта со времен охоты на авторов «памфлетов Марпрелата», Кобэм стал бы достойным соперником Эссексу. Однако в марте 1597 года он умирает, спустя полтора месяца после того, как у его дочери случился выкидыш, что закончилось и ее смертью. Роберт Сесил внезапную смерть супруги переживал очень тяжело. Проникновенное письмо со словами соболезнования и поддержки написал ему Рэли, который всегда отличался искренней готовностью поддержать своих товарищей:

Дорогой сэр, ведая, в каком состоянии Вы пребываете, я решил не приезжать лично, ибо Ваше здоровье для меня превыше моего желания. Хотя сейчас мне хочется быть рядом с Вами как никогда ранее, чтобы снять с Вас мучительную ношу или переложить хотя бы часть бремени на свое сердце. А пока умоляю Вас не затмевать Вашей мудрости страданием, но посмотреть на вещи прямо… Печаль не поднимает мертвых из могил, но вгоняет туда живых, и если бы я увещевал сам себя в подобной ситуации, то пытался бы сохранить терпение, ибо само оплакивание часто становится не меньшим злом, чем вызвавший его повод. Безгранично и невыразимо преданный Вам, У. Рэли[1017].

Граф Эссекс же страдал от финансовых трудностей. Его долги превысили сумму в 10 000 фунтов. Виной были вложения в экспедиции в Нормандию и Кадис. При этом годовой доход графа составлял 2500 фунтов с аренды и 3500 фунтов с откупа на налог на сладкие вина. Периодически он также выручал деньги с подарков королевы (некоторые были вполне щедрыми) или просил выплатить ему в качестве дарственной единовременное пособие[1018].

Однако в июне 1596 года в ситуацию вмешался Бёрли. Вскоре после растрат Эссекса в Кадисе он убедил королеву больше не подписывать никаких дарственных в одиночку — будь то для Эссекса или для кого-либо другого. Отныне на документе должны стоять подписи как минимум трех членов Тайного совета, одним из которых обязательно должен быть сам Бёрли. Эта решительная мера обычно истолковывается биографами Елизаветы как необходимость, вызванная возрастным ослаблением умственных способностей королевы[1019].

В действительности дело было не в потере хватки. Бёрли точно все просчитал. Он внес свое предложение сразу после того, как королева узнала о письме Эссекса членам Тайного совета, в котором граф сообщает о своем намерении вопреки приказам создать военную базу в Кадисе. Неудивительно, что на фоне этих вестей Елизавета быстро согласилась на меру, способствующую экономии королевских средств. В личной беседе она с трудом могла противостоять энергичному графу и сама понимала, что сильно избаловала его своими поблажками. Пришло время положить этому конец! Она могла позволить себе потворствовать ему, только если знала, что требуемых средств в итоге все равно не найдется. Это было вполне в ее духе — резко отозвать свою протекцию, переложив при этом ответственность на своих советников, которые привыкли многое терпеть.

Эссекс, чья паранойя в отношении Роберта Сесила начала затмевать разумность суждений, собирался вывести на чистую воду лорд-казначея и его сына, которых считал главными виновниками своего унижения. В его доме регулярно собиралась целая клика недовольных Елизаветой дворян и отчаянных вояк, которые слетались на его речи, как мухи на мед. Роберт говорил, что «поразит придворных лизоблюдов их же оружием, и тогда королева увидит, на чьей стороне правда»[1020].

Наиболее заметными фигурами среди «новобранцев» Эссекса были Генри Ризли, граф Саутгемптон, и лорд Генри Говард, младший брат герцога Норфолка, казненного в 1572 году после разоблачения заговора Ридольфи. Злобный, праздный, богатый, женоподобный и бисексуальный граф Саутгемптон — тогда еще юноша — был одним из покровителей Уильяма Шекспира и адресатом его эротических поэм «Венера и Адонис» и «Обесчещенная Лукреция». Уже более трех лет Саутгемптон состоял в нерегулярной любовной связи с Элизабет Вернон, одной из фрейлин королевы. В какой-то момент он разорвал с ней отношения, но, узнав, что она беременна, спешно на ней женился[1021].

56-летний Генри Говард был тайным католиком и сочувствовал казненной Марии Стюарт. Когда королева Шотландии была еще жива, Бёрли не менее пяти раз арестовывал его за участие в заговоре. Именно с его визита начиналось утро графа Эссекса. Также Говард взял на себя функции Энтони Бэкона, слегшего со смертельным заболеванием[1022]. Любивший, как и Елизавета, игру на лютне и покровительствовавший композитору и музыканту католического вероисповедания Уильяму Бёрду, Говард давал Эссексу ценные политические советы, передавал все слухи и новости, подобно губке, из которой граф мог выжимать все подробности придворных интриг. При этом Говард сохранял деловые отношения с Робертом Сесилом, не разделяя усугублявшейся паранойи Эссекса[1023].

Еще одним родовитым сторонником Эссекса был лорд Рич, муж его старшей сестры Пенелопы и некогда один из богатейших и могущественных придворных. Физически сильный, резкий в суждениях и поступках, заядлый дуэлянт, барон Рич презирал Бёрли. Известно также, что он не возражал против любовной связи своей жены с другим приспешником графа Эссекса — Чарльзом Блаунтом, лордом Маунтджоем. Статный красавец с веснушчатым лицом, Маунтджой был из тех, про кого говорят: он далеко пойдет. Но человек предполагает, а Бог располагает.

Хотя 63-летняя королева путешествовала все меньше и перемещалась в основном между Уайтхоллом, Гринвичем, Ричмондом, Хэмптон-кортом и Нонсачем, Эссекс видел ее все реже. Круг придворных, к которым она могла заехать на ужин, ограничивался теперь Уильямом Бёрли, Робертом Сесилом, архиепископом Уитгифтом и адмиралом Говардом. Эссекс называл их преторианской гвардией. Плохим признаком было и то, что граф так и не получил от королевы доверительного прозвища, зато такового удостоился архиепископ Уитгифт: заехав как-то к нему домой в Ламбет, Елизавета заявила, что будет называть его «мой черный муженек»[1024].

Зимой 1596/97 года Эссекс от отсутствия внимания со стороны королевы демонстративно захандрил. Однажды Елизавета ужинала в поместье Челси, принадлежавшем короне, но пожалованном королевой жене адмирала Говарда Кейт Кэри. Там же находился и Эссекс, однако он отказался выходить на ужин из своих покоев[1025]. В другой раз после многочасовой личной беседы Сесила с королевой граф слег на две недели в постель, хотя болен не был. Поразительно, но эмоциональный шантаж вновь увенчался успехом: королева несколько раз специально посылала за ним, и в итоге он предстал перед ней в ночной рубашке и колпаке. Трудно сказать, действительно ли она хотела его видеть или проверяла, готов ли он по-прежнему плясать под ее дудку[1026].

Совершал Эссекс и более конструктивные попытки вернуть расположение королевы: он сделал вид, что оставил в прошлом любовные утехи и ударился в религию, начав даже регулярно посещать утрени и вечерни[1027]. Однако подобное преображение длилось недолго. Вскоре после Рождества 1596 года Анна Бэкон, мать Энтони и Фрэнсиса, уличила его в отступлении от недавно заявленных принципов[1028].

Соответствующие сведения она получила от своей знакомой Дороти Стаффорд, старейшей на тот момент фрейлины королевы, которая сообщила о прелюбодейской связи Эссекса с молодой, но несчастной в браке Элизабет Стэнли, графиней Дерби, внучкой Бёрли и любимой племянницей Роберта Сесила. Настойчиво призывая Эссекса воздержаться от «увлечений плоти», Анна Бэкон обвинила его в поругании имени благородной особы, столь близкой к королеве: «Порочную связь надлежит прервать любой ценой, пока не случилось внезапной беды». Имелась в виду беременность Элизабет, которой Эссекс не должен был допустить любой ценой.

Граф с негодованием отмел обвинения, но сама его реакция красноречиво говорит о том, насколько он был уязвим к выпадам такого рода: «Я пишу эти слова во имя истины, а не защиты своего доброго имени. Я призываю величие Бога мне в свидетели и заявляю, что выдвинутые в мой адрес обвинения ложны и несправедливы. Со времени моего отплытия в Испанию не позволил я себе ни единой несдержанности в отношении особ женского пола»[1029].

Однако обвинения не были голословными: спустя четыре месяца, когда графиня вернулась ко двору на Пасху, граф снова вступил с ней в любовную связь[1030]. При этом за несколько дней до этого королеве пришлось отчитать и наказать (в ход пошли даже руки) двух своих до времени созревших фрейлин — Бесс Бриджес и Бесс Рассел. Провинились они тем, что, приняв «хмельных напитков», прокрались в тайные покои и наблюдали за игрой графа Эссекса в теннис[1031]. Елизавета была уверена, что с собой фрейлины прихватили предкоитальные контрацептивы, а именно вагинальные свечи из обваренных и перемолотых горьких миндальных орехов[1032].

Однако Эссексу представилась еще одна, последняя возможность взять реванш — и вновь в противостоянии с Испанией. Филипп II, которому было уж за семьдесят, поклялся отомстить за взятие Кадиса. Король страдал от подагры и артрита и почти не мог двигаться. Слуга массировал ему ноги и ступни каждое утро в течение часа. В гневе король кричал, что продаст все, что у него есть, до последнего канделябра, но Елизавете отомстит[1033].

Его жажда разрушения была столь велика, что впервые в жизни он позволил себе действовать импульсивно: 15 октября 1596 года вторая Великая армада готовилась выйти в плавание, хотя сезон для экспедиции был уже слишком неподходящий, чтобы рассчитывать на успех[1034]. Случай поистине исключительный, ибо никогда ранее Филипп не поддавался на провокации, жертвуя долгосрочными стратегическими целями ради сиюминутных чаяний. Образованнейший и умнейший из европейских монархов, он тем не менее никак не мог справиться с некоторыми своими слабостями, в частности с навязчивой потребностью контролировать каждый шаг своих военачальников.

Новый испанский флот, создававшийся с целью захвата Бреста в Бретани, состоял из 126 кораблей, среди которых было 60 боевых кораблей с 15 000 солдат на борту. Теперь же, согласно новому приказу, он направлялся в сторону Ирландии или, если ветер не будет благоприятствовать, в порт Милфорд-Хейвен в Уэльсе[1035]. Если бы всему флоту удалось высадиться одновременно, угроза вторжения была бы даже выше, чем в 1588 году, поскольку на этот раз, когда Армада была впервые замечена рядом с мысом Финистерре, корабли королевы Елизаветы находились на починке в Чэтхеме. Однако в ночь на 17 октября испанские корабли попали в шторм, в результате которого 32 корабля потонуло. Оставшиеся суда «дохромали» до Ферроля и Ла-Коруньи. Далее на север двигаться они не могли. Там к ним присоединилась флотилия из еще 40 боевых кораблей с 4500 солдатами, спешно снаряженная в Виго[1036].

Еще до Рождества, когда Эссекс все еще находился в опале из-за авантюры в Кадисе, лорд Говард и Бёрли начали тайно собираться в доме последнего на улице Стрэнд и обсуждать следующий ход в этой шахматной партии. Довольно быстро они решили, что необходимо новое нападение, в результате которого остатки атлантического флота Филиппа были бы выведены из строя. Но кто мог бы возглавить эту операцию? Говард признался, что уже староват для таких дел: ему недавно стукнуло шестьдесят, и в очередное затяжное плавание он отправляться не собирался. Елизавета, как всегда, держала в уме Эссекса, однако он и на этот раз предлагал устроить испанцам полномасштабную контрармаду. После отказа королевы он вновь захандрил. Но он так сильно хотел возглавить наступление на испанцев, что даже убедил Рэли и Сесила поддержать его план в урезанном варианте — и снова у королевы за спиной. Окончательный вариант плана, к принятию которого Сесил очень осторожно готовил Елизавету, был оговорен во время тайного ужина в доме Эссекса, где наряду с последним присутствовали Сесил и Рэли[1037].

В соответствии с планом Эссекс получал разрешение на захват одного из крупных испанских портов с последующим созданием на его территории постоянной военной базы для английских кораблей, как он давно хотел. Рэли должен был играть роль его представителя при дворе, вернув себе должность капитана королевской гвардии. Предполагалось также, что Рэли подпишет договор с правительством на обеспечение 6000 человек в течение трех месяцев, составленный к немалой выгоде мореплавателя. Сесил же получал доходный пост канцлера герцогства Ланкастерского, приносивший по меньшей мере 2500 фунтов (2,5 млн фунтов стерлингов в пересчете на современные деньги) в год. Адмиралу Говарду за невмешательство решили пожаловать ценные земельные активы. Каждый оказывался в выигрыше[1038]. План казался столь гениальным, что в доме Эссекса на какое-то время воцарилась атмосфера абсолютного дружелюбия. Три заклятых врага уже вместе хихикали, сравнивая Елизавету со свергнутым королем Ричардом II. Эссекс описал этот вечер как «чудесно забавный»[1039].

В проигрыше оказывалась только Елизавета. Но она слишком хорошо знала своих многолетних спутников. Заподозрив неладное в их неожиданном сближении, она план не одобрила. 18 и 19 мая в покоях королевы прошло две аудиенции, в ходе которых она отчитала всех троих за необоснованное стремление начать военную кампанию в отсутствие видимых признаков какой-либо угрозы. В гневе она воскликнула: «Вести войны я не намереваюсь, но лишь в случае необходимости защищать страну». Этот принцип был ключевым в ее представлении о монархии. Как и в 1588 году, воительницей она не была. Не преминула она напомнить и о без того больших расходах на армию и флот. Особенно она злилась на Роберта Сесила, от которого призывов к войне никак не ожидала[1040].

Несколько изменить свое отношение к ситуации Елизавету заставили вести из Франции. Мориц Оранский превратил армию Нидерландов в боеспособную единицу. Штурмом был взят Гронинген, отвоеваны почти все территории семи северных провинций. В январе 1597 года неподалеку от Тюрнхаута голландцы наголову разбили испанцев. Однако Пикардия все еще оставалась вне досягаемости, и помочь отчаянно противостоящему Испании Генриху IV Французскому не было никакой возможности. В начале марта в Лондон пришли ужасные новости о том, что Амьен взят войсками Альбрехта, эрцгерцога Австрийского, которые готовы перейти Сомму и двинуться на Париж. Генриху пришлось срочно отправлять посланцев через Ла-Манш и просить Елизавету о помощи. На этот раз он был согласен оставить ей Кале в качестве залога, лишь бы она выслала войска[1041].

Елизавета изобразила равнодушие, заявив, что не может предложить более того, что уже делает[1042]. Из-за ее отказа Генриху пришлось мобилизовать все свои силы для отвоевания Амьена, после чего он был готов заключить с Филиппом мир, несмотря на имеющийся договор с Елизаветой. Французские войска направлялись к Амьену примерно в то самое время, когда Елизавета отчитывала Роберта Сесила за поддержку военных планов Эссекса, а посланные Генрихом для заключения мира с Испанией переговорщики были на пути в Рим.

Однако на фоне амьенской катастрофы Елизавета пересмотрела свое отношение к плану нападения на Испанию. До нее дошли слухи о том, что король Филипп отремонтировал более 150 кораблей в Ферроле, Ла-Корунье и Лиссабоне, и те готовы вновь отплыть в сторону Британских островов. 20 мая, после препирательств с наиболее предприимчивыми членами Тайного совета, Елизавета отправила письмо Морицу Оранскому с просьбой одолжить ей тысячу солдат вспомогательного войска под командованием сэра Фрэнсиса Вира, а также пятнадцать флейтов, пригодных для высадки войск, вместо предложенных им ранее двадцати боевых судов[1043].

Тем временем Эссекс собрал флот из ста двадцати кораблей, а также придумал, откуда взять 6000 солдат, без того чтобы возвращать войска из Нидерландов и Франции. Он предполагал набрать необходимое число солдат из народного ополчения. Шаг беспрецедентный и даже незаконный, ведь по закону ополченцы обязаны были защищать собственный край. Но разве Эссекс когда-нибудь отличался щепетильностью в подобных вопросах? Ему нужны были солдаты, и он нашел единственный быстрый и верный способ их заполучить[1044].

Итак, 4 июня в Гринвичском дворце привычным размашистым росчерком пера королева подписала бумагу о назначении Роберта Деверё, графа Эссекса, главнокомандующим. Через одиннадцать дней Эссекс получил четкие указания. Первым делом уничтожить все испанские суда в гавани Ферроля. Затем отправиться к Азорским островам и захватить Терсейру. Если же по пути английским судам повстречаются набитые товарами испанские корабли из Нового Света или португальские галеоны из Ост-Индии, тем лучше[1045].

В отличие от приказов, отданных в прошлом году относительно Кадиса, на этот раз королева давала Эссексу разрешение на захват любого владения Филиппа с последующим превращением оного в военную базу[1046]. Однако дошедший до нас последний вариант указаний говорит о том, что Елизавета все-таки не предоставила Эссексу тот карт-бланш, на который он рассчитывал. Приоритетом был захват Терсейры. И покинуть остров графу дозволялось лишь в том случае, если оставленный там гарнизон будет способен обороняться без дополнительной поддержки[1047]. Мечтавшая об испанских богатствах Елизавета нацелилась именно на Терсейру по той причине, что этот остров служил последним перевалочным пунктом на пути «серебряного конвоя», откуда груженные драгоценностями и товарами суда направлялись уже прямиком в Испанию.

Позволение захватить любой город, а не одну лишь Терсейру, из Елизаветы, по всей видимости, выжали силой. Наконец граф Эссекс отправлялся в славную и обещавщую успех и богатство военную кампанию. С другой стороны, теперь, когда все его требования были выполнены, у него не оставалось права на ошибку. Позже он будет бахвалиться, опьяненный чувством собственной неуязвимости: «После разгрома испанцев в Ферроле я смогу поплыть куда угодно и учинить там все что захочу. В любой из портов побережья»[1048].

Увы, уже скоро первый удар его надеждам нанесла ужасная летняя погода. Однако 10 июля, когда английский флот покинул Плимут, Эссекс еще был у королевы в фаворе. На удачу она послала ему в дорогу свой миниатюрный портрет — жест для Елизаветы весьма необычный. В ответ он послал ей восторженное письмо, где благодарил за того «прекрасного ангела, которого Вы послали меня охранять»[1049]. Однако, едва достигнув берегов Бретани, флот был чудовищно побит сильнейшим штормом. Рэли вернулся обратно на полуразрушенном корабле. Эссекс же боролся со штормами до последнего, не жалея матросов, — даже самые опытные из них исторгли почти все содержимое своих внутренностей во время страшнейшей качки. С огромным трудом кораблям под командованием Эссекса удалось достигнуть Фалмута. Многие ополченцы и матросы, воспользовавшись предоставленной возможностью, сбежали[1050].

Скрепя сердце Елизавета дала разрешение еще на одну попытку, однако ее терпение и уверенность таяли очень быстро. В письме к графу (дошедшем до нас лишь в копии) она предостерегает его от безрассудной самонадеянности юности. «Юные глаза, — начинает она одно из своих шекспировских предложений, — видят зорко, но не зрят в глубину. Посему я не дивлюсь на поспешные поступки и упрямство, презирающие разумные предостережения и советы и пренебрегающие ими».

Не доверяйте грации Ваших повидавших виды кораблей. Вам следует предвидеть неудачу прежде, чем она случится. Меня огорчает, что Вы недооцениваете всего, чего Я бегу, как и того, о чем Я прошу. Надеясь на чудо, не позволяйте беде вновь случиться с Вами. Пусть вторая Ваша попытка не будет столь рискованной…

Эссексу дали понять, что эта попытка — последняя[1051].

Однако дурная погода удерживала корабли в порту, а солдаты заболели чумой. Запасы кончались, и Эссекс распустил все войско, оставив лишь прибывших из Нидерландов солдат Вира, которых было достаточно для захвата Ферроля. Впрочем, неожиданно настроение королевы переменилось. Сесил писал Эссексу: «Королева убеждает всех нас, что нам следует Вас любить, и уверяю Вас, мы каждый вечер говорим о Вас в самых нежных тонах»[1052]. Но, хотя дела и правда обстояли именно так, Сесил все равно лукавил, поскольку чувствовал, что вскоре Эссекса ждет провал[1053].

Желая сполна воспользоваться переменой настроения королевы, Эссекс вместе с Рэли спешно едет в Гринвич, чтобы просить об одобрении нового плана. Предлагалось отложить нападение на Ферроль и отправиться сразу в сторону Карибских островов для захвата испанских галеонов, как с самого начала и предлагал Рэли. Однако Эссекс опоздал. Королеву он застал уже совсем не в благостном состоянии. Ее мучил артрит правой руки. Не желая больше менять планов, она раздраженно приказала своему главнокомандующему выполнять то, что было оговорено. В конце концов, разве это не был его план и разве не сам он набирал команду? Все его условия были соблюдены, поэтому в любой неудаче будет повинен он, и только он[1054].

Эссекс и сам не любил отступать от изначально избранного плана действий, но тогда, 17 августа, на пути к Бискайскому заливу он с горечью сознавал, что поход его обречен. Когда на горизонте уже показался испанский берег, корабли вновь разметало штормом. И он принял решение — несмотря на указания королевы, сразу отправиться к Азорским островам и поджидать там «серебряный конвой» Филиппа.

Это был тот самый, сложившийся под влиянием момента «план Б», который казался всяко лучше бессмысленных блужданий по морям (примерно так высказался о нем сам Эссекс)[1055]. Теперь у него просто не было выбора. Помимо всего прочего, Эссекс еще был обманут испанской дезинформацией о том, что находившийся в Ферроле флот уже вышел на встречу с галеонами из Нового Света посреди Атлантического океана[1056]. Принятое графом решение полностью изменило характер военной экспедиции. Отныне никакого плана не существовало в принципе. Надеяться оставалось на удачу и острый ум. На плечи главнокомандующего в такой ситуации ложилась большая ответственность. Увы, Эссекс не был таким блестящим мореплавателем, как Дрейк или Рэли. Весь его военный опыт был нажит на суше.

Далее одна ошибка следовала за другой. Прибыв на остров Терсейра, он с удивлением узнал, что флот Филиппа до сих пор благополучно стоит в гавани Ферроля. Однако он не захотел возвращаться к берегам Испании, предполагая, что до весны Армада все равно не снимется с якоря. Затем он отдал сразу несколько противоречивых и трудноисполнимых приказов, касавшихся патрулирования Азорских островов[1057].

На настроении матросов такое положение дел не могло отразиться положительно. И вот на острове Фаял, который Эссекс планировал разграбить, он окончательно и бесповоротно разругался с Рэли. Сторонники графа во главе со вспыльчивым Джелли Мейриком обвиняли Рэли в неповиновении и требовали повесить его за то, что он высадился на острове и начал разграбление без приказа Эссекса. Однако сторонники Рэли встали на его защиту. Из-за этой ссоры Эссекс и Рэли упустили проходящие через Терсейру груженные драгоценностями испанские галеоны. Товары и драгоценности общей стоимостью 12 млн дукатов (по горькой иронии столько же Эссекс потерял, когда позволил испанцам затопить их корабли в Кадисе), перевозимые на борту шести слабо защищенных кораблей водоизмещением не более трехсот тонн каждый, проскользнули сквозь пальцы. Вместе с ними ускользнул и последний шанс графа вернуть расположение Елизаветы. Утешительным призом стал захваченный Эссексом корабль губернатора Гаваны, который отбился от флотилии и следовал сопровождаемый лишь двумя фрегатами. Эссексу досталось 400 000 дукатов — достаточно для покрытия расходов на экспедицию, но не для удовлетворения королевы[1058].

Смертельным ударом стала следующая весть: едва добравшись до дома в октябре, Эссекс узнал, что отборный испанский флот уже видели с маяков Фалмута. Пока граф патрулировал акваторию вокруг Азорских островов, Филипп послал третью Армаду из Ферроля к берегам Корнуолла с целью захватить один из портов и устроить там военную базу — точь-в-точь план Эссекса в Кадисе[1059]. К тому моменту король Испании уже был прикован к постели. За ним ухаживала инфанта Изабелла, переехавшая в опустевшие покои королевы. Кормя его с ложечки бульоном, она поддерживала его надежду на то, что еретическая и незаконная королева, на которой он некогда собирался жениться, наконец будет повержена[1060].

Направив свои суда от Азорских островов к родным берегам, Эссекс и не подозревал, что идет на сближение с судами третьей Армады. К 12 октября большая часть испанских судов находилась у места впадения Блаве в Атлантический океан в ожидании погрузки солдат. Не ведая о приближающейся угрозе, 26 октября члены Тайного совета с ужасом встретили известие командующего береговой охраной Плимута сэра Фердинандо Горджеса о том, что им замечены испанские корабли[1061].

На тот момент, впрочем, угроза была минимальной. Вновь вмешалась стихия, и сильный шторм разметал испанские корабли, заставив Армаду в очередной раз повернуть домой. Прибыв в Плимут и узнав о том, что снова упустил испанские суда, хотя находился в непосредственной близости от них, Эссекс пришел в ярость — он снова упустил возможность ввязаться в открытый бой. Надежд на славную победу почти не осталось, шанса показать себя выдающимся полководцем так и не представилось[1062].

Прибыв в Лондон 5 ноября, Эссекс наскоро посетил двор в Уайтхолле и отправился к себе домой хандрить. На срочное заседание парламента, которое королева созвала для решения вопроса о введении новых налогов с целью покрытия военных расходов, он не явился. Не пришел он и на ристалище в праздник восшествия королевы на престол[1063]. Он только-только прочитал письмо, посланное ему Елизаветой, пока он еще находился в море. В письме содержался строгий выговор за то, что графу не удалось ни атаковать Ферроль, ни захватить «серебряный конвой» из Нового Света[1064].

В ее словах слышалась явная досада:

Возвращаясь в мыслях к началу сего предприятия, сулившего столь многое, Мы с большим сожалением видим, что Наши ожидания и Ваши надежды оказались бесплодными.

Из-за плачевных действий его, писала она, «Мы теперь оказались в худшем положении, чем были в начале предприятия, ибо под ударом не только Наша честь, но и безопасность»[1065]. В какой-то момент Елизавета даже пишет: знай она наперед, что Эссекс упустит флот Филиппа у Терсейры, немедля «отняла бы его голову»[1066]. Придворные дружно шептались о том, что королева недовольна службой графа на море, потому что он мог добиться большего. Те немногие сокровища, которые он привез, королева тут же забрала в казну, прежде чем они разошлись по карманам солдат и моряков[1067].

Больше всего самолюбие Эссекса уязвил тот факт, что, пока он воевал, адмирал Говард получил титул графа Ноттингемского с пособием 100 фунтов в год. Благодаря этому новоиспеченный граф стал рангом выше Эссекса в палате лордов и в королевских процессиях. Обидным было и то, что титул графа Ноттингемского традиционно считался титулом королевским. Так, среди предыдущих его обладателей были: Ричард, герцог Йоркский, младший брат Эдуарда IV; Генри Фицрой, незаконнорожденный сын Генриха VIII от Элизабет (Бесси) Блаунт. В довершение всего патент на титул был составлен так, что приписывал победу в Кадисе исключительно адмиралу Говарду[1068].

В откровенно иерархическом обществе первенство играет важную роль. Как говорит Одиссей в шекспировской пьесе «Троил и Крессида»: «Забыв почтенье, мы ослабим струны. / И сразу дисгармония возникнет»[1069]. Эссекс видел, что честь его поругана, а триумф в Кадисе украден. Чувство, что все его обделили и все ему должны, пожирало его изнутри. Говорят, что он даже вызвал Ноттингема или одного из его сыновей на дуэль[1070]. Эссекса задели за живое, и он настаивал на том, чтобы либо патент был переделан, либо Ноттингем отказался от титула[1071]. Эти провокационные требования удовлетворены конечно же не были, и граф объявил забастовку, отказавшись исполнять свой государственный долг и перестав являться в положенные ему присутственные места до тех пор, пока нанесенная ему обида не будет соответствующим образом возмещена[1072].

Эссекс уехал хандрить в свое загородное поместье Уонстед на две недели: похоже, он испытывал волю Елизаветы, вызывая ее на поединок[1073]. Его надменность снова настроила против него действующих сообща Сесила и Рэли. И если тогда — во время тайного ужина — они заключили с Эссексом «мирное соглашение», то теперь оба очерняли его как опасного авантюриста[1074]. Ситуация осложнилась тем, что в это же время вскрылась любовная связь графа с внучкой Бёрли, графиней Дерби. Королева пришла в ярость, а для всех родственников самой графини Эссекс стал персоной нон грата[1075]. Все это конечно же не способствовало поддержанию образа серьезного государственного деятеля и военачальника, к которому Эссекс всегда стремился.

Устав от нападок Эссекса, граф Ноттингемский с супругой Кейт Кэри удалился в свое поместье в Челси, сказавшись больным[1076]. Елизавета попросила Рэли поговорить с Эссексом, но тот не шел ни на какие примирительные шаги[1077], а вернувшись ко двору, решил не являться на заседания Тайного совета.

Елизавета вновь решила положить конец ссоре сама[1078]. Вопреки голосу разума она предложила Эссексу пост граф-маршала, пустовавший после смерти графа Шрусбери в 1590 году. Заняв его, Эссекс становился главой Геральдической палаты, ответственным за организацию королевских коронаций, свадеб, крестин и похорон[1079]. Должность исключительно церемониальная, но позволявшая графу — в соответствии с принятым в 1539 году Генрихом VIII Актом о размещении лордов — вновь заседать в палате лордов на более статусном месте, чем граф Ноттингемский[1080].

Елизавета опять ему потакала. Впрочем, никому от этого назначения хуже не было. Но она понимала, что ей ни в коем случае нельзя терять дружбы с Ноттингемом и Кейт Кэри, ставшими по-настоящему близкими ей людьми. Именно поэтому о выполнении требования Эссекса не могло быть и речи. Граф еще какое-то время настаивал на изменении текста патента на титул графа Ноттингемского, критикуя редакцию, предложенную Сесилом, и предлагая свои варианты. При этом Эссекс велеречиво заявлял: «Я прикасаюсь лишь к тому, на что имею подлинное право».

До печального конца было еще далеко, но произошедшее стало началом отчуждения графа Эссекса от королевы и членов Тайного совета. Точка невозврата миновала. С самого момента смерти своего отчима Эссекс пытался стать славным полководцем, а также занять место Бёрли. Но в итоге лишь впал в немилость у королевы и восстановил против себя окружающих. Елизавета же, как известно, обид не прощала, и возмездие всегда быстро настигало провинившихся[1081].

Заслуженная кара пала на голову Эссекса уже через полгода. Решающий момент настал, когда смерть наместника Ирландии лорда Бурга потребовала нового назначения. Собрав Тайный совет в Гринвичском дворце и желая узнать мнение Ноттингема, Сесила и Эссекса, Елизавета предложила на этот пост сэра Уильяма Ноллиса, дядю Эссекса. Его она считала наиболее подходящим для отправки в Ирландию — эту британскую Сибирь. Однако Эссекс возражал против этого назначения, предлагая взамен кандидатуру сэра Джорджа Кэрью, на которого затаил обиду после Кадиса (граф предъявил ему обвинения в присвоении 44 000 дукатов, но не смог представить доказательства). Королева отказалась менять свое решение, и граф Эссекс потерял всякий контроль над собой, забыв, где и в присутствии кого он находится. Он окинул королеву презрительным взглядом и демонстративно повернулся к ней спиной. От такого нахальства со стороны подданного и, что важнее, человека, столь многим ей обязанного, с Елизаветой чуть не случился удар. Не в состоянии держать себя в руках, она ударила графа по лицу и велела убираться к черту.

Рука Эссекса инстинктивно потянулась за шпагой, и кто знает, что бы произошло дальше, если бы стоявший рядом граф Ноттингемский не удержал его. Выпроваживаемый стражей из зала Эссекс поклялся королеве и ошеломленным членам Совета, что «не смирился бы с подобного рода оскорблением, даже если бы на месте королевы был ее отец Генрих VIII»[1082].

Ничего хуже придумать он не мог, ведь Елизавета очень почитала своего отца, даже несмотря на то, что он приказал казнить ее мать. Однако и этим граф Эссекс не ограничился. По словам Рэли, уже выходя из зала, он произнес — так, чтобы Елизавета услышала: «Ум ее стал так же худ, как и стан». Рэли был возмущен этими словами и решил, что на этот раз граф совершил нечто непоправимое[1083].

В благонамеренном письме сэр Томас Эгертон, генеральный прокурор, сменивший сэра Джона Пакеринга после его смерти на посту лорда — хранителя Большой печати, увещевал графа Эссекса принести королеве извинения и просить у нее прощения: «Пока Вы зашли еще не так далеко и можете возвратиться назад без опаски, тогда как дальнейшее следование по избранному пути опасно и безрассудно. Задумайтесь, так Вы даете своим недругам преимущество, которого иначе они никогда бы не заполучили»[1084].

Но Эссекс и слушать не хотел: «Позвольте Вам сказать, что есть случаи, когда нужно обжаловать решения всех земных судий. И если это верно, то сейчас случай именно такой, ибо высший земной судья определил мне наказание без всякого суда и следствия».

Коль скоро претерпел я злейшее из унижений, то должен подать и жалобу, и не сам ли Господь Бог дает мне на это право? Не будет ли мое бездействие нечестивым? Не могут ли и правители ошибаться? И разве не могут быть подданные оболганы и оклеветаны? Ужели безгранична земная власть? Прошу прощения, милорд, но так я мыслю и менять своих принципов не хочу[1085].

Задавая эти риторические вопросы, Эссекс представал не только бунтарем, но и атеистом — он отказывал королевской власти в богоданности. И с этого момента граф Эссекс пребывал всецело в мире своих фантазий, куда более опасных, чем мечтания Рэли о золотых горах и стране Эльдорадо. Если Елизавета когда-то и испытывала к Эссексу чувства, подсознательно воспринимая его как заместителя своего возлюбленного Лестера, то теперь этому пришел конец. Она была королевой и женщиной: Эссекс ошибался, думая, что сможет так просто подчинить ее волю своей. Их многолетняя привязанность разорвалась. Осталось досмотреть финальный акт этой драмы.

17

Устремления к миру

На момент возвращения Эссекса с Азорских островов в Плимут в октябре 1597 года военное противостояние Англии и Испании тянулось уже дольше, чем Первая и Вторая мировые войны, вместе взятые. Государственный долг Испании был огромен. Филипп II никогда по-настоящему не следил за финансами. Даром что галеоны исправно везли из Нового Света золото и серебро, страна в период его правления пережила несколько финансовых кризисов, вызванных постоянными войнами, непомерными военными расходами и необходимостью погашения растущих долгов. В ноябре 1596 года казначейство Испании подсчитало, что королю в ближайший год необходимо выплатить 11 млн дукатов (около 4 млрд долларов в пересчете на современные деньги), а общий дефицит к концу 1598 года составит 16 млн дукатов, а к концу 1599 года — 26 млн[1086]. И Филипп нашел очень остроумное решение — он объявил себя банкротом. Итальянским и немецким банкирам, работающим в Антверпене, Генуе и Севилье, он заявил, что их кредитные соглашения с ним (asientos) с точки зрения канонического права — незаконное лихоимство и что их следует заменить испанскими государственными ценными бумагами (juros), процентная ставка в которых была значительно ниже. Неизбежным результатом такого поступка стало массовое изъятие денег из банков, резкое падение ликвидности, неистовые колебания обменного курса и коллапс международной торговли.

Но куда более серьезными оказались психологические последствия этого банкротства. Филипп более не мог всерьез восприниматься как гроза еретиков и вероотступников и выступать гарантом поддержания миропорядка, установленного испанскими Габсбургами. Финансовые кризисы ему приходилось переживать уже трижды — в 1557, 1560 и 1575 годах, однако на этот раз долг был слишком велик, и Испании пришла пора понять, что золотая жила Нового Света рано или поздно будет исчерпана. Впервые с начала военного противостояния с Англией действительно реальной стала перспектива поражения. До этого ни о каких мирных переговорах с Елизаветой или мятежными голландцами Филипп и слышать не хотел, но на этот раз его советники проявили настойчивость: «В конце концов, цель всякой войны — мир, вопрос лишь в условиях его достижения»[1087].

Жаждал мира и Генрих IV Французский. Тяжелейшая потеря Амьена в марте 1597 года поставила его план по объединению Франции под вопрос. Все лето он отчаянно пытался выбить из города испанский гарнизон, но затем эрцгерцог Альбрехт перебросил основную часть своей армии через границу из Южных Нидерландов в Пикардию.

Впрочем, 9 сентября Генрих с ликованием сообщил Елизавете о том, что с помощью ее вспомогательных войск он наконец отвоевал Амьен[1088]. Из-за банкротства Филиппа Альбрехту не удалось набрать войско, необходимое для удержания города. Уступив Морицу Оранскому контроль над северными провинциями Нидерландов, он собрал 20 000 человек пехоты и 45 000 — кавалерии. Генрих же, приложив титанические усилия, сумел наскрести денег на 23 000 пехотинцев и 55 000 солдат кавалерии, которых ему хватило для победы[1089].

Теперь Франция и Испания могли переходить к мирным переговорам. Посредником выступил легат папы Климента VIII Алессандро Медичи. Невзирая на данную Елизавете клятву не вести мирных переговоров с Испанией без ее ведома, Генрих решился на них, потому что продолжать войну без полноценной поддержки Англии и Нидерландов он больше не мог. А такой поддержки ему бы никто не оказал.

Филипп же, предчувствуя скорую кончину, хотел оставить дела в наиболее благоприятном виде, чтобы со спокойной душой передать их своему единственному живому на тот момент сыну — 19-летнему Филиппу, четвертому ребенку от его последней жены Анны Австрийской. Прикованный к постели Филипп II смирился с тем, что Испания более не та великая держава, какой ее оставил ему его отец Карл V, а значит, ради собственного сына он должен хотя бы разрешить затяжной военный конфликт на севере Европы.

Вскоре после возвращения Амьена Генрих начал прощупывать почву в отношениях с эрцгерцогом Альбрехтом и обнаружил достаточно точек соприкосновения, для того чтобы начать переговоры с союзниками. К Елизавете он послал Андре Юро́ де Месса, бывшего посла Франции в Венеции. Прибыв в Лондон 22 ноября 1597 года, опытный дипломат и юрист, де Месс передал Елизавете сообщение, которое почти не отличалось от посланного Генрихом Генеральным штатам. Коль скоро, говорилось в нем, королева Англии не считает нужным вести полномасштабные военные действия против Испании на территории Франции и Нидерландов (а только в собственных водах), король Франции вынужден начать мирные переговоры, одобряет она их или нет[1090].

Елизавета ультиматумов не любила и менять свое решение не собиралась. Инстинктивно она чувствовала, что политика примирения необходима, но еще живы были воспоминания о вероломстве Филиппа в 1588 году, когда он приказал Великой армаде выплывать из Лиссабона, несмотря на то что переговоры с герцогом Пармским официально продолжались. К Генриху у Елизаветы было неоднозначное отношение. Он тоже проявил вероломство — она так и не смогла ему простить обращение в католичество, — но в первую очередь она думала об огромных долгах Франции и Нидерландов, составлявших в сумме около 1,6 млн фунтов, которые предстояло вернуть в английскую казну[1091]. Таким образом, ее реакция на мирное соглашение Генриха во многом зависела от перспективы выплаты этих долгов.

Итак, приезд посла положил начало долгим и основательным раздумьям королевы и обсуждениям в Тайном совете[1092]. Пищи для размышлений прибавилось, когда пришла весть о помолвке инфанты Изабеллы с эрцгерцогом Альбрехтом. В качестве приданого Филипп обещал отдать новобрачным в удел старинные бургундские владения Франш-Конте и Нидерланды[1093]. Елизавета восприняла эти известия с осторожной радостью — появлялась надежда, что на юге Нидерландов будут хотя бы отчасти восстановлены древние свободы этого края. По этому поводу Елизавета вспомнила итальянскую полускабрезную шутку, услышанную в детстве: per molto variar natura è bella («красота природы в разнообразии»)[1094].

В результате проницательный дипломат и знаток человеческих душ Андре Юро задержался в Англии почти на полтора месяца. Он вел подробный и остроумный дневник, в котором нашли отражение и его многочисленные аудиенции у королевы. До недавнего времени мы могли судить о них лишь по коротким выдержкам в чужом пересказе, а также по спорному английскому переводу начала XX века, однако недавно в Национальной библиотеке в Париже была найдена полная рукопись на французском, и мы в этой книге впервые приводим подробные зарисовки де Месса[1095].

Всего состоялось шесть аудиенций, однако ни об одной из них де Месса не предупреждали заранее. Елизавета посылала за ним лишь тогда, когда была готова сама. Однажды она отменила прием в самый последний момент. Впоследствии де Месс узнал, что в тот день она долго смотрелась в зеркало и в конце концов решила, что выглядит ужасно и послу нельзя лицезреть ее в таком виде[1096].

С возрастом ее дамское тщеславие лишь возрастало. В моменты раздражения она срывалась на своих более молодых и более привлекательных фрейлин, обвиняя их в разнузданности и непокорности. Как раз незадолго до прибытия Андре Юро в покоях королевы произошло несколько некрасивых эпизодов. Так, Елизавета обвинила фрейлину Мэри Говард в невыполнении ее указаний, хотя на самом деле злилась на ее красоту и кокетливые любезничания с графом Эссексом[1097]. Приведем знаменитое описание нрава Елизаветы, принадлежащее Джону Харингтону: «когда она улыбалась, то будто бы само солнце светило на нас, и всякий пытался сполна нагреться в его лучах; но чу! — внезапно собирались тучи и разражалась гроза, да такая, что от молний не было спасения никому»[1098].

Увы, истории де Месса в неточном переводе кочевали из одной биографии Елизаветы в другую. В них 64-летняя Елизавета предстает перед французским послом в вызывающих нарядах, желая показать, что она — пусть уже и не помышляющая о замужестве и детях — сексуально привлекательна: «Я еще не собираюсь умирать, господин посол. Я не так стара, как многие считают»[1099]. Однако полные французские оригиналы дневников де Месса рисуют нам подлинную картину: блестяще владеющая итальянским языком и любящая все итальянское, Елизавета собиралась доказать бывшему послу в Венеции, что способна играть в их игры. Одновременно флиртуя и сохраняя дистанцию в равных долях, она часто разговаривала с французом именно на итальянском.

Во время первой встречи с послом Елизавета была одета в свободное платье из белой и ярко-розовой ткани, которую сам де Месс описал как «серебристую марлю» (по-видимому, шелковая ткань была украшена буфами из белой марли или в нее были вплетены тончайшие полоски из серебра). У платья были широкие рукава, окаймленные красной тафтой, а спинку украшал высокий стоячий воротник, покрытый рубинами и жемчугом. Вот уже два года, как платья подобного фасона — закрытые спереди, с глубоким вырезом, широкими рукавами и высоким стоячим воротником — проникли в Англию из Италии, бывшей тогда законодательницей мод. Рукава подвязывались тесьмой или застегивались на золотые пуговицы и украшались дополнительными миниатюрными свисающими рукавами, делая подкладку почти невидимой. Из описания посла явствует, что у платья Елизаветы были именно такие рукава. Он также сообщает очаровательную подробность: во время их разговора королева постоянно теребила эти свисающие миниатюрные рукава[1100].

Что же вместо этого мы в течение многих лет читали в дурном английском переводе? Елизавета была разодета в пух и прах, нарочито подчеркивая свою сексуальность:

Передняя часть платья была открыта так, что он мог видеть почти всю ее грудь. При этом она постоянно расстегивала все больше пуговиц своего одеяния, как если бы ей было жарко… Грудь была в морщинах [далее в рукописи несколько слов пропущено], однако ниже, покуда мог видеть глаз, ее кожа казалась ослепительно-белой и нежной[1101].

Однако в оригинале, обнаруженном в Национальной библиотеке, написано черным по белому: де Месс мог видеть toute sa gorge et assez bas, то есть шею и «в достаточной мере то, что ниже»[1102]. Дело в том, что французское слово gorge может означать как горло, шею, так и женскую грудь (и именно так и истолковал его английский переводчик), но в XVI веке такого значения у него еще не появилось. Призовем на помощь специалиста в области этимологии и лексикографии Рэндла Котгрейва. Долгие годы он жил во Франции и в 1611 году выпустил монументальный труд «Словарь французского и английского языков». В этом словаре сказано, что слово gorge означает «горло, глотку, нижнюю часть зева». Если речь шла о женщине, то могло иметься в виду все, что располагается между шеей и молочной железой. Однако Котгрейв заверяет, что для обозначения самой «груди» употреблялось слово la seine.

Что имел в виду де Месс, когда писал (используем слова переводчика): «ниже, покуда мог видеть глаз, ее кожа казалась ослепительно-белой и нежной»?[1103] А то, что видно-то ему как раз почти ничего не было. Более того, переводчик не предупреждает нас, что часть слов в рукописи отсутствует и он склеивает два обрамляющие лакуну предложения в одно: «Грудь была в морщинах, однако ниже, покуда мог видеть глаз, ее кожа казалась ослепительно-белой и нежной». И почти целое столетие мы были уверены, что именно так де Месс все и описал. Современные специалисты по костюмам той эпохи отмечают, что в Италии и Венеции в то время носили декольте, приоткрывающее ложбинку между грудей[1104]. Так, если де Месс и видел мельком грудь Елизаветы, то не потому, что она отчаянно пыталась выглядеть сексуальной, но лишь потому, что всегда следовала моде.

И подобной путаницы в описании женских нарядов тех времен хватает. В том же дурном переводе сказано, что во время второй аудиенции посла королева была одета в платье из черной тафты, отделанной — на итальянский манер — золотым галуном. «Подъюбник был из белого дамаста», как и сорочка, которую королева спереди расстегнула так, что «был виден весь ее живот до самого пупка». «Поднимая голову, она ловко прикасалась обеими руками к платью, как бы приоткрывая его настолько, что можно было увидеть живот»[1105].

И снова, обратившись к французскому подлиннику, мы не находим и намека на подобную пошлую эротику. То, что переводчик назвал «сорочкой» (chemise), в контексте итальянской моды того времени означало что-то вроде украшенного вышивкой жилета-лифа. О «подъюбнике» в оригинале также ни слова, француз пишет о «нижнем платье». А в 1590-е годы под жилетом-лифом дамы носили шелковую сорочку, которая не открывала тела ниже той самой ложбинки между грудей и также украшалась прорезями. В большинстве случаев итальянские платья, по описанию схожие с тем, что было тогда на Елизавете, требовали такого «двойного белья». Что же касается жеста Елизаветы, когда она поднимала голову и касалась руками краев платья, то верхняя часть его действительно приоткрывалась, однако далее следовал следующий «слой», то есть сорочка. И вероятно, именно через ее прорези он мог едва заметить проблески «живота» (estomach) вплоть до «пупка» (nombril), но это тоже было частью тогдашней моды. Обнаженного тела как такового видно конечно же не было[1106].

Есть грубые ошибки и в переводе описания третьей аудиенции. На этот раз на Елизавете «белое платье из серебристой ткани с вырезом, полностью открывающим грудь». И в оригинале де Месс действительно использует слово seine («грудь»)[1107]. Однако там же мы читаем, что декольте было вырезано полукругом по итальянской моде (именно такое значение в XVI веке было у слова échancré). Подобный тип декольте действительно обнажал грудь, но лишь самую верхнюю ее часть[1108]. Но и это мы не можем считать некой игривой провокацией, ведь в платье с аналогичным вырезом она предстает и на «Портрете Елизаветы с радугой», сделанном за несколько лет до того. А это ее изображение никто ни разу не назвал «провокационным» или «вызывающим».

Интересны сделанные Андре Юро описания облика Елизаветы в целом — очень живые и честные:

На голове ее был большой красноватого цвета парик с бессчетными серебряными и золотыми блестками. На лоб с него спускалось несколько жемчужин… Лицо выдавало почтенный возраст. Оно было вытянутым и худым, а зубы пожелтели и предстали не такими ровными, какими, как я слышал, они были ранее. Некоторых зубов не хватало вовсе, поэтому, когда королева говорила быстро, понять ее было не так просто[1109].

Это описание дополняет свидетельство немецкого путешественника Пауля Хенцнера, побывавшего в Гринвиче в 1598 году:

Лицо у королевы продолговатое, красивое, но уже в морщинах. Маленькие глаза черные и очень живые. Нос с горбинкой, тонкие губы и почерневшие зубы (распространенный порок англичан, связанный с чрезмерным потреблением сахара)… Волосы на ней искусственные, красного оттенка. На голове — диадема[1110].

Оба описания поразительно точно совпадают с недавно обнаруженным изображением Елизаветы кисти художника мастерской Маркуса Герартса Младшего. На этом портрете ей шестьдесят два или шестьдесят три года. В 1958 году он был куплен у одного нью-йоркского арт-дилера богатой американкой Рут Колтрейн Кэннон, которая отдала его в «Садовый клуб» штата Северная Каролина. Картиной украсили вход в «Сад Елизаветы» в городке Мантео на острове Роанок. Там она и висела, пока в 2008 году один ученый не обратил на нее внимание: портрет оказался редчайшей находкой[1111].

«Портрет из Мантео» представляет собой полную переработку портрета, выполненного Маркусом Герартсом в 1592 году для сэра Генри Ли. На ней стареющая королева изображена безжалостно-реалистично[1112]. Все лицо покрыто морщинами. Надменный взгляд, вытянутый нос с небольшой горбинкой. Темные глаза смотрят пронизывающим взглядом, рот сморщен, ничто не скрывает того обстоятельства, что корона и жемчужины крепятся на большом, золотисто-каштановом парике. Виднеются едва заметные пряди ее собственных седых волос. У королевы — длинная, тонкая шея, как у ее матери. Приглядевшись, можно увидеть, что кожа раздражена постоянным использованием притираний, мазей и пудры, а также красок, придающих губам и щекам красноватый оттенок. Вокруг рта щеки будто защемлены, скорее всего из-за отсутствия в этих местах зубов.

Сам факт наличия «Портрета из Мантео» опровергает популярные теории о том, что в пожилом возрасте чувствительная к своей внешности королева приказывала уничтожать все реалистические ее изображения[1113]. Такое мнение тоже возникло не на пустом месте: сохранился документ приказа Тайного совета от 1596 года. Однако подробное его изучение показывает, что уничтожению подвергались лишь портреты, выполненные «всякого рода неискусными кустарями». Очевидно, в Тайном совете пытались не допустить широкого распространения вульгарных изображений королевы, создававшихся в основном лондонскими и антверпенскими печатниками. И ни слова об уничтожении реалистических портретов, созданных искусными мастерами. В конце концов, в то время было попросту невозможно обыскать все дома во всех городах с целью найти и уничтожить портреты королевы, объясняя это тем, что она на них выглядит «на свой возраст»[1114].

В 1592 году Исаак Оливер, блестящий протеже Николаса Хиллиарда, который впоследствии женится на сводной сестре Маркуса Герартса Младшего Саре, выполнил миниатюрный портрет Елизаветы, писанный с натуры. Портрет этот должен был служить образчиком для создания гравюр (именно поэтому он не окончен). И на нем королева выглядит ровно на свои пятьдесят девять лет[1115]. Она не беспокоилась о том, что получится в результате, потому что в дальнейшем с Оливером взаимодействовать не планировала. Но нам не известно ни о каких «гонениях» на гравюры, выполненные с портрета кисти Оливера. Скорее наоборот. Образчик использовал крупный лондонский книгопродавец и печатник голландского происхождения Ганс (Джон) Ваутнел. Он отослал шаблон Оливера крупнейшему в Европе граверу Криспину де Пассе, который в течение нескольких лет создавал на его основе медные офорты[1116].

Считается, что любимым образом Елизаветы в последние годы была так называемая «маска юности» из серии картин Николаса Хиллиарда, в чьей мастерской начиная с 1594 года было создано около двадцати миниатюр в этом стиле. Речь идет о портрете, который никоим образом не выдает возраста королевы. Напротив, ее лику намеренно приданы черты и особенности, характерные для двадцати-тридцати лет[1117]. Каноническим образцом этой линии портретов является «Портрет Елизаветы с радугой», предположительно заказанный Робертом Сесилом Маркусу Герартсу в 1602 году по случаю визита Елизаветы в новый дом советника на улице Стрэнд, славившийся своими сбегающими к Темзе садами[1118].

Во время торжественного приема царственной гостьи были прочитаны стихи, в которых Елизавета сравнивалась с Артемидой-Кинфией, Фебой и Флорой. Также состоялось шествие, завершившееся тем, что одетый в турецкие наряды слуга преподнес королеве великолепную мантию[1119]. На «Портрете Елизаветы с радугой» Елизавета — в украшенной рубинами короне с луной, в правой руке она держит радугу. Картина сопровождается надписью: Non sine sole iris («Нет радуги без солнца»).

Другими словами, Елизавета предстает солнечной королевой (Феба была бабкой Аполлона, бога солнца). Но она также и богиня луны, обладающая всеми присущими этому образу свойствами: женской силой, непорочностью и соблазнительным обаянием. Платье вышито распускающимися цветами — символами плодородия и возрождения. Свернувшийся на рукаве змей, в свою очередь, символизирует мудрость. В его пасти мы видим красного оттенка драгоценный камень в форме сердца — это означает, что королева правит умом, а не сердцем. Не может не привлечь взора роскошная мантия, одна сторона которой сшита из бледного шелка с вплетенной серебряной ленточкой, а другая из оранжевого — цвета солнца — сатина. Возможно, перед нами тот самый подарок, полученный королевой от облаченного в турецкий наряд актера. На мантии также есть изображения глаз и ушей, означающие, что королева бдительно следит за своими подданными[1120].

Однако, как бы откровенно де Месс ни описывал облик стареющей королевы, он нашел и немало поводов для восхищения[1121]. Не успев отметить ее почерневшие зубы, он тут же хвалит ее осанку и грациозность движений. Особенно красивы ее руки. И Елизавета не упускала случая их показать, снимая перчатки и давая послу возможность полюбоваться своими длинными, тонкими пальцами[1122].

Да, Елизавета постарела, но былой хватки не утратила: отвлекая французского посла беспечными разговорами, она так и не сказала ему, что думает о перемирии. Уехал он, зная не больше и не меньше, чем по приезде. Более откровенен с де Мессом был Бёрли. Старый лорд-казначей не скрывал, что установление мира — его приоритет. Во время прощального визита посла на улицу Стрэнд Бёрли признался, что очень хотел бы добиться мира перед тем, как сойти во гроб. При этом он обратил внимание посланца Генриха IV на то, что, с точки зрения Елизаветы, главным препятствием к миру является неясность в вопросе французской и голландской задолженностей[1123].

Елизавета же решила сама прощупать почву и приказала отправить посланцев к Генриху. Де Месс подозревал игру на два фронта. Бёрли он не доверял, описав его как гордого и высокомерного человека, враждебно настроенного к французам. Де Месс опасался, что Англия параллельно ведет переговоры с эрцгерцогом Альбрехтом[1124]. Особенно его встревожил тот факт, что английские послы высадились в Дьеппе спустя всего лишь месяц после его отбытия из Лондона 5 января 1598 года. Делегацию возглавлял Роберт Сесил, граф Эссекс в нее не входил. Елизавета не пустила его потому, что прекрасно знала: воинственный граф поддерживает открытое противостояние с Испанией в союзе с Францией и Нидерландами. Дабы откупиться от Эссекса, пришлось пожаловать ему захваченной на Азорских островах кошенили стоимостью 7000 фунтов и продать еще больший объем по цене значительно выше рыночной. Долги Эссекса были велики и требовали выплаты, поэтому он согласился[1125].

Прибыв во Францию, Сесил направился в Руан, а оттуда в Париж, очевидно не зная о том, что король Генрих находится в Пикардии. На тот момент в городке Вервен он уже вел — и довольно успешно — переговоры с эрцгерцогом Альбрехтом[1126]. Эссекс, наблюдавший за ситуацией со стороны, написал Сесилу письмо на пяти страницах, в котором просил ни в коем случае не прекращать войны, поскольку «с Испанией никакой мир невозможен»[1127]. Однако мира хотели все — и в первую очередь крупные купцы и вкладчики, зарабатывающие на торговле с Иберийским полуостровом. У самого Сесила имелись акции нескольких испанских предприятий, а многие купцы из Лондона и Бристоля уже негласно вели дела в Севилье, называясь ирландцами или шотландцами[1128].

14 марта Филипп тайно одобрил условия мира, предложенные Генрихом. По этому договору Франции возвращались все территории, включая Кале и Блаве, а Англии и Нидерландам давалось полгода на пересмотр своих позиций. Не в силах ждать решения союзников, Генрих дал приказ своим послам подписать договор на этих условиях, «теперь уже без оглядки на чаяния и настроения наших соседей, к мнению которых король раньше относился с чрезвычайным уважением»[1129].

Через три дня Роберт Сесил встретился с Генрихом в Анже в долине Луары[1130]. Генрих настаивал на имеющемся соглашении, а Сесил напоминал ему о клятве не заключать мира без обсуждения с союзниками, тем более что Нидерланды ни о каком перемирии и слышать не хотели. Голландцы намеревались биться до тех пор, пока не сдастся сама Испания. Не так давно они попросили Елизавету прислать 13 000 солдат пехоты, чтобы наверняка выбить неприятеля из самого сердца Южных Нидерландов[1131].

Впрочем, королева не хотела идти на поводу ни у одной из сторон. Бёрли, совсем ослабевший телом, но сохранявший свой острый ум, планировал заслать шпионов ко двору эрцгерцога Альбрехта в Брюсселе. Ему хотелось отомстить за подрывную деятельность Джулио, и он сумел найти агента, человека высокопоставленного, который согласился по возможности делать копии с переписки между эрцгерцогом Альбрехтом и Филиппом II. Как в 1588 году Джулио сообщал Филиппу обо всех перипетиях переговоров между Елизаветой и герцогом Пармским в Бурбуре, так теперь Бёрли мог докладывать королеве обо всех ходах Филиппа на шахматной доске.

Для участия в столь трудной разведывательной операции Бёрли позвал бывшего шифровальщика Уолсингема Томаса Фелиппеса, который вовремя дистанцировался от опального графа Эссекса. За помощь графу в разоблачении доктора Лопеса Бёрли коварно отправил Фелиппеса в тюрьму, якобы из-за имевшейся у него задолженности. Освобождение Фелиппеса выхлопотал Энтони Бэкон, а Бёрли сделал вид, что простил его, поскольку ему нужны были знания и связи опального шифровальщика. Одним из знакомых информаторов Фелиппеса был Джон Пети, англичанин по матери, священник из Льежа, получивший образование в Оксфорде. Он подписывал свои письма монограммой «J. P. B.», а кроме того, имел своего человека в близком окружении эрцгерцога Альбрехта. В результате Бёрли получал копии писем, курсировавших между Мадридом и Брюсселем, но все они были зашифрованы[1132]. Вот тут-то и пригодились навыки Фелиппеса. Шифр был дьявольски сложным, но Фелиппес, среди своих брюссельских агентов известный как Питер Халинс, сумел-таки его вскрыть[1133].

Не желая выдавать своих людей, Бёрли выдумал историю о том, что оригиналы писем, выброшенные за борт при штурме испанского корабля голландцами, чудом были найдены в море одним английским рыбаком[1134]. Никто не поверил, королева — в первую очередь. Она слишком хорошо знала методы Бёрли, но, в конце концов, письма содержали бесценную информацию. И они, увы, подтверждали ее худшие опасения: Генрих заключил сепаратный мир с Испанией. А Бёрли, не желая рисковать, отправил Фелиппеса — как только работа была закончена — обратно в тюрьму[1135].

Без промедлений королева продиктовала и распорядилась отослать указания Сесилу и доктору Джону Херберту, секретарю английской делегации во Франции. Им надлежало потребовать от Генриха сообщить ей о его истинных намерениях. Письмо было написано резким и властным тоном, однако в конце она собственной рукой накорябала мягкое: «Храни Бог вас обоих, и да поможет вам Его благодать»[1136].

6 апреля в Нанте Роберт Сесил получил вторую аудиенцию у Генриха. На этот раз он категорично потребовал от короля Франции честного ответа, войны тот хочет или мира. А затем еще раз напомнил ему о клятве не заключать сепаратного мира за спиной Елизаветы.

Припертый к стенке, Генрих заявил, что ему приходится выбирать между оскорблением королевы и собственным крахом. После тяжелого поражения в Амьене он понял, что либо заключит мир, либо обречет Францию на гибель. Не отказались ли многие из гугенотов помочь ему в Амьене потому, что он стал католиком? Не бросила ли его Елизавета, не прислав необходимого подкрепления? «Что же, — заключил он. — Все это в прошлом. Не странно ли выгляжу я — одетый в бархат, но не имеющий даже насущной пищи?»

Сесил заметил, что даже столь плачевное положение не оправдывает нарушения клятвы, на что Генрих резко возразил: «Удовлетворение требований всего мира меня не волнует». Королю было достаточно собственной совести, а если мир восстанет против него, то так тому и быть. «Что же касается королевы, — заметил Генрих напоследок, — то она всегда была ко мне благосклонна, хотя оказывать поддержку могла бы и лучшим образом, ибо войска ее всегда прибывали не вовремя и не в обещанном количестве»[1137].

Сесил не мог воспринять подобную критику в адрес королевы иначе как богохульство. Он потребовал немедленного окончания аудиенции и озвучил свое намерение безотлагательно отправиться назад в Англию. Королева не давала ему распоряжений подписываться под Вервенским мирным договором, тем более без одобрения Нидерландов. Сесил не желал давать Елизавете лишних поводов для гнева, однако предложил Генриху изложить для королевы условия мира, которые, по его мнению, устроили бы обе стороны[1138].

Прежде чем Сесил 15 апреля отбыл из Нанта, Генрих издал Нантский эдикт. Этот документ даровал всем подданным короля общий закон, точный и абсолютный, для разрешения всех споров, а гугенотам право совершать их богослужения в определенных городах и местах[1139]. Правда, эдикт не удовлетворял более радикальных требований протестантов, которые сражались за Генриха в годину страшных гонений, а затем наблюдали его обращение в католичество. Тем не менее многолетней религиозной вражде, по крайней мере на какое-то время, был положен конец. А гугеноты отныне могли даже занимать государственные должности.

Генрих пытался выиграть время в переговорах с Елизаветой, пообещав Сесилу, что не будет подписывать Вервенский договор в течение последующих сорока дней. За это время она сможет отослать Сесила обратно с новыми распоряжениями либо же продолжить войну — в одиночку или в союзе с Нидерландами[1140]. Однако Генрих нарушил свое обещание, едва успев его дать, и без какой-либо отсрочки подписал мир с Испанией, оправдывая себя тем, что у его союзников было в общей сложности более трех месяцев на принятие решения[1141].

Сесил же отплыл из Франции 27 апреля и через два дня был уже на острове Уайт. В Портсмуте его ждала карета, и между десятью и одиннадцатью часами вечера он прибыл в Уайтхолл, сразу же отправившись к королеве[1142].

Сказать, что Елизавета была в гневе, значит не сказать ничего. Артрит, из-за которого она была такой раздражительной с недавно отплывшими к Азорам Эссексом и Рэли, не унимался, однако она тут же собственноручно написала Генриху письмо:

Коли Вы пожелаете отыскать среди дел людских наибольшее беззаконие, наивеличайшее зло, являющееся причиной разрушения и гибели, то убедитесь в том, что это — нарушение слова, клятвопреступление, злоупотребление доверием близкого и любимого, особенно когда для этого нет оправданий. Что бы обо мне ни говорили, но я никогда не верю плохому про тех, кого ценю и уважаю, но теперь я просто прошу Вас понять, что коли существовал бы смертный грех неблагодарности, то он считался бы грехом против самого Святого Духа.

И если ему удастся договориться о мире с Испанией, то только благодаря всему тому, что она прежде для него сделала. Поэтому она требовала от Генриха без увиливаний и ненужной риторики обозначить, чем задуманный им мирный договор будет выгоден для нее, какие даст преимущества Англии[1143].

«Не забывай старого друга, ибо новый на него походить не будет» — такой афоризм вложил в уста Елизаветы в своих «Анналах» Кэмден. Во многом эти слова отражают и тон, и суть посланной Елизаветой диатрибы, однако в оригинальном французском тексте письма, сохранившемся в архивах, этих строк пытливый исследователь не найдет[1144].

К тому времени, как пришло ответное примирительное письмо от Генриха, Елизавета уже успокоилась. Королева сама придерживалась тех принципов, которые мы бы сегодня назвали «реальной политикой», а потому вполне понимала, что заставило Генриха действовать избранным им путем. К тому же теперь, когда во Франции воцарился мир, поводов для взаимных упреков больше не было[1145]. Душевный покой она смогла себе вернуть благодаря вере. «Тот же Бог, что доныне удерживал Нас от зла, благословит Наше королевство и в будущем», — делилась она своими мыслями с сэром Томасом Эдмондсом, сменившим Антона в должности посла во Франции[1146]. Дальнейшие действия Елизаветы теперь зависели от позиции Нидерландов. Заботилась она о них не по доброте душевной, а потому что Генеральные штаты на тот момент были должны ей большую сумму.

В мае голландские послы прибыли в Гринвич. Елизавета тут же попрекнула их просьбой о новом подкреплении. «Боже живой! Я вскоре не смогу защищать себя! Когда мне выплатят долг?» — восклицала она. Военный конфликт Нидерландов с Испанией, в котором она принимает участие, длится уже дольше, чем Троянская война: зря она согласилась тратить на помощь Франции и Нидерландам столько средств[1147].

После двух месяцев напряженных переговоров голландцы согласились признать, что их страна должна королеве 800 000 фунтов (800 млн в пересчете на современные деньги). При этом они обязались незамедлительно начать выплачивать половину этой суммы по 30 000 фунтов в год. Остальное договорились уплатить в будущем, когда все стороны заключат мир с Испанией. Нидерланды также обязались взять на себя половину расходов на содержание 3000 английских солдат, продолжавших сражаться в армии герцога Морица. В любом случае оставалась еще вторая половина долга с ежегодным обязательством в 40 000 фунтов[1148].

Тем временем Елизавета отклонила страстный призыв Эссекса к продолжению войны, заявив, что намерена лишь отсрочить мирные переговоры[1149]. В свойственной ей двусмысленной манере она отложила важный вопрос в долгий ящик. Да, она желала мира, но уже не хотела, как в 1588 году, проявлять инициативу по налаживанию дружеских отношений со старым врагом. Ни Елизавета, ни Филипп не были готовы закончить войну с запятнанной честью.

Королева предпочла попросту устраниться. Отныне в борьбе за душу Европы протестантская Англия будет принимать лишь пассивное участие. Филиппу Елизавета категорически не доверяла и уже смирилась с тем, что на ее веку мира с Испанией не будет. В конце концов, военные действия во Франции прекратились, эрцгерцог Альбрехт слыл человеком разумным и желал прекращения войны любой ценой, а голландцы начали выплачивать задолженность. Таким образом, Елизавета вполне могла себе позволить немного отступить не в ущерб собственным интересам[1150].

Бёрли был смертельно болен и не выходил из своего дома на Стрэнде. Еще в апреле из-за проблем со здоровьем он просил позволить ему не являться ко двору. В конце июля он уже был слаб настолько, что едва мог самостоятельно встать с постели. Горло распухло, постоянно болело, и он с трудом мог глотать. О его последних днях доподлинно известно мало, однако новости из Франции и Нидерландов его наверняка порадовали. Наконец-то война в Европе, стоившая Елизавете стольких средств и унесшая столько жизней, заканчивалась, и для Англии отнюдь не плачевно. Отрадно ему было и сознавать, что переговоры с голландцами члены Тайного совета вели под руководством его сына. Эссекс был в опале и до конца лета не высовывался[1151].

Бёрли не стало в пятницу 4 августа между шестью и семью часами утра, за два дня до подписания договора с Нидерландами. Ему было семьдесят семь лет. Говорят, последними его словами были: «Господи, прими дух мой. Господи, помилуй меня»[1152]. Незадолго до этого в Бёрли-хаус прибыла Елизавета, чтобы проводить в мир иной человека, который полвека назад помог ей прийти к власти[1153]. Она собственноручно кормила его бульоном и заботилась о нем лучше любой сиделки. Об этом Бёрли написал в своем прощальном письме сыну. Последним его напутствием Роберту были следующие слова: «Лишь служа королеве, ты служишь Господу Богу, а всякая иная служба есть иго Диавола». Памятуя о его первых шагах при дворе, невольно задумаешься о скрытой в этом послании иронии[1154]. С Бёрли уходила целая эпоха. И Елизавета ощущала это сильнее других.

18

Новые фронты

В конце сентября 1598 года Елизавета наслаждалась последними деньками летнего путешествия в Нонсач, когда через Париж, Венецию и Гаагу просочилась новость о смерти Филиппа II. После двух месяцев невыносимых мучений от артрита 70-летний испанский король в последний раз принял таинства католической церкви в своем кабинете-спальне в Эскориале и умер в присутствии своего сына и наследника, будущего Филиппа III, и инфанты. В свои последние, томительные дни он был так поражен пролежнями, что его врачи, чтобы слить гной, были вынуждены залезать под кровать и прорезать снизу отверстия в матрасе[1155].

Посол Венеции в Мадриде, отметив, что у 20-летнего сына Филиппа была присущая Габсбургам выступающая вперед челюсть, в целом отзывался о нем в хвалебных тонах: «Приветливый, серьезный, сдержанный, любимый теми, кто ему служит»[1156]. Данная характеристика, многократно повторенная разными людьми, способствовала распространению мифа о том, что Филипп был кротким и приятным человеком, который увлекался верховой ездой, любил музыку и считал, что достоинство испанской монархии — в стремлении к миру и демонстрации своего великолепия[1157].

В действительности новый король Испании не имел ничего общего с этим описанием. На удар он предпочитал отвечать ударом, согласившись с рекомендацией дона Балтасара Аламоса де Барриентоса, высказанной им в меморандуме на восшествие Филиппа на престол:

Заключать мир с Англией неуместно и невыгодно, ибо такому миру не быть прочным. Английская корона в высшей степени посрамлена той женщиной. Она раскольница и противница нашей религии и, следовательно, никогда не будет доверять нам. Мир с ней будет весьма ненадежным[1158].

Филиппа III не нужно было долго убеждать. К еретической незаконнорожденной королеве он питал чувства едва ли более теплые, чем те, что испытывал его отец. Однако он осознавал масштабы человеческих и материальных потерь, понесенных в результате разгрома Великой армады в 1588 году. Из-за банкротства его отца предпринять что-либо подобное снова было невозможно. Однако Вервенский мир предоставил молодому королю возможность открыть новый, пусть и не очень широкий фронт в войне против Елизаветы, где, по его мнению, он мог одержать уверенную победу. Он принял решение напасть на Ирландию, мягкое подбрюшье Англии. Филипп рассчитывал ограничиться небольшим войском, поскольку в Испании говорили, что за пределами Дублина англичане обороняют Ирландию по остаточному принципу, при этом почти все коренные ирландцы были ревностными католиками. Реформация Ирландию почти не затронула. Генриху VIII даже не удалось распустить многие отдаленные ирландские монастыри. Ситуация для Испании была выигрышной: Ирландия пребывала в состоянии открытого бунта, и это продолжалось уже последние четыре года[1159].

Бунт начался в 1594 году в северной провинции Ольстер и сначала казался заварушкой местного значения. Однако к лету 1598 года огнем была охвачена уже почти вся гэльская Ирландия. Возглавлял мятеж хитроумный и амбициозный Хью О’Нил, граф Тирон. Королевский наместник лорд Бург немедленно организовал строительство нового форта на реке Блэкуотер в пяти километрах к северу от города Арма, в котором располагался военный гарнизон. С помощью нового укрепления планировалось контролировать главную дорогу на Данганнон[1160]. Однако, возвращаясь из форта в Дублин, лорд Бург неизлечимо заболел. Не желая упускать предоставленный судьбой шанс, Тирон утроил ставки и потребовал для всех ирландцев-католиков свободы совести и компенсации за английские преступления против ирландцев за последние пятьдесят лет. Получив категорический отказ, Тирон осадил форт на реке Блэкуотер. 14 августа, устроив засаду с резервными войсками в густых лесах к югу от Армы, его войска уничтожили около 2000 английских солдат в битве при Йеллоу-Форд[1161]. Это была величайшая победа, когда-либо одержанная ирландскими вооруженными силами над англичанами, которая, казалось, грозила Англии потерей Ирландии[1162].

Отголоски этой победы все дальше разносились по Британским островам, и Елизавета все больше подозревала Якова в сговоре с Тироном. Новая фаза конфронтации с королем Шотландии началась примерно через два года после восстания, когда Яков закрыл глаза на вылазку лэрда Баклю, перешедшего границу с Англией и под покровом ночи осадившего замок Карлайл, чтобы освободить одного из важных королевских заключенных[1163]. Елизавета ответила тем, что снова урезала финансирование, а когда переговоры по новому договору об урегулировании границы пошли вразрез с ее планами, она яростно выпалила своему послу в Эдинбурге: «Интересно, что обо мне мыслит сей король, коли полагает, что я проглочу столь постыдное оскорбление. Посему передайте ему, что я добьюсь выполнения своих условий, и никак иначе»[1164].

В январе 1598 года англо-шотландские отношения стали еще хуже: когда Елизавета выдвинула массу нечетко сформулированных, но хлестких обвинений в адрес Якова за критику Ее Величества в шотландском парламенте[1165]:

Мне действительно интересно, какой злой дух овладел Вами, что Вы излагаете мысли столь низкие и лишенные всякой правды… Я хорошо понимаю, что мы очень разные по своему характеру, ведь, клянусь Богом, Я не осквернила бы свои уста непроверенными домыслами даже о злейшем из Моих врагов, и уж тем более не смогла бы унизить Моего достойного друга… Мне трудно вспомнить, когда Я любила Вас меньше, чем теперь, когда Мне приходится возмущаться из-за Ваших постыдных дел. И правители других земель поддержали бы Меня в Моем возмущении, но Мне бы очень не хотелось, чтобы вести о сказанном Вами распространились за море. Подумайте о том, что Вы наделали, и потрудитесь скорее исправить Вашу оплошность. Хотя исправить такое невозможно. И не забывайте, что Я — правитель, который не потерпит беспочвенных наветов и напраслины[1166].

После этого Яков перестал обращать на нее внимание, заявив: «Мне ни к чему соперничать с дамой, особенно в том искусстве, в котором их пол превосходит наш» (то есть в обмене оскорблениями)[1167].

Опасения Елизаветы по поводу намерений Якова относительно Ирландии были вызваны его тайными переговорами с европейскими католическими державами и тревожными слухами о том, что Анна Датская вот-вот перейдет в католичество. Вплоть до крещения принца Генриха Анна со спокойной душой оставалась протестанткой, но затем Генриетта, графиня Хантли, ее главная фрейлина, родом из Франции, медленно, но верно начала обращать ее в католическую веру[1168]. В конце 1596 года некий священник из Сент-Эндрюсского университета, известный своими выпадами в адрес антианглийски и происпански настроенного графа Хантли и его жены, прочел проповедь, в которой осудил Анну как вероотступницу-«папистку». «Что касается королевы, — заявил он, — у нас нет причин молиться за нее. О ней мы слышим лишь дурные вести, и никакого блага ждать от нее не стоит. Возможно, в скором времени она обречет всех нас на бедствия»[1169].

Яков с восторгом отнесся к возможному отречению Анны — он видел в нем бесценный дипломатический инструмент, при помощи которого можно было бы убедить католические державы в том, что он лучший кандидат на смену Елизавете. Папа Климент VIII молился за его обращение, и Яков старался изо всех сил, чтобы эти упования поддерживать. Незадолго до смерти Филиппа II шотландский король отправил лорда Роберта Семпилла в Мадрид для восстановления торговых связей между Шотландией и Испанией, возложив на него секретную миссию — обеспечить признание прав Якова на наследование английского престола[1170]. После коронации Филиппа III миссия Семпилла обратилась к советникам нового короля с просьбой рассмотреть вопрос об отправке посла в Эдинбург с указаниями относительно разделения Британских островов на про- и контриспанские сферы влияния. Узнав об этом, Елизавета разгневалась на Якова, которого Роберт Сесил также уличил в привлечении для поддержки его притязаний на престол католиков в Венеции, Флоренции и Париже[1171].

Елизавета ошибалась, домысливая многое от себя. Опираясь на предостережения со стороны бывшего наставника Тирона графа Ормонда, а также на копию письма, предположительно написанного Яковом главе повстанцев, она убедила себя в том, что Яков заодно с Тироном и в сговоре с Испанией[1172]. Она решила, что он тайно присоединился к Тирону в масштабном панбританском заговоре, надеясь извлечь выгоду из ее смерти. Подливал масла в огонь и Сесил, намекая на то, что Яков в союзе с католической Ирландией замышляет организовать ее отречение.

После роковой встречи королевы и графа Эссекса 30 июня или 1 июля 1598 года, когда граф нагло раскритиковал назначение сэра Уильяма Ноллиса преемником лорда Бурга в Ирландии, Елизавета сначала решила не трогать его, оставив наедине со своими обидами. «Он достаточно играл мной, — сказала она. — Теперь поиграть им хочу и я, пользуясь своим положением»[1173]. И граф удалился хандрить в свою загородную усадьбу в Уонстед. Но после того, как пришло известие о катастрофе на реке Блэкуотер, она решила вернуть Эссекса, возродив его военное самолюбие и тщеславие. С ее стороны это была хладнокровно просчитанная игра, в которой она не могла проиграть. Выпадет орел — она восстановит Ирландию, а Эссекс свою карьеру. Выпадет решка — Эссекс уничтожит себя, а она сумеет устраниться.

Но прежде, чем она поручит Эссексу командование в Ирландии, он должен переступить через себя и извиниться за нанесенное ей оскорбление. Без этого Елизавета отказывалась принимать его у себя[1174]. Впрочем, вероятность этого шага была мала, после того как граф отправил ей письмо, сетуя на «непоправимую ошибку, которую Вы совершили по отношению ко мне и к себе»[1175]. Его друг и поклонник сэр Генри Ли тактично призывал его опомниться:

Ваша честь дороже Вам, чем Ваша жизнь, но тем не менее, может быть, Ваша Светлость пересмотрит сложившиеся обстоятельства. Она — Ваша государыня, и Вы не можете играть с ней на равных… Я допускаю, что нанесенная Вам обида больше того, что может перенести Ваше благородное сердце, но подумайте, милорд, насколько велика та, с кем Вы имеете дело… В каком выигрыше Вы останетесь, признав свою неправоту, и каких осложнений себе наживете, столкнувшись с той, чьего покровительства Вам следует искать[1176].

Впрочем, вопрос разрешился сам собой: Эссекс слег от лихорадки (на этот раз вполне настоящей). Беспокоясь о его благополучии, Елизавета послала к нему одного из своих врачей, и к 10 сентября он достаточно поправился, для того чтобы присутствовать на заседании Тайного совета, впервые после потрясшей всех размолвки[1177]. Два дня спустя он, оказавшись с королевой наедине, поцеловал ей руку. После этого говорили, что по крайней мере на какое-то время они были «в таких же хороших отношениях, как и прежде»[1178]. Несмотря на то что после смерти Бёрли Эссекс проиграл борьбу за высокие должности Роберту Сесилу и его сторонникам, Елизавета все еще была готова при необходимости принять графа на службу, но строго на своих условиях.

До 20 октября придворные сплетники уверенно делали ставки на назначение Эссекса в Ирландию[1179]. К декабрю стало ясно, что его туда непременно отправят, однако об условиях его назначения продолжали горячо спорить. Эссекс опровергал один домысел за другим. Елизавета подписала документ о его назначении 25 марта 1599 года, предоставив ему более широкие полномочия, чем у любого из его предшественников. В одном пункте она уполномочила его по своему усмотрению вести боевые действия против Тирона. После бесконечных дискуссий он наконец убедил ее в том, что его экспедиция нацелена исключительно «на спасение одного из королевств Ее Величества», и для этого ему нужна свобода действий[1180].

Допускающий весьма широкое трактование, последний пункт дозволял графу даже на время покидать Ирландию, оставляя вместо себя наместника, и возвращаться в Англию для консультаций с королевой, если будет на то причина, а также чтобы «лично встретиться и сообщить о том, что необходимо для сей важной службы»[1181]. Эссекс покинул Лондон 27-го числа и высадился в Дублине более двух недель спустя, испытывая сильное недомогание после необычайно бурного плавания через Ирландское море. С ним плыли 20 000 пехотинцев и 2000 кавалеристов — самая большая английская армия, когда-либо отправленная в Ирландию[1182].

Первоначальный план кампании заключался в том, чтобы направить войска в Лох-Фойл на самом севере, далеко за позиции Тирона, с целью заложить там новую английскую военную базу[1183]. Аналогичный тому, что был использован в Кадисе, этот план подразумевал создание постоянного плацдарма с возможностью поддержки с моря. Перед смертью лорд Бург намеревался отправиться в Лох-Фойл, чтобы основать там именно такой гарнизон. Трудность состояла в том, что тем временем Сесил и его сторонники в Тайном совете перебросили необходимые силы и запасы гораздо южнее, для защиты Дублина[1184].

Эта переброска ресурсов была предпринята, несмотря на предостережения, полученные Сесилом от своего главного разведчика в Дублине сэра Джеффри Фентона, полагавшего, что для отвоевания Ольстера потребуется сильный гарнизон в Лох-Фойле[1185]. Перед тем как покинуть Англию, Эссекс обещал по прибытии в Ирландию немедленно атаковать Тирона, однако полное отсутствие поддержки со стороны Сесила и его сторонников указывает на то, что графа намеренно обрекали на провал[1186].

Создать постоянную базу не удавалось, Эссекс потратил май и июнь, основные месяцы кампании, на южный переход через Ленстер к Уотерфорду и оттуда в Манстер. Был захвачен считавшийся неприступным замок Кэйр, освобожден форт в Аскитоне, а повстанцы оттеснены в леса и горы[1187]. Тайный совет одобрил прочесывание войсками Эссекса Южной Ирландии. Граф избавил Манстер от угрозы нападений со стороны Испании и Тирона, но при этом потратил драгоценное время, деньги и запасы[1188]. В частности, Эссекса сильно задерживала острая нехватка упряжных лошадей, которые должны были быть направлены из Англии. Несмотря на неоднократные предупреждения от его собственных чиновников, Сесил отказывался рассматривать этот вопрос с той степенью серьезности, которой тот заслуживал, и медлил с ответом Эссексу, ссылаясь на то, что королева «будет недовольна очередными расходами»[1189].

В начале июля Эссекс вернулся в Дублин и представил королеве весьма истеричный отчет с изложением всех трудностей, с которыми ему пришлось столкнуться. Теперь, находясь в руках своих врачей, «недомогающий и расстроенный» из-за пережитых им суровых испытаний, он понял, что упорство ирландского сопротивления почти сокрушило его дух[1190]. Возмущенная растущими затратами на экспедицию, Елизавета вышла из себя, получив серию сообщений от Сесила с изложением требований Эссекса: обеспечить дальнейшие «щедрые поставки людей, денег и продовольствия», назначить его молодого протеже графа Саутгемптона генералом кавалерии (она категорически отказалась утверждать эту кандидатуру) и отсрочить прямое столкновение с Тироном. «О несчастная служба и несчастнейшая моя судьба, — причитал Эссекс перед Тайным советом, — я не в силах угождать и служить Ее Величеству одновременно»[1191].

30 июля Елизавета обрушила свой гнев на Эссекса, приказав ему продвигаться на север без каких-либо отговорок или промедлений: он должен атаковать Тирона в самом сердце его земель — Ольстере. Но к тому времени, как ее письмо дошло до адресата, его силы сократились до менее чем 6000 пехотинцев и 500 кавалеристов[1192]. Многие бежали домой в Англию, другие симулировали болезнь, некоторые перешли на сторону повстанцев. Эссекс стал думать о том, как вырваться из Ирландии ко двору, чтобы сразиться лицом к лицу не с Тироном, а со своими врагами в Тайном совете, которые, как он полагал, систематически вели подрывную деятельность против него. В какой-то момент он чуть было не отправился в Уэльс, чтобы с 2000–3000 солдат пойти на Уайтхолл и изгнать злых советников, настроивших королеву против него[1193].

Затем, понимая, что силы его тают с каждым часом, Эссекс решился на экстравагантный жест и предложил Тирону биться с ним один на один. Прошло еще несколько раундов очень напряженной игры, и наконец Эссекс принял предложение 54-летнего ирландца о переговорах. 7 сентября двое мужчин встретились лицом к лицу возле брода Баллаклинч близ города Лаут, между Арди и Дандолком. Они проговорили в течение получаса, при этом лошадь Эссекса находилась на берегу, а Тирон стоял по пояс в воде на середине реки, слишком широкой, чтобы перекрикиваться с противоположных берегов. Пытаясь выиграть время, но и разрываясь между новым соглашением с Елизаветой и соглашением с Испанией, Тирон в качестве платы за урегулирование ситуации потребовал свободы совести, освобождения ирландцев от английского господства и полного помилования. Эссекс отказался[1194].

Наконец было достигнуто соглашение о перемирии сроком на шесть недель с возможностью продления до 1 мая 1601 года. Перемирие могло быть прекращено раньше по инициативе любой из сторон с предварительным уведомлением за две недели. Тирон даже предложил своего старшего сына в качестве заложника и гарантии соблюдения договоренностей. Впоследствии лидер повстанцев хвастался агенту Филиппа III в Ирландии, что он почти убедил Эссекса восстать против Елизаветы, но это, конечно, была беспочвенная похвальба. Как и Рэли, Эссекс был настоящим патриотом, который никогда не пошел бы на сговор с Испанией[1195].

И все же как бы чисты ни были намерения Эссекса, загадочные обстоятельства заключения перемирия бросили тень на честь полководца, распустившего остатки своей армии. Позже Фрэнсис Бэкон очень емко охарактеризовал степень его тогдашней уязвимости. Секретность этих переговоров давала простор одновременно и Эссексу для государственной измены, и домыслам относительно происходившего на них[1196]. Почти наверняка главной целью Эссекса было защитить Елизавету от угрозы испанского вторжения в Ирландию. Опасность заключалась в том, что его недоброжелатели могли с легкостью представить это перемирие как очередной шаг в столь пугавшем Елизавету пан-британском заговоре[1197].

Но все это было еще впереди. Ознакомившись с первыми отчетами Эссекса о перемирии, Елизавета не слишком обеспокоилась, решив, что оно было достигнуто «своевременно (хотя теперь кажется, что мятежники используют его в своих интересах), поскольку явилось великим благом для большинства подданных Ее Величества»[1198]. Однако с самого начала она выразила обоснованное беспокойство по поводу отсутствия свидетелей на переговорах. «Мы удивлены, почему Вы не сделали все лучшим образом, — досаждала она Эссексу всего через десять дней после его встречи с Тироном, — ради приличия, примера и вашего собственного спокойствия». Но вышло так главным образом потому, что Тирон был столь же увертливым, сколь двуличным. «Верить в клятву этого предателя, — парировала она, — все равно что верить дьяволу»[1199].

Впрочем, летом и в начале осени 1599 года Елизавете было не до ирландской экспедиции Эссекса. С середины июня слухи о том, что Филипп III снаряжает четвертую Великую армаду, посеяли панику по всей Южной Англии. Говорили, что шестьдесят огромных военных кораблей и сто двадцать других судов с 3000 солдат на борту запаслись провизией и готовятся к отплытию из Ла-Коруньи[1200].

В ответ на эти слухи королева назначила графа Ноттингемского, который все еще был лорд-адмиралом, верховным главнокомандующим сухопутными войсками и флотом. Работая в тесном сотрудничестве с Сесилом, он направил полный состав кораблей королевского флота для патрулирования подходов к Ла-Маншу и южному побережью Ирландии. В качестве вспомогательных судов было реквизировано еще около сорока торговых судов и баркасов. Недалеко от Баркинга Темза была перекрыта путем затопления восьмидесяти трех судов, наполовину груженных балластом. Была усилена береговая охрана, а отряды ополченцев от Корнуолла до Норфолка приведены в состояние полной боевой готовности. Как и в 1588 году, планировалось набрать в южных графствах полевую армию численностью в 25 000 человек, которые в случае высадки Армады встали бы на защиту королевы и двора. Из-за серьезной оплошности, допущенной разведкой, Тайный совет даже не подозревал, что настоящим пунктом назначения испанского флота должна была стать Ирландия[1201].

Несколько случаев ложной тревоги явились причиной беспорядков в Лондоне: по улицам снова развесили тяжелые железные цепи, а городские ворота заперли. В начале августа, подобно лесному пожару, распространился слух о том, что испанцы высадились в Саутгемптоне и движутся в сторону Лондона. Слух возник в ночь на 6 августа из-за ошибки дозорных на острове Уайт, которые увидели флотилию кораблей, проходящих на восток вдоль Ла-Манша, и зажгли сигнальные огни. Опасаясь за свою жизнь, Елизавета, как и в 1588 году, умчалась в Сент-Джеймсский дворец. Лишь спустя несколько дней она уверилась в том, что эти таинственные корабли в проливе были безобидными торговыми судами[1202].

В самый последний момент корабли Филиппа III взяли курс не на север, в Англию или Ирландию, а на юг — на Азорские острова, где драгоценный «серебряный конвой» из Нового Света поджидал грозный голландский флот[1203]. Не зная об изменении плана неприятеля, королева возобновила хитрую дипломатию, которую она периодически применяла с 1587 года, когда после энергичного лоббирования со стороны Уолсингема и лондонских купцов в течение почти двух лет она обращалась к турецкому султану Мураду III с просьбой открыть в войне новый фронт. Нападение Мурада на Испанию в Средиземноморье должно было отвлечь испанский флот[1204].

Поддерживаемая Уолсингемом, Елизавета с самого начала оправдывала свою инициативу религиозными и стратегическими соображениями, утверждая, что и протестантизм, и ислам являются ненавистниками идолопоклонства[1205]. Несколько удивительным кажется тот факт, что женщина, которая переводила Боэция и интерпретировала современные события как проверку характера, возложенную на нее Богом, не испытывала угрызений совести, настраивая «неверных» мусульман против христиан Испании. В свою очередь, многие из лондонских купцов, торгующих в Венеции и Турции, объединили свои усилия, чтобы сформировать Левантийскую компанию, которая в итоге была основана в 1592 году. Постоянно призывая королеву установить дипломатические отношения и, следовательно, улучшить торговые отношения с султаном, они смогли получить огромную прибыль от экспорта чугуна и боеприпасов в Османскую империю, везя обратно из Стамбула и Алеппо специи, шелк-сырец, хлопок, индиго, ковры, аптечные товары, изюм, сахар и сладкие вина[1206].

В период великого кризиса 1588 года Елизавета умоляла о поддержке, но султан, извинившись, сказал, что для ведения войны одновременно в Персии и Западном Средиземноморье ему не хватит ресурсов[1207]. Когда в 1590 году персидская война закончилась, Бёрли и королева снова попытались натравить османские войска на Испанию, действуя по большей части через доктора Лопеса. Самый влиятельный человек Запада в Стамбуле, португальский торговец еврейского происхождения дон Соломон Абенаес состоял в родстве с Лопесом. И именно благодаря дону Соломону Бёрли и королева смогли в течение трех лет вести переговоры с Мурадом и его советниками, убеждая их в необходимости атаковать испанские владения на юге Италии[1208]. На самом деле связь королевы с доном Соломоном может послужить весомым объяснением ее решения оттянуть приведение в исполнение смертного приговора доктору Лопесу[1209].

К сожалению, у Мурада всегда находились более насущные проблемы, чем Испания. Главными среди них были эпизодические волнения в его вассальных княжествах за Дунаем, либо в Молдавии — последнем оплоте христианства на Балканах, либо в Венгрии, где в 1593 году османы возобновили войну против Габсбургов[1210]. Два года спустя, когда на престол взошел Мехмед III, старший сын и наследник Мурада от наложницы Сафие-султан, родившейся в Албании, Елизавета отправила ему послание (ее письмо утеряно, но его содержание можно понять из ответа). Великий визирь Синан-паша в ответном письме предлагал дружбу султана, однако заканчивалось оно неожиданно. Напомнив королеве, что главным приоритетом нового султана остается венгерская война, Синан-паша предложил ей сначала выделить им войска и деньги. Когда Эдуард Бартон, назначенный Елизаветой первым постоянным послом в Стамбуле, переводил ей этот документ, последний абзац он тактично опустил[1211].

Летом 1596 года последовало внешне более заманчивое предложение в связи со второй Великой армадой Филиппа II, которая, как первоначально полагали, должна была плыть в Кале или в Марсель. В примирительном письме королеве султан пояснял, что не хотел бы, чтобы военные действия Елизаветы были скомпрометированы нападением Испании на Марсель: если город будет захвачен, он отправит флот для его освобождения и возвращения королю Франции. Опять же, за ответом Турции скрывался личный интерес, поскольку Марсель наряду с Венецией был главным центром импорта османских товаров в Западную Европу[1212].

Не успели высохнуть чернила на письме султана, а он уже ехал из Стамбула в Венгрию во главе 30-тысячной армии в сопровождении Бартона, который следовал в карете, а его багаж перевозили тридцать шесть верблюдов, предоставленных Мехмедом. В течение последующих трех лет англо-османские дипломатические отношения не развивались, и письма султана Елизавете ограничивались сообщениями о победах Турции в Центральной Европе.

Затем в 1599 году, в разгар нового кризиса, порожденного угрозой четвертой испанской Армады, Елизавета решила написать как женщина женщине матери Мехмеда Сафие. Такой подход имел смысл, потому что османское государство во времена правления Мурада III и Мехмеда III, как известно, управлялось в основном из гарема. По совету Бартона шесть лет назад, в 1593 году, Елизавета применила очень похожую тактику, использовав Сафие в качестве посредника при попытке повлиять на ход венгерской войны[1213]. В тот раз она сопроводила свое письмо несколькими привлекательными дарами, оплаченными Левантийской компанией. Среди них была «инкрустированная рубинами и бриллиантами драгоценная картина с изображением Ее Величества» (возможно, миниатюра Хиллиарда), три огромные позолоченные тарелки, десять предметов одежды из золотой парчи и очень искусно сделанный футляр для стеклянных бутылок из серебра и позолоты[1214].

Письмо Елизаветы 1593 года исчезло, и Бёрли, к нашему огромному сожалению, не сохранил ни одной копии. Переписка между двумя женщинами вряд ли была откровенной и дружеской, однако Сафие ответила вежливо, не жалея приятных слов: «Да будет мое приветствие столь любезным, что все розы сада были бы всего лишь одним его лепестком, а речь настолько искренней, что все песни соловьев были бы всего лишь одной ее строфой». По совету Бартона, согласно которому «предмет королевского одеяния по турецкой моде» был бы идеальным подарком, Сафие прислала королеве прекрасное платье из золотой парчи вместе с длинным платьем из серебряной парчи и «дорогим и красивым поясом работы турецких мастеров»[1215].

Когда в 1599 году по совету Генри Лелло, сменившего Бартона на посту посла, Елизавета снова написала письмо, она отправила вместе с ним еще больше подарков. Это послание также не сохранилось, а подарки — карета с богатой обивкой для Сафие и великолепный механический орга́н для ее сына, — вероятно, вновь были оплачены Левантийской компанией. Трат собственной казны османская дипломатия Елизаветы не предполагала.

Сафие направила в ответ два письма со схожим смыслом, в которых она заверяла Елизавету, что будет постоянно напоминать сыну о необходимости добрых отношений с Англией, в том числе взаимной торговли, и поблагодарила ее за карету. Подарок был преподнесен ей 11 сентября Полом Пиндаром, секретарем Лелло. «Он был доставлен и вручен, — сообщила Сафие. — Мы с благодарностью его приняли»[1216].

Как позже Лелло сообщил королеве, Сафие приняла подарок «с признательностью». Она «выказала свою радость», щедро вознаградив кучера. Впоследствии она часто брала эту карету для совместных поездок с сыном. После этого она «попросила меня прислать ей портрет королевы, который я заказал одному недавно прибывшему морем художнику». Вероятно, он имел в виду художника-оформителя Роланда Бакетта[1217]. Она также «действительно прониклась симпатией к мистеру Пиндару и после этого послала за ним для личной встречи, которая, впрочем, не состоялась»[1218].

Дары королевы перевозило судно «Гектор», отплывшее из Грейвсенда вместе с мастером по изготовлению органов Томасом Далламом, кучером Эдуардом Хейлом и их помощниками на борту[1219]. Дизайн кареты, сооруженной в Коу-Лейн неподалеку от Смитфилда в Лондоне, был разработан самой королевой[1220]. Говорили, что она стоила 600 фунтов, то есть дороже органа, и походила на другую карету, собранную в 1604 году из металлоконструкций бывшим слесарем Елизаветы Томасом Ларкином и украшенную Маркусом Герартсом Младшим. Эта карета, подаренная Яковом I российскому царю Борису Годунову, до сих пор цела и хранится в Оружейной палате в Москве.

На борту «Гектора» находился также механический орган, предназначенный для султана[1221]. Во время шестимесячного плавания он был поврежден, и Даллам вместе с помощниками трудились днем и ночью, чтобы починить его до прибытия в Стамбул. Наконец инструмент высотой почти пять метров, украшенный «очень интересной работой из золота и других богатых красок», был собран во дворце Топкапы. В полутора метрах над клавиатурой помещались двадцатичетырехчасовые куранты, обрамленные органными трубами в форме коринфских колонн из позолоченного дуба. Выше располагалась платформа с ангелами, державшими серебряные трубы возле губ, а над ними рог изобилия в стиле барокко, вырезанный из дерева и увенчанный кустом падуба, на котором уселись серебряные дрозды.

Каждый час заводился часовой механизм, стрелка сдвигалась и раздавался бой часов и звук фанфар. Затем орган сам по себе играл несколько произвольных мелодий, при этом все клавиши инструмента поднимались и опускались. Когда музыка прекращалась, дрозды заливались песней и взмахивали крыльями[1222].

Механические музыкальные инструменты были особенно любимы Елизаветой. Перед тем как Даллам покинул Грейвсенд, она приказала ему установить в Уайтхолле орган для выступлений. Случись ему оказаться в Тайной палате, он увидел бы там «драгоценное изделие», специально изготовленное для королевы ее мастером по инструментам и настройщиком Эдмундом Шетцем, — «пару клавесинов, украшенных тремя тысячами драгоценных камней», дополненных «деревьями, ветвями, травами, цветами, бурьяном, птицами, зверьми и тому подобным, все из чистого серебра». Когда Елизавета играла на инструменте, птицы и звери двигались, «не издавая грохота или какого-либо шума», так что казалось, будто сам Орфей своими мелодиями «заставлял бесчувственных животных веселиться»[1223].

Султан был так очарован подарком, что попросил Даллама еще раз продемонстрировать работу механизма, а затем дать сольный концерт. Вторая из этих просьб привела Даллама в ужас, поскольку во время исполнения ему пришлось бы повернуться спиной к султану, а его предупреждали, что «никто под страхом смерти не может этого сделать»[1224]. К счастью, Мехмед был настолько доволен виртуозным выступлением Даллама, что не обратил внимания на нарушение протокола и наградил мастера сорока пятью золотыми монетами. На самом деле он настолько впечатлился, что умолял Даллама остаться с ним навсегда, предлагая ему двух королевских наложниц или любых двух девственниц, которых тот захотел бы выбрать себе в жены. Далламу чудом удалось отвертеться[1225]. Но прежде, чем он смог вернуться домой, ему пришлось демонтировать орган и переместить его в любимое место отдыха Мехмеда — павильон на берегу Золотого Рога, известный как Жемчужный киоск[1226].

18 октября, за неделю до того, как Даллам закончил повторную сборку органа, «Гектор» покинул Стамбул и отправился в обратный путь[1227]. К ужасу Сафие, он уплыл без писем и приготовленных ею подарков для Елизаветы, включая платье из серебряной парчи, подходящую к нему пару рукавов, носовые платки с золотой вышивкой и корону с жемчугом и рубинами[1228]. Поддерживавший связь с главной горничной Сафие, венецианской еврейкой Эсперансой Мальчи, Лелло организовал поездку Пола Пиндара с Далламом и его помощниками в Грецию на турецком судне, а оттуда переправу на остров Закинф, где они могли нагнать «Гектора», чтобы доставить сообщения и подарки Сафие в Лондон[1229].

В середине мая 1600 года Пиндар наконец достиг Дувра. Когда он вручил дары королеве в Гринвичском дворце, она, как говорили, «очень хорошо» себя чувствовала и будто бы помолодела лет на двадцать. Передавали также, что «сегодня она хочет посмотреть, как француз делает трюки на веревке… Назавтра она приказала травить медведей, быка и обезьяну в ристалище. В среду у нее будут торжественные танцы»[1230].

Но что бы ни подняло настроение королевы, это были не дары Сафие. Елизавета едва на них взглянула. Когда угроза со стороны четвертой испанской Армады наконец миновала, она потеряла всякий интерес к перспективе открытия нового фронта в Средиземном море. Все больше времени и внимания требовало восстание Тирона. Давление со стороны лондонских купцов также в значительной степени ослабло после недавно пришедшей из Алеппо сенсационной новости о том, что флотилия голландских торговых судов, проигнорировав монополию португальцев на плавание в данном регионе, успешно обогнула мыс Доброй Надежды и причалила в Ост-Индии. Когда они вернулись и стало известно об астрономической ценности привезенных ими грузов, лондонские купцы забыли о Турции и быстро переключились на Азию[1231].

Это был еще один гвоздь в крышку гроба той военной стратегии, которую разрабатывали сначала Уолсингем, а потом и Рэли с Эссексом. После убийства в 1584 году Вильгельма Оранского все трое, каждый на свой манер, выступали за более агрессивную и более скоординированную стратегию борьбы с Испанией и католицизмом, которая могла бы изменить экономическое и торговое положение Англии в мире, но королева всегда вставала на пути у этих планов. Теперь же нужно было любой ценой победить Тирона, опередив отплытие пятой Армады Филиппа III в Южную Ирландию.

19

Против воли королевы

Когда вслед за Лестером, Уолсингемом, Хэттоном и Хансдоном отошел в мир иной и Бёрли, Елизавета стала чаще испытывать приступы глубокой депрессии. Из-за тяжелого артрита, поразившего ее правую руку, и сильной зубной боли она не могла писать и вскоре была вынуждена прекратить переписку. Когда депрессия отступала, она давала волю свойственному ей сардоническому чувству юмора. Mortua sed non sepulta! («Мертва, но не погребена!») — горько восклицала она[1232].

Состояние королевы после смерти Бёрли произвело глубокое впечатление на Роберта Маркэма, кузена Джона Харингтона:

Стоит упомянуть о том, какие настроения царят при дворе… Если бы лорд-казначей прожил дольше, дела шли лучше. Он был нашим великим кормчим, все смотрели на него как на защитника. Ее Величество часто говорит о нем со слезами на глазах и отворачивается в сторону, едва о нем заходит речь. Более того, [она] даже запретила любое упоминание его имени на заседаниях Совета[1233].

О том же свидетельствуют и другие современники событий, в частности Роберт Сидни, племянник графа Лестера и младший брат Филипа Сидни, в письме Харингтону. Этот ветеран битвы при Зютфене совмещал обязанности королевского придворного со службой в Нидерландах в качестве губернатора Флиссингена, одного из так называемых «заложенных городов», которые голландцы передали Елизавете в качестве залога за предоставленные ею займы. «Я вижу королеву часто. Недавние события сломили ее, — констатирует он. — Из-за смерти Бёрли ее миловидное лицо часто орошается слезами. Она редко покидает свои покои, много размышляет в одиночестве и иногда пишет личные письма своим лучшим друзьям»[1234]. Когда-то Сидни надеялся, что Эссекс сможет повлиять на его продвижение по службе, он был разочарован, обнаружив, что граф не способен ему помочь. Должность, которую он занимал во Флиссингене, предполагала регулярную переписку с Бёрли и его сыном, и он воспользовался этим для того, чтобы наладить контакт с Робертом Сесилом. Когда Эссекс отплыл с армией в Ирландию, Сидни еще больше отдалился от него и его приверженцев, ставших предметом бурных спекуляций, преимущественно враждебного толка. «Королева недовольна. Сейчас у лорд-наместника [Эссекс] есть повод для радости, но впереди его ждут лишь неприятности, — пишет Маркэм и угрожающе добавляет: — У Эссекса есть друзья, есть и враги… но, когда у человека так много явных друзей и скрытых врагов, кто знает, какой конец ему уготован?»[1235]

Тем временем Елизавета не находила себе места из-за угрозы испанского вторжения в Южную Ирландию и неясных обстоятельств переговоров между Эссексом и Тироном у переправы Баллаклинч. Ее терзал вопрос: что в действительности Эссекс пообещал повстанцам в ходе этой встречи?

Нетерпение ее росло, и она приказала Эссексу немедленно выдвинуться на север в Ольстер и атаковать Тирона на его территории. В том же письме она решительно и недвусмысленно лишает его дарованного ранее права при необходимости назначать себе временного наместника и возвращаться ко двору за советом. «Нашею волей и желанием Мы приказываем вам, — пишет она грозным тоном, который напоминает ее укоризненное письмо к Лестеру, написанное после того, как тот принял должность наместника Нидерландов, — несмотря на временно дарованное Нами ранее разрешение… с этого мига ни при каких условиях не прибегать к этой привилегии»[1236].

Теперь, если Эссекс по какой-либо причине захотел бы оставить свой пост, он должен был сначала заручиться разрешением Елизаветы. Он мог покинуть Ирландию только после получения четких инструкций для своего заместителя, «без коего Мы, во исполнение Нашего желания, поручаем вам ни за что не покидать королевство, пользуясь разрешением, полученным ранее»[1237].

Девять недель спустя Эссекс этот приказ нарушил и спешно вернулся в Лондон. Полностью убежденный — и небезосновательно, ввиду того что ему было отказано разместить гарнизон в Лох-Фойле, — в том, что его недруги в Тайном совете планируют против него заговор, и чувствуя приближение неминуемой беды, он решил, что единственный способ обернуть ситуацию в свою пользу — явиться к королеве без доклада и лично изложить ей ситуацию.

Из-за своего эгоцентризма он был почти полностью отрезан от других членов Тайного совета и теперь расплачивался за неумение ладить с людьми и дорожить доверием своих единомышленников при дворе. Несмотря на свои сомнительные связи с фрейлинами, он не имел союзников даже среди женщин, имевших доступ в королевские покои, всецело полагаясь лишь на изменчивую благосклонность королевы. И хотя некогда Бёрли, Хэттон и Хансдон его поддерживали, со временем он настроил их против себя, как и тех, кто пришел им на смену, главным образом Сесила, Ноттингема и лорда Бакхёрста, которого королева назначила на пост лорд-казначея, прежде занимаемый Бёрли[1238].

В пятницу 28 сентября 1599 года незадолго до рассвета Эссекс добрался до Уайтхолла, пересек на лодке холодную туманную Темзу и направился в Ламбет. Там он воспользовался оставленными хозяевами лошадьми и на предельных скоростях поскакал в Нонсач, куда Елизавета приехала отдохнуть на несколько дней[1239]. По чистой случайности лорд Грей, злейший враг графа Саутгемптона, приближенного Эссекса, тоже находился в то утро в Ламбете. Грей отверг просьбу Эссекса позволить ему самому сообщить королеве о своем возвращении и поехал прямиком в Нонсач. Он прибыл во дворец около десяти утра, на пятнадцать минут раньше Эссекса. Этого оказалось достаточно, чтобы сообщить Сесилу о приближении Эссекса, но не для того, чтобы предупредить королеву и удвоить ее охрану[1240].

Елизавета, которая, по ее собственному признанию, «любила поспать подольше», только что проснулась. Она была еще не одета, ее служанки еще не успели нанести ей макияж, который бы скрыл ее морщины и возрастные пигментные пятна, остатки тонких седых волос, не спрятанных под париком, свисали ей на лицо — ни один мужчина не должен был застать ее в таком виде!

Внезапно дверь распахнулась, и в комнату ворвался Эссекс. Забрызганный грязью и покрытый потом после бешеной скачки из Ламбета, он бросился к ногам потрясенной королевы, поцеловал ей руку и принялся разглагольствовать. Елизавета не могла исключить того, что причиной подобного поведения был государственный переворот, и, вообразив, что люди графа одолели стражу и взяли под контроль дворец, сохранила самообладание и не поддалась панике. Ее слова, как сообщил придворный осведомитель Роберта Сидни, доставили Эссексу «огромное удовлетворение». Некоторое время спустя он вышел из опочивальни, чтобы привести себя в порядок, а перепуганные служанки принялись колдовать над внешностью королевы. Эссекс от всей души благодарил Бога за то, что, перенеся в Ирландии столько «хлопот и бурь», нашел на родине «блаженный покой»[1241].

Примерно через час он вернулся к королеве и проговорил с ней за запертыми дверями до самого полудня. По его ощущениям, волноваться было не о чем, «она обошлась с ним очень милостиво». Однако он жестоко ошибался. В тот же день, встретившись с Елизаветой в третий раз, он обнаружил, что «она сильно переменилась»[1242]. Поняв, что никакого переворота не произошло, она обрушила на него свой гнев, презрительно отчитав за нарушение приказа не покидать Ирландию без ее позволения «в такой большой опасности». В тот момент оба не знали и не могли знать, что это была их последняя встреча.

Между десятью и одиннадцатью часами вечера от королевы поступил приказ о том, что Эссекс должен оставаться в своих покоях[1243]. На следующий день ему было велено явиться на спешно созванное заседание Тайного совета. Хотя его приняли с большой учтивостью, с самого начала было ясно, что его карьера находится под угрозой. Его с непокрытой головой поставили в стороне от всех, как пленника, и сурово отчитали за дерзкое неповиновение королевским приказам, выразившееся в пренебрежении своими обязанностями, за «заносчивые письма», за «бесцеремонное» обращение с королевой, а также за то, что он «безрассудно покинул Ирландию». Обвинения были настолько серьезны, что попросили покинуть помещение даже секретарей Совета, обычно всегда присутствовавших на заседаниях[1244].

Эссекс не падал духом. Во время долгого допроса, тянувшегося около трех часов, он пытался себя оправдать всеми доступными способами. Когда после короткого совещания советники явились с докладом к королеве, она сказала, что обдумает сказанное графом и возьмет паузу, «дабы взвесить свои ответы». Она полагала, что самовольное возвращение Эссекса мало отличается от государственной измены, и не имела намерения торопиться в таком серьезном деле[1245].

В понедельник решение было принято: Эссекса доставили в Лондон и поместили под домашний арест в Йорк-хаусе на Стрэнде, пока против него собирают улики. «Время нынче опасное», — судачили придворные сплетники. «Тщательно обдумывайте все, что вы пишете и что говорите в этих стенах, — предупреждал графа поверенный Роберта Сидни. — Я умоляю Вашу светлость сжигать мои письма, иначе я буду бояться писать… Если пользуетесь почтой, следите за тем, что пишете, ведь письма перехватываются и не всегда доходят до адресатов»[1246].

В воскресенье, когда Эссекс ожидал решения Елизаветы, ее гнев достиг такой степени, что она отказала ему даже в просьбе написать его многострадальной жене Фрэнсис, только что родившей дочь[1247]. Она все еще глубоко переживала оскорбление, которое он ей нанес, без предупреждения ворвавшись в ее опочивальню, и не могла его простить. На этот раз он зашел слишком далеко. Видевший ее вскоре после этого Харингтон передает ее слова: «Клянусь Богом, я больше не королева. Этот человек ставит себя выше меня: кто позволил ему так скоро сюда явиться? Не за этим я его посылала»[1248].

Пока Тайный совет рассматривал возможные обвинения, Эссекса держали в Йорк-хаусе под надзором лорда — хранителя Большой печати Эгертона. 29 ноября Эссекса вызвали в Звездную палату для обличительной отповеди[1249]. Ему предъявили семь обвинений, включавших в себя растрату королевской казны, двухмесячную «задержку» в Англии с момента получения приказа отправиться в Ирландию, несанкционированные переговоры с Тироном, прекращение военных действий против последнего по прибытии в Ирландию, отказ от своего поста и возвращение домой, несмотря на запрет[1250]. Он умело защищался, однако его ответы на вопросы, касающиеся Тирона, посчитали уклончивыми. Было решено оставить его под арестом и продолжить сбор улик.

Готовясь к худшему, секретарь Эссекса Эдуард Рейнольдс поручил искусному политическому интригану Генри Каффу просмотреть личные бумаги графа, чтобы найти что-нибудь, что могло бы «прояснить хотя бы один из пунктов», касающихся его деятельности в Ирландии[1251]. Но особенно беспокоили Рейнольдса поведение и манеры Эссекса. Если бы он хотел «покончить со своими бедами», признавался Рейнольдс Каффу, то лучше всего было бы «проявить скромное уважение к Ее Величеству», но «если он будет спорить и изъясняться высокопарно», то «провалится еще глубже и навсегда лишится всего, что имеет». Смиренная покорность, однако, была несвойственна человеку, позволявшему себе размышления о том, могут ли государи ошибаться[1252].

От напряжения Эссекс заболел. В отличие от прежних психосоматических болезней, которые обострялись или притуплялись в зависимости от расположения королевы и его собственного настроения, на сей раз недуг был настоящим. Он ослаб и слег: ноги его распухли, силы оставили его. Послали за врачами, но обращение к королеве с просьбой о том, чтобы осмотр провел ее собственный главный врач, доктор Браун, не было услышано, хотя она с неохотой позволила врачам графа проконсультироваться с Брауном, при условии что он сам не станет осматривать Эссекса[1253]. Месяц спустя, когда стало ясно, что Эссекс действительно может умереть и собирается составить завещание, она смягчилась, послала к нему доктора Брауна и позволила графу прогуливаться по саду[1254]. В конце концов, она жаждала мести не настолько сильно, чтобы позволить ему умереть: когда его состояние стало совсем тревожным, к его постели было приставлено восемь врачей, послан способствующий выздоровлению бульон, а самого Эссекса было приказано разместить в более удобной опочивальне Эгертона[1255].

Тем не менее семья Эссекса уже не надеялась увидеть его живым. Фрэнсис, которая отчаянно желала с ним встретиться, несмотря на то что в зените своей карьеры он цинично пренебрегал ею, наконец-то получила разрешение навещать его, пусть и только днем. На ночь она возвращалась в Уолсингем-хаус[1256]. Сестра графа Пенелопа умоляла о такой же привилегии, но ей Элизабет отказала[1257]. Пыталась завоевать симпатию королевы и мать Эссекса, Летиция Ноллис, послав ей в качестве подношения платье стоимостью 100 фунтов стерлингов, но тщетно[1258]. Елизавета демонстративно отказалась принять от графа даже новогодний подарок, при этом щедро наградив Сесила за дары, преподнесенные им[1259]. И когда некоторые благонамеренные, но неблагоразумные лондонские проповедники возносили публичные молитвы за графа, им угрожали Звездной палатой и наказанием за подстрекательство к мятежу[1260].

В течение полутора месяцев Эссекс болел, а его недруги в Тайном совете продолжали собирать против него улики, но не находили достаточных оснований для того, чтобы судить его как изменника. Улику вручил им сам Эссекс, заказав у одного из лучших лондонских граверов Томаса Коксона свой конный портрет, на котором он был бы облачен в доспехи наподобие тех, что изображены на посмертном портрете его отчима работы Роберта Вогана. Как известно, на том портрете под сценами крушения Армады и битвы при Зютфене имелась надпись. В подражание этому замыслу Эссекса изобразили на фоне тех мест, где он когда-то одержал победы: в Кадисе, на Азорских островах, а также — что весьма спорно — в Руане и Ирландии. Однако в то время как под портретом Лестера всего лишь перечислялись его титулы и почести, надпись, сделанная на портрете Эссекса, провозглашала его «добродетельнейшим, мудрейшим, милосердным и богоизбранным». Помимо этого — будто бы сделанного было мало — граф решил распространить среди друзей копии своей прошлогодней переписки с Эгертоном, в которой он задается вопросом: «Не могут ли и правители ошибаться? И разве не могут быть подданные оболганы и оклеветаны? Ужели безгранична земная власть?»[1261]

Публикация гравюры Коксона, на которой Эссекс провозглашался богоизбранным, вкупе с его письмом к Эгертону оказалась тем звеном, которого недоставало для вынесения обвинения в государственной измене, справедливого, — в этом Елизавета была уверена. Потому, когда здоровье графа достаточно восстановилось, он был вызван в Звездную палату на суд: слушание дела было назначено на четверг, 13 февраля 1600 года. Звездная палата не могла вынести смертный приговор, однако у нее имелись полномочия накладывать неограниченные штрафы и приговаривать к пожизненному заключению. Для Эссекса, ценившего свою честь больше жизни, смерть была бы предпочтительнее.

Друзья Эссекса заставили его наконец-то оценить всю серьезность положения. На сей раз он был готов смириться. Он стал писать королеве в подобострастной манере, которую она так любила[1262]. В письме, единственный уцелевший фрагмент которого написан почерком Рейнольдса, он говорит, что «смиренно и откровенно» признает свой проступок; что «терпеливо» сносит ее гнев и умоляет, «чтобы чаша сия минула его». Он взывает к ее тщеславию, умоляя подумать о том, «сколь непомерно больше Вашей царственной и ангельской натуре подошло бы милосердие, которое некогда счастливый, а ныне самый печальный Ваш воспеватель прославлял бы, а не вынесение приговора, который загубит и искалечит того, кто презирает жизнь, хотя был призван отдать ее, служа Вам»[1263].

Вновь сработало. Елизавета не хотела держать его в тюрьме до скончания дней и не имела намерения лишать его жизни. Узы былой привязанности были разрушены незадолго до того, как его отправили в Ирландию, когда он неосмотрительно повернулся к ней спиной и оскорбил ее. Но, несмотря на это, она решила остановить судебный процесс, который мог выйти из-под ее контроля, едва начавшись.

Она вмешалась в самый последний момент, вечером 12 февраля. К тому времени Сесил вернулся из Ричмонда в свой дом на улице Стрэнд, чтобы подготовиться к предстоящему слушанию. Королева, тоже находившаяся в Ричмонде, велела Томасу Уиндбэнку, исполнявшему обязанности ее доверенного секретаря и одновременно служившему Сесилу, связаться с последним и отправить ему письмо. Скрывая свои намерения, она объяснила Уиндбэнку, на которого была возложена сложная задача точно передать ее слова, что ей «не хотелось бы упускать» судебный процесс в Звездной палате, и все же, если Сесил, Ноттингем, Бакхёрст и главный судья Попхэм «считают, что можно провести его в другое время и в другом месте в ее присутствии», то так тому и быть. В противном случае она конечно же «явилась бы завтра, такова воля Ее Величества, которую ваша честь обязаны сообщить Совету»[1264].

Это полное лукавства послание было тщательно продумано так, чтобы создать впечатление, что, останавливая процесс, она просто уступает Совету, не давая заподозрить ее причастности к такому решению. Как проницательно заметил Сесил в записке, написанной им за несколько лет до того, когда он оказался в весьма похожем положении: «Это значит, что королева желает, чтобы ее министры сделали то, чего она не может открыто сделать сама»[1265].

Даже после этого, не желая связывать себя какими-либо письменными обязательствами, она призвала Уиндбэнка снова, внимательно прочитала письмо три или четыре раза, «прежде чем закрыть [запечатать]», а затем приказала ему не отправлять его, сказав, что «лорд-адмирал и остальные достаточно хорошо знают ее желания и помыслы, а потому ей не нужно было писать»[1266].

В отличие от Уильяма Дэвисона, посланного сообщить о вынесении смертного приговора Марии Стюарт, Уиндбэнк хорошо понимал, что происходит и как ему действовать. Он помчался в конюшню, вскочил на коня и «с великой поспешностью» поскакал в Лондон, чтобы предупредить Сесила, что суд нужно отменить — по крайней мере до тех пор, пока настроение королевы не изменится[1267].

Благодарность Эссекса была вполне искренней. «Стоя на коленях, я от всего сердца признаю бесконечную доброту Вашего Величества в удовлетворении моей просьбы», — говорит он в другом письме, составленном Рейнольдсом, которое также должно было произвести на Елизавету должное впечатление. «Бог, зрящий в сердцах людей, — продолжал он, — знает, с какой верой я клянусь посвятить остаток своей жизни… подчиняясь, веря и горячо исполняя волю Вашего Величества». «Я буду жить и умру Вашим самым смиренным вассалом»[1268], — торжественно заявляет он.

Конечно же на этом его проблемы не закончились. Хотя в марте ему было позволено вернуться в Эссекс-хаус, теперь он стал пленником сэра Ричарда Беркли, который хранил у себя все ключи от дома, спал в соседней комнате и имел приказ от королевы никому не позволять наносить визиты Эссексу без ее разрешения[1269]. Стремясь облегчить свое положение, Эссекс пишет ряд жалостливых писем, умоляя Елизавету о милости. В его лице, уверяет он ее, она имеет «слугу, с которым никто не мог бы сравниться в смиренной и бесконечной любви». Он же в ее лице имеет «даму, нимфу и ангела, которая смотрит на меня милостивым взглядом, когда весь мир хмурится». Он заявлял, что единственное его желание — «искупить прежние обиды» и «вернуть более чем милостивое расположение Вашего Величества»[1270].

И все же он не был свободным человеком. Он не появлялся при дворе, а его недруги в Совете продолжали его преследовать. Науськивал их и Рэли, который с помощью Сесила восстановил утраченную благосклонность Елизаветы и вернул себе свой прежний пост капитана королевской гвардии. Подходящий момент настал в мае 1600 года, когда лондонский типограф, возможно подстрекаемый Генри Каффом, сделал попытку опубликовать сочинение, горячо защищавшее все действия Эссекса со времени осады Руана. Эссекс начал работу над ним во время своего путешествия домой из Кадиса в 1596 году и уже успел распространить рукопись среди своих друзей и поклонников[1271].

Эта книга, написанная в форме письма к Энтони Бэкону и носящая название «Апология графа Эссекса против тех, кто ревниво и злобно обвиняет его в том, что он мешает миру и спокойствию своей страны», дала Сесилу еще один шанс. После провокационной гравюры Коксона выпуск печатной версии «Апологии», несмотря на все усилия Эссекса доказать, что он не был им санкционирован, был воспринят королевой так, будто он снова добивается славы и популярности в той манере, которую она больше всего презирала и боялась[1272].

В связи с этим 5 июня по приказу королевы Эссекс был в качестве пленника доставлен в Йорк-хаус, где его целый день допрашивали восемнадцать специальных комиссаров, включая Сесила, Эгертона, Бакхёрста, Ноттингема и архиепископа Уитгифта. Прежняя тактика, заключавшаяся в написании королеве самоуничижительного письма незадолго до встречи с комиссарами, не дала ожидаемого результата, и на этот раз дело было рассмотрено[1273].

Эссексу предъявили обвинения в провале ольстерской кампании, происшедшем вследствие его бесчестного сговора с Тироном, и в самовольном возвращении ко двору. Эгертон огласил приговор, согласно которому граф должен быть лишен государственных должностей и оставаться под домашним арестом до тех пор, пока Елизавета не примет иного решения[1274]. Все обдумав, она позволила графу восстановить силы в загородном доме его жены в Барн-Элмс на южном берегу Темзы, недалеко от Ричмонда. 1 июля она освободила его из-под надзора Беркли. 26 августа после долгих раздумий она наконец заявила, что готова даровать ему свободу. Однако отказалась с ним видеться, навсегда запретила ему появляться при дворе и отклоняла все просьбы о возвращении, сколько бы льстивых и умоляющих писем он ей ни писал.

Тщетно пытаясь добиться аудиенции на протяжении долгого времени, Эссекс все больше убеждался, что Елизавета не станет продлевать приносящий ему большую прибыль откуп на налог на сладкие вина, срок которого истекал в октябре 1600 года. Этот откуп был дарован ему в 1589 году и стал главным источником его доходов. Эссекс отлично понимал, что если Елизавета не продлит откуп, то он никогда уже не сможет вернуть свои прежние позиции. Позже, когда допрашивали его друга и поверенного сэра Чарльза Дэнверса, тот вспоминал, как Эссекс сказал ему, что «узнает, что ему уготовано, по тому, будет ли продлен откуп или нет»[1275].

Вскоре ему предстояло это выяснить. Как сообщается, Елизавета, сказав, что «необузданного зверя следует лишить корма», решила не возобновлять откуп, тем самым подтолкнув Эссекса к краю пропасти[1276]. В разговоре с Дэнверсом он сказал, что если откуп не продлят, то он изложит свою ситуацию в парламенте, где он мог бы собрать своих сторонников, но позже он передумал и вместо этого предложил «отправить посланцев» в Ирландию, где королева назначила новым лорд-наместником его союзника и любовника его сестры Пенелопы лорда Маунтджоя[1277].

В октябре 1599 года в Ричмонде Елизавета впервые обрисовала Маунтджою его задачу: ему надлежит выполнить задание, проваленное Эссексом, — победить Тирона и защитить Ирландию от испанского вторжения[1278]. В течение следующих полутора лет Маунтджой успешно вернул короне большую часть потерянных земель, располагая при этом гораздо меньшими ресурсами, чем были предоставлены графу. Эссекс восхищался успехом своего друга, однако его очень злило, что Тайный совет позволил его преемнику разместить сильный военный гарнизон в тылу врага в Лох-Фойле, чтобы затянуть петлю вокруг Ольстера и Северного Коннахта, применив ту самую стратегию, которую ему самому воплотить не позволили[1279].

«Отправляя посланцев» в Ирландию, Эссекс ввязывался в очередную авантюру: дело в том, что с 1598 года он всерьез возобновил тайную переписку с Яковом, начатую четырьмя годами ранее через шотландца Дэвида Фаулза. По словам Каффа, его намерение «состояло главным образом в том, чтобы, заверив принца в своей доброй привязанности», увеличить его шансы на наследование престола (не забыв при этом и о своей карьере) и в то же время «развеять замыслы испанской инфанты»[1280].

Яков не знал, в каком отчаянном положении находился Эссекс в действительности, и сильно переоценил его значение. Письма, которыми они в то время обменивались, не сохранились, об их содержании нам известно только из допросов близких друзей Эссекса, но по мере того как граф погружался в опалу, его планы в отношении Шотландии и Ирландии становились в лучшем случае все более сомнительными, а в худшем — предательскими. Эссекс заверил шотландского короля в том, что его сподвижник Маунтджой полностью поддержит притязания Якова на трон после смерти Елизаветы. Он дошел до того, что даже пообещал шотландскому королю разработать план, с помощью которого тот при определенных обстоятельствах сможет успешно взойти на престол еще при жизни королевы[1281].

Один из возможных маневров, обсуждавшихся Эссексом и Маунтджоем, состоял в том, что новый лорд-наместник покинет Ирландию под надежной охраной, переправится в Англию с армией в 4000–5000 человек и присоединится к войскам, которые соберет сам Эссекс[1282]. В то же время, по представлениям Эссекса, Яков тоже «вступит в дело». Означало ли это фактическое вторжение в Англию или просто демонстрацию силы на границе, граф не уточнил. Сэр Генри Ли, друг и поклонник Эссекса, поспешил к Якову, чтобы прощупать почву, но потерпел неудачу: дальновидный шотландский король выказал заинтересованность, но предпочел не компрометировать себя участием в столь рискованном предприятии[1283].

Теперь, когда свободный, но отлученный от королевского двора Эссекс был очень уязвим, поскольку не мог добраться до королевы, чтобы отстоять свои интересы, он все еще самоуверенно полагал, что если только увидит ее и поговорит с ней, то сможет подчинить ее своей воле. Проблема заключалась в том, что Рэли, занимавший пост капитана королевской гвардии, этого бы ему не позволил. Эссекс, никогда не отличавшийся терпением, попытался снова обратиться за помощью на сторону, послав графа Саутгемптона в Ирландию и еще раз призвав Маунтджоя подготовить силы для вторжения. Но, к удивлению и огорчению Саутгемптона, Маунтджой отказался. Видя, насколько Эссекс близок к разорению, и чувствуя опасность для себя, он «решительно отверг» эту затею[1284]. Одно дело, заявил он, спасать Эссексу жизнь, пока тот находится в заключении, или оказать помощь возможному наследнику престола. Но, если на кону всего лишь возможность «восстановить положение… и удовлетворить тщеславие лорда Эссекса», он собственной шкурой рисковать не станет[1285].

Что ж, Маунтджой предпочел высказать свои мысли без обиняков. Потому Эссекс, все более впадавший в отчаяние, изменил тактику. Он попросил Маунтджоя просто написать письмо, которое граф мог бы показать королеве, для обличения своих врагов: Сесила, Рэли и красивого молодого лорда Кобэма, шурина Сесила, который после смерти своего отца унаследовал титул барона[1286]. Эссекс намеревался лично вручить письмо Елизавете. С этой целью он также попросил Маунтджоя прислать ему «надежных людей, на данный момент свободных от других дел»[1287], чтобы обеспечить ему защиту от людей Рэли, которым, как знал Эссекс, приказано не пускать его к королеве, если он предпримет попытку войти. С помощью этих людей Эссекс мог бы захватить Сесила и Рэли. Это позволило бы ему беспрепятственно проникнуть в королевские покои и еще раз предстать перед Елизаветой[1288].

Как и до этого, Маунтджой благоразумно отказался вмешиваться. Приближалось Рождество. Чувствуя себя загнанным в угол, Эссекс в последний раз попытался договориться с Яковом[1289]. Доверенный посредник, «книготорговец Нортон», который часто ездил в Шотландию по делам и не вызывал особых подозрений, доставил Якову написанное Эссексом письмо[1290]. В нем Эссекс в преувеличенно эмоциональной манере бездоказательно утверждал, что Сесил и его союзники вербовали его слуг, крали его бумаги, подделывали письма и вели переговоры с Испанией, чтобы посадить на трон инфанту. Он уверял Якова, что того «призывают отовсюду, дабы положить конец злу, беззаконию и безумию этих людей и облегчить страдания нашей несчастной страны, стонущей под бременем». Шотландский король, по его словам, мог бы наилучшим образом защитить свои собственные интересы, отправив к Елизавете посла с требованием дать согласие на его вступление на престол и с просьбой возвратить Эссексу все его прежние должности. Эту деликатную миссию он предложил поручить графу Мару. И, как позже утверждал Кафф на допросе, Эссекс даже подготовил инструкции и общие сведения, чтобы представить их Мару, когда тот приедет в Лондон[1291].

Яков действительно послал графа Мара, но тогда, когда было уже слишком поздно. В воскресенье 8 февраля 1601 года около полудня сторож ювелирной компании Патрик Брю стоял у своего дома на Ломбард-стрит в лондонском Сити[1292]. Внезапно он увидел Эссекса в окружении графов Саутгемптона, Ратленда и Бедфорда; за ними следовал сэр Кристофер Блаунт, ехавший по Чипсайду во главе отряда из приблизительно трехсот человек, вооруженных рапирами. В ходе последующего разбирательства Брю рассказывал, что слышал, как Эссекс кричал испуганным лондонцам: «Боже, храни Ее Величество королеву! Молитесь за нее, молитесь Богу нашему, чтобы Он благословил и сохранил ее и уберег этот город от испанцев, ибо английская корона продана чужеземцам»[1293]. Лондонский оружейник Томас Карсон подтвердил, что Эссекс кричал всем, кто слушал, что «английскую корону продали Испании»[1294].

В тот момент ни Брю, ни Карсон не подозревали, что стали зрителями последнего акта жизни графа Эссекса. Несколько дней спустя в Звездной палате Роберт Сесил, обращаясь к другим тайным советникам, назвал графа «предателем», «не человеком, но чудовищем». И обвинил его в том, что он много лет тайно готовил измену[1295]: будучи католиком, разделяя идеи Роберта Парсонса и иезуитов, он стремился низложить Елизавету и восстановить старую веру; тайно сговорившись с Тироном во время их печально известных переговоров, он задумал поднять народ, пустив ложный слух о том, что его собственная жизнь подвергается опасности, таким образом готовя почву для захвата королевы и придворных с целью самому взойти на престол; он старательно искал известности в народе и создавал себе образ отважного полководца, чтобы заручиться поддержкой армии; он хотел «убрать» всех тайных советников, преданных Елизавете, а затем «отправить туда же [свергнуть]» и саму королеву; и в качестве грандиозного финала он отдал бы Англию на разграбление ирландцам[1296].

Но был ли Эссекс действительно предателем? Он, безусловно, был высокомерным, упрямым, самовлюбленным и самонадеянным. Он воспринимал малейшее пренебрежение как грубый выпад в свою сторону и всегда с трудом подчинялся другим, даже королеве. Он не просто считал, что его суждения имеют ценность, для него они всегда были единственно верными. В своей «Апологии» он заявляет, что когда в разные моменты своей карьеры нарушал приказы Елизаветы, то всегда поступал так, исходя из «необходимости» и «общественного блага». И, по его мнению, именно он, а не его помазанная государыня, должен был такого рода «необходимость» определять.

Но неповиновение и измена — две совершенно разные вещи. Злейшим врагом Эссекса всегда был он сам. Он действовал неразумно и импульсивно и в своих интригах с Яковом перешел черту. Но зашел ли он так далеко, чтобы претендовать на трон? И почему члены Тайного совета так много твердили о том, что Эссекс намеревался «показать, что нынешние времена похожи на времена короля Ричарда II… а он, как Генрих Болингброк, станет ниспровергателем действующей власти»?[1297]

Можно ли было проводить параллели между Елизаветой и Ричардом II, чье деспотичное правление и вера в божественную святость королевской власти привели Англию и его самого к трагедии?

20

«Ричард II — это я»

Когда в то роковое воскресенье, 8 февраля, Роберт Деверё вел по улице Чипсайд около трехсот своих союзников, выкрикивающих: «Английскую корону продали Испании!» — им управляли лишь страх и недоверие к тем, кого он считал своими смертельными врагами. Далекоидущие планы графа раскрылись в ходе допросов, начавшихся сразу, как только граф и его сторонники оказались в Тауэре. Едва Роберт Сесил приступил к зачитыванию показаний, стало очевидно, что в течение по меньшей мере нескольких недель граф вместе со своими друзьями плел заговор с целью вернуть свое место, которое он считал законным, в сердце и в жизни Елизаветы[1298].

Сэр Чарльз Дэнверс признался, что незадолго до Рождества граф начал размышлять о том, как добраться до королевы, не испугав ее снова и не попавшись страже Уолтера Рэли[1299]. Это подтверждали и показания сэра Джона Дэвиса, сопровождавшего графа Эссекса во время его дерзкого возвращения из Ирландии и поездки во дворец Нонсач[1300]. Сэр Фердинандо Горджес, двоюродный брат Рэли, посвященный в рыцари за храбрость при осаде Руана, рассказал, что граф Эссекс пригласил около сотни своих сторонников в резиденцию Друри-хаус во вторник 3 февраля, чтобы составить план дальнейших действий[1301]. Среди них были Джон Дэвис, Генри Ризли, граф Саутгемптон, Чарльз Дэнверс и сам Фердинандо Горджес. Очевидно, Эссекс не хотел рисковать и устраивать собрание в своем доме на улице Стрэнд: он знал, что за домом пристально наблюдают. Выбор пал на Друри-хаус. Граф все тщательно продумал: этот дом на улице Друри-лейн принадлежал сэру Роберту Друри, его товарищу, который сражался с ним в Кадисе и Ирландии.

Несколько присутствовавших на том собрании сторонников графа признались, что обсуждение было долгим, путаным и очень горячим. Была разработана тактика захвата королевского двора. Каждый из участников заговора знал, какую стратегическую позицию он должен занять, пока граф Эссекс и граф Саутгемптон направляются к Елизавете. Горджес поведал, что он и в тот день не скрывал своих сомнений в отношении происходящего. Чувствуя, что их план приобретает черты государственного переворота, он заявил, что «такой ход событий ему совершенно не нравится» и «приводит его в ужас». Все, однако, согласились с тем, что захват Тауэра и арсенала — единственный способ «сменить правительство» и заставить королеву созвать парламент, чтобы судить Роберта Сесила и его приспешников. Больше всего разногласий вызвал вопрос: стоит ли сначала «покуситься» на Тауэр или на двор? Или действовать одновременно? Или лучше сначала «расшевелить» многочисленных друзей графа Эссекса в лондонском Сити?[1302]

По словам Фердинандо Горджеса, решение графа было продиктовано непоколебимой верой в свою славу и популярность среди лондонцев. И мэр, и олдермены, вынужденные ежедневно бороться с разрушительными социальными последствиями продолжающегося экономического спада, вызванного длительной войной, были крайне обеспокоены бездействием королевы еще со времен летних бунтов 1595 года. Теперь они уже не критиковали нрав королевы, а обвиняли ее в коррупции и злоупотреблении властью, осуждая ее решение о возвышении Сесила и его сторонников. Самые жаркие споры на встрече в Друри-хаус вызвал вопрос о том, сделать ключевой целью протеста Эссекса захват королевского двора или же подачу королеве петиции с просьбой отстранить от власти тех, кого граф и многие лондонцы (по самым разным причинам) называли «дурными советниками».

В какой-то момент обстановка вокруг спорящих о совершенно разных целях накалилась настолько, что в порыве раздражения граф Саутгемптон выпалил: «Так мы ни к чему не придем, а ведь прошло уже больше трех месяцев с тех пор, как мы замыслили наше дело»[1303].

Из показаний под присягой стало совершенно ясно, что во время своей сумасбродной поездки по улице Чипсайд в воскресенье Эссекс еще не планировал ничего предпринимать. Но то ли обстоятельства резко изменились, то ли он вдруг решил, что больше медлить нельзя.

Утро субботы Эссекс провел за игрой в теннис, что вряд ли говорит в пользу того мнения, согласно которому он планировал переворот на воскресенье[1304]. В тот же день около полудня несколько сторонников графа, в том числе его управляющий сэр Джелли Мейрик, обедали в доме человека по имени Гантер, расположенном неподалеку от Темпл-Бар и улицы Стрэнд. Затем они пересекли Темзу и направились в театр «Глобус» на спектакль труппы «Слуги лорд-камергера», драматургом которой был Уильям Шекспир. Перед самым началом спектакля внутрь едва успел проскользнуть капитан Томас Ли, родственник Эссекса, служивший под его командованием в Ирландии[1305].

В тот же день Роберт Сесил созвал экстренное заседание Тайного совета в доме лорда Бакхёрста. Он был крайне обеспокоен: его тайные агенты, наблюдавшие за домом графа Эссекса, обнаружили смазанные, готовые к использованию мушкеты[1306]. Члены Совета решили допросить графа, пригласив его якобы для обсуждения слухов о подготовке Испанией пятой Армады. Эссекс, относившийся к советникам с неменьшим подозрением, чем они к нему, от приглашения отказался. На повторное приглашение также был дан отказ: граф заявил, что едва ли успеет добраться до дома лорда Бакхёрста, ведь его раньше зарежут по приказу Рэли[1307].

В тот же вечер граф пригласил свою сестру Пенелопу, отчима сэра Кристофера Блаунта, графа Саутгемптона, Джона Дэвиса и Чарльза Дэнверса на ужин[1308]. После этого в своей спальне он беседовал сначала с Блаунтом, а потом с Дэвисом. Он также поговорил с сэром Джелли Мейриком, который в спешке прибыл к графу, не успев даже отужинать. Затем все прошли в «комнату для уединения», где к ним присоединился сэр Уильям Констебль, который ровно через восемь дней будет давать столь сладостные для ушей Роберта Сесила показания. По словам Констебля, граф Эссекс поведал им о задуманном врагами плане заманить его в дом лорда Бакхёрста и убить. В результате в тот вечер дом графа охраняло вдвое больше людей[1309].

Итак, причиной, сподвигшей Эссекса на совершенный им акт безумия явилась его убежденность в том, что его вот-вот убьют. До шести часов утра он собирал вооруженных сторонников, возмущаясь заговором с целью его убийства и намереваясь «отстоять свою власть»[1310]. Он собирался поднять на ноги весь город, убежденный, что его известность обеспечит ему массовую поддержку, а один из шерифов, сэр Томас Смит, предоставит обученных солдат, чтобы сразиться с Рэли и его гвардией. Малоизвестный факт: ранним утром граф Эссекс лично посетил дом Смита на улице Грейсчерч-стрит. Свидетели видели их разговаривающими на улице. В воспаленном сознании графа возник следующий план: представители городской власти пойдут к Елизавете с петицией от его имени. Он подготовил черновик петиции и хотел, чтобы его подписали мэр и шерифы[1311].

К тому моменту тайные агенты Роберта Сесила уже доложили ему о вооруженных людях, собирающихся у дома графа Эссекса. Главный королевский секретарь мог предположить лишь одно — что готовится вооруженное восстание. Ближе к десяти часам утра к дому Эссекса прибыла делегация из четырех человек: лорда — хранителя Большой печати Эгертона, графа Вустерского, сэра Уильяма Ноллиса и главного судьи Попхэма. Позже Эгертон подробно описал то, что они там увидели. По его словам, дом был полностью окружен вооруженными людьми, и попасть внутрь можно было лишь через небольшую калитку. Эгертона как представителя делегации проводили к Эссексу, находившемуся во внутреннем дворике.

Лорд — хранитель Большой печати пообещал графу, что, если тот заявит о причинах своего недовольства, их доведут до сведения королевы, которая их рассмотрит и восстановит справедливость[1312].

Но Эссекс не желал ничего слышать. Он решил, что это очередная ловушка, и вызвал свою стражу, громко заявляя, что его собираются убить в его же постели. Ситуация ухудшилась, когда Эгертон предложил отослать стражников и обсудить все вопросы наедине. Сторонники графа закричали: «Бегите прочь! Бегите! Они над вами издеваются, предают вас, презирают вас! Вы зря теряете время!»[1313]

Пользуясь свои титулом лорда — хранителя Большой печати, Эгертон приказал всем собравшимся сложить оружие и разойтись именем королевы. Услышав это, они стали кричать: «Довольно! Довольно!» Когда граф повел делегацию в дом, крики усилились, некоторые мужчины вопили: «Убьем их! Порубим их на куски!»[1314]

После того как они зашли в дом, граф Эссекс пригласил делегацию в библиотеку («книжный кабинет») и запер дверь на ключ, оставив у входа вооруженных солдат. Стало понятно, что членов делегации взяли в заложники[1315]. Выходя из комнаты, граф сказал, что вернется через полчаса. На самом деле они пробыли в библиотеке до четырех часов дня[1316]. Все это время граф предпринимал безумные попытки поднять город на борьбу с действующей властью.

Двор, находившийся в это время в Уайтхолле, охватила паника. Даже Роберт Сесил не ожидал от графа Эссекса столь опрометчивых и стремительных действий. Елизавета была едва ли не единственным представителем власти, сохранявшим самообладание. Говорили, что она держала себя так, будто речь шла о простой драке в пабе на Флит-стрит, до которой ей совершенно нет дела. Учитывая, что ей действительно грозила опасность, ее поведение впечатляло[1317]. Солдаты Рэли сновали туда-сюда, пытаясь добыть как можно больше оружия в караульной и оружейных кладовых. На главной дороге, ведущей к дворцу, и у остальных входов возвели баррикады из перевернутых карет и повозок. Жителям соседних домов было приказано сдать любое оружие и усилить охрану до прибытия помощи[1318].

Тем временем попытка графа Эссекса поднять и повести за собой весь город с треском провалилась. Когда все вокруг погрузилось в хаос, он пришел в ужас. Он собирался «взять в плен» мэра и олдермена во время воскресной утренней проповеди в соборе Святого Павла и попросить их передать его петицию королеве. Но, поскольку из-за появления в его доме делегации он задержался, Роберт Сесил успел мобилизовать городскую стражу и поручил мэру направить вооруженных людей на помощь Рэли[1319].

Когда граф Эссекс вместе со своими сторонниками прошел по Флит-стрит мимо собора Святого Павла и улице Чипсайд, выкрикивая лозунги, изумленные граждане не пытались им помешать, но и не присоединялись. В основном действия графа встречали смущенным молчанием. Время от времени в толпе раздавались возгласы хитрых лондонцев, которые решили сделать вид, будто поняли происходящее как примирение графа с королевой, и кричали «Боже, храни Вашу честь!»[1320]. Развязка наступила, когда городские ворота закрыли и граф и его сторонники оказались заперты в городе.

К двум часам дня число союзников графа резко уменьшилось: они поняли, что их план провалился. Когда около сотни оставшихся с ним человек подошли к улице Лудгейт и собору Святого Павла, надеясь вернуться в дом графа, им помешала тяжелая железная цепь, натянутая через улицу. За ней стояли солдаты, вооруженные пиками и мушкетами.

В последовавшем столкновении сэра Кристофера Блаунта тяжело ранили в голову, а его пажа убили. Однако путь в дом оставался все еще заблокирован. Единственное, что мог сделать Эссекс, — оружием проложить путь к пристани в Квинхите и бежать в Эссекс-хаус по реке. Так он и поступил[1321].

Граф ворвался домой около четырех часов дня. Несколькими минутами ранее сэр Фердинандо Горджес освободил заложников, исключив любую возможность их использования в переговорах[1322]. Поскольку граф отдал четкий приказ держать представителей власти под стражей до тех пор, пока он сам их не освободит, мотивы Горджеса в дальнейшем бурно обсуждались: одни говорили, что он «раскаялся», другие называли его «хитрецом». Поскольку Горджес был двоюродным братом Рэли, а Рэли занимал пост капитана гвардии, второе более вероятно, особенно если учесть, что впоследствии Горджесу удалось избежать смертной казни, сдав королеве своих сторонников[1323].

Эссекс недолго пробыл на свободе. Хотя Эссекс-хаус не был предназначен для того, чтобы выдерживать осадное положение, около пятидесяти сторонников графа удерживали его почти до шести часов — пока из Тауэра не прибыли два артиллерийских орудия[1324]. Тогда вмешалась Елизавета. Она потребовала ускорить развязку, заявив, что не отправится спать, пока это не кончится. Она направила на улицу Стрэнд лорд-адмирала Ноттингема, который без каких-либо угрызений совести пригрозил взорвать дом графа Эссекса, если тот не сдастся[1325].

Сэр Джелли Мейрик, вооруженный с головы до ног, поднялся на крышу, готовый стрелять в любого, кто подойдет к парадным воротам. Но было поздно: ничто не могло устоять перед мощью артиллерийской пушки[1326].

Ноттингем согласился на двухчасовое перемирие, лишь узнав, что в доме находятся сестра и супруга графа. Ждать дольше он не собирался — приказы королевы нужно исполнять. Какое-то время Эссекс собирался сражаться, «чтобы скорее вознестись на небеса», но в конце концов его убедили сдаться. Воды Темзы, зачастую коварные ночью и во время прилива, помешали в тот вечер спуститься вниз по течению. Поэтому графа отвезли в дом архиепископа Уитгифта, а утром следующего дня доставили в Тауэр на закрытой барже. Около сотни союзников графа были арестованы и отправлены в тюрьму[1327].

Однако череда событий, которые Роберт Сесил назвал «опасной случайностью», еще не закончилась[1328].Четыре дня спустя капитана Томаса Ли, родственника графа Эссекса, проскользнувшего в театр «Глобус» за мгновение до начала спектакля, застали в вестибюле у входа в покои Елизаветы вооруженного кинжалом. Говорили, что он очень странно себя вел: «Он был бледен, лицо, сплошь покрытое каплями пота, имело суровое выражение»[1329]. Когда он спросил, ужинает ли еще королева, его арестовали, а на следующий день судили и обвинили в государственной измене. Его судьбу решило то обстоятельство, что Эссекс нанял его посредником в переговорах с Тироном[1330].

Будущее Эссекса представлялось мрачным. Однако Сесил и Рэли хотели сделать его еще мрачнее. Предстояла процедура суда: по закону, если Роберта Деверё будут судить за государственную измену, Сесилу придется представить неопровержимые доказательства вины графа. Присяжными на суде будут лондонцы, которые хоть и не поддержали восстание Эссекса, но вряд ли решат, что он заслуживает смерти. Таких людей еще нужно убеждать. В письмах к Сесилу Уолтер Рэли не сдерживал эмоций: «Если Вы допустите малейшее послабление в отношении этого тирана, Вы об этом пожалеете, но будет уже поздно. Никакое доброе участие не искоренит его злобу, и он не посчитает его Вашим собственным решением, а припишет малодушию королевы»[1331]. Рэли все еще не мог забыть своего столкновения с Эссексом на острове Фаял Азорского архипелага после того, как сэр Джелли Мейрик объявил его мятежником и потребовал повесить.

Последнюю серию допросов Роберт Сесил начал с Огастина Филлипса, одного из актеров и управляющего шекспировской труппой «Слуги лорд-камергера». Он попал под подозрение, когда Джелли Мейрик рассказал о пьесе, поставленной в театре «Глобус», оказавшейся теперь в центре расследования. Филлипс подтвердил, что примерно за день до спектакля группа сторонников графа Эссекса разыскала актеров и попросила их на заказ сыграть «в субботу пьесу о свержении и убийстве короля Ричарда II»[1332]. Возражения актеров, что эта пьеса «уже очень старая и всеми забытая», слушать не стали. Нужна была именно она. Союзники графа предложили актерам труппы за представление 40 шиллингов сверх обычных 10 фунтов.

Речь шла о пьесе «Ричард II», написанной Шекспиром в 1595 году и сыгранной как раз в разгар скандала по поводу «Рассуждения о наследовании английского престола» Роберта Парсонса[1333]. Пьеса начинается с вызова, который Генри Болингброк, граф Дерби и герцог Херефордский, бросает Томасу Моубрею, герцогу Норфолкскому, вызывая того на поединок. В самый последний момент вмешивается Ричард: он запрещает проводить дуэль и отправляет обоих в изгнание. Генри Болингброк отправляется во Францию, откуда он внезапно возвращается во главе армии и свергает с престола и убивает Ричарда вместе со своими приспешниками — подкупленными фаворитами Ричарда — Буши, Беготом и Грином. Неизвестно, отдавал ли Болингброк приказ убить Ричарда или же добился этого намеками. В конце концов Генри Болингброк провозглашает себя королем Генрихом IV.

На первый взгляд то, что союзники Эссекса настаивали на представлении пьесы, изображавшей свержение и убийство Богом избранного короля, за день до вооруженного восстания в сердце английской столицы, служит доказательством подлого заговора. Однако тот факт, что шествие графа по улицам Лондона состоялось уже после спектакля, не вписывался в нарисованную Сесилом картину. В день подготовки к спектаклю, а также в день самого спектакля ни граф Эссекс, ни кто бы то ни было еще никакого восстания не планировал[1334].

Сесил также проигнорировал тот факт, что сам граф отсутствовал в театре во время спектакля. Слишком заманчивым показалось сравнение Эссекса с Генри Болингброком, ведь оба происходили от Джона Гонта, третьего из выживших сыновей Эдуарда III. К тому же до смерти отца в 1576 году Роберт Деверё носил титул виконта Херефорда. Болингброк так же, как и граф Эссекс, стремился окружить себя славой и популярностью среди лондонцев. Более того, когда в 1597 году Елизавета сделала лорд-адмирала Говарда графом Ноттингемским, Эссекс вызвал его на дуэль. Говард происходил от Томаса Моубрея, герцога Норфолкского. Но самое главное: и Болингброк, и граф Эссекс оба совершенно неожиданно возвратились на родину из других стран: Генри Болингброк — из Франции, а Эссекс — из Ирландии. Прикормленные же Ричардом Буши, Бегот и Грин, которые «сосут все соки из народа» и которых Болингброк в пьесе клянется «вырвать прочь, как сорную траву», должны были ассоциироваться с Робертом Сесилом, Уолтером Рэли и молодым лордом Кобэмом, шурином Сесила[1335].

Пока Сесил плел паутину вокруг графа Эссекса, намереваясь поймать его и уничтожить, новое и весьма зловещее значение приобрел давний случай, связанный с графом и одним литературным произведением. Незадолго до того, как Эссекс отбыл к своему войску в Ирландию, юрист Джон Хейуорд выпустил книгу под названием «Первая часть жизни и правления короля Генриха IV». В книге, представлявшей собой красочное описание свержения Ричарда II Генри Болингброком в 1399 году, рассказывалось о коррупции в правительстве Ричарда II, что очень напоминало жалобы графа Эссекса, вернувшегося из Кадиса, на Роберта Сесила и его союзников. Кроме того, книга начиналась с подобострастного посвящения графу Эссексу, написанного таким образом, чтобы подстегнуть его политические амбиции[1336].

Мгновенно ставшую бестселлером книгу Хейуорда обсуждал весь Лондон. Елизавета, пришедшая в ярость от возможных аллюзий в книге, сослала автора в Тауэр, где тот оставался вплоть до ее кончины. Архиепископ Уитгифт, «черный муженек» королевы, приказал убрать оскорбительное посвящение из всех экземпляров книги (оно отсутствует во всех сохранившихся на сегодняшний день экземплярах), а 1500 «исправленных», но еще не переплетенных рукописей изъяли и сожгли[1337].

Прошло то время, когда Сесил и Рэли могли обмениваться с графом Эссексом острыми шутками о свергнутом короле Ричарде II, как тогда, после тайного ужина накануне отплытия на Азорские острова. Теперь Сесил считал, что граф оставил Ольстер потому, что собирался призвать армию из Ирландии. Его «коварная цель» якобы состояла в том, чтобы обойтись с приближенными королевы так же, как Генри Болингброк обошелся с Буши, Беготом и Грином. После этого граф намеревался «разделаться» с Елизаветой, как Болингброк «разделался» с Ричардом II, а потом — «завладеть желанной короной»[1338]. Таким образом, Сесил полагал, что книга Хейуорда стала манифестом графа в его стремлении к престолу[1339].

Сесил договорился с судьей Попхэмом о назначении суда над Эссексом и Саутгемптоном, ключевым союзником Роберта Деверё, по обвинению в государственной измене в Вестминстер-холле на четверг 19 февраля. За оставшееся время следовало найти недостающие доказательства. Вернувшись домой после неудавшейся попытки всколыхнуть Лондон, граф сразу же сжег все бумаги. Или нет? Сесилу не давала покоя мысль о том, что находилось внутри маленькой черной сумочки из тафты, которую граф всегда носил на шее. Ворвавшись в дом, граф вынул из сумочки ключ, открыл маленький железный сундук, в котором лежала написанная им же книга о приключившихся с ним несчастьях. Ее он неохотно сжег вместе со списком имен, который носил в кармане, и содержимым другого сундука, который ему пришлось взломать, так как ключ от него он потерял. Но помимо ключа в сумочке лежал еще некий документ. Говорят, он был довольно маленьким, всего четверть листа, и содержал шесть или семь строчек «написанных не рукой графа, а другим человеком»[1340].

Допрошенный в Тауэре о содержимом сумочки Генри Кафф, один из умелых пропагандистов графа, неожиданно сообщил, что пропавший документ был зашифрованным сообщением от шотландского короля Якова[1341]. Сесил был полон решимости этот документ найти, если только оный все еще существовал. Он приказал сэру Джону Пейтону подвергнуть графа Эссекса высшему унижению — полностью обыскать. Пейтон выполнил приказ: он осмотрел «его обнаженное тело и ноги», рубашки и другую одежду графа, но ничего не нашел. То, что искал, но так и не смог найти Сесил, было письменным доказательством сговора графа Эссекса, Якова и Тирона относительно будущего Ирландии и порядка престолонаследования. Найди он этот документ, и история Британии могла бы пойти совсем иным путем[1342].

Будучи видными аристократами, граф Эссекс и граф Саутгемптон имели право быть судимыми пэрами в суде лорд-стюарда. На заседании присутствовали главный судья Попхэм и его коллеги. Специально для судебного процесса с участием пэров построили квадратную платформу с приподнятыми сиденьями, расположенными на противоположных сторонах и обитыми зеленым сукном. На заседании присутствовали девять графов, в том числе граф Ноттингемский и граф Вустер, а также шестнадцать баронов. Обязанности лорд-стюарда исполнял лорд Бакхёрст; он сидел на возвышении под балдахином в верхней части платформы. Напротив него на низкой скамье сидел сэр Эдуард Кок. После своего блестящего выступления в суде над доктором Лопесом он уютно устроился в кресле королевского прокурора. Сегодня его помощником был Фрэнсис Бэкон. Как и на процессе над Лопесом, Кок был готов проявить свое мастерство воинственного отстаивания интересов. В свою очередь, Бэкон, жаждавший продвижения по службе, ждал удобного момента, чтобы предать своего старого патрона[1343].

Хотя суд и выдался долгим — он длился с восьми утра до семи вечера, — приговоры судей были предрешены. Обоих обвиняемых приговорили к смертной казни, в ожидании которой им надлежало оставаться в Тауэре. Позже графу Саутгемптону смертную казнь заменили пожизненным заключением, обосновав это тем, что с истинного пути его сбил Эссекс[1344]. Лишенный земель и титула, он должен был находиться в тюрьме. Эссекс нарочито эмоционально отказался просить о пощаде, заявив, что это ниже его достоинства. В соответствии с законом лорд Бакхёрст предоставил ему такую возможность, но: «Я лучше умру, чем буду жить в мучениях»[1345].

Но важнее самого суда было то, что произошло после. Все еще одержимый пропавшим содержимым черной сумочки из тафты, Роберт Сесил потребовал добыть больше сведений о деятельности графа Эссекса в Ирландии. Для этого он отправил к графу Томаса Дава, декана Норвичского собора, дабы тот побудил Эссекса во всем признаться и очистить душу и совесть перед смертью. Однако план Сесила провалился. Удвоив усилия, Сесил направил в Тауэр Абдиаса Эсшетона, одного из капелланов графа Эссекса, который умел играть на чувствах и слабостях последнего. Эсшетон психологически раздавил графа, развеяв в нем ощущение героического проигрыша и вырвав поток новых доказательств, в результате чего были выдвинуты обвинения отчиму графа Кристоферу Блаунту, Чарльзу Дэнверсу, Джону Дэвису, сэру Джелли Мейрику и Генри Каффе[1346].

Как и всегда, граф Эссекс обвинял во всем других. Мейрика и Каффа повесили в Тайберне, а Блаунта и Дэнверса — в Тауэр-хилле.

К разочарованию Сесила, Эсшетону не удалось выведать никакой полезной информации о том, что в действительности произошло в Ирландии. А может, и удалось, но Сесил скрыл эти сведения, ведь в происшедшем мог оказаться замешан лорд-наместник Маунтджой, который одержал победу над Тироном и повстанцами и стал весьма ценной фигурой. Возможно, не случайно Елизавета написала Маунтджою личное письмо о помиловании, без разъяснений, в чем именно его обвиняли[1347].

В девятом часу утра Пепельной среды 25 февраля 1601 года графа Эссекса обезглавили во внутреннем дворе Тауэра перед небольшой группой свидетелей, выбранных королевой[1348].Авторы бесчисленных биографий Елизаветы предполагали, что психологически она оказалась не готова подписать графу смертный приговор. Писали, что в течение нескольких дней после судебного разбирательства она не могла назначить день казни. Затем она выбрала 23 февраля, но на следующий день отменила свой приказ — настолько сильной оставалась ее эмоциональная связь с пасынком Лестера[1349]. В своем труде о царствовании Елизаветы I Уильям Кэмден отмечал, что «она колебалась» из-за «прежней привязанности и симпатии к графу»[1350].

В действительности королева давно уже не испытывала привязанность к Роберту Деверё, и если она и колебалась, то лишь первые пару часов. Она подписала приговор вечером Жирной среды (24 февраля), как только Сесил удостоверился в том, что Эсшетон больше ничего не сможет разузнать[1351]. Он сообщил констеблю Тауэра, что подписанный приговор доставят еще до темноты, а позже приказал сэру Джону Пейтону сообщить Эссексу после ужина, что его казнят на следующий день[1352].

Кэмден писал, что с целью отстрочить графу смертный приговор Елизавета отправила в Тауэр некоего «сэра Эд. Кэри». Позже она «передала с Дарси новый приказ о том, что графа нужно казнить»[1353]. Сэр Эдуард Кэри, родственник сэра Роберта Кэри, был одним из старейших королевских конюших; Эдуард Дарси был намного моложе[1354]. Важнейшая подробность, которую Кэмден опускает в своем повествовании, заключалась в том, что Кэри отправился с королевским приказом в Тауэр ранним вечером, когда Елизавета спускалась из своей опочивальни в Большой зал Уайтхолльского дворца, чтобы посмотреть пьесу в исполнении той самой труппы «Слуги лорд-камергера», которая играла «Ричарда II» всего три недели назад. Дарси же отправился в Тауэр с новым королевским приказом в ту самую минуту, когда спектакль закончился[1355].

К сожалению, название сыгранной в тот вечер пьесы, наверняка также написанной Шекспиром, не сохранилось. Известно, однако, что именно во время того спектакля королева приняла решение о том, что граф Эссекс должен умереть. Высокомерный, самовлюбленный эгоист, неблагодарный и не способный к компромиссу юнец, истый блюститель собственных прав, граф до конца жизни был сосредоточен лишь на себе. А худшим из его многочисленных промахов стали слова «ум ее стал так же худ, как и стан», произнесенные им в присутствии Елизаветы после полученной от нее пощечины.

В августе 1601 года, через полгода после того, как граф Эссекс взошел на эшафот, Елизавета дала аудиенцию известному юристу и антиквару Уильяму Ламбарду. Новоиспеченный архивариус лондонского Тауэра, он прибыл в Гринвичский дворец, чтобы преподнести ей Pandecta Rotulorum — перечень, или «дайджест» записей своего архива[1356]. Когда он вместе с королевой просмотрел этот перечень, озвучивая одно за другим имена правителей начиная с короля Иоанна Безземельного, она попросила его объяснить, что представляют собой некоторые документы и что означают некоторые встречающиеся в них латинские термины и названия. Казалось, Ламбард получал огромное удовольствие, демонстрируя свою компетентность, пока они не дошли до Ричарда II. И тут как гром среди ясного неба прозвучали слова королевы: «Ричард II — это я. Разве вы этого не знали?» Позже она добавила: «Тот, кто забыл Бога, не помнит и своих благодетелей. Эту трагедию разыграли на улицах города и в домах лондонцев сорок раз»[1357].

Понимая, что Елизавета говорит о графе Эссексе, Ламбард решительно, но тактично заметил: «Столь подлое сравнение принадлежит самому недоброму джентльмену, которого Ваше Величество облагодетельствовали более всех прочих». После этого они продолжили спокойно обсуждать другие архивные записи Тауэра, пока Елизавета вновь не заговорила про Ричарда II. Встречал ли Ламбард «подлинное изображение этого человека или выражения его лица?». Нет, не встречал, ответил Ламбард, побуждая королеву попросить хранителя королевской галереи в Уайтхолльском дворце показать архивариусу недавно приобретенный ею портрет. В конце беседы Елизавета заметила: «В те дни преобладали сила и оружие, теперь же в ходу лисья хитрость; едва ли возможно найти верного и добродетельного человека»[1358].

Королева была умна. Заподозрила ли она, что недруги графа Эссекса хотели избавиться от него с того ужасного дня, когда он посмел повернуться к ней спиной, а она ударила его по лицу? Догадалась ли, что они подстроили его неудачи в Ирландии, а затем вынудили совершить другие безрассудства по возвращении? В конце концов, он сам все спровоцировал: не она ли сама называла его «безрассудным и отчаянным юношей», а за его спиной — необузданным жеребцом?

Слова Елизаветы анализируют уже почти четыреста лет. Одно время вызывала сомнения и запись беседы с королевой, сделанная Ламбардом, но впоследствии появилась новая версия событий, сделавшая ее подлинность неоспоримой[1359].

Произнося «Тот, кто забыл Бога, не помнит и своих благодетелей», королева явно имела в виду поведение графа Эссекса — его непочтение к ней, как не почитал он и Бога. А ее слова «эту трагедию разыграли на улицах города и в домах лондонцев сорок раз» относились не к пьесе Шекспира, а к тому бессмысленному спектаклю, который граф Эссекс и его друзья разыграли «на улицах города и в домах»[1360], критикуя ее манеру управлять страной. В частности, она подозревала Томаса Смита, с которым Эссекс встречался ранним утром того злополучного воскресного дня. В отместку она отстранила Смита от должности шерифа и отправила его в Тауэр[1361].

Однако необходимо принять во внимание и буквальный смысл ее слов. Говоря «Ричард II — это я. Разве вы этого не знали?», королева действительно считала, что, если бы Эссексу удалось захватить Уайтхолл и Тауэр, он бы «расправился» с ней так же, как Генри Болингброк «расправился» с Ричардом II. Она осознала, что даже избранный Богом монарх смертен. Монархия, может, и останется, но правители сменяются, и скоро она тоже умрет.

Когда этот час придет, почувствует ли она, как Болингброк в заключительной сцене пьесы Шекспира, что ее собственные руки в крови?[1362] Некогда она сказала Бёрли, что, подписав смертный приговор Марии Стюарт, она станет цареубийцей. Идея «божественности королевской власти» ослабеет, что сделает монарха подотчетным парламенту, а это грозит сумеречному миру новыми опасностями, смутой и неопределенностью. Как и Генри Болингброк, она убила избранного Богом правителя, и этот тяжелый груз она унесет с собой в могилу.

21

Речь королевы

С момента подписания Вервенского договора при дворе королевы все громче и настойчивее звучали призывы к заключению мира с Испанией[1363]. Фракцию сторонников этого шага в Тайном совете возглавлял Роберт Сесил, чей примирительный настрой объяснялся его личными коммерческими интересами. Поначалу королева твердо стояла на том, что, покуда она жива, мир с испанцами заключен не будет, однако по прошествии нескольких долгих и беспокойных месяцев ее решимость наконец пошатнулась. В сентябре 1599 года эрцгерцог Альбрехт, всего лишь двумя неделями ранее триумфально вошедший в Брюссель вместе со своей молодой женой, инфантой Изабеллой, протянул Елизавете оливковую ветвь и заверил ее в своем стремлении к скорейшему примирению. И более того, Альбрехт на голубом глазу заявил, что официально уполномочен своим недавно обретенным шурином, королем Испании Филиппом III, вести с нею переговоры[1364].

Елизавета знала, что Мориц Оранский и Генеральные штаты по-прежнему непреклонны в своем нежелании заключать с Испанией мир, и, со своей стороны, заверила их, что без предварительного обсуждения с ними решение по этому вопросу принято не будет[1365]. Голландцы еще не забыли того, как Филипп, едва успев взойти на престол после смерти своего отца, наложил на их страну торговое эмбарго, зная, сколь ощутимый ущерб это им нанесет. Кроме того, ни они, ни Елизавета не питали ни малейших иллюзий касательно подлинных мотивов Альбрехта для примирения с Англией: эрцгерцог знал, что в его войсках назревает мятеж, и его добрая воля была здесь совершенно ни при чем[1366].

Во второй половине дня в воскресенье 9 марта 1600 года уполномоченный представитель эрцгерцога Лодевейк Веррейкен прибыл в Ричмондский дворец и обратился к королеве с просьбой об аудиенции[1367]. Однако, к его изумлению, Елизавета оказала ему весьма жесткий прием, выказав неприкрытое раздражение. Виной тому, впрочем, были действия самого Веррейкена: накануне переговоров вместо того, чтобы готовиться, излишне самоуверенный посланец предпочел хорошо провести время в компании лорда Бакхёрста и даже успел посмотреть постановку первой части шекспировского «Генриха IV»[1368].

Снисходительная манера изложения Веррейкена, который вел себя так, будто подписание мира — вопрос решенный и особых обсуждений не стоящий, Елизавету глубоко возмутила. Сперва королева придралась к тому, что на рекомендательных письмах посланника, подписанных Альбрехтом, нет подписи Филиппа. Затем она нарочито резко сменила тему и поинтересовалась у Веррейкена, как справляется инфанта после переезда из Эскориала в холодный Брюссель, где стоит такая отвратительная погода[1369]. После этого в переговоры вступили Сесил, Ноттингем и Бакхёрст, не оставившие от предложений голландца камня на камне. Веррейкен потребовал, чтобы все остававшиеся в Нидерландах королевские вспомогательные войска были отозваны с территории его страны, а также заявил, что вся торговля между англичанами и голландцами должна быть приостановлена, но слова его были встречены оглушительным молчанием. Желая понять, имеет ли смысл вообще продолжать обсуждение возможного мира, тайные советники поинтересовались, позволит ли Филипп английским судам свободно проходить по его территориям для торговли с Ост-Индией, однако Веррейкен этого пообещать не мог, как не мог гарантировать и того, что испанцы не станут оказывать помощь мятежникам Тирона[1370].

Веррейкен был отправлен обратно в Брюссель с убедительной просьбой к эрцгерцогу коренным образом пересмотреть условия мирного соглашения и дать королеве ответ не позднее чем через месяц. Результатом этого стали знаменитые майские мирные переговоры в Булони, в ходе которых испанские, фламандские и английские делегаты наконец сели за один стол[1371]. Голландцы ждали исхода встречи с замиранием сердца, но вся эта затея с самого начала была обречена на провал. Сэр Генри Невилл, новый посол Англии во Франции и глава английской делегации, получил от Елизаветы письменные инструкции на десяти листах, в которых ясно говорилось: ни о возвращении вспомогательных войск, ни о мирном соглашении, что явилось бы враждебным шагом в отношении Голландии, речи идти не может. Кроме того, Невиллу было поручено особо обозначить, что решение Испании по вопросу предоставления англичанам свободного прохода в Ост-Индию будет рассматриваться как лакмусовая бумажка, призванная выявить, «поистине ли дружественны» намерения Испании. Без выполнения этого условия две страны должны оставаться в состоянии войны[1372].

Как только стало понятно, что заключение мира вновь откладывается, Филипп вплотную занялся разработкой новых планов вторжения в Ирландию, где Маунтджой продолжал оттеснять мятежников в их родной Ольстер. Не успели испанские делегаты отбыть из Булони в Брюссель, Тирон, за голову которого была назначена награда в размере 4000 марок (2,6 млн фунтов — в переводе на сегодняшние деньги), открыто воззвал к испанцам о помощи. Филипп безотлагательно приступил к обсуждению этого вопроса со своими советниками, и ответ их был однозначным и единодушным: «Мы полагаем, что защита этих католиков и помощь им станет для Вашего Величества деянием, вне всякого сомнения, достойным. Ваше Величество сумеет отплатить королеве ее же монетой за все, что совершает она руками мятежников в Голландии и Зеландии, и обойтись при этом лишь малой кровью»[1373]. Хуан де Идиакес, — один из сторонников жесткой политики, в свое время вдохновивший португальского двойного агента Мануэля де Андрада на идею отравить Елизавету руками доктора Лопеса, — настаивал на том, что испанцам удастся поставить королеву на колени, если они направят в Южную Ирландию пятую Армаду. Другие советники призывали к осторожности: Испании едва хватало денег на оплату экспедиции войска эрцгерцога, и опрометчивое решение о начале военного похода могло поставить под угрозу все, что Филипп надеялся защитить[1374].

И все же Филипп занял сторону Идиакеса. Ближе к концу августа 1601 года пятая Армада вышла из Лиссабона и направилась к берегам Ирландии. В ее состав вошло 33 судна, в том числе 19 боевых кораблей и 14 оснащенных оружием торговых и транспортных судов, на борту которых в общей сложности находилось 4500 солдат под командованием дона Хуана дель Агилы. И уже с первого дня своего путешествия экспедиция, казалось, была проклята. Многие из солдат были иностранцами, взятыми в плен на захваченных в последнюю минуту иностранных судах и принужденными к службе в войсках испанского короля, а потому не понимали своих офицеров и не были верны ни королю, ни его делу. Один из командующих Агилы жаловался, что, «когда дошло до дела, мне пришлось отдавать куда больше сил защите не от неприятеля, а от тех, кого я привел за собой в составе Армады… Стоило нам оказаться в Ирландии, многие из них тут же бросили меня и перешли на сторону врага»[1375].

Неразберихе в войсках способствовали также нехватка продовольствия и разногласия командиров относительно маршрута Армады. Могли ли испанцы позволить себе долгий рискованный поход в Ольстер вокруг западного берега Ирландии через Атлантику, зная, что запасы их наверняка закончатся раньше, чем они достигнут цели, или же им стоило отважиться на более быстрый и безопасный переход по южным водам между занятыми вражескими войсками Корком и Уотерфордом, где Агиле еще до того, как он сможет объединить силы с повстанцами, пришлось бы ввязаться в почти безнадежное противостояние с врагом?[1376]

Судьбу похода решила буря. Корабли испанцев разбросал беспощадный шторм, а Агила и 1700 уцелевших солдат, получавших к тому моменту лишь половину от положенного пайка, ступили на землю в Кинсейле к юго-западу от Корка вечером 21 сентября после совершенно невыносимого похода, продлившегося в три раза дольше даже самых пессимистичных предсказаний. Неделю спустя численность войска выросла вдвое — Агилу сумели нагнать некоторые из отставших кораблей. Однако в ответ на испанское вторжение из Корка вышло войско под предводительством лучших командующих Маунтджоя, среди которых был и его ближайший соратник сэр Джордж Кэрью, бывалый военный и ключевой информатор Сесила в Ирландии. Вскоре за Кэрью последовал и сам Маунтджой. 29 сентября наместник с небольшой группой солдат отправились на разведку в пригород Кинсейла, где укрепились испанцы. На объединение полевых войск у Маунтджоя ушел почти месяц, но к концу октября ему наконец удалось взять оголодавших испанцев в осаду силами своего 7-тысячного воинства, к которому вскоре присоединились 300 английских конников и 2000 необученных новобранцев, а позднее должны были присоединиться еще 3000 рекрутов[1377].

Тирон сперва попытался напасть на Лейнстер, надеясь вынудить Маунтджоя оставить крепость Кинсейл[1378]. Но эта затея провалилась, и тогда Тирон принял решение продолжать продвигаться на юг, и вскоре его ушей достигло весьма радостное известие: ряды английских войск начала косить некая зоонозная инфекция, уже убившая 2500 солдат и выведшая из строя еще 2000. В смятении Кэрью писал Сесилу: ему представляется все более неизбежным, что войско Маунтджоя окажется зажатым в клещи испанцами, с одной стороны, и мятежниками Ольстера, с другой; а ведь сил у него к тому моменту останется куда меньше, чем сейчас[1379].

Опасения Кэрью, впрочем, не оправдались. Да, на стороне Тирона стояла почти 10-тысячная армия, но в испанском войске способных держать оружие оставалось лишь менее 2500 человек. Вскоре солдаты Агилы уже почитали за счастье, если им удавалось изловить и съесть кошку или собаку, и испанец призвал Тирона не откладывать нападение. Битва началась в канун Рождества, на рассвете[1380]. Зажатый английской кавалерией между осадными укреплениями и болотами, Тирон вынужден был бежать. Испанцы же, видя, что войско мятежников разбито в пух и прах, отказались выходить из Кинсейла, опасаясь резни. К закату около тысячи ирландцев были мертвы и еще восемь сотен — ранены, и все это в результате столкновения всего лишь с небольшой горсткой англичан[1381].

Тень событий в Ирландии омрачила последнее заседание парламента Елизаветы, которое пришлось на вторник 27 октября 1601 года. Королева созвала парламентскую сессию по единственной причине — ей были необходимы средства для продолжения кампании Маунтджоя[1382], и на этот раз в деньгах она нуждалась более отчаянно, чем когда-либо. Генеральные штаты Нидерландов, невзирая на финансовые договоренности с Елизаветой, незадолго до этого запросили с нее 385 000 фунтов на оплату вспомогательного войска, продолжавшего сражаться на стороне графа Морица, и это притом, что восстание Тирона уже стоило ей более миллиона фунтов. Согласно записям Сесила, в 1593 году парламент предоставил королеве 486 000 фунтов и почти столько же — 474 000 фунтов — пообещал в 1597 году собрать в трехлетний срок. Елизавета успела потратить все эти суммы до последнего фунта и даже намного больше. Чтобы расплатиться по долгам, ей приходилось продавать свои драгоценности и земли, а также облагать дополнительными сборами богатых иностранных торговцев[1383].

Королева, вероятно, надеялась, что парламентская сессия пройдет гладко и завершится к Рождеству[1384]. Второе предположение в конечном итоге сбылось, а вот первое оказалось в корне ошибочным. Едва должность спикера палаты общин перешла к Джону Кроуку, недавно назначенному окружным судьей Лондона, как наиболее смелые из членов парламента, уставшие от вечной борьбы с тяжелыми последствиями экономического спада в своих избирательных округах, начали жаловаться на злоупотребления властью в высшем свете[1385]. Они были не против рассмотреть королевскую просьбу о продлении финансирования, но лишь после того, как нанесенный подданным Елизаветы ущерб будет возмещен[1386].

Сесил, памятуя о стремлении королевы закончить все как можно скорее, призвал членов парламента не утруждать себя «никакими фантастическими речами или бесполезными подсчетами», но его слова были встречены в штыки[1387]. Сразу несколько членов парламента выступили с протестами, жалуясь на то, что, в то время как бедняки вынуждены страдать, придворные и аристократы уклоняются от налогов, занимаясь хищением и взяточничеством. Незадолго до этого стало известно, что Бёрли, будучи лорд-казначеем, покрывал уйму финансовых преступлений. Одно из них, хищение из казны, совершенное с участием кассира казначейства Ричарда Стоунли, обошлось королеве в десятки тысяч фунтов. Другое преступление, связанное с судом по делам опеки (Court of Wards), стоило ей еще двадцати тысяч. За третьим мошенничеством, вероятно крупнейшим из известных на тот момент, стоял военный казначей королевы в Нидерландах Томас Ширли, который, согласно подсчетам, на протяжении почти пятнадцати лет ежегодно выводил из казны около 20 000 фунтов, тратя их на личные нужды и финансирование собственных предприятий. Когда королеве наконец удалось загнать Ширли в угол, тот уже был банкротом[1388].

На сторону тех, кто критиковал подобные злоупотребления, встал и Рэли. «Мне не по душе, — говорил он, — что до ушей наших врагов испанцев могут дойти слухи, будто мы торгуем собственными горшками и кастрюлями, чтобы отдать долги. Можете, если угодно, звать это политикой… я же вижу в этом признак обнищания государства». Он также поддержал критику придворных и крупных землевладельцев, уклонявшихся от налогов. По его утверждению, владельцы поместий стоимостью в 3000–4000 фунтов регулярно занижали их стоимость до 30–40 фунтов, лишь бы не платить налоги, «а это даже не сотая часть наших богатств»[1389].

На эти претензии Сесил, который, как известно сегодня, также не был чужд некоторым прегрешениям в налоговой сфере, уклончиво ответил:

Что касается информирования испанцев о продаже нами горшков и кастрюль, что, невзирая на возражения джентльмена, сидящего по левую руку от меня [Рэли], является вопросом политики, я сказал бы, что высказанное мнение верно; однако же, говоря так, я допустил бы ошибку, ведь я также считаю, что любому испанцу следует знать, что каждый англичанин готов продать последний горшок, кастрюлю и все остальное, чем он владеет, лишь бы не допустить врага на свою землю. Я не утверждаю, однако, что испанцам непременно следует знать, что мы и вправду продаем их; я лишь хочу сказать, что им стоило бы видеть нашу готовность сделать это (пусть даже мы не имеем в подобной продаже насущной необходимости); при этом им совершенно точно не следует показывать, что мы бедны и потому продаем свое имущество, или же что мы по каким-либо причинам вынуждены его продавать. Впрочем, как я полагаю, о последнем речи не идет и идти не будет[1390].

Затем внимание членов парламента привлек другой, не менее животрепещущий вопрос — выдаваемые королевой гранты на монополии. Некоторые из этих монополий представляли собой аналоги того, что мы сегодня называем патентами, и действительно защищали права изобретателей и производителей товаров, однако большинство из них служили лишь одной цели — позволяли их обладателям спекулировать на прибыльных товарах, непомерно взвинчивая цены. Некоторые гранты предоставляли своим бенефициарам исключительное право на торговлю отдельными товарами, что позволяло им вымогать у ремесленников немалые суммы за необходимые тем лицензии. Королева раздавала такие гранты придворным в награду за особые заслуги перед короной, кроме того, они нередко использовались в качестве выплат по долговым обязательствам или вовсе бесстыдно продавались любому, кто мог предложить самую высокую ренту за пользование ими[1391].

Как известно, монополии раздавались королевой на такие виды деятельности, как производство пива на экспорт, импорт черного изюма, производство бумаги, стекла, крахмала, бутылок, селитры и фетровых шляп. Монополисты регулировали торговлю такими товарами первой необходимости, как: соль, свинец, олово, семена аниса, уксус, тюлений и китовый жир, — а также контролировали производство дубленой кожи, обжиг угля, копчение сардин, засолку и консервацию рыбы и т. д. Среди грантов, выданных Елизаветой в качестве вознаграждения придворным, пожалованная Рэли монополия на розничную продажу вин и продажу лицензий виноторговцам, предоставленное доктору Лопесу исключительное право на импорт и продажу некоторых широко применяемых медицинских препаратов, а также выданный Эдуарду Дарси, придворному и члену Тайного совета, доставившему в Тауэр окончательные инструкции относительно казни Эссекса, грант на импорт, производство и продажу игральных карт[1392].

Выдача грантов основывалась исключительно на королевской прерогативе, а потому связанные с ними споры не могли рассматриваться рядовыми судами без согласия самой королевы. Зимой 1598 года после ряда жалоб королева приостановила действие примерно пятнадцати монополий и выразила намерение пересмотреть их условия, однако в конечном итоге никаких конкретных действий в связи с этим так и не предприняла. Более того, жалобщики были принуждены принести извинения за свое недовольство и молить королеву о прощении ввиду того, что исключительное право на выдачу грантов было «роскошнейшим из цветов в Ее венце и драгоценнейшей из жемчужин в Ее короне»[1393]. На страже интересов бенефициаров стояли тайные советники и вся Звездная палата. Так, например, незадолго до созыва парламента в 1601 году в суд по гражданским делам был подан иск о проверке законности предоставления Дарси монополии на продажу игральных карт, однако, стоило Дарси сообщить об этом Елизавете, она тут же приказала тайным советникам направить сэру Эдмунду Андерсону, главному судье палаты общин, так называемое «письмо о содействии» с приказом немедленно прекратить слушания, и рассмотрение дела завершилось, не успев начаться[1394].

Обстановка еще более накалилась, когда некоторые члены палаты общин представили проекты нового закона о монополиях и потребовали зачитать их вслух. Спикер попытался этому воспрепятствовать, однако тем самым лишь вызвал в членах палаты еще большую злость, и в конце концов одному из проектов дали зеленый свет[1395]. По заявлению Фрэнсиса Мура, юриста из Беркшира, «я не могу ни выразить словами, ни постичь сердцем все те великие беды, которые монополии навлекают на город и страну, которым я служу. Общая прибыль из-за них оседает в карманах отдельных лиц, остальных же подданных Ее Величества они ведут к нищете и загоняют в кабалу». В своей речи Мур подошел опасно близко к критике в адрес королевы: «Господин спикер, я вынужден смиренно заявить: ни одно из прошлых или нынешних деяний Ее Величества я не могу назвать более унижающим Ее достоинство или более гнусным по отношению к Ее подданным или более угрожающим интересам отечества, чем выдача этих монополий»[1396].

В поддержку Мура выступил и лондонский юрист Ричард Мартин, представитель от города Барнстапл: «Я говорю от имени города, что страдает от тяжких бед и крайней нужды, и от имени страны, на плечи которой была возложена непосильная ноша. Важнейшие для моего города и моей страны товары сосредоточены в руках этих ненасытных кровососов от государства». «Что станет с нами, — продолжал он, — если плоды нашей родной земли и ценности, созданные нашими собственными руками, оплаченные нашими потом и кровью и тяжким трудом по колено в грязи и в болотах, окажутся у нас отняты на основании распоряжений верховного правителя, которому его бедные подданные не смеют возражать?»[1397]

Эхо речи Мартина не утихало еще несколько дней. Один из старейших членов палаты общин сэр Роберт Рот, надеясь уколоть самодовольного Сесила, решил зачитать список монополий, пожалованных королевой за последние три года. Однако не успел он начать, как другой парламентарий, молодой и сообразительный юрист Уильям Хейквилл перебил его вопросом: «Хлеб тоже в списке?» И сам же ответил: «Нет, хлеба в этом списке нет, но, если мы не наведем порядок, он окажется там еще до следующего созыва парламента». После этого Сесил понял: предпринять хотя бы какие-то меры придется, и сделать это нужно быстро[1398].

Что касается Елизаветы, сильнее всего во время последней парламентской сессии ее пугало вовсе не то, что говорилось в палате общин. Ее дурное расположение духа в большей степени объяснялось тем, что во время заседания на подходах к зданию парламента началась шумная и подозрительно хорошо организованная общественная демонстрация. Сэр Эдуард Хоби, представитель от Рочестера, приходившийся Сесилу кузеном, но не состоявший при этом на службе у правительства, пожаловался на «толпы людей за дверью, заявляющих, что все они честные граждане». Эти активисты, по его словам, призывают членов парламента «проявить сочувствие к их бедам», вызванным тем, что монополисты «портят им жизнь, лишают их воли и грабят их»[1399].

Спикер приказал толпе разойтись, но его слова не возымели никакого эффекта. Тогда на переговоры с ними был отправлен недавно ставший тайным советником сэр Уильям Ноллис, и эта попытка оказалась более успешной. Когда протестующие наконец разошлись, Сесил в смятении вскочил со своего места и воскликнул: «Что все это значит? Неужели мы станем это терпеть?» Но никто не ответил ему. Желание остальных членов палаты покончить с монополиями было непреклонно, и Сесил, так и не услышавший ни единого голоса в свою поддержку, вынужден был снова сесть на свое место[1400].

Мысль о том, что на королевскую политику начнут серьезно влиять уличные демонстрации или протесты у стен парламента, была самым ужасным из ночных кошмаров Елизаветы. И все же королева понимала: если она хочет и дальше собирать налоги на войну в Ирландии, уступить требованиям протестующих ей придется. Сделать это, впрочем, она решила на своих условиях. В среду 25 ноября спикер выступил перед палатой с посланием от королевы, в котором сообщалось: ее внимание обратили на себя «те горести, которые некоторые из пожалованных ею патентов навлекли на ее подданных». В намерения королевы, по ее словам, никогда не входила выдача грантов, вредоносных сами по себе, и потому «в случае злоупотребления любым из ее грантов или же в случае, если сии гранты послужат причиной несчастий любого рода… она немедля займется пересмотром условий гранта». Свое решение этой проблемы Елизавета намерена вскоре изложить в официальном заявлении[1401].

Сесил вновь поднялся со своего места, чтобы поддержать речь спикера. Под громкие одобрительные возгласы он пообещал, что «письма о содействии» более направляться не будут. Изящно переметнувшись на сторону своих недавних оппонентов, Сесил также начал порицать монополистов, вопрошая, «кто вообще захочет отдавать что-либо, ему принадлежащее, в угоду этим кровопийцам»[1402].

Прежде чем сесть на свое место, однако, Сесил призвал членов палаты не выносить что-либо из прозвучавшего в стенах парламента в тот день за его пределы. «Боюсь, — увещевал он, — не все из нас хранят происходящее здесь в тайне, и потому я обязан предупредить вас всех: ни одно из тех дел, которые становились достоянием широкой общественности, ничем хорошим не кончалось. При этом парламентские вопросы свободно обсуждаются на улицах! Я лично из собственного экипажа слышал, как некто в открытую просил Господа «благословить тех, кто способствует уничтожению этих монополий». В Лондоне, продолжал Сесил, орудуют злые силы, которые будут «только рады, если суверенная монархия уступит место власти народных масс»[1403].

Вне всякого сомнения, на самом деле эти слова принадлежали Елизавете. С самого начала парламентскую сессию сопровождали уличные протесты в Лондоне и Кенте против отправки призывников на войну с ирландцами, сеявшие в стране немалый переполох и подстегивавшие опасения королевы, что угольки разожженного Эссексом восстания все еще тлеют. Страх перед внезапным нападением на Уайтхолл даже заставил ее начать носить с собой меч в стенах дворца[1404]. Теперь же ей впервые в жизни пришлось склониться перед общественным мнением и держать перед парламентом ответ за собственные деяния и поступки своих придворных и министров в той сфере жизни, контроль над которой, как королева искренне верила, должен был оставаться исключительно ее прерогативой.

Однако не все еще было потеряно. Елизавета планировала разобраться с жалобами палаты общин, приложив для этого минимум усилий. Ни позволять членам парламента требовать пересмотра условий монополий, ни тем более прекращать выдачу грантов она не собиралась.

Официальное заявление королевы, опубликованное тремя днями спустя, упраздняло двенадцать наиболее ненавистных ее подданным монополий, в том числе монополии на крахмал, соль, уксус, горшки и бутылки, заготовку китового жира, а также засолку и консервацию рыбы. Все остальные монополии, однако, оставались в силе и продолжали действовать на прежних условиях. Кроме того, как и обещал Сесил, Елизавета велела впредь не направлять кому бы то ни было «письма о содействии». При этом королева оставила за собой исключительное право на дальнейшую выдачу любых грантов, какие она посчитает нужным. В случае же, если кто-либо решит «в нарушение закона или в подстрекательских целях» вновь воспротивиться этому, она готова своей властью призвать такого человека к ответу по всей строгости закона. Иными словами — устроить над смутьяном показательный суд в Звездной палате[1405].

После публикации заявления королевы палата общин приняла решение направить к ней спикера в сопровождении десятка парламентариев с благодарностью за то, что она выслушала их жалобы. Сесил объявил, что делегация будет принята во второй половине дня в понедельник 30 ноября. Елизавета также добавила, что «ежели делегаты пожелают явиться в количестве сорока, пятидесяти или даже сотни человек, Мы рады будем приветствовать каждого из них»[1406].

Елизавета обеими руками ухватилась за представившуюся возможность, вознамерившись выступить перед посланниками с речью, которую будут помнить не только они сами, но и их дети и внуки. Этой речью она надеялась не только усмирить охватившие страну волнения: более всего Елизавету беспокоило то, что палата общин до сих пор не выделила ей той денежной суммы, которая была ей так нужна. Если она хотела склонить делегатов на свою сторону, ей необходимо было совершенно покорить их своей речью. Сама идея заискивания перед парламентом крайне претила ей, и все же другого выбора у королевы не оставалось.

Елизавета уделила некоторое время подготовке черновика планируемого выступления, а затем отправила рукопись сэру Генри Сэвилу, ректору Итонского колледжа, под началом которого когда-то занималась изучением ряда греческих текстов[1407]. В понедельник примерно в три часа пополудни в зале заседаний Совета в Уайтхолле столпилось около восьмидесяти делегатов палаты общин. От их имени выступил спикер палаты, который, трижды подобострастно поклонившись Елизавете, начал свою благодарственную речь следующими словами: «Ваше Величество, дабы выразить Вам свою глубочайшую признательность, сегодня в этом зале собралась не десятая часть парламентариев, посланных с благодарностями от остальных, не пожелавших выразить их лично, но все парламентарии до единого… Любой из нас готов пасть ниц к ногам Вашего Величества»[1408].

На это Елизавета ответила речью, которая позднее будет названа ее биографами «Золотой речью». Текст ее выступления в изложении различных авторов значительно отличается. В отличие от речи в Тилбери, которая в разных источниках передается более-менее одинаково, «Золотая речь» дошла до нас по меньшей мере в семи кардинально различающихся редакциях, три из которых датируются XVII веком. Один из вариантов был напечатан в 1628 году в разгар конфликта между парламентом и Карлом I, связанного с «петицией о праве», и использовался парламентариями для обоснования того, что правитель должен считаться с требованиями парламента. Другой, предположительно, был обнаружен в 1642 году в кабинете Уильяма Делла, служившего в то время секретарем у архиепископа Лода[1409]. Наконец, третья версия этой речи — версия, представленная в Кэмденовых «Анналах». Однако она, хоть автор и представляет ее как подлинную стенографическую запись выступления королевы, от начала и до конца является его собственной выдумкой[1410].

Наилучшее представление о том, что произнесла королева на самом деле, нам может дать написанный ее рукой черновик[1411]. Елизавете он настолько понравился, что после выступления перед парламентариями она даже решила отправить его своему официальному типографу Роберту Баркеру, который вскоре напечатал его в виде листовок, украшенных королевским гербом[1412]. В пояснении к листовкам утверждалось, что речь была «записана неким Э. Б. настолько дословно, насколько сие представлялось возможным»[1413]. Однако это вряд ли что-то доказывает — в те времена печатники прибегали к подобным приемам весьма часто, а потому «некий Э. Б.», вполне вероятно, никогда не существовал. Единственным членом палаты общин с такими инициалами был Энтони Блэгрейв, малоизвестный землевладелец, выступавший представителем от Рединга[1414].

Это может показаться удивительным, и все же при чтении официально опубликованной версии «Золотой речи» первым в голову приходит совсем другой эпитет — «свинцовая». В отличие от речи в Тилбери, в которой Елизавета чуть ли не с самого начала перешла от королевского «Мы» к разговорному местоимению первого лица единственного числа, во время выступления перед парламентом она не позволяла себе этого почти до самого его окончания. Использованные ею выражения кажутся тяжеловесными, витиеватыми и старомодными. Свое выступление королева начала с того, что «для Нас в целом свете не существует заботы более стоящей, чем забота о чувствах Наших подданных и оберегание оных». «Мы уповаем на то, — продолжала Елизавета, — что в своих измышлениях в отношении Нашей персоны Наши подданные не допускают предположения, будто бы их благополучие никоим образом Нас не заботит, и помыслить не могут о том, что Мы совершаем что-либо во вред им, ведь именно их благо и ничто иное Мы в этом мире ценим превыше всего. И в то же время Мы не можем допустить, чтобы подданные Наши позабыли о том, что присуждение наград различного рода любому, кто деяниями своими показал себя достойным Нашего особого расположения, в полном соответствии с законом находится целиком и полностью в Наших королевских полномочиях». В дальнейшем ситуация исправляется, но лишь незначительно: Елизавета предупреждает своих слушателей, что им «не следует забивать свои головы напрасными фантазиями о том, что льстивый глянец сияющей славы королевского титула мог заставить Нас чрезмерно возвыситься над Нашими подданными и внушить Нам, будто любое деяние Наше законно и справедливо, невзирая на возможные последствия его. Как не следует и приписывать подобные фантазии Нам»[1415].

Наибольшую известность, однако, приобрела другая версия речи королевы. Этот текст принадлежит перу юного родича Фрэнсиса Бэкона по имени Хейуорд Тауншенд, представителя от Бишопс-Касл в графстве Шропшир. В пользу подлинности этого варианта говорит то, что Тауншенд владел приемами стенографирования и потому мог быстро делать заметки[1416], а также то, что он принимал самое живое участие в парламентских дебатах о монополиях[1417]. Кроме того, мы почти со стопроцентной уверенностью можем утверждать, что в тот день, когда королева произносила эту речь, Тауншенд присутствовал в Уайтхолле вместе с другими членами палаты общин. В его версии Елизавета с самого начала обращалась к своей аудитории, используя местоимение первого лица единственного числа, и, будто бы не осознавая, что абсолютное большинство англичан до сих пор борется с разрушительными последствиями неурожаев, бедности, эпидемий и повышения цен, сильнее, чем когда-либо, подчеркивала, что все ее подданные выказывают в отношении ее любовь и безусловную поддержку:

Я уверяю вас, что ни один другой монарх не любит своих подданных столь же сильно, сколь Я, и не сумел бы доказать, что любовь его сильнее Моей. Для Меня нет и не будет такой драгоценности, сколь бы дорога она ни была, которую Я ценила бы выше, чем вашу любовь ко Мне, ибо эту любовь Я ставлю превыше величайшего из сокровищ. И пускай за годы Моего правления Господь помог Мне достичь многих высот, истинным триумфом своей короны Я считаю одно: вашу любовь ко Мне. И подлинную радость в этой жизни Мне доставляет не то, что волею Господа Я стала королевой, а то, что люди, которыми Я правила, благодарны Мне за Мое правление[1418].

Во всех известных вариантах речи, не исключая и версию Тауншенда, Елизавета настаивает на том, что никогда не пыталась силой отобрать у своих подданных что-либо из им принадлежащего и не угнетала свой народ:

Что же касается Меня, должна сказать, что никогда в жизни Я не проявляла ни жадности, ни ненасытности, ни уж тем более расточительности. Мои мысли никогда не были заняты земными благами, ибо лишь одно благо было ценно для Меня — благо Моих подданных. Все, что было даровано Мне вами, я не прячу для Себя одной, но принимаю и использую, чтобы одарить вас в ответ. Все, что принадлежит Мне, принадлежит также и вам, и со всем этим Я готова расстаться, ежели таковой окажется цена вашего благополучия[1419].

Королева потратила немало сил на то, чтобы убедить парламентариев: коварные монополисты ввели ее в заблуждение и, словно шарлатаны, прикидывающиеся врачами и покрывающие поддельные пилюли сахаром, смогли убедить ее, что дарование им привилегий, несмотря на явный привкус горечи, в конечном итоге принесет ее стране пользу и поможет излечить ее от болезней, так жестоко терзающих ее. Ответственность за этот обман королева недвусмысленно возлагала на тайных советников[1420].

Как и все монархи XVI века, Елизавета стремилась защитить свои полномочия от посягательств выборных органов правления, и в «Золотой речи» она вновь подчеркнула, что власть была дарована ей Богом: «Перед Моим взором всегда стояла картина Страшного суда, и Я всегда старалась править с оглядкой на то, что однажды Мне придется держать ответ за все Мои деяния перед Высшим судией». К выступлению против монополистов, по словам Елизаветы, ее подтолкнул «голос совести», за пробуждение которого она льстиво, хотя и явно неискренне, благодарила членов палаты общин, уберегших ее от «допущения промаха, вызванного лишь недостатком правдивой информации»[1421].

Изложенная Тауншендом речь завершается на патриотической ноте: «На Моем месте никогда не будет другой королевы, которая заботилась бы о благополучии этой страны и подданных короны более ревностно, нежели делала это Я, или была бы готова рискнуть собственной безопасностью и даже собственной жизнью ради безопасности и жизни других так же безоговорочно, как готова была на это Я. Ибо Я не желала бы оставаться на этом свете и на этом троне ни единого лишнего дня, если Мои жизнь и правление перестанут быть вам во благо».

В этой речи звучат и некоторые отголоски выступления в Тилбери:

И если бы Мне вздумалось приписать что-либо из Моих достижений лишь Себе и Своей женской слабости, Я была бы недостойна этой жизни и всех тех благ, коими Господь одарил Меня, и прежде всего — Моего храброго сердца, которое ни разу еще не дрогнуло ни перед внешним, ни перед внутренним врагом. Этой речью Я, призывая всех вас в свидетели, хочу выразить Мою искреннюю благодарность Богу и не пытаюсь приписать Себе никаких заслуг… И упаси Меня Господь когда-нибудь заговорить о Моем личном триумфе[1422].

Была ли речь королевы такой на самом деле или Тауншенд записал то, какой, по его мнению, она должна была быть? Найти ответ нам может помочь спикер Кроук. На следующий день после выступления Елизаветы, когда члены палаты общин вернулись в парламент с отчетом о прошедшей встрече, Кроук кратко пересказал содержание этого выступления тем, кто не мог присутствовать на аудиенции с королевой лично. В его версии Елизавета с гордостью говорит о том, что ей довелось править «таким благодарным народом». Она отвергает любые упреки в «жадности, ненасытности и расточительности» и признается, что перед ее глазами «всегда стояла картина Страшного суда», а среди всех ее мыслей «не было ни одной, которая не была бы связана с заботой о ее народе». Если ее гранты и были использованы во зло, то «против ее воли». Елизавета выражает надежду, что Господь простит ее за это, и благодарит своих подданных, «ведь если бы не они, ее оплошность могла бы обернуться огромной ошибкой». Кроме того, она напоминает, что «заботы и волнения короны всецело понимают лишь те, кто носит ее на своей голове». Ей приходится действовать, «прислушиваясь к голосу совести». Наконец, мысли Елизаветы не «затуманены чарами ее королевских полномочий, и ни одно из своих достижений она не приписывает самой себе, но лишь милости Божией»[1423].

Отчет Кроука во многом согласуется с изложением Тауншенда. По всей видимости, Елизавета решила не отступать от своей привычной манеры обращения к парламенту и в этот раз и, приготовив черновик выступления, отложила его в сторону, попытавшись создать у своих слушателей впечатление, будто она выступает без подготовки. Возможно также, что Тауншенд в процессе восстановления речи Елизаветы из наскоро сделанных заметок несколько отредактировал ее текст и попытался заставить его звучать более убедительно. При этом блестящее владение Елизаветой навыками ораторского искусства не вызывает у нас ни малейших сомнений: о них может свидетельствовать эпизод, произошедший в июле 1597 года, когда прибывший в Англию польский дипломат Павел Дзялынский попытался публично раскритиковать королеву за то, что та позволяет своим каперам грабить корабли государств, ведущих торговлю с Испанией. Разозленная королева встретила обвинения Дзялынского такой резкой отповедью, что весьма впечатлила даже Сесила, охарактеризовавшего ее слова как «один из лучших произнесенных экспромтом ответов на латыни, что мне довелось слышать за всю мою жизнь»[1424]. Публичные выступления всегда были сильной стороной Елизаветы: как и многие другие талантливые политические лидеры, она мастерски умела отвечать на любые выпады, а речи ее всегда отличались красноречием и крайней убедительностью. И все же, поскольку выражения, использованные в собственноручно написанном королевой черновике, заметно отличаются от записанных Тауншендом, мы вряд ли сильно ошибемся, предположив, что ораторские навыки королевы значительно превосходили ее писательские таланты.

Речь королевы попала точно в цель. В субботу 5 декабря, через четыре дня после выступления спикера Кроука с отчетом перед палатой общин, последняя проголосовала за введение налогов, которых требовала Елизавета и которые, согласно подсчетам Сесила, должны были принести ей целых 600 000 фунтов[1425]. И все же сложившаяся ситуация была не настолько радужной, как может показаться на первый взгляд[1426]. Далеко не все парламентарии остались удовлетворены данными ею обещаниями и теми незначительными уступками, на которые королева согласилась пойти. Трое из выборных представителей настаивали, что предложения королевы о реформировании ненавистных монополий должны быть четко зафиксированы в письменном виде и внесены в протоколы палаты. Один из них, Грегори Донхолт, представитель от города Лонстон в графстве Корнуолл и личный секретарь лорда — хранителя Большой печати Эгертона, до этого дня считавшийся главным кандидатом на весьма завидную должность мастера свитков Канцлерского суда. Однако проявленная на заседании дерзость стоила ему монаршего расположения: как только парламентская сессия подошла к концу, Елизавета мстительно отказала Донхолту в продвижении по службе[1427].

Аналогичным образом в высших кругах отнеслись и к очередной жалобе на монополию Эдуарда Дарси на продажу игральных карт, поданной уже после того, как члены палаты разъехались по домам на Рождество. От этой жалобы тайные советники грубо отмахнулись, объяснив это тем, что королева не обещала реформировать никакие монополии помимо упомянутых в ее официальном заявлении. А затем издали поражающий своей жестокостью указ, согласно которому «упрямые и непокорные лица», не пожелавшие оставить свои попытки аннулировать грант Дарси, должны быть взяты под стражу и отправиться в тюрьму, если немедленно не прекратят свои нападки и не отзовут выдвинутые обвинения. Кроме того, эти люди обязаны выплатить Дарси внушительную компенсацию за совершенное ими посягательство на его законные права. Единственным шансом на их защиту была передача дела в Суд королевской скамьи[1428].

И все же, несмотря на резкий отпор, критики Дарси сдаваться не собирались. Подданные Елизаветы более не желали мириться с ее «данной Богом королевской прерогативой», позволявшей ей по своему усмотрению решать, чем они должны торговать и что они имеют право производить и импортировать. Сразу же по окончании разбирательств, начатых Тайным советом, лондонский торговец галантерейными товарами по имени Томас Аллен самостоятельно изготовил и продал крупную партию игральных карт, посоветовав Дарси попробовать предъявить ему иск. Дарси так и сделал.

И — победа осталась за Алленом. Верховный судья Попхэм, разрывавшийся между своими противоречивыми обязательствами, но полагавший, что обязанность судьи защищать законы своей страны важнее предъявленного лично ему требования оправдать нечто, чему на самом деле оправданий нет, постановил, что Аллен может и дальше свободно продавать свои карты, и несколько саркастично добавил, что Елизавета «была введена в заблуждение» своим грантом. «Ее Величество, — продолжал Попхэм, — предполагала, что ее грант будет использован во благо ее народа», и не могла знать, что Дарси использует его лишь для того, чтобы набивать свои карманы, непомерно взвинчивая цены на выпущенные им карты[1429].

На первый взгляд решение Попхэма должно было оказать весьма значительное влияние на дальнейшее развитие событий, но на практике количество выдаваемых грантов после суда над Алленом нисколько не уменьшилось. Любой ремесленник, пожелавший оспорить условия какой-либо из монополий, все так же вынужден был подавать жалобу в суд, рискуя ввязаться в затяжное, недешевое и потенциально опасное для него же разбирательство. Несмотря на свои льстивые речи, на деле Елизавета совершенно не была готова поступиться ни одним из своих драгоценных идеалов. Да и заявление о пересмотре условий отдельных монополий ее заставила выпустить лишь необходимость в деньгах на операцию в Ирландии, и ничего более. Елизавета ни в коем случае не собиралась отказываться от защиты прав и привилегий короны, и даже в своем заявлении не преминула недвусмысленно подчеркнуть, что решение лишить двенадцать наиболее вредоносных монополий законной силы она приняла «лишь Своею милостью и благосклонностью», а вовсе не потому, что к этому шагу ее принудил парламент[1430]. Елизавета была уверена, что ее отец перевернулся бы в гробу, если бы кому-нибудь вдруг взбрело в голову, будто поставленный Богом монарх может отказаться от своих идеалов из-за требований какого-то там парламента. И уж точно не верила, что должна отвечать за свои деяния перед людьми. Главная проблема ее заключалась в том, что в это поверили другие.

22

Будущее висит на волоске

Елизавета была полна решимости доказать, что возраст ей не помеха. После казни графа Эссекса она вела себя на публике нарочито непринужденно, стараясь продемонстрировать, что она «не так стара, как многим представляется»[1431].Симптомы ее физической слабости впервые стали очевидны осенью 1600 года, когда королева посетила особняк Роберта Сидни, замок Бейнард, расположенный неподалеку от лондонского района Блэкфрайарз. По приезде она выглядела заметно уставшей и за обедом съела чуть больше «двух кусочков фруктового торта» и сделала «небольшой глоток сладкого ликера из золотой чаши». Церемониймейстеры уже удалились, и, чтобы подняться наверх, она была вынуждена позвать слуг: королева была без сил и еле передвигалась по замку[1432].

Согласно воспоминаниям бывшего клерка Бёрли Джона Клэпхэма, которыми он поделился после смерти Елизаветы, ее излюбленным средством «омоложения» в тот период стали пышные наряды. Он рассказывал, что в последние годы она облачалась в особенно красивые платья в надежде, что придворным, ослепленным красотой ее одеяний, будет труднее заметить признаки старения и увядания ее природной красоты[1433]. Еще одним способом представить королеву в выгодном свете стала тщательная организация ее публичных появлений. «Она часто ездила за границу и посещала даже те представления, которые не могли ей нравиться, с единственной целью — показать, что она здорова телом и душой, в чем, вероятно учитывая ее возраст, люди могли усомниться», — писал Клэпхэм[1434].

Елизавета отчаянно старалась произвести хорошее впечатление. Когда на Двенадцатую ночь 1601 года во дворец Уайтхолл прибыл 28-летний Вирджинио Орсини, герцог Браччано, Елизавета организовала для него поистине великолепное представление. Балованный племянник великого герцога Тосканы Фердинандо Медичи (того самого, которого королева убедила сжечь порочащую ее родителей книгу Джироламо Поллини) был выбран сопровождать свою кузину Марию Медичи, с которой он состоял в скандальной связи, в ее поездке из Италии на свадьбу с королем Франции Генрихом IV. Затем Орсини переправился через Ла-Манш, чтобы несколько дней погостить у своего дяди Филиппо Корсини, лондонского агента. Напоследок он отправился в Брюссель на встречу с эрцгерцогом Альбрехтом[1435].

Полная решимости прекратить ходившие в Брюсселе разговоры о том, что она вот-вот умрет, Елизавета приказала советникам принять Орсини как особу королевских кровей. Для постановки пьесы «Двенадцатая ночь»[1436] была приглашена театральная труппа «Слуги лорд-камергера». Елизавета хотела, чтобы все было хорошо организовано, и поэтому поручила подготовку графу Ноттингемскому, а именно «руководить актерами и убедиться в том, что все были облачены в роскошные одеяния, постановка отличалась разнообразием музыки и танцев и стала незабываемым зрелищем для Ее Величества»[1437]. Некоторые считают, что пьесу «Двенадцатая ночь» выбрал сам Ноттингем, но предположение остается спорным. Любопытно, что совпадают название пьесы и день представления, а также имя почетного гостя Орсини и главного героя пьесы Орсино, герцога Иллирийского[1438].

В тот день Елизавета сыграла свою роль великолепно. Она надела такое количество украшений, что Орсини, наверное, подивился, как она не сгибается под их тяжестью. Королева приняла его любезно, очаровав гостя безукоризненным итальянским. Во время ужина Орсини подали кушанье в отдельной зале, после чего он проводил королеву в ее покои. Там она пригласила его на вечерний концерт своих лучших музыкантов: гвоздем программы стало выступление лютниста Роберта Хейлза[1439]. После ужина, устроенного графом Вустером, Орсини снова отправился к королеве, дабы сопровождать ее на спектакль. Под звуки фанфар они зашли в Большой зал, где Елизавета представила Орсини придворным дамам, и представление началось[1440].

Через три дня, во время второго визита Орсини несказанно удивился, когда 68-летняя королева предложила станцевать для него. Когда три года назад Елизавета принимала французского посла де Месса, она сообщила тому, что еще подростком научилась «танцевать высоко». За это служанки звали ее «флорентийкой», прибавляя, впрочем, что королева давно уже не может танцевать и лишь двигает руками и ногами под музыку[1441]. Но для Орсини она танцевала гальярду, и получалось у нее «очень хорошо и ловко для ее преклонного возраста»[1442]. Один из сторонних свидетелей говорил, что она танцевала как «классический танец, так и гальярду»[1443]. Включающая в себя в качестве обязательного элемента высокие прыжки, гальярда считалась особенно трудным с физической точки зрения танцем, который был не по зубам даже некоторым молодым.

Но несмотря на отчаянные попытки соответствовать образу богини во плоти, чья «красота украшает мир, а мудрость является чудом нашего времени», который поддерживался наиболее угодливыми приближенными, вскоре появились тревожные признаки того, что королева действительно стареет[1444]. Вопрос престолонаследия оставался нерешенным, и наставали тревожные времена. После предательства графа Эссекса доверие королевы к мужчинам иссякло окончательно. Если уж ее предал он, то предать может любой. Как поведал другу Джон Харингтон, «королеву настораживает каждое сообщение из города, и она хмуро смотрит на всех дам». Она «не притрагивается к роскошным блюдам на столе, предпочитая есть белый хлеб и суп с цикорием. Она подолгу ходит одна в своих покоях. Королева топает ногами, получив плохие новости, и иногда в ярости вонзает свой ржавый меч в настенный ковер»[1445].

Более серьезный случай произошел на открытии парламента в 1600 году: Елизавета споткнулась, выходя из экипажа. Она бы упала, если бы несколько оказавшихся рядом джентльменов вовремя не подхватили ее[1446]. Скончайся королева внезапно, кто бы взошел на трон? Томас Уилсон, один из протеже Роберта Сесила, насчитал не менее двенадцати претендентов. Главными среди них, по мнению Уилсона, были Яков VI, лорд Бошан (старший сын графа Хартфорда), Арабелла Стюарт и испанская инфанта. Таким образом, сухо заключал он, «эта корона не упадет так просто к ногам тех, кто желает ее надеть»[1447].

Сплетни на улицах и в тавернах Лондона смешивались со вполне оправданными опасениями за будущее страны. В Звездной палате лорд — хранитель Большой печати Эгертон жаловался на постоянную ругань и изменническую клевету, распространяющуюся по всему Лондону и исходящую от подлых людей, склонных к бунтарству и подстрекающих к междоусобицам[1448]. Однако больше всего способствовал такой атмосфере решительный запрет самой королевы, даже для членов Тайного совета, обсуждать запретную тему. Это мешало им эффективно противостоять Роберту Парсонсу, продолжавшему убеждать всех в том, что преемником Елизаветы должна стать испанская инфанта. «Боюсь писать об этом, дабы не касаться государственной тайны… — писал в записке самому себе Харингтон, — и сам над собой смеюсь… Кто станет обвинителем — стены моего кабинета? Но, как говорится, где наша не пропадала: пока мысли эти не напечатаны, я закона не нарушил»[1449].

Харингтон, как и многие другие, предпочел бы видеть на троне Якова. Во многом потому, что помимо старшего сына, принца Генриха, у Якова и его жены было еще двое детей: Елизавета (р. 1596) и Карл (р. 1600). Если бы Яков стал королем, будущее монархии было бы гарантировано. Харингтон писал, что большинство склонялось в сторону Якова:

Бог благословил королеву долгим и процветающим царствованием и жизнью. Пусть она живет долго во славу Его, но как только Бог призовет ее, я чувствую, что страной не должна править женщина, скрывающаяся от дел и приближенных в покоях, которую мы будем видеть лишь в церковные праздники, или отрок, который будет делать то, что велит ему дядя… Преемником должен стать человек умный, крепкий, понимающий, сильный духом. Его наставления сыну должны стать для нас ориентиром, на который мы сможем положиться. Так говорят друг с другом друзья[1450].

Но ничего не было решено и ничего нельзя было предсказать, особенно после того, как Елизавета приговорила к бессрочному заключению некоего Валентина Томаса, странствующего католика и умелого конокрада. Еще в 1598 году его поймали у Морпета в Нортумберленде и привезли в Лондон, где он в приступе душевного расстройства обвинил Якова в подстрекательстве к убийству Елизаветы[1451]. Дело Томаса стало нелегким прецедентом для таких законов, как Договор ассоциации и Акт о королевских гарантиях. Согласно этим постановлениям, любой претендент на трон, в случае доказательства его вины в подстрекательстве или организации убийства королевы, выбывал из борьбы за корону. Хотя эти законы были приняты в период неутихавших слухов вокруг Марии Стюарт, они до сих пор оставались в силе. Якова это сильно беспокоило, и он поручил своему послу раздобыть точную копию документа[1452].

С течением времени его обеспокоенность тем, что Елизавета могла поверить в правдивость обвинения, росла[1453]. Яков написал ей возмущенное письмо и получил холодный ответ, гласящий, что она никогда не верила в то, в чем его обвиняют: «Во имя Господа заклинаю Вас поверить, что Я не настолько злобная натура, чтобы подумать что-либо против Вас». Тем не менее, когда Сесил узнал, что в маленькой черной тафте графа Эссекса содержалось зашифрованное послание Якова относительно Ирландии и престолонаследия, Елизавета приказала оставить Томаса в Тауэре как страховку от Якова вплоть до ее смерти[1454].

После восстания графа Эссекса Яков поспешно направил графа Мара и адвоката Эдуарда Брюса в Англию, якобы чтобы поздравить Елизавету с успешным завершением дела. На самом деле он хотел снять с себя все обвинения в сговоре с Томасом или графом Эссексом[1455]. В частности, Мар и Брюс должны были напомнить Елизавете то, что Яков оптимистично называл «ее давним обещанием, что ничего не должно быть предпринято, пока она жива, в ущерб его будущему праву». Кроме того, стараясь снискать расположение королевы и противостоять клеветникам, они должны были также предупредить Сесила и его сторонников о страшном возмездии, которое те понесут, как только Яков станет королем, если посмеют ему помешать[1456]. Он шипел:

Когда придет мой черед, я буду глух к их мольбам, тогда как теперь я был бы рад с вашей помощью уверить их в моем к ним расположении. Сейчас они пренебрегают им, полагая, вероятно, что это не будет услышано, но что королева использует меня, чтобы потом предать меня в их руки[1457].

Но обмануть Елизавету было непросто. Обладая острым умом, она насквозь видела подхалимство Мара и Брюса и отклонила их просьбы[1458]. Борясь с новым мучительным приступом артрита (на этот раз боль пронзила палец правой руки), Елизавета сама написала шотландскому королю, упрекнув его в самонадеянности, — как он мог подумать, что он или его советники могут так легко склонить ее на свою сторону:

Пусть тени не собьют Вас с пути и не заберут Ваши лучшие качества, обратив их в пыль или дым. Благочестивое поведение надежнее удержит вас на плаву, чем фальшивое добро. Помните, что для честного короля естественность важнее притворства[1459].

Больше всего Елизавету возмутила просьба Якова пожаловать ему несколько земельных владений в Англии, что позволило бы ему обойти законы, препятствующие его восхождению на английский престол ввиду его шотландского подданства[1460]. «Мы надеемся больше не получать такого рода просьб, — заявила королева, — недостойных переписки между двумя монархами»[1461].

В это темное, смутное и опасное время стерлась граница между верностью и предательством. Елизавета была бы в ярости, узнав, что к тому времени, как Мар и Брюс прибыли в Лондон, бывший шпион графа Эссекса, хитрый лорд Генри Говард вступил в тайную переписку с Яковом и его представителями[1462]. Переметнувшись на сторону Сесила, Говард, черпавший из писем свежие новости и придворные сплетни, едким тоном предупредил Якова об опасном союзе Рэли и молодого лорда Кобэма[1463]. Говард писал ему, что «Рэли и Кобэм в Дареме днем и ночью вынашивают план действий, причем советчиком выступает именно Рэли»[1464]. И Рэли, и Кобэму был закрыт вход в Тайный совет после казни графа Эссекса. Завидуя тому, как быстро укрепились позиции Сесила после смерти Бёрли, Рэли и Кобэм ждали перемен. Говард же очень боялся того влияния, которое они могли бы оказать на Якова[1465].

Яков начал подозревать Рэли и Кобэма в намерении его устранить. Чтобы окончательно и бесповоротно настроить Сесила против Рэли и Кобэма, его бывших соратников во времена, когда был жив граф Эссекс, Яков оклеветал их, убедив Сесила в том, что им нельзя доверять и что они якобы готовят против него «мятеж»[1466]. Забыв о чести, он даже пытался склонить его к тому, чтобы обвинить обоих в измене, дабы покончить с ними так же, как было покончено с графом Эссексом. План был поистине коварным[1467].

Не решаясь вернуться в Шотландию после отказа королевы выполнить просьбу Якова и боясь его гнева, Мар и Брюс решились на невероятную авантюру. При поддержке Говарда им удалось установить прямой контакт с Сесилом. И авантюра увенчалась успехом. В мае 1601 года все трое встретились в доме канцлера герцогства Ланкастерского на улице Стрэнд. Сесил заверил Мара и Брюса, что все разговоры о том, что он собирается встать на пути Якова к английскому престолу и поддерживает испанскую инфанту, являются ложью. В доказательство своего расположения Сесил уговорил Елизавету восстановить выплаты Якову в размере 5000 фунтов, которые были утверждены в июле 1586 года и выдавались ему регулярно два раза в год[1468].

В течение двух недель Сесил взвешивал риски и обдумывал возможную выгоду, после чего согласился на переписку с Яковом в обмен на будущую благосклонность короля[1469]. В их тайной переписке на английском и шотландском языках Яков и Сесил иногда использовали шифры: так, Яков обозначался как «30», Сесил как «10», Говард как «3», а Елизавета как «24»[1470]. Письма доставлял главный агент Сесила в Шотландии, разведчик Джордж Николсон, который, сам того не подозревая, выступал в роли почтальона и упоминался в письмах как «голубь»[1471]. Чтобы не вызвать подозрений у таможенников Берик-апон-Туида на англо-шотландской границе, письма из Эдинбурга доставлялись в дипломатической сумке, на них ставили государственную печать и адрес мнимого французского дворянина-гугенота. Таким же маршрутом доставлялась и почта из Лондона.

Хотя иногда Яков и Сесил писали письма собственноручно, большая часть переписки велась через посредников, которыми в основном выступали Говард и Брюс. Так предполагалось снизить риск обнаружения писем[1472]. Сесил лицемерно писал:

Если бы королева узнала о моем поступке, ее возраст в совокупности с характерной для ее пола ревностью мог склонить ее к неверному представлению о том, что помогло ей удержать свои позиции. Когда же Бог обратит свое внимание на того, кто так яростно борется за будущее своей страны?[1473]

Он слишком хорошо понимал, какая опасность его ждет, если королева узнает о переписке. Когда один из секретарей стал проявлять к письмам Сесила повышенный интерес, он был уволен[1474].

В основном Сесил давал Якову тактические советы. Он вел переписку осторожно, чтобы не быть изобличенным в предательстве в случае, если письма потеряются или будут перехвачены. В частности, он нигде не высказывал своего мнения о законном преемнике, просто помогая Якову. «Затрагивать этот вопрос крайне опасно, ибо всякий, кто его коснется, покроет себя вечным клеймом», — как-то заметил он[1475].

Несмотря на всю сдержанность Сесила, Яков находил его письма невероятно полезными. Прежде всего они давали ему глубокие знания о том, как правильно обращаться с королевой. Сесил предостерегал Якова: «Зависть пробуждает войну даже между отцом и сыном»[1476]. Он мог бы вспомнить еще одно любимое выражение Елизаветы: «Короли не могут любить своих детей»[1477]. Яков должен избегать «ненужных уговоров» в отношениях с королевой или «проявлять излишнее любопытство к ее намерениям». Чтобы снискать расположение этой женщины, не нужно выглядеть «слишком деятельным». Не следует стремиться ко «всеобщему одобрению», ибо королева этого, как известно, не любит. Тот, кто пытается завладеть сердцем и умом простого народа, не очень понимает суть вопроса[1478].

В ответ Яков обещал Сесилу перспективу «прекрасного будущего». «Я направлю свои действия на воплощение моих законных надежд в жизнь с помощью Ваших советов, — тепло писал он. — Вы будто бы уже один из моих ближайших советников, человек, которому я могу всецело доверять»[1479]. Но его обещание о покровительстве имело свою цену: о мире с Испанией, которого лихорадочно и безуспешно добивалась королева в Булони, не могло быть и речи. Если мир будет заключен до того, как Яков станет королем, то его престолонаследование окажется под угрозой, ведь это откроет новую главу в обсуждении возможности восхождения на английский престол испанской инфанты и поможет Филиппу III и эрцгерцогу Альбрехту в ее продвижении[1480].

Сесил сразу же понял намек. Через несколько месяцев он будет писать Якову, что «скандал, последовавший после смерти ненасытного до войны графа Эссекса», связывают с именем его, Сесила. Отныне мира будет добиваться Кобэм, но не он[1481]. Тем временем свой ход продумывал Филипп III. Находясь под влиянием изгнанных английских католиков, он всерьез собирался содействовать тому, чтобы новой английской королевой стала испанская инфанта Изабелла, которая приходилась ему единокровной сестрой. Он был настроен категорически против Якова и не без оснований полагал, что тот состоит в заговоре с Генрихом IV и папой Климентом с целью создания союза против Испании[1482].

Его беспокойство усилилось после новостей о принятии Анной Датской католичества[1483]. Тревоги прибавляли и сообщения о том, что Генрих и Яков планируют франко-британский союз с целью передачи Испанских Нидерландов в руки нидерландских протестантов. Новость подкреплялась слухами, что Якова в этом горячо поддерживают Нидерланды, Дания и Италия (в том числе Флорентийская и Венецианская республики)[1484]. Страхи Филиппа усиливали даже совсем непримечательные на первый взгляд случаи. Однажды, собираясь на охоту, Яков надел оберег своей жены от несчастного случая. Это невинное действие вызвало у Филиппа глубокую тревогу[1485].

Полный решимости помешать Якову и любому другому претенденту на английский престол, который мог рассчитывать на поддержку французов, Филипп несколько раз консультировался с членами Государственного совета. В течение некоторого времени советники не могли прийти к единому решению, но после долгих размышлений их выбор пал на инфанту[1486].

Филипп выдвинул ее кандидатуру в феврале 1601 года[1487]. Ложку дегтя обнаружили слишком поздно, когда стало известно, что муж Изабеллы Альбрехт страдал от эректильной дисфункции. Изабелле в то время было тридцать пять лет, и она еще могла родить ребенка. Но скоро по Брюсселю поползли слухи об импотенции Альбрехта, которому на тот момент было сорок два года[1488]. Говорили, что в этом признался его духовник. Но вступление на английский престол испанской инфанты в интересах Испании должно было быть обязательно подкреплено возможностью появления наследника. Филипп слишком хорошо знал о тех проблемах, которые возникли в результате бездетного союза его отца и Марии Тюдор.

Альбрехт сам признался в своем «недостатке», стоило только Филиппу объявить о том, что Испания поддерживает решение инфанты претендовать на английский престол[1489]. Направлявшие все силы на сдерживание армии Морица Оранского, ни Альбрехт, ни Изабелла не были готовы к новой борьбе. Они хотели извлечь выгоду из своего нынешнего статуса независимых монархов, в то время как испанский Государственный совет настаивал на том, чтобы Изабелла стала новой королевой Англии, а Нидерланды вернулись в прямое подчинение Испании. Альбрехт же стремился к сближению с Яковом, который мог повлиять на решение нидерландского вопроса и обеспечить его собственную безопасность в Брюсселе[1490].

В Вальядолиде, где постепенно обосновывался двор Филиппа III, мнения в Государственном совете начали расходиться. Одни ратовали за поддержку Изабеллы, другие предлагали завоевать расположение Якова путем подкупа. Он не идеальный претендент, но, возможно, эрцгерцогу стоит отправить посланника в Эдинбург для переговоров. Это, по крайней мере, приведет Елизавету в бешенство[1491]. Если все пройдет хорошо, посланник будет заменен послом, и дипломатические отношения будут восстановлены. Один из советников предположил, что в обмен на поддержку Испании Яков мог бы отправить своего сына принца Генри учиться в Вальядолид. Неприятный сам по себе союз Англии и Шотландии мог оказаться приемлемым при условии, что управлялся бы монархом, находящимся в «заложниках» у Испании[1492].

После возможной победы испанцев в Ирландии и неудачного похода Агилы Филипп чувствовал, что не может позволить еще одному еретику взойти на трон Елизаветы. Его горячо поддерживал граф Оливарес, бывший посол Филиппа II у папы Сикста V, недавно вернувшийся в Испанию с должности вице-короля Неаполя. Заняв место в Государственном совете, Оливарес начал выступать за то, чтобы помешать Англии и Шотландии объединиться под властью протестантского короля, то есть Якова. Хорошо, если взятками удастся заставить его действовать в интересах Испании. Лучшим же решением, по мнению Оливареса, стал бы совместный с французами и папой римским выбор претендента-католика, которого затем можно навязать силой. Однако сделать это нужно так, чтобы Испания не потеряла своего лица, отказавшись поддерживать кандидатуру инфанты. Кроме того, нужно было торопиться, так как Генрих IV грозился захватить Франш-Конте и таким образом перекрыть один из главных участков так называемой испанской дороги, пролегавшей через Альпы и старые бургундские владения, по которой испанские войска направлялись защищать Южные Нидерланды от армии Морица Оранского[1493].

Филипп был искренне изумлен прибывшим в Вальядолид вестям о подавлении восстания Тирона в Ирландии и провале пятой Армады. Потеряв надежду на подкрепление, Агила был вынужден сдаться. Елизавета вздохнула с облегчением и сразу же надиктовала нежное письмо Маунтджою, поблагодарив за доблестную службу[1494]: «Благодарю за Ваше усердие, борьба была нелегкой. Восхищаюсь Вами и ценю Вас»[1495]. Так Елизавета намекнула на то, что она навсегда оставила в прошлом свои подозрения относительно его связи с Эссексом.

Маунтджой так спешил избавиться от испанцев, что даже позволил им покинуть Кинсейл со всеми воинскими почестями[1496]. Ветер не был попутным и препятствовал возвращению испанцев на родину: последние из них смогли уплыть только через несколько недель. Проведя больше года в лесах, Тирон стремился как можно быстрее попасть в Ольстер. К лету 1602 года его родственники и офицеры пребывали в отчаянии и согласились принять условия королевы. Под чутким руководством Маунтджоя Елизавета приняла повиновение восставших полководцев, которые по очереди присягнули ей как «единственной истинной и абсолютной повелительнице Ирландии, каждой ее части и ирландского народа» и получили обратно свои земли[1497].

Знаток партизанской войны, Тирон сумел продержаться до самого конца. Елизавета заявила, что не помилует мятежника, который стоил ей стольких жизней и на подавление восстания которого ей пришлось потратить почти 2 млн фунтов. В конце 1602 года Тирон предложил переговоры, но она наотрез отказалась, требуя его безоговорочной капитуляции. Ее решение застало Маунтджоя врасплох. Теперь, отчаянно нуждаясь в людях и боеприпасах, он принужден был заниматься дипломатией. Маунтджой сообщил Тирону, что продолжит ходатайствовать перед королевой от его имени, но «перережет ему горло при первой возможности»[1498].

Сесил считал, что патовая ситуация в Ирландии недопустима. Волнения в Манстере, Ленстере и Коннахте стихли. Но, пока Ольстер находился во власти Маунтджоя, сохранялась угроза возвращения Тирона, способного снова раздуть тлеющие угли восстания[1499].

Весной и летом 1602 года Елизавета жила в напряженном графике, пытаясь доказать миру, что у нее все еще много энергии. Она посетила майские празднества в Ричмонде, а затем все лето наносила визиты, посетив дома двадцати приближенных в радиусе пятидесяти километров от Лондона. К одним она приезжала отобедать, у других останавливалась на ночь. Она дважды обедала в Ламбете с архиепископом Уитгифтом. В Элтеме в Кенте она провела день-два в обществе сэра Джона Стэнхоупа, протеже Сесила и опытного льстеца. Три дня ее по-царски развлекал Эгертон в Харефилде, своем поместье на границе Мидлсекса и Бакингемшира[1500].

Затем она прибыла в Оутлендс, где устроила шикарный прием для послов. Среди них был и новый французский посол Кристоф де Арле, граф де Бомон с женой, богатой наследницей Анной Рабо[1501]. В письме к Кэрью Сесил радуется: «Благословенный Боже, я не видел Ее Величество в такой отменной форме добрую дюжину лет!»[1502] Граф Вустер старательно поддерживал видимость хорошего самочувствия Елизаветы. Он говорил: «Люди при дворе веселятся, устраивая танцы в покоях, что доставляет удовольствие Ее Величеству. Больше всего ей нравится ирландская музыка, но зимой, думаю, будет более уместна “Колыбельная” мистера Бёрда»[1503].

Однако вскоре после Рождества поползли слухи о том, что Елизавета, которая правила Англией уже сорок четыре года и которой исполнилось семьдесят лет, серьезно больна. В течение нескольких месяцев разговоры о плохом самочувствии королевы в дипломатических кругах не утихали. Одни утверждали, что у нее была «болезнь груди» и «она долго не протянет», другие — что она «очень плоха», третьи — что в Англии уже объявили о ее смерти, и наконец — что она «была тяжело больна», но смогла полностью восстановиться[1504].

Какое-то время ей удавалось скрывать плохое самочувствие. Когда в воскресенье 6 февраля 1603 года она принимала в Ричмонде венецианского посла Джованни Скарамелли, он был убежден, что она пребывает в добром здравии. Отчасти она смогла добиться этого, очаровав Скарамелли беглым итальянским, отчасти его внимание было отвлечено пышным нарядом королевы. Перед дожем и сенатом Скарамелли восторженно расписывал ее серебристо-белое платье из тафты, расшитое золотом, тщательно продуманный головной убор с жемчужинами размером с маленькие груши, необычайный парик красного цвета, крупные бриллианты, еще более крупные рубины и изысканные жемчужные браслеты[1505].

Но Джон Харингтон и другие приближенные знали горькую правду. Увидев королеву через два дня после Рождества, Харингтон заметил значительное ухудшение ее самочувствия. В письме к любимой жене Мэри, которую он называл «милая Мэлл», он замечает, что Элизабет пребывает «в жалком состоянии». Она мало ела, и иногда ей не хватало сил поднести золотую ложку к губам. Королева попросила Харингтона зачитать то, что он писал на тот момент, и он начал читать стихи, которые могли бы ее рассмешить, но она резко ответила, что подобное ей «больше не в радость».

Хуже всего, что она стала страдать от потери памяти. Королева иногда посылала за людьми, а потом в гневе их прогоняла. «Но кто же, — грустно размышлял Харингтон, — осмелится сказать: “Вы, должно быть, забыли…”»[1506]

Смертельным ударом для королевы явилась кончина Кейт Кэри, графини Ноттингемской, служившей ей верой и правдой больше сорока лет и ставшей ее самой близкой подругой. Доподлинно об их отношениях с королевой ничего не известно: семейные записи Кейт были утеряны. Но, узнав о ее смерти, Елизавета впала в глубокую «меланхолию». Королева жаловалась на боли в голове, ломоту в костях и постоянный холод в ногах, так что никто из ее тайных советников, за исключением Сесила, не осмеливался даже подойти к ней[1507].

Кейт скончалась в своем лондонском доме в конце февраля[1508]. Ей было не больше пятидесяти семи лет[1509]. Ее младший брат Роберт утверждал, что не видел королеву такой подавленной со времен казни Марии Стюарт. «Робин, мне очень плохо», — сказала королева в ответ на его полный заботы вопрос. Ей было очень грустно и тяжело на сердце, и, сказав это, она издала «сорок или пятьдесят громких вздохов», вызвав у Роберта Кэри немалую тревогу[1510].

Кейт служила фрейлиной Елизаветы с тех пор, как ей едва исполнилось пятнадцать. Хотя ее младшая сестра Филадельфия Скроуп была еще жива, говорили, что она никогда не была близка с королевой так, как Кейт. Все близкие Елизаветы, знавшие ее еще до восхождения на трон, уже умерли. Смерть Кейт напомнила Елизавете, что и она не вечна. Она уже прожила дольше, чем ее отец, ее дед Генрих VII и ее братья и сестры. Но, если вскоре уйдет и она, кто должен будет сменить ее? Тирон еще не сдался и вел в Ольстере партизанскую войну. В Испании продолжали искать нового претендента-католика. Страна стояла перед целым рядом важных, нерешенных вопросов: будущее Англии висело на волоске.

23

Последнее бдение

В среду 16 февраля 1603 года Елизавета наконец признала: она не сумеет удержать Ирландию под своей властью до своей смерти, если не договорится с Тироном. Она полагала своим священным долгом сохранение монархии в том виде, в каком та перешла к ней в день ее коронации. Уверенная, что жить ей осталось уже недолго, королева продиктовала Маунтджою следующее письмо:

Мы полагаем, что Нам вполне удалось показать миру, что сохранение сего королевства и людей, его населяющих, безмерно заботит Нас. За последнее время Нам доводилось отвечать отказом на многие и многие предложения его; Мы, однако, делали это лишь потому, что Наша честь ни за что не позволила бы Нам с легкостью одарить расположением того, кто явился причиной столь многочисленных страданий Наших подданных. И все же, коль скоро общее согласие таково, что перемены сии могут пойти во благо государству, ибо остановят пролитие христианской крови… Мы согласны с сей же минуты отбросить все, что идет вразрез с Нашими личными устремлениями в изложенном вопросе, и готовы признать, что милосердие является для верховного правителя качеством не менее важным, чем строгость и справедливость[1511].

Однако даже теперь королева не была готова дать своему главному советнику полную свободу действий. Она предупреждала его, что ему следует «действовать с осторожностью и сохранять Наше достоинство в любых обстоятельствах»; «[Тирона] следует оставить в живых; по прибытии для него должны быть созданы условия, коими Мы сочтем достойным и уместным одарить его». Маунтджой, внимательно изучивший письмо Елизаветы при содействии своего секретаря, пожаловался ему, что королева фактически приказала «послать за Тироном, пообещав лишь сохранить ему жизнь и ничего более» в обмен на непротивление с его стороны. Любые дополнительные условия потребовали бы ее личного одобрения[1512].

На следующий же день, однако, намерения королевы вновь резко изменились; она отправила Маунтджою еще одно послание, в котором предоставляла ему большую свободу действий и позволяла пообещать Тирону не только жизнь, но также свободу и помилование. Она не собиралась обсуждать с Тироном больные религиозные вопросы, но дала понять, что лидеру мятежников можно не «слишком опасаться преследований» в связи с его католическими убеждениями. Королева потребовала, чтобы войска Тирона освободили Ольстер, и пообещала, что, как только его гарнизон оставит город и свободный проезд по территории будет восстановлен, эти земли вновь перейдут под его власть. Единственным камнем преткновения для королевы оставалось имя мятежника: Елизавета понимала, что имя Тирона в умах людей всегда будет ассоциироваться с бунтом, и потому намеревалась объявить его вне закона. Предводитель восстания, настаивала королева, должен отказаться от родового имени и взять другое[1513].

На следующий день Сесил изложил Маунтджою те же условия еще раз, уточнив при этом некоторые детали. В постскриптуме к своему посланию он прямо указал на уязвимое состояние королевы и терзавшее ее беспокойство, добавив, что королева находится «в конфликте с самою собой». Обсуждение условий мирного соглашения с предателем казалось Елизавете страшным грехом, и в то же время переговоры с Тироном были ее единственной возможностью восстановить мир в Ирландии. Сесил, в свою очередь, прекрасно понимал, что Тирон в жизни не согласится отречься от родового имени, и, тщательно подбирая слова, посоветовал Маунтджою для начала разыграть перед королевой полную готовность подчиняться любым ее приказам. Он опасался, что, попадись его письмо на глаза Елизавете, она может неправильно его понять, а потому в крайне осторожных формулировках призывал лорд-наместника добиваться примирения сторон любыми средствами, какие тот сочтет нужными, даже если ему придется действовать тайком. Весьма показательно следующее признание Сесила: «иногда честному служащему в подчинении у монарха приходится напрягать усилия». В общении с ненавистным ему Эссексом Сесил подобной свободы выражения себе не позволял[1514].

Тем временем Елизавете становилось все хуже. Согласно не-которым источникам, однажды королева произнесла: «Я не больна, я не чувствую боли, и все же я продолжаю чахнуть»[1515]. Мучивший ее артрит на время отступил, но она терзалась невыносимой «меланхолией» и отказывалась возвращаться из Ричмонда в Уайтхолл[1516]. У нее совершенно пропал аппетит. Ночами она страдала от привычной ей бессонницы. Урвать хотя бы пару часов сна ей удавалось лишь днем. В скором времени она слегла с бронхитом, описываемым в исторических источниках как «воспаление, которое началось в области грудной клетки и затем распространилось выше»[1517].

Прибывший с визитом к королеве во вторник 15 марта голландский дипломат составил на французском языке более подробный отчет, предназначавшийся для Генеральных штатов. По его словам, Елизавета болела уже более двух недель. Первые десять или двенадцать дней она совсем не могла уснуть, а в последние три-четыре дня ей удавалось поспать около четырех или пяти часов за ночь. Королева вновь начала есть, но о лекарствах не желала и слышать. Из-за внезапного «истечения» гноя в горло она едва не задохнулась. Утверждалось, что этот эпизод (если он и в самом деле имел место) был вызван разрывом гнойника в ротовой полости (quelques petites apostumes dans la bouche), а не мокротой или воспалением слизистой оболочки. Это позволяет предположить, что королева также страдала от некоего заболевания пародонта. На протяжении получаса после того случая она почти не могла говорить[1518].

Сесил ничего не предпринимал до 9 марта, а затем передал своему агенту, возглавлявшему разведку в Эдинбурге, Джорджу Николсону, известному также под псевдонимом «голубь», который тайно доставлял послания от Сесила к Якову VI и обратно по Великой Северной дороге, новые инструкции. Сесил сообщил, что «любая плоть смертна». В заранее обреченной попытке предупредить распространение слухов о близившейся кончине королевы Сесил заявил, что жизнь королевы «находится вне опасности». «Однако, — продолжил он, — не стану отрицать, что в последние восемь или девять дней состояние ее было очень плохим. Я опасаюсь, что, ежели так будет продолжаться и далее, болезнь ослабит ее слишком сильно и Ее Величество окажется на пороге того, что, надеюсь, моим глазам все-таки не суждено увидеть»[1519].

Когда Роберт Кэри, младший из братьев Кейт, прибыл навестить Елизавету через десять дней, королева не покидала свои покои[1520]. До Роберта дошел слух, что Елизавета намерена посетить утреннее богослужение. Вместе с другими придворными он с нетерпением дожидался следующего утра, надеясь увидеть королеву на ее привычном месте в капелле, но она так и не появилась. Она сообщила, что послушает службу из своей личной комнаты, маленького помещения с окошком в верхней части, втиснутого в узкую галерею, соединявшую капеллу с королевскими покоями. Елизавета, как и ее отец, предпочитала возносить молитвы именно там, в одиночестве, и лишь после этого выходить к людям.

Однако и этим планам не суждено было сбыться. Начало литургии королева слушала, обессиленно лежа на подушках, которые специально для нее положили «вплотную к двери в специальную комнату» в ее покоях[1521]. В поступке королевы прослеживается пугающее сходство с действиями ее давнего противника Филиппа II, который, умирая, слушал пение священнослужителей у алтаря монастырской церкви Эскориала через окошко в стене его спальни.

После этого состояние Елизаветы резко ухудшилось. Она почти перестала есть, упорно отказывалась ложиться в постель два дня и три ночи, и, одетая в ночную сорочку, лишь неподвижно сидела на скамейке, глядя в пространство. Она, по словам осведомленного о ситуации Джона Чемберлена, «была убеждена, что, стоит ей прилечь, встать она уже не сможет»[1522]. О возможных причинах ее поведения поведала Элизабет Саутвелл. По утверждению Саутвелл, несколькими ночами ранее во сне к королеве явился зловещий призрак, по виду напоминавший ее саму и «освещенный пламенем». Королева боялась, что, если она ляжет в постель, кошмар вернется; ей казалось, что ужасное видение было предзнаменованием мучений, которые ожидали ее в аду[1523].

Как заявила королева, если бы ее придворные дамы увидели то, на что смотрела она той ночью, то не стали бы убеждать ее вернуться в постель так рьяно. Сесил даже попытался заставить ее лечь силой, но она обругала его, назвав «маленьким человечком», и напомнила, что слово «должна» «не применяется в отношении особ королевской крови». По слухам, она также прибавила: «Если бы ваш отец был жив, вы не осмелились бы произнести такое; но вы знаете, что я скоро умру, и это делает вас слишком самонадеянным»[1524].

Зловещий и многократно повторенный рассказ вряд ли можно считать безоговорочно достоверным, особенно если учесть, что в 1605 году Элизабет Саутвелл стала католичкой и бежала из страны, переодевшись прислугой. Она собиралась выйти замуж за своего (уже женатого) любовника Роберта Дадли, незаконнорожденного сына графа Лестера и баронессы Дуглас Шеффилд[1525]. Отповедь в адрес Сесила в том виде, в котором она дошла до нас, и в самом деле могла прозвучать из уст женщины, называвшей Сесила обидными прозвищами вроде «пигмея» и «гнома», а вот утверждение Саутвелл о том, что об этих событиях ей поведала лично ее двоюродная бабка Филадельфия Скроуп, вряд ли соответствует истине. Скроуп едва ли стала бы скрывать такие сенсационные сплетни от своего брата Роберта Кэри, а он в своих весьма откровенных «Мемуарах» ни о чем подобном не упоминает. Саутвелл распространяла и другую историю — об обнаружении игральной карты, дамы червей, приколотой под сиденьем стула Елизаветы в ее личных покоях, — но этот рассказ звучит еще менее правдоподобно. Саутвелл утверждала, что булавка была воткнута точно в лоб дамы на игральной карте, а значит, кто-то пытался погубить королеву с помощью черной магии[1526].

Убедить королеву лечь в постель сумел лишь недавно овдовевший супруг Кейт Кэри, лорд-адмирал Ноттингем[1527]. Приближенные королевы уговаривали ее начать лечение, но все их мольбы она отвергала. В конце концов у них не осталось иного выбора, кроме как послать за Ноттингемом. Он не встречался с Елизаветой со дня смерти Кейт, явившейся для него тяжелым ударом, перестал появляться при дворе и заперся в своем доме, желая оплакать понесенную утрату в одиночестве[1528].

Джон Мэннингем, иногда обедавший вместе с одним из королевских священнослужителей доктором Перри, в своих дневниках упоминает, что королева страдала от «меланхолии», которая то отступала, то возвращалась вновь на протяжении трех месяцев. По словам Мэннингема, врачи королевы были убеждены, что если бы она только согласилась принимать лекарства, прежде всего от заболеваний грудной клетки, то могла бы прожить еще много лет[1529]. Казалось, королева сама опустила руки: она вела себя так, будто «устала от жизни», в чем, как сообщали некоторые, она открыто призналась французскому послу де Бомону[1530].

В среду 23 марта, когда Роберт Сесил видел Елизавету в последний раз, было уже совершенно ясно: жизнь королевы угасает. До середины дня она не произнесла ни единого слова; после обеда она немного оживилась и даже попросила подать ей бульон, но к вечеру болезнь вновь целиком поглотила ее[1531]. Королева знала, что ее ждет. Как и ее отец, перед самой смертью пославший за архиепископом Кранмером, Елизавета вызвала архиепископа Уитгифта, которого иногда называла «своим черным муженьком».

Около шести вечера, вновь утратив способность говорить, королева жестами показала, что ей нужен Уитгифт, а также ее алмонарий и другие священники. Кэри также было дозволено остаться у ее постели. Как писал Кэри, «я стоял на коленях, и глаза мои при виде этого тяжкого зрелища застилали слезы»[1532]. Королева «лежала на спине; одна рука ее лежала на кровати, вторая свешивалась вниз». Кэри смотрел, как королева из последних сил старалась ответить Уитгифту на его тихие вопросы о ее вере в Бога, «двигая глазами или приподнимая руку». Кэри услышал, как архиепископ произнес, что, пусть Елизавета и была великой королевой, вскоре ей предстоит «держать ответ за свое правление пред Королем над всеми королями»[1533].

Произнеся «продолжительную молитву», Уитгифт замолчал, но умирающая королева подала знак, смысл которого поняла сестра Кэри Филадельфия Скроуп: Елизавета хотела, чтобы молитву читали дальше. К тому моменту ужасно изнурен был и сам архиепископ. Колени Уитгифта были «страшно утомлены». Ему было больше семидесяти лет, и менее чем через год после кончины королевы его сразил инсульт. И все же архиепископ, несмотря ни на что, продолжил молиться. Так прошло еще полчаса, а затем и час. Лишь после этого совершенно утомленная Елизавета наконец позволила Уитгифту встать на ноги и покинуть ее покои. За ним последовал и Кэри. По его словам, «было уже очень поздно, и все давно ушли; остались только придворные дамы, которые ухаживали за ней». Беспокоиться о здоровье своей королевы дамам оставалось недолго: Елизавета тихо скончалась около трех часов утра в четверг[1534]. У ее кровати была обнаружена небольшая стопка писем, перевязанная тесьмой. Чернила в последнем послании Лестера, на обратной стороне которого королева собственноручно написала «его последнее письмо», расплылись от ее слез[1535].

Не успело тело королевы остыть, при дворе, по выражению Кэри, начали распространяться «лживые домыслы» относительно того, успела ли королева назначить преемника[1536]. Елизавета не могла говорить уже с вечера среды и общалась только жестами[1537]. В своих «Мемуарах» Кэри, вероятно полагаясь на слова своей сестры Филадельфии, упоминает, что в последний вечер своей жизни Елизавета знаками приказала вызвать в ее покои всех членов Тайного совета. Когда они произнесли имя Якова, королева приложила руку ко лбу[1538].

Смысл жеста королевы остается неясным и по сей день. Возможно, она хотела сказать, что Яков должен надеть корону, которую она раньше носила на своей голове; возможно, она коснулась лба лишь из-за мучившей ее головной боли. Недавно обнаруженное послание Елизаветы к Якову, написанное ею незадолго до кончины Кейт Кэри, указывает на то, что Елизавета вовсе не намеревалась облегчать жизнь шотландскому монарху. Несмотря на боль, вызванную артритом, королева своей рукой написала письмо, в котором саркастически прошлась по излишне восторженной реакции Якова на попытки католиков-испанцев восстановить добрые отношения с ним. Она упрекнула Якова в том, что он всегда «не особенно-то любил» ее, и добавила, что его готовность к переговорам с католическими державами пятнает позором ее и все, что она когда-либо стремилась защитить[1539].

Все, что известно нам о личных взглядах королевы, также заставляет усомниться в том, что она могла назначить преемника. От подобных просьб она с легкостью открещивалась много лет. Так, в 1566 году, когда члены парламента умоляли ее решить, кому корона должна перейти после нее, она заявила: «Смерть меня не заботит». «Все люди смертны, — продолжила она. — И пусть я и женщина, храбрости, коей требует мой титул, во мне ничуть не меньше, чем было ее в моем отце. Я ваша королева, и я была помазана на царство. Принуждать меня к действию силой я не позволю никому и никогда»[1540].

Мы уже не узнаем, что именно Елизавета хотела сказать стоявшим у ее постели людям в последний вечер своей жизни. Впрочем, советники королевы, желавшие облегчить Якову восхождение на английский престол и тем самым позаботиться о своей карьере и собственном будущем, интерпретировали ее жест вполне единодушно и втайне договорились считать его недвусмысленным одобрением кандидатуры Якова. По воспоминаниям Кэри, «как только в списке тех, кто мог бы занять ее место, прозвучало имя короля Шотландии, королева приложила руку к голове, и все они тут же поняли: именно этого человека она желает видеть на своем троне»[1541].

Распространение раскритикованных Кэри «лживых домыслов» началось после того, как Сесил и Ноттингем скормили историю о своей последней встрече с королевой Скарамелли. По его описанию, «со слезами и вздохами» Елизавета умоляла своих советников заботиться о ее царстве и возложить корону на голову кандидата, который, по их мнению, более всего будет ее достоин. Он также говорил о том, что «втайне ото всех» королева давно уже решила, что ее преемником должен стать Яков, и верила, что у него куда больше прав на трон, чем когда-либо было у нее, «по праву рождения, а также потому, что его достоинства превосходили ее собственные — он был рожден королем, она же по рождению была лишь обычным человеком». Более того, по словам Скарамелли, Елизавета верила, что Яков превосходил всех других кандидатов на английский престол «уже тем, что принес бы с собою целое королевство, тогда как она в свое время не принесла с собою ничего, кроме самой себя, женщины»[1542].

Коллега Скарамелли Марин Кавалли, венецианский посол во Франции, также принял самое деятельное участие в распространении этой сказки. Он настаивал на том, что незадолго до смерти королевы способность говорить чудесным образом к ней вернулась, а потому она смогла не только явным образом назвать Якова своим преемником, но и объяснить причины своего поступка. По словам Кавалли, королева произнесла целую речь, в которой призывала своих советников хранить верность своему новому королю, а после вручила Сесилу «ларец» с бумагами, предназначенными Якову, среди которых оказалась и «Памятка о методах доброго правления»[1543].

Самые подробные и наиболее известные из этих вымыслов вышли из-под пера сэра Роберта Коттона, историка и антиквара, который помогал своему близкому другу и бывшему наставнику Уильяму Кэмдену в его научных изысканиях, связанных с «Анналами». Коттон писал, что примерно 14 января Елизавета «начала произносить речь» перед Ноттингемом и заявила, что «мой трон во все времена был троном королей, и потому моим наследником должен стать лишь тот, в ком течет королевская кровь»[1544]. Ноттингем попросил ее повторить эти слова в присутствии Сесила и Эгертона, и 22 марта — в день, который так удачно оказался последним днем, когда королева еще могла внятно говорить, — Елизавета вновь произнесла: «Я говорила, что мой трон всегда был троном королей, и я не допущу, чтобы какой-нибудь мошенник занял его после моей кончины. Моим наследником может стать лишь король». Когда Сесил (в изложении Коттона) попросил королеву уточнить, что она имеет в виду, «та ответила, что имела в виду лишь то, что на ее место должен прийти король, и этим королем, сказала она, должен стать «наш кузен из Шотландии». Сесил попытался уточнить, было ли это решение окончательным, на что Елизавета с раздражением ответила: «Молю, не беспокойте меня более. Я не приму на этом месте никого другого»[1545].

Опасаясь, что Яков почувствует себя оскорбленным, Кэмден включил эту историю в рукопись второй части «Анналов», работу над которой завершил в 1617 году; именно эта версия событий описывается во всех печатных копиях его сочинения[1546]. Слова Кэмдена воспринимаются многими биографами Елизаветы как непреложная истина, однако им противоречат недавно обнаруженные оригиналы посланий де Бомона к Генриху IV и его главному секретарю Николя де Нёвилю, маркизу де Вильруа[1547]. Французские тексты, достоверность которых подтверждается многими упомянутыми в них деталями, доказывают, что педантичный французский дипломат, который ежедневно появлялся при дворе королевы или заезжал узнать новости в Ричмонд, имел связи среди самых высокопоставленных придворных. В своем письме к де Вильруа, написанном поздно вечером 22 марта, де Бомон по-прежнему твердо стоит на том, что королева не оставила завещания и не назвала преемника[1548]. И более того, вечером того дня, когда Елизавета скончалась, он подтвердил то же в донесении, предназначенном для его коллеги в Вальядолиде[1549].

Однако уже через две недели после первого письма (и через десять дней после второго) де Бомон изложил совершенно иную версию событий. Эти разительные перемены с ним произошли сразу после встречи с Сесилом и Ноттингемом, рассказавшими ему свою историю. По заверениям советников, за несколько дней до своей кончины Елизавета «по секрету» сообщила им, что желает видеть своим преемником именно Якова и никого другого. Она «не хотела бы, чтобы ее королевство оказалось в руках мошенников и негодяев» (c’est à dire des Canailles). Позднее же, когда они попросили ее подтвердить свои слова в присутствии других тайных советников, она уже не могла говорить, а потому лишь приложила руку к голове[1550].

Слово «мошенники» (des Canailles), произнесенное только через две недели после того, как они якобы были сказаны, указывает на то, что Сесил и Ноттингем придерживались заранее оговоренного сценария. Возможно, им и удалось обмануть Коттона, Кэмдена и Джона Мэннингема, но де Бомон всегда смотрел на их рассказ с долей скепсиса[1551]. Как вышло, что заявление королевы о нежелании передавать трон в руки мошенников оказалось предано огласке лишь теперь?

Елизавета умерла еще до того, как стали ясны итоги миссии Маунтджоя. Вооружившись вторым ее письмом, Маунтджой сумел разыскать тайное убежище Тирона в лесах долины Гленко и уговорить его встретиться с ним, гарантировав Тирону безопасность в течение трех последующих недель. Однако поздно вечером накануне запланированных переговоров из Лондона прибыл посланник с сообщением о том, что королевы не стало. Гонец, который двигался со всей возможной быстротой и сумел необычайно быстро пересечь Ирландское море, был немедленно препровожден лично к секретарю Маунтджоя. Кроме того, с него взяли обещание сохранить сенсационную новость в тайне от всех, кроме лорд-наместника[1552].

Маунтджой понял, что действовать нужно немедленно, пока известие о смерти Елизаветы не просочилось наружу. 30 марта он принял от лидера мятежников, преклонившего перед ним колени, клятву в верности Елизавете и пожаловал ему королевское прощение, скромно умолчав о том, что королева к тому моменту была уже мертва[1553]. Тирон признал власть английской монархии и пообещал разорвать все союзы с другими странами, в первую очередь с Испанией, а также отказаться от родового имени и предоставить свои земли в полное распоряжение короны. Как утверждалось в одном из тайных посланий, незадолго до церемонии Маунтджой подписал не подлежащее отзыву соглашение, которым обязался восстановить родовое имя Тирона и вернуть ему все его земли, удержав примерно 8 квадратных километров[1554].

Маунтджой едва не опоздал. Если бы Елизавета умерла всего месяцем раньше, сторонники Тирона успели бы объединить войска, и тогда он с позиции силы мог бы вполне уверенно вести с Яковом игру, ставкой в которой было бы будущее всей Ирландии, а также, возможно, и будущее английской монархии. Более того, Тирон мог бы добиться принятия закона о веротерпимости в отношении ирландских католиков; с учетом того, что прочно укрепившийся на французском троне Генрих IV и супруга короля Якова обратились в католичество, такой исход представляется вполне вероятным[1555].

К этому времени в Государственном совете Испании в Вальядолиде уже несколько месяцев не утихали споры о том, возможно ли заставить Генриха IV и папу римского прийти к компромиссу и попытаться посадить на английский трон общего кандидата-католика[1556]. Филипп III принял известия о смерти еретички-узурпаторши с ликованием, но радость его не могла быть полной, потому что вопрос о престолонаследовании решен по-прежнему не был. Часть его советников полагала, что им следует принудить Якова перейти в католическую веру, другие члены Совета были готовы предпринять отчаянную попытку сделать новой королевой Англии инфанту. Филипп приказал привести свои войска в боевую готовность, мечтая «показать королю Шотландии и любым другим претендентам на английский трон, сколь огромную пользу могут принести ему наши войска, если встанут на его сторону, и сколь серьезную угрозу они будут представлять для него в противном случае». Кое-кто даже неосторожно завел разговор о захвате острова Уайт или требовании передать его Испании в знак примирения[1557].

Констебль Кастилии действовал куда благоразумнее. Бывший губернатор Миланского герцогства и главнокомандующий испанскими войсками, сражавшимися на стороне Католической лиги во Франции, обладал огромным опытом сухопутных и морских сражений, а кроме того, приходился сыном леди Джейн Дормер, вдове герцога Фериа, того самого, который, будучи графом, встречался с Елизаветой накануне ее восхождения на престол и на которого она произвела впечатление «очень тщеславной и умной женщины». Леди Дормер многие годы поддерживала Якова, состояла с ним в переписке и не раз пыталась уговорить его принять католическую веру, а потому со знанием дела просветила сына относительно вероятной реакции шотландского короля на угрозы испанцев[1558].

Предложение констебля, которое было принято с незначительными изменениями, состояло в следующем: сразу после коронации Якова испанцы должны были выплатить англичанам 200 000 золотых эскудо (по сегодняшним меркам — около 75 млн фунтов) в знак примирения с Англией. Этот шаг был полностью оправдан: шотландский король, который не только успел предпринять ряд успешных дипломатических шагов в отношении Франции и Рима, но и до последнего делал вид, будто собирается вслед за своей женой принять католическую веру, давно переиграл католиков. Филипп же, несмотря на все усилия и затраты, не сумел выдвинуть своего кандидата на английский престол[1559].

9 марта, когда Сесил впервые употребил в послании к своему «голубю» Джорджу Николсону роковое слово «смертность», он и его союзники уже готовились к мирной передаче власти Якову[1560]. В Ричмонд прибыли дворяне, жившие в радиусе сотни километров от дворца. Сесил, обещая щедро вознаградить их преданность, просил их не отвергать власть членов Тайного совета до тех пор, пока их полномочия не возобновит новый король, несмотря на то что технически Тайный совет прекратит свое существование в момент смерти Елизаветы[1561]. Охрана королевского дворца была удвоена[1562]. Число стражников выросло и на улицах Лондона. Кроме того, все общественные собрания в городе были объявлены вне закона, театры закрыты, а на диссидентов-католиков начали производиться облавы[1563]. В качестве дополнительной меры безопасности Сесил также приказал перевезти Арабеллу Стюарт из Дербишира в Вудсток, графство Оксфордшир, и усилить ее охрану[1564].

В субботу 19 марта Сесил отправил Якову черновик прокламации, которую члены Тайного совета планировали обнародовать после смерти Елизаветы и в которой сообщалось о восхождении Якова на престол. По наблюдению Эдуарда Брюса, одного из придворных шотландского короля, недавно получившего титул лорда Кинлосса, их слова «прозвучали для ушей [короля Якова] музыкой столь прекрасной, что он не пожелал бы исправить ни единой ноты в этой совершенной гармонии»[1565]. Затем, к недоумению иностранных послов, Англия закрыла свои морские порты и фактически объявила информационную блокаду: с этого момента ее пределов не должны были покидать ни люди, ни письма[1566]. Обойти запрет сумел лишь Скарамелли, отправлявший свои донесения «множеством разных способов в надежде, что хоть одна из копий» найдет своего адресата[1567]. Другие дипломатические представители повторить его успех не смогли.

Роберт Кэри, вознамерившись первым доставить в Шотландию весть о грядущей коронации Якова, заплатил одному из придворных за то, чтобы тот немедленно сообщил ему, если королева умрет. В четверг 24 марта в половине четвертого утра запыхавшийся посланник прибыл в жилище Кэри с известием о кончине Елизаветы. Желая удостовериться в правдивости его слов, Кэри тут же отправился во дворец, но ворота оказались заперты. Ему удалось уговорить стражников впустить его и проводить к членам Тайного совета, которые в этот момент как раз совещались. Те, однако, едва завидев Кэри, прямым текстом приказали ему не покидать территорию дворца и «не распространяться об их делах» раньше срока[1568].

Несмотря на это, Кэри ускользнул от стражи, вернулся в Лондон, забрал кольцо с синим сапфиром, переданное ему его сестрой Филадельфией, и около девяти утра выехал из города в направлении Эдинбурга. За время пути длиной более шестисот километров ему не раз пришлось сменить лошадей, а возле Норэма, деревушки на севере Нортумберленда, расположенной вблизи границы, он неудачно упал и едва не погиб. До Холирудского дворца в Эдинбурге Кэри добрался в субботу вечером, когда Яков уже намеревался отойти ко сну.

Кэри немедленно проводили в королевские покои, где он приветствовал Якова его новым титулом — «король Англии, Шотландии и Ирландии». Затем он отдал Якову кольцо, которое тот некоторое время назад послал Филадельфии с тем, чтобы, будучи возвращенным, оно еще до любых официальных объявлений послужило знаком того, что королева скончалась[1569]. Согласно подробному описанию встречи, составленному самим Яковом на следующее утро, сообщение Кэри не давало ему никаких оснований считать, что королева открыто назвала его своим наследником. Это лишний раз доказывает, что жест Елизаветы на смертном одре, вероятно, был истолкован не совсем верно[1570].

Ранним утром 24 марта, примерно за час до рассвета, Сесил в присутствии других тайных советников провозгласил Якова королем. Затем все они направились в Лондон, где в десять часов утра зачитали прокламацию на официальной церемонии у ворот Уайтхолла. Вскоре после этого четыре графа, четыре пэра, все тайные советники, судьи, градоначальник и олдермены, облаченные в алые мантии, в сопровождении трубачей, герольдов и главного герольдмейстера начали шествие через город. Сесил вновь и вновь провозглашал королем Якова: сначала у городских ворот в районе Темпл, затем у собора Святого Павла, на улицах Лудгейт и Чипсайд и наконец на улице Корнхилл. Затем прокламацию было приказано отпечатать и разослать по всему королевству[1571].

По утверждениям свидетелей, в Лондоне, «плавильном котле» английской нации, «новость была воспринята с приятным волнением и тихой радостью, хоть и без громких возгласов одобрения». Ситуация изменилась лишь к вечеру: на улицах Лондона зажглись огни, в церквях зазвонили колокола. Как писал в своем дневнике Джон Мэннингем, «никаких волнений или беспорядков на улицах не было: все жители города продолжили спокойно заниматься своими делами, будто ничего особенного не произошло. Не слышно было и ни о каких других претендентах на трон»[1572].

И все же безоговорочно поверить его словам мы не можем. По городу активно поползли слухи о том, что иезуиты и изгнанные католики готовятся привести в исполнение свои тайные планы. Особую популярность набрала история об эрцгерцоге Альбрехте и инфанте Изабелле, которые якобы были объявлены королем и королевой Англии в Брюсселе и теперь собирали сторонников среди католиков по всей Европе для похода в Англию[1573]. Нередко речь заходила и о том, что в Сассексе и на севере страны активизировались некие тайные изменнические объединения[1574]. Сообщалось также, что многие жители Йорка ожидали, будто их дома вот-вот подвергнутся разграблению[1575].

Непрекращающийся поток сплетен и пересудов заставил тайных советников приказать членам городских магистратов брать под арест всех «доставщиков писем», подозрительных лиц, разносчиков слухов, «нарушающих общественное спокойствие», и прибывших с неясными целями чужестранцев. Представителям духовенства было приказано в воскресных проповедях предостерегать паству от необдуманных поступков и призывать к послушанию новому королю Якову[1576]. Наибольшую опасность представляли слухи, согласно которым Яков все же принял католицизм. Поговаривали даже, что Яков пообещал папе признать права католиков в Англии и Ирландии официально, как только взойдет на престол, и более того, готов с радостью принять в своей стране всех, кого Елизавета когда-либо изгнала из Англии из-за их религиозных убеждений, и вернуть им отнятые земли[1577].

В попытке справиться с нежелательными слухами Сесил и его агенты начали распускать свои собственные. Вскоре все печатники оказались заняты размножением брошюр и стихов, прославлявших нового короля и приветствовавших его на английской земле. Авторы их упирали на то, что Яков — зрелый и опытный правитель, который к тому же может похвастать прекрасной родословной, а кроме того, в отличие от почившей королевы, является мужчиной, женат и уже имеет детей, которые смогут унаследовать его трон. Хвалебные оды Якову, пусть и кошмарно написанные, в целом звучали вполне предсказуемо. В них говорилось, что:

Все верные и благородные сердца,

Коих в Англии имеется в достатке,

Должны верно служить своему королю,

Человеку редкостных достоинств.

И пусть же голоса, приветствующие его,

Сольются в единую гармонию,

А все подданные короны пусть ликуют, поют и веселятся,

Ведь сам Господь послал им Короля[1578][1579].

В соответствии с последней волей Елизаветы ее тело не было забальзамировано[1580]. В те времена останки большинства монархов и самых состоятельных подданных после смерти подвергались бальзамированию, что позволяло сохранять их почти в неизменном виде долгое время. Бальзамировщики разрезали тело от горла до паха, извлекали внутренности, которые затем погребались отдельно, промывали образовавшиеся полости уксусом и заполняли их солью и специями. После этого тело плотно заворачивалось в вощеную ткань (обычно лен или шелк). Наконец, тела усопших одевали в нарядную одежду, в которой те и представали перед людьми в день погребения[1581].

Елизавета была не единственной, кто отказался от этой процедуры. Мэри Перси, графиня Нортумберленд, в 1572 году также особо оговорила, что ни один бальзамировщик не должен прикасаться к ее телу после ее смерти: «Мне никогда не нравилось представать в слишком дерзком виде перед женщинами, и я бы уж точно не желала, чтобы меня касался любой из живущих мужчин, будь он даже врачом или хирургом»[1582]. Вполне возможно, Елизавета, «королева-девственница», исходила из схожих соображений; но реальность была такова, что, несмотря на все ее пожелания, разложение ее тела необходимо было замедлить. Спасти ситуацию могла бы все та же вощеная ткань — при правильном использовании она позволила бы приостановить процесс примерно на месяц, — но те, кому поручили обернуть в нее тело королевы, отнеслись к своей задаче крайне небрежно. Взяв за свою работу оплату в полном размере, они присвоили часть выданной им ткани, вследствие чего тело Елизаветы оказалось завернуто неплотно[1583].

Тело королевы перевезли из Ричмонда в Уайтхолл ночью, на судне, задрапированном черной тканью и освещенном факелами, и поместили на королевском ложе. Однако похоронная церемония не могла состояться без дозволения нового короля[1584]. Яков же заявил, что не торопится с путешествием на юг. Поразившая Лондон эпидемия чумы, которая уже погубила тысячи людей, энтузиазма не добавляла.

6 апреля Яков, находясь в безопасности в городе Берик-апон-Туид, продолжал настаивать, что «окажет усопшей королеве все подобающие ей почести»[1585]. Искренность его вызывает некоторые сомнения: Яков упорно отказывался носить траур по женщине, которая оставила ему свой трон, и не позволял королеве Анне, придворным, иностранным послам и их сопровождающим облачаться в черное в его присутствии. Маркиз де Росни, специальный посланник Генриха IV, выехавший из Парижа в траурном одеянии, по прибытии услышал, что «ни одного посла и ни одного другого иностранца или англичанина не велено пускать… в черных одеяниях». У маркиза не оставалось иного выбора, кроме как приказать всем своим сопровождающим «избавиться от черных костюмов и постараться раздобыть другие»[1586].

С последнего вздоха королевы и до момента ее погребения все вели себя так, будто она и вовсе не умирала. Как вспоминал Скарамелли, «советники по-прежнему исполняют те же церемонии в ожидании ее прибытия, как будто она не лежит сейчас в гробу, обернутая в вощеное полотно и скрытая под слоями металла, дерева и ткани, а вышла прогуляться по аллеям своего сада, как всегда делала в это время года»[1587].

Вскоре стало ясно, что дальше погребение откладывать нельзя[1588]. В четверг 28 апреля, через четыре дня после Пасхи, похоронная процессия длиной в полмили направилась к Вестминстерскому аббатству. Ее возглавляли 260 бедных женщин из местных домов призрения. Женщины, одетые в черное и покрывшие головы льняными платками, шли рядами по четыре. За ними следовали служащие королевского двора, градоначальник, олдермены Лондона и судьи. Вслед за ними шли тайные советники, епископы, архиепископ Кентерберийский и представители знати в порядке возрастания титула. Далее следовали придворные дамы Елизаветы. Шествие замыкали Рэли как капитан королевской гвардии и его солдаты, маршировавшие по пять человек в ряд. Их алебарды были направлены в землю и обернуты черной тканью[1589].

Граф Вустер, сменивший Эссекса на посту королевского конюшего, символично вел в поводу верховую лошадь без наездника. В процессии участвовал и посол Франции де Бомон; он покрыл голову черным капюшоном и облачился в длинные черные траурные одеяния, а длина его шлейфа составляла около пяти метров. Скарамелли прийти отказался, объяснив это тем, что своим присутствием в протестантской церкви он мог оскорбить папу и поставить под угрозу спасение своей души[1590].

Тело Елизаветы во время церемонии располагалось на самом видном месте. Обитый пурпурным бархатом гроб стоял на открытой повозке, запряженной четырьмя крупными лошадьми, каждая из которых была накрыта черным бархатом с вышитыми на нем гербами Англии и Ирландии. На украшенной металлом и тканью деревянной крышке гроба, теперь уже плотно закрытой, было вырезано проработанное до мельчайших деталей изображение королевы, одетой в одеяния монарха, с короной на голове и скипетром в руке. По словам свидетелей, тщательно раскрашенный рельефный портрет «был исполнен столь искусно, что королева на нем выглядела как живая»[1591]. Тканевый навес над повозкой удерживали шестеро рыцарей, одетых в мундиры с гербами; двенадцать баронов, по шестеро с каждой стороны, держали в вытянутых руках гербовые знамена ярких цветов. Сразу за ними шла маркиза Нортгемптон, назначенная Сесилом главной плакальщицей, в сопровождении главных союзников последнего — Ноттингема и Бакхёрста, полностью одетых в черное.

Яков предложил роль главной плакальщицы Арабелле Стюарт, ближайшей из своих живущих родственниц, но та отказалась. Елизавета всегда относилась к ней с пренебрежением и на долгие годы сослала ее в Дербишир, а потому теперь, заявила Арабелла, ее «никто не заставит выйти на сцену и участвовать в этом спектакле»[1592].

Похоронная церемония в аббатстве началась с проповеди и продолжилась надгробной речью, которую произнес последний алмонарий королевы Энтони Уотсон, епископ Чичестерский. За этой речью последовали псалмы и молитвы, а после гроб Елизаветы с ее изображением был опущен в могилу в крипте под алтарем капеллы Генриха VII[1593]. Какое-то время спустя останки королевы по приказу Якова были перемещены в специально построенную усыпальницу в северном нефе капеллы, где покоятся и поныне[1594].

К моменту погребения королевы Яков еще не завершил свое неспешное путешествие в Лондон. В тот день он и его шотландская свита добрались лишь до Хинчинбрук-хауса недалеко от города Хантингдон, где Яков и провел весь день за охотой и пирами. В компании своих приближенных он наслаждался изысканными мясными и рыбными блюдами, вином и играми, «и пиров, сравнимых с этим… не устраивали с тех пор, как он отправился в свое путешествие из Шотландии»[1595]. После Яков встретился с главами колледжей Кембриджа, которые, надев свои алые мантии, приветствовали его, склонившись в глубоком поклоне с непокрытой головой.

Хинчинбрук-хаус принадлежал дяде будущего цареубийцы и лорд-протектора Англии Оливера Кромвеля, который в детстве часто проводил там время за играми.

Эпилог

Утром в день кончины Елизаветы Роберт Сесил отправил Якову копию прокламации о присвоении тому королевского титула, а также настоял на том, чтобы новый король восстановил в полномочиях Тайный совет, что Яков и сделал[1596]. Кортеж нового монарха — осаждаемый «рыцарями», ищущими расположения нового господина, возможности поступить на службу или просто перемен, — двигался из Эдинбурга на юг не быстрее улитки, в то время как в Лондоне Сесил и лорд Генри Говард всеми силами пытались убрать Рэли и Кобэма — Говард звал их «проклятым дуэтом» — подальше с глаз долой[1597]. Тем не менее помешать Якову, чтившему память Эссекса и его сторонников, освободить графа Саутгемптона из Тауэра им не удалось[1598].

В апреле Яков полностью восстанавливает Саутгемптона в правах, возвращая ему все земли и титулы[1599]. Двенадцатилетний сын Эссекса Роберт, который едва знал своего отца и остался сиротой после переезда матери к новому мужу, ирландскому дворянину Ричарду Бёрку, графу Кланрикарду, был призван ко двору и посвящен в пажи принца Генри. В течение следующего года мальчик получил обратно все причитающиеся ему владения и титулы[1600].

Несмотря на это, складывалось впечатление, что Сесилу волноваться не о чем. Покидая Холируд, Яков посылает ему записку: «Я счастлив иметь советника столь верного и мудрого, посему оставляю похвальные слова для того, чтобы высказать их вам лично»[1601]. Действуя заодно, Сесил и Генри Говард планируют сформировать новое правительство сообразно собственным интересам[1602]. На первой же со дня смерти королевы встрече Тайного совета, состоявшейся в Уайтхолле в понедельник Пасхальной недели, в состав Совета был введен Маунтджой[1603]. Девятью днями позднее в Теобалдс, старой резиденции Бёрли, которую занимал теперь Роберт Сесил и в которой Яков провел первые несколько дней по прибытии, присягу советника принесли Говард, граф Мар и Эдуард Брюс, лорд Кинлосс, выступавшие посредниками короля в его тайной переписке с Сесилом[1604]. В тот же день Яков велит Сесилу, Ноттингему и Бакхёрсту в сотрудничестве с его шотландскими советниками приступить к назначению служащих королевского двора. Сесил мало мог повлиять на неизбежный приток ко двору шотландцев, в особенности на должности в королевские покои, но они с Ноттингемом могли, по крайней мере, постараться отлучить от двора своих личных соперников.

Король обещает советникам «приумножить свои королевские милости, дабы все верные королевские подданные этой земли обнадеживались их примером», и это не были пустые слова[1605]. В относительно короткое время Сесил получает титулы барона Эссендона (и становится пэром), виконта Крэнборна и графа Солсбери. Бакхёрсту даруют титул графа Дорсета и оставляют за ним пост лорд-казначея. Говард становится графом Нортгемптоном. Ноттингема также щедро осыпают милостями. И наконец, Маунтджой удостоивается титула графа Девоншира, а Эгертон — звания лорд-канцлера с титулом барона Элсмира. Получив его, Эгертон радостно заявляет Якову, что «каков бы ни был приказ короля, он повинуется ему в любом случае»[1606].

Когда Яков решил остановить злоупотребление монополиями, чего так и не сделала в свое время Елизавета, события развивались по старой схеме[1607]. Сесил проследил за тем, чтобы процесс возглавил Эгертон с правом ограничивать ход расследования[1608]. Затем он переключился на тех, кого, по его мнению, следовало наказать. Одним из первых оказался Рэли, у которого отобрали монополию на продажу вина. Галантерейщику Томасу Аллену, который ранее храбро опротестовал монополию Эдуарда Дарси на производство и продажу игральных карт и даже выиграл против него дело в суде, было приказано «полностью отказаться от претензий» и уступить все привилегии Дарси под угрозой заключения в Тауэр[1609]. Уолтер Рэли, к его ярости, получил приказ покинуть Дарем-хаус, в котором он жил на протяжении последних двадцати лет. А его лицензия на винную монополию вскоре будет передана Ноттингему[1610].

В воскресенье 8 мая Рэли, по особому распоряжению Сесила, принял участие в чрезвычайном заседании Тайного совета, где узнал, что Яков планирует лишить его должности капитана королевской гвардии[1611]. Этот шаг казался вполне невинным: Яков давно привык к своим шотландским гвардейцам и хотел, чтобы они служили ему и в Англии[1612]. Вот только новым капитаном был назначен сэр Томас Эрскин, кузен графа Мара и доверенное лицо Сесила[1613].

Вскоре таинственным образом появились слухи о том, что в гибели Эссекса виновны Рэли и Кобэм, подделывавшие его письма[1614]. Граф де Бомон, сохранявший пост французского посла, предполагал, что у истоков этой злодейской интриги стоял Сесил, желавший уничтожить Рэли и Кобэма. Когда Рэли просит у Якова аудиенции, где он мог бы оправдаться, то получает сухой отказ[1615].

Торжественная процессия Якова въехала в Лондон под клики восторженной толпы в среду 11 мая. Честь нести символический «меч государства» была доверена юному сыну Эссекса Роберту. К тому моменту отовсюду сняли портреты Елизаветы, заменив их на более «политкорректные» изображения матери короля Марии Стюарт[1616]. Яков нанес короткий неофициальный визит в Уайтхолл, где вволю налюбовался драгоценной посудой и сокровищами старой королевы, а затем разместился в Тауэре, где в его честь прогремел салют из 250 залпов[1617]. Король провел в крепости всего одну ночь и ранним утром отправился на королевской барке в Гринвич, подальше от чумы[1618].

При имевшихся в их распоряжении рычагах власти Сесилу и Говарду потребовалось всего несколько месяцев, чтобы разрушить карьеры Рэли и Кобэма[1619]. Используя своих шпионов, Сесил узнал о безрассудном заговоре, который готовили около 40 человек, включая Джорджа Брука, беспутного брата Кобэма. Заговорщики планировали похитить Якова в день летнего солнцестояния (24 июня) и заключить его в Тауэр с требованием даровать католикам веротерпимость и убрать Сесила из Тайного совета[1620]. На допросе Брук (сам, как ни удивительно, протестант) заявляет, что участвовал в заговоре как агент-провокатор Якова (это не подтверждено, но могло быть и правдой). Куда более важно то, что он походя обвиняет Кобэма в более серьезном преступлении, и на этот раз, по всей видимости, небезосновательно.

Суть новых обвинений состояла в том, что Кобэм, обескураженный отстранением его от власти, обсуждал с Рэли план свергнуть «короля и его детенышей», а на его место поставить Арабеллу Стюарт. После серии допросов Кобэм признается, что должен был получить от Шарля де Линя, графа д’Аренберга, прибывшего в Лондон в качестве посла эрцгерцога Альбрехта, чтобы поздравить короля Якова по случаю коронации, колоссальное вознаграждение в размере 600 000 крон (около 100 млн фунтов по сегодняшнему курсу). Кобэм должен был отбыть в Брюссель, а затем в Вальядолид или Мадрид, чтобы собрать там деньги. Обратный путь пролегал через остров Джерси, откуда они с Рэли должны были руководить восстанием[1621].

Кобэм и Рэли действительно думали о том, чтобы посадить на трон Арабеллу, но неизвестно, собирались ли они предпринимать какие-либо действия в этом направлении. Чтобы снять с себя обвинения, Рэли обратился против Кобэма[1622]. В отместку за это Кобэм также выступил против Рэли и обвинил его в том, что тот выдавал государственные тайны эрцгерцогу в обмен на вознаграждение в 1500 фунтов[1623].

В ноябре Рэли блестяще выступает перед судом в Винчестере, где обвинение возглавляет сэр Эдуард Кок. Рэли признается в том, что действительно выслушивал крамольные речи Кобэма, но яростно отрицает наличие заговора. Он потребовал, чтобы ему позволили встретиться с Кобэмом лицом к лицу, и после отказа вытащил из кармана письмо, написанное рукой Кобэма, которое ему тайно передали в тюрьме:

Предвидя скорый конец и желая облегчить совесть и стать свободным от Вашей крови, которая в противном случае воззовет к отмщению, я клянусь своим спасением в том, что никогда не вел с Вами никаких дел с Испанией[1624].

После этого Кок представил суду письменные показания, данные Кобэмом под присягой[1625]. По мнению присяжных, они подтверждали первоначальные обвинения. Рэли и Кобэм были признаны виновными и приговорены к смерти, но Яков пощадил их, в случае с Кобэмом сдобрив, однако, свое милосердие долей садизма. Король сообщил ему о помиловании в тот момент, когда осужденный уже стоял перед палачом.

Кобэм вышел из Тауэра спустя четырнадцать лет и умер от удара через год после освобождения. Рэли же провел в тюрьме тринадцать лет. В заключении он писал, занимался историей и географией, проводил научные эксперименты и даже обучал наследника престола, юного принца Генри, основам навигации и судостроения[1626]. Наконец, в 1616 году его отпустили на свободу, с тем чтобы он возглавил вторую экспедицию в Ориноко, отправившуюся на поиски Эльдорадо и легендарных золотых приисков[1627]. Склонный к транжирству Яков отчаянно надеялся на то, что новая авантюра Рэли спасет казну короны от финансового краха. Но, когда мореплаватель вернулся на родину с пустыми руками, попутно разорив поселения испанских колонистов и поставив таким образом под удар происпанскую политику Якова, смертный приговор был приведен в исполнение.

Закончив свои «Анналы» в 1617 году, Уильям Кэмден опустил некролог Елизаветы. Он лишь бегло отметил, что в последние годы правления придворные «неблагодарно покинули ее», предпочитая «выслуживаться» перед новым королем: «они возлюбили его, словно восходящее солнце, и забыли ее, как погасшее светило»[1628]. Более прямолинейный оратор Годфри Гудмен писал, что «люди были положительно измучены правлением старухи». Однако «спустя несколько лет, когда мы на своем опыте узнали, что такое шотландское правительство, то… из презрения и ненависти к нему почитание королевы возродилось. Тогда ее память была много прославлена»[1629].

К середине царствования Якова пол Елизаветы, вызывавший в свое время столько дискуссий, постепенно утратил значение. Учитывая, как часто ее окружение воспринимало женщину на троне как «недокороля», Елизавета была вынуждена с годами выработать способы защиты своей уязвимости. Хорошо известны слова, которые в 1620-е годы посвятил Елизавете сэр Роберт Нонтон, работавший шпионом Эссекса в Голландии и Франции, прежде чем перейти на сторону Сесила: «Важнейшим принципом ее царствования было то, что она управляла большим количеством фракций и партий, которые сама же и создавала, поддерживая или ослабляя их согласно велениям собственного разума»[1630]. Биографы Елизаветы упорно цитируют эту фразу как одну из самых проницательных характеристик ее стиля правления. Однако она в корне неверна, так как ошибочно отождествляет политическую стратегию последних десяти лет царствования Якова с политикой Елизаветы.

Ее методы правления были иными. Иногда Елизавета специально дистанцировалась от собственных решений, перекладывая вину на других. Что наиболее поразительно, она сняла с себя всякую ответственность за казнь Марии Стюарт, не оставив при этом камня на камне от карьеры и репутации Уильяма Дэвисона. Затем ее невразумительное вмешательство в первый суд Эссекса после его дерзкого возвращения из Ирландии. Памятно замечание Сесила об одном из подобных маневров: «Это значит, что королева желает, чтобы ее министры сделали то, чего она не может открыто сделать сама».

Членам Тайного совета не всегда удавалось прийти к единому мнению, и королева умела пользоваться их разногласиями, чтобы снизить риски и потянуть время, особенно если обсуждение касалось какого-либо дела, которое ей не нравилось. В прощальном напутствии к парламенту во время одного из заседаний в 1601 году Елизавета представляет эту склонность в качестве своей сильной стороны, говоря, что всегда заставляла своих советников взвешивать все «за» и «против», «как должны делать все правители, дабы определить, где истина»[1631]. Когда трения при дворе бывали вызваны личными распрями, Елизавета манипулировала участниками конфликта по принципу «разделяй и властвуй», что помогало ей управляться с Рэли и Эссексом. Она также умела играть на страхах придворных, которые боялись потерять «синицу в руках», не зная, какой станет их жизнь без королевы. Этот способ был особенно эффективен в обращении с Бёрли, который знал, что Яков ненавидит его как палача своей матери.

Как бы то ни было, ничто человеческое не было чуждо Елизавете, и главной ее слабостью была характерная восприимчивость к приторной лести, которой в совершенстве владел Хэттон, а также к энергичным молодым мужчинам. Все это часто мешало ей трезво оценивать происходящее. К счастью, Хэттон был верен королеве и на предательство не способен. С Рэли Елизавета справилась лучше, чем с Эссексом, так и не пожаловав ему места в Тайном совете. Эссекс же, в отличие от Рэли, хотя поначалу и пользовался одобрением Лестера, Хэттона и Бёрли, все же королеве стоило лишить его своей милости гораздо раньше. Если Елизавета когда-либо думала, что он сможет заменить ей «милого Робина», то она жестоко ошибалась.

После того как один за другим скончались Уолсингем, Лестер, Хэттон и Бёрли, наиболее близкими советниками королевы стали Роберт Сесил, Ноттингем, Бакхёрст и архиепископ Уитгифт. Эссексу же оставалось показать себя в качестве военачальника. Когда этот тесный кружок оказался во главе двора, Елизавета поняла, что ее обычный прием — настроить отдельных лиц друг против друга — становится все менее эффективным. Но даже во время смертельной вражды между Эссексом и Сесилом королева не теряла контроля над ситуацией при дворе. Зная о том, что последнее слово всегда остается за ней, министры были вынуждены сглаживать свои разногласия, прежде чем преподнести ей окончательный совет. Попытки повлиять на нее в частном порядке, которые нередко предпринимал Эссекс, почти всегда терпели неудачу. Эта была ошибка, которой граф Лестер, любимые «очи» королевы, не допускал никогда, хоть и обладал множеством других недостатков.

К концу правления Елизаветы атмосфера при дворе стала тяжелой, если не гнетущей. Наиболее предусмотрительные следили за тем, что говорят и пишут, — письма могли читаться и перехватываться. «Беда караулит, и лучшее оружие — молчание», — пишет Роберт Маркэм в письме Джону Харингтону незадолго до того, как тот вместе с Эссексом отправится в Ирландию[1632]. Вернувшись, Харингтон характеризует происходящее следующей эпиграммой: «Живешь при дворе — языком не болтай, / а хочешь раздолья — езжай в другой край»[1633].

Тщеславие и раздражительность Елизаветы нередко способствовали лихорадочной суете при дворе. В дурном настроении она могла позволить себе наброситься с упреками на кого угодно, начиная с горничных и заканчивая членами Тайного совета, и в определенные моменты от нее стоило держаться подальше. Их переписка с Яковом бывала порой до того язвительной, что превращалась в настоящую перепалку. Однажды, выходя от королевы с «печальным ликом», Хэттон посоветовал Харингтону ни о чем ее не спрашивать: «Если у вас есть прошение, умоляю вас отложить его. Солнце сегодня не светит»[1634]. Однако гораздо чаще, чем могло показаться, эти вспышки были нацелены лишь на то, чтобы указать подданным на их место. Елизавета была остра на язык, но не устраивала кровавых боен, какие нанесли тяжелый урон репутации ее отца, когда вельможа за вельможей, придворный за придворным, министр за министром отправлялись на эшафот по обвинению в измене. Ее двор был куда более безопасным местом, несмотря на зверства ее безумного «охотника за католиками» Ричарда Топклиффа.

Генрих VIII со сверхъестественной точностью угадал две области, в которых правитель-женщина будет особенно уязвима: ведение войн и передача власти. Задокументировано по крайней мере два случая, когда он сам вставал во главе армии, но Елизавета этого сделать не могла. Она обращалась к своим войскам со всем присущим ей боевым пылом, но война все равно оставалась сугубо мужским делом. И все же ей более двадцати лет удавалось успешно сдерживать мощь Испании. Без военной и финансовой помощи Елизаветы Генриху IV или Нидерландам, скорее всего, пришлось бы капитулировать, однако ее победа была обусловлена в той же мере ее стратегией, что и просчетами самого Филиппа II и просто удачей. Подданные Елизаветы вдохновенно мечтали о военной славе и отказывались подчиняться женщине. Так поступал и Лестер во время военного похода в Нидерланды, и Рэли в начале его экспедиции в Панаму, и Эссекс — в Португалии, Руане и Ирландии. Более того, в ходе кампаний в Кадисе и на Азорских островах Эссекс либо вынужденно отклонялся от указаний королевы, либо сознательно не следовал им, полагая, что ему лучше знать, что делать.

После того как Эссекс подвел Елизавету, давшую ему карт-бланш, она твердо решила никогда больше не позволять ему (или Рэли) вовлекать себя в агрессивную военную кампанию. Эта решимость вкупе с серьезными финансовыми затруднениями объясняет ее в целом оборонительный подход к войне. Военные амбиции Елизаветы были нацелены главным образом на выживание и безопасность, а не на победу.

С ностальгией вспоминая сражения того времени уже после заключения Яковом мира с Испанией в 1604 году, Рэли говорит: «Если бы покойная королева верила своим воинам так же, как она верила своим писцам, мы бы еще в ее годы не оставили камня на камне от Испании и разбили в прах ее королей, как в старые времена. Но Ее Величество отнеслась к этому с небрежением»[1635]. Эта выразительная цитата часто используется биографами Елизаветы в доказательство ее осторожности и колебаний, свойственных женскому характеру, из-за чего ее военные кампании были лишены масштабного замысла и необходимой для победы щедрости в распределении ресурсов. По словам Рэли, если бы война велась более агрессивно под руководством военачальника со стратегическим подходом к ведению войны на суше и на море (здесь он конечно же подразумевал кого-то вроде себя самого), война в скором времени вышла бы на самоокупаемый уровень, а бравые воины, которых королева оставила не у дел, изменили бы будущее страны.

Елизавета считала подобные мысли химерой. Ее сдержанный, всецело оборонительный подход был, как она твердо верила, не худшим из двух, а единственно возможным способом примирить налогоплательщиков с мерами, принимаемыми для защиты протестантской Англии от католиков. В любом случае мнение о том, что в войне она вела себя более осмотрительно и нерешительно, чем обычно, проистекает из убежденности ее современников относительно слабости и переменчивости женской природы. Иногда Елизавета умышленно эксплуатировала эти стереотипы и придавала им оглушительную риторическую мощь, как, например, в Тилбери, где она торжественно заявила собравшимся: «У меня тело слабой и хрупкой женщины, но сердце и нутро короля — короля Англии».

Вместе с тем Елизавета, вне всяких сомнений, не любила рисковать. И когда ей не удавалось обойти острые углы, она предпочитала подождать и посмотреть, каким образом время может прийти ей на помощь. Когда подобную предусмотрительность проявлял главный противник Елизаветы Филипп II, все восхищались его благоразумием, однако в случае Елизаветы реакция была прямо противоположной. Сама же она считала, что нет ничего страшнее военных кредитов. Помимо собственных внушительных трат на морские военные кампании в Северной Европе и в последние годы в Ирландии королева одалживала крупные суммы Генриху IV и голландцам и все же умудрилась оставить Якову долгов всего на 365 000 фунтов стерлингов. Именно Яков, а не Елизавета умудрится за десять лет мирного времени привести страну в состояние на грани банкротства.

В своем последнем письме к Якову, в котором королева немало его ругает, она излагает свою версию событий. Адресуя послание в равной степени как племяннику, так и будущим поколениям, она с предельной ясностью описывает те позиции, которые старалась удержать с момента голландского бунта. По ее словам, все началось с предложения Генеральных штатов стать их сувереном, которое она получила еще в 1576 году. В тот момент она оказалась перед серьезной нравственной дилеммой: как сочетать законность дела бунтовщиков с идеалом дарованной Богом монархии. На протяжении долгой войны в ее планы никогда не входил захват или вторжение на территорию другого правителя. Елизавета писала, что не хотела нарушать своих принципов и полагала своей целью выступить посредником между Испанией и Голландией, чтобы помочь жителям Нидерландов вернуть их стародавние свободы и освободиться от оккупационной армии. Когда Филипп II отказался вести переговоры, она предложила голландцам сугубо оборонительную поддержку. В ответ на это Филипп объявил ей войну. После этого королева была вынуждена помогать Генриху IV в защите Франции от тиранов-католиков. Елизавета пыталась всего лишь восстановить статус-кво в Северной Европе, не более и не менее, в то время как Филипп планировал свергнуть и убить ее, а также захватить ее страну.

«Заслуживаю ли я такой награды — заговора против моей жизни и моего королевства? — спрашивает она. — Не должна ли я защищать себя и лишить его такого оружия?» Суть конфликта, по ее словам, заключается в том, что гордый Филипп отринул соглашения, которые с голландцами заключил еще его отец Карл V, и попытался прямо и жестоко подчинить их испанцам. «Я не стала бы вторгаться на чужую территорию, но они владеют ею лишь на основании этих соглашений», — пишет Якову королева. Нарушая их, Филипп провоцировал войну. Если бы этих соглашений не было, королева Англии не стала бы защищать бунтовщиков в «злосчастной ссоре» с их законным правителем[1636].

Вопрос наследования трона поставил Елизавету перед лицом еще одного, еще более трудного выбора. Чтобы гарантировать продолжение ее династии, нужен был наследник, что, в свою очередь, означало брак, сопряженный с проблемой выбора достойного супруга и риском, что придется подчинить себя и страну его власти, как это случилось с ее сводной сестрой Марией Кровавой. С другой стороны, решение остаться одинокой грозило обернуться хаосом или даже гражданской войной. Когда королева была еще в детородном возрасте, ее неоднократно склоняли к тому, чтобы выйти замуж или выбрать наследника. Бёрли бесцеремонно настроил против Елизаветы парламент и даже разрабатывал идею ввести законодательный механизм, по которому в случае ее внезапной смерти трон мог перейти только к представителю протестантской веры. Менопауза освободила ее, ведь в том, чтобы склонять к браку бесплодную женщину, не было никакого смысла, но она же более остро поставила проблему наследования трона. В отличие от членов Тайного совета Елизавета считала, что объявление наследника ослабит, а не упрочит ее позиции, и предпочитала держать вопрос открытым. Со стороны подобная тактика Елизаветы казалась глубоко безответственной, однако она была тесно связана с памятью о тернистом пути во власти ее сводных брата и сестры. Если бы королева была довольна Яковом, то, приближаясь к своему 70-летнему юбилею, она уже разрешила бы трудный вопрос, но, судя по тону ее писем к нему, Елизавету глубоко возмущали своенравие и бесцеремонность племянника. Она предпочитала не давать никаких обещаний и довериться времени.

В конце концов время сыграло Елизавете на руку, хоть и нанесло ей урон в личном плане. После менопаузы королева начала стареть и поручила своим придворным поддерживать «культ» Глорианы, заказывая все более лестные портреты, а небольшие армии рабочих по месяцу или около того трудились над возведением уличных сооружений, воплощающих пасторальные фантазии королевы, во время ее летних путешествий по стране. В отличие от своего отца Елизавета никогда не поддавалась чарам легенды о себе, но после 1588 года начала верить, что Бог — протестант и Он на ее стороне. Выговаривая королю Генриху IV за то, что, перейдя в католичество, тот совершил выбор, который, как она считала, противоречит воле Божией и за который, возможно, ей тоже придется заплатить (если она продолжит его поддерживать), Елизавета дала понять, что ее религиозные убеждения всегда будут в центре ее мировоззрения. Дочь Генриха VIII чувствовала себя призванной Богом на спасение Северной Европы.

Пока ухаживания молодых красавцев, таких как Рэли и Эссекс, тешили ее тщеславие, в глазах придворных королева выглядела нелепой. Культ Глорианы достиг такого размаха, что несколько отравил придворную культуру. Весь двор обязан был верить в то, что королева чуть ли не вторая Мадонна: табу, которое нарушил Эссекс, пробормотав, что «ум ее стал так же худ, как и стан».

Для подавляющего большинства подданных, которых королева абстрактно звала «мой народ» и чью любовь считала неоспоримой с момента своего восшествия на престол, двор был отдельным миром. В 1601 году Елизавета красноречиво обращается к членам парламента: «Я согласилась стать свечой истинного девства, чтобы своей жизнью освещать и укреплять тех, кто ниже меня», — но здесь она обманывает себя[1637]. Для большинства, которому приходилось преодолевать порой неимоверные трудности, просто чтобы выжить, королева была лишь образом, маячившим вдалеке, а то и просто именем. Социальные и экономические последствия длительной войны сильно ударили по уровню жизни населения, однако вместо того, чтобы предпринять необходимые меры по восстановлению нарушенного равновесия, Елизавета ждала, что это сделают городские и окружные магистраты. Положение ухудшилось в несколько раз, когда тысячи тяжелораненых и больных солдат и матросов без средств к существованию начали возвращаться домой. Так Елизавета отплатила тем, кто бился с Непобедимой армадой, — оставила их умирать в трущобах. Из всех военных, которые сопровождали Эссекса и сэра Джона Норриса в Северной Франции, милости королевы удостоились лишь высокородные офицеры, но не простые пехотинцы, которым пришлось своим ходом добираться домой, мучась от голода. Елизавета всю жизнь была ужасным снобом.

В последние годы жизни королева часто болела, но вплоть до момента смерти Кейт Кэри ее ум оставался живым и гибким. Одному Сесилу удавалось обманывать ее, и то на протяжении всего двух лет. Заявления некоторых биографов о том, что незадолго до смерти ей неким образом удалось обнаружить факт тайной переписки между Лондоном и Эдинбургом, не имеют под собой реальной основы[1638]. Не можем мы судить и о том, сколь далеко продвинулись ее догадки относительно того, что Сесил намеренно подстроил провал Эссекса в Ирландии.

Если бы Елизавете пришлось судить саму себя, она бы сочла своим самым серьезным испытанием вовсе не угрозу Непобедимой армады в 1588 году и не последующие морские походы, а казнь Марии Стюарт. Наиглавнейшей целью Елизаветы была защита идеала установленной Богом монархии. Она всегда считала, что, подписав смертный приговор своей шотландской кузине, она подорвет авторитет монархический, после чего Англия погрузится в дикие, необузданные, первобытные времена короля Лира, правителя вересковых пустошей. Ей просто не повезло жить в эпоху, когда нюансы династической преемственности вступили в борьбу с идеалами подлинно протестантского государства. В то время как Елизавета склонялась к идеалам наследственности, в лице Бёрли побеждали идеи протестантизма. Причиной тому главным образом Религиозные войны во Франции и героическая борьба нидерландских кальвинистов. По обе стороны религиозного конфликта находилось множество людей, готовых оправдать заговор с целью убийства, выборную монархию или еще что похуже.

К 1601 году Елизавета обнаружила, что ее парламент не на шутку разобщен, а подданные требуют перемен. Самым страшным кошмаром королевы были «толпы людей за дверью, заявляющих, что все они честные граждане», заполонившие приемную палаты общин и устроившие публичную демонстрацию с целью заставить парламент «проявить сочувствие к их бедам». Такое положение дел напоминало ей о заговоре Эссекса, «трагедии», которую «разыграли на улицах города и в домах лондонцев сорок раз». Такие требования подразумевали, что монархия должна стать подотчетной парламенту, а парламент — народу, а идеи такого рода были для Елизаветы совершенно неприемлемы.

Последнее слово пусть останется за Рэли, блестящим оратором. Оправдываясь перед своими обвинителями на заседании суда в Винчестере, он гениально охарактеризовал положение королевы в последние годы и недели ее царствования. Он описал ее как «даму, которую время застигло врасплох»[1639]. Не только скорбь по Кейт Кэри явилась причиной смерти королевы — если сообщения о том, что траур по фрейлине приблизил ее конец, вообще можно считать достоверными. Елизавета оплакивала кончину Англии — той Англии и тех идеалов, которыми так дорожили она и ее отец. Королева, может быть, и оставалась все той же, но мир вокруг нее стал уже другим.

И это было ее истинной трагедией.

Благодарности

Благодаря открытию новых источников, в том числе в Северной Европе, об эпохе правления Елизаветы, написание этой книги стало для меня подлинной экспедицией к неизведанным берегам. Выражаю особую благодарность сотрудникам Большого зала Национального архива в Кью за их неоценимую помощь, а также кураторам «корпуса Ришелье» Национальной библиотеки Франции за предоставленные ими электронные версии целого ряда дипломатических документов. Сотрудники Национального архива Бельгии в Брюсселе, удачно расположенного рядом с Королевскими музеями изящных искусств, сделали много больше, чем велит им служебный долг, позволив мне рыться в несметном количестве коробок и папок с документами. Благодаря им мне удалось обнаружить, что действительная нумерация ряда документов не соответствует нумерации в электронных каталогах. Как всегда, огромную помощь оказали работники Британской библиотеки, Библиотеки Кембриджского университета, Шекспировской библиотеки Фолджера и Лондонской библиотеки. Генеалогические древа, а также карты Северной Франции, Нидерландов и Ирландии были оцифрованы Ричардом Гаем. В работе с картинами, другими изображениями, а также в вопросах прав на их воспроизведение мне помогли разобраться Эмма Браун и Изабель Йейтс.

Новые электронные методы поиска стали для меня большим подспорьем, хотя большинство документов все равно приходилось изучать по старинке. Так, множество любопытнейших открытий было сделано мною в архивах совершенно случайно во время чтения рукописей «вживую». Я бесконечно благодарен своим студентам — бывшим и нынешним — в Колледже Клэр в Кембридже. Они были первыми слушателями, на которых я обкатывал новые материалы, и они неизменно помогали мне своими тонкими замечаниями и вопросами. Многим я обязан д-ру Гэбриелу Хитону, сотрудничающему с аукционным домом «Сотбис», за то, что он предоставил мне возможность изучить недавно обнаруженные письма Марии Стюарт перед тем, как они были проданы с молотка.

Я восхищаюсь своими агентами в Лондоне и Нью-Йорке Питером Робинсоном и Грен Фокс и благодарен им за постоянную поддержку и полезные советы. Я выражаю благодарность Венеции Баттерфилд и Дэниелу Крю, редакторам издательства «Викинг Паблишерс», за быструю и внимательную работу. Их замечания и предложения по первому варианту рукописи были бесценными. Последний вариант рукописи был блестяще подготовлен Сарой Дэй. А под чутким надзором редактора Кейт Тейлор книга вышла в свет без лишних трудностей. Я благодарен всем.

В течение четырех лет моей супруге Джулии пришлось делить наше жилье с Елизаветой, Бёрли, Хэттоном, Рэли, Эссексом, Робертом Сесилом и другими персонажами. Она обсуждала со мной все черновые варианты — порой в два-три часа утра, потеряв счет выпитым чашкам чая. По мере того как приближался срок сдачи книги, ей приходилось жертвовать своей работой. Она научилась терпеть и уважать Елизавету, которая настолько влилась в нашу жизнь, что в это трудно поверить. Совершенно точно, что в 2004 году, когда я работал над биографией Марии Стюарт, я бы ни за что не поверил, что ее кузина однажды станет настолько большой частью моей жизни. За всю помощь и поддержку отблагодарить Джулию я просто не смогу, как не смогу вернуть безвозвратно отнятых мгновений любви и заботы. Те из моих читателей, которые уже привыкли к тому, что в благодарностях я также упоминаю своих домашних животных, будут рады узнать, что Сьюзи и Типпи поживают прекрасно, а недавно к ним присоединилась Мисти. Мы нашли ее у порога — черного, голодного и холодного котенка, брошенного предыдущими хозяевами, но не теряющего надежду обрести новый кров.

Лондон

10 ноября 2005 г.

Приложение

УСЛОВНЫЕ СОКРАЩЕНИЯ

AGR Archives Générales du Royaume, Brussels

AGS Archivo General de Simancas

APC Acts of the Privy Council of England, New Series, ed. J. R. Dasent, 46 vols. (London, 1890–1964)

Bath MSS Calendar of the Manuscripts of the Most Honourable The Marquess of Bath, 5 vols. (London, 1904–1980)

BIHR Bulletin of the Institute of Historical Research

Birch, Memoirs Memoirs of the Reign of Queen Elizabeth from 1581 till Her Death, ed. T. Birch, 2 vols. (London, 1754)

Birch, Hist. View An Historical View of the Negotiations between the Courts of England, France, and Brussels, from the Year 1592 to 1617, ed. T. Birch (London, 1749)

Bodleian Bodleian Library, Oxford

BL British Library, London

BNF Bibliothèque Nationale de France, Paris

Bond The Complete Works of John Lyly, ed. R. W. Bond, 3 vols. (Oxford, 1902)

Camden W. Camden, The History of the Most Renowned and Victorious Princess Elizabeth, Late Queen of England, 3rd edn (London, 1675)

CCM Calendar of Carew Manuscripts Preserved in the Archiepiscopal Library at Lambeth, ed. J. S. Brewer and W. Bullen, 6 vols. (London, 1867–1873)

Chamberlain Letters Written by John Chamberlain during the Reign of Elizabeth I, ed. S. Williams, Camden Society, Old Series, 79 (1861)

Chambers E. K. Chambers, The Elizabethan Stage, 4 vols. (Oxford, 1923)

CKJVI Correspondence of King James VI of Scotland with Sir Robert Cecil and Others in England during the Reign of Elizabeth I, ed. J. Bruce, Camden Society, Old Series, 78 (1861)

Collins Letters and Memorials of State: Collections Made by Sir Henry Sydney, Knight of the Garter, Lord President of the Marches of Wales, etc., ed. R. Collins, 2 vols. (London, 1746)

CP Cecil Papers, Hatfield House (BL and Folger Shakespeare Library)

CSPC Calendar of State Papers, Colonial, ed. W. N. Sainsbury, 45 vols. (London, 1860–1970)

CSPD Calendar of State Papers, Domestic, Edward VI, Mary, Elizabeth I and James I, ed. R. Lemon and E. Green, 12 vols. (London, 1856–1872)

CSPD Mary Calendar of State Papers, Domestic Series, of the Reign of Mary I, 1553–1558, ed. C. S. Knighton (London, 1998)

CSPF Calendar of State Papers, Foreign, ed. W. B. Turnbull, J. Stevenson and A. J. Crosby, 25 vols. in 28 parts (London, 1861–1950)

CSPSM Calendar of State Papers Relating to Scotland and Mary, Queen of Scots, 1547–1603, ed. J. Bain and W. K. Boyd, 13 vols. (London, 1898–1969)

CSPSp, 1st Series Calendar of Letters, Despatches, and State Papers Relating to the Negotiations between England and Spain, ed. G. A. Bergenroth, P. de Gayangos and M. A. S. Hume, 13 vols. (London, 1873–1954)

CSPSp, 2nd Series Letters and State Papers Relating to English Affairs Preserved Principally in the Archives of Simancas, ed. M. A. S. Hume, 4 vols. (London, 1892–1899)

CSPV Calendar of State Papers and Manuscripts Relating to English Affairs in the Archives and Collections of Venice and in Other Libraries of Northern Italy, ed. R. Brown, G. Cavendish-Bentinck and H. F. Brown, 38 vols. (London, 1864–1947)

CUL Cambridge University Library

De L’Isle And Report on the Manuscripts of Lord De L’Isle and Dudley Preserved at Penshurst

Dudley MSS Place, 6 vols. (London, 1925–1966)

De Maisse A Journal of All That Was Accomplished by Monsieur de Maisse, Ambassador in England… Anno Domini 1597, ed. and trans. G. B. Harrison and R. A. Jones (London, 1931)

Devereux Lives and Letters of the Devereux, Earls of Essex, 1540–1646, ed. W. B. Devereux, 2 vols. (London, 1853)

D’Ewes The Journals of All the Parliaments during the Reign of Queen Elizabeth, ed. S. D’Ewes (London, 1682)

DIB Dictionary of Irish Biography, ed. J. McGuire and J. Quinn, 9 vols. (Cambridge, 2009) and http://dib. cambridge. org/

EAC Elizabeth I: Autograph Compositions and Foreign Language Originals, ed. J. Mueller and L. S. Marcus (Chicago, 2003)

ECW Elizabeth I: Collected Works, ed. L. S. Marcus, J. Mueller and M. B. Rose (Chicago, 2000)

EHR English Historical Review

Ellis Original Letters, Illustrative of British History, ed. H. Ellis, 3 series, 11 vols. (London, 1824–1846)

FF Ancien Fonds Français

Finch MSS Report on the Manuscripts of Allan George Finch, Esq., of Burley-on-the-Hill, Rutland, 5 vols. (London, 1913–1970)

Foedera Foedera, Conventiones, Litterae et Cuiuscunque Generis Acta Publica inter Reges Angliae et Alios Quosuis Imperatores, Reges, Pontifices, Principes vel Communitates, ed. T. Rymer, 20 vols. (London, 1726–1735)

Folger Folger Shakespeare Library, Washington DC

Guildhall Guildhall Library, London

Hakluyt The Principal Navigations, Voyages, Traffiques and Discoveries of the English Nation, ed. R. Hakluyt, 2 vols. in 1 (London, 1599)

Hardwicke State Papers Miscellaneous State Papers from 1501 to 1726, ed. P. Yorke, 2nd Earl of Hardwicke, 2 vols. (London, 1778)

Harington J. Harington, Nugae Antiquae. Being a Miscellaneous Collection of Original Papers in Prose and Verse, Written… by Sir John Harington, new edn, 3 vols. (London, 1792)

Harleian Miscellany The Harleian Miscellany, Or, A Collection of Scarce, Curious, and Entertaining Pamphlets and Tracts, as Well in Manuscript as in Print, Found in the Late Earl of Oxford’s Library, 2 vols. (London, 1808)

Harrison The Elizabethan Journals. Being a Record of the Things Most Talked of during the Years 1591–1603, ed. G. B. Harrison, 3 vols. in 1 (London, 1938)

Hartley Proceedings in the Parliaments of Elizabeth I, ed. T. E. Hartley, 3 vols. (Leicester, 1981–1995)

Hatfield MSS Calendar of the Manuscripts of the Most Honourable the Marquis of Salisbury Preserved at Hatfield House, 24 vols. (London, 1883–1976)

Haynes A Collection of State Papers… left by William Cecil, Lord Burghley, ed. S. Haynes (London, 1740)

HEH Henry E. Huntington Library, San Marino, California

HLQ Huntington Library Quarterly

HMC Historical Manuscripts Commission

HJ Historical Journal

HR Historical Research

JEH Journal of Ecclesiastical History

JMH Journal of Modern History

LASPF List and Analysis of State Papers, Foreign, ed. R. B. Wernham, 7 vols. (1964–2000)

Lambeth Lambeth Palace Library

Laughton State Papers Relating to the Defeat of the Spanish Armada, Anno 1588, ed. J. K. Laughton, 2 vols. (London, 1894)

Lettenhove Relations Politiques des Pays-Bas et de l’Angleterre sous le Règne de Philippe II, ed. K. de Lettenhove, 11 vols. (Brussels, 1882–1900)

Lettres de Henri IV Recueil des Lettres Missives de Henri IV, ed. M. Berger de Xivrey and J. Guadet, 9 vols. (Paris, 1843–1876)

Lodge Illustrations of British History, Biography and Manners… Exhibited in a Series of Original Papers Selected from the Manuscripts of the Noble Families of Howard, Talbot and Cecil, ed. E. Lodge, 2nd edn, 3 vols. (London, 1838)

LQE The Letters of Queen Elizabeth, ed. G. B. Harrison (London, 1935)

LQEJ Letters of Queen Elizabeth and King James VI of Scotland, ed. J. Bruce, Camden Society, Old Series, 46 (1849)

LSP, James VI Letters and State Papers during the Reign of King James VI, ed. J. Maidment (Edinburgh, 1838)

MS Manuscript

Murdin A Collection of State Papers… left by William Cecil, Lord Burghley, ed. W. Murdin (London, 1759)

Nichols The Progresses and Public Processions of Queen Elizabeth… Illustrated with Historical Notes, ed. J. Nichols, new edn, 3 vols. (London, 1823)

NA National Archives, London

ODNB The New Oxford Dictionary of National Biography, ed. C. Matthew and B. Harrison, 60 vols. (Oxford, 2004) and http://www. oxforddnb. com/public/index. html

RO Record Office

Rutland MSS The Manuscripts of His Grace the Duke of Rutland, Preserved at Belvoir Castle, 4 vols. (London, 1888–1905)

RQ Renaissance Quarterly

SCJ Sixteenth-Century Journal

Secret Corr. The Secret Correspondence of Sir Robert Cecil with James VI, King of Scotland, ed. D. Dalrymple (Edinburgh, 1766)

SHR Scottish Historical Review

Spedding The Letters and the Life of Francis Bacon, ed. J. Spedding, 7 vols. (London, 1861–1874)

SR Statutes of the Realm, ed. A. Luders, T. E. Tomlins and J. Caley, 11 vols. (London, 1810–1828)

State Trials A Collection of State Trials and Proceedings for Treason and Other Crimes and Misdemeanours from the Reign of King Richard II to the Reign of King George II, 3rd edn, 6 vols. (London, 1742)

Stow, 1592 edn J. Stow, The Annales of England (London, 1592)

Stow, 1605 edn J. Stow, The Annales of England…… Continued until This Present Year 1605 (London, 1605)

Stow, 1631 edn Annales, Or A General Chronicle of England, Continued and Augmented unto the End of This Present Year 1631 (London, 1631)

Townshend Historical Collections, Or An Exact Account of the Proceedings of the Four Last Parliaments of Q[ueen] Elizabeth, ed. H. Townshend (London, 1680).

TRHS Transactions of the Royal Historical Society

TRP Tudor Royal Proclamations, ed. P. Hughes and J. F. Larkin, 3 vols. (London, 1964–1969)

Unton Correspondence of Sir Henry Unton, Knight, Ambassador from Queen Elizabeth to Henry IV, King of France in the Years 1591 and 1592, ed. J. Stevenson (London, 1847)

Winwood Memorials of Affairs of State in the Reigns of Q[ueen] Elizabeth and K[ing] James I… from the Original Papers of the Right Honourable Sir Ralph Winwood, ed. E. Sawyer, 2 vols. (London, 1725)

Wright Queen Elizabeth I and Her Times, ed. T. Wright, 2 vols. (London, 1838)

РУКОПИСИ ИЗ НАЦИОНАЛЬНОГО АРХИВА (ЛОНДОН) ОБОЗНАЧЕНЫ ПРИСВОЕННЫМИ ИМ ШИФРАМИ

C76 Chancery, Treaty Rolls

E112 Exchequer, King’s Remembrancer, Bills, Answers, etc.

E192 Exchequer, King’s Remembrancer, Private Papers and Exhibits, Supplementary

E351 Exchequer, Lord Treasurer’s Remembrancer and Pipe Offices, Declared Accounts (Pipe Office)

KB8 King’s Bench (Crown Side), Bag of Secrets

LC2 Lord Chamberlain’s Department, Special Events

LC5 Lord Chamberlain’s Department, Miscellanea

PC2 Privy Council, Registers PROB11 Prerogative Court of Canterbury, Registered Copy Wills

REQ 2 Court of Requests, Proceedings, Henry VII to Charles I

SO 3 Signet Office, Docquet Books

SP 11 State Papers, Domestic, Mary

SP 12 State Papers, Domestic, Elizabeth

SP 15 State Papers, Domestic, Addenda, Edward VI to James I

SP 46 State Papers, Supplementary

SP 52 State Papers, Scotland, Series I, Elizabeth I

SP 53 State Papers, Scotland, Series I, Mary, Queen of Scots

SP 59 State Papers, Scotland, Border Papers

SP 63 State Papers, Ireland, Elizabeth I to George III

SP 70 State Papers, Foreign, General Series, Elizabeth I

SP 77 State Papers, Foreign, Flanders

SP 78 State Papers, Foreign, France

SP 83 State Papers, Foreign, Holland and Flanders

SP 84 State Papers, Foreign, Holland

SP 94 State Papers, Foreign, Spain

SP 97 State Papers, Foreign, Turkey

SP 98 State Papers, Foreign, Tuscany

SP 99 State Papers, Foreign, Venice

SP 101 State Papers, Foreign, Newsletters

SP 102 State Papers, Foreign, Royal Letters

SP 103 State Papers, Foreign, Treaty Papers

STAC5 Court of Star Chamber, Proceedings, Elizabeth I

ИЛЛЮСТРАЦИИ

Портрет, на котором Елизавета держит в руках сито — символ девственности. Квентин Массейс Младший, ок. 1583 г. Бриджменская библиотека искусств (The Bridgeman Art Library) (© Pinacoteca Nazionale, Siena, Italy / Bridgeman Images)

Неизвестная женщина, одна из фрейлин Елизаветы, предположительно юная Кейт Кэри, дочь лорда Хансдона. Английская школа

В правом верхнем углу портрета кисти Стевена ван дер Мейлена указан возраст женщины — 38 лет. С большой долей вероятности изображена Кейт Кэри, двоюродная племянница Елизаветы, жена сэра Фрэнсиса Ноллиса. Если это так, то, учитывая, что картина датируется 1562 годом, возраст может не совпадать. Впрочем, подобные ошибки характерны для портретной живописи эпохи Тюдоров — возраст или даты часто исправлялись, переписывались и добавлялись последующими владельцами картин или реставраторами

Анна Датская. Мастерская Николаса Хиллиарда, после 1603 г.

Летиция Ноллис. Английская школа, после 1603 г. Бриджменская библиотека искусств (The Bridgeman Art Library) (© Private Collection / Bridgeman Images)

Мария, королева Шотландии. Николас Хиллиард, 1578 г. Бриджменская библиотека искусств (The Bridgeman Art Library) (© Victoria and Albert Museum, London / Bridgeman Images)

Елизавета правит второй вариант своего ответа на прошение парламента 1586 года казнить Марию Стюарт. На рукописи видны вставки между строк и зачеркивания. Британская библиотека (British Library. Lansdowne MS94, art. 35, fo. 87) (© The British Library, 2016)

Копия смертного приговора Марии Стюарт, подготовленная Робертом Билом лично для графа Кента, одного из членов комиссии, присутствовавших на церемонии в замке Фотерингей. Библиотека Ламбетского дворца (Lambeth Palace Library; MS4769, fo. 1)

Роберт Дадли, граф Лестер, в возрасте примерно тридцати пяти лет. Стевен ван дер Мейлен

Сэр Фрэнсис Уолсингем. Автор: Джон де Криц, ок. 1585(9) г.

Семья Генриха VIII. Копия картины Лукаса де Хере, подаренной Елизаветой Уолсингему ок. 1572 г. в период его службы послом во Франции

Уильям Сесил, лорд Бёрли, в костюме кавалера ордена Подвязки и с посохом лорд-казначея. Английская школа, после 1572 г. (возможно, 1585 г.). Бриджменская библиотека искусств (The Bridgeman Art Library) (© Burghley House Collection, Lincolnshire / Bridgeman Images)

Филипп II с орденом Золотого руна на груди и четками в левой руке. Автор: Софонисба Ангвиссола, 1573 г. Бриджменская библиотека искусств (The Bridgeman Art Library) (© Museo del Prado, Madrid, Spain / Bridgeman Images)

Портрет мужчины, с большой долей вероятности являющегося сэром Фрэнсисом Дрейком. Автор: Исаак Оливер, 1590 г. Бриджменская библиотека искусств (The Bridgeman Art Library) (© Victoria and Albert Museum, London / Bridgeman Images)

Шифр, который использовали в Бурбуре в 1588 году елизаветинские посланцы мира для отправки ей сообщения о результатах переговоров с представителями герцога Пармского. Национальный архив, Кью (National Archives, Kew; ref. SP 106/1, no. 14, fo. 49)

Один из недавно обнаруженных документов, в котором Елизавета униженно просит мира 20 июня 1588 года, месяц спустя после того, как Непобедимая армада уже вышла в море. Национальный архив Бельгии (Archives Générales du Royaume, Brussels, ref. T 109/587/2)

Роберт Деверё, граф Эссекс, изображенный как «Юноша среди розовых кустов». Автор: Николас Хиллиард, ок. 1588 г.

Роберт Деверё, граф Эссекс, с бородой-«лопатой», которую он отрастил в 1596 году в Кадисе. Эскиз Исаака Оливера, сделанный для граверов. Бриджменская библиотека искусств (The Bridgeman Art Library) (© Victoria and Albert Museum, London / De Agostini Picture Library / Bridgeman Images)

Сэр Уолтер Рэли на фоне изображения битвы при Кадисе. Рэли держит в руках трость как напоминание о тяжелом ранении в ногу, которое он получил во время битвы. Портрет приписывается Уильяму Сегару, 1598 г. Бриджменская библиотека искусств (The Bridgeman Art Library) (© National Gallery of Ireland, Dublin, Ireland / Bridgeman Images)

«Армадный портрет» Елизаветы, экземпляр из Уоберн-Эбби. Приписывается Джорджу Гауэру, ок. 1588 г. Бриджменская библиотека искусств (The Bridgeman Art Library) (© Woburn Abbey, Bedfordshire / Bridgeman Images)

Елизавета в возрасте пятидесяти девяти лет. Этот набросок предназначался для создания гравюр. Исаак Оливер, 1592 г. Бриджменская библиотека искусств (The Bridgeman Art Library) (© Victoria and Albert Museum, London / Bridgeman Images)

Письмо Елизаветы от 30 марта 1588 года с ее знаменитой подписью. Оно адресовано лорду Уиллоуби, преемнику графа Лестера в Нидерландах, и содержит указания в отношении городов Дордрехта и Гертрёйденберга. Клэр-колледж, Кембридж (Clare College, Cambridge) (© Courtesy of the Master, Fellows and Scholars of Clare College)

Черновик письма Елизаветы графу Эссексу, отзывающий его из Руана, с правками лорда Бёрли. В письме королева повелевает Эссексу извиниться перед королем Франции Генрихом IV «за столь бесславные действия». И язвительно прибавляет, что граф должен понимать причины ее недовольства, если только он «не совсем лишился чувств». 23 сентября 1591 г. Национальный архив, Кью (National Archives, Kew; ref. SP 78/25, fo. 388)

Гравюра с изображением Роберта Деверё, графа Эссекса, на фоне сражений в Кадисе, на Азорских островах, в Руане и Ирландии. Эссекс наделен едва ли заслуженными эпитетами: «добродетельнейший, мудрейший, милосердный и богоизбранный». Томас Коксон, 1600 г. Британский музей (British Museum; ref. O.7.283) (© The Trustees of the British Museum)

Посмертный портрет Роберта Дадли, графа Лестера, на фоне крушения Армады и битвы при Зютфене. Роберт Воган, 1588 г. Частная коллекция (фотография © John Guy, 2016)

Сэр Уолтер Рэли берет в плен губернатора испанской колонии Тринидад дона Антонио де Беррио во время ночного диверсионного рейда. 1595 г. Клэр-колледж, Кембридж (Clare College, Cambridge; shelfmark F.3.7) (© Courtesy of the Master, Fellows and Scholars of Clare College)

Встреча сэра Уолтера Рэли и вождя Топиавари на южном берегу реки Ориноко. 1595 г. Клэр-колледж, Кембридж (Clare College, Cambridge; shelfmark F.3.7) (© Courtesy of the Master, Fellows and Scholars of Clare College)

Роберт Сесил и его девиз: Sero, sed serio («Поздно, но всерьез»). Джон де Криц, ок. 1606 г. (возможно, 1602 г.) Бриджменская библиотека искусств (The Bridgeman Art Library) (© Hatfi eld House, Hertfordshire / Bridgeman Images)

Яков VI Шотландский и I Английский. Николас Хиллиард, ок. 1610 г.

Генрих IV Французский у стен Парижа. Французская школа, 1594 г. Бриджменская библиотека искусств (The Bridgeman Art Library) (© Musée de la Ville de Paris, Musée Carnavalet, Paris / Bridgeman Images)

Елизавета в возрасте шестидесяти двух или шестидесяти трех лет. Мастерская Маркуса Герартса Младшего, ок. 1596 г. Елизаветинские сады, Мантео, Северная Каролина (The Elizabethan Gardens, Manteo, North Carolina). Фотограф: Рей Мэтьюс (© Courtesy of The Elizabethan Gardens)

Эрцгерцог Альбрехт Австрийский и его супруга испанская инфанта Изабелла Клара Евгения, ок. 1600 г.

Наиболее распространенный портрет пожилой Елизаветы. Изначальный набросок сделан Исааком Оливером в 1592 г., а гравюра на его основе — Криспейном де Пассе в 1596 г.

Крупный план, наиболее достоверно отображающий черты лица и длинные тонкие пальцы королевы. Картина кисти немецкого гравера Лондонского монетного двора Яна Рутлингера, 1585 г. или 1590–1600 гг. Британский музей (British Museum; ref. 1905.0414.45) (© The Trustees of the British Museum)

«Портрет Елизаветы с радугой» — пример использования «маски юности», своеобразного метода ретроспективного изображения королевы с лицом тридцатилетней молодой женщины. Маркус Герартс Младший, ок. 1602 г. Бриджменская библиотека искусств (The Bridgeman Art Library) (© Hatfi eld House, Hertfordshire / Bridgeman Images)

Надгробие Елизаветы в северном нефе капеллы Генриха VII в Вестминстерском аббатстве. Создавалось по приказу Якова I и закончено в 1606 году. Гравюра Виллема или Магдалены ван де Пассе, ок. 1620 г. Частная коллекция

Примечания

1

Более полную версию см.: http://bit. ly/1YDcV7z.

2

Более полную версию см.: http://bit. ly/1Vy6Bk5.

3

Полное название — Annales Rerum Gestarum Angliae et Hiberniae Regnante Elizabetha. — Здесь и далее, если не указано иное, прим. ред.

4

О том, чем Кэмден обязан Уильяму и Роберту Сесилам, см.: BL, Additional MS36294, fo. 24. О роли Бёрли в восхождении юной Елизаветы: J. Guy. The Children of Henry VIII. Oxford, 2013. P. 136–137.

5

Мнение, высказанное в книге, всецело принадлежит мне, но схожие мысли представлены и в других работах: C. Haigh. Introduction // The Reign of Elizabeth I, C. Haigh (ed.). London, 1984. P. 6–11. Подробнее о создании «Анналов» Кэмдена см.: P. Collinson. One of Us? William Camden and the Making of History // TRHS, 6th Series, 8. 1998. P. 151–163. О недостатках труда Кэмдена см.: P. Collinson. William Camden and the Anti-Myth of Elizabeth: Setting the Mould? // The Myth of Elizabeth. S. Doran, T. S. Freeman (ed.). London, 2003. P. 79–93.

6

См. к примеру: Annales, Or, The History of the Most Renowned and Victorious Princesse Elizabeth. R. Norton (trans.). London, 1635. sig. b; P. Collinson. Elizabeth I and the Verdicts of History // HR, 76 (2003). P. 480.

7

Строго говоря, они не были двоюродными сестрами, хотя и называли в письмах друг друга кузинами. Мария Стюарт — правнучка Генриха VII, деда Елизаветы, то есть cousin once removed королевы Англии. — Прим. автора.

8

L. Strachey. Elizabeth and Essex. London, 1928; repr. 1971. P. 22–24.

9

V. Woolf. The Art of Biography // Selected Essays. D. Bradshaw (ed.). Oxford, 2008. P. 116–123.

10

Strachey. Elizabeth and Essex. P. 11.

11

Более раннюю попытку встать на защиту этой позиции см.: J. E. Neale. The Sayings of Queen Elizabeth // History, 10 (1925). P. 212–233.

12

Опись содержит лишь внутренние государственные бумаги последних лет правления. Внешнеполитические документы после июля 1589 года в опись не заносились, и по этой причине обо всем, что происходило до декабря 1596 года, мы имеем обрывочное представление. С этого момента в напечатанном виде нет бумаг до 1603 года, а значит, необходимые документы приходилось искать методом проб и ошибок. Значительная часть переписки Бёрли и Роберта Сесила, хранящейся ныне в усадьбе Хэтфилд-хаус, собрана в HMC, Hatfield MSS, III–XIV, отдельные документы напечатаны Мердином (Murdin). Однако большая доля важнейших бумаг в четырех крупнейших собраниях (BL, Cotton, Lansdowne, Harleian and Additional collections) до сих пор не напечатана и даже не описана.

13

E351/542–3. См. также BL, Harleian MSS1641–2. Документы содержат больше информации, чем представлено в Chambers, IV. P. 77–116, где говорится преимущественно о театрализованных представлениях и увеселениях. План и сопутствующие данные см. в: M. H. Cole, The Portable Queen: Elizabeth I and the Politics of Ceremony. Amherst, MA, 1999. P. 180–235; См. мой обзор в: Albion, 33. 2001. P. 641–642.

14

Letters of the Kings of England. J. O. Halliwell (ed.). 2 vols.. London, 1848), I, P. 297–320; J. Guy. A Daughter s Love: Thomas and Margaret More. London, 2008. P. 219–264.

15

J. Guy. The Children of Henry VIII. Oxford, 2013. P. 76.

16

G. R. Elton. Policy and Police: The Enforcement of the Reformation in the Age of Thomas Cromwell. Cambridge, 1972. P. 176–177.

17

Records of the Reformation: The Divorce, 1527–1533. N. Pocock (ed.). 2 vols.. Oxford, 1870. II. P. 386.

18

M. Levine. Tudor Dynastic Problems, 1460–1571. London, 1973. P. 74.

19

Foedera, XV. P. 112–114.

20

Foedera, XV. P. 110–117; The State of England AD1600 by Thomas Wilson. F. J. Fisher (ed.). Camden Society, 3rd Series, 52. 1936. P. 8–9.

21

E. W. Ives. Lady Jane Grey: A Tudor Mystery. Oxford, 2009. P. 137–168.

22

Inner Temple, London, Petyt MS538, vol. 47, fo. 317.

23

G. Redworth. “Matters Impertinent to Women”: Male and Female Monarchy under Philip and Mary, I, 112. 1997. P. 597–613.

24

J. M. Richards. Mary Tudor as “Sole Queen”? Gendering Tudor Monarchy // HJ, 40. 1997. P. 895–924.

25

The Count of Feria s Despatch to Philip II of 14 November 1558. M. J. Rodríguez-Salgado, S. Adams (ed.) // Camden Society, 4th Series, 29 (1984). P. 331.

26

C. Jordan. Women s Rule in Sixteenth-Century British Political Thought // RQ, 40(1987). P. 421–451; P. Collinson. The Monarchical Republic of Queen Elizabeth I // Bulletin of the John Rylands Library of Manchester, 69 (1987). P. 394–424.

27

«Не так опасна для Англии правительница, ибо править будет не она, но законы, вершавшие их судьи, ею назначенные, и другие служители… Не королева пишет законы, но почтенные члены парламента… Какую же беду способна принести она в одиночку?» J. Aylmer. An harborowe for faithfull and trewe subiectes. London, 1559. sigs. B2v, G3, H3v.

28

P. E. J. Hammer. “Absolute and Sovereign Mistress of Her Grace”? Queen Elizabeth I and Her Favourites, 1581–1592 // The World of the Favourite. J. H. Elliott, L. W. B. Brockliss (ed.). London, 1999. P. 40.

29

BL, Additional MS35830, fos. 158–159; Hardwicke State Papers, I. P. 174.

30

Northamptonshire RO, Fitzwilliam of Milton MSS, Political MS102 (unfoliated).

31

Или тридцать семь лет (по одним данным он родился в 1520 г., по другим — в 1521 г.).

32

BL, Cotton MS, Julius F. VI, fos. 167–169v; BL, Additional MS48035, fos. 141–146v; S. Alford. Burghley: William Cecil at the Court of Elizabeth I. London, 2008. P. 90–94; Guy. Children of Henry VIII. P. 179–183. О том, что такая комиссия существовала и собиралась, говорится у Саймона Адамса: Simon Adams. Elizabeth I s Former Tutor Reports on the Parliament of 1559 // EHR, 128. 2013. P. 43–47.

33

BL, Lansdowne MS102, fo. 1; BL, Lansdowne MS103, fo. 3; Alford. Burghley. P. 110–111.

34

Hardwicke State Papers, I. P. 167.

35

S. Doran. Elizabeth I s Religion // JEH, 51. 2000. P. 711–712; R. Bowers. The Chapel Royal, the First Edwardian Prayer Book and Elizabeth s Settlement of Religion, 1559 // HJ, 43 (2000). P. 320–321; P. Collinson. Elizabethan Essays. London, 1994. P. 87–118; Guy. Children of Henry VIII. P. 134, 137–138, 152, 161, 167, 174, 179–185.

36

S. Alford. The Early Elizabethan Polity: William Cecil and the British Succession Crisis, 1558–1569. Cambridge, 1998. P. 97–119, 142–157, 225–232; M. Taviner. Robert Beale and the Elizabethan Polity. University of St Andrews Ph. D., 2000. P. 56–60; Alford. Burghley. P. 124–138.

37

BL, Cotton MS, Cotton Charter IV, 38 (2); CP 138/163; HMC, Hatfield MSS, XIII. P. 214–215.

38

Описание покоев Хэмптон-корта см. в: The Diary of Baron Waldstein. G. W. Groos (ed.). London, 1981. P. 151; Paul Henztner s Travels in England during the Reign of Queen Elizabeth. H. Walpole (ed.). London, 1797. P. 56–58; G. von Bülow, W. Powell. Diary of the Journey of Philip Julius, Duke of Stettin-Pomerania, through England in the Year 1602 // TRHS, New Series, 6 (1982). P. 55.

39

S. Thurley. The Royal Palaces of Tudor England. London, 1993. P. 135–143; S. Thurley. Whitehall Palace. London, 1999. P. 37–64.

40

A. Johnson. William Paget and the Late-Henrician Polity, 1543–1547. University of St Andrews Ph. D., 2003. P. 36–41.

41

The English Court: From the Wars of the Roses to the Civil War. D. Starkey (ed.). London, 1987. P. 71–118.

42

J. H. Astington. English Court Theatre, 1558–1642. Cambridge, 1999. P. 96–110, 161–169.

43

LC2/4/3, fos. 53v-63; LC2/4/4, fos. 45–47; BL, Lansdowne MS3, fo. 191; BL, Lansdowne MS29, fo. 161; BL, Lansdowne MS34, fo. 76; BL, Lansdowne MS59, fo. 43; The English Court. Starkey (ed.). P. 147–172; C. Merton. The Women Who Served Queen Mary and Queen Elizabeth: Ladies, Gentlewomen and Maids of the Privy Chamber, 1553–1603. University of Cambridge Ph. D., 1992; J. Arnold. Queen Elizabeth s Wardrobe Unlock d. Leeds, 1988. P. 99–104; A. Whitelock, Elizabeth s Bedfellows: An Intimate History of the Queen s Court. London, 2013. P. 17–29.

44

Relations Politiques de la France et de l Espagne avec l Écosse au XVIe siècle. A. Teulet (ed.). 5 vols.. Paris, 1862. II. P. 203.

45

Списки королевских музыкантов и размер их гонораров, а также цены на билеты см. в: E351/541–3, passim. Рассказ самой Елизаветы о любви к танцам и особенно итальянской манере танцевать приведен в: de Maisse, P. 95. См. также: SP 12/287, no. 64.

46

Nichols, I. P. xxxvi — xxxvii, 118–119.

47

Journey through England and Scotland made by Lupold von Wedel in the Years 1584 and 1585. G. von Bülow (ed.) // TRHS, 2nd Series, 9. 1895. P. 223–270; Diary of Baron Waldstein, P. 59, 147, 159–163; Thomas Platter s Travels in England, 1599. C. Williams (ed.). London, 1937. P. 192–197, 200–202; Report on the Pepys Manuscripts Preserved at Magdalene College. Cambridge. E. K. Purnell (ed.). London, 1911. P. 190; E351/541 (entries from Mich. 1571–72); E351/542 (entries from Mich. 1591–1592, 1592–1593, 1593–1594, 1595–1596); E351/543 (entries from Mich. 1596–1597, 1597–1598); SP 12/287, no. 64; W. Nagel. Annalen der englischen Hofmusik: von der Zeit Heinrichs VIII, bis zum Tode Karls I. Leipzig, 1894. P. 29; Elizabeth I. G. Ziegler (ed.). Washington DC, 2003. P. 88.

48

BL, Egerton MS, 2806, fo. 70; Arnold. Queen Elizabeth s Wardrobe Unlock d. P. 104–108; C. C. Stopes. Elizabeth s Fools and Dwarfs // The Athenaeum, no. 4477 (16 Aug., 1913). P. 160; Whitelock. Elizabeth s Bedfellows. P. 84–87; I. H. Habib. Black Lives in the English Archives, 1500–1677: Imprints of the Invisible. Aldershot, 2008. P. 72–73. Я убежден, что Томасина была чернокожей африканкой, как считает ряд ученых. Я благодарен Миранде Кауфман за то, что обратила мое внимание на увеличение численности чернокожих слуг во времена правления Тюдоров.

49

Arnold. Queen Elizabeth s Wardrobe Unlock d. P. 139–141; Whitelock. Elizabeth s Bedfellows. P. 24–27.

50

HMC, Bath MSS, IV. P. 186.

51

Arnold. Queen Elizabeth s Wardrobe Unlock d. P. 110.

52

Генрих III Французский поймет, что за уединенность приходится платить. В 1584 году, устав от постоянных просителей и посетителей, он, следуя примеру Елизаветы, организовал свой двор так, чтобы у него была возможность проводить больше времени наедине с собой, в кабинете. Однако именно в личных покоях он был убит. См.: CSPF, 1584–1585. P. 184–185; M. Chatenet. La Cour de France au XVIe siècle. Paris, 2002. P. 139–140, 147–154.

53

N. Mears. Queenship and Political Discourse in the Elizabethan Realms. Cambridge, 2005. P. 40–66; N. Mears. Politics in the Elizabethan Privy Chamber: Lady Mary Sidney and Kat Ashley // Women and Politics in Early Modern England, 1450–1700. J. Daybell (ed.). Aldershot, 2004. P. 67–82.

54

Haynes. P. 602.

55

Например, SP 52/10, nos. 62–63.

56

Например, SP 12/17, no. 1; Hardwicke State Papers, I. P. 180–186.

57

Harington, II. P. 316–317.

58

Например, SP 52/8, nos. 70 (Burghley s draft); BL, Cotton MS, Caligula B. X, fos. 261–262v (final version as sent); SP 52/12, no. 20 (Burghley s draft); SP 52/12, no. 19 (final version as sent).

59

CSPSp, 2nd Series, 1558–1567. P. 669.

60

Correspondence of Matthew Parker, DD. J. Bruce, T. Thomason Perowne (ed.). Cambridge, 1853. P. 223. Благодарю Стивена Олфорда за указание на этот источник.

61

Collins, I. P. 7–8; HMC, De L Isle and Dudley MSS, II. P. 2.

62

Я опирался на письма, сохранившиеся только в черновиках или в копиях, однако с официальной подписью «написано ее собственной рукой» на обороте (см., например, SP 78/36, fos. 8–9v; SP 52/51, no. 75). У Р. Аллинсона в общей сложности 3000 писем, написанных королевой, однако это вместе с теми, что подписаны просто ее инициалами E. R.; не все из них могли быть продиктованы ею лично. См.: R. Allinson. A Monarchy of Letters: Royal Correspondence and English Diplomacy in the Reign of Elizabeth I. New York, 2012. P. xii.

63

Например, SP 52/8, nos. 53–5 (drafts with amendments); BL, Cotton MS, Caligula B. X, fos. 218–219 (final version as sent). Известен случай, когда Елизавета и Бёрли дали сэру Николасу Трокмортону противоречившие друг другу инструкции. См.: SP 52/13, nos. 81, 83; SP 52/14, no. 1.

64

Анна Австрийская — дочь императора Священной Римской империи Максимилиана II и Марии Испанской. — Прим. автора.

65

Sotheby s sale of 15 July 2014, lot 403.

66

CSPSp, 1st Series, 1554. P. 166–167.

67

Guy. Children of Henry VIII. P. 154–161; The Count of Feria s Despatch. Rodríguez-Salgado and Adams (ed.). P. 342, n. 31.

68

M. T. Crane. Video et Taceo: Elizabeth I and the Rhetoric of Counsel // Studies in English Literature, 28 (1988). P. 1–15; F. Teague. Elizabeth I: Queen of England // Women Writers of the Renaissance and Reformation. K. M. Wilson (ed.). Athens, GA, 1987. P. 522.

69

Ключевые работы: The Reign of Elizabeth I: Court and Culture in the Last Decade. J. Guy (ed.). Cambridge, 1995; P. Hammer. Elizabeth s Wars. London, 2003; Doubtful and Dangerous: The Question of Succession in Late-Elizabethan England.. S. Doran, P. Kewes (ed.). Manchester, 2014; A. Gajda. Political Culture in the 1590s: The “Second Reign” of Elizabeth I // History Compass, 8 (2010). P. 88–100.

70

S. Doran. Juno versus Diana: The Treatment of Elizabeth s Marriage in Plays and Entertainments, 1561–1581 // HJ, 38 (1995). P. 257–274.

71

H. Hackett. Virgin Mother, Maiden Queen. London, 1995. P. 96–98, 119–123, 177–178, 186–191.

72

The Order of My Lord Mayor, the Aldermen and the Sheriffes. London, 1629. P. 7–8.

73

I. W. Archer. ODNB, s. v. Sir John Spencer.

74

S. Rappaport. Worlds within Worlds: Structures of Life in Sixteenth-Century London. Cambridge, 1989. P. 54–60.

75

Camden, P. 134–135; T. Norton. To the Quenes Maiesties Poore Deceived Subjectes of the North Countrey. London, 1569. sig. A5v-6; A Treatise of Treasons against Q. Elizabeth and the Croune of England. London, 1571–1572, passim; C. Sharp. The Rising in the North: The 1569 Rebellion. Shotton, 1975. (new edn), passim; K. Kesselring. Rebellion and Disorder in The Elizabethan World. S. Doran, N. Jones (ed.). London, 2011. P. 381–383.

76

ECW. P. 125–126; S. Doran. The Political Career of Thomas Radcliffe, 3rd Earl of Sussex, 1526?–1583. University of London Ph. D., 1977. P. 243–309.

77

SP 12/48, no. 61.

78

G. Parker. The Place of Tudor England in the Messianic Vision of Philip II of Spain // TRHS, 6th Series, 12 (2000). P. 167–221.

79

D. MacCulloch. Thomas Cranmer: A Life. London, 1996. Appendix 2. P. 637–638.

80

J. Guy. My Heart is My Own: The Life of Mary Queen of Scots. London, 2004. P. 134–352.

81

Guy. My Heart is My Own. P. 437–497.

82

SP 11/6, fos. 25–31; SP 11/14, fos. 47–55; CSPD Mary, nos. 229–235. См. также: BL, Cotton MS, Titus B. II, fos. 114–16; Parker. Messianic Vision of Philip II. P. 192–195.

83

SR, IV, i, P. 526–528; Parker. Messianic Vision of Philip II. P. 187–220.

84

Guy. My Heart is My Own. P. 467–469.

85

BL, Cotton MS, Vespasian F. VI, fo. 64.

86

Guy. My Heart is My Own. P. 149–169.

87

Lethington s Account of Negotiations with Elizabeth in September and October 1561 // A Letter from Mary Queen of Scots to the Duke of Guise, January 1562. J. H. Pollen (ed.). Edinburgh, 1904. Appendix 1. P. 39.

88

SP 52/10, no 62; BL, Cotton MS, Caligula B. X, fos. 301–305.

89

Guy. Children of Henry VIII. P. 161, 167; R. Harkins. Elizabethan Puritanism and the Politics of Memory in Post-Marian England, HJ, 57 (2014). P. 899–919.

90

Название «Фландрская армия» несколько не точно. Эти войска были набраны из Испании, Италии, Бургундии, Германии и южных областей Нидерландов. Некоторые католики из Шотландии и Ирландии даже присоединились в качестве добровольцев. Войска были сохранены как отдельные единицы: только испанцы могли служить в испанских контингентах или командовать ими, и так далее. См.: G. Parker. The Army of Flanders and the Spanish Road, 1567–1659. Сambridge, 1972. P. 25–35. См. также: G. D. Ramsay. The End of the Antwerp Mart: The Queen s Merchants and the Revolt of the Netherlands. 2 vols.. London, 1975–1986. II. P. 51–53.

91

Guy. Children of Henry VIII. P. 155–175.

92

S. Doran. Monarchy and Matrimony: The Courtships of Elizabeth I. London, 1966. P. 22–25; H. Kamen. Philip of Spain. London, 1997. P. 72.

93

SP 77/1, no. 37; Lettenhove, VIII. P. 157–162; Lodge, II. P. 135–137; S. Adams. Elizabeth I and the Sovereignty of the Netherlands, 1576–1585 // TRHS, 14 (2004). P. 309–317.

94

Doran. Monarchy and Matrimony. P. 130–194.

95

Старая мысль, восходящая к «Анналам» Кэмдена, что мнения Бёрли и Уолсингема относительно того, как действовать в Нидерландах, сильно расходились, ничем не подкреплена.

96

Lettenhove, X. P. 518–522, 533, 558–564, 567–580.

97

Филипп стал королем Португалии после смерти кардинала Энрике, унаследовавшего в 1578 году престол своего внучатого племянника Себастьяна I, который, в свою очередь, был убит в сражении с турками в битве при Эль-Ксар-эль-Кебире в Марокко.

98

Ellis, 1st Series, III. P. 52; Doran. Monarchy and Matrimony. P. 154–194.

99

CSPSp, 2nd Series, 1580–86. P. 226–227.

100

Les Mémoires de M. le Duc de Nevers. Le Sieur de Gomberville (ed.). 2 vols.. Paris, 1665. I. P. 552–553.

101

Camden. P. 268; CSPV, 1581–1591, P. 23–24; Mémoires de M. le Duc de Nevers. I. P. 552.

102

G. Parker. The Army of Flanders and the Spanish Road, 1567–1659. Cambridge, 1972. P. 239–241.

103

Foedera, XV. P. 792.

104

CSPF, 1583 and Addenda. P. 20–22; HMC, Hatfield MSS, III, no. 29; W. T. MacCaffrey, Queen Elizabeth and the Making of Policy, 1572–1588. Princeton, 1981. P. 283–285, 300–301.

105

SP 12/163, nos. 4, 21–3, 28, 47, 48, 53, 55; KB8/45; Stow, 1592 edn. P. 1189–1190; S. Alford. The Watchers: A Secret History of the Reign of Elizabeth I. London, 2012. P. 134–135.

106

S. Carroll. Martyrs and Murderers: The Guise Family and the Making of Europe. Oxford, 2009. P. 242–255; Alford. The Watchers. P. 45–92, 152–166.

107

C. Read. Mr Secretary Walsingham and the Policy of Queen Elizabeth. 3 vols. Oxford, 1925. II, P. 381–386.

108

SP 12/163, no. 65; SP 12/171, no. 86; Harleian Miscellany, III, P. 190–200; J. Bossy. Under the Molehill: An Elizabethan Spy Story. London, 2001. P. 65–124.

109

CSPSp, 2nd Series, 1580–1586. P. 513–514.

110

CSPF, 1583–1584, nos. 647–648.

111

SP 78/12, no. 1; Marie Stuart et Catherine de Médicis. A. Chéruel (ed.). Geneva, 1975. P. 328; Journey through England and Scotland made by Lupold von Wedel in the Years 1584 and 1585. G. von Bülow (ed.) // TRHS, 2nd Series, 9 (1895). P. 262.

112

E. Saulnier. Le Rôle Politique du Cardinal de Bourbon, 1523–1590. Paris, 1912. P. 103–125; M. P. Holt. The French Wars of Religion, 1562–1629. Cambridge, 2005. (2nd edn). P. 123–126.

113

Harleian Miscellany, III. P. 200–201.

114

SP 12/168, no. 1; SP 12/190, no. 44; Stow, 1592 edn. P. 1190–1191.

115

Изгнанные из Англии в 1290 году Эдуардом I с полной конфискацией имущества евреи смогли вернуться лишь при Генрихе VIII в 1530-е годы после его разрыва с Римом.

116

SP 12/173, nos. 25, 47, 47 (I); Chamber Accounts of the Sixteenth Century. B. Masters (ed.). London: London Record Society, 1984. nos. 77, 83, 227; D. Lasocki. R. Prior. The Bassanos: Venetian Musicians and Instrument Makers in England, 1531–1665. Aldershot, 1995. P. 78, 243–244.

117

Chamberlain. P. 50, 109.

118

SP 12/173, nos. 25, 47, 47 (I).

119

Письмо Уолсингема утеряно, но о содержании его можно догадываться из ответа Спенсера: SP 12/173, no. 47.

120

Местоположение двора можно отследить в: E351/542 (entries from Mich. 1584–5); Lodge, II. P. 246–247.

121

E351/541 (entries for 1572).

122

SP 12/173, no. 47.

123

SP 12/173, no. 47.

124

STAC5/H6/1, STAC5/H10/21, STAC5/H33/23, STAC5/H38/10, STAC5/H41/6.

125

E351/542 (entries for 1584).

126

CSPF, 1584–1585. P. 79.

127

SP 83/23, no. 28; SP 12/173, no. 65.

128

SP 12/173, no. 94.

129

E351/542, m. 66v.

130

SP 84/1, no. 56; S. Adams. Elizabeth I and the Sovereignty of the Netherlands, 1576–1585 // TRHS, 14 (2004). P. 317–319; S. Adams. The Decision to Intervene: England and the United Provinces, 1584–1585 // Europa y la monarquía católica: Congreso Internacional “Felipe II (1598–1998), Europa dividida, la monarquía católica de Felipe II” (Universidad Autónoma de Madrid, 20–23 abril 1998). José Martínez Millán (ed.). 3 vols. Madrid, 1998. I. P. 19–31.

131

Обычно потрошение начиналось только после того, как изменник терял сознание.

132

BL, Lansdowne MS43, fos. 127–128; Household Accounts and Disbursement Books of Robert Dudley, Earl of Leicester, 1558–1561, 1584–1586. S. Adams (ed.) // Camden Society, 5th Series, 6 (1995). P. 228; Camden. P. 306–308; J. Bossy. Under the Molehill: An Elizabethan Spy Story. London, 2001. P. 96–99, 132–134; S. Alford. The Watchers: A Secret History of the Reign of Elizabeth I. London, 2012. P. 139–192.

133

BL, Harleian MS285, fos. 123–125; BL, Harleian MS168, fos. 102–125; SP 84/1, no. 61; Adams. The Decision to Intervene: England and the United Provinces, 1584–1585. P. 19–31.

134

Adams. The Decision to Intervene: England and the United Provinces, 1584–1585, P. 23–24. Вводящие в заблуждение утверждения содержатся в: C. Read. Lord Burghley and Queen Elizabeth. London, 1965. P. 311–315. См. также: Camden. P. 319–321.

135

SP 103/33, no. 82; BL, Harleian MS285, fos. 196–197v.

136

Hakluyt, II. P. 112–114; S. Adams. The Outbreak of the Elizabethan Naval War, in England, Spain and the Gran Armada, 1585–1604. M. J. Rodríguez-Salgado, S. Adams (ed.). Edinburgh, 1991. P. 45.

137

T. Stocker. A Tragicall Historie of the Troubles and Civile Warres of the Lowe Countries. London, 1583. sig. a. iiiv.

138

BNF, MS FF 15970, fo. 14; S. Adams. Leicester and the Court: Elizabethan Essays`Manchester, 2002. P. 139.

139

J. Guy. The Children of Henry VIII. Oxford, 2013. P. 98–101.

140

S. Adams. ODNB, s. v. Mary Sidney. В 1567 году Джеффри Фентон, будущий госсекретарь по делам Ирландии, посвятил Мэри свои переводы итальянских новелл Маттео Банделли, а в 1566 году Уильям Пейнтер посвятил первый том своего собрания, названного «Дворец удовольствия», ее брату Амброузу Дадли, графу Уорику. В 1579 году Фентон посвятил свою последнюю и самую амбициозную работу, перевод «Истории Италии» Гвиччардини, Елизавете.

141

SP 12/159, no. 1; BL, Lansdowne MS18, fo. 74; A. Riehl. The Face of Queenship: Early Modern Representations of Elizabeth I. New York, 2010. P. 55.

142

A. Bryson. “The Speciall Men in Every Shere”. The Edwardian Regime, 1547–1553. University of St Andrews Ph. D., 2001. P. 198.

143

The Count of Feria s Despatch to Philip II of 14 November 1558. M. J. Rodríguez-Salgado. S. Adams (ed.) // Camden Society, 4th Series, 29 (1984). P. 316.

144

SP 70/5, fos. 183–184.

145

CSPSp, 2nd Series, 1558–1567. P. 57–58, 263.

146

A “Journal” of Matters of State Happened from Time to Time… until the Year 1562 // Religion, Politics and Society in Sixteenth-Century England. S. Adams and G. W. Bernard (ed.) // Camden Society, 5th Series, 22 (2003). P. 66.

147

C. Skidmore. Death and the Virgin. London, 2010. P. 203–306, 377–378.

148

Hartley, I. P. 44–45.

149

Camden. P. 27.

150

Hartley, I. P. 45.

151

Hartley, I. P. 146–147, 472–473.

152

Haynes. P. 99.

153

Haynes. P. 99.

154

Haynes. P. 89–90; Guy. Children of Henry VIII. P. 117–123.

155

Lord Herbert of Cherbury. The Life and Reign of King Henry the Eighth. London, 1682. P. 410–412.

156

S. Doran. Monarchy and Matrimony: The Courtships of Elizabeth I. London, 1966. P. 195–218. См. также N. Mears. Counsel, Public Debate, and Queenship: John Stubbe s The Discoverie of a Gaping Gulf, 1579 // HJ, 44 (2001). P. 629–650; Guy. Children of Henry VIII. P. 49, 114–115, 186–193.

157

SP 78/5, nos. 123–129; CSPSp, 2nd Series, 1580–86, nos. 173, 186.

158

BNF, MS FF 15970, fo [[14]]. r — v; Adams. Leicester and the Court. P. 139.

159

J. Harington. A Tract on the Succession to the Crown. C. R. Markham (ed.). London, 1880. P. 40.

160

BNF, MS FF 15970, fo [[14]]. r — v.

161

Adams. Leicester and the Court. P. 139–140.

162

E. Goldring. Portraiture, Patronage and the Progresses: Robert Dudley, Earl of Leicester and the Kenilworth Festivities of 1575 // The Progresses, Pageants and Entertainments of Queen Elizabeth I. J. E. Archer, E. Goldring, S. Knight (ed.). Oxford, 2007. P. 164.

163

LC2/4/3, fo. 52v.

164

A Letter from Robert, Earl of Leicester, to a Lady. C. Read (ed.) // HLQ, 9 (1936). P. 15–26.

165

По другим данным, это произошло годом позже.

166

HMC, Bath MSS, V. P. 205–206; LC2/4/3, fo. 53v.

167

SP 12/148, no. 24; S. Adams. ODNB, s. v. Douglas Sheffield; S. Adams. ODNB, s. v. Dorothy Stafford.

168

Adams. ODNB, s. v. Lettice Knollys.

169

Camden. P. 227.

170

Camden. P. 232–233.

171

Adams. ODNB, s. v. Robert Dudley; Kent History and Library Centre, MS U1475/L2/4, item 3.

172

The Letter of Estate. D. C. Peck (ed.) // Notes and Queries, 28 (1981). P. 30.

173

CSPSp, 2nd Series, 1580–1586. P. 477.

174

HMC, Bath MSS, V. P. 44.

175

SP 12/172, no. 37.

176

SP 12/29, no. 61; Adams. ODNB, s. v. Robert Dudley.

177

S. Adams. “The Queenes Majestie… is now become a great huntress”: Elizabeth I and the Chase // Court Historian, 18 (2013). P. 158–160.

178

Письмо Уолсингема утеряно, однако содержание его можно воспроизвести исходя из ответа Лестера. См.: BL, Harleian MS285, fo. 131; для полного понимания течения событий см.: Household Accounts… of Robert Dudley. Adams (ed.). Appendix II.

179

SP 12/182, no. 1.

180

SP 12/182, no. 24.

181

BL, Harleian MS, 285, fos. 196–197v; Household Accounts… of Robert Dudley. Adams (ed.), Appendix II; Correspondence of Robert Dudley, Earl of Leicester, during his Government of the Low Countries, in the Years 1585 and 1586. J. Bruce (ed.) // Camden Society, Old Series, 27 (1844). P. 20, 57–63, 166, 238–239; W. T. MacCaffrey, Queen Elizabeth and the Making of Policy, 1572–1588. Princeton, 1981. P. 352–374.

182

Correspondence of Robert Dudley, Earl of Leicester. Bruce (ed.). P. 12–15, 63.

183

См.: Haynes. P. 602.

184

BL, Cotton MS, Galba C. VIII, fo. 27v; Correspondence of Robert Dudley, Earl of Leicester. Bruce (ed.). P. 110.

185

BL, Cotton MS, Galba C. VIII, fos. 22–26; SP 84/6, no. 110.

186

Correspondence of Robert Dudley, Earl of Leicester. Bruce (ed.). P. 112.

187

Correspondence of Robert Dudley, Earl of Leicester. Bruce (ed.). P. 209–211.

188

Camden. P. 328.

189

CSPF, 1585–1586. P. 527, 570, 628, 674–675; CSPF, 1586–1587.Pt. 2. P. 3–4, 45, 57, 143–144, 202–205.

190

SP 84/9, no. 112.

191

SP 77/1, no. 93 (fos. 199–200); 94 (fos. 205–206). Перевод см.: LQE. P. 176–178.

192

См. EAC, no. 1; Guy. Children of Henry VIII. P. 111, 113, 139, 178.

193

BL, Cotton MS, Galba C. IX, fo. 200; printed in LQE. P. 175–176.

194

SP 84/9, no. 38; Adams. Leicester and the Court. P. 147–148.

195

CSPF, 1586–87. P. 164–165, 168, 202.

196

См. главу 4. — Прим. автора.

197

Camden. P. 330; Adams. ODNB, s. v. Robert Dudley.

198

SP 12/198, no. 19.

199

В заглавие вынесена часть названия книги Олдоса Хаксли «О дивный новый мир» в переводе О. Сороки. — Прим. ред.

200

Household Accounts and Disbursement Books of Robert Dudley, Earl of Leicester, 1558–1561, 1584–1586. S. Adams (ed.) // Camden Society, 5th Series, 6 (1995. P. 178, 210.

201

CSPSp, 2nd Series, 1580–1586. P. 501.

202

Journey through England and Scotland made by Lupold von Wedel in the Years 1584 and 1585. G. von Bülow (ed.) // TRHS, 2nd Series, 9 (1895). P. 250–255; J. Arnold. Queen Elizabeth s Wardrobe Unlock d. Leeds, 1988. P. 6.

203

H. Nicolas. Memoirs of the Life and Times of Christopher Hatton, K. G.. London, 1847. P. 16–30; Murdin. P. 588.

204

Correspondence of Robert Dudley, Earl of Leicester, during his Government of the Low Countries, in the Years 1585 and 1586. J. Bruce (ed.) // Camden Society, Old Series, 27 (1844). P. 113.

205

Рэли был другом драматурга Кристофера Марло и, вероятно, согласился бы со словами Макиавелли, персонажа пьесы Марло «Мальтийский еврей»: «Религию считаю я игрушкой и утверждаю: нет греха, есть глупость». Здесь под «религией» Марло, очевидно, подразумевал многообразие ее форм, точно так же, как Уолсингем под «безопасностью» понимал ее отсутствие. Впрочем, подобные замечания никак не связаны непосредственно с верой в Бога, и ни Марло, ни Рэли атеистами не были. — Прим. автора.

206

CKJVI. P. 18; A. L. Rowse. Ralegh and the Throckmortons. London, 1962. P. 175–178.

207

Встречается также вариант «Эстли». — Прим. автора.

208

J. Guy. The Children of Henry VIII. Oxford, 2013. P. 98–100, 109, 111, 117–122, 137–138, 155, 166, 169–171, 178, 189; C. Merton. ODNB, s. v. Katherine Astley [née Champernowne].

209

Тетка Эшли, Елизабет Болейн (урожд. Вуд), была также теткой Анны Болейн, матери Елизаветы. — Прим. автора.

210

Haynes. P. 100.

211

R. Rapple. Martial Power and Elizabethan Political Culture. Cambridge, 2009. P. 51–85, 82–84.

212

SP 63/80, no. 82.

213

R. Rapple. ODNB, s. v. Sir Humphrey Gilbert.

214

P. E. J. Hammer. “Absolute and Sovereign Mistress of Her Grace”? Queen Elizabeth I and Her Favourites, 1581–1592 // The World of the Favourite. J. H. Elliott, L. W. B. Brockliss (ed.). London, 1999. P. 43.

215

Каламбур: имя Уолтер (Walter) почти совпадает по написанию со словом «вода» (Water). — Прим. автора.

216

H. Nicolas. Memoirs of the Life and Times of Christopher Hatton, K. G.. London, 1847. P. 275–278.

217

APC, XI. P. 384, 388–389, 421; SP 12/219, no. 33; Hammer. “Absolute and Sovereign Mistress of Her Grace”? P. 46.

218

Hakluyt. III, P. 4–5.

219

E. T. Jones. Alwyin Ruddock: “John Cabot and the Discovery of America” // HR, 81. 2008. P. 224–254.

220

Hakluyt. I. P. 231–232.

221

Hakluyt. I. P. 232–233, 245–246; CSPV, 1555–1556, no. 269.

222

Hakluyt. I. P. 246–247.

223

Hakluyt. III. P. 135–137; M. Nicholls, P. Williams. Sir Walter Ralegh in Life and Legend. London, 2011. P. 12–13; K. R. Andrews. Trade, Plunder and Settlement. Cambridge, 1984. P. 187–190.

224

Hakluyt. III. P. 143–154; J. LeHuenen. The Role of the Basque, Breton and Norman Cod Fishermen in the Discovery of North America from the 16th to the End of the 18th Century // Arctic, 37 (1984). P. 520–527.

225

Hakluyt, III. P. 154.

226

G. Parry. The Arch-Conjurer of England: John Dee. London, 2011. P. 41, 84–86, 88–90, 111.

227

Hakluyt, III. P. 151–161; Andrews. Trade, Plunder and Settlement. P. 193–197.

228

Hakluyt, III. P. 243–245.

229

The Letters of Sir Walter Ralegh. A. Latham, J. Youings (ed.). Exeter, 1999. P. xliii and nos. 6, 8, 14.

230

SP 12/169, nos. 36–37; CSPC, America and West Indies, Addenda 1574–1674. P. 24–25; Hakluyt, III. P. 135–137, 243–245.

231

D. B. Quinn. Preparations for the 1585 Virginia Voyage // William and Mary Quarterly, 9 (1949). P. 209–210.

232

C. Read. Mr Secretary Walsingham and the Policy of Queen Elizabeth. 3 vols.. Oxford, 1925. III. P. 370–371.

233

A. Thevet. The New-Found Worlde or Antarctike T. Hacket (trans.). London, 1580; R. Kuin. Sir Philip Sidney and the New World // Renaissance Quarterly, 51 (1998). P. 149–185.

234

Read. Walsingham. III, P. 400–404; Kuin. Sir Philip Sidney and the New World, P. 572–575; CSPSp, 2nd Series, 1580–1586. P. 384–385; CSPC, America and West Indies, Addenda 1574–1674. P. 22–23.

235

CSPSp, 2nd Series, 1580–1586. P. 384–385.

236

Read. Walsingham. III. P. 404–410.

237

J. W. Shirley. Thomas Harriot. Oxford, 1983. P. 60, 80; P. Honan. Christopher Marlowe, Poet and Spy. Oxford, 2005. P. 235–237.

238

CSPC, East Indies, China and Japan, 1513–1616, nos. 31, 35, 37, 42.

239

SP 12/167, no. 7; SP 12/170, no. 1; The Original Writings and Correspondence of the Two Richard Hakluyts. E. G. R. Taylor (ed.) // Hakluyt Society, 2nd Series, 76, 77. 1935. I. P. 1–66; R. Hakluyt. Divers Voyages touching the Discoverie of America. London, 1582.

240

Kuin. Sir Philip Sidney and the New World. P. 575.

241

SP 12/167, no. 7.

242

D. H. Sacks. Discourses of Western Planting: Richard Hakluyt and the Making of the Atlantic World // The Atlantic World and Virginia, 1550–1624. P. C. Mancall (ed.).. Chapel Hill, 2007. P. 410–453.

243

Household Accounts… of Robert Dudley. Adams (ed.). P. 180–181.

244

Original Writings… of the Two Richard Hakluyts, I. P. 33–34.

245

D. H. Sacks. Cosmography s Promise and Richard Hakluyt s World // Early American Literature, 44 (2009. P. 161–178.

246

Original Writings… of the Two Richard Hakluyts, II. P. 214–218.

247

Original Writings… of the Two Richard Hakluyts, II. P. 257–265; Discourses of Western Planting, P. 426–427. См. также M. Guasco. “Free from the Tyrannous Spaniard?”: Englishmen and Africans in Spain s Atlantic World // Slavery and Abolition, 29 (2008). P. 1–22.

248

См.: The Spanish Colonie. London, 1583. sig. A3v-4; Original Writings… of the Two Richard Hakluyts. II, P. 261. Благодарю Дэвида Сакса за эту информацию.

249

Original Writings… of the Two Richard Hakluyts, II. P. 218–239, 268–273; Discourses of Western Planting. P. 423–427.

250

Original Writings… of the Two Richard Hakluyts, II. P. 239–246; Discourses of Western Planting. P. 420–421.

251

Original Writings… of the Two Richard Hakluyts, II. P. 283–289.

252

Original Writings… of the Two Richard Hakluyts, II. P. 287, 289.

253

Original Writings… of the Two Richard Hakluyts, I. P. 34.

254

Journey through England and Scotland. von Bülow (ed.). P. 251.

255

Hakluyt, III. P. 246–251; A. T. Vaughan. ODNB, s. v. American Indians in England.

256

Original Writings… of the Two Richard Hakluyts, II. P. 313–326; Quinn. Preparations. P. 214–218.

257

Original Writings… of the Two Richard Hakluyts, I. P. 39.

258

Original Writings… of the Two Richard Hakluyts, I. P. 34.

259

Quinn. Preparations, P. 231–232; Chambers, IV. P. 101, 160; Rowse. Ralegh and the Throckmortons. P 142.

260

CSPSp, 2nd Series, 1580–1586. P. 532.

261

Quinn. Preparations. P. 232–233.

262

Hakluyt, III. P. 251–262; The Roanoke Voyages, 1584–1590: Documents to Illustrate the English Voyages to North America under the Patent Granted to Walter Ralegh in 1584 // Hakluyt Society. D. B. Quinn (ed.). 2nd Series, 104–105. 1955. I. P. 158–199.

263

Hakluyt, III. P. 263–266; The Roanoke Voyages. Quinn (ed.). I, P. 200–313; Andrews. Trade, Plunder and Settlement. P. 207–211; Nicholls, Williams, Sir Walter Ralegh. P. 45–70.

264

Курсив мой. — Прим. автора.

265

SP 12/174, no. 1.

266

SP 12/173, no. 85; см. также Lodge, II. P. 250–252.

267

SP 12/176, nos. 22, 28–31; CP 205/128; CP 210/17; HEH, Ellesmere MS. 1192, (исправлено и аннотировано Бёрли); BL, Additional MS48027, fos. 248–251v; J. E. Neale. Elizabeth I and Her Parliaments. 2 vols.. London, 1969. II. P. 44–57; G. R. Elton. The Parliament of England, 1559–1581. Cambridge, 1986. P. 362; P. Collinson. The Monarchical Republic of Queen Elizabeth I // Bulletin of the John Rylands Library of Manchester, 69 (1987). P. 394–424; P. Collinson. The Elizabethan Exclusion Crisis // Proceedings of the British Academy, 84 (1993). P. 51–92.

268

SR, IV, i. P. 704–705.

269

Sotheby s sale (Аукцион «Сотбис»), 7 Dec. 2010, lot 11. Я от всей души благодарю Гэбриела Хитона за то, что позволил мне изучить эти документы до начала торгов.

270

Sotheby s sale of 7 Dec. 2010, lot 11.

271

Sotheby s sale of 7 Dec. 2010, lot 11.

272

Sotheby s sale of 7 Dec. 2010, lot 11.

273

SP 11/4, no. 2; ECW. P. 41–42; J. Guy. The Children of Henry VIII. Oxford, 2013. P. 156.

274

Sotheby s sale of 7 Dec. 2010, lot 11.

275

Sotheby s sale of 7 Dec. 2010, lot 11.

276

S. Alford. The Watchers: A Secret History of the Reign of Elizabeth I. London, 2012. P. 193–209.

277

SP 53/18, no. 55.

278

Alford. The Watchers. P. 210–232.

279

CSPSp, 2nd Series, 1580–1586. P. 623; Alford. The Watchers. P. 232–234; J. Guy. My Heart is My Own: The Life of Mary Queen of Scots. London, 2004. P. 490–491.

280

Murdin. P. 785.

281

W. Shakespeare. Hamlet. 4, v, l. 138.

282

BL, Additional MS48027, fos. 492–510, 540–554, 557v-568; BL, Cotton MS, Caligula C. IX, fos. 477–495; State Trials, I. P. 143–164; HMC, Hatfield MSS, III. P. 208–209; Alford. The Watchers. P. 236–240; Guy. My Heart is My Own, P. 487–494.

283

SP 12/195, no. 64.

284

SP 12/197, no. 5; E351/542 (entries for 1588).

285

SP 12/194, no. 30.

286

The Fugger News-Letters. V. von Klarwill (ed.). 2nd Series. London, 1926. nos. 155–158.

287

SP 12/197, nos. 6–7, 10, 15–18, 21–23; SP 15/30, nos. 2–6; Murdin. P. 578–583.

288

Первые мысли Бёрли о казни или убийстве в связи с этим документом см. в: Murdin. P. 574–575, 576–577. Копии окончательного ордера были мной обнаружены в: BL, Additional MS48027, fos. 645–646; Lambeth, Fairhurst MS4769.

289

Сообщения о тайном заседании Совета, доставке ордера и суде над Дэвисоном присутствуют в: BL, Harleian MS290, fos. 218–240; BL, Additional MS48027, fos. 398–403, 636–650v, 666–690v; M. Taviner. Robert Beale and the Elizabethan Polity. University of St Andrews Ph. D., 2000. P. 215–243.

290

BL, Additional MS48027, fos. 639v-640; The Letter-Books of Sir Amyas Paulet. J. Morris (ed.). London, 1874. P. 359–362; Taviner. Robert Beale. P. 210, 217–218.

291

Lambeth, Fairhurst MS4267, fo. 19.

292

J. Harington. A Tract on the Succession to the Crown. C. R. Markham (ed.). London, 1880. P. 41; Adams. ODNB, s. v. Dorothy Stafford.

293

Ellis, 2nd Series, III. P. 117.

294

Memoirs of Robert Carey, Earl of Monmouth. Edinburgh, 1808. P. 116; Taviner. Robert Beale. P. 221.

295

Taviner. Robert Beale, P. 222.

296

CP 164/10; CP 164/15; Taviner. Robert Beale. P. 224–225.

297

BL, Additional MS48027, fo. 637v.

298

BL, Additional MS48116, fos. 151–152; Taviner. Robert Beale. P. 227.

299

CSPSM, 1586–88. P. 346–355; Taviner. Robert Beale. P. 229–236.

300

SP 53/21, no. 27; CSPSM, 1586–88. P. 343–344; Taviner. Robert Beale, P. 228–229; Бёрли продолжал возлагать вину на Дэвисона: BL, Additional MS48027, fo. 702.

301

R. B. Wernham. The Disgrace of William Davison // EHR, 46 (1931). P. 632–636.

302

Murdin. P. 786; J. Summerson. The Building of Theobalds, 1564–1585 // Archaeologia, 97 (1959). P. 107–126.

303

SP 12/202, no. 1; C. Read. Lord Burghley and Queen Elizabeth. London, 1965. P. 377–379; S. Alford. Burghley: William Cecil at the Court of Elizabeth I. London, 2008. P. 294–295, 297.

304

BL, Cotton MS, Caligula C. IX, fo. 212; ECW. P. 296–297.

305

Memoirs of Robert Carey. P. 12–13.

306

BL, Cotton MS, Caligula C. IX, fo. 212.

307

CSPSp, 2nd Series, 1580–86, no. 442; CSPSp, 2nd Series, 1587–1603, nos. 15, 60, 157.

308

HMC, Hatfield MSS, III. P. 70.

309

Foedera, XV. P. 803–807.

310

EAC. P. 57–67; J. Guy. My Heart is My Own: The Life of Mary Queen of Scots. London, 2004. P. 472–476.

311

CSPSp, 2nd Series, 1587–1603, nos. 17, 65, 115, 117. См. также M. J. Rodríguez-Salgado. The Anglo-Spanish War: The Final Episode in the Wars of the Roses? // England, Spain and the Gran Armada, 1585–1604. M. J. Rodríguez-Salgado, S. Adams (ed.). Edinburgh, 1991. P. 1–32.

312

Документы есть в печатном виде, однако идентификация «Джулио» и выявление масштаба его деятельности не произошло только в 1996 году. См.: CSPSp, 2nd Series, 1587–1603. P. 118, 124, 133–134, 139–140, 142–143, 147–149, 159–160, 173, 176, 178–179, 183, 189, 192, 194, 196–198, 209, 213–214, 223, 228–230, 255–258, 261, 272, 278, 297, 303, 305, 314, 319–320, 352, 356, 369. Под кодовым именем «новый поверенный» или «новый информант» — см.: CSPSp, 2nd Series, 1587–1603, nos. 26, 47, 50, 62, 64–65, 85–87, 100, 420, 430. Под кодовым именем «новый друг» — см.: CSPSp, 2nd Series, 1587–1603, nos. 71, 82, 90, 98, 109, 111, 121, 124, 260. Его роль была раскрыта в работе: M. Leimon, G. Parker. Treason and Plot in Elizabethan Diplomacy: The “Fame of Sir Edward Stafford” Reconsidered // EHR, 111 (1996). P. 1134–1158.

313

Задержка может быть вызвана тем, что многие тайные донесения в 1810 году были по приказу Наполеона изъяты из архива в Симанкасе и перевезены в Париж. Большая часть их была возвращена 1816 году, однако многое оставалось неизученным вплоть до 1941 года. Тогда, стремясь склонить Франко вступить во Вторую мировую войну, Гитлер отправил обратно в Испанию все документы.

314

SP 78/17, no. 57.

315

SP 12/200, nos. 1, 2, 17.

316

SP 12/200, no. 17.

317

AGR, T 109/587/2 (a large unfoliated bundle of documents).

318

G. Parry. The Arch-Conjurer of England: John Dee. London, 2011. P. 31–33, 48–50, 107–113.

319

AGR, T 109/587/2. Иконография Елизаветы как монарха-миротворца представлена в: H. Hackett. A New Image of Elizabeth I: The Three Goddesses Theme // HLQ, 77 (2014). P. 225–256.

320

SP 12/201, no. 15; SP 12/203, nos. 34, 37; CSPSp, 2nd Series, 1587–1603, no. 173.

321

CSPSp, 2nd Series, 1587–1603, no. 132.

322

SP 77/1, nos. 118, 126a (fos. 261–4); CSPF, 1586–1587. P. 388–390, 396–399, 435–437; CSPF, 1586–1588. P. 323, 335–337, 369–370.

323

S. Adams. Elizabeth I s Former Tutor Reports on the Parliament of 1559 // EHR, 128 (2013). P. 37.

324

CSPF, 1586–1588. P. 385, 411; CSPF, 1586–1587. P. 388–390, 396–399, 435–437; CSPF, 1587. P. 358–361, 375–376, 398, 466–467, 472–482; Camden. P. 407.

325

SP 77/1, fo. 354v.

326

SP 84/19, fo. 34.

327

CSPSp, 2nd Series, 1587–1603, no. 198.

328

E351/542 (entries from Mich. 1587–1588). Пьеса, основанная на древнем мифе об Эндимионе и лунной богине Диане, или Селене, была напечатана в 1591 году; J. H. Astington. English Court Theatre, 1558–1642. Cambridge, 1999. P. 196–197, 233.

329

CSPF, 1588. P. 49–50.

330

SP 77/4, fos. 89–96; BL, Cotton MS, Vespasian C. VIII, fos. 18–21, 117–132; CSPF, 1588. P. 25, 40, 43–46, 59, 98–99, 103–104, 128–131, 134, 144, 145–147, 173–174, 178–179, 190–191, 192–195, 206–207, 211–212, 220–221, 222–224, 229–230, 239–244, 239–246, 256–260, 261–264, 266–267, 324, 371, 376, 386–387, 403, 418–419, 423–424, 471–474, 485–488; Camden. P. 407–410.

331

CSPSp, 2nd Series, 1587–1603, no. 283; Leimon. Parker. Treason and Plot. P. 1149–1150.

332

AGR, T 109/587/2.

333

CSPSp, 2nd Series, 1587–1603, no. 219; G. Parker, C. Martin. The Spanish Armada. London, 1992. P. 114–132.

334

G. Parker. Queen Elizabeth s Instructions to Admiral Howard, 20 December 1587 // Mariner s Mirror, 94 (2008). P. 202–208.

335

Кейт приходилась королеве двоюродной племянницей. — Прим. автора.

336

CSPSp, 2nd Series, 1568–79, no. 564; S. Adams. ODNB, s. v. Katherine Howard, née Carey, Countess of Nottingham; K. Bundesen. “No Other Faction but My Own”: Dynastic Politics and Elizabeth I s Carey Cousins. University of Nottingham Ph. D., 2008. P. 194.

337

Parker. Queen Elizabeth s Instructions. P. 206–207.

338

CSPSp, 2nd Series, 1587–1603, no. 322.

339

R. Mulcahy. Philip II, Patron of the Arts. Dublin, 2004. P. 632–634.

340

Laughton, I. P. 159, 167–169, 179–180; Parker, Martin. Spanish Armada. P. 30–32.

341

BL, Harleian MS6994, fo. 120, printed by Laughton, I. P. 150–151; о передвижениях Елизаветы и ее двора: E351/542 (entries for March and April 1588).

342

Laughton, I. P. 285.

343

SP 12/212, no. 79; SP 12/213, no. 9.

344

N. A. Younger. War and the Counties: The Elizabethan Lord Lieutenancy, 1585–1603. University of Birmingham Ph. D., 2006. P. 92–113; H. M. Colvin. A History of the King s Works, IV, Pt. 2. London, 1982. P. 410, 602–604.

345

CSPSp, 2nd Series, 1587–1603, no. 375.

346

SP 12/212, no. 80.

347

Camden. P. 410–412; G. Parker, A. Mitchell, L. Bell. Anatomy of Defeat: The Testimony of Juan Martínez de Recalde and Don Alonso Martínez de Leyva on the Failure of the Spanish Armada in 1588 // Mariner s Mirror, 90 (2004). P. 316; Armada. M. J. Rodríguez-Salgado (ed.).. London, 1988. P. 233–238.

348

CSPSp, 2nd Series, 1587–1603, no. 396. For the chains, см. nos. 182, 423.

349

Camden. P. 412–414; Parker, Mitchell, Bell. Anatomy of Defeat, P. 316; Armada. Rodríguez-Salgado (ed.). P. 238–240.

350

N. A. M. Rodger. The Safeguard of the Sea, 660–1649. London, 1997. P. 268–269.

351

Camden. P. 414–415; Armada. Rodríguez-Salgado (ed.). P. 240–241.

352

Camden. P. 415–416; CSPSp, 2nd Series, 1587–1603, nos. 451–452, 476, 478, 483; Parker, Mitchell, Bell. Anatomy of Defeat. P. 316–317; Armada. Rodríguez-Salgado (ed.). P. 241–242, 263.

353

SP 12/213, no. 46; M. Christy. Queen Elizabeth s Visit to Tilbury in 1588 // EHR, 34 (1919). P. 43–61.

354

SP 12/214, no. 34; Christy. Queen Elizabeth s Visit. P. 47.

355

Источники эти описаны в: Christy. Queen Elizabeth s Visit. P. 43–61; S. Frye. The Myth of Elizabeth at Tilbury // SCJ, 23 (1992). P. 95–114; J. M. Green. I My Self: Elizabeth I s Oration at Tilbury Camp // SCJ, 28 (1997). P. 421–445. Взгляд Бёрли: The Copie of a Letter sent out of England to Don Bernardin Mendoza. London, 1588. P. 21–23. Подготовка Арден-Холла: E351/542 (entries for August 1588). Критика Фрай объясняется путаницей, возникшей из-за смешения юлианского и григорианского календарей. См.: SP 12/214, nos. 21–22; Nichols, II. P. 535–537.

356

D. Edwards. ODNB, s. v. Thomas Butler, 10th Earl of Ormond.

357

CSPSp, 2nd Series, 1587–1603, nos. 430, 438, 457, 466.

358

J. E. Neale. Elizabeth I and Her Parliaments, 2 vols.. London, 1969. II, P. 392–393, 427–431. Есть твердые основания полагать, что копия текста речи королевы в 1601 году в парламенте содержится в: BL, Cotton Titus C. VI, fos. 410–411. См. также ниже главу 21 о том, как была составлена та часть речи, в которой затрагивается вопрос монополий.

359

О разных вариантах речи см. источники, описанные в: Christy, Frye, Green. Op. cit.; BL. Harleian MS6798, fos. 87–88v.

360

BL, Harleian MS, 6798, fo. 87.

361

BL, Harleian MS6798, fo. 87v.

362

Isocrates. G. Norlin (ed.). 3 vols. London, 1928. I, P. 52–53; ECW, P. 41, 95; J. Guy. The Children of Henry VIII. Oxford, 2013. P. 139, 155–156, 191.

363

The Count of Feria s Despatch to Philip II of 14 November 1558. M. J. Rodríguez-Salgado and S. Adams (ed.) // Camden Society, 4th Series, 29 (1984). P. 331.

364

The Copie of a Letter. P. 22.

365

Memoirs of Robert Carey, Earl of Monmouth. Edinburgh, 1808). P. 19.

366

SP 12/214, no. 50; BL, Harleian MS6994, fo. 136, Laughton, II. P. 69.

367

SP 12/214, no. 47.

368

Передвижения королевы ясны из: E351/542 (entries from Mich. 1587–1588, 1588–1589).

369

CSPSp, 2nd Series, 1587–1603, no. 423.

370

SP 12/215, no. 65.

371

Folger MS, Additional 1006; Elizabeth I. G. Ziegler (ed.). Washington DC, 2003. P. 67–68.

372

SP 12/215, no. 65.

373

Wright, II. P. 393.

374

Household Accounts and Disbursement Books of Robert Dudley, Earl of Leicester, 1558–61, 1584–86. S. Adams (ed.) // Camden Society, 5th Series, 6 (1995). P. 448–459; A Brief Description of the Collegiate Church and Choir of St Mary in the Borough of Warwick. Warwick, 1763. P. 61–64.

375

E123/17, fo. 142.

376

C. L. Kingsford. Essex House, Formerly Leicester House and Exeter Inn // Archaeologia, 73 (1923). P. 1–54.

377

P. E. J. Hammer. The Polarisation of Elizabethan Politics: The Political Career of Robert Devereux, 2nd Earl of Essex, 1585–1597. Cambridge, 1999). P. 130.

378

Hammer. Polarisation of Elizabethan Politics, P. 34–35; Adams. ODNB, s. v. Lettice Knollys.

379

CSPSp, 2nd Series, 1587–1603, nos. 432, 470.

380

CSPSM, 1586–1588, no. 513.

381

E351/542 (entries for 1588–1589).

382

E351/3223–5; E351/542 (entries from Mich. 1588–1589).

383

SP 12/218, no. 38; Stow, 1592 edn. P. 1281–1282; R. Strong. Elizabethan Pageantry as Propaganda. Courtauld Institute Ph. D., 1962. P. 56–58.

384

Stow, 1592 edn. P. 1282; Camden. P. 418; Nichols, II. P. 537–542; National Prayers: Special Worship since the Reformation. N. Mears, A. Raffe, S. Taylor, P. Williamson (ed.) // Church of England Record Society, 20 (2013). P. 182–184.

385

Folger MS, L. a [[39]]; Devereux, I. P. 186; HMC, Bath MSS, V. P. 216; P. E. J. Hammer. “Absolute and Sovereign Mistress of Her Grace”? Queen Elizabeth I and Her Favourites, 1581–1592 // The World of the Favourite. J. H. Elliott and L. W. B. Brockliss (ed.). London, 1999. P. 46.

386

Devereux, I. P. 187–188.

387

Hammer. Polarisation of Elizabethan Politics, P. 13–75.

388

Camden. P. 417; National Maritime Museum, Coins and Medals, A6, B8.

389

Первоначальные варианты портрета хранятся в: Woburn Abbey, the National Portrait Gallery, London (NPG 541), а также в частной коллекции Tyrwhitt-Drake. Однако последний, скорее всего, является искусно выполненной копией, впрочем, доказать это почти не представляется возможным. См. также: J. Arnold. Queen Elizabeth s Wardrobe Unlock d. Leeds, 1988. P. 33–36; R. Strong. The English Icon: Elizabethan and Jacobean Portraiture. London, 1969. P. 16, 182.

390

Действительная внешность королевы описана в: England as Seen by Foreigners in the Days of Elizabeth and James the First. W. B. Rye (ed.). London, 1865. P. 104–105. Форма носа на гравюре Яна Рутлингера (Jan Rutlinger, 1580–1585) точно совпадает с этим описанием.

391

SP 12/31, no. 25 (quotation from stamped fo. 46).

392

R. Strong. Portraits of Queen Elizabeth I. London, 1963. P. 7–8, 17–22.

393

N. Hilliard. A Treatise Concerninge the Arte of Limning // Walpole Society, I (1912). P. 28–29.

394

SP 12/31, no. 25.

395

Camden. P. 418.

396

Laughton, I. P. 284–285.

397

Laughton, II. P. 96–97.

398

Laughton, II. P. 183.

399

Laughton, II. P. 138.

400

CSPSp, 2nd Series, 1587–1603, no. 562.

401

CSPSp, 2nd Series, 1587–1603, nos. 553, 554, 566, 574, 597, 598, 607; G. Parker. The Army of Flanders and the Spanish Road, 1567–1659. Cambridge, 1972. P. 180–194.

402

SP 12/228, nos. 9, 10, 17, 22, 23; SP 12/229, no. 21.

403

CSPSM, 1586–88, nos. 384, 460, 545, 553, 554, 558, 570, 589.

404

J. Guy. My Heart is My Own: The Life of Mary Queen of Scots. London, 2004. P. 185–203.

405

CSPF, 1586–1588, P. 369.

406

CSPSM, 1586–1588, no. 602.

407

CSPSM, 1586–1588, nos. 387, 407, 478, 568.

408

Только с ведома Дании шотландские торговые суда могли проходить через узкий пролив Эресунн в Балтийское море, поскольку датчане обладали правом облагать пошлиной все корабли, использующие этот путь.

409

CSPSM, 1586–1588, nos. 384, 460, 584, 589.

410

CSPSM, 1586–1588, no. 593.

411

J. D. Mackie. The Secret Diplomacy of King James VI in Italy Prior to His Accession to the English Throne // SHR, 21 (1924). P. 267–282.

412

CSPSM, 1586–1588, nos. 589, 593; CSPSM, 1589–1593, no. 3.

413

CSPSM, 1589–1593, no. 3.

414

SP 78/19, fos. 199–202v.

415

CSPSM, 1589–1593, nos. 107, 115, 161, 163.

416

CSPSM, 1589–1593, no. 160.

417

D. Stevenson. Scotland s Last Royal Wedding: The Marriage of James VI and Anne of Denmark. Edinburgh, 1997. P. 1–16, 24–33.

418

CSPSM, 1589–1593, no. 162.

419

CSPSM, 1589–1593, no. 183.

420

BL, Cotton MS, Caligula D. I, fo. 363; CSPSM, 1589–1593, no. 181.

421

CSPSM, 1589–1593, no. 19.

422

CSPSM, 1589–1593, no. 187.

423

CSPSM, 1589–1593, nos. 113, 114, 226.

424

CSPSM, 1589–1593, no. 160.

425

LQEJ. P. 55–56.

426

Stevenson. Scotland s Last Royal Wedding. P. 30–56.

427

D. Moysie. Memoirs of the Affairs of Scotland, 1577–1603. J. Dennistoun (ed.) // Bannatyne Club, 39 (1830). P. 81; CSPSM, 1589–1593, nos. 261, 289–305.

428

LQEJ. P. 57–59.

429

Stevenson. Scotland s Last Royal Wedding. P. 30–56.

430

SP 52/45, no. 27.

431

SP 52/45, no. 54.

432

SP 52/45, no. 70.

433

P. E. J. Hammer. The Polarisation of Elizabethan Politics: The Political Career of Robert Devereux, 2nd Earl of Essex, 1585–1597. Cambridge, 1999). P. 30.

434

Murdin. P. 588.

435

SP 12/219, no. 33; см. также: CSPSp, 2nd Series, 1587–1603. P. 504.

436

BL, Lansdowne MS96, fo. 69; Hammer. Polarisation of Elizabethan Politics, P. 85.

437

P. E. J. Hammer. “Absolute and Sovereign Mistress of Her Grace”? Queen Elizabeth I and Her Favourites, 1581–1592 // The World of the Favourite. J. H. Elliott and L. W. B. Brockliss (ed.). London, 1999. P. 49.

438

Hammer. Polarisation of Elizabethan Politics. P. 72, 77.

439

Murdin. P. 634–635.

440

Laughton, II. P. 167; R. B. Wernham. After the Armada: Elizabethan England and the Struggle for Western Europe, 1588–1595. Oxford, 1984. P. 11–15.

441

SP 12/222, no. 89. См. SP 12/224, no. 53; SP 12/219, no. 37. Wernham. After the Armada. P. 15–21, 92–99.

442

SP 12/219, nos. 37, 45.

443

SP 12/222, no. 89.

444

Hammer. Polarisation of Elizabethan Politics. P. 82–83.

445

Wernham. After the Armada. P. 101–102.

446

Devereux, I. P. 204–205.

447

SP 12/224, no. 10.

448

SP 12/224, no. 6.

449

SP 12/223, no. 64.

450

Lodge, II. P. 359–366; Camden. P. 429–430; Wernham. After the Armada. P. 108–110.

451

Lodge, II. P. 379–382; Camden. P. 431–433; Hakluyt, II, ii. P. 134–143; Devereux, I. P. 198–204; G. B. Harrison. The Life and Death of Robert Devereux, Earl of Essex. London, 1937. P. 36–44; Wernham. After the Armada. P. 107–130.

452

Wernham. After the Armada. P. 114.

453

Murdin. P. 790.

454

Hakluyt, II, ii. P. 149.

455

H. Wotton. A Parallel between Robert, Late Earl of Essex, and George, Late Duke of Buckingham. London, 1641. P. 2–3; Hammer. Polarisation of Elizabethan Politics. P. 88–89.

456

Camden. P. 433.

457

Wotton. A Parallel. P. 3.

458

BL, Harleian MS6845, fo. 100. Этот документ очень важен, однако, на мой взгляд, он не является непосредственным свидетельством того, что Рэли плавал вместе с Дрейком и Норрисом. C. E. Mounts. The Ralegh — Essex Rivalry and Mother Hubberd s Tale // Modern Language Notes, 65 (1950). P. 509–513.

459

Mounts. The Ralegh — Essex Rivalry. P. 509–513.

460

Birch, Memoirs, I. P. 56.

461

The Letters of Sir Walter Ralegh. A. Latham, J. Youings (ed.). Exeter, 1999. no. 33.

462

Letters of Sir Walter Ralegh. Latham, Youings (ed.). no. 33.

463

Birch, Memoirs, I. P. 57.

464

Lodge, II. P. 352.

465

Lodge, II. P. 386.

466

Lodge, II. P. 417, 422.

467

Hammer. Polarisation of Elizabethan Politics. P. 95–96, 319–320.

468

SP 12/240, no. 17.

469

Hammer. Polarisation of Elizabethan Politics. P. 95–96.

470

BL, Cotton MS, Galba D. I, fo. 248; CSPSM, 1586–1588, no. 434.

471

BL, Harleian MS6994, fo. 189.

472

SP 12/231, no. 62.

473

PROB11/75, fo. 262v; BL, Lansdowne MS96, fo. 69.

474

SP 12/239, no. 70.

475

Murdin. P. 636–640; Hammer. Polarisation of Elizabethan Politics. P. 91–92.

476

Letters from Sir Robert Cecil to Sir Christopher Hatton, 1590–1591. P. E. J. Hammer (ed.) // Camden Society, 5th Series, 22 (2003). P. 210–211; Hammer. Polarisation of Elizabethan Politics. P. 101–102.

477

LASPF, 1589–90. P. 245–255, 320–327; Camden. P. 436; Birch, Hist. View. P. 2; Wernham. After the Armada. P. 131–157.

478

LASPF, 1589–1590. P. 257–278; Camden. P. 436–437; Wernham. After the Armada. P. 159–180.

479

LASPF, 1590–1591. P. 232–258, 297–311; Lodge, II. P. 423; Camden. P. 442–444; Wernham. After the Armada. P. 181–206.

480

Recueil des lettres missives de Henri IV. B. de Xivrey (ed.). 9 vols. Paris, 1843–1858. II, P. 390.

481

LASPF, 1590–1591. P. 296.

482

Lodge, II. P. 422; E351/542 (entries from Mich. 1590–1591); Wernham. After the Armada. P. 265–266.

483

Lodge, II. P. 419–420; Hammer. Polarisation of Elizabethan Politics. P. 96–97.

484

Lodge, II. P. 419–420; W. Segar. Honor, Military and Civill, Contained in Four Books. London, 1602. P. 197.

485

The Poems of Sir Walter Ralegh. A. Latham (ed.). London, 1951. P. 11; R. Strong, Elizabethan Pageantry as Propaganda. Courtauld Institute Ph. D., 1962. P. 122–124.

486

Lodge, II. P. 418–419.

487

Lodge, II. P. 422–423; Devereux, I, P. 211–212.

488

Lodge, II. P. 422.

489

Lodge, II. P. 433.

490

LASPF, 1590–1591. P. 297–316; Wernham. After the Armada. P. 262–291.

491

LASPF, 1590–1591. P. 323–325.

492

LASPF, 1590–1591. P. 327–329; Camden. P. 448–449. В данном документе инициатива ошибочно приписывается Генриху IV. Похожее предложение Генрих сделал в сентябре 1590 года, однако тогда оно не было принято. См.: H. A. Lloyd. The Rouen Campaign. Oxford, 1973. P. 37–38, 63–77.

493

Наиболее полная работа по этой теме принадлежит Хэммеру (Hammer. Polarisation of Elizabethan Politics. P. 97–104), перед которым я в неоплатном долгу.

494

LASPF, 1591–1592. P. 324.

495

Harrison. Life and Death of Robert Devereux. P. 47; Devereux, I. P. 215.

496

Hammer. Polarisation of Elizabethan Politics. P. 98–99, 102–104.

497

Murdin. P. 796; Devereux, I. P. 215–217.

498

SP 78/25, fos. 81–84; Unton. P. 1–4.

499

Murdin. P. 797; SP 78/25, fos. 70–74.

500

SP 78/25, fo. 94; LASPF, 1591–1592. P. 327; LQE. P. 209–210.

501

SP 78/25, fo. 105.

502

SP 78/26, fo. 278.

503

R. Strong. Elizabethan Pageantry as Propaganda. Courtauld Institute Ph. D., 1962, P. 123.

504

Описание «Портрета Дичли» (Ditchley Portrait) взято из: R. Strong. Artists of the Tudor Court. London, 1983. P. 124.

505

Strong. Elizabethan Pageantry. P. 125–130; H. Hackett. Virgin Mother, Maiden Queen. London, 1995. P. 144–154.

506

R. Strong. Portraits of Queen Elizabeth I. London, 1963. P. 17, 66–69, and plates 9–10; F. A. Yates. Astraea: The Imperial Theme in the Sixteenth Century. London, 1975. P. 112–117; Dynasties: Painting in Tudor and Jacobean England, 1530–1630. K. Hearn (ed.). London, 1995. nos. 40, 100.

507

W. Segar. Honor, Military and Civill, Contained in Four Books. London, 1602. P. 197–200; G. Peele. Polyhymnia. London, 1590. sig. B3v — B4v; Strong. Elizabethan Pageantry. P. 126.

508

Strong. Elizabethan Pageantry. P. 125–130.

509

После реставрации монархии в 1660 году по совету герцога Ньюкасла Карл II добавил в описание цели подобных поездок двусмысленное слово Caress в отношении высокородных дворян, которое может означать как «оказывать милость», так и «проявлять нежность». См.: A Catalogue of Letters and Other Historical Documents Exhibited in the Library at Welbeck. S. A. Strong (ed.). London, 1903. P. 226.

510

Важные подробности есть в следующей работе: M. H. Cole. The Portable Queen: Elizabeth I and the Politics of Ceremony. Amherst, MA, 1999. P. 40–46. Однако цели королевских поездок в книге описаны весьма сумбурно.

511

H. Nicolas. Memoirs of the Life and Times of Christopher Hatton, K. G.. London, 1847. P. 125–126, 155–156, 333–334.

512

J. Smyth. The Berkeley Manuscripts: The Lives of the Berkeleys… in the County of Gloucester from 1066 to 1618. J. MacLean (ed.) [[3]]. vols. Gloucester, 1883–1885. II, P. 337–338, 378–379; L. Stone. Family and Fortune: Studies in Aristocratic Finance in the Sixteenth and Seventeenth Centuries. Oxford, 1973. P. 248.

513

J. Summerson. The Building of Theobalds, 1564–1585 // Archaeologia, 97 (1959. P. 107–126; S. Alford. Burghley: William Cecil at the Court of Elizabeth I. London, 2008. P. 300–302.

514

T. Martyn. Elizabeth in the Garden. London, 2008. P. 154–184.

515

Summerson. The Building of Theobalds. P. 122–123. Дальнейшие подробности см. в: Bond, I. P. 417–419; B. R. Smith. Landscape with Figures: The Three Realms of Queen Elizabeth s Country-House Revels // Renaissance Drama, New Series, 8 (1977). P. 78–79; G. Heaton. Elizabethan Entertainments in Manuscript: The Harefield Festivities (1602) and the Dynamics of Exchange // The Progresses, Pageants and Entertainments of Queen Elizabeth I. J. E. Archer, E. Goldring, S. Knight (ed.). Oxford, 2007. P. 229–231.

516

J. Clapham. Certain Observations Concerning the Life and Reign of Queen Elizabeth. E. P. Read and C. Read (ed.). Philadelphia, 1951. P. 81.

517

Nichols, III. P. 19. Мать Брука также принадлежала к числу «ветеранов» двора. Состоявшая при Елизавете с 1558 по 1592 год, когда она отвечала за выбор платья, она была одной из немногих, кто мог говорить королеве все, что у него на уме. Именно она содействовала примирению королевы с Бёрли после казни Марии Стюарт. См.: BL, Lansdowne MS18, fo. 73; BL, Lansdowne MS29, fo. 161; BL, Lansdowne MS34, fo. 76; BL, Lansdowne MS59, fo. 43; J. Arnold. Queen Elizabeth s Wardrobe Unlock d. Leeds, 1988. P. 104; Alford. Burghley. P. 311–313.

518

BL, Egerton MS2623, fos. 15–16; J. P. Collier. The History of English Dramatic Poetry to the Time of Shakespeare. 3 vols. London, 1879. I. P. 276–278; Nichols, III. P. 74–75; J. M. Sutton. The Retiring Patron: William Cecil and the Cultivation of Retirement, 1590–1598 // Patronage, Culture and Power: The Early Cecils. P. Croft (ed.). London, 2002. P. 159–179; Alford. Burghley. P. 312–313.

519

Annals of the Reformation. J. Strype (ed.). 4 vols. London, 1824. IV. P. 108–109; SP 12/238, no. 159.

520

Nichols, III. P. 76–78.

521

Nichols, III. P. 81–84.

522

Murdin. P. 797; Letters from Sir Robert Cecil to Sir Christopher Hatton, 1590–1591. P. E. J. Hammer (ed.) // Camden Society, 5th Series, 22 (2003. P. 204.

523

Unton, P. 16; P. E. J. Hammer. The Polarisation of Elizabethan Politics: The Political Career of Robert Devereux, 2nd Earl of Essex, 1585–1597. Cambridge, 1999. P. 102.

524

M. C. Questier. Catholicism and Community in Early Modern England: Politics, Aristocratic Patronage and Religion, 1550–1640. Cambridge, 2006. P. 117–123; T. J. McCann. The Parliamentary Speech of Viscount Montague against the Act of Supremacy, 1559 // Sussex Archaeological Collections, 108 (1970). P. 50–57.

525

C. C. Breight. Caressing the Great: Viscount Montague s Entertainment of Elizabeth at Cowdray, 1591 // Sussex Archaeological Collections, 127 (1989). P. 147–166; Questier. Catholicism and Community. P. 162–178, 196–199.

526

Bond, I. P. 422–423; Breight. Caressing the Great. P. 150–151.

527

Behold her locks like wires of beaten gold, / Her eyes like stars that twinkle in the sky, / Her heavenly face not framed of earthly mould, / Her voice that sounds Apollo’s melody, / The miracle of time, the whole world’s story, / Fortune’s queen, Love’s treasure, Nature’s glory.

528

Bond, I. P. 423–424.

529

Более подробно об этом написано в: E. Heale. Contesting Terms: Loyal Catholicism and Lord Montague s Entertainment at Cowdray, 1591 // Progresses, Pageants and Entertainments of Queen Elizabeth I. Archer, Goldring and Knight (ed.). P. 188–206.

530

Nichols, III. P. 95.

531

Bond, I. P. 427–429; Nichols, III. P. 95–96. По утверждению Хила, второй «рыбак» обозначал одновременно и рыбака, и католического священника, и целью данного диалога было подчеркивание верности католиков и указание на опасность, исходящую от подлинных предателей: воров, карьеристов и мироедов, наводнивших протестантское государство. См.: Heale. Contesting Terms. P. 203–204.

532

Bond, I. P. 429.

533

Breight. Caressing the Great. P. 157–159.

534

TRP, III, nos. 738–9; Stow, 1592 edn. P. 1290–1291.

535

Questier. Catholicism and Community. P. 176.

536

BL, Lansdowne MS99, fo. 163; SP 12/240, nos. 42–43; Questier. Catholicism and Community. P. 177–178.

537

HMC, Hatfield MSS, IV. P. 132–133; LASPF, 1591–1592. P. 331; Letters from Sir Robert Cecil to Sir Christopher Hatton. Hammer. (ed.). P. 236, 245.

538

Letters from Sir Robert Cecil to Sir Christopher Hatton. Hammer (ed.). P. 209, 238, 246.

539

C. C. Breight. Realpolitik and Elizabethan Ceremony: The Earl of Hertford s Entertainment of Elizabeth at Elvetham, 1591 // RQ, 45 (1992). P. 20–49; H. H. Boyle. Elizabeths Entertainment at Elvetham: War Policy in Pageantry // Studies in Philology, 68 (1971). P. 146–166; Роберт Сесил подтвердил, что на 4 сентября 1591 года маршрут возвращения королевы в Лондон все еще пересматривался и редактировался: см. Letters from Sir Robert Cecil to Sir Christopher Hatton. Hammer (ed.). P. 245–246.

540

Bond, I. P. 432; Breight. Realpolitik and Elizabethan Ceremony. P. 26; S. Adams. “The Queenes Majestie… is now become a great huntress”: Elizabeth I and the Chase // Court Historian, 18. 2013. P. 163.

541

SP 46/10; BL, Additional MS33749; HEH, Ellesmere MS2652, fo. 7; Haynes. P. 378.

542

По другой версии причиной смерти стал туберкулез.

543

HMC, Bath MSS, IV. P. 158.

544

Bond, I. P. 432; Boyle, Elizabeth s Entertainment at Elvetham. P. 147.

545

The Honorable Entertainement Gieven to the Queenes Majestie in Progresse, at Elvetham in Hampshire, by the Right Honorable the Earle of Hertforde. London, 1591; Bond, I. P. 433.

546

Bond, I. P. 446–447.

547

H. Hackett. Virgin Mother, Maiden Queen. London, 1995. P. 141–142, 174–178.

548

Bond, I. P. 442–443.

549

What second sun hath rays so bright, / To cause this unacquainted light? / Tis fair Eliza’s / grace, / Who with her beams doth bless this place.

550

Bond, I. P. 443–444; Smith. Landscape with Figures. P. 90–92; Hackett. Virgin Mother, Maiden Queen. P. 139–140.

551

Breight. Realpolitik and Elizabethan Ceremony. P. 31–32; Hackett. Virgin Mother, Maiden Queen. P. 107–108, 139–142, 165.

552

Bond, I. P. 447–449.

553

Eliza is the fairest Queen / That ever trod upon this green. / Eliza’s eyes are blessed stars, / Inducing peace, subduing wars. / Eliza’s hand is crystal bright, / Her words are balm, her looks are light. / Eliza’s breast is that fair hill, / Where virtue dwells, and sacred skill, / O blessed be each day and hour, / Where sweet Eliza builds her bower.

554

Bond, I. P. 449–450.

555

Bond, I. P. 451.

556

Martyn. Elizabeth in the Garden. P. 62–85.

557

Bond, I. P. 452.

558

Collins, I. P. 358–360; HMC, De L Isle and Dudley MSS, II. P. 177, 183–184, 192, 197; HMC, Hatfield MSS, V. P. 273–274; Breight. Elizabeth s Entertainment at Elvetham. P. 37–40.

559

SP 12/254, no. 54.

560

SP 52/46, fo. 5.

561

Visitation Articles and Injunctions of the Period of the Reformation. W. H. Frere, W. M. Kennedy (ed.). 3 vols. London, 1910. III. P. 9, 16, 20; CSPSM, 1547–1563. P. 257, 289; The Zurich Letters. H. Robinson (ed.). Cambridge, 1846 (2nd edn. P. 98; P. Collinson, Archbishop Grindal, 1519–1583: The Struggle for a Reformed Church. London, 1979. P. 97–102; P. Collinson. Elizabethan Essays. London, 1994. P. 87–118; D. Crankshaw, A. Gillespie. ODNB, s. v. Matthew Parker.

562

P. Lake. A Tale of Two Episcopal Surveys: The Strange Fates of Edmund Grindal and Cuthbert Mayne Revisited // TRHS, 6th Series, 18 (2008). P. 129–163.

563

Northamptonshire RO, Fitzwilliam of Milton MSS, Political MS70. c; Collinson. Archbishop Grindal. P. 233–252.

564

BL, Lansdowne MS23, fos. 24–9v; The Remains of Archbishop Grindal, D. D. W. Nicholson (ed.).. Cambridge, 1843. P. 376–390.

565

Формально он продолжал занимать ее вплоть до своей смерти в 1583 г.

566

BL, Lansdowne MS25, fos. 94–95.

567

Данный абзац представляет собой упрощенный (по известным причинам) пересказ работы P. Lake. Anglicans and Puritans? Presbyterianism and English Conformist Thought from Whitgift to Hooker. London, 1988.

568

P. Collinson. Richard Bancroft and Elizabethan Anti-Puritanism. Cambridge, 2013. P. 39–59. Cм. Также: J. Wormald. Ecclesiastical Vitriol: The Kirk, the Puritans and the Future King of England // The Reign of Elizabeth I: Court and Culture in the Last Decade. J. Guy (ed.). Cambridge, 1995. P. 171–191.

569

Главным среди них был Ричард Бэнкрофт — одновременно и капеллан Хэттона, и главный инквизитор Уитгифта. Второстепенную роль играл Ричард Козен, бывший ученик Уитгифта в Тринити-колледже. См.: Collinson. Richard Bancroft. P. 83–147; J. E. Hampson. Richard Cosin and the Rehabilitation of the Clerical Estate in Late-Elizabethan England. University of St Andrews Ph. D., 1997. P. 73–168.

570

SP 12/172, no. 1.

571

G. Donaldson. Scotland: James V — James VII. Edinburgh, 1971. P. 192.

572

SP 52/46, fo. 5.

573

L. H. Carlson. Martin Marprelate, Gentleman: Master Job Throckmorton Laid Open in His Colors. San Marino, CA, 1981. P. 8–52, 178–209; Collinson. Richard Bancroft. P. 60–82; P. Collinson. The Elizabethan Puritan Movement. Oxford, 1990. P. 391–402; P. Collinson. Ecclesiastical Vitriol: Religious Satire in the 1590s and the Invention of Puritanism // Reign of Elizabeth I. Guy (ed.). P. 150–170. См. современные переиздания: The Marprelate Tracts 1588, 1589. W. Pierce (ed.). London, 1911; The Martin Marprelate Tracts: A Modernized and Annotated Edition. J. L. Black (ed.). Cambridge, 2008.

574

Theses Martinianae. [Coventry], 1589, sig. C1r — v.

575

Collinson. Elizabethan Puritan Movement. P. 295.

576

Об аргументах с обеих сторон см. The defense of the aunsvvere to the Admonition against the replie of T. C. By Iohn Whitgift Doctor of Diuinitie. London, 1574. P. 180–183, 645–650.

577

SP 12/226, no. 4. Затем последовали разоблачения трех печатников, занимавшихся выпуском трактата. Они были задержаны в августе 1589 года в Манчестере людьми герцога Дерби. На дыбе из них пытались выбить признание, кто же стоял за псевдонимом «Мартин». См.: Carlson. Martin Marprelate. P. 38–41. И Хаттон, и Елизавета относились к применению пыток без отвращения.

578

Hartley, II. P. 414–424.

579

Collinson. Elizabethan Puritan Movement. P. 409–418. Полагаясь на письмо сэра Фрэнсиса Ноллиса, Коллинсон утверждал, что работа Звездной палаты началась 13 мая, но в 1591 году в праздник Вознесения Господня суды не проводились. Скорее всего, заседания начались на этой же неделе, но ранее. Хотя заседание судей вполне могло состояться в День Вознесения. См.: BL, Lansdowne MS68, fo. 190.

580

BL, Lansdowne MS68, fos. 98–101; BL, Lansdowne MS120, fos. 84–88. Гораздо более подробное описание дано в: Collinson. Elizabethan Puritan Movement. P. 418–431.

581

J. Guy. A Daughter s Love: Thomas and Margaret More. London, 2008. P. 259–263.

582

BL, Lansdowne MS68, fos. 98–101; BL, Lansdowne MS120, fos. 84–88.

583

Letters from Sir Robert Cecil to Sir Christopher Hatton, 1590–1591. P. E. J. Hammer (ed.) // Camden Society, 5th Series, 22 (2003). P. 238, 246.

584

Letters from Sir Robert Cecil to Sir Christopher Hatton. Hammer (ed.). P. 206–209, 213–214.

585

Camden. P. 458 (где указана неверная дата: 20 сентября); H. Nicolas. Memoirs of the Life and Times of Christopher Hatton, K. G. London, 1847. P. 495–498.

586

BL, Lansdowne MS68, fo. 43; Collinson. Elizabethan Puritan Movement, P. 427 (указана неверная дата: 12-е). Ноллис выразился метафорически: в Звездной палате смертный приговор быть вынесен не мог.

587

BL, Lansdowne MS66, fo. 150; Collinson. Elizabethan Puritan Movement. P. 427.

588

Мысли Ноллиса представлены в следующем документе: BL, Lansdowne MS68, fo. 190.

589

BL, Lansdowne MS68, fo. 97.

590

BL, Lansdowne MS68, fo. 190.

591

SR, IV, ii, P. 841–843; J. E. Neale. Elizabeth I and Her Parliaments. 2 vols.. London, 1969. II. P. 280–297.

592

Stow, 1592 edn. P. 1288–1290; R. Bancroft. Daungerous positions and proceedings published and practised within this I[s]land of Brytaine, under pretence of Reformation, and for the Presbiteriall discipline. London, 1593. P. 143–168; R. Cosin. Conspiracie, for pretended reformation viz. presbyteriall discipline. London, 1592. P. 57–72; Collinson. Richard Bancroft, P. 138–147; Collinson. Elizabethan Puritan Movement. P. 424–425; A. Walsham. “Frantik Hacket”: Prophecy, Sorcery, Insanity and the Elizabethan Puritan Movement // HJ, 41. 1998. P. 27–66.

593

См.: Lake. A Tale of Two Episcopal Surveys. P. 136–142, 148–163. Тот факт, что Ноллис не считал пуритан столь же опасными, как паписты, доказывается в: BL, Lansdowne MS66, fo. 150.

594

The House of Commons, 1558–1603. P. W. Hasler (ed.). 3 vols. London, 1981. III. P. 513–515.

595

House of Commons. Hasler (ed.). III, P. 513–514. См. также: HMC, Hatfield MSS, XI. P. 224.

596

Lodge, II. P. 121–122.

597

SP 12/152, no. 54; SP 12/165, no. 21; SP 12/175, no. 88; SP 12/190, no. 15; SP 12/230, no. 57; SP 12/235. no. 8; APC, XIII. P. 360, 382–383; APC, XIV. P. 241; APC, XV. P. 122; APC, XVI. P. 235, 273; APC, XVII. P. 205; APC, XIX. P. 278, 370; APC, XX. P. 100, 175, 204; APC, XXII. P. 39–42, 92, 213, 548; APC, XXV. P. 237, 254; APC, XXVIII. P. 165, 187.

598

E351/542 (entries from Mich. 1583–1584).

599

HMC, Hatfield MSS, XIII. P. 309.

600

Unpublished Documents Relating to the English Martyrs. J. H. Pollen (ed.). Catholic Record Society, 5. London, 1908. P. 210.

601

В 1595 году лондонский купец Фрэнсис Кордейл мог утверждать: «Верховного судьи Попхэма в Лондоне нет, но ужас в души папистов вселяет господин Ваад». См.: SP 12/271, no. 107.

602

См. Unpublished Documents Relating to the English Martyrs. P. 205–209; An Humble Supplication to Her Majestie (n. p., [1600]). P. 58–59.

603

An Humble Supplication. P. 29–30, 59–60.

604

См.: BL, Lansdowne MS73, fos. 151–153; Unpublished Documents Relating to the English Martyrs. P. 211–212; Records of the English Province of the Society of Jesus. H. Foley (ed.). 7 vols. in 8 parts. London, 1875–1583. I. P. 349–360.

605

BL, Lansdowne MS72, fo. 113.

606

BL, Cotton MS, Caligula C. III, fo. 242.

607

BL, Lansdowne MS38, fo. 107. К тому же мать Бриджет Элизабет состояла старшей фрейлиной при Марии Тюдор. См.: NA, LC2/4/2.

608

Journals of the House of Commons. 85 vols. London, 1742–1830. I. P. 50–51.

609

Letters of Sir Thomas Copley. R. C. Christie (ed.). London, 1897. P. i — xx, passim; M. A. R. Graves. ODNB, s. v. Sir Thomas Copley.

610

Unpublished Documents Relating to the English Martyrs. P. 335.

611

Records of the English Province. Foley (ed.). P. 357–362.

612

27 Elizabeth I, c. 2; Unpublished Documents Relating to the English Martyrs. P. 333–335.

613

Unpublished Documents Relating to the English Martyrs. P. 336–337; Records of the English Province. Foley (ed.). P. 371–375.

614

Devereux, I. P. 222–223; P. E. J. Hammer. The Polarisation of Elizabethan Politics: The Political Career of Robert Devereux, 2nd Earl of Essex, 1585–1597. Cambridge, 1999. P. 106–107.

615

R. Dallington. The View of France. London, 1601. sigs. G4–H4.

616

LASPF, 1591–1592. P. 379; H. A. Lloyd. The Rouen Campaign. Oxford, 1973. P. 105–113.

617

Lloyd. Rouen Campaign. P. 107.

618

Journal of the Siege of Rouen. J. G. Nichols (ed.) // Camden Society, Old Series, 39 (1847). P. 13–14.

619

LASPF, 1591–1592. P. 379; Journal of the Siege of Rouen. Nichols (ed.). P. 14–16.

620

Memoirs of Robert Carey, Earl of Monmouth. Edinburgh, 1808. P. 22; Journal of the Siege of Rouen. Nichols (ed.). P. 16–18; Lloyd. Rouen Campaign. P. 112–113.

621

Journal of the Siege of Rouen. Nichols (ed.). P. 17–19; Devereux, I. P. 225–229.

622

SP 78/25, fo. 210; BL, Cotton MS, Caligula E. VIII, fo. 235; Unton. P. 41.

623

Letters from Sir Robert Cecil to Sir Christopher Hatton, 1590–1591. P. E. J. Hammer (ed.) // Camden Society, 5th Series, 22 (2003). P. 215, 242.

624

A Journal of the Siege of Rouen in 1591. R. Poole (ed.) // EHR, 17 (1902). P. 529–531; Memoirs of Robert Carey. P. 23–25; Lloyd, Rouen Campaign, P. 114–116.

625

Journal of the Siege of Rouen. Poole (ed.). P. 531; Memoirs of Robert Carey, P. 26; Letters from Sir Robert Cecil to Sir Christopher Hatton. Hammer (ed.). P. 237; Lloyd. Rouen Campaign. P. 116.

626

Journal of the Siege of Rouen. Poole (ed.). P. 531–536; Memoirs of Robert Carey. P. 27–29.

627

SP 78/25, fo. 388. Более ранние черновики: SP 78/25, fos. 344, 48. См. также: SP 78/25, fo. 352; LASPF, 1591–92, nos. 578–579; Hammer. Polarisation of Elizabethan Politics. P. 106.

628

Hammer. Polarisation of Elizabethan Politics. P. 104–106; P. E. J. Hammer. ODNB, s. v. Robert Devereux, 2nd Earl of Essex.

629

SP 78/25, fo. 388v.

630

Memoirs of Robert Carey. P. 28–29; Letters from Sir Robert Cecil to Sir Christopher Hatton. Hammer (ed.). P. 260.

631

Letters from Sir Robert Cecil to Sir Christopher Hatton. Hammer (ed.). P. 263.

632

Memoirs of Robert Carey. P. 29.

633

Memoirs of Robert Carey. P. 30–31.

634

Unton. P. 96–98.

635

Murdin. P. 644–645; HMC, Hatfield MSS, IV, P. 143–144; Воспоминания Роберта Кэри (P. 30–31. SP 78/26, fos. 3–4) содержат более мягкий вариант письма Елизаветы Эссексу.

636

Journal of the Siege of Rouen. Nichols (ed.). P. 28; Devereux, I. P. 244–245.

637

Memoirs of Robert Carey. P. 32–33; Lloyd, Rouen Campaign. P. 125.

638

Journal of the Siege of Rouen. Nichols (ed.). P. 30 (ошибочно указано 50 000 крон).

639

LASPF, 1591–1592, no. 301; Hammer. Polarisation of Elizabethan Politics. P. 227.

640

Devereux, I. P. 250–253.

641

Journal of the Siege of Rouen. Nichols (ed.). P. 31; LASPF, 1591–92, no. 602.

642

SP 78/26, fo. 152; LASPF, 1591–1592, nos. 608–610; Lloyd. Rouen Campaign. P. 125–126; R. B. Wernham. After the Armada: Elizabethan England and the Struggle for Western Europe, 1588–1595. Oxford, 1984. P. 358–360.

643

P. Benedict. Rouen during the Wars of Religion. Cambridge, 1981. P. 1–45. 186 000 — это включая окраины и пригороды Лондона. См.: S. Rappaport. Worlds within Worlds: Structures of Life in Sixteenth-Century London. Cambridge, 1989. P. 56, 61.

644

Journal of the Siege of Rouen. Nichols (ed.). P. 31–32; Wernham. After the Armada, P. 356; Lloyd. Rouen Campaign, P. 146. The correct date is established by the Journal.

645

Lloyd. Rouen Campaign. P. 147–151.

646

Journal of the Siege of Rouen. Nichols (ed.). P. 39.

647

L. de Kéralio. Histoire d Elizabeth, Reine d Angleterre. 5 vols. Paris, 1786–1788. V, P. 459–460. См. также: SP 76/26, fos. 140–142.

648

Journal of the Siege of Rouen. Nichols (ed.). P. 40–41; Lloyd. Rouen Campaign. P. 153–154.

649

Journal of the Siege of Rouen. Nichols (ed.). P. 47; E351/542 (entries from Mich. 1591–1592).

650

Unton. P. 152, 165; LASPF, 1591–1592, nos. 318, 328; Wernham. After the Armada. P. 361–367.

651

Murdin. P. 797.

652

LASPF, 1590–1591, nos. 620–621; Unton. P. 175–176, 187–188.

653

Murdin. P. 797.

654

SP 78/26, fos. 303–304; Unton. P. 203–205, 213–214.

655

SP 78/26, fo. 309.

656

SP 78/26, fos. 321–322.

657

Unton. P. 251, 263–264.

658

Murdin. P. 651.

659

Journal of the Siege of Rouen. Nichols (ed.). P. 64–65; Unton. P. 233–235; Devereux, I. P. 270–272.

660

Unton. P. 246–247; Lloyd. Rouen Campaign, P. 158.

661

Memoirs of Robert Carey. P. 39.

662

Unton. P. 246.

663

LASPF, 1591–1592, no. 642; Devereux, I. P. 274–275 (датировка ошибочна).

664

Devereux, I. P. 275.

665

SP 78/27, fos. 61–62; LASPF, 1591–1592, nos. 419–474; Letters from Sir Robert Cecil to Sir Christopher Hatton. Hammer (ed.). P. 236; Wernham. After the Armada. P. 322–325, 335–338.

666

Lloyd. Rouen Campaign. P. 161–168, 173–184; Wernham. After the Armada. P. 376–399.

667

LASPF, 1592–1593, no. 584; Birch, Memoirs, I. P. 99; Lloyd. Rouen Campaign. P. 184–188.

668

LASPF, 1592–1593, nos. 317–322; Wernham. After the Armada. P. 400–409.

669

SP 103/7, fos. 308–309, 316; LASPF, 1592–93, nos. 116, 493; Foedera, XVI. P. 151–155, 167–169, 171, 173–175.

670

SP 78/28, fo. 234; LASPF, 1592–1593, nos. 215, 217, 219.

671

LASPF, 1591–1592, no. 672; LASPF, 1592–1593, nos. 175, 512, 517–518; A. Keay. The Elizabethan Tower of London. London, 2001. P. 27–28.

672

J. H. Salmon. Society in Crisis: France in the Sixteenth Century. London, 1975. P. 276–306; M. P. Holt. The French Wars of Religion, 1562–1629. Cambridge, 2005 (2nd edn). P. 123–152.

673

LASPF, 1592–1593, no. 458; Holt. French Wars of Religion. P. 151; Salmon. Society in Crisis. P. 268–270; Wernham. After the Armada. P. 488–492.

674

LASPF, 1593–1594, nos. 380–381.

675

Wernham. After the Armada, P. 491; Holt. French Wars of Religion. P. 151–152; M. Wolfe. Protestant Reactions to the Conversion of Henry IV // Changing Identities in Early Modern France. M. Wolfe (ed.). Durham, NC, 1996. P. 379.

676

SP 98/1, fo. 83; LASPF, 1592–1593, no. 630.

677

SP 78/29, fo. 182.

678

EAC, P. 165–166; ECW. P. 370–371 (в переводе я сделал лишь одно незначительное исправление); HMC, Hatfield MSS, IV, P. 343.

679

SP 12/246, no. 4; SP 15/32, fos. 181–182; LASPF, 1593–1594, nos. 214–223, 251–277; Wernham. After the Armada. P. 499–513.

680

LASPF, 1592–1593, no. 494.

681

EAC. P. 166.

682

I. W. Archer. The Pursuit of Stability: Social Relations in Elizabethan London. Cambridge, 1991. P. 9–14.

683

BL, Lansdowne MS71, fo. 28; S. Rappaport. Worlds within Worlds: Structures of Life in Sixteenth-Century London. Cambridge, 1989. P. 12.

684

APC, XXII, P. 549–551; Harrison, I. P. 142–143.

685

BL, Lansdowne MS71, fo. 32.

686

TRP, III, nos. 754–755; Rappaport. Worlds within Worlds. P. 54–55.

687

APC, XXIII, 177–178, 183–184, 195–196, 203–204, 220–221, 232–233.

688

SP 12/243, no. 5; APC, XXIII, P. 195; TRP, III, no. 750; Chambers, IV. P. 347–348.

689

TRP, III, nos. 748, 750–752; Stow, 1592 edn. P. 1271.

690

APC, XXIV. P. 21–23, 31–32, 209–212, 212, 343; Chambers, IV. P. 313–314, 348–349.

691

APC, XXIV. P. 178–180.

692

APC, XXIV. P. 184, 187, 191–192, 200–201, 222; Harrison, I. P. 236–239; Archer. The Pursuit of Stability. P. 7.

693

E. Hall. Henry VIII. C. Whibley (ed.). 2 vols. London, 1904. I, P. 157–161; Stow, 1592 edn. P. 847–849; R. Holinshed. The Third Volume of Chronicles. London, 1577. P. 841–844; Guildhall MS, Court of Aldermen, Repertory 3, fos. 143, 221.

694

Stow, 1592 edn. P. 1274.

695

TRP, III, nos. 758–760; APC, XXIV, P. 284; HMC, Hatfield MSS, IV, P. 425–426; Birch, Memoirs, I. P. 133.

696

APC, XXIV, P. 488; Rappaport. Worlds within Worlds. P. 12.

697

APC, XXIV, P. 187, 200–201. Подозреваемых предполагалось отыскать, а затем пытать до признания.

698

The Book of Sir Thomas More. W. W. Greg (ed.). Oxford: Malone Society Reprints, 1961 (2nd edn); P. W. M. Blayney. “The Booke of Sir Thomas Moore” Re-examined // Studies in Philology, 69 (1972). P. 167–191; T. Merriam. The Misunderstanding of Munday as Author of Sir Thomas More // Review of English Studies, New Series, 51 (2000). P. 540–581; G. Melchiori. The Booke of Sir Thomas Moore: A Chronology of Revision // Shakespeare Quarterly, 37 (1986). P. 291–308.

699

SP 99/1, fos. 197–198; P. Rebora. L opera di uno scrittore toscano sullo scisma d Inghilterra e una lettera della regina Elisabetta // Archivio storico italiano, 93 (1935). vol. 1. P. 233–254; M. Wyatt. The Italian Encounter with Tudor England. Cambridge, 2005. P. 128–130, 260–261. Вполне возможно, Поллини заимствовал материалы у сосланного Николаса Сандера (Nicholas Sander s De origine ac progressu schismatis Anglicani liber. Cologne [i. e. Rheims], 1585).

700

Book of Sir Thomas More. Greg (ed.). P. 1, 49–50. Источником для Растелла был сэр Джордж Трокмортон, который отважно критиковал в парламенте развод с Екатериной Арагонской и призывал к тому же Томаса Мора. См. J. Guy. The Public Career of Sir Thomas More. New Haven, CT, 1980. P. 207–212. Трокмортон приходился дедом Фрэнсису Трокмортону, казненному в 1584 году после раскрытия заговора Гиза. Дальнейшая информация взята из: N. Harpsfield, The Life and Death of Sir Thomas Moore, Knight, Sometymes Lord High Chancellor of England, Written in the Tyme of Queene Marie. E. V. Hitchcock (ed.). // Early English Text Society, Original Series, 186 (1932). P. ccxv — ccxix, 221–252.

701

Сделанную Шекспиром переработку см.: Book of Sir Thomas More. Greg (ed.). P. 73–79.

702

APC, XXIV. P. 342–343, 347–348; National Prayers: Special Worship since the Reformation. N. Mears, A. Raffe, S. Taylor, P. Williamson (ed.) // Church of England Record Society, 20. 2013. P. 203–204.

703

APC, XXIV. P. 373–375, 448–449; TRP, III, no. 757; Stow, 1592 edn. P. 1274; Chambers, IV. P. 348–349.

704

APC, XXIV, P. 400–401. Удостоившийся аудиенции королевы в 1592 году Фредерик, герцог Виртенбергский, свидетельствует, что Елизавета несколько раз повторила ему следующую цитату из апостола Павла: «Если Бог за нас, кто против нас?» См.: England as Seen by Foreigners in the Days of Elizabeth and James the First. W. B. Rye (ed.). London, 1865. P. 13.

705

EAC. P. 165–166; ECW. P. 370–371.

706

Camden. P. 475. Предположительно Елизавете понадобился месяц, начиная с октября 1593 года, чтобы перевести текст Боэция, насчитывающий в оригинале 25 000 слов. См.: Queen Elizabeth s Englishings. C. Pemberton (ed.). London, 1899. P. ix — x.

707

Camden. P. 475. Перевод см. в: Elizabeth s Englishings. Pemberton (ed.). P. 1–120; Elizabeth I: Translations, 1592–1598. J. Mueller, J. Scodel (ed.). Chicago, 2009. P. 72–365.

708

F. Teague. Elizabeth I: Queen of England // Woman Writers of the Renaissance and Reformation. K. M. Wilson (ed.). Athens, GA, 1987. P. 524, 528–529, 532–535; State Papers Relating to the Custody of Princess Elizabeth at Woodstock in 1554 // Norfolk Archaeology, 4 (1855). P. 161, 164, 168–169, 172, 175–176.

709

SP 12/289, fos. 13–57, 64–83, 100–102.

710

APC, XXIV. P. 488.

711

Stow, 1592 edn. P. 1274–1279.

712

P. Slack. Books of Orders: The Making of English Social Policy, 1577–1631 // TRHS, 5th Series, 30 (1980). P. 1–22.

713

E351/542 (платежи за 1594–1595); Chambers, IV. P. 164–165.

714

Передвижения двора представлены в: E351/542 (1594).

715

HMC, Hatfield MSS, IV. P. 514.

716

A Commandement that No Suiters Come to the Court for Any Priuate Suit except their Petitions be Indorsed by the Master of Requests. London, 1594.

717

SP 84/48, fos. 249–250.

718

T. More. Utopia. G. M. Logan, R. M. Adams (ed.).. Cambridge, 2002 (revised edn). P. 30–34.

719

BNF, MS FF 15974, fo. 235.

720

Journey through England and Scotland made by Lupold von Wedel in the Years 1584 and 1585. G. von Bülow (ed.) // TRHS, 2nd Series, 9 (1895). P. 250–256.

721

Annales, Or, The History of the Most Renowned and Victorious Princesse Elizabeth, R. Norton (trans.). London, 1635. sigs. b — c.

722

SP 12/253, no. 110; Stow, 1592 edn. P. 1278–1281; Archer. Pursuit of Stability. P. 9–14; J. Sharpe. Social Strain and Social Dislocation, 1585–1603 // The Reign of Elizabeth I. J. Guy (ed.). Cambridge, 1995. P. 192–211; Rappaport. Worlds within Worlds. P. 123–161; P. Slack. Poverty and Policy in Tudor and Stuart England. London, 1988. P. 91–107.

723

Stow, 1592 edn. P. 1279; F. Consitt. The London Weavers Company. Oxford, 1933. P. 312–321; Harrison, II. P. 32; Rappaport. Worlds within Worlds. P. 57–59.

724

Foedera, XVI. P. 195.

725

BL, Cotton MS, Caligula E. VIII, fo. 19; Unton. P. 376–377; R. B. Wernham. The Return of the Armadas: The Last Years of the Elizabethan War against Spain, 1595–1603. Oxford, 1994. P. 2.

726

N. A. Younger. War and the Counties: The Elizabethan Lord Lieutenancy, 1585–1603. University of Birmingham Ph. D., 2006. P. 185–196; E. P. Cheyney. A History of England from the Defeat of the Spanish Armada to the Death of Elizabeth, 2 vols. London, 1914. I. P. 284–287.

727

Stow, 1592 edn. P. 1280; SP 12/252, no. 94 (II–III); HMC, Hatfield MSS, V. P. 248–250; BL, Lansdowne MS78, fos. 159–161; Harrison, II. P. 27–29, 30–31; Archer. Pursuit of Stability. P. 1.

728

BL, Lansdowne MS78, fo. 159.

729

Stow, 1592 edn. P. 1280; R. B. Manning. The Prosecution of Sir Michael Blount, Lieutenant of the Tower of London, 1595 // BIHR, 57 (1984). P. 216–219, 222–223; Archer. Pursuit of Stability. P. 2.

730

BL, Lansdowne MS66, fos. 241–242; SP 12/261, no. 70; The Queenes Maiesties Proclamation for staying of all unlawfull assemblies in and about the Citie of London, and for Orders to punish the same. London, 1595; TRP, III, nos. 735 (1591 — это ошибочная датировка), 769.

731

BL, Lansdowne MS66, fos. 243–248; Orders prescribed by her Maiesties commandement by advise of her Counsell, published in London, and other places neere to the same, for the observation of her Maiesties present Proclamation. London, 1595.

732

BL, Lansdowne MS78, fos. 126–133; Stow, 1592 edn. P. 1280.

733

BL, Lansdowne MS66, fo. 243.

734

BL, Lansdowne MS66, fos. 243–248; Orders prescribed by her Maiesties commandement; Stow, 1592 edn. P. 1280.

735

BL, Lansdowne MS78, fo. 159.

736

SP 12/261, no. 69.

737

Foedera, XVI. P. 279–280; L. Boynton. The Tudor Provost-Marshal // EHR, 77 (1962). P. 437–455.

738

Chambers, IV. P. 318; G. Salgado. The Elizabethan Underworld. London, 1977. P. 117–193.

739

APC, XXV. P. 324, 330, 437–439; APC, XXVI. P. 23–24, 118, 352; APC, XXVII. P. 290–292.

740

APC, XXVII. P. 283–284, 290–292; Archer. Pursuit of Stability. P. 210–211, 254.

741

P. E. H. Hair, R. Law. The English in Western Africa to 1700 // The Origins of Empire: British Overseas Enterprise to the Close of the Seventeenth Century. N. Canny (ed.). Oxford, 1998. P. 241–249.

742

APC, XXVI. P. 20–21; M. Kaufmann. Caspar van Senden, Sir Thomas Sherley and the “Blackamoor” Project // HR, 81 (2008). P. 366–371.

743

The Works of Sir Walter Ralegh, Knight. 8 vols. Oxford, 1829. VIII, P. 246.

744

J. Guy. The Children of Henry VIII. Oxford, 2013. P. 98–100, 109, 111, 117–122, 137–138, 155, 166, 169–171, 178, 189; C. Merton. ODNB, s. v. Katherine Astley [née Champernowne], John Astley.

745

J. Sumption. The Hundred Years War: Cursed Kings. London, 2015. P. 89–91.

746

N. A. M. Rodger. Queen Elizabeth and the Myth of Sea-Power in English History // TRHS, 6th Series, 14 (2004). P. 153–157.

747

Rodger. Queen Elizabeth and the Myth of Sea-Power. P. 156.

748

K. R. Andrews. Elizabethan Privateering. Cambridge, 1964. P. 5; K. R. Andrews. Trade, Plunder and Settlement. Cambridge, 1984. P. 102–115.

749

Andrews. Elizabethan Privateering. P. 3–31; G. Parker, C. Martin. The Spanish Armada. London, 1992. P. 223.

750

Hakluyt, II, ii. P. 194–195; W. R. Drake. Notes upon the Capture of the “Great Carrack” in 1592 // Archaeologia, 33. 1849. P. 209–240; M. Nicholls, P. Williams. Sir Walter Ralegh in Life and Legend. London, 2011. P. 76–77; R. B. Wernham. After the Armada: Elizabethan England and the Struggle for Western Europe, 1588–1595. Oxford, 1984. P. 445–446.

751

The Letters of Sir Walter Ralegh. A. Latham, J. Youings (ed.). Exeter, 1999. no. 41; Hakluyt, II, ii. P. 194–195.

752

Letters of Sir Walter Ralegh. Latham, Youings (ed.). no. 43.

753

Hakluyt, II, ii. P. 194–195.

754

SP 12/242, no. 48; Letters of Sir Walter Ralegh. Latham, Youings (ed.). no. 44; HMC, Hatfield MSS, IV, P. 200; Hakluyt, I, ii. P. 195.

755

Letters of Sir Walter Ralegh. Latham, Youings (ed.). no. 44.

756

R. Lacey. Sir Walter Ralegh. London, 1973. P. 147; A. L. Rowse. Ralegh and the Throckmortons. London, 1962. P. 129–188. См. портрет Рэли с монограммой H (Хаббард?) в Национальной портретной галерее в Лондоне.

757

Rowse. Ralegh and the Throckmortons. P. 160–161; Nicholls, Williams. Sir Walter Ralegh. P. 76–78.

758

HMC, Hatfield MSS, IV. P. 153–154; P. E. J. Hammer. Sex and the Virgin Queen: Aristocratic Concupiscence and the Court of Elizabeth I // SCJ, 31 (2000). P. 77–97; P. E. J. Hammer. The Polarisation of Elizabethan Politics: The Political Career of Robert Devereux, 2nd Earl of Essex, 1585–1597. Cambridge, 1999. P. 95–96.

759

HMC, Hatfield MSS, IV. P. 153–155; Hammer. Sex and the Virgin Queen. P. 80–90.

760

Letters of Sir Walter Ralegh. Latham, Youings (ed.). no. 41.

761

Letters of Sir Walter Ralegh. Latham, Youings (ed.). nos. 46–47; Bodleian, Ashmole MS1729, fo. 177, printed in H. E. Sandison. Arthur Gorges, Spenser s Alcyon and Ralegh s Friend // Publications of the Modern Language Association of America, 43 (1928). P. 657–658.

762

Rowse. Ralegh and the Throckmortons. P. 161; Nicholls, Williams. Sir Walter Ralegh. P. 77–79.

763

Hammer. Polarisation of Elizabethan Politics. P. 116; Rowse. Ralegh and the Throckmortons. P. 160–161.

764

HMC, Rutland MSS, I. P. 107; W. J. Tighe. Country into Court, Court into Country: John Scudamore of Holme Lacy and His Circles // Tudor Political Culture. D. Hoak (ed.). Cambridge, 1995. P. 163–164; S. Adams. ODNB, s. v. Mary Scudamore [née Shelton].

765

SP 78/16, fo. 100; Hammer. Sex and the Virgin Queen. P. 81.

766

SP 12/260, nos. 25–26.

767

Ввиду своего плачевного финансового положения Бесс еще более зависела от королевы.

768

Rowse. Ralegh and the Throckmortons. P. 162.

769

Цит. по: Lambeth, MS648 // J. P. Collier. Continuation of New Materials for a Life of Sir Walter Ralegh // Archaeologia, 34 (1852). P. 160; Birch, Memoirs, I. P. 79.

770

The Poems of Sir Walter Ralegh. A. Latham (ed.). London, 1951. P. 77–95.

771

HMC, Finch MSS, I. P. 34; Rowse. Ralegh and the Throckmortons. P. 163–164; K. Robertson. Negotiating Favour: The Letters of Lady Ralegh // Women and Politics in Early Modern England, 1450–1700. J. Daybell (ed.). Aldershot, 2004. P. 102–103.

772

HMC, Hatfield MSS, IV. P. 232; BL, Lansdowne MS70, fos. 102–104.

773

SP 12/243, nos. 16–17; Drake. Notes upon the Capture of the “Great Carrack” in 1592. P. 220.

774

Hakluyt, II, ii. P. 194–195; Camden. P. 465.

775

BL, Lansdowne MS70, fos. 227–228; HMC, Hatfield MSS, IV. P. 233; Drake. Notes upon the Capture of the “Great Carrack” in 1592. P. 219.

776

Hakluyt, II, ii. P. 194–195; SP 12/243, no. 16; Letters of Sir Walter Ralegh. Latham, Youings (ed.). no. 50; HMC, Hatfield MSS, IV. P. 228, 230–231, 234–235, 254–255; Drake. Notes upon the Capture of the “Great Carrack” in 1592. P. 222–223, 227–237; C. L. Kingsford. The Taking of the Madre de Dios, anno 1592 // The Naval Miscellany, II. J. K. Laughton (ed.). Navy Records Society, 40 (1912). P. 85–121; Wernham. After the Armada. P. 447–449; Andrews. Elizabethan Privateering. P. 43, 73.

777

BL, Lansdowne MS70, fo. 88; Drake. Notes upon the Capture of the “Great Carrack” in 1592, P. 225–227; Letters of Sir Walter Ralegh. Latham, Youings (ed.). no. 52.

778

SP 12/243, no. 17.

779

Letters of Sir Walter Ralegh. Latham and Youings (ed.). no. 51. См. R. A. McIntyre. William Sanderson, Elizabethan Financier of Discovery // William and Mary Quarterly, 3rd Series, 13 (1956). P. 184–201.

780

BL, Lansdowne MS70, fos. 100, 117–118; HMC, Hatfield MSS, IV. P. 233–234; Drake. Notes upon the Capture of the “Great Carrack” in 1592. P. 231–232.

781

BL, Lansdowne MS70, fo. 210; SP 12/244, no. 18; Drake. Notes upon the Capture of the “Great Carrack” in 1592. P. 237–238.

782

BL, Lansdowne MS70, fo. 210.

783

Letters of Sir Walter Ralegh. Latham, Youings (ed.). no. 51.

784

Цифры в документах разнятся. За их «примирением» я обратился к: BL, Lansdowne MS70, fos. 38–39, 40, fo. 217. См. также: Drake. Notes upon the Capture of the “Great Carrack” in 1592. P. 238–240.

785

BL, Lansdowne MS73, fos. 38–39; Letters of Sir Walter Ralegh. Latham, Youings (ed.). no. 56; E. Edwards. The Life of Sir Walter Ralegh, 2 vols. London, 1868. I, P. 157–158.

786

Rowse. Ralegh and the Throckmortons. P. 164, 168.

787

BL, Lansdowne MS70, fos. 38–40. По словам Рэли, сумма составляла 40 000 фунтов, однако, похоже, он преувеличивал.

788

BL, Lansdowne MS70, fo. 217; Letters of Sir Walter Ralegh. Latham, Youings (ed.). no. 51.

789

Rowse. Ralegh and the Throckmortons. P. 179.

790

Sir Walter Ralegh s Discoverie of Guiana. J. Lorimer (ed.) // Hakluyt Society, 3rd Series, 15 (2006). P. xl — lx; Andrews. Elizabethan Privateering. P. 196–197; E. G. R. Taylor. Harriot s Instructions for Ralegh s Voyage to Guiana, 1595 // Journal of the Institute of Navigation, 6 (1952). P. 345–351; J. J. Roche. ODNB, s. v. Thomas Harriot.

791

Sir Walter Ralegh s Discoverie of Guiana. Lorimer (ed.). P. xl — lx, 47–66; Nicholls, Williams. Sir Walter Ralegh. P. 99–110; Lacey. Sir Walter Ralegh. P. 202–209.

792

HMC, Hatfield MSS, IV. P. 485; Robertson. Negotiating Favour: The Letters of Lady Ralegh // Women and Politics in Early Modern England, 1450–1700. Daybell (ed.). P. 104–105.

793

Супруга Сандерсона Маргарет Снедалл приходилась племянницей Рэли.

794

Сложная история отношений между Рэли и Сандерсоном собирается воедино благодаря следующим источникам: McIntyre. William Sanderson, Elizabethan Financier of Discovery. P. 197–201; J. W. Shirley. Sir Walter Ralegh s Guinea Finances // HLQ, 13 (1949). P. 55–69.

795

Sir Walter Ralegh s Discoverie of Guiana. Lorimer (ed.). P. 28–29, 65–87.

796

Sir Walter Ralegh s Discoverie of Guiana. Lorimer (ed.). P. l — lxi, 12–13; Nicholls, Williams. Sir Walter Ralegh. P. 102–108.

797

Sir Walter Ralegh s Discoverie of Guiana. Lorimer (ed.). P. 26–30, 80–145.

798

HMC, Hatfield MSS, V. P. 396; Letters of Sir Walter Ralegh. Latham, Youings (ed.). no. 86; Sir Walter Ralegh s Discoverie of Guiana. Lorimer (ed.). P. 5–6.

799

Letters of Sir Walter Ralegh. Latham and Youings (ed.). nos. 86–87.

800

Sir Walter Ralegh s Discoverie of Guiana. Lorimer (ed.). P. xlvii — lxi; Nicholls and Williams, Sir Walter Ralegh. P. 111.

801

Letters of Sir Walter Ralegh. Latham and Youings (ed.). no. 87.

802

SP 12/247, nos. 100, 102; BL, Additional MS48029, fo. 162v; KB8/52, Pts. 1–2; A. Dimock. The Conspiracy of Dr Lopez // EHR, 9 (1894). P. 440–472. Впервые все, что будет описано в этой главе, было представлено мной в документальном фильме: Conspiring against the Queen, Episode 3 of Renaissance Secrets, Series 2, screened on BBC2, 12 November 2001.

803

KB8/52. Pt. 1.

804

Lopez s secret Judaism is from SP 12/248, no. 16.

805

E. Samuel. ODNB, s. v. Roderigo Lopez; Leicester s Commonwealth. D. C. Peck(ed.). Athens, Ohio, 1985. P. 116; A. Stewart. Portingale Women and Politics in Late-Elizabethan London // Women and Politics in Early Modern England, 1450–1700. J. Daybell (ed.). Aldershot, 2004. P. 84–85; A. Stewart. “Every Soil to Me is Natural”: Figuring Denization in William Haughton s Englishmen for My Money // Renaissance Drama, New Series, 35 (2006). P. 62–65.

806

SO 3/1, fo. 516v; Dimock. Conspiracy of Dr Lopez, P. 440–441; Household Accounts and Disbursement Books of Robert Dudley, Earl of Leicester, 1558–1561, 1584–1586. S. Adams (ed.) // Camden Society, 5th Series, 6 (1995. P. 332.

807

SP 12/238, fo. 98v.

808

CSPSp, 2nd Series, 1587–1603. P. l — li, 74, and nos. 550, 556. Благодарю профессора Алана Стюарта за совет по этому вопросу.

809

BL, Harleian MS1641, fo. 15v; Household Accounts… of Robert Dudley. Adams (ed.). P. 332.

810

SP 12/225, no. 21; SP 12/247, no. 102.

811

SP 12/238, nos. 68, 194; CSPSp, 2nd Series, 1587–1603, nos. 516, 519, 579.

812

CSPSp, 2nd Series, 1587–1603. P. l — lii; SP 12/236, no. 159; SP 12/238, no. 68 (особенно fos. 98v-99); SP 12/239, no. 152.

813

SP 12/238, no. 68; SP 12/248, no. 18; CSPSp, 2nd Series, 1587–1603, nos. 579, 588, 591.

814

SP 12/239, nos. 135–136, 150–151.

815

SP 12/239, nos. 136, 151 (переводы с португальского на итальянский и французский); BL, Additional MS48029, fos. 162v; A True Report of Sundry Horrible Conspiracies of Late Time Detected. London, 1594. P. 8; Dimock. Conspiracy of Dr Lopez, P. 446–447; D. Katz. The Jews in the History of England, 1485–1850. Oxford, 1994. P. 74–75.

816

SP 78/25, fo. 8; SP 94/4, fos. 23–26, 33, 41–42. См. также SP 12/239, nos. 72, 82–83.

817

SP 12/239, nos. 121–122.

818

SP 12/239, no. 123.

819

SP 12/240, no. 22.

820

SP 12/240, no. 22.

821

SP 12/239, no. 135 (то, что показали королеве); SP 12/239, nos. 142, 142 (I–II), 143, 149, 150–152.

822

HMC, Hatfield MSS, IV, P. 248; SP 12/248, no. 18.

823

SP 84/48, fo. 78; Dimock. Conspiracy of Dr Lopez. P. 448.

824

P. E. J. Hammer. The Polarisation of Elizabethan Politics: The Political Career of Robert Devereux, 2nd Earl of Essex, 1585–1597. Cambridge, 1999. P. 111–151.

825

Hammer. Polarisation of Elizabethan Politics. P. 71, 130–131; C. L. Kingsford, Essex House, Formerly Leicester House and Exeter Inn // Archaeologia, 73 (1923). P. 1–54.

826

Memoirs of Robert Carey, Earl of Monmouth. Edinburgh, 1808. P. 61–62.

827

LASPF, 1593–1594. P. 486; Birch, Memoirs, I. P. 146.

828

Birch, Memoirs, I. P. 146.

829

См., к примеру: A. Whitelock. Elizabeth s Bedfellows: An Intimate History of the Queen s Court. London, 2013. P. 278.

830

L. Strachey. Elizabeth and Essex. London, 1928; repr. 1971. P. 22–24, 41–43.

831

R. Lacey. Robert, Earl of Essex: An Elizabethan Icarus. London, 1971. P. 201.

832

Младший брат Энтони Бэкона, главного осведомителя Эссекса. — Прим. автора.

833

The Letters of Lady Anne Bacon. G. Allen (ed.) // Camden Society, 5th Series, 44 (2014). P. 133, 140; Dimock. Conspiracy of Dr Lopez. P. 498.

834

Letters of Lady Anne Bacon. Allen (ed.). P. 161; BL, Additional MS48029, fo. 148.

835

Hammer. Polarisation of Elizabethan Politics. P. 159–160; BL, Additional MS48029, fos. 155v, 162v.

836

Birch, Memoirs, I. P. 149–150; Hammer. Polarisation of Elizabethan Politics. P. 138, 160–163.

837

CUL, MS Ee [[3]]. [[56]], no. 15.

838

Birch, Memoirs, I. P. 66–69, 98–140; Letters of Lady Anne Bacon. Allen (ed.). P. 16; S. Alford. The Watchers: A Secret History of the Reign of Elizabeth I. London, 2012. P. 285–297; P. Hammer. The Uses of Scholarship: the Secretariat of Robert Devereux, Second Earl of Essex // EHR, 109 (1994). P. 26–51; Hammer. Polarisation of Elizabethan Politics. P. 173–187.

839

SP 12/239, no. 120; SP 12/240, no. 12; SP 12/241, nos. 44–45; SP 12/242, no. 3; Hammer. Polarisation of Elizabethan Politics. P. 153–162.

840

SP 12/248, no. 18.

841

SP 12/246, nos. 39, 39 (I–III), 45; Dimock. Conspiracy of Dr Lopez. P. 448–455.

842

SP 12/247, no. 13.

843

SP 12/246, no. 25.

844

BL, Additional MS48029, fos. 155v-84v (еще одна копия досье: BL, Harleian MS871, fos. 7–64); A True Report of the Detestable Treason, Intended by Dr Roderigo Lopez // Spedding, I. P. 283; SP 12/248, no. 7 (I); Murdin. P. 669–675.

845

SP 12/247, no. 102; A True Report // Spedding, I. P. 285–286. Испанские документы обоснованность данного утверждения подтверждают. См. Documentos inéditos para la historia de España: Publicados por los Señores Duque de Alba [and others], 12 vols. Madrid, 1936–1957. I. P. 197; Dimock. Conspiracy of Dr Lopez. P. 457–458.

846

Birch, Memoirs, I. P. 152.

847

A True Report // Spedding, I. P. 284; True Report of Sundry Horrible Conspiracies. P. 8–16, 28–31; BL, Additional MS48029, fos. 158v-84v; SP 12/247, nos. 19, 51, 58, 82–84; Dimock. Conspiracy of Dr Lopez. P. 457–465.

848

BL, Additional MS48029, fos. 158v-84v; A True Report // Spedding, I. P. 274–287.

849

См.: CP 28/8–11; HMC, Hatfield MSS, IV. P. 601; Dimock. Conspiracy of Dr Lopez. P. 469–470.

850

BL, Additional MS48029, fos. 161, 162v; Letters of Lady Anne Bacon. Allen (ed.). P. 164.

851

Birch, Memoirs, I. P. 152; Letters of Lady Anne Bacon. Allen (ed.). P. 163–164; Hammer. Polarisation of Elizabethan Politics. P. 348.

852

Letters of Lady Anne Bacon. Allen (ed.). P. 164.

853

SP 12/247, nos. 70, 82–84.

854

CUL, MS Ee [[3]]. [[56]], no. 17; Birch, Memoirs, I. P. 155. Несколько строк Бёрли есть в: HMC, Hatfield MSS, V. P. 54–55.

855

SP 12/247, no. 70; True Report of Sundry Horrible Conspiracies. P. 27–28.

856

SP 12/247, no. 84; BL, Additional MS48029, fo. 169; True Report of Sundry Horrible Conspiracies. P. 28–30.

857

BL, Additional MS48029, fo. 174; SP 12/247, no. 97.

858

SP 12/248, no. 16 and KB8/52. Pt. 1.

859

SP 12/247, no. 102 (fo. 167).

860

SP 12/248, no. 16.

861

SP 12/247, no. 97. О местонахождении Елизаветы см. в: E351/542 (entries for February and March 1594).

862

SP 12/248, nos. 12, 19, 20 (I), 22. В канун суда верховный судья Попхэм внезапно заболел, и нужно было срочно найти ему замену. См.: SP 12/248, nos. 26, 26 (I).

863

SP 12/247, no. 103 (stamped fos. 172v-175); Dimock. Conspiracy of Dr Lopez. P. 467–468.

864

SP 12/248, no. 68 (II).

865

CP 26/30; HMC, Hatfield MSS, IV. P. 513.

866

CP 26/29; HMC, Hatfield MSS, IV. P. 512.

867

CP 26/30; HMC, Hatfield MSS, IV. P. 513. См. также: SP 97/2, fo. 261v.

868

KB8/52. Pt. 1.

869

CP 26/39; HMC, Hatfield MSS, IV. P. 515. Указания Елизаветы поставили Блаунта в трудное положение: он повинуется, но что делать с да Гамой и Тиноко? Тоже казнить?

870

BL, Harleian MS6996, fos. 160, 162. Дату на fo. 160 прочитать почти невозможно. Или первое, или четвертое. Я более склоняюсь к 1-му.

871

KB8/52. Pt. 1, где сказано, что они separatim dixerunt quod nihil aliud pro seipsis dicere.

872

KB8/52, Pt. 1 (postea section); BL, Harleian MS6996, fo. 162.

873

Camden. P. 484–485.

874

Henslowe s Diary. R. A. Foakes (ed.). Cambridge, 2002 (2nd edn). P. 21–24; Harrison, I. P. 296–297, 302–303, 304, 306, 307; English Professional Theatre, 1530–1660. G. Wickham, H. Berry, W. Ingram (ed.). Cambridge, 2000. P. 328, 431–432; S. L. Lee, The Original of Shylock // Gentleman s Magazine, 246 (1880). P. 185–200.

875

SP 97/2, fo. 261v. См. также SP 97/2, fos. 211–214, 255, 263; SP 94/4, fos. 158–159; Stewart. Portingale Women and Politics // Women and Politics in Early Modern England. Daybell (ed.). P. 93.

876

T. Birch. The Life of Henry, Prince of Wales. London, 1760. P. 1–2; National Prayers: Special Worship since the Reformation. N. Mears, A. Raffe, S. Taylor, P. Williamson (ed.) // Church of England Record Society, 20. 2013. P. 206.

877

SP 52/50, no. 83; SP 52/53, no. 35; G. Donaldson. Scotland: James V — James VII. Edinburgh, 1971. P. 189–193; R. B. Wernham. After the Armada: Elizabethan England and the Struggle for Western Europe, 1588–1595. Oxford, 1984. P. 456–460.

878

SP 52/52. P. 30–31.

879

SP 52/51, no. 75.

880

Lethington s Account of Negotiations with Elizabeth in September and October 1561 // A Letter from Mary Queen of Scots to the Duke of Guise, January 1562. J. H. Pollen (ed.). Edinburgh, 1904. Appendix 1.

881

Lethington s Account. P. 41.

882

J. Harington. A Tract on the Succession to the Crown. C. R. Markham (ed.). London, 1880. P. 40.

883

SP 12/240, no. 21; J. E. Neale. Peter Wentworth // EHR, 39 (1924). P. 182–202. Недавнюю переоценку этого вопроса см.: P. Kewes. The Puritan, the Jesuit and the Jacobean Succession // Doubtful and Dangerous: The Question of Succession in Late-Elizabethan England. S. Doran, P. Kewes (ed.). Manchester, 2014. P. 48–57, 60–66.

884

Cм.: Neale. Peter Wentworth. P. 182–202.

885

SP 12/240, no. 21 (I); P. E. J. Hammer. The Polarisation of Elizabethan Politics: The Political Career of Robert Devereux, 2nd Earl of Essex, 1585–1597. Cambridge, 1999. P. 168; Neale. Peter Wentworth. P. 184; J. E. Neale. Elizabeth I and Her Parliaments. 2 vols.. London, 1969. II. P. 255; Kewes. The Puritan, the Jesuit and the Jacobean Succession // Doubtful and Dangerous. Doran and Kewes (ed.). P. 53.

886

APC, XXI. P. 392–393; SP 12/240, no. 21 (I).

887

HMC, Hatfield MSS, VII, P. 284, 286, 303; Neale. Peter Wentworth. P. 186–197; Neale. Elizabeth I and Her Parliaments. II. P. 256–262; Kewes. The Puritan, the Jesuit and the Jacobean Succession // Doubtful and Dangerous. Doran and Kewes (ed.). P. 54–57.

888

SP 101/95, fos. 121–122.

889

SP 12/247, no. 50; J. Stow. A Survey of the Cities of London and Westminster. 2 vols. London, 1720. I, P. 75; R. B. Manning. The Prosecution of Sir Michael Blount, Lieutenant of the Tower of London, 1595 // BIHR, 57. 1984. P. 216.

890

SP 78/32, fo. 393v; SP 78/36, fos. 10, 96; Annals of the Reformation. J. Strype (ed.). 4 vols. London, 1824. IV. P. 331–332.

891

Paul Hentzner s Travels in England during the Reign of Queen Elizabeth. H. Walpole (ed.). London, 1797. P. 34–35; England as Seen by Foreigners in the Days of Elizabeth and James the First. W. B. Rye (ed.). London, 1865. P. 104–105; J. Arnold. Queen Elizabeth s Wardrobe Unlock d. Leeds, 1988. P. 214–215, 223–226; F. Moryson. An itinerary written by Fynes Moryson Gent. First in the Latine tongue, and then translated by him into English. London, 1617. Pt. III, iv, 1. P. 172.

892

Cosmeticks or, the beautifying part of physick. By which all deformities of nature in men and women are corrected [based on the writings of Johann Wecker (1528–1586)]. London, 1660. P. 17–25, 27–30, 53–55, 92–93; A. Whitelock. Elizabeth s Bedfellows: An Intimate History of the Queen s Court. London, 2013. P. 24–25, 190–191; A. Riehl. The Face of Queenship: Early Modern Representations of Elizabeth I. New York, 2010. P. 57–58.

893

Collins, I. P. 357–358.

894

Wright, II. P. 440–444.

895

CSPD, 1595–1597. P. 114; SP 12/254, no. 26.

896

Hammer. Polarisation of Elizabethan Politics. P. 355.

897

W. Fowler. A True Reportarie of the Most Triumphant, and Royal Accomplishment of the Baptisme of the Most Excellent, Right High, and Mightie Prince, Frederik Henry. Edinburgh, 1594. sig. A3.

898

E. J. Cowan. The Darker Vision of the Scottish Renaissance: The Devil and Francis Stewart // The Renaissance and Reformation in Scotland. I. B. Cowan, D. Shaw (ed.). Edinburgh, 1983. P. 125–137.

899

D. Calderwood. The History of the Kirk in Scotland. 8 vols. Edinburgh, 1844. V. P. 140–142, 144.

900

Calderwood. The History of the Kirk in Scotland. V, P. 256–257.

901

SP 52/53, no. 20; SP 52/54, no. 118.

902

Calderwood. The History of the Kirk in Scotland. V, P. 306–345; Birch, Memoirs, I. P. 177–178; Cowan. Darker Vision of the Scottish Renaissance // Renaissance and Reformation. Cowan, Shaw (ed.). P. 133–136; Donaldson. Scotland: James V — James VII. P. 193–195.

903

Birch, Memoirs, I. P. 162–163, 178, 181–186, 192, 221, 276, 278, 299, 312, 343, 355, 377, 399, 425, 440, 445, 447, 462; Hammer. Polarisation of Elizabethan Politics. P. 167–170.

904

Murdin, P. 655–657; Hammer. Polarisation of Elizabethan Politics. P. 344–345.

905

The Warrender Papers. A. Cameron (ed.). 2 vols. Edinburgh, 1931–1932. II. P. 43.

906

Hammer. Polarisation of Elizabethan Politics. P. 346; Taming of the Shrew, 4, i, ll. 5–6.

907

The Tempest, 4, i, ll. 211–212.

908

SP 15/30, no. 80.

909

LQEJ, P. 100–103.

910

LQEJ, P. 103–105.

911

Вскоре ему пришлось извиниться за свои слова в использовании цитаты из Вергилия, см.: LQEJ. P. 105–108.

912

LSP, James VI. P. 7–8; Birch, Memoirs, I. P. 175.

913

LSP, James VI. P. 8.

914

Hammer. Polarisation of Elizabethan Politics. P. 170–171. См. также A. Courtney. The Scottish King and the English Court: The Secret Correspondence of James VI, 1601–1603 // Doubtful and Dangerous. Doran, Kewes (ed.). P. 135–136.

915

SP 52/54, no. 5 (исправленный черновик на английском); SP 52/54, no. 4 (французский перевод изначально посланного экземпляра); Fowler. A True Reportarie. sig. D3.

916

SP 52/54, no. 5.

917

Memoirs of His Own Life by Sir James Melville of Halhill. Edinburgh, 1827. P. 412–413; D. Moysie. Memoirs of the Affairs of Scotland… From Early Manuscripts. Edinburgh, 1830. P. 118–119; Birch. Life of Henry, Prince of Wales. P. 9–10; J. Guy. My Heart is My Own: The Life of Mary Queen of Scots. London, 2004. P. 285.

918

SP 52/54, no. 36.

919

SP 52/54, nos. 24, 34. Автором оскорбительных стихов выступил А. Мелвилл, а издал их Роберт Уолдгрейв, королевский печатник, под заглавием Principis Scoti-Britannorum Natalia. Edinburgh, 1594.

920

SP 52/54, no. 34.

921

Collins, I. P. 357; Birch, Memoirs, I. P. 312–313; R. Doleman [i. e. R. Parsons]. A Conference about the Next Succession to the Crown of England. Antwerp, 1594. Dedication, sig. *2v-3. См. P. J. Holmes. The Authorship and Early Reception of A Conference about the Next Succession to the Crown of England // HJ, 23 (1980). P. 421–422.

922

SP 12/232, nos. 16, 19; SP 12/248, no. 53; Hammer. Polarisation of Elizabethan Politics. P. 139.

923

Birch, Memoirs, I. P. 238, 313; HMC, Hatfield MSS, V. P. 213; P. E. J. Hammer, Sex and the Virgin Queen: Aristocratic Concupiscence and the Court of Elizabeth I // SCJ, 31 (2000). P. 83–84; Hammer. Polarisation of Elizabethan Politics. P. 319–320. Бёрч ошибочно связывает первое из этих упоминаний с тайными отношениями между кузиной Эссекса Элизабет Вернон и своим другом Генри Ризли, графом Саутгемптоном.

924

Harington. A Tract on the Succession. Markham (ed.). P. 4, 34, 45.

925

Holmes. Authorship and Early Reception. P. 415–429.

926

Doleman. A Conference about the Next Succession. Pt. 1. P. 12–14, 56–57, 59–63, 129–131. Споры о важности данной книги см. в: Introduction: An Historical Perspective // Doubtful and Dangerous. Doran and Kewes (ed.). P. 3–15.

927

Doleman. A Conference about the Next Succession. Pt. 2. P. 111–120.

928

Арабелла, как и Яков, была внучкой племянницы Генриха VIII леди Маргарет Дуглас, дочери его старшей сестры Маргарет от второго мужа Арчибальда, графа Ангуса. Оглашая последнюю волю, Генрих Дугласов не упоминал. Но свою сестру он специально и не исключал. Foedera, XV. P. 110–117.

929

And yet as jealous as the princely Eagle, / That kills her young ones, if they do but dazel [gaze] / Upon the radiant splendour of the Sun.

930

The Letters of Lady Arbella Stuart. S. J. Steen (ed.). Oxford, 1994. P. 20–21, 161–162; J. Clapham. Certain Observations Concerning the Life and Reign of Queen Elizabeth. E. P. Read, C. Read (ed.). Philadelphia, 1951. P. 114; Harington, A Tract on the Succession. Markham (ed.). P. 42; CSPV, 1592–1601, no. 1143 (версия Елизаветы); Историю короля Лира и трех его дочерей см. в: Gonorill, Ragan, and Cordell. London, 1605. sig. B4v; Doleman. A Conference about the Next Succession. Pt. 2. P. 124–125, 127–129.

931

Doleman. A Conference about the Next Succession, Pt. 2, P. 130–139; C. C. Breight. Realpolitik and Elizabethan Ceremony: The Earl of Hertford s Entertainment of Elizabeth at Elvetham, 1591 // RQ, 45 (1992). P. 37–38.

932

CSPSp, 2nd Series, 1568–1579, nos. 592–593; Doleman. A Conference about the Next Succession. Pt. 2. P. 132–133.

933

Harington. A Tract on the Succession. Markham (ed.). P. 41; Doleman. A Conference about the Next Succession. Pt. 2. P. 141–149.

934

Филиппа, дочь Гонта от первого брака с Бланкой Ланкастерской, вышла замуж за португальского короля Жуана I Великого, одного из предков Филиппа II. Его дочь Екатерина от второй жены, Констанцы Кастильской, вышла замуж за Энрике III Кастильского, предка отца Филиппа — Карла V.

935

По утверждению Парсонса, эта линия «перебивала» претензии деда Елизаветы Генриха VII. Doleman. A Conference about the Next Succession. Pt. 2. P. 37–107, 160–193.

936

Doleman. A Conference about the Next Succession. Pt. 2. P. 193–267. Увлеченный своими аргументами Парсонс утверждал (Pt. 1, P. 180–181), что незаконнорожденные сыновья чаще становились военачальниками, поскольку были зачаты в порыве страсти. См. также: Rodríguez-Salgado. The Anglo-Spanish War: The Final Episode in the Wars of the Roses? // England, Spain and the Gran Armada, 1585–1604. M. J. Rodríguez-Salgado, S. Adams (ed.). Edinburgh, 1991. P. 29–30.

937

Doleman. A Conference about the Next Succession. Pt. 1. P. 11; Pt. 2. P. 150–159, 263–264. Подобные происпанские заявления нам уже знакомы. Парсонс знакомит Филиппа II со специалистом по генеалогии Робертом Хаингтоном, бежавшим из Англии католиком. Именно он представил сначала графу Оливаресу, а потом Филиппу и скорому на гнев папе Сиксту доказательство правомерности притязаний короля Испании на английский престол. См.: CSPSp, 2nd Series, 1587–1603, nos. 176–177; Doleman. A Conference about the Next Succession. Pt. 1. P. 6–9.

938

Collins, I. P. 358; LASPF, 1595. P. 214. SR, IV, i. P. 526–528.

939

SP 59/31, fos. 40–41; P. Lake. The King (the Queen) and the Jesuit: James Stuart s True Law of Free Monarchies in Context/s // TRHS, 6th Series, 14 (2004). P. 246–247.

940

Hammer. Polarisation of Elizabethan Politics. P. 145, n. 179.

941

Collins, I. P. 350.

942

Birch, Memoirs, I. P. 312–314.

943

SP 59/31, fo. 40.

944

SP 59/31, fo. 38.

945

SP 59/31, fo. 40.

946

Источник защиты Якова: A treatise containing M. Wentworth s iudgement. P. 7–60 (особенно P. 39–42); Kewes. The Puritan, the Jesuit and the Jacobean Succession // Doubtful and Dangerous. Doran and Kewes (ed.). P. 64–65.

947

A treatise containing M. Wentworth s iudgement. P. 2.

948

Lake. The King (the Queen) and the Jesuit. P. 244–245.

949

R. Lane. “The Sequence of Posterity”: Shakespeare s King John and the Succession Controversy // Studies in Philology, 92 (1995). P. 460–481; M. Axton. The Queen s Two Bodies: Drama and the Elizabethan Succession. London, 1977. P. 107–111; R. Dutton. Shakespeare and Lancaster // Shakespeare Quarterly, 49 (1998). P. 1–21.

950

HMC, Hatfield MSS, VI, P. 280; P. E. J. Hammer. The Polarisation of Elizabethan Politics: The Political Career of Robert Devereux, 2nd Earl of Essex, 1585–1597. Cambridge, 1999. P. 318–321.

951

Birch, Memoirs, I. P. 312–314.

952

Collins, I. P. 360.

953

Collins, I. P. 362; Spedding, I. P. 374–391; Francis Bacon: A Criti-cal Edition of the Major Works. B. Vickers (ed.).. Oxford, 1996. P. 61–68, 535–537; R. Strong. Elizabethan Pageantry as Propaganda. Courtauld Institute Ph. D., 1962. P. 131–135.

954

Брайен Викерс сделал важное открытие. См.: Francis Bacon. Vickers (ed.). P. 537.

955

В Париже понимали, почему Эссекс не жалует Бёрли. См.: SP 78/36, fos. 73–74.

956

Collins, I. P. 362; P. E. J. Hammer. Upstaging the Queen: The Earl of Essex, Francis Bacon and the Accession Day Celebrations in 1595 // The Politics of the Stuart Court Masque. D. Bevington, P. Holbrook (ed.). Cambridge, 1998. P. 41–66; Hammer. Polarisation of Elizabethan Politics. P. 144–146.

957

Collins, I. P. 362.

958

Spedding, I. P. 377.

959

Hammer. Polarisation of Elizabethan Politics. P. 330–331.

960

J. Harington. A Tract on the Succession to the Crown. C. R. Markham (ed.). London, 1880. P. 40–41.

961

Hammer. Polarisation of Elizabethan Politics. P. 248, 331.

962

CUL, MS Ee [[3]]. [[56]], nos. 85, 87; BNF, MS FF 15974, fo. 185v.

963

Hammer. Polarisation of Elizabethan Politics. P. 330.

964

H. Wotton. A Parallel between Robert, Late Earl of Essex, and George, Late Duke of Buckingham. London, 1641. P. 3; S. W. May. The Poems of Edward de Vere, Seventeenth Earl of Oxford, and of Robert Devereux, Second Earl of Essex // Studies in Philology, 77, special issue 5. 1980. P. 44.

965

Hammer. Polarisation of Elizabethan Politics. P. 332.

966

SP 78/36, fos. 115–116, 117–118, 119–126; Hammer. Polarisation of Elizabethan Politics. P. 331.

967

SP 78/37, fos. 25–28, 29–30, 36, 37–38; Murdin. P. 706–716.

968

D. Piper. The 1590 Lumley Inventory: Hilliard, Segar and the Earl of Essex II // Burlington Magazine, 99 (1957). P. 298–303; R. Strong. The Elizabethan Cult. Berkeley, CA, 1977. P. 64–65, 156.

969

LASPF, 1595. P. 126–127, 128–130, 131–133, 190, 199–200, 205, 214–215, 215–216; R. B. Wernham. The Return of the Armadas: The Last Years of the Elizabethan War against Spain, 1595–1603. Oxford, 1994. P. 32–40.

970

Wernham. Return of the Armadas. P. 25–27, 45–47.

971

HMC, Hatfield MSS, V. P. 127–128; Collins, I. P. 344.

972

Wernham. Return of the Armadas. P. 46–47.

973

Моя история о плавании Дрейка и Хокинса основывается на: Hakluyt, III. P. 583–590; J. S. Corbett. Drake and the Tudor Navy. 2 vols. New York, 1899. II, P. 375–400; Wernham. Return of the Armadas. P. 45–54.

974

SP 12/256, no. 111 (I).

975

Hakluyt, III. P. 584.

976

SP 12/259, no. 61.

977

LASPF, 1595. P. 131–134.

978

SP 12/257, no. 32; Camden. P. 516.

979

SP 78/38, fos. 33, 71–76, 77; Collins, I. P. 378.

980

SP 103/8, fos. 79–80. См. также SP 103/8, fos. 86–93; LASPF, 1596, nos. 181, 183, 186–195, 197–198, 200, 202–204, 207–208, 214, 217, 222, 235; Lodge, II, P. 500.

981

SP 12/252, no. 110.

982

SP 101/81, fos. 156–159.

983

Devereux, I. P. 333–337; Camden. P. 516; Birch, Memoirs, I. P. 459–460, 465.

984

A. L. Rowse. Ralegh and the Throckmortons. London, 1962. P. 198.

985

Devereux, I. P. 342; Birch, Memoirs, II. P. 6–7.

986

Hammer. Polarisation of Elizabethan Politics. P. 367.

987

HMC, Bath MSS, V. P. 264–265; Hatfield MSS, VI. P. 201; SP 12/259, no. 2; Birch, Memoirs, II. P. 11–12, 15–18; Camden. P. 515–516.

988

Birch, Memoirs, II. P. 15; Camden. P. 515.

989

BL, Cotton MS, Otho E. IX, fos. 343–348. См. также BL, Cotton MS, Galba D. XII, fo. 48.

990

SP 12/259, nos. 12, 17–18, 31–32, 50, 70–71, 114; SP 94/5, fos. 146–147; SP 84/52, fos. 250–251; HMC, Hatfield MSS, VI. P. 205–206, 226–227, 250–251; The Letters of Sir Walter Ralegh. A. Latham, J. Youings (ed.). Exeter, 1999. nos. 101–102; Stow, 1605 edn. P. 1285–1293; Birch, Memoirs, II. P. 45–59; Camden. P. 518–522; E. Edwards. The Life of Sir Walter Ralegh. 2 vols. London, 1868. II. P. 139–156; J. S. Corbett. The Successors of Drake. London, 1900. P. 56–115; Wernham. Return of the Armadas. P. 93–113.

991

Letters of Sir Walter Ralegh. Latham, Youings (ed.), no. 101.

992

SP 12/259, no. 12 (цит. по: fo. 31r).

993

SP 12/259, no. 12. An Apologie of the Earle of Essex against those which jealously and maliciously tax him to be the hinderer of the peace and quiet of his country. London, 1603. sigs. B2–4; L. W. Henry. The Earl of Essex as Strategist and Military Organizer, 1596–1597 // EHR, 68 (1953). P. 363–393; P. E. J. Hammer. Myth-Making: Politics, Propaganda and the Capture of Cádiz in 1596 // HJ, 40 (1997). P. 629; Hammer. Polarisation of Elizabethan Politics. P. 255–264.

994

SP 12/259, no. 50; Hammer. Polarisation of Elizabethan Politics. P. 251–252.

995

APC, XXVI. P. 7.

996

Observacions in the Earle of Essex s example, that it is exceeding dangerous to a Favorite to bee long absent from his Prince // BL, Egerton MS2026, fo. 32; Hammer. Polarisation of Elizabethan Politics. P. 367–368; Hammer. Myth-Making. P. 627.

997

Wernham. Return of the Armadas. P. 110–111.

998

Letters of Sir Walter Ralegh. Latham, Youings (ed.), no. 102; Edwards. The Life of Sir Walter Ralegh, II. P. 142–143; Wernham. Return of the Armadas. P. 118–119.

999

Birch, Memoirs, II. P. 59, 93.

1000

Birch, Memoirs, II. P. 121–122, 127; Hammer. Myth-Making. P. 627–628.

1001

Birch, Memoirs, II. P. 94; S. R. Meyrick. Report of the Commissioners Appointed to Inquire into the Amount of Booty Taken at Cádiz in 1596 // Archaeologia, 22 (1829). P. 172–189; Wernham. Return of the Armadas. P. 115–121.

1002

BL, Cotton MS, Galba D. XII, fo. 48.

1003

Birch, Memoirs, II. P. 131.

1004

Wotton. A Parallel. P. 12–13.

1005

Birch, Memoirs, II. P. 45, 81–82, 88–89, 95, 97; Hammer. Myth-Making. P. 631–632.

1006

Birch, Memoirs, II. P. 95–96; SP 12/259, nos. 109–110, 124; SP 12/260, nos. 16–17, 28–30; BL, Lansdowne MS82, fo. 178; Hammer. Myth-Making. P. 628, 631–632; Hammer. Polarisation of Elizabethan Politics. P. 252–254.

1007

Birch, Memoirs, II. P. 137.

1008

Hammer. Myth-Making. P. 636.

1009

Образ совпадает с описанием, данным венецианским послом в Париже: светлокожий, высокий, но крепкий; в последнее время отпустил бороду. См.: CSPV, 1592–1601, no. 505.

1010

Yale Center for British Art, Paul Mellon Collection, ref. B1974 [[2]]. [[75]]; R. Strong. Tudor and Jacobean Portraits. 2 vols. London, 1969. I. P. 116–117.

1011

E. Goldring. Portraiture, Patronage and the Progresses // The Progresses, Pageants and Entertainments of Queen Elizabeth I. J. E. Archer, E. Goldring, S. Knight (ed.). Oxford, 2007. P. 163–188; R. Strong. Portraits of Queen Elizabeth I. London, 1963. P. 5–8.

1012

См. письмо полностью в: Spedding, II. P. 40–45.

1013

Spedding, II. P. 42–43.

1014

Spedding, II. P. 41.

1015

Spedding, II. P. 44.

1016

J. Dickinson. Court Politics and the Earl of Essex, 1589–1601. London, 2012. P. 110.

1017

The Letters of Sir Walter Ralegh. A. Latham, J. Youings (ed.). Exeter, 1999. no. 104; Collins, II. P. 18.

1018

P. E. J. Hammer. The Polarisation of Elizabethan Politics: The Political Career of Robert Devereux, 2nd Earl of Essex, 1585–1597. Cambridge, 1999. P. 226–229, 321–322.

1019

The Egerton Papers. J. P. Collier (ed.) // Camden Society, Old Series, 12 (1840). P. 215–217; Murdin, P. 809.

1020

Birch, Memoirs, II. P. 163.

1021

Chamberlain. P. 18, 27; A. L. Rowse. Shakespeare s Southampton. London, 1965. P. 120–128.

1022

Birch, Memoirs, II. P. 358–359.

1023

H. Wotton. A Parallel between Robert, Late Earl of Essex, and George, Late Duke of Buckingham. London, 1641. P. 5–6; Birch, Memoirs, II. P. 501; L. L. Peck. Northampton: Patronage and Policy at the Court of James I. London, 1982. P. 13–18; K. McCarthy. Byrd s Patrons at Prayer, Music and Letters, 89 (2008). P. 499–509; Hammer. Polarisation of Elizabethan Politics. P. 287.

1024

E351/543 (entries for 1596–1598); A Faithful Abridgment of the Works of That Learned and Judicious Divine, Mr. Richard Hooker… With an account of His Life. I. Walton (ed.). London, 1705. P. xxi; J. E. Carney. Fairy-Tale Queens: Representations of Early Modern Queenship. London, 2012. P. 79.

1025

Collins, II. P. 17.

1026

Collins, II. P. 17–19.

1027

Birch, Memoirs, II. P. 218.

1028

The Letters of Lady Anne Bacon. G. Allen (ed.) // Camden Society, 5th Series, 44 (2014). P. 263–264.

1029

Letters of Lady Anne Bacon. Allen (ed.). P. 266; P. E. J. Hammer. Sex and the Virgin Queen: Aristocratic Concupiscence and the Court of Elizabeth I // SCJ, 31 (2000). P. 85–88.

1030

HMC, Hatfield MSS, VII. P. 392; Collins, II. P. 43.

1031

Collins, II. P. 38; HMC, De L Isle and Dudley MSS, II. P. 265. Хэммер уверен, что речь идет об Эссексе, см.: Sex and the Virgin Queen. P. 88.

1032

R. V. Schnucker. Elizabethan Birth Control and Puritan Attitudes // Journal of Interdisciplinary History, 5 (1975). P. 656–657.

1033

Birch, Memoirs, II. P. 117; CSPV, 1592–1601, nos. 469, 473.

1034

CSPV, 1592–1601, no. 506 (даты даны по новому стилю).

1035

J. C. Thewlis. The Peace Policy of Spain. University of Durham Ph. D., 1975. P. 140.

1036

CSPV, 1592–1601, nos. 507–508; L. W. Henry. The Earl of Essex as Strategist and Military Organizer, 1596–1597 // EHR, 68 (1953). P. 373; R. B. Wernham. The Return of the Armadas: The Last Years of the Elizabethan War against Spain, 1595–1603. Oxford, 1994. P. 130–140.

1037

Collins, II. P. 36–37 (верная дата — 19 мая), 42, 44, 51, 55; Hammer. Polarisation of Elizabethan Politics. P. 381–383.

1038

Collins, II. P. 42, 54–55; BNF, MS FF 15974, fo. 161v; Hammer. Polarisation of Elizabethan Politics. P. 381–382.

1039

SP 12/264, no. 10; Letters of Sir Walter Ralegh. Latham, Youings (ed.). no. 107.

1040

Collins, II. P. 52.

1041

Birch, Memoirs, II. P. 327–328; Wernham. Return of the Armadas. P. 151–154.

1042

SP 78/39, fo. 283.

1043

SP 84/54, fos. 243–244, 245–246, 247, 259–260; APC, XXVII. P. 132–133; HMC, Hatfield MSS, VII. P. 53–54, 222–223.

1044

Henry. The Earl of Essex as Strategist and Military Organizer, 1596–1597. P. 373–378; Wernham. Return of the Armadas. P. 154–155.

1045

C76/215A; Egerton Papers. Collier (ed.). P. 239–244 (внизу страницы 241 присутствует значимая опечатка); SP 12/263, nos. 102–104; Henry. The Earl of Essex as Strategist and Military Organizer, 1596–1597, P. 378–379; Hammer. Polarisation of Elizabethan Politics. P. 264–265.

1046

C76/215A. См. также: SP 12/263, nos. 102–104.

1047

SP 12/263, no. 103.

1048

An Apologie of the Earle of Essex against those which jealously and maliciously tax him to be the hinderer of the peace and quiet of his country. London, 1603. sig. B3v.; Hammer. Polarisation of Elizabethan Politics. P. 265.

1049

Devereux, I. P. 414.

1050

SP 12/264, nos. 19–20, 25; Letters of Sir Walter Ralegh. Latham, Youings (ed.). nos. 108–109.

1051

SP 12/264, no. 14 (в CSPD ошибочная датировка), 1595–1597. P. 452.

1052

SP 12/264, no. 57.

1053

SP 63/200, no. 61; Hammer. Polarisation of Elizabethan Politics. P. 265–266.

1054

SP 12/45, fos. 64–66; SP 12/264, nos. 74, 77; E351/543 (entries for 1596–1597); Letters of Sir Walter Ralegh. Latham, Youings (ed.). no. 111; Collins, II. P. 59; Devereux, I. P. 441–442; Henry. The Earl of Essex as Strategist and Military Organizer, 1596–1597. P. 382–384.

1055

Hammer. Polarisation of Elizabethan Politics. P. 265.

1056

Birch, Memoirs, II. P. 360.

1057

SP 15/36, no. 94; SP 12/264, no. 110; Letters of Sir Walter Ralegh. Latham, Youings (ed.). no. 112; Collins, II. P. 68; Henry. The Earl of Essex as Strategist and Military Organizer, 1596–1597. P. 386–387.

1058

BNF, MS FF 15974, fo. 164v; HMC, Hatfield MSS, VII, P. 438–439; J. S. Corbett. The Successors of Drake. London, 1900. P. 194–207.

1059

A. J. Loomie. An Armada Pilot s Survey of the English Coastline, October 1597 // Mariner s Mirror, 49 (1963). P. 288–300.

1060

SP 12/264, no. 148; Corbett. Successors of Drake, P. 212–225.

1061

APC, XXVIII. P. 50–53; A. J. Loomie. The Armadas and the Catholics of England // Catholic Historical Review, 59 (1973). P. 398–400.

1062

Corbett. Successors of Drake. P. 217–224.

1063

Birch, Memoirs, II. P. 361; Hammer. Polarisation of Elizabethan Politics. P. 268.

1064

HMC, Hatfield MSS, VII. P. 433.

1065

HMC, Hatfield MSS, VII. P. 433.

1066

BNF, MS FF 15974, fo. 218.

1067

Collins, II. P. 74–75.

1068

BNF, MS FF 15974, fo. 161v-2v; Birch, Memoirs, II. P. 361.

1069

Troilus and Cressida, 1, iii, ll. 113–114.

1070

Collins, II. P. 77; Birch, Memoirs, II. P. 365.

1071

Collins, II. P. 77.

1072

Hammer. Polarisation of Elizabethan Politics. P. 386–387.

1073

BNF, MS FF 15974, fo. 162; Birch, Memoirs, II. P. 361.

1074

Collins, II. P. 75.

1075

Hammer. Polarisation of Elizabethan Politics. P. 385.

1076

BNF, MS FF 15974, fo. 204; Collins, II. P. 77; HMC, De L Isle and Dudley MSS, II. P. 305.

1077

Collins, II. P. 77; Hammer. Polarisation of Elizabethan Politics. P. 386.

1078

BNF, MS FF 15974, fo. 204.

1079

BNF, MS FF 15974, fos. 229v, 249v; Birch, Memoirs, II. P. 365.

1080

SR, III. P. 729–730.

1081

HMC, Hatfield MSS, VII, P. 520, 527; Hammer. Polarisation of Elizabethan Politics. P. 386–388.

1082

Camden. P. 555–556; Birch, Memoirs, II. P. 384.

1083

W. Ralegh. The Prerogative of Parl[i]aments in England. Hamburg [i. e. London], 1628. P. 43. См. также: Edward Hyde. The Difference and Disparity between the Estates and Conditions of George, Duke of Buckingham and Robert, Earl of Essex // Reliquiae Wottonianae. London, 1654. P. 51.

1084

SP 12/45, fos. 60v-61v; Birch, Memoirs, II. P. 384–386 (напечатано с неточностями). Другие версии: SP 12/268, nos. 43–44.

1085

SP 12/45, fos. 61v-62v; Birch, Memoirs, II. P. 386–388 (напечатано с неточностями). Другие версии: SP 12/268, no. 45–46.

1086

M. Steele. International Financial Crises during the Reign of Philip II, 1556–1598. London School of Economics Ph. D., 1987. P. 345; I. A. A. Thompson. L Audit de la guerre et de la paix // Le Traité de Vervins. J. F. Labourdette, J. P. Poussou, M. C. Vignal (ed.). Paris, 2000. P. 401.

1087

J. C. Thewlis. The Peace Policy of Spain. University of Durham Ph. D., 1975. P. 74–76.

1088

Lettres de Henri IV. IV. P. 847–848.

1089

SP 78/40, fos. 113–116, 128–129; R. B. Wernham. The Return of the Armadas: The Last Years of the Elizabethan War against Spain, 1595–1603. Oxford, 1994. P. 194–196.

1090

Lettres de Henri IV. IV. P. 877–878.

1091

SP 12/253, no. 37; SP 12/257, no. 105; SP 12/260, no. 27; SP 12/261, no. 60.

1092

SP 12/266, no. 3; Annals of the Reformation. J. Strype (ed.). 4 vols. London, 1824. IV. P. 451–464.

1093

Через четыре дня после подписания Вервенского мирного договора Нидерландам была пожалована независимость. Это решение распространялось на всю страну, но фактически южные провинции находились под влиянием эрцгерцогов (так теперь называли Альбрехта и Изабеллу).

1094

BNF, MS FF 15974, fo. 236v.

1095

BNF, MS FF 15974, fos. 157–268. См. пересказы на французском: M. Prévost-Paradol. Élisabeth et Henri IV (1595–1598): Ambassade de Hurault de Maisse. Paris, 1855. P. 137–189. См. английский перевод в: De Maisse, P. 1–118. На неточность английского перевода указано в: L. Jardine. “Why should he call her a whore?” Defamation and Desdemona s Case // Addressing Frank Kermode: Essays in Criticism and Interpretation. M. Trudeau-Clayton, M. Warner (ed.). Urbana and Chicago, 1991. P. 124–153.

1096

BNF, MS FF 15974, fo. 192.

1097

Harington, II. P. 139–140, 232–236; J. Arnold. Queen Elizabeth s Wardrobe Unlock d. Leeds, 1988. P. 104.

1098

Harington, II. P. 140–141.

1099

BNF, MS FF 15974, fo. 235v.

1100

BNF, MS FF 15974, fos. 181v-2; Queen Elizabeth and Some Foreigners. V. von Klarwill (ed.). London, 1928. P. 376–377; Arnold. Queen Elizabeth s Wardrobe Unlock d. P. 7–8, 128–133.

1101

De Maisse, P. 25. Из недавних авторов, всецело полагающихся на «перевод», назовем A. Whitelock. Elizabeth s Bedfellows: An Intimate History of the Queen s Court. London, 2013). P. 297.

1102

BNF, MS FF 15974, fos. 181v-2. Впервые об этом заговорила Лиза Жардин, опиравшаяся, впрочем, на Prévost-Paradol s Élisabeth et Henri IV, а не на французскую рукопись. См.: Jardine. “Why should he call her a whore?” P. 146–147; S. Mullaney. Mourning and Misogyny: Hamlet, The Revenger s Tragedy and the Final Progress of Elizabeth I, 1600–1607 // Shakespeare Quarterly, 45 (1994). P. 145–148.

1103

BNF, MS FF 15974, fo. 182.

1104

Arnold. Queen Elizabeth s Wardrobe Unlock d. P. 131–132; в качестве примеров см. рисунки в: C. Vecellio. Habiti antichi e moderni di tutto il mondo. Venice, 1598. P. 97, 98, 101, 102, 104, 105, 106, 111, 112. См. также: F. Moryson. An itinerary written by Fynes Moryson Gent. Изначальный вариант был на латыни, затем переведен на английский: London, 1617. Pt. III, iv, 1. P. 172–173.

1105

De Maisse. P. 36–37.

1106

BNF, MS FF 15974, fos. 192v-3; Arnold. Queen Elizabeth s Wardrobe Unlock d. P. 9, 128–129. Подробности туалета были впервые описаны Арнольд, которая не имела возможности полагаться на французский подлинник рукописи де Месса.

1107

BNF, MS FF 15974, fo. 210v.

1108

BNF, MS FF 15974, fo. 210v. Здесь я всецело полагаюсь на работу Арнольд: Arnold. Queen Elizabeth s Wardrobe Unlock d. P. 9.

1109

BNF, MS FF 15974, fo. 182r — v; De Maisse. P. 25–26.

1110

Paul Hentzner s Travels in England during the Reign of Queen Elizabeth. H. Walpole (ed.). London, 1797. P. 34.

1111

L. E. Tise, S. N. James. The Manteo Portrait of Queen Elizabeth I. Paper presented at a National Portrait Gallery / Courtauld Institute conference on Tudor and Jacobean Painting: Production, Influences and Patronage. London, 2010.

1112

A. Riehl. The Face of Queenship: Early Modern Representations of Elizabeth I. New York, 2010. P. 167.

1113

R. Strong. Gloriana: The Portraits of Queen Elizabeth I. London, 1987. P. 147; см. также Whitelock, Elizabeth s Bedfellows. P. 268.

1114

PC2/21, P. 337; APC, XXVI. P. 69.

1115

Victoria and Albert Museum, ref P8–1940. См.: R. Strong. Artists of the Tudor Court. London, 1983. P. 124.

1116

Strong. Artists of the Tudor Court. P. 124–126.

1117

Strong. Artists of the Tudor Court. P. 126–127.

1118

HMC, Hatfield MSS, XII. P. 506–507, 560.

1119

CP 140/132; Diary of John Manningham. J. Bruce (ed.) // Camden Society, Old Series, 99 (1868). P. 99–100; Chamberlain. P. 167–168, 169–170; B. Nicholson. Manningham s Diary and Sir John Davies // Notes and Queries, 7th Series, 4 (1887). P. 305–306.

1120

F. A. Yates. Astraea: The Imperial Theme in the Sixteenth Century. London, 1975. P. 215–222; Strong. Gloriana, P. 158–161; M. C. Erler. Sir John Davies and the Rainbow Portrait of Queen Eliza-beth // Modern Philology, 84 (1987). P. 359–371; Arnold. Queen Elizabeth s Wardrobe Unlock d. P. 81–97; K. Sharpe. Selling the Tudor Monarchy: Authority and Image in Sixteenth-Century England. London, 2009. P. 384–386.

1121

J. Dickinson. Court Politics and the Earl of Essex, 1589–1601. London, 2012. P. 31.

1122

BNF, MS FF 15974, fos. 182v, 194v, 214; De Maisse. P. 26, 38, 59.

1123

BNF, MS FF 15974, fo. 264r — v; De Maisse. P. 113–114.

1124

BNF, MS FF 15974, fos. 161, 252; De Maisse. P. 4, 100.

1125

Collins, II. P. 83, 88–89; Devereux, I. P. 473.

1126

Birch, Memoirs, II. P. 373.

1127

SP 78/41, fos. 177–80.

1128

P. Croft. Trading with the Enemy, 1585–1604 // HJ, 32 (1989). P. 281–302. Для понимания контекста см. также: A. Gajda. Debating War and Peace in Late-Elizabethan England // HJ, 52 (2009). P. 851–878.

1129

Mémoires de Bellièvre et de Sillery. A. Moetjens (ed.). 3 vols. The Hague, 1696. I. P. 143–154; Birch, Hist. View. P. 99–100.

1130

Birch, Memoirs, II. P. 374.

1131

Birch, Memoirs, II. P. 374; Wernham. Return of the Armadas. P. 219–222.

1132

SP 77/5, fos. 245–246, 251–252, 262–263, 288, 295–296, 322; BL, Cotton MS, Vespasian C. VIII, fos. 267–270v, 273–274, 276, 281–284, 289–293, 313–314, 315–316v, 217–218, 319–320; Wernham. Return of the Armadas. P. 223–224.

1133

SP 77/5, fos. 256–257; SP 12/268, no. 29.

1134

Mémoires de Bellièvre et de Sillery. Moetjens (ed.). P. 208; Wernham. Return of the Armadas. P. 222.

1135

Вскоре после смерти Бёрли Роберт Сесил выпустил Фелиппеса из тюрьмы. См.: CSPD, 1598–1601. P. 104. Далее Фелиппес служил Сесилу.

1136

SP 78/41, fos. 246–248.

1137

Birch, Memoirs, II. P. 374–375; SP 78/42, fos. 51, 54–56, 60–63v; Mémoires de Bellièvre et de Sillery. Moetjens (ed.). P. 238–252; Lettres de Henri IV. IV. P. 964.

1138

Birch, Memoirs, II. P. 375–379; Mémoires de Bellièvre et de Sillery. Moetjens (ed.). P. 257–261, 261–262.

1139

SP 78/42, fos. 80, 155.

1140

Lettres de Henri IV. IV. P. 970–976, 981.

1141

SP 78/42, stamped fos. 91–92; Lettres de Henri IV. IV. P. 970–972; HMC, Hatfield MSS, VIII. P. 154 (даты по новому стилю).

1142

Birch, Memoirs, II. P. 375–380.

1143

BL, Cotton MS, Caligula E. IX. Pt. 2, fo. 225; SP 78/42, fos. 129–130, 131–132 (это копии, оригинал же был написан самой королевой).

1144

Camden. P. 548.

1145

BL, Cotton MS, Caligula E. IX, Pt. 2, fo. 65; Lettres de Henri IV. IV. P. 1000–1001.

1146

BL, Cotton MS, Caligula E. IX. Pt. 2, fo. 226v.

1147

Gedenkstukken van Johan van Oldenbarnevelt. M. L. van Deventer (ed.). 2 vols. The Hague, 1860–62. II, P. 257–264; Wernham. Return of the Armadas. P. 235–236.

1148

SP 103/35, fos. 192–195v; Gedenkstukken van Johan van Oldenbarnevelt. van Deventer (ed.). II, P. 266–268. См. также SP 103/35, fos. 203–206v; Wernham. Return of the Armadas. P. 241–242. О численности вспомогательных войск и их содержании см. в: SP 12/268, nos. 7–8.

1149

SP 12/269, no. 71; Gedenkstukken van Johan van Oldenbarnevelt. van Deventer (ed.). II. P. 268.

1150

Camden. P. 559.

1151

S. Alford. Burghley: William Cecil at the Court of Elizabeth I. London, 2008. P. 320–331; Wernham. Return of the Armadas. P. 241–243.

1152

CSPV, 1592–1601, no. 733; Alford. Burghley. P. 330–331.

1153

P. E. J. Hammer. “Absolute and Sovereign Mistress of Her Grace”? Queen Elizabeth I and Her Favourites, 1581–1592 // The World of the Favourite. J. H. Elliott, L. W. B. Brockliss (ed.). London, 1999. P. 50.

1154

CUL, MS Ee [[3]]. [[56]], no. 138.

1155

CSPV, 1592–1601, nos. 731–732, 734, 737. См. также: SP 12/270, no. 31 (I).

1156

CSPV, 1592–1601, no. 737.

1157

J. C. Thewlis. The Peace Policy of Spain. University of Durham Ph. D., 1975. P. ii — iii.

1158

Discurso político al Rey Felipe III al comienzo de su reinado. M. Santos (ed.). Madrid, 1990. P. 78–79; Thewlis. The Peace Policy of Spain. P. 139.

1159

Thewlis. The Peace Policy of Spain. P. 140–144; B. Bradshaw. Sword, Word and Strategy in the Reformation in Ireland // HJ, 21 (1978). P. 475–502; S. J. Connolly. Contested Island: Ireland 1460–1630. Oxford, 2007. P. 90–99, 184–200.

1160

F. Moryson. An itinerary written by Fynes Moryson Gent. First in the Latine tongue, and then translated by him into English. London, 1617. Pt. II, i, 1, P. 19–21.

1161

Moryson. Itinerary. Pt. II, i, 1, P. 24–25; Chamberlain, P. 17.

1162

Collins, II. P. 103; Spedding, II. P. 122–123; H. Morgan. Hugh O Neill and the Nine Years War in Tudor Ireland // HJ, 36 (1993). P. 21–37; H. Morgan. DIB, s. v. Hugh O Neill; T. Clavin, A. McCormack. DIB, s. v. Thomas, Lord Burgh (Boroughs).

1163

J. Spottiswoode. The History of the Church in Scotland. 3 vols. Edinburgh, 1850. III. P. 1–5.

1164

BL, Cotton MS, Caligula D. II, fo. 305; CSPSM, 1595–1597, P. 346, 524–525, 530–531; Foedera, XVI., P. 312–313.

1165

Впрочем, историкам не удалось определить, о каком точно выступлении и о каких конкретно словах Якова идет речь. — Прим. автора.

1166

LQEJ. P. 121–123.

1167

LQEJ. P. 123–125.

1168

A. J. Loomie. King James I s Catholic Consort // HLQ, 34 (1971). P. 303–316.

1169

SP 52/59, no. 74.

1170

J. D. Mackie. The Secret Diplomacy of King James VI in Italy Prior to His Accession to the English Throne // SHR, 21 (1924). P. 274–277; A. O. Meyer. Clemens VIII und Jakob I von England // Quellen und Forschungen aus italienischen Archiven und Bibliotheken, herausgegeben vom Preußischen Historischen Institut in Rom, VII (1904). P. 268–283; C. Sáenz-Cambra. Scotland and Philip II, 1580–1598. University of Edinburgh Ph. D., 2003. P. 196–198.

1171

CKJVI, P. 38–42; Mackie. The Secret Diplomacy of King James VI. P. 277–282.

1172

SP 63/202, Pt. I, stamped fos. 110, 174; R. Rapple. Brinkmanship and Bad Luck: Ireland, the Nine Years War and the Succession // Doubtful and Dangerous: The Question of Succession in Late-Elizabethan England. S. Doran, P. Kewes (ed.). Manchester, 2014. P. 236–252.

1173

Chamberlain. P. 15.

1174

Birch, Memoirs, II. P. 390–391.

1175

Devereux, I. P. 493.

1176

SP 12/45, fos. 20v-1 (CSPD, 1598–1603, P. 88–89).

1177

APC, XXIX, P. 153; Hammer. ODNB, s. v. Robert Devereux, 2nd Earl of Essex.

1178

Chamberlain. P. 19–23.

1179

Chamberlain. P. 23.

1180

SP 63/203, nos. 88, 94–99; SP 63/204, stamped fos. 218–223; SP 12/269, no. 12.

1181

SP 63/204, stamped fo. 138r — v.

1182

Moryson. Itinerary, Pt. II, i, 1, P. 27–33; Camden. P. 568–569; Birch, Memoirs, II. P. 396–397.

1183

L. W. Henry. The Earl of Essex and Ireland // BIHR, 32 (1959). P. 1–23.

1184

APC, XXIX, P. 13–34, 73–75, 79–80, 84–87, 90–91, 100–101, 199–201, 274–275, 323–324; Collins, II. P. 155.

1185

SP 63/202. Pt. 4, no. 52.

1186

Moryson. Itinerary. Pt. II, i, 1. P. 26; Henry. The Earl of Essex and Ireland. P. 4–5.

1187

Moryson. Itinerary. Pt. II, i, 1. P. 33–37; CCM, 1589–1600, no. 304.

1188

Hammer. ODNB, s. v. Robert Devereux, 2nd Earl of Essex.

1189

HMC, Hatfield MSS, IX. P. 188–189; SP 63/205, nos. 52, 67. См. также Essex s strident appeals to the Privy Council, SP 63/205, nos. 38, 65.

1190

CCM, 1589–1600, no. 306.

1191

CCM, 1589–1600, no. 306; SP 63/205, nos. 79, 85.

1192

SP 63/205, nos. 109, 121; SP 63/204, stamped fos. 177v-179v; CCM, 1589–1603, no. 307.

1193

HMC, Hatfield MSS, XI. P. 47–48, 72–73; R. B. Wernham. The Return of the Armadas: The Last Years of the Elizabethan War against Spain, 1595–1603. Oxford, 1994. P. 312–313.

1194

SP 12/273, no. 35. Что именно было сказано во время переговоров, не известно никому, но об умонастроении Тирона см. следующую работу: S. J. Connolly. Contested Island: Ireland 1460–1630. Oxford, 2007. P. 242–249.

1195

SP 63/205, nos. 164, 172; CCM, 1589–1600, no. 321; Birch, Memoirs, II. P. 428–429; CSPSp, 2nd Series, 1587–1603, no. 685.

1196

Spedding, II. P. 254.

1197

HMC, Bath MSS, V, P. 271; SP 12/278, nos. 63, 66; Spedding. P. 254–256; Rapple, Brinkmanship and Bad Luck // Doubtful and Dangerous. Doran, Kewes (ed.). P. 236–252.

1198

SP 63/204, stamped fo. 201v.

1199

CCM, 1589–1600, no. 316.

1200

SP 12/271, no. 133; Wernham. Return of the Armadas. P. 263–271.

1201

HMC, Hatfield MSS, IX. P. 273, 280–282; APC, XXIX, P. 740–741; SP 12/272, nos. 11–12, 25, 35; CSPD, 1598–1601, P. 290; Thewlis. The Peace Policy of Spain. P. 144–145.

1202

SP 12/272, nos. 21, 49 (I); HMC, Hatfield MSS, IX. P. 282–283; Chamberlain. P. 56, 58–60, 61–64; Wernham. Return of the Armadas. P. 268.

1203

SP 12/272, nos. 70, 80, 84; Collins, II. P. 111, 119; HMC, Hatfield MSS, IX. P. 327–328; Wernham. Return of the Armadas. P. 270.

1204

E. Pears. The Spanish Armada and the Ottoman Porte // EHR, 8 (1893). P. 439–496; A. L. Horniker. William Harborne and the Beginning of Anglo-Turkish Diplomatic and Commercial Relations // JMH, 14 (1942). P. 308–313; S. A. Skilliter. The Turkish Documents Relating to Sir Edward Barton s Embassy to the Porte, 1588–1598. University of Manchester Ph. D., 1965. P. 17–19, 120–121; F. Essadek. Representations of Ottoman Sultans in Elizabethan Times. University of Durham Ph. D., 2013. P. 107–109.

1205

C. Read. Mr Secretary Walsingham and the Policy of Queen Elizabeth. 3 vols.. Oxford, 1925. III. P. 226–228; Skilliter. Turkish Documents. P. 15–16; L. Jardine. Gloriana Rules the Waves, or, The Advantage of Being Excommunicated (and a Woman) // TRHS, 14 (2004). P. 214–217.

1206

Moryson. Itinerary, Pt. III, iii, 1. P. 126–128.

1207

HMC, Hatfield MSS, XIII. P. 378–380; R. Knolles. The Generall Historie of the Turkes. London, 1610. P. 1006–1007 (ответ датирован неверно 1589 годом).

1208

SP 97/2, fos. 247–250, 261, 263.

1209

SP 97/2, fo. 255.

1210

Skilliter. Turkish Documents. P. 65–83, 146–151.

1211

Skilliter. Turkish Documents. P. 157–158.

1212

SP 102/61, fos. 82 (оригинал), 80 (перевод на итальянский); Skilliter. Turkish Documents. P. 98–99, 161–162.

1213

CSPV, 1592–1601, no. 240; S. A. Skilliter. Three Letters from the Ottoman “Sultana” Sa¯fiye to Queen Elizabeth I // Documents from Islamic Chanceries S. M. Stern (ed.). Oxford Oriental Studies, III. Oxford, 1965. P. 149; Jardine. Gloriana Rules the Waves. P. 217–220; Essadek. Representations of Ottoman Sultans. P. 118–119.

1214

Skilliter. Three Letters. P. 119–157.

1215

BL, Cotton MS, Nero B. VIII, fos. 61–62 (original); SP 97/2, fos. 295–296 (перевод на итальянский); Hakluyt, II, i. P. 311–312; Skilliter. Three Letters. P. 130–133, 147–148; Jardine. Gloriana Rules the Waves. P. 219. См. SP 97/2, fo. 230; Skilliter. Three Letters. P. 148.

1216

SP 102/4, fos. 5, 19; SP 102/61, fo. 74 (итальянский перевод SP 102/4, fo. 19); Skilliter. Three Letters. P. 133–140; Jardine. Gloriana Rules the Waves. P. 220–222.

1217

SP 97/4, fos. 48–50; Skilliter. Three Letters. P. 150–151.

1218

Early Voyages and Travels in the Levant. J. T. Bent (ed.) // Hakluyt Society, 1st Series, 87 (1893). P. 63.

1219

Более подробное описание поездки Даллама см. в: Early Voyages and Travels in the Levant. Bent (ed.). P. 4–98. См. также J. Carswell. The Queen, the Sultan and the Organ // Asian Affairs, 25 (1994). P. 13–23.

1220

См. Treasures of the Royal Courts: Tudors, Stuarts and the Russian Tsars. London, 2013. P. 159–165.

1221

Early Voyages and Travels in the Levant. Bent (ed.). P. 61–63; Skilliter. Three Letters. P. 150 (даты по новому стилю).

1222

Early Voyages and Travels in the Levant. Bent (ed.). P. 67–68. Описание, приведенное в Carswell, The Queen, the Sultan and the Organ. P. 16–18, взято из Illustrated London News for 20 October 1860 и может не совпадать с окончательной редакцией документа, на цитирование которого оно претендует.

1223

E112/26/101. For Schetz s activities, см. E351/543 (entries for 1598–1599, 1599–1600); LC5/31; REQ 2/34/115; REQ 2/136/91; REQ 2/265/25.

1224

Early Voyages and Travels in the Levant. Bent (ed.). P. 68–70.

1225

Early Voyages and Travels in the Levant. Bent (ed.). P. 70–73; Carswell. The Queen, the Sultan and the Organ. P. 20–22.

1226

Early Voyages and Travels in the Levant. Bent (ed.). P. 73–80.

1227

SP 97/4, fos. 53–54; Early Voyages and Travels in the Levant. Bent (ed.). P. 80; Skilliter. Three Letters. P. 151 (даты по новому стилю).

1228

Skilliter, Three Letters. P. 139, 151.

1229

Skilliter, Three Letters. P. 152–153.

1230

Early Voyages and Travels in the Levant. Bent (ed.). P. 98; Collins, II. P. 194.

1231

K. N. Chaudhuri. The English East India Company: The Study of an Early Joint-Stock Company, 1600–1640. London, 1965. P. 10–14.

1232

Collins, II. P. 114; SP 12/264, no. 77; BNF, MS FF 15974, fo. 174v.

1233

Harington, II. P. 291.

1234

Harington, II. P. 255.

1235

Harington, II. P. 289–290.

1236

SP 63/205, no. 121.

1237

SP 63/205, no. 121.

1238

P. E. J. Hammer. “Absolute and Sovereign Mistress of Her Grace”? Queen Elizabeth I and Her Favourites, 1581–1592 // The World of the Favourite. J. H. Elliott, L. W. B. Brockliss (ed.). London, 1999. P. 49–50.

1239

Collins, II. P. 119–122.

1240

Collins, II. P. 128; Devereux, II. P. 77.

1241

Collins, II. P. 127–129; Devereux, II. P. 77–79.

1242

Collins, II. P. 127–128.

1243

Collins, II. P. 129.

1244

Collins, II. P. 129.

1245

Collins, II. P. 129.

1246

Collins, II. P. 129.

1247

Collins, II. P. 131–132.

1248

The Letters and Epigrams of Sir John Harington. N. E. McClure (ed.). Philadelphia, 1930. P. 122.

1249

Folger, MS V. a [[32]] [[1]], fos. 4v-5; Birch, Memoirs, II. P. 440–441.

1250

Folger, MS V. a [[32]] [[1]], fos. 4v-5; SP 63/205, no. 246; SP 12/268, no. 45; SP 12/273, nos. 36–37.

1251

SP 12/273, no. 38.

1252

SP 12/273, no. 38.

1253

Collins, II. P. 134; Birch, Memoirs, II. P. 436. Cм. также: E351/543, m. 52.

1254

Collins, II. P. 139; Birch, Memoirs, II. P. 438.

1255

Collins, II. P. 151; Birch, Memoirs, II. P. 441.

1256

Collins, II. P. 153.

1257

Collins, II. P. 159; Birch, Memoirs, II. P. 441.

1258

Collins, II. P. 167; HMC, De L Isle and Dudley MSS, II. P. 443.

1259

Collins, II. P. 156, 158; Birch, II, Memoirs. P. 441.

1260

Collins, II. P. 156; Birch, Memoirs, II. P. 441.

1261

BM, Department of Prints and Drawings, ref O [[7]]. [[28]] [[3]] (engraving of Essex); Hammer. ODNB, s. v. Robert Devereux, 2nd Earl of Essex.

1262

Birch, Memoirs, II. P. 442.

1263

SP 12/274, no. 39.

1264

SP 12/274, no. 40.

1265

SP 52/52. P. 29.

1266

SP 12/274, no. 40.

1267

Иной вывод сделать трудно. Так или иначе, Елизавета приказала отослать лишь письменные указания Уиндбэнку.

1268

SP 12/274, no. 42.

1269

Birch, Memoirs, II. P. 443.

1270

SP 12/274, no. 95.

1271

Birch, Memoirs, II. P. 384, 444.

1272

Birch, Memoirs, II. P. 444. См. также: A. Gajda. Debating War and Peace in Late-Elizabethan England // HJ, 52 (2009). P. 858–862.

1273

SP 12/275, no. 13; Birch, Memoirs, II. P. 447–454.

1274

Birch, Memoirs, II. P. 454.

1275

CKJVI. P. 105; Birch, Memoirs, II. P. 472.

1276

Devereux, II. P. 125.

1277

CKJVI. P. 105–106.

1278

Collins, II, P. 134, 137, 140, 142, 143–145, 162–164, 165, 177–179, 214; HMC, De L Isle and Dudley MSS, II. P. 404, 407, 408, 409, 414, 415, 416, 417, 418, 420, 434, 437, 447, 451, 458, 461, 465, 466, 478, 481, 483, 487, 489.

1279

F. Moryson. An itinerary written by Fynes Moryson Gent. First in the Latine tongue, and then translated by him into English. London, 1617. Pt. II, i, 1, P. 54–94; S. J. Connolly. Contested Island: Ireland 1460–1630. Oxford, 2007. P. 238–254; R. Hawkins. DIB, s. v. Charles Blount, Lord Mountjoy.

1280

CKJVI. P. 86.

1281

CKJVI. P. 102.

1282

CKJVI. P. 103.

1283

CKJVI. P. 103.

1284

CKJVI. P. 97.

1285

CKJVI. P. 103–104.

1286

CKJVI. P. 89, 98, 105–106.

1287

CKJVI. P. 89.

1288

CKJVI. P. 89–90.

1289

CKJVI. P. 89.

1290

CKJVI. P. 90.

1291

CKJVI. P. 81–85.

1292

SP 12/278, no. 92. Я следую датировкам из: Stow, 1631 edn. P. 792–794.

1293

SP 12/278, nos. 49–50, 92.

1294

SP 12/278, no. 92.

1295

SP 12/278, no. 55.

1296

SP 12/278, no. 54; Folger, MS V. a [[32]] [[1]]., fos. 9v-11.

1297

SP 12/278, no. 54.

1298

Часто высказывают предположение, что в то время Эссекс страдал душевным расстройством. Если в 1593 году доктор Лопес действительно лечил его от сифилиса, то психическое расстройство вполне вероятно. Прогрессирующий сифилис вкупе с некоторыми варварскими методами лечения того времени мог вызвать галлюцинации и паранойю. Впрочем, никаких доказательств этого нет.

1299

SP 12/278, no. 89.

1300

SP 12/278, no. 93.

1301

SP 12/278, no. 84.

1302

SP 12/278, nos. 84, 87, 89, 93. См. также: SP 12/278, no. 125.

1303

SP 12/278, no. 84.

1304

SP 12/279, no. 12.

1305

SP 12/278, nos. 62, 72, 78; P. E. J. Hammer. Shakespeare s Richard II, the Play of 7 February 1601 and the Essex Rising // Shakespeare Quarterly, 59 (2008). P. 25.

1306

SP 12/279, no. 3.

1307

SP 12/278, no. 75. См. также: SP 12/278, no. 51; Hammer. Shakespeare s Richard II, the Play of 7 February 1601 and the Essex Rising. P. 15. Хэммер уверен, что сэр Фердинандо Горджес мог быть шпионом Рэли и что он внушил Эссексу мысль об убийстве, чтобы подтолкнуть его к безумным поступкам.

1308

SP 12/278, no. 69.

1309

SP 12/278, nos. 71–72.

1310

SP 12/278, nos. 47, 51, 75.

1311

SP 12/278, nos. 51, 57–60; SP 12/279, nos. 6, 8–9. См. также: SP 12/278, no. 59.

1312

SP 12/278, nos. 46–47, 97.

1313

SP 12/278, no. 97.

1314

SP 12/278, no. 97.

1315

SP 12/278, no. 56.

1316

SP 12/278, no. 46.

1317

SP 12/278, no. 44.

1318

SP 12/278, nos. 44, 49–50; Stow, 1631 edn. P. 792–794.

1319

SP 12/278, nos. 49–50.

1320

Stow, 1631 edn, P. 792; SP 12/278, nos. 45, 91–92.

1321

SP 12/278, nos. 44, 49–50; Stow, 1631 edn. P. 793.

1322

SP 12/278, nos. 49–50.

1323

SP 12/278, no. 84.

1324

SP 12/278, no. 44; Stow, 1631 edn. P. 793.

1325

SP 12/278, no. 44.

1326

SP 12/279, no. 16.

1327

SP 12/278, nos. 38–41, 44, 49–50; Folger MS V. b [[14]] [[2]]; Stow, 1631 edn. P. 793; Camden. P. 610.

1328

SP 12/278, no. 44. Интересно, что Сесил сначала написал «печальное событие», а затем исправил «печальное» на «опасное».

1329

SP 12/278, no. 61; SP 15/34, no. 34.

1330

SP 12/278, nos. 61–62; SP 15/34, no. 34; Hammer. Shakespeare s Richard II, the Play of 7 February 1601 and the Essex Rising. P. 8, 16.

1331

Haynes. P. 811–812.

1332

SP 12/278, no. 85. См. также J. Bate. Soul of the Age: The Life, Mind and World of William Shakespeare. London, 2008. P. 256–257.

1333

Bate. Soul of the Age. P. 249–260; Hammer. Shakespeare s Richard II, the Play of 7 February 1601 and the Essex Rising. P. 1–35.

1334

Bate. Soul of the Age. P. 255.

1335

W. Shakespeare. Richard II. II, iii, ll. P. 166–167.

1336

J. Hayward. The First Part of the Life and Raigne of King Henrie the IIII, Extending to the End of the First Yeare of his Raigne. London, 1599. sig. [A2]. См. также: Hammer. Shakespeare s Richard II, the Play of 7 February 1601 and the Essex Rising. P. 9.

1337

The First and Second Parts of John Hayward s The Life and Raigne of King Henrie IIII. J. J. Manning (ed.) // Camden Society, 4th Series, 42 (1991). P. 17–25. На вопрос королевы, есть ли в книге мысли о предательстве, Фрэнсис Бэкон, как он сам утверждает, ответил, что предательства не обнаружил, но лишь иное злодеяние — целые абзацы взяты Хейуордом из Тацита. Что ж, как говорится, если это и неправда, то хорошо придумано. См.: The Works of Francis Bacon. J. Spedding, R. L. Ellis, D. D. Heath (ed.). 14 vols. Cambridge, 2011. VII. P. 133.

1338

SP 12/278, nos. 35, 54–55, 62–63, 66.

1339

SP 12/278, nos. 17, 54, 63; Folger MS V. a [[32]] [[1]], fos. 9v-11; The First and Second Parts. Manning (ed.). P. 32–34; Hammer. Shakespeare s Richard II, the Play of 7 February 1601 and the Essex Rising. P. 9–10.

1340

CKJVI. P. xxvii — xxviii, and Appendix, Pt. 2, nos. 1–2, P. 80–81. См. также: SP 12/278, nos. 69–70.

1341

CKJVI, Appendix. Pt. 2, no. 6. P. 90; SP 12/279, no. 5.

1342

CKJVI, Appendix. Pt. 2, no. 1. P. 80.

1343

См. лучшие описания суда: SP 12/278, nos. 101–102. Второе, к сожалению, не сохранилось целиком. См. также: BL, Lansdowne MS94, fos. 127–133.

1344

SP 12/278, no. 125.

1345

State Trials, I. P. 207–208.

1346

BL, Cotton MS, Titus C. VII, fo. 69r — v; SP 12/278, nos. 104, 125; Birch, Memoirs, II. P. 475–481; G. B. Harrison. The Life and Death of Robert Devereux, Earl of Essex. London, 1937. P. 315–318, 321–322, Hammer. ODNB, s. v. Robert Devereux, 2nd Earl of Essex.

1347

BL, Cotton MS, Titus C. VII, fo. 125v.

1348

BL, Cotton MS, Titus C. VII, fo. 68; SP 12/278, nos. 111–112, 114; BL, Lansdowne MS94, fo. 134.

1349

Хрестоматийная работа на эту тему: L. Strachey. Elizabeth and Essex. London, 1928; repr. 1971. P. 166.

1350

Camden. P. 622.

1351

SP 12/278, no. 111 (fo. 218).

1352

SP 12/278, no. 111 (fos. 218v-19).

1353

Camden. P. 622.

1354

BL, Lansdowne MS59, no. 22; SP 12/279, no. 93; APC, XXXI. P. 55–56, 333–336, 346–348.

1355

E351/543, m. 69; Hammer. Shakespeare s Richard II, the Play of 7 February 1601 and the Essex Rising. P. 20; Harrison. The Life and Death of Robert Devereux. P. 322, 350.

1356

BL, Stowe MS543, fos. 55–58v; Nichols, III. P. 542–543; J. Scott-Warren. Was Elizabeth I Richard II? The Authenticity of William Lambarde s “Conversation” // Review of English Studies, New Series, 64 (2012). P. 208–230. Обсуждение этого вопроса обрело новую жизнь после обнаружения следующих документов: MS U350/C2/15, собранных с предыдущими в: Scott-Warren in op. cit. P. 228–230.

1357

Scott-Warren, Was Elizabeth I Richard II? P. 225–226, 228.

1358

Scott-Warren, Was Elizabeth I Richard II? P. 228–229.

1359

Скептический взгляд представлен в: Bate. Soul of the Age. P. 282–286. For its refutation, см. Scott-Warren. Was Elizabeth I Richard II? P. 211–214.

1360

Мое толкование совпадает с: Hammer. Shakespeare s Richard II, the Play of 7 February 1601 and the Essex Rising. P. 23–25.

1361

APC, XXXI. P. 155, 157.

1362

W. Shakespeare. Richard II. V, vi, ll. 38–52.

1363

Collins, II. P. 128, 130.

1364

SP 77/6, fo. 46; A. J. Loomie. Philip III and the Stuart Succession in England, 1600–1603 // Revue Belge de philologie et d histoire, 43 (1965). P. 492–514; J. C. Grayson. From Protectorate to Partnership: Anglo-Dutch Relations, 1598–1625. University of London Ph. D., 1978. P. 35–39; R. B. Wernham. The Return of the Armadas: The Last Years of the Elizabethan War against Spain, 1595–1603. Oxford, 1994. P. 321–334.

1365

SP 77/6, fo. 59; SP 84/59, fos. 164–168; Collins, II. P. 155; Grayson. From Protectorate to Partnership. P. 35.

1366

J. C. Thewlis. The Peace Policy of Spain. University of Durham Ph. D., 1975. P. 61–62; Grayson. From Protectorate to Partnership. P. 35–41; A. Gajda. Debating War and Peace in Late-Elizabethan England // HJ, 52, 2009. P. 858.

1367

Collins, II. P. 177.

1368

Collins, II. P. 175–176.

1369

L. Duerloo. Dynasty and Piety: Archduke Albert (1598–1621) and Habsburg Political Culture in an Age of Religious Wars. Farnham, 2012. P. 116–117. Взгляд английских (в особенности Collins, II. P. 175–177) и фламандских источников заметно разнится.

1370

SP 12/274, no. 49; SP 77/6, fo. 241; Birch, Hist. View. P. 195–198.

1371

SP 77/6, fos. 164, 168–170; Winwood, I. P. 171–175.

1372

BL, Cotton MS, Vespasian C. VIII, fos. 379–383v; SP 77/6, fos. 264–270; Winwood, I. P. 186–226.

1373

Thewlis. The Peace Policy of Spain. P. 144–146 (citing AGS, E2511/3).

1374

Thewlis. The Peace Policy of Spain. P. 145–149.

1375

SP 63/209, Pt. I, stamped fo. 257; CSPSp, 2nd Series, 1587–1603, no. 699; D. Goodman. Spanish Naval Power, 1589–1665: Reconstruction and Defeat. Cambridge, 1997. P. 207.

1376

CSPSp, 2nd Series, 1587–1603, no. 699.

1377

SP 63/209, Pt. I, stamped fos. 222–237, 243, 295; SP 63/209, Pt. 2, stamped fos. 43, 50–51, 52–53v; APC, XXXII, P. 222–227, 233–246, 257–258, 260–262, 273–286; Chamberlain. P. 119; Wernham. Return of the Armadas. P. 377–381; S. J. Connolly. Contested Island: Ireland 1460–1630. Oxford, 2007. P. 250–251 (даты по новому стилю).

1378

SP 63/209. Pt. II, stamped fo. 257.

1379

SP 63/209. Pt. II, stamped fos. 101–102, 366–367; F. Moryson. An itinerary written by Fynes Moryson Gent. First in the Latine tongue, and then translated by him into English. London, 1617. Pt. II, ii, 2. P. 176–178; Connolly. Contested Island. P. 251–252.

1380

SP 63/209. Pt. II, stamped fos. 366–367.

1381

SP 63/209. Pt. II, stamped fos. 394–395, 404–405; Connolly. Contested Island. P. 251–253.

1382

Secret Corr. P. 25.

1383

Townshend. P. 183–185; HMC, Hatfield MSS, XV. P. 1–2; SP 12/273, nos. 35–37; SP 12/275, nos. 10, 87, 143; SP 12/287, no. 59.

1384

J. E. Neale. Elizabeth I and Her Parliaments. 2 vols. London, 1969. II. P. 372.

1385

Townshend. P. 188, 224.

1386

D Ewes. P. 632–633.

1387

D Ewes. P. 623; Townshend. P. 183.

1388

Folger MS V. a [[45]] [[9]], fos. 7–27v, 43, 67, 91v-2v; Folger MS V. a [[46]].0, fo. 58; E192/3/1–5; HMC, Hatfield MSS, III. P. 311–312, 377; C. Coleman. Artifice or Accident? The Reorganization of the Exchequer of Receipt, 1554–1572 // Revolution Reassessed: Revisions in the History of Tudor Government and Administration. C. Coleman, D. Starkey (ed.). Oxford, 1986. P. 181–191; J. Hurstfield. The Queen s Wards: Wardship and Marriage under Elizabeth I. London, 1958. P. 227–228; J. Pennington. ODNB, s. v. Sir Thomas Sherley; P. E. J. Hammer. The Polarisation of Elizabethan Politics: The Political Career of Robert Devereux, 2nd Earl of Essex, 1585–1597. Cambridge, 1999. P. 354–355.

1389

D Ewes. P. 632–633; Hartley, III. P. 338; Townshend. P. 203–204; F. C. Dietz. English Public Finance, 1485–1641. 2 vols. London, 1964. II. P. 384–388.

1390

Hartley, III. P. 338; Townshend. P. 204.

1391

D. H. Sacks. The Countervailing of Benefits: Monopoly, Liberty and Benevolence in Elizabethan England // The Tudor Monarchy. J. Guy (ed.). London, 1977. P. 135–155.

1392

D Ewes. P. 650; Townshend. P. 238–239, 243–245; Murdin. P. 811; Lodge, III. P. 6–10; APC, XXXI. P. 55–56; Hartley, III. P. 387–390; A. Dimock. The Conspiracy of Dr Lopez // EHR, 9 (1894). P. 440–441.

1393

D Ewes. P. 158, 554, 555, 558, 567–568, 570, 573, 582, 586; Hartley, III. P. 203–204, 241, 242; A. F. Pollard, M. Blatcher. Hayward Townshend s Journals // BIHR, 12 (1934. P. 25; T. B. Nachbar. Monopoly, Mercantilism and the Politics of Regulation // Virginia Law Review, 91 (2005). P. 1328–1330; Neale. Elizabeth I and Her Parliaments, II. P. 352–356, 365–367; Sacks. Countervailing of Benefits. P. 136.

1394

SP 12/279, no. 93; SP 12/282, no. 8; APC, XXXI. P. 55–56, 333–336, 346–348; APC, XXXII. P. 132–133; Sacks. Countervailing of Benefits. P. 136–137.

1395

Townshend. P. 224, 230–233.

1396

Townshend. P. 233.

1397

Townshend. P. 234.

1398

Townshend. P. 234–246.

1399

Hartley, III. P. 391 (from BL, Stowe MS359, fo. 285v).

1400

Hartley, III. P. 391; Neale, Elizabeth I and Her Parliaments. II. P. 383.

1401

Townshend. P. 248–249.

1402

Townshend. P. 249–250.

1403

D Ewes. P. 652–653; Townshend. P. 248–252.

1404

The Letters and Epigrams of Sir John Harington. N. E. McClure (ed.). Philadelphia, 1930. P. 90.

1405

TRP, III, no. 812.

1406

Townshend. P. 259.

1407

BL, Lansdowne MS94, fo. 123; Letters Relating to the Family of Beaumont of Whitley, Yorkshire, from the Fifteenth to the Seventeenth Centuries. W. D. Macray (ed.). London, 1884. P. 10; Hartley, III. P. 250; Neale. Elizabeth I and Her Parliaments. II. P. 392–393, 427–428.

1408

D Ewes. P. 658–659.

1409

Hartley, III. P. 288–291, 294–297; Queene Elizabeth s Speech to Her Last Parliament. London, 1628. sigs. A2–[[4]].

1410

Camden. P. 635–636.

1411

BL, Lansdowne MS94, fo. 123. См. также Hartley, III. P. 292–293.

1412

SP 12/282, no. 67 представляется нам пробным оттиском Сесила. Непонятно, является ли напечатанная речь так называемой Золотой речью или той, что Елизавета произнесла в конце заседания. См.: SP 12/283, no. 48; Neale. Elizabeth I and Her Parliaments, II. P. 392.

1413

SP 12/282, no. 67; Hartley, III. P. 292–293.

1414

Все ли экземпляры несли королевский герб — вопрос открытый (SP 12/287, no. 67– точно).

1415

SP 12/282, no. 67 (P. 2–4); Hartley. P. 292–293.

1416

The House of Commons, 1558–1603. P. W. Hasler (ed.). 3 vols. London, 1981. III. P. 516–517.

1417

Townshend. P. 239.

1418

Townshend. P. 263.

1419

Townshend. P. 264. Комментарии к этой теме см. в: Sacks, Countervailing of Benefits. P. 139–141.

1420

Townshend. P. 265.

1421

Townshend. P. 264–265. См. также: Neale. Elizabeth I and Her Parliaments. I. P. 218–219, 221–222; II. P. 352–356, 365–367.

1422

Townshend. P. 266.

1423

Townshend. P. 271–272.

1424

SP 12/264, no. 57 (I); J. M. Green. Queen Elizabeth s Latin Reply to the Polish Ambassador // SCJ, 31 (2000). P. 987–1008; R. B. Wernham. After the Armada: Elizabethan England and the Struggle for Western Europe, 1588–1595. Oxford, 1984. P. 199–200.

1425

D Ewes. P. 668; HMC, Hatfield MSS, XV. P. 2.

1426

D Ewes. P. 656–657; R. C. Munden. Government and Opposition: Initiative, Reform and Politics in the House of Commons, 1597–1610. University of East Anglia Ph. D., 1985. P. 128–129.

1427

House of Commons. Hasler (ed.). II. P. 45–46.

1428

SP 12/284, no. 47.

1429

SP 12/286, nos. 47–48; The Reports of Sir Edward Coke, Knight, in English, in Thirteen Parts Complete. 7 vols. London, 1777. VI, fos. 84–88v; D. H. Sacks. Parliament, Liberty and the Commonweal // Parliament and Liberty from Elizabeth I to the Civil War. J. H. Hexter (ed.). Stanford, CA, 1992. P. 85–121.

1430

TRP, III, no. 812.

1431

Chamberlain. P. 99.

1432

Harington, II. P. 256–257. Этот замок был у Сидни в аренде. Хозяином его числился Генри Херберт, граф Пемброук.

1433

J. Clapham. Certain Observations Concerning the Life and Reign of Queen Elizabeth. E. P. Read, C. Read (ed.). Philadelphia, 1951. P. 86.

1434

Clapham. Certain Observations. Read, Read (ed.). P. 90.

1435

Winwood, I. P. 292; M. Wyatt. The Italian Encounter with Tudor England. Cambridge, 2005. P. 130–134.

1436

Считается, что первая зафиксированная публичная постановка «Двенадцатой ночи» состоялась в феврале 1602 г.

1437

Alnwick Castle, MS7, fo. 22, facsimile in N. Drumbolis. The Chamberlain s Notes for Twelfth Night at Whitehall: A Closer Look at the Alnwick Manuscript (n. p., 2014). P. 56.

1438

L. Hotson. The First Night of Twelfth Night. London, 1954, passim; Introduction, Twelfth Night. E. S. Donno, P. Gay (ed.). Cambridge, 2004; 2nd edn. P. 1–4.

1439

См.: Alnwick Castle, MS7, fo. 22.

1440

Wyatt, Italian Encounter with Tudor England. P. 132–133 — основано на пересказе одного из писем Орсини своей жене: R. Zapperi. Virginio Orsini: Un paladino nei palazzi incantati. Palermo, 1993. P. 60–68. См. E351/543, entries for 1600–1601.

1441

De Maisse. P. 95.

1442

De Maisse. P. 95; G. Goodman. The Court of King James I. J. S. Brewer (ed.). 2 vols. London, 1839. I, P. 17–18; Wyatt. Italian Encounter with Tudor England. P. 133.

1443

Chamberlain. P. 99–100.

1444

CCM, 1601–1603, no. 315.

1445

The Letters and Epigrams of Sir John Harington. N. E. McClure (ed.). Philadelphia, 1930. P. 90–91.

1446

Secret Corr. P. 26; Hartley, III. P. 288–289.

1447

The State of England AD1600 by Thomas Wilson. F. J. Fisher (ed.) // Camden Society, 3rd Series, 52 (1936). P. 2–6; Introduction // Doubtful and Dangerous: The Question of Succession in Late-Elizabethan England. S. Doran, P. Kewes (ed.). Manchester, 2014. P. 4–5.

1448

SP 12/273, no. 35; SP 12/278, no. 55.

1449

J. Harington. A Tract on the Succession to the Crown. C. R. Markham (ed.). London, 1880. P. 38–39.

1450

Harington. Tract on the Succession. Markham (ed.). P. 51.

1451

HMC, Hatfield MSS, VIII. P. 77–78, 152–153.

1452

A. Courtney. The Scottish King and the English Court: The Secret Correspondence of James VI, 1601–1603 // Doubtful and Dangerous. Doran, Kewes (ed.). P. 136.

1453

SP 52/62, nos. 39, 43, 49–51.

1454

SP 52/62, no. 44 (написано лично Елизаветой); HMC, Hatfield MSS, XIX. P. 1–3 (ошибочная датировка).

1455

HMC, Hatfield MSS, XI. P. 137–138; LQEJ. P. 137.

1456

Secret Corr. P. 1–12. Яков диктовал указания Мару и Брюсу сам, скрыв их даже от собственных советников. См.: SP 52/67, no. 8.

1457

Secret Corr. P. 9–10.

1458

CSPD, 1601–1603 and Addenda P. 25; Courtney. The Scottish King and the English Court // Doubtful and Dangerous. Doran Kewes (ed.). P. 138.

1459

SP 52/67, no. 32.

1460

CKJVI. P. xxxv.

1461

LQEJ. P. 138.

1462

Secret Corr. P. 13–235; CKJVI. P. 38–52.

1463

Secret Corr. P. 66. См.: Secret Corr. P. 29, 112.

1464

Secret Corr. P. 27–39.

1465

Courtney. The Scottish King and the English Court // Doubtful and Dangerous. Doran Kewes (ed.). P. 143–144.

1466

Letters from Sir Robert Cecil to Sir George Carew. J. Maclean (ed.) // Camden Society, Old Series, 88 (1864). P. 84–85, 89, 108, 116; M. Nicholls, P. Williams. Sir Walter Ralegh in Life and Legend. London, 2011. P. 182–185.

1467

The Works of Sir Walter Ralegh, Knight. 8 vols.. Oxford, 1829. VIII. P. 756–770.

1468

SP 52/67, no. 54; Courtney. The Scottish King and the English Court // Doubtful and Dangerous. Doran Kewes (ed.). P. 139.

1469

CKJVI. P. xxxv.

1470

CKJVI. P. xxxv — vi; Courtney. The Scottish King and the English Court // Doubtful and Dangerous. Doran Kewes (ed.). P. 139–141.

1471

SP 52/69, no. 65; Secret Corr. P. 100, 114, 191, 225; CKJVI. P. xlii.

1472

Courtney. The Scottish King and the English Court // Doubtful and Dangerous. Doran Kewes (ed.). P. 139–140.

1473

Collins, II. P. 326–327; CKJVI. P. xl — xli.

1474

Collins, II. P. 326–327. См. Goodman. The Court of King James I. Brewer (ed.). I. P. 32.

1475

CKJVI. P. 13.

1476

CKJVI. P. 7.

1477

Lethington s Account of Negotiations with Elizabeth in September and October 1561 // A Letter from Mary Queen of Scots to the Duke of Guise, January 1562. J. H. Pollen (ed.).. Edinburgh, 1904. Appendix I. P. 41.

1478

CKJVI. P. 7–8.

1479

CKJVI. P. 10.

1480

CKJVI. P. 31; Courtney. The Scottish King and the English Court // Doubtful and Dangerous. Doran, Kewes (ed.). P. 141.

1481

CKJVI. P. 35; The Journal of Sir Roger Wilbraham for the Years 1593–1616. H. S. Scott (ed.) // Camden Society, 4th Series, 4 (1902). P. 49–50.

1482

J. C. Thewlis. The Peace Policy of Spain. University of Durham Ph. D., 1975. P. 165 (citing AGS, E972/sf).

1483

Thewlis. The Peace Policy of Spain. P. 154–177; A. J. Loomie. King James I s Catholic Consort // HLQ, 34 (1971). P. 305–307; A. J. Loomie. Philip III and the Stuart Succession in England, 1600–1603 // Revue Belge de philologie et d histoire, 43 (1965). P. 498–501.

1484

J. D. Mackie. The Secret Diplomacy of King James VI in Italy Prior to His Accession to the English Throne // SHR, 21 (1924). P. 275–282; A. O. Meyer. Clemens VIII und Jakob I von England // Quellen und Forschungen aus italienischen Archiven und Bibliotheken, herausgegeben vom Preußischen Historischen Institut in Rom, VII (1904). P. 277–283; Loomie. Philip III and the Stuart Succession in England. P. 496–498.

1485

Thewlis. The Peace Policy of Spain. P. 159.

1486

Thewlis. The Peace Policy of Spain. P. 160–167.

1487

Loomie. Philip III and the Stuart Succession in England. P. 502–503.

1488

Winwood, I. P. 26.

1489

Loomie. Philip III and the Stuart Succession in England. P. 503–504.

1490

Thewlis. The Peace Policy of Spain. P. 167–168; P. C. Allen. Philip III and the Pax Hispanica, 1598–1621: The Failure of Grand Strategy. New Haven, CT, 2000. P. 100–104.

1491

SP 52/69, no. 53.

1492

Loomie. Philip III and the Stuart Succession in England. P. 507–509, 512–513; Thewlis. The Peace Policy of Spain. P. 170–172.

1493

Thewlis. The Peace Policy of Spain. P. 92–128, 172–175; Allen. Philip III and the Pax Hispanica. P. 104–107; G. Parker. The Army of Flanders and the Spanish Road, 1567–1659. Cambridge, 1972. P. 80–86.

1494

Свою подпись Елизавета ставила вверху документа, прямо над первой строкой. — Прим. автора.

1495

Письмо утеряно, но описано в: F. Moryson. An itinerary written by Fynes Moryson Gent. First in the Latine tongue, and then translated by him into English. London, 1617. Pt. II, ii, 2. P. 198.

1496

Moryson. Itinerary. Pt. II, ii, 2. P. 184–185; R. B. Wernham. The Return of the Armadas: The Last Years of the Elizabethan War against Spain, 1595–1603. Oxford, 1994. P. 390–391.

1497

SP 63/211, Pt. 1, stamped fos. 274–276, 278–283.

1498

SP 63/212, stamped fos. 153–156, 161, 213, 271–273.

1499

Moryson. Itinerary. Pt. II, iii, 1. P. 267–271.

1500

E351/543, mm. 79v-81; Nichols, III. P. 577–579, 581–585.

1501

Lodge, II. P. 552–554, 560–563, 568–569; Nichols, III. P. 577–600; O. Poncet. Pomponne de Bellièvre (1529–1607): Un homme d état au temps des Guerres de Religion. Paris, 1998. P. 239–240.

1502

Letters from Sir Robert Cecil to Sir George Carew. Maclean (ed.). P. 128.

1503

Lodge, II. P. 578.

1504

CSPV, 1592–1603, nos. 770, 870, 900.

1505

CSPV, 1592–1603, no. 1135 (даты по новому стилю).

1506

Letters and Epigrams of Sir John Harington. McClure (ed.). P. 96–98.

1507

SP 12/287, no. 50.

1508

Adams. ODNB, s. v. Katherine Howard, née Carey.

1509

Год рождения Кейт Кэри точно неизвестен. Предположительно она появилась на свет между 1545 и 1550 годами. — Прим. автора.

1510

Memoirs of Robert Carey, Earl of Monmouth. Edinburgh, 1808. P. 116.

1511

Bodleian, Tanner MS76, fo. 167; ECW, P. 404–405. См. также: SP 63/145, stamped fo. 178.

1512

F. Moryson. An itinerary written by Fynes Moryson Gent. First in the Latine tongue, and then translated by him into English. London, 1617. Pt. II, iii, 2. P. 275.

1513

Bodleian, Tanner MS76, fos. 171–172; ECW, P. 405–408; Moryson. Itinerary. Pt. II, iii, 2. P. 275.

1514

CCM, 1601–1603, no. 378.

1515

J. Clapham. Certain Observations Concerning the Life and Reign of Queen Elizabeth. E. P. Read, C. Read (ed.). Philadelphia, 1951. P. 98.

1516

SP 14/1, no. 6.

1517

BL, Cotton MS, Julius C. III, fo. 64, printed by Ellis, 2nd Series, III. P. 179, неверно датировано 1596 годом.

1518

SP 84/62, fo. 307 (даты по старому стилю). См. также CSPV, 1592–1603, nos. 1162, 1167.

1519

CKJVI. P. xlviii — xlix; HMC, Hatfield MSS, XII. P. 667.

1520

Memoirs of Robert Carey, Earl of Monmouth. Edinburgh, 1808. P. 116.

1521

Memoirs of Robert Carey. P. 117.

1522

SP 14/1, no. 6.

1523

Elizabeth Southwell s Manuscript Account of the Death of Queen Elizabeth. C. Loomis (ed.) // English Literary Renaissance, 26 (1996). P. 485.

1524

Elizabeth Southwell s Manuscript Account. Loomis (ed.). P. 485–486.

1525

Заявление Саутвелла хранится в большом собрании католических и иезуистских реликтов в колледже Стонихёрст в Ланкашире.

1526

Elizabeth Southwell s Manuscript Account. Loomis (ed.). P. 485–486.

1527

Memoirs of Robert Carey. P. 119.

1528

SP 12/287, no. 50.

1529

Diary of John Manningham. J. Bruce (ed.) // Camden Society, Old Series, 99 (1868). P [[14]] [[6]]; SP 14/1, no. 6.

1530

Birch, Memoirs, II. P. 505.

1531

BNF, MS FF 3501, fo. 233.

1532

Memoirs of Robert Carey. P. 120.

1533

Memoirs of Robert Carey. P. 121.

1534

Memoirs of Robert Carey. P. 121–122.

1535

SP 12/215, no. 65.

1536

Memoirs of Robert Carey. P. 122; J. E. Neale. The Sayings of Queen Elizabeth // History, 10 (1925). P. 228–232.

1537

Memoirs of Robert Carey. P. 119

1538

Memoirs of Robert Carey. P. 120.

1539

SP 52/69, no. 53.

1540

ECW. P. 97.

1541

Memoirs of Robert Carey. P. 120.

1542

CSPV. 1592–1603. no. 1169.

1543

CSPV. 1603–1607, no. 16.

1544

BL, Cotton MS, Titus C. VII, fo. 57r; W. Camden, Annales rerum anglicarum et hibernicarum Regnante Elizabetha. T. Hearne (ed.). 3 vols. London, 1747. III. P. 909.

1545

BL, Cotton MS, Titus C. VII, fo. 57r — v; Camden, Annales. Hearne (ed.). III, P. 911–912; Nichols, III. P. 607–609.

1546

Camden. P. 660–661; Camden. Annales. T. Hearne (ed.). III. P. 909–911.

1547

BNF, MS FF 3501.

1548

BNF, MS FF 3501, fo. 233v (даты по новому стилю). См. также: John Chamberlain s report, SP 14/1, no. 6.

1549

CSPV, 1603–1607, no. 32 (даты по новому стилю); Neale. The Sayings of Queen Elizabeth. P. 229.

1550

BNF, MS FF 3501, fos. 275v-7v.

1551

BNF, MS FF 3501, fos. 275v-7v; BL, Cotton MS, Titus C. VII, fo. 57r; Diary of John Manningham. Bruce (ed.). P. 170.

1552

Moryson. Itinerary. Pt. II, iii, 2. P. 277; R. B. Wernham. The Return of the Armadas: The Last Years of the Elizabethan War against Spain, 1595–1603. Oxford, 1994. P. 405–406.

1553

SP 63/215, no. 34; Moryson. Itinerary. Pt. II, iii, 2. P. 278–280. Бумаг, подтверждающих подчинение Тирона, не сохранилось. Однако в следующем документе утверждается, что текст аналогичного подчинения Якову полностью совпадает с предыдущим, и заменено лишь имя монарха: SP 63/215, no. 13; Moryson, Itinerary, Pt. II, iii, 2. P. 281.

1554

SP 63/215, nos. 15, 17–18.

1555

R. Rapple. Brinkmanship and Bad Luck: Ireland, the Nine Years War and the Succession // Doubtful and Dangerous: The Question of Succession in Late-Elizabethan England. S. Doran, P. Kewes (ed.). Manchester, 2014. P. 252.

1556

J. C. Thewlis. The Peace Policy of Spain. University of Durham Ph. D., 1975. P. 128, 131.

1557

P. C. Allen. Philip III and the Pax Hispanica, 1598–1621: The Failure of Grand Strategy. New Haven, CT, 2000. P. 105–107.

1558

Allen. Philip III and the Pax Hispanica. P. 105–107; Thewlis. The Peace Policy of Spain. P. 207.

1559

A. J. Loomie. Philip III and the Stuart Succession in England, 1600–1603 // Revue Belge de philologie et d histoire, 43 (1965). P. 506–514.

1560

CKJVI. P. xlix — liv.

1561

BNF, MS FF 3501, fos. 227v-229v, 233v-236; CSPV, 1592–1603, no. 1162; APC, XXXII, P. 493–494; A. Courtney. The Scottish King and the English Court: The Secret Correspondence of James VI, 1601–1603 // Doubtful and Dangerous. Doran, Kewes (ed.). P. 144–146.

1562

CSPV. 1592–1603, no. 1162; CKJVI. P. 73.

1563

APC, XXXII. P. 491–492; CKJVI. P. 73; CSPV, 1592–1603, no. 1162.

1564

BNF, MS FF 3501, fos. 227v-229v, 233v-236, 239; CSPV, 1592–1603, no. 1159.

1565

CKJVI. P. li, 47.

1566

CSPV, 1592–1603, no. 1164.

1567

CSPV, 1592–1603, no. 1166.

1568

Memoirs of Robert Carey. P. 122–124.

1569

Memoirs of Robert Carey. P. 124–128. См. также: SP 14/1, no. 6.

1570

HMC, Hatfield MSS, XV. P. 9–10.

1571

SP 14/1, nos. 1, 6; Folger MS V. b [[14]] [[2]], fos. 65–68; Stuart Royal Proclamations. J. F. Larkin, P. L. Hughes (ed.). 2 vols. Oxford, 1973–1983. I. P. 1–4; Diary of John Manningham. Bruce (ed.). P. 147.

1572

Diary of John Manningham. Bruce (ed.). P. 147.

1573

SP 14/1, no. 7.

1574

SP 14/1, no. 7.

1575

HMC, Hatfield MSS, XV. P. 10–11; J. Richards. The English Accession of James VI: “National” Identity, Gender and the Personal Monarchy of England // EHR, 117 (2002). P. 519.

1576

Richards. The English Accession of James VI. P. 517–518.

1577

CSPV, 1603–1607, no. 91.

1578

Let all the true and noble hearts, / Wherewith England abounds: / Unto their king, of rarest parts, / Be loyal subjects found. / Sing they melodious harmony, / Sing welcome, welcome heartily. / Therefore rejoice, rejoice therefore, rejoice and sing, / For it hath pleas’d God to give us a King.

1579

CSPV, 1603–1607, no. 32; Anonymous. England s Welcome to James, by the Grace of God, King of England, Scotland, France and Ireland, Defender of the Faith etc. London, 1603. sig. B4. См. также I. F[enton]. King James, His Welcome to London. London, 1603), sig. B3v; Richards. The English Accession of James VI. P. 519.

1580

Diary of John Manningham. Bruce (ed.). P. 159. О бальзамировании говорится лишь в одном источнике: Clapham. Certain Observations. Read, Read (ed.). P. 112.

1581

CSPV, 1603–1607, no. 6; Diary of John Manningham. Bruce (ed.). P. 159; R. Horrox. Purgatory, Prayer and Plague // Death in England. P. C. Jupp, C. Gittings (ed.). Manchester, 1999. P. 99–100.

1582

C. Gittings. Sacred and Secular, 1558–1660 // Death in England. Jupp, Gittings (ed.). P. 156–157.

1583

Diary of John Manningham. Bruce (ed.). P. 159.

1584

Clapham. Certain Observations. Read, Read (ed.). P. 110.

1585

Ellis, 1st Series, III. P. 65–66.

1586

CSPV, 1603–1607, no. 40; Memoirs of the Duke of Sully during His Residence at the English Court. Dublin, 1751. P. 126–127; Richards. The English Accession of James VI. P. 524–525.

1587

CSPV, 1603–1607, no. 6.

1588

SP 14/1, no. 21.

1589

SP 14/1, nos. 51–54; Clapham. Certain Observations. Read, Read (ed.). P. 111–115; Nichols, III. P. 621–627; W. A. Jackson. The Funeral Procession of Queen Elizabeth // The Library, 4th Series, 26 (1946). P. 262–271.

1590

CSPV, 1603–1607, no. 36; Clapham. Certain Observations. Read, Read (ed.). P. 111–112.

1591

SP 14/1, no. 52; Clapham. Certain Observations. ReadRead (ed.). P. 112.

1592

Clapham. Certain Observations. Read, Read (ed.). P. 114.

1593

Clapham. Certain Observations. Read, Read (ed.). P. 115.

1594

CSPV, 1603–1607, no. 36; J. M. Walker. Bones of Contention: Posthumous Images of Elizabeth and Stuart Politics // Dissing Elizabeth: Negative Representations of Gloriana. J. M. Walker (ed.). Durham, NC, 1998. P. 252–256, 270–271; J. Guy. My Heart is My Own: The Life of Mary Queen of Scots. London, 2004. P. 504–505.

1595

The Progresses, Processions and Magnificent Festivities of King James I. J. Nichols (ed.). 4 vols. London, 1828. I. P. 98–101.

1596

HMC, Hatfield MSS, XV, P. 345–346; Ellis, 1st Series, III. P. 63.

1597

SP 14/1, nos. 16, 59.

1598

SP 14/1, nos. 18, 21.

1599

Diary of John Manningham. J. Bruce (ed.) // Camden Society, Old Series, 99 (1868). P. 168, 171; The Progresses, Processions and Magnificent Festivities of King James I. J. Nichols (ed.). 4 vols. London, 1828. I. P. 52, 98.

1600

Заметим, что сам Маунтджой умер вскоре в 1606 году, а Пенелопа последовала за ним через полтора года.

1601

HMC, Hatfield MSS, XV. P. 9–10.

1602

M. Lee. Great Britain s Solomon: James VI and I in His Three Kingdoms. Urbana and Chicago, 1990. P. 103.

1603

APC, XXXII. P. 495.

1604

APC, XXXII. P. 496–497.

1605

HMC, Hatfield MSS, XV. P. 345–346; Ellis, 1st Series, III. P. 63.

1606

CUL, MS Ii [[5]]. [[21]], fol. 47v; J. H. Baker. ODNB, s. v. Sir Thomas Egerton.

1607

APC, XXXII, P. 497; Lee. Great Britain s Solomon. P. 103.

1608

APC, XXXII. P. 497.

1609

APC, XXXII. P. 501.

1610

The Letters of Sir Walter Ralegh. A. Latham, J. Youings (ed.). Exeter, 1999. no. 164; M. Nicholls, P. Williams. Sir Walter Ralegh in Life and Legend. London, 2011. P. 191–192.

1611

APC, XXXII. P. 498.

1612

Lee. Great Britain s Solomon. P. 103.

1613

Diary of John Manningham. Bruce (ed.). P. 160, 171.

1614

SP 14/11, no. 44* (stamped fos. 134–135); Diary of John Manningham. Bruce (ed.). P. 168, 171.

1615

BNF, MS FF 3501, fos. 313v-318v.

1616

CSPV, 1603–1607, no. 22.

1617

Progresses, Processions and Magnificent Festivities of King James I. Nichols (ed.). I. P. 118.

1618

Progresses, Processions and Magnificent Festivities of King James I. Nichols (ed.). I. P. 152.

1619

S. R. Gardiner. A History of England from the Accession of James I to the Outbreak of the Civil War, 1603–1642. 10 vols. London, 1900. I, P. 108–140; M. Nicholls. Treason s Reward: The Punishment of Conspirators in the Bye Plot of 1603 // HJ, 38 (1995). P. 821–842; M. Nicholls. Sir Walter Ralegh s Treason: A Prosecution Document, EHR // 110 (1995). P. 902–924; M. Nicholls. Two Winchester Trials: The Prosecution of Henry, Lord Cobham, and Thomas, Lord Grey of Wilton, 1603 // HR, 68 (1995). P. 26–48; P. Lefranc. Ralegh in 1596 and 1603: Three Unprinted Letters in the Huntington Library // HLQ, 29 (1966). P. 337–345; Nicholls, Williams. Sir Walter Ralegh. P. 194–222.

1620

Nicholls. Treason s Reward. P. 822–823.

1621

Gardiner. History of England. I. P. 116–120; Nicholls. Sir Walter Ralegh s Treason. P. 906–910, 912–924.

1622

Gardiner. History of England. I. P. 117; Nicholls. Sir Walter Ralegh s Treason. P. 911.

1623

Nicholls. Treason s Reward. P. 907–908.

1624

State Trials, I. P. 212–226; SP 12/278, no. 102 (pencilled fos. 199–205, formerly fos. 219–225).

1625

SP 12/278, no. 102 (pencilled fos. 204v-5, formerly 224v-5); Nicholls. Sir Walter Ralegh s Treason. P. 907–908.

1626

Nicholls. Williams. Sir Walter Ralegh. P. 241.

1627

APC, XXXIV. P. 456.

1628

Camden, P. 659–660.

1629

G. Goodman. The Court of King James I. J. S. Brewer (ed.). 2 vols. London, 1839. I. P. 96–98.

1630

R. Naunton. Fragmenta Regalia, printed in Memoirs of Robert Carey, Earl of Monmouth. Edinburgh, 1808. P. 178–179. См. также: Birch, Memoirs, II. P. 198–199, 200–202, 211–213, 237–239, 241–248, 256–266, 286–289, 292–294.

1631

Hartley, III. P. 278.

1632

Harington, II. P. 292.

1633

Harington, II. P. 212.

1634

Harington, II. P. 220–221.

1635

The Works of Sir Walter Ralegh, Knight. 8 vols. Oxford, 1829. VIII. P. 246.

1636

SP 52/69, no. 53. Похожее оправдание своей внешней политике Елизавета высказала на заседании парламента 1601 года. См.: Hartley, III. P. 278–281.

1637

Hartley, III. P. 278.

1638

A. Courtney. The Scottish King and the English Court: The Secret Correspondence of James VI, 1601–1603 // Doubtful and Dangerous: The Question of Succession in Late-Elizabethan England. S. Doran, P. Kewes (ed.). Manchester, 2014. P. 139.

1639

State Trials, I. P. 217.

Content

Джон Гай
Елизавета. Золотой век Англии

От автора

Предисловие

Введение Королева-девственница

1 Охваченный страхом город

2 Кризис и предательство

3 «Дивный новый мир»

4 Армада души

5 Не воительница

6 Похороны и свадьба

7 В наступление

8 Королева на виду

9 Внутренний враг

10 Провал во Франции

11 «Добрая королева Бесс»

12 В поисках золота

13 Заговор против королевы

14 Престолы

15 Контрармада

16 Последний шанс

17 Устремления к миру

18 Новые фронты

19 Против воли королевы

20 «Ричард II — это я»

21 Речь королевы

22 Будущее висит на волоске

23 Последнее бдение

Эпилог

Благодарности

Приложение

Примечания